Станислав Гагарин

ДЕЛО О БЕРМУДСКОМ ТРЕУГОЛЬНИКЕ.

Фантастическая повесть

Глава первая

Яхта «Палома», приписанная к кубинскому порту Матансас, обладала двумя завидными качествами: быстроходностью и простотой в управлении парусами.

Собственно говоря, она и строилась для одиночных плаваний через океан в те годы, когда человечество охватила особая страсть к рискованным поединкам с природой. В канун рождества 1958 года прибыл на «Паломе» в Гавану ее первый владелец, состоятельный спортсмен-янки. Он вышел с острова Нантакет, намереваясь спуститься до мыса Горн и рождество отпраздновать в веселой Гаване. А тут наступило 1 января 1959 года, пришла победа революции на Кубе. Янки бросил яхту у причала и вылетел в Майами самолетом. Так и стала «Палома» собственностью республики… А когда в порту Матансас образовался народный яхтклуб, «Палому» передали туда для обучения молодых кубинцев парусной науке, пусть привыкают к морю, республике нужны просоленые океаном парни.

Управлять «Паломой» было нетрудно… Именно потому капитан яхты Хуан Мигуэл де ла Гарсиа согласился взять с собой в океан не знакомых с парусным спортом людей, он полагал, что легко справится с управлением сам, да и прогноз на это июльское воскресенье 1976 года был вовсе прекрасный. К вечеру они уже вернутся в Матансас… Всего-навсего небольшая прогулка для гостей из России с возможной охотой на хорошую рыбу, если им повезет, конечно…

Пока им не везло. Все столпились вокруг незадачливого рыболова. Дубинин уже и ругался шепотом, стараясь выбирать более или менее приличные выражения из богатого арсенала «великого и могучего», ведь на борту была женщина, и принимался оправдываться, ссылаясь на уральские озера, где совсем иные приемы и рыба не столь хитра, и виновато поглядывал на Леденева, которому так жалостливо поведал в прошлый четверг о заветной мечте поудить в самом океане, и с робким вниманием выслушивал наставления Хуана Мигуэла де ла Гарсиа, прятавшего снисходительную улыбку рыбака-профессионала. Все было тщетным.

Рыба не шла.

Время близилось к полудню, и Дубинин с огорчением подумал, что ему даже не из чего приготовить уху на обед, а он так надеялся попотчевать ею спутников… Увы, рыбы на борту «Паломы» все нет и нет, если не считать той замороженной и теперь оттаявшей скумбрии, которую захватил он с собою из Гаваны на приманку.

«Потому и не ловится, — подумал Дубинин. — Кому нужна мороженая рыба в океане? Это мы к ней привыкли… Той, кого пытаюсь поймать на крючок, хватает пока живья…»

— Послушайте, Виктор Васильевич, — обратился к нему Леденев, — а что, если нам позаботиться по части обеда? Пойманную же вами рыбу мы съедим вечером…

— А вы оптимист, Юрий Алексеевич, — усмехнулась Нина Власова.

Дубинин не ответил. Капитану яхты стало жалко незадачливого рыболова. Он легонько похлопал склонившегося в неловкой позе Виктора Васильевича по спине, проговорил:

— Не надо терять надежду. С обедом можно терпеть. Рыба — тонкое дело. Сейчас ее нет. И вдруг ее много…

Хуан говорил по-русски почти без акцента. Подводила его некоторая необычность построения фраз. Но и она не сразу бросалась в глаза. Капитану надо было произнести подряд несколько предложений, и тогда особенность эта обнаруживалась.

— Мы верим в удачливость нашего соотечественника и потому согласны терпеть, — заявил Юрий Алексеевич. — Не правда ли, Нина Станиславна?

— О да, разумеется, откликнулась молодая женщина.

Океан был тих и безмятежен. Лучи высокого солнца обесцветили его поверхность, придали ей зеркальный блеск, и когда люди снимали темные очки, чтобы вытереть запотевшую под дужкой переносицу, смотреть на сверкавшую воду было трудно.

Третьего дня штормило. Ветер давно исчез, и волны улеглись. Но время от времени океан поднимало то в одном, то в другом месте. Правда, на яхте действие зыби почти не ощущалось… Уж очень велики были размеры этих валов, и с борта «Паломы» казалось, что океан изредка вздыхает, будто сожалеет о чем-то или скорбит о неведомой людям утрате.

«Палома» лежала в дрейфе. С ее кормы сбегали в воду три лесы с наживкой. Дубинин подумывал вооружить четвертый крючок и опустить его на сотню метров, но он боялся подначек товарищей, хотя, надо отдать им справедливость, они упорно не хотели замечать его неудачу.

Хуан Мигуэл де ла Гарсиа вернулся к штурвалу. Нина Власова устроилась на баке. В руках у нее был «Дон Кихот» Сервантеса на испанском языке. Нина почти не смотрела в книгу, она следила за морем, редкими фрегатами… Птицы не приближались к яхте, они тоже не верили в Дубинина. Нина любовалась неожиданно возникавшими из поверхности летучими рыбками. Они со свистящим шорохом проносились в воздухе, сверкая на солнце плавниками, но пока ни одна еще не упала к ним на «Палому».

А Леденев курил. Порою он доставал из холодильника бутылку с пивом, неторопливо цедил из горлышка и старался ни о чем не думать, потому как отдыхал. Он смотрел на воду… Блестевшая на солнце, она казалась лишенной обычных качеств, не была ни мокрой, ни холодной. «А почему ты решил, что вода непременно бывает холодной? — спросил себя Леденев и усмехнулся. — Безнадежный ты северянин, Юрий Алексеевич… Никак не уходят из памяти десанты в Лапландии, когда ты так боялся прыгать в ледяную воду и шагать в ней по грудь к норвежскому берегу. Боялся, а прыгал… Велико зло тамошнее море, неприветливо, нелюдимо. Пожалуй, на Кубе куда как приятнее высаживаться на берег… Здесь, правда, уже все свершили отчаянные «барбудос», а так бы я и в свои пятьдесят четыре года не прочь с ними был бы поплескаться в этой теплой водичке…»

Юрий Алексеевич поднялся, взял висевшее у мачты ведро, зачерпнул им воды из-за борта, снял широкополую соломенную шляпу и окатил себя из ведра.

— Хотите, — спросил он Нину, — устрою вам душ тоже?

Нина закрыла книгу, отложила «Дон Кихота» на горячие доски палубы.

— Искупаться бы в море, — сказала она. — Не люблю суррогатов.

— Ноу… купаться, — возразил Хуан. — Я хотел сказать, что купаться весьма опасно. Посмотрите!

Он взял в руки бутылку из-под пива и швырнул в воду. Тотчас метнулись быстрые тени, успела самая проворная из них… Бутылка так и не показалась на поверхности.

— Акулы, — сказал де ла Гарсиа. — Они пришли сюда утром и не хотят уходить полдня.

— Что же манит акул? — спросила Нина. — Им ведь нечем у нас поживиться…

— Они верят в талант Виктора, — улыбнулся капитан. — И мы все верим вам, Виктор. Ваша Большая рыба быстро подвигается к этим замечательным крючкам.

— Что-то не похоже, — пробурчал Дубинин и снова подумал, не оснастить ли ему еще и четвертую удочку.

Лесы с крючками, прежде чем уйти за борт, проходили через металлические кольца на концах бамбуковых удилищ. Там же крепились колокольцы. Потянет рыба приманку, леса наклонит удилище к воде, зазвякает колоколец, насторожит рыбака.

Но удилища лежали неподвижно, и колокольцы молчали.

Капитан оставил свое место у штурвала, спустился в рубку и вернулся с секстаном и двумя книгами в руках.

Нина оживилась.

— Вы хотите узнать, где мы находимся? — спросила она капитана.

— Да, надо определиться с местом, произвести обсервацию. Мы шли из Матансаса на ост-норд-ост. Потом я подвернул к норду, чтоб обойти рифы. Нас должно сносить к берегу. Надо определить теперешние координаты «Паломы». Скоро солнце будет достигать меридиональной высоты. И я определю по этой высоте широту. Другую линию положения я рассчитал по солнцу три часа в прошлом.

— А книги эти зачем? Они же на русском языке…

— На русском, сеньора Нина. Так уж привык к ним, хотя у нас на судах могут быть и американские пособия. Но я учился в Поморске, в русском мореходном училище, потому решаю задачи по вашим «Мореходным таблицам» и «Морскому астрономическому ежегоднику». Если не станет скучно, я буду иметь удовольствие объяснить вам способ обсервации.

— Пожалуйста, — сказала Нина. — Это очень интересно. Если только сумею понять.

— Очень сумеете, сеньора Нина, — ответил капитан. — Трудность морской работы не есть в этом…

Юрий Алексеевич посмотрел на корму и увидел, как Дубинин, изредка поглядывая на капитана с Ниной, занявшихся секстаном и таблицами, готовит четвертую снасть к забросу. Леденев улыбнулся и повернулся так, чтобы оказаться к Виктору Васильевичу спиной.

«Великое дело — увлечься чем-либо, — подумал он. — Охота, рыбалка… А у меня — грибы. Поди, уже появились первые в России… Сейчас бы в Мещеру, в Спас-Клепики, под Касимов… Или на Волгу, в Углич…»

— Юрий Алексеевич, — позвал его Хуан.

— Что-нибудь случилось?

— Рассчитал широту…

— И вы знаете, Юрий Алексеевич, — перебила капитана Нина, — мы на самом тропике Козерога!

— Так уж и на самом, — усмехнулся Леденев. — Что-то не ощущаю его присутствия.

— Ошибка может находиться, — стал закипать Хуан. Он не понял шутки и готов был обидеться на недоверие Леденева, — но ошибка плюс-минус одна минута.

— Это значит — одна миля, — сказала Нина. — Иван Михайлович объяснил мне…

— Ну, если плюс-минус, тогда согласен… Вы, Нина Станиславна, быстро осваиваете штурманские науки. Этак наш капитан пригласит вас на свой траулер помощником.

— Старшим помощником! — воскликнул де ла Гарсиа. — Синьора Нина, соглашайтесь быстро-быстро…

— Старпом — не знаю, а вот судовым доктором, пожалуй, согласилась бы пойти. Давно мечтаю о морской работе.

— Заметано, — сказал капитан. — Это будет оки-доки. Так у нас любили говорить в мореходке… В Гаване иду к советскому послу и прошу отпустить синьору Нину на мой траулер. Это самый большой корабль на весь кубинский флот, самый красивый, самый сегодняшний… Я хотел сказать современный.

— Вы меня убедили, Иван Михайлович. Договаривайтесь с послом…

Они вернулись к штурманским делам. Дубинин тем временем опустил в океан четвертую лесу и возился с удилищем, прикрепляя к его концу колоколец.

Леденев задремал.

Разбудил Юрия Алексеевича капитан де ла Гарсиа. Он присел на корточки перед сидящим спиною к мачте Леденевым и, когда тот открыл глаза, сказал ему:

— Мы на восьмидесятом меридиане, Юрий Алексеевич.

— Ну и что? — спросил Леденев. — Это имеет какое-нибудь значение?

— Нет, но…

— Что «но»?

Хуан Мигуэл поднялся и оглядел океан.

— Ничего особенного, Юрий Алексеевич. Просто на этом меридиане не имеется склонения.

— Склонения?

— Здесь, в этом месте, магнитный меридиан совпадает с географическим. Склонение компаса равно нулю.

— И отлично, — сказал Леденев, — нечего будет учитывать при прокладке курса. Симпатичный меридиан. И тропик Козерога к тому же. Только вот рыба отчего не ловится? А, Хуан?

Де ла Гарсиа не успел ответить. «Палома» будто провалилась на ухабе. Палуба выскользнула из-под ног капитана. Он упал на проолифленные желтые доски палубы, сумев вывернуться в воздухе на четвереньки. Леденев почувствовал боль в затылке, ударившись о мачту. И тут же разнесся над океаном торжествующий крик Дубинина:

— Рыба! Клюнула! Рыба!

Глава вторая

Они встретились в баре отеля «Довиль».

В Гавану Юрий Алексеевич прилетел на полтора месяца. Две трети этого времени отводилось на лекции. Он должен был поделиться опытом работы с кубинскими коллегами, а затем отдыхать, купаться в океане, загорать, отъедаться фруктами и не налегать, это уже по предписанию Веры Васильевны, на гаванское пиво. Кто-то сказал жене Леденева, что пиво на Кубе едва-едва уступает по крепости рому «Баккарди»…

Леденев сидел в баре отеля «Довиль», он и жил в этом отеле в номере, выходящем окнами на набережную Малекон. Юрий Алексеевич держал стакан ледяного пива, когда рядом вдруг сел улыбающийся белый кубинец, голубоглазый, до глаз заросший короткой рыжей щетиной.

— Добрый вечер, Юрий Алексеевич, — поздоровался он по-русски.

— Стоп-стоп, — сказал Леденев. — Борода несколько смущает, и все равно сейчас признаю…

Кубинец продолжал улыбаться.

— Ваня, — сказал Юрий Алексеевич, — Ваня, который отрастил бороду. А кто разрешил? Или особые заслуги какие? Ну, здравствуй, Ваня…

— Первое место имею, занял его по флоту. Теперь я капитан…

— Потому и борода[1],— заметил Леденев. — Поздравляю!

И Юрий Алексеевич во второй раз пожал руку голубоглазому кубинцу.

…Знакомы они были давно. Молодым пареньком приехал Хуан Мигуэл де ла Гарсиа в город Поморск, где работал тогда Юрий Алексеевич. Народной Кубе нужен был свой рыболовный флот, не те утлые лодчонки, на которых выходили в океан рыбаки из Матансаса, Нуэвитаса, Мансанильо и Съенфуэгоса. Россия обещала Кубе современные траулеры-морозильщики, но траулерами должны управлять кубинские капитаны. Их еще нет? Значит, они будут! Революция требует от Хуана Мигуэла де ла Гарсиа: необходимо выучиться на капитана! И он покидает Кубу, пересекает Атлантику, чтобы стать курсантом Поморского мореходного училища…

Для кубинцев были созданы специальные группы изучения русского языка. Привлекли школьных учителей, в одной из групп, где учился Хуан, преподавала жена Леденева, Вера Васильевна.

Так они и познакомились, Юрий Алексеевич и кубинец Ваня. Учился Хуан в Поморске пять лет, за это время они встречались не раз. Детей своих у Леденевых не было, и они искренне привязались к смышленому пареньку, который меньше всего походил обличьем на уроженца с далекого острова, выглядел Хуан Мигуэл скорее вятским или новгородским парнем.

— Мои предки пришли на Кубу из Кастилии, — говаривал де ла Гарсиа, когда случалось очередное недоуменье по поводу светлых его волос, — а в Кастилии можно повстречать и рыжих, и светлоглазых людей. Но мой папа и моя мама — вовсе не есть такие, как я… феномен!

Хуан смеялся. Внешность его мало заботила, хотя де ла Гарсиа не оставался равнодушным к ласковым взглядам, которыми его одаривали поморские девчата, приходившие в мореходку на танцы.

Хуан Мигуэл де ла Гарсиа всегда помнил о том гостеприимстве и участии, с которым отнеслись к нему в России, в Поморске, и в доме Леденевых. Он вернулся на Кубу, стал работать штурманом на траулере, постоянно писал письма Вере Васильевне и Юрию Алексеевичу, писал на русском языке, его учеба продолжалась… Правда, в последние месяцы писем не было, и сейчас Леденев сказал об этом.

— Длинная, то есть долгая экспедиция, — объяснил молодой капитан. — Ходили к архипелагу Южная Джорджия и затем дальше, к острову Кергелен.

— Никак нототения вновь заловилась? — удивился Леденев.

— И не только она…

Проговорили они весь вечер.

На другой день Хуан пригласил Леденева на свое судно. После долгого рейса траулер поставили в ремонт, капитан получил отпуск, но под любым предлогом де ла Гарсиа старался заглянуть на судно: а вдруг там что-нибудь да стряслось?..

Судов такого типа Леденев видел и перевидел множество, только сейчас он старался казаться особо заинтересованным и несведущим. Потому искренне восхищался и оборудованием рубки, и расположением тралового мостика, и главным двигателем: Хуан затащил Леденева в машинное отделение тоже.

А несколько дней спустя состоялась еще одна встреча. Ее надо особо отметить, поскольку она сформировала экипаж «Паломы», и не будь той встречи, может быть, не произошли бы события, о которых и рассказывается в этой повести.

Во время одной из прогулок по предместью Гаваны Леденев увидел человека, сидящего на сваях разрушенного причала. Трудно сказать, что привлекло внимание Юрия Алексеевича в облике незнакомца, только Леденев сразу же определил в нем земляка. Человек удил рыбу. Поодаль играли мальчишки, и по тому, как не обращали они никакого внимания на рыболова, было понятно, что удит он давно и безнадежно.

Юрия Алексеевича всегда поражало в рыболовах их упорство и отрешенность. Он часто видел чудаков с удочками в руках на гранитных набережных Невы, Сены, Рейна или Дона, и когда доставало времени у него самого, наблюдал за этими фанатиками, истово верящими в свою удачу, даже если шансы на добычу приближались к нулевой отметке.

Леденев смотрел на рыболова и улыбался. Он не сомневался в национальной принадлежности его и потому, подойдя ближе, произнес на русском языке:

— Клюет?

Человек, не поворачиваясь, не отводя глаз от поплавков, сиротливо замерших в воде, издал неопределенный звук и махнул рукой.

Постепенно до него дошло, что здесь, на Кубе, его спрашивают на родном языке, он повернулся, глянул на Юрия Алексеевича, поднялся и протянул руку.

— Земляк, — сказал рыболов. — Ну, конечно, наш… Здравствуйте. Меня зовут Виктор Васильевич. Дубинин Виктор Васильевич. Инженер-энергетик с Урала. А хобби — вот оно.

Он кивнул в сторону поплавков.

Леденев назвал себя.

— Будете в Челябинске, не проговоритесь о моем позоре. У себя дома я считаюсь мастером по этой самой части…

— Не проговорюсь, — заверил Дубинина Юрий Алексеевич.

— А вы какими судьбами? — спросил Виктор Васильевич.

Был он плотным, среднего роста, лет сорока, с явными признаками монголоида, несмотря на сугубо русскую фамилию.

— Обмен опытом, — сказал Леденев. — Сейчас отдыхаю. Через неделю — в Москву.

Дубинин вздохнул.

— Мне еще полтора года. Проектируем здесь энергетические линии. А вы по какой специальности, чем обменивались?

— Опытом, — повторил Юрий Алексеевич. — По какой специальности? Как бы это вам лучше объяснить… Словом, считайте меня юристом.

