Данил Корецкий

Безупречный шпион (сборник)

© Д. Корецкий, 2010

© ООО «Астрель СПб», 2010

* * *

Похититель секретов

Русская зима в Вене

Глава 1

Неизвестный враг

Вена известна ароматным кофе, вкусными пирожными, Моцартом и шпионажем. Первые три составляющие городского имиджа проявляют себя дразнящими запахами и возвышенной музыкой, которая, правда, в тех местах, где бродят стада неукротимых туристов, слышится реже, чем попадаются на глаза конфеты и ликеры «Моцарт». Настолько реже, что не отягощенный устаревшим классическим образованием заезжий молодняк обоснованно приходит к выводу, что «Моцарт» – это просто торговая марка: название заполонивших прилавки бухла и закуси, хотя, как можно приторное пить и сладким же заедать, остается непостижимым для самых изощренных и пытливых умов.

Шпионаж, как и положено, никак себя не проявляет. Для обычных граждан его вроде бы и нет. Да и профессионалы, особенно старого поколения, положа руку на бестрепетно стучащее сердце, должны признать, что с этим делом в последние десятилетия стало пожиже. После войны в австрийской столице переплетались интересы европейских разведок: западные резидентуры исправно скачивали информацию с Востока, а восточные, соответственно, – с Запада. Впрочем, в те годы точно такое положение наблюдалось и в обоих Берлинах, и в Париже, и в Брюсселе…

Военные вихри, взбаламутившие Европу, постепенно улеглись, накал страстей остужался размеренной температурой холодной войны и, скорей всего, снизился бы до нуля, но тут через Вену открыли «еврейский канал», по которому граждане СССР с упречным пятым пунктом листка по учету кадров под предлогом возвращения на историческую родину – в Израиль получили возможность выбраться в свободный, а главное изобильный западный мир. От первых же глотков свежего воздуха демократии репатрианты прозревали и меняли планы: вместо малоизвестной исторической родины с непереносимо-знойным климатом пустыни, арабским окружением и постоянной угрозой войны многие выбирали конечной точкой маршрута Германию, Бельгию, Францию или Соединенные Штаты…

Но я хорошо чувствую запах шпионажа. Настолько отчетливо и остро, что в носу свербит, словно от амброзии. Обычные люди не ощущают ее запаха, а аллергики начинают морщиться и сморкаться, едва приблизятся к зловредному растению на расстояние пистолетного выстрела. Кстати, если на ствол навинчен глушитель, то это расстояние здорово сокращается. Об этом обычные люди тоже не знают. Ну, это так, к слову. Вернемся к аллергии…

Конечно, было бы ханжеством утверждать, что я страдаю аллергией на деятельность, которой всю жизнь профессионально занимаюсь. Тут уместней другое сравнение: запах серы неискушенные светские граждане и экзорцисты, каменно укрепившие дух и плоть в многократных схватках с нечистым, воспринимают совершенно по-разному.

И опять-таки, я вовсе не претендую на лавры святости и непогрешимости противостоящих дьяволу священнослужителей. Я грешен, слаб телом и духом, я неоднократно и, надо признаться, часто с удовольствием, нарушал библейские заповеди, словом, я бы никогда не предложил себя молодому поколению в качестве примера для подражания…

Но сейчас я прибыл в Вену именно в качестве экзорциста – изгоняющего дьявола. Операция называется «Неизвестный враг». Моя задача: разорить осиное гнездо – тайную враждебную организацию, доставляющую в последнее время много беспокойства нашей Службе. Иван так и сказал: «Вырви с корнем эту сорную траву, нам сразу станет легче дышать!»

Хорошо сказал – образно и красиво. Наверное, под влиянием забытых ныне плакатов из времен нашей молодости: «Сорную траву – с поля вон!» И крепкая рука в закатанном рукаве рабочего комбинезона, захватывающая под корень поганкоподобных спекулянтов, тунеядцев, стиляг и прочий нетрудовой сброд…Тогда эта задача решалась легко: через парткомы, трудовые коллективы и единогласные профсоюзные собрания.

Как мне следует выдернуть враждебную организацию, Иван не пояснил. Тем более что неизвестно кому она принадлежит, где находится и из кого состоит.

Собственно, известно вообще только три факта. Два месяца назад в отеле «Европа» у российского гражданина Извекова украли портфель из крокодиловой кожи, месяц спустя российский гражданин Торшин был обнаружен без сознания в парке Праттер, а перед самым Новым годом российский гражданин Малахов вышел вечером прогуляться по Кертнерштрассе и вообще бесследно исчез! Факты, как вы понимаете, совершенно вопиющие: пострадали три российских гражданина! Это ли не повод бросить против неведомого врага всю мощь государства!

Конечно, сотни российских туристов, ограбленных, обворованных и избитых в Турции, Таиланде или Египте и убедившихся, что никто и пальцем не шевельнул, чтобы их защитить или восстановить нарушенные права, очень удивятся столь активной позиции и невиданному заступничеству родной отчизны. Да и кто угодно из людей, знающих реалии российской действительности, удивится тоже.

Но если добавить, что Извеков был главным инженером КБ «Авиакосмос» и кроме несомненно дорогого портфеля утратил чертежи новейшей ракеты для полета на Марс, капитан Торшин являлся сотрудником австрийской резидентуры, расследовавшим пропажу секретных материалов, а специально присланный из Москвы майор внешней контрразведки Малахов шел по следам Торшина, то все станет на свои места, и повод для удивления исчезнет напрочь: безопасность россиян – это одно, а государственная безопасность России – совсем другое! Хотя, наверное, большой пропасти между этими понятиями быть не должно, ибо второе складывается из совокупности первых. Во всяком случае, в цивилизованном государстве…

Я стою у окна отеля, смотрю на черепичные крыши, готические шпили и на резной фасад собора Святого Штефана. За стеклом зловеще кружатся огромные черные мухи, некоторые угрожающе, хотя и бесшумно, бьются в стекло. А через несколько метров картина меняется: отвратительные страшные мухи исчезают, на фоне ярко освещенного собора водят хоровод легкие снежинки. Обычные снежинки, ничего зловещего в них нет. Просто снег и метель – ничего больше. Стоит только выйти из тени, и картина меняется…

Разведчики это знают лучше других: половина их жизни скрыта завесой секретности и конспирации, а вторая проходит на виду у всех, под пристальным вниманием и подозрительными взглядами заинтересованных лиц и организаций. И это самая опасная часть жизни. Ибо пока разведчик не проявляет активности, он невидим. А стоит начать делать свое дело, как шапка-невидимка слетает и безжалостные лучи контрразведки противника высвечивают тебя целиком!

Через час я выхожу на свет. В прямом смысле это будет яркий свет посольских люстр и разноцветных огоньков елочных гирлянд. Рождественский прием в российском посольстве. Все трое пострадавших с этого начинали. Под какой свет они попали в том, втором, переносном смысле, я не знаю. Но каждый последующий случай имел более тяжкие последствия, чем предыдущий… Кража – отравление – похищение человека… Если логически продолжить эту цепочку, то меня должны просто убить!

* * *

Просторный зал приемов полон, многоголосый гомон и звуки музыки гулко отражаются от высокого потолка с золоченой лепниной. Пушистая елка переливается разноцветными огоньками, создавая особую атмосферу новогоднего праздника. По протоколу сегодня все в смокингах. Торжественные официанты, проворно разносящие выпивку и закуску, – в белых, гости – в черных. Если поставить вперемешку – получится черно-белая рояльная клавиатура. А если выстроить друг против друга, то получится нечто вроде шахматной доски… Кто же играет на ней очередную партию? Кто, кроме меня?

Я – основной игрок сегодняшнего дня. Это ради меня организован сегодняшний прием. Ради меня перед торжественной частью посол вручил благодарственные грамоты нескольким дружественным австрийским политикам и журналистам, работникам посольства, осуществляющим связи с общественностью, консулу и новому главному инженеру «Росавиакосмоса» Игорю Сергееву. Это мой оперативный псевдоним на нынешнюю операцию. Грамоту я якобы получил за большой вклад в организацию международной выставки высоких технологий, успешно прошедшую в Вене два месяца назад. Как раз тогда, когда произошла неприятность с портфелем господина Извекова. Таким образом, я был ненавязчиво введен в игру и представлен всем присутствующим, в том числе тем, которые были осведомлены о последствиях прошедшей выставки больше других…

Я стою в углу, у резной колонны, и беседую с Виктором Ивлевым – атташе посольства. Он в полосатом шевиотовом костюме и в оранжевых штиблетах, как и еще четырнадцать человек, незаметно перемешавшихся с гостями и вроде бы растворившихся в общей массе.

Шутка. Такая история имела место в тридцатые годы: молодой сотрудник иностранного отдела НКВД получил направление в нью-йоркскую резидентуру, а заодно ордер на приличную одежду, которая в советских магазинах никогда не продавалась, а распределялась исключительно среди «номенклатуры». На первой же вечеринке в посольстве новичок был шокирован: его неискушенная в тонкостях конспирации жена легко раскрыла всех коллег-разведчиков! Потому что они… Правильно: были облачены в одинаковые шевиотовые костюмы и оранжевые ботинки! Этот казус уже много лет включается в учебники по конспирации разведдеятельности…

Сейчас времена изменились, и одинаковые наряды канули в Лету. Но одинаковые манеры остались. Поэтому те, кому это интересно, могут легко вычислить сотрудников венской резидентуры, пытающихся раствориться среди «чистых» дипломатов. И все заинтересованные лица знают, что Виктор Ивлев – атташе только по должности прикрытия… Профессионалам хорошо известны даже биографии и послужные списки иностранных коллег.

Ивлев в смокинге и с бокалом. Я тоже в смокинге, хотя у меня его отродясь не было. Это смокинг Торшина. Он почти моего размера и почти новый. А сантименты в нашей профессии не приветствуются.

– Хороший коньяк, рекомендую, – с улыбкой говорит Ивлев, резко меняя тему при приближении официанта. – Это испанский, выдержанный в бочках из-под хереса…

Я беру пузатый бокал, который, по меркам русского человека, скорее пуст, чем полон, и вежливо киваю. Я вообще не люблю коньяк.

– Нет десяти человек с первого приема, восьми со второго и семи с третьего, – с той же улыбкой и тем же тоном продолжает Ивлев основную тему. Он подтянут, худощав и безлик, как, собственно, и требует кадровый стандарт любой разведки мира.

– К тому же, на втором присутствовали пятеро отсутствовавших на первом, а на третьем – десять, которых не было ни на первом, ни на втором. Но в целом на девяносто два процента состав совпадает…

К нам подходит полноватый, но крепкий мужчина средних лет, с низким широким стаканом в руке и улыбкой на холеном лице. Он похож на бульдога, надевшего маску веселого добродушия.

– Добрый вечер, Виктор! – обращается мужчина по-английски к моему спутнику.

По акценту можно определить, что это американец. Второй секретарь американского посольства в Вене, а в действительности – глава местной резидентуры ЦРУ Марк Уоллес. Я бы с удовольствием сказал, что все это я тоже определил по его акценту, но боюсь, что мне никто бы не поверил. И в первую очередь, – сам Уоллес, хотя сейчас он старательно делает вид, что верит во все: и в то, что это самый обычный прием, и в то, что Виктор Ивлев действительно атташе посольства, и в то, что я – подозрительный новый фигурант – действительно заслужил грамоту за труды на ниве науки. И уж конечно, он искренне верит, что сам он «чистый» дипломат и не имеет никакого отношения к ЦРУ!

– Здравствуйте, Марк! – Капитан Ивлев корректно наклоняет голову в европейском поклоне. – Знакомьтесь, это наш земляк Игорь Сергеев, он ведущий специалист «Авиакосмоса»…

Улыбка добродушного бульдога становится еще шире.

– Привет, Игорь! Я Марк. Вы надолго в Вену?

– Как пойдут дела. Думаю, на неделю…

Мы обмениваемся рукопожатиями. У Марка крепкая и сухая ладонь.

– Здесь есть замечательный ресторанчик, лучший в городе, давайте сходим на днях, я приглашаю! – Марк излучает доброжелательность и полнейшее радушие. Это компанейский парень, который всегда рад новым знакомствам, симпатизирует каждому, с кем знакомится, причем настолько, что готов сразу раскошелиться на стол в дорогом ресторане! При этом он не переигрывает и ухитряется не выглядеть идиотом… Да, Уоллес настоящий профессионал!

– Спасибо, Марк, но если мы примем ваше приглашение, то с условием – платим поровну! – смеется Ивлев.

– Я давно не вижу Виталия Викторовича, – добродушный бульдог пригубляет свой стакан с плавающими кубиками льда. – Он обещал мне интересную марку…

В шумном зале будто лопнула туго натянутая струна. Мужчины, похожие в своих смокингах на деловитых воробьев с белыми грудками, продолжали склевывать бутерброды и рюмки с проплывающих подносов. Глубоко декольтированные дамы, безуспешно подражая Монне Лизе, загадочно улыбались поверх бокалов с шампанским. Деликатно играл небольшой оркестр, и звука лопнувшей струны никто не услышал, хотя для нас с Ивлевым вопрос прозвучал как замаскированный глушителем выстрел. Потому что Виталий Викторович – это не кто иной, как капитан Торшин – один из участников чрезвычайных происшествий, потрясших венскую резидентуру российской разведки! Интерес к нему резидента ЦРУ не может быть случайным, и такие вопросы случайно не задаются, значит, обнародованный интерес имеет прямую и явную цель, которая нам пока непонятна…

– Виталия Викторовича вызвали в Москву, – ровным голосом сообщает Ивлев, не переставая улыбаться. – Он будет учиться в Дипломатической академии.

Хрен там, в академии! Нарушение норм поведения в стране пребывания, расконспирация, несоблюдение личной безопасности… В лучшем случае, попадет на курсы машинистов метрополитена!

Я тоже улыбаюсь.

Уоллес кивает.

– А смокинг он, очевидно, продал Игорю?

– Что?! – переспрашивает Ивлев.

Я успеваю сдержать аналогичный вопрос, так как он не имеет смысла. Это не вопрос, а проявление эмоций. А следовательно – слабости. Лучше сделать вид, что не расслышал последнюю фразу.

– Здесь на рукаве небольшая дырочка, – поясняет Уоллес и показывает пальцем. – Я сам ее случайно прожег. Сигарой.

– Думаю, на многих смокингах есть дырочки от сигар, – Ивлев продолжает улыбаться. – Вряд ли они отличаются друг от друга…

– Вы правы, – соглашается Уоллес. – Просто до нас дошла информация о том, что у вас возникли некоторые проблемы…

– Да нет, – атташе Ивлев недоуменно приподнимает бровь. – Никаких проблем!

– И они связаны с недавней выставкой передовых технологий, – американец чуть поклонился в мою сторону. – Думаю, что присутствие здесь Игоря подтверждает эту информацию.

– Не знаю, о чем вы говорите, Марк, но мое присутствие здесь вызвано предстоящими переговорами с австрийским правительством, – вступаю в разговор я. – И больше ничем. Во всяком случае, ни о каких иных причинах мне ничего не известно.

– Отлично! – Уоллес допивает свой виски и откланивается. – Возможно, я что-то неверно понял. Но в любом случае, если вам понадобится помощь, я буду рад сделать все, что в моих силах.

– В наших силах, – уточняет он, подчеркивая, что выступает не как частное лицо, а как представитель серьезной государственной структуры.

– Спасибо, дружище! – Ивлев ответно поднимает свой бокал на уровень глаз, будто салютуя.

Некоторое время мы молчим. С одной стороны, надо запомнить каждую фразу американца: интонации, порядок слов, соответствующее им выражение лица. С другой – обсуждать происшедшее здесь и сейчас нельзя. Это будет специальное – очень важное обсуждение.

– Здравствуйте, я журналист, вот моя карточка, – выныривает откуда-то сбоку маленький худощавый мужчина семитского вида. У него волнистые волосы и заметная плешь. – Меня интересует русско-австрийский проект космических телекоммуникаций. Вы могли бы дать интервью по этому вопросу?

– Возможно, – киваю я. – Но не в индивидуальном порядке. И не раньше, чем пройдут переговоры. Речь может идти о пресс-конференции, когда договор будет подписан.

– А какова максимальная зона покрытия спутника-ретранслятора? – не унимается он. – При достаточной ширине встает вопрос о привлечении к проекту и других стран. Так диктует экономическая целесообразность…

– Сотрудники группы подготовки переговоров не уполномочены обсуждать с кем-либо конкретные детали, – строго говорю я. – Ждите официальных заявлений.

Журналист исчезает.

– Вы замечательно входите в роль, – говорит Ивлев, улыбаясь. Но улыбка явно вынужденная – чувствуется, что он сильно озабочен.

– Поскучаете немного без меня? – спрашивает он. – Я должен доложить резиденту о подходе Уоллеса.

Полковник Фальшин стоит в стороне – коренастый седой мужичок с колючими глазами. Смокинг сидит на нем как на корове седло, да и весь его вид – настороженный и подозрительный – чужероден крутящемуся вокруг веселью.

– Чуть позже. Сейчас вы мне нужны здесь. А минуты в этом деле ничего не решают.

Получилось суховато и слишком по-командирски. Но Виктор не обиделся. К тому же у меня действительно широкие полномочия.

Прием идет как обычно: лица участников все больше краснеют от выпитого и возбуждающей атмосферы элитарного праздника, сильнее пахнет дорогим парфюмом, потянуло сигарным и трубочным дымом, несколько пар уже кружатся в вальсе…

Неподалеку появляется громоздкий, как колонна, дородный господин: властное высокомерное лицо, прекрасно сидящий смокинг, уверенные манеры. К нему немедленно подбегают официанты с подносами, он берет коньяк и, игнорируя бутерброды, по-хозяйски осматривается. Движением руки подзывает к себе какого-то австрийца, выслушивает что-то похожее на короткий доклад, потом делает знак сотруднику посольства, и тот почтительно спешит навстречу… Удивительно! Можно подумать, что это посол или кто-то из его заместителей…

Забыв про этикет, толкаю Ивлева локтем в бок.

– Что это за чудо в перьях?

– Где? А-а-а… Это господин Курц, – настолько торжественно поясняет атташе, что я испытываю раздражение. Почему наши склонны прогибаться перед богатыми иностранцами?

– Ну и что?!

– Разве фамилия вам незнакома?

– Я знаю только, что «курц» – это «короткий». Так обозначают патроны: «браунинг» девять миллиметров, курц. И что с того?

Если я хотел вывести капитана из себя, то мне это не удалось.

– Господин Курц – очень богатый и влиятельный человек в Вене, – пропустив мою фразу мимо ушей, спокойно поясняет Ивлев. – Он считается другом России и пока оправдывает это мнение… Пойдемте, я вас познакомлю.

– По крайней мере свою фамилию он не оправдывает, – бурчу я. – Ему следовало быть толстым коротышкой…

Курц уже разговаривает с высокой стройной дамой в строгом черном, под горло, платье. У нее длинные рыжие волосы до плеч, в руке сандаловый веер, она многозначительно улыбается и строит собеседнику глазки. Плешивый журналист и еще несколько человек столпились вокруг и ждут своей очереди, чтобы побеседовать с влиятельным господином. Но, увидев Ивлева, Курц сразу переключает внимание на нас. Мы знакомимся, маска высокомерия бесследно растворяется в радушной улыбке.

– Будем совместно запускать спутник? – спрашивает он, крепко тряся мою руку. – Я вложил три миллиона в этот проект, надеюсь, он принесет хорошую прибыль! Давайте за это и выпьем! Кстати, какая там зона покрытия?

Черт!

– По памяти не скажу, – я чокаюсь и делаю первый за вечер глоток. Коньяк действительно хороший. – Надо смотреть документы.

Курц весело хохочет.

– Я думаю, что все документы есть в вашей голове!

Скромная улыбка, которую можно истолковать как угодно, – вот весь мой ответ.

– Но она заперта, как сейф! И это вполне понятно: сейчас ведь бал, а не деловые переговоры! Извините мою бестактность. Лучше развлекайтесь, потанцуйте с Иреной – она почти русская!

– Прекрасная идея! – я поворачиваюсь к рыжеволосой. – Вы позволите?

Она поощряюще смеется.

– С удовольствием!

Мы идем к пятачку для танцев. Черное платье оказалось строгим только спереди, сзади эта строгость компенсирована некоторым легкомыслием, и сейчас я рассматриваю узкую женскую спину, обнаженную до копчика. Мне даже кажется, что я различаю начало межягодичной ложбинки, но тут Ирена поворачивается и перехватывает мой взгляд.

– Кажется, вы изучаете анатомию? – Она смотрит мне прямо в глаза. И в этом взгляде столько же скромности, сколько в задней части черного платья.

– Я вообще очень любознателен, – говорю я чистую правду и начинаю уверенно кружить даму в вальсе. – Почему господин Курц сказал, что вы почти русская?

– Я полячка, – поясняет она. – В Европе не делают различий между славянскими народами. Хотя я родилась и выросла здесь…

У Ирены тонкая талия и узкие бедра, кожа на спине горячая и чуть влажная. Она танцует легко и грациозно, не отстраняясь, когда я прижимаю ее немного сильнее, чем допускают правила приличия. Так создается иллюзия доступности, которая должна «заводить» мужчину и способствовать тому, чтобы он потерял голову. Но искушенного в боях с нечистой силой экзорциста это не касается: он привык не поддаваться на дьявольские уловки.

– У вас роскошные волосы! – Я слегка растрепываю густую рыжую гриву. И, чтобы как-то оправдать такую вольность, добавляю:

– Если верить рекламе, это исключительно заслуга шампуня…

Ирена заливисто смеется.

– Ложь! Все, что есть у женщины, – это подарок природы. И гены родителей! Вы прибыли на предстоящие переговоры по коммуникационному спутнику?

– Да, – я прижимаюсь щекой к ее гладкой горячей щеке, и мой жаркий шепот наверняка щекочет изящное маленькое ушко. – Скажу вам по секрету – я один из главных экспертов…

Тяжелый аромат дорогих духов кружит мою склонную к наслаждениям голову, и я даже на миг утыкаюсь носом в обтянутое тонкой тканью плечо. Получилось: вот он – длинный волосок, отливающий золотом на космическом мраке черной супершерсти –350… Я аккуратно цепляю его пальцами, чтобы при первой возможности опустить в карман.

– А вы чем занимаетесь?

Ирена слегка отстраняется и принимает официальный вид.

– Я работаю в министерстве культуры.

– Вот как?!

Это непритворное удивление. Я бы дал сто процентов, что Ирена – светская львица, дама полусвета, профессионально вращающаяся в кругах, где бывают богатые мужчины. И, как все такие дамы, не имеющая определенного рода занятий.

– Что вас так удивило?

– Вы не похожи на чиновницу…

Она снова смеется и опять становится похожей на… на саму себя.

– На самом деле я и не чиновница. Просто это мое хобби. А у вас есть хобби?

Еще бы! Но рассказывать о большинстве из них не рекомендуется или даже прямо запрещено. Хотя есть у меня и безобидные увлечения.

– Я коллекционирую кортики и стилеты. И изучаю отражение национального характера в форме и способе применения оружия.

Ирена смотрит несколько удивленно.

– И как одно связано с другим?

Я старательно и, надеюсь, успешно изображаю интеллектуала:

– Французская дуэльная шпага честна и откровенна, как и сам благородный поединок; итальянский стилет хотя и мал, но хитер и быстр – он легко прячется в складках одежды и в самый неожиданный момент разит насмерть, без труда проскакивая между кольцами кольчуги; кривой иранский кинжал полон восточной таинственности и коварства – он таится в рукаве халата, а когда чай выпит и рахат-лукум съеден, может блеснуть вместо ослепительной улыбки хозяина и перехватить горло гостя от уха до уха…

– Да вы поэт! Я много читала об оружии, но таких выводов нигде не встречала!

Я склоняю голову в скромном жесте благодарности.

– Это очень интересная тема! В споре о силе меча Ричард Львиное Сердце разрубил окованное железом копье, а султан Саладин положил на изогнутую египетскую саблю тонкий шелковый платок, дунул – и две его половинки разлетелись в стороны… Так чей меч сильнее? Только на миг задумайтесь над этим и поймете разницу между европейским и восточным менталитетом…

Мои познания не из очередной вызубренной «легенды»: я действительно могу говорить об оружии часами, и здесь меня никто не собьет и не поймает на неточностях.

– А как характер нации проявляется в русском оружии? – лукаво улыбается Ирена.

– Прекрасный вопрос!

Действительно, задать его могла только умная женщина. А ответить – умный мужчина, познавший философию оружия.

– Русичи использовали прямой широкий меч, мощную булаву, самострел – для обращения с ними нужны сила и удаль, а тактика боя открыта и проста: вперед, и рази врага! Но и хитрость нам отнюдь не чужда: засапожный нож прятался в голенище, как оружие последнего шанса – в тесной рукопашной схватке его неожиданно втыкали в бок противнику…

– Здесь это называют славянским коварством, – говорит Ирена.

Музыка закончилась, и я, взяв ее за гладкое предплечье, веду обратно.

Ирена доверительно наклоняется ко мне.

– Моя работа тесно связана с вашим увлечением. Приходите завтра в пять тридцать в музей замка Хоффбург, в рыцарский зал. Я лично проведу для вас интересную экскурсию. Вам понравится, уверяю…

Последняя фраза прозвучала многообещающе. Но я бы пришел в любом случае.

Через несколько минут я незаметно передал Виктору Ивлеву свой аккуратно сложенный и тщательно отглаженный носовой платок. Внутри находился волос Ирены.

– Сопоставительная экспертиза. Вначале по общим признакам, потом на генетическом уровне. Напиши: «Особо срочно!»

Ивлев кивнул. Он был в теме.

А Ирена остаток вечера кружилась в танце с полковником Фальшиным: запрокидывала голову, смеялась, будто невзначай поглаживала морщащийся на его спине смокинг. И строгий резидент уже не был похож на подозрительного мужичка-боровичка – веселый и галантный кавалер, ценитель женской красоты, искренне отдыхающий на дружеской вечеринке. Или это мастерство конспиративного перевоплощения, или… я даже не знаю, что подумать!

Когда гости расходились, Ирена помахала мне, как хорошему приятелю. И я ответил ей очень дружески и с искренним восхищением. Потому что результаты сопоставительной экспертизы еще не готовы. И доподлинно неизвестно, совпадает ли волос Ирены с тем волосом, который нашли на пиджаке Торшина. Хотя по виду они очень похожи.

* * *

Утро. Легкий снежок, еще более легкий морозец. Я иду в полицейский участок. Вопреки распространенным мифам о безупречном европейском порядке, тротуары покрыты снегом. Только у офиса Австрийских авиалиний и возле отделанного гранитом «Дрезден банка» все расчищено до асфальта. В остальных местах невидимые дворники ограничились тем, что вместо песка рассыпали мелкую гальку. Не удивлюсь, если весной ее соберут, вымоют и отвезут на склады до следующего сезона. Европейцы – народ экономный…

Покрытые снегом машины вдоль тротуаров топорщатся острыми усами стеклоочистителей: рачительные австрийцы заботятся, чтобы они не примерзли к стеклу. Снег здесь вроде стихийного бедствия, и автовладельцы мигом пересели на общественный транспорт. Если кто-то все же рискует сесть за руль, то машину не очищает: только лобовое стекло обмахнет да так и едет, словно в сугробе…

Прохожих немного, почти все в куртках, легких пальто и без головных уборов – сразу видно, что зиму здесь не воспринимают всерьез. Сквозь витрину кафе видны немногочисленные посетители, греющие ладони о фарфоровые чашки. Я на миг останавливаюсь, но смотрю не на них, а на свое отражение. Купленное на распродаже в Париже серое кашемировое пальто – хит прошлого сезона, и в нынешнем сидит безукоризненно. Это очень радует: значит, оторванные от сердца восемьсот евро потрачены не зря. И кстати, никто не идет за мной следом, что радует не меньше.

К черному ходу продуктового магазина два молодых человека в белых халатах везут на колесной тележке подвешенные на цепях бело-розовые туши свиней, чистые и гладкие, как тела девушек в дорогом стриптизе.

А вот и здание полицейского участка. Оно имеет такой же респектабельный и цивильный вид, как какой-нибудь банк. Почти такой же. И работа в нем организована четко, как в банке. Объясняю цель своего визита, доброжелательный и компетентный дежурный мгновенно вызывает инспектора, который ведет розыск пропавшего господина Малахова. Это крупный широкоплечий мужчина лет сорока двух, с иссиня-черными волосами, зачесанными на пробор, и такими же безупречными усами. Мои усы заметно отливают рыжиной, но это значения не имеет: все усачи испытывают симпатию друг к другу – я неоднократно убеждался в справедливости подобной закономерности.

– Гуго Вернер, – белозубо улыбается инспектор, протягивая руку. Он вполне цивильно одет и лишен той замордованности, которой страдают отечественные сыщики.

– Игорь Сергеев. Российский «Авиакосмос».

– Пройдемте ко мне в кабинет. Кофе?

– Не хочу отрывать у вас лишнее время…

– Значит, кофе…

Какой иностранец мог бы рассчитывать на столь любезный прием в обычном милицейском отделе? Да никакой! Только если бы его принимал крупный начальник. Значит, выведенная мною закономерность подтверждается очередной раз! Правда, мог сказаться тот факт, что я еще и представитель солидной зарубежной компании, но думаю – главную роль играют все-таки усы!

– Вашим соотечественникам в последнее время не везет… Месяц назад сотрудника посольства отравили какой-то гадостью… Но это фатальное совпадение, не больше! Вена любит своих гостей, а к русским мы относимся с большим уважением…

– Мы в этом никогда не сомневались…

Обмен любезностями занимает минут пять.

У господина Вернера отдельный, вполне приличный, хотя и не очень большой кабинет: письменный стол с компьютером, приставной столик, несколько стульев, стальной шкаф со множеством ящичков, шифоньер, жалюзи на окне, есть даже подставка для зонтов… Все новое, добротное, качественное. Есть у него и помощник, который через несколько минут приносит не какой-то растворимый, а свежесваренный ароматный кофе.

Тем временем Гуго Вернер нашел в своем компьютере нужный файл и жестом успешного фокусника повернул ко мне монитор. Но ничего для себя нового я не увидел. Только фотографию майора Малахова. Ту, которую посольство представило в полицию одновременно с заявлением о розыске.

– Мы приняли все возможные меры, – комментирует инспектор. – Но пока успеха достигнуть не удалось.

Эти цирковые номера мне хорошо знакомы. Когда нет результатов, в ход идут общеизвестные факты и обнадеживающие заявления. Похоже, в определенных ситуациях все полицейские мира одинаковы.

– Вы, наверное, знаете, уважаемый господин Вернер, что в настоящее время наши страны обсуждают очень перспективный совместный проект космического сотрудничества…

Полицейский кивает. Да, это все знают. Сообщения о чудо-спутнике не сходят с полос австрийских газет.

– Господин Малахов, а это мой друг и коллега, играл в разработке этого проекта не последнюю роль… Его скорейшее обнаружение – вопрос не просто текущей политики, а вопрос успешного долговременного сотрудничества между Австрией и Россией…

Вернер очень внимательно выслушивает, как будто он не полицейский, а дипломат.

– Господин Сергеев, позвольте вас заверить, что австрийские полицейские власти понимают всю сложность ситуации…

И говорит он как дипломат. Я бы даже заподозрил совершенно невероятное – подмену полицейского на контрразведчика, но только что он продемонстрировал навыки оперативника криминальной полиции. А их привить гораздо сложнее, чем обучиться дипломатическому этикету.

Короче, на первый взгляд, мой визит кончился ничем. Если не считать, конечно, кофе. Но его не считать нельзя – это было бы несправедливо: во рту еще долго сохранялся вкус отборных, хорошо прожаренных зерен.

Мы обменялись визитными карточками и тепло распрощались. Каждый был доволен собой.

Гуго Вернер был уверен, что я приходил «подтолкнуть» розыск земляка и коллеги, а также что-нибудь разнюхать. Он, почти не затратив усилий, показал себя с наилучшей стороны и сделал все, чтобы меня удовлетворить, а если не достиг цели, то по вине объективных обстоятельств.

А я, хотя и изобразил на лице легкое недовольство, уходил вполне удовлетворенным. Потому что приходил сюда не для того, чтобы активизировать ход расследования – по вполне понятным причинам местная полиция и так должна носом рыть землю, хотя вполне возможно, они обходятся обычными лопатами. И не для того, чтобы узнать новости: как только новость появится, ее немедленно сообщат в посольство. Я приходил в полицию, чтобы обозначиться еще на одном направлении возможной утечки информации. И познакомиться с господином Вернером, чтобы при случае использовать его в своих интересах. Так что в действительности мой визит отнюдь не был бесплодным.

Глава 2

Оживший рыцарь

Летом в парке Праттер много людей, особенно в районе аттракционов. Центральные аллеи плотно забиты гуляющей публикой, медленно вращается гигантское колесо обозрения, в кабинки которого можно заказать обед, с визгом пролетают сквозь водопады брызг лодки с туристами, орущие от ужаса вагончики с лязгом проносятся по перекрученному монорельсу американских горок, в многочисленных открытых кафешках пьют пиво с обернутыми копченым шпиком колбасками…

Но сейчас здесь царят тишина и запустение. Тихо поскрипывают голые, с обледеневшими ветками деревья, почти на каждом – птичья кормушка; аттракционы покрыты шапками снега; медленно порхают в хрустальном воздухе пушистые снежинки – долетев до земли, они укладываются в сугробы, которые и здесь никто не торопится убирать. Только слева, за колесом обозрения, совсем по-русски шоркает лопата в руках крепкого чернокожего парня – в наших краях мне таких дворников видывать не доводилось. Неспешной походкой подхожу ближе, добродушно улыбаюсь и обращаюсь к нему по-английски:

– Привет! Небось, не часто приходится возиться со снегом?

– Не знаю. Я здесь первый год, – отвечает дворник, не прекращая своего занятия. Желтая куртка муниципального рабочего надета прямо на куцее пальто, на ногах – высокие ботинки. Копна густых волос утепляет голову лучше кроличьей шапки.

– А у нас в Канаде снега полно, – я достаю пачку «Винстона». – Передохни, покурим!

Вообще-то я не курю. А сигареты ношу для установления контакта: угощение – уже дружеский жест, а совместное курение сближает, как и любое совместное занятие, кроме, пожалуй, драки. Это как раз тот редкий случай, когда небольшие материальные затраты приносят хорошие моральные дивиденды.

Дворник выпрямляется, отставляет лопату, зачем-то оглядывается по сторонам и только потом берет сигарету.

– Значит, вы из Канады? – Он выпускает дым через широкие ноздри плоского носа. Черная кожа на фоне снега кажется еще чернее.

– Да. Журналист. А ты откуда?

Я более-менее правдоподобно имитирую процесс курения.

– Из Франции. То есть вообще-то из Сенегала. Приехал в Париж, но работы не нашел, вот перебрался сюда…

Одной затяжкой дворник скуривает сигарету на четверть.

– Я как раз пишу о трудовой миграции. Могу и о тебе написать.

Он качает головой.

– Зачем? Лучше не будет, только хуже. Я когда вас увидел – подумал, что еще один полицейский…

– Еще один? Они что, часто сюда ходят?

– Последний месяц часто. Там человека нашли – без сознания…

Сенегалец показывает рукой куда-то в сторону.

– Да ну?! И что с ним произошло?

На черном лице отражается недоумение.

– Не знаю. Но никакого криминала не было. Не убили, не ограбили. А полицейские все ходят, все расспрашивают…

На место происшествия выходили и Ивлев, и ребята из службы охраны посольства, и Малахов. Всех их, очевидно, сенегалец относит к полиции.

Крохотный окурок летит в только что насыпанный сугроб, дворник опять берется за лопату. И замирает, видя перед лицом… нет, не ствол пистолета, что за глупости! Обычную купюру достоинством в десять евро.

– Покажи мне место, где нашли этого несчастного. Может быть, получится интересная статья. Читатель ведь любит загадки!

Лопата летит вслед за окурком и втыкается в сугроб, как широкое сенегальское копье.

– Пойдемте. У каждого своя работа…

Выглянуло тусклое, как старый пятак, зимнее австрийское солнце. Сразу же послышалось чириканье повеселевших птичек. Мы неспешно движемся по заснеженной аллее, я проваливаюсь по щиколотки в холодную белую вату. В меховых полуботинках становится мокро.

– Почему здесь никто не убирает?..

– Зачем? Само растает…

Вполне знакомый мотив. Судя по всему, очищать эту аллею должен именно мой новый друг.

– Тоже правильно! – одобряю я, чтобы усилить расположение сенегальца. Тот запрокинул голову к солнцу и широко улыбается.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я, укрепляя дружбу. Ибо ничто так не располагает человека, как интерес к его делам. Впрочем, из этого правила есть много исключений, но касаются они, в основном, нашей специфичной работы.

– Ифрит.

– Ифрит? Это джинн, который сидел в кувшине?! – вспоминаю я сказку про старика Хоттабыча.

Мой спутник качает головой.

– Не обязательно именно тот. Это имя могучего духа. Оно должно принести счастье…

– Это хорошо… А что для тебя счастье?

Ифрит задумывается, но не надолго.

– Найти хорошую работу, получить вид на жительство, вызвать сюда Маргет и родить с ней десять сыновей.

– Десять?!

– Десять, – убежденно повторяет сенегалец.

«Бедная Вена!» – думаю я. А вслух говорю:

– Надеюсь, у тебя все получится…

Звучит не очень искренне, но Ифрит благодарно кивает.

Мы прошли с километр, а может и больше. Аллея заканчивалась, упираясь в невысокую гору с небольшим, явно заброшенным замком наверху.

– Вот здесь его нашли, – черный снаружи и розовый внутри палец показывает под толстый дуб с обнажившимися корнями.

Да, именно здесь – я видел фотографии. Снега тогда не было, и Виталий Торшин лежал ничком на черной земле, вытянув вперед правую руку.

– А что там? – я киваю на замок.

– Там нехорошее место, – мрачнеет дворник. – Нечистая сила там…

– Какая такая нечистая сила?!

Он пожимает плечами.

– Никто не живет, а ночью, бывает, свет горит… Страшные истории рассказывают…

– Кто рассказывает?

Жест повторяется.

– Люди говорят: там призраки… Волк и карлик. Я здесь недавно, и то слышал… У‑у-у‑у… У‑у-у‑у!

Приставив ладонь ребром ко рту, он изображает вой собаки Баскервилей.

– Ну, расскажи мне про призраков, может, испугаюсь…

Я вновь достаю сигареты, и мы закуриваем для дальнейшего сближения. Хотя куда больше – мне кажется, что мы и так уже почти родственники…

Но мой чернокожий родственник, хотя и курит богатырскими затяжками, про замок рассказывать не хочет и ни на какие увещевания не поддается. Он снова тычет своим двухцветным пальцем в корни дуба.

– Я лучше другое расскажу… Никому не говорил, а вам скажу… Это из-за женщины все получилось…

– Из-за какой женщины?!

– Не знаю… Только он не один был, с женщиной… Они мимо прошли, еще светло было… Я хорошо рассмотрел… Можете написать, только про меня не надо…

– Ты что, брат, обижаешь! – я обнимаю своего родственника за плечи. – А что за женщина? Как она выглядела?

Сенегалец расплывается в белозубой улыбке, словно черный рояль распахнул широкий ряд белых клавиш. Так он несколько минут назад улыбался солнцу.

– Красивая!

Улыбка вдруг исчезает, словно в рояле неожиданно захлопнули крышку. Ифрит освобождается от родственных объятий и напряженно смотрит за мою спину. Я оборачиваюсь. Ничего страшного там нет. Только человек, замерший в конце аллеи. Он смотрит в нашу сторону. Широкая куртка и капюшон скрывают очертания фигуры.

– Я должен идти, – говорит сенегалец. – Мне не следовало прекращать работу. Могут быть неприятности…

– Какие неприятности, дружище? Из-за такой ерунды?

Но у Ифрита явно испортилось настроение.

– Никогда не следует много болтать, – мрачно говорит он. – Особенно в чужой стране…

Не прощаясь, сенегалец уходит. Я хочу рассмотреть незнакомца, который так его напугал. Но в конце аллеи уже никого нет.

* * *

У входа в рыцарский зал замка Хоффбург рыцарь на коне встретил меня копьем. Хорошо, что турнирным – с разлапистым трилистником вместо смертоносного острия. Конь накрыт толстой клетчатой желто-красной попоной, смягчающей удар, грудь всадника тоже прикрыта мягким желто-красным квадратом.

– Папа, а они живые?

Навстречу шла типичная австрийская семья: родители, явно разменявшие сороковник, и мальчик лет восьми, в круглых очках. Здесь поздно женятся и поздно заводят детей, точнее, одного ребенка, который от своей «переспелости» страдает либо плоскостопием, либо близорукостью, либо чем-то еще. Ничего, если мечты моего друга Ифрита исполнятся, он вам поправит демографическую ситуацию! Впрочем, его соотечественники уже успешно это делают…

– Кто? – спрашивает белобрысая мама, явно презирающая косметику, хотя она ей отнюдь бы не помешала.

– Ну, эти, железные дяди?

– Как они могут быть живыми, если ты сам говоришь, они железные? – вмешивается папа, которого макияж тоже бы не испортил.

– Просто я видел, как один пошевелил рукой! – настаивал мальчик. – И вздохнул!

– Не говори ерунды!

В огромном зале обилие средневекового оружия поражает даже воображение видавшего виды человека, к которым я отношу и себя – может быть и нескромно, но без большого преувеличения. Углы заняты копьями, некоторые необыкновенной толщины – с телеграфный столб! В прозрачных стеллажах различные диковинки: шпага с двумя клинками, раскрывающийся нажатием на рычаг кинжал, кремневый пистолет с шестью стволами… На стенах под потолком собраны розетки из спадонов: полутораметровыми клинками внутрь, двуручными рукоятками наружу. Десять розеток – по девять мечей в каждой! Ничего себе! Двуручный меч – достаточно редкая вещь, а тут такая коллекция!

– Вы пунктуальны, как истинный австриец! – Ирена встречает меня обворожительной улыбкой. Сегодня она одета в черный брючный костюм и черные сапоги на высокой «шпильке». Можете не сомневаться, что ткань туго обтягивает грудь, бедра и ягодицы. Рыжие волосы собраны в пучок на затылке, выигрышно открывая длинную шею.

– Это директор музея, он будет нас сопровождать! – красотка скороговоркой представляет нас друг другу. Я не разобрал имени низкого пожилого мужчины с большой плешью, но с радостной улыбкой пожал ему руку, лихорадочно размышляя: зачем Ирена привела его с собой? Я-то надеялся на более интимную встречу…

– Здесь собраны личные доспехи императоров рода Габсбургов начиная с тысяча четыреста тридцать шестого года, – с места в карьер берет директор. – Заметьте, это не просто защитные костюмы, а произведения искусства: тонкая резьба, чеканка, позолота, чернение, синение, замысловатые узоры гравировки. Фамильные гербы, батальные сцены, сложные орнаменты…

Я рассматриваю мастерски изукрашенную сталь, восхищенно качаю головой, цокаю языком и всем своим видом изображаю полное восхищение. При этом совершенно искренне. Удивительно, что драгоценные латы использовались не только на парадах, но и на полях сражений: на некоторых имеются боевые отметины – вмятины, царапины, трещины. Они, несомненно, спасли своих владельцев…

Я тычу пальцем в глубокую вмятину, изуродовавшую позолоченную картинку – след то ли арбалетной стрелы, то ли мушкетной пули, и прищелкиваю языком.

– Однако, ваши короли были храбрецами! Они не прятались за спины своих воинов!

Директор кивает.

– О да! Вождь нации не может позволить себе трусость!

Зал почти пуст: музей скоро закрывается. Высокая и худая, как вобла, немка в наушниках аудиогида рассматривает командный жезл императора Фердинанда Третьего со встроенной подзорной трубой. Парень и девушка студенческого вида изучают монстрообразный щит с железной перчаткой, шипами, зазубренным клинком, да еще вделанным фонарем… Пожалуй, он мог бы потягаться со зловещей перчаткой Фредди Крюгера!

Вдоль стен горбятся кирасы, разнообразные доспехи: костюмные и конные, полные и поясные… В высокие стрельчатые окна проникают слабеющие красноватые лучи заходящего солнца, они слегка окрашивают шлемы и забрала, отражаясь от полированной стали тусклыми розовыми бликами.

Большинство доспехов имеют классические пропорции: широкие плечи, выпуклая грудь, поджарый живот, узкие бедра. Скорей всего, не оттого, что их носили атлеты – портреты владельцев на стенах тому наглядное свидетельство, – просто бронированный костюм еще в большей мере, чем тканый, позволяет скрывать погрешности фигуры. Впрочем, не всегда – вот совершенно карикатурная стальная оболочка какого-то австрийского барона – толстого, низкорослого, с огромным животом…

– …они как дорогие наряды для балов – с рюшечками, золотым шитьем, атласными вставками и драгоценными камнями, только в основе не шелк и бархат, а прочная броня, – увлеченно рассказывает директор, и я понимаю, зачем он здесь: он знает дело и на сегодняшнем интеллектуальном обеде призван подать закуску («стартерс», «аперитив», как пишут в европейских меню), после которой Ирена предложит основное блюдо. Пока же она слегка улыбается, делая вид, что хорошо знает все, о чем говорит директор. Но если бы так, его бы здесь не было.

– Цена таких доспехов равнялась двенадцати годовым окладам министра и тремстам годовым зарплатам ремесленника. Последние, правда, не носили даже самых простых доспехов: жизнь простого человека мало ценилась во все времена…

– Да, дорогой друг, это извечная историческая несправедливость! Вы блестяще владеете материалом, – я бережно, как знаток знатока, беру директора под локоть. – А что вы думаете насчет гипотезы о маленьком росте людей средневековья? В литературе неоднократно приходилось встречать утверждения, что якобы средневековые латы рассчитаны на низкорослых владельцев, а значит, еще несколько веков назад человеческая особь мужского пола была гораздо ниже современного мужчины…

Запоздало приходит мысль, что с учетом роста самого директора я допустил бестактность, но собеседник тут же опровергает такое предположение. Он расплывается в улыбке человека, которому дали возможность блеснуть своими знаниями.

– Боюсь, мистер Сергеев, что это не больше, чем популизм! Никто не проводил специальных исследований. Общее число изученных доспехов не определялось, процентное соотношение высоких и низких не выводилось, удельный вес латников в мужском населении не рассчитывался, вторая и третья цифры не сопоставлялись. А следовательно, никакой научной основы подобные выводы не имеют!

Низенький человек с торжествующей улыбкой поднял палец.

– Возможно, они сделаны на примере одного рода, отличавшегося низким ростом. Кстати, у меня в семье все мужчины были не очень высокими…

Я делаю протестующую гримасу. Дескать, помилуйте, о чем вы говорите? У вас прекрасный рост!

– Но в Тауэре выставлены доспехи Ричарда из Йорка… – продолжает он.

– Высотой два метра и два сантиметра, – скромно вставляю я.

– Вот именно!

Директор в восторге, его глаза горят торжеством, он готов меня расцеловать. Если бы мне надо было его вербовать, то лучшую прелюдию придумать трудно.

– Так вот Ричард, а возможно и его родственники, позволили бы прийти к прямо противоположным заключениям!

Мы громко смеемся, хлопаем друг друга по плечам и жмем друг другу руки.

– А вот обратите внимание на кирасу курфюрста Фридриха фон дер Пфальц…

Ирена кашлянула. Я понимаю, что первая часть интеллектуального обеда подошла к концу.

– К сожалению, я должен вас оставить, – настроение у моего нового друга резко меняется: выражение озабоченности, словно влажная губка, стерло с лица веселое оживление.

– Буду рад видеть вас в своем кабинете и оказать помощь по любым вопросам, – говорит он, по-моему, довольно искренне.

Ох, не давайте таких опрометчивых обещаний, мой восторженный друг! Очень часто о них впоследствии приходится горько жалеть…

Звук шагов нашего добросовестного гида гулко отдается под высокими сводами, становясь все тише, и, наконец, тает в районе мраморной лестницы. Тощая немка и студенческая парочка ушли еще раньше. Мы с Иреной остались вдвоем в огромном, тускло освещенном зале, окруженные доброй полусотней стальных фигур. За окнами стремительно смеркается, а в зале свет почему-то так и не зажгли. То ли по природной австрийской бережливости, то ли по каким-то иным причинам…

– Вы действительно хорошо разбираетесь в оружии, – нарушает молчание Ирена. – Я даже думаю, что лучше, чем в делах «Росавиакосмоса».

Ничего себе! Более чем двусмысленное заявление! Но профессионалы не поддаются на провокации.

– Возможно, – небрежно отвечаю я. – Личная заинтересованность всегда эффективней казенной надобности.

Она делает шаг вперед. Расстояние между нами меньше метра.

– Здесь есть телекамеры? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

– Нет. Здесь нет никакой аппаратуры… Абсолютно никакой.

Наступает неловкое молчание. Какое же основное блюдо приготовила для меня Ирена? Неужели то самое?

– Как вам понравилась экспозиция? – Ирена делает еще шаг вперед. Теперь мы стоим лицом к лицу. В сумраке глаза ее загадочно блестят.

– Великолепная! – чтобы не навлекать на себя подозрений, я вынужден сделать то, что сделал бы обычный, не имеющий отношения к спецслужбам и не связанный требованиями конспирации мужчина: трогаю ее за грудь, потом обнимаю за талию, притягиваю к себе и целую в податливые губы, которые сами раскрываются навстречу.

Бурный обмен поцелуями, зубы стукаются друг о друга, как фарфоровые стопки со сладким любовным зельем, которое вполне может оказаться смертельным ядом. Острые ноготки Ирены пробегают по спине, умелые руки забираются под рубашку, ощупывают бока, грудь, живот, ныряют под брючный ремень, привычно вжикают «молнией»… Похоже, она проверяет – нет ли на мне радиомикрофона или сканера, я не остаюсь в долгу: распахиваю ее жакет, поднимаю тонкую водолазку, срываю бюстгалтер… Так, здесь все чисто, для естественности оглаживаю округлые груди, попутно целую остро торчащие соски, расстегиваю и рывком сдергиваю тугие брюки… Под трусиками тоже ничего нет, точнее, нет никакого шпионского снаряжения, а то, что должно быть у женщины, как раз имеется. Лобок подбрит, оставлена только узкая, коротко подстриженная вертикальная полоска, горячая промежность выбрита начисто, нежная влажная бахрома ложится в ладонь, раскрываясь, как готовый к употреблению моллюск… Конечно, при поверхностном подходе можно посчитать, что тщательный личный досмотр уликовых материалов не выявил. Но не исключено, что компромат может быть спрятан в естественных отверстиях тела, поэтому нельзя останавливаться на полпути, и Ирена это понимает, потому что извлекает наружу мой щуп, предназначенный как раз для углубленных исследований скрытых полостей – он очень чувствительный и находится во вполне рабочем состоянии…

Присев на корточки, она дает мне возможность убедиться, что во рту у нее ничего не скрыто. Молодец Ирена, вижу, ты склонна к сотрудничеству! Если это, конечно, не попытка усыпить мою бдительность… Если так – напрасно! Добросовестность, последовательность и доведение любого дела до конца – вот принципы, которые я всегда и неукоснительно исповедую! Насчет позы конечного этапа исследования двух мнений быть не может: тут нет ни дивана, ни стола, ни даже стула, а высокие узкие сапоги в соединении с брюками исключают фронтальные подходы… Я ободряюще поднимаю Ирену на ноги, разворачиваю спиной, она без дополнительных указаний слегка наклоняется, ухватившись за позолоченную колонну восемнадцатого века.

Поскольку это работа, а не какие-то глупости, то я, отстранившись на миг, достаю небольшой пакетик из фольги, в котором ждет своего часа миниатюрный бронежилет, только не из кевлара, а из латекса, проверенный не контрольными отстрелами, а электроникой, и называемый не «Кора» или «Модуль», а «Дьюрекс». В полумраке белеют стройные ноги и аппетитные ягодицы Ирены, с треском рвется фольга, шуршит тончайшая резина, полсотни железных мужиков жадно ждут последнего аккорда неожиданной увертюры. После небольшой заминки я врываюсь в скользкого моллюска и подробнейшим образом исследую его внутренности, стараясь вогнать свой щуп как можно глубже. Для этого, бессознательно следуя правилам ножевого боя, я при каждом выпаде дергаю чуть влажные бедра Ирены на себя – надо признать, что она вполне добросовестно мне помогает и активно подается навстречу, чтобы свести к минимуму глубину неисследованного пространства…

Уф! Никто не сможет упрекнуть меня в недобросовестности и поверхностном подходе к делу. Я сделал все, что мог. И если уликовые материалы не обнаружены – значит, их просто нет!

Я привожу одежду в порядок, вытираю платком вспотевший лоб. Никогда еще мне не приходилось выделывать подобные дивертисменты в музее, даже не сняв пальто! Ирена тоже быстро застегивается, одергивается, поправляет волосы и расправляет складки одежды. Она тяжело дышит, так что ее дыхание отдается эхом чуть в стороне. Если, конечно, это не дыхание возбужденных рыцарей. На многих доспехах имеются стальные гульфики разных размеров: от скромных до весьма внушительных, и энергетика того, что в них находилось, вполне может привести в неистовство бесплотный дух, заточенный в железную оболочку.

Мне кажется, я слышу какие-то звуки: скрипы, едва слышное царапанье, скрежет… Как будто застоявшиеся рыцари переминаются с ноги на ногу… Про восковые фигуры говорят, что они оживают по ночам… А как ведут себя эти стальные панцири?

– Ну, ты и шустрый парень! – улыбается Ирена и гладит меня по щеке. – Никак не ожидала такого натиска!

Э‑э‑э, подруга, да ты не очистилась от греха лицемерия!

– Так уж и не ожидала?

– По крайней мере, здесь и сегодня!

Она успокоилась и выглядела как ни в чем не бывало.

– Тогда скажите, пожалуйста, прекрасная дама, зачем вы меня сюда пригласили? Ведь не для того же, чтобы провести музейную экскурсию?

– И для этого тоже…

– «Тоже»? А главная цель?

Ирена улыбнулась.

– Хочу задать вам один вопрос. Вы что-нибудь теряли?

– В каком смысле? Я очень организованный человек, я никогда ничего не теряю.

– Не вы лично. Просто у меня оказалась одна вещь, которая принадлежала Российскому «Авиакосмосу», сотрудником которого вы якобы являетесь.

– Почему «якобы»? – слегка обиделся я. – Могу показать официальный документ… Да и позвонить нетрудно, вам ответят, что Сергеев в командировке в Вене… А что это за вещь?

В облике Ирены что-то изменилось. Улыбка исчезла. Она смотрела на меня в упор, причем очень серьезно. Я даже не думал, что она умеет так смотреть.

– Один листок. Если он подлинный и принадлежит вашему ведомству, то можно вернуть остальные. За вознаграждение, разумеется.

– Какой листок?

Она запустила руку под жакет, вытащила лист бумаги, развернула. А ведь я слышал, как что-то шуршит во внутреннем кармане…

Серые сумерки сгустились настолько, что буквы сливались в слепые строчки. Ирена пошарила внизу колонны, щелкнул выключатель, и галогеновый свет залил стеклянный стеллаж с парадной шпагой императора Максимилиана второго и ружьем императора Рудольфа второго. Она поднесла листок к освещенному пространству. Лицо ее было уверенным и спокойным. Я взял документ в руку.

«КБ № 4, отделы 4, 6, 8, тема 12: проект «Вулкан», руководитель темы… главный конструктор… генеральный конструктор… подписи, печати…»

Дальше можно не смотреть. Да, это подлинный титульный лист из пропавшей папки: фотографии копии я изучил досконально. Тот самый документ, с пропажи которого начались все наши неприятности!

Тем не менее, я продолжал глубокомысленно пялиться в бумагу, поворачивать ее под разными углами к свету и молчать, потому что совершенно не знал, что сказать и как себя вести.

Подтвердить подлинность документа? Зачем? Какую пользу это принесет? И кому? Если бы его действительно хотели вернуть за вознаграждение, то почему не обратились в наше посольство? И в чем смысл его возвращения? Какой смысл нам платить? Копии всей разработки в КБ имеются, а похититель наверняка переснял ее за десять минут. Тайна, попавшая в чужие руки, в тот же миг перестает быть тайной. Вернуть украденный секрет невозможно, как и нарушенную девственность. Тогда что мы покупаем?

Многозначительно смотрю лист на просвет, задумчиво выпячиваю нижнюю губу.

Нет, что-то здесь не то! Украденные секреты не возвращают. Цель его демонстрации в другом… Похоже, Ирена просто хочет удостовериться, что документ подлинный. Значит, надо спутать ей карты! Если девочка думает, что поймала меня в «медовую ловушку» и теперь я у нее на коротком поводке, то она глубоко ошибается!

– Вынужден вас огорчить, милая! – наконец произнес я, протягивая бумагу обратно. – Это грубая фальшивка. Каждый, кто знает подписи конструкторов, определит подлог с первого взгляда. Думаю, что какие-то мошенники хотят бессовестно вас надуть…

Казалось, что женщину ударили под дых. Она даже покачнулась.

– Как?! Поддельные подписи?

– Да. И это очень легко проверить.

От уверенности и невозмутимости не осталось и следа. Она пыталась сложить листок, но бумага не поддавалась, ухоженные руки с аккуратным маникюром заметно дрожали. Зря ты влезла в это дело, милая! Шпионские игры не для женщин!

– Давай уйдем отсюда, дорогая! – я снова перешел на свойский тон. – Пойдем в кафе, посидим, поворкуем… Я слышал, что в темноте эти железные истуканы оживают! Так что лучше держаться от них подальше…

– Что? Нет, нет, тут никого нет… Я сегодня не могу в кафе…

Ей, наконец, удалось справиться с упрямым листком и водворить его обратно в карман.

– Я зайду к директору за пальто, и он отвезет меня домой. А ты минут через пять-десять выходи через главный вход. Чтобы никто ничего не подумал…

Цокот острых шпилек изрешетил многозначительную тишину рыцарского зала, прокатился к выходу, отстучал по мраморным ступенькам и растворился вдали. Наступила мертвая тишина. Только мое дыхание эхом отдавалось от кирасы курфюрста Фридриха фон дер Пфальц. Почему оно такое тяжелое? Я ведь уже успокоился…

Серые сумерки продолжали сгущаться, готовясь перейти в стадию окончательной темноты. Угловатые силуэты рыцарей, казалось, увеличились. Или стали ближе. Я почувствовал себя неуютно. Подкрадываются они ко мне, что ли? Зря я обозвал их истуканами: без веской причины никогда не следует заводить врагов… Вдруг они действительно оживают? Хотя мы материалисты и не верим в подобную чепуху! Это только пустые оболочки, неодушевленный металл…

Я прошелся вдоль строя железных фигур, всматриваясь в темные провалы открытых или зарешеченных шлемов, пытаясь заглянуть в узкие глазницы опущенных забрал.

– Ну что, брат курфюрст? – покровительственно спросил у Фридриха фон дер Пфальц.

Но фраза оборвалась – слова застряли в горле, по спине пробежал ледяной холод, и волосы встали дыбом. Я ясно ощутил присутствие другого человека и почувствовал его взгляд! Да, да – сквозь прорези в миланской стали на меня смотрели глаза того, чье тяжелое дыхание я принимал за свое собственное!

Тело оцепенело, превратившись в камень. Две статуи – каменная и железная – замерли друг против друга. Обе не двигались и не дышали. Так застывают ковбои в крутых вестернах, ожидая, когда движение одного развяжет руки другому… Тот, кто прятался в стальной оболочке, не выдержал первым и тяжело втянул воздух сквозь дыхательные отверстия шлема. Это нарушило неустойчивое равновесие: я вышел из ступора и быстро направился к выходу. Сзади отчетливо послышался лязг поднимаемого забрала. Мне показалось, что сейчас за спиной раздастся железный топот преследователя…

Можете смеяться, но я побежал!

* * *

Мимо таблички «Технический перерыв» я вылетел в следующий зал. Он был ярко освещен, пожилая служительница удивленно посмотрела сквозь круглые очки – я перешел на шаг, чувствуя себя полным идиотом. Если рассказать кому-то, как я убегал от оживших рыцарей…

Нет, это, конечно, останется тайной! Так же, как и эпизод с Иреной. Это только Джеймс Бонд трахает всех попавшихся на киноэкранном пути красоток при снисходительном понимании руководства. Но в реальной жизни неразборчивый в связях сотрудник «МИ‑5» мгновенно получил бы такого пинка, что вылетел бы из красивого голубого здания на берегу Темзы, опережая свой собственный жалобный визг!

А я вполне мог бы попасть под следствие внутренней контрразведки на предмет выявления государственной измены. Ибо все, что я делаю в интересах службы, должно происходить только с санкции руководства. То, что я проделал с Иреной, при наличии санкции называется «контактом W». А при ее отсутствии – б…вом и моральным разложением.

Стрелки часов показывают ровно семь. Я провел в музее всего полтора часа, а кажется, что прошла целая вечность…

На улице окончательно стемнело. Мимо широкой дворцовой лестницы спешат по домам закончившие работу венцы. Слева в тени топчется мужчина, и, хотя лица его не видно, я знаю, что это капитан Ивлев. Он здесь не один: еще несколько сотрудников перекрывают запасные выходы. В моем прикрытии задействовано пять или шесть офицеров, а я чуть не испугался пустых железных оболочек! Нет, до «чуть не испугался» было, конечно, далеко, но неприятные чувства, несомненно, возникали, это надо признать самокритично…

В аркаде дворца тихо и проникновенно играет на скрипке Моцарта молодой парень, глаза у него закрыты, на лице отражены переживания, – он весь в мире музыки. Если он старается из-за денег, то по виду этого не скажешь.

На площади стоят фиакры, остро пахнет навозом. Кроме запаха, присутствует и его материальная основа, рассыпанная на заснеженной булыжной мостовой, всего в сотне метрах от резиденции Президента республики.

Оказывается, гигиенические лотки под хвостами есть не у всех лошадей – вот тебе и хваленый европейский порядок!

Я чувствую, что устал. Перехожу узкую улочку, захожу в старинное кафе «Гринштайдл», заказываю венские колбаски, две бутылки пива, венские булочки, венский апфельштрудель и кофе по-венски. Расслаблено осматриваюсь по сторонам. Мебель темного дерева, много зеркал, круглые мраморные столики, гнутые венские стулья, буфет с пирожными, газеты в деревянных зажимах…

Зал почти полон. Венцы и приезжие пьют кофе с пирожными. За соседним столиком две пары средних лет оживленно разговаривают, смеются, прихлебывая маленькими глотками темное пиво из высоких стаканов. Судя по всему, они отмечают какое-то событие и сидят уже не меньше часа, но никакой закуски на столе нет, а три бутылки пива опустошены только наполовину. Оставшейся выпивки им хватит на весь вечер, и это никого не удивляет: здесь не принято много заказывать. Поэтому на обильно заставленный поднос, который мне приносит полная официантка, все смотрят с удивлением.

В том числе и сильно постаревший Спартак, поднявший когда-то восстание рабов в Риме. Не сам гладиатор, разумеется, а тот, кто воплотил его образ на киноэкране. Он сидит у двери – аккуратный… нет, назвать его старичком не поворачивается язык, – аккуратный пожилой человек в костюме и галстуке. Действительно здорово похожий на Керка Дугласа. Трудно определить возраст, но очевидно он одинок и пришел сюда, чтобы побыть на людях и развеяться. Маленькая чашечка кофе с конфеткой и стаканом воды стоит пять евро. Газета и праздничная обстановка – бесплатно. Может ли его московский сверстник запросто зайти в «Пушкин», «Ваниль» или, на худой конец, в «Пирамиду», чтобы отвлечься от одиночества и приятно провести время? Вряд ли, у пожилых соотечественников совсем другие заботы…

«Керк Дуглас» отложил газету, теперь он попеременно прихлебывает кофе, воду и, как он думает, незаметно, но с явным интересом наблюдает за мной.

Я жадно расправляюсь с сочными колбасками, горячими, только из печи, булочками, в несколько глотков выпиваю одну бутылку пива и наполовину опустошаю вторую. Соседи перестают смеяться и не спускают с меня глаз. Так бы они рассматривали предающегося чревоугодию Гаргантюа. Я выпячиваю грудь: «Знай наших!»

Через несколько минут голод утолен, и я приступаю к десерту. И почти сразу «Керк Дуглас» оказывается у моего столика. Это удивительно само по себе: в Европе не принято нарушать «прайвеси».

– Извините, вы из России?

Я чуть не поперхнулся: он говорил по-русски и почти без акцента!

– Можно я к вам присяду?

– Можно. Как вы узнали? И откуда так хорошо знаете язык?

«Спартак» тяжело опускается на стул напротив. Вблизи тоже не удается определить, сколько ему лет. Может, шестьдесят, а может, и все сто. Но взгляд у него живой, как у молодого. И искорки хитринки проскакивают в прищуренных глазах.

– Я был у вас в плену. Потом женился, жил под Саратовом. В шестьдесят втором вернулся. Так что русский вопрос изучил досконально…

Да, люди часто прокалываются на национальных привычках в еде. Американцы литрами пьют колу со льдом и запихиваются гамбургерами, итальянцев выдает пристрастие к пасте, испанцев – привычка поливать хлеб оливковым маслом, натирая чесноком и помидорами… А я, очевидно, слишком жадно жрал! Хорошо, что по легенде я действительно русский специалист. Иначе – расшифровка, а может, и провал…

– Неужели только русские быстро и много едят?

Бывший военнопленный слегка улыбается.

– О, нет! И немцы, и австрийцы, и итальянцы… Все голодные мужики. Не в этом дело. Просто вы макали сосиску в горчицу, а так действительно делают только русские. Остальные мажут ее ножом или выдавливают из тюбика…

Очень ценное замечание! Но чтобы сделать его, мало быть наблюдательным человеком – надо уметь анализировать факты, классифицировать характерные признаки приема пищи и использовать их для национальной идентификации. Все это не приходит само собой – этому специально обучают…

– Разрешите угостить вас кофе? – уже с новым чувством я незаметно разглядываю нового знакомого.

У него высокий лоб, пронзительные, не потерявшие цвета и блеска голубые глаза, резкие черты худощавого лица, хищный тонкий нос, волевые носогубные складки, все еще мощный подбородок, только без ямочки, как у его знаменитого двойника. Ухоженная, покрытая горным загаром кожа, ровно подстриженные ногти. Отглаженный и вполне приличный костюм, свежая сорочка, новый галстук, завязанный модным узлом, запах хорошего одеколона…

Да… Если старость – это беспомощность, бедность и зависимость от всех и вся, то «Керк Дуглас» никакой не старик, а нормальный европейский мужчина. Вполне возможно, у него есть любовница… Даже наверняка есть!

– С удовольствием, только без кофеина. В моем возрасте иначе не заснешь.

Неожиданно он переходит на немецкий.

– Что показало ваше физиономическое исследование? Удалось составить представление обо мне?

Да, это явно не простой пенсионер. Но кто бы он ни был, наша встреча безусловно случайна, ибо я сам до последнего момента не знал, что зайду в «Гринштайдл».

– Боюсь, что вы преувеличиваете мои способности, – я делаю глоток кофе и беспечно пожимаю плечами. – Да и таких далеко идущих задач я не ставил.

– Извините. У вас был такой цепкий, изучающий взгляд… Позвольте представиться: Курт Дивервассер, бывший альпийский стрелок отдельной горно-штурмовой бригады «Эдельвейс» группы армий «Юг». Мы действовали в районах Кавказского хребта – Чегет, Эльбрус… Когда меня пленили, молодой русский капитан смотрел на меня в упор, просвечивая, как рентгеном… До сих пор помню его безжалостные голубые глаза!

Дивервассер поднес к лицу согнутые ладони, будто в каждой держал среднего размера яблоко и собирался вставить их себе в глазницы.

– За неделю до этого в бою лавиной засыпало ваш батальон, и капитан думал, что это сделали мы… Тогда меня бы расстреляли на месте!

Он на миг замолчал. Барабанившие по столу сухие пальцы выдавали волнение.

– Может быть, выпьем по рюмочке обстлера? – предложил я, переводя наше общение с корректно-сдержанного европейского пути на рельсы русского бесшабашного загула.

– С условием, что я угощаю, – поддержал меня испорченный пленом Курт.

Австрийская фруктовая водка имеет крепость тридцать восемь градусов, выпить крохотную рюмку – все равно что ничего не пить. Но рюмкой, как известно, дело никогда не ограничивается. Потом угостил я, затем опять он, потом снова я…

Компания за соседним столиком изумлялась все больше и, наконец, очевидно устыдившись собственной скаредности, допила свое пиво и покинула кафе. Другие столики тоже постепенно пустели. А мы продолжали угощать друг друга – пропорционально нарастали взаимные симпатии и расположение. Я рассказал своему новому другу о сложной миссии «Росавиакосмоса» в Вене, а он, подтверждая мои догадки, поведал, что тридцать лет прослужил в австрийской политической полиции, то есть контрразведке. И хотя уже давно находится в отставке, все еще поддерживает связи с коллегами и читает лекции для молодых сотрудников. Что ж, во всем мире ветераны передают опыт подрастающему поколению. Только одно странно…

– В России после плена вас бы не взяли на секретную службу, – сказал я и заказал еще пару рюмок. – Даже тем, кто мальчишкой жил на оккупированной территории, все дороги в органы власти были закрыты…

Мой собеседник пожал плечами.

– В каждой стране свои правила. И потом – у вас большая территория и много людей. А в маленькой Австрии – мало. К тому же мы проиграли войну. А значит, все были в плену или на оккупированной территории. Кому служить в армии, работать в полиции, избираться в парламент?

Что ж, логично! Хотя и непривычно для нашего менталитета.

– За вас, Курт! У вас была долгая и очень насыщенная жизнь!

– Да. Жаль, что она позади. За вас. Прозит!

Рюмки прозвенели и опустели в очередной раз.

– Кстати, когда мы чокаемся, мы смотрим друг другу в глаза, а русские смотрят на рюмки, – вдруг сказал Дивервассер. – Вас это не касается, вы тоже смотрите в глаза…

– Да? – удивился я. – И что это значит?

– Не знаю, – дедушка Курт задумчиво покачал головой. – Не знаю…

А что тут знать? Дело ясное – раз меня научили правильно смотреть, значит, я прошел специальную подготовку для конспиративной работы за рубежом. Это и ежику понятно. А герр Дивервассер меня разоблачил. Только ни ему от этого никакой пользы, ни мне никакого вреда. А в другое время и при других обстоятельствах он мог бы «колоть» меня, как в далекие военные годы «колол» его самого безымянный капитан из «СМЕРША». Тем более что глаза у них, очевидно, были одинаковыми.

– А что у вас за заброшенный замок? На холме, у парка Праттер? – спросил я, чтобы сменить тему.

Дивервассер допил свой кофе и отодвинул чашку.

– Кронбург. Построен в пятнадцатом веке графом Альгенбергом.

– Говорят, там водятся привидения?

– Говорят, – кивнул отставной контрразведчик. – Уже лет двести пересказывают на разные лады… Хотя сходятся в одном: старший сын графа был косой, низкорослый, горбатый, но отличался огромной физической силой и неистовым нравом. Косой Иоганн в равной мере притягивал несчастья и сеял их вокруг… Нещадно порол крестьян, насиловал девушек, за неповиновение мог убить или сжечь дом. Его рыкающий смех и дикий взгляд наводили ужас в округе, да и в самом замке. Все его ненавидели и боялись, за глаза называли Бешеным волком и считали оборотнем…

«Керк Дуглас» замолчал и зачем-то понюхал рюмку из-под обстлера.

– А потом на него напал настоящий бешеный волк. Совсем рядом с замком: тогда вокруг рос густой лес… Многие считали, что это был другой оборотень, а может – отделившаяся от Иоганна его звериная сущность… Как бы то ни было, волк загрыз Косого, а тот задушил волка, их так и нашли сплетенными в смертельном объятии… С тех пор горбатый карлик и бешеный волк гоняются друг за другом по замку, особенно в новолуние…

Курт Дивервассер замолчал и с треском поставил рюмку на стол, будто заверил свой рассказ печатью достоверности.

– Надеюсь, призраки карлика и волка бегают по замку только в легенде? – улыбнулся я.

Но мужественное лицо «Спартака» оставалось серьезным.

– Не знаю. Легенда существует уже несколько столетий. Многие слышали волчий вой или жуткий звериный смех, от которого волосы встают дыбом… В газетах то и дело печатают письма очевидцев, которые видели и карлика, и волка.

– Не ожидал от вас такого ответа! Вы же, как я успел убедиться, сугубо реалистичный человек!

Герр Дивервассер пожал плечами и отказался от очередной рюмки.

– А что тут еще скажешь? Замку Кронбург пять веков, вся его история состоит из несчастий и преступлений. Последние сто лет там никто постоянно не живет, а лет сорок он вообще стоит заброшенным. Лет пять назад один смельчак на спор отправился туда переночевать, а для уверенности захватил с собой револьвер. Утром его нашли с пулей в виске из этого самого револьвера…

– И что выяснилось? – перебил я.

Курт снова пожал плечами.

– Да ничего. Расследование пришло к выводу, что это самоубийство.

– Странноватое самоубийство!

– Вот именно, – мрачно кивнул герр Дивервассер. – Совсем недавно – может год, может полтора, два газетчика решили повторить эксперимент и тоже устроились на ночлег… Так один выбросился с верхнего этажа и разбился насмерть…

– А второй?

– Второй уцелел, – по-прежнему мрачно сказал мой собеседник. – Только бедняга сошел с ума. И ничем не смог помочь полиции. Одно время в замок водили туристов, но потом перестали: многих охватывал страх, женщины падали в обморок, даже опытным гидам становилось не по себе. Как это все расценить, если не брать во внимание легенды? Лично я не знаю.

– А не сходить ли нам туда вдвоем, чтобы разгадать эту загадку? – как и положено выпившему русскому, предложил я своему новому другу. – У вас ведь наверняка имеется оружие?

– Имеется. Но, честно говоря, у меня нет ни малейшего желания этим заниматься, – покачал головой двойник Керка Дугласа. – Привидения – совершенно не моя сфера. А дилетанты обычно плохо кончают. Даже с оружием. Вы со мной согласны?

– Целиком и полностью, – с горячечной искренностью отозвался я. Дело шло к закрытию кафе, и время нашей дружбы заканчивалось. Но видимость дружеского расставания нарушать нельзя – это против правил.

– У нас с вами много общего, и вы мне понравились, – сказал Курт Дивервассер, внимательно глядя мне в глаза, как будто хотел заглянуть в мозг и прочесть мысли. – Вот моя карточка, если надумаете – позвоните.

На стол лег маленький плотный прямоугольник с золотым тиснением. «Интендант 2 класса в отставке», адрес и телефоны…

Это уже напоминало прелюдию к вербовке. Причем в данном случае вербовать собирались меня. Что ж, не только у нас бытует поговорка, что контрразведчики бывшими не бывают…

– С удовольствием! И у меня к вам возникли дружеские чувства, я тоже буду рад встретиться.

Я вручил собеседнику свою визитку.

– Только… – герр Дивервассер на секунду замешкался, глядя в пустую чашку, словно хотел определить судьбу по узорам кофейной гущи. Интересно, чью судьбу – свою собственную или мою? – Должен сказать, что ту лавину обрушило именно мое подразделение. Причем я им командовал! – голос его был сух и резок.

Он поднял голову и теперь смотрел мне в глаза. Прямо, откровенно и с вызовом.

– Какую лавину? – не сразу понял я.

– Ту, которой накрыло русский батальон. Они пытались зайти нам в тыл. Я применил направленный взрыв. Вы знаете, что такое скальный лед высокогорья? В нем очень трудно проделать шпуры для зарядов. Они должны быть глубокими, чтобы энергия пошла внутрь и ледник раскололся. Я лично пробил шесть, ободрав пальцы почти до костей. Но расчет оказался правильным: лавина смела противника. Была война. Но я люблю полную ясность. Это что-то меняет в наших взаимных симпатиях?

Я задумался. И, конечно, ответил так, как надо было ответить.

– Нет. Прошло ведь столько лет… И потом, действительно – была война… Конечно, нет!

Хотя я вовсе не был уверен, что думаю так в действительности. И постарался избежать рукопожатия, чтобы не касаться ладони, нажавшей в незапамятные времена на рычаг индуктора. Коротко поклонился и все – тут это вполне допустимо.

Глава 3

Негласное расследование

Отчет занял пять страниц убористого текста – шрифт двенадцатый, через один интервал. Набирал его я собственноручно на компьютере резидентуры с программой, препятствующей сохранению файлов. Первый лист начинался традиционным: «Совершенно секретно. Экз. единственный». А заканчивался подписью и обязательной фразой: «Отпечатано исполнителем». Потом я составил подробный план дальнейшей работы, где в числе прочего запросил санкцию на «контакт типа W» с Иреной.

Документы выглядели солидно и создавали впечатление полной подконтрольности моей работы руководству. Но это была только видимость, дань бюрократизму Системы. В отчете содержалось лишь то, что я посчитал нужным туда включить. А в плане – только то, что я наверняка сумею сделать. Если писать всю правду, тебя постоянно будут драть: за неправильные действия или невыполнение своего же собственного плана.

А ведь продвижение по службе базируется не на совершенных подвигах, а на этих самых бумагах… Поэтому они всегда субъективны. Чего-то не дописал Торшин, о чем-то умолчал Малахов, в чем-то врет Извеков… Если бы они соблюдали правила поведения и были искренни, то возможно, не попали бы в беду… Получается замкнутый круг. Как я прочел в одной книжке: «Не еб…т потому, что прыщи, а прыщи оттого, что не еб…т»

Руководитель венской резидентуры полковник Фальшин сед, осанист и сановит. У него грубое, будто тесанное топором лицо, обвисшие щеки, брюзгливо поджатые губы и двойной подбородок. Резидент внимательно читает отчет, делая пометки остро отточенным синим карандашом. На миг отрывается от текста, рассматривая меня сквозь очки с толстыми стеклами, как будто наводит микроскоп на любопытное, но в общем никчемное насекомое.

– Ничего подозрительного в музее не заметил? Гм… Не заметили?

Сидящий по другую сторону приставного столика Ивлев прячет улыбку. Полковник вспомнил, что насекомое прислано с особыми полномочиями и имеет право отправлять в Центр телеграммы собственным шифром. А это серьезно, как отравленное жало. Так что в разряд никчемных меня заносить нельзя, по крайней мере, в этой командировке…

– Предложение выкупить чертежи – оно ведь ни в какие ворота не лезет! Тогда зачем вся эта комедия? И еще…

Я подумал: говорить или нет? В конце концов, можно и сказать – ощущения к делу не пришьешь, да и выговор за них не объявишь… Конечно, напрямую про оживающих рыцарей нельзя, надо аккуратно…

– Мне показалось, что там кто-то есть. Какие-то звуки, чье-то дыхание…

– Испугались? – Резидент покровительственно улыбается. Хотя никакая это не улыбка – просто растянутые определенным образом губы, не выражающие на самом деле ни веселья, ни добродушия, ни покровительства. Это маска, за которой прячется мизантропическое отношение ко всему окружающему миру. Таков мой вывод.

– Испугался?! Я?! Ну что вы!

– Ну, ну, – довольно ядовито произносит Фальшин.

Он продолжает читать, наконец, откладывает отчет и берется за план работы. Его он пробегает довольно быстро, только один раз хмыкает и говорит Ивлеву:

– Покажешь мне фотографию этой Ирены!

– Так точно, товарищ полковник! – чеканно докладывает Виктор, и я понимаю, что дисциплина в резидентуре на высоте. По крайней мере в том смысле, в каком ее понимает товарищ Фальшин.

Резидент подписывает план, соглашаясь с ним полностью. Впрочем, особого выбора у него нет: в противном случае я мог запросить санкцию у Центра. Затем полковник поворачивается к единственному по-настоящему подчиненному ему сотруднику.

– А сейчас доложи результаты наблюдений!

– Есть, – тем же солдафонским тоном рапортует Ивлев и уже обычным голосом продолжает: – Ирена Касторски с директором покинули музей в восемнадцать пятьдесят пять. Распрощавшись, они сели каждый в свою машину и разъехались. В девятнадцать ноль-ноль появился Сергеев, почти следом еще девять служащих – рабочий день закончился. А в девятнадцать двадцать через черный ход вышел сотрудник американской резидентуры Аллан Маккой. Последним в девятнадцать тридцать пять ушел хранитель исторического отдела Хорст Винер, подозреваемый в связи с американской разведкой. Очевидно, он и выпустил Маккоя через заднюю калитку!

– Ясна картина, товарищ Сергеев? – спрашивает Фальшин, снимая очки. – Маккой слушал ваш разговор с этой блядью. Ради этого она вас и пригласила!

А ведь действительно, тогда все совпадает…

– Значит, Хорст Винер посадил американца в доспех, а Ирена подвела меня к нужному месту, – стал размышлять вслух «товарищ Сергеев» и осекся…

«Ну и сука! – изумился я. – Зачем же она устроила для него сексуальное шоу?»

Взяв себя в руки, «товарищ Сергеев» продолжил свои логические размышления:

– Только что он хотел услышать? А‑а‑а… Убедиться в подлинности документа самым простым способом – из первых рук! Когда я сказал, что это фальшивка, Ирена чуть в обморок не упала! Значит, для нее это очень важно. Но какова цель…

– Хватит умствований, – Фальшин пристукнул короткопалой ладонью по столу. – Главное, что эта блядь работает на американцев. А еще важнее, что за всей этой историей стоит Марк Уоллес!

Имя своего оппонента полковник произнес с нескрываемой ненавистью. Еще бы! События последнего времени вряд ли поспособствуют его служебному долголетию. Особенно с учетом пенсионного возраста резидента…

– За всеми этими историями!

Резидент вскочил, так что кресло откатилось назад и глухо ударилось об обитую звукопоглощающей пенорезиной стену.

– Вряд ли документы украл Уоллес, а на наших людей напал кто-то другой! Все, что случилось, – это звенья одной цепи! Вот вам и секрет его подхода на приеме: со следа сбивает, иуда!

Фальшин нервно забегал по не слишком просторному кабинету: от сейфа к платяному шкафу и обратно.

– Чтобы так дерзко действовать, надо получить специальную команду! И иметь вполне определенную цель: разрушить нашу резидентуру! Именно разрушить! За двадцать лет я не помню ни одного такого случая, если не считать происшествий в Латинской Америке и на Африканском континенте!

Взяв себя в руки, резидент вернулся в свое кресло. Но эмоции продолжали распирать его массивное тело: он дергался, размахивал руками и подпрыгивал на мягком сиденье.

– И я не собираюсь оставаться в долгу! Сегодня же направлю в Центр спецсообщение о силовых провокациях американцев и запрошу санкцию на ответную акцию типа «Л»! А тебя, Ивлев, попрошу разработать план операции. Цель – Марк Уоллес лично! Мы захватим его и обменяем на Малахова! Думаю, Москва согласится!

Я не разделял такой уверенности. «Острые» акции против конкурирующих резидентур в цивилизованном мире не применяются со времен «холодной войны». Просто у Фальшина нет другого выхода. Он ничего не теряет, потому что уже проиграл, и только отчаянной выходкой может взять реванш. Пан или пропал!

Очевидно, сомнения отразились на лице специального представителя Центра, мнение которого будет наверняка учитываться при оценке ситуации.

Резидент изменил тон на искренне-уважительный. Что характерно, получилось это у него без труда.

– Я знаю, что вы опытный специалист, товарищ Сергеев. Очень прошу вас помочь капитану Ивлеву в разработке акции «Л».

Что ж, за всеми нашими неприятностями действительно торчат уши американской разведки…

– Постараюсь, – скромно ответил я. – Только… Кто будет исполнять эту акцию? Надо задействовать нелегальную сеть…

Полковник Фальшин то ли подпирает голову, то ли просто упирает кулак себе в скулу. Задор его куда-то исчезает.

– Да, тут есть проблема… Нелегальная сеть замкнута на Центр, она не используется уже лет пятнадцать, а может и больше…

В голосе полковника отчетливо слышится недовольство халатностью неких головотяпов, допустивших такое нетерпимое положение. Между прочим, за существование работоспособной агентурной сети в Австрии отвечает никто иной, как резидент товарищ Фальшин.

Он снова встрепенулся, явно взбадривая сам себя.

– Но это ничего не значит! Мы запросим Москву, и нелегалов активизируют! Или перебросят кого-нибудь из сопредельного региона…

«Да, конечно, сейчас… Высадят с подводной лодки группу боевых пловцов – прямо в центре Вены! Или сбросят парашютистов на собор Святого Штефана…»

Я с задумчивым видом чешу в затылке, будто взвешиваю вероятность такой возможности. Хотя все и так предельно ясно. Любая помощь в подобной ситуации очень маловероятна… Вряд ли все возможности внешней разведки России будут брошены на спасение карьеры облажавшегося резидента. Но вслух я своих сомнений не высказываю. Напротив.

– Нужно хорошее обоснование. Я сделаю все, что смогу, – заверяет озабоченного полковника посланец Центра.

* * *

Работа в посольстве заняла целый день, и, когда я освободился, уже стемнело.

Улица Грабен – пешеходный центр Вены. Украшенные гирляндами деревья напоминают о прошедших праздниках, в окружении сугробов стоит огромная елка, точно такая, как на Театральной площади в Тиходонске. На каждом шагу продают горячий глинтвейн, жареные каштаны и печеную картошку. Я иду в плотном потоке людей разных возрастов, рас и национальностей. Никто не одет так, как манекены в блестящих витринах фешенебельных магазинов, где царствуют щипаная или вязаная норка, ультрамодная обувь и шарфики с меховой отделкой по полторы тысячи евро. К сожалению, не подражают и стилю торгового дома «Е. Браун и К», где стоят пластиковые дамы в изящном белье…

В повседневности здесь одеваются просто и практично: женщины игнорируют «шпильки», предпочитая туфли на низком каблуке, похожие на мужские. Почему-то они любят туфли на меху зимой и сапоги на босу ногу летом. Все шиворот-навыворот… Только Ирена ломает европейские стереотипы, у нее свой, особый стиль…

Телефоны Ирены целый день не отвечают. Ее нет ни на работе, ни дома. А между тем, она – единственная связь с миром таинственных событий, в котором я призван навести порядок. Поэтому на сегодня у меня запланировано посещение госпожи Касторски на дому. Или пани Касторски? Как бы то ни было, но сейчас идти хоть к одной, хоть к другой еще рановато…

Чтобы убить время, рассматриваю витрину магазина «Монеты и почтовые марки». Вопреки названию, здесь представлены еще и награды, в том числе и моей родины. Орден Славы стоит восемьдесят евро, юбилейные медали «60 лет Советской армии» – десять евро, «Ветеран труда СССР» – десять евро… Дешево. Вон французская медалька вытягивает на сто восемьдесят. Может, их реже продают?

Холод забирается под мое прекрасное кашемировое пальто, да и голод дает себя знать. Захожу в первое попавшееся кафе – здесь все хорошие, не ошибешься. Любезный и расторопный официант находит свободный столик и быстро приносит заказ. Сосиски на гриле, завернутые в бекон, с квашеной капустой, кисло-сладкие свиные ребрышки, пропитанные восхитительным дымком дубовых углей, непривычно сладкая горчица, прозрачное свежее пиво… На десерт – чай с ромом и, конечно же, знаменитый апфельштрудель – вчера я в нем не разочаровался.

На этот раз я мажу белую горчицу на румяный бекон и треснувшие от жара сосиски ножом, как и положено. И ем неспешно, отрезая умеренные ломтики, причем нож держу в правой руке, а вилку – в левой. Однако никто из десятков жующих вокруг людей не обращает на меня внимания.

Это хороший признак. Хотя сам по себе подход Ирены и несколько ее двусмысленных фраз свидетельствуют о том, что определенные подозрения на мой счет у противоположной стороны имеются. Но такие подозрения существуют всегда. Иногда они оправдываются, иногда нет. Во всяком случае, оснований для того, чтобы плотно сесть мне на хвост, у них не имеется. Хотя скоро появятся. Возможно, уже сегодня.

Я не люблю есть в одиночестве. Было бы лучше, да и честнее пригласить на ужин (а по-местным меркам это обед) моего коллегу Ивлева. Но он находится при исполнении служебных обязанностей. Уже два часа он мотается по Вене, чтобы избавиться от возможного «хвоста». Это заведомая перестраховка: австрийская контрразведка не очень строга к русским дипломатам, но порядок есть порядок. Потом он сядет во взятый напрокат переводчиком посольства автомобиль – скорей всего, неприхотливый и не привлекающий внимания «Форд-фокус» – и будет ждать меня в условленном месте. Куда я тоже должен буду прийти без «хвоста», которого у меня, кажется, и так нет. Впрочем, это я так думаю. А надо в этом убедиться на сто процентов.

Я заканчиваю основные блюда и мотивированно осматриваюсь, как будто хочу поторопить официанта с десертом. Молодой симпатичный австриец в красной форменной курточке ловко пробирается между столиками, виртуозно балансируя подносом, заставленным тарелочками с пирожными, бутербродами, сосисками, кофейными чашечками, пивными бокалами, разноцветными коктейлями. Как он умудряется помнить, кто что заказал? Я помахал ему рукой, попутно просканировав взглядом весь зал.

В кафе много народа, довольно тесновато, все заняты обычными делами: едят, пьют, разговаривают, смеются. Никто не рассматривает меня в упор, не фотографирует, не записывает остронаправленным микрофоном. Но это ничего не значит: когда таким делом занимаются профессионалы, то все происходит незаметно.

Две не слишком молодые и не очень красивые брюнетки неуверенно движутся по залу. Они разрозовелись от морозца, продрогли и явно не хотят возвращаться на холодную улицу, но свободных столиков, увы, нет.

Совершенно неожиданно симпатичный и галантный господин с тщательно подбритыми усами приглашает их за свой стол. Дамы удивлены – очевидно, не привыкли к подобным знакам внимания, но охотно принимают приглашение. Одной лет сорок пять, вторая немногим младше, с большим носом, чем-то похожа на птицу.

– Спасибо, вы очень любезны… – Рад помочь таким милым женщинам. Вы откуда? – Туристки из Италии… – Как вам здесь нравится? – Очень, Вена такая же веселая и открытая, как Рим… – Позвольте угостить вас обстлером, это местная граппа, он вас согреет… – О, спасибо, синьор так внимателен и щедр, вы наверное испанец… – С первой попытки не угадали, попробуем еще раз…

Мы оживленно разговариваем, смеемся, пьем обстлер, как хорошие знакомые. Если за мной следят, то решат, что это мои связи, а значит, внимание наблюдателей рассеется. Что и требуется… Наклонившись к уху Птицы, я прошу номер ее телефона, записываю цифры на тонкой спичечной коробочке. Если за мной наблюдают, то я облегчаю им задачу, выделяя более близкий контакт. Теперь за ней должны следить отдельно. Предлагаю встретиться завтра – здесь же и в это время. Предложение принято с удовольствием.

Расплачиваюсь за всех, снимаю с вешалки и небрежно перебрасываю через плечо пальто, захожу в туалет. В местных туалетах часто устроены окошки, выходящие во двор. Есть окошко и здесь, но такое маленькое, что лезть в него без крайней необходимости не хочется. Если бы за мной гнались убийцы – другое дело… Повторная попытка – черный ход. Надо сделать каменное лицо и уверенным шагом пройти в глубину служебных помещений, распахивая все двери подряд и сообщая персоналу какую-нибудь ерунду типа:

– Извините, я оставил во дворе свой мотоцикл…

Срабатывает: я оказываюсь в кирпичной подворотне, перешагиваю через какие-то ящики, протискиваюсь сквозь узкую щель между домами и попадаю в темный, по европейским меркам, переулок. Здесь меня заведомо никто не ждет, преследователи могут появиться только сзади. Держась в тени и стараясь не производить шума, иду в сторону какой-то улицы, время от времени оглядываясь назад. Никого. Через несколько минут сажусь в такси и называю подготовленный для таких целей адрес. За задним стеклом ничего подозрительного не замечаю. Владевшее мной напряжение начинает постепенно отпускать.

* * *

Через час, сменив два автобуса и три такси, я подъехал к заправке у парка Зигмунда Фрейда. «Форд-фокус», излюбленный автомобиль российской разведки: надежный, неброский, вместительный, юркий и достаточно скоростной, – стоял в глубокой тени напротив, он мигнул фарами, и через минуту я сел в пахнущий гамбургером салон. Ивлев дожевывал материальный носитель запаха.

– Знаете, что сказал шеф? – с усмешкой спросил он. – Сергеев обязательно найдет эту суку – у него мощный стимул, так что готовься держать свечку!

– У него только контакт «W» на уме?

– Конечно. Вы отчаянный человек. На моей памяти никто такого не запрашивал…

Я вздохнул. Значит, или грешили «втемную», или работали вполсилы. Потому что секс – универсальная отмычка для многих жизненных ситуаций, если ее не использовать, то упускаешь много возможностей…

– Поверь, Виктор, я думаю только о деле! – сказал я чистую правду и вдобавок самым убедительным тоном, на который был способен.

– Я в этом даже не сомневаюсь!

Напарник кивнул головой, слегка улыбнувшись той половиной рта, которую я не мог видеть, но все же увидел в зеркальце заднего вида.

– Что ж, поехали, навестим пани Касторски!

Ирена снимает квартиру в престижном районе. На улице ни души. Вдоль тротуара – засыпанные снегом автомобили. Места для парковки поблизости нет, поэтому Ивлев высаживает меня метрах в ста от подъезда, а сам отправляется на второй круг. Солидная стеклянная дверь производит впечатление и дает представление о стоимости квартир в этом доме. Кстати, тротуар вокруг очищен от снега, что добавляет информацию к размышлению о здешних ценах и источниках дохода скромной чиновницы.

Я нажал кнопку домофона с номером «восемь». Длинные гудки – и только. Задрал голову, осмотрев фасад из гладкого розового кирпича. Окна горели лишь в трех квартирах – австрийцы рано ложатся. Повторил попытку – и снова безуспешно. Чтобы не крутиться на ярко освещенном пространстве, перешел дорогу, попытавшись укрыться в тени дерева. Бесполезно! На пустой улице прячущийся человек привлекает внимание и выглядит злодеем. А здесь на каждом шагу телекамеры… И любой житель считает своим долгом сообщить в полицию о любом подозрительном факте. Скорей бы подъехал Ивлев!

Послышался шум мотора, но более мощного, чем я ожидал. Это был черный представительский «мерседес», которых в Вене раз в двадцать меньше, чем в Москве. Как вообще выживают эти венцы: у них и казино одно-единственное, оно принадлежит государству, и все доходы идут в казну… Очень странная нация!

Между тем «мерседес» остановился у розового дома, хлопнули дверцы, и наружу выскользнули две фигуры: мужская и женская. Обе высокие и статные. Неужели измена?! Я вгляделся: да, это Ирена! Ах, коварная, значит, ты не хранишь мне верность! А я так надеялся… Правда, выглядит она довольно скучной – ни обычной живости, ни кокетливого смеха…

Наверняка тоскует по мне, и конечно, ее мучат угрызения совести… Все-таки нелегко переступить через настоящую любовь, даже если безжалостные обстоятельства оказываются сильнее и подталкивают к грехопадению… Несчастная!

Кто же он – таинственный злодей-соперник? Пока женщина отпирала дверь, ее спутник вполоборота стоял рядом, и я хорошо разглядел его профиль. Красивый мужчина, кажется восточных кровей, лет тридцати пяти-сорока, с аккуратной бородкой-«эспаньолкой» и усиками, держится как наследный принц… Плюс черный «мерседес». Опрос, который провели в Великобритании, выявил, что самыми сексуальными автомобилями считаются «астон мартин» любой модели, «феррари», и родстер «БМВ Z 4». Причем наиболее притягательные цвета черный или красный. В Австрии все скромнее, и «мерседес» вполне может заменить «феррари».

Значит, сегодня акцию «W» с Иреной проведет этот восточный красавчик. Досадно! Но почему автомобиль не уезжает, нагло остановившись в запрещенном месте и уверенно попирая запретные желтые линии? Сейчас подъедет Ивлев, он не знает, что «мерседес» принадлежит нашим фигурантам, поэтому остановится и начнет искать посланника Центра… Что мне тогда делать? Садиться в «форд-фокус», на глазах у заинтересованных лиц? Или продолжать, подобно страусу, прятать голову в песок, дожидаясь, пока напарник меня окликнет? И в том, и в другом случае это полная демаскировка, почти провал…

На третьем этаже, справа от подъезда, в широком окне вспыхнул свет.

Изнуряемый ревностью, сомнениями и страхом разоблачения, я переминался с ноги на ногу, стараясь не выходить из-за дерева. Со стороны могло показаться, что я собираюсь помочиться. Это хорошая мотивация моего поведения для любого российского города. Но не для Вены. Здесь за подобную невинную шалость вполне можно получить месяц тюрьмы… Нет, все-таки в Европе не чувствуешь себя так уютно, как дома!

Свет на третьем этаже погас, и я подумал, что элегантный бородач перешел к акции «W», хотя я на его месте не стал бы лишать себя зрелищной составляющей этого увлекательного дела. Но через минуту входная дверь открылась, Ирена с восточным принцем вышли на улицу и сели обратно в машину. В руках у неверной красотки был небольшой дорожный саквояж. Напряжение нарастало. Только бы не подъехал Ивлев!

«Мерседес», взметая широкими шипованными покрышками снежную пыль, мягко тронулся с места, его задние фонари постепенно уменьшались, наконец, замигал указатель поворота, и авто скрылось за углом. Тут же в начале квартала показались фары «Форда-фокуса». Нарочно такой синхронности было бы трудно добиться даже после многочисленных тренировок. Я перевел дух и вышел из-за дерева. «Форд» притормозил.

– Давай вперед, Витя! – почти крикнул я, прыгая в теплый салон. Едой уже не пахло. – Надо догнать черный «мерседес»!

– «Мерседес»? – с сомнением переспросил он и робко придавил педаль газа. Сомнение относилось не к разнице в мощности двигателей, а к гонкам по ночной Вене. А может, и к тому, и к другому.

Я понял, что никого мы не догоним: психологический настрой во многом определяет успех любого дела. Так и получилось. Доехали до конца квартала, повернули на перпендикулярную, ярко освещенную улицу – машин здесь немного, но «мерседеса» не видно, проехали вперед, остановились у светофора…

– Куда рулить? – спросил Ивлев. – Может, они уже свернули! А может, едут прямо…

– Не знаю, – честно ответил я. – Подожди, дай подумать…

Дело усугубляется тем, что в Вене нет разрытых и плохих дорог: все улицы и переулки являются проезжими, поэтому преследуемые действительно могли свернуть куда угодно. Так что думай, не думай – толку не будет. Жаль. Хотя не думаю, что венцы тоскуют по ямам на дорогах и непроезжим улицам.

Я нащупал в кармане спичечный коробок и рядом с телефоном Птицы записал номер потерянной машины.

На светофоре зажегся зеленый.

– Так куда едем?

– Давай к замку Кронбург, – внезапно сказал я. – Знаешь, который возле «Праттера»…

– Но этого нет в нашем задании! – всполошился Ивлев.

И он прав. Любая самодеятельность в нашем деле строго запрещена. Она может быть истолкована как угодно. А «как угодно» на самом деле означает – в одном, самом худшем смысле. То есть как предательство!

– Под мою ответственность, – успокаивающим тоном произнес я. – Это продлится недолго. Меньше, чем операция «W».

То ли специфическое сравнение, то ли авторитет специального посланца Центра убедили Ивлева. Он хмыкнул и включил передачу. Машина рыскнула на скользком асфальте, выровнялась и набрала скорость.

Глава 4

Тайны замка Кронбург

Через полчаса, поднявшись по очищенному от снега серпантину, мы подъехали к замку. Он стоял на самом склоне безымянной горы, и, если верить путеводителю, из трех его башен открывался прекрасный вид на Вену.

Собственно, не верить этому никаких оснований не имелось: даже с уровня земли было видно, как горит и переливается центр города. Улицы и шоссе выделены желтыми огнями, площади и скверы освещены белым светом, яркими вставками горят рекламы – зеленые, синие, красные. На фоне тысяч огней теневые силуэты замка казались плоскими, будто вырезанными из плотной черной бумаги. Высокая стена, мрачно выступающая над ней темная громада основного здания, с бездонными провалами стрельчатых окон… Полная луна блеклым светом высвечивала чешуйки черепичной крыши. Одна башня толстая и высокая, с плоским верхом, две потоньше – остроконечные, со шпилями… Медленно падающие пушистые снежинки довершают картину, придавая ей вид театральной декорации. Только какую пьесу разыгрывают на этих подмостках?

Кронбург возводили с тысяча четыреста тридцать второго по тысяча четыреста пятьдесят девятый год. Строительство сопровождалось несчастными случаями и пожарами, в результате которых погибли десять рабочих. В шестнадцатом веке замок считался чудом австрийского ренессанса. Больше полутысячи лет замок оставался резиденцией семьи Альгенбергов, а в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году перешел в собственность города Вены, несколько лет в нем был филиал исторического музея. В прошлом году Кронбург выкуплен частным лицом, затеявшим его реконструкцию. Эти сведения я почерпнул из Интернета. О привидениях, таинственных смертях журналистов и прочей мистической чепухе там не упоминалось.

– Ну, и что мы здесь будем делать? – напряженным тоном спросил атташе российского посольства Ивлев, которому совершенно нечего было делать ночью в этой части Вены.

А капитан внешней разведки Ивлев, хотя и мог по служебной надобности находиться где угодно, но только с ведома начальства, поэтому ему явно не терпелось вернуться в рамки официального задания.

– Ничего. Давай прокатимся взад-вперед. Посмотрим и поедем по домам…

– Что тут смотреть, – Ивлев недоуменно пожал плечами и благоразумно замолчал. Ибо полномочный посланец Центра, в восприятии работников «на местах», это всегда «проверяющий». Бог его знает, что он там напишет по возвращении… А слова «нерешительность» или «трусость» способны испортить любое личное дело.

Сейчас, правда, от всех моих полномочий не было никакого толку. Я даже не знал, как ими распорядиться. К замку меня привела интуиция, связавшая черный «мерседес» с Кронбургом. Но объяснять свои поступки интуицией – дело заведомо проигрышное. Можно прослыть полным идиотом.

«Форд-фокус» проехал мимо замка, остановился и через несколько минут двинулся обратно. Несмотря на то, что фактически мы находились в центральной части города, место вокруг замка было глухим, как когда-то шумевший здесь лес. Ни фонаря, ни машины, ни прохожего, только в стороне, на отшибе, тускло светят какие-то лампочки… Я напряженно сканировал взглядом каменные конструкции Кронбурга, пытаясь проникнуть сквозь грубую кладку и рассмотреть то, что находится внутри… Если бы мой взгляд обладал магнетической силой, как у Давида Копперфильда, то стены замка рассыпались бы и превратились в прах… Но увы, я так ничего и не смог увидеть. Хотя…

Замок остался позади.

– Уезжаем? – с облегчением спросил Ивлев.

– Нет. Разворачивайся.

Что-то зацепило один из нейронов в моем мозгу. Мельчайшая деталь. Она может ничего не значить, а может значить очень многое…

– Зачем?! Ведь уже проехали туда и обратно, как сказали…

– Разворачивайся! Проедем еще раз…

С тяжелым вздохом атташе-капитан крутанул рулевое колесо. «Форд» занесло, противно заскрипела резина. Замок вновь стал приближаться.

Стекло. Среди десятков черных провалов стрельчатых окон в одном блестело стекло. Значит, где-то в глубине за ним горел свет!

Теперь я знал, куда смотреть. На миг сомкнул веки, чтобы зрачок расширился. И снова открыл, уставившись в нужную точку. Точно! В одном окне мелькал красноватый отблеск открытого огня. Факела, подожженной газеты, зажигалки или свечи…

Мы проехали замок и снова развернулись. Но на этот раз, как ни всматривался, я уже ничего не увидел.

Уже высаживая меня в квартале от гостиницы, Ивлев внезапно спросил:

– А там что, зоопарк неподалеку? Ну, там, на горе?

– Да вроде нет. А что?

– Ничего. Просто я слышал волчий вой…

– Что?! – я резко развернулся и уставился капитану в лицо: не разыгрывает ли? Нет. Виктор совершенно серьезен.

– Какой волчий вой?! Где ты его слышал?! – тон получился слишком резким.

– Да что вы так всполошились? – удивился Ивлев. – Ехали вдоль замка, я приспустил стекло, показалось – за стеной волк воет…

– Так «воет» или «показалось»?!

– Воет. Показалось, что за стеной. Но откуда в Кронбурге волк?

– Да, действительно… Ты вот что, Витя… Машину не сдавайте. Она мне понадобится.

* * *

Как я и предполагал, Центр не дал санкции на проведение операции «Л». Правда, с обнадеживающей формулировкой: «Решение отложено до получения дополнительных данных, подтверждающих обоснованность запроса».

Дополнительные данные пытался собрать я лично, три дня осуществляя наружное наблюдение за замком Кронбург. Вообще-то слежка – работа для прапорщиков и младших лейтенантов, но что поделать – за рубежом у нас нет штата «топтунов»…

Вести наблюдение на малонаселенной вершине холма оказалось сложно: вокруг родового гнезда графов Альгенбергов простиралось пустое пространство, на котором не то что человек, но и случайно забежавшая собака сразу привлекали внимание. Лишь в паре сотен метров стоял небольшой ресторанчик под названием «Замок». Особым успехом он не пользовался – на стоянке всегда было не больше трех-четырех машин. В качестве фирменного блюда здесь подавали «кронбургский шницель», и все три дня мне пришлось изображать поклонника этого чуда кулинарии, хотя он мало чем отличался от самого обычного венского шницеля, похожего на запанированное в сухарях слоновье ухо и мною отнюдь не любимого.

Ресторанчик я сделал своим опорным пунктом: утром на застекленной веранде пил кофе с блинчиками, неторопливо курил сигару, прогуливался по окрестностям, при этом мотивированно обходил замок, дышал чистым морозным воздухом и любовался открывающимся внизу пейзажем: готическими башнями и шпилями старого города, куполами соборов и дворцов, черепичными крышами старинных зданий, огромным колесом обозрения, под которым чистил аллеи от снега мой чернокожий друг Ифрит и до которого отсюда было рукой подать… Парк Праттер раскинулся у подножия холма, зловеще шевеля черными ветками обледеневших деревьев, хотя в этом шевелении не было бы ничего зловещего, если бы под ними, а точнее, почти под стенами замка не нашли отравленного Виталия Торшина, и я действительно просто прогуливался после легкого завтрака…

Завершив легендированную прогулку, я садился в верный «форд-фокус» и объезжал окрестности холма, наблюдая за дорогами и время от времени с разных ракурсов осматривая замок через подзорную трубу. К обеду возвращался в ресторан, съедал «кронбургский шницель» под бутылку светлого пива, снова долго сидел на веранде с кофе и сигарой, задумчиво рассматривая памятник замковой архитектуры шестнадцатого века.

Официанту я объяснил, что сделал предложение очаровательной, но капризной девушке, и теперь три дня жду в «Замке» ее согласия. Если его не последует, я навсегда уеду на другой конец земного шара – в Канаду. Он поверил столь романтической истории. Или сделал вид, что поверил: в конце концов, я был постоянным, щедрым на чаевые клиентом и ничего, кроме пользы, ни заведению, ни ему лично не приносил.

Потом, уже в сумерках, я приезжал ужинать – ел румяную, с хрустящей корочкой, истекающую жиром свиную ножку, запивал отличным рейнским вином, слушал Моцарта в исполнении старого интеллигентного скрипача… Расплатившись, некоторое время сидел в своем «форде», глядя на вырезанные из черной бумаги силуэты башен Кронбурга, а когда ресторан закрывался и немногочисленные посетители разъезжались, пристраивался за последней машиной, по пути осматривая замок в последний раз.

Никаких особых «дополнительных данных» я не собрал, хотя фактов, в том числе любопытных и труднообъяснимых, набралось достаточно.

Кронбург интенсивно реставрировали. В первую очередь восстановили высокую замковую стену: по более светлому оттенку современного камня можно было определить, что раньше в ней зияли огромные бреши. Где-то в основном здании велись отделочные работы, одновременно перекрывали крышу в южной башне… На моих глазах начали устанавливать дубовые, обитые железом ворота, но так и не довели дело до конца: огромные створки перекосило, и несколько рабочих безуспешно занимались их подгонкой.

Трудились, в основном, арабы – человек пятнадцать. Небольшой автобус привозил их в девять и забирал в семь, иногда на час-полтора позже. Я проследил за автобусом и узнал, что все они живут в одном месте – общежитии на окраине города. Но кто-то оставался в замке и после окончания рабочего дня: несколько раз я отчетливо видел в окнах сполохи света. В основном, на третьем этаже основного здания и в южной башне.

Несколько раз аккуратные строительные грузовички доставляли стройматериалы. Перекосившиеся ворота играли мне на руку: разгрузка производилась снаружи, и я мог наблюдать, как трудолюбивые арабы, словно муравьи, тащили во двор мешки с цементом и песком, связки черепицы, толстые трубы для фекальных масс… Ничего удивительного, в ходе реконструкции новому хозяину предстояло решить проблему канализации, ведь в замках ее отродясь не было – нужду справляли прямо на стены из нависающих выступами крохотных комнатенок сквозь круглые отверстия деревянных стульчаков. С учетом архитектурной специфики замка: гранитных стен и подвесных брусчатых полов, – проблема не относилась к числу самых простых… Однажды утром белый микроавтобус с надписью «Биофарм» привез несколько небольших коробок, похожих на посылки, причем разгружал их служащий в белом халате.

Самое интересное произошло как-то вечером: неожиданно приехал на своем черном «мерседесе» тот самый восточный красавец со щегольской бородкой, который увел от меня в неизвестном направлении Ирену – можно сказать, задув трепетный огонек разгорающейся любви и разрушив будущую семью… Вот и не верь после этого в интуицию!

Открыв заднюю дверцу, этот негодяй галантно помог выбраться двум молодым девушкам, вместе с которыми скрылся в замке. От возмущения у меня перехватило дыхание: это просто ненасытный развратник, сатириазис! Конечно, не исключено, что я неправильно истолковал обычный деловой визит – девушки вполне могли оказаться дизайнерами, художниками интерьеров, консультантами по мягкой мебели или экспертами по канализации… Хотя только в голливудских фильмах длинноногая двадцатилетняя блондинка с бюстом четвертого размера оказывается специалистом по атомной энергетике – в жизни такие чудеса, увы, не встречаются…

Через три с половиной часа мой удачливый соперник вывел девушек обратно, они были разгорячены – то ли алкоголем, то ли чем-то еще: весело взвизгивали, оскальзываясь на высоких каблуках, беспричинно смеялись, неумело пытались играть в снежки… К этому времени я подобрался поближе и при свете фар сумел неплохо рассмотреть обеих, придя к однозначному выводу: эти дамы зарабатывают на жизнь не приобретенными упорной учебой знаниями, а полученными от родителей, без всякого труда и совершенно задаром, естественными прелестями… Хлопнули дверцы, «мерседес» пунктуально мигнул указателем поворота и развернулся, оставляя меня размышлять о несправедливостях жизни, в силу которых я вынужден всю жизнь выполнять изнурительную, зачастую опасную работу, вместо того чтобы беззаботно пользоваться тем, что дала мне природа.

Действительно, тут есть о чем подумать, перебирая сотни горьких примеров из собственного и чужого опыта, а также из истории человечества, и приходя к неизбежному выводу о несовершенстве окружающего мира. Такие интеллектуальные сеансы успокаивают – мол, не только у тебя все могло быть лучше; и повышают самооценку, свойственную любому аналитически мыслящему человеку. Но эти опыты хорошо проводить на мягком диване у телевизора под бутылочку-другую пива или в глубоком кресле у камина со стаканчиком виски, искрящимся в багровых отсветах…

Сейчас обстановка не располагала к глобальным философским изысканиям, и я бросился к своему «форду». В отличие от законопослушного атташе Виктора Ивлева, меня не смущают ни лошадиные силы двигателей, ни возможность гонки по благочинным, не знающим лихачей улицам Вены. Поэтому на этот раз «мерседес» далеко не ушел, и я, расчетливо оставив между нами «прокладку» из двух машин, плотно сел ему на хвост.

Девушки высадились в центре, на темной улочке, у ресторана «Золотой обруч», причем на этот раз развратный красавчик им руку не подавал и вообще не вышел из машины. Я успел заметить, как дамы привычно проскользнули в низкий стрельчатый проем обитой железом двери, и вновь двинулся за объектом наблюдения.

На этот раз мы приехали в фешенебельный район Пукерсдорф. Через охраняемые ворота «мерседес» въехал на территорию коттеджного поселка, расположенного между лесом и озером. Домики здесь стоят от шестисот тысяч евро. Значит, любовник ветреной Ирены и, похоже, значительной части женского населения Вены явно не бедствует. Мне оставалось остановиться в сотне метров и проводить габаритные огни «мерседеса» завистливым взглядом.

В резидентуре имелась копия компьютерной базы данных дорожной полиции Вены, но установить через нее имя таинственного незнакомца не удалось: «мерседес» был зарегистрирован на общественную организацию «Ислам и просвещение».

Компания «Биофарм» занималась исследованиями в области фармакологии и поставками лабораторных животных. Я позвонил туда и представился управляющим замка Кронбург.

– Вчера мы ожидали доставки нашего заказа, но, очевидно, что-то этому помешало… Вы не могли бы проверить, в чем дело?

– Да, конечно, одну минуту, – ответил любезный женский голос, и я расслышал, как защелкали клавиши компьютера.

– Извините, произошла какая-то ошибка: доставка произведена вчера в десять ноль пять.

Да, именно в десять ноль пять. У них хороший учет. Впрочем, это характерно для настоящего капитализма!

– Странно… Мне доложили, что привезли не все заказанное…

– Да, действительно – пятьдесят белых мышей и только двадцать серых, – после небольшой заминки продолжила невидимая собеседница. – Но мы же с самого начала предупреждали, что не можем гарантировать объемы по серым мышам: каждый раз их приходится ловить, и невозможно предугадать результат…

– Спасибо, извините, – ошеломленно сказал я. – До свидания.

Положив трубку, я долго сидел неподвижно, чувствуя себя полностью выбитым из колеи. Ну ладно, замок с привидениями. Ладно, таинственный незнакомец. Ладно, веселые девочки по вечерам. Все это можно понять или объяснить с большей или меньшей степенью достоверности. Но при чем здесь белые и серые мыши?!

* * *

– Господин Сергеев, я обозреватель газеты «Курьер», Холстер, – щуплый горбоносый человечек проводит рукой по волнистым волосам. – Вы обещали рассказать о полосе покрытия нового спутника. И об экономической обоснованности привлечения к проекту соседних государств…

С этим вопросом он приставал ко мне во время приема в посольстве, но тогда я при всем желании не мог ничего ответить. Я вспоминаю, что у настырного журналиста имеется заметная плешь на темени, которая из президиума не видна.

Пресс-конференция проходит в конгресс-холле Министерства экономического развития Австрийской республики. Собралось десятка два пишущих журналистов и с десяток снимающих. Здесь и местная пресса, и «Ассошиэйтед пресс», и «Би‑би‑си», и «Си Эн Эн»… Микрофоны с названиями изданий, фото и телекамеры, вспышки блицев… К счастью, дело идет к концу.

В одном ряду со мной сидят Генеральный директор «Росавиакосмоса» товарищ Ивашутин, российский посол товарищ Скворцов и замминистра экономического развития Австрии герр Альтус. Перед началом мероприятия они по очереди, с явным почтением пожали мне руку. Еще четыре участника пресс-конференции, сидящие с нами за одним столом, этой чести не удостоились, хотя являлись достаточно крупными политиками и бизнесменами. Таким простым способом у журналистов было создано впечатление, что я не только ведущий специалист Российского космического ведомства, но и влиятельная теневая фигура, пользующаяся уважением в руководящих кругах. На самом деле Ивашутину деликатно подсказали, с кем и как здороваться, Скворцову это подсказали еще раньше, а герр Альтус просто последовал их примеру. Но в результате нужный эффект был достигнут. Именно для этого я и пришел в конгресс-холл.

В зале находятся и имеющие отношение к проекту бизнесмены. Герр Курц смотрит в упор и едва заметно улыбается. На том же приеме он тоже доставал меня этим глупым вопросом. Но сегодня я во всеоружии. Надо только изобразить на лице выражение значительности и большой осведомленности.

– Зона покрытия зависит от высоты орбиты спутника, герр Холстер, – веско произношу я. – При наименее затратном варианте запуска спутник вращается на высоте ста десяти километров, при этом полоса покрытия приближается к тремстам километрам. С учетом зоны нелинейных искажений реальная полоса несколько сужается и составляет около двухсот тридцати – двухсот пятидесяти километров. Расширить ее можно путем увеличения высоты орбиты, но при этом затраты возрастают в геометрической прогрессии…

С умным видом я высказал все, что успел узнать. Но у слушателей должно создаться впечатление, что это только ничтожная часть моих познаний.

– Думаю, вам все понятно, герр Холстер, и дальше можно не объяснять, – я улыбаюсь, и эта улыбка означает, что на самом деле я так вовсе не думаю, но как вежливый человек публично не ставлю под сомнение способность герра коротышки постигнуть те сложные вещи, которые я озвучил.

– Да, конечно, – кивает тот и мгновенно переключается – У меня вопрос к господину Альтусу: подписание договора прошло без осложнений?

Когда пресс-конференция закончилась и наиболее значимых участников пригласили в небольшой, но уютный бар, ко мне подошел улыбающийся Курц. Он, конечно, оказался в числе избранных. Еще бы! Властное лицо с осознанием собственной значимости, тончайший костюм от Армани из последней коллекции – серый в едва заметную голубоватую полоску, ценой не меньше пяти тысяч евро.

– Вы дали исчерпывающий ответ, господин Сергеев, – пророкотал великан своим густым баритоном. – Хотя я немного огорчен: надеялся выиграть на расширении зоны покрытия, а экономия, оказывается, влечет новые затраты. Получается замкнутый круг… Может быть, немного выпьем?

Предложение подкупало своей новизной и необычностью. Естественно, я отреагировал, как и подобает русскому мужчине.

– Единственное, что мне не нравится в вашем предложении, – это слово «немного»…

Курц захохотал и похлопал меня по плечу. С одной стороны – снисходительно, как подобает богачу его ранга, а с другой– сдержанно, будто признавая и мою значимость.

Бар выдержан в красно-черных тонах. Мы сели на красный кожаный диванчик, на три четверти окружавший круглый черный столик. Молодой человек в черном смокинге и с черной, в блестках бабочке нацелился черным карандашиком в красный фирменный блокнот. Я заказал «Джеймсон» со льдом, а Курц – двенадцатилетний «Чивас Ригал» с содовой. Начали с убойной по европейским меркам двойной дозы – по пятьдесят граммов. Смех, да и только!

– Выпьем, чтобы подсластить ваше огорчение от невозможности сэкономить! – Я поднял свой стакан и чокнулся с Курцем.

Он покачал головой.

– Ерунда! Миллионом больше, миллионом меньше – принципиального значения не имеет…

Из-под крахмального манжета голубой сорочки выглядывал платиновый «Патек Филипп» модели пять тысяч четвертой, как бы подтверждая, что Курц не очень преувеличивает. Действительно, что такое миллион для человека, который запросто носит на запястье сто пятьдесят тысяч?

– Завидую. У меня никогда не было миллиона. И, наверное, не будет!

– Ну, не будьте столь пессимистичны! – улыбается Курц. – Иногда большие деньги сваливаются совершенно неожиданно!

– Со мной такого не случалось, – скромно говорю я. – А самолет у вас есть?

– Маленький – «Фалькон». Его содержание – сплошные убытки. Зато недавно я очень выгодно вложил деньги, – Курц пригубил свой стакан. – Купил замок Кронбург…

Я закашлялся – виски попал не в то горло.

– Что с вами?

– Ни… Ничего, просто поперхнулся. Тот, который с привидениями?

Мой собеседник сделал неопределенный жест.

– Когда речь идет о перспективных инвестициях, на такие мелочи не обращают внимания. К тому же с хозяевами призраки прекрасно уживаются… Сколько таких замков в Англии и Шотландии!

Поразительно, но похоже, сам факт существования привидений Курц не подвергает сомнению!

– Когда я закончу ремонт, то приглашу вас в гости…

– Как интересно, – я изобразил на лице живейший интерес. – Никогда не был в настоящем жилом замке!

Двойные дозы спиртного бесследно растворились в бездне наших желудков, не произведя никакого эффекта. Как будто в слонов выстрелили мелкой дробью. Мы одновременно поставили широкие, с толстым дном стаканы на черный пластик, испещренный влажными кругами и полукружьями.

– Повторим? – предлагаю я, хотя ответ самоочевиден.

Курц кивает и смотрит на часы. Нет, не на часы: на мерило тщеславия, принятое в кругах богачей за символ преуспевания и успеха в жизни.

– Я там тоже практически не бываю. Поручил все дела своему другу: он руководит ремонтом, закупает материалы, нанимает и контролирует рабочих… Кстати, он сейчас должен подъехать…

Курц извлекает из кармана телефон. Конечно, это «Верту» в платиновом корпусе. Толстый палец с трудом нажимает узенькие кнопки. Короткий обмен фразами.

– Через десять минут я вас познакомлю… Он вам понравится: очень симпатичный, образованный человек. К тому же известный ученый – биохимик.

– С удовольствием познакомлюсь, – улыбаюсь я. – Люблю интересных людей!

Активно работающий разведчик должен постоянно расширять круг своих контактов – это самый верный способ выйти на перспективные знакомства. Истина, которую преподают на первом курсе разведшколы, многократно подтверждалась жизнью. И сейчас я в очередной раз убедился в ее справедливости.

Друг Курца оказался пунктуальным и действительно прибыл через десять минут. Высокий, широкоплечий, смуглое лицо, щегольские усики, бородка-эспаньолка… Восточный красавчик, связанный с Иреной и Кронбургом!

– Герр Аль-Фулани, – представил его Курц. И уточнил: – Мой друг Назиф бин Ахмед Аль-Фулани. Арабский принц. Профессор Кембриджа и Сорбонны.

Потом повернулся ко мне.

– А это герр Игорь Сергеев. Главный конструктор Российского космического концерна.

В больших карих глазах Назифа бин Ахмеда Аль-Фулани вспыхивает огонек интереса. Будто реагируя на мое имя, в его мозгу зажглась криптоновая лампочка.

Здороваться с незнакомым человеком за руку на Востоке не принято. Поэтому мы только поклонились друг другу, при этом Назиф бин Ахмед поднес к лицу соединенные ладони.

– Не главный конструктор, а главный инженер, – скромно уточняю я.

– Не важно. Главное, что главный! – каламбурит восточный красавец и любезно предлагает:

– У нас сложные имена. Можете называть меня просто Назиф.

– Что означает «чистый», – киваю я. – Прекрасное имя!

Вспышка интереса повторяется. Новый знакомый окидывает меня явно оценивающим взглядом. Курц удивленно чешет затылок.

– Вы знаете арабский?

– Только несколько слов. Приходилось работать на Востоке…

На самом деле я знаю гораздо больше. И то, что «бин Ахмед» означает – сын Ахмеда. И то, что Курц назвал усеченный вариант имени – в полном указывается еще и имя деда…

Некоторое время мы болтаем на нейтральные темы, обычные для первых минут знакомства. Стаканы незаметно пустеют. Курц снова подзывает официанта, и мы повторяем заказ. Аль-Фулани отказывается от спиртного и патриотично просит арабский кофе.

– Обязательно с кардамоном! – уточняет он.

Официант чуть ли не щелкает каблуками и, четко развернувшись, уходит.

– Мой друг Назиф удивительно разносторонняя личность, – продолжает беседу Курц. – Ему покоряется не только точная наука, но и возвышенная поэзия!

– Неужели?! – как можно более искренне удивляюсь я.

– Да, он прекрасный поэт! Назиф, прочти нам про девственниц в гареме! – в голосе господина Курца звучит натуральная заинтересованность. Он вполне мог бы работать пиар-директором крупного издательства. Или, на худой конец, литературным агентом.

– Нет, – качает головой арабский принц. – Лирическое настроение у меня появляется только в присутствии красивых женщин. Лучше послушайте другое!

Он действительно начинает читать: резко, напористо, отбивая ритм взмахами крепкой ладони – будто рассекал воздух кривой и острой арабской саблей. Это соответствовало содержанию: в гортанных фразах я разбирал топот и ржанье коней, звон мечей, крики раненых… Потом шум кровавой битвы с неверными сменился звуками пышного пира: шелест фонтанных струй, тонкая восточная мелодия домбры, легкая поступь полуобнаженных танцовщиц, многозначительное бульканье кальяна, враг… Но что там может делать враг? По идее ему нет места на победном торжестве! Наверное, я не уловил смысла потому, что плохо знаю язык. Все-таки, я не арабист…

Вряд ли Аль-Фулани уловил мои сомнения, вряд ли он даже заподозрил, что я хоть что-то понял. Скорей, он просто хотел похвастаться ключевой, ударной строфой, поэтому, как бы отвечая на незаданный вопрос, и перевел последнюю фразу:

И укрощенный враг смиренно

Раскуривает мой кальян!

– Молодец! – Курц громко захлопал в ладоши, и я присоединился, хотя не разделял его восторга – напротив: был озадачен.

Что хотел сказать Назиф бин Ахмед Аль-Фулани своими стихотворными аллегориями? Ведь если лирическое настроение у него появляется в присутствии женщин, то боевой настрой должны вызывать враги! А кто здесь подходит на роль врага? Вряд ли его старинный друг и приятель Курц! Значит, в таком незавидном качестве выступает труженик космической науки Игорь Сергеев, это его ждет укрощение и приведение к смирению… Печально. Тем более что раскуривать кальян я не умею и уже вряд ли научусь…

За столом наступила тишина. Мы с Курцем продолжаем пить виски, Назиф, как и подобает правоверному мусульманину, смакует арабский кофе и внимательно осматривается по сторонам.

– Красное с черным – очень стильно, – внезапно обращается он к своему другу. – Может, сделаем в замке такую спальню? Черные стены, черный пол, потолок, красная мебель, красные светильники, красная кровать…

– Тогда на нее придется положить черную женщину, – усмехается Курц.

И поясняет:

– Назиф никогда не расслабляется, он всегда думает о делах. Даже в недостроенном замке занимается научными исследованиями…

Как же, знаю… С мышами и девицами определенного сорта…

– Кстати о женщинах, – Курц осушает стакан. – Я давно не вижу Ирену.

Назиф кивает.

– Я тоже. Она говорила, что собирается неделю отдохнуть в Швейцарии.

Вдобавок ко всему, он еще и профессиональный лжец! Ни один мускул на лице не дрогнул, и голос звучит вполне естественно…

– Не хотите поехать в оперу? – столь же естественным тоном спрашивает Назиф бин Ахмед Аль-Фулани. – У меня заказана ложа.

– С удовольствием, – кивает Курц. – Это гораздо лучше, чем весь вечер пить виски. Боюсь, я уже настроился на эту волну…

– А вы? – учтиво осведомляется Назиф, повернувшись ко мне.

– К сожалению, у меня важная встреча в посольстве, – говорю я.

На самом деле это не так. Просто я не люблю оперу. И на сегодня у меня нет вопросов ни к Курцу, ни к Назифу. Хотя интуиция подсказывает, что у Курца есть вопросы ко мне.

Так и оказалось. Араб вежливо распрощался и ушел, убедившись, что наша встреча была случайной и я не проявил к нему ни малейшего интереса. Курц задержался.

– Возвращаясь к вопросу о миллионе, – неожиданно начал он.

– О чем?!

– О том миллионе, которого у вас никогда не было, и который может внезапно появиться.

– Интересно! Каким образом?

– Вы ведь имеете отношение к проработке контракта? И пользуетесь уважением у герра Альтуса и русских начальников… Я был бы крайне признателен, если бы вы помогли снизить мои расходы. Половину сэкономленных денег я с удовольствием переведу на ваш счет. Для начала это будет меньшая сумма, но при продолжении сотрудничества миллион вполне реален!

Какой негодяй! Он хочет дать взятку неподкупному Дмитрию Полянскому! Впрочем, нет – взятка предназначена чиновнику «Росавиакосмоса» Игорю Сергееву, а это совсем другое дело… И очень хороший признак: значит, герр Курц не догадывается о моей истинной миссии!

– Вы переоцениваете мои возможности, – вежливо улыбаюсь я. – Но если такой вариант появится, я вам сообщу.

Мы тепло прощаемся. Курц со своим арабским другом отправляются в оперу, а я – в посольство. Мне предстоит много работы, и имя ей – Назиф бин Ахмед Аль-Фулани! Надо тщательно проверить – действительно ли лощеный развратник так талантлив, как представляет его доверчивый австриец с «Патек Филиппом» на запястье…

* * *

Утро. Снег все еще идет, но появились дворники с широкими лопатами и маленькие машинки со скребком впереди и вертящейся стальной щеткой сзади. Площадь перед собором расчищена, очередная экскурсия завороженно рассматривает вделанные в стену круг и две металлические полоски. Это контрольные образцы: эталонный размер средневековой булки хлеба и меры длины. Здесь покупатели могли проверить, полномерны ли их покупки: приложил буханку к эталону или примерил кусок ткани к полоске – и все ясно! Если обнаруживался обман, виновного торговца сажали в мешок и публично окунали в Дунай. Это был позорный конец профессиональной карьеры, к тому же зимой существовала возможность замерзнуть… Поэтому мошенничали редко и только летом. А сейчас нахлобучивают граждан круглый год! И я иду в полицию за справедливостью. Правда, не с жалобой на торговцев…

Вчера в резидентуру поступили результаты экспресс-генетической экспертизы. Женский волос, обнаруженный на одежде Торшина, идентичен волосу Ирены Касторски. Вот сука! Затратив не меньше часа, я составил подробную логическую схему: волос Ирены – рассказ Ифрита о красивой женщине, сопровождавшей Торшина, – похищенный документ в руках Ирены… Эта цепочка фактов легла в основу заявления в полицию с выводом: Ирена Касторски причастна к похищению документов и отравлению русского дипломата!

В другом документе логическая цепочка была расширена: я добавил странный подход Уоллеса на приеме в посольстве и помощь Ирены американцам в музее. Вывод: Ирена связана с американцами, значит, за хищением ракетной документации, отравлением одного нашего коллеги и, вероятно, похищением другого стоит резидентура ЦРУ, на основании чего мы повторно запрашиваем разрешения на акцию «Л».

Первый документ я несу с собой, второй еще ночью шифротелеграммой ушел в Центр.

Гуго Вернер встретил меня так же приветливо, хотя кофе на этот раз не предложил.

– Видел вас на пресс-конференции, – сразу сообщил он. – Рад, что сотрудничество между нашими странами развивается. К сожалению, у меня никаких новостей для вас нет…

– Зато у меня есть новости, – на стол легло заявление, подписанное неравнодушным человеком с активной жизненной позицией – Игорем Сергеевым.

– Что это?

Я выдержал паузу, рассматривая идеально ровный пробор в блестящих волосах и ожидая, пока инспектор прочтет убористо напечатанный текст. Наконец он отложил бумагу и провел ладонью по щеке, будто проверял – не отросла ли щетина. Щека была безупречно гладкой, но инспектор все равно выглядел озадаченным.

– Думаю, это повод для официального расследования, – подтолкнул я полицейского. – Теперь вы можете допросить Ифрита, а после того, как он опознает фрау Касторски, ее можно арестовать и выявить тех, кто за ней стоит…

Инспектор удивленно поднял брови.

– Вот как?

– Факт опознания плюс мои показания это позволяют, не так ли?

– Так… Однако, вы хорошо разбираетесь в подобных вещах! – Вернер внимательно рассматривает меня, я выдерживаю его взгляд. – Я имею в виду – хорошо для частного детектива… А для чиновника космического агентства – просто отлично!

– Никогда не был частным детективом, – отмахнулся я. – А вот начальником полярной станции «Росавиакосмоса» приходилось. И приходилось по должности вести дознание, когда один сотрудник на охоте подстрелил другого. Тогда-то я и выучил эти премудрости…

– Понимаю, понимаю…

По взгляду Гуго Вернера видно, что он действительно начинает кое о чем догадываться. Ну что ж, догадки к делу не пришьешь. Поэтому нам они не помешают, а его активность наверняка стимулируют.

– И еще одно… На днях возле ресторана «Золотой обруч» я потерял бумажник… Наверное, выпал, когда я садился в машину. Там стояли две девушки, которые могли это видеть. По-моему, они проститутки…

Гуго Вернер напряженно слушает. Его отношение ко мне определенно изменилось.

– У вас должны быть альбомы с фотографиями таких дам. Можно мне их посмотреть?

Инспектор задумался. Еще десять минут назад он бы мне отказал. Сейчас – нет. Он поворачивается к компьютеру, находит нужный файл и даже уступает свое место.

– Так вам будет удобней.

И, отойдя к окну, добавляет:

– Контингент этих барышень быстро обновляется, поэтому здесь не все. Найдете своих, только если повезет…

– Ясное дело. Но обычно мне везет. Тьфу-тьфу-тьфу!

Мы с Гуго Вернером хорошо понимаем друг друга.

Можно сказать, с полуслова. И в офисное кресло инспектора австрийской полиции я вписался вполне органично. Впрочем, мне приходилось сиживать даже на каменном троне вождя людоедского племени в Борсхане. Бесспорно, здесь гораздо удобней. К тому же на мониторе мелькают симпатичные лица представительниц древнейшей профессии. Считается, что по древности с ней конкурируют журналистика и разведка. Но я думаю: все три занятия переплетены настолько тесно, что определить приоритет тут совершенно невозможно.

Блондинки, брюнетки, шатенки, рыжие, белые, черные, мулатки, азиатки… Преобладают все же девушки славянского вида. Портреты, поясные снимки, фото во весь рост… Многие выглядят очень скромно – хоть в монастырь отдавай или в школу благородных девиц! Наконец появляется знакомое лицо. Да, точно, это одна из ночных подружек неутомимого мачо Назифа Аль-Фулани! Быстро запоминаю установочные данные красотки и продолжаю поиск. Но ее напарницу найти не могу.

Гуго Вернер стоит ко мне спиной и вроде бы от нечего делать смотрит на улицу. На самом деле, он внимательно наблюдает за моим отражением в стекле.

– Нашел! – восклицаю я. – У вас найдется листок бумаги?

– Конечно, – как всегда любезно отвечает инспектор Вернер.

Под его внимательным взглядом я переписываю информацию на двух подружек, обычно работающих в паре. Не знаю, имел ли с ними амурные дела любвеобильный Назиф, но я их вижу впервые. Это ложный след для Вернера. Зачем? Не знаю. На всякий случай.

Мы прощаемся. Инспектор на миг задерживает мою руку.

– Должен вам напомнить, господин Сергеев, что на территории Австрийской республики запрещены расследования, проводимые неуполномоченными лицами. Тем более – иностранцами…

Инспектор очень серьезен, даже суров.

– Нарушение этого закона карается большим штрафом и даже тюремным заключением. Надеюсь, коллега, у нас не будет недоразумений!

Гуго Вернер внимательно следит за моей реакцией. И настороженно ждет ответа. Что ж, пожалуйста! Я расплываюсь в широкой идиотской улыбке.

– Ой, вы тоже инженер космических технологий?! Какое совпадение! Я очень рад, коллега!

– До свидания, – сухо говорит полицейский и отпускает мою руку.

Похоже, отношения между нами начинают портиться. Ума не приложу – отчего?

* * *

В посольстве меня ждут новости. Во-первых, Центр дал санкцию на проведение операции «Л». Во-вторых, инструкции по ее проведению адресовал мне лично. В-третьих, возложил на меня руководство акцией.

Первое решение было ожидаемым с вероятностью пятьдесят процентов. Вероятность второго и третьего приближалась к нулю, потому что они невозможны при живом резиденте… Такие решения могут быть приняты, только если хозяин местной разведточки убит: застрелен, отравлен или сожжен из огнемета коварным противником. Поэтому они прогремели громом с ясного неба, взбудоражили всю резидентуру и породили массу слухов, которые, впрочем, не отличались разнообразием: старого резидента снимают, а Сергеева ставят на его место!

Пока я еще шел по коридорам, со мной здоровались в два раза чаще обычного, Ивлев на ходу доложил текущую оперативную обстановку, секретарша Лидия Михайловна улыбнулась самой лучезарной улыбкой, а Фальшин, выдавая под расписку зашифрованные моим личным кодом инструкции, мрачно буркнул:

– Между прочим, Вена не самое лучшее и спокойное место в мире… Только со стороны здесь сытно, богато и весело. Знаете поговорку: в чужих руках одна штука всегда толще…

– Конечно, знаю, Николай Петрович. Но при чем здесь та самая штука? Что вы имеете в виду?

Он ничего не ответил, только глянул зверем и заперся в своем кабинете. Потом вызвал Ивлева и орал так, что было слышно даже сквозь двойную дверь: «Вы даже план составить толком не умеете – вот вам результат! Думаете, это мне недоверие? Это вам недоверие! Всему нашему коллективу недоверие!»

Я тем временем расшифровал полученный документ.

«Сов. секретно. Тов. Сергееву. Центр возлагает на вас руководство операцией „Л“. Для ее успешного проведения вам придается группа нелегальной разведки. Контакт с ее руководителем должен произойтизавтра в 13 часов в Альпийском зале ресторана «Августин», первый столик от входа справа, у окна. Пароль: „Это поздний завтрак или ранний обед?“ Отзыв: „Нет, это русские привычки“. Для сведения информируем, что передача нелегальной группы в ваше подчинение произведена по инициативе руководителя группы».

Последнюю фразу я перечитал четыре раза. С одной стороны, она кое-что проясняла: придание мне основных сил предстоящей операции автоматически влекло и назначение меня ее командиром. С кадровыми перестановками Центра это не имело ничего общего: все решила инициатива таинственного руководителя нелегальной группы. Но почему, черт побери, он выбрал меня?! И почему в отзыве упоминаются русские привычки? Это совершенно нетипично!

Глава 5

Нелегальная сеть

Холодно. Пока я кружил по городу: пешая прогулка – такси – автобус – пеший переход – трамвай – метро – пеший переход, – успел изрядно продрогнуть. Без десяти час прогулочным шагом подхожу к месту встречи.

Ресторану «Августин» больше ста лет. Сводчатый коридор ведет к черной дубовой, обитой железом двери, в каменном полу – зарешеченный люк, через который виден муляж сидящего за столом человека с гусиным пером в руке.

По легенде, это незадачливый посетитель, у которого не хватило денег. Должника посадили в подвал, но он не унывал, а написал веселую песенку: «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин…» – которой и расплатился за обед. Песня с успехом полетела по Европе, якобы обогатив и хозяина ресторана, и автора.

В реальной жизни такая идиллия вряд ли возможна: творцы обычно всегда оказываются внакладе. Скорей всего, обогатился только ресторатор. Я склоняюсь над люком и бросаю монетку, целясь в стоящую на столе шляпу. Не попал – мой евро добавился к сотням засыпавших стол желтых и серебристых кружков.

Без трех минут час. Я еще немного полюбовался на богатого поэта-песенника и вошел внутрь. Заведение только открылось, и наплыва посетителей не наблюдается: в Европе так рано не едят. Что ж, тем легче будет узнать моего контактера.

В Альпийском зале развешаны гобелены с видами живописных горных перевалов и оленьи головы с развесистыми рогами. Сказать, что здесь немноголюдно, все равно что ничего не сказать: в зале находится один-единственный человек. Он сидит за первым столом справа, у окна, и увлеченно читает меню. Падающий с улицы свет не позволяет сразу рассмотреть его, но что-то в облике интуитивно кажется знакомым.

– Что это – поздний завтрак или ранний обед? – спрашиваю я, садясь напротив, причем между первыми и последними словами парольной фразы тон мой меняется, ибо я понимаю то, чего не мог понять со вчерашнего дня. ПОЧЕМУ ОН ВЫБРАЛ МЕНЯ. И странноватый отзыв безошибочно становится на место, как вщелкнутый в обойму патрон.

– Нет, это русские привычки, – отвечает Курт Дивервассер, с улыбкой поднимая голову. – Вопреки теории, случайности и совпадения в жизни все же встречаются. Я много раз в этом убеждался!

* * *

– В моем распоряжении пять человек, и они справятся с задачей, – глаза Курта Дивервассера напоминают бело-синий скальный лед высокогорных районов Кавказского хребта, в котором так трудно пробивать скважины для зарядов взрывчатки.

– Трое имеют большой опыт боевых операций, у двоих… Словом, они тоже бывали в переделках…

– Криминал? – в подобных ситуациях я стараюсь избегать морализаторства, но «Керк Дуглас» уловил неодобрение в голосе.

– Мы пятнадцать лет не получали заданий, и тринадцать – жалованья! Чтобы люди не разбежались, надо было их чем-то занимать… Тем, что дает заработок. Что бы вы предложили? – с таким лицом настоящий Спартак, выставив широкий меч, атаковал противника.

Но мы-то союзники, и я плавно ухожу с линии атаки, уворачиваясь от острой холодной стали:

– Вы молодец, Курт, что сумели сохранить группу. Искренне восхищен вами! А это ваше вознаграждение…

Я незаметно кладу на подоконник заклеенный конверт, мой сотрапезник мгновенно его убирает. По лицу вижу, что на секунду он включил механизм оценки: то ли рентген, то ли аналитические весы. В конверте пачка купюр по пятьсот евро. Пятьдесят тысяч. В Москве скоробогачики из «новых русских» за вечер могут спустить столько в ночном клубе. Но для рациональной и бережливой Европы это хорошая сумма. Очень хорошая.

Дивервассер расслабился. Он ест медальоны из оленины под белое вино. Я не успел проголодаться, а потому заказал копченого лосося со спаржей и кружку «Пауланера». Великолепный лосось – свежий, сохранивший сочность и запах вишневых углей. В зале по-прежнему никого, только высокий полный официант появляется время от времени, контролируя ход нашей трапезы.

– Где вы думаете их держать? – я отхлебнул пива.

– В загородном доме дальнего знакомого. Он практически заброшен и стоит на отшибе. Идеальное место.

«Спартак» вновь вынул из кармана скомканную бумагу с несложной схемой: ресторан, две фигурки на выходе, чуть в стороне микроавтобус и легковой автомобиль, четыре фигурки с боков от двух, между ними сплошные стрелки, потом пунктирные линии к микроавтобусу… Теперь он рисует извилистую линию от машин к краю листа и изображает в конечной точке маршрута небольшой домик. Конечно, с художественной точки зрения слабовато, но по части информативности и наглядности – вполне сносно.

– Ясно, – киваю я.

Курт вновь сминает рисунок и прячет бумажный комок в карман.

– Сожгу в туалете, – поясняет он, хотя я ни о чем не спрашиваю. – Здесь нельзя: о подозрительном поведении обязательно сообщат в полицию…

– Как вы меня идентифицировали? – спрашиваю я.

Это не имеет практического значения, но я всегда предпочитаю иметь полную картину происшедшего, не только в основных, но и второстепенных деталях. О чем бы ни шла речь.

Курт Дивервассер дожевал очередной кусочек мяса, глотнул вина и промокнул губы салфеткой.

– Очень просто: вы привлекли мое внимание. Когда Центр вышел на связь, я сообщил о случайном контакте с русским, дал описание внешности. Потом они прислали фото. Естественно, я решил иметь дело со знакомым…

Действительно просто.

Какое-то время мы ели молча. Все практические вопросы были обговорены, а пустые разговоры среди серьезных людей не приветствуются. Но после еды можно и поболтать – это такой же элемент дижистива, как кофе, коньяк и сигара. На этот раз мы пили граппу.

– И все же, наши правила безопасности вернее ваших, – сказал я после третьей рюмки. – В них заложен принцип: «Лучше перебдеть, чем недобдеть…» Это великий принцип, он никогда не подводит!

– Что такое «перебдеть»? Я не понимаю, – суровое лицо Курта слегка порозовело, морщины разгладились.

– Лучше перегнуть, чем недогнуть. Лучше перестраховаться. Лучше проявить излишнюю подозрительность! Лучше перебрать, чем недобрать! У нас не брали после плена на секретную работу, и вообще на государственную службу не брали! Помните наш разговор?

– Ну и что?

– А у вас такого принципа нет. И что в итоге? Вас завербовали, когда вы были в российском плену, а потом приняли в австрийскую политическую полицию! Разве это дальновидно?

Дивервассер развел руками.

– Меня бы не завербовали, если бы не этот батальон. Ну, тот, который я засыпал лавиной! Я всегда боялся, что это откроется и меня расстреляют… Потому и дал согласие. К тому же, без этого меня бы не выпустили обратно… Так что дело не в принципах, а в людях!

– Согласен. Люди – это главное. Кстати, я бы хотел посмотреть на ваших людей…

Руководитель нелегальной сети кивнул.

– Я это предвидел.

Он глядит в окно. Промозгло-холодные фасады старинных домов, заснеженный асфальт, хлопья снега, планирующие в вальсе с низкого темного неба…

– Настоящая русская зима, вам не кажется? Как картина…

Я не отвечаю. Это лирика. Сейчас она неуместна.

Мое настроение передается Дивервассеру. Либо он читает мысли, либо чувствует настрой биоволн. Во всяком случае, от возвышенной поэзии он мгновенно переходит к суровой прозе.

– Два парня у витрины магазина. Парень за рулем «фольксвагена». Четвертый – вон тот, в синей куртке. Пятого не видно – он в машине, на заднем сиденье…

Ледяной, бездушный, механический голос. Голос из далекого прошлого. Из войны. Таким тоном наблюдатель называет снайперу координаты целей.

У меня опустились руки. Но не от тона. Самому молодому «парню» не меньше сорока. Тому, кто за рулем, – за пятьдесят. Правда, у него лицо бывалого человека. Очень бывалого. Прямо говоря – головореза. И все же… Надеюсь, герр Дивервассер не шутит…

Я перевожу взгляд на своего сотрапезника. Нет, он явно не склонен к шуткам.

– Сами понимаете, люди стареют, а притока новых сил нет, – поясняет он, продолжая читать мысли. – Но когда-то считалось, что у меня одна из самых боеспособных групп в Европе. С тех пор мало что изменилось. Кое-что, конечно, изменилось, но не радикально. Я, например, и сегодня перебью выстрелом сигарету у вас во рту…

Ну что ж, в конце концов, мы партнеры и должны доверять друг другу. Тем более что особого выбора у меня нет. Да и не особого – тоже.

– Хорошо, что я не курю сигарет, только сигары. Сигара толще, и в нее легче попасть…

* * *

– Может быть, лучше вы? – спрашивает Ивлев, задерживая палец над телефонной клавиатурой. Он заметно нервничает.

– Это будет подозрительно: ведь мы едва знакомы…

– Набирай, не тяни резину! – приказывает Фальшин.

Когда я объяснил, что руководителем акции «Л» стал не по инициативе Центра, а в силу привходящих обстоятельств, и это никак не связано с предстоящими кадровыми перемещениями, резидент заметно приободрился. В помещениях резидентуры телефонов нет, поэтому мы втроем сидим в официальном кабинете атташе посольства: для правдоподобия Ивлев должен звонить именно со своего аппарата. Но он застыл, как соляная статуя.

– Звони, чего ты ждешь! – рявкает полковник, и палец Ивлева падает вниз, метко ударяя в клавишу, как атакующий из поднебесья орел бьет убегающего зайца. Клавиша издает жалобный писк. За ней пищат другие.

– Пип, пип, пип, пип, пип, пип…

Клавиатура пропищала номер Марка Уоллеса. Ивлев нажимает клавишу громкой связи, и длинные гудки наполняют кабинет. Время растягивается, становится плотным и противным, как остывающая жевательная резинка. Не обнаруживаемый с другого конца линии магнитофон старательно записывает каждый звук.

– Би‑и-и‑п… Би‑и-и‑п… Би‑и-и‑п…

– Хелло, – Уоллес берет трубку на четвертом гудке. Голос у него добродушен и приветлив, как у доброго дядюшки. Чтобы не спугнуть возможного «инициативника[1]».

