Ирэне Као

За всю любовь

Irene Cao

PER TUTTO L’AMORE

© 2014 RCS Libri S.p.A., Milano

© Малышева А. А., перевод на русский язык, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Посвящается Челестине, моей матери

Глава 1

Бескрайняя водная гладь переливается на солнце, рисуя бриллианты и звезды, которые тут же растворяются в бесчисленных золотых чешуйках. Кажется, будто смотришь на море, но это – огромное устье реки Тахо, или, как ее здесь называют, рио Тежу.

Солнце едва показалось из-за горизонта, а она уже бежит. Ежеутренние пробежки по Лиссабону с первыми лучами солнца вошли у нее в привычку. На ней – белая толстовка, черные леггинсы и розовые кроссовки с синими полосками. Линда ни о чем не думает – она сосредоточена на правильном дыхании. Светлые волосы заправлены сзади в отверстие кепки и едва доходят до плеч, глаза спрятаны за черными очками от Гуччи. В этой маленькой валькирии, стремительно бегущей по мощеным улочкам Лиссабона, с трудом можно узнать ту девчонку, какой она была раньше.

В iPod треки Madredeus чередуются с Fly Project, истинная поэзия сливается с бешеным ритмом и энергией. В этом вся Линда, ее стихия – противоречие. Теперь она слушает проникновенный и томительный голос Терезы Салгейро, созвучный этому мягкому утру, обволакивающему плотным атлантическим воздухом.

С приездом в Лиссабон Линда не отказалась от пробежек – своего наркотика. За девять месяцев она изучила каждый изгиб улочек, мощенных такой гладкой брусчаткой, что, едва ускорив бег, можно легко поскользнуться и упасть. Этот город нужно не брать штурмом, а покориться ему – теперь-то Линда это усвоила. Изгибы лиссабонских дорог несут, словно волны. Сейчас она бежит медленно и размеренно, повинуясь неспешному ритму этого места, парящего между небом и морем. Шесть утра, и улицы почти безлюдны, за исключением парочки таких же бесстрашных любителей спорта, как и она: местные предпочитают бегать по парку, а туристы вовсе не бегают, а в этот час крепко спят. Но даже пустой и сонный Лиссабон завораживает: Линда поняла это, как только ступила на португальскую землю.

Теперь, оставив позади холм Алфама и прибавив ход, она бежит через монументальную Праса-ду‑Комерсиу. Взгляд ее на секунду задерживается на величественных белых колоннах, возвышающихся над Тахо – невозможно поверить, что эти бескрайние водные просторы – не океан. Она пробегает через гигантскую триумфальную арку; дыхание спокойное и ровное. Уже осталась позади Руа-ду‑Арсенал, и она в квартале Шиаду. Еще немного – и крутая улочка приведет прямиком к ее новому дому – их новому дому.

Это великолепная мансарда в недавно отреставрированном доме XVIII века. Томмазо выбрал для них самое лучшее жилье – благо, что расходы покрывает Министерство иностранных дел. Они долго искали эту квартиру – квартиру своей мечты – и когда наконец нашли, тут же влюбились в нее: даже без мебели и ремонта, она поразила их красотой.

Линда понемногу сбавляет темп и переходит на шаг. Последние пятьсот метров – как обычно, для отдыха. Вдох-выдох; она полной грудью вдыхает теплый, чистый воздух майского утра. Разводит руки в стороны, описывая в воздухе широкие круги.

Отсюда уже видны окна ее дома. Она останавливается перед Мирадору ду Санта Катарина, чтобы немного позаниматься гимнастикой. Вид отсюда захватывает дух – город, как на ладони, настоящая открытка. Тут и сверкающая Тахо, насыщенного синего цвета; чуть поодаль стоят, тесно прижавшиеся друг к другу, будто мозаичные плитки, игрушечные домики кварталов Лапа и Мадрагоа; за ними, ближе к океану, величественный Мост 25 апреля. Линда до сих пор помнит, когда увидела его в первый раз. «Я действительно в Лиссабоне, а не в Сан‑Франциско?» – подумала она тогда, зажмурив глаза и вдыхая насыщенный аромат воздуха. Вне всякого сомнения, Лиссабон – волшебный город, маленькое чудо: за несколько месяцев Линда настолько привыкла к нему, что чувствует себя здесь, как дома. А ведь она никогда не жила за границей, не считая коротких командировок или отпусков.

Она смотрит на хронометр на руке: каждый день один и тот же маршрут, и каждый день на одну секунду меньше. Она довольна собой. Но теперь пора возвращаться домой, потому что если Линда опоздает хоть на минуту – как уже бывало – он начнет переживать, почему ее до сих пор нет. Томмазо – педант, у него все четко: если уж она сказала, что придет во столько-то, он с нетерпением будет ждать ее. И Линде это нравится, она чувствует, что Томмазо ее любит, – разлука для него невыносима.

Надо признать, что новая жизнь превзошла все ее ожидания, и ей невероятно хорошо. А Лиссабон не перестает удивлять каждый день. Если бы ей не надо было постоянно вариться в кругу Томмазо со скучнейшими дипломатами и их не менее скучными женами, которые хвостом следуют за своими мужьями, Линда согласна была бы прожить здесь всю жизнь.

Выпив утренний кофе, Томмазо на полчаса пропадает в душе – это максимум времени, которое он может уделить себе. Ухаживая за своим телом, каждое утро он посвящает процедурам, чтобы достичь идеального образа. Это ему жизненно необходимо, чтобы потом погрузиться в изматывающие каждодневные обязанности.

Томмазо открывает кран в умывальнике, настраивает воду на среднее давление и смачивает щеки и подбородок. Затем обмакивает помазок с барсучьим ворсом в миску с кремом для бритья на основе мангового масла. Зачерпывает сколько нужно и осторожно наносит на кожу, уделяя особое внимание чувствительным зонам. Этот ритуал он повторяет каждый день, ни на йоту не изменяя себе, с тех пор, как на его лице появились первые подростковые волоски. И научила Томмазо бриться его мать Эрминия, а не вечно занятой отец, которого постоянно не было дома. Иногда по утрам, глядя в зеркало и поворачиваясь то влево, то вправо, он ловит себя на мысли, что думает о матери, и его лицо смягчается от нежности.

Волосы у Томмазо светло-каштановые, почти русые, коротко подстрижены; серо-синие глаза блестят, выделяясь на фоне белоснежной пены, как два драгоценных камня. Настоящий викинг с благородными чертами и нордической внешностью. Свободной рукой он держит бритву, в которой накануне вечером заменил лезвие. Начинает бриться от левого виска – как обычно – проводя идеальную линию сверху вниз.

Тем временем Линда выходит из другой ванной, закутанная в полотенце, тело у нее еще влажное. После тренировки душ доставляет ей непередаваемое удовольствие, наполняя тело ощущением полного блаженства. Она входит в спальню, слегка обтирается мягким полотенцем, потом сбрасывает его на пол. Открывает дверцу шкафа и ищет что-нибудь, чтобы накинуть на себя, и в этот момент звонит iPhone Томмазо, лежащий на комоде.

7.30 утра.

Линда бросает на дисплей рассеянный взгляд: имя знакомое, кажется, это какая-то большая шишка из министерства. Как есть, голышом, она хватает телефон и бежит в ванную, смежную со спальней.

– Томми! – кричит она, настойчиво стуча в закрытую дверь.

– Что такое, любимая?

Любимая.

Она все еще не привыкла к такому обращению. И всякий раз, слыша это слово, слегка вздрагивает. Линда невольно вспоминает, как Томмазо впервые сказал: «Я люблю тебя» – в ту волшебную ночь, когда они прилетели в Лиссабон, понимая, что их жизнь теперь изменится. Как только они вышли из самолета, Томмазо остановил ее, взял за руки и признался в любви, и это было так естественно.

– Я люблю тебя, Линда. Поэтому я хочу, чтобы ты была со мной. Ты ведь знаешь это, правда?

У Линды перехватило дыхание, она молча стояла и смотрела на Томмазо, а по щеке катилась одинокая слезинка. Ее молчание и было ее ответом, их будущим, которое им предстояло написать вместе.

Тем временем Линда продолжает стучать в дверь ванной. Томмазо это немного раздражает, но он тут же берет себя в руки. Ничто не должно нарушить его священный ритуал, который необходим ему, чтобы собрать энергию и сконцентрироваться для успешного рабочего дня.

– Телефон! – настойчиво кричит Линда.

– Скажи, кто, пожалуйста?

– Гильельмо Пизано́!

Томмазо резко закрывает кран и поспешно распахивает дверь, во взгляде – досада и раздражение. Линда понимает, что будь он один, точно не сдержался бы и пнул ногой стену: разговоры с Пизано́ – не самое приятное занятие для начала дня.

Линда глубоко вздыхает – ей не хочется портить ему настроение – и, вытянув руку, вызывающе подносит к его глазам дисплей телефона. Она совершенно голая. Томмазо промакивает щеку полотенцем, оставляя вторую наполовину намазанной пеной, и удивленно смотрит на нее. Линда изучает его лицо и оглядывает ванную комнату. Идеальный порядок. Томмазо – само воплощение перфекционизма. Даже если Линда очень постарается, все равно не сможет достичь такого совершенства. Это одна из его черт, которая ей безумно нравится. Ну и, конечно, она обожает его ягодицы, будто выточенные из мрамора, и глаза, которые говорят: «Ты моя единственная женщина на свете. И я только твой». Сейчас ей ужасно хочется запрыгнуть на него и заниматься любовью до изнеможения.

– Не отвечай, пожалуйста, – страстно шепчет Линда, явно намекая на свое желание.

Мигающий и вибрирующий телефон все еще у нее в руке, но взглядом Линда умоляет Томмазо не отвечать на звонок. Она провоцирует его и наслаждается этим, выставляя свою красивую грудь, гладко выбритый лобок, упругие ягодицы.

Томмазо мгновение колеблется, потом решительно берет у нее телефон, и его голос приобретает мягкие нотки.

– Алло?

Линда разочарованно искривляет губы. Томмазо мягко кивает ей, прося выйти, и крутит указательным пальцем в воздухе, что означает «поговорим об этом позже». Он бесшумно закрывает дверь в ванную и смиренно говорит с Пизано́, представляя, как будет гореть ухо после разговора, который может продлиться и полчаса.

«Блин!» – ругается про себя Линда, фыркает и возвращается в спальню.

Она еще не привыкла мириться с повышенным чувством долга Томмазо.

Линда натягивает черные трусики и майку, ложится на кровать и так лежит какое-то время, переводя взгляд с потолка на стену, на которой висит картина с изображением семи смертных грехов. Она прекрасно помнит тот день, когда Томмазо подарил ей эту картину, будто это было вчера – на рынке в Азоло, после того, как она битый час торговалась с продавцом. Можно сказать, что именно в тот день и начался их роман. И именно поэтому картина была одной из немногих вещей, которые Линда привезла с собой из Венето в Лиссабон, из старой жизни в новую.

Кто бы мог подумать, что Линда Оттавиани станет спутницей важного дипломата? А главное, что она, такая независимая и самостоятельная, бунтарка, для которой личная свобода – превыше всего, будет всецело зависеть от своего мужчины! Пока у нее нет работы, и Томмазо полностью ее обеспечивает. Разумеется, у Линды есть и свои сбережения, главным образом, благодаря последней работе в Италии на вилле Белли. Но если она не найдет здесь работу, то скоро деньги закончатся.

А вот Томмазо, судя по всему, хочет, чтобы Линда навсегда выкинула из головы мысль о работе: он покупает ей все, что она попросит, даже больше, чем ей на самом деле нужно. Он обожает делать Линде сюрпризы и подарки по любому поводу и постоянно повторяет, что она не должна ни о чем волноваться, пока он рядом. Да, но сколько времени это продлится? Иногда эта мысль не дает ей покоя. Но сейчас она не хочет об этом думать. По крайней мере, не с утра, и уж точно не до завтрака.

Исабель Коррейя – их помощница по хозяйству – на работе с раннего утра. Ей недавно исполнилось сорок. Она прирожденная хозяйка: синяя юбка до колена, белая блузка с короткими рукавами и жилетка в тон юбке, туфли-лодочки серо-коричневого цвета. Без ее помощи Линда не справилась бы.

Густые черные волосы Исабель собраны в высокую прическу. С половины шестого утра она хлопочет на кухне, стараясь приготовить изысканный завтрак для Линды и Томмазо: разливает по графинам свежие соки из апельсинов и грейпфрутов, готовит тосты из свежего хлеба, делает разные сладости. Затем она тщательно сервирует стол – именно за это Томмазо ее и выбрал – подбирает скатерть под цвет посуды и аккуратно раскладывает приборы.

В центре стола стоит ваза с белыми розами Аваланш, которые очень любит Томмазо, и Исабель постоянно ищет их в самых шикарных цветочных магазинах Лиссабона.

Беря ее на должность домработницы, он выразился предельно ясно:

– Завтрак – самый важный момент, и он должен быть идеально организован и продуман до мельчайших деталей.

Потом он дал Исабель запечатанный конверт, который приказал открыть дома. В нем она обнаружила инструкции, написанные каллиграфическим почерком Томмазо, – о порядке в доме, уборке и неукоснительном соблюдении обязанностей домработницы. Ей доводилось работать с разными хозяевами, порой даже одержимыми требованиями, но этот заткнул бы их всех за пояс. Хотя, раз уж через девять месяцев он ее не уволил, по-видимому, у них совпадают взгляды на то, как вести хозяйство.

– Добрый день, Иса, – приветствует ее Линда, выныривая из коридора в коротеньком шелковом халатике в черный горошек.

– Добрый день, Линда, – Исабель лучезарно улыбается полными губами, показывая белоснежные зубы.

Они здороваются по-итальянски – Исабель владеет им в совершенстве, ведь ее дедушка из Неаполя, – после чего переходят на португальский.

– Чего бы тебе хотелось на завтрак? – спрашивает Исабель. – Я испекла яблочный пирог, паштейш де ната, болос де аррос, кейшаджини и тосты с повидлом…

– Спасибо, паштейш де ната! – Линда садится за стол, не в силах отвести глаз от этого чуда португальской кухни.

С первого дня в Лиссабоне эти сладости ее околдовали. Невероятное сочетание яиц, сливочного масла, сахара, молока, риса и корицы придает этому блюду оригинальные нотки. Паштейш де ната – настоящий шедевр кулинарии: маленькие слоеные булочки, начиненные нежным кремом с вкуснейшей карамельной прослойкой. Линда могла бы есть их до бесконечности – ведь пробежки сжигают много калорий. Хотя недавно она поняла, что нужно лучше следить за фигурой, увы, обмен веществ уже не тот, что в двадцать лет.

– А пить что будешь, милая? – спрашивает Исабель.

– Эспрессо, – отвечает Линда. – Горячий!

– Отлично, – Исабель подмигивает ей, вставляя таблетку в кофе-машину. – Сейчас все будет.

Линда наблюдает за ней. В каждом движении – врожденная грация, будто она кружится в танце. В свои сорок лет, – из которых около двадцати пяти она работала на других, Исабель будто заключила сделку с дьяволом: ни морщинки на шее, ни вокруг глаз. Ее янтарная кожа, источающая приятный аромат, орехового цвета глаза, наполненные светом, на нее хочется смотреть и смотреть. Она, несомненно, красива – но красота ее, простая и спокойная, только и ждет, чтобы ее заметили. Если бы не Исабель, поначалу Линда пропала бы в новом городе. Она научила ее первым португальским словам, и именно с ней Линда общается чаще всего. И не только потому, что Исабель в совершенстве владеет итальянским. С этой женщиной ей комфортно, и кажется, что они знакомы целую вечность. И еще, в ней есть какая-то тайна. Исабель умеет гадать на картах, и вообще она – кто-то вроде экстрасенса. Спустя несколько дней после приезда в Лиссабон Линда побывала у нее дома и увидела множество баночек с алхимическими маслами, бутылочки с растительными настоями, чудесные квинтэссенции, которые Исабель использует в своих загадочных ритуалах.

В Лиссабоне Иса стала для Линды настоящей подругой. Она даже как-то сказала об этом Марчелле в одном из телефонных разговоров, и в ее голосе Линда уловила нотку ревности. Томмазо относится к их отношениям неодобрительно, но Линде все равно. Будь его воля – ей пришлось бы общаться только с женами дипломатов. А ей этого совсем не хочется, ей не о чем с ними разговаривать. Они только и говорят, что о детях, мужьях и шопинге.

Единственная общая тема для разговора – это интерьер. Тут уж Линда, разумеется, сразу стала для них гуру, непререкаемым авторитетом, к ней они обращаются за советом по любому поводу. Но всякий раз, как затрагивается эта тема, сердце ее сжимается: она так хочет вернуться к работе, заниматься собственными проектами, но пока это невозможно. И, сказать по правде, от Томмазо помощи совсем мало: похоже, ему очень удобно, что она сидит дома и всегда рядом.

– Паштейш де ната и кофе, – Исабель ставит на стол ее завтрак.

– Спасибо, дорогая, – Линда благодарно улыбается и тут же принимается за десерт.

И в этот момент появляется он. Прямо из патио, своего ботанического царства. Без растений и цветов жизнь Томмазо утратила бы равновесие, как сразу подметила Линда. В суете повседневных обязанностей он каждый день рискует потерять свой баланс. Но в окружении природы, среди своих роз всегда сдержанный Томмазо может, наконец, выплеснуть свои эмоции – здесь он в своей стихии. Вот почему он хотел, чтобы у них была мансарда с внутренним садом.

Он готов к выходу из дома, благоухающий туалетной водой и одетый с иголочки: костюм гипсового цвета, голубая рубашка и синий галстук.

– Добрый день, – здоровается он, входя в комнату.

– Добрый день, синьор Белли, – отвечает Исабель с легким поклоном. – Чего желаете?

– Только кофе, – Томмазо на ходу берет печенье.

Кажется, он раздражен, но нельзя сказать это с уверенностью: не в его правилах показывать беспокойство. Это можно заметить лишь по нескольким деталям: в этот момент в его глазах появляются едва уловимые колючие искорки, и он начинает слегка покусывать нижнюю губу. Одна Линда это подмечает.

– Даже не присядешь? – произносит она мягко, глядя на него, как кошка.

Томмазо стоит неподвижно: мускулистое тело, прямая спина.

– Нет, Линда, я спешу. Денек предстоит не из легких.

Исабель быстро возвращается с подносом в руках.

– Пожалуйста, синьор Белли, – она ставит на мраморную полочку чашку с кофе.

Линда смотрит на него нежно и в то же время вызывающе, берет за запястье и притягивает, заставляя сесть.

– Ну же, подари своей красавице хоть минутку… – произносит она, поглаживая ему затылок, чтобы сделать приятно. – Может, вернемся в спальню и продолжим нашу прерванную беседу? – она прижимается губами к его выбритой шее и покрывает ее поцелуями.

– Эй! – Томмазо обхватывает ее голову руками. – Не делай так, ты же знаешь, мне трудно устоять…

– А тебе и не нужно, – продолжает Линда, пробегаясь пальцами по его бедру.

Исабель на секунду вышла из кухни, но Линда уверена: если бы она это видела, то одобрила бы ее действия.

– Линда, пожалуйста, веди себя хорошо, – Томмазо останавливает ее. – Мне надо идти. Правда.

Он допивает кофе и резко встает.

– Вернемся к этому разговору вечером. Обещаю, я не забуду, – улыбается Томмазо, запускает руку Линде между ног, слегка лаская и на мгновение пробуждая в ней желание. Линда целует его в губы.

– Давай сегодня сходим куда-нибудь, поужинаем?

– Да, детка, – отзывается Томмазо (после той поездки в Каринтию он стал так ее называть, хотя «любимая» ей нравится гораздо больше). – Сходим с представителем португальского парламента и еще с немецким консулом.

Произнося это, он поправляет пиджак.

– Они будут с женами? – спрашивает Линда, но на самом деле, ее это не волнует – она хочет подольше задержать его.

– Конечно, – Томмазо поправляет галстук, собираясь выходить.

Но Линда не отступает:

– А говорить там будут по-португальски?

– Думаю, да. Но ведь всегда можно обойтись английским… хотя я уверен, тебе он не понадобится, – он доверительно ей подмигивает.

– А Юлиус тоже будет? – продолжает допрос Линда.

С ассистентом Томмазо, который в совершенстве владеет пятью языками, ей гораздо спокойнее. К тому же, хотя Линда никогда не скажет это Томмазо, Юлиус единственный из всей этой дипломатической братии, у кого есть хоть немного чувства юмора.

– Да, он тоже будет, – отвечает Томмазо. – Но все равно обещай мне, что пойдешь сегодня на урок португальского. Очень важно, чтобы ты чувствовала себя уверенно. К тому же ты почти у цели – та Линда, которую я знаю, не отступит, дойдя до финиша.

Он нежно теребит ее за щеку.

– Конечно, пойду. Как прикажете, шеф!

– Вот и замечательно, – Томмазо прощается с ней, почти официально, потом неожиданно крепко целует в губы. Линда приподнимается на носочки, но он отстраняется от нее.

– Хорошего дня, синьор Белли, – бормочет она немного разочарованно.

– И тебе, любимая. Веди себя хорошо.

Томмазо слегка шлепает ее по попке.

– Ну все, я побежал! – произносит он, выскакивая за дверь.

Едва Томмазо выходит, Линда включает iPad, чтобы почитать итальянские новости. Ей нравится быть в курсе событий, поэтому каждое утро она просматривает основные новостные сайты. Пролистывая страничку «Коррьере делла Сера», ей в глаза бросается имя: Алессандро Деган. Она перечитывает статью дважды, чтобы убедиться, что пишут именно о нем. На этот раз сюрприз приятный – Алессандро, наконец, осуществил мечту всей своей жизни.

«Лауреат престижной премии Sony World Photography Award в категории Информационных программ» – пишут о нем в статье. А все благодаря его смелому репортажу о вьетнамских фабриках.

Линда от радости, едва сдерживая слезы, выкрикивает его имя, кружась по кухне в каком-то безумном танце. Иса обеспокоенно прибегает с мыслью, не случилось ли чего. Но тут же понимает, что Линда счастлива, и уходит, лишь когда узнает от нее все подробности.

Линда не знает, где сейчас Алессандро, но ей важно, чтобы он почувствовал, что она рядом с ним и гордится им. Поэтому она решила ему написать. Всего несколько слов, но в них – все:

«Молодец, Але. Где бы ты ни был сейчас, я тобой горжусь. Твоя фанатка № 1».

Вот теперь можно считать, что день действительно начался хорошо.

Наступил вечер. Линда переделала кучу дел. Сначала – урок португальского: сегодня была новая преподавательница, Кристела, жутко строгая и не очень приятная. Потом – йога в фитнес-центре; эпиляция с медом, маникюр и педикюр в салоне красоты и, наконец, укладка в парикмахерской. Волосы уложены безупречным каскадом – их можно завить в ту или другую сторону в зависимости от настроения. Ушло немало времени на приготовление к вечеру, но результат того стоил. Образ удался: маленькое черное платье, мягко подчеркивающее ее формы, воздушная завивка, зеленые глаза подчеркнуты тенями «смоки-айз», на ногах – черные туфли на двенадцатисантиметровых каблуках.

Просто загляденье, кажется, что Линда вся светится изнутри. И, по правде говоря, в этот вечер она чувствует себя немного богиней.

Линда выходит из такси на Праса ду Мунисипиу и грациозной походкой направляется к Томмазо, который ждет ее рядом с Пелуриньо, величественной колонной из камня в центре площади. Он молча смотрит на нее. Он безумно влюблен – это видно.

– Ты прекрасна, любимая. Не перестаешь меня удивлять, – Томмазо обнимает Линду.

– Спасибо. Где мы ужинаем?

– В «Тажиде». Нас там уже ждут.

– Отлично!

Это, наверное, самый изысканный ресторан Лиссабона, – впрочем, она уже привыкла: Томмазо ходит только в самые дорогие рестораны.

– Пойдем пешком, тут рядом, – он галантно берет ее под ручку. Потом задумчиво смотрит на ее туфли.

– Ты сможешь пройти пять минут на этих ходулях?

– Ты во мне сомневаешься, Томми? Я сейчас обижусь… – Линда вызывающе смотрит на него, потом смеется, уверенно двигаясь на своих высоченных каблуках.

Главный зал ресторана очаровывает – стены декорированы великолепными бело-синими азулейжос – знаменитыми португальскими изразцами. Официант сопровождает их до столика, за которым уже сидят другие гости, и с поклоном удаляется.

– Боас тарджис, – Томмазо приветствует всех сидящих за столом, и в ответ раздаются восклицания, которые Линда с трудом разбирает.

Но она старается сделать вид, что чувствует себя в своей тарелке: тут же надевает свою лучшую улыбку, ища глазами Юлиуса, который вселяет в нее уверенность, и садится рядом с Томмазо.

Вскоре подают аперитив – решающий момент для подобных мероприятий: это помогает наладить контакт и создать общее представление о присутствующих.

В это время Линда пытается определить потенциальных собеседников. Хотя иногда бывает, что приходится весь вечер молчать, особенно когда все разговоры сводятся к сугубо профессиональным вопросам. Но сегодня повезло, во всяком случае, ей так кажется при первом взгляде на гостей.

Сегодня за столом Мануэль Баррозу – один из представителей правящей партии Португалии, и его жена Тереза, дама из высшего общества. Она в кремовом костюме, волосы шиньоном собраны в прическу, напоминающую банан. Потом Линда видит немецкого консула Герхарда Крюгера и его жену Лидию, которая лет на двадцать моложе его: ей тридцать, стиль одежды уже более современный, чем у Терезы, на ней черно-белый брючный костюм, волосы цвета платиновый блондин струятся по плечам. Наконец, разделяет немецкую и португальскую стороны стола молодой ассистент Томмазо, вездесущий Юлиус Шварц, которому Линда будет вечно благодарна только за одно его существование!

Они сидят за самым лучшим столом в ресторане, у панорамного витражного окна. Отсюда открывается потрясающий вид на Лиссабон: огни Альфамы, собор Сэ, замок Святого Георгия, тихая синяя гладь Тежу, сливающаяся с небом.

Через некоторое время два официанта в белых костюмах и черных галстуках-бабочках приносят закуски, и на столе появляются живописные лодочки из авокадо с моллюсками, приправленными диким фенхелем, желе из манго с розовой солью, мусс из раков в хрустящей рисовой лепешке с шарлоткой из кабачков с тимьяном и кориандром. Линде хочется немедленно съесть все это великолепие и при этом не привлекать к себе всеобщего внимания.

Герхард заказывает самое дорогое шампанское из винной карты.

– Это я беру на себя, – говорит он с некоторой гордостью.

Улыбка мафиози, но лицо добродушное. Он кажется довольно милым – во всяком случае, пока. В отличие от своей супруги Терезы, похожей на гиену, – она из тех стерв, которые готовы вонзить кинжал в спину с милой улыбкой на лице.

Сомелье бормочет что-то в знак одобрения отличного выбора.

Несколько минут спустя он возвращается с бутылкой «Pol Roger Brut Réserve Mathusalem». Первым бокал для тоста поднимает Герхард, за ним – Томмазо, светящийся напускным радушием. Линда, не вполне понимая, за что пьют, одним глотком осушает свой бокал – на лице у нее блаженство истинного знатока. Затем она берет лодочку из авокадо и отправляет ее в рот, не нарушив при этом этикета, к радости Томмазо.

Тереза, сидящая рядом с Линдой, напротив, сама сдержанность и достоинство, с манерами почти первой леди. Она поворачивается к Линде, чтобы завести беседу.

– Ну как, тебе нравится Лиссабон? – спрашивает она по-португальски, стараясь четко произносить каждое слово.

Линда едва сдерживается, чтобы не рассмеяться – она что, за полную дуру ее держит?

– Да, мне здесь очень хорошо, – отвечает она, и хотя ее португальский неидеален – пусть Тереза поймет, что Линда его знает. – В этом городе столько жизни, он так вдохновляет… К тому же, я обожаю ночную жизнь в Лиссабоне.

– Я тебя понимаю, дорогуша. Ночных клубов здесь предостаточно, – отвечает Тереза, в голосе которой слышится досада. Должно быть, она уже целую вечность не танцевала, в отличие от Линды, завсегдатая вечеринок в Баирро Алто и Докас с Томмазо и без него. Ее девиз: никогда не упускать возможности.

– И этот город просто дышит искусством, – воодушевленно продолжает Линда. Шампанское понемногу начинает развязывать ей язык и кружить голову. А в этой ситуации это весьма полезно.

– Каждый день какая-то выставка, музей, инсталляции под открытым небом. Обожаю Лиссабон!

Она слегка растягивает слова, и ей кажется, что язык стал заплетаться, – нужно быть осторожной. Среди этих гадюк нельзя расслабляться.

Тем временем на столе появляются жареные креветки с кокосовым кремом и филе трески на овощах. Судя по чистым тарелкам, которые поспешно уносят официанты, всем очень нравится здешняя кухня.

Пока женщины обсуждают моду и сплетни, мужчины беседуют о торговой политике. Линда почти ничего не понимает, о чем говорят Томмазо и его коллеги. Ей и по-итальянски было бы нелегко это понять, не говоря уж о португальском. Рядом с женами этих важных шишек Линда чувствует себя, как в клетке с тигрицами.

Между Томмазо и Герхардом негласная, но жесткая конкуренция, постоянное соперничество, которое читается даже в их взглядах: два доминантных самца, которые не перестают мериться силами, доказывая друг другу, кто круче.

– Думаешь, сейчас подходящий момент для инвестиций? – говорит Герхард, не разжимая губ и оглядывая зал, будто опасаясь, что за ними могут шпионить.

– Ну… честно говоря, я бы подождал пару месяцев, – уверенно, но осторожно отвечает Томмазо.

Чтобы не упустить подходящий момент, нужно чутье и умение правильно оценить ситуацию. За долгие годы работы он уже научился понимать определенные сигналы и усвоил, как бывает легко ошибиться.

– Все зависит от Центрального банка Европы, – вмешивается Мигель. – Когда они снимут с нас ярлык «плохого» государства, может быть, и иностранным инвесторам станет легче.

– На это понадобится время, но уже чувствуется, что дела идут на лад, – поспешно вставляет Томмазо.

Разумеется, он неслучайно приехал в Португалию, долго изучал экономическую ситуацию в стране, и к его мнению уже давно прислушивались.

– Именно Лиссабонский договор убил всех: нас, Грецию, Испанию, Ирландию, – продолжает тем временем Мигель. – В 2007‑м все было совсем по-другому.

– Зона Экспо могла бы стать отличной отправной точкой, – говорит Томмазо, повернувшись к Герхарду. – Не так ли?

– Возможно, – качает головой тот. – Но нужно иметь четкий план. Я против поспешных действий.

– Значимость любого предприятия определяется полнотой его перспектив и возможностью внести изменения по мере необходимости, – произносит Томмазо одну из фраз, которые он, кажется, выучил наизусть, как урок из школьного учебника.

– С этим не поспоришь, – отвечает Герхард.

Линде ужасно скучно, ей уже не терпится уйти.

Она пытается зацепиться за соломинку, чтобы поддерживать разговор с тигрицами, хотя за столько месяцев уже стоило бы к этому привыкнуть на деловых ужинах и светских вечеринках. Всякий раз Линда старается найти контакт с этими людьми и все равно терпеть не может эти нудные светские приемы. Она никогда не умела притворяться.

К тому же она с ходу может вычислить слабое место своих собеседников, их внутреннюю пустоту, которую они тщательно скрывают за внешней безупречностью и деловитостью.

Линда никогда не стеснялась открыто высказывать свое мнение – пусть даже из-за этой черты могла прослыть стервой.

Наконец подали десерт: трубочки с горячей начинкой из абрикосов и кардамона, блинчики-фламбе с ликером «Бейрао» и сорбет из маракуйи с кокосовой стружкой и множеством других ингредиентов.

Линда пожирает сладости глазами, потом берет трубочку и решительно откусывает кусок.

– Вкуснятина! – громко восклицает она.

Потом снова впивается зубами в трубочку, из которой вытекает немного крема и падает ей прямо на платье.

– Porra! – безотчетно вскрикивает она. – Puta merda![1]

Томмазо возмущен, как и все за столом, но тотчас берет себя в руки, удостоив Линду неодобрительным взглядом:

– Все в порядке, милая?

– Да как сказать… – Линда отчаянно пытается стереть крем салфеткой.

– Может, лучше сходишь в уборную, приведешь себя в порядок? – вполголоса подсказывает он, давая понять, что она ставит его в неловкое положение.

– Да, любимый… – отвечает Линда, осматриваясь в поисках туалета.

– И вообще, – продолжает он шепотом. – Не знаю, где ты набралась этих выражений, но в моем присутствии чтобы это было в последний раз. Поняла?

– Ты прав, прости, – бормочет Линда не очень убедительно.

Она немного навеселе, но все же улавливает в его голосе упрек – и ей это не нравится. Линда понимает, что переборщила, но сейчас единственное, что ее беспокоит, – как избавиться от пятна на платье. К тому же, думает она с гордостью, раз уж она ругается по-португальски, это верный знак того, что процесс пошел и язык усваивается!

Этих выражений портовых грузчиков она набралась у Исабель. Томмазо это понял, поэтому он против их встреч вне дома, но Линда, как всегда, его не слушает – и повсюду ходит с Исабель за покупками или просто погулять. На улице она и научилась тому, чему не учат на уроках.

Вернувшись из уборной, она с облегчением видит, что все уже забыли о досадном происшествии.

Ужин подходит к концу, и Линда дергает Томмазо за рукав, чтобы привлечь его внимание.

– Может, лучше пойдем домой? – упрашивает она медовым голосом, не в силах больше ждать.

– В каком это смысле – лучше?

– В том смысле, что ты мне кое-что обещал… помнишь? – она соблазнительно смотрит на него.

– Да? – спрашивает Томмазо и улыбается.

– Да, – отвечает Линда, не двигаясь с места.

– Ну, хорошо, – соглашается Томмазо и поднимается первым.

– Господа, нам пора… – говорит он, собираясь попрощаться со всеми.

Линда нетерпеливо вскакивает, но потом колеблется.

– Ты хочешь побыть тут еще немного? – шепчет она ему на ушко.

– Нет, детка… – заговорщицки отвечает ей Томмазо. – Я хочу домой, уже пора.

Он и сам устает от этих деловых ужинов. Хотя Линде он в этом никогда не признается.

Выйдя из ресторана, они садятся в такси. Ночью Лиссабон прекрасен – даже более красив, чем днем. Белые огни отражаются от фасадов домов и растворяются в небе, переплетаясь с лунным светом и озаряя изразцы азулейжос невероятным сиянием. Линда прижимается к Томмазо на заднем сиденье. Он крепко обнимает ее.

– Тебе было хорошо? – спрашивает он, целуя ее в лоб, а потом в губы.

– С тобой мне всегда хорошо.

Томмазо пожирает ее пронзительно-синими глазами, в которых, впрочем, читается легкий упрек.

– Только в следующий раз давай обойдемся без ругательств.

– У меня как-то само вырвалось, – оправдывается она.

– Милая, в этом-то и есть твоя слабость: спонтанность, – Томмазо вздыхает и прижимает ее еще крепче.

– Я думала, тебе это нравится, – удивленно произносит Линда.

– Да, но иногда полезно уметь себя контролировать, – отвечает он, подмигивая.

Уже не в первый раз Томмазо делает ей подобные замечания. Линда понимает, как для него важно иметь рядом достойную спутницу. Только иногда она сомневается в том, что хочет ею стать. И ей страшно. Она вспоминает присутствовавших за ужином людей и многих других, с кем она общалась на подобных вечерах, сопровождая Томмазо. Несмотря на то что они стараются быть с ней учтивыми, иногда ей кажется, что она никогда не станет для них своей. А может быть, ей этого и не хочется: похоже, этот строгий мир, живущий по четким правилам, никогда не будет ей родным. Мир, где все отношения настолько формальны, что это граничит с лицемерием. Мир, где статус – самое главное. Видимость – вот стиль их жизни. В любом деле они стараются избежать конфликта и прийти к компромиссу.

Когда Линду одолевают подобные мысли, она очень скучает по людям, которые по-настоящему ей близки: дяде Джорджо, друзьям, Алессандро. Она старается не придавать большого значения внутренней пустоте, которая подчас возникает, чтобы не разрушить отношения с Томмазо. Но когда по радио звучит «Losing My Religion» группы «R.E.M.», она невольно вспоминает Але: когда они учились в лицее, это была его любимая песня.

Теперь рядом с ней Томмазо. А когда они вместе, ей кажется, что у нее действительно есть все и что ей больше ничего не нужно.

Глава 2

Дверь кухни приоткрыта: Исабель еще там. Томмазо заглядывает и несколько секунд смотрит на нее – но она его не видит. Электронные часы на стене показывают 21.37.

– Можешь идти, Исабель. Уже поздно…

– Вы уверены, синьор Белли? Вам больше ничего не нужно?

Исабель закрывает дверцу посудомоечной машины. Она только что загрузила туда посуду после ужина.

– Нет, Исабель. Иди, – кивает Томмазо.

В голосе его слышится скорее не разрешение, а приказ. Как будто ему не терпится, чтобы она поскорее ушла.

– Хорошо. Спасибо, – домработница благодарно улыбается, показывая свои белоснежные зубы. Снимает перчатки и включает посудомоечную машину. Согласно договору, рабочий день Исабель заканчивается в десять, когда она заканчивает уборку, но иногда они отпускают ее пораньше. Ей это кстати: она может встретиться со своим парнем Мануэлом, приведя себя в порядок, – а то на это вечно не хватает времени. Исабель рассказала ей, что их отношения с Мануэлом становятся все серьезнее, и они уже хотят жить вместе.

– До завтра, – прощается Томмазо.

– Хорошего вечера, синьор Белли, – Исабель слегка кивает и выходит из комнаты.

Выйдя из кухни, она видит Линду, развалившуюся на диване с иллюстрированной книгой о Надире Афонзу, португальском архитекторе и абстракционисте, с творчеством которого она познакомилась, живя в Лиссабоне.

– Пока, Иса, хорошо тебе отдохнуть сегодня вечером, – подмигивает она и улыбается.

– До завтра, дорогая, – отвечает Исабель.

Вдруг Линда приподнимается на локтях.

– Иса, не забудь принести масло бессмертника, которое помогло мне от мигрени.

Головная боль тогда прошла, но вот уже два дня, как опять ни с того ни с сего вернулась. Может, она слишком много читает – вечно эти чертовы учебники по грамматике. Нужно будет сказать об этом Томмазо – а то он считает, что она недостаточно усердно занимается.

– Разумеется. До завтра!

– До завтра, – отвечает ей Линда.

Исабель заходит в служебный туалет, снимает передник и смотрит в зеркало: лицо у нее усталое. До прихода Мануэла нужно будет подкраситься и подобрать подходящее платье, чтобы выглядить презентабельно – хотя он не придает этим вещам особого значения, она ему нравится такой, какая есть.

Когда Исабель уходит, Томмазо подсаживается на диван к Линде и нежно целует ее в затылок.

– Наконец-то мы одни, любимая… Ну, как тебе книга?

– Я ее сегодня купила, – отвечает она, все еще погруженная в чтение. – Я просто влюбилась в Афонзу. К тому же я стараюсь освоить специальные искусствоведческие термины… хотя пока мне это дается с трудом.

Она кладет книгу на подушку и прижимается к Томмазо.

– А у тебя как дела? Трудный был день? Как работа?

– Суета, как обычно, но в целом нормально. Не жалуюсь, – он морщит лоб. – А ты? Как твой португальский?

– Ну, скажем так, примерной ученицей меня не назовешь, терпеть не могу учительницу, но вроде бы все получается, – она умолкает и нежно смотрит на Томмазо. – Ты мной гордишься? У меня уже получается неплохо писать. И вполне приличные слова… – слегка обиженно заканчивает она.

– Я и не сомневался. Поставить тебе пятерку в дневник? – подтрунивает Томмазо. – Кроме шуток, письмо – это самое сложное. У меня тоже поначалу плохо получалось… – добавляет он, поглаживая ее по спине.

Похоже, на этом разговор пока исчерпан, и Томмазо берет в руки пульт, чтобы включить телевизор.

– Посмотрим какой-нибудь фильм? – спрашивает он Линду, щелкая спутниковые каналы.

Повисает долгая тишина.

«Что это еще за вопрос?» – думает Линда.