— Нужное дело, — механически ответил Дубинин. Разговаривая с Леденевым, он постоянно косил глазами на поплавки. — На Кубе внимательны к специалистам, мы находим у властей полное понимание и любую поддержку. Тогда и работается в удовольствие. Только вот рыба не хочет ловиться…

— В этом месте вам и не поймать ничего, — заметил Леденев.

— Да я это понимаю…

— И все-таки ловите?

— Ловлю.

Оба рассмеялись.

Дубинин вытащил из сумки книгу и протянул Юрию Алексеевичу.

— «Старик и море» Хемингуэя, — сказал он. — На испанском языке… Читаю для практики. Вот у кого была рыбалка! Поймать такую рыбу — и умереть. Все равно жизнь не даст большего счастья.

— Да вы фанатик, Виктор Васильевич! — воскликнул Леденев.

Дубинин отвернулся, то ли от смущения, то ли для того, чтобы снова проверить поплавки.

— Какой фанатик… Любитель я!

Дубинин вздохнул.

— Ну, хорошо, — решительно произнес Леденев, — если дадите слово, что не умрете от счастья, когда поймаете Большую рыбу в океане, я помогу вам. Испытаете свою удачу…

Юрий Алексеевич рассказал Дубинину, что его молодой друг Хуан Мигуэл де ла Гарсиа — заядлый яхтсмен. Он уже пригласил Леденева на воскресную прогулку, выход состоится из порта Матансас, и теперь он, Леденев, договорится обо всем с капитаном и известит Дубинина. Пусть готовит снасть, авось и привалит ему рыбацкое счастье.

Так и порешили. А рано утром 25 июля 1976 года Леденев увидел с борта «Паломы», — он приехал в Матансас еще вечером и ночевал в каюте яхты, — что Дубинин прибыл не один.

На причале стояла молодая женщина. «Красивая», — отметил Леденев. Виктор Васильевич смущенно улыбался.

— Здравствуйте, — сказал он. — Извините… Это…

Женщина решительно ступила вперед и заговорила.

— Доброе утро, Юрий Алексеевич, и не браните, пожалуйста, Виктора Васильевича. Это я сама за ним увязалась. Он ни в какую не хотел брать меня с собой, но я случайно подслушала его рассказ о предстоящей прогулке по океану и так поставила вопрос: добираемся до яхты и спрашиваем капитана. Берет он меня — иду, не берет — возвращаюсь в Гавану. Простите, не представилась. Власова, врач больницы в советской колонии. Зовут Нина Станиславна. Можно покороче — Нина. Умею не хныкать, стойко переносить трудности, альпинистка… И хорошо готовлю.

— Последнее обстоятельство меня уже устраивает, — улыбнулся Леденев. — Но, к сожалению, я не капитан. И как он отнесется к этому…

— Положительно! Только положительно!

Голова Хуана возникла над палубой, он поднялся из носового кубрика, спрыгнул на причал и галантно подал руку Нине Станиславне.

— Прошу вас на борт яхты «Палома», что по-русски означает «Голубка», — сказал капитан. — Я не верю в бабкины сказки про женщин, которые носят на корабль несчастье. Это зависит о того, какие женщины приходят на борт. С вами, сеньора Нина, не будем бояться никакой беды.

— Вы очень любезны, капитан…

— Капитан Хуан Мигуэл де ла Гарсиа.

— Погодите, надо запомнить…

— А вы называйте меня по-русски: Иван Михайлович. Так меня звали в России.

— Иван Михайлович… Так, конечно, проще.

Леденев хмыкнул.

— Это он пощадил вас, Нина Станиславна.

— Пощадил?

— Конечно. Хотите узнать полное имя этого молодого человека? Пожалуйста. Хуан Мигуэл Тереза Кристобаль Игнасио Батиста Хосе Освальдо Карлос де ла Гарсиа-и-Ортега д’Аламейда!

— Помилуй бог! — воскликнула Нина. — Но я обещаю запомнить такое славное имя, если вы запишете его.

Она повернулась к капитану.

— А пока вы для меня — Иван Михайлович… Ладно?

Капитан улыбнулся.

Глава третья

— Рыба! Клюнула! Рыба!

Над океаном разнесся ликующий вопль Дубинина. Юрий Алексеевич вновь почувствовал толчок, палуба яхты мелко-мелко задрожала. Леденев хотел повернуться, чтобы взглянуть на корму: какого зверя зацепил там Дубинин. Он повел глазами и увидел напряженное лицо Нины. Молодая женщина стояла на коленях на баке, судорожно обхватив руками металлическую стойку леера.

«Кита он загарпунил, что ли?» — подумал Леденев о Дубинине и хотел было встать, чтобы двинуться на корму на помощь рыболову. Но тут Леденев почувствовал, как вновь подбросило яхту, и мелькнула мысль о том, что как бы им, рыболовам, не поменяться местами с добычей. Это океан, а не озеро с карасями, тут такие твари обитают, к ним сам угодишь на уху… Обхватывая мачту руками, Юрий Алексеевич поднялся, глянул на корму и увидел Виктора Васильевича: инженер неподвижно висел поперек транцовой доски, будто силился рассмотреть нечто за бортом.

— Что-нибудь потеряли? — крикнул Леденев. — Какого дьявола удалось вам зацепить крючком?!

За спиною Леденева чертыхался по-русски капитан де ла Гарсиа.

Дубинин не шелохнулся, затем открыл глаза, заморгал.

— Удочка, — пробормотал он, — удочка…

— Что случилось? — спросил Леденев.

Дубинин поднялся и стоял, пошатываясь, испуганно озираясь. Сейчас Юрий Алексеевич заметил, что одной из удочек, снаряженных на корме, не хватает. Той, которую Виктор Васильевич снаряжал последней.

— Кто же вам попался на крючок? — спросила Нина. — С такой силой дергать яхту…

Дубинин не ответил. Взгляд его был испуганно остановившимся.

— С первого рывка, — сказал он. — Сразу выдернуло…

— Как с «первого»? — удивленно спросил капитан. — Какой же черт так тряс «Голубку»?

— Да, — подтвердил Дубинин. — «Оно» сразу выхватило удилище из крепления… Я пытался схватиться руками, да где там… Удилище торчало уже из воды. Не погружаясь, оно принялось удаляться от борта. Затем вдруг исчезло…

— Как исчезло? — перебил его Леденев. — Погрузилось?

— Нет, — ответил Дубинин. — Вот сейчас было… И тут же нет его. Я удивился, голова закружилась — и все.

— А кто нас дергал во второй и третий раз, когда яхту трясло и толкало? Этого вы разве не ощутили? — спросил де ла Гарсиа.

Он пристально смотрел в лицо Дубинина. Инженер пожал плечами.

— Не помню… У меня закружилась голова. — Он поднял руку и потер ею лоб.

Остальные трое переглянулись.

— Забавно, — медленно проговорил Юрий Алексеевич. — Удилище покинуло судно с первым же толчком рыбы, или кто там был еще, не важно… А мы ощутили еще два сильных толчка. Что это могло быть, капитан?

— Моретрясение! — воскликнула Нина. — Верно, Иван Михайлович?

Хуан Мигуэл покачал головой.

— Такого в этих водах не бывает. Хотя… В океане все может быть.

— Не кажется ли вам, друзья, что изменился цвет воды вокруг? — спросил Леденев. — Некий бирюзовый оттенок… Не примета ли это какой-нибудь непогоды? А, Хуан?

— Прогноз есть отличный на сегодняшние сутки. А море постоянно изменяется… Впрочем, пойду взглянуть на барометр…

Де ла Гарсиа потянул створки, открывшие трап, который вел в кормовую каюту, там хранились приборы и был оборудован штурманский стол.

— Как вы себя чувствуете сейчас, Виктор Васильевич? — спросила Нина. — Дайте-ка руку… Гм… Пульс слегка учащенный.

— Хорошо чувствую. Легкий, правда, звон в голове.

— И у меня звенит, — проворчал Юрий Алексеевич. — Так это я к мачте прислонился неудачно…

Нина хотела сказать, что шум, похожий на звон, слышит и она тоже, хотя не теряла сознания и не ударялась о мачту, но решила ничего не говорить пока никому.

— Не двинуться ли нам к берегу? — предложила она появившемуся на трапе капитану.

Хуан Мигуэл кивнул. Не промолвив ни слова, он прошел на бак и стал возиться с принайтовленным к бушприту стакселем. Он ощупывал руками штаг и посматривал на Леденева, стараясь встретиться с ним взглядом. Юрий Алексеевич принял молчаливый сигнал молодого друга и перешел на нос.

— Радиостанция молчит, — сказал Хуан Мигуэл. — Барометр хороший, погода не изменится, а радио молчит…

— Видимо, сели батареи, Хуан?

— Нет. Станция в исправности… Никак не могу поймать Гавану. И не только Гавану… Общее молчание в эфире. Только естественный фон…

— Антенну проверил?

— Конечно. Первым разом… Антенна в порядке.

— Что-нибудь во внутрях? Я имею ввиду, в станции?

— Смотрел. Как будто и там как надо.

— Ну, мы с тобой те еще радиотехники… Попросим глянуть Дубинина. Он энергетик, и в этих делах должен быть вроде бы докой.

Капитан де ла Гарсиа тронул Леденева за локоть.

— Мне не нравится такая штука, — сказал он. — Предчувствие напасти, Юрий Алексеевич. Пусть наш рыбак мотает удочки, будем идти в Матансас. Радио он будет смотреть по дороге.

— Хорошо, — согласился Леденев. — С парусами справишься? Пойду помогу в корме…

Когда рыболовная снасть была выбрана на борт, на «Паломе» поставили все паруса, и яхта легла на обратный курс.

Ветер был слабым.

Капитан де ла Гарсиа недовольно поглядывал на вялый кильватерный след, его оставляла за кормою «Палома».

— Совсем мало хода, — сказал он. — Не больше четырех-пяти узлов.

— Может быть, взять левее? — заметил Леденев. — Скорость увеличится…

— Опасно, Юрий Алексеевич. Слева рифы и отмели. Будем идти на чистый вест, пока не выйдем на траверз маяка на острове Крусдель-Падре. Последние рифы обойдем у маяка Пьедрас. Там и ляжем на мыс Мая, прямо в бухту Матансас. Но с таким ходом нам идти домой только утром…

— Придем утром? — спросила Нина. — Значит, опоздаю на обход в больнице…

— Ничего, — успокоил ее Хуан Мигуэл. — Сейчас поставим мотор… Заодно опробуем его. Наш яхтклуб добыл подвеску японского рожденья. Весит двадцать кило, а сил имеет полсотни.

Закрепили подвесной мотор на транцевой доске, там имелось особое приспособленье, мотор заработал отменно. «Палома» резво понеслась на запад.

— Уберем паруса? — спросил Дубинин.

— Паруса не есть лишнее, — сказал капитан. — Они добавляют ход. Надо только…

Хуан Мигуэл недоговорил. Он пошарил в правом ящике кокпита, достал из него черный конус, прикрепил к фалу и поднял на мачте вершиной вниз.

— Что это значит? — спросила Нина.

— Показываем сигнал согласно международных правил предупреждения столкновений судов в море, — ответил Юрий Алексеевич. — Мы идем сейчас и под парусами, и двигатель у нас работает… Вот Хуан и поднял на мачте конус.

— Столкновение? — удивилась Нина. — Море такое пустынное…

— Пустынное, — согласился вернувшийся в корму де ла Гарсиа. — И странное море. Когда проходили здесь, мы видели рыбаков. Помните? Теперь ни одного души…

— Ни одной, — поправил его Леденев.

— Да-да, я хотел сказать ни одного человека не видно… Странно. Наверно, получили штормовое предупреждение. А у нас не работает рация. Надо идти смотреть на нее еще раз.

— Я постою на руле, — сказал Юрий Алексеевич. — Держать на вест?

— На вест, — сказал Хуан Мигуэл. — Вы понимаете радиотехнику, Виктор?

Дубинин покачал головой.

— Теоретически только.

— Жалко. Теория сейчас не поможет.

Он оглядел океан, вздохнул и принялся спускаться в каюту.

— Попробую связаться с берегом…

— Можно, Иван Михайлович, и я с вами?

— Конечно, сеньора Нина, буду рад.

В каюте Нина обратила внимание на часы, прикрепленные к переборке над радиоаппаратурой. Циферблат пересекали красные секторы. Приглядевшись, Нина заметила, что секторы закрывают время от пятнадцатой до восемнадцатой, и от сорок пятой до сорок восьмой минут, два раза по три минуты в часе…

— Что это? — спросила она у капитана.

— В это время молчат все радиостанции, нет никаких передач. В эти минуты может говорить только тот, кто гибнет.

— Так это три минуты молчания? — воскликнула Нина. — Я много слышала и читала о них.

Она посмотрела на Хуана Мигуэла и удивилась отсутствующему выражению его лица.

— Что с вами? — спросила Нина.

— Извините, сеньора Нина, но вы подарили мне прекрасную мысль. Спасибо!

Капитан включил рацию и принялся перебрасывать диапазоны, второй рукой покручивая регулятор настройки.

— Сейчас установлю приемник на частоту в пятьсот килогерц и прослушаю эфир, — сказал он, поворачиваясь к Нине. — Это аварийная волна. Если ничего не услышим, попробую сам связаться на этой частоте. Понимаете, сеньора Нина, другие корабли и берег имеют обладать «автоаларм». Это автомат-тревога. Он хватает все, что идет на частоте в пятьсот килогерц, и гудит-гудит, торопится взволновать радиста. Вот мы и послушаем на этой бедственной волне…

Эфир молчал. Из динамика приходили потрескивание, шорохи, иные, не всегда понятные звуки, и не было никаких признаков работы радиостанций.

— Молчание — знак нежелания общаться с «Паломой», — сказал Хуан Мигуэл. — Но сейчас это может означать добрую весть: никто не нуждается в помощи.

Он повернул рукоятку переключения диапазонов.

— Поищем на другой аварийной волне, — пробормотал капитан. — На этой частоте, сеньора Нина, гибнущие просят спасти их уже не морзянкой, а голосом… Нет, кажется, рация «Голубки» неисправна. Ничего не слышно и здесь…

Хуан Мигуэл прищелкнул языком, поцокал и протянул руку к рации.

Динамик вдруг шумно вздрогнул.

Капитан и Нина вздрогнули, переглянулись.

— Give up quit, Polansky[2],— проговорил усталым голосом динамик. — Никогда бы не подумал, что в преисподней так безлюдно…

— Я попробую еще раз, командир.

— Попробуйте, коли охота.

— Мэйдэй! Мэйдэй![3] Черт возьми! Слышит ли нас кто-нибудь? Мэйдэй! Мэйдэй! Транспортный самолет ВВС США «Дакота» бортовой номер КЮ-семнадцать сорок шесть терпит бедствие! Нам некуда сесть! Топливо на исходе! Идем курсом на Гавану… Мэйдэй! Мэйдэй! Нам некуда сесть! Возможна посадка на воду… Отзовитесь хоть кто-нибудь, черт бы вас всех побрал! Мэйдэй!

— На безрыбьи и кальмар пища, — пробормотал Хуан Мигуэл. — Эти гринго где-то рядом. Им никто не отвечает. И нам тоже… Надо помогать. Морской долг…

Он схватил микрофон и заговорил на английском языке:

— Яхта «Палома» приняла ваш «Мэйдэй»! Иду в порт Матансас… Нахожусь на тропике Козерога, примерная долгота восемьдесят девять. Могу дать пеленг. Буду идти вам навстречу. Капитан Хуан Мигуэл де ла Гарсиа. Over[4]…

Рация, казалось, взорвалась от торжествующего крика:

— Спасибо, парень! Ура! Вы слышали, командир?.. Хоть одна живая душа согласилась помочь нам… Работай на пеленг, капитан, мы пойдем к тебе, это совсем недалеко! Сейчас пришвартуемся к твоей яхте! Over!

Когда самолет запеленговал яхту и изменил курс, направляясь к «Паломе», капитан и Нина выбрались на палубу. Леденев с Дубининым уже знали обо всем, они спустили паруса и остановили мотор. От норд-веста донесся звук приближающегося самолета.

— Вон он! — крикнул Виктор Васильевич. — Идет прямо на нас… — Внизу зашумело. Американцы выходили на связь.

Хуан Мигуэл бросился в каюту.

— Какой ветер, капитан? — спрашивал все тот же молодой и звонкий голос, каким самолет подавал сигнал бедствия. — Укажи направление, силу… Горючка кончилась, тянем на последних каплях, будем садиться на воду где-нибудь рядом.

— Ветер от норд-норд-оста, пять-шесть метров в секунду, — ответил де ла Гарсиа.

— Это для нас пустяк, — отозвалась «Дакота». — Заходим на посадку! Будьте готовы выловить нас из этого чересчур большого корыта и приготовьте чего-нибудь выпить погорячее!

— Give up quit, Polansky, — перебил болтливого радиста усталый голос. — Экипажу приготовиться. Спасательные жилеты проверить! Садимся!

Двухмоторный транспортный самолет с белыми звездами на крыльях пронесся над «Паломой», сделал круг и теперь, резко теряя высоту, шел в ее сторону, слегка отворачивая, чтобы сесть на воду неподалеку.

— Что с ними будет? — прошептала Нина, схватив Леденева за руку.

— Всякое, — сказал Юрий Алексеевич. — Самолет может сразу развалиться на части… А может и поплавать четверть часа.

— Летчики успеют выскочить? — спросил Дубинин.

— Должны успеть, — проговорил Леденев. — Если не хотят на тот свет… А вообще-то «Дакоты» — надежные машины военного времени. Странно… Вот не ожидал, что американцы их сохранили еще. Мы свои «ЛИ-2» лет десять как списали…

В это мгновенье самолет коснулся воды, и капитан де ла Гарсиа включил мотор. «Дакота» подпрыгнула, пронеслась над водою, снова ударилась об нее, подняв брызги. Затем машина скрылась в них, и когда брызги опали, с яхты увидали, что хвост самолета обломился и быстро тонет.

— Давай, Хуан! — крикнул Леденев. — Давай к ним!

«Палома» двинулась к гибнущему самолету. Оказавшись без хвоста, он задрал нос… Вода беспрепятственно вливалась в фюзеляж, тяжелые двигатели тянули «Дакоту» вниз, и выйти теперь можно было только через запасной люк в кабине.

Люк уже был распахнут. Из него торчала непокрытая голова. Показались плечи. Человек скользнул по округлому телу «Дакоты» в воду, и поплыл навстречу яхте.

— Негр, — сказал Дубинин. — А вот и второй… Как будто белый.

Второй летчик прыгнул, едва успев вылезти из люка, он тоже плыл к «Паломе».

Третий не торопился оставлять медленно погружавшийся самолет. Он задержался, чтобы помочь вылезти товарищу, потом столкнул его в воду, прыгнул сам так, чтобы оказаться рядом, и пытался отплыть от «Дакоты», загребая одной рукой… Второй он поддерживал летчика.