– Привет, Марк! Как жизнь? Это Виктор Ивлев…

Капитан немного напряжен, и я показываю, чтобы он улыбнулся – это расслабляет. Но он не понимает моих гримас.

– О‑о‑о! – добрый дядюшка в восторге, будто ему позвонил любимый племянник – круглый отличник и лучший бейсболист школы.

– Скёлько льет, скёлько зьим! – последнюю фразу он говорит по-русски и сам приходит от этого в еще больший восторг. От оглушительного смеха динамик начинает резонировать.

Ивлев улыбается, и тон его становится естественней.

– Я помню, вы обещали показать нам чудесный ресторанчик… Игорь Сергеев собирается уезжать, поэтому сейчас самое время…

– Конечно же, я помню, Виктор! Я всегда помню, что я говорю, а тем более обещаю, – Уоллес переходит на деловой тон. – Давайте завтра. Чтёбьи не наклядьивать в длинньий ящьик… Я правильно говорю по-русски, дружище?

– Не совсем. Не накладывать, а откладывать. И не в длинный, а в долгий.

– Чтёбьи не отклядьивать в дьёлгий ящьик, – послушно повторяет Уоллес. – Так?

– Почти так. Только слишком мягкое произношение, – Ивлев усмехается. – Вы что, готовитесь работать в России?

– Пока нет. Если вы не уговорите меня за обедом. Мы будем вчетвером: я приду с Алланом Маккоем. Не возражаете?

Мы все трое многозначительно переглядываемся. Маккой – установленный участник операции против нашей резидентуры, и Уоллес берет его неспроста. Значит, он тоже не считает нашу встречу обычным обедом. Впрочем, было бы странным, если бы считал.

– Конечно, нет! Маккой отличный парень, – радуется Ивлев, причем довольно искренне. – В какое время?

– Думаю, в пять будет нормально? – Без заминки отвечает Уоллес.

Ивлев переводит вопросительный взгляд с меня на Фальшина и обратно. Полковник сосредоточенно смотрит на телефон и не замечает вопроса. Я киваю. Конечно, нормально. Обед займет не меньше двух часов, а в семь уже темно.

– Отлично! Мы будем ждать в машине возле посольства.

– Тогда до встречи. Господину Сергееву привет!

Магнитофон записывает короткие гудки. Ивлев, с трубкой в руке, обессиленно вытирает вспотевший лоб. Фальшин довольно улыбается. Я протягиваю руку и выключаю громкую связь, потом магнитофон. Ивлев выходит из прострации и кладет трубку.

Боевая операция началась.

* * *

Аналитический отдел Центра не зря ест свой хлеб. Всего за сутки они составили подробную справку на моего арабского друга.

«Назиф бин Ахмед бин Салех Аль-Фулани, уроженец Иордании, сорок пять лет, не женат, в 1984 году с отличием окончил Кембриджский университет, где и был оставлен для преподавательской работы. В 1986 получил звание магистра, в 1989 – доктора естествознания. Сфера интересов – биохимия и фармакология. Автор пятидесяти научных трудов…»

Я просматриваю список публикаций доктора естествознания. Как и следовало ожидать – всякая ерунда про каких-то мух-дрозофил, какие-то медицинские препараты… Лет десять назад он не на шутку увлекся мышами: «Особенности фармакологического воздействия на организм белых мышей», «Особенности фармакологического воздействия на организм серых мышей», «Различия белых и серых мышей на генном уровне», «Мутационные процессы у белых и серых мышей»…

Да… Как характеризует диссертации всяких умников не жалующий науку Иван: «Влияние менструаций и поллюций на солнечные затмения»… Что ж, похоже!

Ничего не поняв в трудах Назифа, читаю «объективку» дальше:

«…Участник ряда международных конференций и симпозиумов, кавалер медали международного общества фармакологов, почетный профессор Сорбоннского университета…»

Оказывается, лощеный красавчик успешен не только в любовных похождениях… Вон какие серьезные показатели! Как говорят интеллигентные люди: «Это тебе не пуп царапать!» Папа Ахмед и дедушка Салех могут гордиться продолжателем рода! Хотя как раз в этом направлении он-то и не преуспел: трахает всех подряд вместо того, чтобы воспроизводить законных наследников… Что ж, идеальных людей не бывает.

«…Живет преимущественно в Европе: Великобритания, Франция, последние три года – в Австрии. Научную деятельность прекратил, во всяком случае – ее видимую часть: уже пять лет не публикуется, в конференциях не участвует…»

Странно, Назиф! Почему же ты отошел от науки? Опубликовал последнюю статью: «Параллели расовых отличий в ДНК белых и серых мышей» – и замолчал! Странно… Чем же ты увлекся?

«…Активно сотрудничает с организациями, пропагандирующими ислам, финансирует некоторые из них. Два года назад французская разведка случайно зафиксировала в Дубае его контакт с Абу Мусабом аз-Заркави – главарем „Аль-Каиды“ в Ираке…»

Ай‑ай‑ай, Назиф, нехорошо! Вроде такой приличный человек… Что бы сказали на это Ахмед и Салех? Наверное, огорчились бы… Или возгордились еще больше: Восток, как известно, – дело тонкое, а извивы души здесь столь же извилисты, непредсказуемы и малопонятны, как следы гюрзы на песчаном бархане… И горе змеелову, перепутавшему причудливые петли ухода и возвращения!

«Включен в картотеку Интерпола как связь одного из руководителей „Аль-Каиды“, однако дальнейшая отработка этой линии никаких результатов не дала. В настоящее время переведен в категорию 3 „В“…»

Ну да, конечно: контакт такого уровня не спишешь на случайность, теперь сын Ахмеда будет до конца жизни относиться к потенциально подозреваемым в причастности к террористическому подполью. Другое дело, что сделать ему в гуманной Европе ничего нельзя, разве что соли на хвост насыпать… Надо ждать, пока он захватит самолет или взорвет небоскреб… Гуманность и права человека – прежде всего! Правда, этот прекрасный лозунг оборачивается, почему-то, против честных и порядочных людей, исправно работая на интересы всевозможных негодяев и отпетых злодеев.

Раздался звонок мобильного телефона, и я отложил справку-объективку.

– Господин Сергеев, это инспектор Вернер, – послышался в трубке знакомый голос. – Ваш свидетель Ифрит исчез…

– Как исчез?! – более глупый вопрос невозможно задать при всем желании. Но и ни один умный в такой ситуации в голову не приходит.

– После встречи с вами он не вышел на работу, – терпеливо разъяснил полицейский. – На съемной квартире он тоже не появляется. Почти все его вещи пропали. Вот так он исчез. Не знаете, где он может быть?

– Но откуда? Я видел его один раз!

– И этого оказалось достаточно…

– Что значит «достаточно»? Достаточно для чего?

– И подозреваемая вами Ирена Касторски исчезла. Ее нет ни дома, ни на работе. Никто из знакомых не знает, куда она пропала. А вы, случайно, не знаете? Или не случайно?

– Герр Вернер, я вас не понимаю, – сказал я как можно более строгим тоном. – Что вы имеете в виду?

– Ровно ничего, – голос у Гуго Вернера почти бархатный. Как «бархатный» напильник. – Вы же встречались с ней накануне? В музее?

– Ну… Не знаю, накануне чего, но в музее мы действительно встречались.

– Извините, господин Сергеев, но… Факты таковы: после встречи с вами эти люди исчезли, и их местонахождение неизвестно!

Ни фига себе выводы! Эдак он скоро захочет надеть на меня наручники!

– Герр Вернер, вы наверняка знаете латинскую пословицу: «После этого – не значит вследствие этого…»

– Конечно, знаю, коллега! Ее преподают в курсе полицейского права. Но жизнь показывает, что в большинстве случаев она неверна. Как правило, тот, кто последним видел пропавшего человека, тот и причастен к его исчезновению!

– Но это я, черт возьми, обратился к вам с заявлением! Без него вы бы понятия не имели – пропали они или нет!

– Это верно, – после паузы согласился Вернер. И аккуратно отработал назад: – Я же вас ни в чем не обвиняю. Просто сообщил некоторые факты.

– Спасибо. Вы очень любезны.

– И не забудьте, что я вам говорил насчет незаконных расследований!

С учетом того, что мы задумали, его предостережение попало в самую точку. Но я ответил без малейшей заминки:

– Конечно, герр инспектор!

* * *

«Кюхельмайстер» означает «Мастер кухни». Это место не для еды – для пиров! Кованые решетки, полированные ступки на дубовых полках. Из темного дубового потолка остро светят ослепительно-белые галогеновые светильники. Вместо люстр здесь тяжелые колеса от древних телег с встроенными по кругу лампочками. На стене фонтан: каменные скульптуры пришедших к роднику женщин, из львиной головы в кувшин одной из них бьет тонкая струйка воды. Посередине зала огромное, отполированное за десятилетия работы перепончатое колесо от водяной мельницы. Чуть в стороне – живописная телега с закусками. Обильные винные погреба, в которые можно спуститься и полюбоваться сотнями запыленных бутылок с драгоценным содержимым.

– Ну, как, нравится? – Марк Уоллес лучится гордостью, как будто он хозяин ресторана и интерьер – полностью его заслуга. С ним Аллан Маккой – здоровенный малоразговорчивый парень с гранитным лицом и квадратным подбородком.

– Очень здорово! – вполне искренне говорю я. Виктор Ивлев согласно кивает. Он скован и напряжен. Я надеюсь, что это пройдет.

Мы занимаем круглый стол у настенного фонтана, причем я сажусь так, чтобы видеть весь зал и вход, Ивлев плюхается рядом, американцам ничего не остается, как сесть к залу спиной. Такая позиция тактически невыгодна, хотя сегодня ничего не решает.

«Искусство хорошо поесть и выпить – путь к настоящему счастью», – гласит эпиграф к меню. Вот оно как, оказывается! А нас всю жизнь учили, что счастье в труде…

Вымуштрованный официант подает аперитив – по рюмке фруктовой водки – и почтительно застывает с блокнотом наготове в ожидании заказа.

Непривычный к высокой кухне Ивлев откладывает солидную кожаную книжицу, полностью доверяясь моему вкусу. Точно так же поступает и Маккой – американцы вообще теряются, не обнаружив в меню гамбургеров, молочных коктейлей и кока-колы. Мы с Уоллесом, как искушенные гурмэ, делаем заказ.

Здесь прекрасный выбор: карпаччо из говядины, копченый угорь, свежайшие австрийские устрицы огромного размера, запеченная утка… Карпаччо и угорь настоятельно требуют водки, причем не местных сладковатых и слабых обстлеров или шнапсов, а именно «русской» водки, которая может быть произведена где угодно: хоть в Польше, хоть в Америке, но, оправдывая название, обязана представлять чистый и натуральный сорокаградусный продукт. И такая водка нашлась: «Столичная» отечественного производителя вполне достойно представила знаменитую марку. Мы чокаемся.

– Надеюсь, наша водка не оскорбляет ваших патриотических чувств, Марк? – спрашиваю я, когда поднят первый тост за великую дружбу.

– Совершенно! – Американец широко улыбается. На нем строгий, не очень дорогой, но вполне приличный костюм, сорочка с воротником на пуговицах и неброский галстук. – Это как раз тот компромисс, на который я готов идти с удовольствием!

– Прозит! – узкие высокие стопки со звоном сходятся над центром круглого стола. Все смотрят в глаза друг другу – как и положено, когда пьешь за дружбу.

Ледяная водка прекрасно оттеняет вкус копченого угря и горячим шариком скатывается в желудок. На улице, как дополнение тоста за дружбу, ждут пять боевиков Альпийского стрелка. Американцы выйдут первыми и исчезнут по пути к посольству. Мы посидим здесь подольше, закрепляя свое алиби. Таков основной сюжет сегодняшнего вечера, предусмотренный планом операции «Л». Американцы о нем, естественно, не подозревают.

– По-моему, у Виктора плохое настроение, – замечает Уоллес.

Да, мой напарник явно не в своей тарелке. Ему еще не приходилось участвовать в «острых» акциях.

– У Аллана тоже, – замечаю я.

Действительно, Маккой мрачно, без всякого интереса, ковыряется в тарелке. Как будто знает, что через несколько минут ему придется стрелять в нас с близкого расстояния, когда мозги разлетаются во все стороны. Что ж, в «острых» акциях случается всякое, а изменения сценария и перемена ролей – самое обычное дело.

– О нет, у него просто такое лицо…

К устрицам подали номерную бутылку полусухого «Соннберга» из винограда Зерфандлер двухтысячного года.

– Как думаете, Виктор, это ангел или демон?

Марк Уоллес показывает мне этикетку. Обнаженная девушка стоит на колене, одной рукой она держит бутылку, виноградную гроздь и бокал. Второй ерошит волосы молодому человеку с крылышками, который, пристроившись сзади, галантно держит ее за промежность.

– Знаете, Марк, мы привыкли судить не по внешнему виду, а по поступкам. Этот парень дело творит явно не ангельское, поэтому крылышки меня не обманут. Конечно, это демон…

Марк смеется. У него гладко выбритые, до синевы, щеки. Вообще он очень аккуратен – это бросается в глаза.

– Узнаю марксистский подход! Но ведь это уже не господствующая идеология?

– Отказаться от идеологии легче, чем поменять голову, – отвечаю я. – Никогда не думал, что в Австрии могут быть такие прекрасные устрицы…

– Современные технологии выращивания унифицированы. Они применяются везде, поэтому традиционные преимущества норманских устриц перед всеми остальными ушли в прошлое. Канадские, американские, голландские, ирландские – ерунда: все из одного инкубатора, все одинаковы по вкусу! Только дикие японские немного отличаются… А голову и привычки поменять действительно невозможно – тут вы правы…

Марк Уоллес подцепил вилочкой толстое, чуть подрагивающее тело моллюска, забросил в рот и, вытянув губы трубочкой, привычно выпил содержимое раковины. Отхлебнул золотистого вина, удовлетворенно кивнул и промокнул губы белоснежной салфеткой. Изысканная еда доставляет ему явное удовольствие. Наверняка он терпеть не может гамбургеры, чем вызывает глухую неприязнь коллег.

– Поэтому профессионалы старой закалки – вроде нас с вами, едят и пьют как ни в чем не бывало. И, смею заметить, хотя сужу по себе, получают удовольствие. А у молодых желудки сжимает нервный спазм, и они, преодолевая рвотные позывы, имитируют трапезу. Не так ли, Виктор?

Черт! Что он имеет в виду?!

– Что? – переспрашивает Ивлев. Он ошарашен, и не знает, что сказать.

– Просто нет аппетита…

Очень слабый ответ! Но сейчас осуждать его трудно: я тоже не знаю, как себя вести. Поэтому делаю вид, что полностью занят едой и пропустил последнюю фразу мимо ушей.

– А ты, Аллан, почему киснешь? – Марк принялся за очередную устрицу. – Я же сказал: все будет в порядке…

Он выдавил в раковину ломтик лимона, капнул луково-уксусным соусом, слегка поперчил, откусил кусочек намазанного маслом черного тоста, съел дрожащий кусочек нежной плоти, запил вином, на миг закрыл глаза, наслаждаясь вкусовой гаммой.

– Мы друзья, а не враги. Произошло недоразумение, которое прямо сейчас разъяснится. И мы с удовлетворением продолжим ужин. А если нервы наших молодых друзей так быстро не восстановятся, то мы с удовольствием полакомимся их блюдами. Не так ли, Дмитрий?

Сердце на миг остановилось, по спине пробежал холодок. Он назвал мое настоящее имя!

Я оглянулся.

– К кому вы обращаетесь, Марк? Дмитрий – это официант? Разве он русский?

Марк Уоллес доел своих устриц и плотоядно посмотрел на тарелку Маккоя.

– Ты не против, Аллан?

Американец покачал головой. Гранит его лица оплыл и покрылся трещинами.

– У меня тоже нет аппетита…

Честно говоря, и я с трудом проглотил последнюю устрицу. Поезд, в котором мы ехали, сошел с ясных рельсов утвержденного плана и теперь мчится в неизвестном направлении. Похоже, Уоллесу известно об операции «Л». Но откуда?! Этого не может быть!

Уоллес внимательно осмотрел всю компанию.

– Давайте сделаем перерыв и продегустируем настойки. Я все объясню, и мы вновь вернемся за стол. Так будет лучше.

Я кивнул.

– Принимается. Не знаю, о чем вы говорите, Марк, но я заинтригован. Если не возражаете, мы вначале зайдем в одно место.

Туалет напоминает музей. Филиал Эрмитажа или Лувра. Мраморная статуя голой женщины у входа, мраморные стены и пол, обилие зеркал, дубовый потолок.

Над писсуаром – скульптурная голова греческого героя, изо рта течет голубая дезинфицирующая жидкость, попадая именно туда, куда надо. Приятные запахи, тихая музыка. Идиллию нарушает мой напарник.

Ивлев бросается в кабинку, его рвет. Бгы‑ы‑ы… Гры‑ы‑ы… Страх – вот как это называется. Плохо, капитан, двойка! Над согнутой спиной Виктора – подсвеченная изнутри голова Медузы Горгоны. Мягкий свет струится из глазниц и открытого рта, волосы стоят дыбом, образуя пугающий ореол.

Из внутреннего кармана я извлекаю маленький черный пенальчик. Точно такой есть у рычащего над унитазом капитана Ивлева. Внутри игла на резиновой рукоятке – для удобства удержания. Острие иглы смазано препаратом «LX». Легкий укол – и человек теряет волю, ему можно приказать что угодно. Например: прыгни из окна! Или: выходи из ресторана и иди налево, к машине! Все будет исполнено в точности. И хотя действует «LX» всего семь-восемь минут, этого обычно оказывается вполне достаточно.

Я с сомнением смотрю на спецсредство. Вряд ли Ивлев в состоянии уколоть Маккоя, у него дрожат руки и скорей он поцарапает сам себя… Да и вообще, при том обороте, который принимает дело, пускать в ход «LX» вряд ли целесообразно. Похоже, операция «Л» проваливается… Если они все знают, то неизвестно чем обернется дело. Может быть, это нас выведут через черный ход и запихают в машину… Маккой – здоровенный лоб, видно, он крепкий орешек…

Дверь распахивается, и в филиал Эрмитажа врывается Алан Маккой. Настолько стремительно, что я не успеваю принять боевую стойку. Но он забегает в свободную кабинку и перегибается пополам. Гр-р-р… Ры-ы-ы…

Да-а-а… Вот дела! Молодежь из «поколения пепси» слабее старой гвардии, и эта закономерность интернациональна…

Сунув пенальчик в карман, я принимаюсь рассматривать висящие на стенах черно-белые фотографии томных красавиц начала двадцатого века. Девушки не затянуты по моде того времени в длинные платья с тугими корсетами – они обнажены! Некоторые по пояс – бесстыдно демонстрируя голые груди, некоторые позируют во весь рост – в чулочках, с зонтиком, с тросточкой… У всех скромно затемнены лобки. Никаких современных распахнутых ракурсов – по сегодняшним меркам снимки вполне невинны… Но контраст голого тела со старинной ретушью, целомудренными взглядами моделей и прическами «ретро» создает ауру крутой порнографии! И те, кто размещал здесь эти фотки, именно на такой эффект и рассчитывали!

Ивлев отблевался первым. Хорошо, что он практически не ел здешних деликатесов, а избавился от заурядного посольского завтрака. Хотя для него это никакого значения не имеет – только для эстетики и справедливости. Он бледен и растрепан. Стараясь не смотреть на меня, подходит к раковине. Фотоэлемент включает воду, из крана бьет тугая, подсвеченная красным светом и напоминающая лазерный луч струя.

Виктор умывается. Красные брызги летят в стороны, избавляясь от багровой окраски и превращаясь в обычные капли воды. Потом ту же процедуру проделывает Маккой. Затем втроем, как лучшие друзья, мы возвращаемся в дегустационный зал.

На одном из кожаных диванов сидит Марк Уоллес. Он, как всегда, улыбается.

– Как вам девчонки на фотографиях? Правда, забавно? А в женском туалете прямо из раковины торчит здоровенный медный фаллос, причем очень тщательно выполненный: каждая складочка, каждая морщинка!

– А что вы делали в женском туалете?!

– Подружка завела показать, – смеется Уоллес. Как удается такому весельчаку выполнять мало связанные с весельем обязанности резидента крупнейшей разведслужбы мира, остается для меня большой загадкой. – Не беспокойтесь, кроме нас там никого не было!

– Что ж, тогда я спокоен за вашу нравственность!

Маккой смотрит на меня и криво улыбается.

Вокруг начищенные до блеска медные самогонные аппараты и множество бутылей, бутылок и бутылочек со шнапсом, настоянном на ягодах и фруктах: смородине, клубнике, груше, яблоках, сливах…

– Что вам налить, Дмитрий? – Уоллес встает, берет с антикварного резного столика чистую рюмку и гладит рукой огромную колбу с розовым содержимым и краником внизу. – Рекомендую шнапс на клубнике. Мне он нравится больше всего остального…

– Не возражаю. Но почему вы называете меня Дмитрием? Произошло какое-то недоразумение…

– Да, это так, – американский резидент протягивает мне рюмку. Я внимательно следил за его руками и уверен, что он ничего не подмешал в напиток. – Выпьем за то, чтобы оно рассеялось.

Уоллес перестает улыбаться. Сейчас он похож на бульдога, но отнюдь не добродушного. Черты лица жестко закаменели, глаза превратились в зрачки пистолетных стволов. Это истинный облик американского резидента.

– Итак, чертежи вашей ракеты похитили арабы. Но реализовать космические технологии оказались, естественно, не в состоянии – это не их конек. И тогда они за три миллиона долларов предложили материалы нашему правительству. Вам ведь известно про проект «Марс»?

– Известно, – не чувствуя вкуса, я отхлебнул из рюмки. Откровенность Уоллеса поражала до глубины души.

– Подлинность документов поручили проверить мне, и я выбрал самый простой и быстрый способ… Человек, выступающий посредником, а он работал на арабов и совсем немного на нас…

Ай да Ирена! Ну и сука… Впрочем, еще великий теоретик и практик шпионажа Орест Пинто отмечал, что женщины в разведке деградируют гораздо сильнее, чем мужчины. Потому что сопутствующие шпионажу ложь, предательство и беспорядочный секс для женской натуры более губительны.

– …показал документы вам, а мой молодой друг Аллан, надежно замаскировавшись, наблюдал за процессом со стороны.

Маккой опять криво улыбнулся.

Я бы на твоем месте, братец, не скалился! Вспомни лучше, как подглядывал из средневекового панциря и, тяжело дыша, занимался мастурбацией! Хотя нет, руки под доспех никак не втиснешь… Тогда вспомни, как блевал, не выдержав напряжения от предстоящей опасности! Вспомнил? Вот то-то!

Сейчас он выглядел гораздо бодрее, чем несколько минут назад в туалете. И Ивлев ожил, бледность с лица исчезла, он заинтересованно слушал. Видно, ребята поняли, что обстановка разряжается и нам не придется драться друг с другом.

– Но вы охарактеризовали документ как подделку, и мы, конечно, отказались от сделки, – продолжал Уоллес, гипнотизируя меня взглядом.

– Правда, в тот момент мы действительно считали вас главным инженером «Росавиакосмоса», которому нет смысла блефовать.

– Так оно и есть, – с самым добродетельным видом, на который был способен, кивнул я.

– Через день мы установили вашу принадлежность к российской разведке…

Я изобразил на лице недоумение.

– Что позволяет трактовать ваше заявление совершенно иным образом. Но мы не изменили своего мнения…

– Ничего не могу понять, – я развел руками и посмотрел на Ивлева, как бы в поисках поддержки. Тот тоже изобразил полнейшее непонимание.

Уоллес устало кивнул.

– Во-первых, потому, что эти три миллиона, скорей всего, пойдут на террористическую деятельность, которая в первую очередь обернется против моей страны. А во-вторых…

Он тоже глотнул настойки.

– Во-вторых, извините, очень сомнительно, что ваши чертежи могут обогатить нашу науку, и вряд ли они стоят этих денег. Ну да это неважно. А важно то, что все действия, направленные против ваших людей, не имеют к нам никакого отношения. Это дело рук арабов!

Уоллес откинулся на мягкую спинку дивана, черты его лица разгладились, зрачки пистолетных стволов спрятались. Он улыбнулся.

– Так как вам шнапс на клубнике?

Передо мной вновь сидел добродушный бульдог.

Я еще раз приложился к рюмке, на этот раз в полной мере ощутив ягодный вкус. Маккой и Ивлев тоже проявили интерес к напитку и даже чокнулись друг с другом.

– Похоже на настойку, которую мой отец настаивал на водке. Но зачем арабам похищать то, чем они заведомо не могут воспользоваться?

– По ошибке: они охотились за портфелем профессора Синельникова с формулами бинарного газа оксавегал. В кадастре ООН газ проходит как вещество мирного промышленного назначения. Но арабы открыли его военные возможности. То есть это продукт двойного назначения, о чем пока никто в мире не знает.

– И чья же это ошибка? – спросил я, хотя уже все понял.

Уоллес выпятил нижнюю губу, будто хотел выпить сок из устричной раковины.

– Того человека, который перепутал Синельникова и Извекова. Хотя общего у них было мало – только одинаковые портфели. Это серьезная ошибка. А кража поддельных документов – какими бы ни были они на самом деле, но денег за них не заплатили, значит поддельные, – это вторая ошибка. Я думаю, что за две ошибки этот человек серьезно наказан…

Уоллес прикрыл глаза. Наступила тишина. Ивлев и Маккой открывали краники огромных бутылей, наклоняли бутыли поменьше, переворачивали бутылки обычных размеров и ставили на резной столик все новые настойки. Вопреки российской и американской традициям, мы придерживались французских правил дегустации: пригубляя, пробовали содержимое каждой рюмки, остатки сливали в большой винный бокал, так что в конце концов наполнили его почти доверху. Уоллес оказался прав – клубничная настойка была самой лучшей. В остальных не чувствовалось аромата, зато явно ощущался какой-то деревянный привкус.

Все это время я напряженно думал: прокручивал ситуацию так и этак, фильтровал слова, анализировал смысл сказанного, проверял логику, и сопоставлял с тем, что мне было известно… В конце концов пришел к выводу, что Марк Уоллес сделал жест доброй воли, и ему можно верить.

– Итак? – добродушный бульдог открыл глаза. На его лице застыло выражение ожидания.

– Вы были правы: шнапс на клубнике – лучший.

– Я не об этом, – опытный разведчик впервые проявил нетерпение. – Вы поняли, что мы не имеем отношения к вашим проблемам?

– Пожалуй…

– Тогда отзовите ваших людей.

Поразительно! Он действительно все знал. Или догадывался.

Я замешкался. В разведке никогда ничего не признают, даже очевидные вещи. Но и никогда не откровенничают, а Уоллес нарушил это правило. И отплатить ему можно было только ответной откровенностью.

Я достал телефон, набрал номер.

– Все отменяется.

– Уверены? – несколько удивленно переспросил Альпийский стрелок.

– Да. Отбой.

– Понял. Мы нужны?

– Нет. Уезжайте.

Уоллес удовлетворенно кивнул. И вытащил свой аппарат.

– Отбой, Джейк. Да, правильно. Уезжайте.

Мы переглянулись и засмеялись. Наши молодые коллеги засмеялись тоже. Все испытывали необыкновенное облегчение.

– По-моему, пора вернуться к столу и продолжить ужин, – сказал Уоллес, вставая. – Нет возражений?

– Прекрасная идея! – я тоже поднялся.

– А мы на минутку задержимся, – сказал Ивлев и, подмигнув Маккою, поднял почти полный бокал с остатками нашей дегустации. – По-моему, неправильно оставлять столько шнапса…

– Очень неправильно! – согласился американец. И, обращаясь ко мне, добавил: – Надеюсь, наши планы насчет устриц, которыми пренебрегли наши молодые коллеги, не изменились?

– Конечно, нет! – кивнул я. – А насчет десерта и дижистива – появилась масса новых!

Мы провели в «Кюхельмайстере» еще два часа. Ужин удался на славу.

Глава 6

Не рой другому яму

– Да это просто чушь! Невероятная чушь! Гад Уоллес развел вас, как детей!

Лицо полковника Фальшина налилось кровью, отчего растрепанные седые волосы, по контрасту, казались еще белее. Он пригладил их растопыренной пятерней. Большого порядка на голове это не навело.

– С каких пор он такой добрый? И почему? Это что, дружественная разведслужба? Нет, это главный противник! Или вы забыли об этом?! Так почему же вы ему поверили?!

Мы сидели напротив резидента, и получалось, что орал он на нас обоих. Но потом он опомнился и последнюю фразу адресовал своему подчиненному, назначая именно его ответственным за провал операции «Л».

Ивлев сделал единственно возможное в данной ситуации – покаянно опустил голову. «Я начальник – ты дурак», – эта формула, к сожалению, широко внедрилась в головах дураков разного уровня, зачастую заменяя способность логически мыслить и принимать обоснованные решения. Но хорошо, что здесь присутствовал справедливый и объективный представитель Центра, способный разложить все по полочкам!

Я солидно откашлялся. Фальшин прервался на полуслове, будто подавился. Тогда я заговорил – веско, значительно, прихлопывая ладонью по столу после каждой фразы.

– Дело не в субъективной оценке Уоллеса. Дело не в том, поверили мы ему или нет. Дело в объективной ситуации. Уоллес знал про акцию «Л» и подстраховался силовым прикрытием. При таких обстоятельствах у меня был только один выход – отменить операцию. Или вы бы предложили вступить в боестолкновение в центре Вены?

Полковник еще раз причесался пятерней и, глядя в стол, закряхтел. Предложить такое не мог ни один начальствующий дурак – только сумасшедший. Но сумасшедших пока еще начальниками не назначают.

– К тому же Уоллес вполне мог сдать нас венской полиции. Вместе со спецсредством «LX»! Даже у Виктора с его дипломатическим иммунитетом могли быть неприятности, а меня просто-напросто упекли бы в тюрьму! Но он ведь этого не сделал! Разве это не показатель доброго отношения?

Фальшин продолжал чесать волосы и кряхтеть.

– А вот как произошла утечка информации – это большой вопрос! – Я буравил взглядом седую растрепанную макушку. – Очень неприятный вопрос. Надеюсь, вы проведете по этому факту результативное расследование.

– Я проведу расследование, – Фальшин поднял голову.

Теперь он был бледен. Как бы от перепада давления его не хватил удар!

– В резидентуре об акции «Л» знали трое: я, капитан Ивлев и вы, – продолжил резидент. – Больше того, я являлся ее инициатором, и я был непосредственно заинтересован в ее успехе! Разве не так? Разве это не очевидные факты?

Я кивнул.

– Так. Очевидные.

Было совершенно ясно, куда он клонит.

«В этой темной истории резидент вне подозрений», – вот что имел в виду мечтатель товарищ Фальшин.

– Таким образом, остаются двое наших и люди из нелегальной сети. Всех мы проверим, самым тщательным образом!

«Двойка, товарищ Фальшин!» – мысленно поставил я оценку полковнику.

В разведке нет прямых линий, очевидных фактов и однозначных решений! Чтобы отвести от себя подозрения, предатель может не только провалить операцию, в которой кровно заинтересован! Он может толкнуть под колеса поезда собственную жену, трахнуть сестру и отравить брата – такие случаи описаны в истории…

– Вы на правильном пути, товарищ полковник! – от всей души сказал я, глядя Фальшину в глаза. – Уверен, что источник утечки будет найден в самое ближайшее время!

Резидент смягчился. Его лицо стало приобретать нормальный цвет. Ивлев с подозрением посмотрел в мою сторону. Кажется, он заподозрил, что его собираются сделать козлом отпущения.

Раздался звонок внутреннего телефона, полковник энергично сорвал трубку.

– Фальшин. Да. Понял. Сейчас подойдет.

И, многозначительно посмотрев на меня, сообщил:

– По городскому звонит какая-то женщина. Спрашивает герра Сергеева!

Странно! Не выказывая удивления, я встал.

– Спасибо, товарищ полковник. Мы ведь закончили совещание?

Резидент кивнул. По-прежнему многозначительно.

Через минуту я взял трубку городской линии. Мне никто не мог здесь звонить. Тем более женщина. Но, тем не менее, она звонила.

– Здравствуйте, Игорь! – послышался звонкий голос. – С утра ищу вас и не могу найти! Не хотите ли встретиться?

– Смотря с кем, – совершенно спокойным тоном ответил я.

– О‑о‑о, вы меня очень быстро забыли, – женщина засмеялась. – Это Ирена!

На миг я потерял дар речи. Тысячи мыслей со скоростью света понеслись по цепочкам мозговых нейронов. На их пути щелкали логические реле, включались фильтры лжи, активировались датчики неестественности, выстраивались барьеры вопросов, накручивались счетчики подозрений…

– Ирена! Здравствуйте! Какая приятная неожиданность!

…Почему она появилась именно сейчас – после контакта с Уоллесом и отмены операции «Л»?

– Я пытался вас найти, но безуспешно…

…Или после встречи с Аль-Фулани?

– Мне сказали, что вы уехали…

…Или после моего заявления в венскую полицию? Значит, Гуго предатель? Или кто-то из его коллег, скорей всего, высокопоставленных…

– Я действительно уезжала ненадолго, у меня заболела мама…

Дзинь! На фильтре лжи зажглась красная лампочка. Никакой мамы у госпожи Ковальски нет. Ее вырастили отец – рабочий Гданьской судоверфи, и мачеха – официантка ресторана.

– Надеюсь, она поправилась? – Я контролировал свой голос и мог гордиться: в нем звучали искреннее участие и забота.

– Да, ей гораздо лучше…

…Или после сегодняшнего разговора с Фальшиным? Он только что закончился, но это ничего не значит: результат легко спрогнозировать и принять упреждающие меры. Например, позвонить и предупредить, во сколько я освобожусь… Если так, то, значит, резидент переметнулся на другую сторону!

– Я вернулась и сразу же принялась вас искать…

Дзинь! – подал сигнал датчик неестественности.

Дзянь! – в унисон с ним звякнуло логическое реле. Не такая уж между нами горячая любовь, чтобы, только вернувшись в город, сбиваться с ног в поисках скромного Игоря Сергеева. И потом, я не скрываюсь и с утра нахожусь в посольстве.

– Я очень польщен, дорогая Ирена! А где вы меня искали?

– О, я три раза звонила в гостиницу…

Снова сработал фильтр лжи: я не рассказывал своей единственной за последние дни, но все же, согласимся, мимолетной любви о том, где остановился. Может, я и старомоден, но, на мой взгляд, это уж слишком интимная информация!

– Хорошо, что догадалась позвонить в посольство! Я так рада, что вас нашла!

Опять неестественно и нелогично. Если только предположить, что она влюбилась, как пионерка в вожатого… Конечно, тут нет ничего удивительного: Игорь Сергеев умен, обходителен, красив, к тому же хороший любовник. Но мой профессионально отравленный подозрениями мозг почему-то начисто отмел столь романтическую версию и выдвинул совершенно иную: «Берегись, этой суке от тебя что-то нужно!» Что ж, надо с сожалением признать, что, несмотря на свою откровенную низменность и прямолинейную приземленность, она имеет право на существование. Более того, как это ни противно, она даже более правдоподобна.

– А уж я как рад! Когда мы с вами увидимся? – восторженно выкрикнул я, надеясь ввести в заблуждение ее фильтры лжи и датчики неестественности.

Хотя это было лишним: и она, и я понимали, что слова и интонации, на самом деле, ничего не значат. Так, дымовая завеса, камуфляж. Наш телефонный диалог был спектаклем для двоих. И она, и я знали: суть разговора и его цель совершенно иные, чем мог бы заключить непосвященный слушатель. Хотя конечную цель каждый из нас представлял не так, как собеседник. Совершенно не так. Можно сказать – противоположно!

– Давайте завтра с утра! – радостно предложила сгорающая от любви Джульетта. – Я зайду прямо в гостиницу, около одиннадцати!

– Отлично! Буду ждать с нетерпением, – страстно ответил пылкий Ромео. – Не знаю, как дотерплю до завтра!

Но встреча состоялась гораздо раньше, чем была запланирована.

* * *

Я написал подробный рапорт о звонке пани Касторски, и Фальшин выделил мне прикрытие: капитан Ивлев с лейтенантом Андреевым должны взять гостиницу под наблюдение с девяти утра.

Потом я, как подобает законопослушному гражданин у, позвонил Гуго Вернеру и сообщил, что подозреваемая Касторски вернулась в Вену.

Инспектор отнесся к новости довольно прохладно. Дескать, пани Касторски не подозреваемая и не обвиняемая, поэтому в экстренных мерах нет необходимости. Ее вызовут на допрос в обычном порядке – повесткой или телефонограммой, а дальнейшее дознание будет проводиться в соответствии с уголовно-процессуальным законодательством Австрийской республики. Спасибо за звонок, герр Сергеев!

Что ж, пожалуйста, герр Вернер!

Когда я вышел из посольства, начинало смеркаться. Пушистые снежинки водили плотные хороводы вокруг ярких уличных фонарей, оседали на плечах и непокрытых головах прохожих. Легкий морозец приятно пощипывал лицо, чистый свежий воздух бодрил, до краев наполняя легкие. Улицы уже были расчищены, большие сугробы у края проезжей части дожидались, пока их вывезут за город.

– Здравствуй, Игорь! – раздалось за спиной, и я резко обернулся, уже зная, кого увижу.

В длинной приталенной шубке, изящных сапожках, без головного убора и с распущенными волосами Ирена выглядела очень эффектно. Она приветливо улыбалась. Но сейчас я увидел ее по-другому: бесполый убийца – волчий оскал, хищно прищуренный взгляд, в рукаве спрятан длинный обоюдоострый клинок.

Я быстро осмотрелся, но никого подозрительного не заметил. Похоже, Ирена была одна. Но на что она рассчитывает? Наверное, на то же, на что рассчитывала и с Извековым, и с Торшиным, и с Малаховым! И ее расчеты оправдались… Но разве можно столько раз повторять одну и ту же схему?

– Здравствуй, Ирена! Не ожидал так быстро встретиться! Мы же, кажется, договорились на завтра?

Она рассмеялась и взяла меня под руку.

– Я не выдержала! Тем более, неожиданно удалось освободиться. Прогуляемся?

– С удовольствием! Погода чудесная…

Именно в такую чудесную погоду отправились навстречу неприятностям три моих предшественника. И исходной точкой их путешествия тоже являлось наше посольство. Но вот какого хрена они пренебрегли осторожностью, нарушили инструкции и поперлись неизвестно куда?

– И такая красивая спутница. Мне просто повезло!

Похоже, что их расчетливо выманили и увели, как уводят со двора даже опытных и свирепых сторожевых псов, подставляя им течную суку. С длинными светлыми волосами… На Торшине нашли такой волос, и теперь я точно знаю, кому он принадлежит. Извеков действительно ничего не помнил, но при опросе с детектором лжи дал положительную реакцию на вопрос о женщине – красивой блондинке. Да и Малахова, скорей всего, поймали на ту же наживку: в его психологических тестах белый цвет волос входит в число сексуальных предпочтений. «Джентльмены предпочитают блондинок», – етить их мать!

Ирена заливисто смеется.

– Игорь, вы просто мастер говорить комплименты! Я таю от восторга!

Снежок приятно хрустит под ногами. Шаг – хрусть, шаг – хрусть, шаг – хрусть… Сколько шагов мы прошли? Сколько шагов мне осталось? И как это будет? Точнее, как это задумано? Потому что в таких делах, как похищение человека, – хотя это тяжкое международное преступление на специальном сленге абстрактно называется «съемка» или «негласный физический захват объекта», – все стопроцентно рассчитать нельзя. Запланированный и полученный результаты почти никогда полностью не совпадают. Наличие у «объекта» оружия, прикрытия или боевых навыков, вмешательство прохожих или полиции могут сделать этот люфт достаточно большим.

В свое время в курсе оперативной тактики я изучал «съемку», несколько раз мне приходилось проводить ее в реальной жизни. Число сценариев этой акции довольно ограничено, а на практике чаще всего применяются всего два. Мгновенно затолкать «объект» во внезапно подъехавшую машину или незаметно лишить его сознания и увезти в санитарном фургоне.

– Не комплименты, Ирен, – чистую правду, – убежденно говорю я, незаметно оглядываясь и оценивая обстановку.

Мы идем по Кертнерштрассе – ярко освещенной пешеходной улице, машина вплотную не приблизится, к тому же кругом полно народу… И тем не менее, именно отсюда пропал Малахов! Скорей всего, кто-то должен уколоть меня иглой с наркотиком, тут же появится «скорая помощь», носилки… Хотя никого подозрительного вокруг я не вижу. Если, конечно, не считать Ирены. А не считать ее было бы верхом глупости!

– Позвольте вашу прекрасную ручку…

Я заглядываю ей в глаза – и готов отшатнуться: зрачки как ледышки, плавающие в коктейле из страха, настороженности и лжи. Да, она не профессионалка – обычная авантюрная дамочка, волею обстоятельств вовлеченная в мясорубку изощренной и опасной работы, требующей длительной специальной подготовки. Отсюда ошибки, отсюда повторы…

Я страстно улыбаюсь. Потом снимаю тонкую кожаную перчатку, подношу изящную кисть к губам, перебираю пальчики, прижимая каждый к губам. Мягкая кожа, запах духов с едва заметным оттенком лайки – и все. Иголки с препаратом «LX» нет.

– Теперь вторую…

Повторяю процедуру с тем же успехом. Пальцы у Ирены действительно красивые, но уже обозначилось увеличение суставов – через десять лет вряд ли кто-то захочет целовать ей руки. Если, конечно, она проживет столько. Но это меня мало интересует.

– Ах, Игорь, какой ты галантный кавалер! – шепчет она.

– Так не пойти ли нам ко мне в гостиницу? – без ложной стыдливости предлагаю я.

– Конечно, – не стала ломаться Ирена. – Я сгораю от нетерпения!

И без всякой связи с предыдущим предлагает:

– Давай выпьем глинтвейна, я что-то озябла…

Мы как раз подошли к ларьку, откуда аппетитно пахнет жареными каштанами и печеным картофелем.

– Конечно, с удовольствием, – охотно соглашаюсь я, лихорадочно размышляя: мы миновали уже четыре таких ларька, почему она выбрала именно этот? Случайно? Да, конечно…

Ответ пришел в голову еще раньше, чем я заметил хлопочущего у раскаленной жаровни молодого араба, похожего в отсветах огня на Мефистофеля: именно здесь выпили свою порцию глинтвейна Извеков, Торшин и Малахов! Стаканчик с душистым и горячим вином заменяет зловещую иглу с каплей «LX» на острие!

Я даю Мефистофелю десять евро, тот отсчитывает сдачу. Его безразличный взгляд перебегает с меня на Ирену и мгновенно приобретает осмысленность и заинтересованность. Может быть, ему просто понравилась красавица-блондинка. А может, мне это вообще показалось. Самовнушение – вот как называются такие штуки. Время растягивается – это ускорилось мое восприятие действительности. Так замедляется изображение на экране при ускоренной съемке.

Смуглой лапой Мефистофель медленно нажимает помпу большого термоса, в картонный стаканчик толчками льется дымящаяся красноватая жидкость. Струя неровная, закрученная, капли разбрызгиваются в стороны, но почти все попадают в стакан.

Ирена рассматривает меня в упор и улыбается. Сейчас она выглядит более расслабленной, чем всего несколько минут назад. Она знает, что дело идет к концу, и испытывает облегчение. Ее соучастник протягивает наполненный стаканчик. Несколько красных капель все же брызнули на его руку: две сохраняют выпуклость, а две растеклись короткими ленточками. Как кровь.

Белая рука с пока еще красивыми пальцами тянется навстречу смуглой. Но я опережаю ее и первым ощущаю горячий картон. Продавец повторяет процедуру. Те же движения, та же помпа, тот же термос. Только стакан другой. Значит, все дело в стакане! Второй, судя по всему, предназначен для меня. Словно сквозь вату, доносится настойчивый голос Ирены. Наверное она говорит что-то типа: «Дай мне скорей глотнуть этого замечательного глинтвейна, я вся дрожу и не могу ждать ни минуты! Ну, дай же, дай!»

И действительно, по правилам приличия, я должен передать стакан даме. Только мне плевать на приличия. И плевать, что она говорит, – сейчас это не имеет ровно никакого значения. Я подношу стакан ко рту, делаю крохотный глоток. Араб несколько растерянно протягивает второй стакан, я принимаю и его и вполне естественным жестом передаю Ирене. Сейчас все и выяснится. Ибо то, что она сейчас сделает, – вот это и есть то единственное, что сейчас имеет значение. Колоссальное значение!

– Ой! – Стаканчик выпадает из неловких рук белокурой красавицы, падает на снег, окрашивая его красным – словно лужицей крови, выплеснувшейся из пулевой раны.

Что и требовалось доказать! Я делаю глоток побольше и показываю арабу на четыре оставшиеся на прилавке монеты:

– Повторите еще стаканчик для моей дамы!

В конце концов, мы все же выпили глинтвейна, при этом я получил больше удовольствия, чем рассчитывал, зато Ирена – гораздо меньше. Что ж, не всегда выходит так, как планируешь!

Мы двигаемся дальше, сзади скрежещет железо: араб-Мефистофель почему-то спешно закрывает свой ларек. Наверное, глинтвейн закончился. А мои неприятности, уверен, только начинаются…

* * *

– Вам не кажется все это странным, герр Сергеев? – черные, чуть прищуренные глаза полицейского строго изучают честное, но немного растерянное лицо сотрудника «Росавиакосмоса».

– Конечно, кажется! – я пожимаю плечами. – И вам покажется, если вы распорядитесь взять пробы вот с этого пятна. Где-то здесь валяется и стаканчик, из которого я должен был выпить. А в урне найдется второй – из которого пила Ире… пани Касторски. Думаю, и в киоске обнаружится немало странностей. И все они подтверждают то, о чем я вам говорил уже несколько раз, герр инспектор!

Молниеносно развернувшись, он подошел к полицейскому микроавтобусу-лаборатории, коротко отдал приказы.

Все-таки австрийцы работают четко, не придерешься. «Скорая помощь» приехала через пять минут, полиция – через семь. Гуго Вернер прибыл через четверть часа после того, как я назвал его имя патрульному наряду. Длинноногий, быстрый, в короткой кожаной куртке, он напоминал поджарую ищейку – в хорошем смысле слова. Сразу видно, что это не кабинетный чиновник, а сыщик, привычно чувствующий себя на улице и уверенно ориентирующийся на месте происшествия. Сейчас он наблюдает, как коренастый патрульный сержант вскрывает дверь ларька, и одновременно руководит экспертами.

Молодой паренек в штатском соскреб в пробирку красный снег, вставил пробку, пометил вещественное доказательство маркером и спрятал в чемоданчик. Потом, следуя жесту криминаль-инспектора, отыскал закатившийся под ларек картонный стаканчик, подцепил пинцетом и уложил в пакет, на котором тоже поставил номер и спрятал. Потом так же методично перешел к огромной решетчатой урне и принялся столь же аккуратно изымать, упаковывать и нумеровать лежащие сверху стаканчики… Вернер подошел и что-то сказал: очевидно, чтобы обращал внимание на следы помады. Потом вернулся к коренастому сержанту и помог отжать дверь.

«Скорая помощь» аккуратно пробралась сквозь толпу и скрылась в конце бульвара. Зеваки стали расходиться, оживленно обсуждая происшедшее.

– Женщине стало плохо, – информировали очевидцы тех, кто подошел позже. – Молодая, красивая, и вдруг потеряла сознание…

– Прямо упала?!

– Да, вот здесь, возле скамейки. Видно, сесть хотела…

Люди везде одинаковы. Такие же разговоры в похожей ситуации можно услышать и в Москве, и в Париже, и в Лондоне… Если бы составленный неизвестными злодеями коварный план удался, это бы меня увезла «скорая помощь», только подставная, а не настоящая, и не в больницу, а неизвестно куда…И это обо мне бы судачили добропорядочные венцы и отдыхающие иностранцы. Но в больницу везли Ирену. Не рой другому яму… Хотя непонятно: как ей все же досталась моя порция отравы?

Толпа любопытных рассеялась. Эксперты производили осмотр внутри ларька.

– Вам придется проехать со мной в комиссариат, герр Сергеев, – сухо сказал инспектор Вернер.

* * *

– Итак, вы считаете, что вас хотели временно вывести из строя и похитить? А госпожа Касторски по ошибке выпила вашу порцию отравы?

Мы снова сидим в кабинете криминаль-инспектора. Усы его воинственно встопорщены. На этот раз он не только не угощает меня кофе, но и вместо дружеской беседы ведет довольно строгий допрос, хотя пока еще без методов «третьей степени». Думаю, до них дело не дойдет: я уже сообщил в посольство, где нахожусь. При необходимости тут мигом окажется и консул, и самые квалифицированные венские адвокаты. Полицейский это прекрасно понимает.

– Не совсем так, герр Вернер. Ту порцию глинтвейна, которая предназначалась мне, я предложил Ирене, но она уронила стакан. Однако каким-то образом препарат оказался и в следующем стакане, который я купил ей после этого. Вы же взяли образцы – наверняка и в моем, и в ее стакане обнаружатся следы мексола…

Инспектор бросает на меня быстрый взгляд.

– Мексола? Гм… Почему именно мексола?

– Потому что именно мексолом был отравлен наш сотрудник Торшин! – говорю я и вовремя прикусываю язык, чтобы не добавить, что это наиболее эффективный психотропный препарат, который в настоящее время находится на вооружении многих спецслужб. Все же столь специфические знания явно не входят в компетенцию специалиста «Росавиакосмоса»!

Инспектор Вернер испытующе смотрит мне в глаза, будто пытается загипнотизировать.

– В вашем глинтвейне действительно содержался мексол, герр Сергеев. А вот в стаканчике госпожи Касторски его следов не найдено…

Он мастерски выдерживал паузу. По тону можно понять, что там найдено что-то другое. Но я не задавал вопросов и продолжал внимательно слушать.

– В стакане Ирены Касторски обнаружены следы лизина…

– Что?!

Инспектор ткнул указательным пальцем в стол, будто ставя точку.

– И в ее крови тоже найден лизин!

– Значит…

Я осекаюсь. Лизин тоже используется спецслужбами, но в иных целях – это смертельный яд!

Вернер подскакивает на своем стуле.

– Вы правы, коллега, вы хорошо знаете, что такое лизин! Ирена Касторски скончалась по пути в больницу! Кстати, на ее теле обнаружены следы от избиения хлыстом…

– Мне очень жаль, – говорю я и как ни странно, вполне искренне.

Не надо было Ирене лезть в эту клоаку. Били ее, несомненно, за ошибку с портфелем. А отравили за то, что не смогла опоить меня. Люди, которые за ней стоят, не терпят ошибок.

– А вот откуда вы знаете про мексол и лизин? – обличающим тоном продолжает Гуго Вернер. – И почему вы все время оказываетесь в центре криминальных событий?

Снова пауза. Она затягивается. Мы молча смотрим друг на друга. Неужели он ждет оправданий? Не имея ни одного факта, а только догадки – пусть не беспочвенные, и подозрения – пусть обоснованные?

– Вы конспиративно передвигаетесь по городу, – продолжает наступать криминаль-инспектор, – уходите из кафе через служебный ход… Очень странно для чиновника…

Вот даже как! Этот парень знает обо мне гораздо больше, чем я подозревал!

– И? – спрашиваю я. – В смысле, что из этого следует?

Гуго Вернер замолкает. Беспочвенные подозрения – это одно, а беспочвенные обвинения – другое.

– Разве я нарушал австрийские законы? – Игорь Сергеев переходит в контратаку. – Я своевременно сообщил о причастности госпожи Касторски к враждебной деятельности против нашего посольства. Сегодня я сообщил вам о ее появлении…

Гуго Вернер опустил голову к бумагам, демонстрируя свой безупречный пробор.

– Благодаря вашему невмешательству я чуть не стал жертвой покушения! А Касторски – стала! И если бы я не вызвал полицию, то никто бы не узнал, отчего она погибла! Вы знаете, что лизин распадается за шесть часов, а вскрытие производят не раньше, чем через двенадцать!

Слово «халатность» произнесено не было, но оно вполне ощутимо витало в воздухе. Поэтому полицейский уже не реагировал на то, что я фактически раскрыл свои карты.

– То, что я делаю, направлено не во вред Австрийской республике, а на ее благо! – Игорь Сергеев завершает свое пламенное выступление. – И все это полностью охватывается рамками соглашений между нашими правительствами!

Получилось немного высокопарно, но убедительно. И двусмысленно. Что вытекает из соглашений Правительства России и Австрии? Запуск совместного спутника? Или мое расследование посягательств на сотрудников посольства? Понимайте как хотите, дорогой коллега Вернер. Можете уточнить у федерального канцлера герра Вольфганга Шюсселя. Если, конечно, у вас есть такая возможность.

– Извините, я устал. Если у вас больше нет ко мне вопросов, я бы хотел отдохнуть. Если есть, я приглашу консула и адвоката.

– Прошу прощения, что утомил, – довольно миролюбиво говорит криминаль-инспектор. – Все вопросы заданы, ответы получены, осталось подписать протокол. Благодарю за гражданскую активность и выполнение долга свидетеля.

А он не такой плохой, как может показаться!

Но и я не такой глупый, чтобы верить в его миролюбие.

Глава 7

Альпийский стрелок

– Они мне стали сниться в последние годы. Все четыреста человек. Весь батальон. Солдаты совсем молодые, офицеры немного постарше… Я вижу их лица, и мне кажется, что это не плод воображения – именно такими они и были в действительности. Бледный, астеничный капитан с рыжими усами, почти как у вас… Лейтенант – альбинос, щеки в веснушках, красные глаза… Небритый майор – узкое, смертельно усталое лицо, впалые щеки. Горбоносый нерусский солдатик из горских народов… Если поднять в архиве личные дела, я узнаю всех по фотографиям. Удивительно! Ведь я не мог их рассмотреть: они были далеко внизу – крохотные фигурки в маскировочных халатах… Одно движение вот этой руки – и их не стало!

Герр Дивервассер поднял правую ладонь с глубокой линией судьбы и длинной линией жизни. Сухие пальцы чуть согнуты и напряжены – как будто он собирался разрубить кирпич.

Мы сидим в ресторанчике «Императорский павильон», расположенном в замке Шенбрунн. Кто-то из австрийских монархов любил, гуляя по парку, выпить рюмочку-другую под легкую закуску, – для этой благородной цели и был возведен павильон. Вполне царский – высокий круглый зал восемнадцатого века, дубовые панели с золоченой отделкой, венецианские зеркала, выразительная фреска на куполе, громадная хрустальная люстра на длинном подвесе. Сейчас в заснеженном парке ни одной живой души, если, конечно, иметь в виду человеческие души: вокруг зоопарк – иногда взрыкивает лев, воют волки, в окно видно, как в просторном стеклянном вольере неспешно прогуливается жираф. Но человеческих особей в обозримом радиусе нет.

– Вы видели когда-нибудь сход лавины? Миллионы тон снега, льда, камней, осколков скал – адское варево, выплеснутое из огромной кастрюли зимней преисподней! Вся эта чудовищная масса сжимает воздух и гонит впереди с огромной скоростью… Дикий гул наполняет окрестности. Ударная волна срывает с людей одежду и убивает их раньше, чем настигает лавина… А потом наступает мертвая тишина, только по инерции звенит в ушах. И рыхлое снежное поле с черными каменными надгробьями…

Я смотрю на желто-пятнистого жирафа. Пустынный камуфляж не годится на белом фоне. Ему бы поменять маскировочный костюм «Пустыня» на более подходящий «Снег», но природа не предоставила длинношеему красавцу такой возможности.

– Зато лавина хоронит их навсегда: хоть десять человек, хоть сорок, хоть четыреста…

Честно говоря, эти воспоминания о драматических событиях шестидесятилетней давности меня изрядно напрягают, тем более что давно пора переходить к делам сегодняшнего дня… К тому же перед нами остывают сосиски, а в пивных кружках медленно опадает роскошная плотная пена. Я хочу есть и пить, но приступать к трапезе одному невежливо. Доверительные отношения между людьми во многом зависят как от умения откровенно говорить, так и от способности внимательно слушать. И мы оба это хорошо знаем.

– Одним движением руки я отправил на тот свет четыреста человек! Временами задумываюсь: сколько жертв на счету самых кровавых убийц всех времен и народов? У вас в России маньяк убил больше пятидесяти, в Бразилии – двести… Получается, я побил все рекорды? И про меня можно писать в Книге рекордов Гиннеса?

Я не знаю, что ответить, поэтому подкатываю глаза и делаю неопределенный жест руками. Его можно истолковать и как сочувствие, и как несогласие.

Герр Дивервассер провел ладонями по лицу, будто умылся насухую. Сегодня от его обычной спокойной невозмутимости не осталось и следа, он явно взволнован. И глаза воспалены, как при бессонице.

– Но они начали обходить нас с двух сторон, брать в клещи… Конечно, господствующая высота дает преимущества, но при большом численном превосходстве противника отнюдь не решающее. К тому же у них были минометы, и они вполне могли обрушить лавину на нас! Тогда я бы лежал мумией в вечной мерзлоте, а веснушчатый альбинос рассказывал где-нибудь в Курске за кружкой пива о том бое… Что лучше?

– Смотря для кого. Для альбиноса лучше пить пиво, тут даже думать нечего! – Конечно, такой ответ вряд ли мог успокоить мятущуюся душу, но он на сто процентов соответствовал действительности.

Дивервассер печально кивнул.

– Да, боюсь, что варианта, который бы устраивал обе стороны, в природе не существует. Но что мне делать с ночными кошмарами? Я пытался их материализовать, чтобы отделить от себя, но вышло еще хуже…

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и бросил на стол с десяток рисованых портретов, которые рассыпались веером, как отыгранная колода.

Вот они, ночные кошмары старого альпийского стрелка. Капитан с узкими усиками, веснушчатый лейтенант, болезненно худой майор с трехдневной щетиной, грузин или осетин с орлиным носом, другие лица, явно изготовленные по методу словесной реконструкции…

Я вздыхаю. Что ж, иногда приходится быть и психотерапевтом.

– Никогда не надо оживлять фантомы прошлых грехов, – мягко, но убедительно говорю я. – Сегодня же сожгите эти рисунки, а пепел развейте по ветру, представляя, что дурные сны уносятся вместе с ним. И не зацикливайтесь на тягостных воспоминаниях. У вас элементарная депрессия, и рецепты борьбы с ней известны. Надо переключить внимание на другой объект, заняться чем-то другим. Тем более у нас есть много дел!

– Да, да, вы правы! – Дивервассер берет прямоугольные листки и комкает двумя руками, будто лепит снежок. Бросает неровный бумажный шар в пепельницу. Он шелестит, расширяясь, снежок становится больше похожим на кочан капусты. Из глубины выглядывает чей-то глаз. Глаз убитого много лет назад человека. Я отвожу взгляд в сторону.

– Меня интересует арабское подполье в Вене, – говорю я и будто невзначай берусь за свою кружку. – Резидентуры, нелегальные общества и экстремистские организации, ячейки мировой террористической паутины… Вы располагаете такими данными?

– В известной степени. Ведь признаюсь вам честно: я не порвал связей со своей организацией. Просто перешел на негласное сотрудничество: стал резидентом… На меня замкнуто десять агентов, я принимаю у них информацию, фильтрую, анализирую, составляю итоговые справки и передаю своим…

Лицо Дивервассера на глазах меняется: черты разглаживаются, исчезает озабоченность, в глазах появляется блеск. Он явно приходит в форму. Текущие дела всегда вытесняют напряжение и тревогу.

– Арабы очень замкнуты в силу национальных обычаев и жизненного уклада, а когда к этому добавляется конспирация, подобраться к ним практически невозможно. Иногда проскакивает обрывочная информация, но по большей части ее не удается проверить…

Резидент австрийской контрразведки, наконец, принимается за свою сосиску, отпивает пиво. Теперь и я могу последовать его примеру.

– Пару лет назад я принял сообщение о том, что в Вене действует террористическая организация, которая готовит уничтожение всей центральной Европы, – задумчиво говорит Дивервассер. – Причем с помощью необычного химического оружия: оно действует избирательно – только на представителей европейской расы. Согласитесь, такое ведь трудно придумать? Препарат, вредный исключительно для белых людей! Но подтверждающих фактов не имелось, я оценил достоверность информации как пятьдесят на пятьдесят, и передал своему начальству. Насколько я знаю, реализовать эти данные не удалось.

– Вот как? Интересно…

Наверное, по мне этого не заметно: когда человек с аппетитом ест и жадно пьет пиво, можно сделать вывод лишь о том, что он проголодался и у него пересохло в горле. Но то, что рассказал альпийский стрелок, действительно очень интересно: с этой информацией можно связать нечто чрезвычайно важное, надо только сосредоточиться и вспомнить – что именно…

В конце обеда, уже перед тем как попрощаться, говорю:

– Объявите готовность номер один для своей группы. Думаю, она нам скоро понадобится.

Дивервассер кивает. Лицо его, как обычно, не выражает никаких эмоций.

* * *

В разведке главное не наблюдение, не подслушивание, не переодевания, а уж тем более не драки и перестрелки, как в фильмах про Джеймса Бонда – самого хренового и карикатурного разведчика всех времен и народов. Главное – тактический и стратегический анализ. И сделанные на его основе правильные выводы.

Просидев за столом два часа и в очередной раз перелопатив материалы досье «Неизвестный враг», я нашел ключ ко всей этой истории!

«Параллели расовых отличий в ДНК белых и серых мышей», – так называлась последняя опубликованная в общедоступной печати статья восточного красавчика, доктора естествознания, поэта, а по совместительству контактера террористических организаций Назифа бин Ахмеда бин Салеха Аль-Фулани. Она подвела итог длительному изучению белых и серых тварей и дала идею химического оружия избирательного расового воздействия. А потому на этом все публикации прекратились. Наступил период тайных экспериментов. Они и сейчас продолжаются в Кронбурге: вот зачем туда десятками и сотнями завозят подопытных грызунов! Только насколько близко талантливый биохимик и фармаколог Назиф Аль-Фулани приблизился к своей цели? Это очень важный вопрос!

Я встал из-за стола и возбужденно прошелся взад-вперед по кабинету резидентуры.

Сейчас ясно одно: Ирена Касторски – только марионетка, управлял ею именно Аль-Фулани! И убрали ее по его приказу! И все нити тянутся к этому разностороннему сыну Ахмеда и внуку Салеха! Он и есть неизвестный враг! И подбираться надо именно к нему.

С учетом утечек из резидентуры, на помощь коллег рассчитывать не приходится… На содействие австрийских властей тоже – что я предъявлю уважаемому Гуго Вернеру, кроме своих умозаключений? Рассчитывать можно только на себя. Как бывает очень часто…

Захожу к Фальшину, сдаю ему досье, расписываюсь в журнале, прощаюсь…

– Что-нибудь вырисовывается? – озабоченно спрашивает резидент. В последние дни он какой-то нервный, всклокоченный. То ли потому, что надо докладывать в Центр результаты, а результатов все нет, то ли по какой другой причине, о которой мне не хочется и думать…

– Да нет, ничего.

– Может, нужна помощь? Ивлев в полном вашем распоряжении.

Не надо мне помогать, я прошу только, чтобы мне не мешали.

– Да нет. Пойду в гостиницу и лягу спать. Чем он мне поможет?

Уже в коридоре меня догоняет Ивлев.

– Я могу быть вам полезен?

Конечно, Витя! Если через тебя не уйдет информация к моим врагам.

– Спасибо, дружище! – говорю я вслух. – Еле стою на ногах, хочу спать. До завтра.

* * *

В «Золотом обруче» дымно, шумно и накурено. Приглушенный красноватый свет. Я заказываю «Джеймсон» со льдом. Непривычно громко для Европы играет музыка, да и публика довольно специфическая: в основном, откровенно одетые юные дамы, за несколькими столиками потягивают коктейли умудренные опытом зрелые мужчины. Судя по всему, сюда приходят вовсе не за изысками кухни, а за радостями человеческого общения. Интимного и натурального человеческого общения, судя по отсутствию трансвеститов, гомосексуалистов и лесбиянок.

Две девушки сидят на высоких круглых стульях за стойкой бара. Место они выбрали неспроста: у одной юбка едва прикрывает лобок, у другой – разрез до бедра, высокие стулья позволяют показать ноги во всей красе. Красы, правда, могло быть побольше… Но предельная откровенность всегда оттесняет эстетику на второй план – на первый выходят инстинкты. Седой джентльмен подходит к ним и угощает шампанским. Похоже, на сегодняшний вечер они устроили свою судьбу.

Три подружки за ближайшим столиком оживленно болтают, пьют апельсиновый сок и курят легкие сигареты, старательно изображая полное удовлетворение жизнью и абсолютную независимость от противоположного пола. Поскольку эту имитацию никто не пытается опровергнуть, их кукольные личики имеют довольно кислое выражение.

Вот еще три подружки, вот сразу четыре, вот две… А вот и те, кто мне нужен!

Беру стакан и направляюсь к двум милым дамам, дизайнерам по интерьерам замка Кронбург.

– Добрый вечер, леди! Позволите присесть и угостить вас выпивкой?

Приятная шатенка старательно демонстрирует хорошие манеры и царственно делает разрешающий жест. Это она зарегистрирована в официальной картотеке венской полиции. Гладко зачесанная брюнетка приветливо улыбается и кивает. Они рады мужскому вниманию и умеют его поощрять. Впрочем, держатся они на удивление безупречно.

Присаживаюсь, улыбаюсь в ответ.

– Что будете пить?

– Коньяк, – привычно заказывает шатенка.

Я знаю, что ее зовут Мария, хотя представляется она Евой.

– Коньяк, – повторяет подружка, которая отрекомендовалась Анной.

Называюсь Гансом из Дюссельдорфа, подзываю официанта и делаю заказ.

Полчаса мы пьем и болтаем. Став на привычный путь, девушки заметно оживляются. Еще коньяк. Еще… Спиртное делает свое дело. Девушки быстро раскрепостились, отбросили приличные манеры и превратились в девиц. Анна вульгарно смеется, Ева-Мария рассказывает циничный анекдот. Я приглашаю их к себе в гостиницу, обе охотно соглашаются, но предупреждают, что это будет стоить мне двести евро. Хорошо, что они не знают о судьбе женщины, которой я вчера сделал аналогичное приглашение и которая тоже ответила согласием.

Через сорок минут мы продолжаем веселье у меня в номере. По дороге я купил бутылку довольно мягкого испанского коньяка «Герцог Альба», пакет фруктов и упаковку презервативов. Возможно, последний факт безупречного Дмитрия Полянского не красит, но, увы, выведывать секреты без полного погружения в разрабатываемую среду практически невозможно. Не случайно агенты криминальной полиции вынуждены время от времени совершать преступления.

Девушки точно следуют привычному сценарию: когда коньяк был выпит наполовину, они сбросили одежд у, оставшись в белье и колготках. Когда бутылка опустела на две трети, лифчики тоже полетели в сторону. Груди у них оказались симпатичными, но не пуская дело на самотек, они принялись тереться друг о друга сосками и целоваться взасос, искоса наблюдая за моей реакцией.

– Ну, Ганс, за дело – сказала Ева-Мария, облизываясь. – Только не забудь резинки!

Что ж, за дело, так за дело… Я вздыхаю. Секс ради любой цели, выходящей за пределы самого секса, будь то деньги, слава, информация, – занятие довольно противное. Пожалуй, я зря отказался от помощи Ивлева. Сейчас бы он пригодился…

Надо сказать, что свое ремесло девушки знали. Того, что они вытворяли, я не видел даже в порнофильмах. Полная слаженность, которой могли бы позавидовать мастерицы синхронного плавания, виртуозное владение обычно не развитыми мышцами, изощренное использование самых неожиданных комбинаций из естественных отверстий своих тел, неподдельный энтузиазм… Свой гонорар они отработали полностью, до последнего евроцента. Надо сказать, что и я показал себя с положительной стороны – настолько, что даже был удостоен похвалы:

– Ганс, да ты, оказывается, не извращенец и не импотент, а настоящий мужик! – тяжело дыша, проговорила Анна. – Правда, Мария?

– Правда, – Ева-Мария многозначительно толкнула ее босой ногой, чтобы не путалась в именах. От обеих пахло разгоряченными телами и терпким дезодорантом.

Я возгордился. Записать бы эти слова в мою служебную характеристику для очередной аттестации – как бы они оживили и обогатили привычный набор канцелярско-бюрократических штампов: «Идейно выдержан, делу Партии и Родины предан, табельным оружием владеет уверенно…»

Но сейчас не время думать о собственной карьере, главное – дело. Разливаю по стаканам остатки коньяка, чокаюсь с профессионалками платного секса. Они устало раскинулись поперек кровати на смятых и мокрых от пота и иных жидкостей простынях. Бр‑р‑р! Надо будет немедленно заменить белье! Хотя нечего строить из себя целку – сейчас здесь не две, а три проститутки!

– Хочу завтра осмотреть замок на горе, – буднично сообщаю я. – Думаю, будет интересно!

Девицы переглядываются и хохочут.

– Еще как интересно! Там призраки живут! Карлик и волк. Слышал эту легенду?

Пожимаю плечами.

– Меня легенды не интересуют. А исторический бизнес – да! Экскурсии и все такое прочее… Кто там вообще-то живет, кроме призраков?

Анна отхлебывает коньяк.

– Один араб, Назиф. Красивый мужик, веселый, щедрый. Только с тараканами в башке…

– Сейчас у всех тараканы, – вторит ей подруга. – Он хоть не щиплет пинцетом и сигарами не прижигает…

– А чего он такого делает? – стараясь не проявлять заинтересованности, спрашиваю я.

– Да, в общем, и ничего особенного, – говорит Анна. – Там у него гость живет, он нас к нему много раз привозил. Платил хорошо, но условие такое: никаких резинок, никаких противозачаточных пилюль. А если забеременеем, то должны Назифу сообщить, а он нам выплатит премию! Странно, конечно, но не особенно…

– Бывает и хуже, – со знанием дела подтвердила Ева-Мария.

– А что за гость? – безразлично спрашиваю я, хотя в мозгу уже на полную мощность работает аналитический компьютер. – Может, он импотент? Или педик?

– Да нет… Здоровый мужик, симпатичный, кудрявый такой.

Я отхожу к своей одежде, достаю из пиджака фотографию.

– Этот?

Девушки бросают только один взгляд.

– Он!

– Точно, наш красавчик!

Они переглядываются и цинично смеются.

– Откуда у тебя его фотка?

Я тоже смеюсь в ответ и начинаю одеваться.

– Да это мой приятель! Поехал договориться насчет экскурсий, а сам прикалывается с девчонками.

– Ты что, уже выдохся? – спрашивает Ева-Мария. – А вторая серия?

– На сегодня все, красотки. А завтра я обязательно заберу вас вечерком…

Девицы привычно собирают свои вещи.

– Ну, завтра так завтра. Любой каприз за ваши деньги!

Мария расправляет на руке дымчатые колготки, Анна натягивает узенькие трусики. Они уже не обращают на меня внимания: деловито переговариваются о чем-то своем, поправляют макияж, хихикают.

Неужели между нами не вспыхнула вечная любовь? Похоже, что так: эпизод отработан, и обе устремлены в будущее. Вышедший на очередной станции пассажир неинтересен для бывших попутчиков: мгновенно забываются доверительные разговоры по душам, совместные чаепития, общие взгляды на важнейшие проблемы современности… Пожалуй, если я завтра зайду в «Золотой круг», они меня не узнают и придется знакомиться заново. Как несправедливо все же устроена жизнь… Но ничего не поделаешь: раз мы живем в несправедливом мире и другого нет – надо к нему приспосабливаться!

Я без сожаления отвернулся от оплаченных женских прелестей.

– Побыстрей, красавицы! У меня еще серьезное дело…

* * *

На этот раз небо было затянуто тучами, и замок Кронбург казался просто черной бесформенной громадой, закрывающей живописную россыпь огней раскинувшегося внизу города.

Машины были оставлены в стороне, на пустой стоянке закрытого ресторана, где я несколько дней через силу объедался фирменными шницелями. Потом семь теней бесшумно пересекли пустырь и двинулись вдоль высокой стены к воротам. Дивервассер быстро шел впереди, и я в очередной раз подивился его энергии. Неужели ему восемьдесят лет? Не может быть! Но и меньше никак не получается… Человек-загадка! Надо сказать, что слов на ветер он не бросает: группа была собрана за час, бойцы настроены весьма решительно: двое привычно держат наизготовку пистолеты с привинченными глушителями, у остальных – короткие дубинки.

Ворота по-прежнему плотно не закрывались, и несколько теней, как призраки рода Альгенбергов, уверенно проскользнули через темную щель во двор своей фамильной резиденции. Альпийский стрелок остался снаружи, придерживая пальцем вставленный в ухо наушник. Еще один человек в напряженной позе застыл рядом, словно стайер перед стартом.

Минуты текли томительно и, как всегда в подобных случаях, казались часами. Я ждал обычных для таких ситуаций звуков: возни, ударов, сдавленных криков, хлопков, с которыми в ресторанах открывают шампанское, а на боевых операциях – человеческие тела. И, конечно же, звуков падения этих самых тел. Но ничего подобного слышно не было: стояла полная тишина. Только вдруг откуда-то из-под земли раздался волчий вой – как будто все призраки замка материализовались одновременно. Кстати, что там за ерунда с волком и карликом? Ладно, скоро все выяснится…

Наушник Дивервассера что-то пробормотал.

– Вперед, путь свободен! – Командир группы резко махнул рукой и, сунув руку под пальто, первым скользнул в ворота.

По каменным плитам мы пересекли двор. У ведущих в башню гранитных ступеней стоял боец. Он показал дубинкой за лестницу.

– Охранники. У них было оружие…

Командир направил в темный угол узкий луч ручки-фонаря. Арабы, двое. Выглядели они не очень бодро: разбитые головы, скованные за спиной руки, заклеенные рты.

– Где-то здесь еще четверо, в подвале волк, – добавил боец.

– Волк?! – переспросил Альпийский стрелок.

– Так они сказали. Наши проверяют башню и правое крыло…

– Надо осмотреть весь замок! – говорю я, устав быть пассивным наблюдателем. – Пойдем, осмотрим левое крыло!

В просторном высоком холле на полу лежит еще один араб-охранник, упакованный так же, как и его коллеги. И столь же мало способный к активным действиям. Похоже, что люди Дивервассера хорошо знают свое дело.

Я иду первым и первым оказываюсь в каминном зале. По размерам он, конечно, уступает рыцарскому залу Хоффбурга: все-таки там жили короли, а здесь – только графы. Но выставка оружия и доспехов впечатляет…

Горящее в камине полено отбрасывает красноватые блики на средневековую сталь. Выстроившиеся вдоль стены рыцари опираются на огромные мечи и холодно смотрят сквозь смотровые щели шлемов. Альпийский стрелок отстал, и я оказался один перед этим железным строем. Ситуация повторяется. Надеюсь, сейчас никто не прячется в стальном панцире…

– Что ты здесь ищешь, неверный?! – раздался сзади громовой голос, от которого у меня мороз пошел по коже, и волосы встали дыбом.

Я резко обернулся и остолбенел. Из темного бокового прохода выдвигалась огромная фигура в черном. Багровые отсветы раскрашивали бледное, как у призрака, лицо, но черт было не разобрать: в провалах глазниц отражалось колышущееся пламя, черные тени впалых щек маскировали внешность, – казалось, что это череп восставшего из фамильного склепа графа Альгенберга.

– Если ты ищешь смерти, считай, что уже нашел! – снова прогремел страшный голос.

Но это явно не был голос графа Альгенберга. Более того, он показался мне знакомым.

Фигура приближалась, и чем ближе к камину, тем очевиднее становилось, что это не скелет мертвеца, и не великан, а просто высокий человек в черном трико, свободно накинутом на плечи черном плаще и черных сапогах. Тени отступили, и огонь прорисовал знакомые черты: мне грозил смертью старый знакомый – Назиф Аль-Фулани!

И явно не собирался ограничиться угрозами – подойдя к ближайшему рыцарю, он с лязгом и скрежетом вырвал двуручный меч, которым легко развалить человека на две половины!

Надвигающаяся опасность вывела меня из оцепенения. Бросаюсь в ряд железных воинов, дергаю матовое тяжелое железо рыцарских перчаток, с трудом развожу их в стороны, вцепляюсь в обтянутую кожаным шнуром длинную рукоятку, рывком выдергиваю спадон.

Высокий зал средневекового замка, грубые стены из необработанного камня, огромный, ярко пылающий камин, шеренга доспехов и два врага, стоящие друг против друга с огромными, в человеческий рост, мечами в руках… Откуда-то доносится зловещий вой волка. Но даже без этого воя сцена не может иметь ничего общего с реальностью. Это театр сюрреализма, Кафка! Или один из глупых фильмов про Джеймса Бонда! Но что делаю я в этом фильме?!

Противник бросается на меня, взмахивая длинной полосой красноватой стали. Рывком выбрасываю навстречу свой меч – он тяжел, как рельса, чтобы управляться им, нужны мощная спина, могучие плечи и бицепсы, развитые предплечья, цепкие крепкие кисти. Тяжеленные клинки, высекая искры, сталкиваются в воздухе, жесткий удар «сушит» ладони, долгий звон растревоженного камертона поднимается к высокому сводчатому потолку, а обессиленные мечи с лязгом утыкаются в каменные плиты пола.

Аль-Фулани снова вздымает свой спадон, холодная сталь описывает полукруг, в конце которого умная холодная голова космического инженера Игоря Сергеева должна слететь с плеч и откатиться в дальний угол, забрызгав каменный пол горячей и благородной кровью. Но и на этот раз вместо не слишком толстой шеи, умещающейся в воротник сорок первого размера, в конце полукруга оказывается кованая сталь семнадцатого века. Снова столкновение клинков, искры, отшибающий ладони удар, камертонный звон, лязг…

Делаю попытку атаковать: всем телом раскручиваю почти двухметровый меч, как метатель молота раскручивает свой снаряд перед броском, вытягиваюсь вперед, целясь в середину черного туловища, но вместо мягкой плоти попадаю во вражеский клинок, и все повторяется: удар, искры, звон…

Мне хочется погрузить отбитые ладони в холодную воду. Сил больше не осталось. Если бы в одном из доспехов, как в прошлый раз, сидел Аллан Маккой, да еще с пистолетом, да еще если бы он хотел мне помочь… Где же Курт Дивервассер? Где его головорезы? Или Витя Ивлев, или Гуго Вернер, или кто угодно, способный склонить весы удачи в мою пользу… Где все?!

– Так это ты?! – наконец узнал меня доктор естествознания.

Странно, но это узнавание никак не смягчило его душу и не изменило первоначальных гнусных намерений. Двуручный меч вновь описал полукруг. А ведь мы почти подружились, он даже звал меня в оперу… Вот и верь после этого людям! Отскакиваю назад, острие пролетает в тридцати сантиметрах от моего подбородка. Шух! – лицо обдает воздухом. Теперь меч не утыкается в пол, а продолжает свое движение, завершает полный круг и идет на второй!

– Зачем пришел, русский шпион? – спрашивает Аль-Фулани, наступая. Сейчас он напоминает вертолет с вращающимся пропеллером. Острая лопасть с легким свистом рассекает воздух, приближаясь к моей шее.

– За своим другом? Ты опоздал!

Ах ты, сука! Я тоже пытаюсь раскрутить меч, и неожиданно мне это удается. Центробежная сила удерживает спадон в воздухе – оказывается, крутить его гораздо легче, чем наносить удары. Только как использовать это грозное оружие? Двуручные мечи не предназначены для фехтовальных схваток: ими ломали копья ощетинившейся «фаланги», разрушали ровный строй наступающих шеренг, оттесняли врага от упавшего с коня сюзерена… Сейчас мы безыскусно сходимся, окруженные летящими клинками. На определенном расстоянии мы просто зарубим друг друга…

– Пух! Дзинь! – что-то с силой ударяет в оставшегося без меча рыцаря.

– Ложись! – кричит кто-то сзади. – Пух! Пух!

Аль-Фулани вздрагивает, меч улетает в сторону и звонко бьется о стену, а сам он медленно опрокидывается на спину. Переводя дух, опускаю руки. Мой спадон, проскрежетав острием по каменным плитам, останавливается. Подбежавший Дивервассер наводит трубку глушителя на поверженного поэта. Как минимум одна пуля попала ему в грудь, в очередной раз подтвердив преимущество огнестрельного оружия над холодным. Недаром в свое время неблагородные аркебузы в руках беспородных горожан уничтожили рыцарство как класс, вместе с его традициями, сословной кичливостью и многолетней фехтовальной выучкой.

Лицо Аль-Фулани настолько бледно, что даже отблески каминного пламени не придают ему жизни.

– Вы все умрете! – приподняв голову, говорит он. – Сейчас Иоганн откроет газ…

Это последние слова гениального химика. Голова со стуком падает на исцарапанный камень.

– Что так долго? – Я вытираю потное лицо. Руки дрожат от напряжения, верхняя часть спины одеревенела.

– Там было еще трое, они ранили моего человека, – отвечает Альпийский стрелок. – И потом этот волк…

– Что за волк, в конце концов?

– Обычный большой волк. Я его застрелил.

– Теперь надо найти этого Иоганна… У него какой-то газ…

Дивервассер прячет свой пистолет под пальто.

– Его не надо искать, он сам сдался. Это карлик. А газ действительно есть – в лаборатории. Пойдем, сам увидишь.

* * *

Просторная лаборатория хорошо оборудована: термостаты, насосы, холодильники, прозрачный стол с весами и спиртовками, сотни баночек и реторт с химикалиями, колбочки, пробирки, компьютер, шкафчики из стекла и нержавеющей стали, мелкоячеистые вольеры, в которых суетятся мыши, мощная вытяжка…

– Хозяин приказал открыть этот вентиль, – поясняет человек, ростом не больше метра, указывая на большой черный баллон, – в таких у нас держат углекислый газ. На боку красной краской нарисованы череп и кости.

– Но я не захотел делать ничего такого…

– Это тебя и спасло! – мрачно говорит Дивервассер. – Ладно, веди нас дальше!

Карлик имеет мирный вид и совсем не похож на Косого Иоганна. У него лицо взрослого мужчины, мужские руки, ноги и походка, только туловище короткое, будто все детство просидел в тесной клетке. Его зовут Иржи, он венгр, одно время работал в цирке, потом Аль-Фулани нанял его охранять замок, заставил называться Иоганном и время от времени показываться на башне с выкупленным в зоопарке волком.

Волк лежит на площадке башни – здоровенный зверь с длинным распушенным хвостом и печальной мордой. Иржи гладит его по голове.

– Серик безобидный, напрасно его убили… Он такой же, как я. Мы только должны были изображать злых и страшных…

Дивервассер раздраженно морщится.

– Откуда я знал, злой он или нет! Хорошо, что ты сам вышел и вел себя спокойно, а то лежал бы рядом!

Иржи вздыхает.

– Мне очень жаль Серика. Мы с ним дружили…

Здесь же, на холодном каменном полу, лежат два застреленных араба, но они не вызывают у карлика никаких эмоций. Он даже не обращает на них внимания. Зато я обратил внимание: один оказался тем самым похожим на Мефистофеля ларечником, который продавал нам с Иреной глинтвейн!

– А где русский, которого держат в плену? – с замиранием сердца спрашиваю я. Неужели Малахова и правда прикончили?

– Почему в плену? – недоумевает карлик. – Это гость хозяина. Он у себя в комнате.

– Гость?!

Иржи кивает.

– Конечно. Я сам каждый день ходил для него на рынок за лучшими продуктами, повар готовил все, что он хотел. Правда, на завтра хозяин велел продукты не покупать…

Карлик обескураженно разводит руками.

– Почему? – строго спрашивает Дивервассер. – Он что, собирался уезжать?

– Не знаю… Хотя…

Иржи явно растерян. Дивервассер грозно наклоняется над маленьким человечком.

– Что?! Говори немедленно! – Альпийский стрелок явно имеет большой опыт жестких допросов.

– Я ничего не знаю, правда… Но в подвале под круглой башней охрана зачем-то выкопала яму…

Мы проходим в конец длинного коридора. Большим ключом Иржи отпирает маленькую толстую дверь. Замок громко щелкает.

Небольшая, без окна, комната обставлена дорогой мягкой мебелью, в углу плазменная панель и DVD-проигрыватель. На столе ваза с фруктами и наполовину пустая бутылка коньяка. На широком диване богатырским сном спит растрепанный человек. Тот самый, в поисках которого якобы сбивается с ног вся венская полиция. Бесцеремонно трясу его за плечо.

– Что так рано, Иоганн? – Малахов открывает один глаз, потом второй, потом зажмуривает оба, потом, вскочив, кидается мне на шею. Хотя он никогда не видел даже моей фотокарточки, но безошибочно определяет главного спасителя.

– Как вы меня нашли?

Я указываю Дивервассеру на дверь, и он выводит всех в коридор. Мы остаемся одни.

– Лучше скажи, как ты здесь оказался?

– Глупость вышла, – он тяжело вздыхает. – Понимаете, по косвенным признакам, и в пропаже документов, и в отравлении Торшина была замешана эта, как ее…

Ирена! Я стал ее разрабатывать, прогуливались по городу, пили глинтвейн, ели печеную картошку, потом сели в машину, и я отключился. Очнулся уже здесь, с каким-то арабом, Назиф зовут… Говорит: «Ты мой гость, проси что хочешь!» И действительно – кормил хорошо, давал хорошую выпивку, веселых девчонок привозил… Не могу понять – для чего: может, вел видеозапись, чтобы скомпрометировать? Но зачем такие сложности?

– Что ты плетешь, майор? Кого ты разрабатывал? Где план этой разработки? Где рапорт на встречу с Ирен Касторски? Ты где работаешь? В музыкальной школе?

Малахов опускает голову, с минуту молчит.

– Да ясное дело, если честно, на «сладкую ловушку» попался… Она пригласила к себе «на чай» – ну, думаю, схожу, посмотрим, что получится… Я на нее, честно говоря, и не думал… Но обращался со мной этот араб хорошо, как с гостем!

– Не хочу разочаровывать, Назиф ставил тут эксперименты. На белых, серых мышах и на тебе, коллега…

– Какие эксперименты?!

– Потом узнаешь.

– А где он сейчас?

– На том свете. Вместе с Иреной.

– Вот как… Жаль… Честно, как с другом обращался, как с гостем…

Вместо ответа я хлопаю его по плечу.

– Пойдем лучше, посмотрим, куда тебя должны были переложить сегодня с этого мягкого дивана… Как друга и как гостя!

Иржи ведет нас под круглую башню. Подвал уходит глубоко под землю – один ярус, второй, третий. Здесь вместо каменных плит на полу обычный грунт. В углу выкопана яма, характерной формы. Остро пахнет сырой землей.

– Неужели… – в голосе майора – неподдельный ужас.

– А что тут странного? Бесплатных пирожных не бывает. Этому нас учили с первого курса.

– Да ясно, что я кругом в говне, – Малахов с горечью взмахивает рукой. – Не повезло…

Как раз повезло, если живой остался! А из Службы, конечно, уволят. Зато останутся напоследок воспоминания о щедром гостеприимстве Назифа Аль-Фулани, ученого, философа, поэта и террориста.

– Кстати, Назиф заставлял раскуривать ему кальян? – внезапно спрашиваю я.

Майор резко вскидывает голову, таращит удивленные глаза.

– Откуда вы знаете?

* * *

День выдался ясный и солнечный, снег искрился, яркие лучи играли на полированных бортах похоронного «мерседеса», шипованные покрышки которого оставляли четкие следы на припорошенных пустынных аллеях.

Смерть подводит черту существованию отдельного человека, но одновременно раздергивает занавес над подмостками, где разыгрывался спектакль его жизни, впуская свет в самые пыльные и темные закоулки. Контрразведчики старшего поколения помнят, как в советские времена скандально сошлись на страницах «Вечерней Москвы» два объявления: Моссовет выражал соболезнование по поводу скоропостижной кончины председателя Клуба интернациональной дружбы, а Управление КГБ скорбело о безвременной смерти сотрудника – подполковника, того же самого! Аполитичная старуха с косой выдала государственную тайну, о которой, впрочем, идеологические противники трубили на всех углах, – что дружбой с иностранцами у нас руководят «органы»!

На похоронах часто вскрываются интересные факты из жизни покойного и окружающих его людей. Неизвестные связи, законспирированные знакомства, тщательно скрываемые чувства – все тайное становится явным на последнем театрализованном представлении. Поэтому криминальные полиции всего мира снимают на пленку проводы в мир иной знаменитых гангстеров, а спецслужбы контролируют отпевания своих штатных сотрудников или агентов.

Но я пришел на аккуратное венское кладбище без какой-либо специальной цели: просто проститься с Ирен Касторски. Хотя это «просто» могло дать пищу для размышления заинтересованным лицам. Например, Марку Уоллесу – резиденту американской разведки, который тоже «просто так» явился на траурную церемонию. При других обстоятельствах сюда бы, несомненно, пришли и Назиф Аль-Фулани, и влиятельный предприниматель господин Курц, и еще многие известные и респектабельные джентльмены.

Однако сейчас круг присутствующих довольно узок. Коллеги несчастной Ирены – чопорные мужчины в строгих удлиненных пальто и официального вида женщины, несколько подружек в дорогих шубах и черных вуалетках – вот, пожалуй, и все… Чуть в стороне стоит полицейский инспектор Гуго Вернер, любезно поклонившийся мне издалека. Строго говоря, делать ему здесь особенно и нечего: по официальной версии пани Касторски умерла от острой сердечно-сосудистой недостаточности. Организатор и исполнитель коварного отравления погибли, уголовное дело в связи с этим прекращено. Репутация Ирены Касторски, в отличие от ее тела, никак не пострадала.

После завершения церемонии все неторопливо движутся назад, к воротам.

Уоллес подходит, берет меня под локоть.

– Женщины не должны заниматься такой работой, – говорит он. – Здесь слишком дорого приходится платить за ошибки.

– Совершенно с вами согласен, Марк, – киваю я.

– Когда уезжаете? – интересуется американец.

– Завтра.

– Слышали, что произошло в замке Кронбург? – понизив голос, говорит Уоллес. – Там было гнездо арабских террористов…

– Да неужели? – ужасаюсь я.

– К сожалению… Они работали над химическим оружием, которое избирательно действует только на белую расу…

– Неужели такое возможно?

– Они думали, что да. Но когда эксперты исследовали этот чудо-газ, то оказалось, что никакой избирательности они не добились. Белые мыши дохли у них действительно чаще серых, но это объяснялось не кодами ДНК, а меньшей жизнестойкостью. Да и параллели между видом мышей и человеческой расой – сплошная ерунда. Наверное, из-за этого они перессорились и перестреляли друг друга…

– Очень интересно, Марк!

Уоллес важно кивает.

– Но галлюциногены у них получались неплохие. Они тайно испытывали их на туристах, посещавших замок…

– Откуда вы все это знаете?!

Уоллес пожимает плечами.

– Из газет.

– Странно. Я ничего подобного не читал.

– Это будет в вечерних газетах, – уточняет американец. – А кое-что – в завтрашних. Или послезавтрашних.

– Вы очень рациональный человек, Марк! Все знаете из завтрашних газет и терпеливо ждете, пока они выйдут из печати, – я освобождаю свой локоть. – А о фехтовании на спадонах вам в газетах читать не приходилось? Или о том, как приходится рисковать своей шкурой?

– Принимаю упрек, Дмитрий, – Уоллес понижает голос. – Мы действительно прагматичная нация. Нам не хватает русского авантюризма. Но, честно говоря, я вами горжусь.

– Это радует. Тогда дружите с нами!

Уоллес разводит руками.

– Мне бы тоже этого хотелось. Но господин Фальшин почему-то люто меня ненавидит. Не могу понять – почему. Ведь нам сейчас нечего делить. Напротив, надо вместе бороться против мирового терроризма. За что ему меня ненавидеть? В этом такой накал, такая экспрессия, как будто здесь скрыто что-то личное!

– Не обращайте внимания, Марк. Со временем все образуется.

Мы выходим из высоких кованых ворот на стоянку машин.

– Вас подвезти? – любезно спрашивает Уоллес.

– Спасибо. У меня есть машина.

Мы пожимаем друг другу руки и расходимся. В «форде-фокусе» меня ждет Ивлев.

– В гостиницу? – спрашивает капитан.

– Пожалуй. Все дела сделаны, рапорта написаны, с Фальшиным я попрощался. Сегодня можно отдохнуть.

– Может, выпьем пива на прощание?

– С удовольствием.

– Уоллес все знал про Аль-Фулани, – зло говорю я. – И даже пальцем не шевельнул. Вот гусь!

«Форд» резво бежит по припорошенной снежком дороге, вокруг пляшут пушистые снежинки. Белые мухи. Я вспоминаю свой первый день в Вене. Собор Святого Штефана, черные и белые мухи на фоне резного фасада, бал в посольстве, красавица Ирена в черном, смело декольтированном платье…

– Хотя… Нет, давай все-таки в посольство. Похоже, есть еще одно дело.

Ивлев искоса бросает на меня внимательный взгляд, но вопросов не задает.

Я задумчиво смотрю в окно. Снова пошел пушистый снежок. Действительно, Фальшин люто ненавидит Уоллеса. Он постоянно ругал его последними словами, и в этом действительно имелся личный оттенок – в конкурирующей резидентуре он видит причину скорого карьерного заката. Но откуда это все знает американский резидент?! Ругал-то он его всегда у себя в кабинете, в узком кругу…

– Послушай, Виктор, у тебя есть детектор «клопов»?

– Детектор кого?

– «Клопов», «жучков», «закладок»… Короче, радиопередающих устройств!

– Конечно, есть!

В кабинет к Фальшину мы входим вместе. Резидент уже не ожидал меня увидеть. Он удивлен и немного встревожен.

– Где вы держите свой смокинг, товарищ полковник? – с порога спрашиваю я. – Тот, в котором вы были на балу, помните? В котором так замечательно танцевали с красивой женщиной…

– Да здесь и висит…

Полковник проводит пятерней по седой шевелюре, отдергивает легкую занавеску, прикрывающую нишу с вешалкой.

– Вот он!

Смокинг действительно здесь. Немного помятый, но дело не в этом.

Киваю Виктору, он включает свой детектор, и на торце пластмассовой коробочки загорается красная лампочка. Лицо Фальшина наливается кровью.

– Что… Что вы хотите сказать?! Это провокация!

Через минуту из плечевого шва правого рукава смокинга я вынимаю булавку с круглой головкой. Микрофон-передатчик. Вот и источник «утечек»! Наверняка где-то в зале приемов установлен ретранслятор. Или на улице рядом с посольством.

Подношу чувствительную штучку к губам. Это лишнее – у нее прекрасная чувствительность. И то, что я хочу сделать, – тоже лишнее, хотя красивый завершающий штрих придает законченность любому делу.

– До свидания, Марк! Помяните сегодня Ирену…

Шатаясь, как пьяный, Фальшин идет к своему месту и обессиленно падает в кресло.

* * *

Дома настоящая русская зима: минус двадцать, ветер, снежные заносы, пробки на Тверской… В Ясенево все заметено снегом: сугробы в человеческий рост, белые шапки на деревьях. Но дорожки расчищены, в здании Центра тепло и уютно, друзья и коллеги жмут мне руки, угощают чаем, сообщают последние аппаратные новости. Так, еще до встречи с руководством я узнал, что полковник Фальшин отозван в Москву, уже подписан приказ об отстранении его от должности и отправке на пенсию. Как и следовало ожидать, пенсионерами стали Торшин с Малаховым, да и Извеков отправлен на гражданскую пенсию.

Замначальника отдела Западной Европы полковник Яскевич, интеллигентный человек в узких прямоугольных очках, в очередной раз угощает меня чаем. Пятая чашка. Ну, ничего, как говаривала моя бабушка: «Чай пить – не дрова рубить…» И не спадоном махать.

– Так ты что, правда, на двуручных мечах дрался? – удивленно спрашивает Яскевич.

– Пришлось.

Чай ароматный и горячий, я осторожно дую, чтобы не булькнуло.

– И как?

– Обошлось.

– Ну ладно, это тебе зачтется. Я приказал подготовить приказ на поощрение. Если Иванников согласится – представим к государственной награде!

Прямоугольные стекла торжественно блеснули.

У Ивана я уже был. Он отечески пожурил за «ковбойщину с мечами», сдержанно похвалил и пообещал премию в размере двух окладов.

– Спасибо. Очень большую роль в операции сыграли Курт Дивервассер и его группа, прошу поощрить их особо.

Яскевич кивает.

– Да, это агент старой закалки. Такие работают очень добросовестно.

– А сколько ему лет? – не выдерживаю я.

– Прилично. Шестьдесят четыре…

– Как шестьдесят четыре?! Он же воевал на Кавказе в бригаде «Эдельвейс», был у нас в плену, женился на русской, жил в Саратове…

Яскевич удивленно разводит руками.

– Что вы, Дмитрий? Откуда вы все это взяли?

Я удивлен не меньше.

– Как откуда? Он сам мне рассказывал много раз. Как обрушил лавину на наш батальон, как его допрашивал капитан из СМЕРШа, как ему снятся наши бойцы…

– Это какая-то ошибка! – качает головой Яскевич. – В конце войны Курту Дивервассеру было три года. И он никогда не был на Кавказе. И, конечно, не уничтожал русский батальон!

Я почувствовал себя полным дураком.

– Как «не уничтожал»? Да его и завербовали в плену потому, что мучали угрызения совести из-за этого батальона!

Яскевич пристально смотрит мне в глаза.

– Завербовали его в семьдесят седьмом году в Вене. Он тогда работал по русской линии в политической полиции. Скорей всего, у него включилась ложная память. Как механизм самооправдания. Такое бывает у некоторых агентов. Но я не знал, что и Дивервассер… Он всегда был крепким орешком!

* * *

Несколько лет спустя я оказался в Вене проездом и провел там три дня без всякого задания, наслаждаясь бездеятельностью и покоем, как обычный праздный турист. Спал допоздна в гостинице, сидел в уютных ресторанчиках, бродил по чистым улицам. Однажды ноги сами принесли к старинному четырехэтажному дому недалеко от центра. В просторном холле сидела за стойкой немолодая консьержка с забранными в пучок седыми волосами.

– Я ищу своего знакомого, герра Дивервассера, раньше он жил в шестой квартире…

Женщина скорбно поджала губы.

– К сожалению, вынуждена вас огорчить: господин Дивервассер умер.

– Умер?!

Она кивнула.

– Да. Он застрелился. Видите ли, в годы войны он взорвал русский батальон и переживал всю жизнь. Его квартира была вся усыпана портретами погибших, очевидно, в конце концов он не смог этого вынести…

– Спасибо…

Я вышел через стеклянную дверь и побрел, куда глаза глядят.

Известно: чем глубже агент переживает свое предательство, тем сильнее подсознательный механизм самооправдания. Но оказывается, ложная память может взять верх над истинной…

Цвели каштаны, играли скрипки в маленьких уютных кафе, в парке Праттер на ажурных резных скамеечках сидели влюбленные и аккуратные пенсионеры. Ароматы кофе по-венски, настоящего – не только по способу, а и по месту приготовления, перемешивались с тонкими мелодиями Вольфганга Амадея Моцарта. Пахло стариной и современностью, респектабельностью, сытостью и благополучием. Непосвященные никогда не почувствуют в этом одорологическом коктейле тлетворного запаха шпионажа.

И в этом их счастье.

Вена – Ростов н/Д 2007 год

Жаркое рождество в Дубае

Первый раз я встречал Рождество в жаркой зиме пустыни Аравийского полуострова. Собственно, пустыня была закатана в асфальт, застроена не повторяющими друг друга кондиционируемыми небоскребами с вертолетными площадками и бассейнами на крышах, засажена миллионами деревьев и классических английских газонов, причем к каждому деревцу и травинке подводилась орошающая трубка. Так что назвать ее пустыней в полном смысле слова было нельзя.

К тому же я прибыл сюда не развлекаться и отдыхать, а активизировать законсервированного семь лет назад агента, поэтому считать, что я встречаю здесь Рождество, можно было с очень большой натяжкой. И жары особой тоже не было: двадцать пять – двадцать семь, разве если сравнивать с московскими морозами… А вот зима была – это абсолютно бесспорный факт.

Такие коктейли из правды, лжи, догадок, домыслов и преувеличений привыкли пить в нашем ведомстве, причем соотношение ингредиентов в моей первой фразе гораздо более благоприятно, чем в большинстве отчетов.

Активизация – дело отнюдь не столь будничное и безопасное, как кажется на первый взгляд. И все об этом знают. Психология агента темна, как ночь в пустыне, и неустойчива, как поставленный острием на палец нож. Его постоянно мучают сомнения, угрызения совести и страх перед разоблачением. Личность раздваивается, половинки упрекают друг друга, спорят, а иногда начинают жить своей жизнью, тогда бедолаге прямая дорога в дурдом с диагнозом «шизофрения». Поэтому оператор, как недвусмысленно называют в наших кругах курирующего офицера, выполняет функции психотерапевта: постоянно успокаивает своего подопечного, находит для него кучу оправданий и изображает лучшего друга, прекрасно понимающего все сложности его души.

Но после консервации агент остается наедине с самим собой, его проблемы обостряются и могут довести до крайностей. Самоубийства, например. Или добровольной явки с повинной в местную контрразведку. Или переоценке ценностей, при которой бывший друг превращается в коварного врага, виновного во всех твоих бедах. Поэтому, появляясь после длительного перерыва на глаза бывшего помощника, всегда рискуешь – угодить в тюрьму, получить нож под ребро или, в лучшем случае, нарваться на взгляд, полный презрения, ненависти и боли.

Когда Иван сказал мне: «Слетай на недельку в лето, развейся, заодно выкупаешься в Заливе – сказка, а не командировка, я тебе даже завидую», – он врал. Потому что, если бы все действительно обстояло таким образом, он бы сам и отправился сюда или послал своего любимого зятя Петруху. Но он знал печальную статистику активизаций. И надеялся, что я ее не знаю. Впрочем, скорей всего, ему на мои знания, незнания и все другие проблемы было наплевать.

Вдобавок ко всему, работать предстояло с чужим агентом. Его куратором был Олег Павловский. Это он провел вербовку и поддерживал с ним связь долгих шесть лет, он передавал ему деньги Центра, а сверх того, вроде бы от себя, делал дорогие подарки в День рождения, и даже, как тонко чувствующий влюбленный, – в годовщину первой, будто бы случайной встречи. Он вникал в его дела и брался улаживать его проблемы, он искренне интересовался здоровьем жены, матери и детей, передавал им приветы и милые сувениры. Олег вел с ним длинные душеспасительные беседы, исповедовал и помогал облегчить душу, внушал убежденность в правильности и высокой моральности избранного пути.

Как хороший профессионал, он искренне дружил с ведомым, и, судя по официальным отчетам, тот отвечал ему взаимностью.

Это чрезвычайно важно, потому что добрые чувства и теплые воспоминания могут сгладить психологические сложности в момент активизации и исключить эксцессы. Но ко мне все это не относилось. Я видел агента только один раз, и то издали, когда прикрывал Олега на их встрече с передачей секретных материалов. А он меня и вовсе никогда не видел. Естественно, и никакого расположения ко мне не испытывал. Я был сбоку припека. По всем правилам, на активизацию должен был выходить Павловский. Но он, к сожалению, не мог этого сделать, потому что привык мочиться стоя, а не сидя на корточках, как женщина.

По прямой широкой улице с легким шелестом проносятся блестящие дорогие машины. Дешевых, старых, поцарапанных и ржавых здесь просто нет. Яркое солнце отражается в зеркальных боках небоскребов. Прохожих на улице немного. Большая часть в европейской одежде, хотя немало и в местной.

Три молодые девушки с открытыми лицами, но полностью закутанными фигурами заходят в уличное кафе. Лицо, ступни ног и кисти рук не возбраняется показывать посторонним мужчинам. Все остальное тело – это аурат: запретные, срамные места. Чтобы надежней скрыть самый страшный аурат, все дамы обязаны носить длинные кружевные панталоны…

Девчонки весело пересмеиваются, так же, как их сверстницы где-нибудь в Москве или Тиходонске. Так, да не так… У одной абая распахнулась, открывая сапоги, короткую юбку и голые белые ноги между ними – меня как током ударило! Хотя короткими юбками нас не удивишь, по контрасту, невинный кусочек обнаженного тела производит необычно сильное впечатление! К тому же просто голые ноги – это одно, а аурат – совсем другое… Девчонки садятся за столик, будут болтать, пить кофе, может быть, курить кальян. Здесь тоже существует новая формация! А вот старая… На углу стоит женщина – вся в черном, из узкой щели платка выглядывают невыразительные глаза, из открытых тапочек вытарчивают босые ступни. Такие пальцы были у нашего сантехника дяди Пети.

Поспешно перевожу взгляд на апельсиновую «ламборджини», делаю глоток безоблачного голубого неба, ласкаю глаз безупречными костюмами в витрине «Уомо Босса» и постепенно сбиваю оскомину.

Я иду в «Этисалат» – местный концерн сотовой связи, благо от «Метрополитен пэлас» до него рукой подать. На мне легкий, песочного цвета костюм, светлая шведка с расстегнутым воротом и дырчатые туфли из тонкой кожи. Неброско, солидно и элегантно. Именно так и должен одеваться респектабельный русский бизнесмен, прибывший на предстоящий торговый фестиваль. Солидный человек не швыряет деньги на ветер, а тратит их рачительно и разумно, поэтому он первым делом приобретает местную сим-карту, позволяющую в пять раз снизить стоимость разговоров по мобильнику. Таким образом, мой визит в высотное здание с огромным шаром на крыше вполне мотивирован.

А по случайному стечению обстоятельств, именно в «Этисалате» работает человек, который в документах Центра проходит под псевдонимом Анри. Раньше он служил на военно-морской базе в Эль-Фуджэйра и занимался шифрованной радиосвязью между берегом и кораблями, именно тогда Павловский его и завербовал. Конечно, интересовали нашу Службу не столько торпедные катера и малочисленные тральщики Эмиратов, сколько авианосцы, крейсеры и подводные ракетоносцы базирующейся в Заливе группировки американского флота. Но потом Анри ушел в отставку и, как у нас говорят, «утратил разведвозможности», а потому необходимость в его услугах отпала.

Теперь что-то изменилось, и директор торговой фирмы «Столичные огни» Игорь Андреевич Горин идет заключать контракт с местным оператором мобильной связи.

Правда, обеспечивающая работа, которую должны были выполнить коллеги из местной резидентуры, проделана, как всегда, хреново. Совсем молодой паренек по имени Миша – вряд ли он успел получить звездочку старшего лейтенанта – сообщил только то, что Анри входит в число служащих «Этисалата». Выяснить, кем и в каком подразделении работает наш агент, Миша не смог. Как он туманно объяснил – «не представилось возможным».

Конечно, если не отрывать задницу от стула и выходить из посольства только на пляж, в торговый центр и на золотой рынок, то и возможности будут представляться соответствующие: поплавать в Заливе, поглазеть на женщин в купальниках да затариться кольцами, цепочками и браслетами по полной программе. Приятно, полезно, и риска никакого. Но если спросить: «А причем тут разведка?» – то рискуешь нарваться на непонимающий взгляд честных глаз: «Какая разведка? Ах да… Не представилось возможным!»

Новая формация… Поколение «пепси».

Но я-то представитель старой школы и потому, затратив десять минут, с помощью стоящего в холле отеля компьютера и трех монет по пять дирхам такую возможность получил. «Этисалат» – enter, «структура» – enter, «персонал» – enter, и на мониторе появился список фамилий. Отхлебнув из банки холодной колы, нашел нужную: Ахмед Табба – enter, вот и его должность – старший менеджер по работе с VIP-клиентами!

Чуть в стороне, на подиуме, степенно пьют кофе четыре местных жителя в белоснежной, тщательно отглаженной одежде. Араб арабу рознь. Я где-то прочел замечательную фразу: эмиратские арабы отличаются от своих египетских собратьев так же, как английские лорды от румынских цыган. Так оно и есть.

В помещении «Этисалата» кондиционированная прохлада, простор, чистота, солидные интерьеры и вышколенные служащие. Обзавестись сим-картой – дело пяти минут. Нужны ксерокопии паспорта и визы, сто восемьдесят дирхам, что чуть больше пятидесяти долларов, более милых и привычных сердцам моих соотечественников, – и звони по щедрому эмиратскому тарифу, сколько душе угодно и делу необходимо!

Но господин Горин усложняет задачу: сотрудники его фирмы намерены работать в Дубае довольно долго и интенсивно, круглые сутки им придется связываться со всем миром и друг с другом, а потому они хотят образовать корпоративную сеть и получить дополнительные скидки. Молодой араб в белой шведке с бейджиком на кармане мгновенье раздумывает, потом звонит по внутреннему телефону и передает русского бизнесмена мгновенно появившемуся коллеге – почти близнецу, только чуть постарше и одетому в европейский костюм. Судя по карточке на лацкане, его зовут Махмуд. Тот проводит требовательного посетителя в другой зал, предлагает обязательный чай или кофе и начинает излагать правила заключения корпоративного договора. Однако оказывается, что перспективный клиент хочет на первом этапе получить кредит под залог имущества фирмы, точнее, той его части, которая привезена на торговый фестиваль.

Никаких проблем не возникает: клерк откладывает заготовленный бланк и начинает заполнять карточку оценки имущества. Кредит надо погасить в течение месяца, но Горин просит полтора-два. Махмуд перестает писать, бросает короткий испытующий взгляд, но все же кивает. Тогда вводная усложняется: «Столичные огни» намерены осуществлять платежи из России, а местные финансисты с русскими банками не работают.

Фантазия иссякает, если Махмуд опять кивнет, то я не знаю, что еще придумать. Разве что предложить расплачиваться рублями…

Но менеджер, к счастью, достиг потолка компетентности, он отодвигает карточку и начинает звонить начальству. Потом приглашает следовать за ним и приводит меня в просторную комнату, где за столами восседают три человека. Понимая, что близок к цели, я мгновенно сканирую взглядом их лица. Если кто-то думает, что я ищу аккуратный пробор, усики-стрелочки или орден Почетного легиона в петлице, то он ошибается. Прозвище, а точнее, оперативный псевдоним агента, или просто «псевдо», не должно отражать никаких подлинных индивидуальных признаков. Анри может быть седым стариком, негром или даже женщиной. Прикрывая встречу с Павловским, я его не рассмотрел. Поэтому я просто вспоминаю фотографию из личного дела. Симпатичное худощавое лицо, тонкий орлиный нос, ухоженные тонкие усики…

Все трое – арабы, облаченные в национальную одежду: белые рясы и стянутые толстыми черными шнурками платки на головах. На самом деле это не рясы и не платки, а кондуру и гафии. У двоих гафии белые, у одного – в мелкую розовую клеточку. Странно. Такой узор носят жители Саудовской Аравии.

Махмуд ведет меня именно к «саудиту», тот показывает на гнутый, с дырчатыми сиденьем и спинкой стул, с профессиональной приветливостью улыбается. Это явно не Анри. У него одутловатое лицо, мешки под глазами, густые черные усы почти закрывают рот, в них заметны многочисленные седые прожилки. И бейджик с надписью «Ахмед Табба»!

Меня бросило в жар. Подстава! А Махмуд и двое за соседними столами – местные контрразведчики, ловящие «на живца»!

Мелькнула паническая мысль: сбросить уликовые материалы! Но ее догнала следующая: ничего запретного и противозаконного при мне нет. А потом пришло отрезвление: никто в ОАЭ не знал о моем прибытии, а следовательно, никто не мог к нему готовиться! Значит, Анри просто здорово изменился, ведь снимок для личного дела сделан тринадцать лет назад, в те годы и я выглядел совсем по-другому. Да и нервишки были покрепче… Я взял себя в руки, подышал низом живота, перевел дух.

– Чем могу помочь?

Ахмед Табба привычно улыбался клиенту.

Игорь Андреевич Горин улыбнулся в ответ и в очередной раз начал излагать запутанную историю своих намерений. Корпоративная сеть, скидки, кредит под залог имущества, которое еще не привезено…

Менеджер «Этисалата» уже понял, что овчинка не стоит выделки, и утратил интерес к посетителю. Хотя по восточному обыкновению он продолжал кивать и улыбаться, но улыбка завяла, потеряв искреннюю лучезарность, а глаза остекленели и, хотя не закрылись, обратились внутрь себя, будто задернулись матовые полупрозрачные шторки, чтобы никто не мешал всякими глупостями дремать уставшему мозгу. Чиновник ждал, пока скупой клиент закончит, чтобы обтекаемо произнести нейтральную и необидную фразу, что-нибудь типа: «Позвоните, пожалуйста, завтра – я должен проконсультироваться с боссом».

Разговор идет на английском – персонал солидных фирм владеет им довольно прилично, гораздо лучше русских туристов и бизнесменов. Господин Горин составляет приятное исключение – он совершенно свободно говорит по-английски. А сидящий в его оболочке Дмитрий Полянский знает еще девятнадцать языков, правда, в разной степени: некоторые в совершенстве, некоторые лишь настолько, чтобы уметь объясниться. Арабский, к сожалению, во второй категории. Дело усугубляется тем, что в нем более двадцати разновидностей, а фраза «могу объясняться» в личном деле Полянского относится к диалекту «шоа», распространенному в Нигерии и существенно отличающемуся от диалектов Аравийского полуострова.

Поэтому директор фирмы «Столичные огни» нудно и монотонно жует свою невразумительную жвачку на английском. А Полянский дожидается удобного момента и надеется, что он наступит раньше, чем жвачка иссякнет. К счастью, так и произошло.

Махмуд вышел, один из арабов пошел следом, второй увлеченно говорил по телефону.

– Однажды мой соотечественник уже заключал с вами подобный контракт, – вставил я в бессмысленный словесный поток ключевую фразу. И добавил: – Его звали Константин…

Под таким именем Анри знал бедного Олега Павловского.

– Но это было давно, я понимаю, что обстоятельства могли измениться…

Как профессиональный вивисектор, я впился взглядом в лицо собеседника.

Потребовалось несколько секунд, чтобы смысл сказанного пробился сквозь пелену безразличного равнодушия. Ахмед Табба вынырнул из глубин самого себя. С таким обреченным отчаянием выныривает на поверхность выдернутая тралом глубоководная рыба.

Мышцы лица окаменели от напряжения, шторки на глазах мгновенно раздернулись. В глубине зрачков страх бился с надеждой на простое совпадение слов и имен. Мало ли на свете Константинов… Брось, Анри, не строй иллюзий – ты достаточно долго занимался шпионажем, чтобы уяснить: в этом деле не бывает ни случайностей, ни совпадений!

– Но вы можете быть уверенными в нашей платежеспособности, наша фирма располагает значительным имуществом, уже сейчас мы завезли компьютеров и средств связи на пятьдесят тысяч долларов, а в ближайшие дни активы утроятся, – я продолжал впустую сотрясать воздух, укрепляя зыбкую надежду агента. Для того, чтобы разбить ее вдребезги, окончательно и бесповоротно.

– К тому же, – я сделал паузу. – В пустыне путника приветливо встречают у каждого оазиса.

Это был пароль. Наступил момент истины. Ахмед Табба мог вызвать полицию, мог послать меня на три буквы или на все четыре стороны света, а мог превратиться в Анри.

Ситуация моделировалась в Центре по всем правилам теории игр, проигрывалась на компьютере с учетом известных нам факторов, и получалось, что шансы на успех составляют от шестидесяти до семидесяти процентов. Показывая компьютерную распечатку, Иван хлопал меня по плечу и оглушительно хохотал: «Ну вот, Маша, а ты боялась!»

Но здесь, «на холоде», как называется поле боя нелегального разведчика, даже если оно находится в жаре аравийской пустыни, тридцать – сорок процентов на неудачу воспринимаются совсем не так оптимистично, как в Москве. Особенно принимая во внимание роль неизвестных факторов, которых за семь лет могло накопиться немало. Если же учесть, что задница Ивана осталась на родине в комфортабельном кабинете, а моя находится в полной юрисдикции эмиратских властей, то ясно, кому из нас процент вероятного провала кажется мизерным, а кому – неоправданно большим.

Правда, предъявить обвинение мне практически невозможно. К тому же, если я через час не позвоню в посольство, то русского бизнесмена Горина начнут искать соотечественники. А они знают, откуда начинать поиски. Но… Силовое задержание, тюрьма, допросы, «детектор лжи», а возможно, и «сыворотка правды» – все это не способствует укреплению здоровья и нервной системы. К тому же неизвестно, как развернутся Миша и его посольские коллеги. Вдруг им «не представится возможным» сделать что-нибудь для моего освобождения!

Ахмед Табба сидел неподвижно, словно каменное изваяние. Только капли пота катились из-под клетчатого платка, нарушая представление о твердом сухом камне. Да выпученные глаза лихорадочно блестели, что у статуй, как правило, не наблюдается. Он явно не знал, что делать. Естественная реакция агента меня обрадовала: значит, местная контрразведка не входит в число неизвестных Центру факторов, определяющих поведение Анри.

Второй араб продолжал говорить по телефону. Я чуть понизил голос.

– Очевидно, мне надо представить дополнительные документы. А не поужинать ли нам сегодня в «Гранд Хайятте»? Там все и обсудим…

Менеджер качнул головой и промокнул потный лоб платком из тончайшего батиста.

– Завтра в два верблюжьи бега. Советую посетить, туристам это всегда интересно.

Окаменелость лица прошла, глаза приняли обычное выражение, пот перестал заливать глаза. Передо мной сидел активизированный Анри.

* * *

Засыпанные снегом серые скалы, россыпи валунов, заснеженные ели в огоньках рождественских гирлянд, подвесная канатная дорога с креслами на три человека… Народ поднимается в гору, а потом сверху несутся лыжники, из ледового желоба вылетают сани, по желобу поменьше скатываются дети на ярких пластиковых матрацах… Я бывал на Чегете, в австрийском Интерлакене и в швейцарском Андерматте – все очень похоже. Изображаю глуповато-удивленную улыбку, мотивированно осматриваюсь по сторонам…

Но «хвоста», сопровождавшего меня от самого «Этисалата», не вижу. Неужели он остался у входа? Самое умное – именно так и поступить. Но преследователь не вел себя особенно умно: довольно грубо шел по пятам, когда я взял такси, он почти открыто вскочил в следующее и ехал следом, даже не пытаясь выдержать дистанцию приличия…

Низкое молочное небо с темной пенкой облаков, кажется, беременно снегопадом, хотя снега и так много: ярко раскрашенный гусеничный «Карпентер» старательно ровняет взлохмаченную лыжню. На неожиданно близком горизонте тускло просматривается неизвестно какой горный хребет. Минус два градуса, зябко поеживаясь, непривычные к морозцу люди заходят в ярко освещенную кофейню. Чуть ниже – здание из грубого камня и деревянных брусьев, похожее на альпийскую гостиницу, только в ней никто не живет… Это странность, причем одна из многих. Лыжники все в одинаковой, явно взятой напрокат одежде: черно-желтых куртках и однотипных ботинках. Очень много смуглых лиц, у некоторых из-под курток выглядывают белые кондуру, кое у кого на головах гафии…

Такого не увидишь ни в Альпах, ни в Приэльбрусье, и можно было бы потеряться в догадках: откуда на горнолыжный курорт высадился арабский десант? Но другие странности придают картине и вовсе сюрреалистический вид… С низкого неба светят не звезды, а ряды квадратных светильников; на горизонте, там, где мутное молочное небо смыкается с горной грядой, висят мощные блоки кондиционеров, хищно оскалившиеся четырнадцатью зарешеченными кругами вентиляторов. Кафка, да и только!

Крашеное небо, нарисованные горы и облака, искусственный снег, подъемники, лыжи и санки – все это находится в огромной, косо торчащей на семьдесят метров вверх трубе, за стальной обшивкой которой температура воздуха доходит до тридцати градусов… Я сказал таксисту первое, что пришло на ум: «В самое интересное место города!» И он привез в «Sky Dubai» – единственный в мире горнолыжный комплекс, рукотворно созданный в пустыне.

Неспешно иду к подъемнику, ловко запрыгиваю на раскачивающееся сиденье, улыбаюсь арабским мальчишкам, бросившим в меня снежок, оборачиваюсь, чтобы помахать им рукой… И вижу своего преследователя! По привычке отражать внешние данные объекта в псевдониме я даю ему прозвище – Амбал.

Сложением он не похож на араба: высокий, широкоплечий и весит не меньше ста килограммов. Впрочем, это не имеет большого значения… Куда важнее другое: на что этот тип настроен, умеет ли он драться, способен ли терпеть боль и причинять ее другим, а главное – приходилось ли ему убивать? Именно эти качества составляют суть уверенности в своих силах, именно они отличают профессионала от дилетанта и определяют исход как психологического противостояния, так и прямой физической схватки! Ну и, конечно, очень важно, какое задание он получил…

Лицо Амбала отражает жесткую решительность и внутреннюю опасность, но то, что он садится на следующее кресло подъемника, окончательно выдает дилетанта. Ну, возьми и пропусти одно для приличия! Ни один агент наружного наблюдения не действует так беспомощно и непрофессионально. К тому же наблюдатели никогда не работают в одиночку. И не заходят туда, откуда нет другого выхода, – куда проще подождать у входа! Кто же это?!

Сиденье слегка раскачивается, постепенно успокаиваясь. Я еду один, Амбал тоже. Сзади и впереди нас – вообще пустые кресла. Похоже, что наверху народу не густо. Может, потому, что уже конец дня, а может, оттого, что сюда, в основном, приходят любители экзотики, а не лыжники…Откуда возьмется в пустыне увлечение горнолыжным спортом? Если Амбал знает это, и если у него задача сломать мне шею, то оценка его действий как беспомощных и дилетантских меняется – тогда это демонстративное преследование обреченной жертвы, призванное подавить ее волю к сопротивлению… Правда, он не знает, что проделать со мной и то, и другое не так-то просто! Как не знает и того, что по планированию оперативных комбинаций у меня всегда была твердая «пятерка»: и в учебе, и в реальной жизни. И сейчас у меня уже созрел вполне приемлемый план…

На верхней площадке искусственность снежного мира становится очевидной. Наверное, оттого, что вблизи грубая имитация горной гряды не способна никого обмануть, а ящики кондиционеров нависают прямо над головой, да и вместо раскинувшегося во все стороны высокогорного простора откровенно открывается только сплющенный овал закамуфлированной трубы.

В трех сотнях метров внизу гораздо многолюдней. Европейская пара готовится к спуску, два араба с любопытством наблюдают, как молодой человек помогает девушке надеть лыжи. Для них в диковинку не только снег и подъемники, но и то, как мужчина прилюдно трогает женщину за ноги. Бедолаги – у них с этими делами строго…

Лыж тут много – целая стойка. Спрыгнув с подъемника, я быстро подхожу к стойке, беру первые попавшиеся, привычно застегиваю крепления прямо на летних туфлях. Так недолго и ноги переломать! Но другого выхода нет…

Я подхожу к краю спуска и перед тем, как устремиться вниз, быстро оглядываюсь. Амбал неловко соскочил с подъемника и застыл, как парализованный, не сводя с меня остекленевшего взгляда. Он явно не ожидал такого оборота событий. Ну что ж, адью!

Искусственный снег хрустит под лыжами, свистит в ушах (или в воображении) кондиционированный воздух пустыни, мелькают пустые кресла подьемника: одни быстро движутся навстречу, другие медленно спускаются вниз, и я легко их обгоняю…

Несколько мгновений, и спуск заканчивается, я торможу, вздымая облако снежной пыли, отстегиваю крепления, сбрасываю прокатную куртку и быстро иду к выходу. По пути оглядываюсь, смотрю наверх, но Амбала нигде не видно. Холодный воздух заползает под летний костюм, кожа покрывается пупырышками, впрочем, ненадолго: по контрасту на улице кажется гораздо жарче, чем раньше. У выхода такси стоят в огромной очереди за людьми. Все машины одной модели – «тойоты-камри». Я не знаю, куда ехать и потому вновь говорю первое, что приходит в голову:

– Магазин «Тойота»!

Водитель-индус в национальном тюрбане кивает и трогает с места. Я напряженно смотрю в заднее стекло. Но «хвоста» нет. Амбал был один. Он не мог принимать быстрых решений и не умел кататься на лыжах. Но кто он вообще такой, черт побери?! Ногам прохладно. Я опускаю взгляд. В летние туфли набился снег.

* * *

Внешне Тиходонский ипподром и Дубайский над-аль шира похожи гораздо больше, чем обозначающие их слова.

Еще вольным подростком, когда мои поступки определялись не холодной логикой и строгой целесообразностью разведзаданий, а совершенно нерациональными наклонностями, пристрастиями и интересами, я с друзьями тайком от родителей ходил на скачки. В субботу скаковой день короче – с двух до пяти, в воскресенье забегов больше, и зрелище длилось с двенадцати до шести. Развлечений тогда было мало, личный автомобиль считался редкостью. Плотные толпы однообразно одетых граждан пешком шли от трамвайной остановки мимо тюрьмы, к огромному зеленому овалу в старой части города, протискивались сквозь узкие калиточки в сером бетонном заборе и попадали в мир запрещенного в те годы азарта и осуждаемого запаха не вполне трудовых денег.

Возбужденно шумящие трибуны, аромат жирных шашлыков и кислый запах разбавленного пива, вечные бесплодные поиски «знатоков» из конюшни с якобы стопроцентно верной «наколкой», жадное бурление у касс тотализатора: «Пять на „тройку“ в ординаре», «Шесть „двапять“ в двойном…»

Это все прелюдия к главному: удар колокола, взмах стартового флажка, и вот уже, высоко вскидывая ноги, несутся по мягкой, как пух, земле породистые донские скакуны, с тонкими, как у шикарных женщин, лодыжками…

Над-аль шира – ипподром для верблюжьих бегов: такой же огромный овал, только в пустыне, обсажен он не тополями и акациями, а пальмами. По внешнему кругу, вытянув длинные шеи и хищно оскалившись, мчатся неузнаваемые стремительные животные, которых у нас привыкли называть степенными кораблями пустыни.

Сейчас от их важной и плавной степенности не осталось и следа: стартовая скорость неведомых горбатых зверей – шестьдесят километров в час, трассовая – тридцать, это легко проверить по стрелке спидометра внедорожника «мицубиси паджеро», который, вздымая облака легкого песка на поворотах, несется параллельно верблюдам. Анри азартно припал к рулевому колесу.

Сегодня он в европейском наряде: белой сорочке с едва подвернутыми рукавами, светлых брюках и кожаных сандалиях на босу ногу. На носу – зеркальные каплевидные очки. Рубашка расстегнута и открывает грудь без малейших признаков растительности. Только в России и на Кавказе волосатость самца homo sapiens рассматривается как символ мужественности и показатель высокой потенции. Над безволосым Иваном в школе все подтрунивали, особенно веселился Тенгиз Кавзадзе, сплошняком заросший иссиня-черной густой шерстью, как снежный человек. В арабском мире все волосы на теле тщательно выбривают, здесь бы смеялись над Тенгизом. Да и на родине приоритеты изменились: лишенный волос Иван теперь генерал и большой начальник, а «снежный человек» Тенгиз ушел на пенсию майором. Причем именно Иван и отправил его в отставку. Кому над кем смеяться?

Интересно, почему Анри оделся столь вызывающе для араба? Насаждаемый журналом «Вог» раскованный стиль подчеркнутой небрежности в этих краях не приветствуется, а он вон даже манжеты не застегнул и грудь на всеобщее обозрение выставил… Чтобы меньше привлекать внимание в толпе, наполовину состоящей из туристов? Но таких жертв от него никто не требовал, да и обстановкой они не вызываются. А люди обычно не делают без необходимости того, что им неприятно. Может, он чувствует себя европейцем? Но тогда нет целостной личности, у него должны быть внутренние противоречия, проблемы, тогда нельзя точно прогнозировать его поведение, а значит, нельзя полностью доверять… Хотя на раздвоение личности в данном случае не похоже… Странно. Изучая агента, я впервые не могу объяснить его мотивацию. Но мы еще слишком мало знакомы…

«Мицубиси паджеро» мчится вперед, ритм мотора входит в резонанс с ритмом скачки. Тонированные стекла ослабляют яркие солнечные лучи, мощный кондиционер насыщает салон прохладой, силы инерции то бросают меня на туго натянутый ремень, то прижимают к кожаному сиденью.

Справа и слева несутся автомобили других болельщиков: темпераментные арабы предпочитают следить за гонкой вблизи, а не с трибун. Такой азарт не бывает бескорыстным, и я понимаю, что отсутствие официального тотализатора компенсируется наличием подпольного. Анри перед началом обронил, что шейхи проигрывают здесь целые состояния. И сам он пригнулся к рулю и хищно оскалился, как беговые верблюды, даже поскрипывает крепкими, чуть желтоватыми зубами.

– Давай! Давай!

Он выворачивает руль, чтобы не столкнуться с желтой «тойотой», притормаживает, пропуская угловатый черный «гелендваген», жмет газ, обходя серебристый «крайслер» и снова вырываясь вперед. Автомобильная гонка идет параллельно верблюжьим скачкам, но она не имеет самостоятельной ценности: каждая машина ведет своего верблюда, в этом и только в этом смысл борьбы моторов.

– Давай, давай! – уже в голос кричит Анри, подбадривая идущего вторым дромадера под яркой лиловой попоной. Крохотный наездник корчится за горбом, бьет тонкой палкой по крупу, я смотрю в бинокль и ужасаюсь – это мальчик, ему не больше семи лет! Если он не удержится, тяжелые копыта размолотят его в клочья…

Но мальчик держится, и тонкая палка делает свое дело: лиловое пятно продвигается вперед и первым пересекает линию финиша!

– Ал‑ла‑ла! – в восторге кричит Анри, хлопает ладонями по кожаной обшивке руля и громко, восторженно смеется.

А ты азартный, Парамоша!

– Ура! Ура!

Я тоже бурно радуюсь за друга. Пусть мы еще не настоящие друзья, но моя радость ему приятна и способствует ответной симпатии.

Анри сбрасывает скорость и клетчатым платком вытирает вспотевшее от азарта лицо. Платок свежий, не вчерашний, но тоже из тонкого батиста.

– Очень хороший верблюд! – говорит Анри, и улыбается. – Такой стоит триста тысяч, не меньше!

– Да ну?! – изумляюсь я. – Триста тысяч дирхам?!

– Нет, – агент качает головой и улыбается еще шире. – Долларов. Триста тысяч долларов! Однажды самку продали за миллион!

– Не может быть!

– Точно, точно, – кивает головой Анри. – А обычный верблюд – всего две-три тысячи.

И без видимой связи с предыдущим интересуется:

– Ты ел верблюжатину? Она продлевает жизнь и укрепляет мужскую силу!

– Никогда! – оживляюсь я. – Может, посоветуешь хороший ресторан, где можно ее попробовать? Там и пообедаем!

Анри аккуратно паркует свой огромный джип напротив входа в над-аль шира. Он сосредоточен.

– В ресторанах не подают верблюжатину. Ее можно отведать только на свадьбе, когда много гостей. Иначе нет смысла забивать такое большое животное…

Анри выключает двигатель.

– А почему в скачках участвуют дети? – спрашиваю я. Это единственный вопрос, который я задаю без явной или скрытой цели, из чистого любопытства. – Неужели не жалко подвергать их такому риску?

Анри морщится, чувствуется, что эта тема ему неприятна.

– Это не наши дети. Это палестинцы, индусы, малайцы. Их покупают, иногда похищают. Вообще-то принят закон, разрешающий скакать только с пятнадцати лет. Но чем меньше вес всадника, тем больше шансы на успех, так что сам понимаешь…

Он просит меня посидеть в машине и исчезает. Я внимательно осматриваюсь. Парковка забита автомобилями. На площади перед входом бурлит толпа в арабских и европейских нарядах. Привычно разбиваю прилегающую территорию на сектора, внимательно сканирую каждый взглядом. Ничего подозрительного.

Возвращается очень довольный Анри. Я понимаю, что мои предположения о подпольном тотализаторе оправдались. Он нашел подпольного букмекера и получил свой выигрыш. Анри возбужден, у него хорошее настроение. Видно, выигрыш достаточно крупный. Он широко улыбается. И я широко улыбаюсь в ответ. Мы выглядим одинаково весело. Хотя он отдыхает, а я работаю.

Я продолжаю изучать агента и узнаю его все лучше. Он аккуратен, последователен, очень азартен. Азарт в нем перевешивает осторожность. А может, он настолько доверяет мне, что не ощущает опасности? Нет, вряд ли…

Никогда нельзя обольщаться, особенно в столь деликатных делах! Просто у него крепкая нервная система. Еще одна положительная черта – на отдыхе Анри не забывает о страховке: возвращаясь к машине, он несколько раз очень профессионально проверился… И вообще – азарт ли привел его сюда или холодный и очень трезвый расчет? Если выбирать безопасную точку для шпионского контакта, то верблюжьи бега – идеальное место! Ибо, вопреки мнению дилетантов, в многотысячной толпе вести наблюдение очень трудно, а вот оторваться от него довольно легко…

Анри садится за руль, включает двигатель.

– В «Гранд Хайятт» ехать не стоит, – говорит он, будто продолжая разговор.

Значит, мое мимолетное вчерашнее предложение, да еще сделанное в напряженный момент сильнейшего психологического стресса, не кануло в Лету забвения. Оно обдумано и проанализировано. Еще один элемент положительной характеристики агента. Я добавил очередной жирный плюс в невидимый, но очень важный реестр.

– Там действительно хорошие рестораны, но это отель не моего уровня. Появляться там – значит навлекать подозрения. Особенно с иностранцем, – добавил Анри, понизив голос. – Поэтому лучше просто выедем на берег залива…

Плюс очень рационален! И осторожен… Только вот необъясненная раскованность в одежде… Но это такой нюанс, которым в данной ситуации можно пренебречь. В конце концов, мне не работать с ним месяцы и годы…

Джип уверенно идет в плотном потоке машин. Справа открылся фешенебельный район, застроенный богатыми виллами местных жителей.

– Это Джумейра, в переводе «искрящиеся огни», – гостеприимно поясняет Анри. – Всего тридцать семь лет назад здесь была деревушка рыбаков, и костры искрили в ночи… А кроме костров ничего не было!

Поразительно! Теперь кругом ровные, без единой трещины или морщинки, черные дороги, сотни отелей, причем не просто богатых и роскошных – каждый является чудом, поражающим воображение. В одном воспроизведена Венеция – каналы, по которым снуют катера и маленькие лодки, возле другого действует горнолыжный курорт с климатом Альп и искусственным снегом, вот похожий на трехсотметровый парус самый высотный береговой отель мира «Бурдж аль Араб» – единственный семизвездный по международной классификации… И виллы, не похожие одна на другую…

– А теперь видишь, какое великолепие, – улыбается Анри. – Вилла араба должна быть лучше, чем вилла его брата!

Я ошарашенно смотрю на сотни башенных кранов, десятки искрящих огнями электросварки остовов небоскребов, земснаряды, намывающие огромные искусственные острова, и понимаю, что у меня на родине никогда ничего такого не будет. Вообще ничего красивого и путного не будет. Только серость, убожество, грязь и срань. Все «громадье планов», все грандиозные задумки рассеются звуками бесполезных слов и уйдут в вязкий российский глинозем, потому что кто хотел сделать, тот уже это сделал. За неполных сорок лет. А кто не хочет – тот болтает, сотрясает впустую воздух, что позволяет ему безнаказанно воровать…

«Кто знает – молчит. Кто говорит – не знает». Мне нравятся восточные поговорки: лаконичные, образные, парадоксальные и мудрые. Перед командировкой я прочел не меньше сотни, и это, пожалуй, наиболее объемная часть моей подготовки.

– А почему не приехал Константин? – вдруг спрашивает Ахмед Табба, и атмосфера в кондиционированном салоне «мицубиси паджеро» резко меняется.

Размышления о судьбах государств отодвигаются на задний план, потому что на передний выходят не такие глобальные, но куда более важные в конкретной ситуации проблемы. Например, расположенность и искренность подданного эмирата Дубаи Ахмеда Таббы. Ибо даже пять лет в эмиратской тюрьме для директора фирмы «Столичные огни» Игоря Андреевича Горина – гораздо большая катастрофа, чем нереализованные планы на его родине и разворованные там миллиарды…

А пять лет – по местным меркам, минимальный срок! Правосудие в Эмиратах суровое, и получить за шпионаж двадцать – тридцать лет вполне реально. Правда, есть и поблажки: если осужденный наизусть выучит Коран – пятнадцать лет могут скинуть. Я старательный, прилежный, и у меня хорошая память… Но пятьсот страниц вряд ли осилю… Впрочем, кто выучит двадцать сур, а это меньше половины, тому сбрасывают десять лет. Это, конечно, не пятнадцать, но тоже хорошо… И чего я не захватил с собой Коран? Читал бы потихоньку… И для создания положительного образа господина Горина это было бы полезно…

– Он не смог.

– Почему? – Анри требовательно смотрит на меня сквозь зеркальные очки. Он знает азы конспиративных контактов. Посторонний человек не приходит к агенту ни с того ни с сего. Для этого должны быть веские причины. Очень веские!

Но что я могу ему ответить? Что мой друг и коллега Олег Павловский, оперативный псевдоним Константин, мочился так, как и положено европейскому мужчине, – стоя, хотя ситуация требовала, чтобы он делал это сидя? Вряд ли Анри поймет, о чем идет речь. Да и в Центре решили, что говорить агенту правду нецелесообразно: пусть надежда встретиться с куратором согревает ему душу и стимулирует старательность и преданность…

– Потому, что он в очень важной и срочной командировке, – уверенно говорю я. – Вы же знаете нашу работу!

– Да, – Анри кивает. Он не настолько искушен в правилах шпионажа, чтобы определить – говорю я правду или лгу. Поэтому он мне верит и с сожалением вздыхает:

– Ветры всегда дуют не туда, куда хотят корабли…

Эту поговорку в сборнике я не видел, но это и не важно. Важней другое: наш агент еще и философ!

Про вчерашнее приключение с Амбалом я не рассказываю, чтобы раньше времени не спугнуть Таббу. Пусть вначале даст согласие. Как говорится у нас, в России: главное – ввязаться в драку, а там посмотрим…

«Мицубиси паджеро» запрыгал по кочкам и ухабам, будто злой джинн перебросил его за четыре тысячи километров из мира киношных – черных с белой разметкой дорог в царство вечного российского бездорожья. Но это была всего-навсего огромная строительная площадка, засыпанная щебенкой, исчерканной колеями большегрузных самосвалов. Отсюда в Персидский залив уходила насыпная дамба – стебель огромного пальмового листа, на котором построят две тысячи вилл и сорок высотных отелей. А вокруг сделают волнорез из гигантских арабских букв, которые образуют любимую фразу шейха: «Не каждый, кто говорит, – мудрец, не каждый, кто на коне, – всадник…» Прочесть мудрый афоризм можно будет из космоса: со спутника, с Луны, с Марса, с Альфа Центавра. Пусть знают!

Через пару километров наш джип выехал на совершенно пустынный песчаный пляж, и Анри притормозил в пяти метрах от ласковой даже на вид, отблескивающей солнечными бликами воды.

– Здесь можно разговаривать спокойно, – говорит агент, и мы выходим наружу. Песок мягко скрипит под ногами. Пахнет большой водой. Я достаю из кабины свой кейс. Анри слегка напрягается. Я приветливо улыбаюсь, нейтрализуя его озабоченность.

– Мы встречаемся лишь второй раз, но Константин рассказывал о вас только хорошее, – учтиво говорю я. – Надеюсь, что со временем мы станем настоящими друзьями. А пока я прошу принять знаки уважения к вам и вашей семье.

Анри не отказывается. Это хороший знак. Похоже, он согласится продолжать сотрудничество.

– Это вам, – я протягиваю массивные карманные часы из серебра. Судя по удовлетворенному выражению лица, Анри оценил ценность подарка.

– Это для вашей жены, – на свет появляется красивая коробочка французских духов.

Анри удовлетворенно кивает.

– Это для вашей мамы, – я достаю гутру: черный, с серебряной отделкой головной платок.

Все подарки куплены в местных магазинах, они нейтральны и не несут на себе иностранного следа.

– А это деткам, – поскольку я не знаю, сколько детей добавилось к известным Центру мальчику и девочке за прошедшие годы, то вручаю будущему другу две сияющие лаком машинки и две нарядные куклы. Разберутся сами.

Анри доволен, он тепло благодарит, с подчеркнутым восторгом жмет мне ладонь двумя руками и преданно смотрит в глаза. Это производит впечатление полнейшей дружеской расположенности, если не знать, что на арабском Востоке внешние знаки внимания значат еще меньше, чем во всех других краях.

Но как бы то ни было, прелюдия закончена, обе стороны выдержали правила приличия, и теперь можно со спокойной совестью переходить к делу.

– Дорогой друг, – церемонно говорю я и подхожу к агенту на дистанцию доверительного разговора. Теперь хорошо бы взять его под локоть, но здесь это рассматривается как знак фамильярности и бесцеремонности, поэтому я сдерживаюсь и кладу руку на борт собственного пиджака.

– Вы долго и плодотворно сотрудничали с моим другом Константином, причем эта работа приносила пользу обеим сторонам. Я бы хотел просить вас продолжить сотрудничество. На тех же условиях, если у вас нет других предложений…

Анри молча поглаживает тронутые сединой усы. Пауза затягивается, и я сразу понимаю, в чем дело.

– Впрочем, инфляция усиливается, и будет справедливо, если ваше вознаграждение возрастет, ну, скажем… на тридцать процентов!

Я в очередной раз лгу. Нет, это грубое слово, и оно не учитывает специфики нашей Службы. Лучше употребить другой, более мягкий термин. Эвфемизм, как говорят высоколобые интеллектуалы. Я, скажем так, лукавлю. Причем дважды. Первый раз – в пользу Анри, второй – в пользу казны российской разведки.

В Эмиратах никакой инфляции нет, последние десять лет за доллар в любом обменнике дают три, шестьдесят шесть дирхам. К тому же, я уполномочен увеличить гонорар агента до пятидесяти процентов.

Но Анри первое лукавство вполне устраивает, а о втором он не догадывается. Одутловатое лицо расплывается в улыбке, он удовлетворенно кивает.

– По рукам! – закрепляя достигнутую договоренность, мы обмениваемся крепким рукопожатием.

Обе стороны удовлетворены. У Анри вновь появляется стабильный источник дополнительного дохода. А мое удовлетворение носит чисто моральный характер. Задание выполнено, и я уже сегодня могу улететь. А до этого выкупаться в заливе. Похоже, на этот раз Иван не соврал.

– Теперь я буду работать с вами? – спрашивает Анри.

Я неопределенно дергаю головой. Такой жест можно с равной вероятностью истолковать как согласие, как отрицание и как неуверенность. Очень часто это зависит от настроения толкователя. Агент выбрал первый вариант.

– По крайней мере, до того времени, как освободится Константин, – уточняет он, как бы для самого себя.

Я не возражаю. Это уже не мои проблемы. Мысленно я уже в Москве.

– Выкупаемся? – я быстро сбрасываю одежду.

Анри качает головой и целомудренно отворачивается.

Здесь не принято демонстрировать свою голую задницу другому мужчине. И смотреть на нее тоже не принято. Но на всякий случай я заранее надел плавки, поэтому чувство приличия моего нового друга не было оскорблено.

С разбега я разбиваю гладкую, чуть морщинящую редкими волнами поверхность залива, быстро отплываю от берега, ложусь на спину, снова переворачиваюсь на живот, кручусь веретеном, поднимая фонтаны брызг… Вода чистая, не такая плотная, как в Средиземном море или Тихом океане, и цвет у нее другой – не синий, а сероватый. Она достаточно теплая, но внутри спрятана приятная прохлада, как будто в каждой водяной молекуле кто-то охладил ядро – специально, чтобы сделать туристам контрастный расслабляющий массаж. Напряженная нервная система успокаивается, я начинаю по-другому воспринимать окружающий мир. Солнце бликует на гладкой поверхности, слепит глаза, заставляя щуриться. В щенячьем восторге я оборачиваюсь. Справа многозвездные отели, прямо вдали – строящиеся небоскребы, слева возводится то самое восьмое чудо света – остров в форме пальмового листа… А передо мной на диком неухоженном пляже прогуливается активизированный агент Анри… Умиротворяющая картина…

Вдруг яркий «зайчик» смазывает меня по прищуренным глазам: будто солнце отразилось в оптике – бинокля, фотоаппарата, снайперского прицела! Я по пояс выпрыгиваю из воды, фиксирую место: десятиметровая куча щебня, почти на самом верху хорошая точка для наблюдения и для снайперской засады вполне подходящая… Только кто может за мной наблюдать, а тем более – кому придет в голову в меня целиться? Может, тем, кто послал за мной Амбала?

Интерес к нашим скромным персонам мог возникнуть в двух случаях – если Анри раскрылся местной контрразведке или если информация утекла из нашего Центра. Но даже если так, все равно оснований для «острых акций» нет: мы еще не успели ничего сделать!

Настроение испортилось, нервы снова напряглись. Я бултыхался в теплой воде уже не с таким азартом, как минуту назад. А сам настороженно не сводил глаз с груды щебня.

Световая вспышка не повторялась. Это мог быть бинокль туриста, осколок стекла, да все что угодно. Но желание нежиться в ласковой прохладно-теплой воде Персидского залива пропало. Я быстро выбрался на берег, наспех вытерся, оделся, на миг задумался… Что делать?

Оставлять за спиной сомнительные события и непонятные явления у нас не принято. Значит, надо пройти сто метров, забраться на кучу щебенки и выяснить, что там блестит. Но делать этого совершенно не хочется. И я понял – почему. Когда собираешься разбить палатку для ночлега и обнаруживаешь рядом расщелину, похожую на змеиное гнездо, то крути не верти, а обязательно придется ее проверить. Но если просто идешь мимо, то надо быть идиотом, чтобы совать палку в подозрительную дыру. А я именно шел мимо – прямиком к трапу самолета на Москву. Хрен с ней, с этой вспышкой!

Анри смотрел выжидающе. Игорь Андреевич Горин довольно естественно улыбнулся ему и забрался в успевший нагреться салон «мицубиси паджеро».

* * *

От Дубаи до Шарджи всего двадцать пять километров. Но это другой эмират, здесь более жесткие законы, и огромный памятник Корану на центральной площади подтверждает, что они неукоснительно исполняются. И действительно: запрет на хранение и употребление спиртного, в отличие от более либерального Дубаи, не знает исключений. За бутылку водки в дорожной сумке придется заплатить штраф в тысячу дирхам, а за появление на улице в обычном веселом состоянии русского туриста на отдыхе можно получить двадцать пять ударов палкой по пяткам!

Казалось бы, наши соотечественники должны бежать без оглядки из столь негостеприимного и сурового места! Но вопреки очевидной и безукоризненной логике, всюду: и в отелях, и в магазинах, и на пляже – господствует русская речь… Что перевешивает невиданную угрозу телесных наказаний за невинную национальную забаву? Для этого есть только один весомый аргумент, и именно он играет здесь решающую роль. В Шарджи все дешевле: жилплощадь, золото, промтовары, продукты, взлет и посадка самолетов… Поэтому наиболее дешевые рейсы «Аэрофлота» выполняются через Шарджу. А посольство экономит на всем, и нет ничего удивительного, что сейчас я сижу в зале местного аэропорта – небольшого, но вместительного и опрятного.

Совесть у меня чиста, я устал, но испытываю удовлетворение: задание выполнено. Я активизировал Анри, написал подробный отчет, дал агенту достаточно полную характеристику и даже предложил несколько рекомендаций для офицера, который будет с ним работать. Скажу, не хвастая: никто из моих нынешних коллег новой формации не сделает столько за несколько дней! «Поколению пепси» вообще не пришло бы в голову выполнять столько «лишней», на их взгляд, работы. Поэтому, перед тем, как отправиться в аэропорт, я снисходительно похлопал Мишу по плечу и сказал:

– Учись, парень, пока я жив!