Конечно же, нет! Они не занимались любовью уже больше недели, а он собрался смотреть телевизор. Даже после того ужина с португальцами и немцами, под предлогом того, что вернулись домой поздно, они решили отложить это занятие до лучших времен и просто заснули рядом, даже не обнявшись. Может, это и нормально по прошествии времени, но Линде это не нравится. Она заметила, что в последнее время Томмазо порой избегает ее взгляда. Не то чтобы он стал уделять ей меньше внимания; но бывает, несмотря на ласки и поцелуи, Линда замечает, что мысли его заняты другим и он где-то далеко, куда ей вход заказан. Ей хочется поговорить с ним об этом, но она не знает, с чего начать. Пока это только ее ощущения, и она боится, что, произнеся эти мысли вслух, они превратятся в реальность. К тому же, сегодня вечером у Томмазо и впрямь усталый вид, и ей не хочется доставлять ему лишнее беспокойство. И это вовсе не оправдание, говорит она сама себе: рано или поздно это нужно обсудить, ей не нравится держать все в себе. Хотя, возможно, это временное явление и скоро пройдет. Не стоит портить из-за этого вечер.

– Ну, так как? Хочешь? – снова спрашивает Томмазо.

Линда и не заметила, что, погрузившись в мысли, она выпала из реальности чуть дольше положенного. Она поспешно отвечает ему, впрочем, малоубедительно:

– Конечно. Выбери сам, что хочешь, милый.

– Как насчет «Уолл-стрит: деньги не спят»?

Как это похоже на Томмазо! Линда кивает.

– Только на итальянском! Никаких субтитров! – уточняет она.

Линду утомляет его пристрастие к фильмам в оригинале.

– Ну хорошо, на этот раз будь по-твоему. Но только потому, что ты получила хорошую отметку… – улыбается Томмазо.

В ответ Линда только показывает ему язык, потом целует в щеку и прижимается к его усталому телу. Томмазо приподнимает руку, чтобы Линда устроилась поудобнее, и крепко обнимает ее. Начинается фильм, и Линда изо всех сил старается сосредоточиться, заставить себя проявить хоть какой-то интерес, но биение его сердца, которое она отлично слышит в этом положении, ее сбивает. Оно четкое, ровное – совсем как он. Кажется, что Томмазо всецело поглощен сюжетом. Неожиданно он спрашивает:

– Я совсем о тебе забыл в последнее время, да?

Он произносит это, не отрываясь от экрана, будто обращается не к ней. Линда озадаченно приподнимает голову с желанием заглянуть ему в лицо. Он что, читает ее мысли?

– Ну, вообще-то, да, – соглашается она. – Я соскучилась. Но это поправимо. Например, сейчас…

Она не договаривает и проводит рукой по ластовице его брюк. Ну, наконец-то! Как давно она этого не делала!

Но Томмазо не реагирует, будто не замечает ее прикосновения, он неподвижен и лишь чуть вздрагивает от неожиданности. Потом, продолжая смотреть фильм, он прижимается щекой к ее щеке в ожидании еще одного поцелуя.

– Я исправлюсь, малышка. Только подожди еще немного, до завтра.

Линда разочарованно убирает руку.

Она ничего не понимает: никогда раньше ей не отказывали мужчины. Она ощущает внутри гнетущую пустоту, от которой сжимается горло, почти до удушья. Хотя, может быть, Линда преувеличивает и сама себя накручивает. Она в самом романтичном городе, какой только можно себе представить, в квартире, как на страницах журнала, рядом с мужчиной, которого любит и который любит ее. И если он всего один вечер не хочет заниматься любовью, можно и потерпеть, ведь так? Нельзя получить от жизни все и сразу. В конце концов, нужно ведь подождать всего один день…

На следующий день, вернувшись после урока португальского, Линда обнаружила на кровати белую коробку с красной атласной ленточкой. Быстро развязав бантик – она обожает сюрпризы! – она увидела внутри чудесное платье: короткое, черное, из шелка и шифона с кружевными аппликациями на уровне груди. И записка, написанная рукой Томмазо:

Надень это платье сегодня вечером. Белья не надевай. Будь готова к 21.00. За тобой приедет машина и отвезет в особенное место.

Линда с удовольствием включилась в игру и в точности выполнила все указания Томмазо. До встречи осталось совсем немного. Она стоит перед зеркалом и поправляет платье по бокам. Потом оглядывает себя в полный рост, пробует придать лицу соблазнительное выражение и проводит рукой по гладкому и мягкому шелку. Нечего сказать, в моде Томмазо разбирается, и у него хороший вкус. Линда еще не встречала мужчину, не считая геев, который разбирался бы в одежде так же хорошо, как женщина.

Линда сделала полную депиляцию. «Brazilian wax», – решительно заявила она в салоне красоты. Это ее любимая процедура. Она не представляет, куда он ее повезет, но, зная его, уверена в том, что это будет сказочное место.

Она умирает от нетерпения и желания узнать об этом и взволнована, как ребенок, а самое главное – теперь она знает, что ожидание того стоило. Все страхи вчерашнего вечера и переживания о понижении градуса их отношений выветрились из ее головы.

Линда сбрызгивает духами «Картье» затылок, внутреннюю сторону коленей, запястья. Это Томмазо открыл ей этот аромат, и с тех пор Линда не может без него обойтись.

– Машина прибыла, – доносится из прихожей голос Исабель.

На часах – ровно девять. Внезапно Линда ощущает легкое волнение и обращается к домработнице.

– Как я выгляжу? Только честно… – спрашивает она, желая услышать ободрение.

– Ты прекрасна, милая. Честно, прекрасна, – отвечает та почти с театральной мимикой.

Исабель всегда такая теплая, дружелюбная, жизнерадостная. Линде и в самом деле повезло, что она с ней познакомилась – теперь ей не так одиноко на чужой земле среди незнакомых людей.

– Спасибо, Иса, – улыбается она.

Линда открывает шкаф, чтобы выбрать туфли, и, недолго думая, берет черные с открытым носом на двенадцатисантиметровой шпильке. Она вся будто наэлектризована, и хотя уже вечер, ей кажется, что кожа ее горит. Линда ощущает приток внутренней энергии, как школьница перед первым учебным днем. Она выходит на улицу, где ее уже ждет черный «Роллс-Ройс Фантом», начищенный до блеска; дверца со стороны тротуара приоткрыта. За рулем – водитель в черной ливрее с золотой оторочкой. У Линды перехватывает дыхание: она никогда не видела такой машины, и надо признать, что на фоне мощеных улочек Лиссабона она здорово бросается в глаза. Но Линду всегда привлекал контраст.

Едва устроившись на сиденье, обтянутом мягкой белой кожей, она чувствует, что сердце бешено колотится.

– Вы можете сказать мне, куда мы едем? – спрашивает Линда у водителя.

– К Алфаме, но сеньор Белли дал четкие указания не говорить вам, куда именно.

– Ох, уж этот синьор Белли! – качает она головой, сияя от радости.

Подобные тайны и загадки – его стихия.

– Ну, хотя бы малюсенькую подсказочку?

Может быть, если она будет упрашивать своим кошачьим тоном, водитель, наконец, уступит.

– Не могу, сеньора, уж простите. Но осталось совсем немного.

Через несколько минут Линда совершенно запуталась в лабиринте улочек. Затем «Роллс-Ройс» останавливается перед дворцом с фасадом, отделанным ромбами в стиле Мануэлино.

И тут она видит его.

Томмазо в элегантном смокинге подходит к машине и открывает дверцу.

– Добрый вечер, сеньорита Оттавиани, – он с улыбкой протягивает Линде руку, помогая выйти из машины.

– Добрый вечер… – подмигивает ему Линда и целует в губы.

Он отвечает на поцелуй и отстраняет ее, чтобы полюбоваться. Удовлетворенно рассматривает ее со всех сторон.

– Ты божественна в этом платье. И не только потому, что я уже представляю, что под ним…

– Вообще-то ты уже должен знать, что под ним, – Линда пытается шутить, чтобы немного снять эротическое напряжение, которое вызвал его комплимент. Она закусывает губу.

– Есть вещи, которые невозможно узнать до конца… Надеюсь, ты поможешь мне разобраться в них лучше, да?

Томмазо улыбается и сопровождает ее к входу во дворец. Массивные двери перед ними распахиваются, и в дверном проеме тут же возникают две девушки, брюнетка и блондинка, в платьях древнеримских служанок.

– Добро пожаловать в «Кармик», – в один голос произносят девушки.

Они обе – эталонные красавицы, прямо-таки воплощение женского идеала.

– Пожалуйста, следуйте за нами…

Брюнетка жестом приглашает их пройти к зеркальному лифту. Томмазо прижимает к себе Линду, проводя рукой по ее спине и ягодицам.

– Пойдем, детка, – говорит он, обнимает ее за талию.

Линда полна любопытства: она с жадностью оглядывается, пытаясь найти ответы на свои вопросы, но все еще не понимает, где находится. Судя по лифту, обитому красным и черным бархатом, не похоже, что это ресторан или танцевальный клуб.

– Любимый, ты так и не скажешь мне, где мы?

– Нет, Линда, ты сейчас сама увидишь.

Когда на приборной панели лифта загорается цифра «9», зеркальные двери раздвигаются.

Первой выходит светловолосая служанка. Она набирает на электронном устройстве типа iPad, расположенном на стене, цифры кода. Затем делает знак своей темноволосой напарнице, которая тут же одаривает Томмазо и Линду фирменной улыбкой.

– Все готово, – наконец говорит она, кивком приглашая их выйти из лифта.

– Надеюсь, вы насладитесь этим вечером.

– Спасибо, – Томмазо прощается с ней.

Линда выходит вслед за ним со все растущим любопытством. Что бы он ни приготовил, она уже возбуждена. Блондинка передает Томмазо черный конверт, и они идут вслед за ней по длинному коридору. На полу – красная ковровая дорожка, усыпанная черными лепестками.

– Ну вот, мы пришли, – говорит Томмазо.

Перед ними – стеклянная дверь в обрамлении двух колонн, на мраморном архитраве – золотые буквы «Кармик». Каждая деталь этого места говорит об элегантности и чувственности.

– Хорошего вечера, – служанка кланяется и исчезает в облаке белого пара, как привидение.

Через мгновение дверь открывается – и перед ними неожиданно возникает будто волшебная пещера сорока разбойников. У входа гордо восседает женщина в красном. На ней – туника с геометрическим вырезом до пупка, за которым слегка видна грудь, а через ткань проступают соски.

– Следуйте за мной, – говорит она глубоким голосом. – Я отведу вас к вашему столику.

Взгляд ее похотливый и опасный, плотоядный и уязвимый. Линда уверена, что любой мужчина, увидев ее, был бы готов на безумства. Совершенно сбитая с толку, Линда идет рядом с Томмазо вслед за женщиной. В воздухе витает легкий аромат ладана, из динамиков доносится приглушенная музыка – нечто среднее между арабскими и этническими мотивами. По мере того, как глаза Линды привыкают к приглушенному, теплому, слегка золотистому свету, она начинает различать контуры предметов, погруженных в полумрак: стены помпейского красного цвета с венецианской лепниной и азулейжос, столики в стиле Людовика XVI, покрытые черным лаком, стулья, обитые кармазинным бархатом. Линда поражена. Она еще не поняла, нравится ей здесь или нет, но ощущение такое, будто она оказалась на съемках фильма «Камо грядеши?». Интересно, что думает об этом Томмазо? Пока это место кажется Линде абсурдным, и ей слегка не по себе. Она непроизвольно расплывается в улыбке. Здесь все слишком сюрреалистично. Внутри у нее бурлит водоворот эмоций: предубеждение, любопытство и возбуждение сплелись в единое целое.

Чем дальше они проходят в глубь помещения, глаза привыкают к полумраку, и Линда лучше различает окружающие силуэты людей. Почти все они обнажены. За занавеской из органзы она замечает женщину с идеальным телом, в одних чулках из тончайшего черного кружева, возлежащую на шезлонге бронзового цвета в стиле минимализма. Рядом с ней – мужчина; Линда не может различить его лица, но мускулы на его груди, смазанные маслом, впечатляют. Чуть дальше видны два силуэта, завернутые в мантии из черного атласа, которые страстно обнимаются, прислонившись к колонне.

В воздухе – странная тишина: все эти люди не разговаривают друг с другом, лишь мягко двигаются, познают друг друга через тело и не стремятся сразу же овладеть друг другом. Линда не знает, на чем сосредоточиться: она вертит головой, и на лице ее изумление и растерянность. Но Томмазо уверенно идет вперед, будто находится в своей стихии: несомненно, он уже бывал в подобных местах, в отличие от нее.

Наконец женщина в красном приглашает их присесть за столик и мгновенно испаряется, бесшумно и незаметно. До сих пор они молчали, и Томмазо внезапно нарушает тишину.

– Ну, что ты об этом думаешь? – говорит он почти шепотом с расслабленной улыбкой.

Но Линда задумчиво отвечает:

– Не знаю, что и сказать. Мне нужно еще время, чтобы привыкнуть.

Чем больше она осматривается, тем более неловко себя чувствует в этом кресле, обитом красным бархатом. Линда не может представить, сколько за много лет здесь побывало людей, окропивших соками своего желания эту красивую, изысканную ткань, и поэтому все здесь кажется ей прекрасным и в то же время грязным.

Томмазо приближается к ней, целует в шею и шепчет на ушко:

– Все время – в твоем распоряжении, Линда. Я хочу, чтобы сегодня вечером тебе было так хорошо, как никогда прежде.

И с этими словами Томмазо быстро запускает руку ей под платье, между ног. Он чувствует ее мягкую промежность, влажную плоть, готовую дарить и получать удовольствие.

– Да… это именно та Линда, которую я знаю, – чувственно говорит он.

Внезапно она обхватывает его голову обеими руками и заставляет замолчать, запечатав рот страстным поцелуем. В это время появляется официант в белой, расстегнутой на груди льняной рубашке, под которой можно различить идеальное тело. Линда удивленно выпускает Томмазо, заглядевшись на мускулистого молодого человека.

– Чего желают выпить господа? – спрашивает официант, и этот вопрос возвращает Линду в реальность.

– Мне «Мартини драй», – быстро отвечает она.

Ей срочно нужно выпить, это поможет привести мысли в порядок.

– Отличный выбор, – замечает Томмазо. – Два, пожалуйста.

– Два «Мартини драй», – записывает официант в блокнот. – Что-то еще?

– Пока достаточно, – отвечает Томмазо.

Молодой человек кивает и исчезает за черной бархатной занавеской. Через несколько секунд – Линда не представляет, как это возможно – их заказ приносит официантка, облаченная в миниатюрное платье из черного тюля, не оставляющего большого простора для воображения.

Ее глаза закрыты кружевной маской также черного цвета.

Линда немедленно делает глоток.

– То, что нужно, – шепчет она, будто боясь услышать собственный голос.

Она могла представить себе все, что угодно, но только не подобное место. Линда испытывает странное смятение, которое нельзя назвать возмущением, скорее, это любопытство, и такая странная ситуация будоражит ее. Она нервно сплетает и расплетает ноги – и вдруг вспоминает, что на ней нет трусиков. Мужчина в расстегнутой рубашке, сидящий через несколько столиков, быстрым движением отбрасывает со лба волосы и вожделенно смотрит на нее. О боже, ей показалось или он и в самом деле ей подмигнул? Она не верит своим глазам. Инстинктивно, по-кошачьи, она прижимается к Томмазо, испытывая желание почувствовать тепло знакомого тела.

В ответ он обнимает ее еще крепче.

– Ты готова, Линда? Хочешь испытать со мной новые ощущения? – полушепотом спрашивает он.

– Я… – Голос ее срывается от волнения. – Думаю, да… хотя понятия не имею, что меня ждет.

– Так даже лучше – эффект неожиданности только усилит удовольствие. Вот увидишь, тебе понравится.

Она смотрит Томмазо в глаза и решает ему довериться:

– Я готова. Для тебя.

Томмазо целует ее и нежно гладит по бедрам.

Линда покрывается мурашками и мягко отстраняется от него, чтобы встать.

– Я только на секундочку в туалет.

– Как пожелаешь. Но смотри, вернувшись, ты можешь меня не застать…

Линда удаляется, погружаясь в атмосферу вожделения и сладострастия. Она проходит мимо барной стойки. Красивый темнокожий мужчина у стойки что-то шепчет на ушко кудрявой блондинке в атласном платье цвета слоновой кости с вырезом во всю спину. Линда не уверена, но это лицо ей смутно знакомо, кажется, что она его где-то видела. Не отстраняясь ни на миллиметр от своей дамы, мужчина, глядя в глаза Линде, слегка касается ее руки, когда она проходит мимо. Линда натянуто улыбается и прибавляет шаг.

Эти люди все так прекрасны – единственная определенная мысль, пришедшая ей в голову. Внезапно, как вспышка, лицо мужчины всплывает в памяти. Неужели она видела его на одном из официальных ужинов вместе с Томмазо? Но Линда не может вспомнить, кто это, – по-видимому, алкоголь уже начал действовать и затуманил ей разум.

Туалет показался ей оазисом порядка среди первобытного хаоса. Полки из светлого каррарского мрамора и тончайшая керамика, начищенная до блеска. Только плетеная урна возле умывальника с презервативами нарушает эту гармонию. Голова кружится от ароматов розы и ванили. Линда оглядывает лицо в зеркале, поправляет чуть смазавшуюся подводку, затем одергивает платье. Под прямым светом оно кажется абсолютно прозрачным – видно буквально все. Но сейчас она не испытывает ни малейшего стыда. Если Томмазо хочет ее видеть такой, она не возражает.

Выйдя из туалета, Линда проходит по освещенному розовым светом коридору и попадает в вереницу комнат, следующих одна за другой, отделенных лишь занавесками из нескольких слоев ткани. Ей надо идти дальше, но она не может устоять перед соблазном остановиться. Линде кажется, что она находится на съемках одного из фильмов Тинто Брасса, которые они смотрели, хихикая, вместе с подружками, еще в школе. То, что она видит, невероятно ее возбуждает.

Мужчина, полностью одетый, в расстегнутых брюках, проникает в женщину, которая сосет у другого мужчины. Идеальная сцена в идеальной тишине – она могла бы часами смотреть на это. Несмотря на скептическое отношение к вуайеризму, Линда должна признать, что наблюдение за чужой любовью действительно возбуждает. Она никогда не видела так близко мужчину, несколько мужчин, занимающихся любовью… разумеется, кроме тех, с кем была близка сама, но это, понятно, не одно и то же. Ее тело мгновенно пробирает дрожь и неконтролируемая волна истинного желания. Она чувствует, как набухают соски, жаждущие губ, игры языком, покусывания зубами. Линда наблюдает, как рот женщины обнажает и вновь прячет предмет ее вожделения. Мужчина овладевает ею сзади, с силой сжимая бедра; неожиданно он поворачивается к Линде и кивком приглашает присоединиться. Она в замешательстве, но внезапно разум ее проясняется, и она уверенно отказывается. Вокруг происходит исключительно невербальное общение. Эта мысль ее возбуждает, но она не хочет вмешиваться в эту оргию. Единственный мужчина, которого она желает, – это Томмазо.

Линда возвращается по освещенной лестнице к зоне бара. Однако, подойдя к столику, она обнаруживает, что Томмазо нет. Ее охватывает паника: Линда чувствует себя покинутой среди незнакомцев, желающих насладиться ее телом. Не успела эта мысль оформиться в сознании Линды, как она заметила, что к ней устремился темнокожий мужчина лет сорока, босой, в драных джинсах с низкой талией.

– Он ждет тебя в Императорских покоях, – шепчет тот с уверенностью в голосе.

– Мы знакомы?! – Линда в растерянности трясет головой, пытаясь что-то вспомнить, но соображает с трудом…

– Я Жером, – он протягивает ей руку. – Мы встречались однажды, в Silk.

– Ну, конечно! – вспоминает Линда.

Внезапное озарение: это человек из окружения Томмазо, чей-то не то помощник, не то пресс-секретарь. Он креол – наполовину француз, наполовину португалец. Пронзительные глаза и кожа цвета черного дерева. Красавец. А сейчас, с обнаженным торсом, его красота лишает дара речи.

– Ты ведь не хочешь заставлять своего мужчину долго ждать… – он смотрит на нее огненным и вместе с тем ободряющим взглядом.

– Проводить тебя наверх, к нему? – спрашивает Жером.

Линда кивает.

– Да, спасибо, – отвечает она, вдруг понимая, что участвует в какой-то игре, продуманной заранее до мельчайших деталей, в которой она – всего лишь пешка. Проведя Линду по веренице коридоров, освещенных приглушенным светом, Жером оставляет ее перед входом в овальную комнату – в прихожей со стенами, обитыми панелями из дерева, покрытого черным лаком.

– Желаю приятно провести время, – говорит он шепотом и в темноте уходит уверенным шагом.

– Добро пожаловать, моя муза, – раздается голос Томмазо.

Но где он? Она слышит лишь его теплый голос, доносящийся издалека. Линда оглядывается, сердце начинает биться чаще, тело будто пронизано электрическим током.

– Томми. Ты от меня прячешься? – тихо спросила она.

– Расслабься, Линда. Ты не можешь видеть меня – только слышать.

Томмазо восседает на троне, в центре смежной комнаты. Вытянув ноги, он наслаждается зрелищем, проецируемым на настенный экран.

Линда прекрасна даже на видео; как странно, думает он, – даже прекраснее, чем в жизни.

– Хорошо… – неуверенно шепчет она. – Но что мне теперь делать?

Она уже включилась в игру и ждет, что он войдет с минуты на минуту. Линда поняла, что он подглядывает за ней, но не представляет, что происходит в соседней комнате.

– Не задавай вопросов. Это игра, и в ней свои правила: я говорю с тобой, а ты делаешь то, что я тебе говорю. Вот и все. Хорошо?

Линда понимает, что ситуация немного странная. Но именно это ее и заводит. И вообще: с каких это пор Линда Оттавиани останавливалась перед безумством?

– Идет, – произносит она твердо.

Внезапно слова Томмазо заглушает чувственная музыка с арабскими нотками, отчего в воображении Линды возникают образы одалисок, исполняющих танец живота в зале с тысячами занавесок.

– Я хочу, чтобы ты танцевала для меня.

Как по волшебству, из дверей, скрытых буазери, выходят двое молодых мужчин. Они полуобнажены – один белый, другой темнокожий. Гладкие тела, будто вылепленные скульптором, глаза закрыты масками из черного атласа.

– Мои рабы исполнят любое твое желание, – снова раздается голос Томмазо, более глубокий, чем прежде, а потом – снова звучит музыка.

У Линды нет слов. Что это за игра? Как далеко зайдет Томмазо?

Но не успевает она об этом подумать, как мужчины берут ее под руки и вовлекают в чувственный танец. Вдруг – будто электрический разряд: она все делает правильно. Ведь Линда всегда была такой. Не признавать никаких условностей, повиноваться лишь своим внутренним импульсам. Чтобы каждый день был как праздник. Никогда не отступать перед неизвестностью. Преодолевать все глупые страхи, возникающие на пути поиска своего счастья. Расслабиться…

– Позволь им вести тебя в танце, детка! Ты только моя! Ты моя королева, и я хочу видеть, как ты танцуешь. Ты прекрасна, когда танцуешь.

Голос Томмазо подобен электрическому гипнозу. Линда не может не подчиниться ему. Танец для нее всегда был естественным действием. Нужно только слушать свое сердце и двигаться в ритме музыки. Она быстро освобождается от туфель на каблуках и остается босиком. Двое мужчин по очереди кружат ее, прижимаясь своими горячими телами. Черное сливается с белым. Линда танцует, будто переплетаясь с ними.

Ее платье при движении трепещет и приподнимается, под ним уже все влажное и горячее, готовое к неизведанным ласкам. Комната наполнена невероятным эротическим напряжением.

Еще поворот, горящие глаза, встречающиеся друг с другом, прикосновение тел и раздевающие руки.

Еще поворот, двое парней поднимают ее, и вот она уже парит в воздухе на сильных руках. Они переносят Линду на низкую круглую кровать в центре комнаты: черную, застеленную шелковыми простынями, без подушек.

Темнокожий парень срывает с нее платье и начинает делать массаж от ступней.

Расслабься, Линда. Не заставляй повторять. Поддайся желаниям тела. Не думай о том, кому принадлежат ласкающая рука и язык, который лижет твое лоно снаружи, а теперь и внутри. Надо забыть обо всем и погрузиться от дурманящего запаха секса в сладостный сон. Наслаждайся сексуальным действом другого человека. Хватит смотреть и думать – только чувствовать свое желание, рождающееся между ног, позволить чужому языку ласкать себя.

Тем временем Томмазо расстегивает брюки, которые уже стали тесны. Невероятная волна удовольствия будоражит его кровь. Зрачки расширены, рот приоткрыт, руки дрожат, сердце стучит в бешеном животном ритме. Глаза фиксируют каждый кадр, будто в замедленном действии.

– Ты прекрасна, Линда, и ты моя, – почти хрипом говорит он, обуреваемый желанием от предстающих перед глазами образов. Его страсть нарастает с новой силой и уже не отступает. Они оба участники этого извращенного ритуала.

Томмазо необходимо видеть рядом с ней этих двух незнакомцев, которые должны сорвать покров условностей и вернуть его к жизни. Он опьянен ощущением их обоюдной измены прямо на глазах друг у друга, измены горячей и одновременно чуждой.

Линда стонет. В ее плоть погружаются чужие пальцы и языки. Она стонет все чаще, дыхание прерывисто. Ей только нужно быть самой собой, дать телу слиться с душой и предстать перед ним такой, какая она есть, гордой и бесстрашной. Это ведь всего лишь спектакль, в котором, кроме тела, участвуют чувства, эмоции, мысли, и Линда будто идет над пропастью подобно канатоходцу, раззадоривая Томмазо.

До настоящего оргазма ей остался лишь один шаг. Линда задыхается, тело ее дрожит и вибрирует, но она сдерживается и подавляет желание поддаться удовольствию – она хочет испытать его только с ним, с Томмазо.

– Довольно, рабы, – Томмазо встает с трона. – Теперь – пора.

Мужчины прерываются, мягко берут Линду под руки и помогают подняться с кровати. Затем они ведут ее в глубь комнаты, к стене, на которой отчетливо видно множество круглых отверстий. Линда как в тумане, голова идет кругом, сердце разрывается на части. Она медленно, будто вращая калейдоскоп, пытается сфокусировать зрение, и наконец ей это удается. Она узнает руку Томмазо, которая возникает из отверстия в стене.

– Иди сюда, детка. Позволь мне взять тебя за руку.

Его голос – как зов, которому она не в силах противостоять. Линда прижимается к стене всем телом, спиной, ягодицами, которые упираются в дерево панелей. Она ему позволяет взять себя в плен. Ее ноги раздвигаются, налитые губы горят. Томмазо проникает в нее пальцем, и ее плоть тут же поддается ему, раздвигается, позволяя войти. Линда чувствует его палец, который исследует ее лоно снаружи, потом медленно проникает внутрь, все решительнее и настойчивее.

– Открой глаза, детка, и повернись, – просит Томмазо.

Его реальный голос сливается с тем, который исходит из динамиков. Линда повинуется ему. Она поворачивается к стене, и из другого отверстия, чуть выше, появляется член Томмазо. Линда трогает его: он твердый и такой прямой, будто гордится собой. Томмазо страстно желает ее: он смотрел на сексуальное действо с ее участием и теперь ее хочет в реальности. Линда берет в рот его член, смачивая слюной.

Томмазо по ту сторону стены бормочет что-то неразборчиво: он так возбужден, что не может думать, как доставить удовольствие ей. Линда продолжает двигаться вниз и вверх, скользит губами по его члену, раскаленному от желания, и сосет его все настойчивее. Она чувствует, как он увеличивается у нее во рту: раздувается, вибрирует, пульсирует и наконец взрывается. Раздается срывающийся крик, и молочная жидкость вырывается из него наружу, течет, стекает по ее шее, Линда вся дрожит, а ее соски снова наливаются желанием.

Она обессиленно садится на пол. Внезапно отверстия в стене закрываются, и в ней образуется проход. Томмазо – перед ней.

Он обнажен, его лицо искажено от оргазма, дыхание прерывисто. Томмазо опускается на колени и заключает Линду в объятия, его руки еще дрожат, он прижимается к ее телу.

– Ты была великолепна, – шепчет он. – Настоящее произведение искусства. – Он целует ее в шею. – Шедевр плоти и страсти. – Покрывает мелкими поцелуями шею, поднимаясь к подбородку. – Это было, как сон, полный красоты и грации.

Их языки сплетаются. Томмазо умеет подбирать правильные слова – то слишком строгие, то более нежные, обволакивая Линду бесконечной лаской. Поэтому она принадлежит только ему.

Линда улыбается, чувствуя легкую усталость от прерванного оргазма. Ее удовольствие было чуть приглушено, не вполне реализовано.

Конечно, ей было хорошо, в этом нет сомнений, но не так, как хотелось бы, – вместе с ним. Она сдержала свой оргазм, потому что хочет лишь его. Предмет ее страсти – только он. Линда смотрит ему в глаза, зная, что никогда прежде не ошибалась в этом вопросе. С ним ей хорошо, ей нравится экспериментировать. Вот и сегодня вечером было так же. Однако она старается прогнать мысль, что, возможно, ей было хорошо и интересно, пока это ново. Линда не может ответить на этот вопрос – да это и не имеет смысла. Потому что только с Томмазо она хочет раствориться в этой пропитанной сексом, густой ночи цвета нефти. Именно с ним она хочет проснуться утром – ведь оба они странники, – почувствовать вкус пробуждения и вместе прикоснуться к зарождению нового дня в Лиссабоне.

Глава 3

Это не тот свет, который ослепляет, когда на небе ни облачка. Но в восемь вечера в городе еще светло, и мягкий, прозрачный воздух растворяется в радужных искрах.

Линда любуется цветами Лиссабона через большое витражное окно на кухне. Всякий раз, видя панораму города, она невольно думает, что это место поистине особенное. Воздух пронизан энергией стихий, исходящей от улиц и величественной реки; эта вибрация пронизывает и успокаивает.

Неприятные мысли, как по волшебству, улетучиваются, и остается только легкая грусть, щемящая сердце, которую здесь называют «saudade».

Этот город – не из тех, которые покоряют с первого взгляда яркими образами, как Рим или Париж; он обволакивает постепенно, но с самого начала не отпускает. За последние месяцы Лиссабон – новая любовь Линды, и она вряд ли его забудет.

Чего, к сожалению, не скажешь в отношении Томмазо: в последнее время он стал забывать о ней – при этом оставаясь вежливым. Не то чтобы Линда чувствовала себя покинутой, как это нередко случается в отношениях пар, и, может быть, обострился лишь один аспект их отношений. Но в постели дела и впрямь идут не очень хорошо, и она не может понять причину.

В последние дни – и это совершенно на нее не похоже – ее обуревают мрачные мысли и сомнения. Может, это всего лишь сложный период, некая усталость. И все же ей кажется, что дело совершенно не в этом.

У них были и другие ночи, подобные той, в «Кармик», в разных приватных клубах – и всегда по инициативе Томмазо. Вначале Линду это возбуждало, ей было интересно чувствовать себя главной. Все было таким новым и притягательным. Но когда новизна прошла, между ними будто что-то надломилось. Во всяком случае, у Линды возникло такое ощущение. Может, дело в том, что знакомые вещи стали повторяться, или в этих местах Томмазо кажется другим, непонятным Линде. И когда они там, это уже нельзя назвать занятием любовью, но в то же время это и не просто секс. Линда еще не поняла, но точно уверена: не так она представляла себе их отношения. Они стали совсем не такими, как она мечтала.

При воспоминании о прошлой ночи в «Change» у нее внутри все сжимается. Это странное выражение, которое она увидела в глазах Томмазо, это голодное желание. Эта дрожь, не имеющая ничего общего со страстью. И только она уловила электрический разряд, пробивший его, когда в полумраке появились мужчина и женщина.

– Они, – прошептал Томмазо и потом больше не проронил ни слова.

Эта пара и Томмазо узнали друг друга, и между ними на расстоянии будто возникло негласное соглашение.

Он чертовски похож на Джеймса Дина, затерявшегося во времени. Она – брюнетка с длинными прямыми волосами, благоухающими восточными маслами, с манерами принцессы и взглядом цыганки, из тех, что даже лохмотья носят так, будто бы это платье от Армани. Полупрозрачные индийские одежды из черного шелка, расшитые бусинами по линии декольте, под которым виднелась маленькая, как у девочки, грудь.

В момент обмена взглядами Линда заметила едва сдерживаемую эрекцию Томмазо, – должно быть, ему было больно оттого, насколько твердым стал его член, головка налилась фиолетовым цветом. Было странно видеть его таким возбужденным, почти утратившим контроль над собой. Он казался Линде одновременно знакомым и далеким. Они стали похожи на рельсы, проложенные в одном направлении, которым не суждено встретиться.

– Я с тобой, – как всегда, ответила Линда.

Ей хотелось сказать «только с тобой», но ее что-то остановило. Внезапно они потеряли друг друга из виду, каждый пошел дорогой своих желаний. Автономно и даже в какой-то степени автоматически. Томмазо жарко погрузился в принцессу Востока; Линда в объятиях «Джеймся Дина» была готова раствориться в оргазме без страсти.

Если вначале их первого лиссабонского лета такие игры Линда оправдывала тем, что они нужны для разжигания страсти, то сейчас она ощущает легкую тошноту. У нее вызывает улыбку мысль о том, что эти абсурдные игры кажутся однообразными и монотонными, так оно и есть: уж во всяком случае, они их не сблизили. Скорее, наоборот.

И хотя Линда и не хочет себе в этом признаваться, она чувствует, что Томмазо еще больше отдалился. Воспоминание о первых месяцах, когда они по-настоящему сблизились и с упоением занимались сексом, поблекли и потеряли ясные очертания, пожелтели, как страницы старой книги, в которой буквы утратили четкость, что делало чтение легким и приятным. Вот почему сегодня вечером она решила взять, наконец, ситуацию под контроль и попробовать все изменить.

– Все, что нам нужно, – это немного времени побыть наедине, – призналась она Исабель.

Та, догадавшись обо всем еще прежде, чем Линда заговорила, посоветовала ей приготовить особый ужин с афродизиаками.

И вот синьорина Оттавиани делает все сама, без помощи домработницы, прикладывая все старания, как и всегда, когда делает что-то важное.

– Сегодня вечером ты мой, Томмазо Белли. Ты еще не знаешь, с кем имеешь дело, – говорит вслух Линда, отправляя в холодильник шоколадный мусс, последнее свое творение.

Интересно, как он отреагирует? Может, не устоит и захочет сразу же отправиться в спальню, и наконец, спустя столько дней, они займутся любовью! Линду обуревает желание – неуемное желание – позволить ему овладевать ею во всех позах до самого утра в их постели, аромат которой вселяет в нее спокойствие.

Линда надела сексуальное кружевное белье, которое ему очень нравится; и хотя в этом корсете совершенно невозможно дышать, страдания того стоят, учитывая то, что будет потом.

Она зажгла мини-свечки с ароматом ванили, расставив их полукругом вокруг кровати. Приглушенный свет, бархатная атмосфера, только они с Томмазо вдвоем; как долго она ждала этого момента!

Осталось несколько последних штрихов – и все готово. Линда кладет на сервировочную тарелку тунца с черникой, тимьяном и паприкой и ставит на плиту воду для пасты.

Она нашла потрясающий рецепт в одном блоге: «косички» в лимонном соусе с анчоусами, медом, базиликом и боттаргой. Все ингредиенты у нее уже были, нужно только смешать их в правильной пропорции. Даже такая неумеха, как она, сделала бы это блюдо – хотя последнее слово, конечно, за Томмазо.

Она уже собирается идти в спальню, чтобы поправить макияж, как вдруг вспоминает, что забыла положить в холодильник шампанское! Скорее бежит в погребок и достает бутылку «Дом Периньон Уайт Голд Жеробоам» 1995 года.

Однажды Томмазо обмолвился, сколько оно стоит и что он хотел бы открыть его по особенному случаю. Что ж, этот ужин, организованный Линдой, чтобы вновь обрести друг друга, вполне подходит. Когда она уже поднимается с шампанским на внутреннем лифте, прикосновение к горлышку бутылки беспощадно воскрешает в ней тот невероятный вечер в «Кармике».

Темная комната. Они остались вдвоем. Никого больше. Томмазо поднимает с пола пустую бутылку из-под шампанского и проводит ею по телу Линды. Она раздвигает ноги, он начинает гладить ее, затем медленно погружает бутылку внутрь, все глубже. Линда вся раскрывается, становится влажной, раздвигается, «да, Линда, вот так». Томмазо возбуждается, а ей хочется одновременно плакать и смеяться, она ловит его безумный взгляд, этот зловещий свет в его глазах, который она научилась чувствовать телом. «Теперь повернись», она повинуется, кончик бутылки меж ее ягодиц, она напрягается, «ну же, детка, последний глоток», она ничего не понимает, у нее кружится голова, все вокруг вращается, стены, шторы, «расслабься, сделай это ради меня», она смеется до слез, Томмазо смеется вместе с ней, «еще, детка, еще», и он кончает ей на спину.

Эта картина никогда не сотрется в ее памяти, потому что после того дня кажется, будто все покатилось под откос.

Линда кладет в холодильник бутылку «Дом Периньон». Потом начинает возиться с блендером, чтобы приготовить крем из лесных ягод: последний штрих для украшения десерта. Нажимает кнопку на максимальной скорости, и бесчисленные кусочки клубники, ежевики и малины разлетаются во все стороны по белой столешнице кухни; несколько штук оказываются даже в ее волосах.

– Черт, крышка! – кричит Линда, не выключая блендер и беспомощно уставившись на мебель, забрызганную красной пенистой жидкостью. – О боже, какой кошмар! Единственный на свете дурацкий блендер, который включается без крышки!

Она закрывает лицо руками и через несколько секунд вспоминает о том, что надо нажать кнопку выключения. Вдруг ее пробирает неконтролируемый смех. Линда начинает безудержно смеяться своим серебристым смехом, как девочка, которая вытворила очередную шалость. Аккуратно вытирает столешницу губкой, не переставая хихикать.

Видел бы ее сейчас Томмазо! Этот Лорд Совершенство, у которого в ящике ровно сто тринадцать трусов, сложенных, как по линейке, а на вешалке висят пятьдесят шесть фирменных рубашек, строго по цветам; человек, который внимательно осматривает собственные гениталии в зеркале, в то время как финансовая аристократия Европы пытается вынести ему мозг.

– Все построено на негласных договоренностях, любезно оказанных услугах, – признался он Линде однажды утром, когда она завязывала ему галстук.

Секрет его работы в том, чтобы, сказав слово, не скомпрометировать себя, а сделав что-либо, не оставить следов. Похоже, этот подход стал основой и личной жизни Томмазо, думает Линда, кладя губку на место. Но сегодня вечером она не будет об этом думать. Она хочет, чтобы все прошло идеально. Через несколько минут входная дверь открывается и затем мягко закрывается. Это он.

– Любимая, ты здесь? – Голос Томмазо громче обычного.

Замечательно: он в хорошем настроении.

– Я здесь, милый, – отвечает Линда, торопливо поправляя макияж.

Теперь она готова. Линда выплывает из комнаты. Она хочет, чтобы он увидел ее на кухне во всей красе. И в самом деле – едва она успевает надеть передник, как входит Томмазо.

– Сегодня мы ужинаем дома, – объявляет она и с победоносной улыбкой указывает на накрытый стол и готовящиеся блюда. – Я все сделала сама. Для тебя…

Однако что-то не так, потому что, увидев, как она хлопочет, он вдруг сникает.

– Линда… – У него странное выражение лица человека, который угодил в ловушку.

– Что такое, милый, почему ты молчишь?

– Любимая, все просто замечательно… – он разводит руками, подносит руку ко лбу.

Линда догадывается, что он хочет что-то сказать, но не решается.

– Сегодня вечером… мы ужинаем с консулом Блази. Они с женой уже ждут нас в Eleven.

В одно мгновение все ее фантазии о страстной ночи и о том, что они наконец-то побудут наедине, разрушены. Все растворилось в перспективе встречи с консулом и его женой, которые в воображении Линды уже раскланиваются в церемониальных поклонах.

– Как это? И ты говоришь мне об этом сейчас? – Линда не верит своим ушам. – Хотя бы раз ты не можешь отказаться?

Томмазо качает головой.

– Они пригласили нас после обеда, и я не мог отказаться… прости, я не знал, что ты занята, поэтому не…

– Вот видишь, в том-то все и дело: ты принимаешь меня как само собой разумеющееся. Даже не удосуживаешься предупредить! И что, по-твоему, я должна ответить? – Линда начинает постепенно выходить из себя.

– Любимая, ну прости, что не узнал у тебя заранее, сможешь ли ты. Но я надеюсь, ты понимаешь, что мы не можем отказаться в последний момент?

– Разумеется. А как же? Этикет – прежде всего!