— Один из них ранен! — крикнул Леденев. — Заходи, Хуан, к этим двоим, что покинули машину последними! Два других могут и подождать!

Едва они вытащили из воды раненого летчика, у него оказалась поврежденной рука, и того, кто оставался с ним рядом, «Дакота» дернулась, раздался звук, будто кто-то очень громко и глубоко вздохнул, и самолет быстро скользнул под воду.

Глава четвертая

Прекрасны дни и ночи на Бермудских островах! И время здесь по качеству иное… Оно проходит вовсе безмятежно, а жизнь на Бермудах так легка и безоблачна, что не устанешь от нее и за тысячу лет.

Лежат Бермуды в Атлантическом океане на пути Гольфстрима ОТ берегов Америки к Европе. От Штатов отделяют острова почти шестьсот морских миль… Янки выменяли эти земли у англичан в начале второй мировой войны за полсотни старых эсминцев и держат теперь военную базу в бухте Порт-Ройал, удобное они выбрали местечко в южной части залива Грейт-Саунд. И хотя благословенными считаются эти места, где много осадков, много солнца и тропическая зелень нахально лезет изо всех щелей, а только служба здесь считается не ахти какой, потому как скучно… И когда «Дакота» КЮ-1746 прилетела на остров Сент-Дейвидо-Айленд, всю площадь которого занимал огромный аэродром Кайндли, экипажу поскорее хотелось вернуться на родную развеселую Флориду в Форт-Лодердейл.

Впрочем, командир «Дакоты» майор Роберт Нимейер, кавалер двух крестов «За летные боевые заслуги», был в равной степени безразличен и к экзотике Бермуд, и к фешенебельным кабакам Майами или Корал-Гейблс. Майор Нимейер считался странным человеком в транспортном отряде базы ВВС Форт-Лодердейл. Многие летчики не любили его уже за то, что Нимейер ходил в одном звании со своим начальником, хотя и был рядовым первым пилотом. Потом майор не пил вовсе… Нимейер слыл книжником, сторонился людей, не имел товарищей… Словом, и за меньшее можно было подвергнуться остракизму, но самому Нимейеру было от всего этого ни жарко ни холодно. Летчиком майор был отличным, службу нес исправно, экипаж у него был достаточно дисциплинирован, а невозмутимость и хладнокровие Роберта Нимейера стали легендарными едва ли не во всех ВВС Соединенных Штатов.

В этот раз они пробыли на Бермудах неделю, и все эти дни майор прожил в гостинице Бермьюдиана-Отель… Он всегда жил в гостиницах, прилетая в иные места. От одного вида казарм и большого количества людей в форме Нимейер ощущал чувство безудержной тошноты.

Утром 25 июля он рано позавтракал и в ожидании машины с аэродрома прошел на набережную, она тянулась по северному берегу бухты Гамильтон-Харбор в восточном направлении от мыса Албой.

Было тихо. Июль — самое штилевое время на Бермудах, и майор подумал, что сегодня он не отказался бы и от «нортера»[5] умеренной силы и попутного направления. «Нортер» мигом домчал бы их до Флориды, где Нимейера ждали новые книги по древнеиндийской философии.

Роберт Нимейер вздохнул, поглядел на подмигивающий ему знак со скалы Уотермано-Рок, улыбнулся мелькнувшей мысли о тщетности попыток человека оградить себя от опасностей и побрел к гостинице.

Машины еще не было. Нимейер глянул на башенные часы и подумал, что он успеет выпить апельсиновый сок в баре Приксесс-Отель…

Потом майор часто воспоминал об этом соке, он так и не успел его выпить. В полете Нимейера мучила жажда. В хвосте стояли два картонных ящика с кока-колой, но майор терпеть не мог этот напиток. Он молча облизывал сухие губы и сидел, нахохлившись, в левом кресле, стараясь ни о чем, и о жажде тоже, не думать. В Форт-Лодердейле он вдоволь напьется ледяного сока. А пока потерпит…

«Дакота» приближалась к берегам Флориды на высоте трех тысяч метров. Вот уже скоро выйдет она на радиомаяки Мелборна или Виро-Бич, привяжется к ним и начнет подворачивать к аэромаяку Лейк-Уэрт. Оттуда до базы рукой подать… Вдоль низкого песчаного берега на чистый зюйд — и последняя четверть часа полета…

Штурман-радист Джон Полански чертыхался в своем уголке по левому борту. Вот он тронул Нимейера за плечо:

— Командир! Эти дьяволы на берегу устроили забастовку… Не работает ни один маяк. Я ничего не слышу, командир!

— Меньше надо было пить виски вчера, — буркнул второй пилот.

Он был с юга, из штата Луизиана, и одно его имя говорило за себя. Звали второго пилота Джеймс Октавиан Рейнолдс.

Джон, казалось, и не заметил реплики Рейнолдса.

— Что делать, командир?

— Неисправна рация? — спросил Нимейер.

— Полный порядок.

— Где мы сейчас?

— Почти у берега… Да вон и сам он! Берег виден, командир!

— Определите наше место, Полански.

— Как? Ведь маяки молчат…

— Определитесь по солнцу. Вы вели прокладку?

— Конечно…

— Учли магнитную аномалию на Бермудах?

— Послушайте, командир, ведь я не впервые…

— Тогда определитесь с нашими координатами. Я пойду на юг, вдоль берега. Не забывайте следить за сигналами маяков.

— Следить… За кем следить, если парни с маяков смылись к девочкам.

Нимейер ничего не ответил. Он подвернул немного левее, теперь они приближались к берегу под острым углом. «Зацепимся, — решил командир, — за береговую линию и поползем по ней вниз». Дорогу эту он знал не хуже, чем тропинки вокруг фермы отца в штате Бермонт.

«Мыс Канаверал остается у нас справа, — подумал Нимейер, — выйдем сразу к проходу Форт-Пирс-Инлет, его хорошо видно с воздуха. А там поплетемся по водной дорожке внутреннего канала, пока не увидим цистерны у Форт-Лодердейла. Но что произошло с наземными службами? Почему они молчат?»

Когда «Дакота» приблизилась к проходу Форт-Пирс-Инлет, Роберт Нимейер прошел немного вглубь Флориды, чтобы вход в канал, огражденный, как было известно командиру, двумя каменными молами, оказался у левого окошка. Он передал управление второму пилоту и даже приподнялся в кресле, прилип к форточке пилотской кабины.

Прохода Форт-Пирс-Инлет Роберт Нимейер внизу не обнаружил. Канал он видел, узкую полоску воды, лагуну, огражденную песчаной косою. Только молов и домиков поселка не было… Синяя вода океана, бурая поверхность лагуны и зеленое море леса…

Командир опустился в кресло, вытер вспотевший лоб. Потом обернулся, глянул на бортмеханика Абрахама Трумэна. Простодушный Эб доверчиво улыбнулся командиру.

— Как с топливом, инженер? — спросил Нимейер.

— Хватит до базы с лихвою, командир.

— А лишнего много?

— Часа на два при нормальном полете.

— Хорошо. Идем домой…

«Если он существует, — подумал командир. — Если он еще существует…»

Теперь он не брал больше управления, задал Рейнолдсу курс на Форт-Лодердейл, и «Дакота» принялась пересекать слабо выраженный выступ полуострова с городом Ривера-Бич в вершине. Неподалеку в Лейк-Уэрте находился сильный аэромаяк, но и он не отозвался на отчаянные вопли в эфире штурмана-радиста Джона Полански.

Роберт Нимейер, не отрываясь, смотрел на землю, но никаких признаков жилья на ней не обнаруживал. Ему казалось, что он не узнает и берегов линии. Это была и Флорида, и не Флорида…

Когда по времени полета «Дакота» должна была оказаться над аэродромом базы ВВС в Форт-Лодердейле, ни величественных цистерн, стоявших на пляже, ни зданий города, ни посадочной площадки экипаж не обнаружил. Не было ничего. Только равнодушная ширь океана да яркая зелень джунглей.

* * *

— Что же случилось? — спросил капитан де ла Гарсиа.

Командир «Дакоты» пожал плечами.

— Мы старались не очень задаваться подобными вопросами. Иначе наши мозги свихнулись бы набекрень… Я лично сосредоточил внимание на поисках места, где бы приткнуть тетушку Салли…

— Тетушку Салли? — переспросил Хуан Мигуэл.

— Так мы звали нашу бедную «Дакоту», — ответил Джон Полански.

Он устроился в кокпите с чашкой кофе в одной руке и бутылкой рома «Гавана Клаб» в другой. Бортмеханик-негр что-то объяснял на пальцах Нине, только что закончившей перевязывать Нимейера, поранившего при посадке руку. Теперь командир рассказывал капитану их загадочную и страшную историю, де ла Гарсиа переводил его слова на русский язык… Все были возбуждены непонятными событиями, и только Джеймс Октавиан Рейнолдс старался держаться подальше от остальных, насколько позволяли ему это размеры «Паломы».

Леденев неплохо объяснялся на английском, но Юрий Алексеевич не торопился обнаруживать своего знания языка. Его насторожило, как откровенно неприятно изумлены были американцы, встретив на борту яхты русских. Потому смекнувший Хуан Мигуэл безропотно переводил вопросы Леденева, которые он задавал летчикам.

— Вы уверены в исправности вашей радиоаппаратуры и средств навигационного оборудования? — спросил Юрий Алексеевич у командира.

Де ла Гарсиа перевел вопрос.

Джон Полански вскочил, расплескав кофе из чашки, в нем, пожалуй, была добрая половина рому.

— Разумеется! — воскликнул он. — До того самого мгновения, когда я прыгнул вслед за командиром в океан, я знал, где нахожусь… Иначе как бы я вышел на вашу посудину?!

— Резонно, — заметил по-русски капитан. — Впрочем, на призывы «Голубки» тоже пока никто не ответил… Где вы еще пытались сесть, когда не нашли в Форт-Лодердейле аэродрома?

— Мы и самого Форт-Лодердейла не нашли, — сказал Нимейер. — Не было и Майами… А уж такую «крошку» трудно потерять из вида, над таким городом не промахнешься. Мы ходом проскользнули до конца полуострова, намереваясь выйти на дамбу, соединяющую острова Флорида-Кис. Так вот, никакой дамбы не существует, хотя мы и добрались до самого острова Ки-Уэст. Аэромаяк, установленный в районе военно-морской базы, не работал. Да и о каком маяке может идти речь, когда никаких следов человеческого существования мы не видели с тех пор, как поднялись сегодня утром с Бермудских островов!

— Значит, вы летели с Бермуд, — задумчиво произнес капитан де ла Гарсиа. — И пересекли восьмидесятый меридиан…

— Конечно, — вмешался в разговор Джон Полански. — На нем мы крутим поворот на домашний курс. А что?

— Ничего особенного, — сказал Хуан Мигуэл. — Мы сегодня тоже были на этом меридиане… Итак, майор, вы ничего не нашли и на острове Ки-Уэст? А дамба? Куда могла деваться дамба?

— Этот вопрос могу вам задать и я, — отозвался Нимейер. — Предпочитаю пока собирать факты, иначе от вопросов лопнет голова. Признаюсь, растерялся, повернул назад в Форт-Лодердейл. Потом подумал, что там тоже никто нас не ждет. По какой-то причине все живое, по крайней мере, цивилизованное, исчезло с полуострова Флорида. Летим на Кубу, сказал я парням, может быть, в Гаване сумеем присесть на каком-нибудь пятачке. Но было поздно. Моя растерянность, бессмысленные полеты над Флоридой сожгли горючее. Если б не вы, акулы уже закусывали б сейчас нами.

— А я вкусный, — подал голос Полански и подмигнул Нине Власовой, заговорил с нею на ломаном языке: — Мериканьски людчик везма есть добри парень. Сталин есть биг-дженерал, Джонни есть экстралюдчик.

Нина улыбнулась штурману и ответила ему на хорошем польском языке:

— Судя по фамилии, ваши предки из Польши… Значит, мы земляки, славяне.

— О да, — воскликнул Джон. — Я мало есть говорю польски. Мой деда ехал Америка. Его хотел стрелять ваш цар…

— Он участвовал в польском восстании?

— Да-да! Шестьдесят третьем года…

Между тем капитан де ла Гарсиа спросил командира погибшей «Дакоты»:

— Почему вы летели в Гавану?

— А куда же еще? Мы надеялись, что нас подберут с воды. Между Гаваной и Флоридой оживленное судоходство, множество рыбаков.

— Видели вы суда в океане?

— Ни одного.

— Действительно, — вмешался Эб Трумэн. — Куда все подевались с моря?

— Предполагаем, что получено штормовое предупреждение, — сдержанно пояснил де ла Гарсиа.

О том, что «Палома» тоже не имеет связи, он промолчал.

— Что вы думаете предпринять, капитан? — спросил Нимейер.

— Ложимся курсом на Гавану… Юрий Алексеевич, включайте мотор. Пойдем к берегу. Курс — двести шестьдесят три градуса. Вы, майор, можете прилечь в каюте, чтобы не беспокоить руку.

— Спасибо, капитан. Я пока останусь здесь. После этого ужасного полета мне как-то не по себе в замкнутом пространстве.

Подгоняемая посвежевшим ветром от норд-оста и пятью десятками «лошадей» японского двигателя «Палома» резво побежала по океану.

Де ла Гарсиа спустился в каюту. Было слышно, как он пытается поймать хоть какую-нибудь радиостанцию. Джонни и Эб оживленно беседовали с Ниной на смеси польского, русского, английского и испанского языков… Выяснилось, что предки бортмеханика жили когда-то на Кубе, а Нина овладела испанским совсем неплохо.

Леденев стоял на руле.

Боковым зрением он увидел, как увлек командира самолета к борту второй пилот и заговорил, поглядывая то на рулевого, то на двух других членов экипажа:

— Парни распустились, командир… Ишь расщебетались при виде юбки… Мне кажется подозрительной эта компания. Русские у самой Флориды? Какого черта! Что они делают здесь? Это шпионы, командир!

— Эти шпионы спасли вам жизнь, Рейнолдс.

— Еще неизвестно с какой целью, майор Нимейер. Я младше вас по возрасту и чину, но считаю долгом напомнить, что мы представляем боевое подразделение ВВС Соединенных Штатов, мы присягали на верность Америке и…

— Заткнитесь, лейтенант, и не верещите под ухом. Времена, конечно, переменились, но мне довелось воевать вместе с ними… Это порядочные парни. Пока мы их гости — и только.

«Ему довелось воевать? — подумал Леденев. — Странно…»

Юрию Алексеевичу хотелось повернуться, но обнаруживать знание английского языка он снова до поры не захотел. Ведь и на самом деле ситуация, мягко говоря, была необычная…

— Говорите тише, майор. Мне кажется, что этот русский старик за штурвалом понимает нас.

«Щенок! — мысленно воскликнул Леденев. — Мне только пятьдесят четыре…»

— Меня так и подмывает, лейтенант, рассказать о ваших глупых бреднях хозяину яхты. Не будь вы моим подчиненным, за поведение которого я несу ответственность, так бы и сделал. А что касается славных наших ВВС, то боюсь, что сейчас мы единственные их представители на земле…

Джеймс Октавиан Рейнолдс намеревался достойно ответить своему командиру, но возглас Нины отвлек его внимание.

В половине кабельтова от борта «Паломы» высунулась из воды изящная голова… морского змея. Она, покачиваясь, медленно вырастала из воды. Шея была гибкой, синевато-зеленого цвета, и змей плыл, оставаясь на траверзе яхты.

— Что это? — вскричал Дубинин, до того странно молчавший, будто не пришел еще в себя после истории с утащившей удочку рыбой.

Американцы молча смотрели на вынырнувшее чудовище. Нина прикрыла ладошкой рот, то ли чтобы не закричать и не привлечь внимание змея, то ли от крайнего изумления.

Леденев почувствовал, как уваливается яхта, привел ее на курс и снова взглянул на чудище. Змей повернул голову, встретился с Леденевым глазами и ощерил зубастую пасть.

«Улыбается, — подумал Юрий Алексеевич. — Ну и ну!»

Змей всплыл еще больше. Теперь хорошо было видно в воде его бочкообразное тело, покрытое ржавыми пятнами, с коротким хвостом и четырьмя огромными ластами-лапами. Зверь резко повернулся и лег на курс, который сближал его с яхтой.

«Отвернем», — решил Леденев и дернул рукой Дубинина, знаком показал ему: позови капитана.

Едва успел де ла Гарсиа появиться на палубе, чуть подальше первого змея появился второй. Впереди и левее курса возникла над поверхностью океана еще одна голова, потом еще…

— Шесть, — сказал Хуан Мигуэл. — Не много ли на одну «Голубку»?.. Возьмите еще десять вправо.

Все змеи шли по левому борту яхты. Первый пересек курс, остальные двигались параллельно.

— Смотрите!

Нина протянула руку. Перед ближним змеем вынырнула вдруг пара дельфинов. Змей резко замедлил движение и повернул в сторону. Дельфины взяли его в клещи и вели, словно конвоиры, совсем крохотные рядом с исполинским чудовищем. Люди видели, как такие же дельфины оказались вдруг подле каждого зверя и увлекли их в сторону от «Голубки».

Морские змеи сбились в небольшое стадо и, покачивая головами на длинных и, несмотря на размер, грациозных шеях, отправились к зюйду.

— Ложитесь на курс, Юрий Алексеевич, — облегченно вздохнув, сказал капитан.

— Вот это да! Вот это звери! — вскричал Дубинин. — Не такая ли «рыбка» уволокла мою удочку?! Ах ты, боже мой… Забыл я дома фотоаппарат! Надо было снять их… Кто мне поверит теперь в Челябинске?!

— Я дам вам выписку из судового журнала, Виктор Васильевич, — успокоил Дубинина де ла Гарсиа. — Заверенную на печати нашего яхтклуба.

— Это ящеры, — проговорила вполголоса Нина. — Я немного знакома с палеонтологией… Но откуда они? Типичные криптоклеиды… Вымерли в юрскую эпоху. Не понимаю…

— Учитесь привыкать к непонятному, Нина Станиславна, — заметил Леденев. — Чует сердце — мы вовлечены в события, где неведомого будет вдоволь.

Американцы молчали. Они собрались вместе, вид у них был подавленный, растерянный.

Первым заговорил Джон.

— Не знаю, как вы, ребята, а я чуть-чуть не навалил в штаны, — заявил он. — Что приуныли? Опасность миновала…

Он взял бутылку с ромом и отхлебнул добрый глоток.

— Мы прошли остров Крус-дель-Падре, — сказал ему Хуан Мигуэл. — Чтобы быть уверенным в своем месте, хочу попросить вас, штурман, определить место по солнцу. Возьмите одну линию Сомнера. А я определюсь по траверзу горы Пан-де-Матансас. Ее мы скоро увидим по левому борту. Вы умеете пользоваться морским секстаном?