Но тот только удивленно моргнул. Он явно не понял, чему он должен учиться, не понял причин моей снисходительности, а главное – не понял, зачем я исписал по пустяковому поводу семь страниц. Но ничего не спросил, не возразил, вообще не проявил никаких эмоций. Это тоже у нынешнего молодняка в крови: не ссориться ни с кем, кто может доложить в Центр, не обострять отношений, не заводить врагов… Только как тогда работать? Как заниматься разведкой? Лично у меня полно врагов по всему миру…

В зале появилась большая группа людей, обмотанных белой тканью: паломники совершают хадж, здесь у них пересадка на пути в Мекку. Только что возникла сумятица на эскалаторе: они никогда не видели движущихся лестниц, но, вверяя судьбу Аллаху, покорно становились на стальные ступени и опрокидывались назад силой инерции, не пытаясь даже удержаться на ногах. Чуть не возникла свалка, но быстрый жилистый полицейский вмешался вовремя: остановил эскалатор, помог упавшим подняться и пустил всех пешком. Молодец! Это не наш ленивый и безынициативный увалень…

А вот еще один полицейский – в форме, черный берет засунут под погон, на поясе большой пистолет, а на босых ногах… тапочки! Он заходит в туалет, потом появляется опять, держа в руке ботинки, неторопливо обувается, надевает берет и уже другим, «служебным» шагом идет на линию контроля. Наверное, вымыл ноги. Такого у нас не увидишь, это местная экзотика…

Я смотрю на часы. Через час объявят посадку. Что ж, напрасно я плохо думал про Ивана. На этот раз он не соврал: командировка оказалась удачной, я развеялся, погрелся на солнце и даже выкупался в заливе. Все так, как он обещал.

Хорошо бы перекусить. Но за столиками буфета свободных мест нет. Можно купить пару бутербродов и съесть прямо в зале ожидания. Но это Шарджа… Здесь хорошо известна история про трех англичан, которые в священный месяц рамадан пили на улице пепси-колу и курили. Полицейский патруль сделал им замечание, а те завели свою обычную демагогию про свободу, демократию и права человека… В результате получили по месяцу тюрьмы и по пятьсот долларов штрафа! Так это англичане – привилегированная нация, именно англичане нашли здесь нефть, поэтому у них много льгот… А что говорить о подозрительном русском, если он даст повод копаться в своей биографии? Нет, лучше потерплю. Поем в самолете.

К регистрационной стойке тянулась длинная очередь. Мои соотечественники, как штангисты-тяжеловесы, тащили на себе огромные коробки с плазменными панелями и стереосистемами, аккуратно упакованные в пластик автомобильные покрышки, неподъемные «челночные» сумки из рогожки, в которых мог поместиться нерасчлененный труп. Зачем они это делают? Сейчас, когда эпоха тотального дефицита закончилась, все это добро есть и в российских магазинах, причем практически по той же цене. Наверное, это синдром голодного…

Я поднялся, собираясь идти в зону вылета. Больше всего мне хотелось пересечь линию границы и оказаться на борту российского самолета. А потом взлететь и взять курс на Москву. А потом приземлиться в «Шереметьево 2» и, наконец, расслабиться по-настоящему.

– Игорь Андреевич! – послышалось сзади.

Я даже оборачиваться не стал. Это, конечно, слуховая галлюцинация. Или какой-то русский турист окликает другого русского туриста. Во всяком случае, ко мне названное имя не имеет никакого отношения. Потому что меня зовут Дмитрий Полянский. А Игорь Андреевич – оперативный псевдоним для той операции, которая уже закончилась. Мало ли у меня было оперативных псевдонимов?! Так что – каждый помнить и на каждый откликаться?

– Игорь Андреевич! – человек, выкрикивавший чужое имя, приближался, и, что самое скверное, его голос показался мне знакомым.

Самообман – самое последнее дело, это удел слабаков. Страус, засунувший голову в песок, успокаивается на несколько минут, но с этого момента он обречен стать легкой добычей. Лучше бы использовал свои возможности – быстрый бег и мощный удар когтистой лапой.

Я остановился и обернулся. Лавируя в шумящей толпе, меня догонял заметно возбужденный Миша. Все ясно: возвращение домой отменяется!

Я отогнал первую мысль, хотя обычно она является самой правильной. Почему «отменяется»? Может, пришла шифротелеграмма о награждении меня орденом или медалью, и посольские коллеги спешат сообщить приятную новость? Увы, и ежу понятно, что ради того, чтобы меня обрадовать, никто не стал бы отрывать свою задницу от посольского кресла!

Миша подошел вплотную и наклонился к моему уху.

– Поступило срочное указание из Центра. Вы должны остаться и продолжить выполнение задания. В посольстве я покажу вам шифровку.

Очередь у стойки «Аэрофлота» почти рассосалась. Бесшумный транспортер втянул огромные тюки, коробки, спаренные кругляши шин и набитые трупами или свинцом сумки в бездонный черный зев багажного отсека. По радио объявили посадку на московский рейс.

Я грубо выругался в пространство.

– Да, надо сдать билет, – Миша хлопнул себя по лбу. – Чтобы отчитаться перед бухгалтерией… Хорошо, что вспомнил!

Я тоже вспомнил. Блеск неизвестной оптики на берегу залива! Пару часов назад этот мимолетный эпизод был напрочь стерт с избирательной ленты памяти, а сейчас он раскаленным гвоздем торчал в мозгу… И вряд ли это был блик разбитой бутылки: простые объяснения в разведке – верный путь в тюрьму. Или на эшафот…

Шумные соотечественники, озабоченно рассматривая посадочные талоны, шли на посадку, не подозревая, какие они счастливые.

Тяжело вздохнув, я направился к выходу из аэропорта. Меня заставляли ночевать у расщелины, которая скорей всего была змеиной норой!

* * *

Мы сидим в «подводной лодке». Не в настоящей, конечно: на профессиональном жаргоне так называется специальное помещение, скрытое в чреве посольского здания и защищенное от любой возможности прослушивания. «Чистые» дипломаты им не пользуются и даже не подозревают о его существовании. Зато все совещания и служебные переговоры сотрудников разведки проводятся именно здесь.

«Подводная лодка» отличается от остальных комнат посольствав той же степени, в какой шпионаж отличается от дипломатической работы. Полуметровые стены без окон обшиты толстым слоем звукоизоляции, обиты железом и обтянуты медной проволокой, по которой, при включении освещения, хаотическими импульсами пропускается электрический ток. Кроме того, здесь имеется и генератор «белого шума», и электромагнитное экранирование, и противофазный радиоизлучатель… Внутри нет ничего лишнего: голые белые стены и потолок, гладкий пол, прозрачный стол и стулья. Спрятать здесь «жучка» практически невозможно, посторонние сюда не заходят, но дважды в день специалист по технической разведке обследует «подводную лодку» так же скрупулезно, как комнату для приема граждан. Это меры против предательства. Считается, что благодаря им мы можем разговаривать свободно.

«Мы» – это я и Петр Васильевич Попов, второй секретарь посольства, он же руководитель местной резидентуры. Смуглолицый, худощавый, с узкими щегольскими усиками, он похож на араба. Лет десять назад мы встречались в Каире, тогда он был рядовым разведчиком и носил фамилию Гуссейнов. Я проводил довольно рискованную операцию, а он ее обеспечивал, сливаясь, благодаря своей восточной внешности, с местным населением. Тогда он произвел прекрасное впечатление: смелый, рисковый, один из лучших специалистов по арабскому миру… О нем ходили легенды, как о Лоуренсе Аравийском.

Но с памятью у Попова-Гуссейнова плоховато: он начисто забыл и нашу встречу, и ту операцию. Хотя, скорей всего, дело тут не в памяти: тогда он был капитаном, таким же исполнителем, как я, а теперь стал полковником и перешел в ранг руководителей. Подобные трансформации часто портят людей… Если бы не лежащая на столе шифротелеграмма, он бы вообще не стал со мной встречаться.

«Страннику. Константин оставил у Анри объект номер ноль. Вам надлежит изъять этот объект и, взаимодействуя с резидентурой, обеспечить срочное доставление его в Центр. Иван».

Я прочел телеграмму трижды и все же не мог понять, о чем идет речь. Анри законсервирован семь лет назад. Константина нет в живых уже три года. Когда же он оставил агенту неизвестный объект? И почему нужда в нем возникла только сейчас? Да еще такая срочная? Бред какой-то!

Я поделился своими сомнениями с резидентом. Впрочем, Попова это не особенно удивило.

– Скорей всего, семь лет назад и оставил, – буднично пожал он плечами. – Дело-то обычное. В Центре не успевают перерабатывать поступающую информацию. Расшифровка телеграмм, изучение документов, микропленок, звукозаписей, видеоматериалов – все это требует времени и ресурсов… В первую очередь занимаются теми, где есть пометка «Срочно!» А остальные накапливаются, пока руки дойдут… Может, только сейчас и дошли! А там нечто такое, что их заинтересовало! Отсюда и срочность.

– Гм…

«Неужели они такие идиоты?» – чуть не спросил я, сдержавшись в последний момент. Я и так знал ответ на этот вопрос.

Попов по-своему истолковал сомнение на моем лице.

– Или другой вариант, – продолжил он. – Семь лет назад этот объект не представлял интереса для Центра, но сейчас произошло нечто, что изменило ситуацию… Например, резко повысилась ценность информации!

– А вы не знаете, о чем идет речь? Что это за объект номер ноль?

Резидент неопределенно пожал плечами.

– Шифровки только в Центре хранятся вечно, у нас они уничтожаются через три года. Можно только догадываться…

– Надо опираться на какие-то яркие события, имевшие место семь лет назад, – ненавязчиво подсказал старшему по должности и званию опытный, но скромный майор Полянский.

И подсказка возымела действие. Попов оживился, кивнул и потер ладони, как будто хотел таким архаичным способом добыть огонь правды.

– Тогда можно выдвинуть несколько версий…

Он помолчал и наморщил лоб, вспоминая.

– Во-первых, семь лет назад ушел к американцам шифровальщик нашего посольства в Саудовской Аравии. Все резидентуры региона получили задание на его розыск. Возможно, Павловский установил местонахождение гада, но тогда его данные не были реализованы. А теперь перебежчик как-то проявил себя, например, начал писать разоблачительную книгу… И вопрос опять обрел остроту!

«Слабо! Сейчас каждый пишет, что хочет, причем даже не выезжая из России. И это никого не шибет. К тому же информация в архивной шифровке никуда не делась, ее можно вытащить из архива и прочесть в любой момент. Зачем тогда искать какой-то объект здесь, в Дубаи? Речь явно идет не об информации, а о материальном предмете!»

Внешне я никак не проявляю своего скептицизма, напротив – слушаю резидента почтительно и внимательно, как старательный ученик.

– Хотя нет, это вряд ли, – поправился Попов-Гуссейнов, поддержав свою репутацию Лоуренса Аравийского. – А вот взрыв на атомном ракетоносце «Джордж Вашингтон» – вполне реальная версия!

– Что за взрыв? – как можно деликатней спросил я.

– Это был экспериментальный подводный крейсер с новой противорадиационной защитой. Какой-то суперсекретный материал, задерживающий гамма-излучение не хуже, чем свинец. Только он легче свинца в тысячи раз!

Я насторожился, хотя и не подал вида.

– И надо же, в реакторном отсеке произошел взрыв. Обычный тепловой взрыв: перегрелся контур охлаждения. Реактор вовремя заглушили, так что никаких серьезных последствий не наступило. «Джорджа Вашингтона» отбуксировали в порт базы Эль-Фуджэйра. Вот и все…

Это уже больше похоже на правду. Потому что именно на военно-морской базе в Эль-Фуджэйра служил агент российской внешней разведки, носящий псевдоним Анри! Надолго забытый, а теперь вдруг ставший необходимым.

– Но почему через столько лет? – Разговор надо поддерживать, а задавать риторические вопросы гораздо целесообразней, чем делиться собственными выводами и умозаключениями, которые очень легко присвоить.

Лоб резидента наморщился еще сильнее.

– Вполне возможно, что Центр тогда не заинтересовался его сообщением: авария перечеркивает любой эксперимент, а к чему документировать провалы Главного противника, если нас куда больше интересуют его успехи? А теперь что-то могло измениться, например, у нас разрабатывается новый проект атомных субмарин, и кто-то вспомнил про «Джорджа Вашингтона»…

Да, это ближе к истине! Наши никогда не работают на опережение: сели обедать – тогда и начинают искать ложку… Могу поспорить, что «объект номер ноль» – это кусок антирадиационной защиты реактора!

– А вот еще один вариант… – продолжал Лоуренс Аравийский, но я уже погрузился в другие мысли.

Всего резидент выдвинул четыре версии. Но правдоподобней второй я так и не услышал. Наконец он прервался, повертел в руках телеграмму из Центра, небрежно бросил ее на стол.

– Короче, раз уж мы должны взаимодействовать, готовь план проведения операции…

Я отвел взгляд и принялся рассматривать белые стены. Тихо шумели звукоподавляющие устройства. Хитроумные системы разрывали слова на звуки, перемешивали их в неразборчивый коктейль, просеивали сквозь мелкое сито сглаживающих фильтров и бесследно растворяли в пространстве. Все сказанное оставалось в «подводной лодке». И в памяти собеседников. Поэтому предательство напрочь перечеркивало самые продуманные меры предосторожности. А измена, к сожалению, непременный спутник разведки, поэтому каждый разведчик страхуется, как может.

Я избежал многих неприятностей потому, что никогда не рассказывал о своих планах. Даже коллегам и начальникам. Сейчас я тоже не собирался нарушать этого правила. Но обижать резидента недоверием нельзя, поэтому обнародовать свой принцип надо аккуратно.

Посланец Центра деликатно прокашлялся.

– План в данном случае не нужен. Взаимодействие заключается в том, что вы меня прикрываете. А операцию я провожу сам!

– Вот как…

Резидент заметно поскучнел. Одно дело – утверждать чужие планы, другое – самому обеспечивать ответственную работу.

– Мне кажется, что за мной наблюдают. С того самого момента, как я вошел в контакт с Анри. Поэтому прикрытие должно быть основательным.

Лоуренс Аравийский встрепенулся.

– Вы уверены? Может, показалось? Или совпадение?

– Может быть. Но все же выделите мне помощников для страховки и контрнаблюдения.

– Но у нас очень напряженно с людьми…

Московский посланник развел руками, и резидент устыдился: негоже грузить гостя своими проблемами!

– Впрочем, я выделю вам лейтенанта Горчакова, вы с ним уже контактировали.

– Это Миша, что ли?!

– Ну да, Михаил Евгеньевич. А что?

Ясно, что от Миши никакого толка не будет. Придется обходиться своими силами. Впрочем, как всегда.

– Нет, ничего. Очень симпатичный парень. Я с ним свяжусь, когда возникнет необходимость…

* * *

«Мицубиси паджеро» ходко мчится по черному гудрону. Это эмират Фуджэйра, дороги здесь поуже, но такие же ровные и безупречно гладкие – как ноги следящей за собой ухоженной женщины…

Образ, выбранный для сравнения, безошибочно выдал направленность вектора озабоченности Игоря Андреевича Горина. Не подумал же, сластолюбец, про клинок морского кортика, железнодорожный рельс, выбритую щеку педантичного немца, или еще нечто подобное, но лишенное сексуального подтекста! Строгий и безупречный в вопросах морали Дмитрий Полянский вздохнул и, осуждающе покачав головой, снова уставился в окно.

Мои подозрения в очередной раз блестяще подтвердились. Анри рассказал, что участвовал в аварийных работах на «Джордже Вашингтоне» и ухитрился похитить кусок строго секретного металлопластика, сохранности которого американцы придавали большое значение. Константин присвоил экспериментальному материалу обозначение «объект номер ноль» и распорядился спрятать его в надежном месте, поскольку он обязательно потребуется.

«Рано или поздно объект очень понадобится, – сказал прозорливый капитан Павловский. – И тогда мы с тобой его заберем».

Он был хороший разведчик и прекрасный аналитик, но предвидеть всего не может ни один смертный. «Хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах», – гласит мудрая поговорка, и судьба самого Олега явилась наглядным тому подтверждением.

Пейзаж вокруг кардинально изменился. Пески и оазисы остались позади: по обе стороны шоссе громоздятся дикие черные скалы, кое-где контрастно выделяются россыпи серых и белых блестящих камней.

– Этим горам двести миллионов лет, – рассказывает Анри. Сегодня он опять в национальном наряде: гафия в мелкую клетку, белоснежное хлопковое платье до пят, на ногах открытые сандалии без задника. Он не знает, что вчера я чуть не улетел на родину, для него все происходящее в порядке вещей: прибыл новый куратор, а с ним – новые задания, новая работа, новые заработки.

– Ни нефти, ни других полезных ископаемых тут нет, только камень для строительства. Живут здесь бедно, в горных селениях совсем недавно появилось электричество… Климат тоже не такой, как везде, недавно в горах выпал снег! Представляете, впервые за всю историю! Правда, он быстро растаял…

Анри словоохотлив и, по-моему, испытывает ко мне симпатию. Сейчас мы едем к его брату Саиду. Именно с братом Анри спрятал «объект номер ноль». И найти его может тоже только с ним.

– А если его уже нашли? За семь-то лет? – спрашиваю я сам не знаю зачем: такой вопрос выдает занудливого пессимиста и не рассчитан на рациональный ответ. Но с другой стороны, бесполезных вопросов не бывает: любые способствуют добыванию новой информации.

Анри довольно улыбается и качает головой.

– Саид очень предусмотрительный. Он специально выбрал Черное ущелье. Оно пользуется дурной славой, поэтому там редко бывают люди. И уж конечно, никому в голову не придет шарить по тамошним пещерам!

– Это очень хорошо, – киваю я. – Саид мудрый человек…

Я собираюсь спросить, почему у Черного ущелья дурная слава, но Анри стал увлеченно рассказывать о своем брате – какой он честный, принципиальный, как хорошо знает Коран и строго его соблюдает… Перебивать его было просто неприлично, оставалось лишь поддакивать и восхищаться вместе с рассказчиком.

– Я много раз звал Саида переехать в Дубаи, но тогда он потеряет хорошую работу… Сейчас у него высокий заработок, полный социальный пакет, в будущем – приличная пенсия… К тому же авторитет, уважение. Утратить все это? Вот он и отказывается…

Как выглядит «объект номер ноль», я до сих пор так и не узнал: Анри не смог подобрать нужное слово на английском. Он произносил что-то типа «карта» или «пластина» и складывал пальцами прямоугольник пятнадцать на двадцать сантиметров. Размер был вполне транспортабельным, и это радовало.

Горы кончились, теперь шоссе идет вдоль побережья. Промелькнул высотный отель на самом берегу. Вокруг деревья, газоны, шезлонги, голубое блюдце бассейна, бар под конической камышовой крышей, муравьями копошатся маленькие загорелые фигурки.

Анри увеличил скорость. Оазис цивилизации остался позади. Прибрежный песок, черные валуны – и все. Длинные океанские волны привольно выкатываются на пустынные пляжи. Стрелка спидометра подрагивает на отметке сто двадцать. До Эль-Фуджэйры остается около часа езды. Я периодически контролирую дорогу. Сзади, все больше отставая, тащится грузовичок, который мы только что обогнали. Из-за него резво вынырнула серебристая «тойота». В Эмиратах много японских машин, здесь их любят.

Ничего подозрительного: никто не висит на хвосте. По крайней мере, явно не висит. Хотя, если нас профессионально «ведут», то это ничего не значит. Машины наблюдения могут идти то сзади, то впереди, к тому же они постоянно меняются.

– Саид сегодня работает, – продолжает рассказывать Анри. – Придется его немного подождать. А потом мы втроем поедем в Черное ущелье. Пока доедем, пока найдем… Может быть, придется заночевать в горах…

– Заночуем, – из вежливости соглашаюсь я, хотя такая перспектива совершенно не вызывает энтузиазма. Что-то беспокоит меня на подсознательном уровне. Никаких фактов для этого нет. Тревожит не аналитика, а интуиция. Внимательно смотрю в правое зеркало заднего вида.

Грузовичок безнадежно отстал и пропал из виду. Серебристая «тойота» идет сзади, как привязанная. Почему? Будто отвечая на этот вопрос, «японка» рванула на обгон. Ч-чух! Серебристый снаряд со свистом пролетел мимо, как будто наш джип стоял на месте. Километров сто пятьдесят, не меньше! На такой скорости «тойота» должна была через пару минут скрыться из глаз, но нет – пошла в паре сотен метров впереди. Опять-таки – почему?

– Там много пещер, – объясняет Анри, хотя я ни о чем не спрашиваю.

– Самое трудное – вспомнить нужную пещеру. – Честно говоря, я бы вряд ли ее узнал. Но Саид найдет, нет сомнений…

– За нами могут следить? – перебиваю я.

– Что?!

– Мне кажется, за нами следят. Причем профессионально. Вон та «тойота».

«Мицубиси паджеро» слегка «рыскнул», будто дрогнули руки, лежащие на чутком руле. Водитель на миг потерял обычную восточную невозмутимость.

– Я не знаю… Кто может за нами следить? – Лоб Анри покрылся потом, на этот раз он вытер его не платком, а тыльной стороной ладони.

А ведь в салоне прохладно… Неужели он сдал меня контрразведке?!

– И вчера, на берегу залива, я видел блеск оптики! – тоном следователя говорю я, впиваясь взглядом в одутловатый профиль агента. Хотя утром он побрился, его щеки не могут служить эталоном гладкости: жесткая черная щетина уже выглядывает из волосяных луковиц.

– Скорей всего, кто-то наблюдал за нами в бинокль, – дожимаю я. – А позавчера после нашей встречи мне пришлось отрываться от слежки!

Но прошлые эпизоды не волнуют Анри так, как сегодняшняя слежка. А если и волнуют, то внешне это никак не проявляется, по крайней мере, потоотделение не усилилось. Он пристально смотрит в зеркало.

Я тоже, уже без всякой конспирации обернулся назад. Там появился бежевый видавший виды «фольксваген». Он шел в пятистах метрах, не сокращая дистанции, будто на невидимом буксире.

А что у нас впереди? Ага, «тойота» с некоторым запозданием прибавила скорость и быстро уходит к горизонту!

Была в этих двух событиях некоторая синхронность… Очень похоже на смену экипажей наблюдателей. Но… Убитый, по здешним меркам, «немец» не очень похож на оперативную машину спецслужб. Честно говоря, совсем не похож! Впрочем, эмират Фуджэйра победнее соседей, и автомобили здесь поплоше. Но, по идее, вести нас должны дубайцы… Или у них хорошее взаимодействие?

Я попытался вспомнить все, что знаю про контрразведку Эмиратов. Увы, этот файл памяти был совершенно пуст…

Другое дело – Европа! Немецкая БНД – в мозгу немедленно высветились структура, штаты, персонал, оперативные сотрудники… Французские контрразведка DST и главная военная разведка DGSE – дислокация, вооружение, методы работы… Надо сказать, что методы у них самые грубые в цивилизованном мире, б‑р-р‑р… Но эффективные. Точнее, потому и эффективные! Британская МИ‑5 – настоящие фамилии и псевдонимы наиболее талантливых розыскников, особенности взаимодействия с пограничниками и таможней…

Даже разделение компетенции американского ФБР с полицией штатов четко отпечаталось на ленте памяти!

А про спецслужбы Эмиратов я ничего не знал! Я ведь не специалист по Ближнему Востоку и, если не считать изучения арабских поговорок, не проходил специальную подготовку для выполнения этого задания! Даже языком не владею! Я ехал на недельку «развеяться», выкупаться в заливе и позагорать, провернув заодно «пустяковую» операцию по активизации нашего агента. Ну и сука этот Иван! Из-за него я не в первый раз попадаю как кур в ощип!

«Фольксваген» держится на том же расстоянии.

– Ну-ка, Ахмед, попробуй оторваться!

Анри прибавляет газ. Особенность «мицубиси паджеро» в том, что у него низкий центр тяжести, поэтому, в отличие от других внедорожников, он хорошо приспособлен для шоссейных гонок. Стрелка спидометра резко кренится вправо: сто тридцать, сто сорок, сто пятьдесят, сто шестьдесят…

Если нас преследует машина «наружки», то под ее обшарпанным капотом скрыт мощный движок, и сейчас он себя проявит… Но «фольксваген» то ли не хочет себя проявлять, то ли не может этого сделать. Он быстро и безнадежно отстает. «Тойоты» впереди тоже не видно. Может, все это случайное совпадение? Какой-то блеск, какие-то машины… Похоже на паранойю!

Шоссе пустынно – и впереди, и сзади. Анри переводит дух и насухо вытирает лицо – на этот раз платком. Он успокаивается. Но значит, он чего-то боится? Интересно, чего?

– Я куплю воды, – он сбрасывает скорость и останавливается у заправки.

Губы у агента действительно пересохли. Он хлопает дверцей сильней, чем обычно, и идет к маленькому магазинчику так быстро, что его белая кондуру развевается, словно парус. А может, его надувает встречный ветер.

Ключи Ахмед оставил в замке зажигания. Но они не понадобились: вещевой ящик, который во всем мире именуют «перчаточным», а в России почему-то – «бардачком», оказывается незапертым. Я быстро перебираю его содержимое. Некрасиво, конечно, но если бы не подозрительное поведение Анри, я бы себе не позволил такой вольности… Хотя, что скрывать – за десятилетия службы приходилось позволять и не такое. Причем очень часто нескромность и бесцеремонность приносили хорошие результаты. Как и на этот раз.

Потому что под безобидной программкой верблюжьих бегов, под полезным для любого водителя атласом дорог зоны Персидского залива, под чистой хлопчатобумажной тряпицей, которая пригодится на все случаи жизни обнаруживается самый мощный пистолет в мире: израильский «Дезерт Игл», в переводе – «Степной Орел». Рядом – запасной магазин, и по револьверным, с мой мизинец, патронам я определяю, что это наиболее убойная модификация «Орла»: калибр сорок четыре «магнум». В переводе на понятные российские единицы это означает, что диаметр каждой пули одиннадцать целых тридцать пять сотых миллиметра, а удлиненная гильза содержит усиленный заряд пороха. В рекламах израильских оружейников утверждается, что грохот этого монстра способен оглушить всех в радиусе двадцати метров, а за пулей даже днем остается белый след, как за истребителем в синем небе!

Быстро закрываю ящик. Если бы там лежал крохотный дамский «Браунинг» 6,35 мм, и то это было бы грубым нарушением закона. В Эмиратах запрещено огнестрельное оружие, даже охотничьи ружья! Это не Оман, Саудовская Аравия или Иордания, где можно купить все, что угодно, включая автомат Калашникова!

Ай да скромный служащий компании сотовой связи Ахмед Табба! И кто его научил возить с собой пистолет? Кто достал ему сверхубойного «Степного Орла»? Уж точно не мы, в смысле, не кураторы из российской разведки! Оружие агенту не нужно, оно только повышает его уязвимость и привлекает неприятности. Олег Павловский, конечно же, не знал о пистолете. А скорей всего, тогда у Анри еще не было оружия. Девять против одного, что это приобретение последнего времени! Но значит, он не связан с контрразведкой: спецслужбы любого государства не поощряют противоправную деятельность своих подданных…

Анри возвращается. Теперь он идет неспешной походкой, в руке – большая бутылка минеральной воды. Я прикрываю глаза и делаю вид, что дремлю. Мягко хлопает дверца, с легким скрипом прогибается водительское сиденье, деликатно включается двигатель. Джип трогается с места. Кожей лица чувствую косой изучающий взгляд. Но что он может заметить? Новый куратор безмятежно спит: ровное дыхание, расслабленные мышцы, даже глазные яблоки неподвижны под тонкой кожей век, а это особенно трудно – именно они обычно выдают имитацию.

Однако внезапно пришедшая мысль разрушает гениальную мизансцену, и я бурно просыпаюсь.

– Скажи, Ахмед, ты видел бежевый «фольксваген»? Он должен был пройти мимо!

Я точно знаю, что «немец» не появлялся. И свернуть ему было некуда.

Ахмед отрицательно качает головой.

– Может, шину проколол, – меланхолично говорит он. – Или остановился отдохнуть…

Что ж, может быть. Но мне все это не нравится. Хотя что именно «все это», я объяснить не могу: ведь ничего не произошло! Только ощущения, предчувствия, сомнения, подозрения…

– Через несколько километров неплохой ресторанчик, мы тоже остановимся и перекусим, – говорит Ахмед.

– Очень хорошо! – соглашается покладистый Игорь Андреевич.

* * *

– Судя по количеству ламп Алладина, вы верите в джиннов?

Витрина сувенирного магазинчика наполовину заставлена муляжами арабских масляных ламп трех размеров: по три, пять и десять дирхам.

Ахмед Табба усмехается.

– А судя по количеству верблюдов, во что мы верим? Он не лишен чувства юмора. Действительно, вторую половину витрины занимают верблюды разных цветов и размеров, причем разнообразия здесь куда больше: деревянные, стеклянные, мягко-набивные, с резными боками, сквозь которые проглядывает сидящий внутри верблюжонок…

– Верблюды – это реальность, а волшебные лампы и джинны – сказки. Верят ли местные жители в сказки?

Мы сидим на веранде маленького ресторанчика, где половина столиков занята моими соотечественниками, как будто дело происходит в Адлере, Лазаревской или Лоо. Здесь есть даже бар со спиртным, только выносить его запрещено: заказывай и пей, но в помещении.

По левую руку желтая полоса песка, синяя водная гладь, из которой торчит живописная светло-коричневая скала, осаждаемая пловцами в прокатных масках и ластах. Справа магазин сувениров и достаточно скромный мотель, больше подходящий для района Большого Сочи, чуть дальше – несколько комфортабельных туристских автобусов.

– На Востоке реальность и сказка переплетаются, – вполне серьезно говорит Ахмед.

Он не торопясь ест говяжий кебаб, снимая крохотные кусочки с шампура пухленькими, перепачканными жиром пальцами. Я пытаюсь представить, как он этими пальцами управляется со «Степным Орлом», но ничего не выходит. Теперь ясно, что мои смутные подозрения оправдались: Ахмед Табба отнюдь не цельная личность. И даже не двойная матрешка, как мы думали. Скорей тройная. Внешняя оболочка для соотечественников: скромный служащий компании сотовой связи, правоверный мусульманин, внимательный муж и заботливый отец, любитель верблюжьих бегов, позволяющий себе столь невинное развлечение по выходным дням… Во второй ипостаси это агент российской внешней разведки Анри – толковый, добросовестный и инициативный добыватель секретной информации… А вот кто он в своей третьей роли, где прорисовывается европейская ориентация и присутствует грозный «Дезерт Игл»?

Внешне тройственность натуры агента никак не проявляется, его основная оболочка выглядит вполне убедительно. Проголодавшийся Ахмед Табба ловко поддевает кусочками лаваша острый и пряный хумус. Когда он жует, желваки под ушами напрягаются и лицо приобретает грушевидную форму. Но за едой он не забывает любезно просвещать меня.

– Здесь много нераскрытых тайн, загадочных историй и мрачных преданий, которые отражаются в реальной жизни… Знаешь, как раньше называлось это побережье? Пиратский берег! Потому что сюда приставали торговые суда из Индии, Китая, Индонезии. А за купцами охотились морские разбойники, и кораблей с черными флагами здесь тожебыло великое множество. Пиратов нет уже много лет, а название осталось и не дает их забыть…

Я заказал запеченную на углях рыбу и теперь вилкой цепляю кусочки рассыпчатого белого мяса, которому обгоревшая шкурка придает пикантный привкус. Океанский ветерок несет приятную прохладу, отчетливо пахнет морской солью и водорослями.

– Или взять легенду Черного ущелья, – Ахмед запивает еду свежевыжатым соком манго, помешкав, вытирает жирные пальцы салфеткой и уже вилкой набирает овощи из общей вазы.

– Кстати, почему у него дурная слава? – задаю я застрявший в памяти вопрос.

– Из-за Черного Бедуина, – отвечает Ахмед, продолжая жевать. Не каждый человек может одновременно есть и рассказывать, но у него это получается вполне непринужденно. – А точнее, из-за вероломства, злодейства и пролитой крови.

– Расскажи мне эту легенду, – прошу я, и мой собеседник со значением кивает головой, принимаясь за очередной шампур с кебабом.

– Когда-то давным-давно, когда это государство еще называлось Эс-Сира, – Ахмед обводит рукой вокруг, захватив и часть оманского залива, и ставшую выше из-за отлива скалу, и даже туристские автобусы «мерседес», которых в Эс-Сире, разумеется, не было и быть не могло.

– Так вот, в те далекие времена Черное ущелье напрямую соединяло побережье с равниной. По нему, сокращая дорогу и выигрывая время, проходили торговые караваны. С Пиратского берега везли таинственно мерцающий жемчуг, тонкие скользкие шелка, серебристую вяленую рыбу, дурманяще-ароматные индийские пряности, матово-прозрачный китайский фарфор, узорчатые дамасские клинки. Навстречу транспортировали красивые, ручной работы ковры, искусно выделанные бараньи и верблюжьи шкуры, лечебные снадобья из яда и желчи рогатой гадюки, дрессированных охотничьих соколов в просторных клетках…

Теперь Ахмед вцеплялся зубами в кебаб и резким движением головы снимал кусочек с шампура, мне показалось, что зубы скрежещут о металл, даже мурашки по спине пробежали.

– Но разве это самые большие ценности в пустыне? Что толку в шелках и жемчуге, если их некому подарить? Для чего оружие, если им некого защищать? Разве может твердый и острый холод даже самой лучшей стали сравниться с мягким, нежным и горячим женским телом?!

На миг он перестал жевать и воздел указательный палец к небу.

– Женщина есть самая большая ценность в песках и голых скалах! Поэтому пираты привозили на берег Эс-Сира прекрасных пленниц и продавали их на многочисленных невольничьих рынках. На торги приезжали богатейшие шейхи пустыни, иногда за очаровательную рабыню давали столько золота, сколько она весит! Потом караваны развозили драгоценный живой товар по оазисам их новых властителей. Невольниц закутывали с ног до головы, на лица надевали похожие на птичьи клювы кожаные маски – бурги, чтобы кочевники не распознали, что в караване есть женщина. Иначе не избежать нападения: ведь многие мужчины пустыни всю жизнь не знали женской ласки, довольствуясь ее суррогатами – равнодушным теплом верблюдицы или овцы…

– Да, это очень интересная тема, – подбодрил я рассказчика. Но прозвучало это довольно двусмысленно: однополая любовь – ахиллесова пята арабского мира…

Ахмед стал жевать чуть медленнее и опустил веки, будто анализируя фразу. С Востоком связано много историй про содомский грех. Собственно, если судить по «Тысяча и одной ночи», он и грехом-то здесь не считался. И незачем бестактно лезть грязными ногами, или чем-то там еще, в интимные глубины чужой культуры.

– И мало кто ее знает. Я имею в виду тему женщин Востока.

Как мог, я попытался реабилитироваться. Мой спутник удовлетворенно кивнул.

– Это точно. В пустыне нет некрасивых женщин: закрытые, бесформенные наряды, как и высокая стоимость того, что под ними скрыто, только усиливают желание…

Ахмед доел свой кебаб и удовлетворенно откинулся на спинку стула. Тут же появился официант – смуглый молодой человек в белой рубашке, черных брюках и закрытых, тщательно начищенных туфлях.

– Два кофе, – сказал Ахмед, и я понял оба слова. Все-таки у меня несомненные способности к языкам!

Одна группа туристов шумно грузилась в автобус, остальные с фотокамерами в руках еще исследовали остров. Отлив продолжался, и теперь добраться до него можно было вброд.

На другом конце веранды разгорелся скандал. Русский, в безвкусной пестрой рубахе навыпуск, тыкал наполненный стакан в лицо низкорослому официанту с плоским лицом – филиппинцу или малайцу.

– Ты зачем налил сюда воды, чучело?! Здесь у меня водка, понимаешь, водка! Я за нее заплатил шестьдесят дирхам! На, нюхай, скотина!

Официант морщился и отворачивался. Выносить из бара водку нельзя, поэтому он был уверен, что доливает воду в воду. На помощь пришел метрдотель в белой рубашке с черной бабочкой, похоже, тоже филиппинец. Он принялся тщательно, как парфюмер, нюхать содержимое стакана.

– Ну что, обезьяна, убедился? Думаешь, я вас развожу? Это вы, козлы, всех тут разводите, такие бабки на водке косите, а потом разбавляете!

У скандалиста было лицо дегенерата и развязные манеры уголовника, к тому же пьяного. То, что он делал, тянуло по местным меркам на три месяца суровой эмиратской тюрьмы. Но, привыкнув к безнаказанности на своей терпеливой, всепрощающей родине, он об этом даже не подозревал.

– Это русский? – с презрительным прищуром спросил Ахмед Табба.

– Что ты, конечно, нет! – я замахал руками. – Это поляк…

Простите меня, братья-славяне, но имидж русского человека должен быть незапятнан в глазах агента. Сейчас это особенно важно.

Я ждал, что официанты вызовут полицию, и предвкушал, как на позорящего нацию дегенерата наденут наручники. Но метрдотель решил по-другому: извинился и послал официанта исправлять ошибку.

– Дабл! Двойная водка! – кричал ему вслед ублюдок в пестрой рубашке и грозил вилкой. Хотя мне следовало держаться как можно дальше от полиции, я испытал разочарование. Наверное, мигранты-филиппинцы сами побаиваются властей и избегают обращаться к ним без крайней необходимости. Инцидент был исчерпан.

Смуглый молодой человек принес кофейную турку, две чашечки и разлил по ним черную, пряно пахнущую жидкость с густой пеной. Ахмед сделал первый глоток.

– В те времена в оазисе Аль Даид подросла дочь шейха Рашида бин Мухаммеда Аль Тайера прекрасная Фади, – продолжил он свой рассказ. – Ее голос напоминал пение соловья, глаза сверкали, как мастерски ограненные алмазы, ходила она так легко и грациозно, что даже не оставляла следов на песке. Когда ей исполнилось четырнадцать лет, старейшины двух уважаемых родов, у которых подросли сыновья, пришли к шейху Рашиду с дарами свадебного предложения. Каждый привел шесть верблюдов, навьюченных тканями, утварью, специями и другим добром. Каждый пригнал десять курдючных баранов и семь длиннорогих коз. С каждым приехал жених – статный и сильный красавец на быстром коне. Только двадцатилетний Самир был в черном кондуру и сидел на черном, как ночь, скакуне, а девятнадцатилетний Зайед, одетый во все белое – на безупречно белом.

Они были хорошо вооружены: за спиной у Самира висело ружье изготовления знаменитого Гаджи Мустафы, а у Зайеда – мадьярское ружье не уступающего в известности мастера Серали. За пояс Зайед заткнул отделанный серебром кинжал оружейника Базалай Али, а Самир – кинжал Абдул Хазиза, который был ничуть не хуже. На поясе Самира болталась кривая Хоросанская сабля, а у Зайеда – острая сабля выделки Исфаганского Уста-Асада. Самый придирчивый знаток оружия затруднился бы определить, чья сабля лучше!

Одним словом, женихи были достойны и ни в чем не уступали друг другу. Поскольку они пришли одновременно, мудрый шейх решил никого не обижать отказом, а предоставить дело на разрешение Судьбы. Самир и Зайед должны были соревноваться между собой, а победитель становился мужем несравненной Фади. Это решение соответствовало обычаям пустыни, оно было справедливым, поэтому обе стороны охотно на него согласились.

На следующий день, рано утром, как только солнечные лучи позолотили пальмы оазиса, Самир и Зайед выехали на центральную площадь поселка Аль Даид. Здесь уже собралось много зрителей, желающих посмотреть состязание. В первом ряду на покрытых коврами скамьях сидели сам шейх Рашид, два его сына, три племянника и другие родственники. Они выполняли роль судей.

Но здесь были только мужчины. Прекрасная Фади и две ее сестры должны были остаться дома, ибо таков удел женщин Эс-Сира: ждать, как мужчины решат их судьбу, и беспрекословно повиноваться им…

Но Фади нарушила приказ отца и обычаи пустыни: она закуталась в мужскую одежду, взобралась на верблюда и тоже выехала на площадь, смешавшись с другими бедуинами.

Первым испытанием была скачка. По сигналу шейха Рашида женихи с места помчались во весь опор, вскоре белый и вороной кони, вздымая песок, скрылись из глаз. Их сопровождали несколько всадников, которые следили за тем, чтобы состязание шло честно и по правилам. Томительно тянулось время, наконец, вдали заклубилось облако песка, которое быстро приближалось. Вороной и белый скакуны шли бок о бок, они были в мыле, на губах пузырилась пена. Самир изо всех сил нещадно хлестал коня, круп несчастного животного покрывали кровоточащие рубцы. Вдруг удар тяжелой плети с вплетенной в конец пулей обрушился на плечо скакавшего рядом соперника. Зайед пошатнулся, но удержался в седле.

Глаза Фади яростно сверкнули сквозь щель закутавшей лицо гафии, шейх Рашид сурово нахмурился, зрители насторожились, азартные приветственные крики смолкли. Произошедшее могло быть случайностью, но такая случайность не красила того, кто ее допустил. К тому же все понимали: попади плеть по лицу Зайеда, вряд ли он смог бы продолжать состязание.

Белый и черный всадники вихрем пронеслись по площади. Их кони шли голова в голову, ноздря в ноздрю, ухо, в ухо и никто из сидящих на коврах судей не смог определить победителя. Шейх Рашид объявил ничью.

Следующим испытанием стало состязание в меткости. Как всегда, над оазисом кружили ястребы, высматривая возможную поживу. Самир вызвался стрелять первым. Он поднял к небу ружье и замер, как статуя, выжидая удобный момент. Прошла минута, вторая, третья… Наконец грянул выстрел. Паривший ниже других ястреб дрогнул, кувыркнулся через подломившееся крыло и начал медленно снижаться. Одно крыло у него было перебито, а второе не могло удержать раненую птицу в небе, как она ни старалась… Отчаянная борьба за жизнь оказалась проигранной: вскоре ястреб коснулся земли и конвульсивно бился в пыли, надеясь оттолкнуться от гибельной тверди и снова набрать спасительную высоту. Тщетно! К нему подбежал Самир, наступил тяжелым сапогом, цепкими сильными пальцами вмиг оторвал голову и с торжеством бросил смятую тушку к ногам судей.

Теперь настал черед Зайеда, но испуганные ястребы разлетелись, либо взлетели так высоко, что казались крохотными точками. На таком расстоянии их невозможно достать пулей… Зайед ненадолго задумался, потом вскинул ружье и выстрелил не целясь. Результат был таким, какого и следовало ожидать, – промах! Но, к удивлению собравшихся, а особенно пришлых людей, не знавших мудрости правителя Аль Даида, шейх Рашид снова объявил ничью. Более удачливый стрелок помрачнел, его родственники недовольно зашумели. Но делать нечего – сейчас решающий голос принадлежал отцу невесты.

Третьим испытанием стала борьба. Отложив оружие и разувшись, женихи сошлись вплотную и обхватили друг друга сильными руками, пытаясь сломить соперника и повергнуть его на землю. Они долго кружили на одном месте, не разжимая стальных объятий и вытаптывая песок под ногами, но никто не мог взять верх. Несколько раз они падали, но тут же упруго вскакивали и снова бросались в схватку стремительно, как атакующая песчаная мамба. Один раз из протянутой руки Самира вылетела горсть песка и только по случайности не запорошила глаза Зайеда. И снова яростно сверкнул взгляд Фади, и вновь нахмурился шейх Рашид, и снова настороженно смолкла толпа зрителей. Ибо повторенная случайность становится закономерностью.

Борьба продолжалась, но никому не приносила перевеса. Стало очевидно, что силы соперников равны.

И шейх Рашид остановил схватку, в очередной раз признав ничью.

Настал кульминационный момент. Потому что в отличие от спортивных состязаний, при покупке жены ничьих не бывает. И сейчас отец невесты должен был объявить победителя. Толпа зрителей затихла. Умолкли родственники женихов. Замерли перед почетными местами судей черный и белый всадники. Они тяжело дышали, и их кони еще не отошли от головокружительной скачки. Наступила тишина. Только в кронах окружающих площадь пальм щебетали неприметные пустынные птички.

Шейх Рашид бин Мухаммед Аль Тайер встал и торжественным голосом объявил свое решение.

– Оба жениха равны по силе и ловкости, они происходят из известных и достойных родов. У них равно замечательное оружие и непревзойденные скакуны. Их дары щедры и выражают уважение к нашему роду. Но только один может стать мужем моей дочери. Принимая решение, я исходил не из результатов состязаний, а из того, как проявили себя соперники. В скачке Самир ударил плетью Зайеда. Может быть это произошло случайно? Но я не видел, чтобы он принес извинения и объяснился с судьями! Зато я видел, что Зайед проявил сдержанность и благоразумие, сделав вид, что не заметил удара!

Черный всадник потупился. Белый продолжал смотреть перед собой.

– При втором испытании Самир целил в самую легкую мишень – продолжил шейх. – Он доказал свою меткость. Но тут же проявил неоправданную жестокость: вместо того, чтобы вылечить раненого ястреба и выдрессировать его для охоты, он оторвал ему голову. И я понял: побежденный им, или более слабый, не может рассчитывать на снисхождение! А Зайед явил всем свое благородство: он участвовал в состязании даже без шансов на успех!

По площади прокатился одобрительный гул.

– В третьем испытании соперники оказались равны. Но Самир бросил в лицо Зайеду песок! Это подлый прием, он запрещен правилами состязаний… Может, это тоже была случайность? Нет. То, что произошло один раз, может никогда не повториться, но если нечто случилось дважды, то обязательно свершится и в третий раз!

Шейх замолчал, и запруженная людьми площадь превратилась в слух.

– Поэтому я отдаю свою дочь Фади славному Зайеду!

Толпа взорвалась радостными криками. Люди славили своего мудрого и справедливого правителя. Все радовались, только черный всадник, яростно нахлестывая коня, мчался прочь из Аль Даида. И еще один бедуин, хрупкого телосложения, но с блестящими от счастья глазами, выбрался с площади и погнал своего верблюда к дому правителя.

Вскоре все жители оазиса Аль Даид пышно и весело отмечали свадьбу Зайеда и Фади. На многочисленных кострах жарилось и варилось верблюжье мясо, целиком запекались бараны, начиненные сладким шемарханским рисом и фруктами, в огромных котлах готовился жирный рассыпчатый плов. Ветры разносили по окрестностям вкусные запахи, звуки музыки, радостные возгласы и выстрелы, которыми салютовали новобрачным. С высокого купола неба светили крупные звезды, которые с холодным безразличием взирали на происходящее торжество и на человека, затаившегося в ночи неподалеку от поселка.

Черные одежды, черная душа и черные мысли – вот что отличало его от сотен предающихся веселью людей. Оскорбленный Самир источал злобу и ненависть, как весенний скорпион источает смертельный яд. Вопреки воле родственников, он не смирился с происшедшим, считая, что это он выиграл состязание, и что именно ему должна принадлежать красавица Фади. Покинув отчий дом, он рыскал по пустыне, находил живущих в уединении прорицателей, алхимиков и отвергнутых людьми колдунов, выведывая способы изменения судьбы… Однажды, в Мертвом треугольнике зыбучих песков, один чернокнижник подсказал ему, что для этого надо продать душу шайтану, и научил, как вызвать врага всех правоверных.

После свадьбы Зайед повез жену на побережье. Небольшой караван неспешно двигался по пустыне, причем дневные переходы были короткими, а ночные стоянки – длинными, ибо в красивом шатре молодые предавались любви, осваивая тонкости этого сладкого искусства, а потом долго спали, набираясь сил. Через несколько дней пути караван преодолел большую часть расстояния и вошел в Черное ущелье, название которого тогда еще не имело зловещего смысла, а лишь отражало цвет окружающих его скал.

Когда путники готовились к ночлегу, их настиг взбешенный Самир. Доподлинно неизвестно, встретился ли он с нечистым и получил ли от него адскую силу, но он налетел на лагерь, как тайфун, сметающий все на своем пути. Нападение было столь быстрым и внезапным, что никто не сумел оказать сопротивления. Чудовищный удар острой сабли обезглавил Зайеда, второй взмах клинка отсек руку одному его другу, выстрел в правый глаз убил другого. Испуганные погонщики разбежались, а когда они нашли с себе мужество вернуться, у догорающего костра лежали только три холодеющих трупа.

А перебросивший обезумевшую от горя Фади через седло черный всадник несся обратно – к выходу из ущелья. Он торжествовал победу и крепко сжимал мягкое теплое тело своей добычи. Пытаясь освободиться, девушка билась, царапалась, кусалась, но как степной орел не обращает внимания на конвульсии схваченного когтями зайца, так и добившийся своей цели Самир не замечал отчаянного сопротивления жертвы. У нее не было шансов вырваться из сильных рук похитителя.

В отчаянии Фади исхитрилась вытащить из-за пояса похитителя его замечательный кинжал знаменитого мастера Абдул Хазиза и вонзила острый голубоватый клинок себе под левую грудь. Холодная сталь легко пронзила горячее, разрывающееся от любви и горечи сердце.

Возбужденный совершенным и мыслями о предстоящем, Самир не расслышал последнего стона, слетевшего с нежных губ молодой вдовы. Только уже в устье ущелья он понял, что добыча перестала биться, обмякла, и жизнь больше не наполняет ее великолепное тело. Перевернув пленницу, он уперся непонимающим взглядом в отделанную золотом рукоять кинжала, торчащую из груди прекрасной невольницы. В ярости Самир спрыгнул с коня и вознес к небу невиданную хулу на Всевышнего, ругаясь черными словами и призывая на помощь шайтана.

И тут же сверху посыпались камни – вначале мелкие, потом покрупнее, потом, вздымая пыль, покатились огромные валуны, и, наконец, стали рушиться скалы, засыпая ущелье и погребая злодея под многотонной массой скальных пород… Стоял такой треск и гром, что в пустыне начали разбегаться тушканчики и ящерицы, а облака пыли заволокли небо, закрыв звезды и острый, как клинок сабли, молодой месяц.

С тех пор дорога через Черное ущелье упирается в завал: короткий путь с побережья на равнину перестал существовать. Больше не шли по каменистому дну ущелья торговые караваны, а люди, искавшие в Черных скалах медь, стали видеть черного всадника, который появлялся и на крутых склонах, и на неприступных вершинах… Его трубный голос вселял ужас в сердца случайных путников, а некоторых из них находили убитыми, причем одним и тем же способом: отсеченные голова и рука, выпущенная в глаз пуля… Всегда в правый глаз!

Постепенно желающих побывать в ущелье становилось все меньше, и оно обезлюдело на века. А молва окрестила его ущельем Черного бедуина…

Ахмед замолчал, и я перенесся из жуткого и кровавого мира средневековья в цивилизованную современность. Приятно горчил кофе с кардамоном, аккуратный официант, скорее всего индус, принес счет. Расплатился я, как и положено в таких случаях. Тем более что рассказчиком Ахмед был хорошим.

* * *

Эль-Фуджэйра – обычный эмиратский город. Выглядит он значительно скромнее, чем Дубаи или Абу-Даби, но гораздо помпезней, чем мой родной Тиходонск, Саратов или любой другой российский областной центр. Здесь нет потрясающих воображение шикарных небоскребов, поменьше зелени, не видно вызывающе журчащих фонтанов и голубых бассейнов, но зато много красивых пяти-девятиэтажных зданий с зеркальными и тонированными стеклами, хорошие дороги, изобилие мечетей и минаретов, богатых магазинов, уличных кафе. Бросается в глаза почти полное отсутствие туристов – за столиками пьют кофе, колу и курят кальяны арабы в национальных нарядах, причем не только белого, но и желтого цвета. Тротуары пустынны, людей в европейской одежде очень мало. Ярко светит солнце, жарко.

Мы оставили машину на платной парковке и по неширокой улице вышли на небольшую площадь, окруженную довольно мрачными домами. Темные фасады, закрытые деревянными ставнями-жалюзи узкие окна, напоминающие бойницы осажденной крепости. Справа тянулся двухметровый забор, за которым пряталось двухэтажное здание вообще без окон. Зловещим, угнетающим видом оно было похоже на крематорий. Или в лучшем случае – на тюрьму.

Здесь, к моему удивлению, оказалось многолюдно: человек сорок молча стояли полукругом и явно чего-то ожидали. В тишине слышалось тяжелое дыхание толпы. Почти все были в головных платках с обручами и длинных белых «сюртуках», как у Анри. Мне вначале показалось, что собравшиеся осуждающе смотрят на мой респектабельный летний костюм, но потом я заметил еще несколько человек в брюках и легких рубашках.

– Надо подождать, Саид скоро освободится, – извиняющимся тоном сказал Анри, и я покладисто кивнул головой: дескать, конечно, подождем, сколько надо, какие проблемы, мы же никуда не торопимся!

Оператор должен быть максимально приятным для агента. Разумеется, до тех пор, пока это не вредит делу. А лучший и самый легкий способ расположить к себе человека – во всем соглашаться с ним, не ставить его в неудобное положение и не задавать неприятных вопросов. Например, таких, какой вертелся у меня на языке: «Зачем служащему сотовой компании пистолет?» На редкость бестактный вопрос, надо сказать!

Черные ворота в серой бетонной стене, залязгав разболтанным механизмом, откатились в сторону, и на площадь вышли пять человек в национальной одежде. Один был без головного платка и со скованными за спиной руками. Его держали под локти два рослых охранника с автоматами Калашникова поперек груди. Современное автоматическое оружие диссонировало с древней одеждой жителей пустыни, как будто перепутались разные исторические эпохи. Похоже на ошибку реквизиторов при съемке кинофильма, но здесь не было ни камеры, ни оператора, ни реквизиторов, ни режиссера – только зрители.

Сзади шел высокий араб лет сорока, а чуть за ним скромно держался юноша со свернутым в рулон ковриком, который был намотан на какой-то стержень.

– Это Саид! – обрадованно сказал Анри. – А сзади – его сын Мухаммед!

– Очень приятно, – как можно любезней ответил я и приветливо улыбнулся. – Твой брат очень симпатичный, и сын на него похож.

Охранник, подчиняясь гортанной команде Саида, снял сарестованного наручники, и тот, опустившись на колени, принялся молиться, при поклонах утыкаясь лбом прямо в асфальт. Ему было лет двадцать пять, смуглое лицо побледнело, черты заострились. На нем лежала печать смерти!

Я перестал улыбаться. Неужели это приготовление к казни? Не может быть! Где эшафот, где бой барабанов, где подобающая случаю торжественность? Какая-то совершенно обыденная процедура, наверное, провинившийся попросит прощения у собравшихся здесь людей, и этим все закончится… Я скосил глаза на Анри. Он смотрел на брата с племянником и умильно улыбался.

Мухаммед раскатал коврик чуть в стороне от молящегося, а «стержень» передал Саиду. Это оказался никакой не стержень, а кривая арабская сабля, тусклый блеск которой не оставлял сомнений в конечной цели происходящего. Мне захотелось уйти. Конечно, я видел, как убивали людей, да и самому приходилось это делать, но никогда это не выполнялось столь демонстративно, расчетливо и хладнокровно. К тому же мне никогда не нравились убийства, как бы их ни называли…

Если бы я знал, в чем состоит замечательная работа Саида, то лучше под благовидным предлогом подождал бы в каком-нибудь кафе… Но уйти сейчас – значит оскорбить чувства Ахмеда и проявить неуважение к его брату. Оператор не может себе такого позволить. Я незаметно вздохнул.

Молитва закончилась. Держа саблю в левой руке, Саид принял у сына листок бумаги и принялся громко читать. В мертвой тишине замершей площади отчетливо слышалось каждое слово. Я разобрал, что вина приговоренного состоит в убийстве.

– Он убил троих человек! – возбужденно прошептал мне в ухо Ахмед. – Мужа, жену и их ребенка!

Убийца стоял на коленях, слова приговора обрушивались на него, словно тяжелые камни, и он опускал голову все ниже и ниже.

Саид оказался левшой. Он взмахнул саблей, не перекладывая ее в другую руку. Блестящая сталь описала полукруг, обрушилась на открытую шею приговоренного и легко прошла сквозь нее, украсившись широким красным мазком.

Чох! Из открывшегося среза толчком выплеснулось что-то густое и черное, как будто отключаемый насос натужно вытолкнул последнюю порцию мазута или машинного масла. Неровный шар со стуком упал на асфальт и откатился недалеко в сторону, укоротившееся тело повалилось вперед и, дернувшись несколько раз, застыло навсегда.

По площади прокатился гул, крики, мужчина в европейской одежде упал в обморок, еще один, в национальном наряде, мешком опустился на землю. Честно говоря, и у меня закружилась голова, на миг померк свет в глазах, и только чудовищным усилием воли я удержал себя на ногах. Ведь за шпионаж здесь тоже предусмотрена смертная казнь!

Не обращая внимания на происходящее, Саид опустился на коврик и, положив рядом саблю, принялся молиться. Тем временем из ворот вышли два человека в красных, как у строительных рабочих, комбинезонах и длинных, до локтей, перчатках. Один тянул за собой шланг. Они привычно уложили останки казненного в черный пластиковый мешок, быстро смыли кровь с асфальта.

Расторопный Мухаммед протянул саблю, и они старательно омыли клинок. Полированная сталь заблестела первозданной чистотой. Так кисть художника, отмытая после окончания работы, готова накладывать новые краски на следующие картины. Мухаммед тщательно вытер саблю и вложил ее в ножны.

Через несколько минут ничто не напоминало о совершенной экзекуции. Упавших привели в чувство, толпа разошлась, площадь опустела. Саид поднялся с коврика, в это время к нему подбежал широко улыбающийся Ахмед. Братья радостно обнялись, троекратно соприкоснулись щеками.

Выждав момент, я подошел поближе, и Ахмед представил меня Саиду на арабском, тут же повторив по-английски уже для меня:

– Это мой друг, он порядочный человек, и я хочу, чтобы вы познакомились.

Саид доброжелательно улыбнулся и протянул руку. И хотя правосудие он свершил левой, а мне протянул правую, я невольно замешкался и, только сделав над собой усилие, пожал широкую тяжелую кисть. Не знаю, заметил ли Саид эту заминку, но виду он не подал.

Мухаммед, по-хозяйски скатав коврик, деликатно замер, выжидая, пока старшие уделят ему внимание. Ахмед погладил племянника по плечу и прижал к себе. Все-таки у них была хорошая, дружная семья.

* * *

Ночь в ущелье черна, как антрацит. Кругом нависают черные скалы, которые усугубляют это впечатление. Вверху глубокое черное небо с крупными звездами и острым желто-красным полумесяцем, напоминающим клинок сабли. Той самой, которую осторожно, как настройщик скрипку, держит Саид, нежно касаясь бритвенного лезвия то одной, то другой стороной алмазного точильного бруска. У него чуткие пальцы музыканта. Короткие, ювелирно точные движения сопровождаются тихим скрежетом: «Вж… Вж… Вж…»

Трогательная картина, на язык так и просится газетный шаблон социалистических времен, что-то типа: передовой слесарь дядя Вася готовит рабочий инструмент к новым трудовым свершениям…

«Вж… Вж… Вж…»

Часа два мы ехали по узкой и совершенно пустынной дороге, вьющейся по дну Черного ущелья. Это была первая увиденная мною дорога без покрытия: неровные базальтовые пласты, какая-то щебенка, валуны на обочинах… Ничего зловещего и устрашающего вокруг не было: ущелье как ущелье.

Братья переоделись: теперь на них были просторные брюки, цивильные шведки и прочные жилеты со множеством карманов, тяжелые ботинки на толстой подошве.

– В пещерах могут быть змеи, – пояснил Ахмед, перехватив мой взгляд.

– Ядовитые?!

Он кивнул.

– Мы с Саидом будем искать, а ты стой у входа. Так будет лучше.

Действительно, так будет лучше. Элегантный светлый костюм, галстук и дырчатые туфли хороши для асфальта и кондиционированных офисов, но не для дикой природы. Однако, отправляясь в командировку, я и представить не мог, что придется лазать по кишащим змеями диким пещерам. Зато братья экипировались со знанием дела и выглядят как заправские туристы. Только клетчатые платки на головах выдают в них коренных жителей пустыни.

«Паджеро» мягко затормозил. Ахмед достал из багажника длинную палку, пару фонарей и по каменной осыпи полез вверх, к зияющей черной расщелине. За ним ловко устремился Саид. Конечно, рифленые подошвы армейских ботинок куда надежней тонкой гладкой кожи модельных туфель. Скользя и падая на руки, я полз следом. Острые камешки кололи ступни и струйками катились из-под ног. Ладони покрылись кровоточащими царапинами. Те слова, которые рвались наружу, не могли украсить сотрудника российской разведки, но то, что их удавалось сдерживать, характеризовало меня положительно.

Тыча перед собой палкой, как сапер миноискателем, Ахмед пролез в расщелину. Брат ящерицей скользнул за ним. Тяжело дыша, я отряхнулся и заглянул в пещеру. В непроглядном мраке метались два световых луча. Мне показалось, что из темноты доносится угрожающее шипение. В детстве и юности я панически боялся змей. Работа притупила этот страх, как и многие другие, но без крайней необходимости я бы не стал туда заходить.

Я перевел взгляд вниз, на дорогу. Перепад высот метров восемь-десять, а спускаться всегда труднее, чем подниматься…

Слева на скалах что-то шевельнулось. Я всмотрелся, но ничего не увидел. Прищурившись, с минуту внимательно вглядывался в подозрительный участок, но шевеление не повторялось. Может, качнулся камень, проскользнуло какое-то животное, или просто свет сменился тенью… Когда после темноты смотришь на свет, всякое может померещиться… Но камни сами по себе не шевелятся, крупные животные здесь, по-моему, не водятся, даже тени просто так не играют! Разве что бесплотный черный всадник… Но я материалист! Если бы в руках был бинокль, а еще лучше – оптический прицел, надетый на что положено, можно было бы разрешить свои сомнения, а во втором случае – сразу и устранить их причину. Но если бы да кабы – известно, что бы и где выросло…

Братья вышли из расщелины через сорок минут, причем с пустыми руками. Нет, не совсем с пустыми: фонари и палочка у них остались, но ничего нового не прибавилось.

– Не нашли, это не та пещера, – пояснил Ахмед, хотя все было ясно и без пояснений.

– Жалко! – совершенно искренне сказал я.

Он пожал плечами.

– Ветер всегда дует не туда, куда хотят корабли…

Оценив всю глубину восточной мудрости, я в очередной раз впился взглядом ему в лицо.

– Здесь есть какие-нибудь животные?

Агент равнодушно пожал плечами.

– Ящерицы, змеи, тушканчики… А что?

– По-моему, я видел какое-то движение на той стороне. Кто это мог быть?

Ахмед улыбнулся и махнул рукой.

– Никто. Показалось.

Когда человек врет, у него чуть плотнее сжимаются губы, слегка прищуриваются глаза, четче очерчиваются носогубные складки. Эти изменения нелегко заметить, но я проходил специальную подготовку… И должен признать, что выражение лица Ахмеда осталось совершенно спокойным. Мимика лжи никак себя не проявила. Интересно, если бы я спросил про пистолет, он бы сумел совладать с собой?

Не буду описывать спуск к машине, скажу только, что половину пути я катился колобком, и мой щегольской костюм теперь больше подходил не для преуспевающего российского бизнесмена, а для огородного пугала. Потом мы поехали дальше, я внимательно смотрел по сторонам, и обилие пещер приводило меня в уныние: какой-то швейцарский сыр, только черный. Сколько же времени уйдет на поиски?

Но Саид вел себя довольно уверенно: он знал, с какой стороны расположена нужная пещера, помнил сопутствующие приметы и не отвлекался зря. Второй раз джип остановился у похожей каменной осыпи, ведущей к такой же, как первая, расщелине.

На этот раз русский бизнесмен Горин остался внизу, вознамерившись подремать на удобном кожаном сиденье для восстановления сил. Его плачевный вид вполне оправдывал это желание.

Когда братья скрылись в пещере, я в очередной раз внимательно осмотрел окрестности. Потом, подчиняясь внезапно пришедшей мысли, открыл перчаточный ящик и осторожно извлек тяжелый «Дезерт Игл» на свет божий.

Тусклый блеск и завораживающие обводы совершенной машины убийства гипнотизировали, пальцы непроизвольно сжали рифленую рукоятку. По привычке чуть оттянув затвор, я увидел матово-желтый цилиндр патрона. Однако! Только отчаянные, привыкшие к оружию люди досылают патрон в ствол, чтобы сэкономить несколько секунд для первого выстрела. Так делают те, которые ходят «по краю», постоянно рискуют своей шкурой… Или готовятся к тому, чтобы отобрать чужую жизнь…

Мысли бежали быстро, а руки действовали сами по себе, подчиняясь выработанным рефлексам. Через мгновенье «ускоряющий» патрон оказался у меня в кармане. Зачем? Этого я и сам точно не знал. Просто чтобы изменить ситуацию, которая потенциально может представлять угрозу. Так когда-то учил дядя Витя в учебном спецкурсе «Тактика оперативно-разведывательных действий». Нарушить тщательно выстроенные кем-то планы всегда полезно. Этим ты повышаешь свои шансы и, соответственно, уменьшаешь шансы того, кто играет против тебя.

Я полез за платком, чтобы обтереть пистолет.

– Э‑гей! Э‑э-ге‑гей! – раздался крик сверху. – Э‑ге-ге‑гей!

Клич привлечения внимания на всех языках звучит одинаково и понятен без перевода, как универсальный, но так никем и не выученный язык эсперанто.

«Дезерт Игл» мгновенно оказался в «бардачке», крышка ящика мягко захлопнулась, а выведенный из дремы Игорь Андреевич Горин, протирая глаза, неловко выбрался из автомобиля.

Ахмед Табба, он же Анри, он же неизвестно кто, обладающий запрещенным оружием, приготовленным к мгновенному использованию, выбрался из пещеры и, широко улыбаясь, размахивал брезентовым свертком. Рядом стоял Саид. Его лицо было невозмутимым, как и полагается при такой профессии…

Довольно ловко братья спустились вниз, и я, отойдя в сторону, с трепетом развернул брезентовый прямоугольник. Можно было подумать, что внутри икона или картина размером двадцать на пятнадцать сантиметров. Но «объект номер ноль» был чем-то похож на медовую соту светло-желтого цвета, только ячейки наполнены не медом, а прозрачными кристалликами… Это было совершенно необычное вещество, твердое и легкое. Очень легкое… Если оно действительно заменяет свинец десятисантиметровой толщины, то его применение на подводном крейсере даст выигрыш в весе не меньше, чем несколько тонн! А это скорость, маневренность, дополнительное вооружение… Да и для космического дела весьма перспективно. А может, и еще для чего-то, недаром же в Центре вдруг встрепенулись!

Края объекта были неровными, рваными, некоторые ячейки оплавились, заполнявшее их прозрачное вещество вытекло и застыло маленькими помутневшими слезинками. От неизвестного материала доносился отчетливый запах взрыва, пожара, катастрофы…

Завернув «объект номер ноль» обратно в брезент, я отдал его Ахмеду.

– Пусть пока побудет у тебя.

Небольшая хитрость, мера предосторожности: если местная контрразведка собирается захватить честного российского гражданина Игоря Андреевича Горина с поличным, то никакого «поличного» при нем не окажется, и тогда каждому непредвзятому человеку в мире станет ясно, что это просто грязная провокация.

Ахмед не возражал и послушно спрятал находку под свой жилет. Он еще не знал, что если захочет застрелить своего нового куратора, то не сможет этого сделать. По крайней мере, сразу. Осечка вызовет у него замешательство, растерянность, а скромный Игорь Андреевич, выгадавший бесценные секунды, может преподнести несостоявшемуся убийце сюрприз. Очень неожиданный сюрприз…

Теперь, когда цель достигнута, я настроился на немедленное возвращение, но ночь упала на горное ущелье мгновенно, как сокол-сапсан на тушканчика, и братья решили заночевать здесь. Дурная слава ущелья их не пугала. «Свершается только то, что допускает Аллах», – в ответ на мой вопрос перевел Ахмед слова Саида. Похоже, он был полностью согласен с такой позицией.

Под длинным и узким, как палец, камнем братья сноровисто разбили лагерь. На крыше джипа закрепили мощную аккумуляторную лампу дневного света, рядом установили небольшую желтую палатку с надувным матрацем. Ахмед достал портативную газовую плиту, поставил на голубой венчик огня компактную тефлоновую сковородку…

Дикая природа подействовала на Ахмеда благотворно – он как будто помолодел: спина распрямилась, фигура утратила кабинетную грузность, движения стали быстрыми, уверенными и точными. Лицо уже не казалось одутловатым, быстрый цепкий взгляд выдавал авантюрный склад характера и способность к решительным действиям. Написанная мной характеристика оказалась неточной и требовала существенного дополнения. Сейчас Анри мало походил на законопослушного менеджера «Этисалата» и тайного агента российской разведки. Сейчас он находился в своей третьей ипостаси и вполне мог быть контрабандистом, торговцем живым товаром или разбойником пустыни. Когда первая и вторая оболочка оказались сброшенными, он приобрел новый облик и стал вполне похож на человека, который держит под рукой мощный пистолет с досланным в ствол патроном! И я похвалил себя за то, что переложил этот патрон себе в карман. Хотя, конечно, это слабое утешение.

В просторном багажнике «мицубиси паджеро» оказалась уйма полезных вещей: и небольшой холодильник с телячьими антрекотами, и раскладной столик с четырьмя стульями, и одеяла, и канистра с водой, – словом, все, что надо для более-менее комфортабельного ночлега.

Вскоре по ущелью поплыл будоражащий аромат жареного мяса. Мы сели за стол. У Саида оказалась с собой настоящая еда бедуинов – лепешки и вяленая верблюжатина. Но хотя он тщательно вымыл руки и еще не доставал свою саблю, я не притронулся к этой экзотике. Вообще аппетита у меня не было, чего нельзя сказать про моих спутников. Для снятия стресса я бы с удовольствием выпил сто граммов водки или виски, но как раз спиртного у запасливого Ахмеда Таббы оказаться не могло. Пришлось довольствоваться терпким чаем из травы заатар и горстью фиников.

После ужина Саид принялся править лезвие сабли, пояснив что-то для меня.

– Меч стоит четыре тысячи долларов, – перевел Ахмед. – Это дар правительства, но за ним надо тщательно ухаживать, иначе он не сможет так хорошо рубить…

Мне было интересно, почему Саид не справляет свою работу в маске, и при случае я решил спросить его об этом. Но перебивать неудобно, братья оживленно разговаривают между собой, по тону и общему смыслу я понимаю, что Саид чем-то недоволен. Поймав мой заинтересованный взгляд, Ахмед переводит:

– Саид не понимает тех, кто приходит смотреть и падает в обморок. Это неприлично. Зачем тогда вообще приходить? Тень этих обмороков невольно омрачает его репутацию, а ведь среди зрителей много его друзей! Что они подумают?

– Я вообще не знал, что у вас проводятся публичные казни…

– Очень редко. По специальному распоряжению шейха. Когда преступник совершил особо тяжкое злодеяние…

– А Саида не смущают зрители?

Ахмед искренне округлил глаза.

– Почему они должны его смущать? Он выполняет работу Аллаха и гордится этим! Наше общество понимает законы Аллаха. И я, и другие родственники, и его друзья – все мы гордимся Саидом!

Интересный поворот темы! Я делаю многозначительный вид и понимающе киваю.

– Ах да, конечно… Но мне кажется, Саид чем-то недоволен…

– Брат по натуре добросовестный и требовательный к себе, – кивает Ахмед. – Он не очень доволен сегодняшней процедурой. Не технической стороной, нет, тут все выполнено безупречно. Но он не смог найти родственников сегодняшнего парня: они от стыда уехали неизвестно куда…

– А зачем их искать? – удивился я.

– Чтобы попросить прощения за то, что их близкому придется умереть, – терпеливо разъясняет Ахмед. Кажется, он считает меня идиотом. Конечно, не персонально, а как представителя всех европейцев.

– Ты же видел, как искренне Саид молился за него! Он сопереживает второму участнику процедуры и до последнего надеется, что тот не умрет: его могут помиловать, могут отменить приговор… И Саид обрадуется такому исходу!

Саид следит за нашим разговором и понимает, о чем идет речь. Он показывает на саблю, на себя, качает головой и что-то говорит.

– Саид исполняет волю Аллаха, но он не бездушный инструмент, как этот меч. Он сопереживает каждому, кого провожает на небеса, – переводит Ахмед.

– А сколько Саиду лет?

Палач пальцем рисует на черном песке под ногами цифры: одна тысяча триста тридцать семь. Хотя яркая лампа хорошо освещает их, я не понимаю, что это значит.

– Это одна тысяча триста тридцать седьмой год Хиджры, – поясняет Ахмед. – По вашему летоисчислению он родился в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году.

– И давно он работает… гм… на этом месте?

– Больше двадцати лет.

– А сколько… процедур он провел?

Ахмед обращается к брату, тот ненадолго задумывается и нехотя отвечает.

– Он не считает и старается забыть то, что осталось позади. Поэтому он спокойно спит, спокойно живет.

Саид добавляет еще несколько фраз, Ахмед тут же переводит.

– Работа есть работа, на жизнь она не влияет. Никто его не боится, у него много друзей.

Я киваю в очередной раз. Эти обыденные и понятные объяснения развеивают стереотипный образ верзилы в красной замызганной рубахе, с глазами, сверкающими из треугольных глазниц зловещего черного колпака, как ветер пустыни развеивает взметенный копытами коня песок… Вопрос про маску отпадает сам собой. Действительно, если палач не закомплексованный садюга-изгой, творящий зло по причине низменности своей натуры, а обычный член общества, делающий социально-полезную работу, то зачем ему прятать лицо? Гм… Непривычный для российского менталитета подход!

По ущелью пронесся ветерок, я поежился. Ночью горы быстро остывают, прохлада ощутимо забирается под одежду. Сейчас, наверное, градусов пятнадцать-шестнадцать. Зима все-таки…

Ахмед идет к джипу и приносит три клетчатых шотландских пледа, которые явно дисгармонируют с первобытными скалами вокруг. Впрочем, как и все остальное, собранное под острым каменным пальцем, указывающим в бездонное небо: современный внедорожник, переносной холодильник, сабля для казней, сверхсекретный антирадиационный материал, известный российской разведке как «объект номер ноль»… Большую степень эклектизма трудно себе представить! Да и компания подобралась специфическая: шпион, палач, агент шпиона, который вдобавок вообще неизвестно кто!

Набросив на плечи одеяла, мы сидим молча. Саид полюбовался идеально выведенным клинком, спрятал точильный брусок и аккуратно вложил саблю в ножны. Теперь глубокую тишину нарушают лишь тихое потрескивание лампы да далекий вой какого-то зверя. Звезды с любопытством рассматривают нас с высоты, хотя, наверное, их любопытство я преувеличиваю, а высоту преуменьшаю… Таких крохотных, чтобы не сказать ничтожных, букашек, как мы, они даже не заметят.

Первобытную ночную тишину нарушает резкий зуммер телефонного вызова. Так удар бича в цирке разрывает туго натянутую черную ткань. Ахмед Табба вздрагивает, в мертвенном свете ртутной лампы видно, как он покрывается потом. Даже Саид утратил обычную невозмутимость и смотрит если не испуганно, то удивленно: ведь в ущелье сигналы сотовой связи не доходят!

С технической стороной дела все проясняется немедленно: Ахмед достает из-под пледа не телефон, а портативную рацию. И тут же появляются новые вопросы, оживают прежние подозрения… Ведь такая штучка – не гражданский прибор, это изделие специального назначения! Что все это значит? Что Анри – «двойник»? Но тогда почему он потеет? Чего ему бояться своих хозяев? И зачем они ему звонят? Тем более что радиус связи в горах короткий, значит, они где-то рядом… К чему тогда этот вызов? Что-то нет здесь никакой логики! Но с другой стороны, двадцать лет тюрьмы можно получить и без всякой логики…

Честно говоря, мне не по себе. Это еще при предельном смягчении выражений. Если не облагораживать свои ощущения и не бояться грубых слов, то можно сказать, что я чуть не наложил в штаны. Одно дело – рассуждать об обоснованности умозаключений в университетской аудитории, учебном классе нашей сто первой школы или в кабинете Ивана, а совсем другое – в чужой стране, «на холоде», даже жарком, в ущелье первобытных черных скал, когда вокруг происходят события, срежиссированные кем-то другим и тебе непонятные, когда неизвестно, что за люди вокруг тебя – друзья или враги, и когда трудно предположить, как сложится твое будущее: удастся унести ноги или попадешь в тюрьму, а то и под саблю палача… Машинально сую руку в боковой карман, но там только четырехсантиметровый патрон «Степного Орла» с усеченным конусом пули. Если он в пустой руке, вряд ли им можно защититься от опасности…

Зуммер продолжает дребезжать. Ахмед нехотя нажимает клавишу, и в напряженную тишину нашего замершего бивуака врывается усиленный динамиком густой мужской бас, уверенный, высокомерный и устрашающий. Как будто говорят черные скалы, черная ночь или сам Черный бедуин…

Симплексная связь, которая обычно применяется в рациях, позволяет слушать весь разговор, и мы с Саидом эту возможность использовали, только он понимал, о чем идет речь, а я нет, хотя и разбирал отдельные слова.

Неизвестный требовал какой-то товар, Ахмед оправдывался и что-то объяснял. Надо сказать, что своим голосом он владел лучше, чем телом, и если не видеть его дрожащую руку, вытирающую обильный пот с лица, то можно подумать, что он сохраняет спокойствие и уверенность. Разговор закончился на повышенных тонах. Угрожающая фраза повисла в воздухе.

Саид начал резко выговаривать что-то брату. Тот опустил голову. Саид продолжал бранить его, и голова Ахмеда опускалась все ниже, как будто подставляя шею для сабли Саида.

Нехорошо прерывать семейные разговоры, но еще хуже терпеть неопределенность.

– Что происходит, Ахмед? – бесцеремонно перебил я младшего брата.

Агент повернулся ко мне.

– У нас возникла проблема, – не глядя в глаза, произнес он. – Год назад я связался с нехорошими людьми и помогал им в одном грязном деле… Потом случилась неприятность… Партия товара пропала… Они подумали, что я его украл. Это не так, и доказательств не было, но подозрения остались. А сегодня они выследили нас и решили, что в свертке – тот самый товар…

– Что за товар?

– Наркотик, – Ахмед Табба вновь опустил голову. – Героин. Килограмм героина…

– Ничего себе!

Недавно наш соотечественник продал в Дубаи один грамм героина за двести долларов и получил двадцать лет тюрьмы!

– Ничего себе, – повторил я, еще не зная: верить в эту историю или не верить. Но она многое объясняла. И выглядела вполне правдоподобно, хотя правдоподобие в нашей жизни ничего не значит. – И что теперь?

Ахмед развел руками.

– Они предложили положить товар на землю и уйти, чтобы вы с Саидом не видели их лиц. А я предложил показать то, что мы на самом деле забрали из пещеры… Пусть убедятся, что это не их порошок…

– Что за глупость! Мы им ничего не покажем! – раздраженно выкрикнул я и, перехватив удивленный взгляд Саида, тут же пожалел о своей несдержанности. С агентом нельзя так разговаривать. Как правило, нельзя.

– Видишь ли, Ахмед, мы не можем показывать секретный объект посторонним людям! Это против всех правил! К тому же очень опасно! А главное – это не докажет твою правоту и ни в чем их не убедит!

– Тогда нас убьют, – тихо сказал Ахмед. – Разве это менее опасно?

Вдали послышался приглушенный шум мотора. Следуя логике, мне надо было немедленно забрать у него «объект номер ноль» и скрыться в горах, предоставив незадачливому агенту самому выпутываться из паутины своих грязных делишек. Но… Если это «постановка» контрразведки, то ее цель в том и состоит, чтобы улика оказалась у меня!

– А Саид в курсе дела?

Ахмед покачал головой.

– Нет. Но он слышал разговор и все понял. Ругал меня, говорил, что за килограмм героина мне отрубят голов у… И что именно ему придется это делать…

– Так что мы сидим?! Чего ждем? Давай быстро уедем отсюда!

Агент покачал головой еще раз.

– Нам некуда деваться. Из ущелья нет второго выхода. Мы с Саидом постараемся их убедить…

Саид пошевелился, под пледом раздался продолжительный скрежет клинка о ножны. Я понял, какой аргумент приготовил палач. Похоже, он у него единственный на все случаи жизни.

Почти сразу из темноты бесшумно вынырнули три тени. В мертвенном свете ртутного фонаря они материализовались в одетых по-походному людей. Куртки цвета хаки с многочисленными «молниями», брюки из плотной ткани, тяжелые ботинки. На головах платки, завязанные, словно в песчаную бурю: лица закрыты, оставлена только узкая полоска для глаз. Что ж, это хороший признак: значит, не собираются убирать свидетелей… Но в руках все трое держали пистолеты, и вряд ли это подтверждало добрые намерения…

Высокий рослый мужчина, настоящий гигант, подошел к Ахмеду почти вплотную и заговорил тем самым низким устрашающим голосом, который только что раздавался из рации. Ахмед что-то лепетал в свое оправдание. Лицом к лицу с атлетом, он утратил видимость спокойствия и деланную уверенность, а потому выглядел довольно жалко. Только через минуту я понял, что этой уловкой он усыплял бдительность незнакомца.

Потому что, когда разговор зашел в тупик и гигант поднял руку, удлиненную двадцатью шестью сантиметрами вороненой стали, Ахмед высунул из-под пледа уже знакомый мне «Дезерт Игл» и, не тратя времени на угрозы, без колебаний нажал на спуск. Раздался металлический щелчок, который в холодной ночной тишине прогремел, как выстрел, но, увы, только в фигуральном смысле.

От неожиданности троица с закрытыми лицами отпрянула, и даже их рослый предводитель ошарашенно отшатнулся, теряя драгоценные секунды. Но пока Ахмед передергивал затвор, он сумел бы взять реванш и наделать в нем дырок. Если бы я, восстанавливая нарушенное мною же развитие причинно-следственных связей, не швырнул нагревшийся в кармане патрон ему в голову. Этому патрону и человеку, прицелившемуся в Ахмеда, изначально было суждено встретиться. По воле Провидения, увесистый цилиндрик угодил в щель защитной повязки. Великан вскрикнул и схватился за глаз, пистолет в его руке выстрелил неизвестно куда.

В следующую секунду подал голос и «Степной Орел». Никакого светящегося следа пули я не увидел, но грохот действительно был сродни раскату грома – тут реклама не врала. Действие выстрела тоже оказалось впечатляющим: великана с закутанным лицом выбросило из светового круга и с силой шваркнуло о каменистую землю. Судя по безжизненно раскинутым подошвам, ему уже не суждено было когда-нибудь подняться на ноги.

Когда начинается стрельба, время замедляет свой бег. Словно при замедленной съемке, отлетел в сторону шотландский плед. Саид вскакивал, как внезапно освобожденная тугая пружина, его сабля описывала широкий полукруг, спутники «черного бедуина» поднимали свои пистолеты, навстречу им тянул «Степного Орла» бывший мирный телефонист, а нынче шпион и наркоторговец Ахмед Табба.

Сабля встретила на своем пути шею худощавого гибкого араба и беспрепятственно прошла насквозь, закутанная голова слетела с плеч, платок развернулся, и она, будто устыдившись, укатилась в темноту, а отсверкивающий в мерцающих белых волнах ртутного света клинок изменил траекторию и продолжил неотвратимое и угрожающее движение. Третий нападающий выстрелил раз и второй, причем обостренным сознанием я сразу понял, что он попал в цель. Он бы стрелял еще, но сабля Саида отсекла ему кисть с половиной предплечья. Отрубленная рука упала на землю, нервные импульсы успели добежать до указательного пальца и сжать его, раздался еще один выстрел, пуля с визгом срикошетировала и шлепнулась о камень.

Издав истошный крик и зажав фонтанирующий кровью обрубок, раненый бросился наутек. Его никто не преследовал: наше внимание переключилось на Ахмеда. Тот навзничь лежал на скомканном пледе, и даже неопытному человеку было ясно, что обе пули попали ему в грудь.

Бедняга! Теперь совершенно ясно, что он не стал агентом-двойником, и спецслужбы не имели никакого отношения ко всему происшедшему… Значит, хотя это и звучит довольно цинично, происшедшее не имеет никакого отношения ко мне! Можно перевести дух, забрать «объект номер ноль» и уносить ноги. Правда, неизвестно, как поведет себя Саид… Скосив глаза, я нашел взглядом лежащий на земле «Дезерт Игл». До него можно добраться одним прыжком. Надеюсь, что до крайностей не дойдет…

Саид бросил саблю, наклонился к брату, распахнул жилет с двумя круглыми отверстиями посередине груди, а я очень естественно взял серый сверток, мешающий расстегнуть рубашку. И сразу понял, что «объект номер ноль» способен не только задерживать радиацию, но и останавливать пули. Пластина ячеистого материала была вмята, зато рубашка Ахмеда осталась целой, да и следов крови не видно… Я развернул брезент. Точно – хвостовики пуль торчали из желтой «медовой соты». Агенту повезло: он отделался контузией, да, может быть, трещинами ребер.

Саид еще этого не знал: он рывком разорвал клетчатую ткань, ожидая увидеть смертельные раны, и теперь недоуменно рассматривал безволосую, но совершенно не поврежденную грудь брата. Не понимая, в чем дело, он провел пальцем по смуглой коже, потом пал ниц и принялся горячо молиться.

Ахмед открыл глаза и сказал что-то по-арабски. Лицо его постепенно приобретало осмысленное выражение. Он опасливо потрогал грудь, кряхтя сел, поморщившись, осмотрел ладонь, явно ожидая увидеть следы крови.

– Я не ранен? Он стрелял прямо в меня…

– Пистолет не очень мощный, – я показал ему застрявшие пули.

Агент должен знать, что остался жив благодаря мне. Ведь именно я дал ему спрятать спасительный «объект номер ноль», без которого сейчас он был бы хладным трупом! Чувство благодарности, как правило, усиливает преданность. Хотя из этого правила есть много исключений…

Ахмед огляделся.

– А где эти? Их только трое? Что с ними?

Как говорится, хрен его знает! Но друга следует успокоить. Поэтому я доброжелательно улыбнулся:

– Все в порядке, Ахмед, не волнуйся. Все хорошо.

Это была психотерапия в чистом виде. Вряд ли можно сказать, что у нас все в порядке. Да и применимо ли к сложившейся ситуации слово «хорошо» – тоже большой вопрос. Где-то рядом должно быть минимум два трупа. А может, и все три… И неизвестно, кто еще поджидает нас в темноте!

В чистом воздухе отчетливо слышался запах порохового дыма. И смерти.

«Объект номер ноль» надежно зажат под мышкой, поэтому организм расслабился, и меня стал бить «отходняк». Сердце колотилось, желудок сжался, по спине катился холодный пот… «Постстрессовое состояние» – вот как это называется по-научному! Возрастает уровень адреналина, резко падает содержание сахара, повышается вязкость крови, сжимаются периферические сосуды, растет давление… Дело может закончиться инфарктом. Или инсультом – хрен редьки не слаще…

Сейчас, по всем правилам, надо вколоть шприц-тюбик «Антистресса», который вместе со стимулятором «Озверин» и «Обезболивателем» входит в комплект бойца разведки специального назначения. Это другое ведомство, но иногда кое-что нам перепадает. Однако сейчас спецпрепарата, естественно, нет. Во-первых, он раскрывает причастность к особым службам, а во-вторых, в Эмиратах сажают даже за невинные транквилизаторы: «Тазепам» и любые его разновидности приравниваются здесь к наркотикам! Самое милое дело – выпить водки, но и водки нет… Остается собрать волю в кулак и успокоиться без каких-либо препаратов. Успокоить себя самому. Короче, самоудовлетвориться. С волей-то в кулаке… Прямо мастурбация какая-то!

Я стал размеренно дышать низом живота, повторяя формулу расслабления из йоговской медитации: «Я спокоен, я совершенно спокоен и расслаблен…» Честно говоря, помогало мало.

Обхватив грудную клетку, Ахмед осторожно поднялся. Его взгляд уперся в отрубленную руку с намертво зажатым пистолетом. Ахмед снова погладил ушибленную грудь и отвернулся. Закончивший благодарить Всевышнего Саид подошел к нему вплотную. Братья обнялись и трижды соприкоснулись щеками. Ахмед болезненно морщился. Потом я подкрутил кронштейн и поднял фонарь, расширяя круг света. Теперь можно осмотреться.

Убитый Ахмедом великан лежал навзничь, раскинув руки. Похоже, пуля пробила его насквозь, и крови натекло много. В мертвенном свете галогеновой лампы она казалась черной, как мазут. Его напарник упал ничком и уткнулся бы лицом в землю, если бы оно осталось на своем месте. Но теперь шея обрывалась на огромном пятне «мазута», а лицо белело в стороне, глядя открытыми глазами в безразличное небо пустыни. Обильные мазки и черные пятна уходили в сторону. Как преследующая подранка гончая, Саид, подсвечивая фонариком, двинулся в темноту. Через несколько метров он нашел третье тело. Здесь зловещая черная лужа вытекла из обрубка руки, и причина смерти не вызывала сомнений: острая кровопотеря…

Да, с тем, что «все хорошо», я поторопился… Директор фирмы «Московские огни» вляпался в прескверную историю! Утешает только то, что он ни к чему не приложил руку. Почти ни к чему…

Внезапно Саид издал гортанный крик и принялся что-то горячо объяснять Ахмеду. Тот тоже пришел в возбуждение. Братья подскочили к великану, осторожно развернули платок, открывая лицо, и с возгласом ужаса отпрянули в сторону. Оба указывали в одном направлении: тяжелый патрон «Степного Орла» торчал в правой глазнице убитого!

Мне показалось, что это Амбал, но точно утверждать не мог, ибо лицо было залито кровью.

– Это Знак! – воскликнул Ахмед. – Саид говорит, что это зловещий Знак переведенной Судьбы!

– Знак переведенной Судьбы? – не понимая, переспросил я. Казалось, если убить троих, то что может быть хуже, даже без всяких Знаков?

– Видишь, как они убиты?! Отсеченная голова, отрубленная рука, пуля в правом глазу! Так убивал путников Черный бедуин!

– Ну и что? Это простое совпадение. При чем здесь Черный бедуин? Вы просто спасались от нападения и лишили их жизни! Самооборона, вот как это называется!

– Нет, Саид говорит, что это он убил их нашими руками! Таких совпадений не бывает! Он перевел свою Судьбу на нас!

– И что это, по-вашему, означает? Что теперь будет?

Глаза Ахмеда расширились.

– Мы не выйдем из ущелья! Мы останемся здесь навсегда и будем делать то, что делал Черный бедуин! Это проклятье!

Как ни странно, теперь я совершенно успокоился. Наверное, подсознательно настроился на борьбу, преодоление препятствий, выполнение задачи… А значит, мобилизовались все ресурсы моего многострадального организма…

– Лично я выйду из ущелья, – холодно сказал я и поднял с земли пистолет одного из убитых. – Мне надо возвращаться! Не думаю, что кто-то сможет меня остановить! Советую и вам идти со мной. Надо ехать прямо сейчас!

Очевидно, мой уверенный тон подействовал на агента. Он о чем-то поговорил с братом, и они принялись быстро сворачивать лагерь. Саид был не похож на себя. Куда девались непоколебимая монументальность и спокойствие! Сейчас он выглядел подавленным и даже испуганным.

* * *

Ночью по Черному ущелью действительно лучше не ездить. Густой непроглядный мрак, лучи фар то упираются в скалы, то проваливаются в пустоту. Бесформенные угловатые тени, как пятна камуфляжа, маскируют повороты дороги, они похожи на черные угловатые камни, а камни, в свою очередь, очень трудно отличить от теней. В результате ничего не стоит свалиться в пропасть или врезаться в обломок скалы. К тому же, не исключена засада…

Несмотря на сложные условия, «мицубиси паджеро» развил восемьдесят километров в час, и это грамотно, ибо может спасти при обстреле, но из-за скорости и плохой видимости машина с трудом вписывается в повороты, затылок сидящего за рулем Ахмеда закаменел от напряжения. Тем более что под рукой он еще держит свой «Дезерт Игл», чтобы отстреливаться, если придется… Саид отказался брать пистолет и сжимает между ног свою саблю, которая вряд ли поможет, если на нас все же нападут. И я на всякий случай ласкаю в ладони подобранное оружие. По иронии судьбы это отечественный «ТТ», изготовленный в Китае из низкосортной стали. Такие выходят из строя после двухсот выстрелов, зато очень дешево стоят.

Саид все время молится. В перерывах он что-то бормочет и тяжело вздыхает.

– Брат очень переживает, – поясняет Ахмед, и в голосе его чувствуются виноватые нотки. – Ведь он лишил жизни двух человек!

– Но ведь ему, кажется, не впервой, – бестактно говорю я.

Ахмед недовольно фыркает.

– Разве можно сравнивать! Это ведь совершенно разные вещи!

Я умолкаю. В конце концов, муки совести Саида – это проблема самого Саида. Для меня главное – выбраться из страны. А для начала – из ущелья.

Засады не оказалось. В полукилометре криво стоял брошенный джип неизвестной породы с незахлопнутой в спешке дверью водителя. Наверное, кожа его сидений еще хранила тепло остывающих неподалеку тел тех, кто на нем приехал. Темная масса поперек дороги появилась неожиданно, но реакция водителя оказалась отменной:

Ахмед притормозил, по краю обрыва осторожно объехал осиротевшую машину, после чего вновь набрал скорость. Я перевел дух. Конечно, не исключено, что нас ждут у выезда из ущелья, но интуиция подсказывала, что дорога свободна.

Очевидно, у моих спутников появилось такое же ощущение: братья оживленно заговорили между собой. Точнее, говорил Саид, а Ахмед отвечал ему, явно не соглашаясь. Но меня все происходящее уже не касалось. Обтерев пистолет, я бросил его на пол, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза, намечая план дальнейших действий.

Итак, как только появится связь, я позвоню Попову и условными фразами доложу, что объект у меня. Пусть высылает навстречу Мишу или кого-то там еще… Секретная пластина уйдет в дипломатической почте, а Игорь Андреевич Горин наконец-то улетит в Москву! Ура!

– Возникла проблема, – сказал Ахмед, и вначале я не понял, что он обращается ко мне. Но кому еще здесь может адресоваться фраза на английском?

– Что?

– Проблема. Саид требует, чтобы мы все явились в полицию и дали правдивые показания.

– Он с ума сошел!

– Нет. Просто брат – добросовестный человек. Он государственный служащий, работает в судебной системе и обязан поддерживать правопорядок. Тем более, если скрыть происшедшее, то самооборона превратится в преступление!

Очень трудно вести неприятный разговор с человеком, сидящим к тебе спиной. Так его невозможно переубедить.

– Но ты же понимаешь, что нам нельзя идти в полицию! Нельзя рассказывать, зачем мы приезжали в ущелье, нельзя показывать «объект номер ноль»! Ты понимаешь это, Анри?!

– Я понимаю. Саид – нет. Он говорит, что ты подозрительный иностранец, и все, что мы делали в ущелье, очень подозрительно. Он говорит, что никогда бы не ввязался в эту историю, если бы не поверил своему брату, то есть мне. Мне очень стыдно. Я подвел Саида. Он может потерять работу и положение в обществе.

– Да он и так все потеряет! – заорал я. – Единственный способ оставить все как есть – забыть о том, что произошло! Нас никто не найдет!

Саид, не поворачиваясь, что-то негромко сказал. Очень негромко, особенно на фоне моего крика.

– Аллаха не обмануть, – перевел Ахмед. – Видишь, Саид очень чуткий человек. Он не понимает слов, но чувствует, о чем мы говорим.

– А он не чувствует, что будет дальше?! Нас всех посадят в тюрьму, а может, и казнят! За убийства, наркотики, шпионаж!

– Он говорит, что такова Судьба. На все воля Аллаха!

Машина подскакивает на неровностях каменистой почвы, трясется и раскачивается. С трудом удерживаясь в согнутом состоянии, я шарю по полу, нахожу «ТТ» и снова выпрямляюсь. Меня просто загоняют в угол, принуждая застрелить Саида, а заодно и его братца. Причем делают это они сами! Или… Или всем руководит проклятье Черного бедуина из мрачной средневековой легенды?

Остановка, короткая схватка, выстрелы, взмах острой, приученной к человеческой крови сабли… И как результат – три трупа: один обезглавленный и двое застреленных… Вполне реальная ситуация! Причем не исключено, что пуля попадет кому-то именно в правый глаз… А кому отрубят голову – и так ясно… Бр‑р‑р! Бедный Игорь Андреевич…

Все это ерунда. И проклятье, и кровавая «мясня». Мы же материалисты. И профессионалы. Грамотная «ликвидация», «терминирование», «стирание», «сливание», «спускание»: спецслужбы мира придумали много эвфемизмов, заменяющих не знающее оправданий слово «убийство», – так вот, грамотное убийство исключает сопротивление, схватки, потери… Дождаться, пока Ахмед притормозит, пустить каждому по пуле в затылок – и все дела! Но для этого на заднем сиденье «мицубиси паджеро» должен сидеть другой человек. Мастер «мокрых дел». К тому же получивший санкцию руководства на проведение «острой акции». А их не выдают уже лет тридцать! Хотя в последнее время прецеденты появились…

Но как бы то ни было, майор Полянский не может убивать людей выстрелами в затылок, так что жизни братьев ничего не угрожает. Мое оружие – слово!

– Послушай, Анри, – строго официально говорю я, стараясь, чтобы слова звучали веско и значимо. – Ты знаешь наши правила. Если ты сдашь меня властям, сам понимаешь, что будет!

А что, собственно, будет? Мне будет плохо в эмиратской тюрьме, вот и все. Какое Анри до этого дело?

Но агент воспринимает произнесенную фразу как угрозу. Он думает, что за меня будут мстить… Смешно! Кого можно представить в роли мстителя? Резидента Попова? Или этого юнца Мишу, как там его фамилия… Как говорится, и смех и грех!

– Я не собираюсь тебя сдавать. Зачем мне это? Но что я могу поделать с Саидом?

– Каждый караван выбирает свой путь, – блеснул я знанием восточных поговорок. – Пусть он делает, что хочет, а ты делай, что должен!

Больше за всю дорогу я не произнес ни слова. Но и сказанного оказалось достаточно.

Ахмед стал решительно возражать Саиду, что-то громко доказывать, и резко настаивать на своем. Получив столь неожиданный отпор, тот обиженно замолк. В салоне джипа наступила напряженная тишина.

* * *

– Здравствуйте, Сан Саныч! – кричу я в трубку радостным голосом идиота. – Я нашел то, что нужно. Прекрасный браслет, вашей жене очень понравится!

«Сан Саныч» – это Петр Васильевич Попов, «браслет» – объект номер ноль. Про жену я сказал просто так, но это, наверное, Центр. Похоже на детскую игру. Но чтобы играть в нее, надо знать правила, а главное – догадываться о самом факте такой игры. Сим-карты наших телефонов куплены на подставных лиц, настораживающих слов в разговоре нет, значит, он не привлекает внимания. А следовательно, примитивный эзопов язык себя оправдывает!

– Это точно тот, который мы искали? – голос у моего собеседника напряженный и заспанный. Немудрено: пять утра… Я настроен снисходительно: хотя резидент формально и руководит операцией, но ночным бодрствованием он бы ничем мне не помог.

– Думаю, да. Во всяком случае, мы нашли его у того же ювелира…

Попов с полминуты молчит, расшифровывая услышанное. Я имел в виду, где положили, там и взяли. Как истолковал фразу он, не знаю, но голос стал спокойнее.

– Хорошо, когда я его увижу?

– Думаю, скоро. Высылайте Мишу мне навстречу.

– Мишу? В этом есть необходимость?! – Попов неприятно удивлен. Он думал, что помощь резидентуры ограничится ободряющими словами по телефону. Но мне просто необходимо прикрытие соотечественника с дипломатическим иммунитетом!

– Конечно! Я везу дорогую вещь, и будет лучше, если он мне поможет!

Наступила пауза.

– У вас не было осложнений? – прозорливо спросил резидент.

– Были, – честно ответил я. – Но нас они не касаются. Это проблемы ювелиров, что-то с клеймами…

– С клеймами?!

– Или с весом. Грамм в одну сторону, грамм в другую… Ювелиры будут разбираться между собой.

На этот раз мой собеседник явно не понял эзопова языка. Да он и не стремился вникать в подробности. Главное, что операция не прошла гладко. В таких случаях резидентура предпочитает держаться подальше.

– Эти осложнения уже закончились?

– Не знаю, – ответил я, глядя в напряженную спину Саида.

– Докладывайте обстановку. Только при полной ясности я смогу принять решение!

Попов отключился. Наверняка лег досыпать.

Мы въехали в Эль-Фуджэйру. Ахмед высадил Саида у полицейского участка, и тот, по-стариковски шаркая ногами, медленно побрел к длинному приземистому зданию с антеннами на крыше. Братья не попрощались, и я понял, что жизненные пути их разошлись навсегда. Впрочем, не получив родственной поддержки, Саид, возможно, будет менее откровенен со служителями закона. А возможно, и нет…

«Мицубиси паджеро» не трогался с места: подставив мне для обозрения свой далеко не французский профиль, Анри пристально смотрел вслед брату. Тот шел сгорбившись, зажав свою саблю под мышкой, и выглядел довольно нелепо. И подозрительно. Как бы сейчас его самого не отправили за решетку…

Но трое стоящих у входа полицейских почтительно поздоровались с главным палачом. Стало ясно, что его заявления будут приняты с полным пониманием и максимальным доверием. Когда полицейские посмотрели в нашу сторону, Ахмед, наконец, дал газ.

– Тебе надо быстро уезжать из страны, – озабоченно сказал он.

– Именно это я и собираюсь сделать.

– А мне придется явиться в полицию…

– Ничего страшного. Расскажешь, что в пещере прятал дорогую икону, которую продал неизвестному иностранцу. А когда какие-то вооруженные люди напали на наш лагерь, ты застрелил одного из его же пистолета…

Это настолько близко к правде, что опровергнуть тебя не сможет даже Саид. А других свидетелей нет.

Теперь тяжело вздохнул Ахмед.

– Аллах всему свидетель. От его взгляда не скроется ни одна неточность…

– Что ты имеешь в виду?

Ахмед вздохнул еще раз.

– Мне придется поклясться на Коране. А значит, я буду обязан говорить правду!

– Гм… – такой поворот темы поставил меня в тупик.

Основная проблема любой разведки мира – отличить истину от лжи. Для этого применяют внешний и внутренних контроль, перекрестные сверки, наружное наблюдение, прослушку, всякие другие хитроумные проверки, детекторы лжи, иногда – «сыворотку правды»… А тут привел к присяге на священной книге – и получай результат. Как просто!

– А куда мы едем? – внезапно настораживаюсь я. – Выезд из города в другой стороне…

– В порт. На трассе нас мгновенно перехватят.

– Так быстро? Разве мы преступники? Кто доказал нашу вину?

Ахмед пожимает плечами.

– Мы – недобросовестные свидетели, этого достаточно, чтобы захлопнуть наручники…

Да, здесь замечательная система судопроизводства. Недаром туристы не боятся гулять ночью по улицам и оставляют свои вещи, где попало…

– У тебя есть с собой деньги? – озабоченно спросил Ахмед. – Нам надо нанять лодку или катер.

– Есть.

– Тогда все в порядке.

Увы, я не был в этом уверен.

«Мицубиси паджеро» несся по ровному, как стрела, пустому проспекту. Небо на востоке посветлело, динамики мечетей звали правоверных на утреннюю молитву. Начинался рассвет.

* * *

Поиски судна затянулись и продлились почти до полудня. Ахмед куда-то убегал, возвращался, звонил по телефону и вновь исчезал. Я неприкаянно бродил по пассажирскому терминалу и, как мог, пытался убить время. Заглянул на почту, изучил весь ассортимент в сувенирных магазинчиках, съел довольно вкусную шаурму, бросил в воду монетку, как делают все туристы, чтобы вернуться в полюбившиеся места.

Наконец, появился Ахмед, и по его удовлетворенному виду я определил, что вопрос удалось разрешить. Так и оказалось.

Солнце пригревает, серо-голубая волна мягко плещет о борт небольшой деревянной шхуны, на которых для туристов обычно устраивают «Арабские ночи» с национальным застольем и обязательным танцем живота. Скоростные красавцы-катера принадлежат богатым людям, их не сдают в аренду, поэтому пришлось довольствоваться тем, что есть. Мерно тарахтит маломощный движок, вдали медленно движется пустынный берег.

Через час позвонил Миша.

– В утренних новостях показали ваш фоторобот, – тревожно сообщил он. – Очень похожий. Вас ищут в связи с тройным убийством в Черном ущелье. Пока как свидетеля. Однако на пистолете и еще одном орудии преступления обнаружены отпечатки пальцев. Они еще не идентифицированы, но полиция полагает, что это ваши…

– Не может быть! Это ерунда, провокация…

Я осекся на полуслове. Черт! Я же забыл протереть «Дезерт Игл»! И долго мусолил патрон, которым попал в глаз гиганту! Предельно смягчая выражения, на фига я это делал?!

– Как бы там ни было, с учетом сложившейся обстановки вам надо скрыться, – дает Миша дельный и совершенно бесплатный совет.

– Хорошо. Как это сделать?!

– Действуйте по обстановке.

– Твою мать! Как это «по обстановке»?! Какой план вы предлагаете и какую помощь мне оказываете?!

Я уже понял, какую помощь получу. Сам факт того, что резидент устранился от переговоров со мной, перепоручив их молодому сотруднику, говорил о многом. Собственно, обо всем!

– В сложившейся обстановке мы бессильны что-либо сделать…

– Да что ты мне заладил про обстановку! Пришлите вертолет, подводную лодку, автомобиль или ракету и сообщите мне координаты места встречи! Вот это и будет обстановка! А иначе – просто трусливая дресня!

На том конце связи Миша вздохнул.

– Мы будем стараться, но наши возможности ограничены… Пожалуйста, докладывайте обстановку…

На этом разговор был окончен. Я тут же почувствовал, что устал и хочу спать. Не мудрено: уже больше суток на ногах, в постоянном нервном напряжении…

Шхуну качает. Верный Анри без конца говорит по телефону, а иногда и по своей рации. Он пытается проложить для меня дальнейший маршрут. Рацией – по черным тропам, а телефоном… Вряд ли по белым. В лучшем случае – по грязно-серым. Но он, по крайней мере, старается…

– Есть один вариант, – опустив рацию, наконец, сообщает Анри. – Люди пустыни могут провести тебя в Саудовскую Аравию. Но они не любят посторонних, особенно европейцев. Они никого не любят, не признают никаких правил и законов. Потому что занимаются делами, которые не терпят свидетелей. Очень резкие люди… Но я сказал, что ты глухонемой араб из Египта. Против такого спутника они не возражают. Переход будет стоить тысячу долларов и займет три дня. Ты переоденешься в кондуру, закроешь лицо платком…

– Исключено! – резко перебиваю я.

Умный человек отличается от глупого не тем, что не совершает ошибок. Он их не повторяет.

Бедный Олег Павловский не проходил специальную подготовку для работы в Азиатском регионе. Его научили азам поведения, залегендировали как глухонемого после контузии и послали в Афганистан. Разовое поручение, кратковременная командировка – на пять-шесть дней, не больше. Халат, чалма, закрытое лицо, надежный агент-проводник из местных… Олег знал, как принимать пищу, как молиться, как носить оружие, как входить в жилище… Вначале все шло хорошо: задание было выполнено, оставалось только вернуться. Но когда он пошел через перевал с группой «непримиримых», то выяснился маленький пробел в его подготовке: Олега никто не научил, что горные афганцы любую нужду справляют сидя! Он выдал себя самым неожиданным образом и погиб под кривыми пуштунскими ножами. И агент вместе с ним…

Через перевал надо было идти двенадцать часов, а не три дня. И о поведении в пустыне я знаю еще меньше, чем Олег о нравах горных афганских племен.

– Исключено! – повторяю я. – Нужен вариант без враждебности к европейцам. И без всякого маскарада!

Анри вздыхает и, отложив рацию, берется за телефон.

Нужный вариант все-таки отыскался. Я в очередной раз подивился разнообразию связей скромного служащего «Этисалата» и сложности его натуры. Пожалуй, это даже не три матрешки – одна в другой, а пять или шесть… Но тем не менее, я испытывал к агенту теплые чувства: он сделал для меня все, что мог.

На прощанье мы обнялись. Прижавшись ко мне, он ощутил под рубашкой твердый прямоугольник и многозначительно постучал по нему согнутым пальцем.

– Это то, что спасло мне жизнь!

Я не стал его разубеждать, так как сейчас больше беспокоился о своей жизни. И Анри это почувствовал.

– Пересечь пустыню очень просто, – ободрил он, троекратно касаясь моего лица небритыми щеками. – Надо сесть на верблюда, хлестнуть его и подождать, пока время сожрет пространство…

Анри подмигнул и улыбнулся, хотя не очень весело.

– Наберись терпения, рано или поздно пустыня закончится.

Да, он действительно был не только помощником шпиона и пособником наркоторговцев, но и философом.

* * *

Оказывается, пустыня вовсе не однообразна: она многолика и многоцветна. То плоская, как стол, то бугрящаяся холмиками, похожими на груди юных девушек, то вздыбленная барханами, напоминающими застывшие волны девятибалльного шторма…

И цветовая гамма гораздо шире, чем в традиционных представлениях жителей черноземных равнин и скалистых гор о желтом песке. Песок, в основном, белый, желтоватый, есть участки светло-или темно-коричневого цвета, встречаются и вовсе фантастические – оранжевые!

Мерно качаясь вдали, объят предрассветной мглой,

Караван Шаперай-ли идет в свой край родной

Через пески-барханы, где бродит лишь дикий джейран,

Через границу идет, идет, контрабанды караван.

Совершенно неожиданно я попал в грезы своего детства. Когда-то тиходонские пацаны, спрятавшись в подвале или за сараями, мужественно кривя губы, раскуривали собранные «бычки», вели задушевные беседы, потом, по-братски обнявшись и раскачиваясь, пели запретный «Караван». Тогда приветствовались только идеологически выдержанные тексты, типа: «Взвейтесь кострами синие ночи…» Любой не прошедший цензуру самиздат однозначно запрещался. А уж если речь шла о контрабанде или наркотиках – и подавно! Сейчас, когда Россия превратилась в самую разнузданную и беспредельную страну Европы, я думаю, что это было и правильно. Но тогда мы думали по-другому… Уже шестнадцатилетними в походах пели не «комсомольцев-добровольцев», а тот же контрабандистский и наркоманский «Караван», интуитивно чувствуя его тягучий ритм и старательно растягивая слова. Хотя никаких зримых и осязаемых образов за ними не стояло: только романтичные стихотворные строки, перемешанные с горьким дымом костра и хмельным сладковатым вкусом «Агдама».

Зато сейчас образов хватало с избытком. Я шел с караваном контрабандистов через пустыню Руб-эль‑Хали, намереваясь пересечь государственную границу Саудовской Аравии, и как будто жил в песне своей юности. Вот они, вокруг: и бежевые пески-барханы, и коричнево-серые верблюды, и три погонщика в оранжевых и белых одеждах, и мелькающие изредка вдалеке газели, заменяющие здесь джейранов. Яркое синее небо, ослепительное желтое солнце, слабый ветерок, взметающий легкие песчинки, монотонный шаг дромадера, размеренное покачивание… Цветное стереокино с эффектом присутствия. А за кадром – медленная восточная музыка и знакомые слова:

Шелк он везет и хну из дальней страны Пакистан

Тюки везет он с собой, с собой: это Кашгарский «план»…

Неважно, что «Караван» звучит только в моем сознании: если бы я был режиссером, именно так бы и построил зрительный и звуковой ряды. На фоне песни, крупным планом – верблюжьи морды, крупные зубы, закусившие железные удила, потом вьюки… Не знаю, как насчет шелка и хны, но думаю, гашиш там есть обязательно!

Сам караванщик сидит с длинной мастыркой в зубах,

Ноги худые поджав, поджав, качается на горбах…

Старшего караванщика зовут Джафар. У него худощавое, испещренное морщинами, сильно загорелое лицо. Прищуренный взгляд, орлиный нос, плотно сжатые губы, черные усы соединяются с совершенно седой бородой. Вид достаточно суровый и мужественный – несмотря на возраст, он бы пользовался успехом у российских туристок. Да и не только у российских…

Глаза уж потухли давно, не видит он солнца восход

И лишь на рваный халат, халат, мерно слеза течет…

Это не про нашего караванщика. Сразу видно, что у Джафара меткий глаз и сильная рука. За поясом у него кривой арабский кинжал «ханджар». Настолько кривой, что ножны изогнуты под прямым углом, хорошо, что широкий клинок доходит только до сгиба, иначе его было бы невозможно вытащить. В ажурных ячейках пояса – несколько десятков длинных винтовочных патронов, а к седлу приторочен реликтовый карабин маузера, выпущенный еще до Второй мировой войны. Но винтовки живут долго, а бьют на тысячу метров, что очень важно на открытых пространствах. Вооружены и его товарищи. Ибо строгие запреты, полиция и суды действуют в цивилизованной части ОАЭ. А в пустыне свои законы, здесь их пишут клинками и подкрепляют пулями.

Несметно он был богат, богат, богаче любого паши‑и‑и,

Но погубил его чертов «план» и сто тридцать три жены‑ы‑ы…

Не знаю, как насчет несметного богатства и обилия жен, но Джафар не курит даже обычный табак, не говоря уж о гашише. За то, чтобы провезти через границу подозрительного иностранца, он запросил всего тысячу дирхам – меньше трехсот долларов, в Москве элитные проститутки берут больше… Так что вряд ли он очень богат…

Солнце клонится к закату. Заросшие кустарником впадины между барханами темнеют, как женские подмышки в фильмах Тинто Брасса.

Пустыня – вовсе не мертвый выжженный песок, хотя именно так ее обычно представляют. Плетутся с подветренной стороны барханов ползучие, крученые стебли с узкими острыми листьями, тут и там виднеются островки желтой жесткой травы. Раскорячились под закатным солнцем разомлевшие ящерицы, оставляя зигзагообразные следы, быстрыми стрелками целеустремленно проскальзывают змеи. В зарослях деловито возится их потенциальная добыча – жилистые желтоватые зайцы и мягкие округлые тушканчики, а вблизи оазисов попадаются более крупные животные: пугливые газели, с которыми водят смертельный хоровод гибкие арабские леопарды.

В пустыне все охотятся друг на друга, впрочем, как и во всем мире. Только животные выдерживают территориальную специализацию: невозможно представить белого медведя, поджидающего в засаде антилопу-гну, или льва, ныряющего вслед за нерпой. Зато человек преследует себе подобного где угодно: на суше, в воздухе, под водой… Я сам много раз бывал и охотником, и дичью, надо сказать, что первая роль мне нравится гораздо больше. Но сейчас я выступал во второй.

У меня обожженное солнцем лицо, костюм, который окончательно превратился в лохмотья, на голове гафия, напоследок подаренная Ахмедом. Он неплохой парень, этот Ахмед. И если бы не связался с наркоторговцами, проблем бы не возникло. Или если бы я знал, что он связался с наркоторговцами, то сумел бы избежать проблем. А для этого надо было готовить активизацию: «просветить» нашего друга, определить, чем он дышит, и можно ли соваться к нему без всякой подготовки! Но разведка, как и история, не знает сослагательных наклонений. Что не сделано, то не сделано… Остается надеяться, что он меня не выдаст. И он действительно меня не выдаст.

Если, конечно, его не заставят клясться на Коране… Тогда выдаст обязательно!

За день караван проходит около семидесяти километров. Свой мобильник я выкинул сразу же, причем отсоединив батарею. Мы движемся уже два дня, и пока погони нет. По крайней мере, я ее не вижу. А уж опытный Джафар заметил бы обязательно…

* * *

Все полицейские участки мира выглядят одинаково. Хромированные решетки, бронированные стекла, кодовые замки, гладкие прочные двери без ручек с внутренней стороны, односторонние зеркала, позволяющие вести наблюдение из смежной комнаты, вооруженный персонал в униформе и штатском, подчеркнутая чистота, стойкий запах дезинфекции. Разумеется, так выглядят полицейские участки цивилизованного мира, к которому Арабские Эмираты, безусловно, относятся.

Поэтому в казенном, скупо обставленном помещении, где давал показания Ахмед Табба, работал кондиционер, чуткий микрофон фиксировал каждое слово и загонял его в компьютер, адаптированная к арабскому программа «Дракон» преобразовывала звуки в буквы, а в соседней комнате, за зеркалом, принтер «Кэнон» выдавливал из узкой, как недовольно сомкнутые губы щели, готовый протокол допроса.

– Какова причина нападения? – худощавый, с узким лицом и усиками-стрелками инспектор привычно задавал обычные в таких случаях вопросы. Отглаженная белая рубашка контрастировала со смуглой кожей.

– Вы знакомы с нападавшими?

– Нет. Я с ними не знаком, – несмотря на прохладу, допрашиваемый потел. Повышенное потоотделение – один из признаков лжи. Хотя и необязательный. К тому же у Ахмеда потливость была врожденным недостатком.

Но инспектор этого не знал и исходил из привычных стереотипов.

– Ваш брат утверждает обратное! Что за история с героином?

Очередная капелька выделилась из поры на морщинистом лбу, покатилась на сросшиеся брови, где уже скопились несколько таких же, и нарушила неустойчивое равновесие. Пробежав по крутому носу, они упали на гладкую поверхность стола, расплескавшись крохотными звездочками. Кап‑кап‑кап…

– Н-нет никакой истории. Саид неправильно понял разговор…

Инспектор едва заметно улыбнулся.

– А кто этот подозрительный иностранец? Что вы для него искали?

В смежной комнате, где принтер «Кэнон» добавлял в протокол строчку за строчкой, у прозрачного с этой стороны зеркала стояли двое. Строгие костюмы и галстуки выдавали в них сотрудников контрразведки, которые всегда пытаются выглядеть более официально, чем полицейские. И обычно им это удается.

– Он ничем не подозрителен. Обычный иностранец, прибыл на торговый фестиваль. Фирма «Московские огни», так кажется. А искали мы Библию.

Ахмед Табба облизнул пересохшие губы и машинально взглянул в зеркало. Лицо у него приобрело пепельный оттенок.

Контрразведчики за стеклом-обманкой переглянулись.

– У нас «засвечен» этот русский?

– По-моему, нет.

– А этот тип?

– Тоже.

– Надо проверить их по всем учетам.

В комнате для допросов Ахмед Табба объяснял, как случайно познакомился с бизнесменом из «Московских огней», как заговорил с ним о толковании священных книг, как вспомнил о спрятанной несколько лет назад Библии, которую получил в подарок от какого-то туриста, кажется, болгарина. Разумеется, тоже совершенно случайно. По случайному совпадению они с болгарином находились в Черном ущелье, там он ее и оставил, ибо не решился принести домой источник чужой религии.

Случайности, с одной стороны, всегда вызывают подозрения, а с другой – их очень трудно опровергнуть. Хотя способы для этого имеются.

Полицейский инспектор медленно вынул из ящика и со значением положил на стол увесистую книгу в черном кожаном переплете.

– Правоверный мусульманин Ахмед Табба приводится к присяге на Коране, – четко произнес он обязательную формулу, которая печатается в конце протокола и заверяется подписями обеих сторон.

– Поклянитесь, что рассказали правду!

Дрожащая рука легла на чуть потертую посередине обложку. Обостренным восприятием Ахмед заметил эту потертость и понял, что на это самое место уже опускались сотни или даже тысячи потных, горячих, дрожащих рук его предшественников. Неужели все они говорили правду?! А сколько нечестивых рук и мерзких голов отрубили за клятвопреступление?!

Но его это не коснется: он ведь рассказал правду!

Нападение действительно имело место и вызвало самооборону, а Горин и вправду директор «Московских огней»! Конечно, чего-то он не договорил, но Аллах милостив и не обратит внимания на мелкие неточности…

– Клянусь! – как можно тверже сказал он.

Сила самовнушения была такова, что даже пот перестал капать.

– Где сейчас этот русский? – вкрадчиво спросил инспектор.

– Он ушел с караваном… Махмуда. Изучать пустыню.

Пауза оказалась почти незаметной. Почти. Инспектор не обратил на нее внимания, а контрразведчики за односторонним стеклом снова переглянулись.

– Что-то он темнит! – процедил один из них.

– Но в базе данных ни на одного, ни на второго сведений нет, – второй опустил трубку. – И по существу, нам нечего предъявить этому русскому…

– Если мы его возьмем с Библией, можно обвинить в пропаганде чуждой религии… – сказал первый.

– Когда, – уточнил напарник. – Когда мы его возьмем.

* * *

Время медленно пожирает пространство.

Заходящее солнце обрисовывает верблюдов, отбрасывая тени а‑ля Дали – на неестественно вытянутых и тонких ногах. Легкий ветерок подхватывает сюрреалистические силуэты, несет по вечно безоблачному небу далеко-далеко – в те края, где облака водятся, а там разворачивает их вновь, и тиходонские пацаны, раскрыв рты, разглядывают невесть откуда взявшийся в вышине верблюжий караван. И может быть, запевают: «Караван Шаперай-ли, ай ли, идет в свой край родной…» Нет, это я приврал, не запевают. Другие времена, другие песни… И нет среди них худого кучерявого мальчишки с зелеными глазами, которого очень интересовало, откуда в привычном небе берутся облака, напоминающие экзотических животных.

«Теперь ясно, Димка?»

«Ясно», – отзывается в моей душе мальчик из начала шестидесятых.

Что делает сейчас Ахмед? Чтобы окончательно не закрепиться в звании недобросовестного свидетеля, он должен был прийти в полицию. Наверняка он дает показания. Наверняка поклялся на Коране. Наверняка полицейские вызвали представителя контрразведки. И сейчас наверняка весь мощный розыскной механизм ОАЭ направлен на то, чтобы отыскать милейшего директора фирмы «Московские огни» Игоря Андреевича Горина. То есть меня. Правда, сейчас респектабельного Игоря Андреевича очень трудно узнать.

Путешествие по пустыне не способствует восстановлению первоначального лоска вконец изношенного костюма. Платок на голове хорошо защищает от солнца, если его правильно завязывать, но я этому не научился, поэтому лицо обгорело и шелушится. Частично это безобразие скрывает отросшая щетина, которая противно скрипит, когда проводишь пальцами по щекам, и старит меня лет на пятнадцать. Я не сплю по ночам, сторожкая дрема на высоченном седле не позволяет восстановить силы. Я похудел, а качаясь на верблюжьем горбу, приобрел сутулость. Для защиты от солнца днем и от холода ночью мне выдали выцветший, с многочисленными потертостями халат. Длинную мастырку в зубы – и вылитый караванщик Шаперай-ли!

Сейчас даже проницательнейший Миша из посольской резидентуры вряд ли узнал бы меня с первого взгляда. Пожалуй, и со второго тоже… Жаль, что не он меня ищет!

По большому счету, полиция и контрразведка ориентируются не на черты внешности и не на одежду. Когда забрасывается широкий невод, используются более емкие и универсальные приметы, позволяющие на первом этапе выделить искомый объект из массы ему подобных. «Белый, русский, говорит по-английски, арабским не владеет…» Правда, сейчас не бросается в глаза моя белизна, а то, что русский, – и вовсе на лбу не написано… Детское утешение! Чтобы окончательно запутать следы, с Джафаром я разговариваю по-арабски. Он жил в Африке и довольно сносно владеет диалектом «шоа». Сейчас старший караванщик определяет наше местонахождение.

– Далеко до границы? – спрашиваю я.

Джафар неопределенно показывает на карте. Трудно сказать, чем вызвана эта неопределенность. У него есть GPS-навигатор, определяющий через спутник наши координаты с точностью до пятидесяти метров.

– Где граница? – настаиваю я.

– Никто точно не знает, – поясняет Джафар, и его потемневший морщинистый палец елозит на потертой бумаге по желтому, с черными точками изображению песков – сантиметр в одну сторону, сантиметр – в другую. Каждый сантиметр карты – тридцать километров пустыни!

Ясно… Демаркация здесь не проводилась, контрольно-следовая полоса не наносилась, проволока не натягивалась, вышки не ставились… Так нередко бывает между дружественными странами, особенно если их разделяет практически непроходимая пустыня. Впрочем, кто хочет, тот проходит… Например, мы именно это и делаем. А может, уже сделали, в зависимости от того, где на самом деле проходит воображаемая линия: там, где палец Джафара находится сейчас, или там, где он находился пару секунд назад…

Мы остановились на очередной ночлег. Джафар, как всегда, уложил верблюдов по кругу, а лагерь разбил внутри. Оказывается, змеи не выносят запаха верблюжьей шерсти – наверное, в них живет генетический страх перед беспощадными жерновами копыт. Как бы там ни было, тяжело дышащий живой круг защищает от пресмыкающихся так же, как шерстяная веревка в прериях Американского Запада. По крайней мере, должен защищать. Но когда я, положив под голову твердый прямоугольник в сером брезенте, лежу под звездным черным небом, легкий шелест песка в часах Вечности иногда кажется стремительным скольжением смертоносной рогатой гадюки…

Впрочем, не сплю я по другой причине: доверять моим новым «друзьям» нельзя, потому что неизвестно, кто они на самом деле – друзья или враги. Так часто бывает в моем ремесле, поэтому всегда лучше перестраховаться и думать о людях хуже, чем они могут быть! Сказать, что они друзья, можно будет только тогда, когда они доставят меня к месту назначения живым и невредимым. А выяснить, что они враги, можно в любой момент, и очень важно быть наготове, чтобы отличающийся резким и сильным боем товарищ Токарев успел сказать свои прямые и веские слова…

В центре лагеря устанавливают плитку с сжиженным газом. Никаких костров, никакой романтики. Возможно, потому, что ломать крученые гибкие ветви ползучего кустарника – дело достаточно муторное. Да это и не нужно – у Джафара есть все для цивилизованной жизни: солнечная батарея, спутниковый телефон, аккумуляторный холодильник с консервами… Пока помощники готовят еду, он заканчивает ориентацию на местности и складывает карту.

– Ты немец? – спрашивает он, толсто намазывая складным ножом на лепешку куриный паштет. Из пустыни тянет ощутимой прохладой. Шелестит скользящий песок.

– Я, я, натюрлих! – как можно радостней киваю я. И снова перехожу на «шоа», уводя интерес собеседника от своей персоны.

– Наверное, женщины Востока очень скромные, раз они закрывают лицо. Только глаза видны!

Джафар весело смеется.

– Не факт, мой друг, не факт! Я много лет прожил в Африке, там еще строже: голову красавицы обматывают платком так, что только один глаз блестит. Один! Но им она прожигает все вокруг! И рассмотреть успеет, и знак подать – все одним глазом!

Я умело подтолкнул старшего караванщика к излюбленной теме.

– Зачем так кутать женщину, если она честная? – Джафар с аппетитом доедает бутерброд и делает второй. – Но ведь это ходячий сосуд греха! В Алжире, если муж отпустил женщину одну – на базар или в магазин, значит, сам виноват! Грех может совершиться где угодно, даже в крохотной лавчонке. Продавец застегнет полог – вжик! – и пристроится сзади…

Джафар быстро двигает руками, как будто финиширует в лыжной гонке. Его жестикуляция настолько наглядна, что даже не понимающие «шоа» и никогда не видевшие лыж помощники весело смеются. Старший погонщик смотрит на них сурово.

– У нас, конечно, совсем не так!

Смех смолкает.

Ночью я, как всегда, не сплю. Очень трудно удержать веки открытыми: в глаза будто насыпали весь песок пустыни. До боли сжимаю рифленую рукоять тэтэшника. Отвлекаюсь, как могу, тем более что поводы для этого есть: надо следить за Джафаром и его помощниками – чтобы никуда не звонили и не приближались слишком близко к своему гостю, беспечному Игорю Андреевичу.

Они не делают ни того, ни другого. Иногда только выбираются за кольцо верблюдов, после чего слышится характерный звук бьющей в песок струи. Садятся они при этом или нет, я не знаю, но судя по напору, простатитом никто из них не страдает. На Востоке вообще с этим делом все обстоит благополучно. Может, дело в инжире и финиках? Или регулярном массаже простаты? Тогда придется признать, что содомский грех распространен не только в арабских сказках…

Наконец, лагерь затихает. Вокруг черным-черно, как в планетарии моего детства. Только вместо затхлого запаха театральных декораций и духоты от скученных человеческих тел легкие наполняет чистый и прохладный воздух, ощутимый холодок заползает под одежду, и я плотней запахиваю рваный халат караванщика Шаперай-ли.

Черный бархат купола истыкан тысячами иголок, сквозь дырочки выбиваются лучики спрятанной за искусственным небом тысячесвечовой лампы. «Дима, а на звездах люди живут, как думаешь?» – спрашивает Ленка Свешникова. От нее пахнет яблоками, молоком и шоколадом…

А также верблюжьим навозом и опасностью! Огоньки звезд закрывает фигура всадника в бурке и тюрбане. Черный бедуин! И это уже не быстрый сон, а кошмарная явь!

– Джафар! – кричу я, почему-то по-русски. Тут же издает тревожный вопль один из верблюдов, ржут кони, тихая ночь наполняется чужими тенями…

В моем положении лучше «не попадать в истории», но сейчас не до дипломатии, надо выбирать: жить или умереть! Товарищ Токарев гремит, как хорошая винтовка, тут же оглушительно стреляет карабин, что-то лязгает, раздаются выстрелы, стоны и хрипы, грубые голоса выкрикают то ли угрозы, то ли проклятия… Очищая ближайшее пространство, стреляю еще несколько раз…

Шум скоротечной схватки стихает. Вспыхивает фонарь. Джафар с карабином наперевес подходит к тучному бородачу, опрокинутому на спину. Лицо его перечеркнуто повязкой и залито кровью. В отброшенной назад руке зажата сабля. Судя по необычному головному убор у, это его я принял за Черного бедуина. А может, это он и есть. Но в следующий миг личность убитого проясняется.

– Кривой Мусса, – говорит Джафар. – Конкурент. У нас давние счеты… А ты молодец – выбил ему второй глаз!

– Я?! – изумляется мирный Игорь Андреевич и, обтерев на глазах старшего караванщика выполнивший свою работу «ТТ», забрасывает его в темноту. – Из чего?! Я-то и оружия никогда в руках не держал!

– Ну, может и не ты, – невозмутимо-уважительно кивает Джафар. Совершенно очевидно, что он признал во мне равного. – Но все равно молодец!

В стороне с жалобным хрипом бьется раненый конь. Выстрел из карабина прекращает его мучения. Из темноты выныривает второй караванщик. В одной руке он держит ханджар с темным клинком, в другой… Да, это отрезанная голова!

– Зачем?! – спрашивает чувствительный немецкий турист, сдерживая порыв рвоты.

– За него обещана награда, – поясняет Джафар. – Тело мы довезти не сумеем, а голову положим в холодильник… Консервам она не помешает!

Теперь меня чуть не вырвало по-настоящему. Остаток пути придется обходиться без пищи…

– Ничего, – успокаивает Джафар. – Они же в банках, в железе…

Третий караванщик ранен: Кривой Мусса ударил саблей, тот успел заслониться винтовкой и спас голову, но лишился двух пальцев. Считает, что ему повезло, и благодарит Аллаха. Рану умело обработали каким-то вязким черным составом и наложили повязку. Джафар дал приказ собирать лагерь.

– Ты сообщишь в полицию?

Он пожимает плечами.

– Зачем? Это пустыня…

– А как же ты предъявишь голову?

Старший караванщик усмехнулся. Словно треснула каменная глыба.

– За голову заплатит человек, не имеющий отношения к властям.

Да, законы пустыни темны и запутанны. Чтобы разбираться в них, нужно здесь родиться. В небе кружат то ли орлы, то ли ястребы, неизвестно каким образом почуявшие добычу. Караван трогается дальше. Трупы людей и коня оставляют без погребения: к вечеру останутся только кости, а к следующему утру и их заметет песком…

Бросаю на бренные останки последний взгляд и вздрагиваю. Несмотря на начинающее припекать солнце, по спине пробегает холодок. Три трупа, если считать коня! Отрезанная голова, отрубленная рука, пуля, попавшая в правый глаз! Проклятие Черного бедуина?!

Я материалист, я много лет проработал в точной и рациональной Службе, я не верю в совпадения. Но какое иное объяснение можно дать этому факту?!

Время снова начинает пожирать пространство…

* * *

Ближе к вечеру вековую тишину пустыни нарушил нарастающий гул. В голубом небе появился вертолет, целеустремленно сделал круг над караваном и, взметая песок, плюхнулся на ровную площадку метрах в пятидесяти впереди. Опытный Джафар незаметно сунул в песок карабин, так же поступили его спутники. Трое солдат с автоматами и четыре человека в строгих гражданских костюмах приблизились к каравану. Три араба и европеец.

В последнем я с удивлением узнал Мишу из Дубайской резидентуры, но никак не проявил своего знания.

– Есть ли среди вас господин Горин? – на чистом русском языке сказал один из арабов, и я вышел вперед.

– Предъявите для досмотра ваши вещи!

– У меня нет вещей, – для убедительности я расставил руки в стороны.

Второй араб ощупал мою одежду и извлек из-под брючного пояса брезентовый сверток. Третий подошел ближе. Они развязали веревку. На лице посольского разведчика застыла маска напряженного ожидания. Ожидания разоблачения. Я ободряюще подмигнул молодому коллеге, но он нахмурился еще сильнее.

Брезент развернули. Представители спецслужб держали в руках красочно иллюстрированный фотоальбом «Добро пожаловать в Эмираты» с прекрасным снимком знаменитого «Бурдж аль Араб» на глянцевой обложке. Очень качественный альбом. В порту Фуджэйры я заплатил за него сто пятьдесят дирхам. Для местного сувенирного рынка это очень приличные деньги.

Недоуменно переглядываясь, арабы стали листать книгу, будто надеясь найти внутри что-либо запрещенное. Они были явно удивлены и разочарованы. Миша тоже был удивлен, но приятно. Его черты разгладились.

Он заговорил по-арабски и тут же перевел, специально для меня.

– Итак, господа, эта официальная книга не является поводом для предъявления каких-либо претензий к российскому гражданину. Очевидно, произошло какое-то недоразумение. Думаю, что остальные недоразумения развеются так же быстро и убедительно!

Молодец, Миша! Я начал менять о нем свое мнение.

Арабы что-то ответили, возвращая мне фотоальбом.

– Разумеется, господин Горин даст все необходимые показания. Мы уже пригласили адвоката для участия в процедуре допроса… – уверенно говорит Михаил Евгеньевич.

Попрощавшись с Джафаром, я погрузился в вертолет, с ревом закрутились винты, и время стало пожирать пространство гораздо быстрее.

– Как только вас стали искать, мы потребовали участия представителя посольства, – перекрикивая шум двигателя, прокричал Михаил Евгеньевич Горчаков мне в ухо. – Но вас искали совсем в другом караване – ваш агент почему-то назвал караван Махмуда… Но когда вычислили его маршрут, оказалось, что вас там нет…

Я вспомнил добрым словом Ахмеда Таббу. Его личность оказалась еще сложнее, чем я представлял.

– А где объект «ноль»? – оглянувшись и понизив голос, сказал Михаил Евгеньевич. – Куда вы его дели?

Я тоже машинально оглянулся. Наши сопровождающие сидели в другом конце салона и при всем желании не могли услышать, о чем идет речь. Не говоря уже о том, что вряд ли поняли бы это.

– Отправил по почте. В нашу резидентуру в Берлине. Здесь очень хорошая почта. Наверняка посылку уже везут в Москву.

Я улыбнулся, но ответной улыбки не встретил.

– А откуда вы знали… Впрочем, нет, ничего…

* * *

Из окна кабинета Ивана с восьмого этажа открывается прекрасный вид на зеленое кольцо Москвы. Правда, сейчас оно никакое не прекрасное и не зеленое, а унылое, черно-серое, слегка припорошенное снегом. Но мне все равно очень приятно смотреть на родной пейзаж. Я люблю свою родину, хотя скорее прикушу язык, чем произнесу подобную ура-патриотическую банальность вслух.

– Значит, по нашей линии все прошло гладко? – спрашивает хозяин кабинета. – Только привходящие обстоятельства осложняли дело?

Я пожимаю плечами. Моих отпечатков на «Степном Орле», к счастью, не нашли, очевидно, они стерлись под пальцами Анри. Полоски папиллярных линий на патроне оказались непригодными к идентификации. Я дал свидетельские показания по факту самообороны в Черном ущелье и без проблем выехал из страны. Ахмед с Саидом были признаны добросовестными свидетелями и вернулись к своим занятиям. Только вряд ли засветившийся Анри пригоден к последующим активизациям.

– В общем, да. Все прошло достаточно гладко. Но привходящие обстоятельства действительно имелись… И они действительно осложнили дело. Я написал подробный рапорт.

– Всего не предусмотришь! – примирительно говорит Иван и разводит руками. Потом берет лежащий на столе «объект номер ноль». Обожженный взрывом, с двумя застрявшими пулями, он выглядит здесь предметом из другого мира.

– Мы вас поощрим, Дмитрий, обязательно поощрим! – Генерал взвешивает на ладони добытый «на холоде» объект.

– Только…

Он смотрит на меня с тем же выражением, что Миша в вертолете, но доводит вопрос до конца.

– Почему вы прибегли, гм, к столь нетрадиционному способу, как отправка посылки? Не надеялись на помощь резидентуры?

Я отвожу глаза в сторону.

– Ну что вы, товарищ генерал, ребята мне здорово помогли. Просто я привык всегда рассчитывать на худшие варианты. Разрешите идти?

Иван благосклонно кивает, я круто разворачиваюсь и через несколько минут с облегчением выношу обожженное солнцем лицо в стылую московскую зиму.

Дубаи – Фуджэйра – Ростов-на‑Дону.

Январь 2004 – июль 2005 года.

Парфюм в Андорре

Глава 1

– Ваши документы, – похожий на почтальона таможенник говорил по-испански, и я вопросительно посмотрел на нашего гида – маленькую доброжелательную женщину с табличкой «Марина» на белой блузе.

– Он просит паспорт, – явно обескураженно перевела Марина, и по автобусу прошло беспокойное шевеление. Никто не считает экзотические карликовые государства настоящими, а рассказы о суверенитете и членстве в ООН, пограничные будки и полосатые шлагбаумы воспринимаются как завлекающая туристов бутафория. Но если синяя униформа из мнущейся ткани действительно казалась бутафорской, то большой тяжелый револьвер с потертой ручкой был явно настоящим. А требование для доверчивой и либеральной Европы – даже слишком!

Я пожал плечами и протянул паспорт. Таможенник внимательно его пролистал.

– Покажите, пожалуйста, ваши вещи.

Он вежливо улыбался. Я подождал перевода и сказал то, что обычно говорят в подобных случаях:

– Какие у меня вещи? Джемпер и банка пива! Может, еще карманы вывернуть?

Заглянув в пакет, таможенник улыбнулся шире и, как мне показалось, искреннее.

– Добро пожаловать в Андорру!

– Они всегда так бдительны? – спросил я Марину, когда автобус тронулся.

Она недоуменно покачала головой.

– Да нет… Это вообще на моей памяти первый случай. На выезде иногда смотрят, чтобы не вывозили товаров сверх нормы. И то довольно поверхностно…

– Если бы мы были гражданами нормального государства, они бы вели себя по-другому! – сидящий впереди высокий парень повернулся ко мне. Его узкая голова с круглыми пронзительными глазами торчала над спинкой сиденья, как будто динозавр выглядывал из своего мезозоя.

– Потому что рота десантников может вмиг поставить этот обезьянник раком! У них же армии нет! А эти ряженые куклы разбегутся и засунут свои допотопные пушки в задницы! Так чего выделываться и людям настроение портить!

– Ерунда, обычная формальность, – отмахнулся я. – Не обращайте внимания.

Вокруг возвышались поросшие лесом горы, справа сквозь деревья просматривалась крыша одинокого дома, рядом желтел тщательно расчищенный и ухоженный лоскуток крохотного поля. Я с треском открыл пиво. Пить из банки было неудобно, как всегда, замочило усы, потекло по подбородку и капнуло на брюки.

– Хотите граппы? – снова повернулся высокий. Он сел в автобус у отеля «Мирамар». – У меня есть фляжка.

– Спасибо, на месте выпью. Собираюсь сегодня отвязаться как следует.

– Одному путешествовать скучно. И пить в одиночку неинтересно.

– Разве? Не замечал. Зачем же вы поехали один?

– Подружка заболела. Отравилась чем-то вчера вечером. Не пропадать же билету за сорок евро… А вы?

– А я отсидел восемь лет в общей камере и с тех пор люблю одиночество.

– А‑а-а‑а, – ошарашенный динозавр отвернулся. Зато теперь на меня уставилась соседка – рыхлая женщина неопределенного возраста, которая всю дорогу смотрела в окно и переговаривалась с сидящими сзади мужем и сыном. Ее звали Леной, мужа – Васей, а здоровенного парня с сорок пятым размером ноги они называли Юрочкой.

– Вы правда сидели в тюрьме? – шепотом спросила она, округлив глаза.

– Нет, это шутка. Я журналист.

Лена успокоилась.

– Конечно, человека сразу видно… Вы и непохожи: у вас интеллигентное лицо.

Я расплылся в польщенной улыбке.

– Спасибо. Вы хорошо разбираетесь в людях.

– А эта журналистка… Забыла фамилию… Которая пишет, что от нее без ума все мужчины, и описывает, как она с ними… Вы ее знаете?

– Увы, нет. У меня другие темы. Читали «Пляски каннибалов»?

– Это все выдумки. Лучше напишите про здешние пляжи. Почему мы должны платить за зонтики и лежаки?

– Я подумаю.

К счастью, Марина взяла микрофон.

– Сейчас мы проезжаем по дну озера. В прошлом году питающую его реку перегородили плотиной и спустили воду…

За окном расстилался лунный ландшафт. На спутниковом снимке осушенное дно выглядело как сковородка с подгоревшим жиром. В действительности – нагромождение скал, россыпи камней, толстые слои засохшего, растрескавшегося ила. Но разрезавшее эту первобытную дикость шоссе – ровное, гладкое, с аккуратной цветной разметкой, ничем не отличалось от благоустроенных дорог побережья. Да и плотина на отвесной скале напоминала замечательно отреставрированный средневековый замок: безупречно-белый бетонный монолит, тускло отблескивающие массивные створы ворот – ни ржавчины, ни следов протечек… Я вспомнил, как выглядит Чиркейская ГЭС в Дагестане, и ощутил укол потревоженной совести.

– Пока это единственная неосвоенная территория в республике, – бодро продолжала Марина. – Но ей обязательно найдут применение, и очень быстро – земли ведь не хватает.

– А полезных ископаемых здесь нет? – спросил сзади Вася. Всю дорогу он пил пиво, которое, как известно, пробуждает любознательность. Я с трудом сдержал ругательство. Похоже, эта семейка обожает задавать идиотские вопросы.

– Про полезные ископаемые в путеводителях ничего не пишут, – с профессиональным сожалением ответила Марина. – Да и туристов здесь интересует совсем другое: спиртное, табак, радиоаппаратура и парфюмерия. Они гораздо дешевле, чем в Испании и Франции. А кто пойдет со мной в парфюмерный магазин, получит скидку еще на десять процентов.

Глава 2

Магазин располагался в центре Андорры ла Вельи неподалеку от паркинга, на пути всех экскурсионных групп. Обещание дополнительных скидок действовало безотказно – просторный, украшенный зеркалами и благоухающий дорогими ароматами зал заполняла возбужденная разноязычная толпа. Длиннющие полки заставлены сотнями разнообразнейших флаконов. Обтянутый кожей «Heritage», завернутый в шерстяной двухцветный шарф «Rocabar», «Men’ Story» в виде книги, «Nemo» – по идее изображал перископ «Наутилуса», но почему-то больше походил на армейскую полевую стереотрубу…

Свободный доступ разжигает азарт. Поддавшись всеобщему психозу, я прыскал душистые спреи на ладонь, запястье, локтевой сгиб, предплечье, тыльную сторону ладони, потом на те же самые участки другой руки, придирчиво нюхал, стараясь отграничить один запах от другого и выбрать лучший. Дурманящий «Cacharel», оправдывающий свое название «Egoiste», освежающий «Gucci», фантазийный, с цитрусовой нотой «Givenchy», утонченный «Dupont»…

Рядом молодая брюнетка увлеченно отыскивала свой индивидуальный волшебный тон. В полупрозрачной блузке, короткой юбке и босоножках на «шпильке» она выглядела очень эффектно. Недаром лысеющий француз моих лет столь же увлеченно фотографировал ее цифровой камерой. Я явно мешал, постоянно попадая в кадр. Хотя вежливый фотограф не выражал недовольства, я шагнул в сторону, помахал ему рукой и улыбнулся, но ответной улыбки не получил.

– Попробуйте «Boucheron», – улыбчивая девочка-консультант протянула брюнетке витой стеклянный перстень с крышкой в виде голубого топаза. – Их придумал ювелир, этот тон вечен, как драгоценности…

– Ах! – высокая «шпилька» подвернулась, затейливый флакончик с хрустальным звоном разбился, и маслянистая желтая жидкость выплеснулась брюнетке на ноги. Она растерянно наклонилась, будто вдыхая тяжелый дурманящий запах. Француз наконец улыбнулся и быстро сделал очередной снимок.

Через полчаса я был покрыт двумя десятками утонченных мужских ароматов, созданных лучшими парфюмерами мира. Самое трудное – сделать выбор. Но не для меня. Я без колебаний выбрал «212» – свежий и изысканный, в строгом, под сталь, цилиндре с магнитной пробкой, безупречном и пугающем, как бомба террориста.

– Сеньору маленький флакон или большой? – спросила продавщица и отрабатывающая свои комиссионные Марина добросовестно перевела.

– В этом пятьдесят миллилитров, в этом сто, – от себя добавила Марина. – А стоит он всего на девять евро дороже.

Я, конечно, купил большой – другой мне просто не подходил. Выйдя на улицу, я сразу почувствовал, что нечто изменилось. Встречные женщины поворачивали ко мне напряженные лица, их ноздри раздувались, в глазах вспыхивали искры, и острые первобытные инстинкты прокалывали тесную оболочку цивилизованности. Я чувствовал, как наливаются возбуждением их соски, как набухают желанием их влагалища, и мускусный запах естественных выделений вплетается в причудливую мозаику искусственных ароматов, созданных Армани, Гуччи и Шанель. Женщины непроизвольно собирались вокруг меня, как собаки вокруг шашлычника, нет, более требовательно и угрожающе – как волки вокруг одинокого теленка. Вначале они сдерживались, оставаясь в рамках приличия, но постепенно чудовищное напряжение, как царская водка, разъедало сдерживающие плоть оковы нравственности. Они все теснее обступали меня, будто случайно трогали одежду, ловили за руки, толкали тугими бедрами, их носы, бессовестно вытянувшись, втягивали молекулы ароматов с моей кожи, а горячие языки будто невзначай обжигали ее короткими влажными касаниями. Эти контакты становились все теснее и настойчивей и ясно было, что через несколько минут случится неизбежное…

Да, именно так написала бы на моем месте упомянутая Леной несчастная нимфоманка с заурядной внешностью и незаурядным самомнением, болезненно мечтающая о славе куртизанки мирового масштаба. На самом деле я просто оказался в довольно плотной толпе, женщины и правда касались меня разными частями тела, а встречная симпатичная испанка действительно стрельнула в меня напряженным взглядом, и в карих глазах метнулся двусмысленный огонек. Все остальное можно додумать в меру фантазии и подсознательных комплексов.

Сзади меня толкнули, или «какая-то незнакомка прижалась всем телом, обжигая лопатки раскаленными грудями». Я обернулся.

– Пардон! Ах, это вы? – Лена, как ледокол, рассекала толпу, увлекая за собой все семейство. – Вы по магазинам или в термальный комплекс?

Марина предложила группе три часа свободного времени и два варианта его проведения. Большинство соотечественников склонялись к первому, я – ко второму.

– Еще не решил. Но знаю точно, что хорошо выпью.