Линда кидает в раковину губку, которую до этого нервно теребила в руках. Ее энтузиазм от приготовления ужина сменился злостью и разочарованием. Спазм будто завязал желудок в узел, Томмазо почувствовал ее состояние и пытается сгладить ситуацию, обняв ее.

– Линда, прости меня, но разве я мог себе это представить? Приготовление вкусных романтичных ужинов как-то раньше не входило у тебя в привычку, а? – шепчет он ей на ушко, слегка покусывая мочку и одновременно оглядываясь. – Я бы и сам предпочел остаться с тобой. Но взгляни на это с позитивной стороны: мы поужинаем по-королевски, шеф-повар – Жоаким Керпер.

– Ух ты, – произносит она совершенно без энтузиазма.

– А завтра, если хочешь, вечером мы с тобой уплетем все эти вкусности, – старается он ее усмирить, – ты ведь, насколько я вижу, еще не положила пасту в кастрюлю. – Он одаривает ее улыбкой, перед которой невозможно устоять, бросив беглый взгляд на запечатанную упаковку «косичек».

Потом, выдержав стратегическую паузу, разыгрывает последнюю карту.

– И я хотел еще кое-что тебе сказать…

– Нет, пожалуйста, – тут же перебивает его Линда. – Только не говори, что нам придется провести уикенд в их вилле на Синтре. Ну, пожалуйста! Только не это!

Она уже представляет эти «официальные» выходные, которые ей иногда приходится терпеть из-за его работы.

– На самом деле я хотел взять тебя с собой в Париж. Но если тебе больше нравится у Блази…

– В Па… Париж?! – у Линды нет слов. Что ж, ради такого можно даже простить его предыдущую выходку.

– Да, любимая. Мне нужно туда по работе, и я хотел, чтобы ты поехала со мной. Не могу же я поехать в самый красивый город на свете без самой красивой женщины на свете. Только представлю – сердце кровью обливается.

Он снова умолкает. Линда не может поверить. Что-то тут не так.

– Отель на Елисейских Полях, шопинг в лучших бутиках Маре и спектакли в Опера, – продолжает Томмазо.

Линда опускает глаза и строит гримасу.

– Но мне ничего не нужно, только побыть немного с тобой. Только мы вдвоем, и больше никто. И больше ничего!

– Я знаю, Линда. Именно поэтому я хочу, чтобы ты поехала со мной, – теперь он говорит быстрее, словно человек, которому не терпится поскорее заключить соглашение. – Обещаю, все будет именно так. Ты будешь чувствовать себя королевой. Я буду смотреть только на тебя. Но сейчас – сделай над собой маленькое усилие и согласись пойти со мной на ужин, пожалуйста. Всего несколько часов – и все, никакой трагедии.

Томмазо использует в отношениях с ней те же дипломатические приемы, что и на работе. Она это отлично понимает и высвобождается из его объятий.

– Ну, хорошо, я пойду на ужин, – отвечает она. – И совсем не потому, что ты пытаешься подкупить меня поездкой в Париж.

Эта девочка – крепкий орешек, и Томмазо понимает это с каждым днем все лучше. Но такой она ему нравится, и он уже не представляет жизни без нее.

– Я поеду, потому что люблю тебя, вот в чем дело, – заканчивает Линда.

Это звучит как обвинение. Она уходит в спальню, снимает дурацкий корсет, который сдавливает ей талию, рассерженно бросает его в угол шкафа.

Плевать ей на этот ужин, и на известного шеф-повара, и на людей, с которыми придется общаться; сейчас ее бесит даже мысль о поездке в Париж. «Черт бы побрал этого Томмазо! Вечно он втягивает в свою игру всех, кто попадается ему на пути, что бы ни случилось. Знаю, так уж ты устроен, и за это я тебя люблю. Я люблю тебя, – повторяет она про себя. – Люблю тебя, черт, но сейчас я тебя почти ненавижу».

* * *

Они приземляются в аэропорту Шарль де Голль четко по расписанию, в 17.55. Суббота, конец июня, в воздухе пахнет летом. На выходе из аэропорта их уже ждет водитель в униформе, который тут же берет их багаж и приглашает в шикарный черный «Ягуар XJ» с панорамной стеклянной крышей.

Парижский вечер окутан мягким, нежным светом, который не режет глаза и ненавязчиво освещает пространство. Спустя полчаса они приезжают в центр города, в Plaza Athénée. Томмазо не сказал Линде, где они остановятся и что будут делать: как это на него похоже! Однако, как и следовало ожидать, номер, зарезервированный для них, впечатляет: с балкона, выходящего на задний двор, открывается вид на Эйфелеву башню, а с передней террасы – прямо на Елисейские Поля. Не говоря уже о роскошном спа-центре Dior в цокольном этаже отеля, откуда на лифте можно попасть прямиком в номер. Для них – все только самое лучшее. И все же Линде чего-то не хватает. Ей мало красоты, которой ее окружает Томмазо. Всего какой-то месяц назад это мероприятие взбудоражило бы ее и обрадовало, но теперь ей почти все равно.

Не то чтобы она не благодарна за всю ту роскошь, в которой живет: она понимает, как ей повезло, и все, что она имеет, – это дар, который нельзя принимать как само собой разумеющееся.

И все же ее сердце терзает непонятная тоска, поднимающаяся к самому горлу. Линда не знает, откуда взялось это чувство, но она все чаще чувствует себя одиноко рядом с ним. Она подавлена, чувствует, что не может вырваться из замкнутого круга, и вынуждена придерживаться четких правил поведения. Все чаще ей кажется, что она спутник, вращающийся вокруг планеты Томмазо, и никогда не сойдет со своей орбиты.

Может быть, Линда себя накручивает, раздувает из мухи слона – ведь подобные проблемы происходят у всех пар? Может быть, ей просто грустно оттого, что она потеряла цель в жизни, у нее пропал стимул и не за что больше бороться? В последнее время и секс перестал ее интересовать, она даже забросила утренние пробежки. А это совсем на нее не похоже.

За дипломатическими обедами и ужинами, фальшивыми улыбками и церемониями посольства, состоящими из бонтона и бесконечных формальностей, два последующих дня пролетают незаметно. Только сегодня Линда, наконец, может сполна насладиться Парижем. Томмазо дал ей «официальный отгул»: «Развлекайся, любимая, тебе можно, а я присоединюсь позже». Так что, пока он на работе, Линда бесцельно шатается по городу – именно это ей нравится больше всего. Она терпеть не может туры с обязательной программой, где туристы непременно должны посетить все достопримечательности, в результате оставшись без ног и хорошего настроения.

Линда решила немного пройтись по магазинам, выбирая при этом самые странные. Она то и дело теряется, залюбовавшись очередной загадочной и волшебной улочкой, которой нет в путеводителях.

Наконец, устав бродить, она садится на скамейку на площади Вогезов, немного нежится на солнышке, а потом отправляется в кондитерскую Ladurée слегка побаловать себя… Что ж, по крайней мере, блинчики и пирожные макарон хоть немного подняли ей настроение. А талия – да черт с ней! Учитывая, сколько километров она пробежала за свою жизнь, можно позволить себе маленькую слабость.

Прошла неделя их пребывания в Париже, и однажды вечером Томмазо вдруг решил отказаться от деловой встречи.

– Мне ужасно хочется побыть только с тобой. Иногда мне кажется, что моя голова вот-вот взорвется, когда моя Линда слишком долго меня не ласкает, – сказал он.

И ее сердце растаяло.

Достаточно того, чтобы просто сказать: «Доверься мне, я отвезу тебя туда, где тебе понравится».

И вот Линда с Томмазо пришли в Центр Жоржа Помпиду, на выставку Джеффа Кунса.

Она испытывает необыкновенно сильные ощущения при входе в этот храм современного искусства. Линде кажется, что она могла бы здесь жить.

Скульптуры Кунса – настоящий триумф поп-арта и китча: слишком яркие, неестественные цвета и вызывающие формы даже для Линды, которая всегда любила контраст и смешение стилей.

Она задумчиво стоит перед «Balloon Venus», красной Венерой из воздушных шариков.

– Знаешь, о чем мне говорит это произведение искусства? – шепчет она стоящему рядом Томмазо. – Ни о чем. Но думаю, если скажу об этом вслух, меня забросают камнями на главной площади.

Томмазо внимательно рассматривает «Woman in Tub», женщину в ванной, имеющую нездоровый вид, с широко открытым ртом и прижатыми к груди руками.

– Не знаю, Линда. Есть что-то в этих работах – во всех – что меня тревожит и одновременно притягивает. Хотя бы потому, что они вызывают эти ощущения, уже можно сказать, что их предназначение выполнено.

Ясно, что и Томмазо не поклонник этого жанра, но даже в своих комментариях он не может не прибегнуть к дипломатическим привычкам, думает Линда.

– В общем, детка, я не был бы столь категоричен, – приходит он к заключению, целуя ее в ушко.

– Ну, послушай, я очень хочу отыскать во всем этом смысл и все же не могу его найти. Ну вот взять хотя бы этого гигантского омара, подвешенного вниз головой…

И в этот момент, когда Линда указывает на омара, краем глаза она замечает в зале знакомый профиль и притягивает Томмазо за руку.

– Смотри, вон там – это не Надин?

– Где?

– Да вон же, не видишь? Рядом со статуей Майкла Джексона с обезьянкой Бабблз.

Глаза Томмазо удивленно распахиваются.

– Точно, она.

И он тут же, нимало не смущаясь, машет ей рукой.

Надин, сидящая на диване со своим обычным видом рассеянной богини, уже некоторое время наблюдает за ними. Локоток ее грациозно лежит на подлокотнике; она держится с естественной элегантностью, отточенной за долгие годы общения с людьми из высшего общества. «Ничего общего с бандой с Пьяцца деи Синьори в Тревизо», – инстинктивно думает Линда и в который раз спрашивает себя, что делает Томмазо рядом с такой девушкой, как она.

Увидев их вместе, особенно Томмазо, такого влюбленного и внимательного, с этой маленькой архитекторшей, в Надин, помимо ее воли, мгновенно поднялась волна раздражения. Но она не из тех женщин, которые поддаются низменному чувству ревности. Что было, то было. Некая доля фатализма всегда помогала ей идти вперед. И, сказать по правде, ее жизнь без Томмазо идет как нельзя лучше. Так что почему бы и не поприветствовать его? Никакой обиды – это ни к чему, ведь любовь прошла.

Томмазо ее опережает. Он идет к ней, совершенно спокойный, зная, что ему нечего бояться.

И в самом деле, они обмениваются формальными приветствиями и даже легкими улыбками, как цивилизованные люди. Линда, издали наблюдающая за сценой, поражается тому, как им обоим удается не дать вырваться наружу своим эмоциям. Уж у нее, с ее горячей кровью, была бы совсем другая реакция. Смущение, злость, дрожь, грусть. Что угодно – только не ледяное спокойствие.

Какое-то время она дает им обменяться репликами, затем подходит, чтобы поприветствовать.

– Привет, Линда, – Надин пожимает ей руку с напускным равнодушием.

Губы, накрашенные ореховым блеском, растягиваются в улыбке, подходящей к этому случаю.

– Привет, – натянуто улыбается Линда.

– Я как раз говорила Томмазо о том, какое это невероятное совпадение, что мы все здесь встретились! Кстати, куратор выставки – мой друг. Надеюсь, она вам понравилась.

Тут уж Линда не может сдержаться. Сама напросилась, ничего не поделаешь.

– Честно говоря, нет. Но, разумеется, твой друг в этом не виноват. Все дело в работах, – вид у Линды серьезный – она чувствует свою компетенцию.

Томмазо смотрит на нее с веселым видом: ему нравится, когда Линда идет на провокацию, а Надин неуверенно улыбается: видно, ее мозг отказывается принять то, что услышали уши.

Делая вид, будто Линда ничего не сказала, она обращается к Томмазо:

– Долго вы тут пробудете?

– До воскресенья, – отвечает он, стараясь поддержать ее попытку сменить тему. – Мы здесь уже чуть больше недели. Давненько я не бывал в Париже…

Надин меж тем как будто прорабатывает в голове какой-то план.

– Отлично… – и внезапно прибавляет: – Тогда в субботу жду вас к себе в гости. Я устраиваю маскарадную вечеринку в своем доме на Монпарнасе. Будет много интересных людей.

По тому, как она это произносит, – подчеркнуто небрежным тоном, – ясно, что соберутся сливки сливок общества Парижа.

– Если посольство не даст мне официальных поручений, почему бы и нет… – соглашается Томмазо, даже не спросив Линду. Однако сразу же после этих слов он смотрит на нее, будто говоря: «Не беспокойся, я ничего к ней не чувствую, ее призрак не будет стоять между нами – его больше нет».

Поэтому Линда прогоняет чувство досады и уверенно кивает. Она соглашается, хотя вся эта ситуация кажется ей немного странной.

Надин удовлетворенно улыбается: похоже, ей действительно важно, чтобы ее бывший мужчина вместе со своей новой спутницей пришли к ней в гости.

Какой абсурд.

– Вот и замечательно. Я на вас надеюсь. А теперь должна с вами попрощаться – у меня много дел.

На прощание она целует их обоих в щеки – сама холодная, как мрамор.

– Я напишу вам точный адрес. До субботы, дорогие. И пожалуйста, не забудьте маски.

С этими словами она исчезает так же изящно, как и появилась. Богиня!

Из Люксембургского сада, освещенного синими огнями, виден дом, в котором некогда располагалась студия скульптора-постмодерниста. Здесь живет Надин со своим теперешним бойфрендом, Жаком Пийе, владельцем известной галереи искусств в Сан-Жермене.

– Ого… – только и произносит Линда, которая никак не может привыкнуть к тому, что здесь все живут в подобной обстановке старины и роскоши, не придавая этому значения.

Томмазо не понимает ее возгласа – он всегда старается быть выше, когда дело касается материальной стороны вопроса.

– А вот и дом 28 – должно быть, здесь.

Он звонит в домофон, торопливо закрывает лицо белой маской в венецианском стиле, которую они купили вместе с Линдой.

Она рядом с ним, в прелестном платье из красного шифона длиной до колен, на глазах – изящная маска из черного кружева с золотистыми арабесками, такая тонкая, словно кожа. Волосы распущены и закреплены с одной стороны гребешком из черной кости со стразами.

Щелкает замок калитки, и появляется Надин в белом платье и черной маске с шелковыми перьями.

– Добро пожаловать, – приветствует она их медовым голосом. – Я так рада, что вы пришли, – лицо ее озаряется улыбкой. – Прошу.

Она ведет их по дорожке.

В доме собралось уже много гостей. И на первый взгляд здесь присутствуют люди, которых Линда ожидала увидеть: интеллигенция, деятели искусства, музыканты, политики (кого-то из них она узнает даже раньше, чем Томмазо успевает его представить). Когда Надин стала встречаться с Жаком, в ее гостиной стала постоянно собираться культурная элита Парижа.

Внутри дом также чудесен, здесь много произведений искусства, и интерьер обставлен со вкусом. Благодаря подвесному видеопроектору, от белой стены отражается множество огней и теней. Линда сразу же узнает создание своего любимого светового дизайнера. Но главное достоинство этого места – огромный сад, заключивший дом в свои объятия; зеленый оазис с вековыми деревьями и небольшая бамбуковая роща.

С французским дела у Линды обстоят нормально, и она беседует с молодым человеком, который рассказывает о проекте реставрации знаменитого парижского музея (она делает вид, что знает, о чем речь), а затем – с красавчиком перкуссионистом из Алжира, который только что приехал в Париж в поисках удачи. Однако все эти разговоры еще больше заставляют ее чувствовать свою ненужность и бесполезность из-за отсутствия собственной работы и будущего, где она могла бы быть независимой от Томмазо.

Вдруг Линда замечает, как Надин шепчет что-то на ухо загадочному мужчине в маске, не похожей на все остальные. Эта маска, нечто вроде футляра, закрывает пол-лица; видны лишь глаза с белой подводкой, рот и подбородок. Если бы не высокий рост, его можно было бы принять за сэра Боба Корнелиуса Рифо из Bloody Beetroots.

Мужчина смотрит на Линду, они будто обсуждают ее с Надин. Есть в нем что-то мрачное и вместе с тем притягательное, отчего Линде становится не по себе. Надин заканчивает свою приватную беседу и удаляется со странной улыбкой. Мужчина неподвижно стоит – кто знает, что он скрывает? – и смотрит на Линду.

«Зачем? – спрашивает она про себя. – Мы что, знакомы?»

И пока она ищет ответ на вопрос, вдруг понимает, что его глаза притягивают ее, как магнит, и она не хочет этому сопротивляться. Потом группка людей загораживает ей обзор, а когда люди расходятся, он исчезает.

Прошло несколько часов, а вечеринка и не думает заканчиваться. Линда уже устала, ей не хочется ни с кем говорить, и она выходит в сад подышать свежим воздухом, пока Томмазо беседует с другом – во всяком случае, так кажется со стороны, – об организации благотворительного мероприятия в посольстве Лиссабона.

В саду никого нет. Все гости в доме, пьют и говорят одни и те же банальности о положении современного искусства, и каждый готов сделать ставку и вложить свое состояние, прогнозируя успех новой восходящей звезды.

Линда смотрит на безумную скульптуру на краю бамбуковой рощи – гориллу, сделанную из вешалок из химчистки. Это такое странное зрелище вызывает у нее улыбку. Наверняка произведение какого-нибудь очередного самородка, которого откопала Надин.

Она подходит, чтобы рассмотреть скульптуру получше, и в этот момент замечает силуэт в зарослях бамбука: это тот таинственный незнакомец в маске «пришельца». Линда ничуть не смущается, стоит и смотрит на него, будто предлагая подойти. Что он и делает, неся в одной руке бокал с шампанским, а в другой – бутылку. Она смотрит, как он приближается легкой и уверенной походкой, лицо его – загадка, которую только предстоит разгадать. С едва пробивающейся щетиной и странным, немного безумным изгибом рта он невероятно сексуален.

Он подходит все ближе. Огонь свечей слегка колышется, ветер шелестит зарослями бамбука. Есть в этом что-то ритуально-загадочное, как и сама атмосфера, опасная и вместе с тем теплая, которая притягивает и пугает одновременно.

– Bon soir, – приветствует его Линда, поправляя маску на лице.

– Ш-ш-ш, – он прижимает указательный палец ко рту.

Делает глоток шампанского, решительно подходит и целует ее.

«На вкус ничего», – только и успевает подумать Линда.

И неважно, что это неправильно и, может быть, даже опасно – она испытывает непреодолимое желание, и он об этом знает. Незнакомец наливает каплю шампанского в ложбинку ее груди, приникает к этому месту ртом и слизывает влагу. От необыкновенного ощущения Линда вздрагивает. Она испытывает неловкость, но ничего не предпринимает, чтобы его остановить. Доверься ему, шепчет ей внутренний голос. Она не знает, что с ней происходит. В этот момент она не думает о Томмазо, и ей кажется нормальным, что ее ласкает незнакомец. Чувственные губы, которые только и ждут, когда их попросят забрать тело и душу и сделать с ними все, что угодно; безумный страстный взгляд, в котором она растворяется. И еще – руки. Они прекрасны.

Возьми меня с собой, давай сбежим в этот сон, поймаем этот момент.

Бретелька от платья соскальзывает, обнажая грудь. Его язык неистовствует на ее молочно-белой коже, его губы посасывают, зубы кусают. Ее соски отвечают на его ласку. Из груди Линды вырывается невольный стон, но он немедленно зажимает ей рот рукой, заставляя замолчать, и продолжает ласкать ее так, как она всегда мечтала.

Внезапно он берет ее на руки и уносит в полумрак. И не успевает Линда опомниться, как оказывается на земле в шелестящих зарослях бамбука. Его глаза, похожие на искры, излучают сияние. Несколько секунд он молча смотрит на нее проникновенным взглядом, ничего подобного она никогда не испытывала.

Каждое его прикосновение вызывает дрожь, каждое движение – бесстыдное возбуждение. Он ласкает ее, разжигая в ней огонь страсти. Линда никогда прежде не испытывала ничего подобного, и ее эмоции рвутся наружу.

Возьми меня, человек в маске, прекрасные руки, овладейте мной, пока я не превращусь в опустошенное тело, не способное думать.

Линда уже ощущает его руки у себя на груди, а потом и внутри себя.

Теперь одной рукой он слегка сжимает ее. И Линде кажется, что ее окутал нежный бархат, словно божественное прикосновение: крылья ангела и натиск дьявола, вырвавшегося из какой-то неизведанной вселенной.

Его язык. Он лижет ее, исследует, пошлепывает, жадно вторгается в большие губы, затем прикасается к малым.

Он овладевает ею, не проникая внутрь, как никто прежде не делал. Лишь кончик его члена, слегка прижимающийся к ней, почти невесомо прикасается, пробуждая внутри едва сдерживаемое блаженство. Он умело прерывает пытку, потом возобновляет и снова прерывает. Она наслаждается каждой долей секунды.

Каждая клетка тела томится в сладостной истоме этого опьяняющего момента. Неожиданно его член начинает входить в нее. И если бы Линда могла в это мгновение загадать желание, то просила бы лишь об этом.

Ну же! Наполни меня своим существом!

Он входит медленно, она принимает его и наслаждается ритмом. Это пиршество ощущений, животный порыв. Он умело стимулирует неизведанные прежде участки ее тела, о которых Линда не подозревала.

Забери меня, я хочу оставить все на свете и быть с тобой, чувствовать тебя внутри, ведь только с тобой я ощутила, что наши тела – единое целое, как еще никому не удавалось.

Они жаждут друг друга, проникают друг в друга страстно и напористо и вместе с тем неспешно. Удовольствие смешивается с блаженством, разрывая каждое мгновение на тысячу осколков. Он резко выходит из нее и на мгновение прижимает к себе. Потом кладет руку ей на затылок, рождая непередаваемые ощущения: должно быть, он научился этому у какого-то шамана. Линда покорно опускает голову в его раскрытую ладонь, и этим жестом будто заключает кровную связь. Она хочет остаться навсегда в этих руках незнакомца, который открыл ей такие дали, о которых она не могла и мечтать.

Но тут человек в маске целует ее в лоб и, не говоря ни слова, встает, нежно гладит Линду по щеке и исчезает в зарослях бамбука, даже не обернувшись.

Такси, везущее Линду и Томмазо в отель, медленно пересекает улицу и едет вдоль берега Сены. За окнами проносится Париж во всех красках и огнях.

– Ну, как тебе вечеринка? – Томмазо бросает маску на пол перед сиденьем и берет ее за руку. – Понравилось?

– Да, – только и произносит Линда, инстинктивно проводя рукой по волосам. И тут сердце у нее уходит в пятки: нет гребешка со стразами. Она пытается скрыть смущение, уставившись в окно. То, что с ней случилось, – всего лишь сон. Ей это кажется нереальным.

Воспоминания о незнакомце свежи в ее памяти, они то уходят, то возвращаются вновь, как бурные морские волны, разбивающиеся о скалы.

Может, это и к лучшему, будто очнувшись, думает Линда, что этот человек не назвал своего имени и растворился в небытие. Она будет считать это знаком судьбы. Ей следовало бы испытывать чувство вины, но с этим ощущением она никогда не ладила.

Сейчас она думает только о незнакомце, все остальное отошло на второй план. Линда больше не увидит его, но тело навсегда запомнит. Ведь тела заключают между собой негласный договор, который может длиться вечно.

Глава 4

Одной рукой он поднимает ее юбку, другой – прижимает к стене. Он покусывает губами ее шею, поднимается языком все выше, потом целует в губы, сначала легко, затем все настойчивее. Она дрожит, внутри разливается тепло, по спине пробегают мурашки. Она все отдала бы, чтобы сорвать с него эту маску! Он продолжает целовать ее, ласкает пальцем, она становится все более влажной, постанывает, чувствует, как горит клитор. Внезапно он вставляет в нее свой член. Входит медленно, неспешно, погружаясь в зовущую влагу. И начинает двигаться, вперед и назад, вперед и назад, в ритме ее сердца.

Все вокруг вращается, голова кружится, а толчки становятся более настойчивыми, она жаждет, чтобы они не прекращались ни на секунду: да, да, не останавливайся, мне так хорошо, как никогда раньше, даже если я сейчас умру, я буду счастлива… Всхлипы, дыхание, удары сердца. Но внезапно очертания комнаты становятся более размытыми. Еще мгновение – и все погружается во тьму. Потом – свет.

Линда резко открывает глаза, подскакивает на постели и прислоняется к изголовью. Дыхание прерывисто, руки дрожат, сердце вот-вот вырвется наружу. Между ног неестественно жарко, но она в холодном поту, будто увидела не эротический сон, а настоящий кошмар.

– Ужас, ну и сон! – бормочет она, схватившись за голову. – Постарайся успокоиться, Линда, дыши ровно, ничего не произошло…

Обычно, разговаривая сама с собой, она успокаивается. Звучит смешно, но она знает, что это всегда действует. И в самом деле – не проходит и минуты, как ее сердце снова бьется спокойно.

Линда нащупывает на прикроватной тумбочке выключатель и включает ночник: половина кровати озаряется нежным светом.

– Ну же, Линда, все в порядке, ты дома, в Лиссабоне, все хорошо, – повторяет она и смотрит на Томмазо.

Невероятно: даже во сне его лицо не утрачивает решимости и целеустремленности; в уголках глаз прорезались мелкие мимические морщинки – такие чувственные – дыхание ровное, рот чуть приоткрыт.

– Да что это со мной? – спрашивает она себя, все еще шепотом, но на этот раз немного громче, так что боится, не разбудила ли Томмазо.

Линда старается подавить смутное чувство вины, сжимающее желудок.

Спать рядом с лучшим мужчиной, которого только можно представить, человеком, которому она позволила выбрать себя, и, главное, сама выбрала его и ради него изменила свою жизнь, и в то же время мечтать о безумном сексе с незнакомцем той ночью в Париже! Более абсурдной ситуации и вообразить невозможно!

Этот проклятый человек в маске ее буквально околдовал! Вот уже несколько дней Линда непрестанно думает о нем, понимая, что это безумие, совершенно беспочвенная паранойя! Хотя, по правде говоря, в этом есть и доля вины Томмазо. В конце концов, это он все эти месяцы подталкивал ее ко все более смелым экспериментам…

Как бы там ни было, сейчас Линда чувствует себя избалованной и неудовлетворенной Эммой Бовари с сопутствующим чувством вины. И все же, думает она, иногда в одной ночи может заключаться больше правды, чем в целой жизни.

– Неблагодарная дура, вот кто ты, если смеешь думать такое… – продолжает она свой монолог.

Томмазо меж тем безмятежно спит, она смотрит на него и внушает себе, что им хорошо вместе, у них есть все, и никакой сон не сравнится с этим. Должно быть, это просто всплеск глюкозы в крови, после того, как она после перерыва подвергла тело полуторачасовому испытанию пробежкой.

В этот момент Линда встает – икры болят, сердце сильно стучит, обрывки сна то исчезают, то всплывают в памяти, как кадры какого-то безумного фильма.

Она на носочках проходит на кухню, наливает стакан прохладной воды и залпом выпивает. Потом жадно откусывает кусок яблочного пирога – это нервный голод, но она ничего не может с собой поделать, и, закутавшись в шаль, выходит на террасу.

Ночь звездная и теплая. С улицы долетают звуки гитары и пение щемящего женского голоса. Это португальская песня фаду, которая ласкает сердце и согревает нестерпимой грустью. Может быть, это и есть счастье, думает Линда. И сейчас ей очень хочется в это верить.

Линда поднимает глаза, смотрит на небо, делает глубокий вдох и слушает в ночи песню, которая растворяется в шелесте ветра. Потом возвращается в дом, стараясь сохранить всю красоту этого мгновения. Вернувшись в спальню, Линда забирается под одеяло, – и все же, когда она смотрит на Томмазо, сердце ее неспокойно. Кажется, что в своих снах он унесся далеко-далеко, туда, где можно ослабить оборону: его лицо приобрело детские очертания, будто он снова стал маленьким мальчиком. Ей хочется ущипнуть его за щечки, украсть это мгновение. Она легонько проводит рукой по его волосам и прижимается к обнаженной спине. Идеальная пара, в которой стерлась грань между красотой и желанием. Это самое настоящее счастье, думает Линда. Они спят и просыпаются вместе, тесно прижавшись друг к другу.

Через несколько минут она уже спит: внутри – тишина и спокойствие, в которых растворились все неприятные мысли.

Нежный свет льется в окно. Томмазо открывает глаза, проснувшись от знакомого аромата, который постепенно наполняет комнату. Перед ним стоит Линда в белом пеньюаре с подносом, на котором дымится горячий кофе. Она похожа на видение, он часто моргает, чтобы удостовериться, что это и в самом деле она.

– Доброе утро, любимый, – Линда медленно подходит к нему. – Я принесла тебе утренний кофе, – говорит она с бесконечной нежностью.

Томмазо садится на постели, мускулы играют на его груди без единого волоска.

– Ты настоящая или я еще сплю? – говорит он с улыбкой, явно удивленный.

И когда Линда подошла совсем близко, он нежно целует ее.

– Ты бегать собираешься?

– Да-да. Лениться не буду, обещаю! Просто сегодня я решила, что пробежка может немного подождать… – отвечает Линда и протягивает Томмазо чашечку с кофе. – Сейчас я хочу насладиться этим мгновением, наедине с тобой.

В ней говорит чувство вины, и поэтому она сейчас проявляет заботу. Приключение в Париже, повторяет она, как мантру, было ошибкой, но это помогло ей понять, что делать: подпитывать любовь к Томмазо, посвятить себя ему, заставить почувствовать, что он мужчина всей ее жизни.

Томмазо делает глоток.

– Вкусно! – говорит он, смакуя кофе, почти удивленно. – Ты сама сделала?

– А что? – переспрашивает Линда, подмигивая. – Думаешь, я не умею варить кофе?

– Милая, это не просто кофе – это энергия, благодаря которой мой день пройдет как надо.

Томмазо ставит чашку на тумбочку и немного подается вперед.

– Иди ко мне, малышка.

Линда послушно сворачивается у его ног, повернувшись спиной и обняв за колени. Он дотрагивается до ее светлых волос – взъерошенных и непричесанных – и целует в затылок, гладя по голове.

– М-м-м, как хорошо… – Линда чувствует, как приятные мурашки пробегают по спине.

– Я с удовольствием остался бы тут и ласкал бы тебя часами… – Томмазо покрывает ее обнаженные плечи мелкими поцелуями. Потом вздыхает: – Жаль, что мне скоро бежать. Консул Блази в последнее время совсем не оставляет меня в покое.

Линда прекрасно знает: для Томмазо очень важно, чтобы Блази верил его словам и уважал. От этого зависит его будущее и карьера. Кроме того, учитывая непростой характер консула, для Томмазо это еще и дело принципа. И, разумеется, перед таким вызовом он не может устоять.

– Ну, с другой стороны, это хорошо, что он не дает тебе передышки. Значит, не может без тебя обойтись.

– А ты, Линда? Скажи, что и ты не можешь без меня обойтись, – для меня это единственное, что имеет значение.

Она чувствует, как ее сердце наполняется радостью. И произносит «да» с огромным облегчением, а он целует ее в затылок, лаская пальцами грудь. И в этот момент у Линды появляется идея, после столь долгого бездействия. Она ложится на спину и говорит так, будто ее слова произносятся сами собой.

– Знаешь, о чем я подумала? – произносит Линда.

– О чем, милая? – отзывается Томмазо.

– Я бы хотела снова начать работать, – выдает Линда.

Томмазо приподнимается на локте и подпирает голову ладонью. Он удивлен еще больше, чем когда увидел ее спросонок.

– Откуда у тебя эти мысли? – строго говорит Томмазо.

Такого тона Линда от него никак не ожидала.

– Ниоткуда, просто я всегда работала и сейчас скучаю по своей работе.

– Я думал, что жизнь в Лиссабоне тебе нравится, что тебе и так хорошо.

К такой реакции она была не готова; ей даже показалось, что в его голосе прозвучал упрек.

– Ну да, так и есть, но мне не хочется полностью от тебя зависеть.

– Любимая, но мне нравится о тебе заботиться, и ты знаешь, что я никогда тебя ни в чем не упрекну. Ты от меня не зависишь, ты просто рядом со мной.

Она смотрит ему в глаза.

– Тебе неприятна мысль, что я хочу работать?

Вопрос прямой и без обиняков – как это похоже на Линду!

– Дело не в этом… – смущенно говорит он.

Линда ждет, пока он закончит фразу, но он молчит, поэтому она продолжает:

– Я выждала время, пообвыклась, но теперь я вполне сносно говорю по-португальски. Я хочу вернуться в строй, Томмазо, продолжить свою карьеру.

Он пристально смотрит на Линду, понимая, что надо поддержать ее, но у него не получается. Мысль о том, что у Линды будет своя профессиональная жизнь, надо признать, не очень ему нравится. Томмазо хочет, чтобы она была довольна тем, что имеет, и никуда не стремилась, кроме семейных забот. Он знает, что так думать неправильно, и ругает себя за это, но чувство собственности сильнее его.

– Я уже отправляла свое резюме в пару агентств и в несколько крупных студий, но сейчас, похоже, все встало, – продолжает Линда.

– Знаешь, лето не самый лучший сезон для начала работы. Особенно в твоем секторе, – объясняет Томмазо, стараясь скрыть обиду в голосе.

Ему надо мыслить более прогрессивно. Но на самом деле он удивлен, что Линда стала искать работу, не посоветовавшись с ним.

– Да, я знаю. Вообще-то я хотела попросить тебя о помощи. Не о рекомендации, само собой! Просто, поскольку ты много кого знаешь, если вдруг представится случай, дай знать. Об остальном я сама позабочусь.

– Хорошо. Раз уж тебе так хочется… – он уверен, что именно так и нужно сейчас ответить.

– Спасибо. – Лицо Линды озаряется улыбкой, и она снова целует его в губы. – Одевайся, а то опоздаешь.

Она встает, а Томмазо еще некоторое время смотрит на нее, стараясь смириться с только что данным Линде обещанием.

Прошла почти неделя, но ничего не изменилось. Томмазо больше не возвращался к этой теме, ей кажется, что он намеренно избегал ее. А в действительности Линда уверена, что он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей найти работу. У нее опустились руки. Не то чтобы Линда потеряла надежду, вовсе нет, но она думает, скорее всего, ей придется действовать в одиночку. Приложить больше усилий. Хотя она не представляет, что еще можно сделать, кроме как отправлять резюме в агентства и студии, что она нашла в Интернете.

И все же, думает она с некоторым фатализмом, если подходящий случай еще не представился, может быть, еще не время? Окунуться с головой в работу Линда всегда успеет, к тому же, она не из тех, кто пасует перед первым же препятствием. Но печалит ее не только это. Разумеется, она не винит Томмазо во всех своих бедах, но, похоже, в последнее время основная причина ее плохого настроения – он.

Линда до сих пор не может забыть их спор, произошедший несколько дней назад.

– Любимая, – поприветствовал он ее с какой-то даже излишней нежностью, вернувшись с работы, – как ты смотришь на то, чтобы надеть сегодня черное кружевное платье, которое я тебе подарил в Париже? У меня появилась идея отправиться в одно местечко, где мы сможем хорошо провести время…

– Не сегодня, Томми. Я хотела, чтобы мы сходили вместе на тот вернисаж в Баирро Алто, помнишь? – прервала его Линда.

– Конечно, но мы можем пойти сначала в галерею, а потом отправиться на нашу особенную вечеринку.

Ну вот, снова это слово, как камень преткновения, который ставит их пристрастия по разные стороны.

Особенная.

Линде кажется, что теперь Томмазо доставляют удовольствие только эти ночные вылазки и ласки с незнакомыми людьми. И если какое-то время этот способ получения удовольствия будоражил и ее, то после поездки в Париж она решила, что больше не хочет об этом знать.

– Нет. Не хочется, – внезапно вырвалось у нее на одном дыхании.

Линда сама себе удивилась, произнеся эти слова. Она решила, что время лжи закончилось и это единственный искренний ответ, которого заслуживал Томмазо. Но потом на нее обрушился настоящий ад. Ледяной ад, в его стиле, с мрачным выражением лица и отчужденным молчанием.

Дело в том, что после приключения с незнакомцем в маске Линда решила покончить с сексом, который выходит за рамки общения мужчины и женщины, и в их интимных отношениях с Томмазо будут только они одни. Линда все еще не может забыть ту ночь в Париже. Но надо покончить с этим. И пусть больше никто не подарит ей такие же эмоции, это должно остаться только приятным воспоминанием, и не более. Необходимо вернуться в прежнее состояние, когда ее страсть может утолить лишь одно: любовь Томмазо.

Поэтому она прокричала:

– Ты мне нужен, только ты один, сегодня ночью, понимаешь?

Линда захлопнула дверь спальни и разрыдалась. После этой ссоры Томмазо пошел ей навстречу и внял ее просьбе. Следующим вечером он остался дома, приготовил для Линды ужин, и они занялись любовью в своей постели. Но между ними образовалась какая-то пропасть, и Линда не могла не заметить, как он отдалился, будто испытывая скуку. Казалось, что отношений, где только они вдвоем, ему было уже недостаточно. Только когда в сексе участвовал третий человек, присутствовал какой-то предмет или они находились в особой обстановке – он возбуждался по-настоящему. Линда поняла, что Томмазо получает удовольствие через мозг, и решила, что пришла пора с этим разобраться.

Сидя по-турецки на диване со своим iPad, она просматривает ленту на Фейсбуке. Ни одной достойной новости – кроме, разве что, новой фотографии Валентины с оттопыренным средним пальцем.

«Вале, когда же ты успокоишься – ты ведь не Майли Сайрус», – с улыбкой думает Линда.

Хотя она не станет отрицать, что скучает по подруге. С ностальгическим настроением она выходит из Фейсбука и открывает свою библиотеку iBooks. Линда просматривает последние скачанные книги и выбирает Жозе Сарамаго. Читать историю Лиссабона в его изложении – все равно, что открывать город заново, пусть и чужими глазами, но так, будто видишь все сам.

Томмазо будет с минуты на минуту. Когда он звонил, было почти семь, и он сказал, что задержится, но не настолько, чтобы не поужинать вместе. А сейчас уже половина десятого. Странно, обычно он пунктуален до доли секунды. И в тот момент, когда Линда об этом думает, она слышит шаги на лестничной площадке. Дверь открывается, и спустя мгновение появляется он, как всегда, неотразимый: жемчужно-серый костюм, черный кожаный портфель со вставками из сатинированной стали, запонки из белого золота на закатанных манжетах.

Его серо-синие глаза светятся улыбкой.

– Привет, милая! – Томмазо ставит портфель на пол.

– О! Наконец-то… – отзывается Линда.

В ее голосе нет и намека на упрек, она смотрит на него, как маленькая девочка, искренне радующаяся неожиданному подарку.

– Я немного задержался, прости меня… – Томмазо наклоняется и легонько ее целует. – Но у меня для тебя хорошие новости.

– Правда? – оживляется Линда.

Он кивает.

– Дай мне пару минут – и я тебе все расскажу.

Томмазо снимает пиджак, развязывает галстук и удаляется в спальню, чтобы полностью снять свой дипломатический костюм. Тем временем Линда выключает iPad и убирает его в чехол кислотно-зеленого цвета. Ей не терпится узнать, что же хочет сообщить ей Томмазо. Слова «хорошие новости» могут означать что угодно…

Спустя несколько минут он возвращается в гостиную в хлопковых белых брюках и футболке Hollister. В этом спортивном стиле он выглядит так, будто сразу помолодел лет на десять. Усталости после тяжелого дня – как не бывало.

– Вот и я, любимая. Теперь я весь твой, – Томмазо присаживается на диван рядом с Линдой.

– Так что же ты хотел мне рассказать? – Ее глаза горят от любопытства, и он не хочет заставлять ее долго ждать.

– Кажется, для тебя появилась кое-какая возможность… – начинает издалека Томмазо.

– Работы? – не дает ему договорить Линда.

– Вот именно! – подтверждает он.

У Линды нет слов, она молчит, приоткрыв рот от удивления.

– Недавно в посольстве я говорил о тебе с консулом Этторе Блази…

– О боже, Томми, зачем? – прерывает она его. – Я же сказала, что не хочу рекомендаций!

– Подожди, любимая, ты не поняла…

– Что я не поняла?

– Я как раз тебе объясняю… дай мне договорить.

– Хорошо, прости, я тебя слушаю.