— У меня есть собственный, — ответил Полански. — Отличный авиационный секстан. Я прихватил его с собой со «Старушки Салли». Он здесь, в вещевом мешке. Берегу на память о покойном моем дружке, Джо Ковальски. Он был добрым летчиком, наш Джо…

Штурман приготовил секстан и стал «ловить» им солнце, засекая время наблюдения по хронометру. Хуан Мигуэл ждал у магнитного компаса, когда гора Пан-де-Матансас придется на траверз яхты. Определения состоялись, и выяснилось, что точки капитана де ла Гарсиа и штурмана «Старушки Салли» почти совпадают.

— Что ж, — сказал капитан, — мы там, где и должны быть. От места обсервации до Гаваны пятьдесят миль.

— Отлично! — воскликнул Джон Полански. — Я как раз собирался провести там отпуск. Наше славное командование давно обещало мне увеселительную прогулку по Карибскому морю. Ты не прочь развеяться вместе со мною, Эб?

Эб обнажил в улыбке белые крупные зубы.

Экипаж яхты переглянулся, капитан Хуан Мигуэл де ла Гарсиа хмыкнул.

— Если установите связь с Гаваной, — обратился к нему Роберт Нимейер, — передайте американскому послу на Кубе радиограмму от моего имени.

— Но в Гаване нет американского посольства, — сказал капитан.

— Как? — не понял летчик. — Вы сказали, что…

— На Кубе нет американского посольства, — повторил капитан де ла Гарсиа. — Наша республика не поддерживает со Штатами дипломатических отношений.

— А что я говорил вам, командир?! — воскликнул второй пилот.

Леденев быстро шагнул вперед и поднял морской астрономический ежегодник, по которому Джон Полански рассчитывал часовой угол и склонение солнца.

На обложке Юрий Алексеевич прочитал:

«Brown’s Nautical almanac.

Daily ephemeric tide tables.

Lights, beacons, Buoys, ets., ets.

Published by Brown, Son and Ferguson,

Ltd, Glascow».

Ниже были приклеены рекламы шотландского виски «Harwey’s» и старейшей фирмы морских инструментов — «The oldest Nautical firm in Holand» — в Амстердаме.

Эти подробности против воли Леденева врубились в его память. Но глаза Юрия Алексеевича были прикованы к четырем черным цифрам, размещенным в центре книги.

На брауновском альманахе, по которому американский летчик рассчитывал часовой угол и склонение солнца на сегодняшний, 25 июля 1976 года, день, значилось: 1946 год…

Глава пятая

Во времена Великих географических открытий люди более или менее спокойно относились к случаям пропажи судов без вести, к отсутствию следов произошедшей катастрофы. Это и естественно: несчастные не могли дать сигнал «sos» по радио, так как у них не было и самого радио. Мексиканский залив, Карибское и Саргассово моря кишели пиратами, промышлявшими под флагом «Веселого Роджера». А они всегда исповедовали тривиальную истину про концы в воду.

Да, но и в наш радиоэлектронный век, в годы полетов на Луну, к Марсу и Венере в океане бесследно исчезают корабли со всеми людьми, которые находились на них.

Как это происходит? Никто не может дать ответа. Океан не оставляет в этих случаях ни следов, ни свидетелей.

Английский Ллойд ведет печальный мартиролог пропавших судов — «Красные книги». В них заносятся корабли, о гибели которых нет никаких сведений. Их число с начала века достигает уже полутора тысяч. Скоро Регистр Ллойда закроет пятнадцатую «Красную книгу».

Люди давно заметили, что бесследно исчезают корабли в определенных районах планеты. Одним из самых «урожайных» в этом отношении всегда считался знаменитый Бермудский треугольник — морское пространство в двести тысяч квадратных миль между Бермудскими островами, полуостровом Флорида и островом Пуэрто Рико. Поэтому на американском побережье спасение гибнувших в оживленном Бермудском треугольнике взяла в свои руки хорошо оснащенная современной техникой Служба береговой охраны США.

Но корабли и самолеты продолжали пополнять мрачные списки пропавших без вести. Особенно поражало воображение исчезновение кораблей и самолетов при ясной погоде, спокойном море. Только за последнюю четверть века во время таинственных катастроф в районе Бермудского треугольника погибло более тысячи человек, исчезло или пропало без вести сто кораблей и самолетов.

В апреле 1970 года такая судьба постигла в этом районе транспортное судно «Милтон». В марте 1973 года словно провалилась в тартарары двадцатитысячетонная «Анита», современный сухогруз с командой из тридцати двух человек.

Подобными событиями, которые по меньшей мере следует именовать «загадочными», заинтересовался английский ученый Чарльз Берлин. Изучив судовые журналы кораблей, плававших через Бермудский треугольник за последние полтораста лет, и записанные изустные рассказы бывалых моряков, он установил, что еще в прошлом веке капитаны парусных кораблей, попавших в «Треугольник», жаловались на затяжные штили и сумасшествие стрелок магнитных компасов. Как известно, и в наше время на судах порой тоже выходят из строя электро- и радионавигационные приборы, но какие-либо вразумительные причины, доступные нашему сознанию, при этом начисто отсутствуют. По прошествии же какого-то времени вся эта техника так же беспричинно вновь возвращается в рабочее состояние.

Не менее загадочны факты исчезновения самолетов и гидропланов в этом районе.

…Превосходная погода установилась над полуостровом Флорида в начале декабря 1945 года. Такую погоду с нетерпением ждут те, кто отвечает за летную подготовку пилотов. И вот, 5 декабря на базе ВВС США в Форт-Лодердейл начались учебные полеты.

Группа американских бомбардировщиков «ТБМ Авенджер» из пяти машин под командованием лейтенанта Чарльза Тэйлора ушла в направлении Багамских островов. Полет протекал нормально. Через два часа после окончания учебного бомбометания, уже возвращаясь на базу, командир группы вдруг сообщил по радио: «Мы не можем определить наше местонахождение. Мы не знаем, где находимся. Мы заблудились…» А через некоторое время он вновь сообщил: «Мы не знаем, где запад…»

Руководителю полетов показалось странным, что сразу пять штурманов могли заблудиться: на западе они видели солнце. Он пытался «работать на пеленг», звал командиров самолетов, но те не отвечали. Внезапно послышался голос Чарльза Тэйлора: он передал командование капитану Штиверу. Через несколько минут новый командир вызвал базу и сообщил: «Мы не знаем, где находимся, возможно, в милях в 220 северо-восточнее базы, скорее всего, мы…» Голос стал затихать, а потом и совсем исчез.

Радиосвязь с эскадрильей так и не возобновилась.

Командование ВВС немедленно отправило на поиски исчезнувших самолетов гидросамолет «Мартин Маринер» с экипажем в тринадцать человек. Когда мощный, оборудованный спасательными средствами гидросамолет находился в 150 километрах от Багамских островов, командир сообщил, что небо стало желтого цвета. После этих слов «Мартин Маринер» замолчал навсегда.

Встревоженные руководители ВВС и Береговой охраны США организовали крупнейшую в истории человечества спасательную операцию. В ней участвовало около трехсот самолетов, эсминцы, корабли Береговой охраны, многочисленные частные катера и даже подводные лодки. Бермудский треугольник был прочесан вдоль и поперек. Весь световой день над загадочным районом мотались на бреющем полете американские самолеты, пытаясь обнаружить следы катастрофы, которая постигла их товарищей. Над территорией в 380 тысяч квадратных миль они провели в воздухе более четырех тысяч летных часов. Тщетно… Несмотря на все усилия, спасателям не удалось обнаружить ни малейших следов. Ни обломков, ни масляных пятен, ни спасательных жилетов…

Авторитетная правительственная комиссия, составленная из авиационных специалистов, ученых, экспертов, ни на дюйм ни приподняла завесу над таинственной гибелью — или исчезновением? — сразу шести самолетов. Заключение комиссии гласило: «Мы не можем даже приблизительно сообщить, что произошло…»

Не было недостатка в распространившихся впоследствии слухах. «Свидетели и очевидцы» рассказывали, будто слышали в эфире позывные командира группы через два часа после того, как в баках самолета кончилось топливо.

Еще несколько примеров. Через три года после описанных событий через «Проклятый треугольник» шел четырехмоторный самолет «Стар Тайгер» с экипажем в шесть человек. На борту находился маршал ВВС Великобритании А. Каннигхем и двадцать пять пассажиров. На календаре значилось: 29 января 1948 года. В 380 милях от Бермудских островов радист передал: «Полет проходит нормально!» После этого сообщения «Стар Тайгер» бесследно исчез.

Совершенно непостижимый случай произошел в 1970 году с самолетом компании «Нейшнл Эрлайнс», который с 127 пассажирами подлетал к Майами с норд-оста. Лайнер находился уже на приводе у диспетчера, он заходил на посадку и вдруг… исчез с экранов локаторов. Едва успели поднять тревогу, как спустя десять минут изображение самолета так же неожиданно возникло на экране, и лайнер благополучно сел на майамскую бетонку. Летчики заявили, что они никуда не исчезали, а нормально снизились, зашли на посадку и сели. Но самым странным оказалось то обстоятельство, что часы у членов экипажа и у всех пассажиров отставали на десять минут… Где они были все это время вместе с гигантским лайнером?

Ученые планеты, естественно, не могли оставаться равнодушными к загадкам Бермудского треугольника. Десятки экспедиций обследовали загадочный район.

Как ни странно, кое-какие сведения, могущие бросить свет на феномен Бермудского треугольника, ученые получили… из космоса. Когда телеметрическая система американской космической станции «Скайлэб» передала на Землю результаты радиолокационных наблюдений поверхности океана в районе Бермудского треугольника, то исследователи были попросту вне себя от изумления. Точные и неоднократные измерения показали, что Атлантика в этой загадочной зоне вогнута вовнутрь, в диаметре трехсот примерно километров океан образует здесь впадину, уровень которой почти на двадцать метров ниже остальной поверхности.

С помощью обычных приборов с моря эту аномалию обнаружить было никак нельзя. Слишком велика разница между размерами всей впадины и уровнем углубления. Но какие силы, какие природные явления искривляют поверхность океана на такой огромной площади? Сейчас американские ученые готовятся исследовать обнаруженную впадину с помощью лазера, установленного на спутнике.

Тысячи отчетов и показаний, многочисленные научные исследования, статьи и даже книги, написанные о Бермудском треугольнике, не приподняли завесы над Неведомым.

Гипотезам и теориям, пытающимся дать научное объяснение таинственным фактам, несть числа. Часть ученых склоняется к необходимости признать существование антигравитационных смещений. Они считают, что на планете существуют определенные точки, в которых под воздействием особых факторов обычные известные людям законы гравитации и магнитного притяжения недействительны.

Известный геофизик И. Сандерсон тщательно изучил со своими сотрудниками феномен Бермудского треугольника и ряда других районов с подобными аномалиями. Выяснилось, что загадочные происшествия с кораблями и самолетами случаются в шести областях морской поверхности. Они имеют примерно одинаковые размеры и эллипсовидную форму.

Лаборатория И. Сандерсона вычертила сетку магнитных аномалий для всего земного шара. Через промежутки в 73 градуса легли на сетку районы, одним из которых оказался Бермудский треугольник. Он приобрел наиболее печальную известность только потому, что расположен на оживленных путях судоходства и воздухоплаванья.

Районы, подобные Бермудскому треугольнику, расположены, как правило, восточнее побережий материков. В этих зонах теплые течения, идущие на юг, сталкиваются с холодными, стремящимися к северу. Происходит смещение огромных масс, имеющих разную заряженность. Кроме того, в этих районах происходят резкие вертикальные смещения воды. Здесь же находятся узловые пункты, в которых морские течения на глубине и на поверхности движутся в противоположных направлениях. Словом, смещения гигантских водных масс в трех измерениях сразу…

Таким образом, мощные глубинные приливо-отливные движения океанской плоти подвергаются влиянию различных температур. Возникают магнитные бури. Они вызывают не только радиопомехи, но и изменяют силу тяготения.

До сих пор люди считали эту силу постоянной. Что же произойдет, если сила тяготения перестанет оставаться таковой?

В качестве ответа была выдвинута гипотеза. Она может показаться фантастической, но характер поставленного вопроса заставляет причислить эту гипотезу к категории логичных: при определенных обстоятельствах описанные выше явления могут перемещать корабли и самолеты в другие точки пространственно-временной протяженности.

Глава шестая

Встреча со змеями была невинным происшествием по сравнению со сделанным Юрием Алексеевичем открытием: американские летчики попали в это безмятежное для экипажа яхты июльское воскресенье 1976 года из прошлого тридцатилетней давности! В то утро, когда «Дакота» КЮ-1746 вылетела с Бермудских островов, на календаре значилось 25 июля 1946 года…

«Как же они попали в наше время?» — задавался недоуменным вопросом Леденев.

Обнаружив на обложке брауновского альманаха цифры «1946», Юрий Алексеевич принялся исподволь расспрашивать Роберта Нимейера, летчик хорошо знал немецкий язык, о минувшей войне. Леденев узнал, что майор родился в восемнадцатом году, значит, он старше его на четыре года, чему бы никто не поверил, если б стал сравнивать их физиономии.

«Надо предупредить Хуана, — решил Юрий Алексеевич. — Он и так вверг янки в переполох, когда заявил, что на Кубе нет сейчас американского посольства…»

Тогда Юрий Алексеевич сумел отвлечь внимание капитана, и разговор об американском посольстве угас сам собою. Но бесконечно долго продолжаться так не могло, хотя можно было подождать с выяснением всех этих странностей до прихода в Гавану.

Только ждать до прихода в Гавану им не пришлось.

Через пять часов после определения координат «Паломы» яхта должна была войти в Гаванский порт. Сделать это «Голубке» не удалось.

Гаванского порта просто не существовало.

Вход в порт Гавана легко опознать, потому что рельеф местности к востоку и западу от порта резко различен. Восточнее входа в порт местность хотя и ровная, но довольно высокая, а западнее порта она низменная и плоская.

«Палома» подходила к берегу, когда стало совсем темно, и осторожный Хуан Мигуэл сбавил ход.

Он не видел на берегу ни одного огня. Не горели маяки. Капитан де ла Гарсиа знал, что за двадцать миль от входа на высоком холме можно увидеть памятник, поднимающийся у юго-западной окраины Гаваны к зюйд-весту от северо-восточного входного мыса бухты. Хуан Мигуэл знал, что ночью этот памятник освещен…

«Палома» подходила все ближе. Уже должны были открыться огни замков Морро и Пунта, стоящих на двух мысах, образующих вход в бухту, огни отеля «Националь» и других небоскребов столицы… Капитан всматривался в темный берег и подворачивал мористее, чувствуя, как щемящая тоска и вселенская неуютность охватывают его душу.

У штурвала они были вдвоем с Леденевым. Американцев отправили отдыхать в носовую каюту. Нина и Дубинин, уставшие от впечатлений необычного дня, спали в штурманской рубке на корме.

— Что-то случилось, — сказал капитан. — Мне страшно, Юрий Алексеевич… Гавана провалилась сквозь воду.

— Сквозь землю, — поправил Леденев. — Будем постепенно разбираться во всем. Главное — не впадать в панику… Ты знаешь, откуда наши гости?

— Из Форт-Лодердейла.

— Нет, я не о пространстве. Из какого они времени, знаешь?

— Нет.

— Из сорок шестого года…

Юрий Алексеевич рассказал де ла Гарсиа о брауновском альманахе летчика.

— Может быть, это у него просто старый ежегодник? — неуверенно проговорил Хуан Мигуэл.

— Ты же сам капитан, и знаешь, что такого не может быть.

— Не может, — согласился капитан. — Тогда только одно…

— Что «одно»?

— С нами произошло то, что случается, наверное, порою с кораблями и самолетами в Бермудском треугольнике. Мы переместились в другое время…

— Но почему «мы»? — воскликнул Леденев. — Это янки перекинулись в наше время…

— А где Гавана? Где работа всех раций земли? А эти змеи?

— Да, — протянул Леденев. — Жутковато… Что думаешь делать?

— Ждать утра. Теперь я не уверен ни в чем. Может быть, нас переместило и в пространстве. И это не есть Куба, а острова Гавайи. И это вовсе не Атлантика…

— Но ты ведь определился по карте Кубы, по горе Матансас. И вышло, что мы там, где должны были быть.

— Это ничего не значит. Всегда ученые утверждали, что во времени двигаться не можно. А вот гринго проскочили за один полет на тридцать лет… Это как есть, Юрий Алексеевич? Отойдем в море и будем ложиться дрейфовать…

«Дрейфовать, — машинально отметил Леденев. — Это понятно. Будем дрейфовать… А дрейфить мы не станем. Может быть, Хуан не по той карте вел прокладку? Да нет, разве это возможно?.. А «Дакота» из сорок шестого года? Роберт Нимейер? Ему действительно на вид не больше тридцати. И о войне он говорит, как будто закончилась она в прошлом году…»

Тут на память ему пришла удивительная история, которая произошла с американцем Феликсом Ноблом, яхтсменом-одиночкой. В 1965 году Феликс Нобл участвовал в парусной гонке по маршруту Сан-Франциско — Токио. Когда он находился близ островов Рождества в Тихом океане, то стал вдруг ориентироваться по картам… Индийского океана. Собственная растерянность едва не стоила ему жизни.

«Почему это могло произойти? Как моряк мог совершить такую ошибку?» — подумал Леденев, спускаясь в рубку.

Капитан де ла Гарсиа отводил яхту мористее, чтобы во время дрейфа ее не подогнало к берегу течением, оно наблюдается у входа в Гаванский порт и идет на зюйд-зюйд-вест. Да и ветер был норд-остовой четверти, за ночь как раз и окажешься на берегу.

Тем временем Леденев внимательно рассмотрел карты, по которым Хуан Мигуэл вел прокладку. Нет, все в порядке… Вот карта острова Куба за № 30323, это основная, и несколько путевых — 6152, 6151, 6161… А вот план порта Гавана за номером 4977… Нет, у Вани на штурманском столе полный порядок, не идет он в Гавану по картам островов Фиджи. Да и при чем тут Фиджи? Неужели ты всерьез поверил, что яхту и этот самолет забросило в иное пространство? А если пространство то же самое, если мы двигались во времени… Что тогда? Черт, голова идет кругом…

Леденев поднялся по короткому трапу, подошел к сидевшему в кокпите на ящике левого борта Хуану. Капитан заглушил мотор, убрал паруса, выбросил плавучий якорь, глубины у Гаваны сразу падают до полутора тысяч метров, теперь де ла Гарсиа курил сигару и не переставал всматриваться в такой близкий и такой загадочный берег.