Лена принужденно улыбнулась, а обогнав меня, озабоченно сказала мужу:

– Главное, чтобы не блевал в автобусе.

Глава 3

Центральная улица блистала чистотой, лаком автомобилей и шикарными витринами сотен универсамов, магазинов и магазинчиков. Как будто находилась в Париже, Мадриде, Берлине, новой Москве или другой европейской столице, а не в крохотном городке, затерянном в Пиренеях на высоте тысячи метров. «Два мира, две судьбы», – писали советские идеологи под снимками парижского клошара и московского академика. Это точно. Тут даже аэропорт есть. Я вспомнил, как выглядит главная улица Тырныауза, и опять ощутил угрызения совести.

Термальный комплекс имел вид остро вытянутой вверх прозрачной пирамиды. В киоске внизу я за шесть евро купил красные плавки, переоделся, запер шкафчик с любимой цифрой пять на дверце, надел ключ на запястье и зашел в хорошо освещенный солнцем просторный высокий зал. Над огромным бассейном с синей водой на разных уровнях возвышались четыре белые чаши джакузи, по периметру каждой били десятки фонтанчиков. Загорелые мужчины и женщины расслабленно лежали в чашах, вяло бултыхались в бассейне. Знакомых лиц, по-моему, не было. У прозрачной, как в оранжерее, стены стояли белые шезлонги. Я посидел в одном, привыкая к душноватой атмосфере и осматриваясь, потом спрятал под полотенце ключ, поплавал немного, по белой винтовой лестнице с золотыми перилами прямо из теплой воды поднялся в джакузи, понежился в бурлящих пузырьках и действительно ощутил телесное расслабление. С каким удовольствием я бы провел здесь все три часа, потом вернулся в автобус и прожил еще два оплаченных дня в «Камбриллс Принцесс», валяясь на золотом песке и ныряя в ласковые волны с пляшущими у берега золотинками слюды… Но у меня было много дел. Только бы не произошло каких-либо неожиданностей.

Я вернулся к шезлонгу, с замиранием сердца развернул полотенце… Все в порядке – ключ был на месте. Именно тот, который нужен.

Таблички в коридоре указывали направления: гидромассаж, сауна, шейпинг… Я нашел парикмахерскую, сел в кресло.

– Побрейте мне голову и сбрейте усы, – на испанском сказал я.

Средних лет андоррец в кипенно-белом халате и с густой копной черных, стоящих дыбом волос заметно удивился.

– Что побрить?

– Побрейте мне голову и сбрейте усы, – повторил я по-каталански, чем удивил его еще больше. На самом деле ничего удивительного в этом не было: я свободно говорил на восьми языках и мог объясниться еще на двенадцати. Иногда на языке страны пребывания я писал статьи в местные газеты. Как правило, они посвящались дружбе с Россией.

Потом я пошел в солярий. Через пять минут ровный загар покрывал лицо и череп, как будто на них никогда не росли волосы. В лифте я поднялся на смотровую площадку. У мощных подзорных труб никого не было. Я бегло осмотрел живописные окрестности: суровые горы, под стать им вросшие в склоны старинные дома из грубого камня, круглые и квадратные башни церквей и замков. Современные здания имели более веселый вид и заметно оживляли пейзаж. Внизу, у входа в пирамиду был разбит прекрасный парк с ухоженными деревьями и коротко подстриженным зеленым газоном. На скамейках отдыхали распаренные в термальных водах люди.

Из комплекса вышел человек, похожий на меня до процедуры бритья. Очень похожий. Около пятидесяти лет, рост сто семьдесят семь, наметившийся животик, зачесанные на пробор волосы, изрядно тронутые сединой, седоватые усы. Благородное лицо интеллигента, которому если и приходилось совершать дурные поступки, то они не отразились на внешности. На человеке была моя одежда, в кармане лежал мой паспорт, в руках он держал полиэтиленовый пакет с моим джемпером и купленным одеколоном «212». Конечно, если придирчиво присматриваться, то можно найти различия: он на сантиметр выше и на четыре килограмма тяжелее, у него другой голос и седина сделана искусственно. Но сейчас он выпил сто граммов виски для запаха и умело изображает опьянение, а в автобусе будет спать, сдвинув на лицо кепку с противосолнечным козырьком. Так что вряд ли кто-то сумеет разобраться в таких тонкостях. Потом он будет два дня наслаждаться жизнью в четырехзвездном отеле, где я умышленно не заводил близких знакомств, и на золотом пляже, знакомства на котором столь же приятны, сколь и скоротечны. Счастливец!

Черт, что это?! Похожий на меня человек ничком повалился на землю и остался неподвижно лежать на чистой асфальтовой дорожке. К нему подбежали две женщины, начали тормошить, пытались поднять… Но расплывающееся на спине темное пятно убеждало в том, что все усилия бесполезны. Его застрелили! Скорее всего, из снайперской винтовки или из пистолета с глушителем. Словом, как обычно…

Меня бросило в жар, кровь молотками застучала в висках, тело обмякло. Я втравил Марка в это дело! Плевая работа, хороший заработок, никакой опасности, обычная перестраховка… Так оно и было. По крайней мере, я думал, что так оно и было. О моей поездке знали только Патроков и Иван, никакой необходимости в конспиративных предосторожностях не имелось. Но меня не зря называли хитрой скотиной – я всегда исповедовал принцип: лучше перестраховаться, чем на всю жизнь сесть в тюрьму или стать жертвой несчастного случая! Тридцать лет стажа разведработы без провалов и серьезных проблем подтвердили правильность такой позиции.

Покрытый потом, я спустился в раздевалку. Руки заметно дрожали. Надо бы действительно хорошо выпить. Шкафчик номер пять был открыт, я отпер восьмой. Вместо белой шведки надел голубую водолазку, вместо джинсов – свободные кремовые брюки спортивного покроя с множеством карманов. В одном лежал паспорт на имя гражданина Германии доктора Хорста Крюгера, в другом – пачка крупных купюр и кредитная карточка, в третьем – обычный складной нож, на сероватом клинке которого имелась надпись «Толедо». Легкие туфли на тонкой подошве завершили наряд. В руки я взял кожаный портфель со всем необходимым.

Вокруг Марка уже собралась толпа зевак, в самом центре высился похожий на динозавра парень из автобуса. Вид он имел озабоченный. Мигая красным и синим огнями, подъехала полицейская машина. На прошедшего мимо доктора Крюгера никто не обратил внимания.

Глава 4

В первом же баре я выпил три виски и купил знаменитую больше дешевизной, чем качеством андоррскую сигару. Потом с полчаса стоял возле магазина игрушек, глядя, как рыжие супермены в развевающихся плащах нарезают под потолком круги на почти невидимых лесках. То ли алкоголь, то ли созерцание помогли – руки перестали дрожать, и нервный озноб прошел. Стыдно признаться, но я ощутил голод.

У входа в ресторан «Андорра» стоял двухметровый медведь. Я посмотрел на часы – без трех минут четыре. Стоящий человек привлекает внимание, поэтому я не торопясь двинулся вдоль чистых витрин. Наш автобус уже ушел. Опоздавших тут ждать не принято – Марина предупреждала заранее. Лена громогласно одобрила: «Семеро одного не ждут!» И двух тоже – не исключено, что мой высоченный приятель с головой динозавра задержался до особых распоряжений… Может быть, и любознательный любитель пива Вася остался: не зря же он задал свой идиотский вопрос… Правда, выглядит он ни в ухо ни в рыло, да и вся семейка смотрится довольно убедительно, но это ни о чем не говорит: профессионалы именно так и работают. Другое дело – на кого? На кого работает лысоватый «француз», истративший на меня целую фотопленку? Кто напустил на меня таможенника? Хрен его знает! Ясно одно: меня сдали с потрохами!

Беглый анализ ситуации показывает, что в ней задействованы, как минимум, три силы. Одна наблюдает, контролирует каждый мой шаг. Исполнители – «динозавр», а может Вася, или они оба, или кто-то еще, кто никак себя не проявил и не привлек внимания. Цель: держать нанимателей в курсе моих телодвижений.

Вторая проверила меня на «чистоту» и одновременно предупредила, что я нахожусь под «колпаком». Цель: напугать и парализовать всякую активность. Исполнитель – таможенный чиновник, что должно внушить представление, будто меня остерегает государство Андорра. Но в этом замечательном государстве нет разведки и контрразведки, а без глаз, ушей и носа, что может знать язык? Таможенник, скорей всего, использован втемную. Возможно, им просто подбросили фотографию и номер автобуса, написав, что едет опасный преступник. Похоже на реакцию цивилизованной официальной структуры, интересам которой ничего не угрожает.

Третья сила не располагала фотографиями, «француз» восполнил этот пробел, а затем неизвестный снайпер решил вопрос радикально. Третья сила не связана со второй, не ограничена законом и действует жестоко, а потому куда более эффективно. Цель: уничтожить угрозу в зародыше.

Выводы: первая сила – Патроков. И Иван, как производная этой силы. Вторая – Интерпол, испанская контрразведка или еще кто-то в этом роде. Третья, несомненно – хозяева андоррского молибдена. Значит, он действительно существует в природе? А все вместе означает, что подставили меня капитально: о секретнейшей миссии не знает только продавщица парфюмерного магазина! Да и то не факт… Ну, а что в итоге? Все три силы убеждены, что я мертв, а я жив, здоров и голоден! К тому же вышел из-под контроля и обрубил все хвосты! Короче, оправдал свое прозвище. Пострадал только бедный Марк, но такой скотине, как я, это не может испортить аппетит…

Механизм в моей голове всегда точно рассчитывал сантиметры и секунды. Когда я вернулся к огромному медведю, минутная стрелка стояла точно на двенадцати. Ресторан почти пуст. В конце вытянутого зала должен быть камин. Он там и оказался. Чуть дальше, в нише у окна, стояли два столика. За одним сидела симпатичная испанка, едва не испепелившая меня взглядом возле парфюмерного магазина. На самом деле она француженка и много лет работала на нашу Службу. До тех пор, пока меня не выгнали на пенсию. Сотрудничать с другим офицером Мадлен отказалась. И правильно сделала. Сейчас ни в ком нельзя быть уверенным до конца. Кроме меня, разумеется.

Мадлен заканчивала обед, доктор Крюгер сел за соседний столик и сделал заказ. На безупречном немецком, естественно. Аперитив – пастис, эндивий под соусом рокфор, запеченные улитки, утиная грудка средней прожарки, полбутылки мозельского. В нарушение правил немец, не дожидаясь десерта, решил закурить и попросил у симпатичной испанки лежащие перед ней спички. Женщина вначале не поняла, но эсперанто жестов сделало свое дело: она равнодушно кивнула. Безалаберный Крюгер умело разжег сигару, а коробок с адресом сунул в карман. Со стороны все выглядело совершенно естественно, тем более, что со стороны никто и не наблюдал. Испанка вскоре ушла, а доктор не торопясь пообедал и еще добрых полчаса наслаждался своей сигарой.

Глава 5

Такси остановилось у нарядного шестиэтажного дома, стоящего прямо на склоне горы. Еще раз незаметно осмотревшись, я набрал код. Дверь мягко открылась, и неправдоподобно чистый подъезд обволок доктора Крюгера атмосферой благополучия и уюта. Здесь невозможно нассать в угол или выцарапать на стене ругательное слово. Хотя скотина может нагадить где угодно.

На пятый этаж я поднялся пешком. Мадлен открыла сразу и молча бросилась мне на шею. Ни паролей-отзывов, ни дурацких вопросов типа: «Вы не привели „хвоста“?» Да и я не стал обходить квартиру в поисках засады или спрятанных микрофонов. Такие штучки подходят для шпионских романов. В реальной жизни они ничего не дают.

– Извини, зайка, я не в форме, – доктор Крюгер целомудренно чмокнул Мадлен в гладкую щечку и, деликатно отстранившись, осмотрелся вокруг.

– Какое уютное гнездышко, дорогая. Не скажешь, что оно снято неделю назад: здесь все, как у тебя в Лионе. И занавески, и керамические фигурки очень похожи… Однако к делу: доложи обстановку!

Если Мадлен и обиделась, то виду не показала. Все-таки она достаточно долго занимается работой, которая требует скрывать свои истинные чувства.

– Два шурфа в разных концах долины. Никакой охраны. Можно было набрать целый мешок. С чего ты взял, что там есть золото?

Мадлен вывалила на стол десятка два серо-черных, опаленных взрывами камней.

Эти из восточного шурфа, а эти из западного…

– Хорошо, очень хорошо, – доктор Крюгер жадно перебрал невзрачные куски породы. Они выглядели точно так же, как камни в Тырныаузе. – Никто не мешал?

– Нет. Ты же сказал – идти в сумерках. Там вообще никого не было. Даже машины не проезжали.

– Хорошо… Это очень хорошо, – Крюгер поставил на стол свой портфель и открыл его. – Не боялась?

– Странный вопрос. И потом, я взяла пистолет. В Андорре разрешают носить оружие…

– Да, но только своим гражданам. А правда, что тюрьма здесь вырублена в скале и преступников по средневековым законам обезглавливают широким мечом?

Мадлен пожала плечами.

– Не знаю. Может, отпетых злодеев… И потом, какая разница – широкий он или узкий?

– В Парижском музее я видел меч палача – широченный, с отрубленным острием, – как любой тонкий, легко ранимый человек, я тяжело вздохнул. – Ужасающее впечатление!

– Здесь должен быть замечательный вид с балкона, а у меня мало времени, – бестактно вмешался Крюгер. Видно, он не меньшая скотина, чем я.

Нахмурившись, Мадлен вышла. Я достал из портфеля футляр, из футляра – пробирки с химикатами и капнул на камень вначале розовым, потом желтым. Смешавшись, капли запузырились, поднялся легкий дымок, когда реакция закончилась, на неровной поверхности осталось ярко-зеленое пятнышко. Отлично! Я взял второй камень, потом третий… Через двадцать минут работа была завершена. Результат превзошел все ожидания: сто процентов с высоким содержанием! Я вылил химикаты в туалет, тщательно вымыл пробирки, оттер пятна на камнях и сложил все в бумажный пакет.

– Ты не соскучилась, дорогая?

Вид с балкона действительно такой, что дух захватывает: дикие горы окружают оазис цивилизации – разнообразные по архитектуре дома, плавно извивающаяся в бетонных берегах Валира, парки, газоны, клумбы… Так и хочется прыгнуть и полететь. В детстве и юности я часто летал во сне. А в семьдесят девятом украл самую секретную разработку Пентагона – ракетный ранец для десантирования спецподразделений. Помню, за это мне дали премию в размере оклада.

Облокотившись на перила, Мадлен невесело смотрела куда-то вниз. Я нежно обнял напряженные плечи.

– Расслабься, зайка, ты отлично сработала. Оставь мне машину и поспеши, а то опоздаешь на самолет. У тебя ведь еще дежурство.

– Да, еще и дежурство.

– Конечно, ты очень устала, но это последний раз. Обещаю.

– Я знаю цену твоим обещаниям.

– Кстати, никакого золота здесь не оказалось. Но на наших заработках это не отражается, вот твои пять тысяч.

– Спасибо.

Она высвободилась, равнодушно взяла деньги и пошла собираться. Я проводил взглядом стройную фигурку. Никаких эмоций. Раньше мандраж перед акцией не оказывал столь губительного воздействия. Отвык от риска? Или годы берут свое?

Я перебрал содержимое портфеля.

Коммуникатор «Nokia 9290» – гибрид карманного компьютера с сотовым телефоном, номер зарегистрирован в Германии на несуществующего человека. Компактная подзорная труба – монокуляр десятикратного увеличения. Цилиндр с цифрой «двести двенадцать» на матовом боку. Белый бумажный прямоугольник. Это что-то лишнее. Никакого конверта здесь быть не должно…

Очень осторожно я взял конверт в руки. Ни проволочек, ни сердечника, ни порошков – обычное письмо.

Нож с хрустом вспорол тугую бумагу, и я сразу узнал почерк Марка.

«…Только из-за тебя я согласился вспомнить старое. Ты ведь знаешь мою интуицию. Так вот, с самого начала у меня было плохое предчувствие. Очень плохое. И оно все усиливалось. Связаться с тобой не смог, да это ничего бы и не дало – ты ведь упрям, как осел. Извини, это я послал письмо в таможню, написал, что тебя ищет Интерпол. Я знаю, как это называется. Но тебе ведь ничего не угрожало. Я надеялся, что ты насторожишься и все отменишь. Однако, раз ты читаешь это письмо, ничего подобного не произошло. Где же сейчас я? Если лежу на пляже – позвони, и я сто раз извинюсь за свой идиотизм и беспросветную глупость…»

Марк лежал в морге. В моей одежде, в заляпанных моим пивом брюках. Хотя он и сделал то, чего делать нельзя, идиотом и беспросветным глупцом был я.

– Ты плачешь?! – у одетой в дорогу Мадлен из рук выпала сумка. – Значит, тебе тоже нелегко расставаться! А зачем нож?

У меня вздрагивали пальцы, и обычный складной нож с надписью «Толедо» на клинке, как живой, прыгал на ладони, разворачиваясь острием то в одну, то в другую сторону. Когда нет стопора, колоть надо наискосок, против линии складывания, и нож это учитывал, ложась каждый раз так, как надо.

– Я приеду к тебе, когда все кончится.

– Что «все»? Мы же закончили работу и получили деньги! Поедем сейчас…

– Нет. Сейчас нет. Кстати, дай мне пистолет.

Губы Мадлен дрогнули. Она полезла в сумку и положила на край стола маленькую «беретту» и ключи от автомобиля.

– Угнать машину я не смогла, слева от подъезда синий «форд-фокус». Он взят напрокат по поддельному удостоверению.

– Я правда приеду.

– Ключ от квартиры оставь у консьержки. Прощай.

Не поверила. Вряд ли ее можно за это винить. Как и меня, незаметно проконтролировавшего из окна ее отъезд. Ничего подозрительного я не заметил.

Я раскрыл коммуникатор, набрал код России и первую цифру номера, потом согнутый палец завис над клавиатурой. Патроков нетерпеливо ждет результатов анализов. Но ему наверняка сообщили, что я убит. Если выйти на связь, об этом узнает Иван или кто-то еще – тот, кто сливает информацию третьей силе. Фонтан говна забьет опять, меня начнут искать и убьют по-настоящему. Бр‑р‑р… Нет, лучше пусть все остается как есть…

Вышел в Интернет и проверил котировки акций на франкфуртской бирже. Цены на молибден упали еще на восемь пунктов. В Лондоне на семь, в Нью-Йорке – на пять: сказывается отдаленность Нового Света. Но совершенно очевидно одно – андоррский молибден перестал быть мифом, и мировой рынок реагирует так, как и должен реагировать на новое крупное месторождение. Потом я вошел на сайт швейцарского банка «Лео», ввел пароль и убедился, что миллион долларов по-прежнему заблокирован на промежуточном счете до конца завтрашних суток. Впрочем, иначе и быть не могло. Если цена молибдена за это время повысится, миллион автоматически будет переведен на цифровой счет господина Крюгера. Если нет – возвратится на счет Патрокова. Комбинация безупречна: с одной стороны, исключен любой обман, с другой – теряет смысл убийство несчастного Дмитрия Полянского. «Хитрая скотина!» – сказал по этому поводу Иван. И с ним можно согласиться по двум причинам. Во-первых, еще тридцать лет назад меня так назвал Роберт Смит, тогда рядовой офицер, а впоследствии резидент ЦРУ во Франции. А во-вторых, «страховка» придумана, без ложной скромности, гениально, и Иван не мог не оценить ее законченности и изящества.

Глава 6

Иван на самом деле не простофиля из сказки, а генерал-майор Иванников, и его оперативный стаж не меньше, чем у меня. Правда, родственные связи и особенности характера сделали его службу качественно иной. Он всегда занимал легальные должности в посольстве, имел дипломатический паспорт, а самой рискованной его операцией было ксерокопирование статей из газетных подшивок в публичных библиотеках. Его не сажали в тюрьму, не грозили зажарить и съесть, не пытались сбить машиной или застрелить. Тем не менее, считалось, что мы оба работаем «в поле», «на холоде», хотя поля и холода у нас были совершенно разными. Последние двадцать лет Иванников и вовсе сидел в тепле руководящего кабинета, являясь моим прямым начальником: вначале непосредственным, а потом – самым высоким. Когда Россия резко снизила внешнеполитическую активность и отказалась от «острых» акций, способность выполнять грязную работу и готовность рисковать своей шкурой мгновенно обесценились, и я был отправлен на пенсион. Иван лично вручил мне почетную грамоту, конверт со скудной премией, сердечно пожал руку и посетовал, что профессионалов нынче ни в грош не ставят. Поскольку инициатором увольнения являлся он сам, трудно было понять, кому адресован этот упрек.

А через два года Иванников самолично позвонил мне, поинтересовался житьем-бытьем, удовлетворенностью жизнью и материальным достатком. Эффект от этого звонка был сопоставим с неожиданным визитом в однокомнатную хрущевку африканского носорога. Впрочем, нет: в конце концов носорог мог убежать из зоопарка и, влекомый первобытными инстинктами, забиться, обдирая бока, в панельную пещеру на окраине столицы. А вот чтобы давно и прочно отгороженный от мира референтами, охранниками, помощниками и секретарями богоподобный генерал позвонил напрямую ничтожному, списанному в запас майоришке и стал расспрашивать о его проблемах – это событие совершенно невероятное, которое и сравнивать-то не с чем. Если бы ко мне заглянули пьяные вдрызг инопланетяне и попросили добавить на бутылку, я бы, наверное, удивился меньше.

– Разбросала нас судьба, сколько лет, сколько зим по кружке пива не выпили! – бодро кричал Иван. – Это не годится! Друзей забывать нельзя! Садись в самолет, прилетай в Минводы, я тебя встречу, поедем в горы, отдохнем по полной программе! Не один год бок о бок работали, или нам вспомнить нечего?

Вспомнить можно было до хрена. Например, однажды, в результате умелого планирования операции тогда еще полковником Иванниковым, я очутился в джунглях Борсханы с тридцатикилограммовым маяком ориентации подводных лодок, совершенно не представляя, как доставить его в подходящее для установки место. Другой раз, дожидаясь эксфильтрации, напрасно торчал три дня на уругвайском побережье, пока не попал в лапы береговой охраны. Третий…

– Шашлыки, коньяк, охота, девочки – все как положено! Дорогу я оплачу, да еще и о заработках хороших поговорим! Я про товарищей всегда помню, ты ведь знаешь! Чего молчишь-то? Зазнался?

Я обвел взглядом обшарпанную комнату.

– Да нет… Просто прикидываю, как дела раскидать…

Никаких дел у меня не было. Вообще никаких. Все эти ассоциации ветеранов спецслужб занимались тем, против чего всю жизнь боролись, сыскные и охранные конторы преданно работали на зажравшихся нуворишей, а если привычки нет, в сорок восемь поздно становиться холуем. Целыми днями я бродил по Москве: выбирал места для закладки тайников и «моменталок», наблюдал за каким-нибудь прохожим, отслеживая все его перемещения и контакты, уходил от преследования… К сожалению, воображаемого. Я не интересовал решительно никого, одиночество и никчемность сводили с ума, и я был бы рад даже врагам, если бы они проявили внимание к моей персоне.

– Это, старик, все не дела, а делишки! Дела мы здесь обсудим! Так что, прилетаешь завтра?

– Прилетаю, – наконец сказал я.

Иван с двумя мордоворотами встретил меня прямо у трапа «Ту‑154», обнял, расцеловал в обе щеки, долго тряс за плечи и оглядывал со всех сторон, только что не воскликнул: «А поворотись-ка, сынку!» Его спутники с трудом сохраняли на каменных лицах какое-то подобие явно непривычного выражения приветливости.

Мы погрузились в черный квадратный «гелендваген», и я настроился на долгую горную дорогу, но через несколько минут джип остановился у большого белого вертолета с российским флагом и буквами «ТГОК» на борту. Внутри он был отделан по варианту «VIP-салон»: мягкие кресла и диваны из белой кожи, дубовые панели, шелковые драпировки. Довершал интерьер чернокожий стюард в белом смокинге. Я впервые летел в такой обстановке и впервые пил голубой «Джонни Уокер» под бутерброды с толстым слоем белужьей икры. И то и другое мне понравилось, хотя мнения о дурном вкусе хозяина не изменило.

Встреча с Асланом Патроковым только укрепила заочное впечатление. Ему было немногим более тридцати, хотя, как и большинство кавказцев, выглядел он гораздо старше. Рост ниже среднего, широкая грудная клетка, огромный живот, навязчивый запах одеколона. Тысячедолларовый костюм от Хьюго Босс, несвежая сорочка с распахнутым воротником и разношенные кроссовки, будто из секонд-хэнда.

– Ноги отекают, – пожаловался он, перехватив мой взгляд, и протянул большую влажную ладонь. Золотой «Патек Филипп», массивный перстень с бриллиантом, на шее цепь толщиной с палец. В левой руке зажаты сразу два мобильника. Оба звонили, но Патроков не обращал на них внимания.

– Извините, что сам не встретил, – совсем не извиняющимся тоном произнес он. – У меня дел навалом: все чего-то просят. Мэру дай, министерству помоги, правительство поддержи… Вот сейчас премьер звонил, вопросы поставил… Кручусь, короче. Вот, брат помогает. Познакомьтесь…

Брат имел более адекватный вид: мрачный небритый абрек в спортивном костюме – он жевал резинку и не пытался из себя что-то изображать.

– Арсен, – твердая рука с набитыми мозолями на костяшках, жесткое рукопожатие, короткий, испытующий взгляд. На уровне пояса, слева, куртка красноречиво топорщилась. За ним полукругом стояли еще четыре столь же откровенных бандита с небрежно скрытым оружием.

– Полянский. Дмитрий Артемович, – скромно отрекомендовался я.

– Да-а? Без понта‑а‑а? – по-блатному растягивая слова, процедил он и криво усмехнулся. Если угроза и подозрительность входят в понятие кавказского гостеприимства, то я был встречен по его высшему разряду. Но, затевая большие дела, не стоит обижаться на подобные мелочи.

– Даже не сомневайся, центурион! – дружески подмигнул я. Слово оказалось слишком мудреным и ответной реакции не вызвало, как камешек, беззвучно сгинувший в глубоком колодце.

– Так называли начальника охраны в древнем Риме.

Массивные челюсти на мгновенье замерли, но тут же возобновили свою нескончаемую работу. Короткий взгляд на старшего брата.

Аслан важно надулся.

– Чего удивился? Знаешь, где человек работал? У него может сто фамилий. И все с ходу понимает, вон тебя сразу просек! Специалист! Не обманул наш генерал…

Так хвастают только что купленной породистой собакой. Я польщенно улыбнулся.

– А когда я вас обманывал? – без обиды спросил Иванников. Патроков-старший уже не слушал.

– Займи гостя, Валера! – отдуваясь, скомандовал он. – Короче, чтоб все как положено…

– Не беспокойтесь, Аслан Муаедович, программа уже готова!

Мир перевернулся. Какой-никакой человек Иван, но он окончил специальный институт и академию, много лет работал в разведке и дослужился до генерала, он входил в высшие номенклатурные круги, принимал важные для страны решения, его знали многие руководители государства. Теперь это ничего не стоит. Неотесанный сопляк, который наверняка пишет с ошибками, излучает властную уверенность и помыкает им, как своим адъютантом. Только потому, что каким-то непостижимым образом завладел горно-обогатительным комбинатом, примыкающим к нему городом, работающими и живущими там людьми, окружающими горами, ущельями – всем!

Меня поселили на шикарной высокогорной вилле. Добраться туда можно было вертолетом, по асфальтовой дороге, построенной Патроковым и им же перекрытой внизу и вверху шлагбаумами, либо по крутым горным тропам. Там были шашлыки, коньяки, баня, девочки, охота – все, что Иван пообещал, причем наилучшего качества. Огромный красавец архар оказался под стать великолепному «ремингтону», на мушку которого я поймал его украшенную коллекционными рогами голову… Только охотник не соответствовал ни тому, ни другому, поэтому я отвел ствол, пуля со свистом унеслась в синее небо, и животное скрылось среди скал раньше, чем смолкло эхо выстрела.

– Неужели потерял форму? – встревожился Иван. – Не может быть! Знаешь, зачем мы тебя пригласили?

Он доверительно взял меня под локоть. Я высвободился.

– Конечно. Заказать сложное убийство. Настолько сложное, что оно не по зубам вашим гориллам.

Иван остановился.

– Ты что, с ума сошел? Как ты мог такое подумать?! Речь идет об экономической безопасности государства!

– Насколько я знаю, вы уже год на пенсии. Причем здесь государство?

– Все взаимосвязано. Появилась информация, что в Андорре открыто крупное месторождение молибдена. Если это действительно так и его начнут разрабатывать с европейской интенсивностью, нашему комбинату конец. Оборудование изношено, нормальной рабочей силы нет – он просто не выдержит конкуренции. Конечно, в первую очередь разорится Патроков, но потом погибнет город, ослабнет регион, страна потеряет ряд позиций на мировом рынке!

– Это ужасно. Но при чем здесь я?

– Ты единственный подходящий специалист. Надо выехать на место и все лично проверить. А если информация подтвердится, устранить угрозу для страны. Тебе ведь это не впервой. Только раньше все делалось бесплатно, а теперь Аслан Муаедович заплатит любую цену!

– Любую?! – я вытаращил глаза. – А миллион заплатит? Вы же знаете, чем это пахнет. Меньше чем за миллион рисковать шкурой резона нет!

Когда мы вернулись на виллу, Иван поспешил звонить боссу, а я прошел к себе в комнату и достал маленький японский приемник со встроенным сканером, который прекрасно ловил волну, особенно на небольшом расстоянии.

«Он попросил миллион, Аслан Муаедович», – донесся из динамика взволнованный голос Ивана.

«Всего? – удивился Патроков. – Очень дешево. Способ передачи, гарантии?»

«Он все продумал. Такой виртуозной страховки я в жизни не встречал! Хитрая скотина…»

Глава 7

Светящийся экран «Nokia 9290» все отчетливее выделялся в сгущающихся сумерках, отбрасывая блики на матовый цилиндр с цифрой «двести двенадцать» на боку. Точно такой, как купленный в парфюмерном магазине несколько часов назад, только потяжелее и из настоящего титана. Кроме того, здесь магнит удерживает не пробку на флаконе, а всю конструкцию на любой металлической поверхности. Есть и еще одно отличие: если напившийся пива любопытный глупец попытается снять пробку, то огненный веер разрежет пополам его, а заодно и все, что попадется на расстоянии до трех метров. Щелевой кумулятивный фугас – вот как это называется. Я почти воочию увидел широкий, зловеще блестящий меч андоррского палача и ощутил отвратительный запах напоенной кровью стали.

Эту штучку не слепишь кустарно в пещере кавказских гор. Здесь чувствуются высокие технологии специального военного назначения. Она сделана там же, где и спутниковые фотографии, которые Патроков пачками вынимал из внутреннего кармана. В век Великой Измены возможно все.

Но я был большим хитрецом и гораздо меньшей скотиной, чем думал Иван.

«Потери будут единичны: это ведь дно озера, там нет жилья. И ночь… Может, случайная машина…»

«Ну, тогда другое дело!»

Скотиной часто приходится притворяться, чтобы выжить. Ответь я по-другому – и с не успевшими перевариться деликатесами в желудке отправился бы в ледяной мрак какой-нибудь бездонной расщелины. Поэтому я взялся за грязную работу, но как всегда составил два параллельных плана. Теперь пора переключиться с одного на другой. А значит, без звонка в змеиное гнездо и связанного с этим риска не обойтись.

По личному номеру Патроков отозвался сразу.

– Это я, Аслан. Все подтвердилось. Пробы просто отличные. Действую по плану.

– Как так… Мне сказали, что тебя это… Короче, убили! – изумление было не наигранным.

После подчеркнутой почтительности это «тебя» покоробило. Впрочем, я и не обольщался насчет скоробогачика в раздолбанных кроссовках. Он не разрешил везти по своей дороге беременную жену провинившегося чем-то повара и при мне покрыл трехэтажным матом делегацию рабочих, униженно просивших выплатить хоть какой-нибудь аванс. «Работайте, козлы, тогда у вас все будет!» Хам есть хам, деньги его не исправляют.

– Кто-то сильно играет против тебя, Аслан. Путает все карты. Я чудом уцелел, мой друг погиб. Осмотрись вокруг – это кто-то из своих, из близких.

– Я найду эту зимию! – жутким голосом пообещал он. – А семью друга озолочу, клянусь!

Цена таким клятвам известна. К тому же у Марка не было семьи.

– Сделай все как надо, брат! Как договорились, так сделай! Я тебя не забуду…

– Посмотри ночные снимки. И торопись с игрой, как бы тебя не обошли!

– Спасибо, брат! Они все будут в жопе!

Я отключился и бросил взгляд на часы. Девять. Мадлен добралась до места и сейчас заступает на дежурство. Без отдыха, разве что успела принять душ и выпить чашечку кофе. А ведь у нее были напряженные дни, да еще я испортил бедняжке настроение! Пора бы ей бросить работу и пожить в свое удовольствие, девочка это заслужила. Если найдется солидный, порядочный и обеспеченный человек… Ладно, в сторону сантименты!

Я вновь вошел в Интернет и сосредоточенно застучал по миниатюрным клавишам. «В Западно-Европейское региональное отделение Мирового центра предупреждения катастроф и чрезвычайных ситуаций…» Отправив сообщение и дождавшись подтверждения приема, я перевел дух.

Потом стал собираться. В задний карман брюк сунул «беретту», в правый положил складной нож. Цилиндр «двести двенадцать» несколько раз с сомнением подбросил на ладони и все же спрятал в портфель, туда же определил коммуникатор. Выходя из квартиры, прихватил бумажный пакет с камнями.

Глава 8

– Вы ему родственник? – вышколенный служащий в черном фраке изображал искреннюю скорбь.

– Брат. Значит, по самому высшему разряду.

– Даже не сомневайтесь!

Он почтительно проводил меня до выхода. Самая лучшая погребальная контора Андорры займется беднягой Марком. Но это не освобождает меня от обязанности заняться теми, кто отправил его на тот свет. Хотя пока я совершенно не представлял, с какого конца подходить к этой проблеме.

Пробирки я выбросил в разные мусорные контейнеры, как и положено – в отсеки для белого стекла. Избавиться естественным образом от камней было сложнее: кругом асфальт, цветники, газоны. Пришлось незаметно, по одному топить их в Валире. Все время я проверялся, но не заметил ничего подозрительного. Тем не менее ощущение опасности не проходило. Возможно, оттого, что я знал: охота возобновлена, причем целенаправленно и очень активно. Утешало лишь то, что отыскать меня среди десятков тысяч горожан – задача сродни поиску иголки в стоге сена. Правда, квадратно-сетевой метод очень эффективен, но он требует значительного количества людей. А похоже, что ресурсов у моих преследователей и не хватает, иначе центральные улицы и ключевые перекрестки были бы перекрыты.

Странно. Если «третья сила» – это владельцы андоррского молибдена, богатые и могущественные хозяева этой земли, то нехватки в людях они испытывать не должны…

Ладно, что толку гадать! Лучше усилить маскировку… Узнать меня практически невозможно. Но кроме физических примет, существуют и социальные. Одинокий мужчина, иностранец, примерно пятидесяти лет. Я попадаю в эту категорию. Чтобы выйти из нее, достаточно найти спутника, а лучше – спутницу. Последнее реальней: сойдет любая проститутка… Что ж, поищем. Но вначале надо заправиться – я люблю, чтобы бак был полон, а сейчас стрелка лежит почти на нуле. Сколько учу Мадлен – все бесполезно!

Залив в «фокус» сорок литров бензина, я почувствовал, что и собственный организм требует заправки. На одном из шести углов площади Кабальерос пылал очаг ресторана «Эль Гриль», на крутящихся вертелах румянились упитанные цыплята и сочные свиные рульки. Если прокусить хрустящую поджаренную корочку, рот наполнится горячим ароматным жиром… Желудок сжал нервный спазм, я с трудом сдержал рвотный рефлекс и нажал на газ, чтобы быстрее проскочить мимо. Подъехав к автостанции, я все же купил два бутерброда с ветчиной и банку кока-колы. Против столь примитивной пищи организм не бунтовал, и я спокойно понес пакет к машине.

– Вы едете вниз? – молодая блондинка с длинными распущенными волосами и сумкой через плечо смотрела на меня в упор и улыбалась. – Не подвезете?

Она говорила на плохом испанском и была не похожа на проститутку, но я тоже вряд ли похож на шпиона и диверсанта. К тому же, плевать, кто она, хорошо хоть одна проблема разрешилась сама собой.

– Поехали! Хотите бутерброд?

– Потом, – неопределенно ответила она, привычно устраиваясь на соседнем сиденье. Салон стал медленно наполняться тяжелым ароматом дорогих духов. Сегодня у меня какой-то парфюмерный день!

– Машина сломалась, а я живу в Сан-Джулии… – пояснила блондинка. – Это совсем рядом. А автобус только через полчаса.

Объяснение было вполне правдоподобным. Другое дело – насколько правдивым…

Мы без проблем выехали из города, не встретив ни одного полицейского поста и ни одной подозрительной машины. Я все время смотрел в зеркала заднего обзора, но никаких признаков «хвоста» не заметил. Да и спутница держалась безукоризненно: не пыталась завести разговор, не задавала вопросов, не старалась расположить к себе. Так ведут себя абсолютно непричастные к нашему делу люди. Или профессиональные агенты.

Всего двенадцать часов назад я ехал по этой дороге в обратном направлении. А кажется, что прошла вечность. Ярко светила луна, справа высились черные громады скал, слева поблескивала река. Через несколько километров она вольется в новое водохранилище. Пожалуй, я выехал слишком рано. Придется ждать около часа.

– Сейчас будет паркинг, там можно съесть ваш бутерброд, – спокойно сказала блондинка, как будто за этой невинной фразой не скрывалась явная двусмысленность. Зачем спешащей домой порядочной женщине уединяться с незнакомцем на загородном шоссе? Ради бутерброда с ветчиной?

Паркинг оказался необорудованным: просто заасфальтированная площадка, стол со скамьями вокруг да небольшой туалет. Фонарь освещал центр площадки, края тонули в темноте.

– Остановитесь во‑о‑он там, – изящный пальчик указал в непроглядную тень. Это уже было совсем недвусмысленное предложение. Но дельное, если абстрагироваться от ситуации: из мрака гораздо лучше контролировать обстановку вокруг.

– В темноте неудобно есть, – сказал добропорядочный доктор Крюгер, выключая двигатель.

– Я не голодна…

Девушка развернулась, облокотившись спиной на дверь, и положила ноги мне на колени. Гладкие икры, босоножки на высокой шпильке, прямой откровенный взгляд… На миг сердце дрогнуло. Конечно, второе сердце мужчины – простата. Но накативший дурманящий запах «Бушерона» стал сигналом тревоги. Чары развеялись бесследно.

– Иди ко мне…

Она призывно протянула руки. В правой ничего не было, и я схватил за запястье левой. В напряженных пальцах зажат шприц-тюбик, еще мгновенье, и игла вонзилась бы мне в шею.

Бац! Я не джентльмен. Джентльмены не бьют женщин ни при каких обстоятельствах. Голова попутчицы запрокинулась, парик слетел, теперь узнать брюнетку из парфюмерного магазина не составляло труда, хотя она и переодела полупрозрачную блузу.

– Кто тебя послал? – Я выкрутил узкую кисть и отнял шприц. – Как ты на меня вышла? Где твое прикрытие? Говори!

Лже-блондинка молчала, довольно правдоподобно имитируя обморок. Впрочем, может, она и не притворялась. Женщины не должны встревать в такие дела – рассчитывать на снисходительность тут не приходится: око за око, зуб за зуб, укол за укол…

Раз! Тонкая игла проколола белую кожу, содержимое шприц-тюбика толчками выдавилось в предплечье. Теперь ее тело обмякло по-настоящему. Что там было – наркотик или яд? Хотя профессионалу и стыдно в этом признаваться, но мне дьявольски не хотелось больше никого убивать…

Два! Содержимое сумочки высыпалось на сиденье. Помада, сигареты, маленький красный телефон, авторучка, сигареты, зажигалка, ключи, пудреница, чем-то знакомый черный кожаный футляр… Неужели «Длинное ухо»? Я заглянул внутрь: так и есть – набор дистанционного аудио-контроля, применявшийся Комитетом в конце восьмидесятых годов. Пресловутый «русский след» уже набил оскомину, но от фактов не отмахнешься. Официальное название – «ДАК‑500». В комплект входят чувствительный приемник и две радиозакладки размером с таблетку анальгина. Сейчас на месте была только одна, под номером два. Я активировал ее и положил в сумочку – в потайной карманчик для денег, кредитных карточек или презервативов. В общее отделение сгреб все остальное, оставив себе телефон и плоский миниатюрный приемник. «Хорст, Марк, расставьте людей и приготовьте оружие!» – крикнул я в темноту. Вреда от этого крика никакого, а польза могла быть, особенно если любители «Длинных ушей» контролируют происходящее в «форде».

Три! Я выволок девушку из машины и положил прямо на землю. Опять не по-джентльменски, но ни пледа, ни одеяла под рукой не было. Погладил теплую шею, пощупал пульс – немного учащенный, но ровный. Значит, обошлось – и ей, и мне повезло. Последний штрих – одернуть бессовестно задранную юбку и быстро убираться отсюда. Парни, с которыми она работает, соблюдали осторожность и не висели на хвосте, но это ничего не значит: в любую минуту из темноты могут вынырнуть огни их фар.

Глава 9

Проехав еще полтора километра, я свернул вправо, на уходящую вверх узкую дорогу и вскоре нашел прекрасный наблюдательный пункт: нависающую над ущельем смотровую террасу. Наискосок от нее, внизу находилась плотина – по прямой не больше трехсот метров. Я достал подзорную трубу. Мощные фонари ярко освещали весь комплекс: белое административное здание, чисто выметенную асфальтированную площадку с несколькими машинами дежурного персонала, темную массу воды, намертво сомкнувшиеся створы водосброса. Дальше расстилалась совершенно черная, без единого огонька долина. Сегодня ночью в нее придет вода.

В моем портфеле дожидался своего часа щелевой кумулятивный фугас. В памяти коммуникатора хранился текст отправленного недавно электронного письма: «В Западно-Европейское региональное отделение Мирового центра предупреждения катастроф и чрезвычайных ситуаций. По данным метеорологических тестов и спутниковой фотосъемки, таяние ледников в Пиренеях создает угрозу затопления для ряда регионов, в том числе находящейся в зоне вашей ответственности Андоррской долины. Для обеспечения возможности приема излишнего объема Валиры рекомендуется профилактический сброс ста тысяч кубометров из Андоррского водохранилища не позднее двадцати четырех часов сегодняшего числа. Директор центра Хаммершильд». Интересно, какое орудие окажется сильнее? Я склонялся в пользу письма.

Региональное отделение располагалось в Лионе. Предупреждение поступило туда два с половиной часа назад. Оно снабжено сегодняшним паролем, имеет необходимые реквизиты и подписано надлежащим должностным лицом. Дежурный диспетчер может проверить информацию у Хаммершильда по прямому телефону, но не станет этого делать. Потому что дежурного диспетчера зовут Мадлен, и это она сообщила мне пароли и реквизиты. Не испытывая сомнений в подлинности документа, диспетчер передает его по специальным каналам связи местным властям и в дирекцию плотины. Официальное сообщение, комар носа не подточит. Его обязаны выполнить – точно, безоговорочно и в срок.

Однако уже двадцать три пятьдесят, а никакого оживления внизу не наблюдается. Что-то не сработало? Может, Мадлен отстранили от дежурства? Или вообще уволили… Она говорила, что начальство недовольно ее «отпусками по семейным обстоятельствам». А может, она переметнулась на другую сторону? Или ее убили?!

Когда важное событие не наступает, в голову приходят наихудшие варианты объяснений. Минутная стрелка моей «Омеги» коснулась цифры двенадцать, и тут ситуация резко изменилась. Три черных автомобиля, свернув с шоссе, подкатили к дирекции, из первого вышел солидный господин с портфелем, из двух других – не менее солидные, но без портфелей. На крыльце их почтительно встретили двое клерков из дежурной смены, и все скрылись в административном здании.

Мигая сигнальными огнями, из темноты вынырнули две полицейские машины. Одна развернулась поперек дороги, вторая понеслась вниз по ущелью. Ее громкоговорители работали на полную мощность, даже до смотровой площадки доносились обрывки фраз: «Поки… долину! …запрещено! Опасность затопле…»

Я опять оказался прав: письмо сработало эффективней бомбы. Теперь оставалось ждать.

Чтобы не терять времени, я достал маленький красный телефон и нажал несколько кнопок. На зеленоватом дисплее высветились цифры последних наборов. Владелица аппарата поддерживала связь с узким кругом абонентов: в памяти повторялись только четыре номера. Три относились к мобильной телефонной сети Испании, четвертый начинался со знакомых символов «плюс семь», а значит, находился в России. Снова «русский след»? Контакты с ним имели место всего два раза: в пятнадцать десять исходящий звонок, в двадцать один тридцать – входящий. Первый – сразу после убийства Марка, второй – через полчаса после того, как Патроков узнал, что я жив… Значит, это и есть змеиное гнездо, гадючий клубок, центр управления, где заказчики варят свою кровавую кашу! А изящный красный телефончик принадлежал координатору – посреднице между Центром и тремя местными головорезами.

Один проявился только два раза – ему адресован исходящий звонок в двенадцать тридцать, и от него поступил входящий в пятнадцать ноль пять. Если предположить, что это снайпер, то первым ему сообщили, где забрать мою фотокарточку, а вторым он отчитался о проделанной работе. Второй номер четыре раза встречался в исходящих звонках, это односторонняя связь, характеризующая малозначительную, подсобную фигуру, скорее всего, водителя. Зато третий занимал больше половины памяти: семь входящих и пять исходящих. Столь интенсивный диалог с координатором мог вести только руководитель местной сети.

Включив плафон, я аккуратно выписал все телефоны на клочок бумаги. Не терпелось выяснить, кто же заказал эту канитель, но действовать следовало аккуратно, чтобы не разворошить змеиное гнездо раньше времени. Мой смартфон имел антиопределитель номера, и я не торопясь набрал нужные цифры. Они показались смутно знакомыми.

– Да-а! – сразу же отозвалась трубка. Голос был самоуверенным и развязным. И тоже как будто знакомым.

– Ну, кто это-о? Че молчишь?!

Я узнал манеру растягивать слова и блатные интонации. Арсен Патроков! Его номер отличался от номера Аслана Патрокова только тремя последними цифрами.

Нажав кнопку отключения, я откинулся на спинку сиденья и вытер вспотевший лоб. Вот сволочь – играет против родного брата! Но что у него за интерес?

Впрочем, размышлять над этим сейчас не было времени. Я поднес к правому глазу подзорную трубу. Перед развернутым поперек шоссе автомобилем с мигающими красно-синими огнями выстроилась колонна остановленных на пути в долину машин. Двое полицейских в желтых накидках размахивали светящимися жезлами, разворачивая их обратно.

На плотине зажглись яркие прожектора, отчего вода под ними стала еще темнее. Тем отчетливее выделялись белые буруны, закручивающиеся в водоворот над отверстием аварийного сброса. Мне показалось, что я слышу гул несущегося по отводному тоннелю бурного потока. Сто тысяч кубов выплеснутся из нижнего среза тоннеля и растекутся по долине. Максимальная отметка – до полуметра. Через несколько дней вода сойдет, впитается в землю, и от происшествия останутся только воспоминания. Если бы взрыв фугаса снес основные створы и все содержимое водохранилища обрушилось вниз, последствия оказались бы совсем другими. Но на большом расстоянии эта разница нивелируется. Через полтора часа на высоте двухсот километров пройдет спутник, и к утру Аслан Патроков получит фотографии залитой водой долины. Что он на них рассмотрит? Только одно: деньги за породистую собаку заплачены не зря – купленный с потрохами Дмитрий Полянский выполнил свой контракт.

А для полноты впечатления надо добавить к снимкам еще несколько убедительных штрихов. Я вновь взялся за верную «Нокию»…

Глава 10

За годы службы мне нередко приходилось выдавать себя за того, кем на самом деле не являлся: хирурга, физика-ядерщика, американского гражданина. Последний обман помог выжить в Борсхане – аборигены точно знали: если съесть американца, придут солдаты и всех убьют. Если бы эти легенды тщательно проверялись, я бы давно сидел в тюрьме или, превратившись в каннибальский навоз, удобрял почву африканских джунглей.

Но когда я работал под видом журналиста, самая дотошная профессиональная проверка не смогла бы меня разоблачить. Сотни публикаций в газетах и журналах мира, постоянное авторство в ведущих информационных агентствах, умение быстро подготовить статью на любую тему делали такое прикрытие железным. В мире журналистики имя Дмитрия Полянского было хорошо известно – «Известия», «Фигаро», «Вашингтон Пост», агентства «Рейтер» и «ИТАР-ТАСС» даже числили меня среди нештатных авторов. Им я и разослал двадцатистрочные информации о затоплении Андоррской долины. С несколькими вариантами версий: аварийный сброс, ошибка диспетчера, диверсия. В газетах все смешается, и каждый извлечет из получившегося винегрета то, что ему больше нравится.

Час ночи. Насвистывая сквозь зубы какой-то привязавшийся мотив, я в очередной раз включил приемный блок «ДАК‑500». Тишина. Радиус действия прибора – пятьсот метров. Значит, микрофон номер два, сумочка, в которой он спрятан, девушка, при которой находится эта сумочка, и ее друзья с бесшумными пистолетами в карманах обретаются дальше, чем в полукилометре. Что ж, это хорошо. Хотя я совершенно не представлял, как смогу их миновать, возвращаясь по единственной дороге на засветившемся «фокусе».

Палец машинально нажал кнопку переключения диапазонов, и решеточка динамика на серой матовой панели засвистела мне в унисон. Я перестал свистеть – приемник замолк.

– Черт!

Приемник четко повторил ругательство.

Значит, кратковременная попутчица времени зря не теряла! Куда же она всадила этот проклятый микрофон номер один? Да куда угодно: под панель, обшивку двери или ковролин пола, в подушку или спинку сиденья… Принимают ли приемники «ДАК‑500» сигналы микрофонов из других комплектов? Я напрягся, вспоминая. Черт их знает! А что я говорил? Ничего. Набирал и передавал тексты, разбирался с телефонными номерами, кряхтел, сопел, возможно, матерился. Уже легче. Но включенный радиомикрофон легко запеленговать! Острое чувство опасности холодком прошлось вдоль позвоночника, волосинки на спине встали дыбом. Быстро выбросить эту гадость!

Я лихорадочно ощупал сиденье пассажира, пошарил под ним, сунул руку под панель. Пусто. Надо снимать кресло, поднимать пол, разбирать дверь. Поиски могут затянуться, а к увлеченному человеку легко подобраться! Ощущение опасности усиливалось. Я вновь включил второй диапазон.

– Он где-то рядом, – раздался мужской голос. – Тут неподалеку есть смотровая площадка…

Приподнявшись, я извлек из заднего кармана «беретту» и быстро дослал патрон в ствол. Чувство опасности прошло, осталась просто опасность.

– Надо было брать его на паркинге, как договорились! – раздраженно сказала женщина.

Я прицепил к поясу коммуникатор и с пистолетом в правой руке и приемником в левой выскочил в прохладную андоррскую ночь.

– Тебе же объяснили, – вмешался другой мужчина. – Вначале у нас спустило колесо, а потом оказалось, что с ним целая банда! Мы вернулись за автоматами…

Пригибаясь, я выбежал с площадки, пересек асфальтовую дорогу и стал продираться сквозь зловеще темнеющие заросли. Водятся ли здесь змеи?

– Один он! И откуда у него оружие? Из-за вашей глупости я получила дозу отключки, до сих пор голова болит!

В слабом свете луны я карабкался вверх по крутому горному склону. Камешки из-под ног с шумом сыпались вниз, несколько раз я упал на локти, но не выпустил ни «беретту», ни приемник.

– Тихо, подъезжаем… – раздался из динамика напряженный шепот. Одновременно послышался характерный лязг передергиваемого затвора.

Я облокотился на криво торчащее из склона дерево и замер. Сердце колотилось, ноги дрожали, сильно пересохло в горле. Стар я уже для таких дел…

Послышался приглушенный гул мотора. По дороге ночным хищником на одних подфарниках кралась машина. Внезапно двигатель взревел на форсаже, ослепительно вспыхнули ксеноновые фары, хищник стремительно вылетел на смотровую площадку, безжалостно слепя белым до синевы светом беззащитный «форд-фокус».

– Вперед! – рявкнул приемник.

Две тени с короткими автоматами в руках подбежали к форду, рывком распахнули дверцы, обшарили стволами салон, потом принялись нервозно оглядываться по сторонам.

– Он ушел! – сказал динамик женским голосом, в котором отчетливо слышались нотки неподдельного сожаления. И что я ей такого сделал?

– Никуда не денется, – уверенный мужской голос озадачил: я считал, что преследователей всего трое. Впрочем, где трое, там и четверо…

– Обыщите машину! Сегодня мы его сольем!

Ах ты, сливальщик яйцев! Никому не дано знать свое будущее, особенно когда имеешь дело с такой хитрой скотиной, как Полянский! Посмотрим, кто кого сольет…

Парни с автоматами залезли в «фокус». Женская фигура приблизилась к ним и оперлась на открытую дверь. Сумку она не взяла, и слышно ничего не было, до тех пор, пока я не догадался переключиться на первый микрофон.

– В ящике пусто… Подзорная труба… О, Мари, вот твой телефон, забирай…Что за пакет, проверь… Бутерброды? Дай сюда, у меня аж живот подвело…

– Один тебе, один мне, я тоже голоден…

– Нашли время жрать – каждая минута на счету!

– Не ругайся, Мари, это делу не мешает…

Теперь парни разговаривали с набитыми ртами. Девушку это явно раздражало.

– Не мешает… Разуйте лучше глаза: вон портфель за сиденьем!

– Точно… Ну-ка, посмотрим… Что это?

– Одеколон. Он его при мне покупал. Самый модный аромат года. Сорок восемь евро…

У Мари оказалась хорошая память.

– Гля, какой пижон! Давай и мы спрыснемся…

– У вас совсем крыша съехала… Не хотите работать! Пойду скажу Жаку…

Женщина в сердцах захлопнула дверь.

– Злюка. Видно, недотрахалась. Как он открывается, не пойму…

– Поверни крышку. Теперь в другую сторону… Потяни… Ну-ка, дай я!

Приемник на миг замолчал. От предчувствия того, что сейчас произойдет, захолодело внутри, сознание с компьютерной скоростью просчитывало плюсы и минусы такой развязки. Спутник как раз висел над долиной, значит, вспышка попадет в кадр и добавит моей фальсификации убедительности.

Кузов «фокуса» лопнул по хребту, неровный красно-голубой веер вырвался наружу, как зубчатый гребень стегозавра. Пронизывающий свет адского пламени затопил площадку, тьма рассеялась, тени сгустились. В черном ситроене медленно вдавливались растрескавшиеся стекла, расставив руки, парила над землей хрупкая женская фигурка, кляксами зависли над ней бесформенные лохмотья. Удар звуковой волны по барабанным перепонкам, толчок в лицо пахнущего гарью горячего ветра – и ад закрылся. В полной тишине клубился огонь в растерзанном «фокусе».

Отбросив в сторону ненужный приемник, я заскользил вниз по склону. Если руководствоваться холодным разумом, то мне здесь больше нечего делать, надо уносить ноги. Но они убили Марка, а это перечеркивает любые логические построения. Скользя, падая и вскакивая вновь, я спустился к дороге, выбежал на площадку, распахнул дверь ситроена и ткнул стволом «беретты» в лысину оглушенного пассажира. Он не шевельнулся, и я за подбородок вскинул безвольно обвисшую голову. Это был неулыбчивый француз из парфюмерного магазина. С тех пор он не стал веселее: крошки лобового стекла изранили лицо, плавающие зрачки свидетельствовали о сильной контузии. Я не верю любым свидетельствам, поэтому рывком выдернул его из машины и, бросив на асфальт, тщательно обыскал. Чисто. Я приткнул обмякшее тело к колесу.

– Кто стрелял? – Пара хороших пощечин приводит в чувство лучше, чем нашатырный спирт. А наставленный в лицо ствол располагает к искренности.

– Отвечай, кто стрелял?!

На окровавленном лице появилось осмысленное выражение.

– Хуан. Не я. Хуан.

– Где он?

– Там… Они оба там…

Дрожащая рука указала на пылающий «фокус». Чад горелого мяса чуть не вывернул меня наизнанку.

В нескольких метрах распростерлось на земле тело Мари. Я подошел ближе. Взрыв сорвал с нее кофточку и сильно опалил спину: багрово-черная кожа вспучилась пузырями. Но она была в сознании.

– Кто стрелял у термаля?

Девушка застонала.

– Хуан. Он сгорел в машине, – слабый голос прерывался.

– Кто тебя послал? – внезапно, подчиняясь интуиции, я перешел на русский.

– Этот бандит… Арсен Патроков…

– Зачем?

Она снова застонала.

– Хочет скупить акции по дешевке. И отнять комбинат у брата…

Что ж, картина предельно прояснилась. Я задумчиво взвесил «беретту» на ладони. Правила конспиративной работы и логика завершения специальных операций требовали только одного решения. Но оно мне не нравилось. Не спуская глаз с поверженных противников, я отошел на несколько десятков метров и, протерев платком, зашвырнул оружие в темноту. Снизу донесся вой полицейской сирены. Пришлось прыгнуть с дороги и снова ломиться сквозь кустарник вниз по крутому склону.

Глава 11

Проснулся я около полудня в мягкой постели, еще пахнущей духами Мадлен. Включив подзарядившийся за ночь коммуникатор, проверил котировки молибденовых акций. Ситуация резко изменилась – падение закончилось, цены шли вверх: Франкфурт – плюс шесть, Лондон – плюс пять, Нью-Йорк – плюс два. Сработало! Теперь главное – банк «Лео»… Торопясь, я ввел пароль. Так, сейчас… Вот оно! В восемь часов тридцать семь минут, через полчаса после начала биржевого дня, котировки молибдена повысились на один пункт. В полном соответствии с контрактом, резервный счет разблокировали, и миллион долларов немедленно был переведен на счет доктора Крюгера. Отлично! Так и хочется похвалить легендарную швейцарскую пунктуальность, но «Лео» – еврейский банк. Хвалить знаменитое хитроумие и умение обвести конкурента вокруг пальца? Но эти качества проявили отнюдь не банкиры, а скромный Дмитрий Артемович.

Аслан Патроков имел в виду повышение курса акций до прежнего уровня. А я заложил в контракт просто повышение цены. И ни сам неряшливый скоробогач, ни его придворный генерал, ни высокооплачиваемые юристы не рассмотрели подвоха. Что ж, это урок номер один. Деньги ума не прибавляют!

При всем уважении и симпатии к Мадлен, хорошей хозяйкой ее не назовешь. В шкафчике на кухне я нашел немного кофе, а в холодильнике – три сырых яйца, поэтому завтрак получился спартанским. Зато я насмотрелся телевизионных новостей. Французский репортер рассказал о затоплении Андоррской долины вследствие резкого таяния пиренейских снегов. Испанская информационная служба в качестве причины назвала трещину плотины. Местный канал намекнул на диверсию. В подтверждение показали взорванный «форд-фокус» с обугленными трупами внутри, контуженного Жака и обгоревшую Мари. Искореженные огнем автоматы и шпионский радиомикрофон добавляли репортажу убедительности.

– Полиция изъяла с места происшествия два телефонных аппарата предполагаемых террористов, – сказал напоследок журналист. – Проверка контактных номеров позволит выяснить их связи и возможных сообщников.

Я в очередной раз вошел в Интернет и, просмотрев газетные хроники, убедился, что все издания смакуют версию терроризма. Чего и следовало ожидать. На биржах котировки молибдена продолжали медленно расти. Объяснялось это не столько наводнением, сколько резкой игрой на повышение: два анонимных покупателя скупали все акции подряд, искусственно взвинчивая цену. Долго это продолжаться не могло в любом случае, а известие о полной сохранности андоррского месторождения и подавно обрушит весь рынок. Те, кто гонятся за сверхприбылью, рискуют стать банкротами.

Купленный с потрохами наемник обязан регулярно отчитываться перед хозяином, и Дмитрий Артемович позвонил Аслану Муаедовичу.

– Слушай, хорошая работа! – радостно завопил тот. Он, естественно, еще ничего не понял.

– Я видел фотографии, самый важный момент, ты меня понимаешь? Когда ты сделал «бум»! И теперь, пока низкая цена, я хочу скупить все, что смогу! Ты понял? Но маклер говорит, что мне кто-то мешает…

– Тебе мешает Арсен, твой брат, – сказал я, и трубка засорилась тишиной. – Давно мешает, с самого начала. Хочет «кинуть» тебя и забрать комбинат. Мне сказал его человек.

Тишина в трубке стала звенящей.

– Проверь его телефон и найдешь эти номера, – я продиктовал цифры. – Спроси, кому он звонил, и зачем ему звонили. Если он все стер – не беда: сегодня в вечерних газетах опубликуют его номер, поднимется большой скандал, он не отвертится! Алло, Аслан, ты меня слышишь? Алло?

– Слышу, – каменным голосом отозвался Патроков. – Я и раньше кое-что слышал, но не верил… Теперь ты дал доказательства, и я раздавлю гадину! И выгоню этого долбаного генерала – от него нет никакой пользы. Ты будешь вместо него! Куда прислать самолет?

– Я пока не собираюсь возвращаться. И наниматься на работу не собираюсь.

– Это не работа, это доля. Получишь пай вместо этой зимии. Будешь моим компаньоном, совладельцем будешь. По сравнению с этим то, что ты получил, – десять копеек! Куда прислать самолет?

– У меня еще много дел. Освобожусь – позвоню.

Целый день я просидел в квартире. Хотелось есть, но благоразумие требовало не выходить из дома, пока все не уляжется. Дышал воздухом на балконе, любовался прекрасным пейзажем, смотрел телевизионные новости, шарил в Интернете. К счастью, про доктора Крюгера никакой информации так и не всплыло. Вечером в информационных выпусках сенсацией прошел российский номер телефона, с которым связывались Жак и Мари. Замелькал излюбленный термин «русский след». В полуночном выпуске Интернет-новостей появилось короткое сообщение: «На Северном Кавказе группа вооруженных лиц напала на известного бизнесмена и брата влиятельного политика Арсена Патрокова. В перестрелке он и четверо его телохранителей были убиты.

Предприниматель получил более двадцати пуль». Слышишь, Марк, более двадцати! На свете все-таки есть справедливость, хотя до нее бывает трудно достучаться. А вот вам урок номер два: деньги не спасают от пуль.

Поздней ночью тональность репортажей изменилась. Взрыв машины и профилактический сброс из водохранилища разложили на разные полки, невнятно покритиковали бюрократическую путаницу в подразделениях Мирового центра предупреждения катастроф, а главное – заверили, что последствия сброса будут полностью ликвидированы через два дня.

Обрадованный столь оптимистическим сообщением, я лег спать. Но уже в восемь часов был разбужен тревожными трелями «Нокии». Этот номер знал только Марк, и, нажимая зеленую кнопку, я был готов даже к соединению с загробным миром.

– Ты «кинул» меня, как последнего лоха!

Услышав истерический крик Патрокова, я сразу успокоился. Удивляло только, как он преодолел блокировку.

– Акции обесценились! Это ты меня разорил! Я разрежу тебя на куски, как зимию…

– Попробуй. Но сперва спроси у Ивана, кто кого разрежет.

Патроков осекся, но только на мгновенье.

– Отдай мои деньги! Хотя бы половину! У меня ничего не осталось! – в голосе появились просительные нотки.

– Работай, козел, и у тебя все будет!

Возможность дать этот третий, последний урок доставила мне не меньшее удовольствие, чем полученный миллион долларов.

Глава 12

Сборы заняли немного времени: все вещи были на мне. Помыл посуду, по привычке протер стакан и ручки дверей, сдал ключи консьержке. В разведанной накануне прокатной конторе арендовал новенький «мерседес С» – вполне подходящую машину для респектабельного и патриотичного доктора Крюгера.

Дьявольски хотелось есть, но позавтракаю я уже на французской стороне. До Лиона пятьсот километров. Мадлен, конечно, не ждет, а зря – я всегда выполняю свои обещания. Почти всегда. Иногда, правда, с опозданием. Через пять часов я ее обниму: «Здравствуй, милая! Помнишь, что я обещал тебе десять лет назад?»

В такой ситуации без подарка не обойтись, поэтому единственную остановку я сделаю у парфюмерного магазина. Все-таки в Андорре большой выбор дешевого парфюма, глупо было бы этим не воспользоваться. Только «Бушерон» и «Двести двенадцать» я покупать не стану. Наверное, до конца жизни.

Андорра ла Велья – Камбриллс-Ростов н/Д

Август – октябрь 2002 года.

Бехеровка на аперитив

Маяк в Борсхане

Глава 1

Командировка в каменный век

1993 год. За 20 дней до дня «Ч».

Южная Африка

Надсадно гудит двигатель, душераздирающе свистит винт, вибрирует обшивка, что-то трещит, как будто вот-вот начнут вылетать заклепки… Вертолет явно пережил свою первую молодость, причем довольно давно. Как, впрочем, почти все механизмы в стране очередной командировки.

Я сижу в кресле бортинженера, уставившись в чёрный, с выстриженными по местной моде горизонтальными полосками, плотный затылок пилота. Шея у него тоже мощная и черная, и сильные руки, покачивающие штурвал, – черные. Не от въевшейся в шахтном забое угольной пыли и не от грязи, а от природы. Монолитной широкоплечей фигурой и невозмутимостью он напоминает отлитую из вулканической лавы статую. За два часа пилот не проронил не единого слова и почти не шевелился. Лишь иногда, слегка поворачивая голову, переводил взгляд с экрана GPS-навигатора на карту, потом долго всматривался в иллюминатор и опять возвращался к карте. Создавалось впечатление, что окно для него более информативно, чем спутниковая ориентация.

Я тоже несколько раз посмотрел вниз, но никакой полезной информации не получил: сплошные кроны деревьев, по которым скользит тень вертолета, – и все! Под нами тропический африканский лес, это я и так знаю. Мы вылетели с официально не существующей российской военной базы в Анголе и вот-вот должны пересечь границу с Борсханой. А может, уже и пересекли: чёткой демаркационной линии тут нет – десяток километров в одну или другую сторону никто не считает. «Джунгли, камарада асессор!» Так ангольцы называют наших военных советников.

На мне тропический костюм: шорты цвета хаки, такая же шведка, грубые ботинки на толстой подошве и пробковый шлем – такими рисовали колонизаторов в «Крокодиле» шестидесятых годов. На самом деле я никакой не «асессор», не колонизатор и даже не сотрудник Госметеоцентра, как написано в командировочном удостоверении, а капитан внешней разведки Дмитрий Полянский, выполняющий очередное секретное поручение. Мое задание кажется довольно простым, насколько вообще могут быть простыми специальные миссии такого рода, – установить метеокомплекс для экологического мониторинга.

«Плевое дело, – сказал Иван. – Наши люди уже все подготовили, надо только поставить приборчик. Он компактный и может работать в автономном режиме хоть десять лет. Главное, выбери хорошее место: на высоком берегу и на открытом месте, чтобы солнечные батареи брали энергию. Но там нет проблем ни со скалами, ни с солнцем, за два часа управишься. А потом – гуляй, отдыхай, купайся… Да, только ты эту штуку замаскируй хорошенько, чтобы в глаза не бросалась…»

Я вздыхаю. Я уже давно работаю с Иваном, чтобы знать цену таким посулам.

Отвинчиваю крышку стального термоса и наливаю в нее густой черный кофе, приготовленный перед отлетом Хаимом. Потрясающий аромат наполняет кабину, и я задумываюсь: предложить ли пару глотков пилоту? Но каменная, обтянутая зеленой гимнастеркой спина реагирует на аппетитный запах так же, как висящий за ней на спинке сиденья допотопный английский «Стен»[2], – никак.

Что ж, навязываться не будем. Маленькими глотками смакую замечательный напиток. Вопреки устоявшимся представлениям, в Юго-Западной Африке в сентябре не очень-то и жарко: 24–26 градусов. А в выстуженной высотой железной коробке откровенно прохладно. Я изрядно продрог, и горячий кофе оказывается очень кстати. Если бы в него долить сто пятьдесят граммов коньяка или виски…

– Извини, приличного пойла нет, – развел руками полковник Колосков. – Но когда ты вернешься – будет. Считаем: два часа туда, два обратно, час или два там… А в обед придет транспортник, с ним двое моих офицеров из отпуска вертаются… Ферштейн?

– Привезут? – блеснул я сообразительностью.

– А то! – захохотал Колосков и хлопнул меня по плечу, едва не сломав ключицу.

Хищно наклонив нос, вертолет начал снижение. Допиваю кофе и завинчиваю крышку термоса. Пилот, теперь уже постоянно глядя в окно, находит, наконец, нужную точку и делает круг, подыскивая место для посадки. Вертолет садится на голой скале, серым куполом выступающей из джунглей. Двигатель смолкает, наступает звенящая тишина. Только винт еще крутится, бесшумно рассекая горячий воздух, да меланхолично чавкает резинкой командир корабля.

– Где груз? – деликатно интересуюсь я.

Он невозмутимо показывает большим чёрным пальцем через плечо. Выхожу в грузовой отсек, но ничего похожего на компактный маяк не вижу.

– Ну, и где он?

Движение чёрного пальца повторяется. На полу, пристегнутое ремнями, лежит в брезентовом чехле нечто, похожее на трубу, длиной около двух метров и сантиметров тридцати в диаметре. Ничего себе! Пробую поднять. Да‑а‑а… Не меньше сорока килограммов… А может и больше!

Когда Иван меня инструктировал, то показывал чертеж. На рисунке «приборчик» выглядел как обычный чертёжный тубус с небольшим зонтиком солнечной батареи сверху. Габариты и вес указаны не были. Может, из соображений секретности, а может, по обычному головотяпству.

– Это точно мой груз?! – спрашиваю в третий раз, и пилот, повернув ко мне похожее на большую закопчённую сковороду лицо в каплевидных зеркальных очках, меланхолично кивает. Похоже, помогать в выгрузке он не собирается.

«Наши люди все подготовили!» Ох, Иван…

Один мой знакомый в таких случаях говорил:

– Какие люди? Х… и на блюде!

Впрочем, и я не лучше… Если бы увидел раньше эту неподъемную елдовину, обязательно наплевал бы на конспирацию и взял с собой двух ангольских солдат… И ведь хотел посмотреть вчера вечером, хотел…

– А чего там смотреть? Я и сам ее не видел! – прогудел Колосков. – Но мы все сделали. Обезьяны уже перегрузили в вертолёт, принайтовали, двое часовых выставлены. Никуда не денется. А ты насмотришься еще. Наливай!

И я налил.

Так что, кивать не на кого. Такой же х… Точно такой же. Даже еще хуже, потому что те подкладывали свинью мне, а я – сам себе… И при всем при том, вроде бы никто никому ничего не подкладывал и ничего плохого не делал! Удивительно…

Повозившись с засаленными брезентовыми ремнями, вытаскиваю трубу наружу, с трудом отволакиваю в сторону. Как такую махину поставить и зафиксировать вертикально без лебёдки – ума не приложу. Нужен специальный крепеж, а о нем, похоже, тоже никто не подумал… Лебедку, тросы и крепеж – все должна заменить саперная лопатка, пристегнутая к чехлу сбоку. Да‑а‑а… А ведь надо ещё подобрать место и дотащить. Вытираю вспотевший лоб, вздыхаю.

Конечно, в любом случае, никаких ангольцев я бы себе в помощь не взял.

– Она только по легенде метеостанция, – понизив голос и обернувшись на дверь своего кабинета, сказал Иван. – На самом деле это радиомаяк для ориентации наших подводных ракетоносцев. Ты должен решить задачу стратегической важности! И ни в коем случае не засветиться! Наше присутствие в том регионе глубоко законспирировано. Поэтому никаких следов твоего пребывания там остаться не должно!

Что ж, придется обходиться своими силами. Расстёгиваю новый, топорщащийся чехол. Из-под зеленого брезента показывается бок стального цилиндра в пустынном – желто-коричневом камуфляже. Бред какой-то! Эта штука идеально сольется с песчаным фоном в Аравийской пустыне, Кара-Кумах или Мохаве, но среди тропической зелени она будет видна за версту…

Те, кто «все подготовил», попросту не представляли, на каком фоне маяк будет установлен. Уж лучше оставить его в чехле… Но будет ли он тогда работать? Черт его знает! Да и где его ставить?

Внимательно осматриваюсь. Мы приземлились на серой лысине каменного черепа. Под ногами скальный монолит, местность открытая, вокруг густой кустарник. Место для установки явно неподходящее…

Присев на торчащий, как бородавка, круглый и чёрный, прогревшийся на солнце камень, задумался: то ли идти искать место установки, а потом вернуться за маяком, то ли сразу тащить с собой эту неподъёмную хрень. Нужно найти прямое, крепкое дерево… Посрубать ветки кроны, а к стволу вертикально привязать трубу. Только чем привязать? У пилота должен быть канат. Если нет, то порежу на полосы чехол. Но все равно получится на соплях! Нет, не нравится мне всё это…

Но тут происходит событие, которое не нравится мне еще больше: взревел вертолетный двигатель, со свистом завертелись черные лопасти, мгновенно превратившиеся в прозрачный круг, в блендер, взбивающий молочный коктейль из густого влажного, вмиг помутневшего воздуха. Машина напряглась, подобралась, перенося центр тяжести с туго накачанных колес на ставший невидимым винт.

Что происходит, черт побери?!

Вертолет прыгнул вверх. Ураганный ветер срывал листву и сек обломками веток мое задранное кверху лицо, которое сейчас вряд ли сохраняло обычно присущее капитану Полянскому выражение благородного спокойствия и врожденной интеллигентности. Не своим, на грани фальцета, голосом я заорал:

– Эй, ты куда?! Назад, сука! Назад, я сказал!!

Не думаю, что молчаливый пилот меня слышал. Вертолет быстро набирал высоту, оставляя несчастного Дмитрия Полянского в кишащих опасностями тропических джунглях. Я оцепенел. Но череда событий, которые мне не нравились, не закончилась.

Окружающая площадку растительность ожила, ветки зашевелились, и из сочной зелени выскочили несколько десятков самых настоящих дикарей. С разрисованными охрой лицами, с перьями во всклокоченных волосах, с бусами из чьих-то зубов и клыков… Только вместо набедренных повязок некоторые носили шорты или обрезанные брюки, а один бородач щеголял в галифе и армейском жилете-разгрузке. Бросались в глаза нелепые здесь пилотка и офицерская фуражка. Еще более странно среди луков и копий выглядели автомат Калашникова и винтовка «М‑16».

Модернизированные дикари взяли меня в кольцо и медленно сжимали круг, наставив в лицо, сердце, печень, живот острия копий и круглые черные отверстия современных стволов. И это мне не понравилось больше всего…

Какого черта меня вообще занесло в эти края?!

За 40 дней до дня «Ч».

Москва, Кремль. Заседание Совета Безопасности

– В британском морском музее в Гринвиче хранятся копии первого секстана и морского хронометра, изобретенных в XVIII веке. С их помощью капитаны могли определять местонахождение своих каравелл с точностью до одной мили. Правда, только раз в сутки – в полдень, и лишь при ясной погоде. Но парусникам вполне хватало и этого…

В просторном зале Кремля, стены которого помнили российских императоров, царила тишина. Президент страны слушал доклад внимательно, а глядя на него, превратились в слух и министр обороны, и силовые министры, и руководители специальных служб. Если бы здесь пролетела муха, ее бы услышали. Но мух здесь не было, да и быть не могло.

Косые солнечные лучи бесцеремонно врывались в большие окна, освещая огромную хрустальную люстру под высоченным потолком, позолоченную лепнину, дышащие историей колонны, дорогую кожаную мебель, безупречную полировку огромного овального стола, изысканные костюмы и сосредоточенные лица собравшихся. Но они не могли высветить ни одной пылинки в воздухе, ни одного пятнышка на полировке, ни одной соринки на зеркальном паркетном полу. Их тоже не могло быть в этом царстве небожителей.

Сорокапятилетний человек с аккуратной шкиперской бородкой, в тщательно отутюженной черной морской форме с золотыми галунами стоял у карты мира с лазерной указкой в руке. Текст доклада он держал в другой руке, но в него почти не заглядывал, что крайне редко случается в новейшие времена, особенно при ответственных выступлениях.

Начальник оперативного управления главного штаба ВМФ контр-адмирал Воловик был красив, подтянут, ясноглаз, к тому же умел говорить веско, убедительно и артистично, поэтому на закрытое заседание Совета Безопасности военные выпустили именно его. Обладатели лампасов и больших шитых звезд почему-то отягощены избыточным весом и косноязычием, а потому избегают выступать за пределами круга своих подчиненных. Тем более что доклад на высшем уровне связан с риском: не понравится что-то высокому начальству – и прощай карьера! Но Воловик держался уверенно и спокойно.

– А боевым кораблям XX века – уже не хватало. С 1940 года стали развиваться системы радионавигации, теперь точность ориентации в радиосетке составляла 40–60 метров, причем в любое время. Правда, радиомаяки покрывали лишь 18 процентов морской поверхности. С появлением атомных подводных ракетоносцев положение усугубилось: дальность их маршрутов стала практически безграничной, они все чаще оказывались вне зоны покрытия, и погрешность практически исключала точность запуска. Но в восьмидесятых годах появилась спутниковая навигация, теперь местоположение АПЛ[3] определялось с точностью до 60 метров в любой точке мирового океана. Казалось, все проблемы решены…

– Так казалось – или решены, понимаешь? – перебил Президент, который не любил долгих докладов и неопределенных ситуаций.

Министр обороны тут же нахмурил брови, да и остальные члены Совбеза построжали лицами. На докладчика повеяло холодом. Но хорошо подготовленного, грамотного и уверенного в себе человека трудно сбить с мысли.

– Проблемы точного запуска были решены вполне реально, – после короткой заминки сформулировал ответ контр-адмирал. – Но начатая Соединенными Штатами программа «Звездных войн» поставила спутниковую ориентацию под угрозу…

Члены Совбеза переглянулись. Кое-кто принялся что-то записывать в больших блокнотах с обложками из натуральной кожи и золотым изображением герба Российской Федерации. Или делать вид, что записывают.

Системы климат-контроля поддерживали в зале комфортную температуру и влажность, несокрушимая Кремлевская стена и многоярусная охрана обеспечивали полную безопасность, высокие потолки позволяли дышать полной грудью. Зелень джунглей и синева запредельных глубин на карте, или вызывающие клаустрофобию тесные отсеки субмарин, или проблемы тактики морских и космических войн казались здесь голой абстракцией, не имеющей отношения к реальному миру высшего руководства страны.

– Вы знаете, что у нас запланировано испытание в Атлантике новой стратегической ракеты «Смерч» класса «вода – земля». Осуществить его поручено тяжелому подводному ракетоносцу «Россия». Так вот, из Генштаба мы получили разведывательную информацию о том, что американцы скоро выведут на орбиту мощный генератор помех и собираются испытать его в конце месяца…

Начальник ГРУ приосанился и бросил быстрый взгляд на Министра обороны. Информация была добыта его службой.

– Предполагается заглушить сигналы ориентации нашей спутниковой группировки и сорвать запуск «Смерча». Об этих испытаниях мы заранее предупредили все заинтересованные страны, поэтому их срыв будет наглядным доказательством успеха США. И, конечно, повлечет дальнейшее развертывание системы спутникового подавления…

– Этого нельзя допустить! – беспалая ладонь хлопнула по полированной столешнице. – Куда это годится, понимаешь?

– Мы не допустим, – поспешно сказал министр обороны. И замолчал. Но, понимая, что был недостаточно убедительным, добавил:

– Конечно, не допустим, господин Президент!

И строго спросил у докладчика:

– Доложите ваши предложения! – Тон его был таким, будто это именно контр-адмирал Воловик ставил под угрозу срыва ракетный запуск с РПКСН[4] «Россия».

Тот немного смешался, откашлялся, но сохранил твердость тона.

– Предложение – усовершенствовать и расширить систему спутниковой ориентации! А временно вернуться к радионавигации. Для чего развернуть сеть радиомаяков в разных районах мира. И в первую очередь, в день «Ч» обеспечить ориентацию подводному крейсеру «Россия». Это возможно, если установить радиомаяк на побережье Юго-Западной Африки, вот в этом секторе, где-то между Анголой и Намибией… По предварительным расчетам, самая удобная точка расположена в Борсхане. Вот здесь.

Красная точка указки поползла по карте и замерла, как отметка лазерного целеуказателя. Впрочем, никто из сидящих в этом строгом респектабельном зале таких отметок в реальной жизни не видел. Только в кино.

– Если мы утрем нос американцам, они сразу потеряют уверенность, понимаешь! – веско сказал Президент. – И их программа «Звездных войн» пойдет псу под хвост!

– А мы сможем внести ноту протеста по поводу воздействия на наши спутники, – добавил министр иностранных дел. – Нота от победителей выглядит более весомо!

– Вот именно! – Президент многозначительно поднял палец. И обратился к докладчику:

– Кто установит маяк?

Моряк пожал плечами.

– Извините, господин Президент, этот вопрос выходит за пределы моей компетенции. Речь идет о тайных действиях на территории чужого государства. Вряд ли это входит и в компетенцию ВМФ…

– Но для этого у нас есть разведывательные органы, понимаешь…

Начальник Главного разведывательного управления и Директор Службы внешней разведки встали. Каждый должен был проявить заинтересованность и компетентность. Причем, не отправляясь лично в пекло.

– У нас имеется такая возможность, господин Президент, – первым сказал Директор СВР. Он не имел ни малейшего представления о возможностях Службы по только что обозначенному вопросу. Но важно было опередить соперника, который уже набрал баллы.

– Очень хорошо, – ободряюще улыбнулся Президент. – Выполняйте. Поставим американцев на место. Я на вас надеюсь.

– Служу России, господин Президент! – четко ответил Директор, усиливая благоприятное впечатление.

За 20 дней до дня «Ч». День.

Джунгли Борсханы. Координаты неизвестны

«Итак, ученый-палеоантрополог Полянский почти добрался до затерянного в первобытном лесу, неизвестного народа. Мир стоит на пороге сенсационного открытия, и хотя я вовсе не гнался за нобелевской премией, скорей всего, на этот раз не удастся от нее отвертеться. Наша экспедиция преодолевает последние километры нелегкого пути. Тропинка идет в гору. Возглавляет отряд опытный проводник, вокруг надежная охрана, наиболее рослые аборигены несут мой паланкин с такой предупредительностью, что я дремлю, словно на мягких подушках пульмановского вагона. Сзади носильщики с предельной осторожностью тащат мой багаж. А вокруг сказочный, заколдованный лес, наполненный воплями невиданных и невидимых зверей. Над головой колышется зеленое небо тропических джунглей, обезьяны суматошно скачут между острыми солнечными лучиками с дерева на дерево, раскачиваются на лианах, шарахаясь от замаскированных под лианы змей. Карнавальной расцветки крупные птицы с длинными хвостами шумно рассекают воздух громадными крыльями…»

Я давно хотел взяться за мемуары, и вот, наконец, повод представился. Правда, суть моей работы придется скрывать, а действительность лакировать и несколько идеализировать, что я сейчас и делаю…

Отряд дикарей действительно шел по джунглям, а я действительно находился в середине, но не на мягких носилках, а пешком. Рослые аборигены присутствовали, хотя каждый доставал мне до уха, – один двигался впереди, второй сзади, и каждый держал конец крепкой, похожей на пеньковую, верёвки. Другие концы были, увы, жесткими петлями затянуты на чистой шее несчастного Полянского. Грубо, конечно, по-варварски, но эффективно…

Мрачный бородач в галифе и разгрузочном жилете шел рядом и очень внимательно следил за каждым моим движением, время от времени тыча в бок древком копья. Зато носильщики действительно тащили мой маяк – это стопроцентная правда. Насчет обезьян, птиц и лиан – тоже…

Только как ни скрывай, как ни лакируй, как ни идеализируй, а затушевать смысл происходящего невозможно: я в плену у дикарей!

Хотя если передать шифрограмму с таким текстом, в Центре решат, что я сошел с ума!

Кстати, какую телеграмму передаст Колосков своему руководству в Минобороны? Что метеоролог Ковалев пропал бесследно при попытке установить метеокомплекс? Вряд ли она попадет к особисту, обеспечивавшему мою легенду. А кроме него, кто и что поймет из этого сообщения? Никто и ничего. «Какой Ковалев? Какая метеостанция?»

Правда, когда наступит день «Ч», задание будет провалено, а я не выйду на связь, сюда прибудут парни из внутренней контрразведки и целенаправленно начнут отрабатывать версию о моей измене. И отработают, можно не сомневаться: «Вступив в сговор со спецслужбами диких племен Южной Африки, перешел на их сторону, изменив Родине и сорвав выполнение Государственного задания особой важности!» Или что-то подобное: эти ребята знают, как правильно написать, чтобы стопроцентно обеспечить заочный приговор военного трибунала! И Колосков попадет под раздачу: отработают, бедолагу, с его «карманной» гранатой, манерой здороваться, специфической фразеологией и прочими художествами, по полной программе отработают, наверняка вылетит из армии, как пробка из бутылки, а может, тоже загремит под суд!

Так что же делать? Меня никто не обыскал в поисках пистолета или гранат. Наверное, дикарям в голову не приходило, что оружие кто-то и зачем-то может прятать. Но оружия у меня и не было, только складной нож со стопорящимся клинком и пилкой, несколько таблеток обеззараживателя для воды, да три пачки гематогена. Обеззараживатель мне сейчас не особенно нужен, а вот гематоген может пригодиться, да и складень тоже… Подкрепиться несколькими черными квадратиками, потом незаметно открыть нож, мгновенно перерезать веревки, потом конвоиры – два движения: Раз! Два! Да, еще бородач – три! И в заросли…

Можно, конечно… Но моя задача – не освобождение из плена, а установка маяка. К тому же, из этого заколдованного леса мне никогда самостоятельно не выбраться. А сколько можно прожить в сказке? Особенно в страшной сказке? Боюсь, уже через сутки моими костями будут весело играть резвые обезьяньи детеныши…

Джунгли стали редеть, потом и вовсе расступились. Мы вышли к реке. Точнее, к подвесному мосту через не очень широкую, по российским меркам, и мелкую речушку. Мост был сплетен из лиан, поднимался в сторону более высокого берега и не имел перил. Когда авангард отряда ступил на эту ненадежную и шаткую тропу, она принялась раскачиваться из стороны в сторону.

Аборигены не обращали на подобные мелочи внимания, они спокойно шли на расслабленных и полусогнутых ногах, уверенностью напоминая муравьев, прилипающих к ниточке или травинке. Я тоже попытался превратиться в муравья, но ничего не получилось. Чтобы сохранить равновесие, пришлось расставить руки и балансировать, на манер канатоходцев. Вряд ли это сыграло решающую роль, скорей, помогли натянувшиеся веревки на шее.

«Вся жизнь состоит из парадоксов», – философски подумал я, когда «танцующий мост» закончился. Если бы я сорвался, то был бы повешен сразу на двух петлях! Бр‑р‑р! Конечно, я не самый лучший, честный, правдивый и безгрешный человек на земле, но двойного повешения, наверное, все же не заслужил…

– Ола-ла! Аку-аку! – Двое практически голых дикарей с перьями в спутанных волосах встретили нас радостными приветственными криками. Хотя я надеялся, что эта радость на меня не распространяется. Ведь они не знают, что я хороший и порядочный человек, а значит, могут радоваться мне исключительно как добыче. Чур меня, чур!

В руках эти двое держали копья, однако ради радостной встречи воткнули их, остриями вверх, в крупный черный песок. Сейчас встречающие восторженно терлись носами с прибывшими соплеменниками, но основной их функцией явно была охрана переправы. Если перерубить две толстые лианы, мост упадет в грязно-коричневую воду. Правда, не составит труда перейти речку вброд или перепрыгивая по торчащим камням… Но они, возможно, этого не понимают. Ничего, теперь у этих детей природы есть человек, который сможет совершенно бескорыстно разъяснить многие тайны мироздания!

На крики часовых откуда-то появились голые дети, потом женщины в набедренных повязках, с отвисшими до пояса пустыми грудями, огромными, вывернутыми ноздрями, через которые можно было рассмотреть, что они ели на завтрак, и вывороченными губами. Они окружили нас, галдя, трогали за руки и плечи моих пленителей, с интересом разглядывали белого человека с веревками на шее. Веревки могли создать неблагоприятное впечатление обо мне.

– Это недоразумение! – пояснил я на плохом португальском. – Я друг…

Галдеж прекратился. Несколько десятков глаз рассматривали пленника.

– Друг, – я ткнул пальцем в грудь.

Аборигены напряженно ожидали. Надо было сказать – чей я друг. Но я не знал, кто передо мной. Поэтому поступил дипломатично:

– Я друг всех!

Обнажая никогда не леченные зубы, аборигены рассмеялись, как будто я сказал что-то очень смешное. Или сморозил очень большую глупость. Бородач смеяться не стал, но пнул меня ногой под зад – небольно, но обидно.

Через несколько минут мы оказались в деревне. На большой, размером с футбольное поле, опушке стояли круглые глинобитные хижины под крышами конической формы из уложенных по спирали травяных матов. Диаметр домов составлял четыре-пять метров, высота стен – около двух, верхушки крыш поднимались еще на метр-полтора.

На поляне дымилось несколько небольших костров. Между ними, выклёвывая что-то из травы, важно расхаживали большие птицы, похожие то ли на бесхвостых павлинов, то ли на индюков с весёлыми хохолками. Валялись в пыли худые тёмные свиньи, вокруг которых резвились серые с бежевыми подпалинами на боках поросята. С крыш домов и веток деревьев на нас лениво смотрели мелкие красномордые обезьяны.

Жизнь в деревне вяло булькала, как начинающая закипать уха в рыбацком котелке. Людей видно не было, только возле ближайшей хижины работали два аборигена. Я присмотрелся: один откалывал от камня острые осколки, а второй сноровисто вставлял их в расщепления ровных палочек с оперением на конце. Они делали стрелы.

Я попал в каменный век!

За 21 день до дня «Ч».

Российская военная база в Анголе. День

К этому все и шло. С самого начала нынешней командировки казалось, что я не только перемещаюсь в пространстве – сквозь тысячи километров на Юго-Запад, но и плыву вспять по реке времени.

Долгий перелет из Москвы в Луанду, и я попал на двадцать лет назад: устаревшие поршневые «Дакоты» вдоль взлетной полосы, свободный, без металлодетекторов, проход к самолетам, автоматы с газировкой, плоские портфели аэропортовских чиновников, «форды» и «лендроверы» семидесятых годов…

Потом воняющая керосином, ревущая и дребезжащая раритетная «Дакота», проваливаясь в каждую воздушную яму, доставила меня в Уамбо, и я очутился в шестидесятых. Сельский аэродром российской глубинки, где роль летного выполняло самое обычное поле, заросшее жесткой выгоревшей травой, с похожим на большой сарай зданием аэропорта.

Спускаясь с борта по шаткой металлической лесенке, я не был уверен, что меня встретят.

– Обстановка там послевоенная, сам понимаешь: много неразберихи, возможны накладки, – пояснил Иван. – Но мы все продумали. Вот, держи!

На случай непредвиденных обстоятельств я был снабжен чудодейственной четвертушкой листа формата «А‑4» с малоразборчивыми цифрами и буквами. Длина волны и позывной – «Утес». Я думал, что стоит потереть волшебную бумажку, и тут же материализуется могущественный Утес, который, как сказочный джин, доставит меня куда нужно. Но, увы… Оказывается, возможности каббалистических знаков реализовывались более опосредованно. Следовало найти рацию, сообщить Утесу о своем прибытии и подождать – сутки, двое, самое большее – трое суток, пока пришлют машину. Где искать рацию, где ночевать, что есть – о столь малозначительных деталях мне не сообщили. Такая туманная перспектива мне, честно говоря, не улыбалась.

Но к счастью, среди толпы встречающих – полуголых черных аборигенов в шортах и соломенных шляпах – выделялся белый военный с изможденным лицом, в устаревшей гимнастерке без знаков различия, перетянутый портупеей, с «ТТ» на боку и в сапогах.

– Гражданин Ковалев? – строго спросил он, нацелив указательный палец мне в солнечное сплетение. – Попрошу ваши документы!

На меня повеяло законами военного времени.

Внимательно изучив паспорт и командировочное удостоверение, военный протянул их обратно, приложил руку к фуражке без кокарды и представился:

– Майор Индимов, военная контрразведка. Прошу в машину.

Открытый «Газик» с черным автоматчиком за рулем часа полтора резво прыгал по кочкам и торчащим из твердой земли корням. Дорог здесь не было – только направления. Вокруг простиралась бескрайняя саванна – неухоженная степь, поросшая низкорослым, колючим кустарником и высоченными, под три метра, злаками. Пейзаж напоминал бы колхозные поля бездотационной российской глубинки, если бы не встречающиеся время от времени баобабы, прогуливающиеся вдали жирафы и большое красное солнце, на фоне которого зловеще парили огромные африканские грифы. Майор всю дорогу сидел молча, односложно отвечая на самые безобидные вопросы, и, в конце концов, я перестал их задавать.

Наконец впереди показался забор из шести рядов колючей проволоки и шлагбаум, у которого дремал молодой коренастый анголец в советской форме образца сороковых годов, с ППШ поперек груди и в некотором подобии лаптей вместо сапог. Завидев машину, он встрепенулся и отдал честь. Шлагбаум поднялся, и «Газик» заехал на территорию типичного советского военного городка – в сороковые годы. С соответствующей педантичностью, аскетизмом и дисциплиной. Как я вскоре узнал, все это держалось исключительно на плечах одного человека – командира Учебного центра полковника Колоскова.

Он встретил нас у сборного щитового домика с надписью по-русски и по-португальски: «Штаб». Это был огромный, похожий на медведя мужик, широкоплечий, с лицом кирпичного цвета и тяжёлым взглядом узких, с набрякшими веками глаз… Крупный, в красных прожилках нос, массивный квадратный подбородок. Фуражка без кокарды, выгоревшую гимнастерку перетягивает широкий ремень с медной пряжкой, на боку большая кобура.

– Здорово, наука! – добродушно прогудел он, протягивая широкую, как лопата, ладонь. Левая его рука тоже синхронно дернулась навстречу, будто он хотел пожать мне руку двумя своими, но тут же вернулась в прежнее положение.

– Ну, скажи мне, на фиг тут эти все твои измерения? Специальным транспортником метео-елду привезли, тебя за тридевять верст послали… А если б тебя унитовцы поймали и яйца отрезали? Им там делать не хер, что ли?

– Я тоже так думаю, товарищ полковник… Не хер делать, мудакам…

Под одобрительным взглядом Колоскова я расстегнул дорожную сумку, достал две литровые «Столичные», буханку ржаного «Бородинского» хлеба и полиэтиленовый пакет с тремя жирными копчеными селедками.

– Вот привез сувениры… Да, еще пара луковиц…

– Ну, ты даешь, наука! – на весь городок заревел полковник. – Сейчас я тебя расцелую! Вот уж угодил, так угодил! Хаим! Хаим, давай сюда, сволочь!

Топоча по выметенным утоптанным дорожкам босыми пятками, к командиру подбежал худощавый низкорослый анголец с густой копной вьющихся волос и блестящими глазами. На вид ему было лет семнадцать.

– Слушаюсь и повинуюсь, господин фельдмаршал! – на вполне приличном русском доложился он.

Полковник протянул ему мои сувениры.

– Водку в морозильник, а это на нижнюю полку. И смотри, чтоб ничего не пропало! Ты лично за все отвечаешь!

– Падла буду, господин фельдмаршал! – Паренек исчез, только ветерком подуло.

– Молодец, Хаим! – одобрительно кивнул Колосков. И, повернувшись ко мне, пояснил:

– Я его на рынке отбил: он лепешку украл, так его чуть не затоптали… Серьезная заварушка получилась, пришлось даже в воздух палить…

Он похлопал по деревянной кобуре двадцатизарядного «Стечкина».

– Смышленый малец оказался. Я его при кухне оставил, хотел в Московское общевойсковое училище послать, а теперь видишь, как все оборачивается: и дружба с Анголой умирает, и Союз разваливается…

– А что у него за имя такое странное? Оно ведь явно не ангольское?

Колосков снял фуражку и почесал в затылке.

– Вообще-то его Хамусум зовут… Это я так, шутейно, для краткости. Пойдем, территорию посмотрим…

Территория выглядела бедненько, чтобы не сказать – убого: несколько сборно-щитовых домиков, большие палатки с задранными пологами, утоптанная земля вместо асфальта. Колосков гордо показывал рукой – штаб, плац, учебные классы, казармы, полоса препятствий, стрельбище…

– А вот наш огород! Почва здесь плохая, так мы торф с песком перемешали, и нормально – и картошечка растет, и помидорчики, и огурцы. Правда, вкус не тот, что дома… А вот наш радиоцентр!

Радиоцентр представлял из себя палатку с допотопной зеленой рацией «Эфир» – такими пользовались в войну белорусские партизаны. Сейчас у ключа сидел анголец в наушниках, испуганно вскочивший при нашем появлении:

– Господин фельдмаршал, никаких сообщений нет, падла буду!

– Ладно, продолжай слушать, – благосклонно махнул рукой Колосков, и мы двинулись дальше.

На центральной площади стояла знакомая гипсовая фигура в знакомой позе – с вытянутой вперед рукой, явно указывающей правильный путь угнетенным пролетариям. Но в общем облике вождя мировой революции было что-то непривычное.

Я присмотрелся. Негроидное лицо, короткие, курчавые волосы…

– Кто это?!

Колосков опять махнул рукой.

– Местный лидер. Душ Сантуш.

– А почему…

Он повторил жест.

– Привезли готовый памятник, только голову поменяли. Проще и быстрее.

Я обратил внимание, что в городке чисто, чернокожие солдаты опрятны, они издали переходят на уставной шаг и по всем правилам отдают честь.

– Вижу, у вас дисциплина на уровне, товарищ полковник.

Колосков довольно хмыкнул.

– Это точно. У меня всего два воспитательных упражнения, но очень эффективных.

– Интересно. Это какие?

– Номер один и номер два. Номер один – стоять на плацу с поднятой под прямым углом ногой. А я рядом хожу, с бамбуковой палкой, чтобы не опускал. Пять, десять минут, – больше не выдерживают.

Полковник замолчал.

– А номер два?

– Да почти то же самое. Только на голове у него стакан.

– Стакан?

– Ну да. А в стакане граната без чеки. И стоит он не здесь, а вон там, на стрельбище, чтобы рядом никого не было… Да ерунда это все. Пойдем лучше в столовую, пообедаем.

Офицерская столовая располагалась на открытой площадке под навесом. Вокруг было много ангольцев в древней советской форме – не хватало только «треугольников» и «кубарей»[5] в петлицах. Впрочем, судя по возрасту и манерам командиров, им бы подошли, в основном, «шпалы»[6]. Колосков весело здоровался с каждым за руку.

– Здорово, Абраша! Ты когда двести кванз[7] вернешь? Уже неделя прошла!

– Скоро, господин фельдмаршал, – виновато кивал черный «Абраша». – Очень скоро.

– А ты, Мойша, свой батальон совсем распустил! Не уложитесь в норматив – не обижайся!

– Уложимся, господин фельдмаршал, падла буду! – приложил руку к груди черный «Мойша».

Протягивая руку, и «Абраша», и «Мойша», и другие ангольские командиры левой ладонью прикрывали пах, словно игроки «стенки», когда бьют пенальти.

– Зачем они это делают? – улучив момент, спросил я.

Колосков пожал плечами.

– Не знаю. Какой-то отсталый местный обычай.

Но в следующую минуту я получил ответ на свой вопрос. Грузный, солидного вида анголец, здороваясь, проигнорировал «местный обычай», и Колосков тут же с оглушительным смехом схватил его левой рукой за промежность.

– Не зевай Борух, а то без яиц останешься!

Скрывая болезненную гримасу, «Борух» тоже пытался улыбнуться, но выходило это у него с трудом.

– Пойдем, наука, а то нам и пообедать не дадут, – Колосков увлек меня к столику в углу. На нем лежали ножи и вилки, салфетки, стояла вазочка с хлебом и два стакана компота. Хотя вся веранда была переполнена, этот столик почему-то никто не занимал.

– Пей компот, наука! Водку будем вечером, после службы!

Полковник залпом выпил свой компот. Соседние столики стремительно пустели. Чернокожие офицеры оставляли недоеденные тарелки и быстро шли к выходу.

– Что случилось? – удивился я. – Куда они все уходят?

Аккуратно вытряхнув на асфальтовый пол последние капли, Колосков буднично вытащил из кармана гранату «Ф‑1», вставил в стакан и сдвинул его к самому краю. Теперь опустела половина веранды, у выхода возникла давка.

– Да потому что серливые! – раздраженно объяснил он. – Ты посмотри, сегодня я даже чеку не снял, а они все равно убегают! Ну, как с ними воевать?

Я молчал, ибо не знал, что ответить.

– В восемьдесят пятом похожая история была, – полковник доверительно наклонился. – В порту Луанды заминировали немецкий сухогруз с боеприпасами: десять тысяч тонн – представляешь? Вторая Хиросима! Только, к счастью, из четырех мин взорвалась лишь одна, и детонации не произошло… Так эти обезьяны все намылились из города, вот как сейчас…

Он показал пальцем на толпящихся у выхода ангольцев.

– В Москву сообщили – мол, что делать? Молчат. А остальные три ведь в любой момент рвануть могут! Тогда начштаба группировки кораблей Юра Кубасов спустился с аквалангом, обвязал мины капроновым тросом, а потом сорвал скоростным катером и затопил в открытом море. Вот и все!

Колосков пристукнул ладонью по столу. Стакан с гранатой подпрыгнул.

– А Москва только через три дня ответила. Мол, вырежите обшивку в радиусе трех метров вокруг каждой мины и без вибраций отбуксируйте подальше. Классный совет, правда? Без вибраций!

Тяжелая ладонь вновь ударила по столу.

Сбоку вынырнул вездесущий Хамусум с подносом. Опасливо косясь на гранату, он выставил перед нами тарелки с чем-то похожим на мясное рагу.

– Что смотришь? – сурово спросил Колосков и взялся за стакан. – Когда руки надо мыть: до сортира или после?

– После, господин фельдмаршал! Падла буду!

– Ну, тогда ладно. – Полковник улыбнулся, и парнишка мгновенно исчез.

– Жаркое из игуаны, – пояснил Колосков и оживленно потер ладони. – Конечно, и водки жахнуть бы в самый раз, но нельзя – экзамен по тактике принимаю! А ты пока расскажи, правда, что у вас там Союз развалился? Охренели вы там все, что ли?

За 21 день до дня «Ч».

Мыс Канаверал, США

Ракета-носитель «Дельта-II» обычно забрасывает на орбиту сразу кассету спутников, чтобы оправдать расходы по запуску. Но сегодня в грузовом контейнере было не пять космических аппаратов и даже не три, а всего один, что наводило старожилов космодрома на определенные соображения: военный груз. То, что запуск производился ночью, и к тому же полностью отсутствовала пресса, эти соображения уточняло: особо секретный военный груз. К тому же на космодроме вообще не было посторонних, причем в категорию посторонних на этот раз попадали даже сотрудники, не входящие в состав дежурной смены. Значит, дело ясное – особо секретный груз чрезвычайной важности!

Сама процедура запуска прошла без осложнений, как говорят инженеры российских стартовых столов – «штатно», а их американские коллеги – «нормативно». «Дельта» загремела двигателями, окуталась дымом, тяжело оторвалась от бетонной площадки, медленно поднялась на столбе красно-белого пламени, а потом, будто окончательно решившись, рванулась, ввинтилась в звездное небо и исчезла, затерявшись среди мириадов небесных светил. Многокилометровый огненный хвост обозначил направление ее полета, и еще несколько минут прямой, как стрела, красный след тлел в плотных слоях атмосферы, постепенно тускнея, словно вольфрамовая нить перегоревшей лампочки. Наконец свечение исчезло, растворившись в черноте флоридской ночи.

На высоте 360 километров обтекатель первой ступени отлетел в сторону, и космический аппарат «МХ‑10» занял свое место на стационарной околоземной орбите.

Он был похож на большую катушку размером с диван и выглядел довольно неуклюже, но в безвоздушном пространстве форма не имела значения. С хрустом развернулись секции солнечной батареи, как будто бесполезные в космосе крылья заблудившегося самолета.

Несколько импульсов маневренных двигателей скорректировали местоположение «МХ‑10», включились гироскопы инерциальной навигационной системы, призванные сохранять установленные пространственные параметры. Эти параметры совпадали с координатами группы российских спутников космической ориентации и позиционирования. Оставалось максимально к ним приблизиться. Но для этого было еще достаточно времени.

«МХ‑10» вышел из земной тени. От яркого света дневного полушария объективы оптических систем прищурились автоматически надвинувшимися темными фильтрами. Горячие солнечные лучи мгновенно нагрели титановую обшивку, в которой от мертвенного холода ночной стороны замерзли даже молекулы; напитали энергией панели батарей, заряжая аккумуляторы аппарата. Это было очень важно, ибо генератор радиоподавления требовал много энергии. Очень много.

За 21 день до дня «Ч».

Российская военная база в Анголе. Вечер

– В основном, все на наших плечах держалось. Эти обезьяны пятнадцать лет не могли взять Мавингу – главный опорный пункт унитовцев. А мы взяли! Операция «Зебра», слышал? Вот то-то! Третий тост! Давай за тех, кто не дожил! Хоть мы вроде и не бойцы, а советники, но наших ребят около сотни погибло… Кого убило, кто от болезней… Уф! Хорошая водка, настоящая. И закусь… У‑у‑у… Дух русский, вот что важно, вкус давно забытый… А мясорубка была конкретная – и бомбежки, и артобстрелы, и мины по навесной траектории… Мы спали в яме, под бэтээром… Давай, наливай! Ты мне, а я тебе, чтоб уважение было…

Смеркалось. Мы сидели на веранде хлипкого щитового домика командира базы. Ангольские часовые по такому поводу были отодвинуты подальше, а рядом стоял верный Хамусум с тяжелым ППШ наперевес.

– Хотя война и закончилась, унитовские диверсанты вполне могут напасть, – пояснил Колосков. Рядом со своей тарелкой он положил «эфку», с которой, похоже, никогда не расставался. – Хотя официально тут давно нет войны – лет десять… А может, и никогда не было! А кто стреляет, почему потери – никто не знает. Наливай!

На белой скатерти – «Столичная» в запотевших бутылках, причем одна уже опустошена наполовину; крупно нарезанная, истекающая жиром, ароматно пахнущая копченая селедка, аппетитные кольца лука, духовитый черный хлеб, котелок с вареными бататами – почти как наша картошка, только более водянистая… Для русского человека в Африке – шикарный стол!

Только никто из наших «асессоров» к редкостному ужину не присоединился, хотя Колосков честно приглашал – сам слышал. Уже знакомый мне особист Индимов, сглотнув слюну, сказал, что разболелся желудок, зам по служебно-боевой подготовке Огурцов сослался на усталость – дескать, двое суток без сна, зам по строю Витунов, оказывается, проводит контрольную проверку постов…

– Ну, и хер с ними, нам больше достанется! – сказал Колосков, но мне показалось, что он раздосадован. И, как бы успокаивая себя, бросил в пространство:

– Офицеры, а гранаты боятся!

Меня вначале тоже напрягала лежащая на столе «эфка», но когда первая литровка пошла к концу, я расслабился. Ну, граната, ну, лежит – и что тут такого?

– А из-за чего вообще вся каша заварилась? – спрашиваю я, ощущая, как с каждым стаканом укрепляются узы, связывающие меня с полковником Колосковым.

Тот усмехается.

– Вначале боролись за независимость – против португальских колонизаторов, потом между собой – за свободу. Народное движение МПЛА, фронт ФНЛА, союз УНИТА… Все за освобождение Анголы! Мы и кубинцы МПЛА поддерживали, ЮАР и Заир – УНИТА…

– Чего же они свободу-то поделить не могли?

Колосков смеется.

– Да какую свободу? Тут нефть, алмазы, уран, молибден! Кофе, красное и черное дерево, богатые рыбные запасы… А у этих обезьян средний срок жизни сорок пять лет! Вот и прикинь хер к носу, кто и за что воевал… Наливай!

Чем больше мы пили, тем больше мрачнел начальник базы. Потом он зашел в дом, а когда вернулся, в руках у него была обшарпанная гитара. Если бы он вынес автомат или гранатомет – это было бы более естественно. Но гитара в руках изрядно опьяневшего медведя… Опьяневшего и впавшего в черную меланхолию… Медведь резко ударил по струнам.

Этот город в далекой саванне – мираж:

Показался – и снова в горячем тумане растаял.

Этот город в далекой саванне – не наш,

Но прикажут – и он будет нашим, во что бы ни стало…

Пел полковник неважно, скорее, не пел, а рычал, правда, от души и с чувством. Если бы не лопнули струны, концерт мог затянуться надолго. Но гитара вышла из строя, и он стал жонглировать гранатой: одной рукой подбрасывал, а другой ловил. Подбрасывал и ловил. Хамусум незаметно исчез. Граната взлетала вверх и падала, взлетала и падала.

Я уже знал, чем все это кончится, и прикидывал: успею ли я перепрыгнуть через перила, отбежать и упасть на землю. Вон за тот бугорок.

– Ты знаешь, ученый, кто напротив тебя сидит? С кем ты пьешь водку?

– Так точно! – молодцевато отрапортовал я. Как бы ни чудил начальник базы, сейчас ссориться с ним не стоило.

– Я пью с полковником Колосковым!

– А вот и нет! – Он перестал жонглировать и принялся пристально рассматривать гранату. Как будто никогда ее не видел.

– А это что? – Свободной рукой он обвел пространство вокруг, захватив и настороженно выглядывающего из-за угла Хамусума, и виднеющиеся в сумерках казармы, и невидимый плац.

– Это российская база. Учебный центр.

– Опять нет! – Полковник навалился грудью на стол. – Нет здесь никакого Колоскова, и никакой базы. Союз уже давно заявил, что в Анголе не осталось ни одного российского военного советника, ни одного специалиста. Так что напротив тебя пустое место. И вокруг ничего нет. Ты сидишь в саванне и пьешь один!

– Нет, – качаю я головой. – Мы пьем вместе…

– С призраком.

Он стукнул гранатой по дощатой столешнице. Одна бутылка упала, оказалось, что она уже пуста.

– Если хочешь знать, наши дуболомы в Союзе признают только пять лет войны: с семьдесят четвертого по семьдесят девятый. Вон, подполковник Огурцов, зам мой, был в отпуске, зашел в военкомат – узнать про надбавки к пенсии, а на него смотрят бараньими глазами: «Какие боевые действия? Да что вы такое говорите, вас там вообще быть не могло!» Вот так, Абраша!

– Вообще-то меня зовут Виталий…

Глаза полковника налились кровью, он сосредоточенно сводил усики чеки.

– Виталий, говоришь… А как ты думаешь, что будет, если я сейчас выну кольцо? Выну и разожму руку? Ты быстро бегаешь?

Копченая селедка, плавающая в водке в моем желудке, стала проситься на волю. И черт меня дернул принять это приглашение на ужин!

– Бегаю. Но двести метров за четыре секунды не пробегу…

Колосков на миг протрезвел.

– Откуда знаешь ТТХ[8], метеоролог? Время горения запала, радиус разлета осколков… Откуда?!

– На военной кафедре учил.

Он с силой провел ладонью по лицу и отложил гранату.

– Ну, ладно. А что ты серьезного в жизни сделал, Виталя? Как ты товарищу помог в своем этом… сраном метеоцентре? Ну, было у тебя в жизни что-то стоящее, настоящее, мужское?

– Было, – не стал запираться я.

– Ну, расскажи, – Колосков мрачно кивнул. – Если убедишь, кольцо трогать не буду…

Я задумался: что можно рассказать мужественного из жизни метеорологов? Пожалуй, ничего. Если разве все неузнаваемо переиначить…

Колосков откупорил вторую бутылку и наполнил стаканы поровну – на четверть.

– Пей! За то, что мы люди, а не призраки!

Что ж, тост хороший. Мы чокнулись и выпили. Но это не отвлекло полковника от цели.

– Давай, ученый, рассказывай!

Ну, ладно…

– Однажды мы с коллегой из конкурирующей организации попали в переделку… Короче, между собой мы договорились, но его схватили эти… Черные… Накачали наркотиком, а я уже ушел, но что-то почувствовал и вернулся. Их было трое и с оружием… Один в машине и двое в доме…

– Подожди, подожди! – встрепенулся Колосков. – Какая конкурирующая организация? Какие черные? Негры, что ли? О чем ты говоришь?

Я говорил чистую правду. В конце восьмидесятых, в Западном Берлине, мы пересеклись с офицером ЦРУ Юджином Уоллесом. Дело касалось портативного ядерного фугаса, пропавшего с Семипалатинского полигона. Оказалось, что у Юджина «ранцевой бомбы» нет, зато в деле отчетливо проявился иракский след. Когда ситуация разъяснилась, мы убрали руки с оружия, выпили по рюмке шнапса, я ушел и из первого же телефона позвонил в нашу резидентуру. А проехав квартал, встретил «фольксваген» с головорезами явно восточного вида, которые ехали в сторону квартиры американского коллеги. По большому счету, меня это уже не касалось… Мало ли кто куда едет! И потом, именно Юджин разворошил осиное гнездо. А той информации, которой он со мной поделился, было достаточно, чтобы провести розыск в нужном направлении. И мои коллеги уже начали эту работу. Но я развернулся и поехал к Юджину.

Однако рассказывать эту историю следовало в переиначенном виде. Поэтому на вопросы Колоскова я ответил следующим образом:

– Гидрометцентр СССР в известной мере конкурировал с Российским метеобюро… «Черными» я назвал кавказцев, которые торговали наркотой на Черкизовском рынке. Они и сделали моему коллеге укол…

– А‑а‑а…

Полковник снова налил.

– Ну, вернулся, а что дальше?

Того, который ждал в машине, я оглушил, обезоружил, связал и засунул в багажник. С двумя другими столь же мирно обойтись не удалось: они схватились за пистолеты, поэтому одному пришлось прострелить грудь, второму – живот. Правда, я вызвал им «скорую помощь». Но уже потом, когда привел в чувство Юджина. Цэрэушник получил укол «сыворотки правды», и рот у него не закрывался: он рассказывал все, что знал, и охотно отвечал на вопросы. Конечно, глупо было бы этим не воспользоваться… В «химическом» портфеле иракцев оказался антидот, я вколол его американцу, и через десять минут он пришел в себя. Не буду скрывать: за это время я расспросил его об интересующих нашу Службу вещах и получил вполне откровенные ответы.

– Дальше началась заваруха… У меня была бейсбольная бита, а у них – ножи и обрез. Но я их замолотил. А парня откачал и вывез…

– Куда вывез?

Иракское подполье имело в Западном Берлине сильные позиции, и, скорей всего, Юджин не смог бы от них скрыться. Но я придумал «несимметричный ход»: вывез его в ГДР. На КПП Западного сектора Юджин назвал свой секретный пароль, на Восточном я – свой. Поэтому никаких проблем не возникло. За Стеной[9] я спрятал Юджина на конспиративной квартире, а через две недели, когда все улеглось, снова вывез его в Западную зону.

– Как «куда»? Они отвезли его на свою дачу, на самом деле это был наркотический притон. Оттуда и вывез.

Колосков снова выпил. Каждый раз он наливал ровно четверть стакана – не больше, не меньше.

– Что вернулся, молодец… Один против троих – уважаю! И с битой… Молодец, Виталька! А как этот парень? Оценил? Добро запомнил?

За две недели мы с американцем подружились. Я нашел врачей, ему оказали необходимую помощь. Своему начальству я ничего не сказал, хотя если бы история выплыла наружу, меня бы уволили. Это в лучшем случае. Мне кажется, Юджин все оценил. Только он все расспрашивал: не выболтал ли чего под действием «сыворотки правды»? И не воспользовался ли я его вынужденной откровенностью? Честный Дмитрий Полянский округлял глаза и разводил руками: «Что ты, Юджин, как ты мог подумать? Ровно ничего. Ты не сказал, я не спрашивал. Не потому, что я такой хороший, просто в той обстановке было не до расспросов-допросов».

Я говорил очень искренне и убедительно. И он благодарил меня столь же искренне и убедительно – крепко обнял на прощанье, прижался щекой, похлопал по плечам: «Я твой должник! Готов поставить тебе памятник! Не знаю – получится или нет, но если понадоблюсь – обращайся, в лепешку расшибусь!» Другое дело – насколько его искренность была искренней, а убедительность – убедительной. И тут я, конечно, не обольщался.

– Да вроде оценил. Приглашал приезжать в гости, сказал: если что – в лепешку расшибется. А как на деле выйдет – не знаю…

Действительно, наверняка я знал только одно: сейчас Юджин Уоллес работает резидентом ЦРУ в ЮАР. Это совсем рядом. Может, заглянуть к нему, проверить искренность и гостеприимство? Нет, как бы не разочароваться…

– Это точно, – мрачно кивнул начальник базы. – Слова – одно, а дела – другое! Что-то ты не пьешь. Брезгуешь?

– Да нет, что вы. Просто хотелось бы посмотреть мою метеостанцию…

– А чего там смотреть? Я и сам ее не видел! – прогудел Колосков. – Но мы все, что надо, сделали. Мои обезьяны уже перегрузили ее в вертолёт, принайтовали, двое часовых выставлены. Никуда не денется. А ты насмотришься еще. Наливай!

И я налил.

За 20 дней до дня «Ч».

Североморск. Военно-морская база подводных ракетоносцев

Было холодно, дул пронизывающий ветер, похожие на китов подводные корабли ежились у пирсов под мелким колючим дождем. Но высокий стройный капитан второго ранга не обращал внимания на непогоду: шел, выпрямив спину, не сгибаясь и не отворачивая лица от противных промозглых струй. Он был в парадной форме: в вороте черной шинели виднелся белый шарф, на левом боку болтался желтый кортик. Через несколько минут он вошел в обшарпанное трехэтажное здание с многочисленными антеннами на крыше, поднялся на второй этаж и разделся в приемной.

– Проходите, Василий Петрович вас ждет, – сказал моложавый капитан-лейтенант, распахивая полированную дверь.

– Поздравляю, капитан второго ранга, – начальник штаба пожал Сергееву руку. – В тридцать четыре года стать командиром тяжелого подводного крейсера удается не каждому! Да и вообще командиром. Офицеров много, лодок мало… А таких, как «Россия», – всего шесть. Так что гордись!

– Служу России, товарищ контр-адмирал! – четко произнес новый командир.

– Да уж послужи, послужи… – официальные нотки исчезли из голоса Веремеева. Ему исполнилось пятьдесят три, но выглядел он значительно старше. Тридцать два календарных года службы на Северном подводном флоте здоровья не прибавляют, тем более что не всегда он сидел в штабе. Изможденное лицо, нездоровая желтая кожа, запавшие глаза с красными прожилками… Если снять форму с большими шитыми звездами – получится типичный пенсионер, никому не нужный и не интересный. А это время не за горами… Поэтому он по-хорошему завидовал молодому и перспективному кавторангу, у которого все впереди.

Хотя чему завидовать? Постоянному напряжению нервов? Жизни, проведенной в тесных железных отсеках? Как сардина в банке… Скоро безвкусный воздух из системы замкнутого цикла, фон реактора и стрессы сотрут с его лица румянец, высосут соки, низкие люки согнут позвоночник, и молодой красавчик станет похож на состарившегося до срока Веремеева… Сказать бы ему по-свойски: увольняйся, парень, беги в Москву или Питер, заводи собственный бизнес, дыши полной грудью и живи в свое удовольствие! Но сказал он совсем другое:

– Примешь лодку, подпишешь акт, познакомишься с личным составом!

Контр-адмирал вернулся в свое кресло и перешел на обычный человеческий тон, которым разговаривает старший с младшим.

– На все про все – два дня.

– Два? – растерянно спросил Сергеев. – Всего?

Обычно на это уходит две недели, а может, и больше.

– Два, крайний срок – три, – подтвердил начальник штаба. – Потому что через двадцать дней тебе предстоит быть вот здесь…

Веремеев развернулся вместе с креслом и направил лазерную указку на большую карту мира за спиной. Красная точка вспыхнула на синей глади Атлантического океана северо-западнее Африканского континента.

– Чтобы выполнить очень важное и ответственное задание: произвести испытательный запуск новой БР[10]. Времени у тебя немного, надо успеть забункероваться, а главное, принять на борт экспериментальное изделие…

«Вот дела‑а‑а!» – Сергеев машинально почесал затылок. Он не ожидал, что служба в новой должности начнется так бурно.

– Это еще не все, – контр-адмирал заметил растерянность молодого командира. – Есть обстоятельства, осложняющие запуск. Поэтому перед выходом будет дан специальный инструктаж об их преодолении.

– Почему не сейчас? – напряженно спросил кавторанг.

Веремеев пожал плечами.

– Похоже, пока никто об этом не знает.

И тут же взбодрил нового командира:

– Чего раскис? Кто обещал, что будет легко? Должность – это не только радость, но и большая ответственность. Если справишься – получишь досрочно каперанга! А потом, глядишь, и контр-адмиралом станешь!

– А если не справлюсь?

Веремеев тяжело вздохнул.

– Тогда никем не станешь. Тогда мы с тобой уйдем на пенсию. И еще человека три. Только других вариантов нет: заменить тебя некем. Экипаж на «России» слаженный, штурман, старпом, командиры боевых частей – опытные и надежные офицеры. Все у вас получится! А сейчас – давай на лодку. Представим тебя экипажу – и впрягайся в работу!

За 20 дней до дня «Ч».

Российская военная база в Анголе. Утро

В семь часов мы уже, как ни в чем не бывало, пили необыкновенно вкусный и ароматный кофе.

– Ну, как? – довольно прищурился Колосков. Вчерашний вечер почти не оставил следов на его лице. Может, только прожилки на носу выделялись сильнее.

– Это Хаим сам, по своему разумению. Из обыкновенной дешёвой молотой робусты! Я когда попробовал, то весь свой запас этих грёбаных растворимых помоев отдал обезьянам. В смысле, поощрил личный состав в честь двадцать третьего февраля.

– Так он у вас самородок! Прирожденный бариста!

– Кто?! – насторожился полковник.

– Бариста – это кофейный бармен.

– Ну и шо? И зачем такие слова? – Колосков осуждающе нахмурился. – Лишь бы тень на плетень навести? Или показать, что ты такой умный?

– Да нет, – смутился я. – Извини. Случайно вырвалось.

– Ну, ладно, – успокоился Колосков. – Только знаешь, как я этого твоего самородка воспитывал? Он перед тем как в сортир зайти, руки мыл с мылом. А когда выходил – прямым ходом на кухню. Объясняли ему – и завпищеблоком, и советники, и наши командиры, и ихние. «Мол, до туалета можешь мыть, можешь не мыть, это твое личное дело. Ну, а после – мой обязательно, это закон гигиены, он всех касается. Ты же за продукты берешься, за посуду, микробы переносишь…» Он слушает, кивает, соглашается. Потом руки вымоет, пойдет, оправится, и опять к продуктам!

Полковник сделал паузу, чтобы до меня лучше дошла безвыходность ситуации.

– И орали на него, и палкой по заднице поддавали, и пистолетом грозили – все бесполезно! Но российская-то армия поражений не терпит! Я взялся и сразу перевоспитал! Скажи как, если ты такой умный? Ну, скажи! Тут твоя сображалка, небось, не сработает!

Я пожал плечами.

– Подумаешь, загадка… Воспитательное упражнение номер два – и все дела!

Колосков осекся и посмотрел на меня с изумлением.

– Точно! Как узнал-то? Простоял пять минут со стаканом, так у него мозги враз просветлились! Он теперь не только руки моет – в душ после туалета несётся!

– Это хорошо, вы прирожденный воспитатель, – льстиво сказал я. – Ну, мне пора!

– Давай, быстрей вертайся, – буднично сказал полковник. – Отпускники возвращаются – значит, и повод есть!

И на старом, раздолбанном вертолете я полетел в каменный век.

Глава 2

Съесть в полнолуние

За 20 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Вечер

– Зачем белый чужак пришел в наш мир? Зачем хотел убить народ нгвама?

Я с трудом понимал смесь искаженного португальского и плохого английского, но, судя по тону вопросов, они не сулили мне ничего хорошего. Из-под шапки спутанных курчавых волос меня снизу вверх зло буравили черные колючие глаза, выпучивающиеся при каждом выкрике; плоский нос широким равносторонним треугольником выдавался над большим, красным внутри, ртом, обрамленным выпуклой верхней губой и тонкой нижней. Все лицо было густо намазано черным, только вокруг глаз оставались незакрашенные круги. Он был похож на бойца группы дальней разведки в маскировочной окраске. Или на спецназовца в черной маске. Но продетое сквозь носовую перегородку перо, загнутое с двух сторон вокруг рта, портило впечатление, а такие же перья, продетые сквозь кожу на висках и головной убор – вроде шляпной тульи из дерева, с торчащими в стороны разноцветными перьями и меховой макушкой, окончательно уничтожало это сходство.

– Я друг твоего народа… Я никому не причиню зла…

Короля, конечно же, делает окружение, но даже без взгляда на почтительную свиту в насупленном человеке, который стоял сейчас напротив меня, можно было узнать вождя. Правда, какие-то особо пышные и дорогие наряды не способствовали такому узнаванию – кроме краски на нём почти ничего не было. «Почти», потому что его мужское достоинство было упаковано в длинную конусообразную деревянную трубку, широкий конец которой привязан к мошонке, а узкий, посредством веревочной петли, подвешен на шею. И всё! Вот такой аскетичный и гламурный стиль…

– Зачем принес бомбу, если друг? – жезлом, украшенным пучком ярких разноцветных перьев, вождь указал на трубу в брезентовом чехле.

Разбирательство происходило на небольшой, поросшей короткой травой поляне, очевидно, предназначенной для всяких ритуальных мероприятий, в данном случае – судилища. Под кроной баобаба возвышалось большое кресло из черного вулканического камня, даже не кресло, а трон – с высокой спинкой, увенчанной человеческим черепом и павлиньими перьями. По обе стороны кресла-трона были сложены кучки сухого хвороста, к счастью, слишком маленькие, чтобы на них кого-то сжигать.

Посередине поляны, на вытоптанном пятачке стояла жертва долга – Дмитрий Полянский, окруженный тремя конвоирами, почти упиравшимися двумя копьями и стволом «АК» ему в спину и бока, чуть в стороне лежал зачехленный маяк, на котором сидели два бесхвостых то ли павлина, то ли индюка. Передо мной стоял вождь со свитой, а по периметру толпились зрители – как я только что узнал, это был народ нгвама, который я, якобы, хотел уничтожить.

Нгвама имели далеко не процветающий вид: изможденные морщинистые лица, торчащие ребра, непропорциональные фигуры… К тому же, все они были низкого роста – самые рослые не превышали метра семидесяти, но таких можно было пересчитать по пальцам. Возможно, это следствие браков с пигмеями, а скорей всего, причины еще более банальны: ранняя сексуальная жизнь, инцест, скудная однообразная пища и отсутствие витаминов. Я расправил плечи и распрямил позвоночник, демонстрируя все сто семьдесят шесть сантиметров своего богатырского роста.

Взрослые разрисованы ритуальными узорами. Большинство составляют женщины – в набедренных повязках с раздутыми животами и висящими до талии плоскими грудями, на шее – подобия ожерелий. У многих лысые головы испещрены шрамами и татуировками. У некоторых аборигенок лица, груди и животы покрыты белой краской или глиной. Мужчин заметно меньше – худые, жилистые, с палочками на главных частях своего тела, иногда, для пущей сохранности, поверх палочек тоже накручены повязки. В руках – луки и копья. Детей много, в основном девочки, все голые, некоторые явно страдали рахитом. Наиболее прилично выглядели молодые девушки, почти все они были в разноцветных венках.

– Это не бомба, великий вождь, – льстиво улыбаясь, сказал я.

Честно говоря, мне было не до улыбок, мучила мысль: зачем мужчины нгвама пришли с оружием? Почему кресло вождя украшено человеческим черепом? Какое отношение имеет этот зловещий символ к добрым скотоводам, охотникам или землепашцам? Уверен, что никакого – так, случайное совпадение…

– Это ядовитый газ! – вмешался уродливый абориген, с длинными, как у орангутанга, руками и короткими кривыми ногами.

Он стоял по правую руку от вождя и гораздо ближе, чем телохранители, советники и слуги. Лысый череп выкрашен белой краской, лицо обезображено многочисленными шрамами, один пересекал полузакрытый левый глаз. Всё тело покрыто чёрной краской, а поверху нарисован белый скелет. На шее – подходящее по тону белое ожерелье из мелких зубов. Обезьяньи, что ли?

По близости к вождю, раскраске и страху, с которым все поглядывали на него, это мог быть только шаман, жрец или другой специалист по контактам с духами. И несколько стоящих за ним воинов были раскрашены, как скелеты.

– Пришелец отравит народ нгвама! – Длинная рука жреца театрально взлетела вверх, в начавшее темнеть небо. В руке он держал посох, или трость, очень странного вида: с искусно вырезанной змеиной головой, змеиной раскраской и тонко вырисованной чешуей. Очень тонкая работа. Словно самая настоящая одеревеневшая змея.

В Африке после захода солнца сразу же наступает ночь. Сумерки стремительно сгущались.

– Это не газ, великий жрец! – с той же отвратительной улыбкой и успокаивающей интонацией сказал я. – Это мой амулет. Он охраняет меня от злых духов и болезней.

Я улыбнулся еще шире и выставил вперед пустые ладони.

Для простых душ лесных людей внешние формы поведения должны быть убедительней, чем плохо разбираемые слова. И я надеялся на ответные улыбки.

Но, увы, мудрая логика не помогла. Вождь молча развернулся, подошел к своему трону и взобрался на высокое сиденье. Жезл он взял в правую руку, как скипетр. И вдруг я понял, что это берцовая кость человека! И на шее у жреца никакие не обезьяньи зубы – у обезьян вообще нет зубов: их заменяют костяные пластинки… Это человеческие зубы! Ну и дела! Череп, зубы и кость – таких совпадений не бывает! Значит, это не мирные и добрые землепашцы… Только каннибалов мне не хватало!

Жрец внимательно оглядел меня с головы до ног. Наверное, прикидывал: помещусь ли я в их обеденный котёл. Затем ткнул меня своим посохом в грудь, повернулся, раскачивающейся походкой примата пошел следом за вождем и сел на небольшое возвышение справа от трона. Свита, ощетинившись копьями, выстроилась вокруг них полукругом. Дело явно шло к финалу. Причем явно драматическому.

– Зачем ты здесь? – спросил вождь и снова уставил на меня свой жезл.

– Я пишу книгу об Африке, – сказал я первое, что пришло в голову.

– Зачем?

– Люди хотят знать, как вы живёте…

– Зачем?

– Им интересно. К тому же, я заработаю деньги…

Непроглядная тропическая ночь накрыла африканскую землю. Несколько аборигенов, привычно орудуя спичками, зажгли костры. Желтое пламя плясало причудливый танец, бросая блики на лица вождя и жреца. В отсветах огня они выглядели еще более зловеще.

– Зачем тебе деньги?

– Чтобы купить еду и одежду…

Меня преследовало ощущение, что я разговариваю не с вождём людоедского племени, а с актёром, убедительно исполняющим эту роль. И массовка играла вполне убедительно. Может быть, это очередное испытание на пригодность? Тогда все становится на свои места: и карикатурно-колоритный Колосков, и внезапно улетевший вертолет… Но зачем моему руководству устраивать столь дорогостоящий спектакль? И как они добились такого стойкого удушающего запаха пота, исходящего от статистов?

– Еда растет на деревьях и гуляет в лесу. Зачем ты хотел убить народ нгвама?

Я замолчал. Вспомнились книги Хаггарда и Майн Рида: в них цивилизованный белый человек, попадая в дикие племена, легко подчинял их своей воле и из пленника превращался в божество. Благодаря огнестрельному оружию, умению добывать огонь, а то и мнимой способности тушить солнце или луну… Но нгвама не удивишь ни огнестрельным оружием, ни огнем, а даты солнечных и лунных затмений я, в отличие от книжных героев, наизусть не помню. Да и в жизни они случаются гораздо реже, чем в романах, причем вовсе не в самый подходящий момент.

Метеоролог Ковалев вздохнул и, будто собираясь вознести молитву, поднял голову вверх. Большая луна выглядела зловеще: темные пятна морей напоминали глазницы человеческого черепа. Черный купол южного неба был испещрен крупными яркими звездами. Маленькая светящаяся точка быстро двигалась между ними. Спутник! Возможно, это и был «МХ‑10», но в тот момент я ничего не знал о его существовании. Да это и не имело значения. Главное, что через час-полтора саттелит вновь пролетит по этой орбите. Я оживился – это можно обыграть… Если белый пришелец сможет вернуть звезду через определенный промежуток времени, значит, он могущественный посланник Богов!

– Смотрите, великий вождь и жрец! – торжественно, громким голосом объявил я и многозначительно направил перст в небо. – Смотрите, народ нгвама! Видите бегущую звезду?

– Это не звезда, – скрипучим голосом сказал вождь. – Это спутник.

– Спутник, который не поможет тебе спасти свою жизнь, – уточнил жрец.

Я почувствовал себя как туго накачанный мяч, из которого вдруг выпустили воздух.

– Мы не такие дикие, как ты думаешь, чужак, – презрительно усмехнулся вождь. – У нас есть радио, и мы можем вызвать врача, если понадобится. Моя дочь учится в Хараре, и даже когда она гостит здесь, то каждый день принимает ванну. У нас был телевизор, но он сломался. И мы знаем, что в небе летают самолеты и ракеты.

От такой продвинутости я остолбенел. Может, вождь нгвама разбирается и в радиомаяках для подводных ракетоносцев? А я-то наплел чепуху про амулет от злых духов! И кстати, такое объяснение он совершенно некритично принял на веру…

– Сними одежду! – неожиданно приказал вождь.

– Что?!

Он требовательно взмахнул своей костью.

– Одежду! Всю!

Стоящий сзади толмач довольно больно уколол копьем в шею, и я сразу все понял. Через мгновенье освещенный костром Дмитрий Полянский стоял перед народом нгвама в чем мать родила. Последний раз мне приходилось публично обнажаться на медкомиссии, при поступлении в разведшколу. Тогда врачи выявляли физические недостатки. А что происходит сейчас? Это обыск или унижение?

Наступила напряженная тишина. Вождь слез с черного трона, подошел вплотную и принялся меня рассматривать. То же самое проделал жрец, а затем и свита советников. Осмотр был целенаправленным, причем на этот раз эксперты явно интересовались не недостатками, а исключительно достоинствами, точнее, строго определенным достоинством, для осмотра которого каждому приходилось сгибаться в поясе. Распрямляясь, они издавали неопределенные звуки и переглядывались. Как мне показалось – многозначительно. Да и в рядах народа нгвама, особенно его женской части, прокатилась волна оживления: послышались смешки, раздались одобрительные выкрики.

Вождь отдал короткий приказ, и один из свиты куда-то убежал. Потом вождь, повернувшись к народу, выкрикнул пять труднопроизносимых имен. Пять воинов отделились от толпы и, подчиняясь повелительному жесту, выстроились в одну шеренгу слева от вождя и жреца, застыв в одной и той же позе: ноги сжаты, древко копья упирается в землю и прижимается к босой ступне, а острие отставлено в сторону на расстояние вытянутой руки. Очевидно, они выполняли стойку «На караул!» Но дело было не в названии стойки и не в копьях, а в палочках, защищающих самые уязвимые части их тел.

– Смотри! – Вождь указал на свою палочку, потом на палочку жреца, потом, поочередно, на палочки замерших воинов. Оказывается, что все они были разными. У вождя – самая длинная, выкрашенная в красный цвет, у жреца – немного короче и черная. У пятерки копьеносцев палочки постепенно уменьшались, менялись и цвета: от желтого – у первого в шеренге, до неокрашенных у двух последних. Они были совсем короткими и крепились не к шее, а к обвязанной вокруг пояса веревке.

Я начал понимать, что палочки не только защищают нежные отростки от грубых веток и колючих кустарников, но и отражают положение мужчины на иерархической лестнице воинов нгвама. Однако вождь не надеялся на чью-то догадливость и сообразительность: он повелительно махнул рукой, и воины, развязав шнурочки, сняли свои трубочки. Мои предположения наглядно подтвердились: длина палочки была пропорциональна длине того, что она прикрывала. Хотя прямой зависимости тут не наблюдалось, напротив – имелись значительные преувеличения: конечно же, никакой необходимости привязывать футляры к шее не имелось – все вполне могли обойтись веревочками вокруг пояса…

Я был уверен, что в случае с вождем и жрецом даже пропорции не соблюдались – ведь они не сняли футляры для пущей наглядности и убедительности! Ничего удивительного: наши начальники тоже преувеличивают свои умственные способности и организационные навыки…

В это время вернулся отосланный с поручением слуга. В руках у него была довольно длинная желтая палочка с двумя красными кольцами посередине. Он передал ее вождю, а вождь торжественно протянул мне и недвусмысленным жестом показал, куда надлежит ее надеть. Потом указал, что мое место – между жрецом и первым копьеносцем. То есть я – третий человек в племени, по крайней мере, по одному важному физиологическому показателю.

Что ж, это уже признание! И уважение! Думал ли когда-нибудь я – сын простых родителей, скромный труженик российской разведки, что совершенно независимые и объективные люди в другом полушарии Земного шара поставят меня на почетное третье место среди целого суверенного народа? А если учесть махинации и очковтирательство местного начальства, бездоказательно узурпировавшего первые места, то можно считать, что я занял высшую ступень на пьедестале почета! И такой красивой палочки, как у меня, ни у кого не было!

Я даже несколько смутился. Все-таки, это слишком высокая оценка моих скромных достоинств. Вот мой однокашник по 100‑й школе[11] Тенгиз Кавзадзе действительно производил фурор в бане, и он бы гораздо лучше представил российских мужчин на международной арене. Впрочем, я сейчас изображаю американца, так что за престиж родины можно особенно не беспокоиться. К тому же, все относительно… Если бы я тягался с Тенгизом – это было бы одно дело, а с изможденными кровосмешениями и скудной пищей дикарями – совсем другое!

Между тем, вождь вернулся на трон, жрец занял свое место, свита опять выстроилась полукругом. С улыбкой победителя я водрузил желто-красную палочку на место и принялся завязывать шнурочки. С непривычки выходило не очень ловко. Но я справился, как всегда справляюсь даже с более сложными задачами.

– Через десять лун наступит полнолуние, – торжественно заговорил вождь.

Я приосанился. Ясно, что это начался панегирик в мою честь.

– Это великий праздник в честь Того, чье имя запрещено произносить, – продолжил вождь. – Все эти дни и ночи ты будешь моим гостем. Ты будешь вкусно есть, пить орахну и сладко спать. И ты вольешь свежую кровь в наш народ. Тебя ждёт большое удовольствие. Моему народу нужны сильные воины, и женщины племени должны будут родить их от тебя.

– За десять дней?!

Вождь взглянул на меня скорбным взглядом.

– У тебя мало времени. В великий праздник тебя принесут в жертву Тому, чье имя запрещено произносить. Мы отдадим должное старинному обычаю, и ты будешь съеден…

– Съеден?! Да вы с ума сошли… То есть да, конечно, обычаи надо чтить… Но почему именно меня надо съесть? Ведь у меня большая палочка! – для убедительности я поцарапал ее ногтем.

На лице вождя промелькнуло подобие доброй улыбки.

– Потому что ты чужак. И ты хотел убить народ нгвама!

Кровь ударила мне в голову.

– Да ты… Да ты что, совсем оборзел?! – яростно заорал я. – Я тебе что, бык-производитель? И одновременно мясной бык? Да я… Ты знаешь, кто я?!

Я затряс поднятыми к небу кулаками и затопал ногами. В голую спину под левой лопаткой тут же уперлось острие. Настолько сильно, что прокололо кожу, и я почувствовал, как струйка крови побежала к пояснице.

Нгвама никогда не видели корриду. До выхода тореадора его помощники втыкают короткие пики – бандерильи, в загривок быка, чтобы тот разозлился как следует. Сейчас быком был я. Но им не следовало меня злить.

Раз! Я резко присел и развернулся, как будто танцевал гопак. Выставленная нога подсекла крайнего из моих конвоиров, и он неловко опрокинулся на спину.

Два! Я ударил кулаком в мошонку того, кто стоял за моей спиной, и подхватил выпавший из его рук «калаш».

Три! Вскочив, я ударил третьего конвоира прикладом в челюсть – снизу вверх и наискосок. Такой удар используют китайцы при бое на шестах и наши десантники в рукопашной.

Четыре! Развернувшись, я сфокусировал взгляд на фигуре вождя и вскинул автомат к плечу.

Корчащиеся на земле конвоиры и мой воинственный вид произвели впечатление. Полукруг воинов вокруг черного трона ощетинился острыми каменными наконечниками. Но помешать полету пули они не могли. И вождь понял это не хуже других. Он сжался и стал меньше в размерах. Но на расстоянии в пять метров это не могло его спасти.

Книжные рекомендации Хаггарда и Майн Рида безнадежно устарели. Но методика государственных переворотов и смены режимов тщательно отработана в руководствах по проведению «острых операций» всех спецслужб мира. Они достаточно просты, эффективны и, что интересно – все одинаковы. Надо убить самого главного, а потом пообещать остальным райскую жизнь, которой они, несомненно, достойны, но которой их своекорыстно лишал убитый злодей. И все. Можно смело занимать освободившееся место.

Автомат нетерпеливо подрагивал и вжимался в плечо, ожидая треска короткой очереди и рывков отдачи, мушка, как и полагается, была ровной, а прицельная траектория заканчивалась прямо посередине высокой спинки трона. Я мог убить вождя и занять его место. Но… Народ нгвама говорил на своем языке, только единицы с трудом понимали английский и португальский. Как мне нарисовать им прекрасное будущее? А если массы не поймут своих выгод и за мной не потянутся… Это уже будет никакая не революция, а обычное преступление. Здесь не просвещённая Европа и не добренькая Россия, за убийство вождя сожрут на месте, без всякого суда присяжных и адвокатов…

Ствол автомата опустился. Я демонстративно передернул затвор, чтобы разрядить оружие и показать, что не собираюсь ни в кого стрелять. Но патрон почему-то не вылетел. Оттянув затвор, заглядываю внутрь и обнаруживаю, что автомат пуст! Чего ж они так испугались? Бросаю оружие на землю. Поляна отвечает протяжным вздохом облегчения. Вождь снова распрямился и приобрел прежний, величавый вид. Его охрана грозно затрясла своим оружием и принялась переступать с ноги на ногу. Настолько медленно, что было непонятно: то ли это наступление, то ли его имитация.

– Вы знаете, кто я?! – завел я прежнюю песню. – Да я… Да я!

Кто «я»? В голову ничего не приходило. Крутилось только: «Да у меня самая большая дудка!» – но это они и так знали.

– Знаете кто?! Знаете…

Как ни странно, заинтригованный народ нгвама слушал меня внимательно, точнее, затаив дыхание, ждал окончания фразы. Наверное, такого типа: «Я наследный африканский принц! На колени, о мои заблудшие подданные!» Но до такого, я, конечно, не додумался.

– Я американский гражданин! Если вы тронете меня хоть одним пальцем, сюда приплывет корабль с самолетами, пушками и солдатами! И вас всех убьют! А деревню сожгут!

Охрана замерла. Копья медленно опустились. По поляне прокатился очередной вздох. Это был вздох почтительного уважения.

Еще не совсем пришедший в себя вождь поднял костяной жезл. Наступила тишина. Но он ничего не говорил. И никто ничего не говорил. Я тоже ошеломленно молчал, не понимая, что произошло.

Почему я назвался американцем? Это вовсе не пресловутое «низкопоклонство» перед Западом. И не выплеск скрытых симпатий и привязанностей. Во-первых, США считаются нашим Главным Противником. Во-вторых, я по-человечески не люблю америкосов – этих самовлюбленных снобов, пожирателей фаст-фуда, литров колы и килограммов льда. Но одного у них не отнимешь – они умеют заботиться о своих гражданах. На всю жизнь я запомнил книгу «Путешествие Тома Сойера на воздушном шаре». Точнее, один эпизод: как Гек Финн кричал охотящимся на него арабам: «Что вы делаете, я же американский гражданин, если вы меня тронете, придут солдаты и всех вас убьют!»

Сейчас я практически повторил эту фразу. И она оказала чудодейственное влияние.

Вождь взмахнул своим жезлом.

– Американский президент тебя знает?

– Конечно! – Мой голос приобрёл самую убедительную интонацию. – Он знает всех своих подданных.

Народ нгвама оживленно перешептывался. Мои слова явно произвели впечатление. Вождь повернулся к жрецу и стал ему что-то говорить. Тот отреагировал довольно бурными возражениями. Они заспорили.

– Как зовут твоего президента? – спросил, наконец, вождь.

– Клинтон. Билл Клинтон.

– Меня зовут Вождь Твала. Ты должен доказать свою силу. Пусть твой президент подаст мне знак. Тогда ты останешься жить…

Он явно считал себя равным президенту США. И при этом был не так уж и не прав. Хотя народ нгвама состоял всего из нескольких сот человек против двухсот девяноста миллионов жителей США, могущество вождя было ничуть не меньше власти Президента. А может, и больше. Во всяком случае, Клинтон не рискнул бы публично распорядиться убить кого-то. И уж тем более, не мог приказать его съесть. А Вождь Твала вполне мог.

Твала покосился на жреца, и Анан дополнил фразу:

– … Если Тот, чье имя нельзя называть, не станет этому препятствовать!

Это уточнение мне совсем не понравилось. Но я не показал вида. Наоборот – разулыбался и, порывшись в сброшенной одежде, с вежливым полупоклоном, протянул вперед ладонь, на которой лежала плитка гематогена.

– Подарок.

Вождь Твала заинтересовался и поманил меня пальцем. Телохранители расступились, и я беспрепятственно подошел к трону. Вождь осторожно принял открытую плитку и, положив кусочек в рот, начал медленно жевать. На угрожающе раскрашенном лице проступила блаженная улыбка. Жрец встал. Его здоровый глаз сверлил меня обиженно-выжидающе. И то правда, у вождя и так всё было – и власть, и охрана, и корона, а тут еще и сладость белых людей неожиданно свалилась, а у жреца, кроме трубочки на члене, не было ничего. Действительно несправедливо! Я протянул плитку и ему.

Служитель культа замешкался, разбираясь с упаковкой. Неожиданно распробовавший сладость Твала вырвал гематоген у него из рук. Наступила немая сцена. Жрец так и остался стоять с открытым ртом. Вождь, немного подумав, отломил кусочек от своей плитки и положил ее прямо в рот жреца, как будто бросил монету в автомат для продажи жевательной резинки. Рот немедленно закрылся, челюсти сделали несколько жевательных движений, и на лице жреца тоже расплылось выражение счастья.

Я улыбнулся. Отношения с местным руководством налаживались. Во всяком случае, принятие подношений, учитывая российский опыт, можно истолковать именно таким образом. К тому же я убедился, что они непосредственны, как дети. А главное, что удалось установить, – светская власть здесь сильней, чем духовная!

За 18 дней до дня «Ч».

Североморск. Военно-морская база подводных ракетоносцев

ТРПКСН[12] «Россия» черной блестящей горой возвышался над пирсом, как туша мифологического кита – одного из тех, которые, якобы, держали на своих спинах Землю. Льдинки с хрустом терлись о резину противогидроакустического покрытия. Размеры крейсера поражали воображение: длина – 170 метров, ширина – 23, высота – 25, водоизмещение – 50 тысяч тонн. Конечно, Землю он бы не удержал, зато свободно мог обрушить ее в тартарары, ибо нес на борту 20 баллистических ракет с десятью разделяющимися головными частями каждая. Залп из двухсот ядерных зарядов был способен расколоть земной шар или сорвать его с орбиты.