– Ну, в общем, прощаюсь я как-то с Блази на лестнице посольства, а он мне говорит: «До завтра, дорогой Белли. Бегу к жене, она в таком стрессе сейчас». «Что случилось? – позволил я себе его спросить. – Надеюсь, с госпожой Карлоттой все в порядке…» Знаешь, консул от нее просто без ума, постоянно о ней говорит. «Конечно, она прекрасно себя чувствует, – отвечает Блази, – просто ей вздумалось сделать ремонт на нашей вилле в Синтре, и это превратилось в настоящую трагедию: по ее словам, никто из архитекторов, с которыми она общалась, не смог сделать ей достойное предложение». И тут я подумал о тебе! Для тебя это отличная возможность! Вот я ему и говорю: «Надо же, какое совпадение! Представьте себе, моя спутница – дизайнер!» Я рассказал ему о твоих проектах в Италии, даже показал на iPhone несколько фотографий виллы. Линда, уверяю тебя, он очень заинтересовался…

Томмазо делает театральную паузу с уверенностью, что произвел на нее эффект.

– Поверить не могу, – только и может сказать Линда.

– Да, только ты пока не очень радуйся… – поясняет он. – Еще ничего не ясно. Мне удалось договориться с ним на завтра, в обед, чтобы вы с синьорой Блази смогли обсудить проект.

Тон у него спокойный, но Линда чувствует, что Томмазо волнуется за нее.

– Но это же замечательно, любимый! – Линда, на седьмом небе от счастья, повисает у него на шее.

– Тише, милая, ты меня задушишь! – говорит он, пытаясь высвободиться из ее объятий. – Позволь мне сначала дать тебе совет.

– Я вся внимание.

– Постарайся произвести впечатление, продемонстрируй ей свое рвение, но не переусердствуй. У Блази чисто классический вкус, я бы даже сказал, слишком традиционный.

– Да, я это поняла по ее костюму… приму это как вызов. Ничто меня не остановит. Верь мне, я тебя не разочарую!

– Постарайся выиграть этот бой. Ведь если тебе удастся убедить госпожу Карлотту, то и мои дела с ее мужем пойдут лучше. Настроение Блази всецело зависит от нее.

Вдруг Линде становится все ясно, и улыбка исчезает с ее лица.

– Так, значит, ты помогаешь мне не бескорыстно.

То, что он представил как шанс для нее, на самом деле – шанс для него.

Томмазо не ожидает такого вопроса, и помимо воли выражение его лица принимает вид человека, которого застали с поличным, но это его ничуть не смущает.

– Ну, скажем так, я предлагаю тебе поработать в команде, – он смотрит на нее с надеждой найти понимание. – Что плохого, если все от этого выиграют?

Ну вот, снова его искусство массового убеждения. «Стал бы он помогать, если бы в этом не было его выгоды?» – спрашивает себя Линда, стараясь немедленно прогнать эту мысль. «Не стоит придираться к мелочам», – говорит она себе. Главное, что он помог ей, и она, наконец, получила ту возможность, о которой мечтала.

Томмазо считает ее молчание знаком согласия, встает с дивана и наливает аперитив из графина, который Исабель оставила на столе.

– Вот и замечательно. Только имей в виду, что завтра перед обедом у меня еще одна встреча, так что тебе придется поехать на виллу Блази одной. Когда я освобожусь, подъеду сразу туда.

Он дает ей визитку.

– Вот адрес.

– Есть, шеф. Я поняла, – не скрывает радости Линда.

Потом Томмазо целует ее в лоб и закрывается у себя в кабинете. И никакого тебе романтичного вечера. Но сейчас это не важно – теперь она думает о представившейся возможности получить работу.

На следующий день, ближе к обеду, Линда выходит из парикмахерской – она не хочет казаться хуже рядом с синьорой Карлоттой с безупречной укладкой – как вдруг в ее сумочке звонит телефон.

Наверняка это Томмазо, спешит дать ей последние рекомендации.

Она достает телефон, видит имя на дисплее – и, к ее удивлению, это не он.

– Алло, мама?

– Привет, милая, – говорит Карла.

Голос у нее дрожит, и Линда сразу понимает, что что-то не так.

– Но… что случилось? – сразу спрашивает она.

– Линда, твой дядя Джорджо в больнице, в тяжелом состоянии…

Карла сдавленно всхлипывает:

– У него случился инфаркт.

Линде кажется, как будто в голове звенит тысяча осколков.

– Когда? – спрашивает она бесцветным голосом. Ей не хочется усиливать панику.

– Пару часов назад. Фаусто удалось быстро привезти его в больницу, и сейчас его оперируют…

– Но насколько это серьезно? Он ведь выкарабкается?

– Думаю, да, то есть надеюсь… Пока ничего неизвестно. Ты же знаешь врачей: они ничего не говорят, если не уверены до конца.

– О боже! – в этот момент Линда не выдерживает и плачет.

– Милая, ты только не волнуйся! Все наладится, вот увидишь! – сбивчиво утешает ее мать, но Линда уже приняла решение.

– Я приеду, мама.

– Да что ты, зачем тебе ехать так далеко? Мы ведь с твоим отцом постоянно рядом с ним.

– Мама, при всем желании я не могу находиться вдалеке, постоянно думая о случившемся. Я приеду. Скажи мне только, в какой он больнице.

Линда говорит решительным тоном – мать знает, что переубедить ее невозможно.

– В городской больнице Конельяно.

– Я вылетаю первым же рейсом.

– Ну, хорошо, – отвечает Карла, смирившись. – Позвони, как долетишь, – мы уже в больнице.

Линда кладет трубку; комок в горле, руки дрожат.

Она открывает приложение Expedia на своем смартфоне и ищет рейс Лиссабон – Венеция в один конец. Находит тот, который вылетает через полтора часа, и тут же бронирует его. Прыгает в такси, положив в рюкзак самое необходимое, и, как назло, по пути в аэропорт телефон отключается. Разрядился. «Черт, именно сейчас!» – думает Линда. Это настоящая трагедия – теперь она не сможет предупредить Томмазо! Но сейчас это не важно. Все мысли Линды только о дяде Джорджо: страх потерять его и надежда скоро его увидеть.

* * *

На протяжении веков португальская знать строила величественные особняки и сказочные замки самых причудливых цветов в долине Синтра, живописном морском курорте в нескольких километрах от Лиссабона. И современные богачи следуют примеру своих предков. Здешняя атмосфера располагает к отдыху, пейзаж очаровывает. Проехав извилистые улочки, мимо белых домов и журчащих фонтанов, Томмазо подъезжает к вилле Блази и понимает, что Линды нет. Он не представляет, куда она могла подеваться. Поприветствовав консула и его супругу, Томмазо заходит в туалет и пытается до нее дозвониться, но Линда не отвечает – похоже, телефон выключен. Он надеется, что у этого непредвиденного опоздания уважительная причина, потому что сам его факт – уже означает поражение. Томмазо взволнован, но сохраняет самообладание, даже кажется спокойным… очень важно, чтобы у консула сложилось именно такое впечатление. Что бы ни случилось. Но внутри у него бушует водоворот мыслей.

– Она ехала из центра – уверен, что она будет здесь с минуты на минуту, – Томмазо старается внести в ситуацию спокойствие, но они ждут уже полчаса.

– Думаю, можно пока приступить к обеду, – предлагает синьора Карлотта с вежливой улыбкой.

Вилла, возвышающаяся на холме, чуть дальше городка, представляет собой величественное здание начала XX века. Видно, что она прекрасно отремонтирована с использованием самых лучших материалов. Вилла окружена огромным парком, и сейчас они обедают на веранде с видом на английский сад с вековыми деревьями, в котором есть огромный бассейн и, конечно же, гостевой домик.

Имение поистине безграничных масштабов, даже для такого человека, как Томмазо, привыкшего к роскоши. В этом легко убедиться, если заглянуть в зимний сад на последнем этаже или обратить внимание на сводчатый деревянный потолок в гостиной с камином.

Обстановка за столом сдержанная. Конечно, опоздание Линды не слишком серьезное, и, тем не менее, это вызывает досаду у хозяев. И хотя Томмазо проявляет внешнее спокойствие, еда не лезет в горло.

– Прошу прощения, – говорит он и снова удаляется в парк, чтобы еще раз попытаться дозвониться до Линды.

Безрезультатно. Линда все еще недоступна.

Но теперь уже понятно, что она не приедет. Что ж, ей придется придумать убедительное оправдание, объясняющее ее отсутствие. А как ему оправдаться в глазах консула? Может, сказать, что по дороге случилась авария и она застряла в пробке? Нет, они все равно будут ее ждать. Нужно придумать что-то более трагичное. Небольшая бытовая катастрофа.

– Мне удалось дозвониться до моей спутницы, – говорит, наконец, Томмазо, возвращаясь за стол с потерянным выражением лица. – К несчастью, когда она садилась в машину, ее укусила пчела, и ей пришлось немедленно обратиться в «Скорую помощь». У нее аллергия на пчел…

Отличное оправдание: ситуация не слишком тяжелая, но этого достаточно на случай, если даже она и вовсе не появится. Во всяком случае, удастся как-то сгладить эту неловкую ситуацию. Блази рассыпаются в пожеланиях скорейшего выздоровления, и по их лицам видно, что они ждут, что он немедленно отправится к своей возлюбленной, где бы она ни находилась. Томмазо садится в машину и возвращается домой, внутри у него все сжалось от злости. Соврать никогда не было для него проблемой, но лишь когда в игре участвует только он. Томмазо терпеть не может прикрывать кого бы то ни было, даже если речь идет о любимой женщине.

Когда Линда приезжает в Конельяно, на часах четыре дня, и ей это кажется чудом: ей позволили сесть в самолет в Лиссабоне, когда выход на посадку уже был закрыт. Она умоляла с таким упорством и добилась своего.

Линда выходит из такси и со всех ног бежит к справочному окну больницы.

– Отделение кардиологии? – спрашивает она, с трудом переводя дух.

– Шестой этаж, – отвечает из-за стекла дежурный.

– Спасибо!

Линда, как безумная, заскакивает в лифт и едва не сбивает с ног пациента с гипсом на руке, который с ужасом смотрит на нее. Спокойно, Линда, возьми себя в руки, повторяет она себе, но ничего не получается – это сильнее ее. Да и как вообще можно быть спокойной в подобной ситуации? Она не знает, в каком состоянии ее дядя; да и вообще, жив ли он. Может быть, его уже нет. От одной этой мысли к глазам подступают слезы; если это случилось, она никогда себе не простит, что не успела с ним попрощаться.

Двери лифта раскрываются. Надпись на входе в отделение – «Кардиология» – говорит, что она на нужном этаже. Линда всегда ненавидела больницы с их стерильным запахом дезинфицирующих средств и больничной еды, но ради дяди Джорджо она готова броситься в самое пекло. Но сейчас она не знает, что делать. Ее неуверенные шаги эхом раздаются по коридору. Куда его положили?

– Простите… – Линда останавливает дежурную медсестру. – Вы не знаете, в какой палате синьор Джорджо Оттавиани? Я его племянница.

– В тридцать третьей, – вежливо отвечает женщина. – Но к нему пока нельзя.

– Как? Даже родственникам?

– Его только что перевели из операционной, операция длилась очень долго. Главный врач пока запретил его навещать, – отвечает медсестра категоричным тоном.

– Скажите хотя бы, как он?

– Синьорина, я вам ничего сказать не могу, – она бросает на Линду сердитый взгляд. – Только профессор Дамиани может что-то сказать, когда придет время.

В это время с другого конца коридора Линда слышит знакомый голос, полный беспокойства.

– О, милая…

Линда оглядывается и встречает взгляд своей матери Карлы.

– Мама! – кричит она и бежит ей навстречу.

– Милая моя, дай тебя обнять… наконец-то! – Карла прижимает дочь к своей пышной груди. – Я не ожидала, что ты прилетишь так скоро.

– Как дядя? – взволнованно спрашивает Линда.

Теперь ей недостаточно просто знать, что он жив.

– Не знаю. Ему срочно сделали операцию, но нам пока ничего не говорят.

В дверях зала ожидания появляется папа Линды Адриано.

Увидев дочь, он приветствует ее и гладит по плечу: в отличие от своего брата Джорджо он всегда умел сдерживать эмоции.

– Я уверен, что он поправится, – говорит отец ободряюще. – У твоего дяди сильное сердце. Он и не такое проходил, и это ему по плечу.

– Линда… – слышит она позади себя голос и оглядывается.

– Фаусто, это ты? – Линда обнимает его.

У него пугающе бледный вид.

– Вот при каких печальных обстоятельствах мы встретились… – Он с трудом сдерживает слезы.

– Да. Но надо надеяться на лучшее, как сказал бы Джорджо! Держись!

Все вместе они усаживаются на сиденья, расположенные по одну сторону коридора под резким неоновым светом, и ждут известий.

Линда, пользуясь случаем, подключает смартфон к зарядке, – он выключен уже несколько часов. Она со страхом представляет, сколько пропущенных вызовов от Томмазо. И в самом деле, включив телефон, она получает пятнадцать уведомлений о звонках и сообщениях. Линда пытается перезвонить, но он не отвечает. Тогда она оставляет ему сообщение на автоответчике: «Прости, что уехала. Мой телефон разрядился. Мне пришлось срочно лететь к дяде Джорджо, в Конельяно. Он в тяжелом состоянии после инфаркта. Перезвони, как только сможешь».

Ожидание невыносимо, каждая минута будто длится вечность. Линда не помнит, сколько раз, коротая время, покупала кофе в автомате и сколько часов проговорила с родственниками. Как вдруг в конце коридора появляется седовласый человек с бородой и в белом халате. Это профессор Витторио Диаманти. Взгляд у него мрачный, не обещающий ничего хорошего. Но, может быть, такой таинственный вид – часть его профессии, думает Линда. Он приветствует их легким кивком, затем входит в палату, где лежит Джорджо. Проходит добрых полчаса – для Линды целая вечность – после чего врач выходит в коридор и подходит к ним.

– Господа, – говорит он, откашлявшись, – операция прошла успешно, пациент в сознании, но еще слишком слаб. Если желаете, можете подойти к нему, но прошу вас: по одному и не более пяти минут.

– Большое спасибо, доктор, – Адриано благодарно пожимает ему руку.

– Давай, ты первая, – Фаусто указывает подбородком на Линду.

– Ты уверен? – спрашивает она.

– Да, иди. Твой дядя будет рад.

Дверь палаты № 33 приоткрыта. Линда легонько стучит и толкает дверь.

– Можно?.. – тихонько спрашивает она и нетерпеливо ищет глазами дядю.

Джорджо неподвижно лежит на постели, нос и рот его закрыты кислородной маской. К телу подключены проводки, ведущие к двум мониторам; к груди подсоединена синяя пластмассовая коробочка с мигающим зеленым маячком; на руке капельница. Увидев Линду, он улыбается одними глазами и пытается свободной рукой поприветствовать ее. Она бесшумно подходит к кровати, берет за руку и целует в щеку, прядь волос касается его лица.

– Дядя, как ты меня напугал…

Джорджо с трудом ненадолго убирает маску со рта.

– Милая, я так рад, что ты здесь, – произносит он; его голос чуть громче шепота.

– Ты что, с ума сошел? – Линда надевает маску на место.

Джорджо пожимает плечами – даже в такой ситуации ему удается улыбаться. Он снова убирает ненавистный прибор со рта.

– Я прекрасно дышу и без нее, мне ее надели «для красоты». Чтобы вы за меня поволновались…

Линда растроганно смотрит на него.

– Сейчас тебе нельзя переутомляться.

Она нежно гладит его по голове, стараясь сдержать подступающие слезы. В этот момент в сумке звонит телефон. Она берет его и поспешно переводит в бесшумный режим. Это Томмазо. Но теперь он может подождать. Как и все остальное: сейчас только она и Джорджо. Хотя бы на несколько минут.

Видно, что дяде тяжело долго держать глаза открытыми. Он часто моргает и заметно устал.

Линде уже пора уходить, и она на прощание машет ему рукой.

– Дядя, я сейчас позову Фаусто. До завтра.

Она подмигивает Джорджо и быстро выходит из палаты.

Все те же ряды виноградников, та же буковая роща вдалеке, как будто Линда и не уезжала. А вот и Голубой дом. Только вблизи можно заметить, что он стал ярче. Джорджо постарался, хотя она настаивала, чтобы он не возился долго с ремонтом. Но, как видно, Джорджо не послушал Линду и покрасил внешние стены дома. Ну, что ж, упрямства им не занимать – ни дяде, ни племяннице.

Как она скучала! Вернувшись сюда спустя столь долгое время, Линда чувствует себя дома и чувствует, что она зарядилась энергией именно тогда, когда ей это больше всего нужно. Покидая родной дом, мы всегда оставляем в нем частичку себя. И лишь вернувшись, снова находим то, чего нам всегда не хватало.

Вновь обрести себя – такое ощущение испытывает Линда, войдя в Голубой дом. Все здесь на своем месте: и черный бюст Венеры в ванной, и библиотека Джорджо в гостиной, и винтажный диван, и чугунная печка, заваленная кипой журналов, на стене – галерея из фотографий и открыток Алессандро.

Але… Где-то он сейчас? Должно быть, в каком-нибудь забытом Богом уголке мира наводит порядок.

При мысли о друге, который, может быть, находится на другой стороне земного шара, Линда улыбается и идет на кухню. В шкафчике она находит банку, в которой осталось еще немного кофе. Она насыпает его в турку и ставит ее на плиту.

Как приятно снова побыть одной. В последнее время Линда забыла, что это такое, хотя надо признать, что, живя с Томмазо, она всегда прислушивалась к внутреннему голосу. Но настоящая Линда – здесь, в этих четырех стенах, среди этих вещей и рядом с людьми, оставшимися в Венето.

Кофе закипает. Она выключает огонь, поднимает крышку. В окна льется красноватый вечерний свет. Эти волшебные закаты на северо-востоке так близки ее душе, они так отличаются от тех, что бывают в Португалии. Линде хорошо здесь. Дома. Сейчас она не хочет быть ни в каком другом уголке Земли.

Все последующие дни Линда не отходит от дяди, курсируя между Голубым домом и больницей. С ней рядом – родители, оставившие свой горный отель, и неутомимый Фаусто. Его преданность своему другу и чувство такта не знают равных. При виде такой трогательной заботы ни у кого не остается сомнений: Джорджо в надежных руках, большей любви и ласки и представить себе нельзя, и Фаусто подтверждает это каждым действием, без лишних слов. Родные счастливы, что Джорджо нашел преданного спутника и что, хоть он этого и не хотел, об этом наконец все узнали.

Всю неделю жизнь Линды подчинена заботам о дяде, который медленно идет на поправку. Его, наконец, переводят из отделения интенсивной терапии. Она много разговаривает с Джорджо, а еще ему нравится слушать, как Линда и Фаусто по очереди вслух читают ему его любимые книги.

Наконец, когда жизни Джорджо уже ничего не угрожает, он возвращается домой, где в его честь устроили праздник. Линда, старые друзья и Фаусто, вездесущий Фаусто, который после бокала вина объявляет, что наконец решил перебраться к своему близкому другу, чем вызывает всеобщий восторг. Наконец-то хорошая новость, которая становится всеобщей радостью.

Что ж, миссия Линды выполнена. Теперь можно возвращаться в Лиссабон.

Яркие лучи послеобеденного солнца отражаются от черепичной крыши разноцветными отблесками на белой гальке, которой усыпан двор. Линда запирает на ключ дверь Голубого дома. Пора возвращаться. При этой мысли она испытывает странные ощущения. Ей кажется, что в ней борются какие-то неведомые силы и разрывают на части: она хотела бы побыть здесь подольше, но в Лиссабоне ее ждет Томмазо. И нельзя сказать, что в эти дни она по нему не скучала. Пришла пора вновь с ним встретиться, и откладывать больше нельзя.

Но прежде чем попрощаться с Голубым домом, Линда открывает почтовый ящик. Старая привычка, перед дальней дорогой. Внутри – черно-белая открытка с изображением улыбающегося ребенка на фоне заснеженной горы. Линда переворачивает ее и читает послание.

Горы Хангай, Монголия.

А ниже – приписка хорошо знакомым ей корявым почерком:

Я про себя разговариваю с тобой и знаю: ты меня слышишь.

Целую,

Але

Открытка пришла неделю назад. Линда улыбается. Она не дала Але свой лиссабонский адрес и теперь думает: может, это и к лучшему. Голубой дом немного принадлежит и Алессандро. Он своего рода причал для его посланий со всего мира. И Линде кажется, даже если он пустит по морским волнам запечатанную бутылку с письмом, его послание неизменно окажется здесь.

Она решает, не вернуться ли в дом, чтобы повесить открытку на стену вместе с другими, как обычно. Но нет, Линда кладет ее в сумку. Пусть это будет единственной вещью, которую она увезет с собой из Венето в Лиссабон. Линда делает это инстинктивно: как знать, может быть, однажды Але приедет и увезет ее в какое-то удивительное место, хотя она не знает, где оно.

Глава 5

Линда медленно выходит из аэропорта, наслаждаясь резким перепадом температуры после прохладного кондиционированного воздуха самолета и жарким июльским солнцем Лиссабона. Она, словно ящерица, нежится, чувствуя окутывающее тепло. Португалия, это место на краю Европы, между материком и океаном, не перестает ее удивлять; она ощущает себя его частью. И счастлива от этого.

На ней – кеды и платье геометрического покроя из голубого льна. Она оглядывается, выискивая глазами Томмазо – он обещал ее встретить. За время ее пребывания в Венето они разговаривали всего один раз, и то недолго, только чтобы договориться о встрече в аэропорту. Никто из них за дни разлуки не решился позвонить по Skype или сделать видеозвонок, чтобы прояснить ситуацию: Томмазо – пленник своей гордости, был непреклонен, а Линда полностью погрузилась в заботы о дяде.

А может быть, это молчание было нужно им обоим: между ними произошло непонимание, и прояснить ситуацию просто необходимо. Во всяком случае, так думает Линда. Она ставит рюкзак на землю и некоторое время ждет. Однако никто не появляется, и это довольно странно.

Неожиданно ее окликает мужской голос:

– Синьорина Оттавиани!

Линда поворачивается.

– Добрый день, Антонио.

Это водитель Томмазо. Она не верит своим глазам: он прислал его за ней!

– Хорошо долетели?

– Да, спасибо, – вежливо отвечает она, хотя не может скрыть досады и разочарования.

– Я ожидала, что приедет Томмазо, почему?..

– Синьор Белли ждет вас в машине, – не дает ей договорить Антонио.

Он говорит формальным тоном, но видно, он хороший человек и пытается ее ободрить.

– А, ясно, – Линда наклоняется, чтобы взять рюкзак.

– Не беспокойтесь, синьорина, – Антонио мягко берет у нее рюкзак и жестом показывает дорогу. – Прошу. Машина здесь рядом, в двух шагах.

– Спасибо.

Линда идет за ним.

Вскоре они подходят к «Ауди А8» с дипломатическими номерами, сверкающей в солнечных лучах. Томмазо сидит на заднем сиденье, погрузившись с головой в свой iPad. Должно быть, он отвечает на рабочие письма и, кажется, даже не замечает ее прихода.

Линда стучит в окошко, и он протягивает руку, чтобы открыть дверь с другой стороны.

– С приездом, – говорит он с натянутой улыбкой.

Не такого приема ждала Линда после долгой разлуки. Она все еще не может поверить, что так холодно он ее встречает.

– Спасибо, – Линда приветствует его и садится рядом.

Теперь они совсем близко. Больше невозможно игнорировать случившееся, и она, разумеется, не хочет притворяться, будто ничего не произошло. Линда много думала в эти дни, и о многом ей хочется ему сказать. Она убеждена, что его обвинение несправедливо, особенно, учитывая сложность обстоятельств. Она еще не решила, как подойти к этому разговору, но Томмазо ее опережает.

– Итак, теперь все под контролем? Твоему дяде лучше?

Он старается казаться заботливым, но голос у него холодный, будто они говорят о погоде.

– Да, ему лучше, – бесцветным тоном отвечает Линда.

Она не понимает, что это: попытка Томмазо уйти от проблемы или он хочет показать, что теперь рядом? Но Линда настроена решительно и не намерена отступать.

– Я рада, что оставила его в хороших руках. Теперь о нем позаботится Фаусто, его спутник. Теперь об их отношениях, наконец, узнала вся семья, и они счастливы.

– Отлично, – отвечает Томмазо.

Кажется, что он быстрее хочет закончить разговор, который его мало интересует. Он снова переключается на свой iPad. Легкий сигнал оповещает, что он отправил сообщение, в то время как Линда рассказывает ему о дяде и что он чудом остался жив. Это какое-то недоразумение, думает Линда, невозможно, чтобы Томмазо так себя вел.

Тем временем Антонио выехал на улицу, ведущую в центр города, а Линда и Томмазо всё молчат; они так близко, и в то же время между ними – целая галактика.

Он полностью погружен в свой iPad и кажется почти спокойным, что ее сильно раздражает. А она вот-вот взорвется: недосказанностей слишком много, они переполняют Линду. Она едва сдерживается – слишком долго топтаться на месте не в ее характере, – и наконец ее прорывает.

– Скажи, что ты больше не злишься за сорванный обед на вилле у посла. – Томмазо слегка приподнимает голову – он немного удивлен, что Линда решилась нарушить молчание. Но когда он начинает говорить, голос его чрезвычайно спокоен.

– Я не сержусь, Линда. Я просто немного разочарован. И, разумеется, не из-за обеда, а потому, как ты со мной обошлась. По-моему, я уже об этом говорил.

Томмазо – настоящая скала, и сейчас ничто другое не может взбесить ее больше, чем это. И Линда, сама не осознавая, что делает, начинает говорить все громче, эмоционально жестикулируя.

– Я тоже разочарована, если для тебя это что-то значит! И считаю, что абсурдно продолжать…

Томмазо властно поднимает руку, чтобы ее остановить.

– Линда, поверь мне, я не хочу ссориться. Ты прекрасно знаешь, я этого не люблю и считаю, что это ни к чему не приведет. Мы взрослые, умные люди. И я уверен, что в будущем мы постараемся больше так не делать. – Он выдерживает стратегическую паузу. – Разумеется, это недоразумение ни на йоту не меняет моих чувств к тебе.

Его слова должны были бы ее успокоить, но вместо этого они, как топор, пресекают любые попытки наладить общение. Во всяком случае, сейчас. Линда находится в каком-то подвешенном состоянии – она не знает, как жить, когда нет выхода энергии.

– Но если мы не ссоримся, то что же мы тогда делаем? – спрашивает она рассерженным тоном, но уже смирившись и прекрасно понимая абсурдность своего вопроса.

Но вместо ответа Томмазо наклоняется вперед, к водителю:

– Антонио, поезжай по улице, ведущей к Оливайс, – твердо говорит он приказным тоном, а затем вновь натянуто-примирительно обращается к Линде: – Ничего не случилось, милая. Давай не будем делать из этого происшествия событие вселенского масштаба? Знаешь, чего мне сейчас хочется? Прогуляться по Парку дас Насоес. Давай поужинаем там и постараемся все забыть. Что скажешь?

Линда шумно, почти со свистом, выдыхает и все же принимает это примирение, делая над собой почти нечеловеческое усилие.

– Хорошо, как пожелаешь.

Она ненавидит, когда Томмазо резко обрывает разговор и делает все по-своему, не посоветовавшись с ней. Линду бесит, что у нее нет возможности выговориться, сказать ему все, что терзало ее в дни разлуки.

Ее беспокоит это непонимание, но она решила дать ему последний шанс. Возможно, если постараться, можно избежать ссоры и не делать трагедии из небольшого разногласия, которое может случиться у любой пары.

Но в этот вечер красоты Парка дас Насоес не могут примирить их. Кажется, что Томмазо через силу поддерживает разговор, он рассеян и отдален, а Линда не в том настроении, чтобы ему потакать. Они немного поговорили о том, как она съездила в Венето, в основном о состоянии здоровья Джорджо, не желая возвращаться к причине спора.

Сейчас Лиссабон похож на город из будущего в свете футуристических построек и сочной сверкающей синевы Тахо, через которую проложен самый длинный мост в Европе. Оригинальность современного урбанистического искусства, фантастическая игра фонтанов, достойная Версаля нового тысячелетия: все это – настоящий праздник для глаз, сон, который никому из них не хочется нарушать. Но между ними будто незримая непреодолимая стена. Разговоры их пусты, и они слишком контролируют себя, отчего кажется, что пространство вокруг окутано мрачной вуалью, и они будто движутся вслепую в неопределенном направлении. Даже поездка по канатной дороге не помогает им вернуть непринужденность. Скорее, наоборот. Томмазо кажется очень напряженным – может, ему неприятно находиться на тридцатиметровой высоте? Может, у него кружится голова? Но когда они спускаются на землю, ситуация не меняется. Сейчас просто трудный момент – им нужно расслабиться, чтобы вновь обрести понимание. Линда уверена в этом. Томмазо нужен ей. Но вечером, по возвращении домой, ситуация остается прежней. Никаких обсуждений – уговор дороже денег; но и это молчаливое примирение не кажется ей настоящим.

Томмазо, надо отдать ему должное, старается сделать вид, что ничего не произошло, а Линда понимает, что ей придется уступить ему. Но на самом деле они оба хотят, чтобы партнер извинился первым, и по доброй воле. Попросил прощения по всем правилам. И чем дольше они это оттягивают, тем сильнее атмосфера накаляется молчаливым отчаянием. За ужином Линда замечает, что Томмазо старается не взаимодействовать с ней, чтобы дать буре улечься. Между тем она ощущает, что вынуждена придерживаться формальностей.

Линда невольно думает о дяде Джорджо, у которого такой же свободолюбивый и независимый нрав, как у кошки, которая гуляет сама по себе. Он полная противоположность Томмазо, который упрямо отстаивает свои позиции и стремится взять все под контроль, словно пес, ревниво охраняющий свою территорию. Она много отдала бы за то, чтобы дядя был сейчас здесь и они весело болтали и шутили!

В атмосфере дома царит напряжение, какая-то липкая неопределенность, которая душит, и Линде кажется, что ее можно потрогать руками. Каждый неправильный жест и взгляд могут вызвать непонимание и ссору. Между ними – обстановка холодной войны, некий подспудный конфликт, к которому Томмазо, может быть, и привык, а Линда вот-вот готова взорваться, как часовая бомба.

На следующее утро Линда не выдерживает. Ей нужно поговорить, объясниться с человеком, которого она любит: во всяком случае, именно к этому решению она пришла прошедшей ночью, находясь между сном и бодрствованием. Теперь, когда мяч на середине поля, ей кажется, что он не собирается его передавать, что ж, придется самой сделать первый шаг, пусть даже это снова приведет к ссоре. Линда Оттавиани не из тех, кто отступает.

Поведение Томмазо совершенно не изменилось: он продолжает вести себя так, будто ничего не случилось, хотя сам прекрасно знает, что их вот-вот поглотит огонь невысказанных слов. Для него тема закрыта, ему произошедшее не кажется проблемой, и обсуждать его он не намерен. И дело тут не в обиде. Просто он так устроен. Он полная противоположность Линде, которая уверена, что лучше всегда все обсуждать, даже если это причиняет боль; надо объясниться, чем ходить и дуться друг на друга. Именно это она и намерена сейчас сделать. Может быть, не совсем правильно нарушать его ежеутренний ритуал бритья, но ждать больше не имеет смысла.

Линда открывает дверь ванной и входит, не спрашивая разрешения.

– Нам нужно поговорить.

Томмазо с недоумением смотрит на ее отражение в зеркале, что еще больше провоцирует Линду.

– О чем, Линда?

– О нас.

– В каком смысле?

Он отстраняет станок от лица и кладет на полку над умывальником.

Выражение лица у него задумчивое.

– Как это «в каком смысле»? Я больше не могу притворяться, что ничего не произошло. Вчера, как мне кажется, мы начали разговор.

– Да, но мы решили его закончить, или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься, но сейчас я решила к нему вернуться. Нам нужно кое-что прояснить.

Линда скрещивает руки на груди. Томмазо смывает с лица остатки пены для бритья, так медленно, что это выводит ее из себя. Он чувствует агрессивный настрой Линды, и ему хочется избежать столкновения. Томмазо считает, что конфликты нужно решать спокойно, выбрав нужную стратегию. Но с другой стороны, как он усвоил еще в университете, до начала дипломатической карьеры, если нет решения, нет и проблемы.

Томмазо вытирает лицо и смотрит ей в глаза.

– Линда, в самом деле, нам нечего обсуждать. Мы ведь решили проблему, не так ли? Не нужно драматизировать. Тем более что мне уже пора на работу, через час у меня встреча на другом конце города. Так что извини…

Лицо у Линды резко становится жестким, как у раненого зверя. Ей больно видеть равнодушие к себе, и она разгневана. Как он не понимает, необходимо, чтобы в их отношениях не осталось недосказанность, для их же блага?

– Нет, Томми, не извиню. На этот раз твоя работа подождет.

Вид у Томмазо удивленный и в то же время насмешливый.

– Если уж на то пошло, в последнее время, мне кажется, ты не слишком-то с ней считаешься.

Ну вот, сам того не желая, он позволил втянуть себя в ссору и совершил худшую из ошибок. И Линда пользуется его оплошностью, чтобы еще решительнее ринуться в бой.

– Невероятно! Опять ты за свое? Все не можешь мне простить, что я тебя подвела?!

– Как я уже тебе говорил, ты могла бы меня предупредить, чтобы я зря не волновался и не попал в неловкое положение. Это было не так сложно сделать, – продолжает Томмазо спокойно и уверенно.

Теперь он на ринге, и ему ничего не остается, как сражаться по своим правилам. Но чем больше он демонстрирует спокойствие и самообладание, тем сильнее в жилах Линды бурлит кровь.

Внезапно она повышает тон:

– Томми, да ведь мой дядя был на волосок от смерти! В тот момент он больше нуждался во мне, чем ты! Как ты не понимаешь, что в жизни есть вещи важнее этикета и хороших манер?

– И что, так уж нужно было нестись к нему на всех парах? Это было так срочно, что ты не могла подождать немного, зарядить телефон и объяснить мне, в чем дело?

Голос Томмазо пугающе спокоен. Он так уверен в себе, что Линда начинает сомневаться: а может, он прав? Нервы у нее на пределе, голова разрывается.

– Но… – она не знает, что и ответить, ситуация кажется ей абсурдной, поэтому она побежденно поднимает руки.

– Я… не знаю, почему… В тот момент я не подумала, просто сделала то, что мне казалось правильным.

Томмазо кивает так, будто она правильно ответила на вопрос.

– Именно об этом я и говорю: ты не подумала. Но ты не можешь не думать о последствиях, к которым приводят подобные импульсивные действия, и о своей ответственности. Нельзя оправдывать свои поступки эмоциональностью… Хоть это-то ты признаешь?

– Но бывают моменты, когда надо слушать только сердце! Как ты можешь говорить о моей эмоциональности, когда на карту поставлено так много! – парирует Линда.

Томмазо на мгновение потупил взгляд и тут же с непоколебимой твердостью перевел его на Линду. Его глаза стали серые и холодные, как лед.

– Линда, ты прекрасно знаешь свое слабое место. Иногда ты слишком импульсивна. И что еще хуже – порой хвастаешься своей импульсивностью.

Линда беспомощно глотает воздух и вдруг понимает: он обвиняет ее не в том, что она сделала, а в том, как она это сделала.

– И что? Что мне теперь делать? – раздраженно спрашивает она. – Научиться у тебя самоконтролю в любой ситуации? Отказаться от любых эмоций? Превратиться в буддийского монаха?

Ее вызывающий тон выводит Томмазо из себя, а повышенная громкость голоса – тем более.

– Пожалуйста, не нужно кричать.

Он аккуратно обходит ее, выходит из ванной и начинает судорожно одеваться.

Но Линда не отступает, несмотря на то что он дает ей шанс.

– Отлично. Я буду говорить тише. Без проблем. Ведь только ты знаешь, что я должна и не должна делать. Давай же, мой гуру, научи меня!

Это прозвучало как объявление войны, и она это прекрасно понимает.

– Не провоцируй меня, Линда. Я уже сказал тебе, что не хочу ссориться.

Он завязывает галстук, затягивая его так крепко, что трудно дышать.

– А я вот, представь себе, очень хочу! – подливает она масла в огонь. – И, может быть, тебе тоже было бы полезно разозлиться хотя бы раз, вместо того чтобы снова и снова прятать лицо за этой проклятой маской Ледяного человека.

Томмазо кажется, будто океанская волна качает его из стороны в сторону, и вдруг замирает, когда он оказывается на гребне, чтобы испытать, сколько он еще продержится перед тем, как кануть в бездну?

«Ну же, рассердись, – будто магнетизирует его Линда. – Хоть раз в жизни, потеряй самообладание, покажи свое истинное лицо!»

Она с вызовом наступает, и кажется, что хочет помериться с ним силой. Томмазо пытается взять над ней верх, но она не дает.

– Ну же, хотя бы раз скажи то, что думаешь! Пусть мне будет больно, но это будет правда! Лучше выплеснуть все сейчас и решить проблему раз и навсегда, чем сделать вид, что ничего не случилось…

– Прекрати, черт возьми! – От его голоса по спине у нее пробегают мурашки.

Таким Линда его еще не видела. Ящик Пандоры, который Томмазо всегда держал запертым на замок, раскрылся, и из него вырывается поток неконтролируемой ярости.

– Ты, правда, хочешь знать, что я думаю? Я думаю, что весь этот разговор не имеет смысла, и из-за тебя я сейчас опоздаю на работу, и главное – иногда ты ведешь себя как избалованная девчонка, которую жизнь мало побила. Но я не доставлю тебе удовольствия получить эти удары от меня.

Он на несколько секунд умолкает, и кажется, что от повисшего напряжения вибрирует воздух.

– Что до меня, Линда Оттавиани, то сегодня ты можешь идти ко всем чертям. Вместе со своей заносчивостью.

Это его последние слова, после которых повисает тишина. Никто из них толком не понял, что произошло.

Томмазо одевается, ощущая внутри пустоту, как сдувшийся мячик. Ему кажется, что он от чего-то освободился, но не может дать этому определение. Томмазо испытывает досаду и неловкость, что не сумел сдержать ярость. Его дыхание частое, будто он только что вышел из долгого безвоздушного пространства.

Линда наблюдает за ним, победоносно улыбаясь.

– Отлично! Наконец-то у меня получилось! Познакомьтесь: Томмазо Белли в ярости! – произносит она с нажимом. – Вот видишь, любимый, не так уж это и страшно дать волю своим эмоциям!

Она уже переходит всякие границы и прекрасно это понимает. Но не может остановиться. Линда нарушила святое правило, но не хочет ограничиваться этим. Она решила бросить ему вызов и, возможно, уже пожалела об этом. Может, потому что он больше не отвечает на ее провокации. Томмазо не помнит, когда в последний раз с ним было нечто подобное и он терял контроль над собой. Но ничего не поделаешь – он попал на чужую территорию. Томмазо тяжело вздыхает, и все, на что у него хватает сил, – это выйти из комнаты и с шумом хлопнуть входной дверью. Линда обессиленно плюхается на диван.

Это победа, думает она. Но чувствует, что не уверена в своей правоте.

Остаток дня Линда прокручивает в голове обрывки ссоры, самой страшной с момента их знакомства, может быть, первой настоящей ссоры. Все сказанные и несказанные слова и главное, что она хотела сказать, но так и не смогла. Она сто раз брала в руки телефон, чтобы позвонить Томмазо и попросить прощения, но так и не решилась. Сначала ей нужно освободиться и выплеснуть то, что накопилось внутри. И сделать это по-своему. Поэтому она в спешке переодевается, бросает в рюкзачок бутылку с водой, кошелек и полотенце и через несколько минут выходит из дома.

Линда пробегает километров десять за рекордное время, будто хочет устать настолько, чтобы потерять сознание. Но выбросить мысли из головы не получается. Не выходит – и все тут.

Так, повинуясь импульсу, обливаясь потом и прерывисто дыша, она заглядывает в несколько магазинчиков на Шиаду и с жадностью скупает все подряд: классический импульсивный шопинг, что совершенно не в ее характере. В итоге она накупила кучу разных, к тому же совершенно бесполезных вещей. Сейчас это ей нужно, чтобы чем-то занять голову.

Перед ужином, совершенно разбитая, Линда закрывается в спальне. Исабель, которая по глазам поняла, в каком она состоянии, решила не оставлять ее одну. Домработница не хочет бередить рану и не просит рассказать, что случилось, поэтому просто поддерживает ее. Она сидит и смотрит, как Линда примеряет наряды, купленные в приступе шопинга.

Томмазо скоро вернется, если он вообще вернется, и ее мучает вопрос, что тогда будет. Может быть, они снова поссорятся, или он опять будет холоден, но она уверена в одном – между ними что-то изменилось с этого утра.

Теперь Линда хочет быстрее перелистнуть страницу и сделать так, чтобы все было, как прежде.