* * *

— Позвонить бы сейчас в Челябинск, — мрачно проговорил Дубинин, — и узнать — на месте ли наша Магнитка…

— Магнитка наверняка на месте, — возразил Леденев, — а вот ответит ли на телефонный вызов Челябинск — сомневаюсь…

— Вы уже нашли место, где есть телефон? — спросил Хуан Мигуэл. — Зачем мы бесследно говорим сейчас? Увлеклись назад…

— В сторону — хотел ты сказать, — заметил Юрий Алексеевич. — Он прав, Виктор Васильевич. Оставьте в покое лоцию, она составлялась в иное время…

— Значит, вы все-таки убеждены в том, что нас перебросило в другую пространственно-временную протяженность?

— В отношении пространственной — не знаю… А вот в остальном… Как видите, все-таки это побережье Кубы. И бухта, где когда-то был или будет город Гавана. Мы уже два дня тщательно обследуем ее берега и убедились, что они более или менее совпадают с очертаниями Гаванского порта.

— Но ведь никаких следов цивилизации! — воскликнул Виктор Васильевич. — Как будто здесь никогда не было людей…

— Может быть, еще не было, — задумчиво проговорил Леденев.

Действительно, никаких следов разумной деятельности удвоившийся экипаж «Паломы» не обнаружил. Берега бухты закрывала буйная растительность, настоящие джунгли, из них доносились странные звуки, отпугивающие людей…

— Эти странные заросли, — задумчиво проговорила Нина. — Ведь Куба — самая безлесная из всех латиноамериканских стран…

— Когда-то на острове была буйная растительность, — возразил Хуан Мигуэл. — Об этом пишет в своем дневнике Кристобаль де Колон, открывший в свое время Кубу. Но кубинские леса вытеснил сахарный тростник. Сейчас мы вновь сажаем леса, исправляем ошибку наших далеких предков.

— Не думаю, — сказал Юрий Алексеевич, — что эти джунгли выросли за время нашего недолгого отсутствия. Во всяком случае, я воздержался бы пока отправляться на берег, чтобы познакомиться с новыми лесами Кубы поближе.

— Вы уверены, Юрий Алексеевич, что это новые леса? — спросил Дубинин.

Леденев пожал плечами, ничего не ответил.

Разведку на суше решили пока отложить. Яхта стояла в трехстах метрах от берега, такое расстояние де ла Гарсиа считал безопасным и все-таки ночью выставлял двух вахтенных сразу.

Американцы рассказ Леденева, переведенный на английский язык капитаном «Паломы», о том, что они попали в гости к жителям 1976 года, а вместе с ними вообще в Неведомое, восприняли по-разному. Спокойный и добродушный негр-бортмеханик привык полагаться во всем на Роберта Нимейера. Джон Полански рассматривал случившееся как забавное недоразумение, которое рано или поздно разрешится, а, впрочем, недурное приключение, сказал он, выпало на их долю. Джеймс Октавиан Рейнолдс перестал коситься на русских, как делал он это с самого начала, и будто бы успокоился даже, принял все как должное, хотя и продолжал оставаться сдержанным, холодным.

Что же касается бывшего командира «Дакоты» КЮ-1746, то Роберт Нимейер отнесся к произошедшему весьма неожиданно: он был взволнован и удовлетворен, даже более того, счастлив.

В годы войны этот храбрый летчик, водивший тяжелые Б-17 через Английский канал, чтобы бомбить военные заводы Германии, получивший два креста «За летные боевые заслуги» и медаль «Пурпурное сердце»[6], испытал тяжелейшее душевное потрясение, когда узнал, что его соединение за одну бомбежку уничтожило в Гамбурге шестьдесят тысяч мирных жителей.

Майор Нимейер отказался от очередного вылета, наговорил лишнего командиру авиакрыла… Его спасла слава лучшего летчика 8-й воздушной армии, кресты с пропеллерами, висящие на груди. Их Нимейер и швырнул в лицо командиру.

Роберта Нимейера сочли душевно сломавшимся, отправили в санаторий. После лечения хотели перебросить на Тихий океан, добивать «джапов», потом оставили в транспортной авиации на рядовой должности пилота.

Тогда он и приобщился тайно к буддизму… Заинтересовал его этим религиозным учением один дипломат на покое, поселившийся в Майами-Бич, а до того долгое время живший в Юго-Восточной Азии. Он и передал Нимейеру первые книги по буддизму, научил санскриту, свел с монастырями на Цейлоне и в Индокитае, откуда командир «Дакоты» КЮ-1746 получал необходимую литературу.

Случившееся теперь с ним и с его экипажем только подтвердило веру летчика в незыблемость положений буддизма, которые утверждают, что весь материальный мир, который окружает человека, невечен и не незыблем. По прошествии определенного времени наступает сансара — перевоплощение личности в цепи новых рождений. Дух, по буддизму, вечен… Материя преходяща. У нее есть начало и конец. С ним, Нимейером, считал он, ничего не произошло. Попросту мир, в котором пребывала его «Старушка Салли», разрушился; минуя пустоту, они перешли в новое состояние, в новый мир. «Вот я и попал в светлую землю, — думал Нимейер. — Только странно, что со мною оказались спутники, понятия не имеющие об этом учении… Но, видимо, так было нужно тому, кто свершил все это…»

О своих соображениях он никому не говорил, отлично понимая, что в лучшем случае его сочтут свихнувшимся.

В этом небольшом коллективе таких разных людей, оказавшихся в сверхъестественных обстоятельствах, как-то само собой получилось, что лидером стал Юрий Алексеевич, хотя формально командовал на яхте де ла Гарсиа. Роберт Нимейер и не пытался оспаривать какое-то право на лидерство, и только Джеймс Октавиан Рейнолдс спросил через де ла Гарсиа, военный ли человек этот русский старик и в каком пребывает звании.

Леденев усмехнулся, сказал Нимейеру по-немецки, теперь он обращался к нему, когда надо было что-либо сказать американцам, что воевал с сорок первого года и звание у него полковник. О том, что английский ему тоже знаком, а также по какому роду войск надо его числить, Юрий Алексеевич не стал распространяться…

Молодой капитан-кубинец, Нина и инженер-энергетик, хотя и были ошеломлены случившимся, но их не оставляла некая призрачная надежда. На что они надеялись? Трудно сказать… По-видимому, возможность перехода в иное время была для них, воспитанных в традициях незыблемости основных законов диалектики материального бытия, настолько абсурдной, что подсознательно они не верили в нее. Но как бы там ни было, Леденев с удовлетворением отметил для себя, что может полностью положиться на своих земляков и на де ла Гарсиа.

С американцами было посложнее. Предстояло проверить их на деле. А пока Юрий Алексеевич решил обсудить все вопросы, связанные с выработкой плана дальнейших действий, только с капитаном и Дубининым. Нина в это утро давала летчикам урок русского языка, изучать его предложил американцам Роберт Нимейер.

— Значит, вы считаете, что восьмидесятый меридиан здесь ни при чем? — спросил Леденев.

— Дело не в самом меридиане, — сказал Дубинин. — Мы находились в какой-то точке Бермудского треугольника, где происходят явления, недоступные для объяснения на том уровне знаний, которым мы обладаем. Можно предположить, что время в этом районе течет как-то иначе. Останавливается, убыстряется, а может быть, даже «раскручивается» назад…

— Назад… То есть в прошлое, — задумчиво проговорил Юрий Алексеевич. — Но это невозможно даже теоретически!

— Неизвестно теперь, что возможно теоретически и что практически, — хмыкнул де ла Гарсиа.

— Вот в этом я полностью согласен с нашим капитаном, — продолжил Дубинин. — С одной стороны, закон об эквивалентности массы и энергии не допускает возможности движения со скоростью большей скорости света. С другой стороны, теоретически доказано существование тахионов, гипотетических частиц, которые движутся с большей скоростью, нежели свет… Причем эти частицы попросту не могут двигаться со скоростью меньше световой. Они никогда не подходят «сверху» к тому трехсоттысячному барьеру, который обозначаем мы символом «С». Тахионы сразу, понимаете, изначально оказались по ту сторону барьера, и их скорость всегда выше световой.

— Интересно, — пробормотал Леденев. — В этом есть нечто… Погодите-ка… А ведь в принципе это возможно. Принимаем же мы довольно спокойно тот факт, что фотоны рождаются уже неделенными скоростью, равной этому самому «С».

— Вот именно, — подхватил инженер-энергетик, — то-то оно и есть. Но если признать существование тахионов, тогда возможна петля времени, возможно наступление следствия раньше, чем возникает причина, его породившая. Ведь любые действия в нашем мире, в том числе и развертывание их во времени, определены досветовыми скоростями. А теперь представьте себе, что мы попали в поток тахионов или сами стали ими, начали передвигаться со скоростью, превышающей скорость света. Тогда поток времени изменит свое направление, время примется развертываться назад, мы понесемся сквозь события, которые уже состоялись.

— И попадем в прошлое? — спросил Юрий Алексеевич.

Дубинин пожал плечами.

— Видите ли, это одно из возможных…

Он недоговорил.

На палубе раздался крик Нины Власовой.

— Капитан! — кричала она. — Юрий Алексеевич!

Мужчины один за другим выскочили в кокпит. Нина и американцы сгрудились у мачты, с ужасом и удивлением глядя на берег. Там на узкую песчаную косу, вылившуюся из зеленого месива джунглей, выходило невиданное чудовище. Зеленая чешуйчатая кожа его, испещренная коричневыми пятнами, складками свисала с продолговатого приземистого туловища, опиравшегося на массивные, украшенные когтями лапы. Толстый хвост волочился за гигантом, угрюмо ворочавшим головой, украшенной свирепым клювом и роговым образованием сверху, напоминавшим каски солдат вермахта. Чудовище двинулось на середину косы, увидело яхту и замерло, покачивая головой, вытягивая ее, будто принюхиваясь. Его уродливая голова вознеслась на высоту, превосходящую мачту «Паломы». Щелкнул хищно изогнутый клюв. Чудовище разинуло пасть и низко, басовито хрюкнуло.

— Умеет ли это плавать? — неестественно спокойно спросил вдруг Джон Полански.

Капитан де ла Гарсиа встрепенулся, сделал знак Эбу Трумэну, и вдвоем они принялись выбирать якорь. Леденев тем временем изготовил мотор. Но заводить его не пришлось. Из густой чащи леса вылетели две невиданные птицы с огромного размаха перепончатыми крыльями, вытянутыми голыми шеями и маленькими, украшенными зубастыми клювами головами. Одна из птиц прошла неподалеку от «Паломы», как будто невзначай завернула взглянуть на неведомо откуда появившихся здесь маленьких уродцев, вторая сразу бросилась на чудовище, издав резкий пронзительный крик. Вскоре и другая птица присоединилась к ней. Они, налетая на неведомое животное справа и слева, заставили развернуться его и медленно побрести, громко похрюкивая, к джунглям.

Когда странная и жуткая троица скрылась из вида, Леденев повернулся к Дубинину.

— Вы правы, Виктор Васильевич. Наверное, тахионы все-таки существуют. Это глубокое прошлое…

Глава седьмая

Белый корпус яхты хорошо был виден от камней, за которыми укрывался до времени Старший Отец. Он понимал, что вряд ли его появление у самого борта будет расценено этими пришельцами как нечто из ряда вон выходящее. Но они, Старший Отец уже знал об этом, столкнулись с Необычным, и как знать, что они могут натворить, когда увидят его, Фитауэра.

Сейчас он наблюдал за яхтой, бросившей якорь в лагуне небольшого островка, населенного лишь мелкими животными, — для крупных зверей растительности острова было недостаточно. Фитауэр знал, что пришельцы обошли на яхте все побережье той суши, за которую он обязался нести ответственность перед Детьми, они потратили на это две недели, изредка, с особыми предосторожностями высаживаясь на берег. Правда, теперь помощники Фитауэра были начеку и предварительно убирали с пути пришельцев все, что могло испугать их в этом новом, по-видимому, для них мире. Последнее составило главную опасность для негаданных пришельцев, и Фитауэр обязан был позаботиться о том, чтобы ничего такого не случилось с ними.

Но так больше продолжаться не может. Долго ему и его помощникам не продержаться. Да и нет у него тех возможностей, которыми обладают Дети. Поведение пришельцев уже не поддавалось системе, прогнозу, его нельзя было предугадать. А это грозило далеко идущими последствиями.

Да, решил Фитауэр, надо просить помощи у Детей. Без них нам не справиться…

Из-за камней он видел и яхту, и пришельцев на палубе. Кажется, они собирались обедать. Хватит ли у них припасов? Рыбы в лагуне в избытке, и они уже начали ловить ее. На острове много съедобных плодов, но пришельцы не покидают борта яхты, предыдущие неожиданные встречи с ящерами напугали их. К сожалению, он, Фитауэр, не может сообщить пришельцам ничего такого, что прояснило бы их положение. Да, ему необходимо поспешить в Пещеру бесед и постараться вызвать Детей на внеочередной разговор… Пусть решают они сами. Случившееся выходит за пределы его, Фитауэра, возможностей.

Он решительно двинулся от камней на открытое место, резко развернулся и сразу ушел под воду. «До Пещеры бесед я доберусь быстро, — подумал Фитауэр, вынырнув на поверхность и хватая воздух раскрытой пастью, украшенной восьмьюдесятью зубами, — в каких-нибудь полтора часа буду на месте. Но вот сумеют ли Дети достаточно быстро откликнуться на мой призыв?»

Фитауэр направлялся к выходу из бухты… Когда Юрий Алексеевич, осматривавший берега приютившей их лагуны, навел бинокль на украшенный скалами выход, он увидел стремительно плывущего в сторону моря крупного дельфина.

* * *

— Я вспомнил, — сказал Дубинин. — Есть еще одна гипотеза, согласно которой позитрон является электроном, только движущимся против течения Времени. Из настоящего в прошлое…

— Виктор Васильевич упорно держится своей версии, — заметила Нина Власова. — Очень уж ему хочется, чтоб мы оказались в прошлом.

— Больше всего мне хочется оказаться на Кубе, в своей лаборатории, а еще лучше в Челябинске, дома…

— Но ведь мы и так на Кубе, — сказал Хуан Мигуэл.

— О чем спорим? — спросил Джон Полански, отставляя пустую миску, из которой он ел уху. Этот американский поляк обладал удивительной способностью быстро поглощать любую пищу. — Пани Нина, можно давать прибавка?..

Запасов продовольствия на яхте было пока достаточно, и Нина каждый день поражала разноплеменный экипаж необычными блюдами. Они всем приходились по вкусу.

Капитан де ла Гарсиа тем временем перевел на английский язык новое соображение инженера-энергетика.

— Есть ли смысл во всех этих попытках объяснить случившееся? — заметил Роберт Нимейер. — Видимо, такое было уготовано всем нам свыше. И бесцельно пытаться что-либо понять в том, что лежит за пределами нашего сознания.

— Ваш тезис, майор, опирается на шаткий философский фундамент, — возразил Юрий Алексеевич. — Многое из того, что было за пределами сознания наших пращуров, благодаря опыту и ощущениям последующих поколений прочно вошло теперь в наше с вами сознание. Да, нам трудно пока усвоить на практике относительность времени и пространства, и потому мы в неведении сейчас по поводу механизма того, что произошло с нами… Как, скажем, вы сумели пройти на тридцать лет больше или меньше нас и вместе с нами очутиться в одном времени? Но чем больше мы будем расширять круг нашего познания, тем скорее мы что-нибудь поймем, и тогда можно будет предпринять какие-то шаги к восстановлению статус-кво.

— А пока мы вовлечены в нечто такое, что выше нашего понимания, — проговорила Нина. — Недаром идейный вождь сюрреалистов Андре Бретон называл время «старым и мрачным фарсом»…

— Он отталкивался от известного положения Новалиса о том, что есть события, которые развиваются параллельно реальным, — сказал Виктор Васильевич. — Тогда, может быть, мы оказались во времени не в линейном развертывании, а, так сказать, проткнулись в боковые слои его, как знать…

— Пресловутое четвертое измерение, — презрительно фыркнул и повел носом Джеймс Октавиан Рейнолдс. — Фантастика для ребятишек! Я прочитал кучу книжек об этом еще до поступления в колледж.

— Предложи свое объяснение, Рейни, — сказал второму пилоту Джон Полански. — Ведь и твоя голова должна искать выход.

— Выход я вижу в соблюдении присяги и выполнении воинского долга! — неожиданно выкрикнул Рейнолдс.

Все переглянулись.

— Кому вы должны, Рейнолдс? — спросил Леденев.

— Уж, конечно, не вам, — огрызнулся второй пилот. — Я офицер ВВС Соединенных Штатов!

— Оставьте его, герр Леденев, — сказал по-немецки Роберт Нимейер, — Рейни — неплохой парень, но у него есть вывих, как у всех этих ребят с юга. Меня заинтересовали ваши слова об опыте и ощущениях. Ведь вы, разумеется, материалист, и вдруг заводите речь об эмпиризме и сенсуализме… Я не такой большой знаток философии, но мне кажется, что Кант у вас не в особой чести.

— Отчего же, майор… Да, вы правы, мы исповедуем диалектический материализм и считаем, что основу реального мира составляет материя, которая суть философская категория для обозначения объективной реальности, то есть всего, что нас окружает. А объективная реальность, вот весь этот мир, дается нам в ощущениях, он отображается нашими ощущениями, и в то же время существует независимо от них.

— Значит, наше сознание не воздействует на мир вовне? — спросил Нимейер. — Оно пассивно по отношению к бытию?

— Вы смешали вместе два вопроса, Нимейер. Мир не зависит от нашего сознания, он существует сам по себе, как, скажем, Земля существовала задолго до появления на ней человека. Но обладающий сознанием человек способен изменить мир по своему желанию, точнее, изменить окружающую его среду. Это уже второй вопрос. А весь, пожалуй, смысл человеческого существования состоит в том, чтобы постичь непостигаемую, согласно Канту, вещь в себе, другими словами, открыть объективную истину, превратить ее в вещь для нас. И внутри этого процесса есть место и для знаний, приобретенных из опыта, и для знаний, полученных из ощущений… И наши попытки осознать механизм произошедшего вовсе не бесцельны. Ибо ложная гипотеза лучше, нежели отсутствие всякой гипотезы.

— И что же с нами произошло? — спросил Абрахам Трумэн. — Куда было угодно Господу Богу забросить нас?

— Подай запрос избирателя знатному однофамильцу, — проворчал Джон Полански. — Только вряд ли ты достучишься до господина президента…

— Он уже не президент, — с улыбкой заметила Нина.

— Как? Ах да, вы ведь из семьдесят шестого года… И кто сейчас там нами правит, пани Нина?

— Джералд Форд.