Этим мощным оружием управляли сто двадцать «пальцев», а командовали ими «головы», выстроенные строго по вертикали: решение на запуск принималось на самом верху, спускалось вниз по этажам штабов, поступая, наконец, к командиру, который и вставлял стартовый ключ в боевой пульт…

Но сейчас время боевой работы еще не наступило: сто девятнадцать членов экипажа готовили отсеки к походу, один лежал в госпитале, а командир принимал имущество по описи.

Капитан второго ранга Сергеев имел достаточный опыт, чтобы не погрязнуть в мелочах. В конце концов, недостача бушлатов, тушенки или расходных материалов принципиального значения не имела. Поэтому он в первую очередь проверил наличие и сертификаты готовности двадцати морских баллистических ракет «РСМ‑52», восемь зенитных ракет «Игла» и двадцать восемь торпед различных модификаций. Потом наступил черед навигационных и радиолокационных комплексов, систем связи и пожаротушения. Очень скрупулезно была проверена ядерная двигательная установка, аппаратура Центрального поста управления, радиобуи экстренной связи. До поры до времени все шло хорошо.

– Стоп! – вдруг сказал Сергеев. – Не хватает пяти «идашек»[13]!

– Да брось ты, – устало отмахнулся сдающий лодку каперанг Васильков. – У нас всегда так было. Полный экипаж в море никогда не выходит. Вот сейчас – старший торпедист в госпитале, с сотрясением мозга. Говорит – сорвался с трапа. А особисты подозревают, что его по голове ударили. Может, снимут подозреваемых…

– Это не разговор, – жестко сказал Сергеев. – Речь ведь не о коробке макарон.

– Да перестань! Если к такой ерунде цепляться, то никогда корабль не примешь!

– «Ида» – не ерунда. От него жизни зависят. Я акт не подпишу.

Пока «головы» спорили, «пальцы» проверяли приборы на своих постах, «драили медяшку», принимали на борт продукты, питьевую воду, горючее… В торпедном отсеке было душно, сильно пахло машинным маслом. Двое матросиков из прошлогоднего призыва тихо переговаривались.

– Врачи сказали, Конь полмесяца пролежит, – сказал Терехин, замеряя вольтметром аккумулятор очередной торпеды. – А через два у него дембель. Хорошо бы уйти в «автономку» месяца на три, тогда мы разойдемся…

– Да, иначе эта отмороженная скотина тебя прикончит, – кивнул Ивашкин. – Как ты вообще решился его отоварить?

– А что было делать? Лизать ему ботинок?! Ключ под руку попался, а он не ожидал…

– Хорошо, что он тебя не заложил. В благородство играет, тварь!

– Да нет, благородство тут ни при чем, – Терехин отложил вольтметр. – Он же приблатненный. А у них закладывать нельзя. Надо самому мстить… Меня и так особист два раза опрашивал. Я ни есть, ни пить не могу…

Работа в отсеках продолжалась.

За 19 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок аборигенов

Проснулся я от солнечных лучей, проникших в «рот дома». Так нгвама называли дверь – точнее, широкое входное отверстие, отдаленно напоминающее арку. Пока я не мог разобраться, на каком языке они говорили: сесото, хауса, суахили, банту… Да это и не имело практического значения – в Африке более восьмисот языков, и ни одного я толком не знал.

«Храбрость – это терпение. Терпение в опасности – это победа». В связи с чем, интересно, афоризм Тамерлана оказался первым, на что наткнулось моё тяжело вплывающее в реальность сознание? Глаза открывать не хотелось, но присутствие рядом посторонних людей ощущалось настолько явственно, что пришлось напрячься и разлепить веки. Взгляд упёрся в травяной потолок.

Осторожно повернул свинцовую голову. Вокруг плотным кружком сидели на корточках восемь-десять жутко раскрашенных, шрамированных, татуированных женщин, которые завороженно рассматривали мой пах.

– Большой Бобон заминале! Большой Бобон минарандо! – шумно отреагировали они на мое пробуждение.

Стряхивая липкие остатки болезненного сна, я резко сел и обнаружил, что на мне ничего нет. То есть совершенно ничего – ни одежды, ни даже полученной по заслугам красивой палочки-выручалочки. Весталки племени нгвама тоже не были отягощены одеждой и в упор целились в меня из-под расставленных коленей темными жерлами портативных крупнокалиберных гаубиц. Что это с ними?! Воспетые в «Камасутре» «нефритовые ворота» как будто перенесли попадание фугасного снаряда! Неужели так выглядят жертвы варварского обряда обрезания?!

Взаимное рассматривание затянулось. Потом ко мне протянулись восемь темных рук. Без маникюра, но в волдырях, москитных укусах и расчесах.

– Большой Бобон минарандо…

Инстинктивно отпрянув и прикрывшись шортами, я сердито закричал:

– Уходите! Все на улицу! Быстро! Долой!

На каких языках я это кричал, потом мне вспомнить не удалось. Но тон, даже в цивилизованном обществе, почти всегда бывает красноречивее слов. Женщин как ветром сдуло!

А я невольно предался философским размышлениям, которые всегда сопутствуют плохому настроению.

Жизнь быстротечна, и все в ней относительно. Для кролика даже десять минут – большой срок, а для меня десять дней – мгновенье… Но при чем здесь кролик? Ах, да… И пушистый длинноух, и я – интенсивные производители. Кролику хорошо: он занимается этим для собственного удовольствия, а на меня возложено решение демографических проблем племени нгвама… Только позавчера вечером, на базе, перед сном я вспоминал дежурных подруг в Москве, размышляя, которой позвонить сразу после возвращения. Сейчас же меня жаждет целая толпа женщин, а я не могу без содрогания думать о своей ответственной задаче.

«То взлет, то посадка, то снег, то дожди…» – закрутился в памяти мотив давней песни.

Действительно, взлеты чередуются с посадками, а то и падениями! Только вчера утром я, принимая душ, решал – ждать ли плотного завтрака или перекусить фруктами и лететь налегке, а уже вечером как следует отметить выполнение задания, пусть даже в компании с Колосковым. В конце концов обошелся чашкой кофе с шоколадными галетами да парой бананов. А теперь сам превратился в законсервированный на десять дней праздничный обед племени нгвама…

Я осмотрелся.

Оказывается, что ночевал я на слое подсушенной ароматной травы, разложенной прямо на утоптанном земляном полу. Очевидно, трава испускала какие-то дурманящие флюиды, потому что спал я крепко и без сновидений. Все тело чесалось, в голове копошились какие-то букашки… Конечно, хижину следовало продезинфицировать, а ложе застелить простыней или, на худой конец, брезентом. Но, подозреваю, ни простынь, ни брезента в племени нет. Хорошо хоть, что тщательно подмели пол и выгнали всяких опасных тварей…

Все мои вещи оказались нетронутыми, маяк лежал у входа, похоже, что чехол не открывали. Даже саперная лопатка была на месте, что меня совсем удивило: по местным меркам это целое богатство!

Красивую палочку я оставил на травяном ложе – выходной костюм надо беречь. Надел свой повседневный наряд колонизатора, отстегнул лопатку, внимательно осмотрел прочную отполированную ручку с кожаным темляком, попробовал ногтем блестящую заточку лезвия и остался доволен. В диких джунглях, да еще в племени людоедов, такая вещь может очень даже пригодиться!

Собравшись, я осторожно вышел на улицу. Охраны не было. Чуть в стороне оживленно болтали и жестикулировали изгнанные мной гостьи. Среди них оказались три молодые и достаточно привлекательные самочки. Они были похожи на удачливых рыбаков, которые хвастают перед менее удачливыми размерами якобы пойманных рыб.

Прямо у входа стояла плетёная корзина со связкой бананов, кокосами и похожими на инжир плодами. Неподалеку в подвешенном над костерком котелке булькала густая коричневая жидкость с сильным ароматом какао. Миниатюрная аборигеночка в узкой набедренной повязке и с голой грудью помешивала в котелке оструганной веткой. Увидев меня, она тихо засмеялась, сделала приглашающий жест и ловко налила свое варево в выдолбленную тыквочку, которые заменяли здесь и кружки, и бокалы, и фужеры. Осторожно глотнув, я убедился – натуральное какао, из хорошо и правильно прожаренных и перемолотых бобов. Но в первобытном варианте – горькое, терпкое и будоражащее, аж скулы сводит. Как такое пить?

Я присел на корточки, тут же подбежали еще две не отягощенные одеждой девушки и, игриво посматривая и многозначительно улыбаясь, поднесли корзину с фруктами. Я выбрал кокос, и одна тут же убежала. Пока я крутил в руках большое волосатое яйцо, раздумывая, как лучше с помощью своего ножика добраться до содержимого, девушка уже вернулась с мачете и привычно вскрыла орех. Вот это сервис!

Сладкое, с кислинкой, водянистое молочко было прохладным. Я перелил его в какао, чем вызвал удивлённый смех аборигенок, которые уселись полукругом вокруг и не сводили с меня глаз.

– Будьте здоровы! – Я приветственно поднял импровизированную кружку, чем вызвал новый взрыв хохота. Аборигены едят гусениц, а содержащийся в них витамин «Ф» способствует веселью и смешливости.

Теперь какао стало гораздо приятней. Девушки наперебой чистили мне бананы и неизвестные плоды, которые оказались весьма приятными на вкус. Здесь я точно не растолстею. А уж холестерин мне и вовсе не грозит. Отлично! Мой знакомый доктор рассказывал: «Вскрываю бомжей – так у них сосуды чистенькие, ни одной бляшки. Потому что жирного не едят! С такими сосудами можно сто лет прожить…»

«А чего ж ты их вскрываешь?»

«Ну… Отравления, травмы, обморожения…»

«А‑а‑а… Это, конечно, совсем другое дело!»

Девушки, игриво подталкивая друг друга и хихикая, тоже стали пробовать какао с кокосовым молочком. И продолжали активно угощать меня, дотрагивались до одежды, старались прижаться, в общем, всячески выражали свое восхищение и были готовы носить Большого Бобона на руках…

Что же я такого сотворил этой ночью?

Неужели?!

Под воздействием какао сознание постепенно прояснилось, и я понял, в чем дело. Они пришли исполнять приказ своего вождя и принять семя белого великана, которое спасет все племя от вырождения! А я их выгнал…

Или я все же исполнил свой долг? Хотя бы частично? Пытаюсь вспомнить вчерашний вечер, но ничего не получается. В памяти всплывает только скудный ужин, да орахна, которую пили по кругу из выдолбленной тыквы. Может быть, тяжелый сон вызван не запахами моей постели? Может, меня опоили каким-то любовным снадобьем, и я уже начал процесс вливания свежей крови?

Я еще раз, уже внимательно, осмотрел весталок племени нгвама. Если быть снисходительным, то четыре или даже пять годились для любовных утех. Но остальные – страшные, сморщенные, с висящими грудями, улыбающиеся беззубыми ртами – бр‑р‑р! Я содрогнулся. Нет, это уже не секс, а зоофилия! В любом состоянии я не мог дойти до такого… До такого безобразия!

– Ты, ты и ты! – Я указал на каждую из отбракованных жриц любви пальцем. – Вы больше не приходить! Приходить можно тебе, тебе и тебе! И таким, как вы!

За 14 дней до дня «Ч».

Открытый космос

«МХ‑10» вошел в рабочий режим. Он совершал один оборот за другим, то входя в холодную космическую ночь, то выносясь на яркий солнечный свет. Центр управления полетом тщательно контролировал функционирование аппарата. Тестирование аппаратуры показало полную работоспособность всех систем. Маневренные двигатели постепенно скорректировали орбиту, и «МХ‑10» приблизился к группе российских спутников космической ориентации и позиционирования. Солнечные батареи зарядили аккумуляторы, и теперь энергии вполне хватало для работы генератора радиоподавления. «МХ‑10» был готов к началу операции и ждал соответствующей команды.

За 19 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

Разъяснив весталкам свои представления о стандартах красоты, я беспрепятственно принялся обходить территорию. Лопатка висела на правом запястье, и я небрежно поигрывал ею, как петербургский франт двести лет назад поигрывал тростью, прогуливаясь по Невскому проспекту. И учтиво спрашивал прохожих:

– Вождь Твала. Где его дом? Я ищу вождя…

Встречные мужчины, особенно в скелетной раскраске, напрягали бицепсы и строили грозные гримасы, зато женщины приветливо здоровались, заговаривали, при этом все держались почтительно и называли меня Большим Бобоном или Бобо. Я отвечал, знакомился, пытался вступать в беседы. Удавалось это с трудом. Но, к огромному удивлению, оказалось, что многие жители деревни на начальном уровне владеют английским! На вопрос: откуда? – я ответа не получил, но дело пошло быстрее, и я постепенно проникал в тонкости языка нгвама.

Откровенно удивляли имена. Занеле – хватит девочек. Банеле – хватит мальчиков. Пендиле – другая девочка… Оказывается, восклицание отца или матери в момент окончания родов и становилось именем.

Когда мальчик лет десяти назвался Мутееса, а его мать, которая выглядела как бабушка, объяснила, что это означает Божья воля, я начал кое-что понимать.

– У вас был миссионер? Это он учил вас английскому?

Нгвама заметно пугались, прекращали беседу и быстро уходили. Похоже, эта тема относилась к табу[14]. Так же, как и Тот, чье имя нельзя произносить. Так же, как и местонахождение дома вождя. Во всяком случае, скоро у меня не осталось собеседников.

Пришлось самому обойти всю деревню. Она оказалась больше, чем на первый взгляд, потому что еще десяток домов прятался в лесу. Но я подумал, что вряд ли главный начальник племени нгвама предпочтет жить в отдалении – мода на загородное жилье сюда еще не дошла.

Так и оказалось: вождь жил в самом центре поляны, в обычной хижине, может, чуть большей, чем у его подданных. Правда, он размещался в ней один, а все остальные теснились в своих жилищах вдесятером. У входа стояли два воина в боевой раскраске, с луками и копьями в руках. Завидев меня, они молча натянули луки, и я поспешно отступил на несколько шагов.

– Президент Америки хочет говорить с вождем Твала! – сообщил я. И громко повторил это несколько раз, пока изо рта дома не показался заинтригованный вождь. Он оглядывался вокруг, явно не понимая, где прячется американский коллега.

– Президенту нужно радио! – отчаянно жестикулируя, сказал я. – Он хочет говорить по радио!

Вождь кивнул. Его совершенно не удивила такая постановка вопроса. Через несколько минут он, в сопровождении двух телохранителей, повел меня по деревне. Идти пришлось недолго – на противоположный конец поляны, где в удобном месте стоял явно нежилой дом. Туда мы и вошли.

Я будто вновь переместился во времени и пространстве. Складная солдатская кровать, застеленная выцветшим шерстяным одеялом, три грубые табуретки, напрочь лишенные изящества стол и тумбочка, несколько икон, на стене – четыре сделанные «Полароидом» фотографии с одинаковым сюжетом: упитанный священник добродушно улыбается в окружении своей паствы – трех-четырех напряженных аборигенов. Здесь же, на вешалке, висели брюки, куртка, несколько рубашек, черная сутана, черная широкополая шляпа и большой католический крест на длинной цепочке. Внизу стояли стоптанные ботинки с высокой шнуровкой и мягкие разношенные кроссовки. На столе, под керосиновой лампой, пылился прибор, напоминающий компьютер. Это была австралийская рация «Кодан», отличающаяся от «Эфира» так же, как бомбардировщик «Стеллс» отличается от довоенного «У‑2». Рядом с рацией лежали Библия на английском языке, газовая зажигалка, и стояла пустая бутылка из-под виски «Золотой фазан».

Бросалось в глаза, что земляной пол чисто выметен, и вообще – в помещении было тщательно убрано, и царил образцовый порядок, как в музее «Уголок цивилизации». Кто-то явно создавал впечатление, что живущий здесь человек просто вышел ненадолго, но скоро обязательно вернется. Вот и все его вещи – в целости и сохранности! Только в чем он тогда ходит? Неужели голый?!

Вождь Твала внимательно наблюдал за моей реакцией.

– У вас был миссионер? – как можно мягче поинтересовался я. Но вождь не понял. Или сделал вид, что не понял.

– Вот радио, – указал он пальцем и, присев на корточки, принялся наблюдать за мной.

Что ж, в данный момент рация интересовала меня куда больше, чем судьба миссионера. Тем более, что последняя не составляла большой загадки.

Я осмотрел «Кодан». Батареи, конечно, были мертвыми, но солнечное зарядное устройство работало исправно. Я вынес его на улицу, повернул белую панель так, чтобы синеватые ячейки фотоэлементов смотрели прямо на солнце, и стрелка вольтметра сразу качнулась вправо. Стоящие у входа телохранители вождя благоговейно следили за моими действиями. На всякий случай, я сделал несколько «колдовских» пассов руками и проговорил что-то неразборчивое.

Через несколько минут напряжение и ток достигли нормативного уровня. Я включил питание, заглядывая в чудом сохранившийся клочок бумаги, выставил нужную частоту: 15016 килогерц.

– Ковалев вызывает «Утес», – сказал я.

На этом моя работа закончилась. Не надо вертеть ручки настройки, напрягая слух, разбираться в тресках и шумах эфира, без конца повторять вызов – все сделает автоматика. А когда поймает ответный сигнал, очистит его от посторонних шумов и принесет мне. Оставалось только ждать.

Что может сделать Колосков? Прислать пару вертолётов с десятком бойцов и начать боевые действия на территории суверенной Борсханы? Ерунда. У него всего один вертолет, и тот, возможно, уже развалился. К тому же поведение ангольского пилота бесконечно далеко от неукротимой победной ярости берсерка, и если таков общий стандарт ангольских воинов, то вряд ли этот рейд станет победоносным. Да и не факт, что у самого Колоскова, несмотря на всю его бесшабашность, хватит решимости развязать очередную локальную войну. Это не местных военачальников за яйца хватать. За подобные штуки его, в лучшем случае, отправят военруком в какую-нибудь занюханную школу российской сельской глубинки. Это в самом лучшем случае! А то и в тюрьму.

«Кодан» издал короткий зуммер, и в хижине раздался отчетливый голос Колоскова. Судя по всему, он был еще трезв. Или почти трезв.

– «Утес» слушает! Кто вызывает?

– Кто, кто! Ковалев из метеоцентра!

– Едрена корень, Виталик, ты, что ли? – слышимость была прекрасная, как будто командир базы сидел со мной рядом.

– Нет, вождь Твала!

Услышав свое имя, вождь удовлетворенно кивнул.

– Ты где?! – продолжал задавать дурацкие вопросы командир базы.

– В п…! – раздраженно рявкнул я.

– Ты чё это? – обиделся Колосков.

– Да то! Меня захватили людоеды, грозят через десять дней сожрать! А твой черножопый пилот улетел, хотя у него был автомат!

– Так что, выходит, Муаб тебя бросил?! – взревел полковник. – А мне, сука, сказал – ты ушел и не вернулся… Я его, гада, сейчас же на второе упражнение поставлю!

– Да это дело десятое! Сейчас другое важно…

– Слушаю, говори!

– Сообщи в Москву, в разведцентр!

За такое нарушение конспирации положено увольнение без пенсии. Но любые дисциплинарные меры не шли ни в какое сравнение с перспективой быть съеденным. И сейчас мне было на них наплевать.

– Подполковнику Иванникову сообщи!

– Подожди, не пойму… Куда сообщить? В центр метеоразведки? Откуда там подполковники?

– Записывай телеграмму. «Олимп…»

– Какой олимп, едрена корень?

– Записывай, потом поймешь! «Олимп. Захвачен в Борсхане племенем нгвама. Приговорен к съедению…» Нет, не так, вычеркни. «Через десять дней буду подвергнут физическому уничтожению. Выполнение задания под угрозой. Нуждаюсь в помощи. Зевс».

– А‑а‑а, вот оно что…, – понимающе протянул Колосков. – Вон ты что за птица! Ну, ты даешь… А с виду, действительно, как эти трехнутые ученые… Ну, и куда это посылать?

– Отдай своему особисту, он знает.

– А где ты рацию-то взял?

– У них тут жил миссионер, потом, похоже, они его сожрали. Это его рация.

– Н-да, пацан, ты влип… Ладно, я все сделаю! Держись! До связи!

Я перевел дух и вытер пот со лба. Не знаю, поможет это или нет, но, по крайней мере, я сообщил о своем положении…

– Что сказал американский Президент? – поинтересовался вождь Твала. – Он недоволен?

Я нахмурился.

– Он очень рассердился. Никто не смеет брать в плен его подданных! И никто не смеет угрожать им смертью!

Вождь Твала и бровью не повел. Прищурившись, он долго смотрел мне в глаза. Пронзительно и испытующе. Сегодня он уже не походил на карнавального злодея. Твёрдый, спокойный и чуть насмешливый взгляд неглупого, много повидавшего человека, привыкшего к опасностям, знающего себе цену и готового на равных тягаться с Президентом Соединенных Штатов.

– Сердиться может тот, кто имеет силу, – веско произнес он. – Пусть покажет, что он силен, и мы окажем ему свои почести!

– Он покажет свою силу. А пока он приказал, чтобы я жил здесь, в этом доме, и разговаривал с ним по радио.

– Живи, – неожиданно легко согласился вождь. – У тебя осталось девять лун.

– А где хозяин всего этого? – я показал рукой вокруг.

– Он жив и здоров, – быстро ответил вождь Твала, отводя взгляд. – Он скоро вернется. Но ты с ним не встретишься…

– Хорошо бы! – искренне пожелал себе я.

За 17 дней до дня «Ч».

Североморск. Военно-морская база подводных ракетоносцев

Основная операция проводилась в ноль три часа. Пирс и прилегающая территория были оцеплены спецназом СЯС[15]. Шеренга бойцов в черном обмундировании, черных беретах, с черными автоматами, пули которых, по слухам, превышали мощность 120-миллиметровых орудийных снарядов, вытеснила вахтенных, дежурных, патрульных, – всех, кто обычно нес здесь ночную службу. Только командир крейсера, старший помощник и командир ракетной части стояли на мостике, внимательно наблюдая за происходящим.

В ярком свете прожекторов плавучий кран вытягивал из первой ракетной шахты «России» толстенную шестнадцатиметровую «РСМ‑52» с десятью ядерными боеголовками индивидуального наведения. Когда огромный серо-зеленый цилиндр повис на тросах, центровка корабля изменилась, и крейсер слегка качнуло.

Экипаж бодрствовал на своих постах, ломая головы над тем, что происходит снаружи. Официально матросы всегда узнают о боевых задачах корабля в последнюю очередь, но обычно утечки информации, слухи и догадки позволяют нарисовать картину, достаточно близкую к секретному приказу.

Крейсер качнуло еще раз.

– Чувствуешь? – поднял палец Ивашкин. – Точняк – новую ракету грузят. Значит, правда, что на испытательный запуск пойдем.

– Плохо, – вздохнул Терехин. – Это быстро. А Коня, говорят, скоро выпишут…

– Не скажи, – покачал головой приятель. – Продовольствия и воды загрузили много. Кок говорит – как на дальний поход…

– Хорошо бы, – с надеждой сказал Терехин. – А то мне хана. Хоть дезертируй!

Ивашкин чихнул. Сегодня в торпедном отсеке было сыро и промозгло.

– А чего отопление отключили?

– Не знаю.

– Наверное, это связано с загрузкой. Как думаешь, что это за ракета?

– Не знаю. Ты лучше скажи: что делать, если быстро вернемся? Сбежать?

– Хватит дурью маяться. Лучше к новому командиру подойди и все расскажи. Говорят, он мужик понимающий.

– Да не‑е‑е… Командиру не до меня. Да и что ребята скажут?

Наступила томительная тишина. Снаружи доносились лязгающие звуки – что-то цепляло за обшивку. Но торпедисты не обращали на них внимание.

– О! Придумал! – оживился Ивашкин. – Если запуск пройдет успешно, всех обязательно поощрят. Ну, грамоты там, медали, отпуска… Если будешь хорошо пахать, вполне можешь получить отпуск! А пока вернешься, этот козел уйдет на дембель!

– А что, это мысль! – заулыбался Терехин. Впервые за последние дни.

Выгруженную «РСМ‑52» увезли в подземное хранилище. Теперь железная рука крана поднесла к отверстию первой шахты экспериментальное изделие «Смерч». Эта операция была более сложной, и монтажники СЯС с помощью специального оборудования старательно направляли в открытый люк двигательную часть ракеты. Наконец попытки увенчались успехом. Направляющие устройства «Смерча» вошли в приемные пазы шахты, и ракета заскользила вниз. Крейсер качнуло в очередной раз. Крышка люка закрылась. В отсеки пошла команда «отбой!»

Сергеев со своими помощниками оформил документы: «РСМ‑52» снята с боевого дежурства, «Смерч» с неядерной головной частью поставлен на дежурство… Потом позвонил Веремееву. Тот ждал в штабе и сразу снял трубку.

– Ну, что?

– Все нормально, товарищ контр-адмирал, – с облегчением доложил Сергеев.

– Тогда подписывай все документы. В девять ноль-ноль получишь инструктаж, а в пятнадцать уходишь в поход.

– Но…

– Никаких «но»! – резко бросил начальник штаба. – Васильков мне все доложил. Не валяй дурака, кавторанг! Ты думаешь, что можешь сорвать задание государственной важности?! Идеала в жизни не бывает. Всегда чего-нибудь не хватает. Главное – успешный запуск. Все остальное потом. Вернешься – доукомплектуешься. Что молчишь?

– Я слушаю вас, товарищ контр-адмирал, – глухо ответил капитан второго ранга.

– Как меня понял?

Наступила неприятная пауза.

– Есть подписать акт, – наконец сказал Сергеев.

В 15–00 тяжелый подводный крейсер «Россия» отдал швартовы и вышел в открытое море. В 16–40 он нырнул на глубину пятьдесят метров, лег на курс и набрал скорость двадцать узлов. Начался дальний поход. Торпедист Терехин был этому несказанно рад.

За 15 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок нгвама

Прошло несколько дней. Они не отличались разнообразием. Скудный растительный завтрак – бананы, ананасы, кокосы, причем далеко не всегда спелые; бесцельные прогулки по окрестностям; изучение обычаев нгвама; ежедневные сеансы связи с Колосковым, который все никак не мог получить ответ из Центра…

Ужин тоже не отличался сытностью, особенно с учетом того, что я не ел гусениц, червей и пауков. Запеченные в золе бататы и неизвестные корнеплоды, которые приходилось запивать обязательной порцией орахны – местного пива, потом наступало странное забытье, и пробуждение в компании семи-девяти молодых девушек, каждый раз разных, правда, отвечающих стандартам, установленным строгим Дмитрием Полянским.

Что именно я с ними делал, в памяти не оставалось, хотя можно было выдвигать разные предположения. Но некоторые приходилось тут же отбрасывать: например, сражаться в шахматы или в шашки мы не могли по причине отсутствия досок и фигур, чтение вслух тоже было маловероятно, ибо в миссионерской лампе давно закончился керосин, к тому же я не захватил с собой образцов возвышенной классической литературы… Поочередное рассказывание русских и африканских сказок не исключалось, так же как игра в «бутылочку», хоровое пение и еще несколько вариантов необременительного времяпрепровождения…

Надо сказать, что я существенно продвинулся в изучении языка нгвама. В нем было всего пятьдесят самых простых слов. «Вождь», «жрец», «порядок», «тот, чье имя нельзя произносить», «смерть», «жизнь», «еда». Таких слов, как «власть» и «демократия», у аборигенов не было. Так же как, впрочем, слова «любовь». Техническая сторона занятия, которое европейцы возвышенно именуют любовью, тут называлась «чики-чики, фоки-фоки». И сопровождалась определенными движениями рук, которые обычно совершают жокеи, желающие притормозить рвущуюся вперед лошадь. А вот поэтическое название пальцев – «дети руки», мне особенно понравилось.

Во время изучения окрестностей меня иногда сопровождал любознательный мальчонка Мутееса. Однажды, когда мы зашли в лес и двинулись по узкой, но достаточно протоптанной тропинке, он стал беспокоиться, заступать дорогу и просить вернуться назад. Но я не послушал, и вскоре мы увидели странный дом, стоящий на отшибе, в густой чаще.

– Туда нельзя! – крикнул мальчик. – Там живет жрец Анан!

Дом резко отличался от всех других жилищ поселка: вытянутый вверх, узкий, черный – то ли шалаш, то ли чум, окруженный высокими шестами. На шестах были надеты какие-то кувшины или выдолбленные тыквы, а между ними, на натянутых веревках, висели, раскачиваясь, какие-то предметы, напоминающие отрезки водопроводных шлангов – разной толщины и длины. Я хотел подойти поближе, но Мутееса отчаянно воспротивился и всем телом потянул меня за руку.

– Там Макумба! Смерть! – испуганно повторял он, дрожа всем телом. Зубы его стучали.

Но я уже и сам рассмотрел, что на шестах надеты вовсе не кувшины и не тыквы, а выкрашенные в разные цвета человеческие черепа. А на веревках висели… змеи! Десятки, а может и сотни змей! Тяжелая аура этого гиблого места внушала страх, и даже такому смельчаку, как Дмитрий Полянский, не захотелось продолжать свои изыскания.

Я повернул обратно.

– Зачем Анан убил столько змей? – спросил я.

– Не убил! Они все живые! И охраняют его дом! А могут выполнять его приказы! – возбужденно говорил Мутееса, округлив глазенки, в которых метался животный страх.

– А кто такой Макумба? – спросил я.

Смуглая кожа Мутеесы побледнела, он упал на колени и забился в истерике.

– Я нарушил табу! Меня убьют!

– Не бойся, я никому не скажу. Так кто это такой?

– Это тот, чье имя нельзя произносить!

Ребенок горько рыдал. Мне с трудом удалось его успокоить, и он убежал домой. Прогулка оставила самое тягостное впечатление. А когда вернулся в свое жилище, это впечатление усугубилось.

Я лежал на жесткой кровати, когда резкий зуммер вызова бросил меня к «Кодану».

– Виталик, ты? – Обычно оптимистично-грубый голос Колоскова сейчас удивил меня сочувственно-интеллигентными нотками. Я понял, что дело плохо.

– Нет, жрец Анан.

– Ты чё?

– Давай короче!

– Тут, братан, понимаешь, такая херня… В общем, давай, записывай…

– Говори, я так запомню.

Чуткая аппаратура донесла шелест разворачиваемой бумаги.

– «Зевсу. Вследствие особой государственной важности порученной вам операции ее надлежит выполнить любой ценой. С учетом ограниченности во времени примите все меры к завершению операции в течение оставшихся семи дней. Олимп».

Колосков сочувственно помолчал.

– Я бы тебя вытащил, только как? Я призрак, и все мы призраки. К тому же, тут нужны десантники-диверсанты, а у меня таких кадров нет. Советники да ангольская пехота. Так что, держись. А как выберешься – мы тебя сразу подберём.

– Ну-ну…

– Чего?

– Спасибо за помощь.

Я выключил рацию и вместе с ней все свои чувства. Но рация выключилась, а чувства – нет. Поразительно! Сообщаю, что через несколько дней меня сожрут, а родные руководители приказывают поторопиться и успеть! Что это, как не крайний цинизм? А впрочем, чему удивляться? Вот если бы помощь пришла незамедлительно, меня бы это здорово удивило!

Ладно. Как всегда, надо рассчитывать на себя. Надо установить маяк и выжить. Врожденная глупость, иногда именуемая чувством долга, никогда не позволит мне поменять местами первую и вторую задачи.

Вскочив, я перевернул табурет и со всего размаху ударил кулаком в гулкую глинобитную стену. Она хрустко вдавилась и пустила радиальные трещины, как крашеное пасхальное яйцо.

Суки!.. Ну, ладно! Я доберусь до вас, козлы! Я поставлю этот грёбаный маяк и вернусь. Я офицер, а не кусок дерьма. Ни вам, ни мелкочленным каннибалишкам я не по зубам. Я разбросаю семя своё по этому вырождающемуся племени, я перетрахаю всё движущееся в этих джунглях, но я вырвусь отсюда. Я до блеска начищу сковородообразную физиономию бросившего меня пилота. И вернусь в Москву. Хотя бы для того, чтобы посмотреть в глаза Ивану. Очень выразительно посмотреть. Пусть прикроет морду рукой, как воспитанники Колоскова защищают свои мошонки. Для меня это будет вполне достаточно…

Но это будет потом, и, чтобы это «потом» наступило, надо придумать какой-то выход уже сейчас…

Я снова сел за «Кодан».

Австралия – огромная страна с мало заселенной территорией. Поэтому там рации заменяют и стационарные телефонные сети, и мобильную связь. Заменяют все. Это станции широкого назначения. Я повозился с «Коданом», переключил аппарат в режим космической связи и без особой надежды набрал номер Северо-Атлантического спутника, потом ввел универсальные цифры: 0630 – служба сервиса спутниковой компании «Клондайк – Связь».

Но соединение произошло, причем довольно быстро.

– Здравствуйте, чем могу помочь? – осведомляется по-английски любезная девушка.

– Пожалуйста, посольство США в Претории.

После короткой паузы оператор диктует цифры.

Я тут же набираю номер.

– Посольство Соединенных Штатов, – отвечает уверенный, жесткий голос. Десять против одного, что он принадлежит африканцу.

– Мне нужен мистер Уоллес. Юджин Уоллес.

На том конце связи ощутимое замешательство.

– У нас нет такого, сэр…

– Соедините с третьим секретарем, – уверенно требую я. Именно эта должность является «крышей» для американских резидентов. Да и для наших тоже.

– Но третьего секретаря зовут Роджер Ньюмен…

– Плевать мне, как его зовут! Соединяйте!

Снова пауза. Наверняка дежурный докладывает о странном абоненте. Наконец я слышу щелчок соединения.

– Секретарь посольства США Роджер Ньюмен слушает, – раздается глухой солидный голос, в котором проскальзывают настороженные нотки. Голос не очень изменился за эти годы.

– Добрый день, мистер Ньюмен!

Собеседник хмыкнул.

– Привет, Сергей! Я так и знал, что это ты. Кто еще вспомнит мое прежнее имя? Да и тебя сегодня наверняка зовут по-другому… Говори, я включил скремблер… Ты где?

– Совсем рядом, Юджин, в Борсхане. У меня к тебе дело…

Он хмыкнул еще раз.

– Не сомневаюсь. Трудно представить, что ты просто захотел поздороваться со мной. Или заехать выпить виски от скуки. Излагай свое дело.

С Роджером Ньюменом, как и с Юджином Уоллесом, надо держать ухо востро.

– Мой вертолет потерпел аварию в Борсхане, и меня захватили людоеды, – в очередной раз начал я свою историю в несколько измененном виде. – Через семь дней они пообещали меня съесть.

– Какое племя? – деловито уточнил Юджин.

– Нгвама.

– Да, эти могут… Пару лет назад они съели миссионера. И несколько солдат из Намибии.

– Спасибо, ты меня успокоил. Но я сказал, что я – личный знакомый президента США. И если сумею это подтвердить, то они оставят меня в живых…

Некоторое время я слышал только шумное дыхание Юджина: нос ему в Берлине всё-таки перебили, он даже собирался делать ринопластику, но видно, так и не собрался. Вдруг он неожиданно спросил:

– А что ты там делаешь, дружище?

– Говорю же: вертолет потерпел аварию…

– Это я понял. Но ведь ты летал не в Подмосковье, а на территории моего обслуживания. Что ты делаешь в зоне наших национальных интересов?

– У меня отпуск. Я прилетел на сафари.

– А‑а‑а… Это другое дело. У тебя постоянная связь?

– Надеюсь, да. Запиши волну.

– Сейчас. И сориентируй по своему местоположению.

– Три-четыре километра от берега, на траверсе скал «Купол» и «Купол-Близнец».

– Соединись со мной послезавтра. Я постараюсь что-нибудь придумать.

Глава 3

Дочь вождя

За 14 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

На следующий день, в восточной части деревни, у отвесной скалы, с которой низвергался живописный двадцатиметровый водопад, я неожиданно обнаружил предмет из другого мира и другой жизни… белый обтекаемый автомобильный трейлер – прицеп! Он стоял на площадке, выложенной плоскими, тщательно подогнанными камнями, с двух сторон симпатичный вагончик был окружен цветочными клумбами. С третьей стороны располагался аккуратный бассейн, в который по специальной канавке поступала вода из водопада.

Я застыл в изумлении у этого оазиса цивилизации. Потом, как загипнотизированный, сделал несколько шагов вперед. Захотелось искупаться в сказочном бассейне, смыть пыль, пот, семена и ворсинки сухой травы, на которой пришлось спать и от которой до сих пор зудела кожа. Но, увы, реализовать столь скромное желание не удалось. Тут же передо мной выросли два воина с нацеленными в грудь копьями. Они были мне по плечо, но вид имели решительный, что подчеркивалось боевой раскраской. У одного лицо раскрашено желтой краской, у другого – красной.

– Кто здесь живет? – широко улыбаясь и крутя на темляке лопатку, спросил я, не очень рассчитывая на ответ. Но, как говорил известный гангстер Аль Капоне: «Доброе слово и револьвер в придачу действуют гораздо убедительнее, чем просто доброе слово». Я неоднократно убеждался в справедливости этого афоризма. Правда, сейчас револьвера у меня не было, но остро отточенная стальная лопатка в каменном веке вполне способна его заменить. Особенно если находится в умелых руках.

– Бегиме. Дочь вождя Твалы, – ответил желтый, завороженно глядя на рассекающую воздух сталь. Она напоминала пропеллер, но он никогда не видел пропеллера. Зато наверняка видел боевые топоры.

– Где она?

– Кто?

– Бегиме. Дочь вождя Твалы.

– В городе, – сказал красный. – Но скоро будет дома. За ней уже послали.

Не попав в бассейн, я решил искупаться в реке. Вышел на опушку, недалеко от подвесного моста, по которому меня сюда привели. Два охранника тут же обратили ко мне улыбающиеся лица, принялись подпрыгивать и махать руками.

– Хайме, Большой Бобон!

– Хайме, Бобо!

Снисходительно кивнув, я тоже помахал в ответ и тоже крикнул: «хайме» – что, очевидно, означало «привет», или нечто в этом роде. Все-таки приятно быть популярным и уважаемым. Особенно если уважение заслуженное!

Я прогулялся вдоль обрыва – в одну сторону, в другую. В принципе, это идеальное место для маяка. Отсюда прекрасно виден океан, много солнца… Если бы вкопать трубу прямо здесь и поручить охранителям моста приглядывать за двумя объектами сразу… Но это исключено – уж больно бросается в глаза, к тому же слишком сильный раздражитель для детских душ нгвама. Они в первый же день сковырнут чужеродный предмет в пропасть!

Что ж, остается расслабиться и бесцельно полюбоваться пейзажем. До берега океана простирается густой тропический лес, на зеленом фоне выделяется серое пятно – знакомая куполообразная скала, на которую сел вертолет. Это и есть «Купол». До него километра три, если не больше. Удивительно – прошли мы их довольно резво, хотя и поднимались в гору… Я посмотрел в другую сторону. В нескольких километрах вверху торчал из «зеленки» такой же серый купол – близнец первого. Он так и называется – «Купол-Близнец». А прямо подо мной бежала река. Наверняка холодная, но что делать…

Когда я стал спускаться по крутой, с сыпящимися из-под ног камушками тропинке, часовые забеспокоились.

– Хорле, Бобо! Хорле! – Они снова махали руками, но уже не радостно, а обеспокоенно.

– Да не собираюсь я никуда! Искупаюсь и вернусь!

– Хорле, Бобо! Бандара! – Теперь в их голосах слышался испуг. – Кайе Бандара!

Не обращая больше внимания на этих клоунов, я сбежал на берег. Черный вулканический песок, черные острые камни, черные скальные обломки размером с дом… Быстро раздевшись, я придавил одежду лопаткой и совершенно голый подошел к воде. О купальном костюме я как-то не подумал, хотя тут, конечно, пригодилась бы моя прекрасная палочка.

Река с шумом бежала по черному ложу и оттого казалась черной. Почему-то мне это не нравилось. Может быть, потому, что я никогда не купался в черной воде. Выбрав место поглубже, окунулся. Действительно холодно, но не так, как я ожидал. Мыла, естественно, не было, пришлось мыться мелким черным песком. Он царапал кожу и усиливал кровообращение, оказывая согревающий эффект. Может, запатентовать песок как моющее средство? Чем черт не шутит, а вдруг я разбогатею и стану миллионером? Конечно, долларовым!

Краем глаза будущий миллионер заметил какое-то движение. Медленное, но все-таки движение… Резко повернулся – ничего! Посередине река кипела, завихряясь вокруг многочисленных камней, ближе к берегу текла спокойней. И вместе с тем, что-то мне не нравилось, все больше и больше… Я почувствовал опасность!

Быстро подобрал тяжелый голыш, размером с два кулака. Из-под руки незаметно посмотрел назад. Один из черных камней шевельнулся и слегка сдвинулся. Причем, против течения! А когда я зашел в воду, его вообще не было на этом месте!!

Не сводя взгляда с подозрительного камня, начинаю пятиться к берегу. Сначала медленно, потом нервы не выдерживают и я уже собираюсь бегом выскочить из воды… Но тут камень поднимается, обнаруживая шипастые пластины и холодные безжалостные глаза на узкой крокодильей морде. С морды стекает вода… До нее метров пять, ждать больше нечего – я изо всех сил мечу свой голыш, и попадаю прямо в голову! Раздается глухой удар, и круглый блестящий шар отлетает от первобытного панциря чудовища, не причинив ему заметного вреда. В следующий миг рептилия стремительно бросается вперед. Отпрыгиваю в сторону и мгновенно забираюсь на скользкий черный валун.

Чешуйчатое чудище такой маневренностью не обладало, оно пронеслось мимо, как промахнувшаяся торпеда, и вылетело на берег. Несостоявшийся миллионер опасался, что крокодил вернется, но с ним произошло что-то странное – черный песок вздыбился и длинной струей охватил рептилию! Песок крутился вокруг крокодила, тот крутился вокруг черного смерча, бил хвостом, щелкал узкой, как щипцы, зубастой пастью, но – впустую. А потом смерч обвился вокруг пасти, и часть тела рептилии оказалась погребенной под песком… К тому же, у песка обнаружилась своя пасть, поменьше, но с ужасающими клыками, напоминающими кривые кинжалы восточных народов.

Да нет, никакой это не песок – это гигантская черная змея, размером с толстый телеграфный столб! Судя по всему, она подстерегала на берегу беспечного Дмитрия Полянского! Ничего себе, животный мир! Теперь понятно, почему аборигены ходят исключительно по мосту… И понятно, что кричали охранники…

Битва чудовищ продолжалась около двадцати минут. Но исход ее был уже предопределен. Удав обвился вокруг крокодила, только кончик хвоста и половина челюсти торчали из тугих колец, которые сжимались при каждом выдохе жертвы, так что вздохнуть она уже не могла. Через полчаса все было кончено, и удав стал заглатывать бездыханную жертву. Выглядело это ужасно: неимоверно распахнув пасть, змей как резиновый натягивался на свою добычу. Челюсти, голова, передние лапы и треть туловища крокодила скрылись в утробе победителя. Его тело при этом раздулось в четыре раза. Я искренне порадовался, что два чудища нашли друг друга, и ни одно не нашло меня!

Но у «телеграфного столба» тоже не все шло гладко: вдруг он перестал натягиваться на свою будущую еду и принялся лихорадочно сворачивать в кольца нераздутую часть своего тела. Толстая спираль то скручивалась, то раскручивалась, то выпрямлялась, била хвостом, вздымая черную песчаную пыль, – и эти движения напоминали конвульсии. Еще через несколько минут «телеграфный столб» перестал дергаться, распрямился и застыл. Теперь можно было рассмотреть на боках гигантского гада серые узоры неправильной формы. Не знаю, напоминали ли они иероглифы, но давали название своему обладателю: иероглифовый удав. Довольно редкое животное. Когда-то в Бангкоке я ел отличный бифштекс из такого. Но сейчас он за малым не съел меня… Неужели это и есть диалектика, которой нас учили в школах и институтах?!

* * *

Жалко, что я не умею рисовать. Не так, как умею, а как Босх или Сальвадор Дали. Получилась бы совершенно гениальная сюрреалистическая картина: черный пляж, огромный черно-серый удав, вытянувшийся на добрых десять метров, с раздувшейся передней частью и чудовищно распяленной пастью, из которой торчит черно-зеленое туловище среднего по размеру крокодила с неестественно вывернутыми задними лапами. Вокруг стоит живописный народ нгвама, а с высоты рассматривает происходящее белое, беспощадно яркое африканское солнце.

«Вот это фантазия! – поражались бы мировые эксперты. – Как он такое придумал? Просто запредельно! На аукционе Сотсби это полотно уйдет за миллион долларов!»

Я бы действительно добавил к картине штрихи своего видения: солнце сделал черным, а женщин племени, конечно, переписал: у меня все они были бы яркими сексапильными красавицами, в нарядах от лучших кутюрье, контрастирующими с доминирующим черным цветом, дикими изможденными мужчинами, и олицетворяющими красоту и привлекательность человеческой жизни. Больше того, всех красавиц я бы сделал белокожими – сюр так сюр!

А вот к черной фигуре жреца Анана я бы пририсовал огромные крылья летучей мыши, и он бы выглядел еще более зловеще, чем сейчас, хотя представить, как это – «еще более», было сложно. Даже у такого художника, как я, не хватило бы на это мастерства. Он был в скелетообразной раскраске, в своей очковтирательской палочке, но лицо его искажал бешеный гнев.

– Лавета бандара! – гортанно крикнул он, показывая на мертвого удава. Из перекошенного рта летела слюна. – Лавета бандара!

Народ нгвама опустился на колени. Женщины закрыли глаза руками.

Жрец повернулся ко мне. Хорошо, что я успел одеться, – это придавало уверенности.

– Белый чужак убил бандара? – требовательно спросил он.

Конечно, приятно прослыть героем. И хотя естественный характер смерти животных был очевиден, соблазн присвоить себе несовершенный подвиг мог склонить менее правдивую душу ко лжи. Но, естественно, не мою. Тем более, что в этом вопросе угадывался какой-то подвох.

– Нет, великий жрец Анан. Это сделал крокодил.

Он как будто ничего не слышал. Шагнув вперед, протянул сухую жилистую руку, почти упираясь мне в грудь корявым пальцем с неровным, длинным ногтем.

– Пришелец, Бобо убил бандара? – попытался подойти он с другого бока. И по этой настойчивости я понял, что победителя вряд ли ждет награда.

– Крокодил убил бандара, великий жрец! – Я решительно резанул ладонью прогретый, насыщенный водяной пылью воздух, как бы отсекая любую связь между собой и мертвым удавом.

Жрец разочарованно отвернулся, поднял руки к лицу и застыл в глубокой задумчивости. Коленопреклоненные аборигены с напряженным ожиданием смотрели на высушенную черную фигуру. Пауза затягивалась, напряжение нарастало. Из Анана получился бы хороший актер.

Наконец, жрец простер руки вперед и разразился длинной тирадой, окончание которой потонуло в ликующих выкриках народа нгвама. Туземцы вскочили на ноги и затряслись в неистово-радостном танце. Сквозь шум воды сверху послышались нарастающие крики. Высоко подпрыгивая, с обрыва бегом спускались полтора десятка женщин в развевающихся на ветру травяных, широких юбках, с болтающимися грудями и большими плетёными корзинами на лысых головах. Все они были упитаны, а в руках у нескольких сверкали под солнцем широкие стальные мачете. Радость на размалеванных лицах, увы, не делала их привлекательней…

Сбежав вниз, упитанные женщины, как пираньи, набросились на неподвижного крокодило-удава. Подчиняясь ритму неслышной мелодии, мачете, как молоточки в рояле, синхронно взлетали вверх и с силой падали вниз, с трудом прорубая толстую шкуру и рассекая вязь иероглифов. Брызгала кровь, летели в сторону ошметки… Интересно, кто и что написал на боках удава? И кому адресовал это послание? Ответ уже никто не получит: упитанные женщины работали быстро и слаженно. Одни ловко рубили добычу на куски, другие складывали мясо, третьи водружали наполненные корзины на голову и карабкались обратно наверх. Похоже, это был хозяйственно-заготовительный взвод. Через несколько минут от удава ничего не осталось. Заготовительницы перевернули освобожденного крокодила на спину и столь же успешно принялись разделывать. Интересно, сам крокодил понял, что его освободили?

* * *

Благодаря неожиданной и богатой добыче вяло булькающая жизнь племени закипела и забурлила, как доходящий бараний шулюм. Поселок напоминал разворошенный муравейник. Длинные цепочки женщин и детей слаженно носили мясо в холодную пещеру за водопадом. Мужчины в возрасте и подростки сноровисто заготавливали дрова. Воины помоложе и покрепче зачем-то нанесли целую гору камней и копали яму в центре площади. Всех объединяла приподнятая атмосфера радостного возбуждения.

Только Большой Бобон чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Но вскоре его позвал вождь Твала и приказал собираться в путь.

– Мы должны принести жертву Тому, чье имя нельзя произносить, – коротко пояснил он. – Ты пойдешь с нами в Черное ущелье. Жрец Анан хочет, чтобы ты предстал перед Повелителем Духов!

Что ж, особого выбора у меня не было. Да и не особого – тоже.

В путь отправилась целая делегация. Передовой отряд составляли положенная на деревянные носилки огромная голова удава да щипцеобразная голова крокодила, тоже устроенная на носилках. Вождь Твала, жрец Анан да незадачливый метеоролог Виталий Ковалев шли пешком. Все остальные выполняли вспомогательные функции: несли и охраняли то, что составляло основную ценность. Пятеро раскрашенных под скелеты воинов с копьями шагали впереди, за ними важно выступал жрец Анан в такой же скелетной окраске в парадном головном уборе из звериной шкуры и птичьих перьев. Потом, в окружении воинов с копьями и луками, двигались мы с вождем Твала. Причем раскраска у воинов и у Твалы была одинаковой. Создавалось впечатление, что у вождя свои телохранители, а у жреца – свои, причем они не доверяют друг другу! Это было интересное открытие… Замыкали авангардную группу носильщики, потому что лишенные туловищ головы чудовищ самостоятельно двигаться не могли… За передовым отрядом, растянувшись по склону, брели несколько десятков аборигенов – взрослые мужчины и женщины, которые, скорей всего, выполняли функции представителей общественности.

Впереди высилась голая каменная вершина, напоминающая громадную серую шишку, вздувшуюся среди зеленых волос джунглей. Это и была цель нашего путешествия. Тропинка, петляя между черных скальных обломков, довольно резко шла в гору. Полуденное солнце особо не напрягалось, воздух в ущелье оставался довольно прохладным, поэтому идти было довольно легко. Пахло сыростью и зеленой листвой.

Передовой отряд по численности и составу мало отличался от того, который пленил меня несколько дней назад. Правда, живописных фигур в армейском снаряжении и с огнестрельным оружием на этот раз не было. Я вспомнил, что и в поселке их давно не видел.

Путешествие в Черное ущелье заняло несколько часов. Неожиданно густые заросли закончились, и мы вышли на достаточно большую площадку, которая треугольником углублялась в довольно мрачную расщелину, куда не попадали лучи света.

Здесь зловещим перстом торчала вверх узкая черная скала, напоминающая палец, а под ней устрашающе раскорячилась выдолбленная из дерева огромная, в полтора моих роста, черная фигура Того, чье имя нельзя произносить. Непропорционально огромная голова, карикатурно-грубые черты: большие круглые глаза из красной блестящей слюды, хищно загнутый клювообразный нос, огромный, широко открытый рот с торчащими белыми клыками из человеческих ребер… Уши чудища почти доставали до земли. Подобно индийскому танцующему Шиве, Макумба имел шесть рук, напоминавших щупальца готового к нападению осьминога. Вообще, внешний вид идола вызывал самые нехорошие ассоциации, тем более что вокруг были разбросаны человеческие кости. И вместе с тем, Макумба внушал мрачное почтение: создавалось впечатление, что он всё видит, всё слышит и, если надо, всех покарает.

Все аборигены пали ниц, кроме вождя и жреца, которые ограничились тем, что опустились на колени и смиренно склонили головы. Я поспешил последовать их примеру. Выдержав длительную паузу, которая значительно повысила градус владевшего всеми напряжения, жрец поднял голову, увенчанную своей церемониальной шапкой, и обратился к Макумбе с длинной и запутанной речью.

Не надо быть полиглотом, чтобы понять ее смысл. Обращения к божествам, как и к начальству, по содержанию всегда приблизительно одинаковы: сообщается, кто перед ним, за что благодарим, чего просим, и преподносится подарок, который может называться по-разному: жертва, взятка, «хлеб-соль». Последовательность действий в процедуре общения аборигенов с Макумбой нарушена не была, и после выступления жреца головы удава и крокодила были торжественно возложены на жертвенный камень.

Я думал, на этом все закончится, но оказалось, что нет.

– Подойди ближе, чужеземец, и вставь руку в рот Того, чье имя нельзя произносить! – приказал жрец Анан, повернувшись ко мне.

Стоящие вокруг туземцы смотрели с острым интересом, и на их раскрашенных лицах отражалось напряженное ожидание. Они наверняка знали, что сейчас что-то произойдет. Честно говоря, не надо иметь много фантазии, чтобы предположить, что произойдет с чужеземцем, сунувшим руку в разверстую пасть идола, олицетворяющего черные силы, довлеющие над племенем нгвама. И мне меньше всего хотелось это делать.

– Закон моего народа не позволяет мне, чужеземцу, вставлять руку в рот великому божеству, – сказал я. – Этот жест уважения первым должен сделать великий жрец, положив в рот покровителю народа нгвама какой-либо дар, например, этот замечательный банан.

Но жрец Анан не собирался следовать моему совету. Глаза его злобно заблестели.

– Чужеземец вставит руку в рот Тому, чье имя нельзя произносить! – угрожающе повторил жрец.

Стоящие за его спиной «скелетные» воины выдвинулись вперед. Острия копий нацелились мне в грудь.

Тогда я повернулся к вождю Твала.

– Вождь, мой Президент запрещает так поступать со святыми чужих народов! Ты своими ушами слышал его гневный голос. Гость не может совать руки в рот великому божеству! Первым это должен сделать жрец!

Я понимал, что Анана никакими силами не удастся заставить засунуть в идола руку. Поэтому придумал для него лазейку и добавил:

– Жрец, или тот, кого он назначит.

Использование противоречий между центрами власти племени принесло результат.

Вождь Твала выслушал меня благосклонно и кивнул.

– Да будет так!

Его воины выступили вперед и тоже выставили копья. Со стороны жреца торчали четыре копья, им противостояли пять острых каменных наконечников. И моя заточенная саперная лопатка, которой я небрежно крутил вокруг запястья. Поблескивающая сталь описывала круги с угрожающим безразличием пропеллера винтомоторного самолета.

Жрец Анан недовольно сморщился.

– Хорошо. Мы не будем класть дары повелителю духов.

Но вождь Твала был настроен по-другому.

– Нет, – сказал он. – Мы накормим Того, чье имя нельзя произносить!

Он указал пальцем на одного из «скелетов».

– Ты! Ты положишь в рот повелителю духов вот этот банан!

Воин побледнел и затрепетал, но теперь три копья сотоварищей и пять копий охранников вождя нацелились в него со всех сторон.

Дрожа всем телом, бедняга взял банан, на негнущихся ногах подошел к идолу и быстро засунул угощение в зловеще открытую пасть. Ему повезло: он успел отдернуть руку. В следующую секунду из темного зева выскочила голова разъяренной черной гадюки. И тут же спряталась обратно. Как будто на миг мелькнул смертоносный язык Макумбы.

– Смотрите все: жрец хотел убить белого гостя! – закричал я, обращаясь к вождю. – Жрец хотел убить посланника великого Президента! Жрец желает зла народу нгвама!

Вождь нахмурил брови.

– Я слышал гневный голос Президента, который властвует над нашим гостем! Он обещал явить свою силу. Зачем ты хотел убить чужеземца до назначенного срока? Ты хотел навлечь гнев его Президента на наш народ?

Среди туземцев раздался недовольный ропот.

– Нет, я не хотел его убить! – закричал жрец Анан. – Это было испытание. Если белый гость не замышляет зла против нашего народа, то ему ничего не грозило. Если же он вынашивает черные мысли, то Повелитель духов покарал бы его на месте.

– Значит, я невиновен! – сделал вывод я.

Жрец Анан был слаб в силлогизмах. И момент не позволял ему подобрать убедительное оправдание своему поступку. Поэтому ему оставалось только кивнуть.

– Нет, скажи вслух! – настаивал я. – Белый гость невиновен перед народом нгвама?

– Невиновен, – нехотя кивнул жрец. И быстро добавил: – Если он очистится, приняв на себя тень Того, чье имя нельзя произносить!

– Что это значит?

Тонкие губы жреца змеились коварной усмешкой.

– На белого гостя нанесут изображение Повелителя духов. Если оно тебе не повредит, значит, ты невиновен!

– Это будет уже второе испытание! Разве одного недостаточно?

Но жрец уже отвернулся.

Через некоторое время процессия двинулась в обратном направлении. Все, кроме голов удава и крокодила, возвращались восвояси.

* * *

На следующий день в поселок прибыла дочь вождя. Выглядело это довольно необычно: вдруг лесные заросли раздвинулись, и на поляну вынырнул небольшой живописный отряд. Впереди шел пленивший меня бородач в армейском жилете-разгрузке, следом – автоматчик в пилотке и крепкий абориген в офицерской фуражке, с винтовкой «М‑16» наперевес. Четверо мускулистых парней несли на плечах легкие, сплетенные из гибких ветвей носилки, с которых грациозно спрыгнула темнокожая девушка в желтой майке, синих джинсах, белых кроссовках и желтой бейсболке с красной рекламой Макдональдса.

– Бегиме! Бегиме! – с радостными криками встретили ее женщины, сбегающиеся со всех концов поселка.

Встреча проходила тепло, но без фанатизма и излишеств: никто не падал на колени, не целовал девушке руки, не трогал одежду. И вождь встретил дочь довольно сдержанно: потерся нос об нос – и пошел себе дальше. А она осталась в окружении бойко щебетавших подружек, которые, очевидно, сообщали ей последние новости. Судя по тем самым жестам удачливых рыболовов и быстрым взглядам в мою сторону, можно было легко догадаться, что, или, точнее – кто являлся новостью номер один.

Как вежливый человек, я дал им наговориться, после чего подошел и скромно представился:

– Я Большой Бобон. Здравствуйте.

– Хелло…

Бегиме приветливо улыбнулась и опустила глаза вниз. Я думал – от смущения. Но нет, это был ознакомительный взгляд, какой европейские девушки бросают на нового знакомого. Но ничего необычного она, естественно, не увидела и перевела взгляд на лицо.

– Поможете донести вещи?

Я поднял небольшую и довольно легкую дорожную сумку.

– Вы что, не привезли подарков?

– Нет. Подарки – табу. Отец и Анан запрещают привозить что-либо из Большого мира. Особенно Анан.

Она прекрасно говорила по-английски. Вопреки романтическим стандартам, которые насаждаются в книгах и фильмах, Бегиме не была красавицей. Хотя существенно отличалась от остальных женщин племени. Кожа напоминала не жгуче-черный африканский кофе, а европейский кофе с молоком. И черты лица помягче: изящный носик, аккуратные губы. Похожа на мулатку.

– А далеко этот Большой мир?

– Не очень. Три пеших дневных перехода и двенадцать часов на автобусе.

Я знал, что африканские автобусы представляют собой чудовищную помесь шасси грузового автомобиля высокой проходимости и будки пассажирского салона, забираться в который надо по высокой и узкой железной лестнице. Сделать это без тренировки очень нелегко. Да и три дня через джунгли, даже в носилках – тоже не сахар. Однако, судя по всему, Бегиме подобные трудности не смущали.

Тропинка вывела к райскому уголку: впереди показался падающий водопад и белый трейлер.

– А это здесь откуда?! – поинтересовался я.

Бегиме небрежно взмахнула рукой.

– Купили в Большом мире.

– А как же табу? И откуда деньги? И как доставили?

Дочь вождя повторила свой жест.

– Это особый случай. И отдельный разговор. А доставили обычно: двадцать сильных воинов рубили дорогу и катили. Рубили и катили. Целый месяц. Специально для того и железные мачете купили.

Когда мы подошли ближе, из кустов вынырнули давешние охранники, один в желтой, другой в красной раскраске. На этот раз они не трясли своими копьями, а радостно улыбались и кланялись дочери вождя. Она погладила каждого по голове, и воины удовлетворенно опустились на корточки.

– Они охраняют твой дом? Чтобы ничего не украли?

Бегиме покачала головой.

– У нас нет краж. За кражу суровая кара. Поэтому вещи можно оставлять повсюду – никто не возьмет чужого.

– Но я видел у некоторых воинов форму и оружие, которые они взяли у других людей.

– Значит, вначале их убили. Это совсем другое дело. Когда хозяина убивают, вещь становится ничьей, и тогда ее может взять каждый…

Я подивился своеобразному представлению о пределах допустимого, которые творились в этом племени, но, как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Тем более в такой монастырь, где тебя могут съесть. При нарушении устава.

Бегиме забрала у меня сумку и вошла в аккуратный вымощенный дворик.

– Спасибо. Мне надо отдохнуть. Вечером увидимся.

За 14 дней до дня «Ч».

Н‑ский аэродром Северного флота

Огромный турбовинтовой самолет медленно выкатился по бетонным плитам взлетной полосы к белой линии старта и замер на несколько секунд, дожидаясь команды руководителя полетов. Наконец сигнал поступил, и первый пилот до отказа двинул вперед массивные ручки газа. Четыре двигателя взревели, восемь вращающихся в противоположные стороны винтов яростно взбили откровенно прохладный воздух в мутную горячую смесь и растворились в разорванных молекулах кислорода, превратившись в бликующие круглые тени. С ревом набирая полную тягу, турбины стремительно разгоняли 170-тонную машину – пробежав полтора километра, она достигла скорости отрыва и тяжело взмыла над невысокими пологими сопками, на которых лениво паслись привыкшие к шуму олени.

Расхристанные пацаны, несмотря на легкую снежную крупу игравшие в футбол неподалеку от аэродрома, прекратили свое занятие и, приставив ладошки козырьком, наблюдали за взлетом.

– Стратегический бомбардировщик пошел! – со знанием дела сказал рыжий мальчишка лет четырнадцати в потертом шлемофоне. – Отец рассказывал – он может вокруг земли без посадки облететь!

– Да не, это не бомбардировщик, – возразил его сверстник, одергивая ушитую, но все равно великоватую летную куртку. – Видишь, у него впереди круглая елдовина торчит? У бомбардировщиков таких нет. Это разведчик…

– Много ты понимаешь, – огрызнулся рыжий. – Самый настоящий бомбардировщик!

Пока пацаны спорили, гигантский самолет превратился в маленькую серебристую точку и растворился в низких серых облаках. Он действительно походил на стратегический ракетоносец «Ту‑95», по кодификации НАТО – «Медведь». Но на самом деле это была его модификация – дальний морской разведчик «Ту‑95 РЦ», а яйцеобразная «елдовина» являлась уникальной станцией разведки и целеуказания с кодовым названием «Всевидящее Око». Она за короткое время фиксировала расстановку сил противника на площадях в миллионы квадратных километров и передавала карту оперативной обстановки на корабли, подводные лодки и командные пункты береговых ракетных частей.

Сейчас «Око» бездействовало. Только луч радарной развертки нервно описывал бесконечные круги на люминесцирующем экране, не утолщаясь и не раздваиваясь, а следовательно, демонстрируя отсутствие каких-либо препятствий, на военном языке – «целей», в радиусе двадцати километров. За толстым стеклом – сплошная серая вата, в кабине царила напряженная тишина: летчики не любят «слепых» полетов.

Прошло около получаса. На шести тысячах метров облака закончились, и стартовавший из хмурой осени Заполярья «Ту‑95 РЦ» вынырнул в мир яркого лета: здесь царили чистое голубое небо и ослепительное белое солнце – пилоты даже опустили светофильтры шлемов. Конечно, никакого лета на самом деле не было и в помине, одна видимость: температура воздуха за бортом приближалась к минус пятидесяти. Но личный состав военной разведки привык к обманам и мистификациям.

Подполковник Симаков уверенно, но аккуратно шевелил штурвалом, завершая широкий вираж на юго-запад и стремясь плавно подогнать стрелку компаса к нужному делению. И, наконец, это ему удалось.

– Есть боевой курс, – сказал он и включил автопилот.

– Отлично! – Второй пилот майор Ильченко откинулся на спинку кресла.

Теперь можно было немного расслабиться: автоматика должна провести огромную машину от Северного полярного круга до Южного полушария. Хотя на маршруте с плечом одиннадцать тысяч километров автопилот еще никогда не обходился без вмешательства человека. И вряд ли обойдется на этот раз. К тому же одиночный полет на почти предельную дальность не дает поводов для расслабления. Особенно внеплановый и срочный полет, цели которого непонятны даже опытному экипажу.

– Кофе? – Самый молодой член экипажа – снайпер-штурман капитан Заносов принялся отвинчивать крышку огромного китайского термоса.

– Поберег бы, – рассудительно сказал бортинженер майор Высоков. – Нам лететь двадцать восемь часов…

– На столько все равно не хватит, – беспечно хохотнул майор. Недавно ему исполнилось двадцать восемь. И это был его первый по-настоящему дальний полет. – Лучше сразу выпить, чтоб потом вспоминать приятное…

– Ну, пей, пей, – улыбнулся Высоков. – Вот женишься – научишься бережливости…

– Так куда мы летим, командир? – спросил Ильченко, непроизвольно понижая голос. Однако внутренняя связь донесла его слова до каждого. Так же, как и нарочито будничный ответ командира.

– Загляни в полетное задание, – буркнул Симаков. – Задача: «вскрыть» обстановку в Северной Атлантике.

Второй пилот хмыкнул.

– А с чего вдруг? Обстановку уже десять лет спутники «вскрывают». К тому же, трансконтинентальных полетов уже давно не было. И керосина постоянно не хватало. А тут – трах-бах – полетели! Девяносто тонн залили и дозаправка – столько же. Чем это объяснить?

– Да что ты меня все пытаешь, Саша? – махнул рукой командир. – Я действительно ничего не знаю! Вызвали в штаб, задачу поставили – и вперед! Сказали: отработаете качественно – ордена получите! Ну да они часто так говорят…

– Я пока жениться не собираюсь, – прихлебывая кофе из крышки, продолжил диалог с бортинженером Заносов. – Кстати, как твой младший?

– Слона слепил. – Высоков полез в карман комбинезона.

– Слона?!

– Ну да, вот, смотри…

Заносов скептически хмыкнул.

– Это слон?

– Конечно, слон! Вот голова, вот хобот, вот хвост… Ты попробуй, лучше слепишь? А пацаненку четыре года, сам придумал папе подарок. Это теперь мой амулет!

– Да я ничего не говорю… Классный слон! На, глотни…

– Ладно, давай!

«Ту‑95 РЦ» набрал девять тысяч метров и пролетел первую тысячу километров. Все члены экипажа отметили про себя этот факт. Но вслух никто ничего не сказал. Слишком длинный и опасный путь лежал впереди.

Джунгли Борсханы.

Поселок племени нгвама

– Большой мир недалеко, но нгвама не хотят с ним соединяться. Они живут в своем мире, по собственным законам…

Мы с Бегиме шли по поселку и вели светскую беседу. Точнее, это она вела светскую беседу, а я проводил разведопрос.

– «Они»… А ты? Ты признаешь законы племени?

Дочь вождя немного замешкалась, но кивнула.

– Конечно. Ведь я одна из них… Если бы не стечение обстоятельств, я бы никогда не видела Большого мира, жила не в прицепе, а в хижине, раз в месяц купалась в реке, боялась Макумбы, соблюдала все табу. А законы любого народа… Они, как правило, разумны.

– И каннибализм?

– Каннибализм?

Наступила пауза.

– Конечно, это старый отмирающий обычай, – моргая чистыми глазками, сказала девушка. – Но понимашь, случаются неудачные годы, когда не ловится рыба, звери уходят далеко в джунгли, неурожай бананов и кокосов, а человек…

Она еще немного подумала и пожала плечами.

– Человек – он есть всегда, и каннибализм спасает племя от вымирания…

Оригинально! И, кстати, достаточно логично…

– Но это же дикие обычаи, – робко возразил я.

– Дикие, – согласилась Бегиме. – Но полезные. Я не собираюсь возвращаться в племя, и, конечно, в городе я забуду про них…

– Ну, что ж, – кивнул я. – Это вполне разумно.

– А весь народ нгвама будет продолжать жить по законам, которые ты называешь дикими. Но других у них нет. Разве можно их за это винить? Ведь они свято верят в Макумбу, приносят ему жертвы и даже опасаются произносить вслух его имя!

– Это странно… Ведь они знают про спутники и самолеты, у них есть рация… Я прилетел на вертолете, но никто не принял меня за Сына Неба и не пал ниц! Напротив, меня схватили и приговорили к съедению! Какой Макумба?

Бегиме слегка улыбнулась.

– Это особенности менталитета. Они как дети. Если ты пообещаешь, что добежишь до Черного ущелья за полчаса, тебя поднимут на смех. А если скажешь, что силой Макумбы взлетишь, как птица, и долетишь за пять минут – тебе поверят!

– Так кто же есть Макумба?

– Макумба – предводитель злых сил, которыми может управлять Анан. Непоколебимая вера в эти силы и, самое главное, в возможность Анана ими управлять и есть то, на чем держится власть жреца!

– А чем он подтверждает свое могущество? К словам ведь быстро привыкают. И перестают верить.

– Подтверждает, – вздохнула Бегиме. – Анан умеет обращаться со змеями. Он усыпляет их, нажимая какие-то точки на голове, и они оцепеневают – становятся ни живыми, ни мертвыми. Но когда захочет, он может оживить любую. Говорят, он разговаривает с ними. И очень часто его противника насмерть жалят змеи! Это и есть проявление силы!

Бегиме взяла меня за руку.

– Кстати, женщины ловили много змей возле твоей хижины. Если бы ты ночевал один, то неизвестно, проснулся бы утром… Ведь Анан хочет избавиться от чужака. Он даже пытался обвинить пришельца в убийстве священного удава, хотя все видели, что ты ни при чем! А за убийство бандара положена смерть!

– Чем же я ему так помешал?

– Чужой человек не поклоняется Макумбе и не боится Анана. Поэтому он и устроил так, что люди съели отца Праттера…

– Вот даже как… А вождь? Твала ведь сильней Анана?

– Отцу очень трудно, – сказала Бегиме. – За ним есть только вооруженные люди, преданные и готовые выполнять его приказы. А за вождем стоит идея. Ведь идея сильней оружия. Правда?

Чувствовались знания, полученные в колледже. Я думаю, мало кто из ее соплеменников мог обсуждать эту тему.

Я согласно кивнул.

– Да, идея очень много значит. Но оружие значит не меньше.

Девушка кивнула.

– Я знаю. Оружие решило так, что я – дочь вождя Твала, а не жреца Анана.

– То есть?!

– Отец со жрецом Ананом в молодости соперничали из-за белой женщины, моей матери. У них даже был поединок. Это отец ранил его в лицо…

– Но откуда тут взялась белая женщина? Как в кино, из упавшего самолета?

– Нет. Из погибшей экспедиции. Они искали золото, но попали под обвал. Все погибли, а мать спасли наши охотники.

– И где она сейчас?

– В Большом мире. Только поэтому я живу так, как сейчас. Но мне приходится опасаться мести Анана. Поэтому мой дом постоянно охраняют лучшие воины отца.

– Кстати, о мести… Как у вас наносят татуировку?

– Какую? Татуировки бывают разными. Это может быть лекарство от ревматизма или головных болей, когда не помогают травы, листья, кора деревьев. Рисунок на теле у женщины показывает – замужем она или нет, мать или вдова. У мужчины – насколько он храбрый воин или хороший охотник. Чаще всего наносят узоры отец или Анан. Часто это делает старый Киблык, иногда – кто-то из нескольких знающих стариков. Главное тут – знать, как изготовить краску, как делать надрезы, как сварить отвар для заживления. А почему ты спросил?

– Анан придумал испытание татуировкой Макумбы. Она должна меня очистить, но это если не причинит вреда. А мне почему-то кажется, что причинит!

Бегиме встревожилась.

– Очищение тенью?! Это очень опасно! Я помню три таких случая. И все трое испытуемых умерли!

– Самовнушение. Они знали, что должны умереть. Со мной такие штуки не пройдут.

Дочь вождя покачала головой.

– Может, конечно, и самовнушение. А может, яд черной гадюки… Тут надо принять серьезные меры…

Северная Атлантика.

Борт дальнего морского разведчика

Прошло больше десяти часов треска, рева и вибрации. «Ту‑95 РЦ» летел на рабочей высоте пять тысяч метров. Хотя он считался рекордсменом по скорости среди винтовых самолетов и развивал до 850 километров в час, до точки разворота оставалось еще две тысячи километров. А горючего в баках плескалось всего около девяти тонн. В пространстве над нейтральными водами их должен ждать самолет-заправщик. Сейчас дальний морской разведчик пересекал воздушное пространство Африканского континента. Разрешения на пролет у них не было, и приходилось радоваться, что ни Эфиопия, ни Чад, ни Камерун, ни Борсхана не могут контролировать пространство на такой высоте. К тому же, у них не было высотных истребителей и ракет ПВО.

– Подержи штурвал, командир, – попросил Ильченко и, получив разрешение, отстегнулся, медленно, старательно разминая ноги, прошел в узкий тупичок между закутком штурмана-снайпера и креслом бортинженера, повозился с комбинезоном и помочился в стоящее у двери и прихваченное ржавой проволокой к потускневшей стальной ручке железное ведро. Потом так же медленно вернулся на место и пристегнулся.

– Что-то много набралось, – ни к кому не обращаясь, сказал он. – Как бы через верх не пошло.

– А на «Белых Лебедях» биотуалеты стоят, – вздохнул Заносов.

– И кухня есть, – добавил Высоков. – Можно картошечки поджарить, колбаски…

«Всевидящее Око» работало уже два часа и успешно «вскрывало» обстановку вокруг. Радиолокационные датчики, остронаправленные микрофоны, приемники радиосигналов, гидрофоны, фото– и кинокамеры фиксировали все, что находится в воздухе, на земле, на воде и под водой. Карта обстановки никуда не передавалась – на этот раз информация просто накапливалась.

Подробная расшифровка будет произведена на Базе, однако уже сейчас экипаж знал, что Африку огибает авианосец с эсминцем и крейсером сопровождения; акваторию Атлантики бороздят двенадцать торговых и пять военных судов; под водой находятся три подводные лодки, а в воздухе – шесть самолетов. Каковы их типы, классы, вооружение и принадлежность – определят специалисты. Впрочем, это не касалось двух истребителей с отличительными знаками американских ВВС, которые догнали морского разведчика и шли по обе стороны, на расстоянии нескольких десятков метров. Пилоты показывали на них пальцами и весело смеялись. Действительно, на фоне космических очертаний бомбардировщика «Стелс» архаичный винтомоторник казался ископаемым птеродактилем, каким-то чудом вырвавшимся из мезозойской эры в современный мир.

– Козлы! – скривился Ильченко. – Ну и что, что старый? Мы и на нем выполним любую задачу!

– Палубники, – не отвлекаясь на эмоции, констатировал Симаков.

– Да, с того авианосца, – подтвердил Ильченко. – Иначе как бы они здесь оказались…

– Надо уйти от них, скоро заправка…

– Давай попробуем…

Через два часа, в условленной точке, они встретились с летающей цистерной – пузатым самолетом-заправщиком «М‑3». Симаков с первого раза поймал раструб шланга и за двадцать минут «Ту‑95 РЦ» принял в почти пустые баки 80 тонн топлива. Американские «палубники» вели себя прилично: наблюдали с приличной дистанции и помех не создавали. Сложная операция прошла успешно.

И почти сразу дальний разведчик совершил широкий разворот и лег на обратный курс. Командир щелкнул тумблером, выключая «Всевидящее Око». Задание было выполнено.

– Ну, все в порядке, скоро будем дома! – с явным облегчением сказал Заносов.

Симаков досадливо поморщился.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь…

Ильченко постучал по деревянной накладке на панели. И Высоков недовольно покрутил головой. Летчики – народ суеверный.

Джунгли Борсханы.

Поселок племени нгвама

Татуировка претерпела длительную эволюцию. От втирания красителей в открытую рану и поджигания выложенных на теле пороховых узоров до специальных машинок, которые под анестетиком наносят тебе выбранную в цветном альбоме картинку.

Надо сказать, что в племени нгвама татуировка этого пути не прошла, оставшись на первобытном уровне.

Низкорослый, довольно древний на вид абориген с вывернутыми ноздрями сосредоточенно нанес мне на грудь охру, выложив одному ему известный рисунок. Процедура заняла больше часа, и я надеялся, что нанесенная краска каким-то чудесным образом впитается в мое тело и на этом обряд очищения закончится.

Но, как известно, чудес не бывает – потом началось самое главное. Мастер татуировки – таких в российских тюрьмах называют «кольщиками» – острой раковиной делал надрезы прямо по живой коже, а затем втирал в раны какую-то черную, пряно пахнущую едкую жидкость, которую черпал из половинки кокосового ореха. Надо сказать, что процедура напоминала пытку, и мне с трудом удавалось терпеть дикую боль. Успокаивало то, что благодаря принятым Бегиме мерам татуировку наносил не Анан, а Киблык, с которым дочь вождя заранее провела профилактическую беседу. А для верности уколола его шипом, предварительно опущенным в черную жидкость из кокоса. Так что яда в краске точно не было. Оставалось просто перетерпеть боль.

Я был распят на жертвенном камне и, закусив губу, смотрел в голубое небо. Бегиме сидела рядом и держала мою вспотевшую от боли руку. Далеко-далеко блестел в солнечных лучах крохотный серебристый самолетик, оставляющий длинный, постепенно расплывающийся шлейф инверсионного следа. Наверное, это «Боинг», следующий рейсом из Претории в США. В мягких креслах развалились умиротворенные пассажиры: они пьют соки и виски, едят бифштексы или рыбу, смотрят боевики и комедии, лениво флиртуют со стюардессами. В просторном комфортабельном салоне поддерживается оптимальная температура и действуют цивилизованные законы.

А еще выше, в космосе, летают разные по назначению, запущенные разными странами, но одинаково сложные искусственные спутники, которые тоже строго подчиняются нормам международного и космического права. Не исключено, что разведывательные аппараты через свою мощную оптику сфотографируют и этот кусок Борсханских джунглей. Возможно даже, что на снимке будет виден жертвенный камень с распростертым на нем несчастным Дмитрием Полянским. И Киблыком, который с упоением совершает свои садистские процедуры. Хотя вряд ли кто-то будет специально изучать этот квадрат джунглей без специального задания…

Такие размышления помогали отвлечься, но широконосый абориген все кромсал мою грудь, я даже подумал, что хитроумный Анан не собирался меня травить – просто под видом татуировки приказал вырезать мне сердце. Возможно, так оно и было, но Бегиме и тут спутала злодейские замыслы. Время от времени она давала мне выпить что-то хмельное и вытирала горящую грудь чем-то похожим на губку, явно пропитанную анестезирующим раствором, потому что я чувствовал, как боль уменьшается и кровотечение постепенно останавливается.

Нанесение татуировки длилось несколько часов. В конце концов грудь у меня онемела, и я перестал что-либо ощущать. Даже то, как меня несли в хижину.

9000 метров над Африканским континентом.

Борт «Ту‑95 РЦ»

Возвращаться домой трудней, чем лететь на задание. Потому что происходит послестрессовое расслабление, мобилизация всего организма сменяется полным упадком сил. Секунды превращаются в минуты, минуты – в часы. Да и делать уже вроде бы нечего, а безделье – лучший катализатор депрессии. Тут хорошо бы принять транквилизатор, но медицинские препараты в России не в чести, а то, что их успешно заменяет, на службе категорически запрещено.

В кабине было тепло, даже жарко, спертый воздух пах нагретым железом, резиной и немного мочой. Почти весь экипаж пристегнулся к своим неудобным креслам и забылся в тяжелой дреме. Бодрствовал только второй пилот. Он рассеянно смотрел в лобовое стекло, за которым стало понемногу смеркаться.

Вдруг красная лампочка на панели приборов мигнула раз, второй, третий… И зловеще загорелась постоянным огоньком тревоги.

– Падение давления масла на втором двигателе, – четко доложил Ильченко. И тут же щелкнул тумблером.

– Аварийное отключение!

Симаков среагировал мгновенно – резко дернулся, но ремень бросил его обратно на спинку. Штурман и бортинженер тоже мгновенно перешли в состояние бодрствования. Четыре пары глаз напряженно уставились в правое стекло.

Один из размытых кругов вдруг материализовался: потемнел, загустел и превратился в крутящиеся в противоположные стороны винты. Потом они остановились. Это было противоестественное и ужасное зрелище. Самолет затрясло.

– Дисбаланс вектора тяги правой и левой плоскостей, – доложил Ильченко. – Уменьшаю мощность левой пары. Штурману внести корректирующие поправки курса!

Обстановка в кабине резко изменилась. Переполненное помойное ведро отошло на второй план. Разве это неприятность? Да пусть хоть вообще разольется по полу, лишь бы не торчали за окном парализованные лопасти, на высоте девять тысяч метров! И хотя считается, что «Ту‑95 РЦ» может лететь и на одном двигателе, – это хвастовство конструкторов, бумажная теория, которую ни один здравомыслящий летчик не захочет проверять на практике. И потом, одно дело – дотянуть немного до полосы, а совсем другое – преодолеть шесть тысяч километров!

– Сказал же: «Не говори гоп…» Накаркал, Васька! – Симаков погрозил штурману пальцем и с досадой ударил кулаком о ладонь.

– Петя, просчитай измененные параметры режима полета. А я доложу руководству…

Высоков погрузился в расчеты, а командир связался с Базой:

– Первый, я двенадцатый, падение давления в системе смазки второго двигателя, двигатель отключен, жду указаний… Первый, я двенадцатый, падение давления в системе смазки второго двигателя, двигатель отключен, жду указаний…

– Двенадцатый, вас понял, ждите указаний, – после второго вызова отозвался руководитель полетов.

– Командир, расклад такой: скорость снижается до пятисот километров, время в пути увеличивается до двенадцати часов, расход топлива возрастает на двадцать пять процентов, – озабоченно доложил Высоков. – Имеющегося запаса хватит на пять тысяч километров. До Базы шесть тысяч сто пятьдесят. По прямой.

– Я понял, – мрачно кивнул Симаков. И тут же превратился в слух – на связь вышел руководитель полетов.

– Рассчитайте измененные параметры движения. Особенно – расход топлива.

– Расчеты произведены. Топлива не зватит. Реальное плечо четыре тысячи километров. Дозаправка в воздухе проблематична из-за пониженной курсовой устойчивости. Необходима посадка.

– Вопрос требует проработки. Ждите.

В кабине наступила напряженная тишина.

– Похоже, дело пахнет керосином, – сказал Ильченко.

Симаков вздохнул.

– Где они возьмут аэродром с трехкилометровой полосой? Может, на какой-то из военных баз НАТО такой и есть, но к врагу мы ведь не пойдем. А в братских странах таких полос нет.

Командир вздохнул еще раз.

– А что там может быть, а, Петя?

Бортинженер пожал плечами.

– Может, вышел из строя масляный насос. Может, прохудился трубопровод. Может, засорились фильтры. Да мало ли что еще… Машине сорок лет. Людей в этом возрасте списывают с летной работы…

Он осекся. Симаков крякнул. Ему недавно исполнилось сорок два, и он каждый день ждал предписания об увольнении.

Дальний разведчик с омертвевшим двигателем, дергаясь и рыская по курсу, летел в никуда. Экипаж находился в прострации. Все ждали указаний с Базы, которые чудесным образом выправят положение. И они последовали.

– Условия для посадки по маршруту следования отсутствуют, – бесстрастно, как автомат, произнес руководитель полетов. – Постарайтесь своими силами устранить неисправность.

И другим, уже человеческим голосом добавил:

– Держитесь, ребята! Удачи!

– Я так и знал! – в сердцах сказал Симаков. – Ну ладно, Петя, тогда действуй. Твой выход!

За 12 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

Один день я пролежал пластом. Кожа на груди опухла и сильно болела, температура поднялась под сорок. Бегиме отпаивала меня бульоном с кусками белого, похожего на куриное, мяса. Девушки, как всегда, окружали мою постель, они приносили душистые травяные отвары и какие-то истолченные в порошок горькие корни. Как ни странно, первобытные снадобья помогли. На второй день боль стала уходить, а силы – прибавляться, на третий Большой Бобон вновь важно разгуливал по поселку. Только теперь я не мог снимать рубашку: увидев изображение Макумбы, нгвама испуганно разбегались либо закрывали руками глаза и с криком падали ниц.

У Бегиме было зеркальце, и она тайком дала мне посмотреть на татуировку.

Да‑а‑а, страшная рожа! Как жить с ней в Большом мире? Впрочем, в него еще надо вернуться… Потому что жизненная перспектива оставалась туманной – отведенные мне десять лун истекают. И что тогда? Неужели меня и вправду съедят? Да нет, не может быть! Они ведь неплохие и незлобивые люди. К тому же, теперь меня узнали поближе и даже зауважали, вдобавок я прошел все испытания и полностью очистился… Нет, не должны!

Но этот успокаивающий вывод я делал исходя из наших представлений о нравственности и нашей логики. А если отбросить шелуху ценностей цивилизованного общества, то вырисовывалась вовсе не столь благополучная картина.

Сожрут, сто процентов сожрут! И не потому, что аборигены такие плохие и злобные, нет. Просто между умерщвлением животного и человека они практически никакой грани не проводят. А если и проводят, то отнюдь не в пользу последнего: по их представлениям, мой глаз придаст охотнику неимоверную зоркость и меткость, мозг – ум и хитрость, а сердце с прочим ливером – храбрость и здоровье… А очищение, уважение и вся остальная лабуда для них ровно ничего не значит!

Вестей от Юджина не было, и я после нескольких безуспешных попыток сам соединился с моим другом.

– Здравствуй, дружище! – бодрый голос американского резидента вселил в меня уверенность. И не зря!

– У меня для тебя есть хорошие новости…

Я весь превратился в слух.

– На твое счастье, наш авианосец находится неподалеку и сейчас огибает Африку. Через два дня, в полдень, он проведет небольшие учения, пошумит над твоим племенем. Надеюсь, это станет наглядным подтверждением твоей силы!

– Спасибо, Юджин. Даже не знаю, как тебя благодарить…

Он хрипло рассмеялся.

– Баш на баш, мы в расчете. Хотя ты можешь, наконец, сказать мне – что я наболтал тогда в Берлине? Этот вопрос мучит меня много лет…

– Ничего, – как можно искренней сказал я. – Я же вколол тебе антидот. А обстановка не располагала к расспросам.

– Да? – недоверчиво спросил Юджин. – Ну ладно. Желаю удачи. Сообщи, как все пройдет. Конец связи!

Я вскочил. Меня раздувало силой и энергией, будто после укола спецназовского «озверина». Расталкивая толпившихся у входа женщин, я выскочил наружу и выбежал на центральную площадь. Здесь горели костры, на которых булькало жидкое варево из бататов, гусениц и мелких грызунов. Вряд ли его запах мог вызвать аппетит, но, тем не менее, вызывал. Раздавались чавканье, гул неспешных разговоров и смех. Нгвама ужинали.

Я подбежал к самому большому костру, у которого сидели вождь Твала и жрец Анан со своими советниками и телохранителями. Здесь пахло вполне прилично: жареной цесаркой-индейкой, в аромат горячего какао очень гармонично вплетался запах кокоса. Племя оценило мою придумку с молоком.

– Слушайте меня, вождь и жрец! Слушай меня, народ нгвама! – громко крикнул я, воздев руки к звездному небу.

Выглядело все это, конечно, очень театрально. Красно-желтые костры, черные, раскрашенные охрой аборигены, черное, с мириадами звезд, небо, бледная, немного неполная луна, загадочно шумящий вокруг черный тропический лес и выскочивший на авансцену белый Большой Бобон со своей лопаткой в руке. Но в данном случае как раз такой эффект и требовался. Чавканье прекратилось, наступила тишина. Внимательные взгляды со всех сторон скрестились на новом актере.

– Я обещал явить вам силу своего Президента! И я сделаю это ровно через две луны, в полдень! Готовьтесь увидеть невиданное могущество! Оно напугает вас, но не бойтесь, я возьму всех под защиту!

Поляна отозвалась глубоким вздохом, и вновь наступила тишина. Но мизансцена была явно неоконченной, скомканной и, по всем правилам драматургии, требовала продолжения. И оно последовало!

– У чужака нет никакого могущества! – закричал жрец Анан, вскакивая. – Тот, чье имя нельзя произносить, охраняет народ нгвама! Через две луны, в полдень, я принесу ему жертву, и все увидят, у кого настоящая сила! А чужак… Чужак…

Исчерпав силу словесных аргументов, жрец замешкался и, как часто бывает, попытался заменить их аргументом силы. Жилистая рука метнулась вперед в мощном выпаде. Злой черный посох в змеиной раскраске и со змеиной головой мелькнул над костром в черной ночи и ожил, превратившись в самую настоящую змею, готовую вонзить ядовитые зубы в доброго и благородного Большого Бобона. Хорошо, что у него имелась саперная лопатка! Она описала красивый фехтовальный полукруг, сталь рассекла смертоносный «посох», и две половинки гада беспомощно заизвивались на каменистой земле.

– О‑о‑х! – выдохнули зрители.

Подчиняясь знаку хозяина, два раскрашенных под скелеты аборигена из личной охраны бросились вперед. Один угрожающе выставил мачете, второй взметнул вверх тяжелый каменный топор.

Я резко отскочил в сторону, чтобы они оказались на одной линии, мешая друг другу. Отточенное лезвие лопатки рубануло первого по вооруженной руке. Раздался истошный крик – мачете, со сжимающей рукоятку черной кистью, звякнуло оземь. Обезрученный «скелет» со стоном метнулся к костру и сунул кровоточащий обрубок в огонь, чтобы «запаять» сосуды. Второй «скелет» замер с поднятым оружием, и это спасло ему жизнь: лопатка опустилась на бритую голову плашмя, мускулистое тело бесчувственно растянулось на жухлой траве.

– Жрец опять хотел убить гостя! – закричал я. – Вы все видели это! Но правда и сила на моей стороне!

Аборигены зашумели, хотя и непонятно было, кого они поддерживают.

Вождь Твала тоже вскочил и поднял свой жезл из берцовой кости человека. Шум стих.

– Две луны! – хрипло возвестил он. – Еще две луны чужак находится под защитой моего слова! Никто не смеет его убить!

Заступничество вождя меня несколько подбодрило. Но видимого воздействия на ситуацию не оказало. Другие «скелеты» угрожающе зашевелились, ощетинились копьями и булавами. Тогда я распахнул рубашку, и ужасающий лик Макумбы выглянул наружу. Это подействовало. Раздались крики ужаса. Нгвама стали падать на землю и разбегаться.

За 11 дней до дня «Ч».

Борт авианосца «Холидей». Северная Атлантика

С высоты пять тысяч метров он казался щепкой, оставляющей за собой на серо-голубой поверхности океана широкий белый след, который только в нескольких кабельтовых терял четкость очертаний, а пропадал и вовсе через милю.

На самом деле ударный авианосец «Холидей» имел длину 220 метров, водоизмещение 80 тысяч тонн, ядерную силовую установку мощностью 280 тысяч лошадиных сил и мог развивать скорость до 32 узлов, что в пересчете на сухопутные мерки составляет 60 километров в час. Его экипаж составлял 4300 человек, а на борту размещалось 80 боевых самолетов и вертолетов, четыре ракетных дивизиона и более двадцати орудийных комплексов крупного калибра. Прибыв в любую точку земного шара, «Холидей», даже без ядерных зарядов, мог за час неузнаваемо изменить мир в радиусе нескольких тысяч километров. Именно поэтому его маршрут утверждался Президентом Соединенных Штатов.

Риэл-адмирал Брукс командовал авианосцем уже восемь лет. Он был самым главным на этой начиненной оружием, боеприпасами и взрывчаткой стальной махине. Он отвечал за все, что происходило на борту и вне его, он нес ответственность за жизнь и здоровье каждого из членов экипажа, численность которого превышала население среднего городка в штате Мэн или Огайо. Его можно было бы сравнить с мэром или даже губернатором, но ни один мэр и губернатор не имеют в своем распоряжении такой мобильности, а тем более такой энергетической и ударной мощи. Поэтому Брукс тоже был назначен Президентом США и даже удостоился аудиенции и рукопожатия Первого лица государства.

Сейчас Брукс озадаченно сидел в просторной командирской каюте, уставясь на твердый желтый бланк шифротелеграммы, которую он только что расшифровал своим личным кодом, как всегда, когда такие документы адресованы ему лично.

«Риэл-адмиралу Бруксу, борт авианосца „Холидей“. Вам надлежит кратковременно изменить курс следования и прибыть в точку с координатами…, став на рейде в трех милях от берега и в 12‑00 отработав двумя штурмовиками „Корсар“ учебно-тренировочную атаку условных объектов в безлюдной местности на линии скал „Купол“ и „Купол-Близнец“. При гарантированном подтверждении безлюдности произвести обстрел последней четырьмя ракетами класса „воздух-земля“. По выполнении задачи продолжить следование установленным курсом. Приказ согласован на всех необходимых уровнях и носит характер высшей степени секретности. Начальник штаба Флота адмирал Дженссен».

Бруксу недавно исполнилось сорок девять. Несмотря на это, он был поджар, мускулист и каждое утро, на глазах личного состава, десять раз подтягивался на перекладине. Его лицо, взгляд и манеры выдавали волю, решительность и умение добиваться цели. И они не обманывали. И все же, в таком возрасте лучше не допускать никаких ошибок. Молодых охотников занять место на капитанском мостике «Холидея» – хоть отбавляй!

По внутренней трансляции командир вызвал старшего помощника, и через несколько минут Мелвин Каменски читал шифротелеграмму с тем же видом крайнего недоумения, который совсем недавно выражал его начальник. Каменски был на два года моложе, грузнее и вряд ли смог бы подтянуться больше одного раза. Но он был хорошим аналитиком, опытным командиром и мудрым человеком.

– Что скажешь, Мел? – наконец нарушил молчание Брукс. Они с Каменски были друзьями и полностью доверяли друг другу. – Ты читал когда-нибудь нечто подобное?

Старпом покачал головой.

– Никогда. Что за учебно-тренировочная атака в строго определенном месте? Что означает «гарантированное подтверждение безлюдности»? А тебе, Эдвард, приходилось раньше получать такие приказы?

Командир повторил его жест.

– Это очень странный документ, Мел. Ведь должна быть санкция Президента на изменение маршрута. А где ссылка на ее номер? Старая лиса Дженссен упомянул лишь, что все согласовано. И посоветовал нам держать язык за зубами. Как я понял, записывать в бортовой журнал эту учебную атаку не рекомендуется.

Мел Каменски и Эдвард Брукс многозначительно посмотрели друг на друга.

– Это «Фирма», Эдвард, – понизив голос, сказал старпом. – За этой шифровкой стоит «Фирма». Это их почерк!

– Я тоже так думаю, Мел. Скорей всего, им надо свергнуть один режим и поставить другой. Или просто припугнуть какого-то африканского царька. Для этого надо побряцать оружием. И они решили сделать это нашими руками.

– Что решаешь, Эдвард?

Брукс усмехнулся.

– Выполнять приказ штаба флота. Точно, безукоризненно и в срок! Разве у меня есть другой выход?

Адмирал щелкнул тумблером селектора.

– Брэда Чэндлера ко мне!

Старпом кивнул.

– Да, надо тщательно подобрать пилотов! Но думаю…

– Чэндлера не следует посвящать во все подробности, – закончил Брукс его мысль, пряча шифрограмму в замаскированный под деревянной обшивкой сейф.

Раздался короткий стук, и тут же дверь каюты резко распахнулась. Командир авиакрыла был атлетически сложен, коротко стрижен, квадратная выступающая челюсть выражала волю и упрямство. Четким движением он приложил ладонь к пилотке и доложился, как положено по уставу:

– Капитан флота Чэндлер прибыл по вашему приказанию, сэр!

– Мне нужны два хороших пилота, капитан, – не тратя времени на предисловия, сказал Эдвард Брукс. – Для выполнения сугубо конфиденциального задания командования. Отработка атаки по береговой цели.

Если командир авиакрыла и удивился, то виду не подал. И ни на миг не задумался.

– Бесшабашные рисковые парни, любят гарцевать, работают на грани фола. Имеют десятки поощрений и столько же взысканий. Неболтливые. Такие подойдут?

– Подойдут, – кивнул Брукс.

* * *

Резервная смена пилотов отдыхала в кубрике. Двенадцать молодых спортивных парней в синих комбинезонах с вышитыми на рукавах флагами США и фамилиями над левыми нагрудными карманами по очереди рассказывали анекдоты.

– И тут на мостик поступает радиограмма: «„Сто тридцать второй“, я „Пятый“, вы идете прямо на меня, меняйте курс!» Брукс отвечает: «„Пятый“, я авианосец „Холидей“, уступите дорогу!» А ему снова: «„Сто тридцать второй“, не могу уступить дорогу, срочно меняйте курс!» Брукс побагровел: «Я Риэр – адмирал Брукс, командир авианосца „Холидей“, водоизмещением 80 тысяч тонн, с экипажем 4 300 человек! Со мной следуют крейсер „Громовержец“ и эсминец „Стремительный“! Так что немедленно освободите дорогу!» А ему отвечают: «Послушай, болван, нас здесь всего трое – я, Том и собака. Но изменить курс придется вам, потому что я маяк!»

Рассказчик – симпатичный парень с гладко зачесанными на пробор черными волосами рассмеялся первым. Слушатели вежливо улыбнулись.

– Я уже слышал этот анекдот, Мэтью, – сказал бритоголовый крепыш с холодными серыми глазами. – Только там не было Брукса и «Холидея».

– Да, это я придумал, – признался Мэтью. – Чтоб интересней было!

Теперь летчики рассмеялись по-настоящему. В это время в кубрике ожил динамик громкой связи.

– Лейтенантам Гексли и Дэвису срочно явиться к капитану Чэндлеру!

Смех смолк. Черноволосый Мэтью Гексли и бритоголовый крепыш Генри Дэвис вскочили. К начальнику авиакрыла надо было являться бегом.

* * *

Гексли взлетал первым.

Выпускающий офицер умело показал направление руления, и лейтенант без труда попал передним колесом в замок челнока катапульты. Потом он до максимума поднял обороты двигателя, включил форсаж, огненные струи ударили в поднятую стальную заслонку, защищающую стартовую команду. Прикованный к челноку «Корсар» дрожал и безуспешно рвался вперед, но тут сработала катапульта, и штурмовик с шестикратным ускорением рванулся вперед.

Голову лейтенанта прижало к подголовнику, приборная доска расплылась, и приборы размазались, потому что глаза вдавились в глазницы. Самолет жестко трясло, как гоночный велосипед, вылетевший с гладкого трека на булыжную мостовую. Но продолжалось это всего две с половиной секунды: пробежав сто метров и набрав скорость 250 километров в час, «Корсар» вырвался в голубое сияние неба, ревущие двигатели мгновенно подхватили его и понесли вверх – к яркому африканскому солнцу. Дэвис воспользовался второй катапультой и потому оказался в воздухе всего на сорок секунд позднее.

Заложив крутой вираж, штурмовики синхронно легли на боевой курс.

* * *

Садиться на двухсотметровый авианосец, который с высоты кажется прыгающей по волнам щепкой, совсем не то, что приземляться на надежную твердь бесконечной бетонной полосы. Поэтому пилоты палубной авиации зарабатывают вдвое больше, чем обычные летчики, к тому же, ходят слухи, что Президент знает каждого из них лично и даже ежегодно дает обед в честь своих морских асов. Насчет знакомства с Президентом и обеда, конечно, вранье, а все остальное – чистая правда: каждый пилот-палубник действительно высокооплачиваемый ас-виртуоз.

Несмотря на небольшой боковой ветер, Мэтью Гексли сел с первого захода. Снизив скорость до посадочной, он вышел точно к началу полосы, мягко ткнулся колесами в резиновое покрытие, тут же чуть задрал нос и дал форсаж, чтобы не свалиться в воду, если не поймает аэрофинишер. Но такого с ним никогда не случалось, и сейчас тоже посадочный крюк зацепился за второй трос. Мэтью сразу сбросил газ и включил режим торможения. Волоча за собой тугой нейлоновый канат, «Корсар» пробежал сто сорок метров и остановился у толстой белой черты финиша. Это была блестящая посадка! Точно такую произвел через несколько минут и Генри Дэвис.

– Вы свободны, ребята! – весело сообщил им толстый Джейкоб. Его черные щеки лоснились, будто начищенные жирной ваксой. – Капитан разрешил отдыхать до утра!

– А отчет? – спросил Мэтью.

Дежурный офицер пожал плечами.

– Про отчет ничего не сказано. Только про отдых.

Пилоты переглянулись. Это было явным нарушением установленного порядка.

– А к Президенту нас не вызывали? – поинтересовался Генри.

– Пока нет, – улыбнулся Джейкоб. – Вы еще не набрали двести посадок!

– Что ж, тогда идем мыться! – Мэтью хлопнул товарища по плечу и взглянул на часы. Вылет продолжался четырнадцать с половиной минут, но в воздухе время течет по-другому и имеет другую цену – когда в душевой они стали на весы, оказалось, что каждая из этих минут стоила им ста граммов веса.

– И что ты думаешь? – спросил Дэвис, с удовольствием подставляя тугим, горячим струям вспотевшее и усталое тело.

Гексли выглянул из кабинки, удостоверяясь, что кроме них здесь никого нет, прополоскал рот и выплюнул струю на пол.

– Не знаю. Я ожидал, что там база каких-нибудь партизан или наркоторговцев. А это какие-то дикари…

– Мне кажется, что и наверху были люди. По крайней мере, один. Он жег костер возле того чучела…

Гексли еще раз прополоскал рот.

– Ну и что?

– Ничего. Просто непонятно, зачем мы туда летали.

Его напарник выключил свой душ.

– Лично я никуда не летал. Думаю, и ты тоже. Во всяком случае, наших отчетов в природе не существует. Держу пари, в книге полетов и бортовом журнале тоже нет никаких записей. А сейчас я иду спать.

Дэвис недоуменно смотрел ему в спину.

– Подожди, я тоже!

Авианосец «Холидей» разворачивался, ложась на прежний курс.

За 11 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

Неожиданности неожиданны для неосведомленных людей. Я каждый день с нетерпением смотрел на океан. И в одно прекрасное утро увидел на далекой голубой поверхности черную точку. Нет, не точку… Щепку! А ровно в полдень от нее отделились две крохотные точки, которые мгновенно оказались надо мной. Они не увеличивались постепенно, а просто превратились в огромных, ревущих, металлических чудовищ, которые пролетели так низко, что можно было рассмотреть заклепки на блестящих стальных днищах.

Рев, гул, вой, свист! Динамический удар воздушной струи сшибал листву, ветки, валил людей, в нескольких домах сорвало крышу. Аборигены с воплями ужаса разбегались в стороны, некоторые падали ниц, закрывая голову руками и вжимаясь в землю.

Мелькнув над поселком, самолеты исчезли. Наступившая тишина заложила уши, словно пробки из мягкой резины. Медленно оседала пыль, крохотными парашютиками опускались, кружась, сорванные листья. Они не успели достичь земли, как кошмар повторился – самолеты зашли на второй круг! На этот раз каждый дал залп – это было величественное и страшное зрелище: ударил гром, желто-красные огненные струи вырвались из-под крыльев, сигарообразные тела ракет устремились вперед, а через секунду на Куполе-Близнеце раздался ужасающий грохот, полыхнуло пламя, дрогнула земля, посыпались скалы… Вряд ли жрец Анан, который с раннего утра жег жертвенный костер и молился перед статуей Макумбы, был готов к ракетному удару! Даже я не ожидал такого поворота.

Чиркнув крыльями по испуганному небу, штурмовики сделали очередной разворот. На этот раз они шли еще ниже – казалось, заостренные кромки плоскостей срежут крыши домов, сбреют верхушки деревьев и срубят головы тем, кто хоть немного возвышается над поверхностью земли. Но таких, практически, не было. Все племя распростерлось на жухлой выгоревшей траве, забилось под деревья, спряталось в камнях. Искаженные лица, остекленевшие глаза, открытые рты… Мужчины бросили оружие и впали в транс, женщины кричали, дети плакали.

Только могущественный и смелый пришелец, гордо выпрямившись на дрожащих ногах, стоял посередине поляны и, воздев руки вверх и в стороны, оберегал неразумный народ нгвама от хищных железных птиц. Именно благодаря ему, на этот раз, все обошлось благополучно: грохот реактивных двигателей исчез вдали и больше ничего не случилось – самолеты растворились в небе и уже не вернулись.

– Большой Бобон веело! Бобон веело! – восторженно скандировала окружившая меня радостная толпа. Многие опустились на колени, некоторые, приблизившись вплотную, трогали мою одежду и пытались потереться носами о руки.

– Большой Бобон веело!

На языке нгвама слово «веело» означает высшее проявление смелости, мужества, самопожертвования и отваги.

Я гордо распрямил спину и даже приподнялся на цыпочки, чтобы все племя могло видеть своего героя. Все-таки дикари борсханских джунглей ценили меня гораздо выше, чем коллеги, друзья и знакомые в Москве. Не говоря уже о начальниках. Причем, оценка эта была всесторонней: тут я и Большой Бобон, и веело…

Я снисходительно улыбался, принимая восхваления. Никто не знал, чего мне стоило это испытание – чуть штаны не намочил. Правда, «чуть» не считается.

Через несколько минут внимание аборигенов переключилось: они с возбужденными криками показывали вверх – туда, где раньше находилось капище Макумбы. Даже с большого расстояния было видно, что там все уничтожено. Рухнул зловещий Черный палец, обломки окружающих скал засыпали всю площадку, статую злого духа наверняка снесло в пропасть. Вряд ли уцелел и его служитель Анан.

– На колени перед Большим Бобоном! – это уже закричал появившийся откуда-то Твала.

Сейчас он не был похож на вождя племени. Обычный старый, потрепанный жизнью абориген. Без боевой раскраски, без головного убора из перьев, без жезла – символа власти, без даже той самой трубочки – ее отсутствие наглядно выдавало обман и подтверждало мои предположения о том, что он злоупотребляет служебным положением и безосновательно преувеличивает свои достоинства. Но подданные беспрекословно выполнили его команду и снова повалились на колени.

– Твой президент оказался могущественней Макумбы и жреца Анана, – сказал Твала. – Их больше нет. Народ нгвама достаточно силен для того, чтобы поклоняться сильному Богу. Назови имя своего Бога!

Как всегда, вождь Твала путал реальность и вымысел. А точнее, реальную силу президента США и силу вымышленного Бога, который якобы наслал самолеты на его племя. Но, в конце концов, мне это было на руку. Надо только придумать красивое и звучное имя…

Я задумался. Идея пришла неожиданно, и мне понравилась.

– Моего Бога зовут Юджин, – гордо сказал я, еще больше выпятив грудь. – Отныне он будет и вашим Богом.

– Да будет так! – Вождь Твала приложил к груди соединенные ладони и коснулся их подбородком. – Мы будем поклоняться ему так же верно, как служили Макумбе. У него всегда будут богатые дары…

Я одобрительно кивнул.

– Хорошо. Но ему надо будет поставить изваяние. Каждый Бог должен иметь материальную оболочку. Должен иметь тело.

Вряд ли вождь Твала понял, что такое материальная оболочка. Но общий смысл моих слов распознал верно.

– Мы поставим тотем. Красивый тотем, – охотно подтвердил он. – Ты укажешь нам подходящее место?

– Да, конечно, – сказал я. – Оно должно быть не таким мрачным, как Черное ущелье. Потому что Юджин – это добрый Бог, который пошлет народу нгвама много дичи, рыбы, фруктов. Но Юджин не любит человеческих жертвоприношений!

Окружившие нас туземцы слушали внимательно и почтительно.

– Вам придется отказаться от этого обычая. Можете приносить в жертву только птиц, рыб и животных. Приносить в жертву людей отныне – табу! Очень строгое табу!

– Хорошо, – сказал вождь Твала и смиренно склонил голову, как будто я и был великим Богом. В этот день он неотступно ходил за мной по пятам. И даже в хижине сидел на пороге и не спускал с меня глаз. При нем я сел за рацию и вызвал американского резидента.

– Спасибо, старик, – сказал я. – Спектакль удался на славу. Меня уже не собираются есть. Наоборот, я в большом почете. Вождь Твала сидит на полу и смотрит, как прирученная собачка.

Вождь Твала действительно то смотрел на меня, то осматривался по сторонам. При всей своей продвинутости он явно не понимал, как можно разговаривать с тем, кого нет поблизости.

– Я твой должник. Ты меня здорово выручил, Юджин!

Вождь Твала упал на пол и закрыл лицо руками. Но глаза смотрели сквозь неплотно сдвинутые пальцы.

– Ладно, – снисходительно сказал резидент. – Как говорят в России: «Долг платежом красен!»

– Ничего себе! С каких это пор ты стал изучать русские пословицы, Юджин?

Глаза Твалы зажмурились, очевидно, от благоговейного ужаса.

– Да так, прочел случайно в одной книжке.

Гм… Странно.

– Еще раз спасибо, Юджин.

Я выключил рацию.

Твала проявил признаки жизни.

– Неужели ты говорил с… С самим…?

Он не смог произнести имя, только показал пальцем вверх, на крышу из пальмовых листьев.

– Конечно, с Юджином. Ты же слышал. Я сказал, что ты будешь отвечать за его тотем.

– Да, я слышал, – дрожащим голосом сказал вождь Твала. – Его тотем не будет ни в чем нуждаться!

– Иначе тебя постигнет судьба Макумбы! – нагнал холоду я.

1500 метров над Африканским континентом.

Борт «Ту‑95 РЦ»

В «Ту‑95 РЦ» герметизирована только пилотская кабина. Зачем отапливать и поддерживать нормальное давление в огромном фюзеляже: при необходимости можно защитить только наиболее чувствительные приборные блоки, это гораздо экономичней…

Поэтому Симаков вначале снизился до полутора тысяч метров, и только тогда бортинженер Высоков впервые за весь полет открыл дверь и вышел в не успевший прогреться, выстуженный, как морозильная камера, покрытый инеем фюзеляж. За ним без особой охоты пошел Заносов: командир послал его для подстраховки. Только в кино все рвутся в самое пекло и готовы вылезти даже на самолетное крыло, в реальной жизни находится не много желающих рисковать. И вряд ли можно осуждать людей за то, что они, в большинстве своем, не герои.

Здесь грохот и вибрация были вообще непереносимы, а от холода начали стучать зубы.

«Ничего, сейчас потеплеет», – машинально подумал Высоков, хотя не это сейчас было главным.

Достав из чемоданчика с инструментами гаечные ключи, штурман и бортинженер быстро отвинтили люк для регламентных работ, за которым открылся темный проем. Высоков посветил туда фонариком.

Крыло внутри выглядело как приплюснутый тоннель с косой крышей. Метра два в ширину, сантиметров семьдесят высотой, все в переплетении трубопроводов, кабелей, проводов…

Вдруг в темноте раздалось какое-то шевеление, громкий скрип, скрежет, тут же в крыло проник свет и резкий ветер, а впереди стало как будто свободней. Командир выпустил шасси. Это, конечно, еще больше уменьшило скорость и увеличило расход топлива, но подобраться к двигателю стало легче.

– Ну, Вася, будь наготове! – сказал бортинженер, хотя вряд ли мог бы уточнить, что он имеет в виду.

Заносов тоже ничего не понял. Но ему было достаточно того, что лезть в эту зловещую щель предстоит другому.

– Давай, Петя, с Богом! – Он хлопнул напарника по напряженной спине.

Высоков неуклюже пролез в щель и, стоя на четвереньках, принялся с трудом протискиваться в глубину крыла. За собой он тащил тяжелый аварийный чемоданчик.

До двигателя было метра четыре, но этот путь занял целую вечность. Он расцарапал лицо и руки, разорвал комбинезон на плече, вывозился в солидоле и грязи. Когда он подобрался к цели своего путешествия, то увидел под ногами бездну, над которой висела стойка с четырьмя черными колесами, каждое размером с половину человеческого роста. На дне бездны раскинулась серо-желтая холмистая пустыня с торчащими скалами. По пустыне неслась скособоченная крестообразная тень, от которой убегали то ли лошади, то ли козы.

У майора перехватило дыхание, и он чуть не потерял сознание. Возможно, оттого, что в лицо бил холодный и упругий поток, забивавший нос и рот, мешающий дышать. Однако стало гораздо теплее. Он с трудом развернулся и принялся рассматривать остывший серый обтекатель двигателя.

Огромный самолет, словно раненый дракон, с шумом и ревом несся над Африкой, пугая жирафов, носорогов и даже львов. Крыло заметно прогибалось и вибрировало. Под ногами зияла открытая гондола шасси. Как можно искать неисправность в таких условиях?

Больше всего майору хотелось вернуться в кабину. В конце концов, там он окажется в одном положении со всеми остальными. И будет делать то, что делают они. Может, и обойдется – дотянут как-нибудь. А если поступит приказ покидать машину – ну и прыгнет, как все… Да, гораздо проще, когда от тебя лично ничего не зависит. Но надо хотя бы посмотреть, хотя бы обозначить какие-то действия, чтобы товарищи не сказали, что ты ничего не сделал, а просто наложил в штаны…

Вцепившись в какую-то стойку, бортинженер выпрямился, подсвечивая фонариком, осмотрелся по сторонам. В конце концов, он вылез в крыло, он добросовестно искал неисправность, и не его вина, что он не смог ее найти!

А это что? Какие-то брызги, а здесь они сливаются в одно большое пятно, которое протянуло вниз щупальца-потеки… Вот она – причина! Протечка в трубопроводе! Вот здесь, на изгибе медной трубки… Причина настолько наглядна, что не заметить ее невозможно! Даже сделать вывод, что не заметил, – невозможно! Хотя зачем делать вид? Можно просто устранить неисправность! Наложить хомут – и все, что может быть проще… Где хомут?

Он полез в свои инструменты. Но одно дело – открыть чемоданчик на ровной поверхности и спокойно искать то, что тебе нужно, а совсем другое – сидеть над бездной, как пташка на жердочке, и с трудом копаться в узкой щели, перебирая ключи, пассатижи, мотки проводов, плавкие предохранители и прочую ерунду… Вот скотч, пригодится. А где же хомуты?! Он раскрыл чемоданчик пошире, но тут самолет тряхнуло и все содержимое посыпалось вниз, в пустыню с черными скалами… Черт! Самолет набирал высоту! Что происходит?!

Пнув ногой ставший ненужным чемодан, Петя Высоков машинально ощупал карманы комбинезона. Что это? А‑а‑а, слон… Он и не очень похож на слона, но это амулет, а амулеты всегда помогают… Скотч и пластилиновый слон. Обычный пластилин, амулетом его сделало прикосновение маленьких пальчиков Мишани… Где здесь отверстие? Скорей всего под штуцером. Его и не видно, настолько крохотное, но судя по следам масла – вот оно… Обмазываем пластилином, теперь скотч, опять пластилин, снова скотч… Вон какую гулю навертел, только долго ли она продержится? Выдержит ли давление масла, а если выдержит, то сколько? Если хотя бы половину пути – все будет в порядке! Домотаем весь скотч – маслом кашу не испортишь! Все! Ура!

Победитель всегда ощущает адреналин в крови. Энергия требовала выхода, а мочевой пузырь – освобождения, и Высоков помочился в бездну, на недалекую снежную вершину. Вот почему Симаков набрал высоту… Но сейчас ни бездна, ни вершины его совершенно не пугали. Сбросив вниз пустой чемодан, майор стал протискиваться обратно. Теперь путь прошел быстрее, и вскоре он увидел испуганное лицо штурмана.

– Ну что?!

– Все нормально! – Петя покровительственно похлопал молодого человека по плечу. – А теперь принеси ведро и выплесни во-он туда…

– Какое ведро?

– То самое. Нам еще долго лететь. Кстати, сколько времени меня не было?

– Двадцать минут…

– Вот видишь, а ты боялась! Вынесешь ведро, а потом привинтишь люк на место. Сам. А я устал.

– Конечно, конечно, товарищ майор.

В кабину вернулся совсем не тот майор Высоков, который вышел из нее полчаса назад. И дело было не в перепачканном комбинезоне и чумазом кровящем лице. В кабину вернулся победитель.

А через минуту лопасти второго двигателя ожили и вновь превратились в прозрачный круг, как, собственно, и должно было быть.

«Ту‑95 РЦ» вернулся на Базу в расчетное время. Импровизированная латка на трубопроводе выстояла весь полет. Как сказал бригадир ремонтников, такого просто не может быть, ибо противоречит законам физики. Но, очевидно, одной физикой законы мироздания не исчерпываются.

Глава 4

Праздник Полнолуния

За 10 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

Столь крупных и ослепительно ярких звёзд на чёрном небе я уже давно не видел. Полная луна была такой громадной и близкой, что казалась не настоящей, а рисованной, как в стереокино моей молодости. Где-то в темноте ритмично били там-тамы.

Я прошелся по поселку в поисках дочери вождя. Бегиме нигде не было.

На большой поляне весёлыми огоньками мерцали крохотные костерки, вокруг которых копошились темные тени. Нгвама вроде бы занимались какими-то делами, но только для вида: их головы постоянно поворачивались к центру площади, где под бархатными дуновениями пахнущего океаном ветерка мерцали, переливались оранжево-красно-багровыми оттенками, притоптанные угли главного кострища. Это от него исходил дурманящий дух запекаемого мяса. Два туземца ходили вокруг и прибивали вспыхивающие язычки пламени длинными палками с раздвоенными концами.

В нескольких метрах, на невысоком, но широком кресле, плетённом, похоже, из ротанга, под человеческим черепом сидел, скрестив под собой ноги, вождь Твала. На его невозмутимом лице играли желто-красные отблески тлеющих углей. Глаза были прикрыты. Только ноздри раздувались, выдавая неравнодушие к дразнящему запаху. Рядом стояла невысокая скамеечка жреца Анана. Сейчас она предназначалась для меня. По обе стороны застыли воины с факелами в одной руке и копьями в другой, сзади томилась свита, нетерпеливо, должно быть от голода, переминаясь с ноги на ногу. Атмосфера голодного нетерпения гасила ощущение праздника. Видно, не так уж сытно живется великому народу нгвама!

Я медленно обошел площадь. Нервное напряжение, с которым совсем недавно относилась ко мне мужская половина племени, сейчас исчезло. Исчезла и «скелетная» раскраска: все воины, как один, нанесли на себя раскраску вождя Твалы. Угрюмые гримасы и угрожающие взгляды сменились добродушными, почтительными улыбками. Может, это объяснялось атмосферой праздника, может – признанием моего могущества, а может, просто ожиданием предстоящего пиршерства. Да и вообще, нгвама не злопамятны. Действительно: чего им долго таить обиды? Свежий воздух, простая здоровая пища, размеренная жизнь, содержащийся в гусеницах витамин F, способствующий смешливости и хорошему настроению, моментальное удовлетворение сексуальных желаний и – главное – отсутствие зависти, конкуренции, стрессов и других «прелестей» цивилизации!

Бегиме я так и не нашел, вернулся к костру и занял место рядом с вождем. Воины почтительно пропустили меня и снова сомкнулись вокруг.

Один из крутившихся вокруг кострища туземцев отложил раздвоенную палку и взял некое подобие копья с длинной и очень тонкой спицей на конце. Похоже, это заточенный ружейный шомпол.

Абориген потыкал своим орудием в тлеющие угли. Несколько раз шомпол вонзился на всю длину, после чего был внимательно осмотрен в свете факела и даже обнюхан.

– Хайме! – «Повар» взмахнул рукой, и его напарник подобием широкой тяпки стал осторожно сгребать горящие угли от центра к краям. Под углями обнаружились раскаленные камни. Их также раскатали в стороны, открывая аппетитные бело-розовые дымящиеся куски. Густой аромат дыма, жареного мяса и пряных специй вырвался на волю. Привлеченное запахами племя завороженно собралось вокруг.

Вождь Твала одним движением руки передвинул факелоносцев вперёд.

В ярком свете толстая повариха сноровисто выкладывала угощение на неизвестно откуда взявшиеся большие деревянные блюда.

– Ух! Ух! Ух! – Обняв друг друга за плечи, аборигены начали медленно двигаться по кругу, подпрыгивая и сильно ударяя пятками о землю. – Ах! Ах! Ах!

Издавая утробные звуки, народ нгвама в экстазе закружился вокруг жарких остатков очага, старательных поваров, нафаршированных душистыми травами кусков питона, вождя и капитана российской разведки Дмитрия Полянского.

Всё это выглядело до дикости неправдоподобно. И страшновато. Ведь это не просто этнографический экскурс в каменный век. Это настоящий каменный век вокруг меня! И никто не знает, что на уме у этих людей.

Я посмотрел на жуткую мимику черепа, ожившего в чередовании теней и вспышек кучки углей. Невозмутимое лицо Твалы под ним тоже напоминало череп.

Большой кусок поджаренного мяса поставили на плоский камень перед вождем. Тот, действуя острым камнем и куском расщепленного бамбука, словно ножом и вилкой, отрезал кусочек и отправил в рот. Прикрыв глаза, не суетясь и как будто не боясь обжечься, медленно прожевал.

Всё племя замерло в ожидании. Наконец Твала кивнул головой.

Хоровод радостно завопил и тут же, не переставая приплясывать и «петь», преобразовался в спираль, начинающуюся сразу за спиной вождя. У нгвама тоже, оказывается, есть очереди!

Большие блюда, как и следовало ожидать, поставили перед вождем Твалой и мной. Допущенной к ним оказалась и свита вождя.

Остальные, пританцовывая и напевая ух‑ух‑ух, ах‑ах‑ах, терпеливо ждали своей очереди – все как в цивилизованном обществе. «Повара» длинными железными ножами нарезали мясо и наделяли сначала мужчин – то ли по старшинству, то ли по цвету и длине палочки, а потом женщин и детей. Блюд у них не было. Кто-то клал пищу на большие зеленые листья, кто-то накалывал на заостренные палки, кто-то просто хватал руками и перебрасывал с ладони на ладонь, чтобы не обжечься. Получившие порцию переставали петь и поспешно отходили к своему костру.

Несколько женщин разливали из большого деревянного чана какую-то мутную жидкость, желающие могли взять наполненные ею небольшие тыквочки со срезанным верхом. Откуда-то появилась Бегиме, она принесла мне такой же первобытный бокал и села рядом. Тыквочка вмещала около литра, от ее содержимого шел острый алкогольный запах.

Я замешкался, но все пили с удовольствием, и я ловил косые взгляды: «Мол, что это Большой Бобон брезгует?!»

У первобытных народов пренебрежение угощением считается серьезным оскорблением. Пришлось пригубить. Это оказалось довольно традиционная для Африки и для Южной Америки, где я ее и пробовал, пальмовая водка – чича. Здесь ее называли – вхавха. Вкус мог быть и получше, но запивать горячее пропаренное мясо ею было хорошо. Казалось, что градусов в пальмовом зелье почти нет, но впечатление оказалось обманчивым: вскоре я захмелел, расслабился, нервы успокоились. Со всех сторон раздавались чавканье, сопение и треск дров в кострах. Бегиме что-то тихо шептала мне на ухо.

Прошло около часа. Наконец вождь Твала отодвинул от себя почти опустошенное блюдо, обливаясь, допил вхавху и, отбросив тыкву, хлопнул в ладоши.

Тут же из темноты вынырнул седой бородатый старичок, который в свете костра казался огненно-рыжим. В руках он держал две трубки с длинными мундштуками из бамбука, на которые были насажены выдолбленные кукурузные початки. Вручив их вождю и жрецу, старичок запалил от ближайшего факела тонкую лучину и, начав с вождя, дал им прикурить.

Я огляделся – почти все, включая женщин, детей и стариков, раскуривали трубки.

Вскоре наступило всеобщее веселье. Женщины, откровенно кокетничая, терлись о мужчин. То тут, то там раздавались вспышки буйного смеха. Приторный запах каннабиса поплыл над поляной. Неужели и первобытные племена Африки поражены наркотизмом? Но наркомания усугубляет риск вырождения! И я, цивилизованный человек, должен спасти несчастных, прекратив это безобразие! Причем немедленно! Только надо освободить руки…

Одной я обнимал Бегиме, а второй держал точно такую же трубку! Откуда она взялась? И почему мы курим ее по очереди? Это так интимно и наверняка налагает какие-то обязательства… Что скажет ее отец? Я бы на его месте, несомненно, рассердился!

Но вождь Твала блаженно смеялся. Шея его вытянулась, как у жирафа, оскаленное лицо вознеслось вверх и маячило рядом с неполным диском бледной луны. Гашишный дым затягивал яркие звезды.

– Оставайся с нами, Большой Бобон, – прогремело из низких облаков.

– Я подумаю, великий вождь!

Как я ни старался придать голосу солидность, а чертам лица каменную монументальность – ничего не получалось. Губы разъезжались в глупой улыбке, и беспричинный смех рвался наружу. Бегиме тоже смеялась, ощупывая мои плечи. Ее прекрасное лицо было совсем близко… Какой прекрасный макияж!

Рядом огненно-рыжий старичок принялся по-звериному совокупляться с толстой красавицей, отвисшие груди которой судорожно подметали вытоптанную траву.

Я целомудренно отвернулся, но и тут открылась не самая высоконравственная картина: жилистый «повар» яростно вбивал в землю молодую самочку. Та, в противофазе, подбрасывала его и громко визжала.

Шокированный, я повернул голову в другую сторону – растрепанная седая женщина, оседлав вождя Твалу, тяжело подпрыгивала, будто готовилась финишировать в утомительной скачке.

Ну и ну! Что происходит? Впрочем, какая разница! Первобытным нравам свойственна естественная простота…

– Твоя хитрость и коварство будут наказаны, чужеземец! – зловеще произнес разорванный пополам Анан, вытянув губы трубочкой на добрых два метра – прямо к моему уху. – Ты предстанешь перед тенью повелителя духов!

– Да ладно, старичок! Перед кем надо, перед тем и предстану! – со смехом произнес я и опрокинулся на голую землю. Неровности почвы, кочки и камешки безжалостно впились в ставшее гиперчувствительным тело.

Мне уже не хотелось никого спасать. Хотелось самому быть спасенным. И спасатели, по счастью, оказались рядом – несколько хорошеньких полуголых аборигенок присоединились к Бегиме, пытаясь оживить бездыханного Дмитрия Полянского. Маленькие ручки гладили спину, грудь, целенаправленно забирались в шорты. Было очень приятно. Когда она успела сделать маникюр? И педикюр!

Собравшись с силами, сквозь густеющую перед глазами пелену, я в последний раз осмотрелся по сторонам. Вокруг крутился широкоформатный цветной порнофильм с эффектом присутствия.

Свальный грех крепчал! Тинто Брасс со своим «Калигулой», помахав рукой, уходил на отдых… И я, забыв про чувство долга, перестал сопротивляться и дал себя засосать в разгульный смерч Вальпургиевой ночи, закручивающийся под огромными звездами Борсханы.

За 10 дней до дня «Ч».

Москва. Белый дом

На этот раз Президент в работе Совета Безопасности не участвовал, что придавало происходящему совсем другую окраску: обычное оперативное совещание, рядовое событие для привыкших заседать министров и других чиновников специальных структур высокого ранга.

Поэтому происходило оно не в Кремле, а в Доме Правительства, и в другом зале – поменьше и не таком помпезном. Нет, здесь тоже имелись дорогая кожаная мебель, полированный стол, правда не овальный, а круглый, зеркальный паркетный пол без единой пылинки. И шитые вручную девять гражданских костюмов сидели на участниках совещания по-прежнему безукоризненно, как и один маршальский мундир, который, впрочем, тоже шили вручную, и тоже по заказу, только не в Милане, а в Москве. Но золотой лепнины, исторических стен и колонн, мимо которых ходили русские цари, здесь не было.

И общая атмосфера… атмосфера была совсем иная. Присутствие Первого лица нивелировало всех остальных: перед Президентом сидели отформатированные и приведенные к общему знаменателю, лишенные индивидуальности покорные исполнители его воли. Сейчас же каждый чувствовал себя крупной самостоятельной фигурой, ощущал свою значимость и не считал зазорным демонстрировать личностные качества, хотя многим по чисто объективным причинам было бы лучше этого не делать.

– Мы провели сложнейшую операцию и, применив дальний морской разведчик, «вскрыли» оперативную обстановку в районе предполагаемого запуска, – медленно прочитал пожилой министр обороны в тяжелом от наград маршальском мундире. И с явным облегчением произнес:

– Подробности доложит начальник оперативного управления главного штаба ВМФ!

Контр-адмирал Воловик был как всегда в тщательно отглаженном черном кителе и как всегда владел обстановкой. Он подал знак, сидящий в углу неприметный капитан-лейтенант щелкнул тумблером, и бесшумные жалюзи отрезали зал от дневного света. Зато на вспыхнувшем экране появилось изображение карты мира.

Четкая красная линия с силуэтом черного самолетика, пересекая северную Европу и Африканский континент, протянулась от Мурманска до середины Атлантического океана и вернулась обратно. Красные цифры поясняли, что длина маршрута составила 11 тысяч километров.

– На высоте девять тысяч метров морской разведчик преодолел в оба конца двадцать две тысячи километров, – голосом продублировал контр-адмирал открывшуюся картину и машинально погладил шкиперскую бородку. – Общее время полета составило почти сутки. В районе, обозначенном черным кружком, была произведена дозаправка в воздухе… Этот полет продемонстрировал мощь отечественной летной техники, а также высокую боеготовность и отличную выучку экипажа…

Похожий на одряхлевшего льва, Министр обороны удовлетворенно кивал. Отсутствие Президента не означало, что тот утратил интерес к проблеме. Просто частности его не интересовали, он ждал конечного результата. Но, освятив своим присутствием первое заседание, Верховный Главнокомандующий дал понять, что придает вопросу приоритетное значение. А следовательно, о ходе работы ему обязательно будут докладывать, не зря скромно сидит в конце стола замруководителя президентской Администрации. И здесь очень важно правильно подать работу своего ведомства. Тем более, что полет на одиннадцать тысяч километров, да еще с дозаправкой в воздухе, это вам не хухры-мухры. Это наглядный и весомый вклад Минобороны в выполнение поставленной военно-политической задачи! Кто еще из присутствующих летал через полмира и заправлялся в воздухе? То-то же! Вот и сидят с кислыми рожами… Что им докладывать, когда подойдет черед? МИД пробубнит всякую чепуху: дескать, ориентировали посольства на разоблачение агрессивной сущности правящего режима США… СВР сошлется на секретность и заверит, что работа близка к завершению, да и остальные отделаются общими словами…

– Ближе к делу, товарищ… товарищ генерал, – постучал ручкой по столу председательствующий – секретарь Совбеза. – На то они и летчики, чтоб летать. Какие получены результаты?

Министр обороны незаметно усмехнулся. Нет, это секретарь не со зла, и не потому, что завидует успехам военных или хочет пролить воду на чужую мельницу. Просто он человек сугубо штатский, который не разбирается не только в тонкостях дальней разведки, но и в воинских званиях. Да и вообще ни в чем не разбирается. Совершенно пресный, бесцветный человек, из этих, новой формации. Все достоинства – личная преданность, отсутствие самостоятельности и инициативы. Но он хоть безвредный, а остальные… Промахнешься или просто дашь слабину – и все, сожрут!

– Есть ближе к делу, – четко ответил Воловик и вывел на экран фотографию западного побережья Африки и акватории Атлантического океана.

– Разведка обнаружила, что в интересующем нас районе находится атомный авианосец ВМФ США «Холидей» в сопровождении ракетного крейсера «Громовержец» и эсминца «Стремительный»…

Контр-адмирал сыпал сведениями об обнаруженных в Атлантике военных кораблях и подводных лодках, но девять членов Совета Безопасности слушали его вполуха. К чему такие подробности? Пусть их изучают в штабе ВМФ! Для Совбеза это мелковато! Солидные мужчины начали переговариваться и что-то чертить в своих блокнотах.

Почувствовав настроение участников, Воловик позволил себе оживить доклад.

– Аппаратура самолета-разведчика настолько совершенна, что она позволила сделать совершенно уникальный фотоснимок, который, конечно, представляет интерес не только с точки зрения этнографии, но и как иллюстрация наших разведывательных возможностей…

На экране появилась фотография снятых с большой высоты джунглей. Она стала быстро увеличиваться, будто камера понеслась вниз. Сплошная зелень надвинулась, расступилась, открывая распростертого на камне белого человека, над которым склонились две черные фигуры.

В зале наступила мертвая тишина.

– Что это? – недоуменно спросил кто-то.

– Какой-то первобытный обряд…

Воловик дал предельное увеличение, так что в черной руке можно было рассмотреть что-то вроде ножа, кромсающего белую, залитую темной жидкостью грудь.

– Похоже, они хотят вырезать ему сердце…

– Н‑да-а‑а…

В другой аудитории реакция была бы куда более бурной, но здесь собрались государственные мужи, привыкшие сдерживать свои эмоции, а главное, уверенные в том, что с ними ничего подобного никогда случиться не может.

– Дикари есть дикари! – философски подвел итог увиденому председательствующий. – Но к нашей проблеме это никакого отношения не имеет… Гораздо больший интерес представляет американский авианосец!

– Да, конечно, – поспешил согласиться Воловик и снова вывел на экран карту Атлантики вдоль Африканского побережья.

– Авианосец «Холидей» находится в плановом рейсе, однако он несколько изменил расчетный курс… Вот, видите, это отмечено пунктиром… Но при новом курсе он отдаляется от района запуска…

– Значит, и это не имеет отношения к нашему вопросу, – облегченно вздохнул секретарь. – Только до запуска еще десять дней. Картина наверняка изменится…

Пожилой министр шевельнулся, столь же значительно, как может пошевелиться монументальная каменная статуя.

– Конечно, изменится, – басом прогудел он. – Только мы еще пошлем разведчика. Раз, два, три… Сколько надо будет – столько и полетят…

– Тогда другое дело, – кивнул председательствующий. – Теперь послушаем Директора Службы внешней разведки.

Аккуратный человек с седыми висками встал, одергивая неброский серый костюм.

– Могу сказать только одно: мы выполнили целый ряд очень сложных и ответственных мероприятий. Они, конечно, не столь масштабны, как полет «Ту‑95», но гораздо более засекречены. И я уверен, что поставленная задача будет выполнена!

Министр обороны саркастически усмехнулся и закрылся ладонью. Председательствующий, напротив, – остался доволен.

– Прекрасный ответ! Очень емкий, краткий и оптимистичный…

За окном летели желтые листья. Оперативное совещание продолжалось.

За 9 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

На следующий день после праздника Полнолуния началось изготовление тотема нового Бога. Как знаток в этой отрасли, я вначале нарисовал его на пыльной площадке перед хижиной вождя. Сам Твала и четыре аборигена глубоко преклонного возраста внимательно следили за моими усилиями.

– Смотрите: вот одна голова, над ней вторая, а над ней третья и четвертая. А потом идет пятая, вот так… И каждая голова улыбается, потому что Юджин – это добрый Бог!

Художники и резчики принялись что-то озабоченно обсуждать, потом обратились за разъяснениями к вождю. Твала тоже был несколько растерян.

– Как может голова расти не из шеи, а из другой головы? И почему из нее растут не волосы, а следующая голова? И почему так много голов?

Я почувствовал себя ученым богословом, призванным раскрыть необразованной, но любознательной пастве тайны Священного писания. Точнее, самозванцем, выдающим себя за ученого богослова.

– Потому, что именно так выглядит Юджин! (Прости меня, коллега!) Одна голова следит, чтобы у нгвама был хороший урожай, вторая – чтобы на охоте попадалось много дичи, третья отгоняет грозы и ураганы, четвертая защищает от диких зверей, пятая… А пятая дает народу много сильных детей, из которых вырастут хорошие воины!

Твала удовлетворенно кивнул, перевел все сказанное, и творческая интеллигенция просветленно заулыбалась. Один старец прошамкал что-то, обнажая почти беззубый рот.

– Они хотят сделать шестую голову, – пояснил Твала. – Пусть защищает от землетрясений!

Я задумался. Так можно дойти и до десяти голов, и до двадцати. А сроки поджимали.

– Этим займется третья голова. Она отгоняет и землетрясения, и цунами, и ливни. А вот здесь, внизу, надо оставить длинную ногу. И вкопать ее глубоко в землю, чтобы Юджин стоял крепко и долго!

– Ты очень хорошо разбираешься в тотемах, – почтительно сказал вождь и склонил голову перед мудростью пришельца. Творческая интеллигенция последовала его примеру.

Я напустил на себя важный вид. Все-таки у простых народов легко снискать славу ученого. Ведь все мои познания почерпнуты при посещении ресторана «Тотем» в Париже. Там у входа стоит высоченный, метров восемь-десять, столб – из нескольких десятков голов с веселыми, печальными, угрожающими лицами. Я только заимствовал и несколько упростил эту идею. Кстати, что подавали в ресторане, я не запомнил.

И работа закипела. В помощь мастерам были выделены десять сильных мужчин, я прошел с ними в лес, выбрал подходящее дерево и ткнул в него пальцем. Слаженно застучали каменные топоры и стальные мачете. А к вечеру толстое ровно ошкуренное бревно лежало на площадке над рекой, с которой открывался прекрасный вид на океан.

Потом началось таинство создания Великого Юджина. На глазах у всего племени я лично обвел площадку магической линией. Под страхом смерти переступать ее могли только резчики, художники, я и те, кому я разрешу. Этот запрет, как и все табу, исполнялся неукоснительно. Как ни странно, но даже свиньи и птицы, свободно бродящие по опушке, тоже не пересекали запретную черту.

С раннего утра и до позднего вечера здесь стучали топоры, потом наступило время более тонкой работы: в ход пошли каменные ножи, замысловатой формы резцы, сверла из звериных и акульих зубов.

Постепенно тотем принимал нужные очертания: вначале появилась одна улыбающаяся голова с широко раскрытыми глазами, потом вторая, третья… Они чем-то напоминали гигантские вытянутые головы с острова Пасхи. Я не ожидал от престарелых аборигенов больших художественных достижений, но как оказалось – зря. Пока резчики вырезали четвертую и пятую головы, художники отделывали уже готовые. Лица выкрасили в желтый, розовый, зеленый, красный и белый цвета. В глазницы желтого лица вставили зеленые камни, в остальные – контрастирующие с основным цветом – желтые, красные, синие камни и перламутровые раковины. Улыбающиеся губы обвели красной и белой краской. Использовались только цвета добра, а потому тотем имел яркий и жизнерадостный вид.

Через неделю работы были закончены. Оставалось самое сложное и рискованное – вдохнуть в Великого Юджина душу. Сделать это мог только один человек – Бесстрашный Пришелец, Добрый покровитель народа нгвама и личный друг Великого Юджина – Большой Бобон. Для этого он один остался за магической чертой на всю ночь. Звучали странные песни, которых никогда не слышали окружающие скалы, в сполохах костра извивалась тень Умелого Мага, иногда стучал топор. Но народ нгвама в эту опасную ночь спрятался в свои хижины, закрыв глаза и заткнув уши.

Только когда забрезжил рассвет, пять крепких подмастерьев с закрытыми глазами осторожно приблизились к запретной линии. Но Большой Бобон разрешил им подойти ближе и доверил поднять Великого Юджина. Силачи поставили тотем в глубокую яму и крепко забили ее землей и битыми камнями, так что теперь Юджин стоял незыблемо, как скала.

С первыми лучами солнца народ нгвама пришел поклониться новому Богу. Вначале вдалеке, перекрывая шум ветра и шелест деревьев, послышался бой там-тамов, потом на поляну осторожно вышли аборигены – в яркой праздничной раскраске, тяжело груженные дарами для Великого Юджина. Одни несли насаженные на толстые деревянные вертела тушки свиней, другие – гирлянды ощипанных птиц, третьи – корзины с бананами, ананасами и другими фруктами. Впереди шел вождь Твала.

Барабаны смолкли. Всё племя застыло возле магической линии, зачарованно разглядывая нового идола. Свергнутый Макумба не шёл ни в какое сравнение с Юджином. Отвратную, пугающую рожу монстра заменили добрые лица. Пять вытянутых голов, одна над другой – уходили вверх на высоту более трёх метров. И каждая улыбалась. Юджин был красив и добр, яркие краски, не уступающие пестроте оперения местных птиц, играли на солнце, глаза излучали сияние.

– О‑о‑о! – раздался протяжный восхищенный вздох, и нгвама опустились на колени.

Наступила тишина. Только шумела под обрывом быстрая и холодная река. Момент для идеологической обработки был самым подходящим. Я поднял руку.

– Слушай меня, народ нгвама! Я прибыл к вам, чтобы изгнать злого и несправедливого Макумбу. Вы все видели, как я это сделал. Теперь он не сможет причинить вам никакого вреда. Его больше нет! Вот ваш новый защитник – великий и добрый Юджин!

Вождь Твала быстро переводил.

– О‑о‑о! Аку‑аку! – радовались аборигены.

– Но помните, Юджина нельзя трогать руками. Это табу!

– Табу! Табу! – грозно крикнул вождь, и нгвама распростерлись на земле.

– А теперь можете принести свои дары Великому Юджину и праздновать его появление! – милостиво позволил я. – Магическая черта больше не действует.

И началось ликование. На площадке забурлила восторженная толпа. Передо мной падали на колени, вождю целовали руки, вокруг тотема прыгали в неистовом хороводе. Перед Юджином навалили целую гору фруктов. Целый день племя поклонялось своему новому божеству, на кострах жарились свиньи и птица. Народ нгвама опять ел досыта. И это было настоящее счастье!

Смена тотема, по-моему, немного изменила народ нгвама. Лица мужчин стали добрее, а женщины не казались уже такими страшными. Может, конечно, и не в тотеме дело: моё поколение, в отличие от нынешнего, от водки, пусть даже пальмовой, не дуреет, а становится добрее. Как, собственно, и аборигены.

– Зачем вы порезали свиней и птицу? – спросил я у вождя. – Что вы будете есть завтра, послезавтра, до следующего полнолуния?

Вождь Твала удивился вопросу.

– Но ведь Юджин позаботится о нас! Первая голова пошлет нам богатый урожай бататов и фруктов, вторая – много дичи!

А-а, вон оно что… Это удивительный народ! Нгвама потребовали доказательств близости к Президенту США, но на слово поверили, что маяк – мой амулет… Они истово поклонялись Макумбе, а сейчас еще более рьяно поклоняются Юджину и свято верят, что он обеспечит им сытое будущее! Иными словами, они насторожены и подозрительны, когда речь идет о рациональном, однако безоговорочно доверчивы ко всему иррациональному!

День заканчивался. Сытый и счастливый народ нгвама танцевал вокруг догорающих костров, судя по изрядным запасам дров, они будут прыгать так всю ночь напролет. Такое веселье уже не по моему возрасту. И я незаметно покинул большой праздник племени нгвама.

Солнце громадным воздушным шаром опускалось на горизонт. Я включил рацию и связался с Колосковым.

– Забери меня завтра в шесть тридцать утра. Я запалю костер между Куполом и Близнецом…

– А… А возможность боестолкновения? – озабоченно спросил он.

– Исключена!

– Да это я так, для порядка, – повеселел полковник. – Ясное дело, едрён-ть, я тут всё подготовлю…

– Поготовь сразу вылет через Луанду в Москву. Времени нет. Отбой.

В рот дома грациозно проскользнула Бегиме, а с ней еще три молоденькие девушки и женщина постарше, с грудями, напоминающими клапаны незаклеенных почтовых конвертов и без передних зубов.

– Выпей это, Большой Бобон! – Женщина протянула мне сосуд с орахной.

Но я отвел ее руку. Каждый вечер мне подносили такую маленькую тыквочку, и каждая ночь проваливалась в темную бездну подсознания. Утром я ничего не помнил и, встречая угодливые женские улыбки, признательность и восторженное обожание, ломал голову: чем я заслужил такое отношение? Что же происходит по ночам? Вряд ли от одного лицезрения моей персоны аборигенки были бы так счастливы… Последняя ночь в племени – подходящее время, чтобы разгадать эту загадку!

– Нет, сегодня я не буду это пить! А ты должна пойти сейчас к Великому Юджину и сложить костер, который я подожгу на рассвете!

Ослушаться женщина не могла, но мне показалось, что на лице ее мелькнуло разочарование. А ведь она шла служить Великому Юджину! Что же она теряла?

Бегиме и ее подружки окружили Большого Бобона. Ему ничего не оставалось, как приступить к разгадке тайны борсханских ночей.

* * *

В шесть утра, когда на посветлевшем синем небе ещё висела громадная бледная луна, теперь напоминающая обыкновенный сыр, я – усталый, но довольный, поджег прилежно сложенный отвергнутой весталкой костер и в последний раз проруководил утренней молитвой.

– Спасибо тебе, Великий Юджин! Прими наши скромные дары…

Вождь Твала и его соплеменники стояли на коленях, повторяя за мной каждое слово. Я тоже хотел бы опуститься на колени: ноги подгибались, сил не было. Но нельзя было проявлением слабости разочаровывать аборигенов. Они принесли бананы, кокосы и другие фрукты – мясных даров новый Великий Дух не принимал. И еще, он категорически запрещал каннибализм и смертную казнь. Единственное исключение делалось для того, кто осквернит прикосновением Великого Юджина.

– Пошли нам добычу на охоте, здоровых и крепких детей, обереги от всех опасностей, всемогущий Юджин!

Ровно в шесть тридцать из-за горной гряды вынырнул кудахчущий вертолёт. Ориентируясь на столб черного дыма, «птичка» сделала широкий круг, медленно подплыла и осторожно присела на поляну между Юджином и обрывом. Из вертолёта выпрыгнул незнакомый чёрный пилот. Он был молод, худощав и держал на изготовку старый, но надежный ППШ. Когда он увидел, как дикари несут меня на руках от громадного тотема к вертолёту, он забросил автомат в кабину и захлопал в ладоши. А аборигены тащили фрукты, жареное и копченое мясо, кокосы, тыквы, наполненные пальмовой водкой, вяленую рыбу, связки сушеных целебных листьев… Приветливо улыбаясь, пилот опять запрыгнул в свою машину и принялся сноровисто принимать дары на борт. Последним в чреве вертолета исчез амулет могущественного белого чужака – длинный цилиндр в зеленом брезентовом чехле.

– Возвращайся, Большой Бобон! – кричали обступившие меня молодые женщины, смеясь и гримасничая. Среди них Бегиме особо не выделялась. Она была такой же, как все. Частью затерянного, дикого мира. Я помахал аборигенкам рукой. Целоваться на прощанье тут было не принято.

Вождю Твала я подарил саперную лопатку. Счастливо улыбаясь, он трогал гладкую рукоятку, пробовал острую заточку. Как ребенок!

– Оставайся навсегда, Большой Бобон! – в очередной раз сказал он. – Ты будешь моим советником и будешь пользоваться любовью и уважением всего народа нгвама! У тебя будет много детей, много еды, много власти. Где еще тебе дадут все это?

Мои дети… Н-да… Я знаю точно, что они не будут покорными подданными. Больше того, наверняка они будут бороться за власть в племени. И мало никому не покажется…

Правда, это проблема уже не вождя Твала, а его сына или внука.

– Благодарю, Великий Вождь! Возможно, я вернусь когда-нибудь…

– Подумай, кто тебя ждет там, в твоем мире? – грустно улыбнулся Твала.