– Роскошно! – восклицает Исабель.

– Да ну тебя… я ни капельки не чувствую себя в этом сексуальной! По-моему, это платье коротковато, – Линда с сомнением оглядывает себя в зеркале, отчаянно пытаясь оттянуть вниз облегающее платье – юбка возвращается на место, образуя складку прямо под ягодицами.

– А по-моему, тебе очень идет, – вдруг раздается голос Томмазо.

Он неожиданно появляется в дверях, на его лице – улыбка.

Линда сразу обращает внимание на его глаза: они снова синие и ободряющие, как спокойное море. И вдруг она ощущает такое тепло внутри, которого давно не испытывала. Ну вот. Буря миновала.

– Синьор Белли, – Исабель кивает, затем шепотом обращается к Линде: – Я пойду на кухню, – и улыбается. – Сегодня ужин по-португальски с фирменными блюдами от Исы! – торжественно объявляет она и выходит из комнаты.

Линда смотрит на Томмазо. Он подходит к ней и молча крепко обнимает, и одно это уже означает примирение. Томмазо отлично понимает, произошло что-то непредсказуемое, что он всегда старался держать под контролем: огонь ярости растопил лед, который сковывал его. Рано или поздно это должно было случиться. Но может быть, он не был готов к последствиям. Линда радостно растворяется в тепле его тела, которое так давно не чувствовала так близко.

– Как ты? – почти с материнской нежностью спрашивает она.

– Теперь хорошо. Я думал о тебе целый день, – шепчет он ей на ушко проникновенным голосом.

– И?

– Я соскучился.

– Я тоже.

– В какой-то момент я был сбит с толку. А когда я растерян, то теряю контроль над собой… Мне очень жаль, что я наговорил тебе столько кошмарных слов.

– Ничего, ведь это было нужно. Ты тоже меня прости, любимый.

Они долго и страстно целуются. И понимают, что нужно было поссориться, взорвав дамбу, чтобы по-настоящему узнать друг друга и теперь, помирившись, стать еще ближе.

После вкусного ужина из традиционных португальских блюд, приправленных вдохновением Исабель, они выходят в галерею сада, любимое место Томмазо.

– Давай немного побудем здесь? – предлагает он. – Сегодня сад просто волшебный.

– Да. Просто чудо. Я еще не привыкла к такой свежести в июле, просто фантастика…

Линда присаживается на скамейку из кедра и смотрит на небо. Звезды как хрустальные свечи, которые при дуновении ветра то появляются, то исчезают. Непередаваемое зрелище, на которое нельзя смотреть без восхищения и благоговения.

Томмазо ласкает ее затылок.

– Посмотри туда, – он указывает в сторону реки. – Отражение луны в Тахо я очень люблю в ночном Лиссабоне.

– Ты прав, это невероятно красиво.

Линда чувствует, будто сердце окатывает теплая волна. То ли голос Дульсе Понтес, исполняющей Canção do Mar, который доносится из гостиной, то ли эта волшебная луна, но сегодня вечером она чувствует себя с Томмазо совершенно иначе. Кажется, что их объединило новое чувство, сильное и непостижимое. Что же это еще, как не любовь?

Несколько минут они молча любуются звездным небосводом, вдруг Томмазо нарушает молчание и берет ее за руку.

– Я хотел тебе кое-что сказать.

Линда оборачивается, их взгляды встречаются, эмоции бьют через край.

– Да? – заинтригована Линда.

– О боже… не смотри на меня так! – смеется Томмазо. – Твое любопытство меня почти пугает.

Линда улыбается, но тут же снова становится серьезной.

– Видишь ли, сегодня я о многом думал. Я много думал о тебе, по правде говоря, я только о тебе и думал, но не так, как всегда. Странно, что это случилось после ссоры. А может быть, и нет. Может, именно поэтому… Мне вдруг показалось, что я все понял: насколько дорогой ты стала для меня, ты – весь мой мир.

Он делает паузу.

– Линда, ты нужна мне, как никто и ничто другое.

С этими словами Томмазо берет ее ладони и крепко сжимает их.

– Поэтому мне важно знать, что бы ни случилось, ты всегда будешь рядом со мной.

Его взгляд гипнотизирует Линду, а глубокий голос завораживает. Она чувствует, как сердце бьется все сильнее. На мгновение ей кажется, что тело стало невесомым, будто зависло в воздухе и вот-вот упадет на землю.

Не сводя с нее глаз, Томмазо достает из кармана рубашки маленькую бархатную коробочку.

– Вот, это тебе.

Он кладет коробочку ей в ладонь. Линда изумленно смотрит на него. Она окаменела и никак не реагирует.

– Ну же, открой… – нежно говорит он.

Такого Линда никак не ожидала. Она поднимает позолоченный крючок, приоткрывает крышку коробочки… Там внутри – потрясающее кольцо с бриллиантом Ascher, прозрачным. Линда ничего подобного не видела, и у нее перехватывает дыхание. Она не очень хорошо разбирается в драгоценностях, но то, что она видит, – потрясающее произведение искусства в своей естественной красоте, и чтобы это понять, не нужно быть экспертом. Линда молча любуется бриллиантом и, потрясенная его подарком, смотрит на Томмазо.

– Линда, скажи что-нибудь, пожалуйста, – он выжидает.

Сейчас не он контролирует игру, и исход зависит не от него, поэтому его томит чувство неизвестности.

– Ты согласна?

– С чем? – лишь произносит она.

Глаза Линды заблестели.

– Согласна выйти за меня замуж? – наконец договаривает Томмазо.

Она и не думала, что это когда-нибудь произойдет. Он сделал ей предложение. Линда не может поверить, что это происходит сейчас, здесь, под этими сверкающими звездами, которые словно сулят им счастье.

– Итак? Ты не хочешь дать мне ответ?

Она тонет в его синих глазах и больше ни на чем не может сосредоточиться. У нее впереди – неизвестная дорога, не написанная судьба. И близкий человек предлагает сделать это вместе, рука об руку пройти этот путь.

– Да, – шепчет Линда на одном дыхании. – Да, я согласна.

Она кладет коробочку на скамейку и обхватывает Томмазо за шею.

Их губы встречаются, они наполнены жизнью и любовью, которую дарят друг другу.

Первым отстраняется Томмазо и смотрит на Линду, излучающую счастье, а потом на сверкающий в лунном свете бриллиант.

– Примерь, – говорит он.

Линда протягивает руку: Томмазо надевает кольцо ей на безымянный палец.

– Как оно прекрасно, – произносит Линда дрожащим голосом.

Ей хочется подобрать более красивые слова, чтобы выразить свою благодарность, но захлестывают эмоции.

Она дрожит от волнения, удивляется и, улыбаясь, смотрит на него.

– Ты великолепна, – Томмазо берет ее лицо в ладони. – Я люблю тебя, Линда. Люблю тебя. Я люблю тебя, и только тебя.

– Я тоже тебя люблю, – отвечает она.

На ее щеке блестит слезинка. Их губы встречаются. Они ласкают друг друга, срывая одежду. Их охватывает безумное желание. Они падают, жадно ища друг друга. Сливаются. Дрожат. Вот здесь, у скамейки, весь мир вдруг перестал существовать. Наконец они вместе получают удовольствие, которое казалось потерянным навсегда. Сейчас есть только они, их сердца, наполненные любовью.

Наутро Линда в странном замешательстве. Она до конца не осознает, что случилось прошлым вечером. Может быть, это был сон, думает она, но затем замечает на тумбочке бархатную коробочку. Нет. Вот доказательство. Все произошло на самом деле. Но ей трудно в это поверить, и эмоции, пережитые всего несколько часов назад, вдруг стали далекими. Неужели она и вправду скоро выйдет замуж за Томмазо? Не более чем год назад она гордилась своей свободой, а теперь так быстро решила, что он – мужчина всей ее жизни. Не то чтобы Линда жалела о своем выборе, напротив; но она не до конца уверена, что они созданы друг для друга. Наверное, ей просто нужно с кем-то поговорить, чтобы прогнать страх и сомнения.

Поэтому, как только появляется Исабель, она сообщает ей эту грандиозную новость.

– Но это же замечательно! – радуется та, сжимая ее ладони. – Вы уже определились с датой?

– Пока нет, но если получится, то в сентябре.

Так они решили вчера, лежа в постели, прежде чем забыться сном в объятиях друг друга.

– Милая, – Исабель обнимает ее горячо, по-матерински. – Я сейчас расплачусь. А делаю я это крайне редко.

– Я хотела кое о чем тебя спросить… Погадаешь мне на картах?

Линда спрашивает это инстинктивно, почти в шутку.

Исабель загадочно улыбается.

– Конечно, милая, садись поудобнее и подожди меня в гостиной.

С этими словами Исабель выходит из комнаты и спустя несколько секунд появляется с колодой карт Таро («Неужели она всегда их с собой носит?» – удивляется Линда) и суконной тканью с изображением солнца, вокруг которого двенадцать знаков Зодиака. Она расстилает ткань на журнальном столике перед диваном.

– Отлично, дорогая, а теперь сосредоточься вместе со мной.

Исабель медленно и методично перемешивает карты руками с накрашенными огненно-красным лаком ногтями. Она закрывает глаза, изолировавшись от мира, чтобы ничто ее не отвлекало.

– Итак, теперь разрежем колоду.

Она показывает Линде две половинки.

– Восьмерка треф.

Кладет карту в угол.

– Это – Мир.

Исабель кладет ее в центр стола.

Потом она раскладывает – явно в неслучайном порядке – еще несколько карт, извлекая их по одной из первой половины колоды.

Молча смотрит на них.

– Теперь я готова их прочитать.

– Я вся внимание, – отзывается Линда.

Она взволнована, дыхание ее прерывисто.

– Сначала – карты из разреза… – начинает Иса, будто творит священный ритуал. – Я бы сказала, что Мир – очень хорошая карта, может быть, лучшая из колоды. И, конечно, она таит множество смыслов… потому что эта карта завершает серию Старших Арканов. И поскольку Старшие Арканы представляют собой путь развития личности, карта Мир, как последняя, символизирует высшую ступень, на которой все элементы расставлены по своим местам, все улажено, все цели достигнуты.

Линда кивает. Она уверена, что речь идет о ее браке с Томмазо. Отличный знак.

– Теперь взглянем на пару, – Исабель указывает на две карты с соответствующими персонажами. – Она – Дама Треф, он – Король Бубен. Король Бубен – щедрый человек, дальновидно управляющий своими ресурсами, твердо стоящий на ногах и дающий ощущение стабильности и уверенности. Дама Треф – сильная, уверенная в себе женщина, хозяйка своей жизни…

Иса поднимает карты:

– Смотри, какие красивые у нас Дама и Король!

Линда облегченно вздыхает: похоже, карты подтверждают ее выбор.

Это все, что ей нужно знать. Но Исабель продолжает.

– В центре – Семерка Червей. Семь – число Повозки, оно означает движение, приближающееся событие… Черви – масть, символизирующая чувства, привязанности, любовь во всех ее проявлениях.

Линде кажется, что голос у Исы слегка дрогнул.

– И это хорошо, да?

Она не отвечает, лишь переворачивает другую карту со странным выражением лица. Линда вся в напряжении.

– Что-то… что-то не так?

– Да нет… Просто немного тревоги, волнения: об этом говорит карта Луны. Но это нормально, так бывает.

Линда хмурится. Исабель смотрит на нее и старается улыбнуться. Но Линда понимает, что, наверное, она что-то скрывает.

– Нужно только преодолеть небольшие трудности.

– Да, но какие?

– Сейчас в тебе просыпается то, о чем ты не знала, а теперь твоя сущность хочет заявить о себе: темная сторона Луны… и возможно, это изменение в тебе отражается и на твоих отношениях с близкими.

– Но то, что во мне просыпается, может разлучить нас с Томмазо?

Исабель медлит, потом с трудом качает головой.

– Да нет… Дама Треф просто должна разобраться, подумать, вновь обрести уверенность в себе. В общем, она пока не поняла, удовлетворяют ли ее достигнутые цели.

Сейчас у Линды нет никаких сомнений, что Исабель что-то скрывает, и она подозрительно смотрит на нее. Но Исабель лишь улыбается и заключает:

– Не бойся этой карты, успокойся, все в порядке. Когда она появляется, значит, хочет нам что-то сказать. Прислушайся к ней, в тебе есть то, что нужно научиться слушать.

Затем она переворачивает последние карты.

– В завершении у тебя следующие карты: Туз Треф, той же масти, что и Дама, и наконец – карта Суда. Очень хорошие карты.

Она треплет Линду по щеке, будто рассеивая мрак, окутавший комнату.

– Ты будешь счастлива, милая, а это самое главное.

Линда натянуто улыбается. Ей хочется в это верить всеми фибрами души. Но она чувствует, чем больше Исабель старается ее подбодрить, тем сильнее ей кажется, что что-то пойдет не по плану.

Возможно, она просто себя накручивает. Нужно немедленно прекратить. Это только карты, не стоит об этом думать. В конце концов, Таро – это всего лишь игра, не нужно принимать их всерьез. Томмазо – вот ее выбор. Линда сказала ему «да», потому что любит его. И он единственный мужчина в ее жизни, которого она так сильно желает.

Она сказала «да» его синим глазам.

Она сказала «да» его твердому характеру, в котором есть место нежности.

Она сказала «да» его способности делать вызов трудностям и желанию экспериментировать.

Она сказала «да» его непредсказуемости.

Она сказала «да» его взгляду, от которого по ее спине пробегают мурашки.

Она сказала «да» его самоконтролю, доходящему до маниакальности, который есть часть натуры, и она любит его за это.

И какая-то глупая Луна не заставит ее передумать.

Глава 6

Эффект панды. Вот уже несколько дней свое отражение в зеркале убивает ее: под глазами откуда-то появились мешки и фиолетовые круги. Их раньше никогда не было. И Линда тщательно старается избавиться от них. Протирает ватными дисками с тоником виски и щеки, втирает в область вокруг глаз освежающий гель, уделяя особое внимание нижним векам.

Она прочитала в Интернете, что причиной этого может быть застой жидкости и токсинов в организме, но как это возможно? При ежедневных пробежках в ее организме вообще не должно быть токсинов, не так ли?

Линда массирует кожу кончиками пальцев: а если это не застой жидкости, а что-то более серьезное? Симптом какого-то недуга? Да нет, с чего бы? Она зря забивает голову и ведет себя как ипохондрик; это на нее вообще не похоже. Хватит контрпродуктивных негативных мыслей!

Она надеется, что гель на основе огуречного сока, который она купила в СПА-салоне – по совету Карлотты – поможет. До великого дня осталось всего два месяца, и мысль о том, что придется идти под венец с мешками под глазами, никак не вяжется с ее детской мечтой.

Линда ставит баночку с кремом на полку, распускает волосы, опускает голову и аккуратно расчесывает волосы, пока не распутываются все узелки. Потом она как следует их уложит – это ее новый имидж «Линда с укладкой». Поправляя бретельки голубой сорочки, босиком просачивается в спальню.

Томмазо лежит на постели, в трусах и футболке, прислонившись спиной к изголовью, обитому белым бархатом с капитонами. Он держит iPhone, проверяя почту.

– Милая, у меня для тебя новость… – начинает он торжественно. – Я только что получил разрешение: 13 сентября наша свадебная церемония может пройти в Башне Белен. Я зарезервировал ее на целый вечер.

– Прости, что? – Уголки губ у Линды опускаются. Ее лицо, скорее, выражает досаду, чем радость. – Ты мне об этом ничего не говорил. И потом, как, черт возьми, тебе удалось? Там же вечно полно туристов…

– Я думал, ты обрадуешься, – отвечает Томмазо, удивленный ее реакцией. – Я всего лишь сделал пару звонков нужным людям. Основную работу проделал Юлиус – за несколько дней он горы свернул. Это потрясающее место… – продолжает он таким тоном, что убеждаешься – достаточно ему щелкнуть пальцами, и получишь все, что ни пожелаешь.

– Ты что, не рада? Не можешь представить наш праздник в таком месте? Некоторые политики, и не самые последние, готовы на многое, чтобы даже ненадолго снять это место, но это им не по силам.

– Ну… спасибо, я представляю, как тебе пришлось потрудиться. Но я ведь хотела, чтобы наша свадьба прошла в Венето, – во взгляде Линды читается досада. – Мы же об этом говорили, Томми. Я не ожидала, что ты решишь все без меня…

Она забирается в постель. С тех пор, как Линда последний раз побывала в Италии, она с каждым днем все больше скучает по родной земле, по местам, где выросла, по своему Голубому дому. А когда она увидела его спустя многие месяцы, еще сильнее разгорелась искра, которая теплилась внутри.

Нет, разумеется, Линда любит Лиссабон, это потрясающий город, как ни посмотри, – но корни ее в Венето, и ни одно место в мире не согреет так ее сердце.

– Милая, ты же знаешь, что я не могу так легко переезжать с места на место. Мы ведь и об этом говорили, помнишь? Я здесь в дипломатической миссии, а не в отпуске.

Для Томмазо вопрос уже закрыт, а Линда этого даже не заметила! Он уверен, что она примирилась с этой мыслью, о чем он ей и напоминает.

– Мы сейчас вступили в самую деликатную стадию, и я не могу надолго отлучаться.

– Да-да, я знаю, что ты незаменим, Томми, – вздыхает Линда. – Но мне кажется, ты вполне мог бы взять отпуск на несколько дней, и все. К тому же, если бы нам пришлось импровизировать в последний момент, тем лучше. Во всяком случае, я так думаю.

– А я не согласен, – Томмазо кладет iPhone на тумбочку, установив бесшумный режим. Потом поворачивается к Линде: – Если мы можем иметь все, зачем довольствоваться малым?

Глаза у него блестят, и Линда ясно понимает, что от одной мысли, что весь Лиссабон будет у его ног, у него кружится голова.

– Ведь, в конце концов, теперь это немного и наш город, правда? И именно здесь имеет смысл организовывать свадьбу.

Видя его эйфорию, Линда не хочет больше настаивать на своем: видно, что для него это действительно важно, поэтому она может и уступить – во всяком случае, на этот раз. Она никогда не зацикливалась на традициях и форме.

– Ну, хорошо. Место, действительно, шикарное, ничего не скажешь. Просто как подумаю о своих – меня охватывает ужас при мысли, что придется перевозить сюда всю эту ораву.

– Да разве это проблемы, милая? – спрашивает Томмазо присущим только ему ободряющим тоном. – Твои родители, дядя, друзья, – все, кого ты хочешь пригласить, – получат в подарок поездку в Лиссабон и проживание в лучшем отеле.

Он гладит ее по голове.

– Я беру это на себя. Ни о чем не беспокойся.

Она знает: когда Томмазо так говорит, ему можно верить.

– Ну, хотя бы о чем-то я могу побеспокоиться – это ведь и моя свадьба.

Линда наклоняет голову набок.

– Я бы могла организовать фуршет, – предлагает она с новым приливом энтузиазма.

Томмазо убирает прядь волос с ее лба.

– Милая, не думаю, что у тебя будет большой выбор, – говорит он, пожав плечами. – Лучшее место – это замок Святого Георгия. И, разумеется, я зарезервирую для нас и все остальное.

– Отлично, делай все сам, – Линда снова начинает сердиться. – Может, и платье мне выберешь?

Томмазо прижимает палец к ее губам.

– Любимая, я не хочу делать ничего, что тебе не нравится. Но для тебя я желаю только самого лучшего. Поверь мне, – Томмазо наклоняется и целует ее в губы. – Чего нет ни у одной женщины на свете!

Линда обнимает его и глубоко вздыхает.

– Не знаю… мне кажется, что эта свадьба грозит стать событием мирового масштаба, – говорит она, будто размышляя вслух.

Затем смотрит на него более уверенно.

– Томми, я ведь не Кейт Миддлтон, пойми это. Думаю, ты и сам уже это заметил, – произносит Линда с улыбкой, – мне совершенно не хочется играть роль красивой статуи, на которую будут любоваться твои именитые гости. На своей свадьбе я хочу развлекаться, танцевать с друзьями и, может быть, даже напиться до потери сознания!

– Даже и не думай терять сознание! – Томмазо слегка шлепает ее по попке. – Во всяком случае, до того, как мы займемся любовью… Я ведь имею право на сказочную первую брачную ночь, чтобы как следует оценить свое капиталовложение?

Томмазо притягивает ее к себе и жадно целует в губы, слегка покусывая их. Ничего на свете ей не нравится больше, чем поцелуи сквозь смех.

Линда выходит из душа и завертывается в полотенце. Потом садится, скрестив ноги, на коврик и остается некоторое время в этом положении: аромат собственной кожи после скраба с эфирными маслами розы и босфорского граната почти вводит ее в экстаз: момент полного покоя, и она хочет насладиться им.

Линда только что вернулась с ежедневной пробежки: сегодня она спланировала свой маршрут к Башне Белен. Такой способ осмотреть место проведения свадебной церемонии в ее стиле.

Для нее открылся другой Лиссабон: ровный, без спусков и подъемов, где воды Тахо смешиваются с соленой водой Атлантического океана. С одной стороны – огромный комплекс монастыря Жеронимуш, с другой – на самом краю порта – Памятник Открытий, величественный монумент в виде каравеллы, украшенный статуями знаменитых португальских первооткрывателей. Все там пронизано эпическим духом, который принес ветер из той давней эпохи.

Добежав до башни, она остановилась и больше получаса любовалась ею. Однако у нее не возникло ни малейшего желания присоединиться к толпе туристов и войти внутрь.

Пусть хотя бы это останется сюрпризом Большого дня.

Между землей и водой – величественная башня, хранительница города, бесспорно прекрасная и зрелищная. Линда размышляла о ней со дня своего приезда. Но сегодня она посмотрела на башню, думая о свадьбе.

Карета, запряженная белыми лошадьми в праздничной сбруе, красная ковровая дорожка, дипломатические эмблемы, официальные лица. Свадебная церемония, о которой мечтает почти каждая женщина. Наверное. Но Линда не уверена, что хочет быть частью этого великолепия. Она не понимает, зачем Томмазо всегда надо все делать с помпой. Кажется, что не может без этого обойтись: ему обязательно нужно обращаться с ней, как с королевой, в то время как она никогда не чувствовала потребности прослыть женщиной из высшего общества. Линде достаточно было бы и церквушки в ее родном городе на холме, самых близких людей в качестве гостей… И никаких торжественных церемоний. Она всегда представляла свою свадьбу именно так – когда думала об этом. Она старается прогнать эти мысли, снимая с головы большое полотенце и вытирая волосы полотенцем поменьше. Пора заканчивать с водными процедурами и приступать к делу.

Линда составила огромный список близких и друзей в Италии, которых нужно обзвонить, чтобы сообщить грандиозную новость, и одному Богу известно, сколько времени на это уйдет. При одной мысли об этом ее охватывает эйфория, сменяющаяся паникой. Ну же, Линда. Да начнутся танцы!

Она на телефоне уже два часа.

Первый звонок, как и полагается, маме Карле: стоило ей только произнести «я выхожу замуж», как вербальная коммуникация сменилась визгами, всхлипами и слезами радости. Синьора Оттавиани всегда была слишком эмоциональной, но Линда и не предполагала, что будет столь бурная реакция: в конце концов, они давно живут порознь, и мать привыкла не слышать от дочери откровений о ее личной жизни.

Похоже, это известие немного расшатало стену, стоящую между ними. С отцом Линда даже не поговорила, он узнал о грандиозном событии из криков Карлы.

Вторым по списку – дядя Джорджо. Он был на седьмом небе от счастья и тут же передал новость Фаусто, который находился рядом. Линда невероятно рада слышать голос дяди, такой жизнерадостный и полный энергии!

Затем настал черед Марчеллы – тут уж Линда вовсю повеселилась. Сначала подруга думала, что она ее разыгрывает, и не сразу поверила, что ее безумная одноклассница не шутит. Потом растроганно заплакала.

После Марчеллы она набрала номер Валентины, но та не ответила – наверное, была занята в прямом эфире.

Тогда Линда принялась обзванивать трех мушкетеров-сердцеедов: Карло, Раффаэле и Сальво. Она бы дорого заплатила, чтобы увидеть их лица в момент «взрыва».

«Я выхожу замуж». Почему эти слова из ее уст звучат так странно? Теперь при этой мысли она невольно улыбается. Но что сделано, то сделано. Осталось только предупредить Алессандро.

И вот тут, скорее, миссия невыполнима. Линда не знает, где он сейчас находится, поэтому пишет короткое послание, надеясь, что он прочтет его как можно скорее. Но саму новость она хочет сообщить ему вслух.

«Привет, Але!

Как дела?

Интересно, где ты сейчас скрываешься… Мы уже вечность не разговаривали, тебя так трудно поймать (когда ты в последний раз пользовался приличным телефоном?), но мне нужно сказать тебе кое-что важное, и я хочу сделать это вслух. Ты можешь выйти на связь и дать мне номер, на который я могла бы позвонить как можно скорее? Или скажи, когда сможешь выйти в Skype. Шлю тебе теплые объятия, как солнце Лиссабона.

Твоя Л.»

Линда нажимает значок «Отправить», скрестив пальцы: было бы здорово, если бы Алессандро ответил ей сейчас! А еще лучше – позвонил бы. В конце концов, он прекрасно знает ее номер – она его никогда не меняла. На всякий случай она ждет и никому не звонит. Но проходит полчаса – тишина. Скорее всего, Але сейчас в каком-нибудь заброшенном уголке Земли, где нельзя выйти на связь. Но Линда его дождется, как всегда. Для нее это никогда не было проблемой.

Она пробует перезвонить Валентине, и на этот раз та отвечает после первого же гудка. Разговаривая с подругой, Линда усаживается на диван, у нее приступ смеха – радостный визг Валентины невероятно заразителен.

На часах ровно одиннадцать, прекрасное утро, конец июля; она поднимается на последний этаж красного дома в середине улицы Руа Аугуста. Только двери лифта раскрываются, появляется консультант: элегантная женщина в кремовом костюме, волосы собраны в пучок – ни одной лишней детали.

– Добро пожаловать в наше ателье, синьора Оттавиани.

– Спасибо.

Линда едва заметно улыбается, думая про себя, что она пока не совсем синьора. Сопровождающая ее женщина указывает на стеклянную дверь.

– Прошу вас…

– Спасибо, – учтиво отвечает Линда.

Ателье очень большое: три огромных зала, безупречно белые стены, невероятное количество моделей одежды, по меньшей мере, пять примерочных, каждая величиной со спальню, с кожаными скамейками также белого цвета, чтобы складывать бесценные образцы. Сюда Линду отправил Томмазо, выяснив у лучшего организатора свадеб в городе, какой бутик самый эксклюзивный.

Это ателье с давней историей, где одевались члены португальской королевской семьи, а теперь – и местный бомонд.

– Вы уже определились со стилем? – спрашивает консультант, записав в анкету информацию, необходимую для примерки, – Линда и подумать не могла, что понадобится так много параметров; некоторые, к своему стыду, она даже не знала.

– Не совсем. Знаю только, что хочу что-нибудь необычное, но без рюшечек… Ах да, и, пожалуйста, никакого шифона и зефирных кружев.

Наверное, думает Линда, получилось немного резко, но при ее миниатюрных пропорциях, не вписывающихся в стандарт девяносто-шестьдесят-девяносто, лучше не ходить вокруг да около, а сразу приступать к делу.

– Отлично. Я полностью с вами согласна. Присаживайтесь, – отвечает женщина, указывая на белый диван, заваленный подушками. – Я сейчас принесу вам модель для примерки, чтобы вам легче было определиться, – продолжает она, внимательно разглядывая Линду, будто что-то прикидывая. – Цвет? Белый?

– Думаю, да, – с уверенностью отвечает Линда. – Хоть в этом не буду нарушать традиций.

– Отлично.

Консультант снимает платье с плечиков и раскладывает его на стеклянном столе в центре салона.

– Пожалуй, начнем с этого: лаконичное, корсет без бретелек и расклешенная юбка.

– По-моему, очень милое, – Линда явно довольна. – Но мне нужно посмотреть, как оно сидит на мне.

– Разумеется. Идемте.

И сотрудница ателье ведет ее к одной из примерочных, затем отодвигает тяжелую занавеску из шелка персикового цвета.

– Позвольте также порекомендовать вам туфли, – она ставит на пол пару лодочек на платформе с двенадцатисантиметровыми каблуками.

– Если нужна помощь, я к вашим услугам.

– Большое спасибо.

Линда заходит в примерочную кабину; не проходит и минуты, как она уже надела платье. Вот уж никогда не подумала бы, что это будет так легко!

Она отодвигает занавеску и оглядывает себя в зеркало, наклонившись немного назад и уперев руки в боки.

– Мне не очень нравится эта юбка, – с сомнением произносит Линда. – Лиф отличный, но юбку я бы хотела подлиннее, может, даже асимметричную.

Через несколько секунд консультант возвращается, держа в руках платье другого фасона.

– А как вам эта модель? – она протягивает платье из шелка и крепа с боковым шлейфом. Простое и гармоничное.

Увидев это платье, Линда воодушевляется.

– Я хочу его примерить, – говорит она с энтузиазмом и снова скрывается за занавеской.

Но не успевает она надеть платье, как вдруг чувствует: чья-то рука решительно застегивает «молнию» на спине. Кто это может быть? Без сомнения, Томмазо.

Линда оборачивается и, оторопев, отступает назад. Она не знает, радоваться или огорчаться тому, что он сюда ворвался.

– А ты что здесь делаешь?

– Мне жутко не терпелось посмотреть на тебя. Я знал, что ты выберешь именно это платье, – отвечает Томмазо, глаза его задорно блестят.

– Ты с ума сошел?! Ты разве не знаешь, что жених не должен видеть платье невесты до свадьбы?! Плохая примета!

Она пытается вытолкать его из примерочной кабинки.

– Уходи сейчас же!

Томмазо прижимает ее к стене.

– Та Линда, которую я знаю, не верит в эту чушь… хотя я могу и ошибаться, – шепчет он хриплым голосом.

Томмазо смотрит на нее сластолюбивым взглядом.

– Конечно, верю, – Линда пытается высвободиться из его объятий, но Томмазо держит крепко, глядя на нее с иронической ухмылкой.

– Не слишком ли ты стала суеверной после общения с Исабель?

Он не дает ей ответить – берет за талию и притягивает к себе.

– Не хочешь отвечать? А мне все равно, можешь думать, что хочешь, можешь даже кричать, – шепчет он, жарко дыша ей в ухо. – Потому что я хочу тебя.

Он кусает ее за мочку.

– Прямо сейчас.

Он погружает язык ей в рот.

– Не могу больше терпеть. Хочу взять тебя прямо здесь, в этом платье.

Он возбужденно просовывает руку ей под платье, между ног. Глаза у него затуманены, рот приоткрыт.

– Пожалуйста, Томми… – Линда пытается сопротивляться, но все менее настойчиво. – Там же консультант…

– Не думаю, что ей хватит смелости нас побеспокоить, – Томмазо пробегает пальцами по тонкой ткани трусиков. – Давай сделаем это быстро. И как можно тише…

– Но как ты вошел… – Томмазо зажимает ей рот рукой: он в нетерпении и возбужден до предела, его член такой твердый, что Томмазо инстинктивно подчиняется позывам своего тела.

Он расстегивает брюки, высвобождая член. Все, чего ему сейчас хочется, – это почувствовать ее язык, а затем войти в нее и, наконец, испытать настоящее удовольствие.

Линда чувствует, что не может больше сопротивляться. А возможно, ей самой немного хочется поучаствовать в этой игре. Поэтому она встает на колени, берет его член в рот и начинает лизать, так, как ему нравится.

– О да, детка. Вот так, – Томмазо берет ее за голову и двигает ею в такт. – Только ты можешь доставить мне это блаженство.

Он думает только о том, что сейчас она даст ему кончить, лаская ртом и языком так, как не может сделать никакая другая женщина, что Линда – его наркотик, она подчиняет его себе, обволакивая насыщенными ароматами, как бокал лучшего бурбонского вина, выпитого залпом.

Томмазо опрокидывает ее на пол, прямо на кремовый ковролин, прижимает так, что она не может оказать ни малейшего сопротивления, затем приподнимает ее пышную юбку, проводит по гениталиям головкой, еще влажной от ее слюны. И в одно мгновение проникает внутрь.

Линда не успевает осознать, как ее плоть с готовностью принимает его. Она стонет, прижатая к полу, ее спина трется о мягкое, безупречно чистое покрытие. Она смотрит на него, и на мгновение между ними вырастает непроницаемая стена. Линда не понимает, что происходит, совершенно испуганная, в своем свадебном платье. Этот белый цвет… Чистота и невинность, которые они уже давно утратили.

Вот такие ситуации и притягивают Томмазо: граница, которую его темная сторона может перешагнуть без лишних предрассудков. Как тонки грани любви. Ему обязательно надо ворваться во что-то запретное: как сейчас – секс в примерочной кабинке с Линдой в свадебном платье.

А для Линды сценарий разворачивается по-другому, но она не хочет думать об этом сейчас и подчиняется Томмазо, боясь разорвать зыбкую связь.

Внезапно в ее памяти возникает образ человека в маске, навязчивая идея, от которой, казалось, она уже избавилась. Линда видит его настолько четко, ощущает аромат той ночи и животную страсть. Когда Томмазо целует ее в шею, она вспоминает губы незнакомца, такие полные и чувственные. Линда помнит все до мельчайших подробностей: маленькие светильники, освещающие сад, его руки, такие красивые и сильные. Она чувствовала себя с ним единым целым и даже почти влюбилась, стала испытывать потребность в нем. Линда никого не пускала так далеко, как удалось проникнуть ему, никто еще не затрагивал столь потаенные уголки ее тела, души и разума. Она почувствовала, что ему можно доверять. Но сейчас – довольно.

Уходи, человек в маске, оставь меня, дай мне насладиться мужчиной, за которого я скоро выйду замуж, потому что я хочу остаться с ним навсегда.

Линда сжимает кулаки, приоткрывает рот, зажмуривается и чувствует знакомую волну, поднимающуюся снизу и захлестывающую ее с головой. Она вот-вот кончит вместе с Томмазо. Его лицо искажается от наслаждения, вены набухают, он охвачен мощным оргазмом, который вот-вот вырвется наружу. Он резко выходит из нее и кончает на платье, запачкав спермой белоснежную ткань, которая стала мокрой и грязной.

Линда, покачиваясь, встает с пола, все еще находясь в плену воспоминаний, от которых кружится голова. Она прислоняется спиной к стене и смотрит на Томмазо со странным смущением.

– О боже, пожалуйста, выйди. Не представляю, как тебе удалось сюда пройти, но постарайся уйти так же. И не ставь меня в неловкое положение перед сотрудницей ателье, – добавляет Линда вполголоса, указывая пальцем за занавеску. – Не знаю, сколько я тут нахожусь, но она уж точно не дура и поняла, что здесь происходит.

– Как пожелаешь, малышка, – с улыбкой отвечает Томмазо, успокаивающе гладя ее по голове, и застегивает брюки.

– Увидимся вечером, дома, – он целует ее в губы. – Люблю тебя.

– Я тоже, – быстро отвечает Линда.

Когда Томмазо уходит, она старательно вытирает платье бумажными платочками, затем снимает его. Оно испачкано, и теперь, присмотревшись, видно, что шлейф чуть порван, – вот черт!

А ведь именно эта модель понравилась ей больше всего… Придав себе уверенности, Линда выходит из примерочной и видит давешнюю женщину консультанта с приклеенной фальшивой улыбкой.

– Итак, синьора Оттавиани, вы определились с платьем? – спрашивает та, как ни в чем не бывало.

Это изящное равнодушие обескураживает.

– Да, пожалуй, я его возьму, – отвечает Линда. – Только есть маленькая проблемка… пока я его примеряла, я нечаянно порвала его каблуком.

Она держится с самообладанием, достойным настоящей актрисы, и показывает место разрыва на платье.

– О, не беспокойтесь, синьора. Бывает, – консультант пожимает плечами, явно преуменьшая масштабы трагедии. – Ничего страшного, не волнуйтесь. Мы сейчас все уладим.

– Слава богу! Потому что я хочу именно эту модель, – облегченно вздыхает Линда.

– Размер подходит? – спрашивает продавщица.

Линда кивает.

– Вот и замечательно. Если вам удобно, мы доставим платье на дом через неделю.

– Отлично!

Невероятно. Эта женщина – непревзойденная актриса.

– Если вдруг нужно будет что-то переделать, мы всегда к вашим услугам.

– Большое спасибо.

– Спасибо, синьора Оттавиани.

– Пока еще синьорина…

– Конечно… еще раз поздравляю с великим днем.

Легко отделалась, ничего не скажешь. Но Линда все еще не может понять, как такое могло произойти.

Вернувшись домой, она испытывает желание немедленно помыться. Линда погружается в ванную, в ласковые объятия ароматной кокосовой пены. Она играет с пеной, утопая в белых облаках, исчезающих, словно мыльные пузыри в детской игре. Легкие, воздушные пузырьки, парящие в воздухе – дуновение ветерка, и они испаряются, мимолетные и, может быть, поэтому чудесные.

Как и любовные отношения. Но сейчас она не хочет об этом думать. После случившегося в ателье она испытывает опустошенность и знает, чтобы избавиться от нее, недостаточно просто принять ванную. Грусть и растерянность. Влажные дорожки слез побежали по лицу. Это хорошо, говорит Линда, слезы смоют всю грязь. Поддавшись этому состоянию, она с головой уходит под воду, и соленые капли смешиваются со сладковатой пеной.

Теперь – лучше. Намного лучше. Она отгородилась от внешнего мира, выстроила невидимую стену, теперь ничего не случится.

Но образ человека в маске не отпускает ее, и его сюрреалистическое лицо сливается с живым лицом Томмазо. Ну почему ему вздумалось прийти в тот момент, когда она примеряла самое главное платье в своей жизни? Линда не может и не хочет себе это объяснить, потому что размышления на эту тему ей не понравились бы.

Она снова погружается с головой под воду. Все нормально, Линда, такое случается. И снова старается убедить себя, что Томмазо – ее окончательный выбор. Вполне естественно, что в такой момент ее фантазия рисует картины: кем бы она могла стать, но никогда не станет, и о другой жизни, которую не увидит.

Все в порядке, Линда. Все. Нормально.

Она возвращается из Синтры после семи. Карлотта, капризная супруга консула Блази, сменила гнев на милость после неоправданного отсутствия Линды и пригласила ее на собеседование по поводу обустройства виллы. И все прошло замечательно. Наконец, после долгого перерыва, Линда снова в работе; создание интерьера – это ее жизнь, ее страсть, из которой она черпает энергию, особенно, когда речь идет о сложных задачах вроде этой.

Вернувшись домой, она идет в спальню. Там ее ждет огромный чехол из красного бархата, висящий на дверце шкафа. Должно быть, привезли свадебное платье. Линда снимает плечики, кладет чехол на кровать и расстегивает «молнию».

Вот и платье – накрахмаленное и пахнущее жасмином. То самое, что она выбрала для своего грандиозного дня. Ей безумно хочется снова его примерить, чтобы проверить, все ли в порядке.

Томмазо будет с минуты на минуту, но после случившегося ничего страшного, если он увидит ее. Мгновенно она снимает платьишко из ярко-желтого джерси, сбрасывает синие босоножки на платформе и надевает платье через ноги; с «молнией» приходится немного повозиться, но наконец застегивает ее, извиваясь, как женщина-змея. Ура!

Линда достает из шкафа коробку с туфлями и надевает их. Она выбрала туфли-лодочки со вставками из белого золота, которые мгновенно прибавляют ей двенадцать сантиметров роста.

Она подходит к зеркалу и осматривает себя, как мечтательная девочка в белом платье, любующаяся своим отражением. Кто бы мог подумать, что ей так понравится платье, тем более свадебное. Но, без сомнения, это правильный выбор: платье идеально сидит, будто сшито специально для нее. Великолепный вырез на спине, совсем не вызывающий; облегающий покрой спереди, асимметричный край и открытые плечи. Едва осязаемый белый шелк, подчеркивающий ее формы. Вершина портняжного искусства, которое, к счастью, не испортило небольшое происшествие в примерочной.

В довершение образа она зачесывает волосы набок, приподнимает их и отпускает так, что они падают на плечи. Еще нужно записаться к парикмахеру, попробовать пару причесок. К этой модели точно подойдет какой-нибудь красивый пучок, может, даже слегка небрежный и максимально естественный. Как и она сама.

Внезапно к реальности ее возвращает звонок в дверь. Пришел. Он что, нарочно хочет застать ее врасплох непременно в этом платье! И почему это Томмазо в последнее время вдруг стал забывать ключи? Может быть, приготовления к свадьбе затуманили ему голову? Она никогда не видела его таким растерянным, и это совершенно на него не похоже.