— Не знаю этого парня. Да и то сказать — тридцать лет! У меня, поди, уже внуки. Если только я сумел жениться и не сломал головы в очередном полете. Нам ведь еще повезло… А вот в прошлом году в этом треклятом месте гробанулось пять бомбардировщиков сразу. И еще гидросамолет… Не нашли от них и щепочки. Скажите, мистер Дубинин, а не могли они вот так, как мы, а?

Виктор Васильевич пожал плечами.

— Могли. Но теперь они либо в другом времени, либо в ином мире, сосуществующем вместе с нашим.

— Вот что, друзья-товарищи, — твердым голосом начал говорить Леденев, и все невольно подтянулись, напряглись. — Трудно сказать, когда мы до конца разберемся в этих событиях, а жить продолжать надо. Предлагаю заняться устройством постоянной базы на берегу. Этот островок лежит рядом с большой Кубой, будем называть эту землю привычным для нас ее именем. Здесь удобная гавань, правда, плохо с питьевой водой, но реки есть и на Кубе. Потом, мы не исследовали еще лес… Чудовища за последнее время не встречались, но кто знает, не водятся ли они и здесь тоже. Надо тщательно обследовать остров. Воду будем брать в устье реки, до нее всего три мили от нашей бухты. Оборудуем также устройство для сбора дождевой влаги. После создания лагеря примемся за дальнейшие исследования островов Вест-Индии, подберемся и к побережью материка.

— На Флориде — пусто, — сказал майор. — С воздуха мы не заметили ничего.

— Поищем что-нибудь на берегу Мексиканского залива, — предложил Юрий Алексеевич. — Надо попытаться вникнуть в причины столь сильного переброса во времени. Как вы считаете, Нина Станиславна, какое время отделяет двадцатый век от тех милых тварей, которых мы видели уже?

— Сто пятьдесят миллионов лет, — ответила Нина.

Глава восьмая

Ураган прислал экипажу «Паломы» визитную карточку: на третий день плаванья небо по курсу яхты превратилось в медно-красное, солнце садилось в залив, окаймленное ореолом, а ночью море необычайно флуоресцировало…

Хуан Мигуэл спустился в рубку. Постукивая согнутыми пальцами по стеклу барометра, он вздыхал, покачивал головой. Давление падало.

Ветер был попутным. Сил его не хватало для приличного хода, но капитан де ла Гарсиа не включал больше двигатель. Он берег топливо, запасы которого негде было пополнить.

Когда солнце всходило, де ла Гарсиа внимательно рассматривал небо. Оно было покрыто рядами тонких прозрачных полос, напоминающих перья или белые хлопья. Полосы казались сходящимися в одной точке, и капитан понял, что за пятьсот миль от «Паломы» находится центр циклона. Поначалу ему казалось, что циклон пройдет правее их курса, отклонится к Флориде, ее они оставили уже за кормой, но вскоре перистые облака стали превращаться в разорванно-кучевые, они постепенно уплотнялись… Де ла Гарсиа, стремясь уклониться от догонявшего «Палому» циклона, взял два румба влево, потом еще подвернул градусов на двадцать, но было уже поздно. Облака сгустились в дождевые тучи… Едва на яхте успели убрать грот, как налетел первый шквал, хлынул сильный ливневый дождь, оглушительно хлопнул и напрягся потравленный кливер, и «Палома» помчалась вперед, то перескакивая по гребням взлохмаченных волн, то зарываясь в них по основание мачты.

Капитан де ла Гарсиа знал о том, что когда яхта идет в бакштаг, подгоняемая ветром с кормы, то она развивает наибольшую скорость. Но тут ее подстерегает серьезная опасность. Ведь при сильном ветре возникает волнение, направление его совпадает с направлением ветра. Волна стремится поднять корму яхты, судно станет зарываться носом, и у него возобладает стремление развернуться, стать лагом к волне, что грозит опасностью резкого крена, а то и переворота «оверкиль», или же привестись к ветру, когда паруса примутся заполаскивать, судно станет против ветра и лишится хода.

Поэтому в самом преддверии циклона Хуан Мигуэл перевел американцев в кормовое помещение, облегчив нос яхты. Оставленные им стаксель и кливер гнали яхту вперед, не давая носу зарываться в воду. Утяжеленная корма позволяла углубить, притопить перо руля и сделать его воздействие на управление яхтой более эффективным.

«Палома» убегала от циклона полным ходом. Все, кроме капитана, укрылись в кормовой каюте. Хуан Мигуэл старался направить бег яхты так, чтобы «Палома» встречала удар волны скулою, а не форштевнем. Подставляя волне борт при уваливании под ветер, капитан ослаблял удар и сохранял скорость «Паломы». Когда же обманутая волна проходила под килем, не повредив судна, Хуан Мигуэл вновь ложился на курс. И так все время, зорко следя за громоздящимися вокруг волнами, за парусами, за раскачивавшейся картушкой магнитного компаса…

Порою волны достигали такой величины, что де ла Гарсиа подумывал: не лечь ли ему в дрейф, хватит убегать от шторма. Но всякий раз, когда «Палома» взмывала, подброшенная волною, Хуан Мигуэл чувствовал, что он не потерял над нею власти, яхта слушается руля, повинуется своему капитану, а коли так, значит, надо бежать дальше, ведь циклон задел их только крылом, сейчас он все больше уходит вправо, на чистый норд, а «Палома» все дальше и дальше убегает в зюйд-вестовую четверть.

Море начало успокаиваться, когда Леденев сменил у штурвала капитана де ла Гарсиа. На «Паломе» было устройство, которое позволяло автоматически управлять яхтой. Однако в тех условиях, в какие попал экипаж «Голубки», излишняя предосторожность не мешала, и Леденев, и Хуан Мигуэл считали, что наблюдение с борта судна должно вестись круглосуточно.

Спал Хуан Мигуэл около шести часов. Он просил Юрия Алексеевича разбудить его через четыре, но Леденев решил дать капитану как следует отдохнуть.

Начинался рассвет, когда де ла Гарсиа вновь принял управление судном. Яхта ходко бежала на запад, капитан прикинул по карте пройденное за ночь расстояние и решил, что можно взять на десяток градусов севернее.

— Отдыхайте, Юрий Алексеевич, — сказал он Леденеву. — На восходе солнца определю поправку компаса, потом возьму высоту солнца для долготы, а в обед рассчитаю широту по меридиальной высоте. Тогда и смените меня снова. А пока отдыхайте, пожалуйста.

Леденев так и сделал.

Крупная зыбь поднимала и опускала «Голубку». Хуан Мигуэл включил автоматическое устройство и сидел в кокпите, ожидая, когда солнце коснется горизонта. В этот момент он засечет по компасу его азимут и рассчитает поправку компаса.

В одиночестве легче думается, и де ла Гарсиа принялся размышлять о случившемся с ним и русскими товарищами, об исчезнувшей родине, о свалившихся на их головы из сорок шестого года гринго, к которым капитан испытывал противоречивые чувства.

Сейчас «Палома», по предложению Джеймса Октавиана Рейнолдса, второго пилота погибшей «Дакоты», шла в Порт-Артур, штат Техас, где его родной дядя владел нефтеперегонными заводами. До того «Палома» уже ходила к острову Ки-Уэст и в район, где полагалось быть городу-курорту Майами. Ни военно-морской базы на Ки-Уэсте, ни каких-либо признаков цивилизации на побережье Флориды они не обнаружили.

— Мой дядя — хозяин Порт-Артура, — заявил Рейни. — И если там хоть что-то сохранилось, мы можем рассчитывать на его помощь.

Рейнолдс упорно не хотел верить, что их забросило в иное время. Он был убежден, что Соединенные Штаты и Куба подверглись нападению с помощью особого вида оружия. Ведь в том времени, откуда он появился на «Паломе», уже взорвали атомную бомбу в Хиросиме, а генерал Исии Сиро развертывал в Маньчужурии плацдарм для бактериологической войны…

— Так мы и будем бродить по свету, навещая родственников, — проворчал Эб Трумэн. — Мне думается, что надо искать дырку, чтобы вернуться в собственное время, здесь или, может быть, на Бермудах.

Второго пилота поддержал майор Нимейер.

— Давайте сходим в Порт-Артур, — сказал он. — Даже если там все так же, как везде, где мы побывали, это знание будет нам на пользу. Тогда не останется сомнений по поводу произошедшего. И по возвращении примемся исследовать район, из которого нас перебросило сюда. Словом, последняя попытка…

И пошли они в Порт-Артур.

«Что мы найдем там? — думал Хуан Мигуэл. — Опять сплошные заросли тропического леса на побережье, диковинных чудовищ и абсолютное безлюдье… Сто пятьдесят миллионов лет, сказала Нина. Пожалуй, это многовато для одной человеческой жизни. Какая же чертовщина скрывается на этом восьмидесятом меридиане? Может быть, этот большой круг есть своеобразное кольцо Мёбиуса? Оно непостижимым образом вывертывается и перебрасывает материальные предметы в другое время… Но под воздействием каких сил совершается это? Связан ли этот механизм с естественными причинами, порожденными гигантскими смещениями больших масс воды в районе Саргассова моря, или этот эффект искусственного происхождения? И в каком случае у нас больше надежды на возвращение? Не работа ли это пришельцев-инопланетян? Представим, что некая цивилизация открыла наш мир. Она принимается изучать его и может при этом даже не подозревать, что имеет дело с разумными существами. Вполне вероятно, что разум пришельцев принципиально отличен от нашего, обладает особенностями, которые исключают всякое взаимопонимание. Пришельцы выхватывают из нашего мира приглянувшиеся им корабли и самолеты, транспортируют их во времени и в пространстве, одним словом, накалывают на чудовищные гербарии. Иногда им нужно произвести забор только биологической массы, вот и исчезают экипажи «Марии Целесты», «Морской птицы» и «Кэррол Дьюринг»… Исчезают самым непостижимым образом. Ведь оказалась на той же «Марии Целесте» одна из кают забаррикадированной изнутри! Дверь закрыта изнутри, а в каюте никого не было… Фантастика? Вот именно. А разве то, что произошло с нами, не фантастика?»

Стайка дельфинов вынырнула у кормы «Паломы». Грациозные, изящные животные шутя обошли яхту, пересекли ее курс, оказались с другого борта и принялись выпрыгивать из воды, то обгоняя яхту, то отставая от нее.

Хуан Мигуэл с улыбкой смотрел на дельфинов. Он любил их, красивых и смышленых.

Вдруг хлопнул стаксель. Капитан взял влево, парус дернуло, он снова наполнился ветром.

«Размечтался, — сердито подумал о себе де ла Гарсиа. — Давно пора ставить грот, а я сижу тут и философствую…»

Но сначала он решил пройти на бак и осмотреть носовые паруса. И стаксель, и кливер едва ли не сутки боролись с циклоном, их стоило обтянуть.

Хуан Мигуэл подумал, не поднять ли на подвахту Дубинина или кого-нибудь из американцев. Но капитан видел, что солнце скоро покажется из-за горизонта, надо будет определить поправку компаса, а стаксель захотелось проверить уже сейчас. Когда он сделает это, то позовет кого-нибудь на помощь ставить грот… И потом, разве помогал кто-нибудь капитану Слокаму, Джону Колдуэлу или Чичестеру в их одиночных океанских бдениях на таких же вот посудинах, как и его «Палома»?

Хуан осмотрел автоматическое устройство, которое управляло сейчас яхтой. Все было в порядке. Стараясь осторожнее ступать по крыше рубки, он подобрался, держась за закрепленный по диаметральной плоскости судна гик, к мачте, миновал люк носовой каюты и вскоре был у самого бушприта, над которым упруго выгибался стаксель.

Парус был неплохо обтянут, и, проверив его крепление, капитан хотел перейти к кливеру. В это время он услыхал за спиною непонятный звук и подумал, что стаксель может заполоснуть, хотя этого никак не могло быть…

Нос яхты приподняла зыбь, затем «Палома» стала опускаться, и Хуан Мигуэл ждал, когда движение прекратится, чтобы оторваться от бушприта и повернуться.

Повернуться ему не удалось. Де ла Гарсиа ощутил удар по голове и толчок в спину.

«Стаксель!» — успел подумать он, и перед глазами капитана все расплылось…

Глава девятая

Передав капитану де ла Гарсиа вахту, Юрий Алексеевич спустился в кормовую каюту и прилег, не раздеваясь, на откидную койку. Американцы уже перебрались для отдыха в носовую каюту.

Леднев попытался уснуть… Несмотря на шесть трудных часов, в течение которых Юрий Алексеевич вел «Палому» по затихавшему, но все еще штормовому морю, сон не приходил к Леденеву.

Он знал, что коли не спится, то и не надо стараться вымучить из себя этот сон. Лежи спокойно, размышляй о том и о сем, не напрягайся, и тогда дрема сама накатит на тебя, полонит постепенно сознание.

Юрий Алексеевич поворочался в узковатой для его крупного тела койке, умащиваясь поудобнее, ему вдруг вспомнились тесные кубрики «Морских охотников» и торпедных катеров, в которых приходилось коротать часы старшине первой статьи Леденеву и его товарищам в те тревожные военные ночи, когда их разведывательно-диверсионный отряд не раз выбрасывали на скалы фиордов Северной Норвегии.

«Вот и прав по-своему майор Нимейер, — подумал с улыбкой. Юрий Алексеевич, — прав, когда толкует о прошлых наших жизнях. Подумал я и о том, что было тридцать с лишним лет назад, и какое-то мгновение пожил там, в сорок втором, в сорок третьем… И в пространстве переместился, не только во времени. Из Мексиканского залива махнул в суровую Лапландию. Только не слишком углубляйтесь в эти размышления, полковник… Не то незаметно для себя сойдете с позиций диалектического материализма и станете исповедовать буддизм, как этот странный летчик американских ВВС. Впрочем, в нашем положении не только с позиций — с катушек можно слететь…»

Леденев вспомнил ночной разговор с Робертом Нимейером неделю назад. Они стояли вдвоем ночную вахту. «Палома» шла с острова Ки-Уэст на Кубу. Ярко горели звезды, и, разглядывая их, Юрий Алексеевич заметил, что, если б имелись на яхте соответствующие инструменты и приборы да были у кого-нибудь специальные знания в области астрономии, они могли бы по величине смещения созвездий довольно точно вычислить, в каком находятся времени.

— И что это нам даст? — отозвался Нимейер.

— Знание, — сказал Леденев.

— Что есть «знание»? Когда Будду спрашивали о природе этого мира, его происхождении и законах, он отвечал «благородным молчанием». И вовсе не потому, что не обладал знанием, — он отрицал знание. Ибо, говорил Будда, если в тело человека вонзилась стрела, он должен попытаться извлечь ее, а не тратить время на размышления по поводу того, из какого материала она изготовлена и кем пущена.

— Метафора принадлежит Будде, это так, — согласился Юрий Алексеевич. — Но происхождение этого взгляда уже позднее приписали ему. Автором этого агностицистского[7] подхода был четвертый из шести «учителей-еретиков» в древнем индуизме, звали его, кажется, Санджая Белатхипутта. Он говорил: «Если бы вы спросили меня, существует ли иной мир, я ответил бы вам утвердительно, если б так думал, но не это я имею ввиду. Я не утверждаю, что он существует, но не утверждаю и обратного. Я не считаю мир несуществующим, но не считаю и существующим»… За точность цитирования не ручаюсь, но звучит это примерно так.

— Послушайте, полковник, — воскликнул Роберт Нимейер, — откуда вы знаете обо всем этом? Может быть, вы тоже исповедуете буддизм?

— Почему «тоже»? Нет, я — коммунист, а коммунисты верят в человеческий разум, в объективные законы природы и социального развития человечества. Что же касается древней и современной индийской философии, то мне пришлось ею заняться в прикладном, так сказать, порядке при расследовании одного загадочного преступления.

Леденев замолчал. Он вспомнил запутанную, сложную историю убийства профессора Маркерта, заведующего кафедрой научного атеизма в Западноморском университете, свои долгие беседы с подозреваемым в убийстве знатоком буддизма и конфуцианства. Одно из труднейших, но весьма интересных в его следственной практике дел, названное условно «Третий апостол»…

Юрий Алексеевич несмотря на темноту почувствовал, что Нимейер улыбается.

— Так вы военный юрист? — спросил он.

— Нечто в этом роде.

— Тогда у вас широкое поле деятельности. Разгадайте эту историю, которая произошла с нами…

— Мы разгадаем ее сообща, майор. Не забывайте, что буддизму всегда был чужд фатализм. Буддийский подход к действительности предполагает неограниченные возможности человека… Правда, они направляются, согласно предписаниям Будды, на изменение внутренней природы человека и «освобождения», но в первооснове содержат и веру в самого человека. Не так ли?

Нимейер хмыкнул.

— С вами интересно беседовать, полковник. Я мало знаком с марксизмом, но думаю, что у вас не может не вызвать понимания одно из утверждений Будды. Память о прошлой жизни помогает человеку считать земную жизнь категорией вечной и неизменной и тем самым верить в неуничтожимость мира. И тогда исчезает страх смерти… И ведь Будда вовсе не лишает нас подлинной истины, но только постигается она в Нирване, в качественно ином бытии. Если позволите так выразиться, в нездешнем мире…

— А в здешнем? — спросил Леденев. — Не спорю, призыв к самоусовершенствованию вовсе не плох, но разве не борются за эту возможность для каждого, поймите, Нимейер, для каждого человека на земле мои многочисленные единомышленники? Гармоничное развитие лучших сторон человеческой натуры — вот наш идеал. Но для этого нужны материальные предпосылки. Одними благими намерениями и надеждой на царство небесное людям не поможешь. Человек — активный элемент Вселенной! И грош нам цена, майор, ежели мы даже в такой ситуации, которую с трудом может измыслить человеческий разум, опустим руки и перестанем бороться…

Юрий Алексеевич ощутил вдруг, как рука летчика нашарила в темноте его ладонь и крепко стиснула ее.

— Я с вами, — просто сказал майор.

…Сейчас, лежа на откидной койке, Леденев вновь переосмыслил ночной разговор с Нимейером и подумал, что на этого американца можно будет положиться в дальнейшем.

В рубке было темно, Юрий Алексеевич выпростал левую руку из-под головы, развернул ее и всмотрелся в светящийся циферблат. Миновало около часа, а сон к Леденеву не приходил.

«Поднимусь-ка я в кокпит, — подумал Юрий Алексеевич, — покалякаю с Хуаном, сварим кофе…»

Он почувствовал, как дрема мягко окутывает сознание, поплыли, истончаясь, образы-виденья. Леденеву чудилось, что он уже спит, как вдруг кто-то внятно проговорил над самым ухом: «Надо действовать…»

Юрий Алексеевич дернулся и проснулся. Сквозь иллюминатор в палубе просачивался свет.