Я запрыгнул в кабину, с лязгом захлопнул дверь, отрезая песню во славу освободителя от Макумбы. Загремел двигатель. Винт стронулся с места, быстро набрал обороты и оторвал машину от земли. Нгвама бросились врассыпную и, отбежав, падали на колени и воздевали руки в мою сторону.

Я чувствовал себя божеством, уносящимся ввысь. Деревянный Юджин невозмутимо смотрел мне вслед.

Когда вертолёт взмыл над вершиной Купола-близнеца, в иллюминаторы ворвались яркие солнечные лучи и нежно ощупали моё лицо, будто спрашивая:

– Ну, как ты, Дима?

Я, зажмурившись на секунду, прислушался к себе и, широко раскрыв глаза, ответил вслух:

– Нормально. И на этот раз уцелел…

Пилот, думая, что я обращаюсь к нему, повернулся в кресле и протянул гарнитуру внутренней связи. Этот парень нравился мне гораздо больше прежнего, он приветлив и доброжелателен. Я надел наушники, закрепил на шее ларингофон.

– А где тот тип, который меня привез?

– Муаб взорвался, – печально сообщил вертолетчик. – Неосторожное обращение с гранатой. Его разорвало на куски. И разбросало по всему стрельбищу…

Гм… Вот оно как…

Некоторое время я сидел молча, пытаясь определить свое отношение к этому факту. И пришел к выводу, что наказание слишком жестокое. Максимум, что я хотел сделать, – это набить ему морду.

Через полчаса полета я открыл люк и, преодолевая воздушный поток, свист и грохот, сбросил брезентовый чехол на джунгли. Он стал гораздо легче. И немудрено: вместо маяка в нем кусок ствола пальмы. Пусть племя нгвама думает, что все свои вещи я забрал с собой. Пилот внимательно наблюдал через плечо за моими манипуляциями, но не возражал и ничего не спрашивал. Возможно, благодаря урокам, извлеченным из печальной судьбы своего предшественника.

На базе меня встречали Колосков и особист Индимов. При этом они тоже смотрели на скромного метеоролога Ковалева как на прилетевшее с небес божество. На миг даже создалось впечатление, что я вернулся в племя нгвама. Но оно быстро развеялось: густо пахнущий потом и перегаром Колосков принялся обниматься и сильно хлопать по плечам. Нгвама так себя не вели.

– Едрена корень! Ну, ты даешь, Виталя! Не съели? Это надо отметить! Тут за тобой персональный вертолет прислали… Но по бутылочке выпить успеем!

– Здорово, братан, давай поручкаемся! – отстранившись, я протягиваю ладонь, а в момент рукопожатия левой рукой хватаю за горячую, даже сквозь форменные брюки, мошонку.

– Попался, Моисей Израйлевич? – Я принудил себя громко захохотать. – Не зевай, а то без яиц останешься!

Опешивший Колосков болезненно морщится.

– Ты чего это? Дикарских штучек нахватался?

– Не бери в голову! Пальмовую водку пил? Удава копченого ел? Вот, бери, это все тебе! А это перегрузите на мой борт, я улетаю. Времени нет, извиняй!

Не оглядываясь на ошарашенного полковника, я пошёл к стоявшему неподалеку российскому вертолёту. Меня догнал Хамусум с моей сумкой. Потом он принес две тыквы с водкой, несколько огромных кусков мяса, связку рыбы и маленький термос со своим замечательным кофе, – это уже от себя лично. Я пожал ему руку и попрощался. Надо сказать, что в этой командировке аборигены относились ко мне очень прилично.

Через два часа я уже был в Луанде. Здесь мы очень душевно посидели с нашими летунами, обильно оросив встречу пальмовой водкой и осыпав экзотическими дарами джунглей.

– Ребята, а спутниковый телефон у вас есть? – расслабленно спросил я, когда застолье шло к концу.

– Есть, – кивнул аккуратный майор-вертолетчик, доставивший меня в столицу Анголы. – Только на счету денежек немного…

– Ничего, я коротко…

Юджин Уоллес, или как там его зовут по-настоящему, отозвался сразу.

– Ты поставил мне памятник? – в лоб спросил я.

– Ты где, Сергей? У тебя все в порядке?

– Да. Так ты поставил мне памятник?

– Какой памятник? – непонимающе засопел американский резидент.

– Тот, который обещал в Берлине. Помнишь?

– Гм… Помню, – во властном голосе послышалось недоумение. – Но это же я в переносном смысле…

– А я тебе поставил, хотя и не обещал! Целый народ будет несколько раз в день молиться Великому Юджину! И приносить ему дары!

Резидент вздохнул.

– Я вижу, что у тебя все в порядке. Ты весел и немного пьян, я помню тебя таким…

– Да, дружище. У меня действительно все в порядке. Спасибо. А насчет памятника я не шучу.

– Ты где?

– В безопасном месте.

– Я не об этом. Надеюсь, ты покинул зону моего обслуживания?

– Конечно, дружище. Я уже в Москве.

Уоллес вздохнул опять, на этот раз с облегчением.

– Так я точно не наболтал ничего лишнего тогда в Берлине?

– Совершенно точно, Юджин. Совершенно точно. Надеюсь, когда-нибудь увидимся!

Юджин хохотнул.

– Даже быстрей, чем ты думаешь. Скоро я приеду в Москву.

– Давай, дружище. Я тебя жду!

Вечером аэрофлотовский «Ту‑154» понес меня домой.

Я оказался единственным пассажиром в салоне первого класса. Тишина, покой, комфорт. Статные светловолосые стюардессы могли участвовать в любом конкурсе красоты. Стильная, синяя форма подчёркивает прелести фигур. А запахи чистого тела и тонких духов… И нефритовые ворота, пусть даже и многократно распахивавшиеся, но не обезображенные варварским обрядом… Нет, я правильно сделал, что не остался у нгвама!

Хотя, возможно, неопределенное обещание вернуться придется выполнить. Через вполне определенный срок – семь лет. Именно таков период для регламентного обслуживания маяка. Лучше бы, конечно, послали кого-то другого, но это маловероятно. Посылают всегда того, кто лучше знает обстановку. Значит, меня. Но это еще будет не скоро, через целую вечность. Как там говорил Ходжа Насреддин? Или шах, или ишак, или я… Внезапно навалилась усталось, веки слипались.

Я откинулся на спинку широкого кресла, повернулся к иллюминатору и на фоне тёмно-синего неба увидел в стекле своё отражение. По какую-то из сторон границы сна я услышал голос вождя Твалы:

– Подумай! Кто тебя там ждёт?..

Глава 5

Возвращение в Большой мир

За 3 дня до дня «Ч».

Москва. Штаб-квартира СВР

Там ждала внутренняя контрразведка.

– Итак, вы нанесли татуировку, которая раскрывает место выполнения особо важного задания. С какой целью вы это сделали?

Лицо у подполковника Линцева узкое и костистое, прищур, как у снайпера, пронзительные голубые глаза прожигают насквозь. Вполне возможно, что такое восприятие вызвано его должностью и репутацией, но от этого мне не легче.

– Я же написал в рапорте: ритуал татуирования был принудительным! Выбора не было, иначе меня бы просто съели!

– Это я понимаю, – доброжелательно кивает Линцев и делает какую-то пометку в лежащем перед ним листе. – Но на инструктаже вас предупреждали, что нельзя оставлять никаких следов вашего пребывания в Борсхане. А вы, характерной татуировкой, раскрыли – где находились! А значит, выдали наше военно-политическое присутствие на африканском континенте! С какой целью?

Подполковник уже разоблачил трех изменников. И ему хочется разоблачить четвертого, потом пятого… Это вполне понятно: цифра пять более круглая и совершенная, чем три. Но и меня понять можно – мне совершенно не хочется становиться четвертым! Хотя и предыдущим троим наверняка не хотелось украшать послужной список охотника за шпионами. Но к их мнению никто не прислушался…

– Никаких следов в Борсхане я не оставил. (А если и оставил – съезди и проверь!) Это Борсхана оставила на мне следы. А с какой целью – спрашивайте у людоедов племени нгвама!

Линцев сбит с толку и, чтобы скрыть это, склоняется над своим листком.

Сейчас он что-нибудь придумает. Ведь этот парень очень изобретателен! Из тех троих только Игнатов был настоящим шпионом, и его расстреляли по справедливости. Но особой заслуги Линцева здесь нет. Выдал Игнатова наш «крот» в Лэнгли, а наш герой лишь оформил материалы служебного расследования. А с Шишовым и Сониным он действительно проявил весь свой талант и способности!

– Хорошо, оставим пока татуировку, – сделав очередные пометки, «внутренний» контрразведчик вновь начинает жечь меня безжалостным взглядом. – А почему вас не съели?

Действительно, почему? Я и сам не знаю. Но Линцева такой ответ не устроит.

– Потому что я разъяснил угнетенным аборигенам самую передовую в мире идеологию марксизма-ленинизма… Они отказались от каннибализма и начали строить…

«Стоп, это уже перебор!» – я прикусил язык.

– В общем, отказались от каннибализма.

Глаза контрразведчика округлились. Но сомнения в универсальной силе марксизма не способствуют карьерному росту и служебному долголетию.

– С этим ясно… А что вы поясните по поводу…

Вся вина капитана Шишова состояла в том, что он после работы проехал в метро между станциями «Пушкинская» и «Театральная». А в следующем поезде в том же направлении прокатился советник британского посольства – установленный разведчик Блейк, вышедший на встречу с агентом. Вот и весь криминал. Контакта между ними не было, Шишов ни в чем не признался, но Линцев написал заключение, что с большой долей вероятности капитан шел на связь с Блейком! И все. Шишова, конечно, не расстреляли, но из Конторы уволили и еще пять лет негласно проводили за ним контрольно-профилактические мероприятия, так что он не смог устроиться ни на какую приличную работу.

– … по поводу того, что полиграф[16] зафиксировал положительную реакцию на вопрос о ваших контактах в командировке с разведслужбами других государств?

Я подкатил глаза к потолку.

– Но, товарищ подполковник, какие в джунглях разведслужбы?! Там и государств-то никаких нет! Только дикие первобытные племена!

– Это я понимаю, – снова кивнул Линцев.

Он вновь озадачен: логика явно на моей стороне.

– Но куда деть расшифровку аппаратного опроса? Там четко зафиксирована положительная реакция и на вопрос об употреблении наркотиков…

Шишова он, кстати, тоже «дожал» двусмысленными расшифровками зигзагообразных линий.

– Да глупости все это! Обычная аппаратная ошибка.

– Что ж, всякое бывает. Но почему в ответе на вопрос о ваших гомосексуальных наклонностях нет никаких ошибок? Полная ясность – реакция однозначно отрицательная!

– Спасибо, товарищ подполковник. Должно же и у меня быть что-то хорошее…

– Не паясничайте, капитан! Зато полиграф отметил около тридцати несанкционированных контактов типа W! В том числе с несовершеннолетними!

Теперь я не только подкатил глаза, но и воздел руки к небу.

– Но это просто глупость! Вы же сами понимаете, что это невозможно! Тем более за две недели…

– Я-то понимаю, – Линцев озадаченно вздыхает. – Но полиграф не хочет ничего понимать. Он только фиксирует.

– Тем и отличается прибор от человека!

Голубые глаза жгут кожу на лбу, почти прожигают лобную кость насквозь. Похоже, он хочет заглянуть мне в мозг. К счастью, это невозможно. Сижу спокойно, смотрю честно и преданно, как подобает человеку, которому нечего скрывать.

– Однако, вы хорошо защищаетесь! – наконец, произносит Линцев. – Что ж, пока можете быть свободным. Подробно напишите объяснения по всем затронутым вопросам! Мы еще будем разговаривать с вами. И не один раз!

Последняя фраза прозвучала угрожающе.

День «Ч».

Северная Атлантика. 250 миль от Африканского континента

Ярко светило ласковое солнце, пуская блики по голубым, даже на вид теплым волнам. Множество чаек, расправив напряженно изогнутые крылья, парили низко-низко, внимательно вглядываясь в прозрачную океанскую толщу, и время от времени, с большим или меньшим успехом, пикировали за мелкой и средней рыбешкой. Рассмотреть дремлющий на трехсотметровой глубине тяжелый ракетный крейсер «Россия» они, конечно, не могли. Да и такая добыча явно была им не по зубам.

Переход из сырого промозглого Североморска с ледяной шугой на черной стылой воде в этот тропический рай, который на языке штабных документов именовался «исходным районом», занял около двух недель. И надо сказать, что экипаж не ощутил никаких изменений: искусственный свет, кондиционированный воздух, слабая вибрация корпуса и постоянный гул реактора – все осталось прежним. К тому же окружающая природа никого не интересовала, как не интересуют пассажиров скорого поезда цены на жилье в проносящихся за окном городках.

Обстановка на крейсере была напряженной: почти каждый день играли тревогу и отрабатывали учебный ракетный запуск.

Личный состав работал с полной отдачей, а матрос-торпедист Терехин прославился тем, что раз за разом перевыполнял все нормативы. Про него даже написали в специальном выпуске стенной газеты «На боевом посту». Важность поставленной задачи давила на плечи офицеров, мичманов и матросов. Все с нетерпением ждали дня «Ч», и никто, кроме нескольких командиров, не знал, что он уже наступил.

В 11.30 в очередной раз взревела сирена, только сейчас по трансляции прозвучали другие слова: «Приготовиться к боевому ракетному запуску!»

«Россия» подвсплыла до глубины пятьдесят метров и выпустила два буя связи.

В 12.00 поступила команда на запуск, и капитан второго ранга Сергеев вставил свой ключ в прорезь боевого пульта. Старпом Поленов продублировал его действия своим ключом. Загорелись зеленым светом лампочки готовности.

Все шло штатно. Кроме одного. Система спутниковой навигации «Симфония» не работала, комплекс космической связи «Цунами» тоже вышел из строя! В обычных условиях это делало прицельный выстрел невозможным. Но офицеры в Центральном посту управления были готовы к такому повороту событий. Для них эта ситуация была штатной, хотя никто не знал, останется ли она таковой до конца.

– Включить радиомаяк! – нервно приказал Сергеев. Эти архаичные приборы оставались на лодках скорей по инерции конструкторского мышления, чем из-за необходимости: последние десять лет ими практически не пользовались. Но сейчас Центральный пост замер в напряженном ожидании: радиомаяк играл роль спасательного круга.

Секундная стрелка на командирских часах как будто остановилась. «Ну, давай, давай, шевелись!» – приказывал Сергеев, гипнотизируя тонкий черный волосок нетерпеливым взглядом.

– Есть сигнал! – доложил Поленов. И минуту спустя добавил: – Координаты определены!

Сергеев с каменным лицом, чтобы не спугнуть удачу, ввел цифры в компьютер. И хрипло скомандовал:

– Пуск!

Большой палец командира вдавил красную кнопку. Старпом нажал свою указательным. Но частности значения не имели. Стартовая цепь была замкнута.

В первой ракетной шахте включились двигатели висящего в надежных зажимах-направляющих «Смерча». Крышка люка отошла в сторону. Преодолевая сопротивление воды, «Смерч» рванулся сквозь герметичную манжету горловины. Огромная сигара, длиной шестнадцать, диаметром два с половиной метра и весом девяносто тонн покинула лодку, в шахту хлынула вода, но вернувшийся на место люк прервал этот водопад. Крейсер качнуло.

Специальные пороховые заряды испаряли воду, окружая «Смерч» слоем пара, и он мчался сквозь океанскую толщу, как поршень в хорошо смазанном цилиндре. Чернота глубины постепенно рассеивалась светом Верхнего мира. Вот и граница между океаном и атмосферой – тонкая зеркальная пленка, искажающая изображение преломлением световых лучей.

Чайки шарахнулись в стороны: на синих волнах вздулся кипящий белый пузырь и тут же лопнул, с грохотом выпуская из себя громаду экспериментальной ракеты. Оставляя за собой столб огня, «Смерч» мгновенно перечеркнул мирный африканский день и растворился в синеве неба. От стаи чаек остались только медленно кружащиеся обугленные перья.

В Центральном посту «России» царила тишина. Напряжение несколько спало, но запуск – это только половина дела. Да и то только тогда, когда сделана вторая. Без точного попадания про удачный запуск никто не вспомнит. Офицеры ждали результата.

Через двадцать минут на имя Сергеева поступила шифрограмма от командующего ВМФ: «Условная цель поражена, отклонение составило менее 500 метров. Поздравляю вас и весь экипаж с успешным выполнением важного правительственного задания. Благодарю за службу!»

Вначале Центральный пост, а через несколько минут и весь корабль взорвались криками радости и ликования.

В штаб-квартире ЦРУ, напротив – царило уныние.

– И как мы оправдаем огромные расходы, затраченные на этот бесполезный проект? – раздраженно вопрошал Директор, нацелив дрожащий от ярости указательный палец в грудь начальника русского отдела.

Фоук опустил голову.

– Они применили некие суперсовременные технологии, сэр! Совершенно фантастические технологии! Мы даже не предполагали, что у них есть такая аппаратура и такие возможности…

По возвращении на базу Сергеев досрочно получил звание капитана первого ранга. Он был очень рад, но матрос-торпедист Терешкин еще больше радовался полученному отпуску.

А в поселке нгвама раскрашенный деревянный идол улыбался всеми пятью головами поклоняющимся ему аборигенам. А спрятанный внутри радиомаяк исправно посылал сигналы всем, кто хочет и может их услышать.

Три дня после дня «Ч».

Москва

– Да знаю я, Дима, все знаю! – Иван не принимал меня почти неделю, зато сейчас излучал полное добродушие, дружеское участие и радость от долгожданной встречи. – Они просто идиоты! Это же надо – получить такие дурацкие результаты и на полном серьезе отрабатывать твои связи с папуасской разведкой! Или тридцать половых контактов за… ты на сколько туда ездил? На две недели?

– Ездил… Они меня держали насильно и хотели сожрать…

Иван захохотал.

– Ну, если наши тебя не сожрали, то папуасам это точно не под силу!

Он думал, что шутит, но на самом деле попал в самую точку.

– Так что, мне не надо больше писать объяснений?

– Каких объяснений! Линцева выдрали как сидорову козу за то, что он к тебе прицепился с такими глупостями. Ты у нас герой! Маяк-то твой сработал в лучшем виде! Утерли нос американцам! Президент нами доволен, гэрэушников мы обошли… Ждем орденов, медалей, званий. Я вот уже назначен начальником отдела! И тебя будем поощрять!

– Только не скупитесь, ладно? Если премию, то хотя бы тысячу рублей, не меньше…

Иван захохотал еще громче.

– Молодец, ты все шутишь, все подначиваешь! За это я тебя и люблю! Хочешь, выпьем по граммулечке виски? У меня есть хороший…

– Спасибо, лучше в другой раз. Я привык к орахне.

– Это еще что такое?

– Пиво. Они жуют всякие корни, кору, сплевывают в чан, потом оно бродит… Неплохое пиво получается…

Иван, наконец, перестал хохотать и скривился. В этот момент я и вышел из кабинета.

Две недели после дня «Ч».

Москва

– Давай еще по одной, дружище!

– Давай. Но надо вначале сказать тост. Как я понимаю, ты становишься специалистом по России, и должен знать, что у нас не пьют молча.

Мы сидим в комнате за разложенным по столь торжественному поводу столом-тумбой. Первоначально я провел американца в уютную восьмиметровую кухоньку, где и принято принимать гостей в самобытной, не похожей на другие страны России. Но Юджину Уоллесу там не понравилось: тесно и душно. Честно говоря, это я, только открыв дверь, шепотом попросил, чтобы ему не понравилась кухня.

– Говори тост, дружище!

– На – здо-ро-вье! – с сильным акцентом говорит Юджин и громко хохочет.

Да, мой английский гораздо лучше, чем его русский. Понимает он практически все, а вот говорить так и не научился… Вряд ли его назначат резидентом в Москве. Скорей всего, предположение Ивана не имеет под собой никакой почвы. Впрочем, он всегда выдвигает самые неправдоподобные и примитивные версии.

– С чего ты взял, что я буду специалистом по России? – Юджин переходит на английский.

Мы не виделись пять лет. За это время он набрал килограммов десять, раздался в плечах, заматерел. Челюсть и взгляд потяжелели, черты красного лица еще больше загрубели, глубже стали носогубные складки. Крупный острый нос все так же смотрел влево – пластическую операцию Юджин так и не сделал.

– Ну, ты же приехал в Москву…

Он усмехнулся.

– Это не связано со специализацией.

– А с чем? С подготовкой экскурсоводов?

Я открываю вторую бутылку «Русского стандарта», вновь наполняю хрустальные стопки. На белой скатерти квашеная капуста, соленые бочковые помидоры, маринованные грибочки, сало, огромная сковорода с яичницей и жареной колбасой. Хорошо сидим, как и подобает двум старым товарищам, которые давно не видели друг друга.

Правда, дружеское застолье – это только видимость, камуфляж, скрывающий суть происходящего. На самом деле идет операция двух разведок друг против друга. Я написал рапорт, испросив санкцию на эту встречу, и получил ее, с указанием: «Выяснить цель прибытия Уоллеса в Москву. Проверить возможность переподготовки его по „русской линии“». Вдобавок, над кухонным столом установили высокочувствительный микрофон…

Наверняка такой же рапорт написал и Юджин, и ему поставили аналогичную задачу.

Сто процентов, что под пиджаком у него тоже есть микрофон. Но только от нас зависит – добросовестно выполнять указания руководства либо просто получать удовольствие от общения и застолья. Мы можем с одинаковым успехом имитировать как дружескую пирушку, так и разведработу.

– За дружбу! – говорит Юджин, поднимая стопку. На мой вопрос он не ответил.

– За дружбу! – так же искренне говорю я.

Мы чокаемся.

– Кстати, я навел справки… Никакой аварии вертолета на сафари, в зоне моей ответственности, не было последние пятнадцать лет…

Юджин смачно закусывает капустой и внимательно, чуть прищурившись, смотрит мне в лицо.

Хорошо, что в комнате не догадались поставить микрофоны. Впрочем, тогда Юджин мог попроситься в ванную: русские с уважением относятся к причудам заокеанских гостей.

– Так что ты делал в Борсхане?

Вместо ответа деликатно булькает очень холодная водка.

– За дружбу!

– За дружбу!

Тонко звенит хрусталь. Если бы тосты воплощались в жизнь, то все были бы здоровы, красивы, богаты и сплошь дружили между собой. И вообще, все негодяи на свете перевелись бы, остались только исключительно благородные и порядочные люди.

– Водка – это и есть русская национальная идея? – спрашивает Юджин.

Он мажет ломтик сала злющей русской горчицей, отправляет в рот и блаженно улыбается.

– Мне она нравится…

– Водка, сало или идея?

– Все вместе!

У Юджина огромные кисти, широкие запястья, мощные пальцы. Наверное, он гораздо сильней аристократичного Дмитрия Полянского. Но это я его спас, а не он меня. Конечно, он меня тоже спас, но по-другому, не рискуя своей шкурой…

Я тоже цепляю сало.

– Да уж! Это не виски с орешками, который поодиночке каждый потягивает в своем полутемном углу. Водка требует света, веселой компании, хорошей закуски, душевного откровенного разговора. Переезжай к нам, дружище!

Он оглушительно хохочет.

– Лучше ты к нам. Я лично обеспечу тебя водкой и всем, что необходимо для твоей загадочной русской души!

Я тоже смеюсь, хотя и не так громко.

– Увы, Юджин, того, что нужно моей душе, у вас нет!

В телевизоре очередная дурацкая реклама сменилась выпуском новостей. Мы перестали смеяться. Официально одетый диктор строгим голосом зачитал официальный текст:

– В соответствии с планом, заранее доведенным до заинтересованных государств, в Атлантическом океане российским подводным ракетоносцем произведен запуск баллистической ракеты нового поколения, которая достигла заданного района и поразила цель. По сообщению Министерства обороны Российской Федерации, военный космический аппарат США пытался сорвать этот запуск, но безуспешно. Министерство иностранных дел РФ обратилось в Совет безопасности ООН с предложением заслушать США по факту грубого нарушения норм международного права. Но куда важней другое: успешный запуск наглядно продемонстрировал бессмысленность развертывания американской программы «Звездных войн», на которую затрачиваются миллиарды долларов налогоплательщиков…

Мы с Юджином переглянулись.

– Снова ухудшение отношений, – сказал он. – Хорошо, что к нам это не имеет отношения.

– Да, хорошо, – подтвердил я, разливая остатки водки. – Давай за дружбу!

– Давай…

Но могучая рука американца остановилась на полпути, и стопка повисла в воздухе.

– В Атлантике, значит… Ты мне так и не сказал, что делал в Борсхане, дружище…

Юджин Уоллес мгновенно вынырнул из алкогольного тумана. Маленькие, глубоко посаженные глаза с красными прожилками смотрели совершенно трезво. И подозрительно. Это был тяжелый и не очень дружественный взгляд. Он перестал улыбаться, лицо стало угрюмым.

– Расслабься, дружище! Ты следишь за давлением? Кажется, оно у тебя повышенное…

– Да, немного. Так что ты делал в зоне моей ответственности?

В его глазах отражался раскрашенный охрой идол, названный его именем.

У меня похолодело под ложечкой. Сейчас огромную роль играло каждое слово. Да что там слово – взгляд, жест, интонация, тон… Если его подозрения не развеются, то в поселке племени нгвама вдруг появится странствующий проповедник, или еще один миссионер, или просто путешественник – неважно кто, просто через день-другой все племя вымрет от неизвестной болезни, или от изощренного яда, а деревянный тотем сгорит вместе с начинкой… Или опять прилетят самолеты, которые на этот раз отбомбятся точнее…

Пьяненький, а потому беспечный Дмитрий Полянский добродушно улыбнулся.

– Выведываешь военные тайны? Ладно, мы же друзья! Но только баш на баш. Я рассказываю, что делал в Борсхане, а ты говоришь, зачем приехал в Москву. Идет?

– Идет. – Юджин не улыбнулся в ответ. Напротив, он был очень серьезен.

– Тогда давай вначале выпьем! Ну! Что застыл? Что с тобой происходит дружище?

– Да нет, все нормально.

Мы выпили в очередной раз, но уже по-другому. Не так естественно, как десять минут назад. Не так душевно, что ли…

– Ну! – требовательно спросил Юджин. Он не шутил.

– Что: «ну»? – небрежно махнул рукой Полянский. – Мы перебазируемся, и я присматривал место для ангольской базы. Вот тебе и все секреты…

– Что вы уходите из Анголы, я знаю, – медленно, как бы взвешивая услышанное, сказал Уоллес, внимательно всматриваясь в мое лицо. Открытое лицо честного и порядочного человека, которому можно верить. К тому же изрядно выпившего, утратившего бдительность и потерявшего способность хранить секреты. Да и от кого их хранить? От друга Юджина?!

– Давай дружище, теперь ты выкладывай: зачем приехал в Москву?

Юджин Уоллес поднял опустошенную бутылку, наклонил, потряс, с сожалением цокнул языком. Угрюмость исчезла, глаза вновь подернулись дымкой опьянения. Он мне поверил!

– Меня перебрасывают в Европу. Предлагали два города: Париж и Москву, – на выбор. У вас я никогда не был. Вот и приехал, посмотрел…

– И выбрал?

– Выбрал, дружище. Не обижайся, я не хотел затронуть твои патриотические чувства… Еще есть водка?

– Конечно, дружище! Водка у нас всегда есть…

За пару часов мы почти приговорили третью бутылку.

– Где у тебя СВЧ-печь? – внезапно спросил Юджин, поднимая тарелку с недоеденным желтком. – Я хочу подогреть…

– Зачем, дружище? Сейчас свежую яишню зашкварим!

– Не надо возиться. Мне вполне хватит этого.

– Как скажешь…

Нетвердым шагом мы прошли на кухню. Американец поставил яичницу в микроволновку, сам включил ее. Раздался привычный гул, тарелка начала вращаться. Внимательно глядя мне в глаза, Юджин извлек из внутреннего кармана компактный цифровой диктофон и, улыбаясь, положил его сверху. Молодец! Флешка размагнитится, а цэрэушное начальство подумает, что хитрые русские установили в двери магнитную рамку и стерли запись…

Потом мы вернулись к столу, выпили по очередной рюмке, обнялись и расцеловались. Казалось, прежние – доверительные и откровенные – отношения двух друзей восстановились полностью.

– Слышь, дружище, а как тебя зовут по-настоящему? – внезапно спросил мой американский друг, и все испортил, погрузив нас в обычную атмосферу изощренной лжи.

– Меня? Сережа! Ты же знаешь… А тебя?

– А меня Юджин. Забыл, что ли? – Он захохотал. И я тоже. Потом налил по последней.

– А теперь скажи, дружище, – совершенно пьяным голосом пробубнил Юджин. – Тогда, в Берлине, ты воспользовался моей болтливостью?

– А как ты думаешь? – вопросом на вопрос ответил я. Наступило долгое молчание. Слышно было только тяжелое дыхание Юджина.

– Скотина ты, Сережа! Хитрая скотина! – наконец, сказал он. – И я тоже скотина. Но мы в этом не виноваты. Работа такая…

Пожалуй, он был прав.

Ростов-на‑Дону, 2008 г.

Бехеровка на аперитив

Глава 1

«Роллс-ройсы» не ломаются

Усталые глаза прикрыты ладонью в почти неосязаемой, апельсинового цвета перчатке, из набора аксессуаров к спортивным суперавтомобилям типа «ламборджини». Такой набор: перчатки, курточка, брюки и мягкие туфли – стоит три тысячи евро.

Это, конечно, понты, как говорят интеллигентные люди новейшего времени. К тому же, даже легкое поерзывание позволяет определить, что мой когда-то тощий зад покоится не на шикарном сиденье тюнингованного «феррари» – из двойных хромированных пружин, плотно упакованных в чехол из хорошо выделанной оленьей кожи, а на обычном, едва заметно потертом велюре безнадежно устаревшего «Мерседеса E 200», к тому же взятого напрокат за 95 евро в сутки.

Это уже не понты: это хуже – обычное пижонство. Лоховское пижонство, если пользоваться современным новоязом. Я действительно пижон, но никогда в этом не признаюсь, как, впрочем, и во всем остальном, что знаю о себе и других. Разумеется, не признаюсь по доброй воле: пентонал натрия и приемы жесткого потрошения я, как реалист, брать в расчет не хочу.

Так вот, никакого пижонства, а тем более – лоховства. Подумаешь, перчатки! Личный подарок Будницкого, с барского плеча. В его автопарке есть и «бентли», и «феррари», и «порш», есть гидроцикл «Ямаха» и одноименный снегоход, есть моторная яхта «Престиж 46», есть легкий самолет и вертолет, есть даже арабские скаковые жеребцы, – есть все! А перчатки различных форм, расцветок и назначений: для верховой езды, для гольфа, тенниса, дайвинга, автогонок, пилотирования и еще Бог знает для чего, – символ достигнутого жизненного успеха. Для меня это никакой не символ, так, ерунда, мелочь… Просто в них удобно держать руль, я к ним привык, в конце концов! Да и не в перчатках дело…

Что там, за обтянутыми тонкой лайкой пальцами? Лондон, Париж, Вена, Сан-Франциско, Багдад, Борсхана? Последние годы во сне и наяву меня все чаще затягивает в водоворот картинок из разных уголков мира, в которых доводилось оставлять свои следы, по счастью, ни разу не найденные и не зафиксированные в материалах дознаний. Что интересно: Москва в таком географическом калейдоскопе никогда не возникает. Может, оттого, что в ней я живу, а не работаю?

Профессиональный путешественник, специалист по щекотливым делам, похититель секретов, нарушитель чужих законов медленно раздвигает пальцы. Где бы ни обнаружил сейчас себя Дмитрий Полянский, наверняка можно сказать одно: среда обитания не будет ласковой и гостеприимной, защищаться от нее придется водолазным скафандром чужой сущности и целым рядом специфических ухищрений, в которых он, надо признать без лишней скромности, большой мастер. Это не хвастовство: тот факт, что он, то есть я, сидит не в тюрьме, а в машине, пусть не самой дорогой и не своей, – наглядное тому подтверждение.

Пальцы раздвинулись, приоткрывшийся глаз много повидавшего в жизни человека проглянул сквозь запах замши и не слишком чистое лобовое стекло, уткнувшись в вывеску респектабельного интеротеля «Супериор». Известный в определенных кругах международный авантюрист Дмитрий Полянский, в невинной и никому неизвестной оболочке Геннадия Поленова, вынырнул в Чехии, в сказочном пряничном курортном городке Карловы Вары… «Карлови-и Вари-и», – как мягко произносят чехи.

– У‑у‑ф, – я с облегчением перевожу дух.

Если бы не конспирация, я бы крикнул:

– Ура! Гип-гип ура!

Из всех вариантов чуждой среды этот – наиболее предпочтительный. Не только потому, что здесь мягкая атмосфера, здесь не практикуются пытки и казни без суда и следствия, здесь я не выделяюсь цветом кожи, разрезом глаз или одеждой… Это очень важно, конечно, но это не главное. Главное, что здесь я чувствую себя уютно и спокойно. Если, конечно, позволяет обстановка.

Но европейский лоск и комфорт – это внешняя, официальная обстановка моей миссии. Если переходить к ее сущностному содержанию, то можно представить, что я выброшен в зеленые заросли Амазонской поймы, кишащие змеями, ядовитыми пауками, кровососущими нетопырями, засасывающими трясинами… Сейчас я охотник на анаконду, а это самое опасное занятие в мире.

Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Всегда лучше думать о позитиве. Ведь я нахожусь в стране лучшего в мире пива! За последние десять лет Россия тоже расцвела разнообразием этикеток «Балтик», «Охот», «Толстяков» и «Клинских», но за изобретательностью оформителей стоят иностранные бренды и зарубежное порошковое сырье… Над собственным пивом надо, как чехи, работать веками.

Пиво здесь, конечно же, главный напиток. Как считают местные жители, оно формирует не только национальную фигуру, но и образ жизни. И едят, и работают, и отдыхают, и лечатся чехи так же, как и пьют пиво: неспешно и основательно. Я никогда не слышал от них нашего: «Короче!» Если кто-то скажет, что всё это плохо, – то я с ним, пожалуй, дружить не стану…

Завтра или послезавтра я по горным тропинкам прогуляюсь к «Малому Версалю», сяду на опрятной, усыпанной желтыми листьями поляне за деревянный стол, под плотными кронами шелестящих деревьев, закажу большой бокал «Вельвета» и, вдыхая чистый, с пряным запахом прелой листвы воздух, буду любоваться игрой слоев пива и пены, переливающихся за тонким стеклом, как рубчики дорогого вельвета при смене освещения, слушать неторопливую чешскую речь, оттягивая удовольствие первого глотка. Если, конечно, меня не убьют раньше…

Я выхожу из темно-синего «мерседеса», бросаю замечательные, но явно дисгармонирующие по цвету апельсиновые перчатки на сиденье, беру портфель из крокодиловой кожи, портплед и захожу в отель.

Выглядит он вполне пристойно: светлый просторный холл, ковры, зеркала, удобные глубокие кресла, даже камин, правда, электрический. На рецепции предупредительно-внимательные симпатичные девушки в аккуратной униформе. Они заглядывают в мой ваучер и приветливо улыбаются.

– Добрый день, пан Поленов! – на чистом русском говорит та, что постарше. – Ваш номер 521. Через полчаса вас ждет врач. Приятного отдыха!

Отделанный дубовыми панелями и ярко освещенный галогеновыми лампочками лифт мягко сдвигает свои стальные створки и плавно возносит меня наверх. Здесь двери неожиданно раскрываются за спиной, и я выхожу в другую сторону: отель искусно вписан в рельеф местности, и совсем рядом поднимается укрепленный плитами горный склон, облагороженный клумбами, лесенками и выложенными камнем террасами. Умиляет то, что никакого практического значения все это не имеет – только эстетическое, чтобы облагородить унылый пейзаж.

Номер 521 расположен рядом с лифтом. Просторный двухкомнатный «люкс» с видом на Теплу, много света, много воздуха, два санузла, причем один размером с российскую малосемейку! Бросаю вещи, выхожу на балкон и замираю, как завороженный.

На противоположном берегу в шеренгу выстроились дома, подтянутые и начищенные, как солдаты на строевом смотре. Только это солдаты разных армий, из прошлых столетий, когда казенная невыразительность хаки и камуфляжа еще не вытеснила ярких красок, плюмажей, высоких киверов и золотых позументов. Здесь равняют строй французский улан и немецкий гренадер, швейцарский ландскнехт и испанский аркебузер, итальянский гвардеец и русский гусар, живописные казаки: украинские, терские, донские, кубанские…

Желтый фасад, зеленые ставни, красная черепица многоскатной крыши, рядом – серый фасад с темно-голубыми рамами, вот узкий, всего в два окна, салатный дом, с крутого скоса темно-вишневой крыши внимательно смотрят два слуховых окна, выступающие вперед, как окуляры бинокля…

Дома не повторяются – ни цветом, ни формой, ни отделкой, сразу видно: при строительстве не существовало типовых проектов, и на архитекторе не экономили… Золотые розетки и виньетки, изразцовая отделка, скульптуры и барельефы… Как-то даже трудно представить, что эти рельефные фасады, затейливые многоярусные мансарды, изящные фронтоны, – что все это надежно сложено из камня и цемента, а не вырезано огромными ножницами из разноцветной бумаги, как фон театральной декорации…

Охотнику на анаконду негоже проявлять эмоции, и я перевожу взгляд на хорошо одетую публику, совершающую променад по набережной.

«Не наблюдается ли объект розыска? – Никак нет, товарищ майор, не наблюдается! – Продолжайте розыск до получения положительного результата! – Есть!»

Я возвращаюсь в комнату, тщательно скрывая от всех заинтересованных лиц и организаций, что узкие живописные домики на другом берегу подняли мне настроение.

Контрастный душ, глоток «Мартеля» из плоской вогнутой фляжки – и можно идти на прием к врачу – это обязательная процедура во всех курортных отелях.

– Как у вас с вредными привычками, пан Поленов? – доброжелательно спрашивает доктор Яна Пригова – симпатичная круглолицая брюнетка с пытливым взглядом долго практикующего терапевта.

– Хорошо, доктор! – бодро отвечаю я. – Ой, то есть плохо… Короче, они есть!

– Да, это я ощущаю… – Пани Пригова осуждающе принюхивается и прижимает стетоскоп к области сердца. – Работа у вас нервная?

Гм…

– Не то чтобы всегда… Но, конечно, бывает…

– Я назначу минеральные и вихревые ванны, они очень успокаивают. А это что у вас, такое страшное?

Докторский палец с коротко остриженным ногтем проводит по красным и черным линиям на моей груди.

– Это? Татуировка. Злой дух Макумба. Его очень боятся людоеды в Борсхане.

– Странная татуировка… Никогда таких не видела…

Неудивительно: первобытные мистические картинки здесь не в ходу. Нужны острый осколок океанской раковины, сок синей пальмы в смеси с желчью рогатой жабы, яд черного скорпиона, кровь меч-рыбы… Ну и, конечно, шаман, поддерживающий ментальную связь с Макумбой… Да, еще джунгли, полнолуние, костры, там-тамы и племя каннибалов вокруг. Разве найдешь все это в Европе?

– Это большая редкость. В цивилизованном мире она единственная.

Палец нервно отдергивается, будто ожегшись едкой смесью.

– Боже мой! Кто же вам ее наколол?! И где?!

Я вздыхаю.

– В Африке. Они и накололи.

– Кто «они»? – Глаза у доктора округлились. – Людоеды?!

– Ну да…

– Я добавлю еще углекислые ванны – три сухие и три мокрые. Они очень хорошо расслабляют и релаксируют…

От врача я вышел минут через сорок, с целым списком назначений. Хотя я был искренней, чем обычно, и максимально пытался произвести хорошее впечатление, по взгляду пани Приговой можно было понять, что она не считает пана Поленова идеально дисциплинированным пациентом. Что ж, наверное, она права.

Теперь, когда мое лечение обеспечено, можно отправиться в какое-нибудь (а я точно знаю – в какое) приличное кафе – людей посмотреть и себя показать. Причем в данном конкретном случае вторая часть присказки гораздо важнее первой.

Кафе «Опера» находится в пятистах метрах, в отеле «Вагнер». Оно комфортабельно и выдержано в теплых тонах: красные стены, красная стойка, красная тележка с бутылками, красный шкафчик с пирожными, красные книжные полки, красные подоконники, красные шторы, красные полукресла, даже полированное дерево маленьких круглых столиков от бликов господствующего цвета тоже кажется красным, но это обычный орех. Из однородной цветовой гаммы выбивается белый потолок с галогеновыми лампами, разноцветные корешки книг и бутылки, белый рояль, за которым сидит седоватый исполнитель с благородным лицом, увлеченно играющий мелодии из бродвейских мюзиклов.

Любезный бармен-официант с аккуратными усиками обращает ко мне вопрошающий взгляд. Он высок, красив, похож на итальянца, на нем форменный зеленый жилет поверх белой сорочки и, конечно же, красный галстук.

Прошу рюмку бехеровки, кофе и знаменитый яблочный штрудель. Почти все заказывают именно это, так что я не выделяюсь из общей массы.

Неторопливо пью и закусываю, скучающе смотрю по сторонам. Штрудель тает во рту, пряный травяной ликер прекрасно сочетается со вкусом кофе, мой взгляд, судя по всему, никого не напрягает. Я тоже не обнаруживаю подозрительного или враждебного любопытства. Впрочем, дружественного взгляда, который должен мелькнуть обязательно, хотя бы один раз, я тоже не замечаю. Кстати, надо доложиться своему щедрому работодателю…

Извлекаю из нагрудного кармана визитную карточку Будницкого. Плотный прямоугольник из голубого картона, на глянцевой поверхности изящной серебряной вязью вытеснен телефонный номер. И все! Ни должности, ни фамилии, ни имени. По сравнению с претенциозными визитками современных нуворишей: из малахита, золота, платины, с кратким изложением безупречно-героической биографии, купленных владельцем ученых степеней и украденных почетных званий, это просто верх скромности, нет, я бы даже сказал – образец аскетизма… А может, наоборот: болезненно гипертрофированные, фантастические, доведенные до абсурда ПОНТЫ!

Набираю цифры номера. Клавиши телефона тихо попискивают – наверное, от благоговейного почтения.

– Эта карточка ценнее, чем кредитная, – произнес Будницкий, торжественно вручая мне безупречный в своей простоте голубой прямоугольник, и уголки его тонких губ чуть заметно обозначили тень улыбки. – Многие с удовольствием заплатят за мой прямой телефон куда больше, чем лежит на вашем депозите…

Жестом мецената он протянул золотую «Мастер Кард».

– Здесь тридцать тысяч долларов. Деньги, конечно, небольшие, хотя и вполне приличные. Но не все продается и покупается, – продолжил банкир, снисходительно глядя, как я устраиваю карточки в карманах. – А, позвонив по этому номеру, вы можете решить любой вопрос в любой точке мира…

Очевидно, в моем взгляде промелькнуло недоверие, потому что он подчеркнуто серьезно уточнил:

– Я действительно могу решить практически любой вопрос. Практически в любой точке мира. И очень быстро. Разумеется, этим не следует злоупотреблять…

У банкира тяжелый, сверлящий, если не сказать – бурящий, взгляд. Надо сказать, что, с учетом его репутации, держался он со мной вполне прилично, почти дружески. Как всемогущий, жестокий король, снисходительно позволяющий придворному доктору лечить себе триппер.

– А мое доверие вызвано вашей принадлежностью к серьезной Службе и хорошими рекомендациями… Поэтому я рассчитываю на результативную и эффективную работу!

Будницкий ждал определенной реакции, я не знал точно – какой, поэтому действовал по интуиции: угодливо улыбнулся, наклонил голову, только что руки перед грудью не сложил, как кланяющийся китаец:

– Я все понял, босс. Спасибо за доверие! – и тон был явно дурашливый.

Банкир смотрел в упор, и я подумал, что он разозлится. Но нет – могущественный Будницкий удовлетворенно улыбнулся. Он принял мое кривлянье за чистую монету.

Я пригубил ароматный кофе и набрал последние цифры номера.

Он ответил на втором гудке.

– Слушаю, – раздался в трубке густой властный голос.

– Здравствуйте, Степан Николаевич, – сказал я, воспроизведя ту самую верноподданническую улыбку, чтобы интонации были достоверней. – Докладываю: прибыл на место, осматриваюсь…

– Принимайтесь за работу. И держите меня в курсе, – ответил банкир и отключился.

Кофе, бехеровка и штрудель быстро заканчиваются, как и все хорошее на этой земле. Я смотрю на свой скромный «Longin». Оказывается, что час отведенного на контроль времени уже пробежал, причем незаметно и приятно. Не сомневаюсь, что и полезно: тот, кому надо, меня наверняка увидел, и в Центр пошло сообщение, что я приступил к охоте. Хотя в этом есть известное преувеличение.

Сейчас я не готов к охоте. После нервотрепки и подготовительных перегрузок последних дней чувствую себя усталым. Попав в комфортную атмосферу курорта, организм расслабился, он требует вкусной еды, обильной выпивки и освежающего сна. Хорошо! Ты ко мне по-человечески, так и я же не зверь! Сейчас получишь телячий «Ти-Бон» с картошкой по-американски, под графинчик красного густого вина из моравских подвалов. И спать, спать! А на охоту пойдем завтра. Такова жизнь: только в кино герои не едят и дремлют по двадцать минут в сутки…

Через час – свежий, благоухающий после бритья, красивый и импозантный, я вхожу в зал ресторана.

Здесь довольно уютно: на стенах развешаны симпатичные тарелочки с видами Чехии, расставлены куклы в национальных нарядах, столы застелены тефлоновыми скатертями, на которых не остается пятен.

Мое место оказывается у окна, рядом с двумя симпатичными дамами. Издалека их можно принять за сестёр, но вблизи ясно, что это мать и дочь.

– Добри вечер, пани! – говорю я, компенсируя схожесть чешского и русского языков произношением коренного жителя. И старательно произвожу впечатление ослепительной улыбкой молодого Алена Делона. Когда-то давно одна женщина говорила, что я на него похож.

Две пары зеленых глаз с оценивающим любопытством устремляются на неотразимого незнакомца.

– Добрый вечер, – отвечает старшая, и это не просто похожий славянский – это родной язык, с отчетливым московским «О».

– Какой приятный сюрприз! – Я восторженно развожу руками и, не размазывая белую кашу по чистому столу, сразу беру быка за рога. – А что, милые дамы, не выпить ли нам бехеровки на аперитив?

Здесь все пьют минеральную воду и бехеровку, это в порядке вещей, поэтому отказа я не ожидал. Его и не последовало.

Знакомимся: маму зовут Ириной, дочь представилась Галей. Я, как и положено, назвался Геннадием Поленовым – бизнесменом из Москвы. Пьем пряную травяную настойку, непринужденно болтаем, смеемся, я рассказываю анекдоты, весело хохочу, как и положено компанейскому рубахе-парню. При этом незаметно, но внимательно присматриваюсь к соседкам.

Неброский макияж, дорогая одежда и украшения, интеллигентная сдержанность манер, правильная речь, хороший словарный запас… Русые волосы матери аккуратно собраны на затылке «улиткой», а у дочери схвачены «хвостиком». Им приносят жареную форель со спаржей – значит, следят за фигурами. Правильно пользуются приборами, умело разбирают рыбу, неспешно едят, от выпивки отказались – значит, получили воспитание…

Все ясно – эти лошадки не из современных новорусских конюшен, скорей всего, они из семьи ответработников советской поры: дедушка зампред Госплана, или папа замминистра иностранных дел, а может, муж – шишка в президентской администрации. Или что-то в этом роде. Во всяком случае, они мне подходят.

Я за обе щеки уминаю свой стейк, жадно пью терпкое красное вино, рассказываю, как важно правильно выбрать степень прожарки, и доверительно сообщаю, что лично я предпочитаю четвертую, когда мясо на срезе имеет розовый цвет, но сок уже не выделяет.

К концу ужина мы стали почти друзьями. Чтобы закрепить знакомство, приглашаю Иру и Галю в «Оперу».

Включенные лампы под красными абажурами усиливают цветовое господство символа революции. Бармен узнает меня и доброжелательно улыбается. Короткие усики топорщатся, открывая белоснежные зубы.

Заказываю яблочный штрудель, кофе, бехеровку и холодный красный виноград без косточек, который оставляет во рту свежесть летнего утра. Честно признаюсь, что на сытый желудок штрудель уже не кажется таким замечательным, как днем. А может, я просто пресыщен.

Мои спутницы тоже практически не едят: смакуют для приличия десерт маленькими ложечками.

Ищущие приключений дамы – хорошее и приятное прикрытие. Оставалось сделать выбор. Мама выглядит просто замечательно: ни одного грана лишнего веса, гладкая молочная кожа, улыбка кинозвезды – если бы не взрослая дочь, я бы не дал ей больше тридцати. Она явно привыкла к мужскому вниманию и сейчас с готовностью ожидает очередной неминуемой атаки, словно крейсер, невзначай подставивший борт подлодке противника. Но я привык к асимметричным решениям и, как всегда, предпринимаю неожиданный маневр.

– А что, Галочка, не пообедать ли нам завтра в «Пуппе»? – самым невинным тоном спросил я. И галантно добавил: – Если, конечно, Ирина не будет против…

Такого оборота дамы не ожидали и немного растерялись. За столом наступила пауза. Пианист мастерски исполнял мелодии «Beatles». Несомненно, это был профессионал высокого класса.

– Почему мама должна возражать? – В глазах дочери вспыхнул интерес, и она посмотрела на меня с новым выражением. – Я уже большая девочка!

Ирина с деланным безразличием пожала плечами.

– Большие девочки должны уметь принимать правильные решения, – несколько натянутым тоном сказала она. – Этим они отличаются от маленьких.

Вникать в глубину этой многозначительной фразы никто не стал.

– Ну и замечательно. Тогда завтра в четырнадцать тридцать встречаемся на площадке перед «Пуппом».

Галина улыбнулась и кивнула.

Уходя, я дал пианисту пятьдесят крон. Он улыбнулся и величаво наклонил седую, аккуратно причесанную голову.

* * *

Давно меня не будили птицы. Точнее, пение птиц. Даже нет, пение – это слишком: скорее, речитатив, причём исполнитель слегка картавил. Этот чёрный птах, размером с компьютерную мышь, имел ярко-жёлтый небольшой клюв и красные штиблеты. Он нервно расхаживал по подоконнику, и, как предвыборный депутат, в чём-то настойчиво меня убеждал, наверное, в своей полезности и честности.

Выпуклый глаз время от времени цеплял блестящий в луче солнца мобильник на прикроватной тумбочке, и тогда на несколько секунд речитатив умолкал. Скорее всего, делать два дела одновременно: «пудрить» мне мозги и прикидывать, сможет ли он скомуниздить тяжелый телефон, – птах, как и многие депутаты, просто не был способен. К тому же я внимательно следил за своей собственностью. Наконец он остановился, посмотрел, прищурившись, на меня, подмигнул по-свойски: «А ты, братец, не так-то прост!» – и выбросился на волю.

Я скинул одеяло и подошёл к открытому окну. Ночи даже в самое жаркое лето здесь прохладны – горы всё-таки, а сейчас уже конец сентября: осень на носу. Свежий воздух неправдоподобно прозрачен и вкусен, как будто его всю ночь отстирывали с ароматизаторами кофе, выпечки, реки и свежескошенной травы. Его и вдохнуть-то сразу до конца невозможно, только со второй попытки – настолько он густ и насыщен. Расправив плечи, я вышел на середину комнаты и глубоко присел пару раз с вытянутыми вперёд руками. Ни скрипа, ни пощёлкивания, значит, я нахожусь в отличной физической форме! Что ж, переходим к водным процедурам…

В восемь я уже стою в Колоннаде и потягиваю горячую жидкость из вытянутого носика плоской кружки, купленной здесь же за сто двадцать крон. Многие соотечественники считают, что первые двенадцать карловарских источников явно не питьевые, и только тринадцатый спасает положение. Тринадцатым называют бехеровку.

Я с такими утверждениями не согласен. Мне нравится железистый привкус минеральной воды, она похожа на Славяновскую из моих детских впечатлений об отдыхе в Железноводске – любимом курорте родителей. Да если бы и не нравилась – я и не такое пил, если требовалось. А тут еще лечебный эффект. Радоваться надо, а не брюзжать, господа снобы!

Прохожу через галерею, новыми глазами осматриваясь по сторонам. Серый пол украшен, оказывается, тремя темными извилистыми полосами. Никогда раньше не обращал на них внимания. Сейчас включается ассоциативное мышление, и они кажутся следами… Да, будто три гигантские змеи неслись наперегонки по гладкому полу галереи, оскальзываясь при изгибах, так что ширина полос увеличивалась от сорока сантиметров до двух метров… Какими же должны быть те, кто их оставил? Самая большая добытая анаконда имела длину двенадцать метров, она легко заглатывала взрослого кабана. Очевидцы говорили о шестнадцатиметровых тварях, легенды ходят о тридцатиметровых… Если след двухметровой ширины не результат «заноса», то его мог оставить, наверное, стометровый гад! Это похлеще любых легенд, это чистая фантастика! Что ж, будем разбираться – где правда, где вымысел…

Неторопливо пробираюсь сквозь разношерстную толпу, внимательно рассматривая взасос целующихся с питьевыми кружечками людей. Расхристанные, глубоко пожилые немцы в ярких маечках и шортах, безжалостно открывающих узловатые ноги, развязные русские в спортивных костюмах или домашних нарядах и тапочках, несколько строгих индусов в тюрбанах, гораздо больше молчаливых арабов с закутанными в черное женщинами… Утром, днем и вечером здесь можно встретить всех отдыхающих в городке.

Это очень перспективное место. Как бы ни был богат, значим и важен человек, как бы он ни отгораживался высокими заборами, охраной и прислугой, есть вещи, которые невозможно перепоручить многочисленной челяди – заместителям, подчиненным, референтам, секретарям, советникам, помощникам, порученцам… Вкусно поесть, помочиться, переспать с девушкой, выпить лечебной воды – все это он должен делать лично. Чем черт не шутит, а вдруг…

Почему-то в голову приходит мысль, что хищники тоже подстерегают свою жертву на водопое. Неуместное сравнение! Это я ищу хищника… И мои ноги ступают не на идеально чистые каменные плиты, а на пружинящую почву тропических джунглей… Натянуты нервы, обострены зрение и слух… Что там плеснулось в мутной воде? Отчего образовался зигзагообразный след в прибрежной зеленой ряске? Почему вон та коряга ушла было под воду, а потом вдруг появилась вновь? Или это не коряга… А что? Пластиковая канистра из-под бензина? Или треугольная голова самого опасного водяного монстра планеты?

Я – добросовестный работник. Меня послали поймать анаконду, и я это сделаю. Но есть ли она здесь вообще? Этого никто точно не знает. Ответственный чиновник из Министерства по делам конверсии отдыхал в Карловых Варах прошлым летом, а вернувшись, рассказывал коллегам, что встретил Михаила Семеновича. Как раз в питьевой галерее.

Через полгода эта информация дошла до нашей Службы. Уже забывшего о прошлогоднем отпуске чиновника опросили, а он не поручился, что видел именно покойного министра. Скорее, как стало модно говорить в новейшие времена, «человека, на него похожего».

Дескать, личность он не устанавливал, идентификацию не проводил, с уверенностью сказать, что это именно бывший министр, не может. Или не хочет. Сейчас все стали мурыми и мудрыми: никто не желает заводить врагов и «влипать в истории». Все норовят остаться в стороне: чистенькими, беспроблемными и богатыми… Пусть дураки решают проблемы, пачкаются грязью и кровью, рискуют жизнью, упуская шанс набить собственный карман. Это устоявшаяся философия сегодняшнего дня. Обидная философия, потому что я, как раз, такой дурак и есть.

Наши по дипломатическим каналам осторожно запросили чехов, но те не подтвердили пребывания российского гражданина Лазарева на своей территории.

Другого ответа было трудно ожидать. Во-первых, арендованный «Фалькон 900» с несчастным министром упал с высоты 7000 метров в Эгейское море, так что более логично было бы запросить о его пребывании райскую или, точнее, адскую канцелярию, связь с которой даже в наше супертехнологичное время, увы, так и не налажена. Во-вторых, даже если предположить, что хитроумный экс-министр умело имитировал свою смерть, то представить, что после этого он будет пользоваться настоящими документами, может только полный… гм! идеалист, совершенно не знающий устройства мира, а точнее, его закулисной стороны… Но формально все было исполнено вроде правильно: запрос направлен и ответ получен. Толку, правда, с него не было никакого.

И еще одно обстоятельство ставило под сомнение информацию, полученную от чиновника из Министерства конверсии: пользоваться в такой ситуации настоящим лицом еще глупее, чем настоящими документами, а человека, сумевшего украсть 300 миллионов долларов, совершенно невозможно заподозрить ни в наивности, ни в идеализме! Словом, история выглядела достаточно зыбкой и неправдоподобной.

Тогда по остывшему следу пустили меня… С чего начать? Конечно, установить: может ли в принципе живой Лазарев носить свое прежнее лицо! На это ушла неделя: саранская школа, беседы с однокашниками, учителями, врачами районной поликлиники, потом московский технологический институт с его медпунктом, потом медико-санитарная часть аппарата Правительства…

И выяснилось, что Лазарев с детства панически боялся любых врачебных манипуляций и при виде шприца чуть ли не падал в обморок! При прививках и вакцинациях дело доходило до истерик… Один мальчик из его класса даже обманывал медсестер и получал причитающиеся Лазарю уколы. Значит, к кабинету пластического хирурга он не подойдет на пушечный выстрел! А значит, показания министерского чиновника можно принять за основу… И я пошел по следу. По отсутствующему следу.

Заглядываю в Гейзерный павильон. Это горячее сердце Карловых Вар и символ курорта. Посередине круглосуточно пульсирует гейзер «Вржидло», он неутомимо танцует, подпрыгивая то на десять, то на двенадцать, то на четырнадцать метров. В этой постоянной игре упругой, дымящейся струи есть нечто завораживающее. Мне «Вржидло» кажется живым существом, я люблю смотреть на него и даже иногда разговариваю, правда, безмолвно, не открывая рта, чтобы не приняли за психа. Сейчас я ограничиваюсь дежурным: «Привет, старина! Все трудишься? Молоток!» Незаметно осматриваю тех, кто пьет воду в теплой влажной атмосфере павильона. Увы… Чудеса если и случаются, то крайне редко, и мне на них не везет. Особенно на хорошие чудеса.

Допиваю свою порцию лечебной воды. По правилам питьевого лечения, завтракать надо через сорок минут. Выхожу на улицу, дышу чистым воздухом, пропитанным утренней прохладой, неспешно прогуливаюсь по узким окрестным улочкам.

Частые ювелирные и хрустальные магазинчики дают потрясающую возможность обнаружения наблюдения – зеркала в их витринах расположены настолько разнообразно, что я контролирую буквально всю территорию вокруг себя: ни люди, ни львы, ни орлы не проскочат. Я уже давно заметил несколько пар глаз, следящих за моим променадом. Но они меня не обеспокоили: всю жизнь бы такие «хвосты» таскать: это скучающие на питьевом курорте дамы. Не все женщины приезжают сюда только воду пить!

За завтраком моих очаровательных соседок не оказалось – видно, проспали. Беру себе два жареных помидора, омлет из белка, овсяную кашу и чай. Полезная и здоровая пища, никаких излишеств.

Потом переодеваюсь в белый махровый халат и отправляюсь на процедуры. Во-первых, я не должен отличаться от других курортников, а во-вторых, если есть возможность укрепить здоровье, то глупо ею не воспользоваться: моя работа его только разрушает.

Электротерапию и газовые инъекции делает Ева, ей двадцать, она работает медсестрой два года и почти не владеет ни русским, ни английским. Но я компенсирую это знанием чешского, и мы лениво болтаем, коротая время.

– Кажется, в городе звучит только русская речь…

Острая игла покалывает спину, пробегая вдоль позвоночника.

– Это из-за туристов. В магазины и рестораны требуется русскоговорящая обслуга, многие переезжают к нам работать.

– Я имею в виду богатых русских. Они скупают жилье, цены сильно возросли…

Ева протирает места уколов спиртовой ваткой. У нее легкая рука.

– Да, рядом с нами один человек купил две квартиры, соединил их и уже год делает ремонт. Говорят, он владелец отеля «Республика»…

Сухие углекислые ванны отпускает Мария, она гораздо старше, а потому прекрасно говорит и понимает: великий и могучий входил в ее школьную программу.

– Спрячьте и руки под ремень, – убеждает она. – Тогда большая поверхность тела подвергнется лечебному воздействию!

– Ничего, ничего, все хорошо! – отказываюсь я.

– Но так полезней…

Лежать упакованным по горло в пластиковый мешок, может, и полезно, но не в том случае, когда кто-то захочет свести с тобой счеты: так можно в мешке и остаться. Со свободными руками я буду куда здоровее…

Мария пожимает плечами.

– Как желаете…

– Интересно, мои соотечественники приживаются в Чехии? – вслух размышляю я. – Ведь купить жилье – это одно, а привыкнуть к новому укладу – другое. Другая обстановка, обычаи, чужой язык…

– Кто-то остается, кто-то уезжает, – философски отвечает Мария, наполняя мешок углекислым газом из черного баллона. Газ тихо посвистывает, пластик, расправляясь, хрустит.

– Одни покупают дома, другие продают… Но интересно, что русские стараются и купить у русских…

– Сходный менталитет, общие вкусы, – хмыкаю я.

Процедуры закончились в двенадцать, я успел поспать и в четырнадцать десять вышел из отеля. Поворачиваю налево и медленно иду вперед, как и подобает респектабельному богатому джентльмену. О том, что я именно такой джентльмен, красноречиво говорит светло-серый, в легкую, почти незаметную полоску костюм Brioni Palatino, соломенная шляпа от Barsalino, солнцезащитные очки Serengeti, легкие и мягкие туфли Louis Vuitton…

Вообще-то весь этот прикид даже не говорит, а кричит: «Понты! Понты! Понты!» Но современные новорусские лохи, по врожденной глупости и приобретенному бескультурью считающие себя элитой мира, приучили Европу к лоховскому пижонству. Поэтому мой баснословно дорогой наряд, купленный уже не лично господином Будницким, а Правлением банковского консорциума «Бета-групп», всего-навсего спецодежда, вроде комбинезона и сапог сантехника, чтобы я мог спокойно ходить по лужам дерьма возле канализационных люков, не выделяясь среди других ассенизаторов. Короче, чтоб принимали за своего: богатого белого сахиба!

Конечно, спецовочка дороговата, но не в сравнении с тремястами миллионов долларов, которые я должен отыскать с ее помощью. И с помощью тридцати тысяч долларов, тоже выделенных консорциумом. А главное – с помощью своего мастерства, ума, красоты и скромности. Шучу! Насчёт скромности, конечно…

А ум и вкус никуда не денешь, поэтому, когда в самолете изрядно подпивший сосед попытался завести интеллектуальную беседу и для начала спросил: «Слушай, братан, а что на тебе за туфли?» – я ответил просто, естественно и достойно: «Хер его знает – я ведь не сапожник!» Земляк изумленно икнул и отвял, а я понял, что допустил ошибку: в капище идолопоклонников нельзя пренебрегать их идолами!

Теперь я эту ошибку исправляю и веду себя как манекенщик на подиуме: неторопливо шагаю по гладкому асфальту, уверенно ставя ногу на всю ступню, спину выпрямил, плечи развернул, живот втянул… Шляпа залихватски сдвинута на затылок, солнце бликует в стеклах очков, пиджак небрежно распахнут, левая рука зацепилась большим пальцем за брючный ремень от Valentino, – я приветливо улыбаюсь встречным дамам и сопровождающим их господам.

Многие кивают, как хорошему знакомому, – это мои земляки, они очень четко секут ярлыки производителей и по этому ничтожному, не имеющему никакого значения признаку выделяют из серой массы неинтересных людишек, вроде как достойных, а точнее – себе подобных, и располагаются к ним, насколько возможно жлобу расположиться с первого взгляда к незнакомому человеку. Денег в долг не даст, но присесть к своему столику позволит. Они кивают не мне, а моему прикиду, и это радует – значит, камуфляж выполняет свою роль.

– Добрый день! Здравствуйте… Добрый день…

Может, он и добрый, но какой-то шумный: на бурлящей Тепле проходят соревнования байдарочников. Развевающиеся флаги, музыка, усиленная динамиками болтовня спортивных комментаторов, непривычное здесь громкое скандирование болельщиков, облепивших парапеты по обоим берегам. Юркие обтекаемые лодочки скользят между шестами с красными ленточками наверху. Наши туристы, прихлебывая пиво из бутылок, шумно подбадривают спортсмена в шлеме цветов российского триколора. Он виртуозно старается обходить препятствия, и иногда даже у него это получается. Не знаю, какой он мастер – судя по результатам соперников, не самый лучший, но так ни за кого больше не болеют.

Слегка вычурный, но несомненно роскошный фасад грандотеля «Пупп» приближается с каждым шагом – городок небольшой, и здесь все рядом. На просторной площадке перед «Пуппом» многолюдно: изнывающие от безделья курортники осматривают два десятка шикарных, тщательно отреставрированных машин. Посередине площадки плакат-раскладка: «„Роллс-ройсы“ не ломаются, они просто перестают ездить…» Надпись чуть ниже сообщает, что это съехались члены клуба любителей «Роллс-ройсов».

С интересом осматриваю экспозицию.

Открытый пятиместный «Серебряный призрак» 1909 года выпуска, пара угловатых фаэтонов 1920‑х годов с поднимающимся кожаным верхом, «Фантом» с цельнометаллическим кузовом из тридцатых, «Серебряная тень» 1965, более зализанные купе и кабриолеты семидесятых, «Серебряный дух» 1982… Любят они серебро, духов и призраков: вот монстрообразный, похожий на танк современный лимузин, но называется он опять «Фантом»! Любуюсь строгим дизайном без всяких излишеств. Впрочем, какие могут быть излишества у автомобиля ценой в полмиллиона евро? А вот «Роллс-ройс 100 ЕХ» – самый комфортабельный и богатый кабриолет мира, выпущенный к столетнему юбилею фирмы…

Я вздыхаю. Рядом с самыми солидными и респектабельными машинами консервативного мирового истеблишмента я не чувствую себя богатым белым сахибом. В лучшем случае – его шофером… Впрочем, в моем сознании подобные мысли не задерживаются больше, чем на три секунды. Тряхнув головой и поправив очки, продолжаю рассматривать баснословно богатые раритеты. Все на ходу, даже те, что выпущены почти век назад.

Объединяет древние и современные автомобили изумительное состояние: блестящая, без единой царапинки, краска, безупречная полировка вставок из красного дерева, новехонькая резина. Ну и, конечно, крылатые фигурки над капотами… Солнце отражается в выгнутых зеркальных крыльях, тщательно отполированных стеклах, хромированных решетках радиаторов. Трудно представить, сколько денег вложено в каждый ретроэкспонат.

Кстати, хотя концерн «Роллс-Ройс» прославился своими роскошными авто, он производил еще и двигатели для истребителей. Правда, «Харрикейнов», а не «МИГов‑31»…

– Здравствуйте, Геннадий Александрович! – раздается мелодичный молодой голос.

– Здравствуй, Галочка! – Я перевожу взгляд с шикарных автомобилей на высокую красивую брюнетку с распущенными по плечам блестящими волосами. Она свежа и элегантна, а небольшой перебор яркой косметики легко списывается на возраст и им же оправдывается. В обтягивающих бриджах, босоножках на «шпильке» и короткой маечке с открытыми плечами девушка выглядит очень привлекательно. Пожалуй, на кожаных сиденьях «Серебряного духа» она бы смотрелась весьма органично…

Галантно подношу к губам прохладную узкую кисть с аккуратными тонкими пальчиками и свежим маникюром. Я даже ощущаю запах лака.

– Ты очень пунктуальна.

– Ой, здесь столько интересного! Какие красивые машины! – Галина не скрывает восторга. – Наверное, им делают тюнинг?

– Ничего себе! – искренне удивляюсь я. – Откуда знание столь специфических автомобильных терминов?

Она смеется.

– Скорей косметологических! Сейчас «тюнингованными» называют модных девушек: гель в губах, пирсинг в пупке, пластическая хирургия лица и груди… Это показатель богатства и заботы о себе…

– Вот оно что…

Я снисходительно киваю и беру ее за локоток, с удовольствием ощущая упругую нежную кожу.

– Эти автомобили, как истинно красивые девушки, не нуждаются в тюнинге! «Роллс-ройс» – машина королей, диктаторов, суперзвезд и миллиардеров! Он подтверждает имидж известных людей и создает его неизвестным! Ручная работа, высочайшее качество материалов и сборки, изысканность и совершенство линий – добавлять и улучшать ничего не требуется. Как и тебе, совершенно не нужно накачивать губы или грудь…

– Ой, спасибо…

Я почувствовал прилив вдохновения – верный знак того, что девушка мне понравилась всерьез. Поглаживаю тонкую руку – вначале едва заметно, потом увеличиваю амплитуду движений.

– Загляни в салон. Кстати, ты великолепно бы в нем смотрелась. Обивка сделана из кожи специально выращиваемых коров. Они едят особый корм, у них особый режим жизни… Кстати, у меня есть такие перчатки, я тебе покажу… А вот, обрати внимание: красное дерево вымачивается всегда в определенном заливе Средиземного моря, узор дерева подбирается зеркально, если левую панель забракуют, то в брак идет и правая!

Мои пальцы достигли гладкой подмышки. Это уже почти интим, но Галина не отстраняется.

– Да неужели? Как интересно… А почему у них двойное название?

Я улыбаюсь.

– Очень просто: основателей компании звали Чарльз Роллс и Генри Ройс. Таких примеров немало: «Борхард – Люггер», «Хопкинс – Ален», «Смит и Вессон»…[17]

Галочка продолжает заинтересованно улыбаться, хотя явно не понимает, о чем идет речь, и я вновь возвращаюсь к автомобилям.

– Каждый новый «роллс-ройс» после двух тысяч километров обкатки разбирают, проверяют все детали – а на каждой стоят индивидуальные клейма рабочего и сборщика, – и если выявят брак, виновных мгновенно увольняют! Впрочем, ни один такой случай широкой публике неизвестен… Потом машину собирают заново и только тогда передают заказчику. Так что качество – непревзойденное…

– А вот баба с крыльями – из чистого серебра! – с видом знатока говорит своей спутнице парень в спортивном костюме и с питьевой чашечкой в короткопалой ладони. Крепким пальцем он тычет в знаменитую фигурку на капоте.

– Это правда? – тихо спрашивает Галина, готовая сейчас поверить во что угодно.

– Ерунда. Нержавеющая сталь. И никакая это не баба: летящая богиня – «Дух экстаза». Моделью стала молодая любовница одного лорда, который патронировал автомобильную промышленность Великобритании. Так, благодаря зрелому известному человеку девушка вошла в историю…

Я непроизвольно выпячиваю грудь и многозначительно смотрю на свою спутницу. Но она не постигает всю глубину проводимых мной параллелей.

– И откуда вы так много знаете? – спрашивает Галина. Я скромно склоняю голову: дескать, такой уж я эрудит-энциклопедист, но не люблю расхваливать сам себя! Впрочем, разгадки чаще всего гораздо проще и малозначительнее загадок: на самом деле, готовясь к этой встрече, я заглянул в Интернет, на сайт «Роллс-Ройса»…

– Гля, а скорость у них так себе, – переговариваются, естественно по-русски, двое немолодых, но по-молодежному одетых мужчин: джинсы, двубортные пиджаки, яркие шейные платки в распахнутых воротах рубашек. – На старой тачке – всего 100 кэмэ, на новой – 160…

– Как черепахи, прикинь!

– Это мили, – с вежливой улыбкой поправляю я.

– Все равно… У меня на «мерине» двести сорок… А интересно, сколько лошадей в движке?

– Нигде не написано…

– Это у них приколы такие… Мол, мы крутые… Пойдем, телки заждались…

– Английский снобизм, – вмешивается в разговор дородный чех, вполне прилично говорящий по-русски. – Есть даже такой анекдот: у водителя «роллс-ройса» спрашивают: «Какой мощности здесь двигатель?» А он отвечает: «Думаю, вполне достаточной, сэр!»

– Что же он, свою тачку не знает? Вот муфлон!

– Да козлы они все! Пойдем, а то мочалки начнут базарить…

Молодящиеся мужчины отходят к томящимся у бутика G-F. Ferre изрядно тюнингованным девицам, похожим на ожидающих кормления аквариумных рыб. Их огромные рты в ожидании корма открываются навстречу говорящим и ходячим кошелькам. Рыбы и кошельки скрываются за стеклянными, с золотым вензелем, дверьми. У старины Жана Франка много дорогих, красивых и модных вещей. Но вряд ли наши земляки смогут обновить там свой лексикон или приобрести изысканные манеры…

– А в результате «роллс-ройс» выкуплен концерном «БМВ», – говорю я. – Вот и весь хваленый английский снобизм!

Чех улыбается.

– Вижу, пан – человек старой школы… Вы попали прямо в точку! Сейчас мало кто вникает в детали…

Это точно.

Галине нравится, что меня хвалят. Зеленые глаза блестят.

– Проголодалась? – спрашиваю я и снова беру девушку под руку. – Пойдем обедать, столик заказан на три часа. Сейчас без пяти три.

– Какой вы предусмотрительный!

Это верно. При моей профессии полагаться на случай допустимо только в самых крайних обстоятельствах. И то, когда нет другого выхода.

* * *

Грандотель «Пупп» широко известен среди богатых европейцев респектабельной роскошью фасадов и внутренних помещений. Но особую славу он снискал после нового фильма о Джеймсе Бонде, где изображал казино «Ройал» в Черногории. В настоящем «Пуппе» казино самое заурядное, зато ресторан хороший. Грандресторан. Просторный, напоенный светом зал, белые, обитые цветным шелком стулья с удобными подлокотниками, антикварная картина на стене, под ней плоские стеклянные витрины со столовыми ножами, ложками и вилками из золота и серебра, столики со множеством хрустальных бокалов, мягко светящийся фарфор тарелок, тяжелые, будто из платины, приборы, крахмальные салфетки, бесшумные, почтительные официанты…

– Ой, как здорово! – Галочка крутит в тонких пальчиках рюмку с бехеровкой и восхищенно осматривается. – Здесь и номера такие шикарные?

Я отрываюсь от знаменитого пупповского «Меню гурмана».

– О да! Чего стоит один «императорский» номер, в котором когда-то остановливался сам Франц Иосиф… Венецианские зеркала пятнадцатого века, обивка из китайского шелка, антикварная мебель, камин, в котором можно зажарить быка, огромные кровати…

– И вы в нем были?! – ахает девушка.

Я вздыхаю. В восемьдесят четвертом году двадцатого века именно в императорских апартаментах мы с Вацлавом трое суток «вербовали» двух западных немок. Все было вполне официально: мы заранее написали рапорта и получили санкцию руководства на контакт типа «W». Немки на вербовку не шли, но мы не отступали и трудились буквально в поте лица, почти без перерывов, все семьдесят два часа, заказывая еду и выпивку в номер за государственный счет. И хотя положительного результата добиться не удалось, воспоминания об этой акции много лет согревали душу… И потом, что считать положительным результатом?

– Был… Вроде как на экскурсии. Давно.

Я вздыхаю еще раз. Почему-то стало грустно. Может, потому, что в 1984 году я был молод и полон сил, а Галочки еще не было на свете.

– Ты уже выбрала? – я перевожу разговор на другие рельсы.

– Ой, да я тут ничего не поняла… Полностью полагаюсь на вашу помощь!

Что ж, это приятно слышать. Поможем, Галочка, поможем… Мне все больше нравятся матовая кожа ее лица, миндалевидные зеленые глаза, ямочка на подбородке, красивые ухоженные руки, нравятся ее естественность и непосредственность. Настоящий гурман должен, в первую очередь, найти хороший, известный вкусной кухней ресторан, правильно подобрать изысканные блюда и соответствующие им напитки, которыми хорошо наслаждаться под тихую, ненавязчивую музыку Альбинони или Генделя, но главное – он обязан безошибочно выбрать себе спутницу. Ведь присутствие за столиком Прекрасной Дамы переводит банальный обед на качественно иной уровень, резко поднимает настроение и добавляет целую гамму чувств к тривиальной цели обычного насыщения. Интуиция подсказывает, что с Дамой я сегодня не ошибся.

– Твое здоровье, Галчонок! – Я поднимаю рюмку, протягиваю руку вперед, девушка повторяет мой жест, тонко звенит хрусталь, и эта синхронность вызывает некие волнующие предчувствия.

– Надеюсь, что, несмотря на некоторую разницу в возрасте, мы подружимся…

Я прямо смотрю в зеленые глаза и встречаю столь же откровенный ответный взгляд.

– Я тоже надеюсь…

Тонкий флер недосказанности становится все прозрачней. Забыв о приличиях, я залпом выпиваю горьковатую, с терпким запахом трав настойку и поворачиваюсь к возникшему у левого плеча официанту в отутюженном смокинге.

Он не молод, значителен и резкими чертами лица похож на графа Дракулу. Но кровь из нас он пить не будет: весь персонал идеально вымуштрован, и у каждого есть четкая жизненная цель – ведь когда-то великий Пупп был обычным кондитером…

– Мы готовы, – объявляю я и подмигиваю Галине, которая смотрит на меня как на фокусника, запустившего руку в свой цилиндр.

Просматривая меню, называю выбранные позиции. «Граф» кивает, демонстрируя ровный пробор, и чиркает серебристым карандашиком в крошечном блокноте. Когда я заканчиваю, его невозмутимый взгляд приобретает некую заинтересованность. Похоже, он признал во мне истинного ценителя гастрономии.

– Позвольте повторить? – Как и все чехи старшего поколения, официант прекрасно владеет русским. Легко разбирая докторские закорючки в своём блокнотике, он медленно… нет, не говорит – декламирует:

– Хеннеси VS с тоником – два;

– Домашний паштет из утки с белой гусиной печенью, в миндале с брусничным соусом, букетиком салатовых листьев и коньячным желе – один;

– Капучино из грибов шитаке и палочки из дрожжевого теста – одно;

– Жареный олений хребет в слоеном тесте с каштанами с розовым перцем – один;

– Торнедо из морского беса под хрустящей корочкой, прошпикованной лимонной травой, на лотосовых ломтиках, с соусом из шафрана – одно;

– Фисташковый крем в корзинке из белого шоколада с соусом из ежевики – один;

– Кофе эспрессо со сливками и шоколадной конфеткой от господина Пуппа – два;

– Хеннеси Файн – две порции по 20 граммов;

– 0,75 рислинга «Рынски» 2000 года позднего сбора.[18]

Возвышенные кулинарные рифмы кончились.

– Все верно, пан? – «Граф Дракула» взглянул на меня с симпатией, как знаток на знатока.

Он обязан проявлять сдержанность, но во взгляде отчетливо читается фраза, которая так и просится на язык: «Уважаемый пан! Меня давно удивляют дурным вкусом богатые русские, которые думают, что, заплатив тысячу долларов за розовый „Момм“, могут запивать им суши или вепрево колено. Но вам сегодня удалось удивить меня по-хорошему! У вас отменный вкус!» Ну, или что-то в этом роде…

Конечно, не исключено, что под лоском почтительности бурлят совсем другие мысли, типа: «Столько жрать и пить в твоем возрасте вредно, козел! А соблазнять молодых девушек, похожих на мою дочь, – еще вреднее, ты можешь окочуриться прямо на ней, как старый развратник Гонза в прошлом году! Чтоб ты лопнул!»

Из двух равнозначных вариантов надо всегда ориентироваться на худший, но сейчас я отдыхаю, а потому предпочитаю толковать все только в свою пользу. Так приятней. К тому же, в глазах «графа» нет враждебности, значит, скорей всего, я не ошибаюсь.

– Все верно, пан? – повторяет «Дракула».

– Абсолютно верно, – кивнул я.

«Граф» удовлетворенно улыбнулся и с достоинством удалился, отражая лаковыми штиблетами хрустальный свет люстр. В свете моей трактовки происходящих событий, этот немолодой человек сейчас счастлив, будто всю жизнь ждал именно такого тонкого клиента, как я, а теперь, дождавшись, может спокойно умереть. Но, слава Богу, он выжил и вернулся с «Хеннеси» довольно быстро, а по коротким любопытным взглядам молодых официантов я понял, что удивил не только ресторанного ветерана. Даже заказав два ведра икры, я бы не привлёк к себе такого вежливого и благожелательного внимания. Конечно, при толковании этих взглядов в свою пользу.

«Граф» обслуживал нас проворно и аккуратно. Прекрасно приготовленные блюда замечательно гармонировали с тонкими напитками. Мы медленно и приятно пьянели. Тихо звучала классическая музыка. Галина с аппетитом ела, охотно пила, поддерживала разговор, смеялась моим шуткам и анекдотам. Она разрозовелась и вполне могла представлять Россию на европейском конкурсе красоты. А может, и на всемирном. Короче, обед удался на славу.

Счёт в узкой кожаной папочке усилил благоприятное впечатление: 2250 крон – около трех тысяч рублей… В Москве аналогичной суммой оценили бы, в лучшем случае, только первые три строчки заказа. Положив под чек три тысячные купюры с изображением Франтишка Палацкого, я снискал искреннюю благодарность «графа», который, судя по фамилии в счете, оказался не Дракулой, а Мартинеком. Потом я заглянул в туалет, который стерильной чистотой сделал бы честь любому пищеблоку. По странному стечению обстоятельств рядом оказался давешний дородный чех, критиковавший английский снобизм. Я знал, что его зовут Карел, а в некоторых документах называют Карлом.

– Кажется, вырисовывается перспективная связь, – негромко сказал он, меланхолично журча в фарфоровый писсуар. – Завтра, в кафе гольф-клуба в Марианских Лазнях, между пятнадцатью и шестнадцатью…

Карл продолжал бубнить себе под нос, но я не обращал на него никакого внимания, мало ли кто что бормочет.

Галочка скромно ждала в вестибюле. Я уже привычно взял ее под руку и вышел в мир, на вид приветливый и благостный, но на самом деле отнюдь не такой простой и приятный, как ресторан грандотеля «Пупп».

* * *

– Тебе нравятся гранатовые украшения?

– Конечно! Они очень красивые!

Похоже, что слово «красивый» стало ключевым в восприятии Галиной карлсбадской жизни. И неудивительно. Мы находимся в мире красоты. Крытые черепицей, выдержанные в готическом стиле старинные дома с остроконечными чердаками, башнями и башенками: полусферическими, коническими, четырехугольными, пирамидальными, вогнуто-плоскими, сходящимися в грань, как клинок хорошо заточенной шпаги. Башни увенчиваются шпилями – некоторые с флажками или шариками на конце, но большинство голые – как громоотводы, осиротевшие флагштоки, или салютующие рапирные клинки. Чистые гладкие улицы, далекая медь военного оркестра, заманчивые витрины кондитерских и магазинчиков, пафосные наряды отдыхающих, плоские кружечки с питьевыми носиками, – куда ни посмотри, глаз радуется…

– Сейчас мы тебе купим что-нибудь интересное…

– Ой, правда?! Вы просто принц из сказки!

Я вновь снисходительно улыбаюсь. Что ж, может быть. Только из страшной сказки. Такими пугают маленьких девочек. И больших тоже.

Мы неспешно идем по набережной Теплы, в сторону Колоннады. На растяжках между берегами висят двухметровые фанерные бутылки – изобретения доктора Бехера. Сквозь прозрачную гладь воды видны стайки довольно крупных форелей, деловитые утки гоняются за брошенными кусочками хлеба, как гидросамолеты, взлетают и садятся невесть откуда взявшиеся здесь чайки. От реки тянет прохладой.

Ранняя осень – моё любимое время года, но осень в Чехии люблю особенно. Словосочетание «Злата Прага» так же привычно слуху, как и «Москва Златоглавая», а Карловы Вары осенью будто погружены в котёл с кипящим золотом – горы, окружающие курорт, ярко вспыхивают в лучах заходящего солнца увядающей листвой. Если правда, что в Ирландии существует сорок разновидностей цвета травы, то здесь не меньше шестидесяти оттенков жёлтого.

А сколько оттенков знаменитого чешского граната в витринах ювелирных бутиков! От насыщенно-рубинового и ярко-пурпурного до вишнево-черного и экзотического зеленого! Впрочем, нет, зеленый – это уже чужестранный, чилийский, он скорее исключение из правил, стоит гораздо дороже и нам не подходит. Ибо мы патриоты Чешской республики. Но даже патриотам тут есть из чего выбирать! Сколько разновидностей колец, сережек, кулонов, браслетов, колье… Сорок, шестьдесят, сто?

Мы медленно идем вдоль всего этого великолепия, и я предвкушающе ласкаю нежное Галочкино предплечье, у теплой, впалой, напоминающей уютную норку подмышки.

– Вы только посмотрите – какое бесстыдство! – послышался подстрекающий шепоток слева. Моя безуспешно молодящаяся соотечественница пыталась мобилизовать общественное мнение на борьбу за чистоту морали. – Он же ей в дедушки годится, а туда же!

Что за гнусная клевета! В какие дедушки может годиться пятидесятилетний мужчина в самом расцвете сил – двадцатилетней девушке?! Ну максимум, в отцы! Так будьте же объективны, уважаемая дама! Из Амстердама…

С благородным и вполне оправданным возмущением поворачиваю голову, брюзгливо выпячиваю нижнюю губу и с сожалением рассматриваю открывшуюся по левому борту картину. Как человек порядочный и непредвзятый, не стану говорить, что «дама из Амстердама» годится мне в матери. Не буду даже утверждать, что ей уже под шестьдесят, нет – объективности ради признаю, что она, скорей всего, моя ровесница, хотя и заметно хуже сохранившаяся из-за невоздержанности, нездорового образа жизни и, конечно, завистливости, иссушающей душу и деформирующей тело…

Но помилуйте, разве может женщина в столь почтенном, далеко не детородном возрасте весить больше центнера, обтягивать мощные ляжки шелковыми зелеными бриджами, выставляя напоказ похожие на рояльные подставки икры? Может ли она курить на улице и так вульгарно жестикулировать с зажатой между толстыми пальцами дымящейся сигаретой? Может ли она безапелляционным тоном делать вздорные замечания, извращающие чистые и романтически-возвышенные отношения других, куда более достойных людей? И при всем этом иметь столь самодовольное лицо и изображать борца за идеалы?

И хотя три столь же яркие и безвкусные подружки с восторгом внимают каждому ее слову и целятся в нас осуждающими взглядами, я вынужден ответить на все поставленные выше вопросы, увы, отрицательно. Эта компания, в отличие от меня, не может научить молоденькую девушку ничему хорошему!

Наши эскадры расходились. Я обнял Галочку за плечи и, повысив голос, дал ответный залп:

– А ты знаешь, милая, что Чехия входила в состав Священной Римской империи? А чешский король Карл IV был еще императором и германским королём!

Зеленые глазки наивно захлопали.

– В самом деле? Как интересно…

Я удовлетворенно кивнул. Вот так, уважаемые! А вы знаете, что Священной Римской империей называлась Германия? Вряд ли… Скосив глаза, свысока рассматриваю фрегаты противника. Приятно чувствовать себя просветителем молодежи!

– Никогда не кури, а то быстро состаришься, – делаю я еще один залп. И, напоследок, добавляю снайперский выстрел в крюйт-камеру:

– А сейчас пойдем, я куплю тебе красивый гранатовый набор!

Вражеская эскадра идет ко дну. Это чистая победа. А мы заплываем в пещеру Лихтвейса – царство таинственно мерцающих гранатов и предупредительных, угадывающих мысли и желания продавцов. На прилавок вываливаются бликующие всеми оттенками красного сокровища Али-бабы.

У Галины горят глаза, и щеки из розовых стали красными, будто впитали кроваво-багровый окрас благородных камней. Она примеряет все подряд.

– Нравится колечко?

– Очень!

– А эта подвеска?

– Тоже…

– А этот браслет?

– Супер!

Она явно не избалована украшениями. Да и мужским вниманием, пожалуй. Тем более что второе определяет первое. Странно: такая красивая девушка… Это явная несправедливость судьбы. Хорошо, что ее легко исправить!

Я достаю свою золотую карточку и покупаю все три безделушки. Галина в восторге.

– Спасибо! Большое спасибо! – Она целует меня в щеку.

Да, совершенно не избалована…

– Можешь сразу надеть!

– Ой, нет, мне надо привыкнуть…

Ну что ж, другой бы спорил, а я не стану.

– Привыкай! – великодушно соглашаюсь я. В уличном лотке покупаю по теплой круглой вафле с выпуклой латиницей «Karlovy Vary», да ещё и с собой беру полдюжины. Пригодятся.

Демократично хрумкая «оплатками», подходим к очередному стенду продажи недвижимости. Они здесь на каждом углу. Квартиры, апартаменты, дома.

«Трехкомнатная квартира в центре, с видом на набережную, 200 000 долларов».

Это меня не интересует: мелковато для объекта розыска.

За последние пять-семь лет цены выросли в три и больше раза. Мои соотечественники внесли в этот процесс немалую лепту. Кругом звучит сплошная русская речь, так что возникает вопрос: «А есть ли здесь чехи?» Есть. Но они не бросаются в глаза, особенно в курортной зоне. Полицейских, например, вообще не видно. Везде мельтешат русские.

«Трехэтажный дом с бассейном и спортзалом, цена 14 миллионов крон».

На снимке особняк выглядит очень привлекательно и вполне подходит под логово анаконды, которую внезапно спугнули. Я выписываю адрес.

Мы в очередной раз окуппировали Чехию, только теперь въехали не на танках и бронетранспортерах, а на «мерсах» и «бэхах»; и живем не в казармах, а в отреставрированных замках, виллах и в собственных гостиницах. Да и развлекаться лучше в своих ресторанах, саунах и гольф-клубах. Карловы Вары давно стали русскоговорящим курортом, и не только говорящим, но и русскопринадлежащим: постепенно все больше и больше недвижимости переходит к нашим землякам. Они скупают отели, магазины, квартиры, дома, пивные и казино – короче, все, что можно.

«Вилла в горах, в пятнадцати километрах от немецкой границы, 40 тысяч долларов»…

Не тот масштаб. Да и удаленность от ближайшего городка 30 километров. Нет, к Лазареву это отношения не имеет…

Не прошло и пятнадцати лет со времён «бархатной революции», а Чехия превратилась в европейский центр интересов организованной преступности многих стран. Война в бывшей Югославии заставила изменить маршруты переброски наркотиков и оружия: знаменитая «балканская дорога» перестала существовать. Югославская, китайская мафии, чеченские и украинские группировки, даже итальянская каморра обосновались в Праге. Русские бандиты тоже не остались в стороне, что вполне объяснимо: Злата Прага, чешские пиво и хрусталь, карлсбадская соль, понятный язык, вечная дружба братских народов, – ностальгическая логика «совка», вынужденного избирательно всматриваться в карту Европы. Какие-нибудь Франции, Швейцарии, Испании, быть может, выглядят более гламурно, но как далеки они от нас со своими чуждыми обычаями, европейским снобизмом и задаваемым ПАСЕ[19] выпендрежем! То ли дело родина Швейка! Здесь же всё было наше! И, как думают некоторые, снова становится нашим. А Карловы Вары, знаменитый Карлсбад[20], даже в коммунистической Чехословакии был островком капитализма: здесь вечно отдыхали западные немцы, англичане, итальянцы, они задавали тон, под них подстраивались местные власти…

«Замок XVIII века, требуется капитальный ремонт…»

Не годится. Он не собирался оседать в Чехии на всю жизнь, а значит, не стал бы покупать то, что требует больших вложений.

– Вы собираетесь купить дом? – завороженно спрашивает Галина.

– Не сию минуту, – успокаиваю я девушку. – Но вообще, недвижимость – это и есть мой бизнес.

Вечерняя прогулка продолжается, с обязательными заглядываниями во все зеркальные витрины по пути: «Поль Шарк», «Армани», «Подиум», «Саламандер»…

– Какое замечательное платье! – восхищается Галина. – А этот костюм вам бы очень пошел… А вот какие изящные туфельки…

Я отделываюсь обозначающими согласие междометиями, потому что товары практически не рассматриваю, а интересуюсь исключительно отражениями, ещё раз убедившими меня в том, что выгляжу я прекрасно, спутница у меня очаровательная, а признаки наружного наблюдения полностью отсутствуют. Впрочем, если бы меня спросили, что было в этих витринах, кроме зеркал, я смог бы перечислить всё, достойное внимания, включая цены.

Любая дорога когда-то заканчивается, и вот мы заходим в холл нашего отеля. Справа дверь в ресторан, где как раз принимает диетический ужин вторая смена. Слева – почти пустой бар, только в конце, у искусственного камина пьют кофе две довольно бодрые бабушки. Прямо – лифты и лестница, ведущие в номера…

Мы с Галиной думаем об одном и том же. Точнее, мысли текут в одном и том же направлении, только чем заканчиваются мои размышления – понятно, а вот чем ее – вопрос…

– Может, заглянем ко мне? – самым невинным тоном предлагаю я. – Телевизор посмотрим…

– Хорошо. Только скажу маме, что я вернулась.

Она ныряет в ресторан, я подхожу к журнальному столику, на котором лежит стопка прочитанных и брошенных за ненадобностью русских книг. Детективы. Пролистываю одну книжку, другую… Галиматья какая-то!

– Простите, можно вас побеспокоить? – услышал я за спиной женский голос. Но еще раньше почувствовал одуряющий цветочно-цитрусовый аромат. Даже без вопроса я бы развернулся к его носительнице.

– К вашим услугам, пани!

Крашеная блондинка нехрупкого телосложения, лет тридцати пяти. Среднего роста, довольно миловидная, с поднятыми на темя, как рыцарское забрало, темными очками.

– Простите, у вас телефон, случайно, не «Нокиа»? Забыла дома зарядное устройство, а у них у всех разъёмы разные, – озабоченно поведала она. – Другая «зарядка», хоть и точно такая, а не подойдет!

– К сожалению, нет. Но, я уверен, с утра в любом магазинчике вы сможете приобрести подходящую «зарядку».

Блондинка мило улыбается.

– А вы не смогли бы мне помочь, я во всех этих устройствах не очень разбираюсь…

Не знаю, почему она приняла меня за ловеласа, склонного к случайным контактам, но она ошиблась. Во-первых, я настораживаюсь, когда инициатива знакомства исходит не от меня, во-вторых, я ненавижу удушливые запахи, а в-третьих… В-третьих, вообще, что за глупости!

– Извините, у меня много процедур, весь день расписан…

В это время, как по заказу, возвращается Галина. Завидев соперницу, она хмурится и жестом собственницы берет меня под руку. Короткая визуальная схватка. Молодость и красота выигрывают за явным преимуществом.

Блондинка саркастически улыбается:

– Конечно, если процедуры, то ничего не поделаешь…

Мы с Галочкой поднимаемся ко мне в номер, и я честно, как и обещал, включаю телевизор. Но она сразу же идет в ванную и выходит совершенно голой. Нет, вру: в колечке, браслете и кулоне, но дела это не меняет. Красивые ноги, крутой изгиб бедер, бритый лобок, плоский живот с пирсингом в пупке, небольшая округлая грудь с высоко посаженными сосками. Она решительно направляется ко мне. Гм… Какая неожиданность! Я уже настроился на просмотр телепередач… Конечно, профессионал от любителя должен отличаться силой воли, но именно по этому признаку противник может вычислить разведчика. Поэтому иногда приходится маскироваться и вести себя так, как ведет в аналогичной ситуации обычный человек, не искушенный в хитростях контрразведок и не отягощенный правилами конспирации.

Я делаю шаг навстречу и обнимаю гладкое, прохладное девичье тело. Пробегаю чувствительными пальцами по узкой спине, оглаживаю ягодицы, трогаю упругую грудь, выступающие ребра, колечко в пупке, промежность… На нежной коже ни одного волоска: стопроцентная эпиляция – современная молодежная мода. Влажные губы раскрываются навстречу моим. Тонкие руки обхватывают мою шею, длинные ноги с развитыми икрами – туловище.

Я продолжаю маскироваться под обычного обывателя и опрокидываю Галину на целомудренно застеленную кровать… И началось! Честно говоря, я надеялся удивить своей искушенностью юное создание. Но вышло наоборот – удивлён сам. Раз удивлен, второй, третий… Все происходящее напоминает ту давнюю, неудачную, хотя и очень удачную вербовку западных немок. Правда, силы у меня уже не те, приходится отвлекаться на философию…

– Покажи, какие у тебя ноги…

– Ноги? – удивляется Галочка.

– Да, пальцы.

– Зачем?!

– Это очень важно…

Она поднимает точеную ножку, и я вижу то, что обычно рассматриваю при первой же встрече с девушкой, если, разумеется, она не одета в зимние сапоги или закрытые туфли. Аккуратная ступня, длинные ровные пальчики на косой линии, красивый свежий педикюр.

– Годится! – Я делаю вид, что с облегчением перевожу дух. На самом деле я все рассмотрел еще при первой встрече у «Пуппа», как всегда.

– Что «годится»?

– Был такой старый фильм: «На последнем дыхании». Видела?

– Нет. При чем к фильму мои ноги?

– Там французский бандит лежит в постели с американской журналисткой и говорит ей то, что я тебе сказал. Его играет Бельмондо.

– Так ты повторяешь Бельмондо? Вообще-то он мне нравится – столько шарма!

– Как ни парадоксально, в молодости он был куда менее привлекателен. Просто смазливый молодчик. Никакой. Шарм, обаяние и специфический имидж появились в зрелом, весьма зрелом возрасте, вместе с морщинами…

Я делаю многозначительную паузу, но девушка не обращает внимания на нюансы.

– Как интересно, – острым горячим язычком Галочка начинает щекотать мне шею. Острый ноготок нежно царапает татуировку на груди.

– А что это за страшная рожа?

– Злой дух Макумба.

– Где же ты поклонялся духам?

Я тяжело вздыхаю.

– Очень далеко. У дикарей-людоедов.

– Неужели? – Галочка приподнимается на локте, заглядывая мне в глаза. – И ты, конечно, спал с людоедками?

Я снова вздыхаю, на этот раз с оттенком раскаяния.

– Приходилось…

Галочка оживляется.

– И как? Они такие же, как мы?

– Не совсем. – Просветитель молодежи начинает очередную лекцию о нравах первобытных племен Африки. – Например, то, что в Камасутре называется «нефритовыми воротами», выглядит у них как пробоина в крепостной стене…

– Почему?! – изумляется заинтригованная молодежь.

– Последствия варварского обряда обрезания.

Глаза молодежи округляются.

– Какой ужас! И как ты там себя показал?

Я скромно пожимаю плечами.

– Неплохо. Они уважали меня и называли «Большой Бобон».

– Большой – кто?

– Большой Бобон! – В голосе просветителя проскальзывают нотки гордости.

– Что такое Бобон?

– Гм…

Я целомудренно прикрываю глаза.

– Ах, вот оно что‑о‑о?! – с интересом восклицает девушка и, ныряя вниз, проводит примерно такие же оценочные манипуляции, которые производил когда-то вождь племени нгвама Твала. Но с прямо противоположным результатом.

– Но он не такой уж и большой, – бесхитростно восклицает она.

И тут же пытается исправить бестактность:

– Хотя нет, конечно, вполне нормальный! Просто… Ты только не обижайся…

Да, уязвить тонкую, чувствительную душу возвышенного и романтичного человека очень легко. Но обнаруживать этого ни в коем случае нельзя, чтобы не показаться слабым и смешным. И язвить в ответ насчет чрезмерной осведомленности современной молодежи не следует – это все равно что кричать: «Сам дурак!» Надо проявить мудрость и плавно перевести разговор на нейтральную тему.

– Перестань, щекотно!

Ее мягкая ладошка изучает нижнюю часть моего вспотевшего живота, но боюсь, что ничего твердого она не обнаружит, что даст повод для новых бестактностей – если не в словах, то в мыслях.

– Кстати, о Бельмондо! И с Жаном Габеном та же история. – Я осторожно останавливаю ласковую ручку, будто с целью дружеского пожатия. – Он тоже приобрел обаяние в солидном возрасте…

– У нас, что, лекция по этнографии? Или кинематографу? – Она жарко дышит мне в ухо, покусывает за мочку, ладошка вырывается, собираясь продолжить свое познавательное путешествие.

– Уже поздно, что ты скажешь маме? – Я пытаюсь деликатно выпроводить гостью.

Однако современная молодежь не понимает намеков.

– Посоветую ей тоже пойти с тобой пообедать, ха‑ха‑ха… А кто это у нас такой маленький и сонный? Неужели Большой Бобоша? Сейчас мы его увеличим, вдохнем силы и оживим…

Только к утру Галина ушла, а я заснул крепким сном… нет, конечно, не праведника! Просто сытого, удовлетворенного, усталого и в меру честного человека.

Глава 2

Игры аристократов

К завтраку я, конечно, опоздал. Свежая и отдохнувшая Галочка с аппетитом доедала фрукты, а Ирина наоборот – выглядела невыспавшейся и вяло ковырялась в белковом омлете. Обе сердечно поздоровались, к тому же, на удивление, мама не выглядела обиженной, и я даже ущипнул себя за руку: уж не перепутал ли я чего? Но тут же заметил на Галочке гранатовый гарнитур, и от сердца отлегло.

На четвертом стуле, который вчера пустовал, сидит изрядно помятый полный мужчина с большой плешью и лицом зануды. Жирные щеки обвисают, как у бульдога, челюсти работают, словно камнедробилка. Он обжирается вареными яйцами, жареным беконом, жареными сосисками – словом, всем, что было представлено на шведском столе.

Здороваться и представляться новый сосед считает излишним, хотя по мере насыщения становится все разговорчивее и осчастливливает нас информацией, что зовут его Павел Маркович, пятнадцать лет назад он переехал из Кукуева в Бостон, а потому стал счастливым, богатым и здоровым. Кислая мина, обтерханный костюм и факт нахождения на курортном лечении наглядно опровергают все его слова. Ирина отворачивается к окну.

– Какие планы, Геннадий Алексеевич? – интересуется Галочка. – Сегодня много процедур?

Деланное безразличие в голосе меня не обманет – я знаю, какая именно процедура ее интересует. Но, увы, работать тоже надо.

– Ни одной. Придется отлучиться по делам.

– И правильно, что уехал, – вещает наш сосед, намазывая маслом и джемом добрый десяток тостов. – У вас дикая преступность, низкий уровень жизни, в подземных переходах нищие просят милостыню…

– А вы приезжали в Россию за эти пятнадцать лет? – спрашивает Ирина.

– Нет, конечно! Что, мне жить надоело? Люди рассказывают, и по телевизору… Да и здесь тоже все не как у людей… Поселили в комнату: двести двадцать два! У нас, в Америке, все неприятные номера убирают – ни тринадцатого этажа не найдете, ни тринадцатой комнаты…

Он опять набивает полный рот.

За соседним столиком вчерашняя плотненькая блондинка мило воркует с огромным брюнетом явно кавказского вида. Значит, нашла зарядное устройство, и разъём, судя по её счастливому виду, вполне подошёл. Брюнет встает, наводит фотоаппарат, она, кокетливо оттопыривая мизинец, подносит ко рту чашечку с кофе. Полная идиллия!

Блиц! – мигает белая молния вспышки. Павел Маркович вздрагивает.

– Будьте осторожны! – шепотом говорю я.

– А что такое? – счастливчик, богач и здоровяк насторожился.

– Ничего особенного. Но если этот снимок отошлют в посольство Соединенных Штатов, боюсь, у вас будут неприятности…

– Почему?!

– Да потому, что вы производите впечатление голодного человека. Получается, что в Штатах вас не кормят, и только в Чехии вы отъедаетесь. В стране, которая еще вчера была коммунистической! Если фото попадет в газеты, престиж Америки пострадает. А виноватым назначат вас!

– Это провокация. – Павел Маркович резко отодвигает тарелку. – Я хорошо питаюсь в Америке. И у меня нет никаких жалоб! Просто я люблю поесть…

– Конечно, конечно, я вас понимаю… Только лучше не попадать в кадр. Все могут извратить и использовать против вас!

– Да, это они могут. Спасибо за предупреждение. Собственно, я уже наелся. Хотите докушать?

– Благодарю, я сыт.

– Как спалось, Геннадий? – поворачивается ко мне Ирина. Она улыбается и переглядывается с дочерью. Галочка удерживает на хорошеньком личике серьезное выражение, но уголки пухлых губок рвутся кверху.

– Замечательно. А вам?

– Не могу похвастать тем же. – Она лукаво улыбается и зевает, прикрывая рот ладошкой. – Днем наверстаю. После ванн хорошо спится…

Галина ноготком интимно царапает мне кисть.

– Можно, я поеду с тобой?

– Куда?

– Ну, по твоим делам…

– Нет, девочка, извини. Бизнес нельзя смешивать с отдыхом. – Я встаю и откланиваюсь.

– Золотые слова. – Сосед вытирает жирные губы несвежим платком и идет вслед за мной. Интересно, что ему надо?

– Вы девушку уже адаптировали? – спрашивает вдруг Павел Маркович на выходе из ресторана.

Я даже растерялся.

– Гм… Ну, в общем, да… Но почему вас это интересует? И вообще, что, собственно, вы имеете в виду?

– Вы ее усыновили? То есть удочерили? Извините, я изрядно подзабыл русский… Как я понял, вы с Ириной живете недавно…

– А‑а‑а, вот вы о чем… Нет, я не собирался никого удочерять. И с Ириной не живу. Это просто мои знакомые.

– Странно. Вы похожи на недавно созданную семью, – бурчит Павел Маркович.

* * *

Дороги здесь хотя и узкие, зато ровные и гладкие. Мой «мерседес» идет под сотню, встречные машины пролетают совсем рядом, со звуком пушечного ядра. Чух! Чух! По обе стороны шоссе раскинулись тщательно убранные и будто расчесанные гигантской расческой поля. Ярко светит солнце, руки в апельсиновых перчатках сжимают руль, нога привычно давит на акселератор. В синем небе медленно плывет серебристый самолетик, оставляя за собой белую ниточку инверсионного следа. «МИГ‑31»? Да нет, откуда он здесь… Руль дрогнул вправо. Чух! Я с трудом разминулся с огромной синей фурой – между бортами осталось сантиметров пятнадцать…

А откуда взялся этот Павел Маркович? Может, его подвели ко мне специально? То, что он неуклюж и карикатурен, ничего не значит: агент может иметь самую неподходящую внешность, чтобы не вызывать подозрений… Другое дело, что я еще не проявил себя настолько, чтобы обставлять меня агентурой. Собственно, я вообще никак себя не проявил. Если, конечно, не считать «адаптации» Галочки… А что, интересный термин!

В Марианских Лазнях и его окрестностях всего шестнадцать тысяч жителей – по нашим меркам такой населенный пункт именуется рабочим поселком. Только шлакоблочных, саманных или насыпных бараков, железнодорожных вагончиков и убогих двухэтажек из бракованного кирпича здесь нет. Нет переулка Строителей и Третьего тупика, нет немощеных проулков, нет засоренной канализации, луж и мусорных свалок, в которых ковыряются куры и бродячие собаки…

Зато есть прекрасные дворцы и особняки, чистые широкие улицы, огромные площади, великолепные парки с ухоженными английскими газонами, цветомузыкальные фонтаны, обязательная питьевая галерея, есть даже крупнейший в Европе гольф-клуб и казино, не уступающее Баден-Баденскому. В отечественные классификации все это явно не вписывается…

Я подъезжаю к гольф-клубу. На аккуратно расчерченной белыми линиями асфальтовой площадке стоят несколько шикарных, престижных, или, на современном новоязе, «крутых» машин. Серебристый «порше-кайена», удлиненный белый «Мерседес SL», перламутровая «Ауди Q7», черный «БМВ‑730»… «Роллс-ройсов» тут нет, но и без этого можно подумать, что парковка находится не в скромном европейском рабочем поселке Мариански Лазне, а где-нибудь в Абу-Даби, Вашингтоне или даже в самой Москве!

По контрасту приткнувшийся сбоку вполне приличный «Пежо‑307» кажется водопроводчиком, случайно вышедшим в бальную залу на посольском приеме. Я паркуюсь рядом, обхожу симпатичную красную машинку, рассматриваю номер «5353». В магическом чередовании цифр, символизирующих отличие и посредственность, падение и взлет, мерещится некая закономерность судьбы, выставляющей оценки всем живущим на земле. И то, что последняя отметка «тройка» – не очень хорошая примета для хозяйки машины. Почему именно хозяйки, а не хозяина? Для аналитика моего уровня все очень просто: «Пежо‑307», да еще красный – это стопроцентно дамский автомобиль. Могу поспорить на что угодно! И сегодня в делах неизвестной дамы наступит спад. Маленький, незаметный, но спад – как «тройка» после «пятерки».

Через несколько минут поднимаюсь по ступенькам к центральному входу, сосредоточенно оттирая темную полоску то ли грязи, то ли ржавчины на большом пальце моей замечательной перчатки. Тонкая замша легко деформируется, поэтому грязь постепенно исчезает, а вдавленность остается. Но я надеюсь, что это не помешает мне сойти за владельца апельсиновой «ламборджини», небрежно оставленной у входа… И действительно, без внимания я не остаюсь: меня встречают, приветствуют, предлагают небольшую экскурсию.

– Наш клуб открыт в 1905 году при участии английского короля Эдуарда VII, – поясняет прямой, чопорный, сам похожий на английского лорда администратор. На нем идеально сидящий фрак и полузабытое пенсне с голубыми стеклами, за которыми проглядывают льдинки серых глаз.

Сам я, мягко говоря, небольшой любитель гольфа, но сейчас с интересом рассматриваю огромное, тщательно подстриженное поле на восемнадцать лунок, где богатые проходимцы в кепочках, похожих на жокейские, демонстрируют наборы клюшек, вычурные позы и неестественные удары по маленьким пупырчатым мячикам.

– Это престижный, элитарный и всемирно известный клуб. Совсем недавно правнучка Эдуарда VII – Елизавета II пожаловала нам звание «Королевский». Состоять членом Королевского гольф-клуба большая честь…

– Не сомневаюсь, – я почтительно склоняю голову. – Но зачем им столько клюшек?

– Гм…

Стекла пенсне утратили прозрачность, как «поляроид» в лучах солнца. Серые льдинки спрятались за шторкой. Я понял, что задал дурацкий вопрос.

– Их ровно столько, сколько надо. В игровой комплект входят четырнадцать клюшек. Одни для того, чтобы мяч летел по определенной траектории, другие – чтобы он катился…

– Думаю, я обучусь всем этим премудростям, – бодро говорю я. – Каковы условия вступления?

Лорд-администратор посмотрел на меня, как дятел на обнаруженную под корой гусеницу. Потом профессионально-терпеливо кивнул головой.

– Вы будете удивлены, но вступительный взнос всего двести двадцать тысяч крон или около восьми тысяч евро, – сообщил он таким тоном, будто у него самого эта сумма постоянно лежала в бумажнике для мелких расходов. Но, наткнувшись взглядом на мою окаменевшую физиономию, почти скорбно закончил: – Правда, необходима рекомендация хотя бы одного члена клуба.

– Надеюсь, слова господина Лазарева будет достаточно? – безапелляционно спрашиваю я.

– Сейчас мы это выясним.

Администратор подходит к компьютеру, и в осветившихся стеклах его пенсне, как на голубых мониторах, начинают мелькать списки имен и фамилий. Я вижу отражение, но прочесть ничего не могу.

– К сожалению, господин Лазарев не числится среди членов нашего клуба.

– Как не числится?! Такой высокий, солидный господин, около пятидесяти лет, шатен с аккуратным пробором…

– Извините, господин Поленов. – Тон администратора становится ледяным. Голубые экранчики гаснут, то ли из-за смены настроения, то ли из-за выключенного компьютера. – Мы не полиция, а наши члены – не разыскиваемые преступники!

Я саркастически хмыкаю про себя. Да неужели? А кого ищет Интерпол? Как раз члена вашего клуба Лазарева. Именно разыскиваемым преступником он и является!

Но ясно, что продолжать общение на такой ноте не имеет смысла. Лучше выпить кофе…

В довольно милом кафе клуба заказываю кофе по-венски «меланж», мягкую сигару Cohiba Lanceros и её идеального спутника – выдержанный бледный портвейн Sandeman. Большой плазменный экран на стене беззвучно демонстрирует нарезку каких-то неправдоподобных попаданий белых, в пупырышках, мячиков с серьёзных расстояний прямо в десятисантиметровые лунки.

Зал почти пуст. Краем глаза я вижу броскую пару, сидящую через пару столиков, а краем уха ловлю русскую речь, точнее, специфические термины делового разговора: «договор… нотариус… счет… перевод…»

Говорит, в основном, эффектная блондинка лет тридцати-тридцати двух. Обтягивающее красное платье с открытыми плечами и, по-моему, довольно короткое, грудь четвертого размера, сильно накрашенные глаза, большие яркие губы, будто вытянутые для поцелуя… В одной руке она держит чашечку с кофе, в другой – длинную тонкую сигарету. Тлеющим огоньком дама медленно водит перед глазами собеседника, будто гипнотизируя: влево-о‑о, вправо-о‑о, влево-о‑о, вправо-о‑о… В зале тихо, и разговор хорошо слышен даже без усиливающей аппаратуры.

– Через несколько лет Чехия войдет в шенгенскую зону, и цены на все подскочат в несколько раз, а на недвижимость – в особенности… Так что инвестирование имеет прямой смысл… Тем более, о чем вам вообще думать – за замок с усадьбой в самом центре Европы всего-то миллион евро! В Москве за эти деньги вы не купите приличную квартиру!

Здоровенный мужик с крестьянским лицом даже за столиком не выпускает барсетку из-под мышки, будто там у него и хранится этот самый миллион. Деформированные уши, маленький, будто отрихтованный нос, массивный подбородок, короткие толстые пальцы, сжимающие бокал пива: сразу видно, из какой конюшни эта лошадка. Дорогой костюм сидит на нем, как трикотажный треник советских времен, а низкий голос скрипит, словно двери студенческого общежития.

– Оно, конечно, звучит красиво… Только в Москве сейчас, если по уму вложить, навару не меньше… Так там у меня все схвачено, а здесь в любой момент кинуть могут… Конфискуют этот твой замок, как исторический памятник, – и накрылся мой «лимон» медным тазом…

– В России вам нельзя появляться, и вы это прекрасно знаете. К тому же, после того, как убили Марика, ваши позиции сильно ослабли. Разве не так? Впрочем, я вас не уговариваю. Покупатели стоят в очереди… Только имейте в виду: здесь государство никого не кидает, здесь царит закон и порядок…

Дама втыкает сигарету в пепельницу и пригубливает кофе. Похоже, она считает разговор оконченным. А я готов поспорить, что эта шикарная штучка и есть хозяйка красного «пежо». Может, из-за цвета платья? Или срабатывает моя безошибочная интуиция?

Собеседник залпом выпивает свое пиво, со стуком ставит пустой бокал на полированный стол и встает, горой возвышаясь над женщиной в красном, как иллюстрация к сказке «Красавица и чудовище».

– Ты эту избу придержи до конца недели. Я позвоню.

Пиво благотворно подействовало на голосовые связки бывшего спортсмена – как оливковое масло на дверные петли: скрип в голосе исчез, зато его место привычно заняли угрожающие интонации.

Женщина кивнула и проводила взглядом каменную фигуру контрагента. Широкая спина, квадратные плечи, шея такой же толщины, как голова, – монументальное телосложение наверняка внушало бывшему спортсмену избыточную уверенность. Во всяком случае, прощаться и платить по счету он считал излишним.

Но дама восприняла это как должное. Наманикюренным пальчиком она подозвала крахмального официанта и сунула ему в карман стокроновую купюру. Потом откинулась на спинку кресла и задумчиво вытянула из пачки очередную тонкую сигарету Davidoff. И почти сразу крепкая рука в дорогой лайковой перчатке апельсинового цвета галантно поднесла ей огонек зажигалки Montblanc.

Надо отметить выучку: вначале она все осмотрела. Точнее, не совсем все, а только то, что было представлено для осмотра: зажигалку, перчатку, руку и того, кому они принадлежат. Хотя автомобильный аксессуар в кафе – явный перебор, блондинка удовлетворилась увиденным, соизволила прикурить и благодарно кивнула. Я слегка улыбнулся и, не став уподобляться дешевым повесам, делающим из такого пустяка повод для знакомства и норовящим тут же подсесть за столик, неспешно вернулся на свое место.

Кофе и портвейн подходили к концу, я сосредоточенно наслаждался сигарой и достижениями гольфа, не обращая на соседку ни малейшего внимания. Только повернул голову, когда она пошла к двери, чтобы убедиться, что платье у нее действительно короткое, а ноги хорошей формы. Так и оказалось.

Минут через пять-семь я расплатился с молодым улыбчивым официантом и вышел на улицу. Солнце слепило глаза, ярко освещая парковку, на которой машин поубавилось, но «Пежо‑307» был на месте, и хозяйкой его действительно оказалась блондинка – она озабоченно рассматривала свой беспомощно осевший на заднее левое колесо автомобильчик.

– Здравствуйте, – по-русски сказал я. – Что случилось?

Она нервно махнула рукой.

– Невезуха! На этих дорогах гвозди не валяются в принципе. А мне повезло… И как раз тогда, когда я спешу!

– Ну почему же, гвозди везде есть… – с умным и значительным видом я сажусь на корточки, осматривая спущенный скат. – Гвозди, болты, саморезы… Они такие… Выпадают, катаются, попадают во все щели…

Хотя на мягкой резине ничего не видно, готов спорить, что гвозди здесь ни при чем. Протектор аккуратно прокололи старым ржавым шилом, оставившим вдавленный след на мягкой перчатке, если, конечно, злоумышленник был в такой перчатке.

– … а потом встают торчком и прокалывают колеса красивым дамам…

Готов спорить, что сейчас это шило валяется вон в той клумбе. А я всегда выигрываю споры! Во всяком случае, сегодня ни одного не проиграл… Жаль, правда, что спорил сам с собой. Хотя во многих случаях так спокойней.

– Могу подвезти, куда вам надо, или поменять колесо. Запаска есть? – от философской абстракции я перехожу к земной конкретике.

– Если можно, подвезите, пожалуйста! Тут все так близко…

– С удовольствием! Кстати, меня зовут Геннадий. Геннадий Поленов.

– А меня – Валерия. Можно Лера.

Готов спорить, что она врет: судя по чертам лица, ее должны звать Натальей. Но я сдерживаю свою интуицию и не показываю подозрений. Наоборот – радостно улыбаюсь.

– Очень приятно, Лера! Я отвезу вас, а потом, если у вас есть время и желание, может, покажете мне местные достопримечательности?

Асфальт исчезает. Туфли медленно погружаются в вязкую почву Амазонского берега. Громко квакают огромные, плюющие ядом жабы. С едва слышным шелестом скользят смертельно опасные черные гадюки.

Лера бросает на меня оценивающий взгляд, на миг задумывается.

– Когда стемнеет, можем посмотреть поющие фонтаны.

– Мне бы хотелось побывать в казино. Я играл в Монте-Карло, в Баден-Бадене, в Бадене, а здесь не доводилось. Давайте ненадолго заедем, а потом поужинаем в приличном месте…

– Что ж, уговорили, – кивает хозяйка «пежо».

* * *

Крутится красно-черное колесо рулетки, солидно вращается золотистая крестовина, быстро бежит по полированному дереву белый шарик, движутся по окружности напряженные взгляды элегантных – в смокингах и бабочках – игроков… Шарик с костяным стуком падает в ячейку, вылетает оттуда, попадает в другую, дергается, будто собирается перескочить в следующую, но инерции не хватает, и он остается. Красное!

Джеймс Бонд был асом азартных игр, его даже посылали обыграть вселенского злодея, чтобы разорить мировую террористическую организацию. Какой бред! Может, в МИ‑6 действительно учат секретам рулетки и Блэк Джека, но у нашей Службы по этой части явные пробелы: зачем тратить драгоценные часы курсантского расписания, если при необходимости всегда можно найти ловкого проходимца, который по-любому обставит агента 007 – хоть в бильярд, хоть в «очко», хоть в преферанс…

Поэтому я играю без особых изысков – просто с умным видом ставлю круглые стоевровые фишки на цвет. Вероятность выигрыша пятьдесят процентов, правда, и размер его такой, что не разгуляешься: сто поставил – двести получил. Чтобы разбогатеть, надо ставить на цифру: тогда можно выиграть тридцать пять ставок. Но и вероятность этого невелика – один шанс из тридцати шести… Поэтому никто и не разбогател на азартных играх!

Я тоже не разбогатею, раз теория вероятностей против меня… Везение и удача могли бы компенсировать эту несправедливость, но и тут возникла проблема: только что я поставил на черное, а рука судьбы вынула шарик из выигрышной ячейки и переложила в проигрышную. Честно говоря, это здорово настораживает! Не потому, что жалко денег консорциума «Бета-групп», просто судьба всегда ко мне благоволила… Очень не хочется, чтобы она повернулась спиной!

Делаю еще одну ставку на красное, и выигрываю. Снова на красное – проигрываю. Дважды подряд выигрываю на черном. Потом трижды на том же черном проигрываю… Еще два проигрыша. Еще. Еще… Но казино на мне тоже не разбогатеет: я выделил на игру пятьсот евро и больше не поставлю ни цента!

– Принести вам выпивку? – галантно спрашиваю я у своей дамы, но ответа не получаю. Лера увлеченно играет по какой-то своей системе: все время ставит на «девятку», причем после каждого проигрыша удваивает ставку. Проигрышей было немало, поэтому две стопки фишек на «девятке» напоминают небоскребы. Обреченные небоскребы, как нью-йоркские «Близнецы». Блондинка полностью поглощена игрой и не обращает внимания на окружающих. Тем лучше…

Делаю шаг назад, разворачиваюсь, лавируя между столиками, подхожу ко входу в VIP-зал, раздвигаю тяжелые шторы и ныряю внутрь. Здесь все то же самое: зеленые столы, мертвенное яркое освещение, помпезный интерьер, те же цифры на стандартном колесе Фортуны, те же костяные шарики… Только фишки другие: ромбические – по тысяче евро, большие квадраты по три тысячи, и такие же прямоугольники – по пять тысяч. И публика другая – более уверенная, что ли… Или самоуверенная…

Играть по таким ставкам я не собираюсь даже за деньги «Бета-групп», а просто глазеть здесь не принято, поэтому сразу подхожу к бару. Демонстративно, подчеркивая свое происхождение, по-русски заказываю рюмку «Столичной» и бутерброд с севрюжьей икрой. Расплачиваюсь карточкой, потом кладу перед жгучим брюнетом с блестящими, словно набриолиненными волосами стоевровую купюру. В ответ получаю колючий взгляд, в котором непонятно чего больше – настороженности или вопроса.

– Я ищу земляка – господина Лазарева, – перейдя на чешский, напрямую объявляю я. – Высокий, представительный шатен, на вид пятьдесят лет, ровный пробор, любит дорогие костюмы синих тонов, с ним всегда два-три телохранителя… Да, пьет двенадцатилетний «Чивас Ригал» или золотой «Джеймсон» со льдом…

Правая сторона тонкой полоски усов под крючковатым носом дрогнула. Значит, вспомнил! Я положил на стойку ещё сотню, потом ещё… Количество всегда переходит в качество. Бармен стрельнул глазами по сторонам. Наманикюренные пальцы решительно смахнули купюры с гладкого пластика.

– Помню, был такой гость… Он жил в Карловых Варах, но сюда приезжал каждую неделю, на хороших машинах, с охраной… Играл по крупной, однажды за вечер проиграл сто тысяч евро! И совершенно спокойно…

Я хмыкаю про себя: «А чего волноваться? Он и триста миллионов спиздил очень спокойно!»

– Вот уже полгода не появляется, – вздыхает бармен, блестя круглыми черными глазками. – А жаль – чаевые оставлял щедро, никого не обижал!

«Да уж, этот сучонок известный альтруист!» Я вытащил бумажник, неспешно извлек глянцевую цветную фотографию прекрасного качества. Это был настоящий снимок из пресс-службы Правительства: Лазарев и американский министр подписывают договор о сотрудничестве. Только американца мы отрезали.

– Этот?

Жгучий брюнет кивнул. По-чешски он говорит неважно, с сильным акцентом, а внешне похож на нашего кавказца. Наверное, этнический албанец. Сейчас их много разбрелось по Европе. Надо сказать, репутация у них не самая лучшая. Как, впрочем, и у русских.

– И чем он еще известен, кроме щедрых чаевых?

Предполагаемый албанец наморщил лоб.

– Не знаю… Хотя… Как-то один охранник сказал другому: «Сегодня шеф из во‑о‑т такой пушки… – бармен развел кисти рук, как рыбак, демонстрирующий размер трофея, – пытался в спичечный коробок попасть, но все рядом и рядом»… А тот ответил: «Так он и вчера пытался, и позавчера… А завтра обязательно попадет!»

– Интересно! – Я театрально вскидываю брови. На самом деле удивляться нечему: даже скрываясь, анаконды не меняют своих привычек, хотя это повышает их уязвимость. Это или невероятная глупость, или чрезмерная самоуверенность.

– Только… – на маловыразительном лице бармена появляется не очень убедительная гримаса раскаяния. – Только нам запрещено обсуждать гостей…

Все ясно. Когда деньги получены и служебный долг нарушен, самое время «сохранить лицо» и произвести хорошее впечатление.

– А мы никого и не обсуждали!

Я подмигиваю бармену, опрокидываю свою рюмку, закусываю бутербродом. Холодная «Столичная» приятно обжигает гортань, тугие икринки хрустко лопаются на зубах, оттеняя вязким солоноватым вкусом чуть ощутимую сивушную нотку настоящей русской водки. Отличный аперитив!

Я доволен. Как может быть доволен охотник на анаконду, который, наслушавшись сотен баек и легенд, наконец, лично увидел сквозь смрадный туман тропических джунглей блеснувшее вдали чешуйчатое тело гигантской рептилии. Впрочем, водкой с икрой я доволен тоже.

Возвращаюсь к своему столу, трогаю Леру за плечо. Но она завороженно смотрит на вращающееся колесо рулетки и бегущий по краю шарик. Наконец, шарик попал в ячейку. «Тройка»!

Небоскребы на не пораженной «девятке» рушатся, и фишки отправляются в казну казино. Это последние. Лера выходит из транса и, реагируя на мою руку, поворачивает голову. Сверху видно, что корни ее белых волос не прокрашены у основания. В глазах еще носится шарик, мелькают красные и черные цифры.

– Надеюсь, азарт ужину не помеха? – улыбнувшись, спрашиваю я.

Мелькание прекращается, глаза приобретают обычное выражение. Только досада от проигрыша осталась.

И та постепенно растворяется. В конце концов, она ведь играла на мои деньги. Три тысячи евро – как говорят интеллигентные люди, это тебе не пуп царапать! А теперь, естественно, должна сделать ответные шаги… Увы, не я это придумал. Такова жизнь!

– Конечно, Геннадий! Я ужасно проголодалась!

Лера тоже знает правила. Она встает и плотно берет меня под руку. Я оставляю последнюю фишку «на чай» крупье, и мы выходим на воздух. Здесь прохладно и свежо.

– Итак, очаровательный проводник, прокладывайте маршрут!

– В отеле «Эспланаде» есть прекрасный ресторан, а по пути мы можем взглянуть на поющие фонтаны…

– Замечательная программа! Тогда я оставлю машину, и прогуляемся пешком…

После давящей атмосферы нервного азарта и обманутых ожиданий я окунаюсь в безмятежный мир праздника. Белоснежная, ажурная, парящая в прожекторной подсветке Колоннада, пушистые от брызг фонтаны, танцующие и меняющие цвет в такт музыке, коротко подстриженные изумрудные лужайки, причудливые яркие клумбы, прямые широкие аллеи, духовой оркестр, мягко исполняющий вальс, красиво одетые трезвые люди…

Волшебная аура полного покоя и идеального совершенства плавно смещает пласты столетий и смешивает палитру времен. Вот за чашечкой кофе постоялец «Эспланаде» Томас Альва Эдисон рисует в блокноте схему щелочного аккумулятора… В доме, который потомки назовут его именем, захвачен вихрем очередной оперы маэстро Рихард Вагнер… Семидесятилетний Йоган Гете, вновь получивший источник вдохновения (хотя, несомненно, и головной боли), в лице семнадцатилетней красавицы Ульрики фон Леветцов, увлеченно отыскивает на местных холмах неизвестные минералы…

А вот Дмитрий Полянский – профессиональный шпион и соблазнитель, охотник на анаконд, с захваченной для «потрошения» сексапильной гадюкой, на которой клейма негде ставить, нахально расталкивает тени гениев прошлых веков на пути к «Эспланаде», где он собирается заниматься совсем не тем, чем великий изобретатель…

Впрочем, если щадить себя, избегать черных красок и прибегать только к благоприятным формулировкам, то Дмитрий Полянский, под руку с очаровательной дамой, плывут по благостной и возвышенной реке бытия Марианских Лазней к апогею любви, который может стать началом новой жизни для них обоих… Тогда все выглядит в совершенно ином свете, и вечер становится сказочным даже для такого циника, как я!

* * *

– Где вы работаете, Геннадий? – жеманно интересуется блондинка с непрокрашенными корнями. – В смысле, где рубите капусту? Ну, скирдуете бабло?

Глаза и губы у нее блестят. Глаза от выпитого, а губы – от жира. Она уже опьянела, это особенно заметно по изменившемуся лексикону. Но самоконтроля еще не утратила: опомнившись, смущенно трет лоб, который, кстати, тоже блестит. Наверное, от пота.

– Извините, что это я… Я имела в виду – где вы зарабатываете деньги?

– Есть такой концерн «Атлант» в Москве… Но это в прошлом, уже полгода я в свободном полете. Честно говоря, Лерочка, я достаточно наработался за свою жизнь, даже успел устать, – откровенничаю я, наливаясь «Серым Гусем» и светлой «Крушовицей»[21] под нежную тюрбо[22]. Сегодня работает схема «делай, как я»: дама ест и пьет то же, что и джентльмен; поэтому коварный Поленов и выбрал водку с пивом – самую убойную смесь в русской гастрономии.

– Пора отдыхать и жить для себя. Вот, хочу купить хороший дом в Карловых Варах, переехать, обосноваться…

Яркий свет хрустальных люстр подчеркивает безупречную белизну скатерти, лениво бликуют полированные приборы, искристо играет хрусталь, бриллианты в ушах моей спутницы испускают острые сине-зелено-красные лучики.

– Жениться мне уже поздно, так что надо завести хорошую любовницу, вступить в гольф-клуб для общения… Благо денег на все хватит…

– Да ладно, ничего вам не поздно, – ободряет меня Лера.

Она, несомненно, довольно привлекательна. Беспутные карие глаза, лукавый прищур, холеное лицо. Но… Давешний обед в «Пуппе» понравился мне больше. Здесь тоже очень респектабельно, здесь прекрасная кухня, великолепные напитки… Однако вчерашняя Прекрасная Дама вдохновляла меня куда сильнее. И дело не в ее молодости: просто от сегодняшней ни естественностью, ни непосредственностью даже не пахло. Только пивом…

Если говорить откровенно, то Лера на Прекрасную Даму вообще не тянет: нет в ней изыска, утонченности, возвышенности… Красивая баба – это другое дело: такое определение гораздо точней… И, конечно, понятней большинству самцов, которые о всяких возвышенных глупостях даже не задумываются: есть сиськи четвертого размера – и ладно! Я, конечно, не такой: для меня размер груди вообще не имеет значения – разве что форма… А вот ноги – да, в них сосредоточена квинтэссенция женской привлекательности! Но и душу, несмотря на цинизм профессии, я не могу сбрасывать со счетов, и в этом моя слабость…

– Вы мужчина в самом соку. Надо просто хорошую женщину найти… А подходящее жилье я вам подберу, – Лера будто невзначай касается моей руки и многозначительно улыбается.

Я рассматриваю одушевленное украшение сегодняшнего стола. В уголках глаз уже заметны коварные морщинки. Непрокрашенные корни волос, хотя сейчас и не видны, но я знаю, что они есть. Подведенные глаза слегка расплылись, перекачанные гелем губы вызывают самые низменные ассоциации, а у не столь стойких бойцов, как я, – и непотребные желания. Да, вчерашний обед был гораздо приятней. Правда, тогда я отдыхал, а сейчас работаю…

– И невесту подберу, не вопрос…

Не дожидаясь официанта, я наполняю рюмки в очередной раз.

– Здорово! Нет, правда, очень удачно. Я пью за вас…

Мы чокаемся. Ресторан почти полон, веселье льется бурной рекой: бодро бренчит пианино, лихо шпарит баян. Гендель отдыхает…

Сразу ясно, что тон задают наши соотечественники. Немцы, правда, тоже шумят – громко разговаривают, смеются, поют песни. Но столы их не в пример скромнее, так и хочется спросить: «Ребята, да с чего вы так разгулялись-то?» Но как галантный кавалер, я обязан развлекать даму. А лучший способ расположить к себе человека – это поинтересоваться его жизнью и посочувствовать. Поэтому я спрашиваю о другом:

– … Одного не могу понять: как вы сюда попали? Да еще сами, без поддержки, без твердого мужского плеча? Небось, из Москвы?

Лера печально качает головой.

– Из Питера. Жили нормально, как все: преподавала французский и английский в университете, а муж занимался бизнесом…

Обостренная интуиция подсказывает мне, что это был криминальный бизнес. Нечто вроде рэкета бизнес-структур.

– Он и меня устроил в торгово-транспортную контору «Росфинтранс». Мы занимались грузоперевозками в Финляндию…

Я снова разливаю водку. Да, жен и других родственников такие типы часто внедряют на тепленькие места в крышуемых предприятиях, где они без особых затрат труда получают могучие оклады. Тут я верю Лере на сто процентов.

– А потом он… В общем, в девяносто восьмом он попал в аварию и стал инвалидом…

«В аварию…» Знаем мы эти аварии! Две пули – в руку и спину. Не поделил чего-то с компаньоном, партнер нанял киллера, а тот промахнулся: недострелил, только усадил в кресло-коляску…

Лера залпом опрокидывает рюмку, жадно запивает пивом. Это каким же духаном попрет от нее ночью… Впрочем, к черту сантименты, я на работе!

– Короче, муж запил, бросил меня, пустил по ветру свой бизнес… Что мне оставалось? Пришлось продать всю недвижимость, переехать сюда и начинать жизнь заново… Тогда жилье тут копейки стоило, я купила трех-комнатку в Карловых Варах всего за тридцатник! Открыла вначале экскурсионную фирму, потом стала заниматься недвижимостью…

Красивая баба поднимает рюмку и, разглядывая на свет ее кристально-прозрачное содержимое, продолжает свой душещипательный рассказ.

– Наши поперли косяками – все с «бабками», которые здесь никому не снились. А языка не знают, в правилах не рубят… Стали приглашать меня как переводчицу, потом для консультаций: куда капитал вложить, что купить да как оформить… Вот и крутилась. Сейчас я всех богатых и влиятельных русских знаю! Так что, жизнь вроде налаживается. Давай за это и выпьем!

– Конечно, Лерочка, конечно!

Мы чокаемся. Ее рука дрожит, водка капает на скатерть.

– Вам так много пришлось хлебнуть горя. За ваше мужество, вашу силу!

Я старательно изображаю сочувствие, боюсь только, это плохо получается. Слон, конечно, был порядочной сволочью, но отобрать у него все до последней копейки, да еще в сговоре с Валетом, который его и «заказал»… Это мало укладывается даже в мои, достаточно широкие представления о женской преданности и верности… Недаром ей дали прозвище Гадюка.

– Ох, Геночка, и не говорите! Столько пришлось пережить!

Лера по-бабьи подпирает голову. Она уже подходит к кондиции.

Я дружески поглаживаю ее по плечу.

– А как ваш супруг? Он поправился?

Она криво улыбается.

– Ага. На сто процентов! Как раз Хмурого убили, ну и пошла «обратка»: Валета шлепнули, потом Кота, Дизеля, ну и моего взорвали за компанию… Короче, такая «мясня» покатила, что все, кто уже капусты нарубил, за кордон рванули. Кто в Испанию, кто в Италию, кто в Грецию… Многие сюда приехали. Ну а тут, опять же, к кому обращаться? Врубаешься? Ну, то-то…

Лианы и цепкие ветки кустарников амазонской сельвы оплетают меня все туже и туже, ядовитые испарения забивают ноздри, болотистая почва засасывает по щиколотки… Сколько здесь всяких гадов: змеи, кровососущие нетопыри, ядовитые пауки и сколопендры… Стоит запутаться, замешкаться или неловко ступить – и пропадешь навсегда, никто не найдет…

– Ну, а тут как? Новая «мясня» не покатит?

Блондинка с непрокрашенными волосами устало прикрывает глаза и зевает, прикрывая рот ладонью.

– Да нет… Здесь беспредел не пройдет. Здесь они договариваются. Пойди, сними номер, я спать хочу…

Желание дамы – закон для джентльмена. Через двадцать минут я, отвернув голову от облака спиртных паров, завожу едва стоящую на ногах Леру в шикарный номер «Ройал» с золотой лепниной на высоком потолке, овальным зеркалом в золотой раме и громадной кроватью напротив, поднятой на квадратный подиум, будто специально для лучшего обзора. Я готов покраснеть только от представлений о том, что видело это чуть мутноватое стекло. Но лично я не намереваюсь в нем отражаться, тем более с какой-то пьяной бабой: вон небольшой, но уютный диванчик в углу, на нем и посплю спокойно до утра, без всяких излишеств…

Лера сбрасывает туфли, щелкает «молнией», поясняет для непонятливых:

– Я иду в ванную, – и начинает, извиваясь, стягивать через голову узкое красное платье, – словно огонек трепещет на свежем осеннем ветру.

Через секунду красный комок валяется на ковре, в шаге от живописно разбросанных «шпилек». Лера остается в одном белье. Туго натянутые на округлых бедрах красные стринги похожи на фирменный знак «мерседеса». А широкий бюстгалтер напрочь лишен изящества и напоминает усиленную перевязь плечевой кобуры для тяжелого пистолета типа «Стечкина» или «Дезерт Игл», а может – для двух сразу. Впрочем, от белья она тут же освобождается. Я наблюдаю за этим процессом со спины, и, надо признаться, он не вызывает негативных эмоций. «Мерседесовский» знак и «оружейная подвеска» тоже оказываются на полу, в метре друг от друга.

Если бы я охотился за Лерой, то по брошенной одежде, как опытный охотник по следам дичи, безошибочно бы нашел ее в ванной. За неплотно прикрытой дверью многозначительно шумит вода. Я смотрю на цепочку дамских аксессуаров и чувствую, что настроение начинает меняться. О Лериной душе я думаю все меньше и меньше. Диванчик уже не кажется таким привлекательным: он явно мал для моего могучего тела, а перспектива нескромного отражения в бесстыдном зеркале перестала вызывать отторжение. Как все-таки мы бываем непоследовательны!

Я продолжаю удивляться несовершенству человеческой натуры, когда Лера выходит из ванной. Представьте себе, совершенно голой! Да что они все, с ума посходили?! Где ваша скромность, где девичья честь и женское достоинство?! Ни то, ни другое, ни третье мною не наблюдается. Зато наблюдаются большая тяжелая грудь, фигурно выстриженный лобок, прямые ноги с развитыми икрами. И она целеустремленно направляется ко мне… Зачем?! Непристойно надутые силиконом губы кривятся в улыбке, которую нельзя истолковать двояко… О Боже! Разве можно два вечера подряд подвергаться таким потрясениям? Но что делать – работа есть работа! Жаловаться и отлынивать не в моих правилах…

Наталья, которая теперь называет себя Лерой, подходит вплотную. От нее пахнет мятной пастой, волосы причесаны, и я уже забыл про непрокрашенные корни и красноречивое прозвище. Зато хорошо помню, какие непристойные желания порождали ее вызывающие губы…

Надо сказать, что я непримирим к пороку и всегда вступаю в схватку с грехом прелюбодеяния. Увы, я не всесилен. И потому обычно проигрываю…

Однако, я хотя и непоследователен, но вынослив и всегда достигаю поставленной цели. Через час утомленная Наталья Павловна Громакова, называющая себя Валерией, грациозно изогнув шикарное тело и разметав белую гриву, крепко спала на широкой кровати. Чего и требовалось добиться.

Я заглянул в небольшую сумочку из тонкой кожи, нашел российский загранпаспорт, с любопытством раскрыл. Вот тебе раз!

Дворяткина Елена Семёновна, тридцати лет от роду. Возраст занижен на три года. Водяные знаки на месте, печати безупречны, шрифт стандартный, прошивка подлинная – специальной, красно-белой шелковой нитью… Паспорт, несомненно, настоящий, не вызывающий никаких сомнений. Виза на ближайшие десять лет обеспечивает владелице постоянное место жительства в доме № 28 на улице Пушкина в Карловых Варах. На фотографии лицо Елены Семёновны только количеством косметики отличается от оригинала на подушке. В пользу последнего.

Я достал из мини-бара баночку тоника и закурил тонкую сигарету моей спутницы. Устроившись поудобней в широком кресле, порадовал пересохшее от алкоголя горло холодной газированной жидкостью и, не спеша разглядывая обнаженное женское тело, затянулся легким ароматизированным дымком.

Кругом коррупция и предательство. Вдруг ударившееся в гуманизм государство перестало расстреливать изменников, расхитителей и взяточников, в результате мы получили то, что имеем. Сейчас нельзя верить ничему и никому. Ни паспорту, ни внешности, ни биографии… Как же искать этих тварей, если они снабжены другими шкурами? Потому и чувствуют себя в безопасности, даже пластических операций не делают… Но мы их находим, и будем находить. Для того и существуют охотники за анакондами – честные, порядочные и романтичные люди, выбирающие себе красивые и звучные псевдонимы…

«Объект идентифицирован как Громакова Н. Представляется именем Лера. Проживает по российскому загранпаспорту на имя Дворяткиной Елены Семеновны в Карловых Варах, ул. Пушкина, 28… Прошу дополнительных сведений на фигуранта. Зевс».

Докурив, я передал смс-сообщение на совершенно нейтральный, нигде не «засвеченный» телефон. Через час-полтора информация поступит в Центр. Очень удачно я сегодня приобщился к играм аристократов – гольфу, рулетке и… гм… Нет, просто к гольфу и рулетке!

* * *

Выныривая из сна, я всегда мгновенно вхожу в реальность, как входит патрон в патронник хорошо смазанного пистолета. Номер «Ройал» в отеле «Эспланаде», рядом спит голая женщина, на щеке которой отпечатались складки смятой пуховой подушки. Вспоминаю, что вчера я ничего не изобретал, а занимался всякими глупостями. Простите меня, если сможете, мистер Эдисон! Увы, у меня никогда не будет тысячи патентов! Разве что тысяча соблазненных женщин, и то вряд ли…

Солнечные лучи отражаются в видавшем виды и не краснеющем зеркале, яркие «зайчики» плотоядно бегают по крепким ногам «Леры», высвечивая черные точки начинающих отрастать волос. Пожалуй, ей надо чаще ходить в салон красоты. Но, несмотря на некоторую неухоженность, фальшивые документы, сомнительные связи и мутную биографию, выглядит она все равно весьма привлекательно. Настолько, что я передумал идти бриться.

– Десять часов, дорогая, пора вставать! – елейным голосом говорю я.

Она не реагирует. Глажу теплую щеку, потом слегка похлопываю. Безрезультатно. В таких случаях можно покрутить уши, налить воды в ноздри или сыпануть перца, но у меня романтическое настроение, и прибегать к жестоким казарменным методам сейчас совершенно не хочется.

– Пора, красавица, проснись! – вспоминаю я русскую классику и замолкаю: там было еще что-то про вьюгу, но я начисто забыл. – Лерочка, просыпайся!

Не сумев вербальным путем пробиться в ее сознание, я, воспользовавшись свободным доступом, принялся бесцеремонно и вульгарно вторгаться в ее тело. Зеркало привычно наблюдало за моими усилиями. И они, как всегда, увенчались успехом.

– Уф, люблю, когда меня так будят, – сказала «Лера» через несколько минут.

Глаз она так и не открыла, поэтому эту фразу можно было истолковать как угодно. В том числе и как приглашение продолжить процесс побудки…

Глава 3

О пользе крупных калибров

Только к полудню я, наконец, попал в «Супериор».

Аккуратно переступив, приподнял пупырчатый резиновый коврик у входной двери. Треугольный кусочек вафли с четырьмя буквами «KARL…» был цел. Подойдя к ванной комнате, щелкнул выключателем и приоткрыл дверь. Световой луч прошел точно по замку лежащего в кресле кейса. Пока все в порядке.

Анаконды еще не узнали про охотника. Если я буду спокойно отдыхать, получать процедуры, вкусно есть и пить, «адаптировать» женщин, – то они ничего и не узнают. Но я не собирался сидеть сложа руки, тратить чужие (кстати, безотчетные) деньги и наслаждаться жизнью. Наоборот, я намеревался выследить этих тварей, разорить их лежки, разворошить норы, отравить места кормления, загнать в ловушки и в прочной проволочной сетке увезти туда, где им и положено находиться. А это вряд ли обойдется без отчаянного и жестокого противодействия…

Я достаю из кейса коммуникатор «Qtek‑9000» – по существу, это симбиоз крохотного ноутбука с мобильным телефоном. Вхожу в Интернет, проверяю электронную почту и сразу нахожу письмо с нейтральным бытовым текстом. Но он нейтрален только для непосвященного человека. Я умею извлекать подлинный смысл.

«Дворяткина Елена Семеновна, уроженка Саратова, в 1995 году переехала в Москву, загранпаспорт получила в 1999 году в паспортно-визовой службе УВД Юго-Западного округа. В настоящее время проживает по прежнему адресу: Ленинский проспект 154, кв. 45. Как пояснила сама Дворяткина Е. С., она за получением заграничного паспорта никогда не обращалась и за границу не выезжала».

Да‑а‑а… То-то удивится настоящая Елена Семеновна, если узнает, что уже четыре года ведет активную половую жизнь в Карловых Варах!

* * *

Зачем на курорте питьевые бюветы, минеральные ванны, души Шарко, врачи, грязи и диетическое питание – самоочевидно. Зачем рестораны, казино и дискотеки – всем ясно. Зачем стрип-клубы, полутайные публичные дома и сотни неорганизованных, но старательных жриц платной любви – тоже понять можно.

Но зачем здесь нужен тир с широким выбором не каких-то там «духовушек», а разнообразного боевого оружия, – не догадается и самый продвинутый знаток водолечения. Между тем, яркие буклеты с фотографией длинноволосого парня в наушниках и с внушительным револьвером в руке лежат в вестибюлях всех отелей, рядом с рекламками магазинов, косметических салонов, SPA-центров и прайсами экскурсий в Прагу и Мюнхен.

На площади около Галереи я сел в довольно свежий белый «фольксваген» с жёлтым таксишным фонарём на крыше и сонным оплывшим водилой за рулём, протянул буклет.

– Поехали вот сюда! Тряхну стариной: когда-то на спор стакан с головы сбивал, – по-чешски я говорю свободно, к тому же без акцента, но ввести в заблуждение толстяка не удается.

– Пан, наверное, русский?

Таксист, удивлённый дневным клиентом, который вместо того, чтобы спать после процедур и сытного обеда, собирается предаться странному увлечению, неспешно завёл двигатель и плавно тронулся с места.

– Как вы узнали?

Если едва заметная усмешка может служить ответом, то я его получил.

Через десять минут, после короткого подъема в гору, «фольксваген» уткнулся в характерное сооружение, похожее на вывернутый наизнанку длинный желоб, густо заросший сорной зеленой травой с коричневыми прожилками высохшей повители. Именно так должна выглядеть снаружи стрелковая галерея.

– Просим! – Пухлый палец показал на левый край сооружения, и я двинулся в указанном направлении по узкой асфальтовой дорожке, обсаженной увядающими сине-фиолетовыми цветочками в форме маленьких граммофонов.