Приподняв платье, Линда, пританцовывая, бежит к двери. Но открыв ее, едва не падает в обморок.

– Але?!

Да, это он, отважный Алессандро Деган, ее закадычный друг, явился, откуда ни возьмись, с видом воскресшего утопленника.

Волосы отросли, стали более кудрявыми, густыми и запутанными, но при этом он отпустил аккуратненькие усики (как странно видеть их). Но те же пухлые губы и таинственный взгляд, хранящий следы дальних странствий.

Линда дрожит. Она не ожидала увидеть его. Алессандро сглатывает, на его лице появляется ухмылка. Он пробегает взглядом по ее платью, будто завороженный его белизной. Его взгляд мечется, не зная, на чем остановиться, и наконец их глаза встречаются.

– Привет, Линда.

Он хочет ее обнять, но он не знает, имеет ли на это право, будто опасаясь ее сломать. Но Линда опережает его и бросается ему на шею.

От Алессандро приятно пахнет чем-то знакомым, чего ей так не хватало. Это долгожданный момент, когда два тела сливаются в крепком объятии, как части единого целого.

Внезапно Линда отстраняется и ведет его в дом.

– Сволочь ты все-таки! Я ждала твоего звонка и не думала, что вот так явишься, во всей красе!

Она в шутку упрекает его, но не может сдержать легкого сарказма. Алессандро не реагирует на провокацию.

– Так вот оно, то важное известие, что ты хотела мне сообщить.

– Да, Але.

У Линды будто застрял ком в горле.

Она оглядывает свое платье и улыбается, словно извиняясь. Хотя не знает, за что.

– Похоже на абсурд, да? – спрашивает Линда, ища у него подтверждения. – Я не поверила, когда Томмазо сделал мне предложение…

Алессандро смотрит на нее, словно на привидение.

– Не знаю, что и сказать, правда.

– Скажи «поздравляю». Этого достаточно. Обычно в таких случаях поздравляют, – подсказывает она.

Линда пытается снять напряжение. Но откуда оно?

Наконец Алессандро улыбается.

– Но ведь свадьба не сегодня, да? Я ведь не ошибся моментом? Я не успел переодеться… – говорит он, указывая на свои потертые джинсы и футболку с логотипом агентства.

Линда с облегчением смеется и хлопает его по плечу.

– Прекрати… Я всего лишь его примеряла.

Линда указывает на диван.

– Я переоденусь, а ты присаживайся. Я быстро!

Она подмигивает и скрывается в спальне.

– Ах, да, и налей себе чего-нибудь выпить! У меня в холодильнике даже пиво есть! – кричит она через весь коридор.

По тому, как далеко слышен ее голос, Алессандро понимает, насколько огромен дом. Он оглядывается, пытаясь сориентироваться, но, будто читая его мысли, Линда приходит на помощь:

– Рядом с окном столик с напитками и льдом!

Алессандро подходит к нему, наливает два «Мартини», и через минуту появляется Линда в шортах и майке, выглядывающей из-под свитера «оверсайз» с боковыми карманами.

Он протягивает бокал, и они садятся: он на диван, она – в кресло.

– Так когда же великий день? – спрашивает Алессандро, вращая бокал и позвякивая льдом.

Оба они смущены, и Линда невольно вспоминает тот поцелуй в аэропорту и то, что произошло в машине год назад после праздника по случаю открытия виллы Белли.

– 13 сентября, здесь, в Лиссабоне, – выдает она на одном дыхании, будто желая освободиться от груза.

– Я бы с удовольствием отпраздновала дома, но Томмазо, к сожалению, не может надолго уезжать. К тому же ему нравится все делать с размахом.

Линда начинает тараторить, как делает всегда, когда волнуется.

– Значит, ничего не изменилось.

– Абсолютно. А кое в чем стало даже хуже, – признается она с иронической улыбкой. – Но когда любишь человека, то принимаешь его таким, как есть, со всеми достоинствами и недостатками.

– Ого! Стоит тебя на пару месяцев оставить – и ты уже стала философом?

– Дурачок… – Только ему она позволяет над собой подтрунивать.

Хотя, может быть, Алессандро не просто шутит. В его голосе Линде слышится какая-то странная нотка, которую она не может разгадать. Они смотрят друг на друга и будто говорят молча, обмениваясь взглядами.

Еще вчера – бесшабашные дети, сейчас они чинно сидят в гостиной роскошного дома. Алессандро после дальних странствий, Линда в ожидании великого дня.

– Ну, хватит обо мне! Ты так и не рассказал, что делаешь в Лиссабоне! – спрашивает Линда после молчания. – Когда ты приехал?

– Сегодня утром.

– Ты здесь по работе?

– Сказать по правде, нет.

Он хочет сказать что-то еще, но вдруг оборачивается, услышав шаги в прихожей и мужской голос:

– Линда!

– Это он? – спрашивает Алессандро.

– Да, – отвечает Линда.

Появляется Томмазо в безупречном синем костюме. Он сразу замечает гостя, его лицо выражает не совсем приятное удивление, которое он пытается скрыть за улыбкой.

– Привет, милая, – говорит он Линде, бросая косой взгляд на Алессандро, в котором ясно читается: «Что он тут делает?»

– Это мой друг. Он только что пришел, любимый, – отвечает она дрожащим голосом: – Алессандро.

Томмазо протягивает ему руку.

– Томмазо.

Алессандро встает и отвечает на приветствие.

– Поздравляю! Линда только что мне сообщила о знаменательном событии.

– Спасибо.

Томмазо победоносно улыбается.

– Разумеется, ты тоже приглашен…

– Постараюсь… – Алессандро бросает взгляд на Линду.

– Ты обязан прийти! Такое событие ты не можешь пропустить! Я не хочу целый день видеть хмурую Линду! – шутит Томмазо и обнимает ее за талию.

Просто идеальная пара, думает Алессандро. И все же что-то в Линде изменилось. И он поражается тому, насколько отчетливо он это ощущает. Этим объятием Томмазо будто очертил четкие границы своей территории, точно речь идет о его собственности. Во всяком случае, Алессандро так показалось. Может, ее тяжелый вздох и помрачневший взгляд, по которым он почувствовал, что настроение у нее изменилось.

Внезапно Алессандро понимает, что пока он смотрит на Линду, за ним неотрывно следит Томмазо. Его рука все еще у нее на талии, и отпускать он ее не собирается.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – говорит наконец Алессандро.

Ему больше добавить нечего.

– Да нет, куда ты спешишь! Останься с нами на ужин… – уговаривает Линда.

Она бы с радостью проболтала с ним всю ночь напролет, как в детстве.

– Спасибо, Линда, я бы с удовольствием, но мне еще нужно много чего сделать.

– Нам будет очень приятно, если ты останешься, – говорит Томмазо бесцветным голосом, и кажется, что он не верит своим словам.

– Спасибо, но я, правда, не могу.

Алессандро пожимает ему на прощание руку, а Линда высвобождается из объятий своего будущего мужа.

– Я тебя провожу, – говорит она своему другу так, будто боится его потерять.

Затем она открывает дверь и первая спускается по лестнице. Линда хочет продлить это мгновение рядом с ним до последнего. Хочет оттянуть прощание, насладиться каждой секундой его присутствия.

Они выходят на улицу. Вечерний воздух свеж, небо освещает бледная луна. Алессандро смотрит на нее, как смотрят на то, что не имеет цены.

– Такой ты нравишься мне еще больше, чем в том платье…

– Спасибо, – шепчет она.

– Нет, правда, – искренне говорит он.

– Ну, уж… – ухмыляется Линда.

Потом она запускает руку в его волосы, чтобы почувствовать их между пальцев. Ей хотелось сделать это, как только она его увидела.

– Сколько ты пробудешь в Лиссабоне? – спрашивает Линда.

– Не знаю. Может, даже завтра уеду.

– А от чего это зависит?

Какое-то время он смотрит в неопределенную точку сзади нее.

– Я в «Лисбоа Тежу». Рядом с Ларго Мартим Монис, – говорит он, точно отвечая на другой вопрос.

Линда мысленно представляет себе эту точку на карте города.

– Да, я поняла, где это. Если ты не уедешь, я к тебе приеду.

Алессандро раскрывает руки для объятия.

– Иди сюда, девочка, обними меня, – говорит он ей.

И Линда растворяется в его объятиях. Как она скучала по такому тесному соприкосновению. Он притягивает ее, как магнит, и, стоя так, в обнимку, она испытывает ностальгию.

– Будь умницей, – говорит Алессандро.

Его руки скользят по ее спине, будто согревая. Потом он погружает их в огромные карманы ее кофты.

– Тебе пора домой, – он целует ее в лоб. – Иди. Он ждет.

Линда не хочет расставаться с Алессандро, но знает, что так надо. Она смотрит своими зелеными глазами в его бездонные черные глаза с золотистыми крапинками.

– Пока, Але.

Она легонько целует его в щеку.

– Пока.

Алессандро отступает на несколько шагов.

– Мы ведь скоро увидимся? Ты ведь не исчезнешь снова? – спрашивает Линда, шагая назад спиной.

– Кто знает…

С этими словами Алессандро уходит. Линда смотрит ему вслед и, когда он растворяется в вечерних сумерках, возвращается к лестнице. В голове – водоворот мыслей. Инстинктивно она засовывает руки в карманы и ощущает, что в одном из них ее уколол какой-то предмет.

Это ее гребешок со стразами, который она потеряла той ночью в Париже!

И все происходит будто в одно мгновение. Линда ощущает, что сейчас может лишиться чувств, сердце бешено бьется, глаза блестят. Она обессиленно садится на ступеньку.

Вот он, недостающий кусочек мозаики. Вот он. И всегда был у нее на виду – почему она не поняла это раньше?

Глава 7

Небо над улочками Баирро Алто и Баиша пугающе черное. Едва Линда вышла из дома, как разыгрался настоящий всемирный потоп: проливной дождь стеной, холодный ветер, кружащий листья. Люди на улице ищут убежище. А Линда продолжает бежать, наперекор ледяным каплям, бьющим по лицу и голым коленкам. Она пробежала пол-Лиссабона – пролетела стрелой, как дикий зверь. Дыхание прерывистое, икры разрываются от боли. Злость и бессилие – вот что она испытывает и продолжает бежать, метр за метром, кажется, что сердце вот-вот разорвется на части.

Линда видит синюю вывеску отеля. И только сейчас замечает, что промокла до нитки, майка прилипла к телу, шорты насквозь вымокли, ноги в кедах хлюпают, как в болоте.

Дождь стихает, оставляя в воздухе густую серо-синюю дымку. Она вытирает кеды о коврик у порога и встряхивает мокрые волосы каким-то детским движением. Потом распахивает стеклянные входные двери и, словно безумная, подлетает к стойке ресепшена.

Она очень устала, но ей удается немного унять дыхание.

– Добрый вечер, меня зовут Линда Оттавиани, – представляется она мужчине за стойкой.

Вид у нее не слишком презентабельный, и она это понимает, поэтому старается говорить как можно увереннее.

– Мне нужен синьор Деган, – говорит она твердо.

Она впервые так называет Але: ей кажется, что она говорит о ком-то незнакомом, поэтому чувствует неловкость.

– Конечно. Одну минутку, – консьерж берет трубку телефона и набирает номер. – Только проверю, в номере ли он, – добавляет мужчина, глядя на Линду немного сурово.

Его взгляд еще больше ее стесняет. Алессандро просто обязан быть в номере, не может быть, чтобы он уже уехал. Если это так, клянусь, я убью его собственными руками.

Но когда до нее донесся его голос, она расслабляется и глубоко вздыхает.

– Можете подниматься, – говорит консьерж, кладя трубку на место. – Он ждет вас в номере 305. Лифт – в конце коридора, направо, – добавляет он, наклоняясь и указывая направление.

– Спасибо, – отвечает Линда.

– Не стоит, – отвечает тот, прощаясь с ней кивком головы.

– До свидания, – говорит Линда и бежит к лифту, думая в этот момент только об одном.

Она нажимает кнопку вызова, снова и снова, но проходит минута, а двери по-прежнему закрыты. Линда решает подняться по лестнице – в конце концов, всего три этажа, пустяки по сравнению с тем, сколько она пробежала. Между тем она так устала, что с каждой ступенькой ей кажется, что она преодолевает гору, но ждать больше нельзя, и сдаваться сейчас было бы глупо. Наверху ее ждет неизвестность, для которой ей потребуется оставшаяся энергия.

Тяжело дыша, Линда поднимается на третий этаж и сразу замечает в середине коридора приоткрытую дверь. Должно быть, это и есть номер 305? Интуиция ей подсказывает, и ее, как магнитом, тянет к этой двери. Сердце стучит, как бешеное, в голове, в животе, кровь пульсирует в конечностях.

В дверях появляется Алессандро. Он ждал ее прихода задолго до того, как консьерж сообщил об этом. Линда подходит к нему, она так бежала, что грудь ее вздымается, с волос капает вода, но взгляд решительный, руки сжаты в кулаки.

– Входи, – произносит Алессандро.

Он берет ее за руку и ведет в комнату, закрыв дверь ногой, будто боится, что она передумает и уйдет. Линда строго смотрит на него, потом резко достает гребешок и швыряет его на кровать с таким презрением, будто это скорпион или еще какое-то ядовитое животное. Она не может ждать ни секунды и хочет знать всю правду прямо сейчас.

Алессандро видит ее состояние и решает, что лучше начать первым, чем потом защищаться.

– Не верю. Не может быть, чтобы ты не поняла, что это был я.

Линда запускает пальцы в свои мокрые волосы, дергая их почти до боли.

– Нет, Але. Наверное, мы слишком долго были далеко друг от друга… – пытается съязвить Линда, видно, что она готова вцепиться в него. – О боже, я чувствую себя полной идиоткой… – произнося эти слова, она слышит, что ее голос дрожит.

Изнутри поднимается злость, она сильнее желания узнать правду, одолевавшего ее мгновение назад. Алессандро уходит и возвращается с большим полотенцем, протягивая его Линде.

– Вот, вытрись. Ты вся промокла, а я не хочу, чтобы ты заболела. Особенно теперь, когда ты готовишься к ответственному шагу…

Он улыбается, и Линда видит в его улыбке горечь. Она выхватывает у него полотенце и начинает отчаянно вытирать волосы. Потом резко стягивает с себя промокшую насквозь майку и остается в одном спортивном бюстгальтере. Вытирает плечи и руки, затем перекидывает полотенце через шею, как бы стараясь прикрыться.

Какая она трогательно хрупкая и прекрасная, думает Алессандро. Он чувствует непреодолимое желание обнять ее, прижать к себе и успокоить, но сейчас не время, и он это знает.

– Сядь, – он указывает на кровать.

Увидев ее, беззащитную и растерянную, Алессандро вдруг ощутил то, что никогда прежде не испытывал.

– Нет. Я лучше постою, – холодно отвечает Линда.

Она соблюдает безопасное расстояние, но не сводит с него глаз: ей нужно получить объяснение. О многом она догадалась, но остальное предпочитает услышать от Алессандро – во всех подробностях.

– Да говори же, черт возьми! Ты ведь для этого меня сюда позвал, разве нет? Я жду.

Алессандро тяжело вздыхает, с прямотой глядя на нее.

– Ладно, ладно. Ты права. Начнем с начала.

И он начинает свой рассказ о том периоде, когда жил в Париже. Лондонское агентство, с которым он работает, направило его снимать репортаж об уличном искусстве для публикации по случаю запуска нового журнала. Это глянцевое издание, совершенно не в его стиле. Но тема была любопытная, и он согласился. Алессандро знал, что Надин живет там (они переписывались какое-то время после ее разрыва с Томмазо, хотя между ними больше ничего не было), и вспомнил, что она не раз говорила об увлечении искусством, встречах с творческой элитой Парижа, а главное, о начинающих художниках. Поэтому он решил ей позвонить. Без каких-либо обязательств и конкретных целей. Они встретились на открытии выставки Роберта Мэйплторпа в Гран-Пале, где Надин представила его своим друзьям-фотографам.

Было в этой женщине что-то привлекательное, они нравились друг другу. Это было ясно. Но их отношения ограничились физическим влечением, которое исчерпалось в ту ночь на вилле. В Париже между ними ничего не было. То, что случилось потом, в некотором смысле произошло само собой: она пригласила его на пару светских вечеринок, где не преминула представить ему других художников, галеристов и прочих деятелей искусства. Такому одиночке, как Алессандро, казалось невероятным, сколько у нее было знакомых. Однажды Надин рассказала о маскараде – разумеется, умолчав, что на нем будут и Линда с Томмазо. Она сообщила это в последний момент, когда он уже пришел на праздник.

– Надин испытывала какое-то садистское удовольствие, – рассказывает Алессандро. – Она явно что-то задумала – это было видно по недоброму блеску в глазах.

Линда мысленно возвращается в тот день, в музее, и лишь теперь осознает всю странность ее приглашения.

– Она так настаивала, чтобы мы пришли на этот праздник. Хотела, чтобы мы встретились… но зачем?

Своим ответом Алессандро развеивает ее сомнения.

– Она хотела создать неловкую ситуацию, встать между тобой и Томмазо. Так и не смирилась с тем, что ты увела его у нее. Это высокомерие было всего лишь маской. На самом деле она считала, что ты его недостойна, и сказала мне об этом тогда в Париже. Зато мы с тобой, по ее мнению, всегда нравились друг другу, но боялись в этом признаться.

«Поверь мне, – сказала она, – иногда в маске люди более искренни, чем без нее».

Алессандро улыбается и продолжает рассказ:

– Это было местью оскорбленной женщины, и мне не хотелось участвовать в такой игре и становиться ее пешкой. Первым порывом было сразу снять маску и обнять тебя. Но ее слова – «на самом деле ей нужен только ты» – никак не выходили у меня из головы. Эта мысль не давала мне покоя. Не знаю, почему, но я вновь почувствовал, как кровь забурлила в жилах, начал думать о всякой бессмыслице… Может быть, я выпил лишнего, но когда я увидел тебя с Томмазо – ты была совершенно на себя не похожа, – на меня накатила такая тупая злость, какой я не испытывал никогда в жизни. Не знаю, была ли это ревность, разочарование, досада оттого, что не я с тобой рядом. В общем, благодаря уловке Надин у меня с глаз будто спала пелена, и я почувствовал то, что так долго отказывался замечать. По-своему, этот трюк сработал.

Алессандро проводит рукой по подбородку и какое-то время молчит, собираясь с мыслями. Линда, не дыша, смотрит на него.

– Главное то, что мне нужно было услышать эти слова от кого-то. То, что я люблю тебя, я понял лишь тогда.

На секунду он умолкает.

– Вернее, в тот момент я решил принять это для себя.

Линда вздрагивает. Она чувствует, как по телу пробегает дрожь. Его слова повисают в воздухе, а потом, будто образуя волну, сбивают с ног.

– Что… что ты говоришь, Але? – спрашивает она еле слышно.

Она не может подобрать слов, не знает, куда девать глаза, что думать. Может, она ослышалась или он шутит? Это вполне в его духе, он всегда любил пошутить и заставать людей врасплох.

Но Алессандро серьезен и продолжает говорить:

– Я не знаю, когда это произошло. Если подумать хорошенько, мне кажется, что я влюбился в тебя с первого взгляда, когда мы еще были детьми и твердили друг другу, что мы друзья. С того дня, как мы занимались любовью в пещерах, я решил, что ты станешь моей навсегда. Мы рассказывали друг другу все, делились всем, но была одна вещь, о которой мы никогда не решались спросить друг друга. И теперь я понял, почему: я боялся потерять тебя, будто знал, что однажды жизнь разлучит нас. Я не хотел обманывать себя, чтобы потом заново привыкать к жизни без тебя. Каждый раз, видя тебя все эти годы – не важно, где ты и с кем, – я чувствовал, что ты моя несмотря ни на что. Это означает лишь одно: я любил тебя тогда и люблю сейчас. Ты навсегда поселилась в моем сердце.

Линда понимает, что его слова – точка невозврата, и их нельзя стереть из памяти. Она в смятении и задыхается от потока неожиданных слов. Хотя, может быть, не такие они и неожиданные.

– Но почему? – шепотом спрашивает она. – Почему ты до сих пор ничего мне не говорил? Почему, черт возьми, ты молчал все эти годы и решил сказать об этом только сейчас?

Она с трудом сдерживает слезы.

– Я же говорю… боялся тебя потерять. А может быть, просто трусил. Думаю, что, вернувшись из Вьетнама, я был готов признаться в своих чувствах. Но тогда ты выбрала его, и мне оставалось только отойти в сторону. Ты была с человеком, который спас меня. Мне казалось, так будет справедливо, я думал, ты заслуживаешь его больше, чем меня, ведь он всегда с тобой, надежный, не то что я, вечно в разъездах; я не мог дать тебе того, чего хотел. Поэтому я убедил себя, что будет лучше снова исчезнуть. Я продолжал врать себе, что могу жить без тебя.

Линда растерянно смотрит на него. Она чувствует, как к горлу подступает комок, ноги подкашиваются. Надо сесть, иначе недолго свалиться на пол. Она с трудом доходит до кровати.

Алессандро пододвигает стул и садится рядом, возвращаясь к тому вечеру в Париже.

– Когда я подошел к тебе в саду, то совершенно растерялся. Ощущения, которые я пережил, опьянили меня. Я не знал, что сделаю в следующий момент. Может быть, мне хотелось просто поговорить с тобой, снять маску и сказать: «Привет, это я». Но потом, когда ты оказалась так близко и я почувствовал твой запах, такой родной и вместе с тем чувственный, во мне будто что-то щелкнуло, я не знаю, что это было… но уверен: ты тоже это почувствовала. Я хотел, чтобы ты снова стала моей. Мы поцеловались, а потом все произошло так естественно, что никто из нас не противился этому.

Линда отводит взгляд, охваченная волной воспоминаний о тех волшебных минутах, которые столько времени не давали ей покоя, и она то и дело заставляла себя выбросить все это из головы. Алессандро берет ее за подбородок и хочет, чтобы она посмотрела ему в глаза.

– Я был растерян не меньше тебя, Линда… Я не знал, что говорить, что делать, я так запутался, что мне только и оставалось бежать без оглядки. Ловушка, подстроенная Надин, сработала идеально, но попал в нее только я.

Линда не узнает своего друга детства Але, всегда готового отпустить очередную шуточку. Такого уверенного в себе, легкого, как мотылек, не загружающего себя тягостными мыслями, которые омрачили бы его мир. Сейчас он будто заблудился в лабиринте, как и Линда, смущенная и охваченная противоречивыми чувствами. Она до боли сжимает в руке гребешок. Слова Алессандро наполняют ее злостью. Но в глубине души она понимает, что больше всего ее бесит то, что она так поздно узнала, кто был незнакомцем в маске. Линда с трудом сдерживает слезы, готовая расплакаться.

– Черт, ты не имел права! Ты должен был сказать, что это ты! Ты должен был, должен… – кричит она ему в лицо.

Дамба разрушена бурным потоком.

– Поверь мне, Линда. Я хотел тебе сказать, очень хотел! С той ночи я только об этом и думал. Даже убедил себя в том, что ты узнала меня, но предпочла сделать вид, что ничего не произошло. Может быть, ты хотела оставить все как есть, потому что у тебя была своя жизнь, Томмазо, и ты хотела забыть о случившемся.

Линда обхватывает голову руками, качает ею из стороны в сторону, будто хочет прогнать неприятные мысли. Ее глаза, как два неспокойных озера, наполнены болью. Она сбрасывает полотенце и надевает все ту же мокрую майку, шмыгая носом, как маленькая беззащитная девочка.

– Я долго терзался сомнениями, но, в конце концов, решил, что ты должна все знать – иначе я сойду с ума.

Он смотрит ей в глаза, и Линде кажется, что она тонет в их бездонной черноте.

– Не поверишь, но именно в тот момент я получил твое письмо. Называй это как хочешь – телепатией или еще как-нибудь – мне показалось, что ты меня услышала. Поэтому, когда я прочел, что ты хочешь сказать мне что-то важное, у меня появилась надежда, что теперь и ты готова… Я убедил себя, что ты обо всем догадалась, а может быть, знала и сама хотела со мной поговорить. Поэтому я немедленно отправился в путь, не раздумывая, чтобы наконец встретиться с тобой и поговорить. Лицом к лицу.

Алессандро пожимает плечами.

– Остальное ты знаешь. Для меня было потрясением увидеть тебя в свадебном платье… И думаю, мне не удалось это скрыть.

Вспоминая ту сцену в гостиной с Томмазо, Алессандро становится неловко, хотя подобные переживания не в его характере.

– Может быть, было бы лучше просто уйти, ничего не сказав тебе, но я не могу. Я слишком долго ждал, и ждал напрасно, и хоть ты и помолвлена с ним, я больше не могу молчать. Ты должна знать.

Он сглатывает, делает глубокий вдох. Ему трудно говорить, но это необходимо.

– Ты должна знать, а там – делай то, что считаешь нужным. Я пытался подавить это дурацкое чувство, клянусь, старался не обращать внимания, запереть в клетку, быть благоразумным и вести себя хорошо. Но не смог.

Он обнимает Линду за руки Линды и наклоняется, упершись локтями ей в колени.

– То, что жило во мне, взорвалось. И вдруг мне все стало ясно. Я любил тебя всегда. – Он прижимается лбом к ее лбу. – Линда, я люблю тебя. И любил вчера, и год назад. И буду любить тебя всю жизнь.

Одно мгновение – и снова эта неконтролируемая сила, сметающая все на своем пути. Их губы ищут друг друга и сливаются в отчаянном поцелуе, давая небольшое облегчение, но ничего не обещая.

Вдруг Линда резко отстраняется, глаза ее опухли от слез. Она переполнена противоречивыми чувствами, пробуждающими в ней необъяснимую злость. Она отталкивает Алессандро так, будто обожглась.

– Хватит. На этом и закончим, – выдыхает она ему в лицо.

Она вскакивает с дивана, и за несколько секунд расстояние между ними увеличивается. Поцелуй еще горит у нее на губах, и она хочет вырвать их, чтобы не ощущать этот вкус.

– Я не могу простить тебя, Але. Просто не могу. Как я могу смириться с тем, что ты со мной сделал? С той ночи в Париже моя жизнь стала другой – и в этом твоя вина. А теперь ты вернулся, чтобы снова поставить все с ног на голову! И даже не предупредил меня!

Голос у нее хриплый, слова даются с трудом, мысли обрывистые и путаные. Она не знает, чему верить.

– Это не любовь, а обычный эгоизм, вот что это такое. Мы знаем друг друга двадцать лет, а ты понял, что любишь меня, только тогда, когда я вот-вот выйду замуж? Только сейчас? Надо же, какое совпадение!

Линда повышает голос, лицо и уши горят, внутри все кричит от боли.

– Знаешь, в чем дело? Ты просто не можешь смириться с тем, что я теперь буду не только твоей. Твоя подруга Линда, которая всегда ждет тебя, всегда готова прийти на помощь, ничего не прося взамен. Можно уезжать и приезжать без предупреждения, она все равно будет тебя любить, она ведь знает, какой ты. Ты привязан ко мне до глубины души, – и клянусь, я в это верю! – но ты никогда меня не любил! Потому что, если бы это было так, уверяю тебя, за все это время я это заметила, мой дорогой Але…

Линда будто выплевывает эти слова с какой-то незнакомой прежде злостью. Ей так больно, что она старается извергнуть их, чтобы освободиться. Алессандро слушает ее, не перебивая. Он никогда не видел ее в такой ярости. Линда меряет комнату шагами и бормочет, будто разговаривает сама с собой.

– В отношения с Томмазо я вложила столько времени и сил, я повзрослела, поняла, что такое быть вместе. Я никогда прежде этого не чувствовала, а ты не знаешь даже, что это такое.

Она умолкает, чтобы перевести дух.

– Верность, Але, ты знаешь, что это значит? Честно говоря, сомневаюсь. Томмазо сделал меня счастливой. Да, счастливой и уверенной в себе, потому что я знаю, что на него можно положиться.

Линда останавливается и смотрит ему прямо в глаза.

– Чего не могу сказать о тебе. Ты появляешься и исчезаешь, как привидение, сегодня есть – завтра нет, уходишь и возвращаешься, когда вздумается. И теперь, перевернув все с ног на голову, ты уходишь, оставляя меня в полном дерьме. Тебе ведь всегда есть куда идти, верно? А когда ты так нужен, тебя вечно нет!

Слова вырываются у нее из груди, словно порывы ветра, а внутри – водоворот мыслей и опустошенность. Она будто освобождается от эмоций, которые целую вечность были заперты в сейфе, а теперь вырываются одна за другой.

Линда вздыхает. Алессандро делает к ней шаг, он внешне спокоен и невозмутим. Кажется, что он ждал этого момента.

– Я не хочу тебя ни в чем убеждать, Линда. Но прошу тебя, скажи, что ты ко мне чувствуешь – мне надо это знать.

При этих словах она слегка пятится: малейшее соприкосновение может вызвать бурю, а этого ей хочется меньше всего.

– Я тебя не люблю, – отвечает она, как ей кажется, уверенным голосом.

И все же в ее словах больше отчаяния, чем искренности.

– Я люблю Томмазо, – продолжает Линда, сжав кулаки. – И не позволю ни тебе, ни кому-то еще уничтожить это чувство.

Потом она с силой бьет кулаком в стену. Это должно быть правдой. Так оно и есть. Алессандро порывается обнять ее, но Линда стряхивает его руки и высвобождается.

– Оставь меня в покое! Я не хочу тебя больше видеть, Але, ты понял?! Никогда! Никогда в жизни, тебе ясно?

– Что ты такое говоришь, Линда? – Алессандро снова хватает ее, на этот раз за запястье.

– Не прикасайся ко мне!

Линда уворачивается и ускользает от него. Неожиданно она с размаху дает ему пощечину, вот-вот готовая разрыдаться. На мгновение они оба замирают, не веря в происходящее.

– Чтобы я тебя больше не видела. Я серьезно, – Линда плачет, будто это она получила пощечину. – Пожалуйста, держись от меня подальше. Так будет лучше. Для нас обоих.

Потом она открывает дверь и с силой захлопывает ее за собой. Она ни о чем не может думать – лишь бежит вниз по лестнице, ступенька за ступенькой. У нее только одно желание – убежать как можно дальше. Соленые слезы текут по щекам, смешиваясь с потом.

Выбежав из гостиницы, она внезапно ощущает, что волна ярости отступила, принеся облегчение, будто подействовало какое-то волшебное лекарство. Линда чувствует себя свободнее. Теперь она в безопасности. Ее сердце разбито на кусочки, но не случилось ничего непоправимого. Она соберется ради себя самой. И ради Томмазо. Потому что она выбрала именно его.

Глава 8

Прошло полгода. Но Линде кажется, что то волшебное 13 сентября было вчера.

Воспоминание настолько живо в ее памяти, цвета такие яркие, звуки такие четкие. Ей хочется снова и снова переживать тот момент. Вот почему сегодня, когда ей взгрустнулось, она захотела снова пересмотреть видео их судьбоносного дня, когда они сказали друг другу «да». Линда лежит, свернувшись, на диване в гостиной и предвкушает кадры, которые сейчас появятся на большом экране телевизора.

Всякий раз – а это уже, по меньшей мере, четвертый – свадебное видео производит на нее потрясающее впечатление, вызывая калейдоскоп эмоций.

Фильм только начался, но Линда нажимает «паузу», чтобы сделать глоток зеленого чая из полосатой кружки, стоящей на столе: она так и не бросила свои привычки, оставшиеся от жизни в Венето. Она обожает зеленый чай, несмотря на его горьковатый вкус, для нее он как лекарство.

Линда слегка обжигает язык, потому что чай еще горячий, затем снова усаживается на диван по-детски в непринужденной позе, нажимает «плэй» – и вот она, невеста. Ей раньше никогда не нравилось видео с собственным участием, а тем более то, как звучит ее голос, записанный на пленку. Кажется, будто это совсем другой человек – настолько голос кажется неестественным.

Но видеть Линду в тот день – сияющую и прекрасную, какой она не была никогда в жизни, – непередаваемое ощущение. Она не отрывает глаз от экрана, разглядывая себя в белом платье, растерянно выходящей из кареты, запряженной двумя белыми чистокровными жеребцами. Эта сцена будто из другой эпохи, из фильма пятидесятых годов, в котором она с трудом узнает себя.

В атмосфере витает что-то сказочное и волшебное. Камера приближается, и вот она на переднем плане: зеленые глаза накрашены по всем правилам – легкий макияж, подчеркивающий их блеск и сияние; обнаженная шея слегка припудрена, волосы зачесаны на одну сторону и мягко ниспадают на плечо. Никакой фаты.

Линда поворачивается к своему отцу, улыбается ему, как девочка, благодарная и счастливая. Она вся светится спокойной и какой-то таинственной красотой и взволнована, как никогда, так что кажется, будто радость выходит из каждой клеточки.

Адриано тоже улыбается и нежно смотрит на дочь – таким Линда его не помнит; волосы зачесаны назад и приглажены гелем – который он упрямо называет «бриллиантином», – красный галстук под цвет платочка в кармане пиджака, запонки из белого золота на манжетах. Он кажется моложе своих лет, выражение лица какое-то заговорщицкое, почти юношеское. Как он красив, думает Линда, вновь увидев отца на видео, – импозантный шестидесятилетний мужчина, в котором она легко узнает собственные гримасы, жесты и даже упрямство.

Теперь карета подъехала совсем близко к Беленской башне. Вот снова появляется невеста. Она отлично помнит это ощущение: сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди, ноги дрожали, она не могла унять эту дрожь перед тем, как должна сделать важный шаг в своей жизни.

Навсегда.

Теперь Линда думает об этом с нежностью. Было нелегко сделать этот выбор. Но он того стоил.

А потом – самый смешной эпизод, который показался бы трагичным другой женщине. Выходя из кареты, Линда едва не падает – и все эти проклятые туфли на двенадцатисантиметровом каблуке, которые посоветовала консультант из ателье, – они запутались в шелке платья! Но у папы Адриано рефлекс что надо! Он сумел поймать ее на лету и спас от вселенского позора.

В этот момент камера удаляется от главных героев и показывает башню в мягком хрустальном свете. На видео она кажется еще более волшебной и зрелищной. Вокруг – бескрайняя синева, от которой захватывает дух: воды Тежу, впадающие в Атлантический океан, купол прозрачного неба, на котором лишь изредка виднеются крохотные облачка. Она думает о своих тревогах, предшествующих этому дню, когда по метеосводкам сообщили худшее из известий: 13 сентября ожидается дождь. Теперь Линда улыбается, вспоминая магические ритуалы, которые они устроили с Исабель после этих новостей.

– Нужно попросить силы природы, молить бога Солнца каждое утро и каждый вечер, – повторяла домработница, пока наконец не убедила Линду, которая всегда скептически относилась к суевериям, магии и прочим паранормальным штучкам. Хотя, думает она теперь, может быть, эти молитвы сработали, и она не зря послушала Ису. Потому что свадьба в плохую погоду, – пусть даже это считается хорошей приметой, – не была бы такой прекрасной. Во всяком случае, не в этом идеальном месте, созданном человеком и природой.

На экране снова появляется Линда – одной рукой она придерживает платье, другой держится за сильную и надежную руку отца. Она глубоко вздыхает, волнуясь, будто это происходит сейчас. Тогда ей было трудно дышать, хотя платье было легким – мягкий шелк со вставками из крепа, который создавал нежный прозрачный эффект, особенно на спине.

Линде кажется, что на видео ее формы более пышные, чем в действительности. Может быть, из-за белого платья? На экране грудь у нее кажется почти пятого размера, упругая и высокая. Умница, Линда!

Она смотрит дальше. Сейчас они с отцом поднимаются по высоченной каменной лестнице башни Белен. Камера фиксируется на внешних стенах и снова показывает ее с отцом, когда они выходят на первую площадку. Все гости уже собрались и ждут их.

Первой Линда увидела мать Карлу, сестру Альберту, дядю Джорджо с Фаусто, а затем и друзей из компании с Пьяцца дей Синьори: Карло, Раффаэле, Сальво, Валентину в невообразимой шляпке, похожей на инсталляцию, а также Марчеллу с Сарой и Франческо, одетых, как две конфетки, в пастельные тона.

По другую сторону – гости Томмазо (некоторых из них она никогда раньше не видела) и весь дипломатический корпус Лиссабона: мужчины в элегантных синих костюмах – каждый со своей спутницей. И тут же пестрящие формой полицейские.

Неожиданно появляется Томмазо в великолепном жемчужно-сером костюме. В нем он божественно хорош. Хотя Линда готова поспорить, что Томмазо выглядел бы безупречно в чем угодно. Его взгляд в тот момент она не забудет до конца своей жизни: ради нее он готов броситься в огонь и в воду.

В это время начинает играть музыка – скрипка и божественный женский голос. Следующие кадры Линда не хочет сейчас пересматривать, проматывает вперед до судьбоносного момента, когда они сказали друг другу «да».

Маленькая Сара несет подушечку с кольцами, наступив на ногу мэру Лиссабона, который не замечает этого и приступает к ритуалу; а девочка вприпрыжку бежит к маме, напевая какую-то песенку.

Незабываемое зрелище.

– Согласен, – говорит Томмазо.

Теперь – ее черед. Его голос – спокойный и уверенный, а у Линды слова на секунду застревают в горле, она охвачена волной эмоций. Наконец она произносит заветные слова, голос у нее тихий-тихий, внутри все дрожит. И кажется, что эту дрожь она ощущает в животе до сих пор. Затем – поцелуй. Настоящий поцелуй, и пусть на них и смотрят все эти люди. Их заветные «да» вот-вот подхватят эхо и синяя водная гладь, и их слова разнесутся по всей земле.

Потом – снова музыка, розовые лепестки кружатся в воздухе. Никакого риса, решил Томмазо, – нечего разбрасываться, когда люди по всему миру голодают… жаль только, что эти лепестки обошлись ему в целое состояние!

Розовые облака, растворяющиеся в теплом сумеречном свете, а над ними – белый воздушный шар – сюрприз, который устроили ее друзья. Внезапно Карло стреляет в него из карабина, и с неба падает дождь из белых гвоздик и маленькие воздушные шарики в виде сердечек.

Прекрасный момент. Линда была тронута: она не ожидала ничего подобного от этих шалопаев. А они устроили такую красоту – настоящие друзья, хотя Линда совсем забыла о них в последнее время.

Фильм, между тем, продолжается, и теперь на экране – они с Томмазо, уезжающие в карете от башни в сопровождении кортежа гостей, чьи кареты запряжены гнедыми. Это сон наяву, сказка, где она чувствовала себя принцессой. И эти люди вдоль дороги, которые приветствовали их, и она отвечала, преисполненная счастьем и гордостью рядом со своим мужчиной. О большем и мечтать нельзя. Хотя, по правде говоря, был один момент, когда Линда почувствовала неловкость: из-за свадебного шествия встало полгорода, а 28‑й трамвай и вовсе вышел из строя!

Линда проматывает дальше – и вот прием, самая веселая часть этого памятного дня. Они выбрали для своего мероприятия роскошное обрамление – хотя бы в этом Томмазо сначала посоветовался с ней, – Алфама, которую по такому случаю принарядили и украсили (это было не трудно, ведь мэр – друг Томмазо). Замок Святого Георгия подсвечен факелами и фонарями, а Лиссабон сверху – непередаваемое зрелище! Линда прекрасно помнит, как после двух часов светских бесед она страшно проголодалась, что даже в животе заурчало. Когда она все-таки сумела тайком пробраться к буфету, ей показалось, что она поела впервые за несколько дней.

Дальше было что-то невероятное. Чего только не вытворяли друзья – взять хотя бы шутку с тортом: даже теперь, пересматривая в который раз, Линда не может сдержаться и смеется. Безумно смешной момент. Она сквозь слезы смотрит, как Раффаеле и Валентина везут тележку с тортом, исполняя номер кабаре – и неожиданно роняют торт прямо перед столом молодоженов. Линду едва не хватил удар от отчаяния – потом она поняла, что торт фальшивый: снаружи – сливки, а внутри – поролон! А Томмазо, который, наверное, был трезвее ее, сразу все понял и ничуть не смутился. Он смеялся, как безумный, над ней и над этой шуткой.

Когда разрезали торт – на этот раз настоящий, – Линда едва не упала, обнимая Томмазо. Все гости это заметили – даже камера задержалась на ее друзьях, которые хихикали.