«Утро, — подумал Леденев. — И качает поменьше… Кто это во сне призывал меня действовать? Видимо, в подсознании вырабатывается целевой стимул, психика исподволь перестраивается, прилаживается к этим невероятным обстоятельствам».

Нина и Дубинин спали на боковых койках-диванах. Юрий Алексеевич потихоньку прошел мимо, поднялся по трапу, распахнул дверцы, ведущие в рубку и в кокпит.

Он хотел приветствовать де ла Гарсиа взмахом руки, но глаза Леденева ткнулись в пустоту за штурвалом. Сжалось сердце… Юрий Алексеевич рванулся к штурвалу, охватил его и увидел, что «Палому» ведет автоматический рулевой.

Из рубки Леденев выходил лицом к корме. Теперь он поворачивался, медленно поворачивался к носу, ожидая и уже борясь со страшной догадкой. Ожидание было нестерпимым… Юрий Алексеевич резко повернулся, мгновенно окинув взглядом и место у мачты, и полубак, и бушприт со стакселем и кливером.

Капитана де ла Гарсиа на борту яхты «Палома» не было.

Глава десятая

Звезды сыпались узкой струей. Порой поток их ослабевал, и было видно, как срывались они… Каждая в отдельности прочерчивала серебристый след и исчезала во мраке, таинственном и жутком, в который он боялся заглянуть. И то место, где возникали звезды, чтобы в неистовстве падать и падать перед его завороженным взглядом, это загадочное место притягивало его к себе и заставляло съеживаться, часто-часто дрожать то ли от холода, то ли от неясного зябкого страха.

Звездный поток прервался. Ярко вспыхнуло синее солнце и стремительно понеслось навстречу, расползаясь и глотая окружающее пространство. Ему захотелось броситься в сторону, чтобы укрыться, но солнце приближалось, странная вялость охватила капитана де ла Гарсиа, вялость и равнодушие к грядущему. Теперь солнце сменило окраску, оно казалось зеленым, некая зловещая умиротворенность исходила от него… Неожиданно забилась мысль: «Я должен совершить нечто!» С осознанием этой мысли пришло и осознание самого себя, оцепенелость слетела с капитана, он ощутил, что у него есть руки и ноги, бешено заработал ими, зеленое солнце распалось на неровные куски, исчезло…

Хуан Мигуэл плыл в стихавших волнах Мексиканского залива.

«Поправку, — додумал Хуан Мигуэл, — кто теперь определит поправку компаса? И поздно уже… Солнце поднялось над горизонтом»[8].

Его спас нагрудник.

При всей своей лихости и горячности характера Хуан Мигуэл четко усвоил закон морской практики на лекциях в Поморском мореходном училище, где их читал курсантам знаменитый «ллойдовский» капитан Юрий Михайлович Скудников.

— Океан — серьезный товарищ, — говаривал Скудников. — Шутит он редко и своеобразно. И вовсе не любит, когда пытаются шутить с ним люди. Океан не прощает и оплошностей, в малом ли, в большом — все едино. Возведите в культ уважение к океану — в этом гарантия доплавать до пенсионного причала.

Правила техники безопасности предписывают находиться при яхтенном плаванье в спасательных нагрудниках. Капитан де ла Гарсиа зорко следил, чтобы никто из команды не нарушал его приказа, и сам подавал пример. В рейсе он снимал нагрудник, только ложась в койку. Потому-то и остался жив, когда упал с борта «Паломы» и очнулся спустя лишь такое время, какое понадобилось яхте уйти довольно далеко, даже паруса ее де ла Гарсиа не увидел…

Он был один в океане. Капитан знал, что «Голубка» будет идти заданным им курсом до тех пор, пока на яхте не хватятся его, оказавшегося за бортом. Когда это произойдет? Как знать… Но это произойдет, и Хуан Мигуэл был уверен, что Юрий Алексеевич сделает все, чтобы спасти его. А пока надо держаться! Надо верить… Надеяться и верить! Спасательный нагрудник сбережет ему силы, которые он потратил бы, стараясь удержаться на поверхности. Вода, правда, довольно холодная, но де ла Гарсиа будет плыть потихоньку на запад, по курсу «Паломы», движения согреют его, и скоро повыше поднимется солнце…

Хуан Мигуэл принялся размеренно двигать руками, стремясь хоть чуточку сократить пространство между собою и «Паломой».

…Леденев стоял в кокпите, растерянно озираясь. Он все еще не хотел верить в исчезновение де ла Гарсиа и медлил поднимать тревогу.

Но приходилось верить в худшее. В кормовой рубке Леденев только что был сам. В кокпите капитана он не обнаружил. Посмотреть в носовом кубрике, где спали американцы? Юрий Алексеевич хотел было пройти на бак и уже взялся за леер, протянутый к мачте, как вдруг ему почудилось, что подобное с ним уже случалось. Уже существовал однажды опустевший кокпит, раннее утро в океане и он сам, взявшийся рукою за леер, чтобы, держась за него, пройти в носовую часть яхты…

Леденев тряхнул головой, прогоняя наваждение, ощущение повторяемости событий исчезло, но идти на бак сию минуту Юрий Алексеевич раздумал.

«Может быть, так происходило и с Хуаном, — подумал Леденев. — Подниму-ка я поначалу Дубинина и оставлю у штурвала…»

Он ничего не объяснил заспанному Виктору Васильевичу, а когда тот занял место у штурвала, хотя управлял яхтой по-прежнему автомат, Леденев пробрался в носовой кубрик и вскоре знал уже, что и там де ла Гарсиа нет.

…Капитан де ла Гарсиа медленно плыл на запад. Он знал, что продвигается вперед совсем незначительно, но Хуан Мигуэл не мог оставаться в бездействии, ему необходимо было чем-то утверждать себя, отгонять невеселые мысли хоть какой-нибудь деятельностью.

Плыть в спасательном нагруднике было неудобно. Время от времени Хуан Мигуэл откидывался на спину, поворачивался к солнцу, закрывал глаза и чувствовал, как солнце ласково ощупывает лицо.

«Скоро оно перестанет быть ласковым и добрым, — подумал капитан. — Еще два или три часа… Тогда солнце разъярится и примется жалить меня своими лучами. И кроме того, я захочу пить…»

Сейчас пить ему не хотелось. Прохладная вода не позволяла влаге уходить из тела, но скоро все вокруг станет согреваться, и де ла Гарсиа придется несладко.

Но капитан не думал об этом. Он отвернулся от солнца и собрался было плыть снова, и вдруг увидел, как резко прочертил по поверхности темно-синий плавник.

Хуан Мигуэл замер. Он надеялся еще, что не привлечет внимания… Может быть, не заметит его та, чей плавник он сейчас увидел, не обратит внимания на некий неподвижный предмет в воде. Но капитан де ла Гарсиа недаром был уроженцем Вест-Индии, Куба ведь тоже входит в архипелаг, да и плавать Хуану в этих местах довелось немало.

Вот снова мелькнул плавник. Теперь он как будто отдалялся. И тут у самой поверхности де ла Гарсиа увидел туловище второго хищника. Все сомнения исчезли. Это были тигровые акулы.

Особая хватка у тигровой акулы. Хватая добычу, она совершает вращательные движения своими мощными челюстями, и ее большие зазубренные зубы разрезают даже крупную добычу на несколько кусков. Прожорливость и жестокость этих тварей не знает границ. Они пожирают даже других тигровых акул, если те замешкаются и окажутся поменьше размерами. Де ла Гарсиа видел однажды, как акула в четыре метра сожрала акулу в три метра с половиной. Тигровые акулы глотают все без разбора. В их желудках находили собак вместе с намордниками и поводками, сапоги, мешки с углем, мешок с картофелем, часть его успела прорасти, пивные бутылки; в желудке только одной акулы — три пальто, макинтош и водительские права.

И эти «милые» существа могут достигать длины в девять метров…

«А во мне и двух не будет, — подумал он, стараясь забыть про безвыходность ситуации. — Как это глупо — быть сожранным акулой за сто пятьдесят миллионов лет до дня своего рождения…»

Акулы не нападали. Их было две, метра по четыре длиной каждая, они ходили кругами, то уменьшая, то увеличивая радиус.

Хуан Мигуэл знал, что обычно тигровая акула плавает медленно, но как только острый нюх ее сообщает о появлении жертвы, акула преображается и стремглав несется убивать…

Эти акулы явно знали о существовании капитана, и только нападать они почему-то не торопились. «Мои еще подростки, — подумал Хуан Мигуэл. — Только сам я не очень крупная для них добыча…»

Он едва успел уловить мгновенье, когда одна из акул пошла в атаку. Грудные плавники ее опустились вниз, нос чуть-чуть приподнялся, спина сгорбилась. Этого капитан увидеть не успел. Смерть мчалась ему навстречу, и в долю секунды Хуан Мигуэл рванулся в сторону, попытался нырнуть… Де ла Гарсиа почувствовал, будто прогрохотал наверху каток. Сильно рвануло спину и стало легче двигаться в воде. Еще мгновение, и капитан осознал, что он еще жив, но спасательного нагрудника на нем уже нет.

…И тогда Леденев поднял тревогу.

Когда все собрались в кокпите, Юрий Алексеевич коротко объяснил, что случилось, и распорядился убрать все паруса. Идти обратным курсом пришлось бы в крутой бейдевинд или вообще противным ветром, пришлось бы лавировать, терять время, а сейчас была дорога каждая минута. Леденев знал, что Хуан Мигуэл в нагруднике. Если он упал за борт, то продержится до того, как они подойдут и подберут его.

«Палома» не могла уйти далеко. Юрий Алексеевич прикинул, что прошло не более двух часов с того времени, когда он оставил де ла Гарсиа одного и спустился в рубку. Если они пойдут обратным курсом, то обязательно выйдут в точку, где качается сейчас в волнах их капитан.

— Вы уверены, что он упал за борт? — спросил Роберт Нимейер у Леденева.

— А что еще могло случиться с этим парнем? — вмешался Джон Полански. — Решил пройти по яхте, оступился, голова закружилась — вот и упал.

— Может быть, его унес кто-либо, — задумчиво произнес Абрахам Трумэн.

— Кто унес? — подал голос Джеймс Октавиан Рейнолдс. — Что за чушь ты несешь, Эб?

— Гигантская птица, — ответил бортмеханик. — Или морской змей… Разве мы не видели их?

— Но тогда Иван Михайлович стал бы кричать, — возразила Нина. — Только мы ничего не слыхали…

— Он мог и не успеть крикнуть, — сказал Дубинин.

— Ладно, друзья, — остановил всех Леденев. — Давайте станем высказываться, когда яхта будет идти туда, где уже находилась. Оставим фантастику про запас. Будем исходить из реального предположения: Хуан исчез на отрезке пути, который прошла «Палома» с тех пор, как я ушел спать, и до момента, когда мы узнали об исчезновении капитана. Включайте двигатель, Эб. По такому случаю экономию топлива побоку. Я встану на руль. Вы, Виктор Васильевич, впередсмотрящим на бак. Нина с Джоном будут вести наблюдение с кормы, а майор Нимейер с лейтенантом Рейнолдсом соответственно с правого и левого бортов.

Плыть без нагрудника стало легче, и Хуан Мигуэл бешено заработал руками и ногами, пытаясь отплыть в сторону, хотя и понимал, что все его усилия уйти от свирепых хищниц тщетны…

Первая акула не нападала больше. Она вернулась в исходное положение, повертелась и принялась заводить новый круг. Сейчас же метнулась к капитану ее напарница, но де ла Гарсиа успел заметить, что нацелилась она вовсе не на него.

Акула пронеслась стороной, схватила зубами плавающий нагрудник и исчезла с ним.

Хуан Мигуэл повернулся, чтобы увидеть, куда подевалась первая, но ее не было видно тоже. Он вздрогнул, когда увидел целую группу приближавшихся к нему животных и тут же облегченно вздохнул: это были дельфины.

Акулы исчезли бесследно, будто их и не было вовсе… Исчез и спасательный нагрудник капитана. Хуан Мигуэл подумал, что вот это вроде бы и ни к чему, теперь надо самому держаться на воде… Плавает он неплохо, да только кто скажет ему, до каких пор придется полагаться на свои силы.

Дельфины тем временем окружили де ла Гарсиа. Они возбужденно выпрыгивали из воды, пощелкивая и издавая звуки, похожие на плач ребенка и мяуканье одновременно. Хуан Мигуэл поднял руку и благодарственно махнул этим смышленым животным. Он знал, что акулы их боятся, и свое чудесное спасение, не задумываясь, отнес за счет появления дельфинов.

От стаи отделились два крупных животных. Они приблизились к де ла Гарсиа вплотную, небольшие глазки их излучали дружелюбие и веселое озорство. Проскрипев для капитана нечто непонятное, они развернулись в стороны, обошли его, пристроились сзади и осторожно сблизились так, чтобы их веретенообразные тела пришлись под руки де ла Гарсиа.

Капитан был растроган. Он понял, что дельфины предлагают ему помощь. Они хотят, чтобы человек опирался об их тела, хотят помочь ему держаться на поверхности.

— Спасибо, ребята, — сказал капитан. — Я б и сам сумел… Вроде как не выдохся еще.

Обеими руками он обхватил жесткие тела дельфинов там, где у них начинались спинные плавники, и почувствовал, как животные принялись увлекать его в ту сторону, откуда должна была прийти за ним «Палома».

Первым обнаружил капитана и дельфинов Виктор Васильевич. Он стоял на основании бушприта, держался руками за штаг кливера и внимательно оглядывал море.

Поначалу Дубинин увидел дельфинов и не обратил на них внимания. Он принялся смотреть в другую сторону, а когда перевел взгляд туда, откуда приближалась стая, вдруг над темными телами дельфинов взметнулась человеческая рука.

Хуан Мигуэл уже заметил «Голубку». Опираясь одной рукой на спину дельфина, он размахивал другой, пытаясь привлечь внимание людей на яхте. Кричать капитан не мог. У де ла Гарсиа сел голос… (Еще два дня после опасного приключения он разговаривал шепотом.)

Растерянно смотрел Дубинин на невиданное им зрелище: дельфины несли их товарища по поверхности Мексиканского залива. Он хотел крикнуть Леденеву, но теперь дельфинов и человека заметил и майор Нимейер.

У летчика реакция оказалась более четкой. Он немедленно сообщил об увиденном Леденеву. Юрий Алексеевич сбавил ход… «Голубка» подвернула и пошла навстречу своему капитану.

Глава одиннадцатая

— Не кажется вам, мисс, что вы дурно воспитаны, если находите удовольствие в общении с этим…

Джеймса Октавиана Рейнолдса постоянно раздражало то, что Нина явно предпочитала больше общество Эба, чем его.

— С кем это «этим»? Договаривайте, мистер Рейнолдс.

— Вы считаете, что у меня не хватит смелости назвать вещи своими именами? Ошибаетесь, мисс русская коммунистка! Может быть, вам и полагается якшаться с черным сбродом, такова ваша марксистская религия, но для меня этот вонючий ниггер был, есть и будет внуком раба, который со всеми потрохами принадлежал моему деду! Вонючий ниггер — вот достойное имя тому, кого вы так любезно опекаете все это время…

— Как вы смеете разговаривать с женщиной в подобном тоне?!

— Смею, еще как смею… На юге у нас считают, что белая женщина теряет уважение со стороны мужчины, если спуталась с черномазым!

— Ах, так! — воскликнула Нина. — Тогда придется мне поучить вас по-русски, Рейнолдс!

Она стремительно подалась к бывшему второму пилоту и наотмашь звонко хлестнула ладонью по его щеке.

Ошеломленный неожиданным ударом, Рейнолдс оторопело смотрел на Власову, и, воспользовавшись его замешательством, она нанесла ему вторую пощечину слева.

Джеймс Октавиан Рейнолдс судорожно всхлипнул, втянул голову в плечи, затем глухо заклохтал и в ярости бросился на женщину. Порыв Рейни был так силен и необуздан, что он не рассчитал и, сбив Нину, упал с нею вместе на землю, поросшую жесткой, короткой травой. Нина попыталась высвободиться, подняться, но сделать этого ей не удалось. Рейнолдс обхватил ее, завернул руки Нины за спину, рвал ворот ее спортивной рубашки. Нина хотела закричать, позвать на помощь, но Рейни притиснул ее горло воротником рубашки. Молодая женщина стала задыхаться, еще немного — и она потеряет сознание, и тут, изловчившись, она ударила Джеймса коленом промеж ног. Рейни охнул, ослабил хватку, и Нина вырвалась.

— Дрянь! — прошипел бывший второй пилот. — Ничтожная дрянь… Шлюха!

— Возьмите свои слова обратно и немедленно, вы, подонок и расист!

— И не подумаю… Шлюха!

— Придется подумать, Рейни, придется крепко подумать! — раздался вдруг мужской голос.

Из-за ствола огромного дерева, у которого так неожиданно случилась эта омерзительная сцена, вышел высокий и плечистый Джон Полански.

— Ты подслушивал нас, грязный вонючий полячишка! — вскричал Рейнолдс.

— За эти слова я рассчитаюсь с тобой особо, — сказал штурман. — А пока тотчас же извинись перед пани Ниной… Потом мы выясним, кто из нас грязен и чем от кого пахнет.

— Я сказал, что думал, — запальчиво воскликнул Джеймс, — и не намерен…

Полански резко шагнул к нему. Нина не успела даже заметить движение его кулака, как Рейнолдс отлетел от штурмана, смаху ударился о ствол дерева и стал сползать в высокую траву.

— Не надо! — крикнула Нина. — Довольно…

— Не могу с вами согласиться, пани Нина, — вежливо улыбаясь, проговорил Джон. — Я всегда знал, что наш милый и образованный Рейни — обычная белая скотина из южных штатов. Но терпел это, пока он скрывал свою сволочную сущность. Теперь же он распоясался и настоятельно требует, чтоб его проучили. Такие, как Рейни, признают лишь силу, и я не могу отказать себе в удовольствии поставить его на место…

Штурман поднял второго пилота, приставил его к дереву и отвесил две звонкие оплеухи. Рейнолдс открыл глаза, с ненавистью глянул на Джона.

— Ты будешь просить прощения у пани, ублюдок?

— Простите, мисс, — еле ворочая языком, проговорил Джеймс.

— Что скажете на это, пани Нина?

— Ладно, ладно, оставьте его, Джон. Нас слишком мало, чтоб затевать еще ссоры. Узнает Юрий Алексеевич — не миновать разноса.

— Если мы ему не скажем — не узнает, — возразил Полански. — А этот грязный тип будет молчать… Убирайся отсюда! И поцелуй пани ручки, мысленно, конечно, за то, что она заступилась. Только за «полячишку» ты остался мне должен… Помни об этом, Рейни!