Но впереди стояли пластиковые столики, за которыми несколько женщин с детьми мирно ели мороженое и пили кофе. Эта идиллическая картина настолько не соответствовала ожидаемой боевой ауре стрельбища, что я повернулся и пошел обратно. Однако противоположный конец странного сооружения был наглухо запечатан ржавой железной дверью с тяжелым кольцом-колотушкой, старинными петлями, засовом и таким же ржавым замком.

Пришлось опять вернуться туда, куда показал таксист. Женщины бойко болтали по-чешски, дети звонко смеялись и задирали друг друга. Над всем этим висел плакат: «Кафе „Стрельница“».

Неужели сонный водила завез меня не туда, куда надо?! Но выложенный каменными плитами торец пятидесятиметрового сооружения, равно как и сам полукруглый вывернутый желоб ни на что, кроме самого настоящего стрелкового тира, похожи не были! Кафка, да и только! Может, в помещении бывшего тира совсем недавно открыли кафе?

Я зашел в распахнутую дверь с решеткой из арматуры, какие бывают в сельских магазинах российской глубинки. Стойка простецкого бара, столики вдоль стены, официантка в белом передничке…

– Иржи, еще кофе! – увидев меня, крикнула она бармену.

Да, похоже, профиль заведения действительно резко изменился, и мой буклет устарел…

– Не надо кофе. Я хочу узнать, где теперь тир? – обратился я к стоящему за стойкой парню с небольшой косичкой на затылке и серьгой в ухе.

– А-а, пан хочет пострелять, – буднично кивнул он. – Идем.

Иржи повел меня в глубину галереи, открыл застекленную дверь и завел в небольшую комнатку, где на столе совершенно открыто лежали полтора десятка пистолетов и револьверов, а в углу стояли автомат Калашникова, знаменитая своей необычной компоновкой НАТОвская винтовка «Кехлер и Кох» – с магазином и затвором в прикладе, и несколько ружей и карабинов.

Переход от кофейных ароматов к запахам масла и оружейной стали произошел настолько быстро и неожиданно, что я несколько растерялся. Мы привыкли к военным строгостям: проверкам, инструктажам, суровой охране, глухим железным дверям и запертым стальным ящикам, а здесь стрельба была развлечением, добавкой к кофе – вроде сливок, и наливал эти оружейные сливки бармен с косичкой и серьгой в ухе! И никаких предъявлений документов, никаких расписок в журнале техники безопасности или в ведомости на выдачу патронов!

Под внимательным взглядом Иржи я отобрал несколько тяжелых машинок: хромированный кольт «Королевская кобра» калибра 357, длинноствольный вороненный «Таурус» 357 Магнум и тяжеленный никелированный «Ругер Редхоук» 44 Магнум. Прикинул, как они сидят в руке, проверил ход курков, попробовал, легко ли открываются барабаны. Иржи с невозмутимым видом наблюдал и делал выводы. Во всяком случае, обязательного вопроса: умею ли я стрелять? – он так и не задал. Интересно, задумывается ли бармен о том, что из-за такого количества стволов его запросто могут убить?

Ответ я получил через минуту, когда Иржи полез в шкаф за патронами: из заднего кармана джинсов наполовину выглядывал тускло отблескивающий кастет. И спиной ко мне он не поворачивался: держался вполоборота. Вообще, в близости оружия облик Иржи изменился: сейчас он уже не походил на бармена, скорей на профессионального стрелка! Оказывается, у него крепкая фигура, точные расчетливые движения, цепкий взгляд, ощутимое биополе уверенности в себе… Даже серьга и косичка перестали портить впечатление!

Настоящий тир занимал 25 метров вывернутого наизнанку желоба и имел четыре стрелковых места. Я зашел в первую кабинку и принялся опускать длинные толстые цилиндры в откинутый барабан «Ругера». Один, два, три… Желтая латунь мягко сливалась с белой сталью. Они были созданы друг для друга и не могли использоваться по отдельности. С каждым новым патроном револьвер набирал силу, превращаясь из инженерного механизма в смертоносное оружие. А моя рука становилась все длиннее и теперь могла дотянуться до висящей в конце галереи мишени.

– Какую дистанцию выбирает пан? – спросил Иржи по-русски.

А он-то как меня вычислил? Впрочем, сейчас это входило в мой замысел.

– Начнем с десяти. – Я надел ярко-оранжевые наушники, слуховые мембраны которых пропускали обычную разговорную речь, но отсекали звуки выстрелов. Когда в «сто пятой» школе[23] меня учили стрелять, никаких наушников не было, и, чтобы защитить барабанные перепонки от акустических ударов, мы засовывали в уши пээмовские гильзы, да и то не всегда: мы были молоды, и все нам было по барабану.

Включился мотор, мишень со скрипом подъехала ближе. Иржи тоже надел наушники. Я взвел курок.

– Можно! – Иржи взмахнул рукой.

– Бах! Фи‑и‑у! Бах! Фи‑и‑у!

Полуторакилограммовый «Ругер» изрыгает пламя и подпрыгивает к потолку, хотя я держу его двумя руками. Похожий револьвер был у «Грязного Гарри», и недаром его пули отбрасывали отпетых злодеев на несколько метров, – тут режиссер не соврал. А вот та легкость, с которой Клинт Иствуд носил свою пушку под пиджаком, мгновенно выдергивал ее наружу и палил на бегу с одной руки, – вызывает большие сомнения. Очень большие!

– Бах! Фи‑и‑у! Бах! Фи‑и‑у! Бах! Фи‑и‑у!

Мишень – силуэт террориста с пистолетом в руке – подъехала вплотную. Если бы дело происходило в фильме, то глаза, лоб, сердце и пистолет злодея (а может, и еще кое-что) были бы прострелены. Но в реальной жизни такая точность недостижима, даже на десяти метрах. К тому же, я не снайпер. Пять пробоин сконцентрировались на середине груди, в пятисантиметровом диаметре. Это очень прилично.

– Теперь давай на пятнадцать, – сказал я, перезаряжаясь.

Снова характерные для крупных калибров пушечные удары выстрелов с хвостиком свистящего эха. На этот раз пули столь же кучно легли в голову, в область носа. Только одна отбилась от товарок и угодила в шею. Люди, имеющие дело с оружием, сдержанны и немногословны. Иржи не проявлял эмоций, но смотрел с одобрением.

– Попробуем двадцать пять?

– Конечно!

Я стрелял с разных дистанций из каждого револьвера, и у каждого был свой норов. «Кобра» брызгала во все стороны огнем из барабанной щели и норовила прыгнуть вверх, «Таурус», благодаря компенсационным отверстиям на конце ствола, вел себя более спокойно и кучно укладывал пули, ну а «Ругер» лягался и подскакивал, как необъезженный мустанг, я бы никогда не выбрал его штатным оружием! Но все равно – результаты оставались достойными: пробоины не выходили за пределы силуэта. А в реальной жизни мощная пуля даже при попадании в ухо или плечо все равно выведет противника из строя.

На лавке выросла изрядная стопка изрешеченных мишеней. Слабенькая вентиляция не справлялась: тир заволокло дымом, едко пахло порохом, даже глаза начали слезиться. Выгодный клиент расстрелял больше сотни дорогих патронов, показал хорошие результаты и со спокойной совестью закончил стрельбу.

– Пан позволит угостить его рюмочкой бехеровки? – предложил Иржи, снимая последнюю мишень. Думаю, им руководил не коммерческий успех, а интерес к русскому, знающему толк в стрельбе.

– Конечно, с удовольствием!

Может быть, удовольствие было не таким, как выразило мое лицо, но бехеровка мне действительно нравилась. Или, точнее, не вызывала отрицательных эмоций. А поговорить «за жизнь» с новым человеком всегда интересно. Особенно если у вас есть общие увлечения. Конечно, люди, связанные с оружием, не любят болтать, но раз Иржи сам проявил инициативу, то разговор вполне может состояться. Не будем же мы молча тянуть бехеровку!

В крохотном туалете я вымыл руки. Вода была черной от нагара. Все-таки револьверы загрязняют окружающую среду гораздо сильней, чем пистолеты!

Потом мы пили бехеровку. Конечно, без закуски. Но, конечно, с кофе. Хотя я предпочел бы какие-нибудь бутерброды.

– Пан – военный? – поинтересовался Иржи после третьей рюмки. По-русски он говорил хорошо, но с заметным акцентом. – Или спортсмен?

Я покачал головой.

– Скорей, охотник…

– Разве охотники используют револьверы? – деликатно спросил Иржи, глядя в сторону. Люди, связанные с оружием, внимательны к мелочам.

– Нет, это увлечение. Сейчас в России мода на стрельбу. Как у вас на гольф.

Иржи пожимает плечами.

– Здесь это не чувствуется. Ваших соотечественников много в ресторанах и ночных клубах, а ко мне заходят единицы. Хотя один богатый коммерсант был завсегдатаем, он тоже любил крупные калибры и тратил много денег… Но потом неожиданно пропал.

Охотник на анаконду насторожился: в вязкой болотистой почве виднелся странный след – будто протащили телеграфный столб! Подойти бы ближе, нагнуться, присмотреться… Но люди, связанные с оружием, подозрительны.

Я небрежно взмахиваю рукой и вроде бы меняю тему.

– Мой друг был без ума от крупных калибров. Мы с ним даже охотились в Африке на слонов и носорогов. Из нитроэкспрессов…

Иржи в очередной раз наполняет рюмки. Нет, в больших дозах этот сладкий ликер не для меня! Но деваться некуда…

– Прозит!

Скрывая отвращение, запиваю сладость кофе.

– Слышал про нитроэкспрессы? Бац слону в лоб – и он сел на задние ноги, бац в носорога – наповал, бац в буйвола – полетел, кувыркаясь, как заяц…

– Какие же там патроны? – Иржи утратил обычную невозмутимость. Глаза его азартно заблестели. – И какая отдача?

– Молодец, в самую точку, – я многозначительно поднял палец. – Калибр 700 – это 18 миллиметров, а пуля весит 64 грамма, как десять пуль из Макарова! Представляешь? Я-то стрелял нормально, а некоторым отдачей ключицу ломало, с ног сбивало, у кого-то из ушей кровь шла! Оружие серьезное…

– Скутэчне?[24] – заинтересованно воскликнул Иржи. – Даже не представляю, как выглядит такая пушка!

– Да как обычное ружье и выглядит, только массивней. Там же стволы толстые, все крепления усиленные.

Так что тяжеленное: килограммов восемь-девять… Кстати, – я хлопнул себя по лбу и полез во внутренний карман пиджака. – Если фотка с собой, я тебе его покажу…

Опытный русский стрелок достает бумажник и обнаруживает там искомую фотографию. Она изъята из личного альбома Лазарева и подвергнута компьютерной обработке, что впрочем, ее только украсило. Среди выжженной беспощадным солнцем жесткой травы африканской саваны, на фоне поверженного носорога стоят два лихих охотника в пробковых шлемах, темных, не дающих бликов очках, пропускающих воздух комбинезонах цвета хаки и с огромными штуцерами в руках. Крепкие перцы, крутыши, настоящие Хантеры!

Тот, что справа, – сам Лазарев, – гордо попирает трофей ногой в высоком шнурованном ботинке и обнимает напарника, который стоит скромно, хотя именно он и завалил носорога. Скромность всегда украшала Геннадия Поленова! Впрочем, надо признаться, что моего здесь – только лицо. На самом деле я никогда не был в Африке, не охотился на носорога, не стрелял из нитроэкспресса и не обнимался с бывшим министром Лазаревым. Но без специальной экспертизы определить это нельзя.

Протягиваю снимок Иржи.

– Вот, гляди! У меня «Голанд-Голанд», а у приятеля – «Цигенхан и сын»! По семьдесят тысяч баксов, между прочим!

– Нэувьержитэлнэ![25] – как завороженный протянул он, разглядывая фото. – Какая же у них дульная энергия?

– Больше двенадцати тысяч джоулей.

– Нэржикэйте![26] В пятнадцать раз больше, чем у боевой винтовки!

Геннадий Поленов снисходительно пожимает плечами.

– Винтовка-то на человека рассчитана. Человек сколько весит: семьдесят, восемьдесят, девяносто килограммов? А слон – три-четыре тонны!

– Ано‑о‑о…[27]

Иржи продолжает рассматривать фото и, наконец, замечает то, ради чего я ему этот снимок и показываю.

– О-па! Так я вашего приятеля знаю! – Палец со срезанным до мяса ногтем ткнул в лицо Лазарева.

– Да?

– Это ж я про него рассказывал… Ну, про русского богатого коммерсанта! – Иржи оживился.

Люди, связанные с оружием, неболтливы, но как оружейная смазка облегчает ход затвора, так общие интересы и узко-профессиональные познания развязывают самые короткие языки и обеспечивают доверительное общение. Иржи признал во мне посвященного, а значит, равного.

– Он ко мне почти каждый день ходил, с тремя охранниками. А потом сказал: я сейчас дом строю, так пристрою там сразу и тир! И стал выспрашивать: какие там особенности, в тире, должны быть? Да на какую длину его сделать?

Иржи протянул фотографию обратно. Она сделала свое дело.

– Ну, я посоветовал на двадцать пять метров – и практично, и экономично. В следующий раз пришел, похвастался: уже проект заказал! Потом вдруг спрашивает: пойдешь ко мне инструктором за тысячу евро? «Зачем мне?» – отвечаю. А за полторы? А за две? Ну, я и согласился… А он куда-то исчез! Не знаете, что с ним случилось?

Геннадий Поленов пожимает плечами.

– Какие-то денежные проблемы. Или долги не отдал, или что-то в этом роде… Честно говоря, он и мне остался должен. Правда, не очень много.

Иржи понимающе кивнул.

– Такое бывает. Сколько денег ни есть, а отдавать не хочется. Только конец один. Сейчас пули сильней долговых расписок…

Поговорив еще несколько минут, мы расстались друзьями. Иржи проводил меня до выхода, и кастета у него в кармане уже не было. Люди, имеющие отношение к оружию, доверяют друг другу.

* * *

Сразу из тира я отправился в офис городского архитектора.

– К сожалению, пан Рокос сегодня принимал только до обеда, – медленно и старательно выговорила на русском языке элегантная секретарша. – Сейчас он объезжает объекты…

Ей было лет тридцать пять, – правильный овал лица, аккуратная стрижка каре, мраморная кожа, контрастно оттеняемая жгуче-черными волосами, и глаза цвета нового старопраменского пива «Гранат». Фигуры, к сожалению, из-за стола видно не было.

– Вот мои телефоны, если вы решите записаться к нему на аудиенцию, – словно уловив волну неудовлетворенности, женщина грациозно поднялась из стильного канцелярского кресла, медленно подошла к журнальному столику у окна и склонилась над ним.

Что ж, и ноги, и бедра выглядели вполне достойно, я даже сделал шаг вперед, но тут же опомнился и остановился как вкопанный. Задержавшись в склоненном положении чуть дольше, чем было необходимо, женщина выбрала из стопки одинаковых визиток, видимо, лучшую и, выпрямившись, подала её мне.

– Звоните в любое удобное для вас время, – с расстановкой, головокружительно артикулируя, сказала она, – мы будем счастливы помочь!

– Благодарю вас, пани… – я заглянул в визитку, – Бальцар! Позвольте и мне оставить свою визитную карточку. Я тоже буду счастлив получить от вас звонок…

Чувственные губы приоткрылись в улыбке, обнажив ровные белые зубки.

«А не выпить ли нам бехеровки сегодня вечером?» – следующая фраза не просто вертелась на языке, но уже вылетала наружу, когда я поймал ее за хвост и водворил на место.

В конце концов, я не могу адаптировать всех симпатичных женщин, встречающихся на пути! Особенно когда работаю, а не отдыхаю… Понимаю, что кое-кто, сославшись на тенденциозно подобранные факты, попытается обвинить меня в лицемерии, но ничего не могу с собой поделать: чистое не замажешь, а привычка говорить правду и действовать высокоморально берет верх в очередной раз.

– Всего доброго, пани Бальцар!

– До свидания, пан магистр!

Ужинаю я один, в рыбном ресторанчике – тюрбо и местный рислинг, потом пробираюсь в свой номер и мгновенно засыпаю. Сквозь сон слышу, как кто-то скребется в дверь, потом стучит: вначале тихо, потом все громче… Я знаю, кто и зачем хочет сюда попасть. Но выныривать в реальность нет ни сил, ни желания.

* * *

На следующий день, после утренней прогулки, во время кофейно-круассанного десерта, я просматриваю несколько риэлторских каталогов, бесплатных, но хорошего качества, которые разложены на проволочных подставочках по курортной части города.

– Что-то, Геннадий Алексеевич, вы совсем пропали, – говорит Галина, ковыряясь во фруктовом салате. – То в Марианские Лазни по делам, вчера в неизвестном направлении…

– Ты же видишь, Геннадий Алексеевич занят работой, – вмешивается ее мама, аккуратно разбирая свою любимую рыбу. – Он вплотную занялся покупкой недвижимости.

– И купит, можешь не сомневаться, – уверенно говорит девушка.

Очевидно, моя щедрость произвела на нее неизгладимое впечатление, и она уверена, что дома и замки я приобретаю с такой же легкостью, как гранатовые гарнитуры.

– Зачем она здесь нужна? – брюзжит Павел Маркович с набитым ртом. Под моим строгим взглядом он начинает жевать менее интенсивно, но доводит свою мертворожденную мыслишку до конца. – Недвижимость надо покупать во Флориде… Ну, или в Испании.

– А у вас где дом? – вежливо интересуется Ирина. – Во Флориде или в Испании?

Счастливец, здоровяк и богач небрежно взмахивает пухлой ручкой.

– Он мне не нужен! А понадобится – где угодно можно купить. В Америке это запросто. Бери кредит на тридцать лет – и покупай!

– Но там, кажется, есть ограничения по возрасту, – мягко говорю я.

Жест повторяется.

– Ну, есть, ну и что? Это я для примера сказал. У меня социальное жилье – муниципалитет за квартиру платит. Зачем мне с какими-то домами связываться?!

– Ясное дело, – киваю я. – Лишняя головная боль…

– Вот именно! – Павел Маркович удовлетворенно придвигает тарелку с пирожными.

Ничего подходящего я в каталогах не нашел, зато выписал несколько адресов агентств по продаже дорогой, элитной недвижимости.

– Какие планы, Геннадий Алексеевич? – ласково задает свой вечный вопрос Галина. – Может, и мне найдется в них местечко?

Что ж, молодая красивая спутница… гм, взрослого джентльмена очень хорошо вписывается в мотивацию по покупке хорошего жилья.

– Конечно! Поможешь мне выбрать красивый домик.

Когда мы выходим из отеля, Галочка довольно берет меня под руку.

– Наконец-то! Вчера стучалась к тебе, стучалась – ноль эмоций!

– Устал, рано лег и крепко спал, – сообщаю я чистую правду. И галантно добавляю: – Извини.

Мы обошли несколько маклерских контор, и в каждой респектабельный пан Поленов излагал свои запросы: дом должен быть просторным и навороченным, построенным в течение последнего года, подойдет и недостроенный; с бассейном и с обязательной возможностью пристроить двадцатипятиметровый тир. Да, еще одна малость: желательно, чтобы у дома раньше был русский хозяин – у соотечественников менталитет сходный, а на архитектуре это здорово сказывается…

Галочка, красиво скрестив ножки, наивно хлопала ресницами, так что любому было ясно: бассейн – это ее каприз, а тир и русский хозяин – мои.

Риэлтеры слушали внимательно, кивали головами и выражали полное почтение и готовность удовлетворить все капризы покупателей. А я незаметно расширял круг своих интересов.

Кстати, нет ли в их базе похожего дома, пусть еще и не выставленного на продажу, чтобы я мог пообщаться с владельцами. И вообще, приживаются ли здесь наши люди со средствами, ведут ли бизнес или просто расслабляются наездами?

И на это свое досужее любопытство настырный Геннадий Поленов получил развернутый ответ. Конечно, приживаются, и бизнес ведут, отдыхают и лечатся, и в казино играют. И вообще, строят и покупают дорогие дома в массе своей именно наши соотечественники, именно им отдают предпочтение местные риэлтеры. И то сказать, «бундес» или австриец, облегчивший свой банковский счет на пол-«лимона», может сразу заноситься в «Красную книгу», а русских с чемоданами денег, без преувеличения – полный лес!

В некоторых вопросах маклеры оказались щепетильными: извините, пан Поленов, но говорить о конкретных людях мы не имеем права, и если вы решите стать нашим клиентом, то в полной мере оцените нашу тактичность. На этой оптимистической ноте мы и расстались.

Потом в уютном кафе я угостил Галочку кофе с пирожными, а заодно позвонил в приёмную городского архитектора.

– Пан Рокос готов принять господина Поленова, – с не интересной мне сегодня сексуальностью в голосе сообщила пани Бальцар. Все-таки правильно говорят: «Лучшее – враг хорошего!»

Карловы Вары – городок небольшой, через четверть часа состоятельный иностранец господин Поленов и его очаровательная молодая спутница, несомненно, стимулирующая расточительность и необдуманные поступки, сидят в просторном и светлом кабинете архитектора.

На приставном столике – картонные макеты высотного здания, концертного зала и многоквартирного жилого дома, за стеклами дубового шкафа – корешки толстых книг, вероятно, по архитектуре. Сам пан инженер Рокос монументально восседает в высоком кресле, попирая локтями полированную столешницу и облокотившись пухлым подбородком на переплетенные пальцы. Ежик седоватых волос и очки в золотой оправе придают ему сановитый вид политика или государственного деятеля.

– Я проектирую дома уже двадцать лет, но такое пожелание слышу всего второй раз, – громадные, сквозь сильные линзы глаза внимательно изучают мое лицо. – А первое поступило совсем недавно – вскоре после прошлого Рождества. Да-да, где-то в начале января…

– Вот как? – удивляюсь я.

– Да, причем от вашего земляка. Он решил пристроить тир к почти уже готовому особняку. Большому, просторному, с бильярдной, баром, зимним садом, каминной залой, комнатой для курения сигар, тренажерным залом, сауной и бассейном… Но оказывается, что ему не хватало тира! Он попросил доработать проект.

Инженер Рокос улыбнулся.

– Честно говоря, я расценил это как чудачество человека, которому некуда девать деньги. Но как расценить повторную просьбу, исходящую от вас, пан магистр?

Я пожимаю плечами:

– Ничего удивительного. У русских сейчас мода на стрельбу. Богатые успешные люди организуют стрелковые клубы, собирают целые арсеналы, устраивают соревнования, охоты. А у вас, скорей всего, был мой приятель и одноклубник. Если я найду одну африканскую фотографию…

Пан Поленов лезет во внутренний карман, извлекает бумажник и, к счастью, обнаруживает снимок, который один раз уже позволил получить хороший результат.

– Вот она! Это мы завалили носорога. А еще есть пейнтбол, стрельба на скорость, имитация дуэлей… Надо тренироваться, поэтому и пошла мода на домашние тиры…

Архитектор рассматривает фотографию и оживляется:

– Да, это господин Старовойтов! Гм… Какие огромные ружья! Это кто, носорог? Гм… Вы, русские, большие оригиналы!

Пан Поленов скромно потупился: мол, что есть, то есть!

– Мы заключили договор на изменение проекта, я сделал необходимые поправки, тир начали строить, но господин Старовойтов неожиданно уехал. Правда, никаких претензий к нему нет: счета оплачены полностью.

Пани Бальцар занесла маленькие дымящиеся чашечки и печенье. На меня и Галину она смотрела, как на очередные картонные муляжи в кабинете шефа.

– Кстати, дом Старовойтова продаётся, тир там почти готов, – сказал инженер Рокос, прихлебывая кофе. – Думаю, это то, что вам надо. Если желаете взглянуть, я напишу адрес. Заинтересуетесь – позвоните. Вот моя карточка.

Я встал, так и не притронувшись к кофе. Галина последовала моему примеру.

– Я вам очень благодарен, пан Рокос! Наведаюсь туда обязательно. Если вы не против, давайте на днях поужинаем вместе. У меня есть ряд проектов, которые, я думаю, могут заинтересовать и вас.

Глазища за линзами сверкнули ярче золотой оправы, и в мою кисть впились две влажные ладошки.

– Спасибо, господин магистр! Мы открыты для любых взаимовыгодных предложений.

На улице Галина теребит меня за руку.

– А почему «магистр»? Вы член тайного ордена? Надеюсь, не монашеского? – спрашивает она, почему-то шёпотом.

– Нет, – усмехаюсь я. – Никакой не тайный, и не ордена. Вполне официальный, совершенно открытый для всех магистр права. Просто я оставлял ему свою визитку, а чехи относятся к чинам и званиям с большим пиететом…

– А-а-а, – говорит Галочка обычным голосом. – Куда мы пойдем теперь?

– А как ты думаешь? – многозначительно спрашивает сластолюбивый Геннадий Поленов.

Галочка изображает легкое смущение.

– Думаю, вы пригласите меня к себе в гости.

– Не совсем. Сейчас ты пойдешь в отель, а я поеду по делам. А уже после ужина…

Галочке это не нравится, но она старательно играет роль послушной девочки.

– Только быстрей делай эти свои дела! Я буду ждать…

* * *

Руки в апельсиновых перчатках лежат на руле, ровная дорога плавно ложится под колеса. Значит, Лазарев теперь Старовойтов. А может, у него есть и другие фамилии. Ничего удивительного: это изощренные гады, они меняют кожу, запутывают следы, внезапно атакуют преследователя. Но надо осмотреть его нору: самая хитрая тварь допускает ошибки и оставляет следы. Можно вытереть отпечатки пальцев, выкинуть окровавленный нож, сжечь примелькавшуюся одежду, намазать перцем подошвы туфель, но невозможно вытравить воспоминания у соседей и знакомых, оборвать и запутать все социальные связи, уничтожить телефонные квитанции, карты медицинской страховки, путевые листы мебельных машин и т. д. и т. п. Мой «мерседес» направляется в Ташовицу.

Через десять минут я въезжаю в престижный район фешенебельных, очень дорогих вилл. Нахожу нужный адрес – это настоящая крепость. Высокий каменный забор, телевизионные камеры наблюдения, металлические ворота, способные выдержать таранный удар груженого «КамАЗа», сторожка охраны с выступающим углом, чтобы можно было просматривать, а при необходимости и обстреливать улицу. Но выглядит все это необжито, и я без особой надежды нажимаю новенькую, с нестершейся позолотой, кнопку звонка.

– Момент! – тяжело проскрипел усталый мужской голос из переговорного устройства и с треском смолк, будто рассыпался от ржавчины. Немного погодя щёлкнул замок, и тяжелая металлическая дверь сторожки бесшумно отворилась. На высоком пороге в старом камуфляже стоял вылитый солдат Швейк. Тот, которого мы знаем по знаменитым иллюстрациям Йозефа Лады в старых изданиях. Густой пивной дух, ласково и знакомо обдавший меня со всех сторон, удивительно сочетался с красными наивными глазами героя чешского эпоса и сливовым, как по цвету, так и по форме, носом.

– Добрый день, пан! Меня прислал пан архитектор Рокос. Я хочу осмотреть дом.

«Швейк» сначала рассеянно осмотрел улицу, потом сконцентрировал взгляд на мне и неуверенно мотнул головой, отчего сам качнулся в противоположную сторону. Я расценил это как приглашение войти. За дверью начинался прямой коридор, в середину которого так и просились турникет и рамка металлодетектора. Но пока рубежи доступа не оборудованы, я беспрепятственно прошел во двор и пораженно замер.

Громадный трёхэтажный особняк под красной черепичной крышей монументальностью напоминал Бастилию со старинных гравюр. Слева пристроен гараж с тремя воротами, справа – заглубленная двадцатипятиметровая галерея. Это, как я понимаю, и есть тир. За домом располагались теннисный корт и открытый бассейн, вокруг раскинулся ухоженный фруктовый сад.

– Красота-а‑а, – протянул я, ощутив надвинувшийся сзади пивной дух, и обернулся. – И сколько такая красота стоит?

Служивый молча кивнул, вынул из кармана сложенный вчетверо журнальный лист, так же молча протянул.

«Большой семейный дом с исключительно высоким качеством строительства и отделки. Этажи: 3 (185 + 185 + 173 m²).

Первый этаж: кухня, кабинет, гостиная с камином, спальня, 2 ванные – одна с угловой ванной, WC и бидэ (соединена со спальней), другая – с душем и WC.

Второй этаж: аналогичная планировка.

Третий этаж: кинозал, бильярд, бар, дартс, душ и 2 WC.

Полуподвал: коридор, котельная и WC.

Подвал: 96 m², прачечная, сушилка, мастерская и кладовая.

Гараж на 3 машины и тир.

За садом лес, река Огрже в 100 м.

Эл.: 380/220 V.

Газ: магистральный.

Вода: водопровод.

Канализация: городская через собственное очистное сооружение.

Отопление: центральное, газовый котёл.

Участок: 1843 m².

10 мин. машиной до центра, городской транспорт.

Стоимость: 670 000 Евро».

Я вздохнул. Столько мне не наворовать никогда. Разве что если продавать государственные тайны… Но торговать конфиденциальной информацией своей страны – это не по мне. Покупать или воровать чужие секреты – дело другое!

А вслух сказал:

– Что ж, цена нормальная. Пойдем внутрь, посмотрим твое хозяйство…

«Швейк» молча отпирает бронированную, отделанную орехом дверь.

Вот оно, логово анаконды! В доме пахнет деревом, свежим лаком и новой мебелью. Просторные светлые помещения с высокими потолками, огромные окна, витые мраморные ступени, кованые перила… Но въезжать и жить нельзя: кое-где нет люстр и светильников – торчащие провода обмотаны изоляционной лентой, мало мебели: два кожаных дивана, книжный шкаф, шифоньер, обеденный стол с дюжиной стульев – и все. Некоторые комнаты пусты, в ванной нет раковины и смесителей… Похоже, дом не успели обжить и были вынуждены срочно покинуть. Но я медленно обхожу помещения, осматриваю углы, заглянул в шкаф и шифоньер… Что я ищу? Чешуйки кожи гигантской рептилии? Сим-карту с секретными номерами? Коды номерных счетов в швейцарских банках? Не знаю. Вряд ли скрывающийся хищник столь неосмотрителен… Вот, правда, две смятые бумажки на полу кабинета. Но это не расписка Лазарева-Старовойтова с обязательством вернуть похищенные триста миллионов и все остальное, и даже не собственноручно написанный его новый адрес, а всего-навсего чеки с бензозаправок. За неимением лучшего сую в карман и этот мусор.

Через час мы выходим обратно во двор. «Швейк» запирает дверь. За все это время он не проронил ни слова, но, по-моему, немного протрезвел. Не дай Бог, немой. Тогда толку от него не будет…

– Уважаемый! Вы говорить можете? Вы один здесь? – почему-то громко спросил я.

– Допустим, – лаконично ответил сторож сразу на оба вопроса. Или на какой-то один, предоставив мне самому определять – на какой.

– Я хотел побольше узнать о доме, но перед долгим разговором требуется промочить горло. Как вы считаете?

Красные глаза на миг утратили наивность, но приобрели целеустремленность.

– Продолжайте, – с достоинством позволил «Швейк».

– Может, мы с вами пропустим по бутылочке пива?

– Гм… Вполне разумно, пан…

– Поленов. Геннадий Поленов, – представляюсь я, чувствуя чудовищную безвкусицу аллюзии: «Бонд. Джеймс Бонд».

– Вполне разумно, пан Поленов. Только… по одной может не хватить…

– Даже наверняка не хватит…

Я вытащил из бумажника тысячу крон.

– Не будем мелочиться: купите десять пива, может, сливовицы и чего-то на закуску. Не стесняйтесь в расходах. Сдачи не надо.

– Франта, – солидно отрекомендовался сторож, принимая купюру. Он явно давал понять, что знакомится далеко не с каждым.

– Прошу подождать меня здесь, пан… Поблизости есть магазин…

«Швейк» жестом пригласил меня в беседку рядом со сторожкой и довольно резво удалился. Я расположился в одном из очень удобных ратановых кресел, скорей всего, перенесенных от бассейна, и прикрыл глаза, собираясь вздремнуть. Может быть, мне это и удалось, потому что, когда я открыл их снова, мой новый друг уже расставлял на круглом деревянном столе бутылки и закуски. Если я не спал, то он вернулся за две минуты. Я даже посмотрел на его ноги: не прикован ли к лодыжке мельничный жернов, как у Быстроногого из детской сказки? Но жернова не было. Только обрезанные по щиколотку резиновые сапоги, а может, высокие галоши.

– Проше пана! – «Швейк» делает приглашающий жест. Он очень оживлен. На новехонькой, блестящей лаком столешнице – две бутылки сливовицы, дюжина «Старопрамена», толстенькие говяжьи колбаски с чесноком, слезящийся окорок, острые консервированные помидоры и округлая буханка черного хлеба. Здесь же две вилки, высокие пивные бокалы и зеленоватые граненые штофы. Острым складным ножом Франта ловко нарезает на разделочной доске хлеб, нетерпеливо кромсает окорок и колбаски, нервно вскрывает консервы и бутылки, наконец, умиротворенно разливает сливовицу…

– На ваше здрави!

Мы чокаемся. Пахнущая фруктами огненная жидкость обжигает гортань. Франта ведет себя нестандартно: вначале отпивает «Старопрамена», затем опрокидывает свой штоф и допивает пиво.

– Добре-е‑е!

Я тоже наливаю себе пива. Плотная пена поднимается выше, чем нужно, и переливается через край бокала.

Но это мелочи. Ячменный ароматный напиток смягчает пищевод и на время стирает ударивший в голову хмель.

– Знаменитэ![28] – комментирует «Швейк», и я вынужден с ним согласиться, хотя понимаю, что зря приехал на машине: в Чехии нельзя садиться за руль в нетрезвом виде. Собственно, у нас тоже нельзя, но вместе с тем вроде как и можно… А здесь нельзя по-настоящему.

Сторож быстро наливает сливовицу и пиво.

– Почему продается этот дом, пан Франта? Нет ли в нем скрытых дефектов?

– Нет, нет, – он качает головой. – Дом очень хороший. Просто у хозяина что-то случилось. Едно, две, трши… Да, три месяца назад он срочно уехал…

Все сходятся на том, что Лазарев скрылся три месяца назад. Как раз после того, как мы направили запрос чешским властям. Утечка информации? Или злонамеренное предательство? Впрочем, какая теперь разница…

– А кто хозяин?

– Не знаю, он мне не представлялся. Приезжал изредка, устраивал всем разгон да уезжал.

– А куда уезжал?

– Не могу знать. Он мне не докладывал, – саркастически щурится Франта, высасывая соленый помидор.

– Просто интересно… Может, есть лучшее место? Я бы тоже туда поехал…

– На нашэ пршатэлстви![29] – объявляет мой новый друг и залпом опустошает штоф и бокал. Точнее, двумя залпами. Отступать некуда, и я следую его примеру.

– Так что дом хороший! Покупайте смело, если деньги есть…

Несколько минут мы сосредоточенно закусываем. Потом я делаю круговой жест рукой.

– А где же весь персонал? Охрана, садовник, сантехники?

– Уволены. – Франта наполняет бокалы в очередной раз. Наше застолье явно носит не европейский характер. – Одному мне платят зарплату. Я отвечаю за все. Без меня ему не обойтись. Пршипиймэ![30]

Что ж, пршипиймэ, так пршипиймэ. Нас этим не испугаешь.

Два двойных залпа. Посуда со стуком возвращается на стол.

– А где остальные ребята? Ну, персонал где?

«Швейк» отмахивается, как от надоедливой мухи. Но жест получается вялым, таким муху не отпугнешь.

– Охрана с хозяином уехала. Я здесь остался. Остальные – кто куда… Он ведь самодуром был, хозяин-то. Господарь! Такие раньше своих работников собаками травили! Грубил, кричал, штрафовал! А жадный – умереть! Лично записывал в специальный журнал все расходы: прислуга ему и квитанции из химчистки приносила, и за телефон, и за вывоз мусора. Он за копейку удавится! И кого угодно удавит!

Мне хочется усмехнуться. Хорошая характеристика для российского министра!

– Даже личный повар, который у него много лет работал, и тот прошлой весной уволился! – продолжал возмущаться Франта. – Александр его звали, – он единственный, кто хорошо знал хозяина. Нормальный мужик, мы с ним часто пивко пили. Приезжал потом, рассказывал, что на страусиной ферме устроился, в Бохове, – это тут, неподалеку… Омлеты из страусиных яиц для туристов жарить придумал. Знаешь, какие у них яйца? Как твоя голова!

Гм… Сравнение какое-то обидное… Я пощупал свою хмельную, но умную голову.

– И что он еще рассказывал?

– Говорил, давно надо было от этого самодура уйти. Пршипиймэ!

Выпили в очередной раз, закусили.

– А где же теперь мне набрать хороших работников? – озабоченно спрашиваю я. – Траву подстригать, за бассейном следить, в доме убирать, электрик опять же, да и повар… Человек семь надо, не меньше.

– Я пану помогу, – успокаивающе кивает «Швейк», налегая на ветчину, помидоры и пиво. – Я тут всех знаю. И слесарей, и пекарей. Пусть пан не волнуется…

Что ж, на добро надо отвечать добром.

– А хотите, пан Франта, пойти ко мне мажордомом?

– Кем?! – добрые осоловелые глаза «Швейка» смотрят заинтересованно, но непонимающе.

– Старшим по персоналу. Главным. Ответственным за все. Справишься?

Собеседник надолго задумывается. Он морщит лоб, что-то прикидывает, шевелит губами.

– Справлюсь! – наконец говорит он уверенным голосом. – Обязательно справлюсь!

– Пршипиймэ! – предлагаю я и встречаю искреннее понимание.

– Пршипиймэ!

Первая бутылка сливовицы подходит к концу. Шеренги пива тоже изрядно поредели. Зато наша дружба окрепла до невозможности. Мы уже не просто закадычные друзья, мы – почти родственники! И у нас нет никаких тайн друг от друга.

– Вижу, пан Франта, что тут работали отличные ребята! – прочувствованно говорю я. – У вас не осталось никаких фотографий?

«Швейк», подняв голову к небу, вспоминает, потом кивает.

– Есть карточки! Если не выбросил, то есть, – уточняет он.

Мы допиваем сливовицу, опустошаем еще пару бутылок пива. Франта выносит из сторожки замызганную тетрадь, вытряхивает на стол несколько фотографий.

– Вот Мария, горничная, вот Карел – водопроводчик, вот мы с Александром пиво пьем…

– Слушай, Франта, а пиво-то наше нагрелось! У тебя холодильника нет?

– Как нет? Как раз есть!

«Швейк» зажимает горлышки оставшихся четырех бутылок в огромной лапе и неспешно удаляется. А я прячу последний снимок во внутренний карман пиджака.

Не дождавшись, пока пиво охладится, я сворачиваю застолье. Немного расстроенный Франта приводит садовника с соседней виллы, тот садится за руль моего «мерседеса», а я, не опасаясь строгих местных гаишников, с комфортом разваливаюсь на заднем сиденье, как и подобает богатому белому сахибу. Стоит это удовольствие всего сто крон.

Когда не крутишь баранку, а расслабленно любуешься на красивые окрестности, дорога проходит еще быстрее.

Вернувшись в отель, кладу заимствованную у Франты фотографию на стол, навожу камеру «Qteka», ослепительно мигает вспышка… Через несколько минут скудные сведения об Александре, вместе с его портретом, уходят на конспиративный узел связи. А оттуда их переправят в Центр и резиденту местной нелегальной сети.

Дело сделано. Перевожу дух, и тут же коммуникатор звякает и начинает мигать голубой лампочкой принятого сообщения. Интересно… Вывожу СМС на экран, привычно расшифровываю:

«Неизвестный мужчина интересовался в „Атланте“ Геннадием Поленовым. Все прошло штатно, легенда подтверждена. Олимп».

Вот тебе на! Похоже, что анаконды почуяли запах чужака и зашевелились… Хорошо, что я всегда настаиваю на подтверждении даже мелких деталей вымышленной биографии, поэтому отчетливо представил, как все было. Любопытного человечка направили в отдел кадров, там сухо подтвердили, что эксперт по финансам Геннадий Поленов действительно плодотворно трудился в концерне, но недавно уволился. А потом его пригласили в сектор внутренней безопасности и вежливо, но строго расспросили: где сейчас находится Поленов, какие у них общие дела, и не в курсе ли он, каким образом внезапно разбогател его знакомец? Не знаю, как выкручивался лазутчик анаконд, но, несомненно, он сделал вывод, что этот проходимец Поленов просто-напросто сбежал, прихватив немалые деньги «Атланта»… Что и требовалось доказать! Вопрос закрыт.

Только окончательно ли? И кто его открывал? Впрочем, это ясно даже пьяному ежику… Про «Атлант» я говорил одному-единственному человеку. И то потому, что он, точнее, она, спросила меня об этом… Ну ладно, Елена Семеновна, будем держать с вами ухо востро!

В дверь осторожно постучали. Это, конечно, Галина. Точно. Стремительной змейкой девушка проскользнула в номер, бросилась на шею, прижалась гибким жарким телом.

– Ну что так долго? Ты совсем забыл про меня…

На ней был короткий зеленый халатик из скользкого шелка, который больше открывал, чем скрывал. Интуиция подсказывала, что под халатиком ничего нет.

– Знаешь, что я прочла в рекламе? Тут можно заказать пивные ванны! Давай завтра поедем?

Она села в низкое кресло, халат на миг распахнулся, и я убедился в правильности своей догадки.

– Ты что, Галчонок! Купать тебя в пиве? Какая пошлость! Ты достойна ванны из шампанского!

Я подошел вплотную. Легкомысленный наряд девушки оказал на меня соответствующее и, очевидно, запланированное воздействие, так что тонкие спортивные штаны не могли этого скрыть.

– Завтра мы поедем на страусиную ферму! Представляешь, какая экзотика!

– Отлично! – воскликнула Галочка, и непонятно, к чему это относилось, ибо как раз в этот момент она, со свойственной современной молодежи раскованностью, оттянула резинку и заглянула туда, куда заглядывать молодой воспитанной девушке вроде и не совсем удобно.

Эх, Ирина, Ирина, очевидно, в воспитании дочери вы с папой допустили некоторые просчеты! Но не мне их исправлять – зрелый мужчина должен в таких ситуациях проявлять терпимость и снисходительность, тем более что государственных секретов и оперативно-служебной информации в зоне проникновения я не держу.

– Но шампанское за тобой! – целеустремленно вытягивая острый красный язычок, прошептала Галочка. – Я обожаю шампанское…

Больше говорить она не могла, да и я не был расположен слушать, полностью переключившись на тактильные ощущения. По-отечески поглаживая ритмично двигающуюся голову девушки, я отметил, что волосы у нее свежевымыты и блестят, пробор ровный, никакой неряшливости, вроде непрокрашенных корней, нет и в помине… И еще подумал, что как честный человек обязан предупредить: ее вдохновленный и идущий от души труд способен, конечно, привести к определенному результату но, увы, каюсь, не в виде порции «Вдовы Клико»…

Впрочем, Галочка это знала гораздо лучше меня, поэтому совершенно не удивилась полученному продукту, привычно сглотнула и, подняв на меня невинные глазки, хлопнула пушистыми ресницами.

– Так как насчет шампанского?

* * *

– Это удивительные существа! Они живут на земле уже три тысячи лет, у них особый состав крови и сумасшедший иммунитет: им не страшны никакие болезни и даже прививки не нужны! Не то что куры, утки, индюшки – те и привитые сотнями дохнут!

Вадим махнул рукой. Раньше он работал на птицефабрике в Саратове, семь лет назад перебрался в Чехию и теперь директорствует на страусиной ферме в десяти километрах от Карловых Вар. У него натруженные руки, открытое лицо простого русского мужика, небольшие пшеничные усики и внимательные голубые глаза. О страусах он говорит увлеченно и очень компетентно. Недаром Галочка заслушалась.

Я обнял тонкую талию, а девушка положила мне голову на плечо. Такая вот идиллия. Волосы у нее, как всегда, блестели и хорошо пахли.

– Правда, застудиться могут, это да. Тогда воспаление легких и все последствия… – Вадим нахмурился. – Но и тут им много не надо: вон навес сделали, да стеночки в одну доску пленкой обтянули, чтоб не продувало насквозь, – и им хватает! Уникальные существа! Даже птицами их называть – язык не поворачивается…

Те, о ком он так уважительно говорил, небольшими группками бродили по огороженной территории, а около десятка особей выстроились в шеренгу в пяти метрах, за редким заборчиком из опутанных проволочной сеткой толстых жердей, и внимательно рассматривали нас сверху вниз, как будто собирались то ли принимать у нас экзамен, то ли выслушать какие-то объяснения. Во всяком случае, выглядели они строго. И, вместе с тем, жутковато.

Длинные ноги с мощными когтистыми пальцами держали над землей топорщащиеся перьями эллипсовидные туловища, из них торчали длинные голые шеи, которые заканчивались на почти трехметровой высоте маленькими плоскими головами с твердыми клювами и большими холодными немигающими глазами. Это были неприятные взгляды: во-первых, инфернально-безразличные, они воспринимались как враждебные; а во-вторых, было непонятно – кто на тебя смотрит? Крохотная головка, отдаленная от основной части тела? Вряд ли она может так смотреть. Такое впечатление, что кто-то сидит в темно-сером туловище и разглядывает тебя в перископ… В мозгу мелькнула какая-то ассоциация, но я не успел ее поймать.

– А сколько весит страус? – спросила любознательная Галина. – Они такие большие…

– Живого веса – центнер-полтора, а товарного – пятьдесят кэгэ, – без запинки ответил Вадим. И по инерции хозяйственника добавил: – А если переводить на деньги, выходит пятьдесят тысяч крон штука. У нас в стаде сорок пять особей. Очень рентабельно: они в основном на подножном корму, я им только витаминные добавки даю, а зимой – на комбикорме…

– А они клюются? – опасливо спросила Галочка.

– Клюются?! – саркастически переспросил Вадим и, закатив рукав просторной джинсовой рубахи, показал звездообразный белый шрам, контрастно выделяющийся на смуглой коже мускулистого предплечья.

– Не то слово! Это курицы клюются! А мои – просто ходячие молотки! Видишь, какая шея – метровый рычаг! А клюв видишь? Как пробойник. Если долбанет, то мало не покажется! Вот этот злодей – Черный Граф – мне метку оставил!

Вадим показал на огромного черного самца.

– В нем почти сто восемьдесят килограммов живого веса! Хорошо, я заслониться успел, а то вполне мог глаз выбить или висок проломить!

– Ничего себе! – охнула Галина. – Ну и работенка у вас!

Страусиное жюри осуждающе завертело головами, как бы в поисках виновного. Черный Граф отошел в сторону и, наклонившись, подобрал с земли зеленый листок.

– Как чувствует вину! – усмехнулся Вадим. – Спасибо еще, что не лягнул. У них удар ногой – триста атмосфер! А что такое атмосфера, помните? Это килограмм на квадратный сантиметр… В Африке, читал, одним ударом льва убивают! Ваньку, помощника моего, лягнули раз, так он через загородку вылетел, как нокаутированный боксер с ринга! Еле очухался… Ребро треснуло, вся грудь синяя… Так это через фуфайку…

Черный Граф индифферентно пошел прочь, лениво пощипывая травку. За ним двинулись две самки. Выглядела страусиная семейка вполне мирно, но теперь мы знали, что впечатление обманчиво. А вдохновленный вниманием Вадим продолжал нагнетать обстановку.

– Только в этом году четырех лис затоптали, и волка. Кабана окружили – еле ноги унес. Они думают, зверье за яйцами охотится, потому и лютуют. Раз за мной погнались… Счастье, что они заторможенные: стоят, стоят, смотрят, через пару минут до них дойдет – тогда бросаются всем стадом… Хорошо, не успел далеко от ограды отойти: прыгнул «рыбкой» между жердями, перекувыркнулся через голову, чуть шею не сломал…

– Как же так? – возмутилась Галина. – Вы же их подкармливаете, возитесь… Что, они вас не знают?

– Знают, – кивнул директор фермы. – Только когда я в желтой куртке, к которой они привыкли. А я зашел в обычной одежде! В ней не узнают. После того случая развесил шесть желтых курток вдоль всей изгороди, чтобы всегда под рукой были – с какой стороны ни захожу…

Широким жестом Вадим обвел весь загон.

– Вот, полюбуйтесь!

Действительно, в нескольких местах по периметру фермы, на фоне окружающей зелени виднелись яркие заплатки – как флажки на волчьей охоте, только не красные, а желтые.

– Да, ну и работенка у вас, – в очередной раз повторила Галина, чем вызвала у меня легкое раздражение: если словарного запаса не хватает, так хотя бы интонацию изменила. И сколько можно трещать? Смотри, девочка, как бы дядя Гена тебя не отшлепал! Хватит болтать, за дело берутся профессионалы.

– А как у них с яйцами, то есть с яйценоскостью? – так, совершенно невинно, прозвучал первый вопрос из длинной серии, ведущей к истинной цели нашего приезда. Точнее, к моей цели. Галочка искренне думала, что мы приехали изучать страусов, слушать связанные с ними байки и в финале угоститься омлетом из огромного страусиного яйца.

Услышав знакомый термин, бывший главный инженер Саратовской птицефабрики встрепенулся.

– Это вопрос серьезный… Если говорить о воспроизводстве потомства, то инкубаторный метод гораздо эффективнее естественного высиживания…

Я с умным видом кивал и, делая вид, что внимательно слушаю, незаметно осматривался по сторонам.

Ферма размещалась на тридцати гектарах живописнейших угодий: холмистые просторы, вековые деревья, живописный пруд, на берегу которого стояла приземистая банька: из рубленых бревен, но совершенно европейского вида, во многом определяемого четырехскатной черепичной крышей, выступающей с каждой стороны дома на метр. И благословенная тишина: аж в ушах звенит!

– … Куриное весит сорок граммов, а наше: кило пятьсот – кило шестьсот, – со знанием дела продолжал Вадим. – Если варить, то надо шесть часов, иначе не проварится! И что интересно: состоит, в основном, из желтка! Белок тоже есть, только он не белый, а прозрачный, как студень, и его мало – так, по самому краюшку… А желток во‑о‑т такой! Причем без холестерина…

Он мог рассказывать бесконечно, но я оказался неблагодарным слушателем.

– У нас с Галчонком чисто практическая задача, – бесцеремонно перебил я. – Попробовать страусиный омлет! Его же не надо жарить шесть часов?

Вадим задумчиво почесал в затылке.

– Да нет… Только я в этом деле не большой спец, у нас Александр мастерски их готовил… А сейчас он уволился. И потом – из одного яйца десять порций выходит… Если бы сейчас группа туристов заехала…

– Не беспокойтесь, я заплачу за все десять порций, – сказал я и многозначительно приоткрыл портфель, в котором дожидались своего часа две бутылки сливовицы в мягкой сетчатой оплетке, чтобы не звенели. – Приглашаю на совместный ужин, вы очень интересно рассказываете, мы с удовольствием вас послушаем. Правда, Галочка?

– Конечно, правда! – искренне воскликнула девушка, и я простил ей ограниченность словарного запаса и однообразие интонаций. В конце концов, ценность ее состояла совсем не в умении произносить спичи.

Вадим без особого интереса заглянул в портфель и усмехнулся.

– Да спрячьте вы это! У меня такого добра – четыре тонны: мы же ее гоним… А поужинать можно – самое время… Погуляйте немного, сейчас я Ваньку кликну, мы быстро сообразим…

Через час мы сидим на веранде за столом – четверо русских посреди идиллического европейского пейзажа. На чистой столешнице – тарелочки с сыром, маленькими копчеными колбасками, свежими овощами и даже соленьями, как где-нибудь в российской глубинке. Только вместо «четверти» мутного самогона стоит плоская бутылочка с прозрачной сливовицей, которую многожильный Вадим производит в маленьком заводике на холме. Здесь же несколько бутылок со светлым «Козелом». Экзотическим центром необычного застолья, несомненно, является густо-желтый омлет, шкворчащий в огромной сковороде.

– Ну, будем! – говорит Вадим. Коренастый молчаливый Иван кивает головой.

Мы чокаемся. Ароматная сливовица пьется настолько мягко, что кажется обычной водой. Страусиный омлет не производит особого впечатления. Как объективный человек, я хвалю первое и сдержанно отзываюсь о втором.

– Тут нормы строгие, – поясняет Вадим. – Все натуральное. Никаких эссенций для запаха. Первую перегонку выливаем в канализацию: там метиловый спирт…

– «Первач» в канализацию?!

Он пожимает плечами.

– Так положено. Контроль строгий, не забалуешь. А омлет, я же говорил, Александр хорошо делал… У него свои секреты были… Яйцо взбалтывал, молоко добавлял, перчил, солил, прямо колдовал над ним!

– И где же теперь этот кудесник? – ненавязчиво интересуюсь я.

Галина без интереса ковыряет омлет. Иван сноровисто разливает чистейшую сливовицу и наполняет высокие бокалы пенящимся «Козелом». А я весь превратился в огромное чуткое ухо.

– Не знаю, – безразлично отвечает Вадим. – Он как-то неожиданно появился. Рассказывал, что с хозяином поссорился. Двадцать лет ему готовил, с рук кормил, а тот его как-то обидел… И пропал неожиданно.

Вадим поднял рюмку.

– Ну, что, за дам? В лице присутствующей очаровательной Галочки!

Мы выпили еще, потом снова, потом опять еще. То ли сливовица все-таки содержала свои сорок градусов, то ли «Козел» был излишне хмельным, но всех начинало «забирать». Галочка, хотя и выпила одну рюмку, но раскраснелась и беспричинно хихикала, я без особого труда изобразил полную расслабленность, Вадим утратил обычную сдержанность, даже Иван стал разговорчивым.

– Я его стал палкой в морду тыкать, а он как лягнет! Будто лошадь подковой! Я отключился и улетел…

Галина звонко рассмеялась.

– А зачем же вы его палкой-то тыкали?

– Нарочно, чтобы позлить. Они когда злые, то лучше самок топчут. У них-то по две-три жены – сама понимаешь…

Я почесал затылок. Сколько наших соотечественниц изобретательно и безжалостно гнобят своих мужей – вот, оказывается, зачем… Но сейчас не об этом речь.

– Мне как раз хороший повар нужен, – доверительно наклонился я к Вадиму. – Где этого вашего Александра можно найти?

– Да кто ж его знает… – сказал Вадим. – Он все хотел свое дело завести. Ресторан открыть, или бар. В Прагу часто ездил. Может, по этому вопросу, может – по другому. Мне казалось: женщина у него там… А потом собрался быстро и уехал… Озаботило его что-то. Хотя вообще, мужик – кремень! Волевой, серьезный, сильный, уши сплюснутые, знаете, как у борцов… И со страусами общий язык находил, и любую работу на совесть делал.

– Ну, а человек он какой? Раз пропал неожиданно – небось, угрюмый да нелюдимый?

– Да нет. Нормальный мужик. Сдержанный, правда… Но застолья любил. Не так, чтоб сесть одному и напиться, а именно в компании: поговорить за жизнь, посмаковать выпивку и закуску. Любил тех, кто толк в еде-питье понимает. Жаль, что уехал…

Мне тоже было жаль. Но и без Александра застолье удалось на славу. Двухкилограммовый омлет мы, конечно, не одолели, но обманчиво-безалкогольной сливовицы выпили полтора литра. Правда, у Вадима оставалось еще три тысячи девятьсот девяносто восемь с половиной, но пора и честь знать. Тем более, что вся необходимая информация уже получена.

– Ну что, дорогие гости, – обратился я к Галочке и поднял завершающую рюмку. – У кого совести нет, те еще сидят, едят, пьют и требуют развлечений. А те, у кого совесть есть, желают хозяевам здоровья, говорят им «спасибо» и уезжают восвояси…

Девушка поспешно вскочила. Неопытная еще, шуток не понимает.

Денег за ужин Вадим не взял.

– Обижаешь, земеля! За кои веки посидели по-русски, душой расслабились. Заезжай еще при случае!

Мы долго обнимались, я жал крепкие, натруженные руки хозяев, выслушивал клятвы в вечной дружбе и, что душой кривить, сам клялся. Наконец имеющие совесть гости покинули страусиную ферму. На этот раз я посадил за руль Галину, сам расположился рядом и, опустив стекло, старательно дышал на проплывающие мимо кустарники. С одной стороны, вентилировал легкие, а с другой, пытался внести вклад в процветание хозяйства. Если здесь водятся комары, филлоксера, колорадский жук и другие вредители, то в зоне алкогольного выхлопа они наверняка передохнут!

Машина неспешно поднималась вверх по ровной асфальтовой дороге. Хорошее настроение, приятная расслабленность, чистый воздух… Жизнь хороша! Я положил ладонь Галочке на ногу. Даже очень хороша! И день прошел просто замечательно. Не хватало только маленького завершающего штриха…

На уютной лужайке за очередным поворотом мы остановились, чтобы полюбоваться пейзажем. Галочка, опершись на локти и колени, грациозно устроилась на заднем сиденье, рассматривая окрестности через боковое стекло. Я стоял сзади и, как капитан с мостика, смотрел поверх автомобильной крыши на раскинувшееся внизу серебристо-голубое озеро, аккуратную европейскую избушку, высоченные вековые деревья и живописные лужайки.

Легкий прохладный ветерок охлаждал мой вспотевший лоб, выполняющий сейчас функции радиатора, отводящего излишнее тепло, которого, честно признаюсь, было в избытке. Босые ступни девушки горячо упирались мне в колени, но не эта точка соприкосновения служила источником основного жара… Другая. Не стоит конкретизировать, чтобы не нарушать правил приличия! Сдобные округлые ягодицы напоминали, что недавно я собирался их отшлепать. Сейчас эти бесчеловечные намерения вызывали у добрейшего Геннадия Поленова искренние угрызения совести: Галочка не заслуживала наказаний – только поощрений и восхищения. И, конечно, той игры, которая увлекла нас до самозабвения. Я дергал ее за бедра, так что белая попка звонко шлепалась о низ моего живота, потом мы раздвигались и тут же сдвигались опять.

Как в игрушке, которую когда-то принес в школу второгодник Колька Зуев: тянешь за палочки, и в такт дергаются стянутые резинкой, грубо размалеванные голые фигурки жопастой тети и х… ястого дяди. Препохабная штуковина, не имеющая ничего общего с нашей возвышенной игрой! Хотя людей, лишенных душевной тонкости и возвышенного понимания жизни, мои спущенные штаны могли ввести в заблуждение, и даже зародить в некоторых приземленных душах превратные представления о происходящем… Но, к счастью, здесь таких не было. Вообще никого не было.

Вдоволь налюбовавшись пейзажем, мы продолжили путь к здоровому образу жизни. С поворота дороги я увидел бредущего по склону холма одинокого страуса и внезапно раскрепощенное сливовицей, пивом и любовью сознание поймало мелькнувшую давеча ассоциацию.

… Длинные железные ноги, на них круглая кабина, над ней – поднятое щупальце с генератором смертоносного луча… Герберт Уэллс: «Война миров». Марсианский треножник на Хорселлской пустоши! Только у этого третьей ноги не хватает. Но нечто инопланетное и угрожающее в его силуэте проглядывает.

Бр‑р‑р! Недаром отец предупреждал меня много раз: не мешай пиво с водкой. Единственным оправданием служит только то, что я стал грешить этим уже после сорока лет. К тому же, сегодня была не водка, а сливовица. И это меняет дело в корне.

* * *

Вернувшись в «Супериор», мы ненадолго расстались: Галина, как и подобает скромной молодой девушке, отправилась показаться на глаза маме, а я подошел к рецепции, взял пригоршню леденцов из сферической вазочки, поболтал с дежурной – симпатичной, коротко стриженной брюнеткой, полистал проспекты… Дождавшись, пока брюнетка отлучилась, перегнулся через стойку и вынул из ячейки с номером «222» синий паспорт гражданина США. С фотографии на меня глянуло знакомое одутловатое лицо, мало украшаемое обязательной для американца, но довольно кислой улыбкой. Имя тоже переделано под стопроцентного американца: Pavel Markovich. Значит, «богач, здоровяк и счастливец» не врал. Крутой герой какого-то детектива говорил в подобных случаях: «Этот парень чист, как геморрой Дюймовочки»!

Через десять минут я поднялся в номер, повалился на широкую кровать и подвел неутешительный итог сегодняшнему поиску. Итак, линия Александра оборвалась. Надо опять тянуть за ниточку, торчащую из брошенного гнезда анаконды… Без особого энтузиазма набираю мобильный телефон архитектора:

– Пан Рокос, ещё раз здравствуйте! Это Геннадий Поленов. Хочу поблагодарить вас: дом мне очень понравился. Теперь хотелось бы встретиться с продавцом…

– Гм… Боюсь, что господин Старовойтов не занимается подобной конкретикой… Для таких дел у него есть доверенное лицо. Вам удобно записывать? Дворяткина Елена Семёновна, телефон…

Вот те раз!

– Спасибо, пан Рокос. Большое спасибо!

Телефон Елены Семеновны у меня есть…

Набираю номер Гадюки.

– Лерочка! Здравствуй, это Геннадий. Никуда не исчезал, восстанавливал здоровье. Врачам тоже надо детей кормить, поэтому они насели на меня всерьёз. Анализы, режим, процедуры, диета… Это разве жизнь? Ну, разве что курортная. А я хочу хорошей вольной жизни! Что это значит? Поясняю: вкусно есть, хмельно пить, весело проводить время в компании красивой женщины. Да, такая есть на примете. Конечно! И я хочу завтра пригласить ее на обед. На ужин? Прямо сейчас?!

Гм! Честно говоря, сегодня я уже достаточно поработал: целый день лицедействовал, притворялся, лицемерил, врал… Выпытал достаточно информации и выпил, кстати, вполне достаточно. Были, конечно, и приятные моменты, но они тоже требовали физической отдачи. В конце дня следовало расслабиться и отдохнуть: поговорить с Галочкой о кинематографе, расслабленно, без всяких глупостей, поваляться в постели, подремать перед телевизором и рано отойти ко сну. Но теперь вся эта умиротворяющая программа летит к черту: надо заступать во вторую смену… Так даже шахтеры не работают!

– Отлично, Лерочка! Конечно, заеду. Говори адрес, я запомню. Пушкина, двадцать восемь? Жди: лечу на крыльях любви!

Крылья меня не подняли: то ли любовь очень слабенькая, то ли я слишком тяжелый. Хотя я чистил зубы двадцать два раза, выхлоп сливовицы и «Козела» все еще сохранял убойную концентрацию, и садиться за руль было нельзя. Пришлось ехать на такси.

Через полчаса галантнейший Геннадий Поленов с шикарным букетом роз в трепетно дрожащей руке, позвонил в квартиру своей возлюбленной. Она была уже почти готова и открыла дверь в дымчатых колготках, черных лаковых «шпильках» и наглаженной белой блузке. Юбку она надеть не успела.

– Ой, какие цветы! Проходи…

Я зашел в просторные, хорошо обставленные апартаменты. Сильно пахло духами и, по-моему, каким-то ароматизатором.

Выглядела Лера несколько напряженной: видно, она еще не знала, что я прошел проверку на вшивость. Зато кавалер держался естественно, раскованно и галантно: поцеловал гладкую щечку, вручил букет, погладил по обтянутым скользкой лайкрой массивным ягодицам.

– Ой, я не одета!

Воистину, это добродетельная и стеснительная женщина…

– Прекрасно одета. Ты замечательно выглядишь, так и иди…

Лера польщенно улыбается, но совету не следует: извиваясь, натягивает узкую черную юбку и черный жакет. Если бы не разрез до бедра и другое лицо, то она бы стала похожей на монахиню.

– Выпьешь? – гостеприимно предлагает она.

– Разве что немного виски, – не стал выкобениваться Поленов. – Со льдом.

Она достает бутылку «Белой лошади», звякает щипцами для льда. Через десять минут мы выезжаем. Лера уверенно, одной рукой ведет свой «пежо», а в другой держит у открытого окна сигарету. Я, подставив лицо ветерку, насыщенному запахом свежескошенной травы, любуюсь вечерним Карлсбадом. На электричестве здесь явно не экономят. Огни фонарей отражаются в мокром после вечернего мытья асфальте, прожектора или специально установленные галогеновые лампы ярко подсвечивают красивые фасады, ломаные черепичные крыши, мансарды, подслеповатые слуховые окошки. Склоны гор теряются в темноте, и подсвеченные здания второй, третьей и последующих линий кажутся парящими в воздухе.

Золотой слон с отеля «Elefant» философски смотрит вниз, на заполненные столики летнего ресторанчика, над которыми разносится привязчивый российский шансон:

Вези меня, извозчик, по мокрой мостовой,

А если я усну, шмонать меня не надо…

Цокая копытами, ухоженные кони катят наполненные веселыми туристами длинные экипажи. «Ландо», – почему-то всплывает в памяти испанское слово. Звезды и молодой месяц рассматривают сверху чистые тротуары, по которым нарядные отдыхающие гуляют между аккуратно подстриженных газонов…

Дорога идет в гору, через таинственно шуршащий в сумерках парк, потом вновь появляются дворцы – то ли старинные, то ли современные. Под яркой неоновой вывеской дремлют несколько навороченных автомобилей.

– Что это такое, Лера? – интересуется любознательный Поленов.

– Питерские бойцы, из тамбовских. Они сейчас тут всё прибирают к рукам… Магазины, казино, отели, проституток…

Лера явно комментирует тройку «качков» специфического бандитского вида, которые внимательно рассматривают нас поверх опущенного темного стекла черного «бумера». Ну и рожи!

– Да нет, я имел в виду это красивое здание…

– А‑а‑а… Отель «Бристоль-Палас» с рестораном. Ничего особенного, хотя и пять звезд. А те козлы меня уже заколебали. Они всех имели в виду!

На лице у Леры появилось какое-то остервенелое выражение.

– У них вахтовый метод: месяц отработали – и обратно в Питер. Приехали и прут буром, им объяснят – отскакивают. А потом новые приезжают – и все сначала…

Неопытный в таких делах Геннадий Поленов поежился.

– Как у вас тут все запущено! А местные бандюки что?

– А вон они, посмотри! – зло говорит Лера и кивает на точно такой же «БМВ», с дьявольским номером «666» и с точно такими бритыми бошками за стеклами. Н-да, страшные хари. Хотя и те, и другие – не анаконды. Гадюки, скорпионы, ядовитые пауки. Смертельно опасные твари. Но не анаконды.

– Пасут друг друга, так и ждут момента, чтобы в глотку вцепиться! – продолжает Лера. – Уже бы давно перестрелялись, да боятся: тут-то порядка больше. Но хорошим это не кончится, уж я-то знаю…

– Ладно, это все нас не касается, – беспечно машет рукой Геннадий Поленов.

Лера тяжело вздыхает.

– Будешь здесь жить – коснется!

Настроение у нее явно не праздничное. Надо менять тему.

– Меня больше беспокоит наш ужин. Я порядком проголодался!

– Уже недалеко, – успокаивает она. И сама постепенно успокаивается.

* * *

Ресторан «Пещера» действительно расположен в скале. В грубо пробитых штольнях когда-то выдерживали пиво. Теперь здесь выстроились вдоль каменных стен массивные деревянные столы и лавки. За ними сидят раскрасневшиеся мужчины и веселые женщины, чокаются темным и светлым пивом, опрокидывают рюмки сливовицы, уплетают традиционные для чешской кухни вепрево колено, запеченную утку, жареного карпа, смеются и шутят… Накурено, шумно, обстановка грубоватая и подчеркнуто простая, как в демократичной средневековой корчме.

Мы сидим за небольшим квадратным столом, в ожидании заказа я мажу черный хлеб нежнейшим смальцем, солю, перчу и ем, заедая зелеными оливками. Лера проголодалась и делает то же самое.

– У меня к тебе неожиданно появилось дело, крошка! – небрежно сообщаю я. – Я хочу купить новый дом в Ташовице, и пан Рокос дал мне твой телефон.

Блондинка насторожилась и перестала жевать.

– Какой дом?

Я делаю неопределенный жест рукой.

– Ну, этот, трехэтажный, за 670 тысяч. С бассейном и тиром. Меня, собственно, особенно привлекает тир. Я люблю и умею стрелять…

– Деньги готовы? – Лера сразу берет быка за рога.

– Деньги всегда готовы. Только я хотел переговорить с хозяином, чтобы он сбросил сотню…

Женщина наклоняется, выкладывая свой тяжелый бюст на стол.

– Сотню, не сотню, а полтинник – вполне вероятно. Может, даже округлит до шестисот. Фирма у тебя открыта?

– Какая фирма?

Лера с досадой стучит ладошкой по столешнице.

– Иностранцам недвижимость не продают. Надо создать фирму и покупать дом на юридическое лицо. То есть на фирму.

Я развожу руками.

– Тут я не в курсах. Ты можешь это решить?

– Конечно, могу, – смеется Лера. – Любой каприз за ваши деньги.

– А с хозяином сведешь?

Смех обрывается.

– Да откуда я знаю хозяина? Я просто наемный работник. Мое дело – отослать предложения, получить ответ и его исполнить. Кстати, вот и наша еда!

Два вышколенных, похожих, словно братья, официанта подкатывают вытянутый в высоту узкий гриль на колёсиках, театральным жестом сдвигают боковую крышку. За ней подвешена над углями настоящая рапира с закопченным эфесом и нанизанными на трехгранный клинок ломтиками коричневого, шипящего, ароматно пахнущего мяса. Блюдо называется «Шпага Карла IV»: это ассорти из прожаренных, прокопченных, пропитанных жиром оленины, телятины, свинины и баранины. Когда-то в московском ресторане «Ангара» похожее подавали под названием «Шпага графа Суворова». Я невольно сглатываю слюну: страусиный омлет остался в прошлом, а человек, как известно, единственное животное, которое никогда не наедается.

Один из «братьев» вытащил из солидной коробки и продемонстрировал поочерёдно Лере и мне пузатенькую бутылку двадцатиоднолетнего виски «Chivas Royal Salute». В ответ на вопросительный взгляд я со значением опустил голову, и он, с характерным пощёлкиванием, открутил крышку. Затем, с возгласом «Фламбе!», официант, как тореадор во время финального удара, приподнялся на носках и сделал выпад наполовину зажатым горлышком: сверху вниз и справа налево. При этом тонкая струйка сорокаградусной жидкости сбрызнула шашлык по всей длине. Запахло качественным ячменным спиртом, на фоне чёрной задней крышки контрастно вспыхнуло синее пламя и тут же погасло.

Второй «брат», перехватив бутылку, разлил виски по широким, с толстым дном, стаканам. При этом он поднимал руку на добрый метр от стола, но струя безошибочно попадала точно туда, куда надо. А первый в это время снял с клинка несколько дымящихся кусков мяса, разложил на наши тарелки и перевесил рапиру повыше, чтобы шашлык не обгорал. Они действовали синхронно и слаженно, как актеры в театре, и как актеры поклонились, завершив выступление.

Мы с Лерой и компания чехов за соседним столиком захлопали в ладоши. Потом соседи, улыбаясь нам, подняли свои рюмки. Я ответил таким же дружественным жестом.

– За встречу, Лерочка! За успехи в делах и любви!

Мы выпили – раз, другой, третий. Официанты вовремя подкладывали мясо и подливали виски. Моя дама пила его без льда и неразбавленным, как в России употребляют водку. Причем каждый раз опрокидывала половину, а то и две трети стакана. Я заметил, что она пьет с большим удовольствием. Только вот звоночек, который бы предупреждал о переборе, у неё был выключен. И это полностью отвечало моим планам.

– За твою вечную молодость и красоту!

Когда мясо со «Шпаги Карла IV» было съедено, а остатки виски плескались на самом донышке бутылки, я хлопнул себя по лбу, как человек, неожиданно вспомнивший давний разговор:

– Что ты там говорила о питерских и местных?

Лера криво усмехнулась.

– Что, что… Здесь такое творится – Шекспир отдыхает!

– Да ладно!

Ничто так не побуждает человека к полному и подробному рассказу, как сомнение в его словах. Лера допила свой стакан, со стуком поставила его на стол.

– Не ладно, а так и есть! Наша братва поперла сюда, как рыбы на нерест. Только нереститься они заставляют чехов! А сами подбирают все под себя: не просто ставят «крыши», а скупают недвижимость, захватывают сферы влияния, короче, хотят захватить весь курорт! Нормально, да?

Хотя в каменной штольне царила прохлада, Лере было жарко. Она промокнула влажное раскрасневшееся лицо бумажной салфеткой.

– Тут последние годы Томаш был хозяином. Думаешь, он в восторге?

– Кто такой Томаш?

– Это его казино в Марианских Лазнях. Где мне так и не удалось выиграть. Да и тебе тоже. Так вот, ему не нравится вся эта карусель! Двое питерских наехали на ночной клуб – и пропали без следа! Куда они делись, догадываешься? А потом один заявился в автосервис – и тоже пропал…

– Почему ты думаешь, что это Томаш?

Блондинка многозначительно прищурилась.

– Я – не – думаю. Я – знаю! – уверенно отчеканила она. – Я ведь знакома с Томашем. Очень хорошо знакома!

– Вот оно как, – только и смог произнести наивный Геннадий Поленов. – Тогда конечно…

– А Старому понравится, что его людей мочат? – спросила она. – Нет, конечно! Но здесь стреляться и взрываться рискованно: могут всем бошки поотрывать. И прямого повода нет. Люди пропали и пропали. Догадки – это не факты. Если хоть один факт появится, он тут же начнет войну!

– Почему ты так думаешь?

И снова многозначительный, снисходительный прищур.

– Да потому, что я прекрасно знаю Старого! Очень прекрасно!

Бедный Геннадий Поленов окончательно сбит с толку.

– Как? И того, и другого? Как такое возможно?

Конечно, я догадывался, каким образом и какой частью тела бойкая блондинка объединила столь разных людей, но роль наивного простачка зачастую гораздо плодотворней роли искушенного и прозорливого циника.

– Да очень просто! – Она придвинулась вплотную и опасно дирижировала перед моим лицом дымящейся сигаретой. – Сейчас все стараются показать, что они самые крутые, но когда до дела доходит, кроме стрелок-разборок они ничего не умеют. Рубить капусту кое-как научились, а вот с умом документировать – херушки! Как оформлять сделки? Как открывать фирмы? Как переводить безнал в нал? А черный нал как отстирывать? И где лучше всего это делать? У нас, в России! Такого роста нигде в мире нет. Но им-то туда нельзя, а кто поможет? Я!

Лера отстранилась и глубоко, как перед нырком, вздохнула.

Я выразил лицом максимальное уважение к финансовым и юридическим способностям собеседницы, поспешил разлить остатки виски и вставить небольшой вопрос для проформы:

– А этот Старый, он кто такой?

Лера одним махом опустошила свой стакан и многозначительно подняла палец с длинным наманикюренным ногтем.

– О‑о‑о, это рыбина крупная! Мешок с деньгами, короче! Кажется, у него какие-то заморочки с америкосами…

«Не только с ними», – думает немного осведомленный в сути вопроса Геннадий Поленов, но этой своей осведомленности не выдает.

– … вот он и окопался здесь, пока чехи в Евросоюз не вступят, а там опять валить придётся. Может, даже в Россию вернётся…

«Ну, это вряд ли, – усмехнулся я про себя. – Деньги-то он шопнул американские, да из российской казны…»

– А Томашу валить никуда не надо. Здесь он дома, у него всё схвачено-перехвачено, он, как говорится, уже приехал. Так что рано или поздно, но они сцепятся, как два пса у одной миски. Нужен только повод! Ну, да хрен с ними! Давай за нас…

Лера обескураженно смотрела на пустой стакан, трясла его, наклоняла, будто ожидая, что от этих нехитрых манипуляций в нем появится виски. Я поднял руку, и один из «братьев»-официантов тут же появился у столика.

– Два холодных черных пива, – заказал я.

– Пива? – удивилась Лера.

– Конечно! – уверенно кивнул я. – И пиво, и виски делают из ячменя, так что никакого противоречия тут нет…

– Ну, раз так…

У меня удивительный организм. Он не любит ждать похмелья. Поэтому я пью «Алказельцер» прямо во время застолья и утром просыпаюсь с ясной головой. И холодное пиво «вдогонку» каким-то непостижимым образом нейтрализует крепкий алкоголь. Поэтому, когда мы выходили из «Скалы», я чувствовал себя очень прилично. Чего нельзя было сказать о Лере, организм у которой был самым обычным. Она напилась «в хлам» и едва держалась на ногах.

Пришлось мне сесть за руль, а в квартиру заносить ее на руках. Убойный перегар виски и пива, разбавленный тяжелым ароматом французских духов, не возбуждает никаких эротических фантазий. Но доверительное сближение с объектом предполагает многократное повторение акции «W» и исключает какие-либо оговорки. Поэтому, вместо того, чтобы трусливо ретироваться, я раздел беспомощную подругу, отнес ее в ванную и привел в чувство, после чего завершил вечер так, как и подобает джентльмену. Ничего не поделаешь – работа есть работа!

Глава 4

Зуб анаконды

Без четверти двенадцать. Я сижу в кафе «Опера» у окна, смакую бехеровку и кофе, курю легкую сигару и наслаждаюсь жизнью. Для живой музыки еще рано, из динамиков над стойкой несется легкий свинг Армстронга, за стеклом, как в громадном телевизоре, крутится передача Сенкевича «Курорты Чехии» из забытого цикла «Клуб кинопутешественников».

Качество изображения отличное, прекрасные декорации, великолепная погода, разнаряженные отдыхающие степенно прогуливаются по набережной Теплы. Многие держат в руках плоские кружечки, коробки с вафлями или пакеты с покупками. Спокойная, размеренная, обеспеченная жизнь, в которой растворился охотник на анаконду – хотя и против своей воли, но не без удовольствия. Ванны, массаж, диетическое питание, почти ежедневное адаптирование Галочки или Леры…

Концерн «Бета-групп» и лично господин Будницкий могут посчитать, что я просто-напросто развел их на деньги для комфортабельного отдыха, да и генерал Иванников вполне может объявить нерадивому майору Полянскому выговор за недостаточную активность. Хотя нет, как раз он-то знает, что я сейчас не груши одной штукой околачиваю и не любуюсь всей этой курортной идиллией за стеклом, а вышел на плановую встречу со связником. Вчера, как всегда случайно, я встретился с Карлом у источника, и он, глядя в сторону, пробурчал сквозь зубы: «Завтра в полдень прибудет Одиссей. Он получил результат по „Проводнику“». Вацлав молодец, он оказался результативней Центра, который сообщил коротко и отстраненно: «Визуальная идентификация Александра с объектом розыска положительного результата не дала». Дескать, выкручивайтесь, ребята, сами, как хотите! И Вацлав выкрутился…

Без десяти двенадцать. Я наблюдаю за обстановкой и не вижу ничего подозрительного. Обычная курортная толчея, ни странных фигур, ни немотивированных действий… Хотя вон тот мужчина, облокотившийся спиной на парапет набережной… Что-то он, вместо того, чтобы кормить рыб или для релаксации смотреть на бегущую воду, бесцельно вперился взглядом в какую-то точку – кажется, там находится магазин женской одежды… И уже довольно давно! Но тут к нему подходит полная женщина с пакетом «Армани», и все становится на свои места. Взявшись под руку, пара удаляется.

Без семи двенадцать. А вот, заложив руки за спину, неспешно прогуливается по набережной какой-то франт. Это и есть Одиссей. Легкие белые брюки в синюю полоску, светло-синий холщовый пиджак, белая майка под горло, большие солнечные очки, белая шляпа, наподобие ковбойской. Вот он остановился у перил, посмотрел на объевшихся уток и ленивую форель. Затем проводил взглядом проплывшую мимо сочную даму рубенсовского типа.

Не могу сдержать улыбку: Вацлав верен себе. Я отчетливо представил, как за зеркальными стёклами очков его глаза быстро перебегают с могучего крупа толстухи на окружающую обстановку. Он хороший оперативник и мгновенно фиксирует любую подозрительную деталь в радиусе сорока метров. Я хорошо знаю его вкусы, пристрастия, привычки. Сейчас он пойдет налево, задумчиво остановится, затем резко повернет и двинется в обратную сторону…

На душе становится тепло. Я люблю Вацлава. Сколько мы не виделись? Лет семь-восемь? Около того. Но он не постарел и не потерял хватку: довольно быстро отработал повара Александра и получил результат. Сейчас он его доложит, и в нашем розыске появится перспектива завершения. Потому что раскрыть близкую связь Лазарева – это все равно что схватить анаконду за хвост! Хотя вряд ли рептилии это понравится…

Бесцельно фланирующий франт, с ног до головы оглядывая встречных женщин, прогулочной походкой идет в сторону «Пуппа». Но вот он остановился, будто что-то вспомнил, развернулся и пошел к Колоннаде. Я мысленно аплодирую – то ли себе, то ли Вацлаву, то ли обоим. У меня хорошая память, а он не меняет привычек. Значит, можно приготовить ему сюрприз…

Делаю знак бармену.

– Кофе по-ирландски с двойным виски!

Тот кивает.

Погуляв в пределах видимости несколько минут, Вацлав принимает решение и лёгкой походкой переходит улицу, направляясь ко входу в бар. На миг он скрывается из поля зрения. Я с улыбкой смотрю на входную дверь. Напротив дымится пахнущий виски кофе.

Но миг затягивается. Затягивается! Затягивается!! Затягивается!!!

Улыбка исчезает сама собой, а через несколько секунд женский крик срывает меня с места. Выскакиваю в тамбур. Вацлав лежит на полу вниз лицом, щегольские брюки задрались, открывая приспущенные носки, шляпа откатилась в сторону. Какая-то тетка стоит над ним, прижав руки к груди, и нескончаемо верещит, как раненый заяц.

Оттолкнув тетку, выбегаю на улицу, смотрю влево, вправо, вперед… Нервы натянуты, мышцы напряжены, пальцы полусогнуты, как клешни стальных манипуляторов, – сейчас я готов разорвать на куски любую хищную тварь!

Но рвать некого. Мимо, как и прежде, идут расслабленные курортники. Две женщины средних лет, молодой парнишка, грузный мужчина, страдающий отдышкой… Седой старичок, опираясь на трость тёмного дерева, украшенную металлическими вставками, медленно ковыляет в сторону Колоннады. Две молоденькие дурочки в белых майках с надписью «ТАТУ» обнимаются и целуются на ходу, не обращая ни на кого внимания и балдея от самих себя. Никто не бежит, не прячется…

Двенадцать ноль пять. Возвращаюсь назад. Тамбур забит зеваками, Вацлава перевернули на спину, обмахивают платками и газетой, но мне ясно, что ему уже не поможешь.

– Больному нужен воздух, не толпитесь, освободите помещение! Вызовите полицию и «скорую помощь»! – громко приказываю я.

Люди склонны подчиняться четким и властным командам, особенно в критической ситуации. Тамбур пустеет. Став на колени, прикладываю ухо к груди старого друга. Сердце не бьется. Быстро обшариваю карманы, забираю телефон. Больше ничего, представляющего интерес, при нем нет. Остановившийся взгляд синих глаз Вацлава устремлен в потолок. Провожу ладонью по спокойному лицу сверху вниз, закрывая веки. Как в кино. Даже не «как». В кино я этот жест и видел.

Захожу в бар, смешиваюсь со взволнованно гудящей толпой, пытаюсь поучаствовать в обсуждении чрезвычайного происшествия. Сейчас нельзя выделяться, держаться особняком или казаться более осведомленным: мне вовсе не улыбается оказаться в роли подозреваемого или главного свидетеля. На моем столике еще дымится кофе по-ирландски с двойной порцией виски…

Вскоре появляется полиция – молодые парень и девушка в форме, с торчащими из открытых кобур пистолетами. Потом с воем подъезжает «мерседес» скорой помощи. Врач – толстый, и на вид добродушный усач, профессионально чётко осматривает тело.

– Мертв, – говорит он полицейским. – Видимых повреждений нет. Возможно, сердечный приступ…

Тяжелые, как камни, слова плюхаются в зеркальную гладь напряженного ожидания. «Сердечный приступ… – кругами расходится по бару. – Сердечный приступ…»

Что за фигня?! Такого не бывает! Днём раньше, днём позже, но не за минуту же до конспиративной встречи!

В голове низко бухали какие-то африканские барабаны, отдаваясь в сердце и печени. Уютный бар милого курортного городка исчез. Я находился в душных, зловонных от болотных испарений Амазонских джунглях. А мой друг, такой же охотник, как и я, лежал ничком, погрузившись лицом в грязную жижу. Никакой это не сердечный приступ. Просто анаконда узнала про охотников, вот и все.

Над телом уже работали детективы в штатском. Вспыхивали блицы фотоаппарата. Офицер криминальной полиции профессионально диктовал в микрофон протокол осмотра. Судя по хватке, он был опытным сыщиком. Но он ничего не знал ни про конспиративную встречу, ни про анаконду.

* * *

– Вы родственник? – усталый взгляд пожилого паталогоанатома без удивления и понимания маятником переходил с моего лица на стоевровую купюру и обратно. – У него были проблемы с сердцем?

– По-моему, никаких, – первый вопрос я предпочел оставить без ответа. И поскольку пауза затянулась, сунул деньги в карман халата. Врач скривился, но возражать не стал. Хотя последнее слово он всё-таки оставил за собой:

– Без халата вход запрещен. Наденьте этот…

Вацлав лежал без одежды на мраморном столе, мужественные черты окаменели, и белое лицо напоминало мраморный профиль греческого героя.

– Красивый мужчина, – проговорил доктор. – И выглядит совершенно безмятежно. Так редко бывает. При сердечном приступе на лице застывает печать тревоги…

Я промолчал. Сердечный приступ тут ни при чем. Вацлав выглядит как человек, схвативший за хвост анаконду.

Было душно, пахло лекарствами, резиной и чем-то еще. Неприятным. Противоестественным. Страшным.

Развивая начатую тему красоты, паталогоанатом начал медленный осмотр по раз и навсегда утвержденной методике: ощупал кости черепа, шейные позвонки, потрогал грудину, осмотрел подмышечные впадины и паховые вены…

– Мне только два раза в жизни встречались красивые женщины, – тихо бубнил он – или рассказывая мне, или напоминая сам себе. – Одну убило током, а вторая утонула…

– Не повезло вам, доктор, с женщинами, – я в очередной раз проявил бестактность, но врач пропустил ее мимо ушей.

– Теперь осмотрим спину…

Доктор вздохнул, мягко отстранил меня, привычно перевернул тело и с прежней занудливой тщательностью продолжил свое исследование.

– Развитые трицепсы и широчайшие мышцы… Он явно занимался атлетизмом… Хотя, это было давно… Шейные позвонки и позвоночник в норме. Ребра, лопатки, тазовые кости – целы. Кожные покровы чистые, без повреждений…

Я опередил его бормотание и уже осмотрел Вацлава с головы до пят. Больше того: нашел то, что искал. Маленькое красное пятнышко чуть выше левой щиколотки. То самое «повреждение кожного покрова»… Через пару минут его обнаружил и паталогоанатом.

– Так, а это что? Похоже на след от укола… Или укус насекомого… Но от такого еще никто не умирал…

«Еще как умирали! В семьдесят восьмом, в Лондоне – болгарский диссидент, писатель Антонов. В восемьдесят шестом, в Тунисе – перебежчик из „МИ‑6“ Арнольд Смит. Это только достоверно известные случаи»…

Обтянутый резиновой перчаткой палец уткнулся в красное пятнышко, нажал, отпустил, опять нажал… Покраснение исчезало и опять появлялось.

– Какое-то уплотнение… Или это содержимое инъекции, или я не знаю что…

«Полый титановый шарик диаметром 2,5 миллиметра – вот что! А в нем… В Лондоне был рицин, в Тунисе – более современный лизин, а что здесь – не знаю… Может быть, извлекать его надо в противогазе»…

На всякий случай, делаю шаг назад.

– Знаете, доктор, пару дней назад я ловил карпа на Плецких прудах, и меня ужасно искусали москиты… Да, комары. И у меня все ноги были в красных желваках… Боюсь, что это действительно сердечный приступ.

– Но при внезапном инфаркте синеют губы, а склеры глаз…

Геннадий Поленов устало пожал плечами.

– Не знаю, доктор. Я в этом ничего не понимаю. До свидания.

Я быстро направился к двери. Пока паталогоанатом не начал выковыривать шарик, надо унести ноги подальше. Навсегда врезавшиеся в память сводки спецсообщений подтверждают, что с ядами лучше не шутить. В шестьдесят девятом, в Москве, агент ЦРУ «Тритон» отравил свою невесту – после вскрытия умерли и судмедэксперт, и его помощник. А в середине девяностых компаньон необычным способом устранил столичного банкира: нанес боевое ОВ[31] на телефонную трубку. Крохотное пятнышко «VX» – два миллиметра в диаметре. Пять погибших: сам банкир, его секретарша, следователь и два оперативника, осматривавших место происшествия…

Выйдя на улицу, я перевел дух. Сейчас чистый осенний воздух казался особенно вкусным и ароматным. Пройдя несколько кварталов, я им надышался, и воздух снова стал обычным.

Как там доктор? Конечно, я – бессовестная скотина. Но большего для него сделать не мог. Ни подсказать, ни намекнуть. Только пустить по следу комаров. Правда, скорей всего, в шарике обычный яд – индивидуального применения. И он уже всосался в ткани. А раз так – я уже не кажусь бессердечным типом!

Но, как бы то ни было, если шарик найдут – поднимется большой шум. Очень большой!

О чем я думаю?! О криминалистических тонкостях. А сам факт смерти Вацлава отодвинулся на второй план. Бедный Вацлав! Нет, все-таки я порядочная скотина…

* * *

Возвращаюсь в отель, вхожу в номер и сразу чувствую: что-то неладно!

Замерев на пороге, приседаю и, не спуская глаз с двери в ванную, поднимаю коврик. Оплатка раздавлена! Даже без всяких ухищрений видно, что кейс сдвинут, а стул с висящим на спинке пиджаком отодвинут от стола. Скользя спиной вдоль стены, подкрадываюсь к платяному шкафу, осторожно заглядываю внутрь… Из ящика серванта достаю вилку, выставив зубцы вперед, подхожу к ванной, резко распахиваю дверь… В такой ситуации очень полезно издать резкий пугающий крик, чтобы деморализовать затаившегося врага, но я от этого воздержался. И правильно сделал: в ванной засады не было. Прохожу в спальню – пусто.

И все же, в номере кто-то побывал. Может, конечно, и горничная. Но я установил свои метки после утренней уборки, а потом персоналу здесь делать нечего… Стоп! На столе появился исписанный лист бумаги… Что это: угроза, предложение, ультиматум? Крадучись, с вилкой наперевес, подхожу к источнику возможной опасности и… облегченно выдыхаю спрессованный в легких воздух – основу киме – скрытой силы, приносящей победу даже в неравном бою.

С бланка отеля округлый женский почерк вопрошал: «Куда ты исчез? Не ночуешь, в ресторан не ходишь… Что случилось? Я даже не знаю номера твоего телефона, позвони на мой… Галина».

Извини, зайка, сейчас не до тебя. И не до твоей очаровательной мамочки…

Допив «Мартель» из видавшей виды фляжки, я тяжело опустился в кресло и достал телефон Вацлава. Большой и яркий дисплей послушно высветил входящие и исходящие звонки: время, номера, продолжительность. За последние три дня в поисках Александра он сделал 42 звонка. В основном, на пражские номера. Заглядываю в файл с фотографиями: виды Праги, отдельно стоящие коттеджи, какие-то автомобили, неизвестные люди, крупным планом вывески нескольких ресторанов… Такие снимки делают все туристы. Но Вацлав не турист – просто так щёлкать не будет. Все его фотографии имеют отношение к делу. И Карлу он сообщил, что получил результат. Значит, результат здесь! Только его надо расшифровать…

Но времени на это нет: анаконда узнала про успехи Вацлава, или просто что-то заподозрила – и Вацлав погиб. Чья теперь очередь? Догадайтесь с трех раз… Вычислить, к кому он шел, нетрудно: посидеть в баре, обсудить недавнее ЧП, узнать об активности одного из постояльцев… А можно просто пойти в морг и поговорить с трупорезом. Вряд ли за сто евро он дал пожизненный обет молчания. Да, ситуация неприятная…

Опережая сознание, пальцы сами по себе нажимают беззвучные клавиши, набирая номер, который, по словам его обладателя, стоит больше 30 тысяч долларов. И по которому я могу получить быструю и эффективную помощь в любой точке мира. Опять-таки, по словам того же самого лица. Вот только можно ли ему верить? Но пальцы, очевидно, считают, что можно.

– Слушаю! – с оттенком недовольства рокочет в трубке низкий баритон.

– Здравствуйте, Степан Николаевич…

– А, это вы… Почему с другого номера?

– Так получилось. Но дело не в этом… Мне нужна поддержка.

– Какого рода?

– Самого серьезного. Человек, с которым я встречался, убит. Очень скоро придут ко мне.

– Это связано с вашими многочисленными любовными похождениями? – В голосе банкира слышится издевка. – И с постоянными пьянками?

Но откуда он все знает?! Кто столь неблагородно и тенденциозно осветил ему мою неблагодарную и опасную работу?

– Нет, с поиском ваших денег.

Я говорил открытым текстом, но собеседника это не смущало. И меня, кстати, тоже. Работа на Будницкого – только внешняя оболочка моей легенды, ее можно не скрывать от заинтересованных лиц.

– Ну, ладно, поверим… – как-то нехотя говорит он.

Наступает короткая пауза.

– Поддержка будет! – уверенно обещает строгий, но всемогущий волшебник. Настолько уверенно, что его слова похожи на правду. Хотя, как он сможет из Москвы дотянуться до Карловых Вар, остается для меня загадкой. И уточнить нельзя – Повелитель Больших Денег отключился.

Трясу фляжку над открытым ртом. О чудо: еще граммов двадцать коньяка капает в жаждущую гортань. Что такое двадцать граммов? Практически ничего. Но когда они выливаются из фляжки, которую считаешь пустой, то это воспринимается как вполне приличная порция. Все в мире относительно…

Звонок телефона Вацлава отрывает меня от философских размышлений.

– Пан Поленов? – незнакомец говорит по-чешски, и говорит очень спокойно. – Я – Густав, от Степана Николаевича. Где вы находитесь?

Вот тебе раз! Похоже, что банкир не бросает слов на ветер!

– «Супериор». Номер 521.

– Никуда не выходите. Через четверть часа я у вас буду…

Да, мой работодатель действительно умеет творить чудеса!

– Жду, – отвечает повеселевший Геннадий Поленов. И принимается вновь трясти пустую фляжку. Но лимит чудес на сегодня исчерпан.

* * *

Пять минут опозданием не считаются, поэтому можно сказать, что Густав действительно пришел через четверть часа. Здоровенный мужчина, лет сорока, с бычьей шеей и запястьями, на которых вряд ли застегнутся наручники. Когда он развалился на диване, ноги в грубых ботинках доброго сорок шестого размера вытянулись до середины комнаты. Витой шнур от наушника нырял под расстегнутый ворот рубашки, широкий пиджак явно скрывал оружие. Короткая стрижка, уверенные манеры и абсолютное спокойствие – он походил на профессионала: хорошо тренированного спецназовца или военного с опытом боевых действий. Первое, что он сделал, войдя в номер, – набросил на дверь цепочку. Второе – задернул шторы на окнах. Третье – стер из мобильника Вацлава свой входящий звонок.

– Вы их видели? – спрашивает он, не переставая жевать резинку и не поясняя, кого имеет в виду.

– Нет.

Густав едва заметно кивает. Взгляд обращен в себя. Похоже, что он внимательно вслушивается в поступающую через наушник информацию. Интересно, почему у него немецкое имя? Хотя, скорей всего, он такой же Густав, как я Геннадий…

– Но вы уверены, что вам угрожает опасность?

– Да.

– Это связано с тем странным убийством в «Опере»?

Откуда он все знает? И про убийство, и что оно странное… Впрочем, главные странности еще не стали известными. А когда станут… Ну и шум поднимется! Такие ликвидации во всем мире можно пересчитать по пальцам. И к одной я имел самое прямое отношение.

– Да.

Густав усмехается.

– Вы немногословны.

– Вы тоже.

Он поправляет наушник.

– Дело в том, что ни одного киллера столь высокого уровня в городе нет. Значит, это приезжие. Но откуда? Во всей Чехии не существует таких специалистов. Может, у вас есть какое-то объяснение?

Я только развожу руками и качаю головой.

Судя по разговору – он хорошо осведомлен, причем в очень специфической и закрытой сфере, проникнуть в которую может только государственный служащий. Например, действующий полицейский. Или сотрудник службы безопасности. Неужели у Повелителя Больших Денег такие длинные руки?! Нет, не может быть. Скорей, это обычный наемник, имеющий связи в полиции и контрразведке…

– Как вы успели так быстро выполнить приказ Будницкого?

– Кого?! – Атлет выпрямился и сразу стал выше меня на голову.

– Ну, Степана Николаевича.

– Какого Степана Николаевича? – снова не понял Густав.

Его удивление выглядело вполне натурально, но у меня вызвало раздражение.

– Того самого, который прислал вас ко мне!

– А‑а‑а…

Атлет снова откинулся на спинку дивана.

– Я никогда о нем не слышал и не знаю, кто это такой. Приказы мне отдают совсем другие люди.

– Вот как? А я думал, что мы работаем на одного человека…

Густав снова усмехнулся.

– Нет, на разных. Но ваш – очень могущественный. Судя по всему, у него тесные контакты с влиятельными людьми во всех регионах мира. А те отдают команды исполнителям. Тем, кто ближе к нужному месту.

– Значит, если бы я находился в Африке…

– Рядом с вами сидел бы черный телохранитель с луком и стрелами, – засмеялся Густав. – На Аляске – эскимос с винчестером. А в Австралии – абориген с бумерангом и копьем…

Да он парень с юмором! К тому же, компанейский. Интересно, как у него насчет основных качеств…

Внезапно смех обовался, глаза остекленели, взгляд ушел внутрь, но тут же вынырнул уже с напряженным блеском.

– Вы кого-нибудь ждете? В том числе из персонала?

– Нет. Гм… – Я вспомнил про Галочку и уточнил: – Из персонала точно никого не жду.

Будто опровергая мои слова, тихо тренькнул дверной звонок.

Густав сунул руку под пиджак и удивительной для своей комплекции бесшумной походкой скользнул в прихожую. Я тоже встал и, стараясь не шуметь, пошел за ним. Он выглянул в глазок, потом уступил место мне.

В коридоре, держа руки перед собой, стояла по-домашнему уютная, полненькая медсестра Мария.

Я успокоительно улыбнулся и кивнул Густаву. Дескать, все в порядке, дружище! Но ответной улыбки не получил. Наоборот, он сделал непонятный жест и подтолкнул меня назад – то ли к ванной, то ли к любой из комнат. Одним словом, посоветовал убираться. Лицо у него было таким, что я немедленно последовал совету и длинным бесшумным прыжком вернулся в гостиную. Спрятавшись за шкафом, я наблюдал, как Густав осторожно приоткрыл дверь.

– Здравствуйте, пани, – самым приветливым тоном сказал он.

Наверное, и выражение лица изменилось в лучшую сторону, потому что Мария не издала возгласа ужаса и не упала в обморок: во всяком случае, шума падения тела я не услышал.

– Пан Поленов должен… Завтра… часов… – донесся до меня добродушный голос медсестры.

Хорошо, что она не видела никелированную «Беретту», направленную сквозь дверь прямо ей в живот.

– Конечно, пани, не беспокойтесь, – любезно ответил Густав и, взяв у нее что-то левой рукой, захлопнул дверь.

Это «что-то» оказалось маленькой пробиркой с завинчивающейся крышкой и моей фамилией, написанной каллиграфическим почерком на гладком пластике.

– Завтра до восьми утра вам надо сдать анализ мочи, – невозмутимо пояснил Густав, возвращая свою пушку под пиджак.

Это была устаревшая, но очень серьезная модель: 92 «Бригадир» – пятнадцать зарядов, мощный девятимиллиметровый парабеллумовский патрон, глушитель «SZ». Сразу ясно, что Густав – консерватор, профессионал старой школы. Если бы Мария, усыпив безобидным видом нашу бдительность, попыталась бросить гранату или выстрелить – у нее ничего бы не вышло. И если бы в коридоре прятались подославшие ее злодеи – у них тоже не было шансов!

– Значит, я должен дожить до восьми утра. – Я бережно принимаю пробирку, вспоминая пол-литровые банки отечественных санаториев.

– Как минимум, – кивает Густав.

– Может быть, послать за едой и выпивкой? – спрашиваю я.

Атлет качает головой.

– Я на работе. Да и вы тоже. Если хотите сдать свой анализ… А вот телевизор посмотреть можно. Правда, без звука.

Мы сидим перед телевизором несколько часов. Несколько раз звонит телефон, но я не беру трубку. Потом звонят в дверь.

– Молодая длинноногая девушка в сарафане с открытой спиной, – комментирует Густав, не подходя к глазку. Наушник снабжает его исчерпывающей и точной информацией.

Я киваю, тоже не двигаясь с места. Один звонок, второй, третий… Наконец Галочка ушла. Бедный разочарованный ребенок!

Меня мучат угрызения совести. Но их притупляет чувство бродящей вокруг опасности. Хотя непоколебимое спокойствие Густава придает уверенности. Несколько раз он вставал и, стоя за проемом, ожидал у двери. Один раз ненадолго зашел в туалет.

Уже около десяти его взгляд в очередной раз нырнул в сообщение наушника. И впервые он ответил своему невидимому информатору:

– Ты уверен?! – В голосе появилось отчетливое напряжение.

Очевидно, ответ был утвердительным. Густав встал.

– Похоже, сейчас начнется, – сказал он. – Я у вас не был. Вы ничего не видели и ничего не знаете. Мы незнакомы. Прощайте!

Он быстро вышел в коридор. Щелкнул замок двери. Наступила томительная тишина. Уже потом, опираясь на факты, я смог реконструировать происходившие события.

Двадцать два часа в карловарском «Супериоре» – примерно то же самое, что два ночи в московском «Мариотте». В вестибюле собралось, расслабляясь перед сном, довольно много постояльцев. Пожилые немцы отдыхали после вечернего моциона у искусственного камина. Несколько молодых парочек ворковали на высоких табуретах у барной стойки. Солидные по комплекции мужчины, развалившись в удобных кожаных креслах, курили сигары и пили кофе с обязательной бехеровкой или другими дижистивами.

В это время с улицы вошел седой старик, с трудом катящий перед собой коляску с подростком-инвалидом. Более безобидную пару трудно было представить, но наблюдатель, работающий в паре с Густавом, опознал их и подал сигнал тревоги. Старик и инвалид скрылись в лифте, металлическая дверь с легким гулом закрылась, кабина двинулась наверх.

И тут же с немощными пассажирами произошла мгновенная метаморфоза: беспомощность исчезла, ненужную коляску одним движением сложили и сдвинули в угол, зато на свет появились компактные бесшумные пистолеты. «Старик», который оказался вовсе не стариком, а загримированным мужчиной в самом расцвете сил, прислонился к деревянной панели боковой стены и прицелился прямо в центр двери. А «инвалид-подросток» – в действительности ловкий и гибкий молодой человек – опустился на колено и повторил прицел старшего напарника. Они действовали настолько предусмотрительно, что даже бдительный и предупрежденный заранее Густав был бы убит в самом начале перестрелки. Если бы…

Если бы не одно обстоятельство, которого профессиональные киллеры не предусмотрели… Когда лифт остановился, гул открывающейся двери раздался за их спинами! И стоящий с «Береттой» на изготовку Густав тоже оказался у них за спиной! Киллеры стали стремительно разворачиваться, но бывают ситуации, когда упущенные секунды невозможно наверстать. Густав не дал им ни единого шанса. Пуля из «Беретты» клюнула «старика» в висок, а более быстрому «подростку» угодила в левый глаз.

Повторяю: я ничего этого не видел. Стоя у двери, я услышал два приглушенных хлопка. Потом еще два. Контроль. Неистребимая привычка профессионалов.

Хотелось куда-то бежать, что-то делать, каким-то образом участвовать в происходящих событиях. Но я должен был демонстрировать полную отстраненность. Вернулся в комнату, увеличил звук в телевизоре. Потом принялся ходить из комнаты в комнату. Наконец раздался душераздирающий женский крик.

– Полицаен, ахтунг, полицаен! – кричала какая-то немка.

Захлопали двери, в коридоре послышался топот многих ног. Выждав несколько минут, я тоже вышел из номера. У лифта толпились люди.

– Что случилось?

– Убили двух человек! – сообщил долговязый земляк в штанах «Адидас» и майке. – Прямо в лифте, ужас!

– Надо вызвать полицию.

– Да уже вызвали! Тут и портье бегал, и дежурный с рецепции… Ни хрена себе, отдых!

Осмотрев кровавую картину места происшествия, я вернулся в номер. Несколько раз звонил телефон, но я не брал трубку. Лег в постель и постарался заснуть, но через час в дверь громко постучали. Во всем мире так стучит криминальная полиция. И три человека за дверью не были похожи ни на кого, кроме полицейских.

– Пан Поленов? – по-чешски спросил дородный, привыкший командовать мужчина. – Сейчас мы произведем обыск, потом вам придется проследовать с нами в участок!

– Обыск? – растерялся далекий от криминала Геннадий Поленов. – Но что искать? Я сам все отдам!

– Оружие. Пистолет с глушителем.

– Пистолет?! – ужаснулся мирный Поленов, который никогда не держал в руках оружия. – Но у меня нет никакого пистолета!

– Мы должны это проверить.

– Пожалуйста, проверяйте… Значит, я арестован?

– Можете называть это арестом. Но на самом деле речь идет о предварительном задержании.

Старший полицейский кивнул своему подчиненному. Сыщик с мрачным лицом громилы достал наручники.

Вот те на, как все обернулось! Мысли лихорадочно пробежали сквозь аналитический фильтр мозгового компьютера. Есть только одно объяснение: Мария рассказала о подозрительном незнакомце у меня в номере, и я превратился в единственную ниточку, за которую могут потянуть следователи…

Образ Марии вызвал цепочку ассоциаций.

– Но как же так? – растерянно сказал Поленов. – Мне утром надо сдавать мочу…

– Надеюсь, кровь вы сдавать не собираетесь? – спросил громила.

В его устах вопрос прозвучал довольно двусмысленно. Оставалось только протянуть руки. На моих запястьях наручники защелкнулись совершенно свободно.

Обыск в номере занял не больше часа. Создавалось впечатление, что его производят для проформы. Только круглый идиот может совершить двойное убийство рядом со своей комнатой, потом вернуться, положить оружие под подушку и спокойно лечь спать. Но полиция действовала по типовой схеме – так, как положено в подобных случаях. И наверняка отчитывалась, что розыск ведется успешно и уже даже задержан подозреваемый…

Потом меня привезли в участок, прижали ладони к горячей парафиновой пластине и ею же обернули сверху. Через несколько минут пластину сняли и упаковали в полиэтиленовый пакет с моей фамилией.

– Это парафанго? – спросил наивный Поленов. – Но я не жалуюсь на суставы…

Полицейские усмехнулись столь явной глупости. Действительно, происходящее напоминало парафинотерапию – так в «Супериоре» лечат артрит. Но на самом деле процедура не имела отношения к лечению, а объяснить ее смысл временно задержанному никто не посчитал нужным.

Но я и сам знал, что это. Парафиновый тест на обнаружение следов выстрела: микрочастиц пороха и гремучей ртути капсюля. За Геннадия Поленова взялись всерьез.

* * *

Представитель российского посольства пришел на следующий день: молодой человек в строгом костюме и с таким же строгим лицом. На нем должна была читаться готовность всеми силами отстаивать интересы попавшего в беду соотечественника. Но если эта готовность и была написана, то невидимыми чернилами. Визитер больше походил не на защитника, а на обвинителя. Он не представился, не протянул руку и даже не поздоровался.

– У вас есть претензии к условиям содержания? – и тон был строгий, прокурорский.

– Нет. Камера светлая, чистая, есть горячая вода, даже душ. И не воняет, как на скотобойне. Не то что у нас…

Молодой человек едва заметно поморщился.

– Вы бывали в российских тюрьмах?

– Приходилось по делам службы. Это просто живодерни…

Он поморщился еще раз, более явно.

– Думаю, вам лучше воздержаться от подобных оценок. Значит, претензий нет? Тогда распишитесь вот здесь.

– Есть. Я незаконно задержан. И приличные условия содержания не оправдывают этого факта!

Представитель консульства вздохнул и стал собирать свои бумаги.

– К сожалению, мы не можем вмешиваться в процедуры судопроизводства. Советы, юридические консультации – другое дело. Кстати, вы располагаете средствами на адвоката?

– Располагаю, – кивнул я. И, подчеркивая каждое слово, добавил: – Сообщите обо мне Константину Константиновичу.

– Кому? – вскинул брови защитник российских граждан за рубежом.

– Константину Константиновичу! – значительным тоном повторил я.

На условном сленге так называлась резидентура. И этот сленг обязательно доводился до каждого нового сотрудника дипломатического представительства на первом же инструктаже. Услышав кодовое имя, любой «чистый» дипломат вытягивается в струнку и берет под козырек. Но, похоже, что молодой человек слышал этот оборот впервые. Может, он не проходил инструктаж?

Исключено! Или у него настолько дырявая память? Не может быть! Но факт налицо…

– Я прошу сообщить обо мне Константину Константиновичу! – гипнотизируя взглядом визитера, в третий раз произнес я. – Это ваш коллега в посольстве!

Но магические слова по-прежнему не произвели никакого впечатления.

– Вы что-то путаете, – холодно сказал представитель посольства. – Я не знаю никакого Константина Константиновича. И у нас нет ни одного сотрудника с таким именем!

Я поманил его пальцем, перегнулся через стол к подставленному уху и выплеснул все владеющие мною чувства в яростном шепоте:

– Нельзя забывать инструктажи, болван! Сообщи разведке! Ты понял?! Прямо резиденту!

Наступила короткая пауза. Лицо молодого дипломата покраснело и расцветилось целой гаммой переживаний. Как после прикосновения горячего утюга к чистому листу, на нем медленно проявляются буквы тайнописи, так на округлых щеках, узком, с ямочкой, подбородке, выпуклом чистом лбу, округлом, «картошкой» носе, в небольших карих глазах, чуть оттопыренных ушах, да и во всем облике визитера проступила отчаянная готовность изо всех сил защищать права и интересы столь осведомленного россиянина.

– Конечно, господин Поленов! Я все сделаю. Все, что от меня зависит!

* * *

– Итак, пан Поленов, парфиновый тест дал положительный результат! – Следователь напоминает сушеную тиходонскую таранку, хотя нет – скорей астраханскую воблу: она меньше и костистей. Старомодные массивные очки из черной пластмассы его явно не украшают. Но сейчас он доволен и чувствует себя полноценным донским рыбцом.

– Не может быть! – вполне искренне восклицаю я. – Это какая-то ошибка! Просто ерунда…

– Увы, увы, пан Поленов, никакой ошибки тут нет, – возомнившая себя рыбцом вобла лучится самодовольством. – Удивляет другое: количество частиц пороха на ваших руках. Такое впечатление, что вы стреляли целый день! Во всей Чехии не совершается столько преступлений с использованием огнестрельного оружия…

Щелк! Все встало на свои места!

– Подождите, подождите! Я действительно много стрелял – в тире! Он здесь, на горе! Там еще кафе «Стрельница»! А бармена зовут Иржи, он же инструктор, у него волосы собраны косичкой, а в ухе серьга! Спросите у него, он меня хорошо запомнил, мы даже вместе выпили кофе с бехеровкой!

Излучение самодовольства потускнело, но не исчезло.

Следователь поправил очки.

– Значит, налицо «наложение фактов», только и всего. – Голос у него скрипучий, подходящий для засушенной в камень воблы. Рыбец бы говорил по-другому – глубоким баритоном, вальяжно, уверенно и неспешно.

– Стрельба в тире – не алиби. Она не мешала вам сделать вчера еще четыре выстрела…

– Извините, это не факт, а предположение! – перебил я. – Какие факты изобличают меня в столь тяжком и совершенно беспричинном преступлении?

– Пока еще вы не изобличены, а только подозреваетесь, – проскрипел следователь. – И я не обязан раскрывать вам доказательственную базу… Расскажите о целях вашего приезда, о времяпрепровождении, контактах…

– То ж про то ж – за рыбу гроши, – по-русски произношу я любимую присказку своей бабушки. – Почему я должен рассказывать о своей личной жизни? Разве я совершил какое-то преступление? Вы же сами говорите, что я только подозреваемый… Я протестую!

Сквозь квадратные очки на меня смотрят внимательные глаза. Очень внимательные. Так профессиональный биолог рассматривает совершенно неизвестную науке особь, неожиданно попавшую в рыбацкие сети. Молчание затягивается.

– Вы очень грамотный человек, пан Поленов, – наконец говорит он совсем другим голосом. – Впрочем, это не удивительно – ведь вы не простой преступник…

– Я вообще не преступник, – быстро вставляю я.

– И очень непростой человек…

– А какой? Золотой, что ли?

Следователь пожимает плечами.

– Лично я рад, что работать с вами будут другие люди.

Я напрягаюсь.

– Какие люди? Это что, угроза?

– Нет, конечно. Просто констатация факта. Прощайте, пан Поленов!

Он трогает кнопку вызова конвоира и кивает вошедшему вахмистру. Тот с привычной легкостью надевает на меня наручники и ведет в отвечающую всем европейским стандартам камеру.

* * *

К вечеру пришел мой «заступник» из посольства. Вид он имел не героический и в глаза не смотрел.

– Константин Константинович позвонил… Центру Центровичу… А тот сказал, что времена изменились и теперь мы не можем диктовать условия нашим бывшим братьям. Передали, чтобы вы самостоятельно решали свою проблему в соответствии с международным законодательством…

– Спасибо, брат! – как можно прочувствованней сказал я. – Ты мне здорово помог!

– Я сделал все, что от меня зависит, – виновато сказал молодой человек. – Но у вас сложное положение… Ведь парафиновая проба дала положительные результаты…

– Ах, вот в чем дело…

Этот безотказный бюрократический метод живет еще с советских времен. Из всего многообразия событий отбираются только те, которые поддерживают позицию чиновничьего аппарата. А остальные истолковываются в соответствии с этой позицией. Значит, сейчас родная Служба решила не вмешиваться…

– Тогда все правильно, я сам виноват. Ничего, друг, правда – она сильней любых тестов!

И я подмигнул огорченному дипломату.

Может, он и неплохой парень, но… «С волками жить – каркать по-воронски», – с акцентом говорил сосед дядя Гиви из тиходонского детства. Через несколько лет станет плохим, и ему уже не будет стыдно в подобных ситуациях…

* * *

На следующий день меня вновь вызвали на допрос.

Как и обещал похожий на воблу следователь, мною занялись «другие люди», которые оказались одним человеком, моим ровесником. Конечно, не таким молодым, красивым и сильным, как я, но тоже находящимся в неплохой форме. Высокий, подтянутая фигура, резкие черты сурового лица, короткая стрижка, начавшие седеть виски, холодные серые глаза с испытующим прищуром. Он не был похож на обычного полицейского – те выглядят по-другому, не носят дорогих, тщательно отглаженных костюмов и не пахнут «Серебряным эгоистом». И манеры у них попроще и погрубее.

Это контрразведчик.

Во даже как! Открытие меня неприятно удивило. С чего бы это контрразведка заинтересовалась обычной уголовщиной?

– Можете называть меня Ян. Или Мирослав. Как вам больше нравится, – доброжелательно представился ровесник, я даже подумал, что сейчас он протянет руку. – А какое обращение предпочитаете вы?

Я пожал плечами.

– Ну, раз мы не разводим церемоний, то по имени – Геннадий. Можно Гена.

– Я знаю, как вас зовут, – кивнул он. – Хотите закурить?

Ян-Мирослав протянул пачку «Мальборо».

Во времена нашей молодости этот сорт сигарет считался наиболее престижным, именно их я блоками привозил из загранкомандировок. Значит, Ян-Мирослав консерватор. Как и я. Вообще этот человек вызывал симпатию. Может, потому, что мы были не только сверстниками, но и коллегами.

– Спасибо, я редко курю. Лучше скажите, за что меня задержали? За то, что жил рядом с лифтом, где произошло убийство? Или за то, что имел неосторожность пострелять в тире?

Он отложил сигареты.

– Тогда я тоже не буду. И выпивать, и курить лучше в компании.

Я думал, он проигнорировал вопросы по существу, но оказалось, что нет.

– Не одно убийство, а два. Кстати, такие вещи не происходят, а совершаются… Происходят катастрофы, затмения, войны… А стрелять в тире не возбраняется, тем более что вы прекрасно владеете оружием. И это не удивительно…

Последняя фраза меня насторожила, но виду я не подал. Просто молчал, ожидая продолжения. И оно последовало.

– Вы знаете, кого убили в вашем лифте?

– Нет, разумеется. Откуда я могу это знать? И потом, это вовсе не мой лифт!

– Верно, лифт действительно не ваш. Извините. А насчет убитых могу дать пояснение…

Я молчал. Часто это лучшая тактика. Во всяком случае, она ни к чему не обязывает.

– … Томас Морк – англичанин и Али Кассем – ливанец с британским паспортом. Оба высокопрофессиональные киллеры, работают на Интеллидженс Сервис… Морк долгие годы являлся штатным сотрудником отдела «мокрых дел», помните, такой был и у вас в НКВД?

– Не помню. Я никогда не имел дел с НКВД и совершенно не разбираюсь в его структуре.

Ян-Мирослав чуть заметно улыбнулся.

– А вот это неправда. Чуть позднее скажу – почему. Так вот, на счету у Морка – десятки ликвидаций. Потом, под влиянием парламента и общественности, его отдел официально упразднили, а он стал выполнять деликатные задания нелегально. Шесть лет назад Морк завербовал Кассема и привлек его к своей работе на агентурной основе. За ними много трупов. Они чрезвычайно опасны, осторожны и изощренно-хитры. И вот они убиты. Как обычные бандиты, которые залезли на чужую территорию. Кто мог запросто расправиться с такими мамонтами?

Я развел руками.

– Совершенно точно знаю, что не я…

Любитель американских сигарет вжикнул «молнией» черной кожаной папки и выложил передо мной пять фотографий.

– Только кто-то из них мог это сделать. Кого вы знаете?

Внимательно пересмотрел все снимки. Серьезные, уверенные в себе мужики с могучими шеями и чуть прищуренными, будто целящимися глазами. Третьим был Густав в каком-то мундире без знаков отличия. Я уделил ему не больше внимания, чем остальным, и, сложив фотографии стопкой, вернул контрразведчику.

– Я никого не знаю.

Мой симпатичный ровесник скептически кивнул.

– А прозвище Одиссей вам что-нибудь говорит?

– Нет.

– Плохо, Дмитрий. Очень плохо. Двойка.

– Меня зовут Геннадий.

Но собеседник не обратил внимания на этот жалкий лепет. Он принялся раскладывать все по полочкам и делал это педантично, логично и убедительно.

– Структуру НКВД изучают на первом курсе разведшколы, в спецдисциплине «История органов ВЧК – КГБ». Дмитрий Полянский сдал ее на «пятерку»…

Я молчал.

– С Вацлавом Черны вы учились на одном потоке, потом неоднократно работали по одним делам, в том числе и здесь, в Карлсбаде… И прекрасно знаете, что его оперативный псевдоним Одиссей. Вы ждали его в кафе «Опера» и приходили в морг на вскрытие. Бармен и паталогоанатом опознали вас по фотографии.

Я молчал.

– А старшая медсестра Мария Выборнова опознала по фотографии Милоша Новака по прозвищу Густав. Он находился у вас в номере перед убийством. Он и уничтожил Кассема с Морком, которые направлялись, чтобы ликвидировать вас…

Контрразведчик подался вперед и навалился грудью на разделяющий нас стол.

– Что же получается, Дмитрий? Штатный сотрудник российской разведки ждет на явке бывшего сотрудника МБ[32] коммунистической Чехословакии, но того убивают! Очень необычным и непонятным способом, впрочем, об этом позже… Потом агенты британской разведки пытаются ликвидировать русского разведчика, но их самих ликвидирует профессиональный наемник, в прошлом – рейнджер, потом офицер Французского иностранного легиона. Который прикрывает того самого русского разведчика. Прекрасная закольцовка, не правда ли? Великолепный сюжет! Это просто шпионский роман, Ле Карре отдыхает! Если продать идею Голливуду, то можно заработать немалые деньги!

«Интересно, он случайно упомянул Ле Карре, или знает, что это мой любимый писатель? – подумал я. – Но тогда он глубоко изучил мою биографию…»

А вслух сказал:

– Заработайте, я искренне за вас порадуюсь. В Голливуде хороший сюжет стоит сотни тысяч долларов.

– Меня не волнуют мифические сотни тысяч долларов. – Контрразведчик презрительно скривил губы и еще сильней навалился на стол. Если бы он не был привинчен к полу, то наверняка отъехал бы назад и прижал меня к стене.

– Меня волнует вся эта шпионская кутерьма в маленьком, чистом Карлсбаде. Я хочу знать, что за ней стоит. – Он непроизвольно повышал голос и незаметно перешел на крик. – Меня волнует, что русские шпионы и их агенты чувствуют себя в суверенной Чехии как дома! Ведь те времена, когда чехословацкое МБ было младшим братом советского КГБ, давно прошли! Мы больше не братья!

– Но, надеюсь, и не враги? – В этой фразе было больше сарказма, чем я хотел. Но, как ни странно, мой тон отрезвил Яна. Или Мирослава. Короче, обоих.

– Нет. Конечно, не враги, – сказал он обычным голосом. – Извините.

– Ничего. Когда вы вступите в НАТО и нацелите на нас радары, думаю, криком не обойдется. В ход пойдут дубинки и щипцы для ногтей…

– Перестаньте. – Контрразведчик устало махнул рукой и промокнул платком вспотевший лоб. – Я из старой гвардии и большую часть жизни работал с вами рука об руку!

– Тогда мы можем говорить откровенно, – дружески улыбнулся я. – Скажите, пожалуйста, разве из сценария для голливудского блокбастера получится судебный приговор? Вы прекрасно знаете, что нет. Тогда зачем меня здесь держат?

Ян-Мирослав вздохнул.

– Думаю, что спрашивать вас о том, какую кашу вы здесь заваривали, совершенно бесполезно?

– Я вообще не люблю кашу. Мясо и рыба – другое дело. И морепродукты. Хотя в еде я не привередлив. Но, честно говоря, здешняя кормежка мне не очень нравится. В «Супериоре» все было гораздо пристойней…

– Мы внимательно изучили ваш образ жизни, – невозмутимо продолжил Ян-Мирослав. – Поиски недвижимости, стрельба, игра в казино, активное соблазнение женщин, лечение и прогулки – все совершенно естественно и невинно. Но это только оболочка, камуфляж, первый слой…

Я молчал.

– А если копнуть поглубже, то окажется, что вы целенаправленно ищете некоего Старовойтова – очень скользкого типа, имеющего русские корни и солидное состояние весьма сомнительного происхождения. Это второй слой. Но он тоже не настоящий. Потому что переплетение интересов спецслужб в него не вписывается, схватки суперкиллеров и мега-суперкиллеров – тоже. И еще кое-что…

Он встал, прошелся по комнате для допросов и взял стоящий в углу вытянутый сверток длиной около метра. В нескольких местах сверток был туго обвязан шпагатом, сильно продавливающим плотную бумагу.

– Мы обыскали номер Морка в «Бристоле» и нашли там вот это…

Контрразведчик потянул за узелок, размотал шпагат, бросил его на пол и принялся медленно разворачивать хрустящую упаковку.

– Нам непонятно, что это такое. И причина смерти Одиссея непонятна. Но, похоже, эти непонятности пересекаются. Конечно, экспертизы все расставят по своим местам, однако думаю, что вы можете сделать это прямо сейчас…

Бумага последовала за шпагатом. Ян-Мирослав повертел в руках красивую резную трость, давая мне возможность рассмотреть ее со всех сторон.

– Вы знаете, что это такое?

Еще бы! Прекрасно знаю!

Джунгли жизни кишат опасными тварями. Пьяные, агрессивные орангутанги, крушащие все на своем пути, неприметные маньяки-оборотни, поджидающие очередную жертву в темных переулках, хищные волки, нападающие на квартиры, банки и автомобили, ядовитые пауки-наркодиллеры, упорно плетущие свои клейкие сети, готовые на все злые гадюки-завистники или скорпионы-ревнивцы…

Встречи с этими тварями часто заканчиваются трагически, и криминалистические музеи мира переполнены тем, чем уничтожают себе подобных: всеми этими кривыми острыми зубами, ядовитыми жалами и шипами, хищными изогнутыми когтями и другими орудиями убийств, имеющими форму ножей, топоров, серпов, утыканных гвоздями дубин, тяжелых кистеней, кастетов, ружей и револьверов.

Но зубов анаконды в полицейских экспозициях нет. А это именно зуб анаконды! Возможно, единственный в мире…

– Я хочу прищучить англичан – ведь им вообще нечего делать на нашей территории, – продолжил контрразведчик. – А тем более, они не могут убивать граждан Чехии! Чтобы инициировать ноту протеста нашего МИДа, мне нужен конкретный факт. Улика. Вещественное доказательство. Вы можете мне помочь? Ваших интересов это никак не затрагивает…

Он утратил обычную невозмутимость, в глазах вспыхнул яркий огонь заинтересованности, и в тоне появились просительные нотки.

– Вы знаете, что это такое? – повторил он.

– Знаю. Дистанционный инъектор.

На самом деле полное наименование уникального предмета было чуть более длинным: «Дистанционный инъектор маскированный». Кодовое сокращение «ДИМ‑1». Очевидно, предполагалось, что за первым образцом последуют второй, третий, десятый. Но времена изменились…

Безобидное название не обмануло моего опытного собеседника.

– Значит, им и ликвидировали Одиссея? Но каким образом?

– Крохотный полый шарик с ядом. Выбрасывается сжатым воздухом со скоростью 150 метров в секунду. Этого достаточно, чтобы пробить одежду. Исключая, пожалуй, зимнюю.

Ян-Мирослав предусмотрительно отступил на шаг назад. Излишняя предосторожность – изделие однозарядное. Тогда, в 1977‑м, я предлагал использовать баллончик со сжатым воздухом и магазин на 15 шариков, но это увеличивало габариты и не оправдывалось целевым назначением: специальная ликвидация – дело редкое, сугубо штучное.

«ДИМ‑1» как раз и создавался по заказу болгарских братьев под конкретного человека. Только тогда мы ничего об этом не знали. Во избежание утечки информации, в оружейные конструкторские бюро решили не обращаться. Я заканчивал третий курс «Школы‑100», увлекался системами оружия разных стран, пытался сконструировать принципиально новый бесшумный пистолет, поэтому меня и привлекли к проекту.

– А как доказать, что эта штука принадлежит англичанам? – азартно спросил контрразведчик.

– Очень просто. Нажмите вон ту заклепку… Нет, следующую! А теперь поверните желтое кольцо по часовой стрелке… Вот так… И отвинчивайте рукоятку… А теперь вынимайте изделие…

Из деревянного футляра появился круглый стальной цилиндр, конусообразно переходящий в более тонкий ствол, к которому прижимается на шарнире желобообразный, для компактности, рычаг взвода. Это, собственно, и есть «ДИМ‑1».

Очень простая конструкция, во многом повторяющая обычную пневматическую винтовку. Длинный рычаг легко сжимает мощную пружину, автоматически включается предохранитель. Нажатие пусковой кнопки освобождает поршень, он с силой выталкивает воздух вместе с маленьким, безобидным на вид шариком. Эффективная дальность до двух метров, но обычно столько не требуется. Вначале спуск сопровождался громким щелчком, пришлось обтянуть пружину полиэтиленом и поставить в торец боевого цилиндра упругое кольцо из авиационной резины. После этого «ДИМ‑1» стал практически бесшумным.

Вставить его можно в любую маскировку. Исходя из условий неназванной страны применения – сырость и частые дожди, – я выбрал зонт. Но в Тунисе человек с зонтом смотрелся бы диковато, поэтому для ликвидации Арнольда Смита англичане сменили маскировочную оболочку. А трость – она и есть трость: универсальна и подходит для любых условий.

– Интересная работа! – возбужденно сказал Ян-Мирослав, внимательно осматривая специзделие и осторожно заглядывая в крохотную дырочку ствола. – Но вряд ли здесь есть клеймо изготовителя или какие-то отличительные знаки…

– Посмотрите справа, на толстой части, – сказал я. – Нет, сначала поверните, чтобы спусковой прилив оказался внизу. А теперь посмотрите справа. Там есть вертикальная риска, след от напильника?

Он всмотрелся, потом перевел взгляд на меня. Изумленный, надо сказать, взгляд. Хотя за время, проведенное под арестом, и я сам, и мой костюм утратили обычный лоск и презентабельность, я выпятил грудь и приосанился.

– Есть… Но… Откуда вы знаете? Ведь этого ни в одном справочнике быть не может!

Откуда, откуда… Да я сам и черканул напильником, из озорства, – вроде расписался на уникальном экземпляре. Хотя, конечно, не предполагал, что когда-то мы встретимся…

– Какой справочник, старина! Откуда он у меня? Обычная пресса. Поднимите британские газеты 1978 года: они все писали об убийстве в Лондоне болгарского диссидента Антонова! Из зонтика выстрелили ему в ногу шариком с рицином. Слышали про рицин? Оказывается, есть такой яд! Это сделал другой болгарин, турист. Желтая английская пресса называла его агентом госбезопасности, хотя он так и не признался. Но все равно получил двадцать лет тюрьмы!

– Подождите, подождите… Вы хотите сказать, что знаете обо всем из газет?! – Ян-Мирослав даже растерялся от такой наглости.

– Ну конечно! Откуда же еще? – искренне удивился Геннадий Поленов. – В те годы я был еще юнцом, студентом Тиходонского института народного хозяйства, специальность «Экономика и финансы». Хотя какая разница, кем я был? Главное, что я умею анализировать. Дальнейшее додумать нетрудно: зонтик отправили в камеру вещественных доказательств. Оттуда его и позаимствовала «Интеллидженс Сервис». Переставила спецоружие в трость и ликвидировала бедного Одиссея. У него в ноге нашли шарик? Нет? Значит, плохо искали. Найдите – вот вам и основание для ноты протеста, дипломатического скандала и всего, чего угодно! Можно даже отыскать того болгарина-туриста, он уже наверняка освободился и с удовольствием даст показания на ненавистных англичан!

Контрразведчик вставил «ДИМ‑1» в деревянный пенал, привинтил рукоятку в виде орлиной головы. Трость приняла первоначальный вид. Ян-Мирослав тщательно завернул ее в упаковочную бумагу.

– Когда меня выпустят? – спросил наивный Поленов. – Ведь я помог вам прищучить англичан?

Ян-Мирослав мрачно кивнул. Он уже потерял ко мне интерес.

– Да, помогли, спасибо. Но раз вы обычный русский турист, то ваше дело вне моей компетенции. Пусть им занимается полиция. Все-таки причастность к убийству двух человек – серьезное преступление. Соучастник наказывается мягче, чем исполнитель, но все же достаточно строго…

У меня испортилось настроение.

– Но почему вы пытаетесь превратить голливудский сюжет в судебный приговор? Какой в этом смысл для вас и вашей службы?

Контрразведчик завязал последний узел, проверил прочность шпагата, потом поднял голову и посмотрел в упор. Жесткий колючий взгляд не был взглядом брата и коллеги. Так смотрят на врагов.

– Потому что расстрел Морка и Кассема, в совокупности с этой штукой, это… – Он выразительно взвесил на руке предмет в плотной бумаге. – Это из третьего, тщательно скрытого слоя вашей деятельности. И хотя я не знаю, какую кашу вы варите, ее запах говорит о том, что это очень ядовитая каша, она не пойдет на пользу моей стране. Больше того, нанесет колоссальный вред. Поэтому будет лучше, если ближайшие три-четыре года вы проведете в тюрьме.

– Вот как…

Поленов задумался. Может, действительно так будет лучше? Нет, ему так не казалось. Да и мне тоже. Мозг работал со скоростью компьютера в блоке наведения ракеты «воздух-воздух», пущенной с «МИГа‑31».

– Раз все так серьезно, я настаиваю на цивилизованном ведении следствия. Задержанный имеет право на один телефонный звонок. Но мне не предоставили такую возможность! Это существенное нарушение прав человека!

Последний аргумент бесполезен в России, но безотказно действует на любого европейца.

Ян-Мирослав пожал плечами.

– Да ради Бога. Если рискнете звонить в Центр с моего телефона, то пожалуйста…

Он протянул аппарат. Я нажал нужные кнопки. Один гудок, второй, третий, четвертый… Неужели он не возьмет трубку? Нет, взял!

– Здравствуйте, Степан Николаевич…

– Вы опять с нового номера! – Будницкий был явно мной недоволен.

– Извините, у меня чрезвычайная ситуация…

– Опять?! Что на этот раз?

* * *

Резкий контраст обостряет ощущения. Еда после голода, плотские утехи после воздержания, мир живых после морга, свобода после неволи… Как-то так вышло, что в последнее время я живу на контрастах.

Я медленно иду по Старо-Луговой улице, глубоко дышу чистым горным воздухом, любуюсь встречными женщинами, рассматриваю фасады средневековых домов. Руки свободны от наручников, вокруг нет решеток, запертых дверей, конвоиров…

Негромко шумит река и играет музыка, к Колоннаде с плоскими питьевыми кружечками в руках потянулись те, кто приехал не скрываться и не преследовать, не выполнять тайные задания и не разоблачать их, а действительно лечиться и выполнять предписания врачей. Совсем другой мир, в котором ничего не знают про изощренное убийство Вацлава и про «ДИМ‑1», про работающих на британскую разведку киллеров, которые оставили трупы по всему миру и бесславно закончили свой путь в тихом курортном городке. Мир, в котором бритоголовые упыри, карикатурные и анекдотичные, вылезают из своих машин-монстров только для того, чтобы потерпеть поражение от остроумных владельцев «Запорожцев».

Шестнадцать часов, десять минут. С момента звонка Будницкому прошли неполные сутки. Час назад пришел высушенный следователь, держался он на этот раз скромно, как вобла, которая хорошо понимает, что ей никогда не стать рыбцом.

– Пан Поленов, ваши показания насчет тира полностью подтвердились, следовательно, результаты парафинового теста нашли объяснение, а поскольку иных оснований для вашего задержания не имеется, я вас освобождаю! – пробубнил он, глядя в тонкую пачку официальных бумаг и стараясь не встречаться со мной глазами.

И вот я наслаждаюсь свободой, купаюсь в ней. Могу делать что хочу: зайти в пивной ресторан, взять три пива и двести пятьдесят сливовицы… Или подсесть к этим симпатичным девушкам в кафе-мороженом, заказать им бутылку шампанского, а себе – граммов двести пятьдесят ирландского виски… Могу неторопливо прочесть афишу, а потом прямиком отправиться на концерт фортепиано со скрипкой и выпить в буфете полбутылки коньяку… Могу гулять до утра или провести ночь на дискотеке, могу взять бутылку «Джонни Уокера» и закатиться ночевать к Лере… Или вернуться в родной «Супериор», отдать в чистку костюм, выкупаться, выпить хорошенько и лечь спать, желательно с Галочкой… Хотя нет, в отеле лучше не задерживаться: свобода и бессмертие – совершенно разные вещи…

Что ж, хотя планы на вечер были еще достаточно неопределенными, одна составляющая предстоящего времяпрепровождения вырисовывалась вполне отчетливо… Поэтому я зашел в магазин, купил «Макаллан» двенадцатилетней выдержки и только потом отправился в отель.

Прямо в вестибюле я лицом к лицу столкнулся со старшей медсестрой Марией. Она изумленно всплеснула руками.

– Пан Поленов, это вы?!

– Конечно, – с непоколебимым достоинством кивнул я. – А что вас, собственно, удивляет, пани Выборнова?

– Нет… Просто…

Она смущенно поправила седые волосы.

– Просто вы до сих пор не сдали мочу!

– Извините, я исправлюсь. Немедленно!

Мария осмотрелась по сторонам. Я тоже. Вокруг было много людей, но знакомых я не видел, а остальные не обращали на меня внимания.

– Вас насовсем отпустили, пан Поленов?

– Что значит «отпустили»? Откуда? – удивился я. – Просто в целях безопасности я жил в другом отеле и помогал полиции… Меня тут никто не искал?

Мария озабоченно кивнула.

– Вчера приходили двое русских… Я как раз зашла на рецепцию и слышала, как они про вас расспрашивают…

– Гм… А как они выглядели?

– Такие… И такие…

Полненькая женщина расставила ладони на уровне плеч, потом, сузив размах, – на уровне шеи.

– И очень страшные лица, – она понизила голос. – Как у человека, который сидел у вас в тот вечер…

Я наморщил лоб.

– Разве у меня кто-то сидел? Не припоминаю… Ладно, пойду сдавать мочу!

– Пан Поленов! – тревожно сказала Мария мне в спину. Я мгновенно обернулся. – Сейчас не надо ничего сдавать, пан Поленов. Лаборатория давно закрыта. Завтра утром.

Злосчастный лифт не работал, очевидно, пули что-то повредили внутри. Да мне и неприятно было бы им пользоваться. Зато второй функционировал исправно. Я поднялся на пятый этаж, с предосторожностями зашел в номер.

После обыска его убрали, все вещи лежали на местах, что удивительно – ничего не пропало! Даже маленькая пластмассовая ампула дожидается меня на кафельном выступе санузла. Извините, пани Выборнова, но я не могу в этот раз сдать свою чистейшую, как родниковая вода, искрящуюся сексуальной энергией мочу, хотя она, конечно, существенно обогатила бы практику вашей лаборатории… Но обязуюсь, что в следующий раз, если позволят время и обстановка…

Я бросил в портфель бритву, пару белья, носки, паст у, щетку, одеколон… Собрал портплед. Осторожно прислушался, быстро выглянул в коридор. Ни анакондой, ни прочими тварями пока не пахнет…

Минуя холл, на лифте для персонала спустился в паркинг. «Мерседес» сверху запылился, воздух в салоне спертый, но это мелочи. Бомба под задницей гораздо серьезней… Осмотрел автомобиль – под днищем, под крыльями, под капотом, – ничего нет: ни «маячков», ни тротила, ни его эквивалента. Медленно выехал со стоянки, попетлял по узким улочкам – сзади никого.

Вдруг по ходу движения вижу вывеску: «Збрань»[33]. Очень кстати! Витрина с ружьями, розовощекими усатыми охотниками в камуфляже, весело пикирующими резиновыми утками и упитанными, явно довольными жизнью гипсовыми зайцами. Вы-то, дурашки, чему радуетесь? В празднике под названием «Охота» вам отведена не самая завидная роль…

Я припарковал машину, посмотрел в зеркало заднего вида – чисто. Перешёл тротуар, внимательно посмотрев вправо и влево. Глаза и интуиция, которой я за столько лет привык доверять, хоть и проверяю постоянно, твердили: все спокойно!

Колокольчик над дверью не звякнул, а приглушенно кашлянул, как будто на него надели глушитель. Внутри пахло кожзаменителем, лежалыми вещами и оружейным маслом. Изобилия покупателей не наблюдалось, а если сказать совсем точно, то я был единственным.

Продавец сидел на высоком табурете за кассой. Толстый и массивный, как пивной бочонок, с головой, вбитой в плечи, он казался гораздо старше своих лет. Чёрная майка, усыпанная перхотью, прекрасно гармонировала с сальными, до плеч, волосами. За ним, вдоль стены, стояли в ряд охотничьи двустволки, над головой висели несколько луков и арбалетов, в стеклянном прилавке ждали покупателей ножи и газовые пистолеты. В дальнем по диагонали углу под потолком было прикреплено сферическое обзорное зеркало, чтобы не украли охотничьи комбинезоны, шляпы и резиновые сапоги. В другом углу висел телевизор, на экране играли в футбол.

– Добрый день! Мне нужно что-нибудь для самообороны…

– Огнестрельное и газовое оружие только для граждан Чехии, – скучным голосом пояснил длинноволосый, уверенный, что я не наполню его кассу. – По разрешению полиции.

Я кивнул.

– Знаю. Мне что-нибудь попроще. Например, кастет.

«Бочонок» оживился.

– Антика? Или новодел?

– В смысле?

– Есть у меня пара эсэсовских…

– Нет, меня интересует самый обычный, серийный. Стальной, можно медный.

Он на удивление легко спрыгнул со стула, чем-то погремел под прилавком, вытащил наверх зеленый деревянный ящик из-под советских патронов, на треть заполненный старыми ножами, кастетами, цепями и дубинками. Потом внимательно посмотрел на меня и спрятал ящик обратно, а сам прошелся вдоль большого шкафа, ведя ладонью вдоль лакированной деревянной поверхности. Будто уловив нужную энергетическую волну, он остановился и открыл дверцу.

– Вот то, что вам подойдет, – не слишком чистая рука вытащила на свет Божий кастет с шипами, покрытый чёрным лаком и украшенный головой орлана.

– Настоящий фабричный, стопроцентная сталь. Всего триста крон! Гарантия двадцать четыре месяца, в течение семи дней можете сдать обратно без объяснения причин.

Я примерил железку – пальцы легко вошли в овальные отверстия. Сжал руку. И правда: то, что нужно. Сидел, как будто для меня отливали. Кулак сразу потяжелел и налился силой.

– А без шипов есть?

– Вы гуманист? – Продавец усмехнулся. – Без шипов нет.

– Беру. – Я положил на металлическую тарелку у кассы три купюры по сто крон.

«Бочонок» кивнул и выбил чек. А потом неожиданно сказал:

– Могу предложить одну интересную вещь…

И достал из шкафа тускло отблескивающий револьвер. С первого взгляда я не опознал ни систему, ни модель. Второй зацепился за чрезмерно узкое отверстие ствола. Похоже на «ДИМ‑1»…

– Пневматика? Нет, спасибо.

Продавец покачал головой вместе с плечами.

– Не пневматика, нет. Вот…

Он высыпал на прилавок несколько миниатюрных патрончиков: как охотничьи капсюли с вытарчивающими конусами крохотных пулек. Ясно. Это «монтекристо» – маломощное огнестрельное оружие. В царской России таким баловались малолетние отпрыски состоятельных семей.

– Разрешение не требуется, а бьет резко, – пояснил продавец. – Хотите, попробуем?

Он быстро зарядил револьвер, приставил к стене несколько оружейных каталогов, отступил на три шага, прицелился и выстрелил. Негромко треснул выстрел, журналы соскользнули на пол. Два были пробиты насквозь, третий до середины.

– Видите? – Продавец залихватски сдул истекающую из дула струйку дыма. – Всего двести евро.

Конечно, это не «Ругер» или «Таурус», хотя если добавить шарик с рицином… Но, увы, у меня нет таких шариков.

– Спасибо, кастета вполне достаточно, ведь я человек мирный… И не упаковывайте, не надо.

Сунув кастет в задний карман, я вернулся в машину. Начинало смеркаться. Обстановка совершенно не ясна. Куда ехать?

Вариантов было не особенно много. Можно к Наталье Павловне Громаковой, можно к Елене Семеновне Дворяткиной, можно к бесфамильной Валерии. К Лере? К Лере? Или к Лере?

Пожалуй, поеду к Лере. Если я к ней попаду. Место-то бойкое…

Мне повезло дважды. Она была дома. И одна. Через полчаса я звонил у знакомой двери на Пушкина, 28.

* * *

– А где ты был столько времени? – изрядно опьяневшая Наталья – Елена – Валерия игриво ерошит мне мокрые волосы.

Она совершенно голая, и тяжелые груди оживают при каждом ее движении. Благородный «Макаллан» мы выпили быстро и без затей, как ординарную «Белую лошадь». И, кстати, успели прикончить полбутылки «Белой лошади» из Лериного бара. Поэтому я тоже не совсем трезв. К тому же успел спустить пар. Даже два раза. И нахожусь в умиротворенном, расслабленном состоянии, близком к нирване. И мне хочется говорить этой замечательной женщине только правду.

– В тюрьме!

– Ха‑ха‑ха… Нет, дружок, не заливай! Я знаю, как воняет от парня, вышедшего из тюрьмы… Аж блевать тянет!

– Откуда тебе известны такие подробности? – удивляется интеллигентный Геннадий Поленов, которого несколько шокирует Лерина вульгарность.

– Плавали, знаем!

– Тут совсем другие тюрьмы…

Она продолжает смеяться, прищурившись и нацелив в меня палец.

– Не в тюрьмах дело! Дело в тебе. Ты, дружок, совсем не из той породы! Я даже подумала, что ты из этих…

И Лера умиротворена и расслаблена, ей тоже хочется говорить такому замечательному парню, как я, чистую правду, только в отличие от меня она не знает, до каких границ это допустимо. А потому ее замечательность тает на глазах.

– Из каких «этих»?

– Из засланных. Тебя даже проверяли. Понял, дурачок? Про‑ве-ря‑ли!

– С чего вдруг?

– А как ты думал? Нарисовался вдруг с подходцами разными… Ладно бы просто вставить захотел – это понятно, ну, ресторан, туда-сюда… А в первый вечер три штуки евриков на игру подарить – так не бывает… Я же не Элизабет Тейлор… И потом: костюмчик, туфли, ремень, зажигалка – все крутая фирма, а ручка пластмассовая, за три копейки, из отеля! Так тоже не бывает. Вот и пришлось проверять!

Нет, это не замечательная женщина, а хищная и опасная тварь! Гадюка! Как я мог забыть? Впрочем, я ничего и не забывал. Просто притворялся. И продолжаю это делать.

– И что?

Лера придвигается вплотную и лезет рукой туда, куда лезть не следует. Во всяком случае, сейчас. Она вообще отличается ненасытностью, а сегодня форсирует события, явно опережая мои возможности. Я отстраняюсь.

– Что, что… Пока ничего. Вроде все нормально. Пока…

– Почему «пока»?

Влажные губы слюнявят мне шею.

– Сегодня – одно, завтра – другое… Так всегда. Кстати, вчера пацаны тобой интересовались. Может, что новое выплыло…

– Какие пацаны?

– Какие, какие… Обычные. У нас тут непоняток не любят… Давай, иди сюда…

Честно говоря, ее рассказ вряд ли мог выполнить роль афродизиака, скорее наоборот. Но отступать было некуда. В конце концов, важна не победа, а участие. Или его имитация.

– Так где ты был столько времени? – снова спросила она в самый неподходящий момент.

– На экскурсии… В Мюнхене и Дрездене…

* * *

Проснулся я около семи. Лера раскинулась поперек постели в бесчувственном состоянии: делай с ней что угодно – не почувствует. Но мне ничего не было угодно. Только привести себя в рабочее состояние. Парадокс, но за все время пребывания на курорте санаторный режим удавалось выдерживать лишь в камере предварительного задержания.

Покачиваясь, вышел на кухню. Автоматическая кофеварка «BOSCH» поворчала, недовольная, видимо, ранней побудкой, но исправно выдала двойную порцию «эспрессо». Потом последовали контрастный душ, бритье. Костюм отвиселся, но выглядел все равно неважно. Однако выбирать было не из чего.

Напоследок заглянул в спальню, заботливо укрыл хозяйку легким шелковым пледом. На туалетном столике валялась помада. С чувством, с которым когда-то метил напильником «ДИМ‑1», написал на большом зеркале печатными красными буквами: «Срочно уехал с докладом в Теплицу. К обеду не жди. Твой суслик».

* * *

На улице откровенно прохладно, чувствуется дыхание осени. В конце квартала ремонтники в аккуратных синих комбинезонах поднимают крышку люка. Один безразлично смотрит, как я сажусь в свой «мерседес». Ну, смотрит и смотрит. Однако мне это не очень нравится.

Плавно трогаюсь с места. Руки в апельсиновых перчатках из мягкой замши лежат на руле. Кастет я сунул в бардачок, прикрыв путеводителем по Праге. Именно туда я и направляюсь.

На выезде из города меня останавливает полицейский на мотоцикле. Вежливо прикладывает руку к шлему, вежливо проверяет документы, вежливо желает счастливого пути. Вроде все нормально, обычное дело. Но в Чехии не проверяют документы без повода. Мне это тоже не нравится.