Но вершиной всеобщего веселья стал невероятный подарок. Среди других подарков неожиданно появляется подозрительная коробка с запиской «от мамы Карлы». Линда, ничего не подозревая, открывает ее и обнаруживает внутри полный арсенал для жаркой ночи: наручники из плюша, кружевная маска, плетка и даже руководство по бондажу. На мгновение она бледнеет, потом вспыхивает, и ее бросает в пот. Она растерянно смотрит на мать – и видит ее растерянный взгляд. А Валентина победоносно кричит: «Сюрприз от друзей!» И все начинают стучать приборами по столу и громко скандировать: «Кар-ла, Кар-ла, Кар-ла!»

Томмазо окаменел – Линда сразу это заметила. Такие шутки не в его духе, и она знает, как для него важно соблюсти все приличия. Но она уже была слегка навеселе и совершенно не собиралась унимать детское веселье своих друзей. Линда поддержала их игру и смеялась вместе с ними. А Томмазо, тем более, после того, как это отметили другие члены «банды», старался не обидеть ее и придал лицу расслабленное выражение.

Промотав видео еще немного вперед, Линда наконец доходит до самого душещипательного момента – когда ее мать встала, взяла микрофон и стала читать стихотворение Пабло Неруды «Если ты сможешь быть со мной рядом» – любимое стихотворение Линды. Тут уж невеста не выдержала и разрыдалась.

После ужина начались танцы. Впервые за тридцать четыре года Линда танцевала со своим отцом и видела, как ко всеобщему веселью присоединилась ее сестра Альберта, которая обычно на вечеринках сидит в сторонке, как мышка. Друг Томмазо из посольства пригласил ее на танец, и, к удивлению Линды, она приняла приглашение.

Но самым трогательным было страстное танго дяди Джорджо и Фаусто. Прямо как в кино «Запах женщины». Линда и сейчас приятно видеть их вместе, таких счастливых и близких друг другу, и их поцелуй такой искренний, на глазах у всех гостей – доброжелателей и ханжей. Публичные проявления любви – настоящей любви – только разжигают ее, обнажая первозданную красоту этого чувства. И если бы Джорджо был сейчас здесь, он заключил бы свою любимую племянницу в крепкие объятия.

В конце праздника настал черед сюрприза от Томмазо: небо осветилось цветными фейерверками – буйство золотистых искр и вертушек. А после фейерверка они попрощались со всеми и сбежали в Мирадоуро де Санта Люсия, чтобы поймать самую полную луну и сделать фото. Волшебные фотографии! Хотя прислали их всего несколько недель назад – невероятно, сколько времени ушло на их изготовление… Фотограф делал их портреты с помощью своего ассистента, который включал вспышку, чтобы заснять блик луны.

Линда дотрагивается до его щеки (до сих пор ее сердце замирает при виде кольца на пальце), его рука у нее на талии, глаза блестят, губы ищут друг друга. Пока наконец не появляется диск полной луны, в котором растворяется последний кадр этого фильма.

Когда оператор и вся группа уехали, молодожены наконец остались одни у парапета Мирадоуро и любовались звездами в тишине, наполненной их любовью. Они стояли молча посреди этой волшебной португальской ночи. Вот что такое – иметь все, думала Линда в тот момент. Все, кроме чего-то еще.

И пока Линда пыталась ответить, чего именно ей не хватает, в ней мало-помалу стала образовываться язвочка, которая становилась все больше и больше, что она не могла игнорировать ее. Может быть, ей не хватает кого-то?

С момента появления в башне Белен Линда судорожно искала в толпе приглашенных его лицо. Но так и не нашла. Боль она решила спрятать за улыбками этого прекрасного дня. Отсутствие Алессандро – рана, которая не дает покоя, извечный упрек, который будет точить ее изнутри.

Но, в конце концов, она сама этого хотела. Хотя теперь не может ответить на вопрос, было ли правильно навсегда вычеркнуть Алессандро из своей жизни. Ведь вместе они делили слишком много. В Мирадоуро, стоя в объятиях Томмазо в ту теплую ночь, она на мгновение уставилась в далекую точку на северо-востоке, представив, что по какому-то странному совпадению Алессандро тоже смотрит туда же в этот момент.

В конце концов, думает Линда, мы с ним всегда общались молча, как через астрал, и всегда были близки. Сердцем и разумом.

Где же ты теперь, Але? Это не важно. Но я все равно люблю тебя, и мне так хочется, чтобы ты был здесь и радовался вместе со мной.

Линда прекрасно помнит их молчаливый диалог. И боль в душе то и дело давала о себе знать. Лишь в последнее время ранка стала заживать – а может быть, она просто к ней привыкла и перестала обращать внимание. А спустя полгода рана окончательно затянулась, и Линда чувствует себя совершенно счастливой. Семейная жизнь идет отлично. И она может сказать, не кривя душой, что потеря Алессандро стала жертвой для обретения счастья. Линда поняла: любой выбор требует жертв, подразумевает отказ от чего-то, как говорит всегда Томмазо. И пусть в данном случае жертва слишком велика – теперь это не важно, все позади. Назад дороги нет.

Она выключает DVD-плеер, кладет пульт на столик, допивает зеленый чай и потягивается. Уже почти четыре часа, и пора собираться: в пять у нее встреча в центре города с новыми клиентами – супругами Мендоза, аристократической парой, владельцами виллы в квартале Рестело. После работы у консула Блази Линде удалось создать нечто вроде клиентской базы. Карлотта была в восторге от результата и принялась всем рекламировать услуги Линды. Так, благодаря сарафанному радио Линда может похвастаться, что у нее появились, пусть и немногочисленные, ценители таланта. Она делает лишь первые робкие шаги. Уже то, что она начала работать и получила немного финансовой независимости, наполняет ее гордостью.

Когда Линда говорит по-португальски, никто больше не замечает, что она итальянка, – и это еще одна победа. Лиссабон – ее город. Он пленил ее. Линда повторяет это каждое утро.

После встречи с четой Мендоза (которые, хоть и аристократы, совсем не такие снобы, как Гримани, и (слава богу!) не помешаны на горизонтальных душах), Линда буквально на лету запрыгивает в такси и едет до Шиаду. Томмазо уже ждет ее в «Бразилейра» на аперитив с Блази. Из-за пробки, образовавшейся от Рестелу до Шиаду, она потратила на дорогу почти полчаса – быстрее было бы добраться на метро. А все из-за Томмазо, который вечно твердит, что надо брать такси. К тому же, по его мнению, с которым Линда совершенно не согласна, в некоторые часы общественный транспорт небезопасен.

Она выходит на Праса Луис де Камоенс и идет к кафе. Вот и Фернандо Пессоа, неизменно сидящий за столиком в галстуке-бабочке и шляпе, положив ногу на колено другой ноги. Этот благородный джентльмен наблюдает за прохожими, молча размышляет о жизни и будто хочет поведать какую-то тайну. Для бронзовой статуи он кажется невероятно живым и отлично смешивается с толпой.

Немного приподнявшись на девятисантиметровых каблуках, которые, конечно, совсем не то, что двенадцатисантиметровые, она замечает Томмазо и других, сидящих за столиком, и приветственно машет им рукой. Да, самое время для хорошего аперитива. Что может быть лучше, чем под открытым небом наслаждаться закатом и чудесным теплом мартовского денька? Это ее вторая волшебная весна в Лиссабоне.

Линда медленно подходит к столу.

– С приездом! – Томмазо встает, приветствуя ее, и целует в щеку.

– Привет, любимый, – Линда чмокает его в губы. Затем пожимает руку Блази.

– Добрый вечер, Этторе, как дела? – Недавно они перешли на «ты».

Она с улыбкой приветствует его супругу, целуя ее в обе щеки. По крайней мере, внешне они производят впечатление подруг.

– Ты была у Мендоза? – с любопытством спрашивает Карлотта.

– Да, – отвечает Линда с радостью в глазах.

– И как они тебе показались?

Она старается припомнить детали.

– Надо сказать, что они очень милы и гостеприимны.

– Отлично, я рада, что они тебе понравились, – Карлотта с гордостью улыбается. – Графиня Консуэло может показаться немного желчной, но если найти к ней подход, увидишь, что она довольно приятная женщина.

– Да, я заметила. Но уверяю тебя, что в Италии я привыкла к клиентам и посложнее! – улыбается Линда и кивает Томмазо.

– Как я, например? – вмешивается он.

Она обожает, когда Томмазо подтрунивает над собой. Это так редко случается…

– О чем ты, любимый? С тобой я отдыхала, – с иронией отвечает Линда.

– А ведь я для тебя старался. Нарочно стимулировал тебя, милая, чтобы ты проявила свои сильные стороны! – невинно парирует он.

– Так я еще и благодарить тебя должна за то, что ты заставил меня горбатиться, как каторжную? – спрашивает Линда, приподняв бровь.

– Разумеется! – отвечает Томаззо полушутливо-полусерьезно. – Работа помогает избавиться от пороков, порождаемых ленью, – декламирует он пафосным тоном завсегдатая светских вечеринок.

– Вот именно! – присоединяется и Блази. – Кто же это сказал?

Он чешет затылок, будто пытаясь вспомнить имя.

– Сенека, «Письма к Луцилию», – приходит ему на помощь Линда. – Как, ты разве не знаешь, что это любимая цитата моего мужа? – добавляет Линда, уже привыкнув к тому, как часто он ее повторяет.

И снова она поражается странному эффекту, который на нее производят эти слова.

Мой муж.

Но теперь не время для интимных размышлений. Время пить и веселиться.

– И чтобы ты знал, я прекрасно себя чувствовала в сладостной лени, полной пороков… – заканчивает Линда, и все улыбаются, в том числе и Томмазо, который смотрит на нее и шутя неодобрительно качает головой.

– «Работа – это проклятие, которое человек превратил в удовольствие». Эмиль Чоран, – парирует Карлотта, стараясь не ударить в грязь лицом перед Томмазо. – Эта цитата мне нравится больше.

– С языка сняла, – одобрительно кивает Линда, оглядываясь в поисках официанта.

– Ну, раз уж пошли цитаты… – включается Блази, прочищая горло, – «Работа помогает прогнать три величайших зла: скуку, порок и нужду». Так писал Вольтер в «Кандиде».

– Ну хватит! – вмешивается Линда. – Мы сюда пришли отдыхать, а не философствовать!

Она терпеть не может, когда непринужденная беседа превращается в соревнование по эрудиции между Томмазо и консулом, как это уже не раз бывало. Скукотища! К тому же, в этом случае она оказывается на чужой территории и не может достойно ответить на вызов.

– Ты права, Линда. Хватит играть в профессоров, мальчики!

Какое счастье, что Карлотта ее поддерживает. Она тоже нетерпеливо оглядывается.

– Да где этот официант? Я умираю от жажды. Такое место – и заставляют ждать…

Тем временем мужчины, пользуясь моментом, возобновляют беседу «для посвященных». Блази обращается к Томмазо:

– Как я и говорил, Белли, посредничество с «Миллениум БиСиПи» будет нелегким, – говорит он задумчиво. – Напоминаю, что это главный банк страны.

– Знаю, консул, но присутствие итальянской компании в этом секторе чрезвычайно важно… – отвечает Томмазо, который всегда обращается к Блази учтиво и на «вы».

Линда уже не может слушать. С конкурсом цитат она еще может смириться, но только не с разговорами о работе. Карлотта, смирившись, поворачивается спиной к мужу и придвигает стул ближе к Линде.

– А знаешь, милая, я должна тебя поблагодарить, – внезапно заявляет она.

– За что? – удивленно спрашивает Линда.

– Твоя идея была просто потрясающей, – глаза Карлотты загораются. – Устроить сауну в бывшей прихожей с выходом в сад… Умница. Мне очень понравилось!

– Уже обновила? – спрашивает Линда.

– Да, на днях. Я туда поставила все самое лучшее, что есть на рынке. Древесина канадского гемлока, кожаная обивка, весь дизайн «made in Italy». Она великолепна! – восхищенно говорит Карлотта. – И это настоящее блаженство: выходишь – и сразу в бассейн!

На ее лице выражение мечтательного блаженства.

– Вы обязательно должны прийти и опробовать ее, найдите свободный вечерок…

– Конечно, Карлотта, я с удовольствием приду, – кивает Линда и добавляет: – Ах да, и не забудь, что та зеленая кнопочка на стене включает хромотерапию, а синяя – ароматерапию. А если захочется расслабляющей музыки, нажми центральную кнопку. Я поставила туда шикарную установку Bose.

– Вот видишь! – Карлотта разводит руками. – Я ничего этого не знала! И сама ни за что не догадалась бы… Ты обязательно должна приехать и все мне показать.

– Обязательно. Ты же знаешь, я всегда в твоем распоряжении, – улыбается Линда.

Она ценит, что Карлотта старается найти повод для встречи в непринужденной обстановке. Но стоит Линде лишь подумать, что придется быть с ней наедине, это не вселяет в нее энтузиазма.

Они с Карлоттой уже ходили вместе за покупками и в кино. Сначала Линда с радостью принимала эти приглашения, желая перешагнуть грань между приятельскими отношениями и дружбой. Но, в конце концов, ей пришлось смириться с тем, что Карлотта предпочитает соблюдать определенную дистанцию: советы по покупкам она с радостью принимает, да и фильм не прочь обсудить, но никаких намеков на близкие дружеские отношения, никаких разговоров о чувствах и личной жизни. Между ними всегда была стена официальности, которая рикошетом отражала любую попытку сблизиться. Так Линда постепенно смирилась с реальностью: их отношения с Карлоттой ограничивались шлифовкой собственных личностей.

Наконец к их столику подходит молодой официант.

– Добрый вечер, – улыбается он, демонстрируя ослепительно белые зубы. – Чего угодно господам?

– Для меня – амаргинью, – говорит Линда.

Это один из ее самых любимых португальских напитков: миндальный ликер, который подают с капелькой лаймового сока.

Томмазо бросает на нее косой взгляд. В последний раз она переборщила, и ему пришлось тащить ее домой под руки. Он, в общем, тоже неплохо провел время, но повторять не хотелось бы. Во всяком случае, не перед Блази.

– Не волнуйся, Томми… – подмигивает ему Линда.

Она прекрасно знает, как он ненавидит, хотя, наверное, больше подошло бы слово «стесняется», своего уменьшительно-ласкательного имени на людях, но сейчас Линда не хочет ощущать его суровый взгляд.

– Амаргинья для госпожи, – официант делает пометку в своем блокноте. – Вам, господа?

Томмазо и Блази заказывают порто, а Карлотта – лимонный швепс: она, как всегда, воздерживается и пьет только безалкогольные напитки. Во всяком случае, твердит об этом при каждом удобном случае, но кто знает, так ли это, когда она дома.

Спустя несколько минут официант возвращается с заказами. Обслуживает сначала женщин, затем откупоривает порто и наливает по глоточку Томмазо и Блази, попробовать. Они одобрительно кивают и отпускают молодого человека.

Линда с наслаждением пьет свой миндальный ликер. Они с Томмазо непрестанно обмениваются заговорщицкими жестами и взглядами. На мгновение отведя взгляд, она смотрит на небо и, любуясь мягким оранжевым светом, чувствует, что ей здесь и в самом деле хорошо. С ним и его друзьями.

Конечно, это совсем не то, что ее компания в Венето; что-то сейчас вытворяют Карло, Раффаэле, Сальво, Вале… А Марчелла? Интересно, помирилась ли она с мужем? Потом ее мысли неизбежно возвращаются к Але, но Линда старается прогнать их.

Она смотрит на консула и его жену: вот уже больше года, как она регулярно с ними встречается; за это время их отношения улучшились, но все равно развития нет. С ними никогда не достичь той естественности, все настолько отфильтровано и выверено, облачено в форму кажущейся близости. Но Линда научилась любить друзей Томмазо такими, какие они есть. Она видит в них только хорошее, стараясь не умереть от скуки во время разговоров. Когда любишь человека, нужно научиться ладить и с теми, кто его окружает и кто ему дорог, – это один из важных компромиссов в любви.

– Как насчет того, чтобы прогуляться до Музея моды и дизайна? – предлагает Карлотта.

Ну, наконец-то кто-то проявил инициативу, думает Линда.

– Открылась выставка дизайна икон поп-арта восьмидесятых.

– Правда? – Глаза Линды загораются, как и всякий раз, когда она слышит волшебное слово «дизайн».

– Да, – отвечает Карлотта. – А сегодня вечером в виде исключения она открыта до десяти. Идем?

– Конечно! Я бы там вообще поселилась! – восклицает Линда.

И не лукавит – по меньшей мере, раз в месяц она приходит в музей для того, чтобы просто побродить.

– Этторе, что скажешь? – спрашивает Карлотта мужа.

– Идем, – соглашается Блази. – Хоть ноги немного разомну.

– Я попрошу счет, – говорит наконец Томмазо и первым встает.

Отлично.

Спустя несколько минут вся компания подходит к Руа Аугуста, живого сердца Байши. В центре пешеходной зоны, в двух шагах от Триумфальной арки, расположен Музей моды и дизайна, восьмиэтажное здание, вмещающее сотни экспонатов, созданных самыми именитыми стилистами и дизайнерами мира: Филипом Старком, Арне Якобсеном, Масанори Умеда, Томом Диксоном, Вивьен Вествуд, Джоном Гальяно, Анишем Капуром, Тьери Мюглером, Кристианом Лакруа, Ромео Джильи.

Все эти имена Линде прекрасно известны. И она их обожает. Каждого – по-своему.

Они входят и тут же погружаются в сюрреалистическую атмосферу этого места, некий гибрид декораций фильма Тарантино и концерта Depeche Mode.

– Какое интересное сочетание, – восклицает Карлотта, увидев коктейльные платья от Christian Dior 1956 года бок о бок с финскими стульями Ээро Сааринена.

Но Линда почти ее не слышит. Она завороженно любуется платьем со штампами Campbell от Уорхола, лежащем на одной из икон поп-арта, легендарном диване в виде губ Studio 65.

Томмазо и Блази слегка отстали и о чем-то тихо переговариваются. И судя по их лицам, это явно не беседа об искусстве, а очередной международный заговор.

– Конечно, в семидесятых произошла революция, зато в восьмидесятых было самое раздолье для творчества! Должно быть, тогда была такая свобода самовыражения, о которой мы сегодня можем только мечтать, – размышляет Линда вслух.

– В самом деле, сейчас складывается ощущение, будто бы восьмидесятые вернулись – даже по интерьерам заметно, – взволнованно соглашается Карлотта.

– Вот-вот, – кивает Линда.

Внезапно за их спинами материализуется Блази.

– Милая… – он мягко берет Карлотту под руку, и она оборачивается.

– Что такое, Этторе?

– Мне только что позвонили из министерства, – отвечает он, помахивая своим BlackBerry. – Нужно возвращаться в посольство.

– Что, прямо сейчас? – На лице Карлотты читаются удивление и разочарование.

– Да, сейчас, – Блази неубедительно показывает свое разочарование. – Прибыл министр иностранных дел. – Он разводит руками, как будто говоря: «Что мне еще остается делать?» – Он должен был приехать завтра утром, но вот явился раньше. К сожалению.

– Ясно, – только и произносит Карлотта.

Этторе обращается к Томмазо и Линде:

– Прошу нас извинить, продолжайте без нас.

Он хлопает Томмазо по плечу:

– Белли, завтра мы вместе встречаемся с министром.

Карлотта прощается с ними, целуя их в обе щеки, потом шепчет Линде:

– Жду тебя к себе в гости, сходим в сауну и поплаваем в бассейне. Не забудь… когда-нибудь нам за это воздастся!

– Надеюсь! Насчет сауны – будь спокойна! – отвечает Линда с напускным энтузиазмом. – Скоро увидимся.

Когда уходят Этторе и Карлотта, Томмазо и Линда осматривают экспонаты на остальных этажах музея. На последнем – в огромном зале с полом и несущими колоннами из необработанного бетона и стенами, облицованными голым кирпичом, их ждет коллекция фотографий под названием Faces: снимки лучших международных фоторепортеров.

На портретах – все они в черно-белом изображении – запечатлены лица людей из разных уголков мира, собранные по континентам: Африка, Америка, Европа, Азия и Океания.

– Мне нравится такой порядок экспозиции, – замечает Линда.

Фотографии, напечатанные на холсте, подвешены деревянными прищепками к металлической проволоке.

– Они скопировали твою идею, потому и нравится! – хмыкает Томмазо, он все еще помнит фотоинсталляцию в ее Голубом доме.

Линда продолжает внимательно разглядывать мельчайшие детали изображений: даже оттенки черного и белого подчеркивают необычную игру света и тени. Дойдя до Азии – некоторые портреты тайских женщин завораживают! – Линда не может отвести взгляда от одного снимка: лицо ребенка, которое она, кажется, уже где-то видела. Эта улыбка, заснеженная гора на заднем плане, необычное сочетание черного и белого, – все это кажется ей смутно знакомым.

Линда читает подпись под фотографией: Горы Хангай, Монголия, – и чувствует, как сердце подпрыгивает, а потом – еще сильнее, когда она видит имя автора: Алессандро Деган.

Это лицо ребенка она видела на последней открытке, которую он прислал ей в Голубой дом.

Линда оглядывается и замечает другие фотографии Алессандро – есть даже несколько из Вьетнама, на них изображены дети, которых эксплуатировали на фабриках. И он из-за этого рисковал собственной жизнью. Алессандро всегда был таким: поднять планку чуть выше, сделать нечто большее, чем подсказывают осторожность и здравый смысл, это вполне в его стиле.

Линда чувствует, как сердце сжимается все сильнее. Глухая боль ей почти приятна, но этого никто не заметил бы по ее лицу. Линде кажется, что Але рядом с ней, она словно слышит его голос: эти фотографии говорят за него.

Томмазо, отставший от Линды на несколько шагов, внезапно оказывается рядом.

– Красивые, правда? – произносит он, гладя ее по плечу.

Линда делает над собой усилие, чтобы скрыть эмоции, которые вот-вот вырвутся наружу.

– Вон те сделал Алессандро, – она указывает на фотографии.

– Твой друг? – Томмазо подходит ближе, чтобы прочесть имя.

– Да.

– Надо же! – он, потирая подбородок, отступает назад, чтобы рассмотреть фотографию целиком. – Не думал, что он побывал в стольких местах…

– А я знала, – коротко отвечает Линда.

– Ты видела его после того раза? – спрашивает Томмазо.

– Нет, – Линда подавляет прилив грусти, поднимающейся изнутри. – Мы больше не виделись.

Она говорит так, будто ничего страшного не произошло и она со всем уже смирилась. И все же боль в груди не уходит.

Она смотрит на Томмазо, отчаянно ища то, что бы ее отвлекло от мысли об Алессандро.

– Пойдем?

Линда хочет, чтобы он взял ее за руку и повел по узким улочкам и бесконечным просторам Лиссабона. И они будут идти так, пока не растворятся в настоящем и не достигнут места, где воспоминания не смогут ее найти.

Глава 9

Кудряшки завязаны в воинственный хвост. Она готова: iPod на запястье, облегающие шорты и майка, на ногах – голубые кроссовки. Линда направляется к двери, как вдруг видит, как ручка со скрипом поворачивается и входит Томмазо, – вид у него мрачный, он идет нервными шагами.

– Эй, Томми! Что стряслось? – Линда с удивлением смотрит на него. – Ты почему так рано?

Еще никогда он не возвращался домой раньше восьми вечера. А сейчас всего пять. Что-то не так. Судя по его мрачному лицу, он явно не собирается сделать ей сюрприз.

– Ничего, – он нервно фыркает и кладет портфель на диван у входа. – Я только что узнал, что мне нужно ехать в Бразилию, – сообщает он с видом человека, приговоренного к смерти.

– Нет! Когда?

– Вот прямо сейчас.

– Как это? – Линда все еще удивлена.

– К сожалению, дело срочное. И я там нужен, – говорит Томмазо, проходя в ночную зону мансарды.

– Исабель! Исабель, прошу вас! – нетерпеливо кричит он из спальни.

Потом обращается к Линде, которая ходит за ним, ожидая объяснений.

– Решение о поездке принял Пизано́, – продолжает Томмазо. В голосе его смирение и досада. – А когда за дело берется он, остается только склонить голову и согласиться.

Внезапно он снова принимается звать домработницу – опять безрезультатно.

– Да где, черт побери, Исабель? Когда нужно, не дозовешься… – говорит он с раздражением.

Линда задумчиво смотрит на него. Это уже чересчур.

– Ее нет. Вышла за покупками.

– Черт, мне рубашки нужны! – он пытается сдерживаться, но видно, что раздражен.

На этот раз у Лорда Совершенство что-то вышло из-под контроля. История повторяется.

– Не волнуйся, любимый, они там, она их только что погладила, – Линда указывает на чулан. – Если хочешь, я помогу тебе собрать чемодан.

Тон у нее заботливый и успокаивающий: она уже усвоила, что когда он нервничает, разговаривать с ним нужно только так. Обычно это работает.

– Спасибо, милая, – отвечает Томмазо.

Его взгляд прикован к дисплею iPhone. Он ждет сообщения от Юлиуса, но пока ничего не пришло. В такие моменты он начинает сомневаться в способностях своего ассистента, притом что он незаменим. Нужно же, в конце концов, уметь расставлять приоритеты в работе!

Линда достает чемодан-тележку Томмазо из гардеробной.

– Сколько ты там пробудешь? – спрашивает она, думая, хватит ли такого маленького чемоданчика…

– Не меньше недели, – сухо отвечает он, не отрываясь от телефона, будто ее здесь нет. – Это зависит от того, сколько продлятся переговоры.

Немецкий конкурент – крепкий орешек, нелегко будет с ним справиться. Он уже представляет, что его ждет. Но, к сожалению, чтобы добиться цели, нужно забыть о предрассудках – только циничность и целеустремленность помогают уничтожить соперников.

– Мне бы очень хотелось поехать с тобой! – говорит Линда с мечтательным видом, думая о солнечном пляже Копакабаны и стаканчике кайпириньи. – Но нужно доделать проект супругов Мендоза. Откладывать нельзя – они установили очень жесткие сроки!

В этот момент Томмазо, наконец, отрывается от телефона.

– Малышка, ты там со скуки умрешь, – он смотрит на нее с нежностью, от которой тает сердце. – Поверь мне, будет гораздо лучше, если ты останешься здесь. Говорю тебе это, а у самого сердце кровью обливается… – говорит он таким тоном, будто дает ценное указание. – С тобой я предпочел бы поехать в Бразилию в отпуск, а не на спецзадание.

– Да, я так и поняла, и все равно мне жаль… – с грустью отвечает Линда. Небольшое путешествие сейчас было бы очень кстати.

– Не волнуйся, любимая, я буду звонить каждый день, – успокаивает ее Томмазо.

– Я знаю… Можем перезваниваться по Skype – я буду видеть твое загорелое лицо и умирать от зависти!

Томмазо, улыбаясь, ласково гладит ее по затылку. Сейчас ему не очень-то хочется шутить.

Линда берет плечики с плотным синим льняным пиджаком.

– Положить его?

– Если поместится. Может, пригодится.

Он не привык, чтобы его женщина помогала ему собирать чемодан. Надин никогда этого не делала. Поэтому желание Линды подобрать одежду очень тронуло Томмазо. На нее это не похоже, и его сердце наполняется радостью.

– Помещается, любимый.

Линда аккуратно укладывает пиджак в оставшееся свободное пространство чемодана.

– Готово.

– Спасибо, родная! – Томмазо подходит к ней сзади и обнимает за талию, нежно целуя в шею. – Скоро за мной приедет Антонио. Отправляйся на свою пробежку, не волнуйся.

Линда поворачивается к нему лицом.

– Сам справишься? – спрашивает она, указывая на раскрытый чемодан.

– Да, остался только несессер, но с этим твой маленький мальчик справится и сам, как считаешь?

– Ну не знаю… – отвечает Линда, посмеиваясь. – Может быть, мамочке все же стоит немного ему помочь, – с этими словами она погружается в его объятия.

Она берет его лицо в свои ладони, заглядывает в серо-голубые глаза и жадно целует в губы. Ищет его язык, ощущая вкус поцелуя, будто хочет запечатлеть его в памяти на время разлуки.

– Счастливого пути, – говорит Линда, на секунду отстраняясь. – Звони мне! Не забудь о своей Пенелопе, которая ждет тебя дома, понял?

– Of course, baby, – отвечает Томмазо.

Затем он целует Линду, погружая язык в ее рот, пахнущий клубникой.

– Веди себя хорошо, малышка, остаешься за главную охранять нашу крепость!

На прощание он легонько шлепает ее по заднице.

– Конечно, – Линда крепко сжимает его ладони.

Она идет к двери, но, пройдя несколько метров, резко оборачивается.

– Пока, любимый, – говорит она, подмигивая ему. – Жду не дождусь, когда снова тебя обниму!

– До скорой встречи, Линда. Я буду думать о тебе… – Томмазо улыбается.

И она уходит, забирая с собой эту улыбку.

Линда много раз прибегала сюда. Это один из ее любимых маршрутов. Она обожает Алфаму: необыкновенную архитектуру этого квартала, которая считается старинной портовой зоной Лиссабона, сохранившей первозданный вид. Из каждого уголка слышится фаду, нет толп туристов. Вот он – истинный город, думает Линда.

Уже шесть вечера, но солнце еще высоко, и воздух приятно теплый. Совсем недавно Линда решила бегать по вечерам, а утро посвящать работе, потому что в это время легче сосредоточиться и добиться лучшего результата. Было нелегко, но за короткое время ей удалось сделать несколько проектов для разных клиентов… и если бы все были такими, как Мендоза, она была бы счастлива!

Вот позади остались стены замка Святого Георгия, она бежит дальше, потом немного сбавляет темп, и вот, наконец, Моурарии – еще одно место, которое ей очень нравится. Выставка фотографий Камиллы Уотсон под открытым небом раскинулась по улицам квартала, все стены домов украшены портретами жителей города. Это живые глубокие образы, кажется, что люди на портретах наблюдают за тобой. Приходя сюда, Линда забывает, что находится в большом европейском городе; скорее, этот уголок напоминает ее родной городок. Вот и сегодня у нее возникла эта странная ассоциация. Линда вспоминает, как в детстве бежала из школы к дяде Джорджо или как мама отправляла ее в сельский магазин за хлебом и свежим молоком – ее первые серьезные задания. Быстрая, как газель: она не умела ходить спокойно, ей непременно надо было скорее преодолеть расстояние и дать выход своему нетерпению, с которым она не рассталась до сих пор. И бег никогда ее не утомлял. Кажется, что ее тело и разум – идеально подобранные детали одного механизма, которые движутся в унисон. Ноги бегут – и мысли вместе с ними.

Внезапно в ее памяти возникает образ – яркий и немного грустный: они с Джорджо бегут меж виноградников.

– Все – здесь, – повторял он, постукивая себя двумя пальцами по виску. – Нужно найти ритм у себя в голове и уж потом в ногах, поняла?

Тогда у него еще было здоровое сердце, с горечью думает Линда. Воспоминание о дяде вызывает у нее улыбку, нежную и немного горькую. Именно так всегда и происходит: во время пробежки тяжелые мысли уходят, и на смену им приходят приятные – это ощущение закаляет дух, пусть даже и на короткое время. А сегодня воспоминание о дяде Джорджо добавляет спокойствия ее легким движениям.

Обычно за приятной мыслью во время пробежки следует неприятная. Вот и сейчас она вспоминает насмешки Томмазо по поводу ее любви к бегу – то ли потому, что он считает это занятием бесполезным, или ему оно просто не нравится.

– Пустая трата энергии, – сказал он ей однажды вечером противным тоном учителя, который упрекает школьника за очередную оплошность. – К тому же велика вероятность повреждения суставов и связок – надеюсь, ты это понимаешь.

При этом Томмазо не домосед! Если надо, он может преодолеть несколько километров, не моргнув и глазом, как однажды утром, когда Линда уговорила его пробежаться вместе с ней. Томмазо отлично держал темп, не сбиваясь с дыхания, даже когда она намеренно прибавляла скорость, чтобы оставить его позади.

Может быть, ему не нравятся легкость, ощущение свободы, которые дарит бег, опьяняющее чувство, роднящее его с побегом от реальности. Она понимает, что это умозаключение не до конца верно, но может быть, его сарказм – своего рода защитная реакция на единственную сторону жизни Линды, которую он не может контролировать. Но Томмазо не понимает, что такая тактика – нападение с целью обороны – только раздражает. Хотя иногда она думает, что это даже трогательно, поскольку демонстрирует хрупкость ее мужчины, которую он предпочитает скрыть.

Линда понемногу сбавляет темп, и вот уже шагает, делая глубокие вдохи. В этот момент она чувствует, что страшно проголодалась. Может, из-за аромата еды, которым наполняются переулки, или пробежка пробудила аппетит – но ей не терпится вернуться домой и как следует подкрепиться углеводами. Все эти вкусности, которые готовит Исабель, могут превратить обычный прием пищи в настоящий праздник. И Линда никогда не прочь в нем поучаствовать.

Пробежка длилась больше часа. На сегодня хватит, думает она, проходя через арку старинного дома на руа Санта Катарина, медленно поднимается по лестнице, будто смакуя каждую ступеньку. Кажется, что даже мышцы радуются усилиям, которые надо приложить, чтобы добраться до нужного этажа.

Линда не хочет отвлекать Исабель, поэтому она открывает квартиру своими ключами и бесшумно входит. Но домработница, как это ни странно, уже у входа, будто ждала ее. Линда приветливо улыбается и беззаботно говорит: «Olá!» После пробежки у нее всегда хорошее настроение.

– Привет, милая, – Исабель старается спрятать грустные глаза. – Только что звонила твоя мама, – говорит она, и в голосе ее слышится сострадание, а может, даже скорбь?

– Моя мама?! – Линда обеспокоенно смотрит на Исабель.

Должно быть, действительно что-то серьезное – Карла звонит крайне редко.

– Зачем она звонила?

Линда никогда прежде не видела у Исабель такого выражения лица и не может дать определения.

– Милая, лучше сама ей перезвони, – говорит домработница еще более печальным голосом.

– Иса, пожалуйста, скажи мне, что случилось? – спрашивает Линда, прижимая руку к груди. – Что она тебе сказала?

Исабель опускает взгляд и не может решиться заговорить.

– Ну же, выкладывай!

Вдруг Линда агрессивно хватает Исабель за плечи, и ее осеняет страшная догадка. Она смотрит ей прямо в глаза.

– Это дядя Джорджо, да? Это он? – настойчиво спрашивает Линда.

С нечеловеческим усилием Исабель кивает. Она бы предпочла, чтобы печальное известие сообщила синьора Карла, но теперь ясно, что придется сделать это самой. Она не может молчать, когда Линда так отчаянно настаивает. Исабель то поднимает, то опускает глаза, стараясь прогнать подступающие слезы.

– Твоего дяди не стало, – наконец произносит она еле слышно.

– Что?! – переспрашивает Линда, окаменев.

Кажется, что кровь в жилах застыла. Она надеется, что ослышалась. Не может быть: он ведь был в порядке всего несколько дней назад, когда они в последний раз разговаривали. Линда никогда не думала, что когда-нибудь ей придется услышать эти слова.

Исабель не может собраться с силами, чтобы ответить. Она делает глубокий вдох и снова шепчет:

– Он ушел, милая.

Исабель не может произнести слово «умер». Линда плюхается на диван и обхватывает голову руками. От горя у нее нет слез. Кажется, что безграничная боль проникла во все уголки тела, внутри все обледенело и холод пронизал до самых костей, сковал легкие и сердце. Нет слов, чтобы передать ту пустоту, которую она ощущает. Она даже не может закричать или рассечь кулаком воздух. Так и сидит неподвижно с остекленевшими глазами, ни на что не реагируя. Линда хочет узнать подробности, но понимает, что Исабель не сможет их дать. Она хочет услышать, что это всего лишь дурной сон, но это не так. Проклятье, это не фильм ужасов, кадры которого крутятся в голове всю ночь, но к утру развеиваются, оставив неприятный осадок. На этот раз ничего не исчезнет. Все происходит на самом деле.

Исабель присаживается рядом с ней и гладит по голове.

– Милая, я знаю, каково тебе сейчас. Два года назад не стало – опять это слово! – моего отца. Это ужасная боль. Но он всегда здесь, – продолжает она, дотрагиваясь до сердца, – и знай, что и твой дядя с тобой, – мягко говорит Исабель. – И так будет всегда.

Она действительно так думает, это не просто слова утешения. Исабель неспособна на лицемерие. Линда обнимает ее, как падающий в пропасть цепляется за ветвь дерева, свою последнюю надежду на выживание. Ей кажется, что нет силы дышать. Она сидит, прижавшись лбом к плечу Исабель.

Джорджо был для нее не только дядей. Он – маленькая вселенная, в которой Линда могла быть сама собой.

Самолет садится в аэропорту Венеции в половине одиннадцатого. Перелет из Лиссабона показался ей бесконечным. Линда пыталась прислонить голову к изголовью кресла и немного поспать после бессонной ночи, но не смогла – перед глазами все стояло улыбающееся лицо Джорджо, и никак не шел из головы разговор с Томмазо, который сейчас на другом конце света.

После того, как Исабель сообщила ей печальное известие, Линда тут же позвонила ему. Она была в отчаянии, ей нужно было услышать слова утешения от своего мужа, почувствовать тепло, которое только он мог ей дать.

И Томмазо пытался утешить ее, как мог, он заверил, что постарается вернуться из Бразилии на несколько дней раньше. Но ясно дал понять: на похороны в Венето он приехать не успеет.

– Увидимся в Лиссабоне, когда ты вернешься. Но если что, обязательно звони, любимая, мне так тяжело быть далеко от тебя, когда ты в таком состоянии. Я с тобой. Всегда, – сказал он, подчеркнув последнее слово.

Разумеется, она отлично понимает, что такое дипломатическая карьера. Неожиданные срочные задания, необходимость мчаться на другой конец света… но в голове крутится один и тот же вопрос: действительно ли он использовал все свои возможности, чтобы смочь приехать к ней, или опустил руки при отказе министерства?

Линда спрашивает себя – неужели всегда так? И отношения гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд? Внезапно ее охватывает волна пессимизма: может быть, мы все облачаем в те одежды, которые хотим видеть, пока оболочка не треснет и не появится истина. Иногда у нее возникает ощущение, что Томмазо утратил способность сопереживать, разделять чужую боль. Кажется, что он проявляет эмпатию только внешне. А ведь в такой момент единственное, чего ей по-настоящему хочется, чтобы он был рядом. И как бы Линда ни пыталась, не может прогнать разочарование. Она чувствует себя покинутой, невероятно одинокой, сердце и легкие сжимаются от боли. Наперекор всему она хочет верить, что дядя ждет ее, и как только получит багаж и пройдет через автоматические двери, тут же увидит его в толпе у эскалатора, вместе с ее отцом Адриано. Джорджо улыбнется ей своей улыбкой, которую она помнит с детства, и они обнимутся. Так крепко, до боли.

Линда приезжает в Серравалле глубокой ночью. Родные места, ее земля. Но при мысли, что нет дяди, нет радости. В доме Джорджо у дверей ее встречает Фаусто. Линда искренне обнимает его, как обняла бы близкого человека. Выглядит он моложаво, несмотря на седину. На лице легкий след печали – Линде остается лишь завидовать его спокойствию и самообладанию. Как ему это удается? Ведь он только что потерял друга, но не показывает своего отчаяния.

– Пойдем в дом, – говорит Фаусто, украдкой потирая светло-зеленые глаза.

Линда замечает, что она старается сдержать слезы, и идет вслед за ним. Войдя в дом, она улавливает знакомый запах пчелиного воска. Кажется, со времени ее последнего приезда здесь все по-прежнему: поскрипывание деревянного пола, запах изделий ручной работы, яркие стены. Все, как раньше – вот только Джорджо не хватает. И его отсутствие настолько осязаемо, что Линда может его потрогать. Без него ничего не будет прежним. Она ощущает внутреннюю пустоту. Хотя, как знать, – может быть, когда боль утихнет, на нее снизойдут спокойствие и безмятежность: она верит в божественный свет, который оставляет человек, проживший достойную и плодотворную жизнь.

– Присядем, – предлагает Фаусто, указывая на плетеный диванчик в галерее, выходящей во внутренний двор. – Съешь чего-нибудь, милая? Ты поужинала? Или, может, бокал вина?

В нем – забота и преданность – таким Фаусто был с Джорджо, а сейчас и с ней, хотя видно, как ему тяжело.

– Может быть, потом. Спасибо. Сейчас кусок в горло не лезет.

Линда присаживается и кивает ему, чтобы и он сел.

– Расскажи мне, Фаусто, пожалуйста. Я хочу все знать.

Она смотрит на него умоляюще, глаза полны слез. Но она не готова дать им волю.

Фаусто делает глубокий вдох и разводит руками. Затем говорит:

– Он ушел спокойно, не страдал. Поверь мне.

Видно, что он уже выплакался, и боль заменила печаль.