А потом сзади появился и завис на хвосте, как привязанный, чёрный «гелендваген» с затемнёнными стёклами. И это мне очень, очень не нравится! Сантехники? Полицейский? Лера? Невидимый наблюдатель? Не обнаруженный маячок в машине? Случайность? Ха-ха! Хотя всякое в жизни бывает. Сейчас проверим…

Впереди заправка и закусочная, летние столики, тенты, довольно много народу – на стоянке десяток машин и большой автобус. Место вполне подходящее. Притормаживаю, расстояние до джипа сокращается. Затемнённые стёкла позволяют увидеть только передние сиденья. За рулём, почти упираясь головой в крышу, сидит громадное человекоподобное существо – настоящий Кинг Конг. Рядом блондин в чёрных очках, который на контрасте кажется мальчиком.

Включаю правый поворот и сворачиваю на асфальтированную площадку с летними столиками. «Гелендваген», без всяких сигналов, спокойно заезжает следом. Значит, не случайность! Кстати, я ведь сегодня не завтракал… Перекладываю кастет в задний карман брюк, выхожу из машины, спокойно подхожу к лотку, заказываю смаженэ клобасы[34] с хлебом и горчицей, в придачу – бутылку безалкогольной «Баварии». Сам незаметно смотрю назад.

Гигант неуклюже выбирается наружу, неторопливо разминает ноги. У него деформированные уши, низкий скошенный лоб и огромная, выступающая вперед челюсть. По классификации Ломброзо – это явно выраженный насильственный преступник, убийца. Блондинчик выпрыгивает резво, вблизи он уже не похож на мальчика – скорей на крепко пьющего содержателя притона. Солнечные очки наполовину закрывают сморщенное бледное личико обезьянки, тонкие губы змеятся нехорошей улыбкой.

Они не маскируются и не прячутся, наоборот – дерзко пялятся на меня, переговариваются и усмехаются. Ну, наглецы! Ничего, сейчас я потру свою волшебную лампу, и от вас полетят пух и перья!

Колбаски с румяной, хрустящей корочкой выглядят очень аппетитно. Обжигая пальцы, беру одну, макаю в горчицу, отправляю в рот и поспешно тушу вспыхнувшее пламя холодным пивом. Очень хорошо!

Чистой рукой достаю телефон и начинаю набирать волшебный номер. Кинг Конг и блондинчик взяли целую гору утопенцев – жирных и пряных маринованных сарделек, по паре бутылок черного «Козела» и расположились неподалеку. Они еще не знают, что их ждет, а потому спокойно набивают и заливают пивом свои жалкие утробы, бросая злобные взгляды в сторону обманчиво-беззащитного Геннадия Поленова, который, якобы, не подозревает о нависшей над ним опасности.

Бедные гоблины, вы ввязались в скверную историю! Не знаю, как именно расправится с вами могущественный волшебник Будницкий, но точно знаю, что расправа будет быстрой, эффектной и радикальной! Может, в ясном небе громыхнет гром и острая молния испепелит вас дотла… Может, появится Густав и пристрелит обоих недрогнувшей рукой… А может, вас арестуют строгие и неподкупные чешские полицейские… Может, из ниоткуда материализуется черт с рогами, огнедышащий дракон или людоеды – поклонники Макумбы… В любом случае вам придется несладко!

Кстати, до восстановления справедливости пройдет какое-то время, и я вполне успею еще съесть шопский салат – мелко нарезанные помидоры, перец, салат, лук и огурцы, заправленные маслом и уксусом и засыпанные тертой брынзой. М‑м‑м… Я даже глаза зажмурил от предвкушения острого вкуса и свежего аромата.

Но вначале – дело, сейчас покончим с формальностями… Я злорадно нажимаю последнюю кнопку.

Хотя на этот раз я звоню со своего номера, банкир все равно долго не берет трубку. И отвечает очень холодным тоном.

– Здравствуйте, Степан Николаевич! У меня снова возникла проблема…

Я не успеваю закончить фразу, как он перебивает, причем очень жестко:

– Послушайте, любезный, я вас нанял для того, чтобы вы решали мои проблемы, а не я ваши! А получается наоборот! Это золотая рыбка исполняла три желания, а я – только два! И свой лимит вы уже исчерпали! Ничего не сделав в ответ!

– Я обязательно сделаю… Просто сейчас…

Но Будницкий не настроен выслушивать объяснения.

– Мне не нужны неэффективные и проблемные сотрудники! Контракт расторгнут! Возвращайтесь и отчитывайтесь по авансу!

В трубке раздались короткие гудки.

Вот дела! Такого оборота я не ожидал…

Аппетит сразу пропал. Какой там шопский салат! Я отодвигаю тарелку с колбасками. Обжирающиеся гоблины уже не кажутся жалкими и обреченными. Напротив… Это профессиональные убийцы, у них наверняка есть оружие, и они умеют выбирать подходящий момент. Я почувствовал себя голым.

Надо быстро уносить ноги!

Встаю, медленным шагом направляюсь к лотку, как будто действительно за шопским салатом. Но потом неожиданно бросаюсь к машине, прыгаю на сиденье, включаю двигатель, резко рву с места… Гоблины застыли в растерянности, словно время остановилось.

Выехав на шоссе, быстро набираю скорость. Восемьдесят километров, девяносто, сто… Промчавшись с километр, вижу в зеркальце, как «гелендваген», наконец, рванулся следом. Словно носорог, преследующий промахнувшегося охотника. Хотя в чем мой промах? Чего они ко мне привязались? Что им надо?

Сто десять, сто двадцать, сто тридцать… Но я не отпускаю педали акселератора. Сто сорок, сто пятьдесят…

В сторону Праги, как двухпалубные яхты, мягко покачиваясь и почти не снижая скорости на поворотах, плывут сверкающие в лучах солнца автобусы с жизнерадостными туристами. Когда ревущий двигателем и визжащий резиной «мерседес» обгоняет их по краю дороги, они радуются, как дебильные дети. Водители автобусов и встречных грузовиков возмущенно мигают фарами, постукивают пальцем по виску или показывают кулаки. Зато джип исчез с зеркальца заднего вида. Оторвался! Надолго ли? Вопрос…

Дорога стала свободней, и я придавил педаль до отказа. Придорожный щит объяснял: влево пойдёшь – к германцам попадёшь, вправо – в Прагу-град. Конечно, сейчас бы потянуть руль на себя и взлететь, как Фантомас. Но летающих машин нет у самого Джеймса Бонда, а уж в нашей Службе – и подавно… Да что наша Служба! Даже у всемогущего, но непостоянного Будницкого их нет!

«Гелендвагена» не видно. Может, он вернулся в Карловы Вары? Может, у этих гоблинов нет приказа на ликвидацию? Выгнали из города и ладно… Вряд ли, успокаиваться нельзя. Угрозы в серьезных играх не используются, в ход обычно идут радикальные меры…

Размышления прервала радиаторная ухмылка джипа, высунувшегося в боковом зеркале из-за очередного автобуса. Да, судя по всему, испугом мне не отделаться! Надо самому пугать преследователей… Кастетом? Как рассказывал когда-то Вацлав: «Все схватились за ножи, а у меня в руках только вилка…» Бедный Вацлав! Тогда-то он и с вилкой вышел победителем, а потом его убили сзади изощренным «ДИМ‑1»… Который сконструировал его лучший друг!

Скромный синий указатель с белыми буквами «Бохово» включает мой мозговой компьютер. Резко торможу, сворачиваю направо на узкую асфальтовую дорогу. Отчаянно визжат шины, заносит зад, с трудом выравниваю машину и вновь набираю скорость.

Сзади страшно скрипит тормозами джип. Его несет юзом, потом он становится враскоряку, перекрывая дорогу, с трудом расходится с автобусом и, выставив в яростном рычании хищную морду, бросается следом.

Наверное, гоблины внутри считают, что я сошел с ума, добровольно углубляясь в безлюдную местность. Конечно, если бы мы были героями кинофильма, то я бы легко расправился с ними. С помощью приемов карате, кастета, неизвестно откуда взявшегося «Глока» или спустившегося на парашюте Густава в полном снаряжении рейнджера. Но киногероям помогают сценарист и режиссер, а я должен рассчитывать только на себя…

Дорога петляет по холмам, кругом зеленые поля и вековые деревья, мимо проносится указатель: «Страусиная ферма – 1 км». Вот лужайка, с которой мы с Галочкой синхронно любовались живописными окрестностями… Было очень здорово. Именно здесь я сравнил страусов с боевыми треножниками марсиан… Все-таки сливовица с пивом здорово обостряют фантазию и образное мышление!

Поворот, пологий спуск. Внизу открывается великолепный ландшафт с озером и очаровательным домиком, но сейчас некогда любоваться природой: я рассматриваю забор из толстых жердей, огораживающий холмистый участок размером примерно в квадратный километр, на котором, небольшими группами, неспешно, будто беседуя, прогуливаются страусы. Иногда маленькие головы на длинных шеях ныряют вниз, видно, к проросшему пучку травки. Несколько особей толпятся вокруг дерева, дотягиваясь до зеленых листочков.

Завидев, наконец, желтое пятно, съезжаю с дороги и по траве направляю машину к ограде. «Мерседес» прыгает по кочкам. Торможу, выпрыгиваю наружу, оглядываюсь. Сверху уверенно катится «гелендваген». Его пассажиры должны радоваться: глупый лох попал в западню, теперь ему некуда деваться… Действительно, «мерседес» почти упирается капотом в жерди ограды, свернуть некуда: по такому рельефу – разве что на танке… «Гелендваген» неотвратимо надвигается.

На столбе ограды висит желтая куртка. Я надеваю ее, ныряю между жердей и бегу. Бегу, экономя силы, главным образом для того, чтобы пробудить у преследователей охотничий азарт.

Сзади громко хлопают дверцы джипа.

– Циклоп, давай за ним! Быстро! – пронзительным, с «блатными» интонациями голосом командует блондин в черных очках.

Значит, он старший. Наверняка за непроницаемыми стеклами прячутся безжалостные водянистые глаза.

Я знаю таких типов. Они делают кровавые дела не только за деньги. Они получают ещё и удовольствие от своей работы.

Бежать трудновато: земля неровная, ноги подворачиваются на многочисленных кочках. Вся трава выщипана, часто встречаются внушительные кучки страусиного помета. Как бы не вляпаться… Впрочем, сейчас это не самое страшное.

Время от времени оборачиваюсь, контролируя обстановку. Циклоп с трудом перелазит через забор, блондин уже проскользнул между жердями, но не торопится в погоню, а нетерпеливо переминается с ноги на ногу, ожидая напарника. Видно, не хочет оказаться со мной один на один. И правильно делает, между прочим…

Наконец, Циклоп тоже преодолел заграждение. Он действительно огромен – блондинчик ему по грудь. В животном мире гигант был бы вожаком, но сейчас, – о несправедливость цивилизованности! – именно невзрачный блондин жестом полководца посылает его вперед. Тот бежит с грациозностью бегемота. Получивший поддержку шеф бросается следом. В руках преследователей какие-то палки, скорей всего, бейсбольные биты. Может быть, конечно, клюшки для гольфа или городошные биты, но вряд ли: эти виды спорта почему-то в меньшем почете у бандитов. Интересно, есть ли у них пистолеты? Между нами метров двести. Приличная фора! Впрочем, все относительно – смотря как у них со спортивной формой…

К счастью, преследователи бегут вяло: кросс по пересеченной местности явно не самая сильная сторона в их физической подготовке. Вполне понятно: у бандитов совсем другая специализация. Если догонят, постараются ее продемонстрировать.

– Эй, ты, стоять! – кричит кто-то из них. Наверное, блондин. – Стоять, козел! Хуже будет!

Фу, какая невоспитанность! Как ему не стыдно? Если не передо мной, то хотя бы перед страусами… Что они подумают о людях, так бесцеремонно вторгшихся в их владения?

Хозяева загона насторожились. Они перестали прохаживаться и замерли, рассматривая разворачивающееся действо. На моем пути слева две особи, рядом с ними еще две. Вытянутые шеи, напряженные позы. Справа, в отдалении, большое скопление – штук пятнадцать-двадцать. Даже на таком расстоянии Черный Граф выделяется своими размерами. Похоже, у них собрание, или общий прием пищи. Но сейчас они оставили текущие дела и тоже окаменели, уставив на чужаков свои перископы.

Я бегу изо всех сил, непроизвольно забирая влево. В висках на очень низких частотах ухает мощный вуфер, воздух тяжёлым сгустком забивает лёгкие. Две пары страусов совсем близко. Перехожу на шаг, заискивающе улыбаюсь и даже делаю рукой движения, как сеятель, разбрасывающий зерна. Дескать, ребята, я же вас кормлю! Обнаруживаю на правой руке кастет – когда я его надел? И чем он мне поможет?

Четыре пары ледяных глаз с высоты гипнотизируют меня недобрыми взглядами, как козявку, которую можно склевать в любой момент. Ротовые щели напоминают жестко сжатые губы. Расстояние сокращается. Глаза у них водянистые и безжалостные, но они не прячут их за темными стеклами, как блондин…

Между нами метров шесть-семь, я чувствую специфический птичий запах, который бывает в голубятнях. Громадные птицы напряжены и насторожены, как пограничники, проверяющие подлинность поддельного паспорта. И неизвестно, к какому выводу они придут и какое решение примут…

– Э‑э‑э, ребята, я свой, вы что, куртку не видите?

Они молчат. На цыпочках, затаив дыхание, прохожу мимо одной пары, благополучно миную вторую. Не шевелятся.

Я потерял темп. Преследователи успешно сокращают расстояние. Приходится вновь перейти на бег, пока – трусцой, чтобы не раздражать обитателей загона. Но вспотевшей спиной все еще чувствую ледяные взгляды.

– Стоять, козлина, я тебя на куски порву! – раздается сзади. – Стой, хуже будет!

Обернувшись в очередной раз, с облегчением вижу, что четыре головы повернулись к моим преследователям.

Циклоп и блондин бегут, спотыкаясь, матерятся, размахивают своими палками. Видно, что они выбились из сил. Оружия у них, конечно, нет, иначе они давно пустили бы его в ход.

У меня открылось второе дыхание, и я вновь набираю скорость. Видите, гоблины, преимущества здорового образа жизни и регулярной утренней зарядки? А преимущества культурного и вежливого поведения вам еще предстоит оценить…

Зря вы дебоширите, орете и машете своими палками! Зря, по укоренившейся привычке плевать на все и вся, плюете на хозяев этой территории! Вы не в цивилизованном обществе с презумпцией невиновности, адвокатами и коррумпированными судами… Вы – в мире живой природы, а здесь свои правила поведения и свои наказания…

Но гоблины об этом не знают. Да и не хотят знать. А зря…

Через минуту тихая благостность осеннего дня резко меняется. Сзади раздается топот: Черный Граф несется по выщипанному неровному полю, за ним мчатся несколько десятков собратьев. Точь-в‑точь кавалерийская атака из фильма про гражданскую войну. Не хватает только ржания коней и криков «Ура!». Гигантские птицы несутся молча, четырехметровыми шагами, из-под когтистых лап вылетают комья земли. Стометровку они покрывают за несколько секунд и накрывают гоблинов, как волна цунами.

– Гля, Циклоп, чего они?! – истошно кричит блондин. – Бей…

В следующую секунду Черный Граф ударяет его грудью, и надломленное тело бесформенным кулем отлетает на несколько метров в сторону. Циклоп пытается отмахиваться своей дубиной, но безуспешно: несколько десятков особей подминают его под себя…

Я бегу изо всех сил и больше не оборачиваюсь, пока не достигаю противоположного конца загона. Ныряю между жердей и вновь оказываюсь в цивилизованном мире. Обессиленно валюсь на землю, хватаю открытым ртом воздух, начинаю дышать низом живота, успокаивая отчаянно бьющееся сердце. Потом оглядываюсь назад.

С чем сравнить открывшуюся картину? Схватка за мяч в футболе? Давка на вино винограда нового урожая? Какой-то бесшабашный групповой танец? Замес глины с соломой на саман для дома? Не знаю. Сбившиеся в кучу огромные птицы дергаются, подпрыгивают, пикируют клювами куда-то вниз… Бр‑р‑р…

Я встал, снял яркую куртку и пошел обратно. На этот раз обходя забор по периметру. Конечно, это в два раза дольше, но я не спешу догонять Циклопа и его блондинистого шефа.

Страусы продолжали свою работу не меньше десяти минут. Потом постепенно стали расходиться, оставив на вытоптанной земле две плоские, тряпичные, потерявшие форму куклы. Я старался не смотреть в ту сторону.

Вернувшись к исходной точке, аккуратно повесил на место желтую куртку, сел в «мерседес», сдал задом, развернулся, осторожно объехал сиротливо стоящий «гелендваген», выкатился на асфальт и поехал вверх, в сторону трассы. Оглянувшись, я увидел выскочившего из дома человека в клетчатой рубахе с засученными рукавами. Похоже, это Вадим. Он размахивал руками и, судя по всему, звал кого-то на помощь.

* * *

Руки в пижонских апельсиновых перчатках, как ни в чем не бывало, лежат на руле. Ярко светит солнце, справа и слева раскинулись поля с пустыми шпалерами от уже убранного хмеля, гладкая узкая дорога быстро ложится под колеса… Как будто ровно ничего не произошло. Только лежащие на руле пальцы дрожат. Хотя они ничего не сделали.

В очередной раз я загреб жар чужими руками. Мне уже случалось устраивать так, что нужную мне работу выполняли другие: конкурирующая разведка, бандиты, полиция или контрразведка страны пребывания, даже дикари-людоеды… Но птицы в таком качестве выступили впервые!

В очередной чистой и аккуратной деревеньке я притормозил у телефона-автомата, набрал нужный номер.

– Але? – послышался надтреснутый голос, странный в своей неопределенности: он не имел ни возраста, ни пола и мог принадлежать кому угодно.

– Здравствуйте, это из фирмы «Тревел Лимитед». К сожалению, вашему стажеру закрыли визу. У меня были проблемы, поэтому я не мог сообщить сразу. Сейчас все уладилось, хотя пришлось аннулировать вызовы двум неблагонадежным клиентам. Сейчас взял документы и еду в столицу, чтобы выяснить насчет стажера. Постараюсь найти его поручителя. Вы пока формируйте группу. Думаю, вылет пройдет по расписанию. До свидания.

На том конце провода молча положили трубку.

Глава 5

Гурманство в Праге

Здравствуй, Прага!

Я люблю прогулки по центрам всех старых европейских городов, но по мощеным улочкам этого могу ходить часами. Маленькие барчики и ресторанчики, каварны[35] и цукрарны[36], а также пивные, гордо именуемые чехами «господа» с двойным ударением и мягко выдыхаемой южнороссийской «г», расположены в самых неожиданных и нетуристических местах и уютны настолько, что сразу ясно: открывали не для приезжих – для себя!

Машину я оставил на подземной стоянке торгового центра рядом с Вацлавской площадью, а сам неторопливо отправился на пешую прогулку.

Вацлавская площадь так же похожа на площадь, как Елисейские Поля – на поля. Все-таки площадь образуется расступившимися домами, образовавшими между собой свободное пространство в виде прямоугольника, как Красная площадь в Москве, круга – как Трафальгарская площадь в Лондоне, или многоугольника, как площадь Звезды в Париже. Здесь же ничего подобного не происходит: обычная улица с двусторонним движением, которую можно назвать и площадью, и полями, но от этого ничего не изменится: дома не раздвинутся, и на асфальте не заколосятся колосья.

Впрочем, это я так, для порядка. Здесь шумно, весело, многолюдно, на каждом углу продают жареные колбаски и пиво, а мускулистые негры с непроницаемыми лицами дистрибьютируют некий свой таинственный товар… Словом, жизнь бьет ключом и норовит ударить надоедливого брюзгу по голове, а человеку порядочному, общительному, но в силу природной скромности или иных причин не желающему привлекать к себе внимания, предоставляет широкие возможности раствориться в общем гаме и шуме и затеряться в пестром многолюдье. Поэтому я никому своими размышлениями досаждать не стал, а съел пару коричневых, растрескавшихся от жара колбасок с горчицей, запил бутылкой «Пильзенского», дружески улыбнулся африканцу, любовь к которым, как к угнетенным братьям по классовой борьбе, воспитывалась в СССР на генетическом уровне. Но брат нахмурился и отвернулся, я не обиделся, продолжил свой путь и через полчаса располагался в узковатом номере четырехзвездного, хотя и бурчащего канализационными трубами отеля «Адрия».

Итак, подведем итоги. Господин Будницкий расторг со мной негласный контракт и думает, что сейчас я прерву розыск, быстро соберусь и вернусь в Москву, выпрашивать благоприятные условия списания своих расходов.

Хренушки! – как изящно говорит одна моя знакомая шлюха с непрокрашенными корнями волос. Потому что я и не работал на этого жирного, зажравшегося и офигевшего от своего богатства борова. Я всегда работал только на российское государство. И на триста миллионов Будницкого мне плевать!

Чешский контрразведчик Ян-Мирослав определил правильно: поиск Лазарева-Старовойтова – только второй маскировочный слой моей настоящей деятельности. И в этом слое нет места суперкиллерам «Интеллидженс Сервис» с изощренным «ДИМ‑1» – они из третьего, настоящего слоя, где на кону стоит ни много ни мало – военная безопасность России!

Я должен выиграть эту ставку, и не Степке Будницкому останавливать меня на этом пути! Надо было думать, надутый самовлюбленный козел, когда переводил поступившие в твой банк триста миллионов на оффшорный счет частного лица! Пусть даже по просьбе министра конверсии господина Лазарева! Полному дураку было ясно, что это афера! Потому что триста миллионов – оплата государству за десять истребителей «МИГ‑31», и Лазарев не мог распоряжаться ими, даже если бы был премьером!

И от самой сделки за версту воняло говном: с чего вдруг американцам покупать у нас «МИГи» со снятым вооружением? Или им своих «Фантомов» – с пушками, пулеметами и ракетами – не хватает? Каждому ясно: сделка притворная и истребители при полных боекомплектах уйдут в Израиль! Именно «МИГи», а не «Фантомы»! Американцы, молодцы – остаются в стороне, а подставляют главного противника: это России предстоит оправдываться, объясняться с арабскими странами и становиться без вины виноватой, со всеми вытекающими последствиями!

Не такой уж пальцем деланный лох Степа Будницкий, чтобы всего этого не знать! Он вхож в самые высокие кабинеты, к тому же у него одна из лучших в стране служба безопасности с мощнейшим аналитическим отделом… Так что не от простоты, не от наивности и уж, конечно, не от неосведомленности согласился он на заведомо незаконную просьбу Лазарева. Просто вошел в долю, надеясь, что все останется шито-крыто, а он получит «откат», если и не деньгами, то в виде расположения министра конверсии, которое зачастую бывает дороже денег. Потому что приносит их еще больше…

А когда Правительство наложило вето на вонючую сделку, господин Лазарев скоропостижно погиб, скатившись с властного небосклона в морскую пучину, и перед Степой Будницким замаячила необходимость отдавать американцам триста миллионов из финансовых запасов «Бета-групп», он внезапно прозрел, понял, что его надули, и стал громко кричать: «Держи вора!»

Скотина! Мне нет дела до его денег. Вот десять «МИГов» – другое дело. Точнее, один, с которого оборотень Лазарев снял прибор «свой-чужой» – ключ от российского неба… Поэтому я в любом случае найду гада и вырву стратегический ключ у него из глотки!

Я достаю коммуникатор Вацлава, устраиваюсь в глубоком кресле, открываю фотоальбом. Внимательно рассматриваю снимки, пытаюсь их классифицировать и анализировать. Три фото разных мужчин, еще шесть – одного и того же. Последние сделаны более тщательно, если не любовно, то явно заинтересованно… Вот крупный план: добродушное лицо грушевидной формы, крупный нос, внимательный взгляд человека, не подозревающего, что его фотографируют. Вот ростовой снимок: чуть полноватая фигура, на голове котелок, в руках трость. Еще один, со спины: он отпирает дверь то ли кафешки, то ли ресторанчика, видна вывеска: «У Петра». Вот он идет по улице, вот разговаривает с какой-то женщиной, она стоит вполоборота, и лица не видно… Но мне уже ясно: просто так Вацлав не уделил бы этому человеку столько внимания!

Составив план работы на завтра, я включил телевизор, послушал «Евроньюс» – новости Европейщины, чем-то напоминающие программу «Время» советских времён, и чуть не задремал под монотонный голос диктора. Но криминальная хроника меня неожиданно взбодрила.

– В восьми километрах от Карловых Вар, в заброшенном карьере, обнаружены трупы двух жестоко убитых мужчин, вооруженных бейсбольными битами. По сообщению полиции, они были забиты тяжелыми дубинами и исколоты ножами странной формы. Один из экспертов-криминалистов высказал мнение, что орудием преступления были булава или палица, снабженные короткими острыми шипами для усиления поражающего действия. Есть основания полагать, что убитые являются членами русской организованной преступности, пострадавшими при криминальной разборке…

Я с изумлением рассматривал совершенно незнакомую местность на экране: песчаные склоны, заброшенный экскаватор, проржавевший транспортер. Но именно здесь стоял знакомый черный «гелендваген», возле которого лежали искореженные тела Циклопа и его напарника. Судя по их виду, они никак не могли самостоятельно добраться сюда со страусиной фермы… Тогда как они здесь оказались?

А‑а‑а… Я вспомнил Вадима с Иваном: трудолюбивые русские мужики с природной хитринкой и смекалистостью. Им не нужны неприятности с полицией. Тем более, они ни в чем не виноваты…

Камера крупным планом показала лежащего на спине блондина. Теперь он был без очков. Открытые глаза его действительно были бесцветны и водянисты.

Звоню Лере. Она берет трубку после третьего гудка.

– Что за дела, приятель? – довольно раздраженно говорит она. – Куда ты исчез, как ночной вор? И зачем ты засрал мне зеркало? Какая Теплица, какой доклад, какой суслик? У тебя что, крыша поехала?!

– Извини, зайка, меня вызвали по срочному делу, я не успел протрезветь и не помню, что сделал с твоим зеркалом. Но я исправлюсь! За мной букет хороших цветов!

Лера фыркает.

– Цветов? Засунь их знаешь куда?!

– Конечно, знаю, мы же интеллигентные люди – в хрустальную вазу! А что тебе привезти кроме красивого букета?

Такой оборот оказывает благотворное влияние на ее настроение.

– Что, что, – все еще недовольно, по инерции, говорит она. Но недовольство постепенно исчезает. – Бриллиантовые сережки – вот что! Не меньше, чем в четверть карата!

Ничего себе аппетит! Она проглотит не только всю сумму с карточки Будницкого, но и меня целиком, в придачу! То ли дело скромная Галочка, которая счастлива от гранатов…

– Хорошо, привезу! – уверенно обещает щедрый богач Поленов, чем окончательно приводит Леру в хорошее настроение. – Как у тебя дела?

– У меня-то нормально. А тебя, слышала, опять пацаны искали…

– На «гелендвагене»?

– Ну… Наверное… Они тебя нашли?

– Догнали на трассе, прижали к обочине. Видно, к тебе приревновали. А тут подкатили люди Томаша и увезли их с собой.

Лера насторожилась.

– Куда увезли?

– Откуда я знаю? Взяли под стволы и увезли по проселку…

– А где это было?

– На восьмом километре пражской трассы. Как проводишь время?

– Да подожди ты! С чего ты взял, что это были люди Томаша?

– Может, конечно, и не Томаша, но на черном «BMW» с номером «666» – ты мне его как-то показывала. И говорила, что это братки Томаша.

– Точно? Не путаешь? За базар отвечаешь?

– Конечно, отвечаю! Да чего ты так к этому прицепилась? Оно тебя колышет?

– Колышет, не колышет… Ты что, новостей не смотришь? Тут братва Старого на ушах стоит…

– Только смотри, никому не рассказывай, и на меня не ссылайся, я ничего не видел! Мне неприятности не нужны…

– Ладно, пока, мне некогда!

Про бриллиантовые сережки она не напомнила – значит, действительно очень заспешила поделиться с кем-то свежей информацией. Что, собственно, и требовалось…

* * *

Нужное мне место находилось в районе Андел. По-русски это значит «Ангел», и я не удивлюсь, если узнаю, что заботливый крылатый парень действительно родом отсюда. Район старый, но, как все европейские старички, элегантен, доброжелателен и вполне прилично выглядит. Я иду прогулочным шагом по ровной булыжной мостовой, любуюсь отреставрированными фасадами, крохотными балкончиками с обязательной геранью, ставнями, напоминающими жалюзи. Все чисто, аккуратно, пристойно. Ну почему, почему они это могут, а мы нет?

Частая смена погоды характерна для Чехии: и вот уже тучи набежали на фригидное в эту пору солнце, сквозанул куда-то опаздывающий порыв ветра, и вальяжно набрал силу осенне-зимний короткометражный европейский дождь. Без всяких там понтов в виде громов и молний. Они редки в этом регионе, хотя и случаются, в смысле, бывают.

Промокнуть здесь невозможно, ибо всегда на расстоянии мысли о какой-нибудь кафешке она и окажется, но я все же промок, нарочно слоняясь под плотными ливневыми потоками, и уже в таком жалком и требующем участия виде оказался у входных дверей маленькой, будто не желающей никого зазывать таблички: «У Петра».

По другую сторону стойки должен с газетой в руках сидеть на высоком табурете немолодой усатый хозяин заведения, тот самый Петр. Умные ироничные глаза, маленькие очки на крупном носу, лёгкая полнота – спортсмены с годами набирают вес… Хорошо бы ему помнить обязательный когда-то для чехов русский язык в объёме школы, но можно и не помнить, – разберёмся. Кстати, «разберёмся» – это лучшее определение лингвистических познаний большинства моих соотечественников. Но я имею врожденную склонность к языкам, к тому же прошел специальную языковую подготовку.

Я толкаю дверь и вхожу. Уютный полумрак, дрожащее пламя свечи. В глаза бросается парадный контраст белой побелки стен и тёмного дерева мебели. И барная стойка темная, и стены обшиты такими же панелями, а толстенные балки по углам и в центре поддерживают не только поперечные потолочные, но и вашу уверенность в правильности сделанного выбора: «Вот сюда-то мне и было нужно!»

Хозяин действительно тут. Именно такой, как я представлял. И в том, что зовут его Пётр, есть что-то ностальгическое и доброе. Не Питер или Петрович, а именно Пётр.

– Добри день!

– Добри день, – отвечает он и улыбается – приветливо, но немного напряженно. Впрочем, мой жалкий вид как раз и призван усыпить его настороженность. Конечно, профессионала на столь простой крючок не поймаешь, но Петр явно не профессионал.

– Вы сильно промокли, надо чего-нибудь выпить, – он говорит по-чешски, причем с акцентом.

– Честно говоря, это хорошая мысль!

Я оказался единственным посетителем. Зато говорящим по-чешски. Приоткрытая дверь ведет, судя по просматривающемуся углу отделанной старыми изразцами плиты, в кухню, но оттуда не доносится ни голосов, ни звяканья посуды, ни запахов приготавливаемой еды.

Из скрытых под потолком динамиков льются рождественские колядки – подготовка к зимним праздникам в Чехии начинается за два-три месяца.

– Ваноце? – Я поднимаю палец и кручу им, охватывая и мелодию, и всю эту праздничную атмосферу.

– Нет, – Петр качает головой. – Ваноце.

Название чешского рождества в его устах звучит очень торжественно, по-домашнему празднично, с легким цоканьем колокольчика в последнем слоге.

– И еще дни святой Барбары, святого Микулаша, святой Люции и святого Стефана, а тридцать первого декабря – день святого Сильвестра, – добавляет Петр, демонстрируя хорошее знание местных праздников.

Я киваю и тоже блистаю своей подготовкой:

– Приятно, когда много праздников. И мне нравится, что тут нет этой чехарды с рабочим календарем. У нас постоянно меняют местами красные и будние даты. А ведь праздник – он и есть праздник, его невозможно перенести!

Петр никак не реагирует на мои философические суждения.

– Не рано? – Я киваю в дальний угол.

Там небольшая и очень ладная, густо пахнущая сосна, украшенная национальными игрушками из дерева и соломы. Маленькие разноцветные фонарики в зелёной темноте дерева светят ровно и сказочно, без модных фривольных проблесков и подмигиваний. Оконные рамы, обрамлённые электрическими светлячками, выглядят почти чёрными, делая ещё белее и ярче аэрозольный иней на стёклах.

– Бар откроется через месяц-полтора, будет в самый раз, – улыбается Петр. – Что желаете выпить? Или дать меню?

Нет смысла просматривать меню, если точно знаешь, чего хочешь. Я знал. Кофе, рюмка, трубка.

Надо сказать, что если при выборе сорта кофе я иногда задумываюсь, то содержимое рюмки выбираю быстро. Разъезды по миру сделали меня философом. Какой смысл выпендрёжно искать, к примеру, хороший коньяк в Италии, которая славится граппой, или кальвадос в Германии, где в ходу шнапс, или виски во Франции, которая как раз и является исторической родиной коньяка и кальвадоса. Глупо требовать ром в Испании и текилу на Кубе, обстлер в России и водку в Австрии… Пить, да впрочем и есть, нужно то, что добывается и производится в данной местности. Поэтому в стране пребывания я предпочитаю национальные напитки.

И был это абсент, пусть не национальный, но производимый сегодня, в основном, именно здесь. Предложенный мне с достоинством и довольно сильным акцентом, в происхождении которого разобраться сразу было трудновато. Так я и не спешил. Может, хозяин из какой-нибудь горной чешской Армении. Хотя… Пожилой, интеллигентный чех, не говорящий ни слова по-русски, – это, конечно, странновато…

Но семидесятиградусную полынную настойку он подает по всем правилам: на треть наполняет зеленой жидкостью ликёрную рюмку, пропитывает ею же кусочек тростникового сахара и поджигает в специальной ложечке с дырочками, через которые черные тягучие капельки капают в рюмку. Затем всё хорошо перемешивает, добавляет, воду лёд и… Будьте благополучны!

– Здесь в абсент добавляют марихуану, – неожиданно сообщает Петр. Уши у него приплюснутые, со сломанными хрящами, какие бывают у борцов. – Точнее, еще не изготовленную марихуану, а ее сырье – коноплю…

– Как так? – зацепившись за слово «здесь», изображаю удивление я. – Она же запрещена!

– Здесь нет, – повторно «прокалывается» Петр.

Сославшись на первое причащение к легенде, я попросил хозяина разлить изумрудный напиток в две рюмки и разделить удовольствие с гостем. Всё было окончено в два глотка.

По-моему, сложные манипуляции с огнем, сахаром и дырявой ложкой – обычные понты. Второй заход показал, что хорошо охлаждённый чистый абсент несравненно лучше своего пиротехнически набодяженного варианта.

Я предложил не ограничиваться абсентом, а познакомить усталого и промокшего путника с другими достижениями чешского винокурения, а также с национальной культурой употребления спиртного. По скорости заинтересованного согласия стало понятно, что тоскующий корчмарь ждал именно меня и, похоже, много лет.

На стойке появилась длинная шеренга бутылок с соблазнительными этикетками, а пока я складывал обозначенные на каждой градусы, гостеприимный Петр запалил камин, и ни с чем не сравнимое тепло живого огня стало прогревать одежду и душу любознательного путешественника.

Поскольку общая сумма градусов на бутылках приближалась к тысяче, я предложил, чтобы каждому напитку было уделено не более двух рюмок внимания. Петр понимающе кивнул, и мы подмигнули друг другу. Тонкий намек на взаимопонимание протянулся между нашими душами. Дескать, для молодого поколения такая алкогольная эклектика возможна только под присмотром реанимационной бригады, но здесь и сейчас сошлись закаленные бойцы, профессионалы борьбы с «зеленым змием»…

В камине уютно потрескивали поленья, красно-желтые блики играли на бутылках, а на столе появилась обязательная бехеровка о тридцати восьми градусах. Так же, как водка у нас, она лечит чехов от всех болезней с восемнадцатого века. И выпили мы ее, конечно же, за здравие! А когда чокались, я рассмотрел давний шрам на среднем пальце хозяина и «набитые» костяшки – верный признак увлечения боевыми единоборствами в молодости…

Затем к нам присоединился «Магистр»: более молодой и менее сильный – лишь на двадцать восемь градусов крепче воды, представитель великой маленькой страны – всего двенадцать миллионов жителей. И тут мы подняли вполне уместный тост за процветание Чехии, ее укрепление и вполне заслуженное вступление в Евросоюз.

Далее от нас не смогли уйти ни «Сливовица», ни «Грушка», ни можжевеловая «Боровичка», ни охотничья «Мысливецка», ни обжигающая «Палирна», ни шестидесятиградусная «Пелишковка» по оригинальному рецепту маршала Малиновского Родиона Яковлевича, как написано на этикетке, хотя установить связь между маршалом и настойкой мы так и не смогли, несмотря на то, что выпили по три рюмки.

А ещё были «Яблоковице», «Тршешневице» из черешни, а в конце затесался зачем-то местный ром с пропитой физиономией сенбернара на этикетке. И мы произносили здравицы, и говорили друг другу добрые слова, и действительно добрели, и я уже не помнил про кастет в заднем кармане брюк. Почти не помнил.

И были потом трубки с вишнёвым табаком «Black Cherry». И было нам хорошо.

Аромат праздника пластами висел в воздухе. Запахи хвои и только что молотого кофе, хорошего спиртного и вкусного табака совсем не перемешивались друг с другом, и я уверен, что при желании можно было бы наслаждаться каждым в отдельности. Скорее всего, качественные запахи, как и настоящие люди, никогда не растворяются в себе подобных и не теряют индивидуальности.

Однако ноты, завершающей обонятельный аккорд пира духа, мне щемяще не хватало, и я не мог уловить эту недосказанность памяти. Не скажу, чтобы меня это так уж терзало, я чувствовал – не могу вспомнить нечто из совсем другой жизни, но и из головы надолго не уходило. Ну, знаете, как муха – и не кусает, и покоя не даёт.

А после курения трубок был бы очень логичен переход к водке, хотя я до сих пор не знаю, после чего он не логичен… Моя одежда высохла, тело расслабилось, даже душа размякла, хотя глубоко-глубоко внутри мелко-мелко дрожал черный и очень холодный шарик по имени Вацлав, о котором, пользуясь опьянением, я избегал думать, хотя выкинуть его из памяти никак не удавалось… Вот так мы проводили вечер, так укреплялась наша дружба, так было дело.

Пётр попросил взглянуть на мою «Dunhill Amber Root» и, сравнивая со своей «Peter Hedegaard Grade»[37], которая была ничуть не слабее, приподнял брови.

– Это знак! – многозначительно произнес он.

Затем обернулся к рядам бутылок и, пошарив по ним глазами, что, согласитесь, довольно странно для человека, давно работающего за стойкой, вытащил бутылку чешской водки «Слёзы Сталина» с изображением двух скрещённых курительных трубок.

Вот это-то мне и было нужно! Повод. Замечательный повод, очень логично вытекающий из всего нашего времяпрепровождения.

Я мягко предложил сосредоточиться сегодня на других национальных чешских напитках, благо таковых великое множество. А настоящая водка стоит того, чтобы уделить ей особое внимание.

Аргументация у меня была серьезной: во-первых, водку нельзя пить так, как это делают во всём мире, кроме России, то есть неправильно – маленькими глоточками, без закуски и непременного тостования с обязательным чоканьем, которое когда-то считалось способом отогнать злых духов, а если вдуматься, то таковым остается и поныне.

Во-вторых, уделить водке не более двух рюмок – это перевод продукта. Вряд ли кому придёт в голову наслаждаться курением той же трубки, ограничив себя двумя затяжками.

В-третьих, водка, в отличие от многих других спиртных напитков, не имеет привлекательного запаха или вкуса. Поэтому главное – это сам ритуал потребления, естественность и разнообразие натуральной закуски, а самое главное – особая задушевная обстановка, ради которой, собственно, все это и затевается. Заметьте, в России никогда не говорят: «Хорошо пьём!» Только: «Хорошо сидим!»

Посему я прошу на подготовку Праздника Водки пару дней и, если хозяин заведения не возражает, арендую у него производственную площадь.

Хозяин не просто был согласен. Может, мне это только показалось, но он был почти счастлив, как бывают почти счастливы немолодые мужчины, вырвавшиеся в командировку от опостылевшей повседневности и встретившие в чистом купе фирменного поезда симпатичную женщину или хорошего слушателя.

– Как самочувствие, Петр?

– Виборне![38]

Начали мы, если помните, с семидесятиградусного, правда, слегка разбавленного, абсента и в течение всего вечера нас качало между этой, максимальной отметкой и минимальной – четырнадцатью: есть у чехов и такая, с позволения сказать, «водка». Алкогольный шторм беспорядочно бросал нас по острым волнам графика крепости: тридцать восемь, сорок один, двадцать восемь, шестьдесят, сорок два, пятьдесят один, сорок… Не раз мы зависали на совсем не ревущих, а, наоборот – наиболее оптимальных сороковых. И, что удивительно, наше самочувствие после этой болтанки полностью опровергало расхожую теорию о недопустимости смены, а особенно понижения, градуса. Всё-таки поверять тонкую гармонию застолья сухой алгеброй науки нельзя – очень многое, да почти всё, зависит от состава участников, их настроения и особенностей организма.

Кофе, пожалуй, мы выпили не меньше, чем спиртного, а закусывали обжаренными миндальными орешками и тонкими хлебными палочками, редко обсыпанными крупной прозрачной солью. Это напомнило мне сушки студенческих лет с такой же крупной, только белой солью, под то пойло, что тогда в пивнушках продавали нам как пиво. Но пива сегодня мы не пили – только крепкие напитки.

Да не создастся у вас впечатление, что мы молча и целенаправленно напивались, то есть бухали. Боже упаси! Мы с Петром замечательно подошли друг другу. Давно я не получал такого удовольствия от общения с интеллектуальным и остроумным человеком. Готов спорить, что это чувство было обоюдным. Говорили мы о напитках и закусках, табаке, трубках и сигаретах, политике и обычаях наших стран, о женщинах и о смысле жизни. Петр с полуслова понимал шутки и сам с удовольствием шутил. Его первоначальная настороженность растаяла бесследно, он расслабился и с удовольствием отдыхал.

Конечно, промахов у Петра было достаточно. Во-первых, русский словарный запас у него заметно расширился, а нарочитый акцент почти пропал. Во-вторых, он показал осведомленность, не характерную для местного жителя. Ну, откуда бы чеху знать об «армянском радио», если в советском журнале «Спутник», распространяемом в былые времена по белу свету, его именовали «Радио Ереван»… Или анекдоты о Рабиновиче, которые не печатали даже там. А уж знать что-либо о ростовских рыбцах в Праге, когда и в Москве их не выделяют из ряда вяленой рыбы, чохом называемой воблой. Я вспомнил своего следователя.

На теме рыбцов неожиданно проснулся голод и дал апперкот под солнечное сплетение, без всяких прелюдий – снизу вверх. Орешки и палочки – это, конечно, хорошо, но куда лучше было бы вонзить зубы в добрый кусок прожаренного мяса… Как я уже докладывал, запахов кухни в заведении не наблюдалось. Как не было, собственно, и клиентов. Никто, за несколько часов, даже не заглянул сюда, а за пару последующих дней общения с Петром я убедился, что ресторанный бизнес его вообще не интересует. И это тоже нас сближало.

Если я о чём-то и мечтаю для себя, то как раз о таком вот заведении на старости лет, где кроме приглашенных мной друзей никого больше не будет. Без приглашения смогут приходить только дети и внуки. И только мои. Но вряд ли эта мечта когда-либо реализуется: у меня мало друзей, детьми, а тем более внуками, я не обзавелся, а денег на ресторанчик с зарплаты не накопить и за сто лет. Для этого надо дружить с какой-нибудь анакондой и оказывать ей услуги весьма сомнительного свойства, чего я тоже никогда делать не буду. Да и делал ли это Петр – тоже большой вопрос. Пока. Надо закреплять знакомство, устанавливать дружеские отношения, пить спиртное, развязывая язык себе и новому другу.

– Пан Пётр, мне кажется, у вас не работает кухня…

Мой собеседник кивнул.

– Мы еще не открылись. Сейчас подбираю персонал.

– Замечательно! Тогда есть предложение. Хочу расплатиться за выпивку и пригласить вас туда, где подают знаменитое «вепршово колено». Читал, слышал, но не пробовал, – вдохновенно вру я. – Очень хочется узнать, чем же оно отличается от нашей свиной рульки!

Не откажите одинокому страннику, за мой, разумеется, счёт.

Петр улыбается в усы.

– С радостью не откажу, но только относительно второго предложения.

– Простите, это, наверное, алкогольно-возрастное, но я, припоминаю, сделал одно.

– А «расплатиться»? Я категорически против.

– Действительно, два. Я категорически благодарю и соглашаюсь, пан Пётр. Итак, вепршова рулька?

– Но, но, но!

– То есть?

– Сокращённое чешское ано – да!

– Век живи – век учись! – сказал я по-русски, и он, почему-то, не переспросил.

Мы подошли к двери, и Пётр выключил верхний свет. За окнами уже стоял золотистый от ярких желтых фонарей вечер. В наступившем полумраке маленькие разноцветные лампочки на сосне и во всём зальчике вспыхнули так ярко и, как в детстве, волшебно, будто обернулись к нам попрощаться. На какое-то время мы застыли, и только глаза медленно передвигались от светлячка к светлячку.

В груди у меня что-то сжалось и поползло вверх. Я так хотел разглядеть среди сосновых иголок грецкие орехи, раскрашенные мной и двоюродным братом золотой и серебряной красками и подвешенные отцом рядом с фонариками. И очень хотел, чтобы один такой праздничный орех занял место мелко вибрирующего в глубине души обжигающе-ледяного шарика черной тоски. Я вдруг вспомнил, чего мне не хватало сегодня. Новый год был для меня навсегда связан с запахом хвои, отцовского табака, кофе и мандаринов. Крупных, с легко снимаемой кожурой и, только в это время года и в моём детстве, имеющих такой потрясающий аромат.

Огоньки стали превращаться в лучистые звёздочки. Я резко отвернулся и вышел. Приближение старости начинаешь ощущать именно в такие моменты, а до своего детства, видимо, ещё нужно опять дорасти.

Пётр вышел вслед за мной, запер дверь на ключ и набрал на мобильном телефоне несколько цифр. Из нависших над окнами и дверью продолговатых коробок стал опускаться сплошной металлический занавес.

И тут я прочитал не замеченную ранее солидную табличку, закреплённую на двери. На чешском, английском и немецком языках, после учтивых извинений, сообщалось: «Мы временно не работаем».

Конечно, такая надпись остановила бы любого из носителей перечисленных языков, этим и объяснялась незапертая дверь, но если бы даже на табличке три раза было написано по-русски… Моих соотечественников не останавливают буквы – только замки. Закрыто – так закрой! Нас только запертая дверь заставит прочитать объявление на ней, и то после двух-трёх рывков…

Петр вопросительно посмотрел на меня, я улыбнулся, и мы довольно бодро зашагали по мокрому блестящему булыжнику. Желтоватый свет фонарей расплывался в насыщенном молекулами влаги воздухе, создавая лёгкую киношную затуманенность. Наши фигуры издали должны были выглядеть многозначительно и неопределенно. Если, конечно, за нами кто-то наблюдал.

После каминного тепла на улице было сыро и зябко, разговаривать не хотелось. Да и о чем сейчас говорить? Подброшенная монета жребия крутилась на ребре, и я не знал, как она ляжет. Действительно ли Петр искренне расположился к вымокшему до нитки случайному посетителю и ведет его на ужин? Или, распознав разведподход, отлучился в туалет, выдал тревожный звонок, и сейчас желто-красные глаза анаконды хищно рассматривают наши зыбкие фигуры, а словосочетание «ведет на ужин» приобретает для одной из них совершенно другой смысл…

Узкая улочка пустынна, зловеще чернеют подворотни, шаги отражаются от близких фасадов старинных домишек и вроде удваиваются, так и хочется обернуться…

Через пару кварталов на тротуаре стоит деревянная тренога с надписью «Тёплая еда» и стрелкой, указывающей в плохо освещенный дворик. Эта стрелка ассоциируется у меня с надписью «Объезд», которая загоняет жертву в тщательно подготовленную засаду.

Заходим под арку, сворачиваем налево, упираемся в вывеску «Подкова», спускаемся по узким каменным ступеням и попадаем в неожиданно просторный, высокий зал средневековой корчмы. Я перевожу дух и разжимаю горячий кулак, выпуская нагревшийся металл.

Здесь многолюдно, шумно и накурено. Тяжёлые дубовые столы и скамьи без спинок, гранёные кружки грубого стекла, полумрак, и две толстые немолодые официантки… Это настоящая чешская пивная, явно не предназначенная для развлечений праздных туристов.

Свободных мест, на первый взгляд, не было, мы замешкались у входа, но только на минуту. Симпатичная подтянутая женщина в черном платье вышла навстречу, улыбнулась, громко чмокнула Петра в щёку и уверенно, по-хозяйски, провела нас к маленькому столику за колонной. Солидная медная табличка сообщала, что стол заказан, рядом с ней лежали спички и подставка для трубки. Похоже, здесь Петра ждали всегда.

Пока я осматривался, Пётр что-то тихо говорил на ухо хозяйке, очень похожей на подержанную Мэрил Стрип, но сохранившей неплохую фигуру. Рука его вольно лежала на границе выраженной талии и выпуклых ягодиц и совершала поглаживающие движения, которые эту границу нарушали. «Мэрил Стрип» взглянула на меня, улыбнулась и приветственно кивнула, потом опять перевела взгляд на Петра, мягко стёрла с его щеки губную помаду и направилась к дверям, из-за которых доносились звуки и запахи настоящей, действующей в полную силу кухни. Мой спутник проводил ее гордым взглядом собственника и тоже присел к столу.

– Сейчас я вас удивлю! – заговорщически подмигивает он и потирает руки.

Благодарный гость Геннадий Поленов улыбается.

Я достаточно хорошо знаю чешскую кухню, ее отличительные черты – основательность, сытность, низкая цена. Причём, в отличие от России, дешевизна не отражается на качестве… Национальное рождественское блюдо – «капр»[39]. Перед праздником на каждом углу ставят большие ёмкости с живой рыбой. Выбираешь, тебе его чистят и разделывают. К зиме откормленные зеркальные красавцы достигают огромных размеров и не во всякую плиту могут поместиться целиком. Конечно же, распространена жареная утка, обязательно – свиная нога… А сыры! Чехия – рай для любителей сыра. Ассортимент, согласен, не франко-итальянский, но тоже очень впечатляющий, а разница в цене компенсирует неравенство…

Опыт не всегда надо демонстрировать, и когда одна из официанток приносит меню в тяжелых деревянных обложках, я делаю вид, что с интересом погрузился в мир местной гастрономии.

Количество сортов колбас, сосисок, шпекачек, зельцев огромно. Мясо в копчёном, жареном, варёном, тушёном и вяленом виде. Много дичи: оленина, кабан, фазаны, перепелки… Да, есть мясо страусов, но я поспешно пролистываю эту страницу.

Кнедлики! Не дай вам Бог сказать чеху, что кнедлики похожи на наш недопечённый хлеб. Кнедлики пришли из старинной богемской кухни и служат не только гарниром, но и самостоятельным блюдом. Вариаций масса: пшеничные, картофельные, с мясом, фруктами, под традиционной «райской омачкой»[40] или с сиропом. Некоторые надо варить, какие-то разогревать в духовке. А для начала надо просто поверить чехам на слово, что кнедлики – это «супер». И со временем начинаешь понимать, что, действительно, это не хлеб, а если с непривычки и не «супер», то вполне приемлемое сытное блюдо.

– Полагаюсь на вас, Петр! – Я откладываю меню и почтительно наклоняю голову. Петр удовлетворенно кивает. Пока все характерологические особенности его личности подтверждаются: он гостеприимен, любит застолья, легко сходится с людьми, склонен к задушевным беседам… И уши борца, и «набитые» костяшки пальцев, и след давнего перелома. В принципе, достаточно для идентификации, но дело уж очень серьезное, тут не должно быть ошибки!

На столе появились «утопенцы» – розоватые блестящие сардельки с луком в маринаде, две рюмки бехеровки, две кружки тёмного бархатного «Вельвета», сырное ассорти и теплые «рохлики», по-нашему – рогалики.

– Не, Петр, не, – я отодвигаю свою рюмку. – Нэсоухласим с вами![41]

Он удивлен.

– В чем?

– В ликере с пивом. Их соединять нельзя. А уж ликер с утопенцами – в особенности. Раньше за такое из партии выгоняли!

Петр усмехается. Хотя вряд ли коренному чеху может быть понятен юмор последней фразы.

– Давайте выпьем, чтобы это было самое большое разногласие между нами!

Рюмка ликёра чокается с бокалом пива. Честно говоря, к острым сарделькам я бы предпочел светлое – «Старопрамен» или «Пильзенское», да и лук в маринаде мало сочетается с сыром… Но слишком уж привередничать нельзя, чтобы не нарушить тонкой ткани налаживающегося взаимопонимания.

У Петра прекрасное настроение. Он поднимает указательный перст на уровень виска и торжественно сообщает:

– Вепршово колено готовит лично Миша.

– Шеф-повар?

– Михаэлла и хозяйка, и шеф-повар, и официантка, если это нужно. И мой большой друг. Я познакомился с ней пару лет назад, когда приехал в Прагу. Она мне очень помогла. Правда, и я ей помог…

Я оглядел зал и бестактно спросил:

– Вы совладельцы?

– Нет. Хотя я и повар по профессии, но сейчас на пенсии. «Подкова» принадлежит ей. Выпьем! – Он отвернулся и сделал знак официантке. Воспользовавшись случаем, я, наконец, заказал «Старопрамен».

Ну, что ж, Петя, вкладывать деньги в недвижимость – не худший вариант. Если, конечно, они твои, спишь ты спокойно, и никто тебя не ищет…

– Как здорово, Петр! – откинувшись на спинку стула, говорю я.

Он с улыбкой кивает.

– На Каймановых островах запекают в углях мясо молодого крокодила… В глине. Не приходилось пробовать?

Мой замечательный новый друг качает головой.

– Нет. Я был там два раза, но как-то не пришлось…

Я понимающе киваю. Конечно, Петя, тебе было некогда знакомиться с местной кухней. В первый визит ты открывал именной банковский счет, а во второй – переводил поступившие на него триста миллионов на номерной счет в Цюрихе. Конечно, Будницкий никогда бы не перевел такие деньги никому не известному человеку, но он получил прямое указание министра. И думал, что речь идет об очередном обмане государства, столь же распространенном, сколь и привычном… А «кинули» как раз его самого! И ты получил свою долю. Очень неплохую долю! Раньше за такую сумму тебя бы расстреляли сотню раз. Хотя об угрозе безопасности страны ты ничего не знаешь. Впрочем, теперь и за это не расстреливают…

– Жаль. Нежнейшее белое мясо, так и тает во рту…

Я щелкаю еще одной костяшкой на счетах доказательств. Если он окажется и знатоком итальянской кухни…

Официантка вынырнула из-за колонны с кружкой пива и небольшой бутылочкой бехеровки на маленьком подносике. Петр был здесь явно на особом положении: в местных ресторанах спиртное подают не бутылками, а рюмками. Наверное, поэтому здесь трудно напиться. А может, по какой-то другой причине. Даже наверняка – по другой…

За столиками вокруг сидели, в основном, чехи, очень симпатичные мне люди: спокойные и весёлые, азартные и рассудительные, на вид медлительные и такие неудержимые в хоккее и теннисе. Они веселились, расслаблялись, выпивали и закусывали, но пьяных среди них не было.

– Скажите, Петр, как профессионал, какая из национальных кухонь самая сложная? Действительно французская, как все считают? Или это распространенный миф? И правда ли, что итальянская – самая простая?

Он улыбается.

– Курсы пиццерийщиков, например, стоят где-то пятьсот евро и рассчитаны на десять-двенадцать дней. Но станешь ли после них поваром? Вряд ли. Я специализировался на итальянской кухне, и должен сказать, что понял ее только через три года. Вы знаете, что тесто для пиццы можно сделать двадцатью способами? И это будет разное тесто! И разная пицца! А паста? Думаете, что они все одинаковы? Нет, и еще раз нет!

Петр увлекся не на шутку, но я уже не слушал. Совершенно ясно, что идентификация завершена.

Облегченно рассмеявшись, я поднял рюмку с бехеровкой.

– Ваше здоровье, Петр!

– Вы передумали? – удивляется Петр.

– Только ради вас!

Наконец, принесли знаменитое «Вепршово колено». Романтическое название, навевает представления о схватке отважного рыцаря с громадным диким вепрем! Но если отбросить фантазии, то романтика развеивается: на свиноферме закололи обычную хрюшку и зажарили банальную свиную рульку! В России она относится к субпродуктам – на холодец сгодится, но не в качестве украшения стола! А в Германии наоборот – это стержневое блюдо, рульку едят вареной, жареной, копченой…

На большой деревянной тарелке дымится подрумяненный, приличного размера, кусок свиной ноги, обязательный кнедлик со шпинатом и кислая капуста с салом. Нет, эта еда требует водки. И она ее получит!

Я заказываю триста граммов «Столичной» и берусь за тяжёлые вилку и нож с деревянными ручками. Петр улыбается, запивая плотное и жирное мясо сладковатым ликером и таким же пивом. Может быть, он и вправду чех?

Пью водку и пиво. Они возвращают миру контрастность и яркость. Не так уж здесь и темно, и официантки полны в меру, к тому же они опрятны и проворны, а подсевшая к столику Михаэлла уже не подержанная, а просто вылитая Мэрил Стрип!

Вечер удался на славу. И кажется, мы с Петром подружились!

* * *

В отеле «Адрия» продолжают бурчать трубы. Но я не молодожен, проводящий здесь медовый месяц, поэтому не обращаю на звуки канализационного водоворота никакого внимания. Каждый раз, возвращаясь с прогулки или из расположенного на втором этаже ресторана, я захожу в ванную и осматриваю полку над умывальником. И, наконец, рядом с новой упаковкой мыла и очередными флакончиками с шампунем и кондиционером нахожу тюбик с пастой «Поморин»!

Сделав все, что надо, возвращаюсь в комнату. Привычно щелкаю пультом, включая телевизор.

– Прошедшей ночью недалеко от Карловых Вар обнаружены два трупа в автомобиле… – сухо сообщает диктор криминальные новости.

На экране – изрешеченный пулями черный «БМВ», вокруг полицейские, машины, мигают проблесковые маячки, санитары в белых халатах грузят на носилки длинные блестящие мешки из дешевого пластика. В кадр крупным планом попадает «дьявольский» номер – «666».

– … Сегодня утром неизвестные бросили гранату в офис русской торговой фирмы, три человека получили серьезные ранения. Полиция предполагает, что происходящее является борьбой за сферы влияния между чешской и русской мафией… Общественность встревожена невиданным разгулом бандитизма, раздаются предложения об ужесточении миграционного законодательства Чешской республики…

Да‑а‑а, вот дела! Просто ужас, что творится! Интересно, как там Лера?

По памяти набираю знакомый номер.

– Как дела, зайка? Скучаешь? Или уже забыла дядю Гену?

– Тут не заскучаешь! – возбужденно отвечает она. – Ты новости смотрел? Там только половину сказали, а может и меньше! Тут такое месилово пошло, как тогда в Питере… Я боюсь ходить по делам, с людьми встречаться боюсь…

«Надо выбирать, сука, куда ходить и с кем встречаться!» – думаю я, а вслух говорю:

– Будь осторожна, Лерочка. Лучше посиди пока дома. Это не может долго продолжаться…

– Так-то оно так. Только все боятся, что бизнес рухнет. Люди побегут, сделки посрываются, цены на недвижимость упадут… Это никому не надо! Старый с Томашем должны встретиться и перетереть. Иначе здесь вообще всё взорвётся. А они, козлы, не чешутся, Старый вообще куда-то пропал… Но встречаться им все равно придется – не сегодня, так завтра…

– Ладно, не бери в голову. Про меня вспоминаешь?

– Конечно, еще бы! Ты сережки купил?

– Пока только выбрал. Тебе какая огранка больше нравится – роза или кобашон?

– Да какая разница! Те, что дороже!

– Ну хорошо. До встречи!

* * *

Через два дня, как и условились, я пришел к Петру. За это время все удалось подготовить. Оставалось добавить последние штрихи.

Если праздник, посвящённый водке, хочешь построить правильно, то начинать надо с утра. В десять я уже колдовал на маленькой Петровой кухне. Ну, конечно, маленькой для заведения общепита, но очень просторной для сжатой почти до минимума мужской компании. Почему «почти»? Да потому, что я и один никогда не скучаю!

С раннего утра Пётр развел огонь, а готовить на хорошей старой дровяной печи – это само по себе удовольствие. Живое тепло, потрескивание ровно горящих поленьев и их горьковатый запах настраивали на ожидание застолья.

Радовали душу вид и аромат подготовленных к гурманскому параду ингредиентов: сизого блестящего лука, тугих белых головок чеснока, блестящих алмазными капельками воды пучков укропа и петрушки, упругих пупырчатых огурцов и остро пахнущих их солёных братьев, слезящегося сыра, подкопчённого, с коричневой корочкой сала, жирной пряной селёдки в черных шариках перца и свежего, с хрустящей корочкой, хлеба… Варящиеся в цептеровской кастрюле яйца нетерпеливым постукиванием друг о друга словно подавали сигнал готовности…

Даже если суметь отключить обоняние и слух, одна картинка этой мужской кулинарной идиллии посылала в мозг присутствующих сверхмощный телепатический импульс: «ВЫПЕЙ! ОБЯЗАТЕЛЬНО ВЫПЕЙ!! ЗАЙМИ, УКРАДИ, НО ВЫПЕЙ!!!»

Две бутылки «Столичной» были уложены в морозилку заранее и успели покрыться инеем. И как только объекты наших гастрономических вожделений были вымыты, нарезаны, разложены по фарфоровым тарелочкам и окинуты хозяйским глазом на предмет достаточности, мы стоя выпили по первой рюмке и закурили сигареты. Трубка под водку не катит – в этом мы с Петром тоже сошлись.

Одно из основных условий правильно организованного застолья – это совместное приготовление закусочного харча. Желающие только выпить и закусить, как правило, не до конца вписываются в компанию. Первый признак правильного компаньона – не совсем русский вопрос: «Что мне сделать?»

Именно с этого вопроса Петра начался праздник русской водки в чешской столице. Надо сказать, что холодную закуску под водку я предпочитаю готовить по мере употребления – и лишнего нет, и повторить не сложно. Лишь бы все продукты были готовы и разложены на столе. После открытия занавеса домывать, дорезать, бегать в магазин нельзя. Поэтому не надо спешить, если не всё готово. Душа – не дрова, от желания выпить не сгорит!

А потом мы уселись на старые деревянные стулья, за старый деревянный стол, и под колядки и потрескивание печки я пустил вязкую от мороза сорокаградусную струю в конические хрустальные рюмки. Праздник водки начался, и описывать его не имеет смысла. Хорошая водка, тщательно подобранная закуска, хорошая компания – кто знает, тот поймёт, а передать это невозможно, как невозможно на словах поведать девственнику о радостях горячего секса.

Как мы сидели, Боже мой, как мы сидели!

Петр действительно был приятным и весёлым собеседником. Мы напились, сняли пиджаки, несколько раз обнимались и признавались друг другу в любви, при этом я окончательно убедился, что оружия у Петра нет. Я тоже умею хорошо веселиться и поддерживать компанию, однако сейчас не мог до конца расслабиться и получил гораздо меньше удовольствия, чем мой сотрапезник. Ничего удивительного: он отдыхал, а я работал…

– Ты мне сразу понравился, – на чистом русском говорил Петр и хлопал меня по плечу.

– И ты мне тоже. – Я пожал его крепкую руку.

Я не врал. Петр действительно очень располагающий и милый человек. Недаром анаконда оставила его в живых. А ведь он очень опасный свидетель!

– Значит, мы друзья?

Ну, как ребенок, ей-богу!

– Конечно! Какие могут быть сомнения? – вполне искренне ответил я.

Но это была только часть правды. Ибо мы подружились… но не в настоящей, а в легендированной жизни. Такая дружба мало чего стоит.

Это «Фалькону 900» цена 35–40 миллионов долларов. А сколько стоит экипаж: пилот, штурман, девятнадцатилетняя красавица-стюардесса Наташа и два безымянных «мешка» – подходящие по комплекции и возрасту мужчины, играющие роль Старовойтова и Харимяна, а точнее, их трупов?

А они ведь и на его совести тоже! Хотя он старается забыть все, успокоить себя: мол, действовал не сам по себе, а исполнял просьбы давнего друга, но на сердце, наверняка, лежит тяжелый холодный камень, а откровенничать ни с кем нельзя, даже с Михаэллой, потому и пьет в одиночку, потому и обрадовался случайному знакомству… Да, он не профессионал. И зря влез в эти игры… Причем, наверняка не из-за денег… По просьбе товарища. Как когда-то, по его же просьбе, подставлял свой зад под чужие уколы. Только теперь он подставился гораздо сильнее!

Я незаметно посмотрел на часы. Пора.

– Есть у меня для тебя один рецепт, дружище!

Петр поднял совершенно пьяные глаза.

– Какой рецепт?

– Рецепт хорошего настроения.

– Как интересно… Я внимательно слушаю…

– Готовишь четыре бутерброда с тёмным хлебом. На хлеб намазываешь не очень тонким слоем сливочное масло, сверху пару ломтиков филе селёдки или пару килек и украшаешь всё это несколькими колечками красного или белого лука, посыпаешь свежесмолотым перцем, лучше белым, он душистей…

– Да‑а‑а… – Петр в восторге прикрыл глаза.

– Достаёшь из холодильника водку, наливаешь полную стопку – именно сто граммов, ни больше, ни меньше, потом закрываешь бутылку – это очень важно, всё должно происходить неспешно и под контролем, тогда алкоголизм не скоро постучится в твою дверь… Так вот, выпиваешь, закуриваешь и сразу наливаешь ещё пятьдесят. После этого нужно не спеша съесть два бутерброда и налить последнюю сотку. Ещё два бутерброда. Горячий сладкий чай с лимоном и постельный режим до утра. А утром тебя разбудит солнце, даже если на небе серые тучи!

– Прекрасно, – Петр мечтательно покрутил головой. – Ро‑ман‑тично!

Я обманул своего нового друга. Не потому, что мой рецепт неправилен или плох. Просто Петру он не поможет. Это универсальное средство для людей с чистой совестью, которые не помогали анаконде обделывать свои грязные делишки!

– А сейчас мы поедем в настоящую русскую баню, – торжественно сообщаю я. – Нас уже ждут…

– Поедем, – доверчиво кивает «Петр». На самом деле, он вовсе не Петр. И не Александр. Его настоящее имя – Сурен Аршакович Харимян. И официальные документы, и многочисленные друзья, знакомые, сослуживцы характеризуют Сурена Аршаковича только положительно. И мне его немного жаль. Потому что завтрашнее утро не будет для него солнечным.

– Сейчас, только вызову такси… – Я набираю номер.

– По последней! – с трудом выговаривая слова, говорит «Петр» и поднимает рюмку. Зря он так. Про «последнюю». Лучше бы сказал «крайняя»…

Через десять минут приезжает такси – блестящая «шкода октавия» с молодым спортивным водителем. Он приветливо улыбается и помогает нам забраться на заднее сиденье. С мягким урчанием включается мотор, дома за стеклом сдвигаются назад все быстрее и быстрее. Пахнет невыветрившейся краской, оплеткой проводов, пластиком, мастикой – словом, новой машиной.

В руке у меня маленький черный пенальчик – когда-то в таких продавали грифели к автоматическим карандашам. Он находился в тюбике «Поморина», который вчера вечером я обнаружил у себя в ванной. Но внутри не грифель. Незаметно развинчиваю его, теперь из судорожно сжатых пальцев торчит рифленая двухсантиметровая игла, обильно смазанная мексолом. Прямо через пиджак вкалываю блестящее жало Харимяну в могучее предплечье. Он вздрагивает и тут же расслабленно откидывается на мягкую спинку сиденья.

– Готово, – негромко говорю я и обшариваю карманы. От чугунного тела бывшего борца веет жаром, как от печки. Потом добавляю:

– Все чисто.

Водитель кивает.

– Где вас высадить?

– За первым же поворотом.

– Хорошо. Спасибо.

– Спасибо.

«Шкода» скрывается из глаз.

Вот и все.

Через пару кварталов мое место займут два других человека, у одного в кармане будет оформленный по всем правилам паспорт гражданина России Харимяна С. А. Машина доставит их в аэропорт, в шестнадцать часов все трое вылетят прямым рейсом в Москву. Вряд ли один из пассажиров будет вести себя адекватно, но это никого не удивит: «Русские всегда пьяные»… Уже ночью Сурен Аршакович расскажет все, что знает об анаконде. И каким бы солнечным ни было завтрашнее московское утро, для него оно будет пасмурным и депрессивным.

Я вздохнул. На душе остался неприятный осадок. Хотя я просто в очередной раз сделал свою работу. Правда, впервые с оттенком сожаления.

Напряженные нервы препятствовали воздействию алкоголя. Теперь, когда все кончилось, напряжение отступало, зато наваливалась чудовищная усталость, и волна опьянения все сильней нависала над маленьким и беззащитным Геннадием Поленовым. Он еще успел бросить пенальчик с мексоловой иглой в выкованную пару веков назад решетку канализации, надежно вделанную в старинную мостовую. Потом, уже на обычном такси, добрался до отеля, упал на расточительно широкую кровать, отключил телефон и, хотя стоял белый день, мгновенно провалился в тяжелый, насыщенный кошмарами сон.

* * *

Двадцать часов сна не дали исцеляющего эффекта. Очнулся я в десять утра с чугунной головой и полным набором признаков жесточайшего похмелья. Только мысль, что очередной спектакль отыгран успешно, перевернута еще одна страница профессионального лицедейства, задернут занавес, и я могу хоть недолго побыть самим собой, стимулировала дальнейшую жизнедеятельность. Надо сказать, неспешную и очень вялую. Я долго валялся в постели, дремал, выпил литровую бутылку минеральной воды «Маттониа» из мини-бара, потом принял душ и побрился.

Расслабленно спустился в лобби-бар, выпил кофе, нехотя пререкаясь с довольно молодым барменом, который хорошо владел русским, но говорить на нем принципиально не желал, требуя, чтобы я выучил чешский. Ему было лет тридцать пять, про наши танки в Праге он не напоминал, скорей всего, в нем говорила не горькая историческая память, а обычная местечковая недалекость, отсутствие профессионализма и невоспитанность.

Но мне не было до него дела. Да, собственно, ни до чего не было дела. Мне хотелось домой. В вестибюле я столкнулся с самим собой в огромном зеркале. Костюм выглядел неважно, но гордая осанка, уверенная посадка головы и орлиный взгляд спасали положение. Не одежда красит человека, в конце концов!

Я поднялся в номер, собрал вещи и только тут вспомнил, что надо включить телефон.

На ожившем экране вспыхнула отметка: «12 неотвеченных вызовов, номер не определен». Я насторожился, но тут же пришел очередной звонок. Это был Карл.

– Ты жив?! Слава Богу! – эмоциональный всплеск тут же погас. – Почему не отвечаешь?!

– Спал. Очень устал. Ведь работа выполнена…

– Как «выполнена»?! Где Петр? Где машина?

У меня перехватило дух.

– Как «где»?! Я сделал все, что требовалось, через полтора квартала должны были подсесть Лукаш и Войтек…

– Они ждали больше часа, но безрезультатно, – тусклым, будто со дна глубокого колодца, голосом сообщил Карл. – Такси с Петром и водителем бесследно исчезли. Всю ночь искали, подключили полицию… Бесполезно!

Я ошеломленно молчал.

– Алло?

То, что он сказал, было неожиданно, дико и невообразимо. Вряд ли наше подставное такси уехало в Монте-Карло. Скорей всего, сгорело где-то на окраине. Вместе с водителем и пассажиром. Я вовремя вышел. За квартал до смерти…

– Алло?

– Все понял. Продолжаю работу, – сказал Геннадий Поленов и нажал кнопку отключения.

Глава 6

Блеск и нищета шпиона

Блошиные рынки всюду одинаковы – и в Тиходонске, и в Москве, и в Праге… Ряды, где продают живность: рыбок, хомячков, кошек, собак; поблизости торгуют всевозможными поделками: неважными картинами, деревянными шкатулками, гипсовыми оленями, совами, копилками в виде довольной и богатой свиньи; обязательно есть и местечко, где продают подержанные вещи.

– Это что, настоящее? – спрашивает сухопарый, пожилой белоголовый немец, осторожно трогая портфель, лежащий на потертых досках, явно не привыкших к дорогим товарам.

– Конечно. Настоящая крокодиловая кожа, – смиренно отвечает стоящий за прилавком Геннадий Поленов. – Посмотрите с изнанки, там это хорошо видно… Всего восемь тысяч крон…

Чуть более полная пожилая спутница с фиолетовыми волосами следует моему совету, затем подкатывает глаза и что-то шепчет мужу в большое, заросшее седыми волосами ухо.

– Даст ист фантастиш… – доносится до обостренного слуха бывшего белого сахиба.

«Поняла, что очень дешево… Может, набавить? Ладно, черт с ним, пусть пользуется…» Белоголовый достает деньги.

– А зажигалка? «Монблан», вот фирменный знак… Не курите? Очень похвально! Тогда перчатки. Натуральная лайка…

– О, «феррари»? – оживляется немец. На строгом лице появляется отблеск улыбки.

Я тоже многозначительно улыбаюсь и киваю. Дескать, мы-то друг друга хорошо понимаем…

– И «ламборджини»…

Вряд ли владельцы «феррари» ходят по блошиным рынкам. Справедливости ради надо сказать, что это в полной мере относится и к владельцам «ламборджини». И, тем не менее, купля-продажа престижных апельсиновых перчаток состоялась.

Довольная немецкая пара уходит, зато тут же появляется компания соотечественников. Молодой, довольно упитанный парень со свиными глазками и в турецкой майке «Адидас» интеллигентно интересуется зажигалкой:

– Чо, правда фирма? Или гонишь?

– Зуб даю! Вот, смотри. – Я показываю белую шестиконечную звездочку. – Знаешь, что это? Это вершина того самого Монблана успеха и материального благополучия, которого достиг обладатель столь престижной вещи…

Земляк заинтересованно сопит, но боязнь «кидка» его не покидает.

– Какого еще Монблана?

– Гора такая есть! И всего за пять тысяч крон. А вот часы, «Лонжин» – швейцарские, их самые крутые бизнесмены носят… За пятнадцать тысяч отдам!

Свиноглазый почесывает живот и с превосходством улыбается.

– Китайскую штамповку ты лохам впаривай! А чиркалку эту, со звездочкой, я возьму. Три тыщи, не больше. Это тоже подделка, но сделана клево, буду лохам лапшу вешать…

«Ты и есть первостатейный лох!» – вертится у меня на языке, но я сдерживаюсь, почтительно принимаю купюры и вежливо говорю:

– Покажите ее в любом магазине, вам подтвердят подлинность…

Соотечественники, довольно гогоча, движутся дальше. Слева шумно торгуют якобы золотыми украшениями теплицкие цыгане, справа продает солнечные очки какой-то араб, дальше разложил бусы и куклы ямайский негр. Вот они – зигзаги судьбы! Гурман и сноб Дмитрий Полянский в окружении маргиналов распродает собственные вещи…

Какой позор… Видели бы меня сейчас Галочка или Лера… Хотя, с другой стороны, ничего зазорного тут нет, недаром говорят: не зарекайся от сумы и от тюрьмы… Тьфу, тьфу! Я стучу по дереву.

* * *

Судьба сделала коварный зигзаг пару часов назад, когда выяснилось, что спектакль не закончился, потому что неожиданно к пьесе добавили еще несколько действий. Надо было раздвигать занавес и вновь, изображая радостную улыбку, выходить на авансцену.

Тщательно обшарив карманы своего костюма, я, наконец, обнаружил две смятые бумажки: чеки с бензоколонки, найденные в опустевшем логове анаконды, выставленном на продажу за 670 тысяч евро.

Тщательно разгладив, всматриваюсь в слабо пропечатанные кассовым аппаратом синие цифры. 16 июня в 15.50 некто купил 60 литров бензина, заплатив при этом 1980 крон. Выходит, по 33 кроны за литр. Такова цена «А‑95».

18 июня в 16.30 – очередная заправка: 60 литров, еще 1980 крон. Для маленькой экономной Чехии – это чудовищный расход бензина и непомерные траты. Здесь средний автовладелец пользуется девяносто вторым бензином или дизтопливом и сжигает на своей «шкоде фабии» или «ниссане микро» 60 литров в месяц…

А вот «BMW‑X 5», на котором ездит Лазарев, жрет 12–15 литров «А‑95» на сотню! Значит, за два дня он намотал около 1000 километров! Причем как раз в те дни, когда анаконда почувствовала опасность и обустраивала себе новое логово! Что ж, пожалуй, все сходится…

Я спустился на рецепцию, попросил у симпатичной молодой брюнетки с короткой стрижкой карту Чехии и счет. Карту получил немедленно, а со счетом вышла заминка: прокатав несколько раз мой красивый золотой «Мастер Кард», брюнетка подняла на меня встревоженный взгляд голубых глаз:

– Извините, пан Поленов, но ваш счет заблокирован…

Вот тебе на! Какой негодяй этот Будницкий! А я только-только вжился в роль и научился красиво и значительно подавать золотую карточку, как и подобает богатому белому сахибу! Впрочем, чего ожидать от прожженного банкира? Если бы он не закрывал немедленно счета уволенных работников, то, в лучшем случае, служил бы в концерне «Бета-групп» швейцаром…

– Терпеть не могу эти карточки, вечно с ними какая-то путаница, – небрежно улыбаясь, достаю из внутреннего кармана несколько купюр, жалея, что не перетягал из банкомата хотя бы половину суммы. – Лучше расплатиться наличными.

Тревога в голубых глазах исчезает. Вполне понятно – никто не любит неприятностей и осложнений…

Оплата отеля съела практически всю наличность. Когда я в очередной раз проходил мимо огромного зеркала в холле, то увидел там обыкновенного бомжа – без денег, без работы, без… Нет, все остальное было на месте!

* * *

Руки лежат на руле. Уже без замечательных лайковых перчаток и без «Лонжина». Да и руль другой – не «Мерседеса E200», который хоть и немного устарел, но принадлежал к престижнейшему автомобильному семейств у, а всего-навсего «шкоды фабии», которая, правда, в прокате стоит всего 40 евро за сутки. Поменяв машину, я заехал на первую встретившуюся заправку и показал старые чеки.

– Сын заправился, а после этого застучал движок, хочу в суд подавать…

Пожилой чех надел очки, вгляделся и пожал плечами.

– Мы здесь ни при чем! Видите, вот пробит номер заправки: «26». Смотрим, где она находится…

Морщинистый палец уверенно побежал по карте шоссейных дорог и уткнулся в маленький кружок у австрийской границы.

– Вот, пожалуйста – в Зноймо! Далековато ваш сынок ездил…

Я изучил карту. Действительно, от Карловых Вар до Зноймо – 275 километров. Две поездки в оба конца – как раз набегает тысяча, даже немного больше. Скорей всего, именно туда и переползла анаконда…

И вот я вновь иду по едва различимому следу. Точнее, еду. Экономичная «шкода фабия» бежит довольно резво, если не колотить понты, то вполне можно пользоваться и этой неказистой малышкой… Вокруг спокойствие, красота и порядок. Но я знаю, что и здешнее спокойствие может быть обманчивым. Представляю, в каком напряжении пребывает наша нелегальная сеть…

По обе стороны шоссе лежат ровные, аккуратно расчесанные поля. Солнце уже перевалило зенит и сейчас заглядывает в окошко, подогревая мне правое плечо. Впереди чертит ровную белую линию в голубом небе крохотный серебряный самолетик. Похоже, военный… Каждый пост радарного контроля ПВО посылает ему кодированный радиозапрос: «Ты кто?» А установленный на борту особо секретный блок автоматически посылает кодированный ответ: «Я свой». И полет продолжается. Но если ответ окажется неправильным, прозвучит сигнал тревоги, и в небо взлетят перехватчики или ракета «земля-воздух»… Вот что такое блок кодированного радиоопознавания, который на обыденном языке называется «свой-чужой»… Это стратегическая военная тайна каждой страны. Ибо если противник узнает секрет кодировки, то его самолеты и ракеты смогут беспрепятственно летать в чужом небе. Фотографировать, разбрасывать листовки, сбрасывать бомбы или развеивать бациллы чумы…

«Солнце клонилось к закату, когда в старинный чешский городок Зноймо, расположенный на берегу реки Дыйе, с северо-западного направления въехал недорогой, но качественный автомобиль скромного темно-серого цвета. За рулем сидел представительный мужчина, явно не похожий ни на „новых русских“, ни на „новых чехов“, ни на каких-либо других ничтожных скоробогачиков. У него не было дорогих часов, перстней, золотой цепи на сильной шее, даже багажа никакого не было. Печать бедности и страданий не могла скрыть благородного происхождения мужчины, а изрядно помятый костюм от „Бриони“ свидетельствовал о том, что его владелец знавал и лучшие времена…»

Все-таки зря я не стал писателем! Очень неплохое начало для авантюрного романа… Правда, оно напоминает завязку «Золотого теленка», но кто из литераторов не повторяется! Сейчас даже считается не зазорным дословно скатывать друг у друга или бесконечно копировать чужие сюжеты, называя это римейками и выдавая за творческие достижения.

Зноймо оказался похож на любой европейский город: мощённая булыжником центральная площадь с ратушей, собором и ресторанчиком; вымытые тротуары, свежий запах скошенной травы, старинный замок на горе, магазины с тем же ассортиментом, что в столице, доброжелательные люди…

По привычке я хотел искать приличный отель, но вспомнил, что в моем нынешнем положении шиковать не приходится, и переключился на частные пансионаты.

На стене аккуратно выбеленного двухэтажного дома нахожу объявление на немецком языке: «Есть свободные номера. Добро пожаловать!» Захожу в уютный вестибюль, знакомлюсь с хозяевами – пожилыми, симпатичными супругами Якубом и Терезой. Представляюсь писателем из России, спрашиваю о цене.

Пятьсот крон в сутки, с полупансионом – тысяча. Вполне демократично! Даже более чем… Сразу видно, что хозяева – порядочные люди, лишенные духа стяжательства и наживы. По своей инициативе даю задаток, чем сразу располагаю хозяев к себе.

– О, Лев Толстой, «Война и мир»! – по-русски пророкотал Якуб – крупный мужик в джинсовом, изрядно потёртом, но чистом комбинезоне. Как потом выяснилось, на этом его знание языка и закончилось. А Тереза, невысокая ладненькая старушка, медленно, но без ошибок, добавила: «Добро пожаловать! На втором этаже есть комната как раз для вас!»

– Но я не Толстой, – скромно предупреждает честный Поленов. – И вряд ли напишу гениальный роман. У меня заказ на статью «Зноймо – непризнанная жемчужина Чехии» для одного туристического журнала. Вот она, надеюсь, будет гениальной…

Я говорил по-чешски, хозяева улыбались и кивали, но, по-моему, юмора не поняли и решили, что я действительно гениально прославлю их городок.

– Значит, у нас будет больше туристов? Это хорошо, – кивает Якуб. – Наш Лабиринт – это же чудо света! Обязательно напишите про него, я могу с вами туда спуститься…

– Спасибо, обязательно…

Они проводили меня в просторный двухкомнатный номер с большой квадратной ванной. В меньшей комнате, кроме двухспальной кровати, стояли старый письменный стол и массивное деревянное кресло. В большей – мягкая мебель под светлыми чехлами, журнальный столик и телевизор. Это действительно было то, что мне нужно.

– Сателит принимает русские программы. Вы будете знать все новости, – обнажая в улыбке неестественно белые зубы, сказала Тереза. – Ужин через час, гуляш, кнедлики, закуски…

– Сливовица, – добавил хозяин, подняв палец.

– Вам помочь распаковать вещи? – продолжила Тереза. – Чемодан, наверное, в машине? Якуб сейчас принесет…

– Нет-нет, большое спасибо. Вот все мои вещи, – я показал пластиковый пакет. – Смена белья, бритва… Что еще надо? Я вообще-то неприхотлив…

Супруги перестали улыбаться и переглянулись.

– А на чем вы будете писать? Журналисты всегда возят с собой пишущую машинку, – настороженно спросила пани Тереза.

– У меня компьютер. Очень удобный маленький компьютер… – Я достаю свой «Qtek», раскрываю его, демонстрируя экран и клавиатуру. – Он гораздо лучше пишущей машинки.

– Чудеса! – изумляется Якуб.

Хозяева вновь расслабились и надели свои улыбки.

– Не будем мешать. Располагайтесь.

Не переставая улыбаться, они вышли из комнаты. Я упал в скрипнувшее старыми пружинами кресло. День, начавшийся с прекрасного утра, обещал закончиться прекрасным вечером. То, что произошло днем, между звонком Карла и выездом из Праги, меня будто и не касалось. Может, ничего и не было? Было. Дрожащий в глубине черный шарик расширился до размеров всего организма. Меня затрясло.

Я встал, походил по комнате, посмотрел в окно на пряничную улочку, несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул. Минут двадцать принимал жёсткий контрастный душ, а потом докрасна растёрся большим махровым полотенцем. Хотелось отключиться и несколько дней ничего не делать. Ни о чем не думать. Не принимать никаких решений. Только отдыхать. Но мне не до отдыха.

Когда сделку по продаже «МИГов» расторгли, оказалось, что в наличии не вся партия – только девять самолетов. Десятый, как имеющий серьезные дефекты, списан и направлен на утилизацию. А через неделю на утилизационном участке военного авиазавода произошел взрыв. Когда газорезчик разделывал кресло-катапульту. Знаете, что спасает пилота при аварии? Какая сила выбрасывает его из обреченной машины? Пружины? Гидравлика? Сжатый воздух? Я тоже так думал. Как бы не так! Толовая шашка! Да, да, самая настоящая толовая шашка дремлет под задницей пилота и взрывается, когда он нажимает красный рычаг! Потому последствием аварийного покидания самолета нередко становится повреждение позвоночника у летчика. А в данном случае получил контузию и ожоги рабочий. Ему еще повезло – могло разорвать в куски. Но ведь с истребителя должны быть сняты вооружение, боезапас, приборы – все, что представляет опасность или имеет ценность. А следственная комиссия установила, что с этого образца ничего не снято! Кроме совершенно секретного блока «свой – чужой», местонахождение которого неизвестно! Ключ от российского неба – вот что утащила анаконда! Вот почему я здесь! И вот почему мне нельзя отдыхать!

Надо постараться до завтрашнего утра прийти в форму. Что там Якуб говорил про сливовицу?

* * *

– По-моему, это русские. Они поцарапали мне машину на паркинге, но я увидел, как один выбросил эти чеки…

Я протягиваю заправщику две тщательно разглаженные бумажки.

– Не подскажете, где можно их найти?

Худощавый чех средних лет в синем комбинезоне машинально чешет затылок.

– Да, это русские, – наконец кивает он. – Они у нас заправлялись. Но я бы их не искал…

И на наивный вопросительный взгляд коротко поясняет:

– С ними лучше не связываться…

Но честный и наивный Поленов не унимается:

– Как же так? А кто возместит мне ущерб? Это ведь у них такая большая черная машина?

– Да, «БМВ», – подтверждает заправщик. – Последнее время я ее часто вижу. Похоже, они перебрались в наши края.

– А где они живут?

Человек в синем комбинезоне пожимает плечами.

– Не знаю. Несколько раз видел, как они приезжали вон с той дороги…

Он показывает на узкую шоссейную ленту, ныряющую с основной трассы, в живописный искусственной лесок. На белом указателе отчетливыми черными буквами написано: «Пос. Плага – 2 км».

– Спасибо. Попробую все же их поискать. Двести евро на дороге не валяются… А чего мне бояться? Здесь – закон и порядок!

Под скептическим взглядом заправщика сажусь в машину и сворачиваю на узкое шоссе.

Не очень чёткая подсказка, но я ведь ищу не иголку в стогу сена. И не обычного русского переселенца. Не мог же Лазарев снять квартиру в блочной пятиэтажке или купить рядовой домик, затерявшись среди местных жителей! Нет, анаконде не спрятаться среди обычных людей. Скорее всего, у него большой коттедж с подворьем или, вполне возможно, замок с усадьбой. Да, да, самый настоящий замок! Чехия – скромная и демократичная страна с большой историей, купить старинный замок с парком в десять гектаров здесь можно за четыреста тысяч евро. В шесть раз дешевле, чем в Москве просят за трехкомнатную квартиру… Правда, ремонтом и реставрацией наш друг заниматься не будет. Ему нужно просторное, комфортабельное, готовое к использованию и достаточно уединенное жилье. А таких не так уж и много. К тому же – охрана, прислуга, дорогие машины, – все это привлекает внимание…

Мои умозаключения подтвердились даже раньше, чем можно было ожидать. На полпути до поселка Плага «шкоду фабию» со свистом обогнал широкий чёрный «чероки», из которого голос Шуфутинского на весь свет обещал «порубить в капусту всех врагов». Я пристроился следом. Водитель никаких мер предосторожности не предпринимал, и, отстав на несколько сот метров, я шел за ним, как привязанный.

Перед самым поселком джип уверенно свернул вправо, на узкий проселок, без всяких указателей. Вдали, между деревьями, краснел массивный кирпичный забор. Я проехал ещё сто-двести метров, съехал с дороги и поставил машину за кустами. Внимательно осмотрелся и, стараясь не шуметь, обошел все вокруг, тщательно изучая местность.

Следующие два дня я провел на небольшой скале, метрах в трехстах от интересующего меня дома, возвращаясь в пансионат только на ночь. У Якуба одолжил бинокль, через который, спрятавшись в высокой траве и устраиваясь так, чтобы солнце светило мне в спину, а не отражалось в окулярах, рассматривал огороженную высоким забором большую, тщательно ухоженную усадьбу.

Посередине располагался то ли маленький замок, то ли большой двухэтажный дом. Правое крыло заканчивалось башней, раза в два выше, чем остальное здание. У подножия башни раскинулся жёлто-белый полосатый шатёр, рядом дымился мангал. Прямые асфальтовые дорожки, ровно подстриженные газоны, фонтан у входа, кованые, автоматически открывающиеся ворота. Всюду телекамеры, много охраны. Подтянутые парни в черной униформе – явно сотрудники чешского агентства, несли службу по периметру. Бритоголовые и коротко стриженные качки охраняли территорию внутри. Чувствовали они себя довольно вольготно: играли в карты и нарды, качались в гамаках, прогуливались, возились около мангала. В обеденное время повар в белом халате готовил шашлыки и заносил шампуры в шатер.

Я выставил охране оценку «три». Если десяток хулиганов захочет ворваться на территорию, вряд ли им это удастся. И от воров жилище защищено достаточно надежно. А вот если кто-то надумает застрелить хозяина из снайперской винтовки или шарахнуть по дому из гранатомета, то серьезных препятствий не встретит… Хотя, пока я никакого хозяина не видел. Никто с соответствующими манерами во дворе не появлялся. И я даже не знал – действительно ли нашел логово анаконды…

Но в конце второго дня жизнь в усадьбе оживилась. К воротам подъехали два черных микроавтобуса, какой-то человек, в угадывающемся под пиджаком бронежилете, провел инструктаж с приехавшими бойцами. Бритоголовые и стриженые забросили карты и выстроились у входа в дом. Когда через полчаса из высокой двери вышел осанистый мужчина, они привычно взяли его в кольцо, образуя живой щит, а двое прикрыли шефа настоящими титановыми щитами со стороны возможного выстрела. То есть с моей стороны и со стороны забора. Пожалуй, я поторопился занижать им оценку…

Мужчина шел к машине под столь плотным прикрытием, что я не мог его рассмотреть. Но когда он садился в джип, кольцо на несколько мгновений распалось, и я увидел его лицо.

Это был он. Тот, кого я ищу. Бывший министр-оборотень Лазарев, вернувшийся с того света. Объект розыска под кодовым названием «Анаконда».

Лазарев сел в машину. Через несколько минут кортеж из трех совершенно одинаковых черных джипов выехал за красную кирпичную стену. Впереди занял место один черный микроавтобус, замкнул колонну второй. Выглядело все достаточно солидно и внушительно. Если в дороге джипы станут меняться местами, то уровень безопасности можно будет отнести к высокому. А они, наверняка, станут меняться. Но это меня уже не интересовало.

Кованые ворота закрылись, усадьба опустела. Только черные фигурки внешней охраны маячили на красном фоне забора. Колонна скрылась за деревьями. Очевидно, Лазарев-Старый отправился на «стрелу» с Томашем. Но куда бы ни поехал сейчас Лазарев, меня это уже не интересовало. Хоть пива попить, хоть с девочками покувыркаться. Это его дело. У него еще было время. Правда, не очень много…

Я добрался до пансионата, вернул хозяину бинокль, поблагодарил.

– Пан изучает окрестности? – спросил Якуб, внимательно осматривая меня с ног до головы.

Туфли запылились, к костюму кое-где пристали травинки. Вряд ли было похоже, что я работал в библиотеке…

– Да, надо набраться впечатлений. Сейчас пойду запишу все, что видел…

Запершись в своей комнате, я составил короткий, но емкий отчёт:

«Олимпу. Анаконда установлена и идентифицирована. Проживает в окрестностях города Зноймо. Отдельно стоящая усадьба в пятистах метрах перед поселком Плага. Зевс».

Следовало поесть, но сил не было, и я повалился спать голодным.

* * *

Злодейство имеет разные формы. Маньяк, задыхаясь в волнах патологической страсти, изуверски губит чужие души, пачкается в крови и выделениях, купается в ужасе и предсмертных муках жертвы.

Профессиональный киллер четко и отстраненно выполняет свою работу, которую никогда не называет убийством: «заказ», «дело», «исполнение» – мало ли нейтральных эвфемизмов придумало хитроумное человечество. И, конечно, презирает и ненавидит маньяка. Лихой налетчик, живущий рисковостью и пистолетом, свысока относится к расчетливому киллеру, «берущему бабло за кровь», хотя при случае не останавливается перед пролитием точно такой же крови. А крупный чиновник-взяточник, матерый расхититель или руководитель преступной организации считают себя честными и порядочными людьми, элитой общества, и искренне презирают все три типа уголовников, хотя причиняют не меньше зла и оставляют за собой куда больше трупов.

Характерно, что, когда гремит гром расплаты, только не ценящий ни своей, ни чужой жизни налетчик хватается за оружие. Все остальные, как правило, покорно протягивают руки навстречу наручникам. Отпетый злодей – миллионер, хозяин огромной корпорации – дерется с полицейскими, прыгает по крышам и отстреливается только в неправдоподобных, хотя и красивых голливудских фильмах.

Но когда в задержании используется спецназ, такие тонкости не учитываются. Крепкие, затянутые в черные комбинезоны с надписью «Police» и в шлемах с забралами парни атаковали логово анаконды с трех сторон. По складным лестницам перелезли через высокий забор, распахнули ворота, впуская автобус с затянутыми проволочной сеткой стеклами – оттуда мгновенно высыпались еще два десятка бойцов, которые быстро окружили дом и принялись умело вскрывать дверь.

Дисциплинированные чешские секьюрити мгновенно подняли руки и без напоминаний легли на газоны, сохранив себе нервы и здоровье. Внутренняя охрана, состоящая из отмороженных русских качков, испытывала иллюзии насчет хваленой европейской гуманности и безграничной демократии, а потому вела себя по-разному. Но спецназовцы сноровисто выбивали все глупые заблуждения прикладами коротких автоматов, локтями, коленями и каблуками тяжелых ботинок. Через три минуты бритоголовые и коротко стриженные были приведены к общему знаменателю, смирно валялись на земле, пачкая окровавленными мордами чистый асфальт, закрывая ладонями затылки и печально приходя к выводу, что все силовые подразделения мира одинаково недемократичны.

Тем временем основная часть спецназовцев проникла в дом и захватила Анаконду. Хотя ждать от Лазарева физического, а тем более вооруженного сопротивления не приходилось, исключений в методике захвата для него не делалось и принцип экономии силы не применялся. Когда черные фигуры вытащили задержанного на улицу, бывший министр имел жалкий вид. За скованные руки его бесцеремонно тащили к автобусу, растрепанная голова почти касалась асфальта, оставляя на ровной серой поверхности цепочку кровяных пятен.

Да, господин министр, против государства не выстоит ни анаконда, ни ее охрана. Семь минут – и все закончилось…

Хотя нет, еще не все.

Я выхожу из-за деревьев, осматриваюсь, оценивая обстановку. У ворот усадьбы стало довольно оживленно: понаехало полицейское начальство в форме и штатском, откуда-то появились корреспонденты с фотоаппаратами и даже автобус с надписью «Евроньюс» нацелился телекамерами на логово анаконды. Вряд ли кто-то из них имел целостное представление о происходящем. И, скорей всего, никогда его не получит. От дороги подтянулись обычные зеваки из Плаги, которые тем более ничего не знали, мало что понимали, но оживленно обсуждали увиденное.

Я иду сквозь толпу, напоминающую пирог из трех слоев. И в каждом свои разговоры.

– Какой-то миллионер, он недавно купил этот дом…

– Говорят, русский. У него здесь охранников больше, чем у президентского дворца…

– Не помогла охрана. Наверное, наркотиками торговал…

– Сделай крупный план вон того, высокого, похоже, он главный…

– Надо взять интервью, или хотя бы получить комментарий…

– А этот кусок, где выводят задержанного, смонтируйте для вечерних новостей…

– Его разыскивал Интерпол, а вчера русские официально обратились с просьбой об экстрадиции и сообщили адрес…

– Интересно, как они узнали?

– Ничего удивительного, у них везде свои люди…

Последнюю фразу произносит высокий человек в модном, тщательно отглаженном плаще. Он стоит ко мне спиной среди старших полицейских чинов, я вижу только прижатые к голове уши и легкую седину в коротко стриженных волосах. Есть в его облике что-то знакомое, и запах «Серебряного эгоиста» будоражит память и настораживает…

– Да нет, вряд ли, сейчас не те времена, – не соглашается полный полковник с красным лицом.

– Здравствуйте, пане! – приблизившись вплотную, вежливо говорит скромный Геннадий Поленов.

Полицейские разворачиваются, шесть пар строгих глаз буравят пришельца. Судя по всему, они не считают его скромным. Скорей дерзким и наглым. Бесцеремонно подойти к полицейским руководителям и перебить их разговор – что это, если не наглость?

Но простодушный Поленов не понимает своей ошибки, он смотрит в холодные серые глаза с испытующим прищуром и широко улыбается высокому мужчине.

– Здравствуйте, Ян! Или Мирослав? Рад вас видеть.

Двое униформированных и трое штатских удивленно переглядываются.

– Вот и подтверждение моих слов! – говорит Ян-Мирослав коллегам. Потом переводит взгляд на меня. – Я так и знал, что без вас тут не обошлось!

Поленов неопределенно пожимает плечами. Этот жест можно истолковать как угодно. От: «Да, не скрою, я приложил руку к этому делу!» До: «Понятия не имею, что вы имеете в виду!» Причем, в совершенно равной степени.

– Я ищу того, кто командует операцией, – сообщает Поленов.

– Зачем? – не очень доброжелательно спрашивает краснолицый полковник. У него вид добросовестного, но недалекого служаки. Похоже, вид не обманывает, раз его не настораживает необъяснимая настойчивость странного русского.

– Я командую, – говорит Ян-Мирослав. – Слушаю вас.

Поленов подходит вплотную, приподнимается на носки и шепчет прямо в прижатое к голове ухо:

– Вам привет от Зевса.

Мой знакомец мрачно кивает.

– Так я и думал.

В это время подходит квадратный спецназовец в черном комбинезоне, на который надет черный противопульный жилет. Шлем с забралом он снял и держит в руках.

– Все в порядке, пан полковник, – докладывает он краснолицему. – Мы перевязали ему голову и разъяснили основания ареста. Можно отправлять.

Полковник вопросительно смотрит на Яна-Мирослава.

– Отложите отправку! – командует тот. – Отведите этого пана к арестованному и оставьте с ним наедине.

На красном лице полковника отражается удивление. Спецназовец, как и положено при его профессии, остается невозмутимым.

Контрразведчик хлопает меня по плечу и добавляет:

– Предварительно досмотрите пана. Изымите любые предметы: часы, ручку, зажигалку, очки…

Вот те на! За кого он меня принимает? За киллера с малогабаритным «ДИМ‑2» в кармане?

– И расставьте своих людей снаружи, чтобы избежать неожиданностей…

Да, доверием к честнейшему Геннадию Поленову Ян-Мирослав так и не проникся. И предельной искренности не оценил. Даже обидно!

Теперь полицейские начальники смотрят на меня как на террориста со взведенной бомбой на поясе. Чтобы успокоить их, я улыбаюсь – мирно и печально.

– Расставьте руки и ноги, пан, – привычно приказывает командир спецназовцев.

* * *

Четыре бойца в черном выпрыгнули мне навстречу и присоединились к своим товарищам, взявшим автобус в плотное кольцо. Я зашел внутрь. Здесь густо пахло табаком, амуницией и оружейной смазкой. Заплетенные проволочной сеткой стекла задерживали не только камни и бутылки, но и солнечный свет.

В полумраке на первом сиденье горбился некогда холеный, властный и вальяжный человек, который совсем недавно и головы бы не повернул в мою сторону. Сейчас, со скованными руками и забинтованной головой, он таким не выглядел. И внимательно рассматривал Геннадия Поленова, который не производил впечатления важного и властного, но, тем не менее, вызвал массовое перемещение охранников.

– Как дела, брателла? – по-свойски спросил я. – Перетерли с Томашем? Кабаки поделили? Ну и славненько. Это как раз уровень федерального министра!

Лазарев оторопел, потом удивился, потом растерялся.

– Кто вы? – задал он самый банальный вопрос из всех возможных.

Я сел напротив.

– А как ты думаешь? Ну-ка, напрягись!

– А‑а‑а, – он кивнул. – Вы тот шустрый малый, с которым я, якобы, охотился на носорогов!

– Да. И которого вы безуспешно пытались убить, – я вернулся к приличному тону. Интеллигентному, воспитанному человеку трудно изображать бандита. Хотя мне приходилось изображать кого угодно.

– А несколько убийств удались. Не могу вас с этим поздравить…

– Ерунда! – Лазарев пытается вернуть себе обычный вельможный вид. – За что меня арестовали на территории суверенного государства?

– Успокойтесь, уважаемый, вы же все-таки не чешский министр! Да и вообще не министр. Вы – беглый преступник, разыскиваемый Интерполом. Вас ждет российский суд. И американский, кстати, тоже.

Он морщится.

– Где мой адвокат? Я не совершил ничего противозаконного!

– Об адвокате позаботится ваш друг Будницкий. И насчет законности кражи трехсот миллионов долларов он с вами поговорит. Меня это мало интересует.

– Что же вам надо?

Я наклоняюсь вперед. Наши лица почти соприкасаются. Я чувствую его страх. А он должен чувствовать мою ярость и готовность разделаться с ним немедленно – прямо здесь и сейчас.

– Идентификатор. Радиоопознаватель. Блок «свой – чужой». Быстро. У вас тридцать секунд.

– Что за чушь?! Какой еще идентификатор? Вы меня с кем-то путаете!

– Тот, который ты не успел продать!

Игры в интеллигентность закончились. У меня забрали все, что было в карманах, вытащили ремень из брюк, даже английскую булавку откололи с отворота лацкана. Но руки у меня остались. И специфические навыки тоже.

Я хватаю экс-министра за шею. В последнее время несостоявшиеся гинекологи и просто сексуально озабоченные типы много рассуждают и пишут о некоей «точке G», якобы скрытой в интимном месте прекрасной половины человечества и способной многократно усиливать удовольствие от… гм, скажем, от близкого общения. Рассуждая логически и опираясь на собственный скромный опыт, я пришел к выводу, что это обычная спекуляция, плод воспаленных фантазий, и никакой «точки G» в природе нет.

А вот точка «Q» как раз существует, хотя о ней никто не слышал, разумеется, кроме людей, прошедших специальную подготовку. Я нащупал ее большим пальцем, придавил. Лазарев замычал и задергался. Удовольствия он точно не ощущал. А ощущал накативший ужас неминуемой смерти, которая действительно должна была наступить, если я не уберу палец в течение тридцати секунд. Но я убрал его почти сразу. Все-таки я имел дело не с настоящей анакондой, а с червяком, выдававшим себя за анаконду.

– Ну?!

У него побелело лицо, посинели губы, расширились зрачки, и глаза чуть не вылезли из орбит.

– В Лабиринте, – с трудом шевеля распухшим языком, произнес замаскированный червяк. – Третий уровень, базальтовый зал, справа, за плитой…

– Ну и хорошо, я знал, что мы найдем общий язык, – сказал я, вставая и отряхивая ладони. – Рад, что не пришлось вас убить. Не хочу марать руки…

Он уронил голову на грудь. Сегодня у экс-министра был не самый лучший день. Но еще и не самый худший. А если кто-то захочет пожалеть беднягу, то это буду не я.

После спертого полумрака салона осеннее солнце показалось нестерпимо ярким. Мне вернули вещи, и, вдев ремень в спадающие брюки, я ощутил себя намного увереннее.

Автобус повез Лазарева в тюрьму. Завтра его доставят к московскому самолету и передадут нашему спецконвою. Теперь слово за российским правосудием. Как оно прозвучит, предсказать сложно. Возможно, министру-расхитителю дадут десять лет, а возможно – оправдают за недоказанностью вины.

Нет, скорей всего, обойдутся без крайностей, решение будет «взвешенным», или, как говорит неискушенный в юриспруденции, но мудрый российский народ: «Ни вашим, ни нашим». Например, четыре года лишения свободы… условно. И все удовлетворены: обвинение, защита, да и сам подсудимый. Хотя… В данном случае, кроме весов Фемиды будут задействованы и весы справедливости консорциума «Бета-групп», на одной чаше которых лежат украденные триста миллионов долларов. Это меняет дело в корне. Лазарев может просто-напросто не дожить до суда: сердечный приступ, падение с двухъярусной шконки, самоубийство… Впрочем, меня Лазарев-Старовойтов уже не интересовал.

На поляне перед коваными воротами было, как обычно, пустынно. Разъехались газетчики и телевизионщики, разошлись зеваки, исчезли машины – только черный «БМВ» с тонированными стеклами стоял рядом с «мерседесом» полицейской раскраски. Я не спеша направился к дороге. Легкий приятный ветерок обдувал разгоряченное лицо и шелестел кронами деревьев. Пели птички, радуясь яркому солнышку и последним теплым денькам.

– Дмитрий! – раздался сзади знакомый голос.

Геннадий Поленов не отреагировал: его это не касалось.

– Господин Поленов! – поправился голос, и я, естественно, немедленно обернулся. Из черного «БМВ» вышел Ян-Мирослав, без плаща, но в идеально отглаженном костюме.

– Как вы это делаете? – без обиняков спросил он.

– Что делаю? – удивился честняга Поленов.

Ян-Мирослав испытующе, но мягко, буравил меня взглядом изрядно потеплевших глаз.

– Команда на ваше освобождение пришла с самого верха. – Он показал пальцем в голубое, с легкими облачками небо. – И указание содействовать в сегодняшнем аресте – тоже. Это даже не уровень взаимодействия между спецслужбами, это гораздо выше… Похоже, наши президенты договорились между собой! Значит, вы – особоуполномоченный эмиссар с неограниченными правами? А мы обошлись с вами совсем непочтительно, и я лично наболтал много глупостей… Но мы совершенно ничего не знали! Хотелось бы загладить эту досадную ошибку. Чем мы можем вам помочь?

Поленов неловко улыбнулся.

– Так как вас все-таки зовут – Ян или Мирослав?

Контрразведчик подтянулся и щелкнул каблуками.

– Полковник Войтех Прохазка! – представился он. – Извините, это конспирация…

– Ничего, Войтех, ничего, я тоже представляюсь девушкам по-разному… То Геной, то Колей, а иногда даже Сережей…

Полковника Прохазка такой ответ немного удивил, но он постарался это скрыть, выясняя главное.

– Значит, мое предположение правильно? И ваш Президент действительно звонил нашему?

Геннадий Поленов огляделся по сторонам, почесал в затылке и придвинулся поближе.

– Но вы никому не расскажете, пан Войтех?

– Слово офицера! Я ведь понимаю уровень секретности этой информации!

– Тогда ладно…

Я еще раз оглянулся и понизил голос.

– Дело в том, что я всегда езжу через одну и ту же турфирму – «Розовая мартышка». Потому что Президентом в ней мой сват – Степа Будницкий. Он всегда мне хорошие скидки делает, и вообще помогает… А когда меня в каталажку посадили, да еще, извиняюсь, три года пообещали, я ему и позвонил. Помните, с вашего телефона?

Лицо пана Войтеха менялось на глазах.

– А он, наверное, вашему президенту перезвонил. Вы от какой турфирмы работаете?

Войтех Прохазка налился кровью, развернулся и сел в свой черный «БМВ». Взревел мотор, машина резво рванула с места. Следом помчался полицейский «мерседес». Теперь ничто не мешало мне наслаждаться райским пением птиц.

* * *

– Это замечательное, уникальное место, такого нет нигде в мире, – с энтузиазмом рассказывает пан Якуб.

Мы с ним сидим за столом, едим утку с тушеной капустой и кнедликами, пьем сливовицу и темно-красное моравийское вино. Для полного комплекта недостает выдержанного местного пива, но умеренный Геннадий Поленов не настаивает на расширении ассортимента напитков. Все хорошо в меру.

Телевизор показывает криминальные новости. Тереза что-то вяжет. Классическая идиллия европейской глубинки.

– Система связанных между собой залов, четыре уровня, протяженность больше тридцати километров!

– Но тэ да![42] – вежливо восклицаю я. Якуб кивает.

– Когда-то император Сигизмунд хранил здесь свои сокровища, потом больше ста лет там были винные подвалы… Прозит!

Якуб опрокинул рюмку сливовицы, закусил капустой и принялся ловко объедать утиную ножку. Я последовал его примеру.

– В окрестностях Праги обнаружено брошенное такси с трупом неизвестного мужчины в багажнике, – на экран крупным планом выплыло лицо моего недавнего знакомца Петра. Глаза его были закрыты. – В числе зарегистрированных такси данная машина не значится…

– До пенсии я двадцать лет водил туда туристов, – продолжал хозяин. – Изучил каждый уголок. Как-то, еще в молодости, на спор спустился без фонаря на третий уровень, нашел там бутылку коньяка и поднял наверх!

– За вас, пан Якуб! – Аппетит пропал, и настроение испортилось, но я бодро чокаюсь с ним густым вином. – Мне очень нужно осмотреть ваш замечательный Лабиринт. Сделать там хорошие фотографии… Это будет прекрасная реклама!

– Отлично, тогда завтра и пойдем! – Рука Якуба задумчиво зависает между двумя бутылками. – Сливовицу или вино?

Пан Поленов скромно потупился.

– Если совсем понемногу, то можно и того, и другого…

* * *

Оказывается, самый длинный и запутанный лабиринт как раз на третьем уровне. Экскурсантов водят только на первый – там всего четыреста метров и два разветвления. А на третьем – десятки километров и сотни переплетений!

Все это мне рассказал Якуб по дороге вниз. Заодно вспомнил множество занятных историй, которые должны были развеселить наши сердца, успокоить нервы и придать мыслям легкость и беззаботность.

– … В начале семнадцатого века какая-то тварь разорвала на куски двух хранителей императорской сокровищницы. Стражники обшарили все закоулки, но ничего не обнаружили. Правда, на четвертом уровне, в полу, нашли странную расщелину, уходящую вертикально вниз. Ее забили камнями, кинжалами и битым стеклом, с тех пор подобные случаи не повторялись… Или не становились широко известны… Многие считают, что неизвестные хищники живут глубоко под землей и иногда поднимаются ближе к поверхности…

– Да, интересно…

Воздух сухой, отчетливо пахнет пылью. Наши голоса глухо отдаются под невысокими сводами. И шаги тоже. Шаркающий шаг моего проводника и уверенная поступь Геннадия Поленова. А что это за спиной? Неужели кто-то идет следом? Или обычное эхо?

Коридор с заметным уклоном идет вниз. Только что мы миновали черный провал второго уровня. Становится ощутимо прохладно. Мой фонарь освещает спину Якуба, на которой болтается широкая зеленая куртка. Луч его фонаря выхватывает неровные, бугрящиеся тенями стены и растворяется в непроглядном мраке. А голос завихряется под потолком и будто усиливается неведомым резонатором:

– … Оно пугает, водит, обманывает… То огоньками, то голосом, то видением каким… Тогда и уровни перепутаются, и не понимаешь, где находишься… Пошел человек, а обратно не пришел… Вы меня слушаете?

– Конечно, слушаю! Очень интересно.

– … Вот в шестидесятых годах здесь пропали три самодеятельных спелеолога, спасатели обыскали весь лабиринт – напрасно, никаких следов! А в двухтысячном нашли их скелеты, причем совсем рядом, примерно там, где мы сейчас идем…

Опять шаркающий звук за спиной. Резко разворачиваюсь, свечу фонарем назад. Никого. Перевожу дух, вытираю со лба холодную испарину.

– Очень интересно, пан Якуб! А еще что-нибудь ужасное здесь случалось?

– Да, много…

Проводник вздыхает. По-моему, он утратил значительную часть обычного оптимизма.

– Очень неприятные места. Когда-то я на спор спускался без света на второй уровень, за бутылкой коньяка… Тогда у меня появилась седина на висках…

– Вы же рассказывали, что на третий?

Якуб вздыхает еще раз. И заметно уменьшает шаг.

– Это я прихвастнул. Ни один человек не спустится без света на третий. Да, честно говоря, второй – тоже выдумка. Первый – это да. Это правда. Я спускался в темноте на первый. Что тоже нелегко, поверьте…

Он останавливается, прислоняется к стене и, тяжело дыша, прижимает руку к груди.

– Запыхался… Честно говоря, я давно не ходил сюда. Лет пять, если не больше…

Наверняка больше – когда зеленая куртка еще не болталась на нем, как на вешалке.

– … Тут почти нечем дышать. Вы не чувствуете?

– Чувствую.

Я вслушиваюсь в тишину, теперь мне кажется, что звуки доносятся спереди. Напрягаю слух, но ничего не слышу. Если кто-то и шел, то сейчас он остановился. Или свернул за угол.

– Придется вернуться. Завтра я найду вам проводника помоложе. Извините…

– Не беспокойтесь, пан Якуб! – буднично говорит честный и прямолинейный Поленов. – Я сам дойду до третьего уровня. Хочу сделать пару снимков в базальтовом зале. Они должны очень хорошо смотреться в журнале…

– Что вы, что вы! – слабо замахал свободной рукой Якуб. Он продолжал держаться за сердце. – Это совершенно невозможно! Вы попросту заблудитесь…

Точно, заблужусь… На фиг мне лезть в неизвестное подземелье? Можно написать в отчете, что точка поставлена – и дело с концом! А сейчас подняться к теплу и свету, привести в чувство доброго старика, накатить с ним по рюмочке сливовицы и отправляться в Прагу. Может, успею на московский самолет… Как здорово сидеть в мягком кресле и рассматривать в иллюминатор проплывающие облака!

Геннадий Поленов вздыхает.

– А мы договоримся так: если через три часа я не выйду, вы сообщите спасателям. Я буду идти как положено – только по одной стороне, ставить метки… Найдут! Только расскажите, как найти базальтовый зал?

* * *

Читать про Лабиринт в путеводителях – это одно. Сразу представляется цивильный туристский маршрут, с лампочками под потолком, отполированными скамейками вдоль стен, информационными щитами, указателями и лотками, продающими мороженое и кока-колу. А когда идешь в первобытной темноте, вдоль вековых стен, которых не касался инструмент человека, напрягаешься от непонятной тени впереди и настороженно слушаешь звуки за спиной – это совсем другое. Лабиринт упоминается в древних рукописях с тринадцатого века, сколько лет подземелью на самом деле, один Бог знает. А его вечный оппонент мог бы рассказать, какие леденящие душу истории разыгрывались здесь на протяжении семи веков.

Я шел довольно быстро и по моим прикидкам уже давно должен был достигнуть третьего уровня. Но его все не было. Иногда в голову приходила дурацкая мысль: что я промахнулся, проскочил мимо ответвления на третий ярус и теперь несусь то ли к четвертому, то ли к центру земли, прямо в преисподнюю! Хотелось развернуться и пойти назад в поисках пропущенного прохода, приходилось делать над собой усилие, чтобы продолжать путь в объятия Князя Тьмы…

Вдруг рыскающий от стены к стене луч провалился в черноту. Я резко остановился и осветил открывшийся провал. Овальное отверстие с неровными краями, около трех метров высотой и два с половиной в ширину. Тот ли это ход, который мне нужен? Прямой скальный тоннель напоминает дуло гигантской пушки. Кто-то рассказывал, что в орудие главного калибра крейсера «Бисмарк», согнувшись, входил худенький юнга и медной щеткой чистил нарезы. Наверное, это вранье.

Осторожно вхожу в тоннель.

Ощутимо тянет легким ветерком. Мои собственные шаги гулко отдаются от стен, в луче фонаря прыгают мириады пылинок. Почему они не лежат под ногами? Что-то мне не нравится во всем этом. Не знаю что. Останавливаюсь, вслушиваюсь в обрывки звуков, кружащиеся вокруг. Эхо. Или нет? Нет, точно эхо! Им нет смысла идти за мной: достаточно подождать на полдороге. Или наверху, у выхода. В зависимости от того, кто меня ждет.

У меня хорошая выдержка и крепкие нервы. Но сейчас я испытывал страх. Противный холодок полз по ложбинке вдоль позвоночника – от крестца, между лопаток, по шее, потом перебрался на затылок, встопорщив коротко подстриженные волосы.

В хищных подземных монстров я не верил. Хотя одно дело – не верить в них вообще, а другое – не верить здесь, в древнем подземелье, на глубине добрых семидесяти метров, особенно после красочных и очень убедительных рассказов доброго дядюшки Якуба.

И все-таки не призрачные обитатели глубин вызывали такую реакцию. В нашем деле опасность всегда исходит от реальных людей!

Разворачиваюсь, резко возвращаюсь назад, пронзая лучом непроглядный мрак. Никого.

А если кто-то шел впереди?

Кто? И зачем?

На третьем ярусе сильнее пахнет пылью. Здесь лабиринт выглядит по-другому: довольно высокие пещеры, переходящие одна в другую. Кое-где с потолков свисают сталактиты.

Я шел по всем правилам спелеологов: ставил мелом стрелки на правой стене по ходу движения и крестики у проходов, которыми не воспользовался. Мел мне дал Якуб, он же объяснил правила. Но я их и так знал.

Время остановилось. Черные тени подземных хищников подстерегали меня за углами. Кастет сидел в кулаке, как влитый, но он придавал мало уверенности. Я шел на автомате к цели, которая вполне могла оказаться призрачной. Лазарев мог соврать, мог подвести к мине-сюрпризу, да мало ли еще какую гадость мог он выкинуть! Но я надеялся на точку «Q». Только специально тренированный или очень волевой человек мог соврать при таком воздействии. Ни на того, ни на другого он похож не был.

Ясно, что прятал идентификатор не сам Лазарев, а кто-то из его подручных. Вчера их всех задержали. А сегодня, после проверки, наверняка выпустили. Что сделает тот, кто спрятал прибор? Может, просто унесет ноги. А может, придет забрать его…

Я свернул в третий проход направо, миновал шесть залов. В последнем стены сходились вверху вытянутым треугольником. Якуб так и сказал: «Шестой зал узкий, с клинообразным потолком, а потом резкое расширение и переход в базальтовый. Он высокий и просторный. Конечно, базальтом там и не пахнет: просто структура стен отдаленно напоминает застывшую лаву…»

Но на эти нюансы мне плевать. Важно другое: не ждет ли меня там подручный Анаконды? Стены раздвинулись, узкое пространство треугольника стало расширяться. У входа в базальтовый зал я замешкался. Потом набрал полную грудь воздуха и угрожающе крикнул:

– Стой! Руки вверх! Выходи спиной вперед!

– Ой! Ерх! Ед! – грозно раскатилось под высоким сводом.

Возможно, со стороны это выглядело по-дурацки. Но крик мне ничего не стоил и вреда принести не мог. А пользу – мог. Он отразился от высокого потолка и, затухая, еще раз прокатился по подземному пространству:

– Ой… Ерх… Ед…

Как и следовало ожидать, ничего не произошло. Но почувствовал я себя уверенней. Посветил вдоль правой стены. Груда осыпавшихся камней, большая каменная плита, рядом еще одна, треснутая посередине.

– Выходи, кому сказал! – подбадривая себя, гаркнул я и шагнул в базальтовый зал. – Стреляю без предупреж…

И тут же из темноты раздался хриплый голос:

– Не стреляйте! Я без оружия!

Чудовище с оскаленной пастью, вынырнувшее из темноты в световое пятно моего фонаря, произвело бы не большее впечатление. Волосы встали дыбом, клацнули зубы, обрывая не законченную фразу… Но смельчак Поленов быстро взял себя в руки.

– Стой на месте! Освети себя! Подними руки!

– Я ничего не сделал, – метрах в десяти вспыхнул фонарь, освещая крупную фигуру и лицо черепа: торчащие белые скулы, темные провалы глазниц…

Голос был немного испуганный, но это ничего не значило.

– Спиной вперед!

Незнакомец выполнил и эту команду. Похоже, он не играл, усыпляя мою бдительность. Скорей бесплатный крик действительно напугал его и подавил волю. Впрочем, у таких людей шок быстро проходит.

– Где прибор?!

Секундная пауза.

– Он здесь, на земле… В мешке…

– Освети… Так, доставай его. И без резких движений!

Я подхожу ближе, выставив остронаправленный луч, как готовую к выпаду шпагу. Незнакомец одет в широкие штаны и спортивную куртку, у него широкая треугольная спина, мощная шея и коротко стриженный затылок. Это явно один из подручных Анаконды. Даже на вид он очень силен, и в честной схватке мне с ним не справиться. Хорошо, что честности в данной ситуации от меня никто не требует. Как, впрочем, и от него. Нагнувшись, он распаковывает пластиковый мешок.

– Быстрей шевелись!

Но он уже вынимает металлический ящик, выкрашенный темно-зеленой краской, как все приборы военного назначения. Размеры его я знаю: 30 × 20 × 15 сантиметров, вес – 9,5 килограммов. Складная сумка, которую я взял у Якуба, вполне могла его вместить. Особенно если бы я действительно собирался выносить блок из лабиринта…

Освещаю ящик со всех сторон. Штекерные разъемы на торцовых поверхностях, узел крепления внизу. Сбоку трафаретная надпись черной краской: «ВВС России». И еще одна – красная: «Особо секретно!»

Да, это точно он – ключ от российского неба! Его мало кто видел, а уж за пределами воинских частей – тем более. Если быть совсем точным, то такой случай был только однажды. Двадцать пять лет назад лейтенант ВВС СССР Гносенко угнал новейший высотный истребитель-перехватчик «МИГ‑25П» в Японию. Через месяц самолет вернули – разобранным на части, в деревянных ящиках. За это время американские спецы изучили все важнейшие конструктивные решения суперсовременной боевой машины, сделали пробы металла, скопировали все схемы, в том числе и радио-код блока «свой – чужой». Через некоторое время достижения советской авиаконструкторской мысли нашли воплощение в «Фантоме F‑4». А перестройка всей системы радиоопознавания обошлась СССР еще дороже, чем разработка нового истребителя! Таким образом, один предатель нанес обороноспособности государства невосполнимый ущерб… Сам Гносенко получил политическое убежище и гражданство в США, несколько лет наслаждался обеспеченной жизнью в самой процветающей и богатой стране, но – надо же! – попал под угнанный грузовик! Ничего удивительного: в царстве изобилия много автомобилей, но много и угонщиков. Диалектика! В мире чистогана нет места духовным ценностям, а этого он не учел. Наверное, плохо учил диамат. И забыл присягу, особенно последнюю ее фразу: «Если же я нарушу эту торжественную клятву, то пусть меня постигнет суровая и заслуженная кара…»

А как у этого накачанного ублюдка с идеологической подготовкой? Знает ли он права и обязанности гражданина Российской Федерации?

– Зачем тебе прибор? – спросил я у треугольной спины и сделал шаг вперед. – Ты хоть знаешь, что это такое?

Широкие плечи недоуменно дернулись вверх-вниз.

– Мне плевать. Я знаю, что он стоит пару миллионов «зеленых». А раз шефа «свинтили» – зачем добру пропадать?

Ответ мне не понравился. Этот урод столь же дремуч, как размазанный по асфальту в далеком Мэриленде перебежчик Гносенко. Еще мне не понравились изменения в его голосе. Испуг исчез. Уверенные обертоны свидетельствовали, что он снова в хорошей психологической форме. И уже понял, что я один, а значит, шансы равны, даже если у меня действительно есть пистолет. Если… В чужой стране с оружием напряженка.

– Хочешь, поделим их пополам? – закинул примитивный крючок прихвостень Анаконды. – Тебе миллион, и мне миллион? Договорились?

Нет, ублюдок не знал Конституции, ему было наплевать на обороноспособность страны, он прислуживал министру-оборотню, больше того, он считал меня конченым идиотом! И как его земля носит? Точнее, как его выдерживает третий уровень?

– Договорились? – поторопил он и вполне мотивированно начал поворачиваться. Чтобы щедрой улыбкой одарить нового друга. Или умело сломать ему шею.

Каюсь, я не сказал: «Нет!» – как делают благородные герои в кино, перед тем, как застрелить негодяя. Я даже не стал создавать ему равных условий для честного поединка. Не выкинул магазин из пистолета, не выщелкнул патрон из ствола, чтобы биться на голых кулаках, подобно всем этим киношным дебилам, простите, благородным рыцарям. Единственное, что меня оправдывало, – это то, что у меня не было пистолета, и я при всем желании не мог совершить подобную глупость.

Я просто снова шагнул вперед и изо всех сил ударил в широкую спину, ниже правой лопатки. Утяжеленный кастетом кулак спрессовал могучие мышцы, стальные шипы прогнули ребра, раздался отчетливый хруст, атлет издал рык раненого льва и тяжело упал на колени. Вооруженный кулак взлетел к невидимому в темноте потолку и снова обрушился вниз, как паровой молот, на этот раз сломав обладателю особо секретного прибора левую ключицу.

– За что?! – прорычал он и обессиленно повалился набок. Теперь его следовало добить или, по крайней мере, обыскать. Но со сломанными ребрами и ключицей даже самый опытный боец не представляет опасности. Поэтому я ограничился вербальным воздействием.

– За то, что не знаешь Конституцию! – назидательно сказал знаток всех конституций мира Геннадий Поленов.

И наклонился к блоку «свой – чужой».

* * *

Наверху меня ждали напуганный Якуб и три полицейских в штатском.

– Пан Поленов? Мы должны вас обыскать!

– Без санкции суда? – щурясь на солнце, удивился законопослушный Геннадий Алексеевич.

– Можно получить санкцию, но тогда вам придется пару часов посидеть в участке…

– Вы меня убедили. Но вчера меня уже обыскивали. Я чист, как геморрой Дюймовочки!

Поленов привычно расставил руки. Как любой честный турист, он не имел при себе запрещенных предметов. Даже разрешенный, хотя и предосудительный, кастет лежал в одной из расщелин третьего уровня. И полицейские быстро в этом удостоверились.

– Что вы искали в Лабиринте? – спросил старший с суровым лицом настоящего копа.

– Ровным счетом ничего, – развел руками Геннадий Алексеевич.

– А зачем брали с собой сумку?

Я смотрю на хозяина пансионата. Он понуро опускает голову. «Ай‑ай‑ай, пан Якуб, нехорошо ябедничать!»

– Хотел набрать красивых камней для бассейна. Но потом передумал: трудно выносить наверх такую тяжесть.

– А где же сумка?

Поленов пожимает плечами.

– Потерял. Но я за нее заплачу!

Полицейский с суровым лицом отходит в сторону и звонит по телефону. По обрывкам фраз понимаю, что меня рассчитывали взять с поличным на выходе из Лабиринта. Мне становится обидно. Полиция тоже считает меня идиотом. А ведь я нарочно взял эту дурацкую сумку, чтобы они именно так и подумали. И не лезли за мной, а спокойно ожидали снаружи, не мешая мне делать то, ради чего я и полез в подземелье. Как я задумал, так и вышло. Кто же из нас идиот? Но вслух я этот вопрос никогда не произнесу: зачем оскорблять представителей власти суверенной страны?

– Вам придется проехать с нами в участок, пан Поленов, – сообщает полицейский, закончив разговор.

– Пожалуйста, моя совесть чиста, – киваю я. – Но я хочу кое-что вам сообщить…

– Что именно? – насторожился суровый.

– Внизу я встретил своего соотечественника. Он… упал и ушибся, – все-таки Геннадий Поленов умеет выбирать деликатные формулировки. – Ему нужна помощь…

Суровый насторожился еще больше.

– А что он там делал?!

– Не знаю. Только…

Полицейские превратились в слух.

– Только у него какой-то военный прибор. Написано, что российский. И особо секретный!

У полицейских вытягиваются лица, как будто я вынул из кармана гранату с выдернутой чекой.

* * *

Уже четыре часа я томлюсь в камере полицейского участка. Трезвый, относительно чистый и приличный, в отличие от двух в дупель пьяных соотечественников с разбитыми в кровь физиономиями. Они задержаны за драку на улице, но за решеткой объединились, почему-то считая, что я не патриот России, и норовя преподать мне уроки любви к родине. Сейчас оба развалились на удивительно чистом для подобного места полу и думают о чем-то возвышенном, во всяком случае, материться они перестали как по мановению волшебной палочки. Еще два местных бомжа ведут себя тихо и спокойно, сидят на привинченной к стене лавке и тихо переговариваются, время от времени бросая на меня уважительные взгляды.

Наконец лязгает замок.

– Поленов, выходите на беседу! – И конвоиры здесь ведут себя очень уважительно. Это хороший знак.

Меня ведут на второй этаж и заводят в кабинет начальника полиции. За большим столом сидит давешний полноватый полковник с лицом, цвет которого свидетельствует либо об избытке жизненных сил, либо о высоком давлении. Да мало ли о чем еще! Есть немало вещей, о которых можно только догадываться. Например, о том, что он полковник. Это вчера он был полковником, сегодня на нем штатский костюм, естественно, без погон. За прошедшие сутки его могли разжаловать или, наоборот, – присвоить генеральское звание. Но судя по предмету, который стоит перед ним на полированной столешнице, можно предполагать возможность скорого повышения.

У окна замер мой хороший знакомый, можно сказать, почти друг – полковник госбезопасности Войтех Прохазка. Оба рассматривают меня, переводят взгляд на запыленный зеленый ящик и опять смотрят на меня.

– Здравствуйте, Дмитрий! – нарушает молчание контрразведчик. – Это и есть цель вашего задания? Нечто подобное я и предполагал…

– Меня зовут Геннадий. Геннадий Поленов, – поясняю я предполагаемому полковнику. Потом улыбаюсь своему другу: – Здравствуйте, Войтех. Вы опять меня с кем-то путаете…

Хозяин кабинета наклоняется вперед и сверлит меня тяжелым взглядом.

– У вашего соотечественника тяжелые травмы! Он в больнице. И поясняет, что на него напали…

Как неблагодарны люди! Если бы этого гоблина ударили кастетом по виску или шее, он бы вообще никогда ничего не пояснял!

Поленов огорченно качает головой.

– Бедняга! Надеюсь, он хорошо рассмотрел нападавшего и запомнил его для опознания?

Лицо полицейского краснеет еще больше.

– Почему вы не забрали эту штуку? – спрашивает пан Прохазка, кивая на ящик радиоопознавателя. – Почему передали ее нам?

– Я передал?! Помилуй Бог! Как я могу вмешиваться в высокую политику?

Из урока, преподанного негодяем Гносенко, были сделаны надлежащие выводы, и все блоки системы «свой – чужой» снабдили механизмом самоуничтожения. Любая нештатная ситуация: включение катапульты, удар о землю, попадание ракеты, попытка вскрыть ящик или несколько сильных ударов кастетом – и срабатывает пиропатрон. Температура в блоке кратковременно поднимается до 800 градусов, схема радиокода превращается в пар, а без нее секретный прибор становится самым обычным приемником-передатчиком. Но и им никто воспользоваться не сможет: при восьмистах градусах все радиодетали сгорают и спекаются в бесформенные комочки металла и кремния. Остается только стальной ящик, сильно пахнущий перегретой краской.

Полицейский и контрразведчик обмениваются многозначительными взглядами.

– Вы свободны, пан… гм… Поленов, – с некоторым раздражением говорит начальник полиции. У него вид человека, втянутого в игру, правила которой ему неизвестны. – Надеюсь, у вас нет к нам претензий?

– Никаких. Вежливый персонал, чистые камеры. Сколько раз в день там моют полы?

– Что?! Прощайте, пан Поленов. Надеюсь, в ближайшие пять лет вы не собираетесь возвращаться в Зноймо…

Честно говоря, я вообще не собираюсь сюда возвращаться. Но из вежливости спрашиваю:

– Почему именно пять? Зноймо – прекрасный город, меня будет тянуть сюда.

Краснолицый хлопает ладонью по столу.

– Потому что именно столько мне осталось до пенсии!

– Тогда работайте спокойно. Обещаю, что пять лет я потерплю.

Поленов вежливо прощается, начальник полиции что-то бурчит в ответ. Зато верный друг Войтех Прохазка любезно провожает меня до выхода из участка.

– Не обращайте внимания на Лукаша, он ни о чем не догадывается, – говорит контрразведчик, доверительно беря меня под локоть.

– Я тоже, – искренне отвечает пан Поленов.

– Мы оценили жест доброй воли, посланцем которой вы являетесь, – понизив голос, продолжает контрразведчик. – Передайте своему Президенту, что мы рады сотрудничеству на высшем уровне. Это признак сближения наших стран.

Мы пожимаем друг другу руки.

– Конечно, передам! – заверяю я. – У Степки связи на высшем уровне, знаете какие? Даже с главврачом областной больницы выпивает!

Прохазка закусывает губу, но терпеливо кивает.

– Дмитрий, я понимаю, что вы профессионал высокого класса и умеете соблюдать конспирацию. Но все же хотелось бы, чтобы вы дали понять. Хотя бы намекнули, что я прав.

– Конечно, правы. Степка хочет открыть маршрут в Зноймо. Поможете? Можете вообще замутить общий бизнес: его турфирма плюс ваша!

Я подмигиваю, и напряженное лицо Прохазки расслабляется. Он расценивает это как тот самый намек. И довольно улыбается.

– Спасибо. До новых встреч. Думаю, теперь они будут регулярными.

Расстаемся мы друзьями. Это хорошо. Если бы он опять арестовал Поленова, то некому было бы замолвить за меня словечко.

Но оказалось, что я ошибался.

* * *

Через два часа, расплатившись с Терезой, я ехал в Прагу. Деньги были на исходе. Когда расплачусь за машину, на авиабилет явно не хватит. Продавать больше нечего. Разве что метать нож на пари… Но где найти азартного спорщика?

Тяжелые мысли прервал телефонный звонок.

– Здравствуйте, господин Полянский, – рокочет в трубке голос Будницкого.

Банкир явно ждет какой-то реакции: радостного удивления, восторга, подчеркнутого внимания. Но я молчу.

– Хочу поблагодарить за качественную работу. Ваша карточка разблокирована, можете пользоваться по своему желанию и без отчета…

Я молчу.

– Меня ввели в заблуждение! Недобросовестный информатор сообщил, что вы только пьянствуете и адаптируете женщин…

А‑а‑а… Так вот оно что! Какой негодяй этот Павел Маркович!

Больше сдерживаться я не мог.

– Но как вы нашли этого информатора?! Он же действительно живет в Америке?

На другом конце связи Будницкий довольно усмехается.

– Важно не то, где он живет. Важно, что он сидел с вами за одним столиком… Хотя и не оправдал моих ожиданий.

Теперь я саркастически улыбаюсь.

– И вы заблокировали ему карточку?

– Конечно! Только сумма на ней гораздо меньше… Вы не против, если я обращусь к вам еще раз при необходимости?

– При необходимости для государства – да…

Теперь молчит Будницкий.

– Алло? Господин Полянский, я не совсем понял…

– Жаль, Степан Николаевич. Боюсь, что я не смогу выразиться более ясно.

Я отключаюсь.

* * *

В аэропорту довольно много народу: рейс на Москву вылетает через полтора часа. В вестибюле торгуют цветами. На лотке и в расставленных по полу больших вазах ждут своего ценителя гвоздики, розы, хризантемы.

– Здравствуйте, пани! Могу я сделать заказ на доставку в Карловы Вары? – улыбнулся я молоденькой продавщице.

– Конечно. За тысячу крон, – улыбнулась она в ответ.

Я прикинул, какая сумма осталась на карточке Будницкого. Около двадцати пяти тысяч долларов, не меньше. Я был экономен.

– Потянем…

Я продиктовал Лерин адрес. Затем выбрал букет красных роз и вложил в него записку: «Бриллианты в другой раз!» Теперь я спокоен, как честный человек, полностью выполнивший свои обязательства.

В зале ожидания уселся в удобное кожаное кресло, развернул газету, медленно пролистнул страницы. Недвижимость меня уже не интересовала, хотелось просто занять время. Но взгляд зацепился за информацию, набранную жирным петитом:

«Компетентными органами раскрыто убийство чешского гражданина Вацлава К., совершенное в курортном городе Карловы Вары прибывшими под видом туристов английскими подданными Томасом Морком и Али Кассемом. При задержании преступники оказали вооруженное сопротивление и были обезврежены. Органами следствия добыты неопровержимые доказательства их причастности к английским спецслужбам. Власти Чешской республики внесли ноту протеста в МИД Великобритании».

Даже это сообщение, напоминающее сюжет голливудского фильма, не заинтересовало Геннадия Поленова. Он вообще не любил шпионские боевики. Поэтому газета полетела в урну. Тихо звякнул коммуникатор.

«Зевсу. Нами получена неясная информация. О каком сотрудничестве между Службами двух стран идет речь? В каких контактах высшего уровня вы представляете Россию? Кто вас уполномочил? Олимп».

Геннадий Поленов вздыхает и набирает ответ.

«Олимпу. Не знаю. Зевс», – красиво, лаконично и правдиво. Откуда обычный российский турист может знать о хитросплетениях во взаимоотношениях российской и чешской спецслужб?

Я откинулся на спинку кресла, вытянул ноги. Вокруг было так уютно, спокойно и безопасно, что меня стала обволакивать дремота. Веки закрывались, но на полпути были остановлены чудесным видением: Ирина и Галина под перекрестным огнем внимательных мужских взглядов шли по залу ожидания, как раз в мою сторону. Мама и дочь – оригинал и дубликат. Легкие походки, высокие «шпильки», синхронный шаг.

В голове мгновенно рождается афоризм: «Женские ноги – не только элемент опорно-двигательного аппарата, но и предмет эстетического наслаждения». По-моему, здорово! В этой мысли есть научность, она поднимается на уровень теоретического обобщения и вполне годится как концепция кандидатской диссертации. А может, и докторской… Впрочем, ладно, это дело будущего…

Как заворожённый, поднимаюсь навстречу, внимательно рассматриваю обеих, придирчиво сравниваю. Сегодня мама выигрывает. Полупрозрачное фисташковое платье чуть выше колена не столько скрывало, сколько подчеркивало прелесть точёной фигурки. Переливающиеся сине-зеленым огнем бриллиантики в белом золоте украшали нежные ушки, а может наоборот – это ушки придавали прелесть бриллиантам. Во всяком случае, сандалии на толстой подошве со стразами от «SWAROVSKI» явно служили только дополнением к маленьким ступням с аккуратными пальчиками и ярким лаком на ноготках. Такой же лак был и на изящных пальчиках рук, придерживающих висящую на плече небольшую сумочку.

Молодая копия как-то терялась в тени обаяния Ирины и явно ей проигрывала, как молодой, не успевший набрать обаяния Ален Делон проигрывал себе – взрослому. С Жаном Габеном, кстати, была такая же история. Я уже говорил об этом, но применительно к себе, а не к ней, и тогда она не обратила внимания на мои слова.

А сейчас, очевидно, Галочка почувствовала, что не добирает баллов, потому что неожиданно обвила мою шею тонкими ручками и воскликнула:

– Здравствуй, дорогой! Куда же ты пропал!

Сжатые в бутончик и вытянутые губки нацелились в мужественную линию рта Геннадия Поленова. Я успел отвернуть голову, будто уворачиваясь от выстрела, и смазанная ярко-красная отметина вспыхнула на щеке. Ирина с достоинством светской дамы клюнула меня в другую щеку, оставив две бледно-лиловые полоски. Потом они, отстранившись, внимательно осматривают меня с ног до головы.

– Что с вами произошло, Геннадий? – удивленно спрашивает Ирина.

– Не обращайте внимания. Меня обворовали, пришлось даже ночевать на вокзале… Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

– Расскажи, чем закончился тот фильм с Бельмондо? – приходит на помощь Галина. – Про бандита и журналистку.

Я пожимаю плечами.

– Чем обычно. Она выдала возлюбленного полиции. Полиция его застрелила. Перед смертью он назвал ее образиной.

– Печальная история…

– Да, как у того парня. – Я киваю на огромный плазменный телевизор, где крутятся криминальные новости.

Сегодня во всех выпусках с запозданием повторяется один и тот же сюжет: рослые бойцы в масках тащат к машине ошалевшего Лазарева, в наручниках, чья-то рука за волосы грубо вздергивает голову, и видно, что по лицу бежит струйка крови. Я вижу эту картину по-другому: мускулистые полуголые туземцы несут на плечах длинную толстую жердь, к которой туго прикручена огромная, ставшая беспомощной анаконда с забитым в пасть чурбаком.

– Его тоже выдала девушка? – ужасается Галочка.

– Нет, вряд ли. Но это, скорей, исключение из правил.

Диктор говорит что-то про русскую мафию и под конец сообщает: «Успех в борьбе с международной организованной преступностью достигнут благодаря сотрудничеству двух стран: спецслужбы России передали информацию о местонахождении „крестного отца“, а их чешские коллеги грамотно провели операцию по задержанию…»

Ирина немного понимает по-чешски.

– Интересно, а как наши его вычислили? – спрашивает она у всезнающего Геннадия Поленова. Но в столь специфическом вопросе тот оказывается некомпетентным.

– Кто его знает…

Он неопределенно взмахивает рукой.

– Лучше расскажите, как впечатления от отдыха?

– Мне очень понравилось, – отвечает Ирина. – Город тихий, уютный, очаровательный. Я в него просто влюбилась.

Галина корчит кислую рожицу:

– А я ни в кого не влюбилась. Пенсионная страна. Скукотища!

Геннадий Поленов надулся: «Неблагодарная!» Мама с дочкой немного поспорили: об отеле, о кухне, о ценах, о развлечениях. О бандитской войне они явно ничего не слышали, как будто отдыхали в каких-то других Карловых Варах. Собственно, так оно и было.

– Да! – вдруг вспоминает Галочка. – Вами очень интересовался Павел Маркович. Какой? Ну, этот… Толстяк из Америки. Все расспрашивал: где вы, да куда поехали, да когда вернетесь…

Ирина смеется:

– Удивительно, ваше отсутствие его так расстроило, даже аппетит пропал! С чего бы это?

Я с виноватым видом хлопаю себя по лбу.

– Ай‑ай‑ай, как неудобно получилось! Я же занял у него три кроны, и получается, не отдал…

Мама и дочь закатываются от смеха.

– Так это он из-за трех крон?! На них же ничего не купишь!

– Тут важен принцип, – скорбно говорю я. – Никогда не прощу себе такую необязательность!

– Объявляется посадка на рейс «Прага – Москва», – сообщает громкоговоритель, и мы направляемся на посадку.

В салоне бизнес-класса я прошу Галину поменяться со мной местами.

– Ах, вот как оно теперь! – Она обиженно морщит носик.

– На моём месте без ограничения наливают шампанское. И посмотри, какой парень сидит у окна…

Пожав плечами, она пересаживается в моё кресло, а я сажусь рядом с Ириной.

– Вы не будете возражать против рюмочки бехеровки на аперитив?

Она посмотрела мне в глаза, улыбнулась и покачала головой.

– Не буду. Вы меня уговорили…

Тон был многообещающий.

Было бы здорово, если бы самолёт не взлетал, а только садился в Карловых Варах… Но приземлиться в Москве, живым, здоровым, да еще и с наметившимся романом, тоже очень здорово!

Самолет начал разбег, и сила инерции прижала меня к сиденью.

Карловы Вары – Прага – Ростов-на‑Дону

2007–2008 гг.

1

«Инициативник» – человек, предлагающий свои услуги иностранной разведке. (Проф. сленг).

2

Стен – система автомата.

3

АПЛ – атомная подводная лодка.

4

РПКСН – ракетный подводный крейсер стратегического назначения.

5

«Треугольники» и «кубари» – знаки отличия младшего и среднего командного состава Красной Армии.

6

«Шпалы» – знаки отличия старшего командного состава.

7

Новая кванза – денежная единица Анголы.

8

ТТХ – тактико-технические характеристики.

9

В те времена Берлин был разделен надвое высокой стеной с охраной и автоматическими пулеметами. По одну сторону стены существовал социализм, по другую – капитализм.

10

БР – баллистическая ракета.

11

Школа подготовки разведчиков.

12

ТРПКСН – тяжелый ракетный подводный крейсер стратегического назначения.

13

ИДА – индивидуальный дыхательный аппарат.

14

Табу – у первобытных народов это строгий запрет на совершение каких-либо действий, предметы, разговоры. Нарушение табу строго наказывается, нередко смертью.

15

СЯС – стратегические ядерные силы.

16

Полиграф – правильное название прибора, именуемого в детективах «детектором лжи».

17

Модели пистолетов и револьверов.

18

Подлинное меню гранд-ресторана «Пупп»

19

Парламентская ассамблея Совета Европы.

20

Прежнее название Карловых Вар.

21

Французская водка хорошей очистки и чешское пиво.

22

Разновидность палтуса.

23

Специальное учебное заведение для подготовки разведчиков.

24

Правда? (Чешск.)

25

Поразительно! (Чешск.)

26

Что вы говорите? (Чешск.)

27

Да‑а‑а… (Чешск.)

28

Превосходно! (Чешск.)

29

За нашу дружбу (Чешск.)

30

Выпьем! (Чешск.)

31

ОВ – отравляющее вещество.

32

МБ – Министерство Безопасности.

33

Оружие. (Чешск.)

34

Смажены клобасы – жареные колбаски. (Чешск.)

35

Кофейни.

36

Кондитерские.

37

Названия курительных трубок.

38

Отлично! (Чешск.)

39

Карп. (Чешск.)

40

Томатный соус. (Чешск.)

41

Нет, Петр, я с вами не согласен. (Чешск.)

42

Ничего себе! (Чешск.)

Content

Данил Корецкий
Безупречный шпион (сборник)

Похититель секретов

Русская зима в Вене

Глава 1 Неизвестный враг

Глава 2 Оживший рыцарь

Глава 3 Негласное расследование

Глава 4 Тайны замка Кронбург

Глава 5 Нелегальная сеть

Глава 6 Не рой другому яму

Глава 7 Альпийский стрелок

Жаркое рождество в Дубае

Парфюм в Андорре

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Бехеровка на аперитив

Маяк в Борсхане

Глава 1 Командировка в каменный век

Глава 2 Съесть в полнолуние

Глава 3 Дочь вождя

Глава 4 Праздник Полнолуния

Глава 5 Возвращение в Большой мир

Бехеровка на аперитив

Глава 1 «Роллс-ройсы» не ломаются

Глава 2 Игры аристократов

Глава 3 О пользе крупных калибров

Глава 4 Зуб анаконды

Глава 5 Гурманство в Праге

Глава 6 Блеск и нищета шпиона

1