А Линда так и не пролила ни слезинки. Кажется, что боль превратилась в глыбу льда, которая давит и тянет на дно.

– Да, но как это произошло? – настаивает Линда: ей хочется знать все, до мельчайших подробностей, даже если это причинит ей страдания.

– Ну, хорошо, раз ты так просишь… – Фаусто кивает в сторону мастерской. – Джорджо был там. Было где-то часов двенадцать дня, может, чуть больше. Он собирал детали стеллажа, над которым работал довольно долгое время. Я услышал, как он меня позвал, – я в это время готовил обед на кухне, – вспоминает Фаусто. – Знаешь, это ведь он мне поручил. Он всегда говорил, что на кухне я справляюсь лучше него. А сам отошел в сторонку, уступив мне роль хозяйки. Я жарил кролика – его любимое блюдо…

На губах Фаусто появляется улыбка, делая видимыми морщинки в уголках глаз. Линда понемногу успокаивается, чувствуя, как сердце наполняется нежностью. Даже теперь Джорджо удается сделать так, чтобы она улыбалась.

– Когда я пришел узнать, что ему нужно, – продолжает Фаусто, – он уже лежал на полу.

Я пытался привести его в чувство, но сердце уже перестало биться. Я немедленно вызвал «Скорую помощь», но все было бесполезно. – Он смотрит в сторону лаборатории. – Может быть, так было и лучше для него. Однажды он признался, что когда наступит его час, лучше всего, если он умрет там, в своем царстве, никого не беспокоя, за работой, которой посвятил всю жизнь. Так и случилось.

– Да. Надеюсь, что он не мучился, – Линда зажмуривается и трясет головой, чтобы прогнать неприятную мысль.

– В этом я уверен, Линда, можешь не беспокоиться, – уверяет ее Фаусто. – Когда он закрыл глаза, и я, к счастью, уже был там, лицо его было спокойным, и я даже заметил на его губах улыбку. Как это похоже на Джорджо, – произносит он с грустью. – Таким он остался в моей памяти. И, несмотря на боль, поверь мне, это приятное воспоминание.

Фаусто глубоко вздыхает и, чтобы прогнать слезы, снова ищет тему для разговора. Для него очень тяжела потеря Джорджо, но нужно жить дальше и быть сильным – хотя бы перед его племянницей.

– О, Линда, если бы эта мастерская могла говорить! – В его голове проносятся образы. – Все, что он создавал, было… невероятным! Я никогда не видел изделий, подобных тем, что делал он.

– Да, он был лучшим. Ему нет равных – во всяком случае, в округе. – Видно, что Линда на самом деле думает так. Из всех мастеров, которых она знала, никто не обладал таким талантом и фантазией, как Джорджо. И главное – ни у кого нет такого внимания к деталям. Она унаследовала от дяди его талант, но никогда не думала, что может поставить себя на одну ступень со своим учителем.

– Твой дядя был уникальным человеком, и не только в своем ремесле: это отражалось во всем, к чему он прикасался, во всем, что он делал.

Кажется, что Фаусто читает ее мысли.

– Он так многому меня научил. А главное, быть свободным.

– Да, так и есть: он всю жизнь отстаивал свою свободу, – произносит Линда.

Слово «свобода» она слышала от дяди чаще всего. Чувство свободы было одним из главных его ценностей, которое он передал ей. В искусстве и в жизни. Свобода оставаться собой. В радости и горести.

– Мне нужно еще кое-что тебе сказать. Это очень важно.

Фаусто встает и идет на кухню. Лицо у него очень серьезное.

– Что? – Линда взволнована.

Спустя мгновение Фаусто возвращается с листком бумаги, сложенным пополам.

– Твой дядя решил передать тебе свою мастерскую.

– Мне? – Линда изумленно смотрит на него.

– Именно, – отвечает Фаусто. – Он решил это в больнице, еще когда с ним случился первый сердечный приступ. Сказал, что хочет записать свою последнюю волю, и я исполнил его желание. «Фаусто я завещаю дом, Линде – мастерскую», – написал он, затем подписал бумагу и попросил передать ее нотариусу. Он ничего тебе не говорил, думал, пусть это будет сюрприз. К тому же, мне кажется, он не хотел оказывать на тебя влияние.

– У меня нет слов, – потрясенно произносит Линда.

Вот уж такого подарка она никак не ожидала.

– Ты должна гордиться, милая. Эта мастерская была самым ценным, что у него было, – продолжает Фаусто. – Считай это своего рода стимулом. Джорджо всегда говорил, что у тебя есть талант, настоящий талант, просто тебе не хватает смелости признаться в этом самой себе. Ведь талант – это всегда ответственность. А тебе, наверное, не хотелось себя обременять условностями. Но своим наследством он как бы говорит тебе: «Теперь твой черед продолжать дело, только ты можешь и умеешь это делать! Я в тебя верю!»

Фаусто поднимает глаза.

– Он никогда не хотел давить на тебя, но теперь, оттуда, он дает тебе совет.

Линда вспоминает моменты, когда дядя Джорджо с невероятным терпением учил ее премудростям своего ремесла, мельчайшим деталям и движениям, в результате которых идея превращается в конкретный результат. Но она никогда не думала сделать это своей работой. Может быть, потому что в глубине души всегда жило божественное благоговение перед тем, что он делал, и она не смела даже помыслить о том, чтобы поставить себя с ним рядом.

Линда встает и решительно идет в лабораторию.

– Я на минутку, – говорит она.

– Иди, иди, конечно, – по ее взгляду Фаусто понимает, что сейчас она хочет остаться наедине со своими мыслями. – А я пока налью по бокальчику белого.

Линда открывает дверь и входит в мастерскую. В комнате ощущается присутствие дяди, кажется, что-то живое есть в этих старинных стенах. Он здесь, рядом с ней. Вот все его рабочие инструменты. Красный карандаш, которым он отмечал линию отреза. Линда помнит, что дядя постоянно закладывал его за ухо, но иногда забывал, что он там, и искал его по всей комнате. Частенько, когда он приглашал ее на обед, карандаш падал в тарелку: в детстве она над этим так хохотала.

Линда видит дядины очки, несколько эскизов, выполненных от руки, соломенную шляпу, рабочий комбинезон, висящий на настенном крючке. Каждый предмет здесь говорит о нем, каждый уголок этой комнаты о чем-то шепчет. Линде кажется, что она нарушает его уединенность, будто без разрешения смотрит фильм о жизни Джорджо Оттавиани.

И вот оно. Впервые Линда осознает, что всегда хотела заниматься ремеслом дяди, еще раньше, чем стала архитектором. И лишь сейчас она понимает, что при всей любви к дизайну истинное удовлетворение приносит ей процесс создания вещей собственными руками. Раньше Линда выбирала вещи, создавала интерьер и организовывала пространство с эстетической точки зрения. Но чтобы создать что-то самой! Эта мысль пугала ее. Она никогда не думала о таком прыжке, может, потому что ей не хватало смелости.

Теперь, когда Джорджо ушел, Линда понимает, что он всегда чувствовал в ней это тайное желание и теперь дал ей ключи от шкатулки, в которой она его прятала. Страха больше нет. И с этого она и хочет начать. У нее хватит сил, потому что, входя в лабораторию, она никогда не будет одинока. В ней всегда будет жить его творческий гений.

Яркие лучи весеннего солнца отражаются от белого гравия, которым усыпана земля маленького кладбища на холме. Могила готова, голубой гроб – как он хотел – медленно движется на плечах Фаусто, Адриано и других друзей Джорджо, и они опускают его на землю для последнего прощания. Все стоят в тени векового кипариса, человек пятьдесят, родственники и незнакомые Линде люди.

Удивительно, но сейчас она думает, что люди в цветных одеждах на похоронах – это самое абсурдное мероприятие, в котором ей приходилось когда-либо принимать участие. Но она уверена, что именно так хотел Джорджо. Линда надела шелковую блузку красного цвета – один из любимых дядиных цветов, и родителей уговорила не быть во всем черном. И как бы не было больно об этом думать, пусть эта церемония станет последним на земле праздником дяди Джорджо.

Линда думает о Томмазо: ей так хотелось бы, чтобы он был рядом. Сейчас, как никогда, она ощущает его отсутствие. Он далеко и не обнимет ее своими сильными руками, не погладит по голове со словами утешения. И если хорошо подумать, уже не в первый раз он оставляет ее одну в трудную минуту. Линда старается прогнать эту мысль, которая доставляет ей еще больше боли. Конечно, здесь ее родители, Карла и Адриано, сестра Альберта, но ей не хватает поддержки, которую может дать только спутник жизни, каким был Фаусто для Джорджо. Томмазо мог бы что-то придумать, она на его месте бросила бы все и примчалась с другого конца света, чтобы быть с ним рядом.

Но все люди разные, Джорджо когда-то ей об этом сказал. И сейчас она не может его разочаровать, забыть то мастерство, которое он стремился ей привить. Когда священник посыпал пеплом гроб и окропил его святой водой, Линда выходит вперед, достает из сумки блокнот, открывает заложенную страницу и начинает читать.

Дорогой дядя,

сегодня я хочу почтить твою память и сказать, кем ты всегда был и останешься для меня. Я не хочу думать, что тебя больше нет, ты всегда будешь в моей жизни. Ты дарил мне бесконечную любовь, которую я ощущала даже в мелочах. Ты всегда заботился о том, чтобы я была счастлива, и говорил: «Иди уверенно к своему счастью и обходи стороной превратности судьбы».

В детстве, когда мама и папа были заняты, ты заботился обо мне: делал деревянные игрушки, приезжал за мной в школу, готовил еду, закутывал меня в одеяло перед сном. Когда я росла, ты учил меня любить искусство, творить своими руками, не бояться ошибаться, ведь только в несовершенстве кроется магия, так ты всегда говорил.

Твои смелость и неутомимая сила в преодолении препятствий навсегда останутся для меня путеводной звездой и напутствием. Я не хочу говорить о тебе так, будто тебя больше нет, потому что чувствую, что и сейчас ты рядом. И теперь настало время, чтобы я продолжила дело всей твоей жизни. Я знаю, что у меня все получится, если я буду слушать твой голос, который и сейчас слышу в тишине.

Ты указываешь мне мой путь, и с твоим благословением мне ничто не страшно.

Спасибо, дядя.

За те слова, что ты мне не сказал, а я их поняла лишь сейчас.

Ты навсегда останешься в моем сердце.

Небольшой круг людей растроганно аплодирует, но тихо, почти неслышно, а чуть поодаль два скрипача начинают играть «Сарабанду» Генделя. Гроб в причудливом голубом чехле медленно погружается в могилу, как маленькая лодочка, падающая в бездну.

Мало-помалу люди начинают подходить ближе, каждый срывает красную гвоздику и бросает в яму, а затем приносит родственникам ритуальные соболезнования. Линда приветствует всех, пожимает руки, признательно улыбается, и это ее невероятно изматывает, потому что лиц слишком много и слишком много разных слов, к которым надо прислушиваться. Кажется, что они эхом отдаются в пустоте, образовавшейся внутри. Поэтому, убедившись, что на нее никто не смотрит, она потихоньку уходит по узкой аллее, поднимающейся на холм. Ком внутри камнем давит на грудь. Образ дяди, закрытого в этом маленьком гробу и погребенного на глубине нескольких метров под землей, пульсирует в голове, вызывая незнакомое чувство клаустрофобии. Из груди вырывается хрип, она хочет разбить лед, мешающий дышать. Линде хочется плакать навзрыд, но слез нет, и в горле ком.

Внезапно чья-то сильная рука ложится ей на плечо. И теплое прикосновение мгновенно растапливает глыбу боли. Линде не нужно смотреть на этого человека, чтобы узнать его руку. И все же она с любопытством и страхом оборачивается. И вот они, его глаза, которые говорят красноречивее всяких слов.

Линда и Алессандро.

Они тонут в глазах друг друга.

Алессандро протягивает руку и нежно гладит ее по щеке. Она сжимает его запястье, погружается в его объятия и замирает. Ей с ним так тепло и спокойно, Линда знает это, как никто другой.

И вдруг слезы облегчения хлынули обильными потоками, и она вся сотрясается от рыданий, которые приносят спасение и исцеление.

Алессандро дает ей выплакаться. Он знает, что слова сейчас не нужны. Он приехал неизвестно откуда, из-за той стены, которую она сама возвела между ними, чтобы избавить ее от боли. Он приехал к ней, чтобы дать то, что ей нужно. Только он, и никто другой, может заполнить пустоту. Он не исчезнет. Теперь Линда в безопасности.

Глава 10

– Я знала, – шепчет Линда. – Знала, что ты не оставишь меня одну.

Алессандро смотрит ей в глаза, и она тонет в его взгляде, наполняясь спокойствием.

– Я так устала, Але, пожалуйста, забери меня отсюда, – говорит она еле слышно.

Голос у нее охрип от слез, которые все текут и текут. Все барьеры сломаны, и боль изливается наружу. И только Алессандро знает, как облегчить ее страдания. Ничего не говоря, он берет ее за руку и ведет по проселочной дороге к пятачку асфальта, где припаркован его черный «Харлей Роад Кинг». Линда покорно идет вместе с ним. Сейчас она пошла бы за ним куда угодно. Алессандро помогает ей сесть на заднее сиденье мотоцикла, затем садится сам, включает двигатель и решительно разгоняется.

Через несколько метров они уже едут по асфальтированной дороге к лесу Кансильо. Линда прижимается к нему всем телом, как к источнику жизни. Сейчас она ни о чем не хочет думать, лишь понимает, что Алессандро будет рядом всегда, когда ей это будет нужно. И это несмотря на то, что не так давно она обвиняла его в обратном. Но сейчас Алессандро здесь. А Томмазо – нет.

Линда прислоняется головой к спине Але, чувствует себя дома и хочет выплакать последние слезы, которые высушит встречный ветер. Она не знает, куда он ее везет, но чувствует себя с ним защищенной.

Линда до сих пор помнит, как в юности Алессандро катал ее на своей белой «Веспе» – полумертвой развалине, которая то и дело ломалась, и им приходилось возвращаться домой пешком. Теперь он взрослый мужчина на великолепном «Харлее», который плавно прорезает дорогу, будто следуя за опускающимся между гор солнечным огненным диском.

Поворот за поворотом, дорога то шире, то уже, и наконец – прямой спуск, и вот уже видна белая колокольня Фрегоны. Але знает, что ей сейчас нужно, поэтому он здесь, рядом с ней, и Линда еще крепче обнимает его.

Вдруг она вспоминает их встречу в том холодном гостиничном номере Лиссабона и чувствует себя глупой девчонкой. Она кричала ему в лицо оскорбления, что его вечно нет, когда он нужен, и что он не имеет о любви никакого понятия. Но тогда его признание напугало ее, и еще в ней заговорила гордость. Линда забыла то, что Алессандро всегда значил для нее, потом он исчез, отошел в сторону, как она и хотела. Но в отличие от Линды ему хватило смелости посмотреть правде в глаза и понять свои истинные чувства. Поэтому, даже отвергнутый, узнав, что сейчас Линде нестерпимо больно, он вернулся к ней.

Что же еще это может быть, как не любовь?

Она ошиблась в нем. Лишь теперь Линда это понимает и надеется, что еще не поздно. Их объединяет глубинная связь, необычная и очень прочная, как древний дуб, который год за годом прорастает корнями в землю. Наконец Линда все поняла: такое сильное чувство, которое они испытывают друг к другу, никогда не умрет. Хотят они этого или нет.

Спасибо, Але, что ты есть – и это самый большой подарок в моей жизни.

Они приезжают в пещеры. Это единственное место, где сейчас хотела бы быть Линда. Алессандро не нужны слова, чтобы понять это. Он припарковывает мотоцикл на площадке за мостом, спрыгивает и, поставив подножку, помогает ей слезть, обнимая за талию. Его молчание Линде кажется таким естественным.

– Спасибо, – говорит она, и взгляд ее выражает благодарность.

Линда успокоилась, и теперь глаза ее стали ярче.

– Ш-ш-ш, – первый звук, который издает Алессандро с момента их встречи.

Он мягко берет ее лицо в свои ладони и нежно прижимает голову к груди.

– Давай спустимся?

– Конечно, – Линда протягивает ему руку и идет вслед за ним в то место, где все когда-то началось.

Боль понемногу отступает, и появляется легкая грусть, в которой смешались слезы и радость от вновь обретенной близости. Они идут вниз по тропинке, очень крутой и не подходящей для туфель Линды, хоть и на низких каблучках.

Алессандро крепко держит ее за руку с инстинктивным желанием защищать и дать ей все то, чего не дал раньше. Линду слегка покачивает, и он хочет быть ей опорой. Они входят в первую пещеру. Кажется, будто это чрево земли. Там, наверху – мягкий свет заката, а здесь все осталось таким же, как и прежде. Те же звуки, запахи, а внизу – их каменное ложе. Алессандро прижимает к сердцу ее руку, и Линда, словно отзеркаливая, повторяет его движения. Биение сердец и прозрачные флюиды создают между ними невидимую вибрацию.

Все становится на место: прошлое, настоящее и будущее. Внезапно каждая деталь огромной мозаики находит свою ячейку, и Линда видит чудесную картину целиком. Даже смерть дяди обретает на этом полотне новое звучание, и ее душу наполняет спокойствие.

– Кажется, что мы никогда отсюда не уходили, – говорит Линда. – И не осознавая этого, были связаны навечно.

Она говорит чистую правду. И пусть на другом конце света ее ждет человек, который поклялся ей в вечной любви и верности.

Глаза у Линды снова блестят, но не от боли, а от безграничного счастья.

– Ты живешь мной, а я – тобой. Но ты понял это раньше, чем твоя Линда. До нее дошло это только сейчас, – она делает паузу. – Прости меня, если сможешь.

– Мне не за что тебя прощать. В тот вечер в Париже я вел себя, как дурак.

– Нет, ты должен простить меня за то, что я не поняла тебя раньше, не захотела поверить, что твои чувства ко мне были искренними… – отвечает Линда, и ее слова идут из самого сердца.

– Прежде, чем найти верный путь, люди часто ошибаются. Я просто дал тебе свободу. Как и ты всегда давала ее мне.

– Да… – она приближается к его лицу, понимая все так ясно, как никогда прежде. – Но сейчас, Але, прошу тебя: я не хочу, чтобы ты меня отпускал. Хочу быть с тобой рядом, ты мне нужен.

И ее губы нежно касаются его губ, их дыхание смешивается, становится нетерпеливым.

Линда и Алессандро теперь гораздо больше, чем друзья. А если и друзья, то в самом высшем смысле этого слова. Он пристально смотрит ей в глаза, будто хочет убедиться, что все это правда. На этот раз он не хочет ее терять.

И вот, наконец, он погружает свой влажный, горящий язык в ее рот. Линда обхватывает Алессандро за шею. Они страстно целуются. Это похоже на борьбу. Они одни в их потаенном месте, в недрах земли.

– Ты моя, Линда. А я – твой, – шепчет он ей на ухо. – Так было всегда, и мы ничего не можем с этим поделать.

– Ты мой, а я – твоя, – повторяет Линда. – Это – единственная правда.

Алессандро приподнимает ее и, держа за ягодицы, мягко усаживает на камень. Он хочет ее. Линда нужна ему прямо сейчас, ждать невозможно, будто это последнее желание приговоренного к смерти.

И, не спрашивая ее согласия, Алессандро расстегивает ее красную блузку, аккуратно, но быстро, будто боясь опоздать. Он жадно лижет ее грудь и шею, проводя языком по влажной, ароматной коже.

Линда чувствует, как ее тело, сломленное страданиями, оживает, и по нему разливается волна живительной энергии. Кровь бежит по венам, наполняя чистым желанием каждую клеточку. Там, где была пустота, любовь пробуждает новую жизнь. Сейчас она чувствует себя так, как никогда не чувствовала себя с Томмазо: чистой, прозрачной, настоящей. Самой собой.

В памяти на мгновение возникают его ледяные глаза. Своим взглядом он мог подчинить ее себе, но Линда не уверена, что он действительно любил ее, поэтому сейчас смотрит совсем в другие глаза. Жадно целуя Алессандро, она стягивает с него футболку, расстегивает ремень и джинсы. Она жаждет его так же безудержно. Алессандро снимает с нее мягкие брюки, которые падают на землю, а потом и трусики.

Он начинает ласкать ее языком и пальцами, ему не терпится наполнить ее своей живительной энергией. Алессандро крепко обнимает ее, Линда закрывает глаза и закусывает губу, чувствуя его твердый и горячий член. Внезапно Але берет его в руки, высвобождая из трусов, и сжимает почти с яростью. Линда наконец позволяет ему войти в себя. Решительно и напористо. Они дают волю естественной свирепой энергии, звериному, первобытному сексу. Кажется, что это сон, безумный полет в параллельный мир. Линда и Але повинуются ритму музыки, которая идет из самого сердца. Она всегда сопровождала их, наполняя жилы кровью. Их тела проникают друг в друга и сливаются в одно, пронизанное блаженством и теплом. Невидимая река, которая смещает их внутреннюю ось симметрии, раздвигает границы души, наполняя ее новой сущностью: солью, смешивающейся с медом. Линда позволяет ему проникнуть все глубже и наконец полностью чувствует его в себе. Она хочет, чтобы он был в ней, полный и твердый. Теперь она не отпустит его, когда почувствовала, что значит оказаться во власти того, кто отдается тебе целиком и полностью. Сейчас в Линде соединились все черты, начиная с детских пор, когда она была девочкой, беспечной и непокорной, до того, как стала зрелой и страстной женщиной. Она сосредоточена на Алессандро, будто он ее единственно возможный исход. Он тот самый мальчик, к которому много лет назад она сгорала от желания, впервые познав секс и, может быть, любовь. Его стройное, гибкое тело, все еще хранящее свежий и успокаивающий запах, как в детстве, пленяет ее. В то же время Алессандро тот незнакомец в маске, зрелый и крепкий, который взял ее той ночью в Париже и покорил своим натиском и чувственностью. О нем Линда грезила столько ночей. Алессандро такой разный, и теперь она хочет любить его, как никогда.

Алессандро на мгновение замирает внутри нее, потом резко выходит и кончает ей на грудь, подобно извержению вулкана, который взрывается, подарив ей наивысшее блаженство, которое она когда-либо испытывала.

Так, обнаженные, они лежат, обнявшись, во тьме пещеры, в которую пробиваются лишь редкие проблески света, будто желая поглотить каждую частичку тела друг друга. Неожиданно Алессандро дует ей в шею, в ту точку, которая известна только ему. Линда сворачивается, как ежик. Потом, словно проснувшись от короткого сна, смотрит на него своими зелеными глазами, улыбается и нежно гладит по подбородку.

– Я вечно, как ходячая катастрофа. Ты простишь меня? Я слишком долго не понимала.

– Что? – спрашивает Алессандро.

– Что люблю тебя, – Линду охватывает дрожь. Сейчас она уверена в своих словах, как никогда, и про себя повторяет: «Еще не поздно, никогда не поздно, если это настоящая любовь».

– А теперь ты в этом уверена?

– Да. Я совершила все ошибки на свете, но теперь я точно знаю: я всегда тебя любила, только не понимала этого.

– Ты не представляешь, как я ждал, когда ты скажешь мне эти слова.

Алессандро прислоняется лбом к ее лбу и закрывает глаза. Он наслаждается этим моментом, как путник, который, пройдя огромную пустыню, наконец нашел свой оазис.

– Все эти годы, пока я странствовал по свету, ты была моей путеводной звездой. Но теперь, когда ты в моих объятиях, я не могу позволить тебе уйти, не хочу больше терять тебя. Потому что ты та звезда, к которой я хочу всегда возвращаться.

Алессандро открывает глаза и смотрит на нее с нежностью.

– Повтори еще раз, пожалуйста, – просит он.

– Я люблю тебя, – говорит Линда, переполненная эмоциями.

– Я тоже люблю тебя, – отвечает Алессандро. – И всегда буду с тобой, если ты этого захочешь.

Уже почти пять утра, когда Линда открывает глаза. Тусклый свет пробивается сквозь щели жалюзи, темнота уступила место мягкому полумраку. Она потихоньку высвобождается из объятий Алессандро и садится, свесив ноги с кровати. В этой постели она никогда не спала, хотя хорошо ее знает.

И теперь этот дом, где Линда всегда бывала как его подруга, кажется ей совсем другим, и она с удивлением рассматривает его. Она выбирается из-под одеяла в одних трусиках и бюстгальтере и делает на цыпочках несколько шагов по комнате.

Память возвращает ее в детство: они часто проводили время вместе и делили друг с другом маленькие радости и большие тревоги этого непокорного возраста. Линда оглядывает комнату и замечает, что некоторые вещи остались такими, как прежде: например, странный абажур в виде карты мира, который Алессандро выпросил у родителей. Или портреты Брюса Чатвина с рюкзаком за плечами и Роберта Капа с фотоаппаратом «Роллейфлекс» – двух его кумиров, путешественников-революционеров. На полу тут и там коробки с книгами, CD и DVD-дисками, кассетами со старыми фильмами, тетради, записные книжки, записки, стереонаушники, пленки, негативы, объективы, линзы для фотоаппаратов, ключи от домов, которые больше ему не принадлежат, вышедшие из оборота монеты дальних стран, брошюрки, которым неизвестно сколько лет, и даже тарелки со стаканами: все признаки того, что здесь живет странник, побывавший в самых немыслимых уголках мира.

Рядом с письменным столом – две чудесных статуи Будды из камня: Линда узнает их – она отлично помнит тот день, когда Але вернулся с Тибета с этим бесценным грузом. И глядя на них, она замечает старый бумажный пакет. На нем – наклейка с надписью «Линда», написанной неповторимым почерком Алессандро с наклоном вправо.

Сгорая от любопытства, она открывает пакет, стараясь как можно тише расстегнуть металлический замок. Увидев, что внутри, ее сердце забилось сильнее. Линда не верит глазам: там бесконечное множество ее фотографий, на которых запечатлена целая жизнь, снимки, которые он делал с самого начала их знакомства. Она не может их сосчитать – может, их тысяча, может, больше. Не в силах устоять, Линда начинает их перебирать.

Вот она на экскурсии в Греции, в джинсовой куртке и с рюкзаком Invicta за плечами, среди развалин Парфенона, вид у нее сосредоточенный. Страсть к архитектуре уже тогда была в ней – это видно по ее оживленному взгляду. На другом изображении она – на переднем плане, взгляд ускользает от объектива, прячась за копной волос. Линда не помнит этого момента, но мгновенно ощущает эмоции, запечатленные на фотографии.

Линда начинает судорожно перебирать другие фотографии: вот она самозабвенно танцует у костра, одиноко сидит на ступеньках церкви, внимательно изучает карту какого-то города, машет рукой кому-то, стоящему вдалеке…

Алессандро с точностью запечатлел, какой была Линда на каждом этапе ее жизни, свою подругу, которую всегда любил. И эти фотографии вызывают в ней противоречивые чувства. Может, потому, что после потери дяди она как бы заново обрела Алессандро и ощущает перемены в жизни, Линда разглядывает фотографии и дрожит от счастья, понимая, что все эти годы он тайком запечатлевал ее образ и бережно хранил снимки. Это еще доказательство, если, конечно, нужно что-то доказывать, что Але всегда был рядом, даже когда Линда этого не замечала.

В этот момент Алессандро открывает глаза, инстинктивно заслоняясь рукой, чтобы укрыться от солнечных лучей, пробивающихся в окно. Он садится, видит Линду, разглядывающую фотографии, и улыбается.

– Много их, правда? – говорит он, проводя рукой по взъерошенным волосам.

Линда поворачивается и смотрит на него с выражением одновременно удивления и детского счастья.

– Они прекрасны… у меня нет слов, Але. Когда ты начал их снимать? И какой надо быть слепой, чтобы этого не замечать?

– Сразу же, как только у меня появился фотоаппарат, – с готовностью отвечает Алессандро. – Я сразу понял, что ты отличный объект для съемки.

– Я? – Линда поражена.

– Да, ты, – подтверждает Алессандро. – Ты такая переменчивая, ускользающая, такая несовершенная.

Он прищуривается, глядя на нее, будто подбирая точное определение.

– В общем, живая.

– О боже, Але.

Линда качает головой, ее захлестывает буря эмоций, в которых она пытается разобраться.

– Некоторые моменты я помню, но все остальное – полнейшая пустота… То есть ты где-то прятался, а я ничего не замечала! Невероятно…

– Порой мне даже не нужно было прятаться. Твое внимание было приковано к другому объекту… – подмигивает он с улыбкой. – Ну и, скажем так, я, и правда, всегда умел скрываться. А вот из тебя шпиона бы не вышло, – и Алессандро искренне смеется.

– Ой, мамочки! Ты только посмотри – ну и лицо! – она берет из вороха одну фотографию, потом вытаскивает следующую. – А эта? Здесь я совершенно подавлена, будто мне сообщили самое страшное известие!

Внезапно Линда оставляет свое занятие.

– Но почему ты ничего мне не говорил? Почему никогда их не показывал? – спрашивает она.

Алессандро снимает хлопковую майку, как делает всегда, когда просыпается в теплой постели, и кладет ее рядом. Подбирается к Линде и целует ее в макушку.

– Может быть, потому что раньше ты бы этого не поняла. Я и сам не знал, зачем это делаю, и стеснялся. Может быть, смотреть на тебя со стороны мне было легче, чем встретиться с глазу на глаз и сказать о том, что я чувствовал.

Он умолкает и гладит ее по плечу, перебирая вместе с ней фотографии. В полумраке комнаты его янтарная кожа слегка блестит, и Алессандро кажется Линде каким-то волшебным созданием, и ей хочется наслаждаться каждым мгновением его почти мистического присутствия.

– Знаешь, Линда, я всегда думал, что в тебе самое прекрасное? Ты настоящая и не боишься демонстрировать свой взгляд на вещи… – продолжает он, проглядывая фотографии. – Я сразу влюбился в эту твою черту. Именно это сделало тебя уникальной для меня.

Алессандро умолкает и пристально смотрит ей в глаза.

– На каждом из этих снимков запечатлена твоя эмоция – такая, как есть, настоящая, без ретуши. Там, где ты, ретушь не нужна.

– Спасибо, Але, они прекрасны, – говорит Линда, пораженная увиденным. Глаза у нее блестят, внути разливается приятное тепло.

– Прекрати, Линда! Это ты прекрасна! Во всех своих проявлениях. Потому что я люблю каждый твой взгляд, и я украл их, чтобы увезти с собой.

Алессандро встает, потягивается и снова плюхается на кровать.

– Иди сюда, – говорит он, хлопая рядом с собой. – Еще слишком рано.

– Сейчас приду, – отвечает Линда голосом, наполненным эмоциями. – Только схожу на минутку на кухню, попить.

– Ладно, только недолго. Я скучаю. Хочу, чтобы ты была здесь, рядом со мной, – просит Алессандро.

– Куда же я денусь? – отвечает Линда с легкой улыбкой и на цыпочках выходит из комнаты.

Она входит на кухню. Открывает холодильник, берет стеклянную бутылку с закручивающейся крышкой и делает большой глоток. Чувствует, как по горлу течет вода, освежающая и вкусная, какой она ее помнит: местные жители всегда гордились водой из источника Вилл-Альта. Линда ставит бутылку в холодильник, потом подходит к высоким окнам с видом на холмы и, прижавшись лбом к стеклу, смотрит. Солнце уже поднимается над горизонтом, понемногу озаряя виноградники и оливковые рощи. Мало-помалу контуры предметов становятся все четче, выбираясь на свет.

Линда открывает окно: легкий бриз наполняет дом, и по ее спине пробегают мурашки. Она берет со стула кофту Алессандро и надевает ее, наслаждаясь его запахом.

Некоторое время Линда стоит, слушая шум ветра, очарованная цветами своей земли. Через два часа самолет до Лиссабона, но она уже знает, что не полетит туда. Теперь она поняла, надо было ошибиться тысячу раз, чтобы осознать, что ее место – здесь, среди этих холмов, рядом с единственным мужчиной, которого она по-настоящему любит.

Год спустя

Линда вставляет полку в боковую нишу письменного стола, точно попадая выступами в четыре паза на панели из ореха. Она обходится без гвоздей и винтиков, лишь кое-где, там, где это действительно нужно, использует немного натурального клея, как учил дядя Джорджо. Иногда ей кажется, что он ходит по комнате в своих потрепанных сандалиях и пестрой клетчатой рубашке. А иногда она будто слышит его бормотание или веселый смех, как всегда, когда он работал.

Лаборатория – самый лучший подарок, который дядя мог ей сделать: она повторяет это каждый день, входя сюда. Если бы не Джорджо, ее талант художника так бы и остался погребенным под слоями страха и сомнений. Дядя дал ей уверенность, что она сможет подняться к вершине мастерства. Работая в его лаборатории, Линда вновь обрела себя и всякий раз придумывает все новые и новые формы изделий. Необработанное дерево в ее руках принимает конкретные очертания, и это дарит ей огромное удовлетворение от творчества. Недавно она наняла молодого ученика, Габриэле, но когда это возможно, предпочитает работать в одиночку. Линда открыла множество премудростей, которые можно постичь только на практике. Теперь она может твердо сказать, что всегда хотела создавать эксклюзивные вещи, а не интерьер, и каждый день снова и снова в этом убеждается. И не понимает, почему не поняла этого раньше.

Она закрывает нишу стола, довольная результатом: все идеально стыкуется, каждая деталь на своем месте. Потом смотрит на настенные часы. Пять с четвертью.

«Скоро придет Алессандро, – думает она, – пора домой».

Линда снимает грязный рабочий комбинезон и вешает на крючок. На ней джинсы и застиранная футболка. Она кладет ключи от Дуэтто в карман и уходит, прощаясь с Фаусто, который готовит ужин на кухне.

Вот уже почти десять месяцев они с Алессандро живут в Голубом доме. Но это нельзя назвать совместной жизнью в классическом смысле этого слова, потому что он постоянно в разъездах, его карьера фоторепортера стремительно развивается. Они счастливы. Ее не печалит, что он иногда уезжает далеко от дома: ведь для них расстаться не значит потерять друг друга из виду. Линда любит его таким, какой он есть, с душой вольного странника, и всегда ждет его здесь, в Голубом доме, потому что точно знает, что именно сюда, к ней, он каждый раз возвращается. И каждый раз при встрече они испытывают сильнейшие чувства.

Линде нравится быть самостоятельной, и всегда нравилось самой следить за домом, принимать решения. Все, что было невозможно с Томмазо, все, что она вынуждена была подавлять в себе, когда была с ним. Она благодарна Алессандро, что поняла это.

Линда выходит из ванной. На ней шорты, майка и шлепанцы, волосы еще не до конца высохли. Она идет по коридору и на мгновение останавливается перед висящей на стене картиной «Семь смертных грехов». Это единственное, что она попросила у Томмазо, когда они виделись в последний раз для подготовки документов о разводе в лиссабонской мансарде.

Он настоял на том, чтобы они встретились именно там. Всего двадцать дней – и его устоявшийся мир рухнул. Он всего лишь уехал в командировку, а вернулся – и Линда уже его не ждала.

Они встретились, чтобы объясниться (как будто отсутствие Линды в Лиссабоне по возвращении Томмазо из Бразилии не достаточно ясно говорило о ее намерениях). И для них обоих эта встреча была болезненной. Линда готова была расплакаться, а он старался сохранять самообладание. Хотя, наверное, это был единственный раз, когда Томмазо не удалось скрыть покрасневших от слез глаз.

– Ты уверена, что поступаешь правильно? – спросил он Линду, когда они прощались.

– Да, – ответила она. – Но ты не представляешь, как я не хочу причинять тебе боль.

Он улыбнулся и прикоснулся к своей груди:

– Если мне больно, значит, я еще жив. Это ты меня научила.

Тут Линда не выдержала и разрыдалась, бросившись ему на шею, будто она была пострадавшей стороной и хотела попросить у него защиты. Томмазо крепко обнял ее.

– Ты дикий зверек, Линда. Я был счастлив, пока ты была со мной, но я всегда знал, что рано или поздно ты уйдешь.

Томмазо поцеловал ее в лоб и ослабил объятия.

– Теперь – иди, – внезапно произнес он. И глаза его мгновенно стали сухими. – Твое место больше не здесь. Твое место – рядом с ним.

И Линда ушла, не оглядываясь. Она запомнит их любовь, ведь она стала частью ее жизни, ее взросления. Но эти отношения уже ушли в прошлое, и произошло это еще раньше, чем она сбежала.

Линда другими глазами смотрит на картину «Семь смертных грехов», испытывая что-то вроде озарения: ей все кажется яснее и понятнее. Она идет в спальню, берет бумажный пакет с фотографиями, открывает его и, задумав странную игру, начинает искать параллель.

– Интересно, удастся ли мне найти среди моих фотографий иллюстрацию к каждому пороку, – произносит она вслух.

Тщеславие

Есть!

1999 год.

Она стоит на обломке скалы, уперев кулаки в бока, с гордым взглядом, как владычица вселенной.

Гнев

Вот он – 2001 год.

Она кричит на кого-то, рот широко открыт, ноздри расширены, взгляд свирепый. Само воплощение ярости. А Але, как всегда, точно поймал момент.

Роскошь

Лето 2004 года.

Она нежится на солнышке, распластавшись, как ящерица на скалах Систианы. Взгляд – желание. Рядом с ней – светловолосый парень с озорными глазами обнимает ее за талию. По правде говоря, она понятия не имеет, кто это…

Алчность

Новогодняя ночь 2001 года.

Она сгребает гору позолоченных фишек, только что выигранных в покер с друзьями. Глаза алчные, опьяненные победой.

Зависть

Зимний день 1996 года.

Она помнит его, будто это было вчера. В куртке-«Аляске» она стоит с Анджелой, первой девушкой Алессандро. Линда поставила ей «рожки» на фотографии, но даже под пыткой не созналась бы (улыбка является тому доказательством), что она завидует ей.

Чревоугодие

Вот тут, думает Линда, иллюстраций множество – ведь она всегда любила покушать… и в самом деле, выбор так велик, что глаза разбегаются. Но одна фотография нравится ей больше всех: это ее совершеннолетие, и она отправляет в рот гигантский кусок торта!

Наконец уныние.

По времени это одна из последних фотографий, снятых Алессандро: она развалилась на диване с выражением лени на лице. Для Линды такие моменты – редкость, но фотография не лжет…

Линда берет эти семь фотографий и вставляет их в рамки со стеклом и металлическими крючками. Затем вешает эту композицию на стену рядом с картиной «Семь смертных грехов», стоит и любуется ими.

Два произведения искусства. Два разных проявления любви.

Конечно, Томмазо любил ее, подарив эту картину, будто говоря: «Я люблю тебя, хоть ты и не идеальна». И все же он и не смог по-настоящему принять ее со всеми недостатками, пытался исправить, сгладить острые углы, но ему это так и не удалось. Линда думает, как тонка грань между любовью и властью.

С Алессандро все иначе. Он всегда видел в Линде хаос несовершенства, бурлящую магму эмоций. И полюбил ее за это, и всегда будет любить, не требуя, чтобы она стала другой.

Внезапно Линда слышит звонок в дверь. Не может быть! Неужели это Алессандро! Она стремительно бежит на первый этаж, предвкушая, что сейчас обнимет его – ведь они не виделись целых три недели!

Она открывает дверь и попадает в объятья Алессандро, который крепко прижимает ее к себе.

– Как это замечательно – возвратиться домой, где ты ждешь меня, – шепчет он ей на ушко.

Линда счастлива и не задумывается о будущем – она всегда была похожа на вольного странника, который плывет наугад, повинуясь вдохновению и подстраивая свой маршрут под изменчивый ветер. Так же думает и Алессандро, поэтому они не загоняют себя в жесткие рамки с долгосрочными целями.

– Как я люблю, когда ты возвращаешься. Каждый раз в тебе появляется что-то неуловимо новое, – тихо говорит Линда.

Линда и Алессандро стоят, обнявшись, и смотрят вдаль, уверенные в том, что никогда не устанут вместе идти хоть тысячи километров пути, радуясь и наслаждаясь жизнью.

Спасибо

Вам, читатели и читательницы. Моей семье, Микеле, Катерине и «компании формата», Сильвии, Массимо.

Джованне и ее чудесной команде.

Всему издательству Rizzoli, от первого до последнего этажа. Маддалене, Лауре за то, что познакомила меня с Лиссабоном; Алу, Диане и Элене, Личии Н.

14 часам 21 минуте, 17 мая 2014 г., городу Лиссабон.

Волшебным местам моей земли. И всей любви.

Сноски

1

Черт! Вот дерьмо! (Пер. с португальского)

Content

Ирэне Као
За всю любовь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Год спустя

Спасибо

Сноски