Они добрались до Порт-Артура, но и здесь их ожидало разочарование… Как и всюду, где побывали люди с яхты «Палома», они не обнаружили никаких следов цивилизации. Вскоре выяснилось, что изменилась здесь и береговая линия. Не было в этой части Мексиканского залива низких, полузатопленных берегов. Теперь вдоль побережья на многие мили тянулась высокая терраса, покрытая сосновыми лесами. Внизу разбивались волны Мексиканского залива, а у берега протянулась вереница сухих островков, заросших хвойными и лиственными деревьями вперемежку. Возле одного из таких островков путешественники обнаружили удобную якорную стоянку и небольшую речушку с вкусной водой. Здесь они и решили запастись водой и припасами, собраться с силами. На острове гнездилось огромное количество птиц, и их присутствие вызвало недоумение у Нины Власовой, знакомой с азами палеонтологии. Ведь если люди пребывали сейчас в юрской эпохе, о чем свидетельствовали встречи с гигантскими ящерами, то птиц тогда еще не было, за исключением зубастого археоптерикса и летающих ящеров птеродактилей, последних, правда, они видели уже на Кубе…

— Меня поражает некая неправильность во всем, что мы видим, — пожаловалась Юрию Алексеевичу молодая женщина. — Птицы здесь вполне современные, а, судя по ящерам, быть их не должно.

— По-моему, Нина Станиславна, все, что с нами произошло, — неправильно, — отозвался Леденев. — Я вот еще о чем подумал… Если мы в таком далеком прошлом, как юрский период, то есть сто пятьдесят — сто миллионов лет назад, то очертания береговой линии Кубы и Флориды должно быть иными. Вот здесь, в районе будущего Порт-Артура, берег изменился, а там — все, как было в наше время. А ведь в юрскую эпоху еще продолжалось раздробление Гондваны и, согласно теории Вегенера, обе Америки и Европа с Африкой плыли друг от друга в стороны… Все было далеко не так, каковым нам видится сейчас. Да… Жаль, что нет среди нас доброго ученого, обладающего универсальными знаниями. Мы, увы, только дилетанты… Что ж, вернемся на круги своя. Будем искать разгадку там, где приключилось с нами это «неправильное».

Три дня простояла «Палома» в укромной бухте. Люди отдыхали на твердой земле острова, где не было крупных животных, только шныряли меж огромными стволами похожих на сосны деревьев юрские зверьки с желто-голубым мехом. Одного из них ухитрился изловить Эб Трумэн и со смущенной улыбкой поднес Нине.

— А что я буду с ним делать? — спросила она бортмеханика по-испански.

— Приручите его, сеньора Нина, и вам не будет скучно…

— Почему вы решили, что я скучаю, Эб?

Негр развел руками.

— Так много мужчин и совсем нет женщин… Вам нужна подруга, сеньора Нина. Пусть этот зверек будет вам ей.

— Спасибо, Эб, — растроганно проговорила Нина, — у вас доброе сердце.

Она давно заметила, с каким почтительным обожанием смотрит на нее этот застенчивый, так забавно смущающийся человек. И в обожании этом было нечто от гордости старшего брата за свою молоденькую, но такую умную и красивую сестру. Эб Трумэн был самым «старым» в экипаже Нимейера. Ему исполнилось уже тридцать два.

«Плюс тридцать, — мысленно прибавляла, улыбаясь, Нина, — значит, он и вовсе в отцы мне годится…»

Робкая преданность, с которой относился бортмеханик к Нине Власовой, не осталась незамеченной и тронула молодую женщину. Абрахам Трумэн поведал ей о своем трудном детстве, о хлопковых плантациях в штате Луизиана, на которых он работал едва ли не с восьми лет, о том, как убежал из дома двенадцатилетним мальчишкой, как бродяжил, нищенствовал, исколесил Америку в поисках лучшей доли, как постепенно пристрастился к чтению и понял, что путь к свободе лежит через знания. Сумев получить свидетельство об окончании средней школы, Эб Трумэн запродал себя военному ведомству, поступив в технический колледж за его счет. Пентагон оплачивал обучение Эба, а тот в свою очередь обязывался отслужить в авиации несколько лет после окончания колледжа. Когда этот кабальный срок шел к концу, Эб служил на Гавайях. 7 декабря 1941 года с японских авианосцев, подкравшихся к архипелагу, взлетели бомбардировщики и нанесли неожиданный удар по американской эскадре в гавани Пирл-Харбор.

Вторая мировая война началась и для Соединенных Штатов…

После капитуляции Японии Трумэн так и остался в военной авиации, только перешел из бомбардировочной в транспортную.

— Знаете, сеньора Нина, я понял, что каким бы ни был я большим инженером и даже боссом, черную шкуру мне заменить нечем, — горько вздохнув, проговорил Абрахам. — А поскольку я черный — каждый белый в Штатах, особенно южанин, может безнаказанно оскорбить меня… И тогда я решил остаться в армии навсегда. Пусть я негр, только надет на мне военный мундир. Имея дело со мной, каждый имеет дело с армией Соединенных Штатов. Понимаю, что смелым такое решение не назовешь, но я устал бояться того, что не выдержу больше, не вынесу оскорблений и сорвусь… А когда негр срывается, на моей родине ждет его только одно: смерть. Жестокая, мучительная смерть.

Участие, которое проявляла Нина к Эбу Абрахаму, заметили остальные мужчины. Хуан Мигуэл по-прежнему относился к единственной женщине на его корабле с рыцарской предупредительностью. Юрий Алексеевич и Дубинин воспринимали некое выделение Эба Власовой как должное. Будучи русскими людьми, они всегда оказывались на стороне того, кто бывал в униженном положении, независимо от его расовой или иной принадлежности, и они понимали, чувствовали некую изолированность Трумэна даже в такой небольшой группе, как экипаж «Старушки Салли». Роберт Нимейер никак не проявил своего отношения, он как будто бы и не был никогда командиром погибшей «Дакоты». Джон Полански беззлобно подшучивал над Трумэном, порою в шутках его было достаточно соли, но Эб знал, что Джонни хороший товарищ, сердце у него доброе, и не обижался.

Джеймс Октавиан Рейнолдс был самым молодым в экипаже Нимейера. Он родился в том же местечке на реке Уошито, близ города Монро, где родился и Эб. Когда-то дед Абрахама со всеми своими детьми и женой принадлежал деду Джеймса, полковнику Рейнолдсу. Об этом обстоятельстве в отношениях между их родными знали и бортмеханик, и бывший второй пилот.

Рейни, давший себе слово никогда и ничем не выдавать своих чувств, оказался не в силах сдержаться, когда в опутавший его душу клубок расовых предрассудков вплелась белая женщина.

Он решил поговорить с Ниной, поставить ее на место. И потерял самообладание, взбеленился, получив неожиданный отпор, наговорил молодой женщине дерзостей, получил от нее пару пощечин, вовсе обезумел и познакомился с тренированным кулаком Джона Полански.

На пятый день пребывания «Паломы» в районе несуществующего Порт-Артура яхта подняла паруса и легла на зюйд-ост, намереваясь выйти в Юкатанский пролив между мысами Катона на полуострове Юкатан и Сан-Антонио на Кубе.

Глава двенадцатая

— Страшно тогда было? — спросила Нина.

Де ла Гарсиа улыбнулся и пожал плечами.

— Не успел испугаться. Они появились так неожиданно, нападали так быстро, что у меня не было времени поразмыслить над тем, что мне предстоит.

— Наш капитан, наверно, не очень вкусный, — заметил штурман. — Акулы предпочли полакомиться спасательным нагрудником…

— У них совершенно неразборчивый вкус! — воскликнул Дубинин.

— Это так, — согласился де ла Гарсиа. — В акульих желудках находили ручные гранаты и почтовые посылки, лошадиные подковы и дамские шляпы, телефонный аппарат и арифмометр. Однажды в районе Дакара, в Сенегале, в брюхе выловленной тигровой акулы, сестренке тех двух красавиц, которые предпочли мой нагрудник, нашли африканский тамтам.

— Много в поведении акул еще неясного, — заметила Нина. — Я кое-что читала по этой проблеме, когда собиралась ехать на Кубу… Профессор Перри Жильберт считает, что на акулу накатывает какое-то особое бешенство, он назвал его «пищевым безумием». Охваченная слепой яростью акула набрасывается на любой предмет, попавший в поле ее зрения… Жуткая штука! Некая воинствующая злоба, кровожадная истерия, недоступная нашему воображению… Вот только что акула спокойно проплыла мимо куска окровавленного мяса, и вдруг она же с остервенением глотает промасленную ветошь.

— Бывает, что и на человекообразных накатывает такая истерия, — вполголоса проговорил бортмеханик.

— Что ты хочешь этим сказать? — быстро спросил его Рейни.

Эб не ответил.

— Хватит про акул, — сказал Юрий Алексеевич. — По-моему, приспело время обеда.

Обедали на палубе. «Палома», подгоняемая попутным ветром, неторопливо пересекала Мексиканский залив. Часть команды устроилась с мисками в руках в кокпите, остальные сидели на световом люке главной каюты. Джон Полански подобрался к самому бушприту и с аппетитом расправлялся со своим обедом, выкрикивая порой из-за стакселя, которым он был скрыт от остальных, слова благодарности Нине Власовой.

— Черт побери! — раздался вдруг негодующий возглас Джонни. — Кто тебя ждал здесь?! Сначала полежи на сковородке…

— Что случилось, Джонни? — крикнул с кормы Нимейер.

Из-за паруса показалась рослая фигура Полански. Балансируя на неустойчивой палубе «Голубки», штурман держал в руках миску, из которой свешивался хвост летучей рыбы.

— Полюбуйтесь, пани Нина, что устроила мне в тарелке эта негодная рыбина. Я несу ее вам на расправу. Сделайте мне из нее второе блюдо.

— Почему только тебе, Джонни? — спросил Эб Трумэн и тут же вместо ответа почувствовал, как его больно хлестнули по лицу мокрой тряпкой.

— Ой! — вскрикнула Нина, когда на ее колени упала, вся трепыхаясь, крылатая рыба.

Механик потирал ушибленную скулу и нагибался к обрешетине, чтобы достать еще одну рыбу.

— Спасайся, кто может! — дурашливо завопил Джон Полански, пригибаясь в кокпите: об него ударились подряд уже три или четыре несущихся над океаном рыбины.

Они словно обезумели, эти необычные создания, умеющие покидать родную стихию и пролетать сотни метров над поверхностью воды. Наверное, яхта врезалась в их огромный косяк и потревожила летучих рыб или на них напало стадо тунцов, больших любителей полакомиться изящными рыбками.

Они летели и летели над морем, ударялись о паруса «Паломы» и падали в кокпит, на пригнувшихся в нем хохочущих людей, на световой люк носового кубрика. Это нашествие, или точнее налет, продолжался минут десять. Потом яхта миновала поле боя, и летучие рыбы перестали падать на ее палубу.

— Не надо никаких снастей… Что вы скажете по поводу такой рыбной ловли? А, Виктор? Тридцать девятая… Все, — сказал Хуан Мигуэл, бросая в угол кокпита последнюю из собранных на яхте летучую рыбу. — Здесь рыбы на два хороших обеда…

— Какая же это ловля? — презрительно хмыкнув, сказал Дубинин. — Слепое счастье… Не примите на свой счет, но вот у нас говорят: везет дуракам.

— Ну-ну, — подзадорил Дубинина Юрий Алексеевич. — Может быть, вы нам истинную ловлю покажете?

— Если капитан ляжет на часик в дрейф, я выловлю вам приличного тунца, из тех самых, которых за вкус мяса называют «морской курицей»…

— А это мы запросто устроим, — подмигнув Леденеву, заявил де ла Гарсиа. — Торопиться нам в общем-то некуда. До понедельника 26 июня 1976 года еще сто пятьдесят миллионов лет. Долой грот! Кливер убрать! Стаксель тоже… Послеобеденный кайф, друзья…

Клюнуло у Дубинина минут через сорок. Часто-часто забренчал колокольчик. Виктор Васильевич метнулся к удилищу, сунувшемуся было на помощь Эбу досталось локтем в бок, дескать, не мешай, Дубинин убрал удилище из стояка, дав перед этим слабину лесе, перенес лесу на катушку и принялся вываживать неведомую еще добычу, попавшуюся на крючок с наживой из летучих рыб на глубине в добрую сотню морских сажень.

Добыча держалась стойко. Подбадриваемый одобрительными возгласами свидетелей своего торжества, помогать себе он так никому и не разрешил, Дубинин то отпускал в океан десятки метров лесы, то мгновенно подбирал едва образовавшуюся слабину с тем, чтобы его жертве вновь понадобилась борьба, поглощающая силы.

Единоборство продолжалось около двух часов. Зрители устали, и внимание их порассеялось, а капитан де ла Гарсиа уже недвусмысленно поговаривал о том, что пора ставить грот.

— Слабеет она, слабеет! — вскрикивал Дубинин, и в голосе его слышалась надежда пополам с отчаянной мольбой дать еще немного времени, дать ему этот прекрасный шанс победить Большую рыбу.

А рыба действительно слабела. Все больше и больше лесы оказывалось на катушке после очередного рывка. Наконец уже можно было разглядеть сквозь толщу воды мечущуюся из стороны в сторону тень. Когда рыба должна была вот-вот показаться на поверхности, Эб Трумэн вдруг испуганно закричал:

— Смотрите! Смотрите! Господи… Да это же человек!

От неожиданности Дубинин отпустил ручку катушки, она бешено завертелась, сматывая за борт лесу, и неведомое чудище исчезло в пучине.

— Что с вами, Абрахам? — спросил командир «Старушки Салли». — Вам померещилось…

— Да нет же, мистер Роберт, я точно видел! На крючке — человек…

— Признаться, и мне показалась странной эта рыба, — неуверенно проговорил Джон Полански.

Тем временем Дубинин затормозил ход катушки и нерешительно поглядывал на всех.

— Что делать? — спросил он. — Тащить?

— Я ничего не заметила, — сказала Нина.

— Это был дьявол! — воскликнул Абрахам.

— Полно вам, Эб, — успокоил негра Леденев. — Какие дьяволы в наше время…

— Так мы ведь не в нашем времени, мистер Леденев, — возразил Трумэн, — и в той чертовщине, в какую мы попали, всякое возможно.

— Резонно, — улыбнулся Юрий Алексеевич.

— Как хотите, а я тащу, — сказал Дубинин.

— Тащите, Виктор, — отозвался капитан де ла Гарсиа. — Я приготовил гарпун.

Сравнительно легко выбиралась леса. «А как ежели сорвалась!» — метнулась в сознании Дубинина мысль, и он принялся энергично крутить катушку.

Странная добыча его, видимо, обессилела вовсе. Вот возникла ее смутная тень в воде… Все ближе, ближе… Теперь все видят человеческую голову на крючке и бессильно повисшие руки. Еще ближе к поверхности воды. Раз!

Добыча рядом с бортом «Паломы»… Общий возглас ужаса сменился вздохом облегчения. Да, сходство с человеком остается, но это не человек. То, что казалось руками, превратилось в ярко раскрашенные плавники-крылья. Морда, вытесанная грубо, будто топором, со злым выражением в чертах — карикатурное изображение человеческой головы. Конусообразное тело испещрено разноцветными знаками, ниже угадывается длинный хвост.

— Ну и ну, — сказал наконец молчавший до того Рейнолдс, — я не буду жрать эту бестию и за миллион долларов.

— С победой, Виктор, — поздравил ошалевшего Дубинина капитан «Паломы». — Такую рыбу не ловил ни один ваш земляк.

— Кто это, Иван Михайлович? — спросила Нина.

— Дьявол, — проговорил, глядя с отвращением на чудище, бортмеханик, — самый настоящий дьявол…

— Ну что вы, мистер Трумэн, — сказал, улыбаясь Хуан Мигуэл де ла Гарсиа. — Как раз наоборот… Это акула, которой остался один шаг до того, чтобы стать скатом, и зовут ее «морской ангел». Переходная, так сказать, ступень…

— А в пищу она годится? — спросил расстроенный Дубинин. — Потянем ее на борт или отпустим?

— Как вам сказать… Акул ведь едят, и скатов тоже, если умело приготовить…

Нина подняла руки вверх.

— Сдаюсь! Такую «рыбу» готовить вам не стану.

— Погодите, — сказал Хуан Мигуэл. — У меня есть книга про диковинных обитателей океана. Поищем и про «ангела»…

Он спустился в каюту и вернулся с книгой на английском языке.

— Это «Shadows in the sea»[9] капитана Вильяма Янга, большого специалиста по этим «морским разбойникам», — сказал де ла Гарсиа. — Вот здесь он приводит слова из трактата средневекового ихтиолога Ронделета, написанного в 1558 году. Послушайте:

«Не так давно в Норвегии после большой бури выловили морское чудовище, коего все, кто его видели, тут же прозвали монахом, ибо у него было человеческое лицо, грубое и злое, и гладко остриженная голова. На плечах, там, где находятся руки, были два больших плавника, напоминающих плащ монаха; тело его заканчивалось длинным хвостом… В Риме мне показывали портрет другого такого чудища: оно было прислано туда в сопровождении письма, в коем утверждалось, что в 1531 году в Польше оное чудище видели в архиепископском одеянии, как оно изображено на портрете. Когда его принесли пред очи короля той страны, оно стало делать знаки, выражающие желание вернуться в море. Будучи отвезено туда, оно тотчас ушло в пучину».

— Что ж, — сказал Леденев, — «ангельское» происхождение этой уже не акулы и еще не ската не добавило нам симпатий по отношению к сему существу. Я слышал, что его зовут еще и «архиепископом»…

— Совершенно верно, Юрий Алексеевич, — подтвердил Хуан Мигуэл.

— Тогда отпускайте, Виктор Васильевич, его преосвященство. Пусть каждый отправится по своим делам. И не огорчайтесь. Хуан прав: такой рыбы никто у вас в Челябинске не только не ловил, но и в глаза не видывал… Ставьте паруса, капитан!

…«Палома» шла в Юкатанский пролив. Было решено войти в Карибское море, проследовать к острову Ямайка, оставить его по правому борту, миновать Гаити, дойти до острова Пуэрто-Рико — одного из углов Бермудского треугольника, и оттуда двинуться на Бермуды, к вершине «треугольника смерти». Трудно было сказать, что надеялись они найти на этом маршруте, но в попытках продолжать поиски Неведомого в границах опасной зоны был определенный смысл.

Только действительность, а она для них постоянно оказывалась необычной, вскоре вмешалась в планы экипажа «Голубки».

Юкатанский пролив готовились пройти днем.

Ранним утром, когда все, кроме Леденева, еще спали, Хуан Мигуэл сказал Юрию Алексеевичу:

— Если верить лоции, карте и приборам, а они пока нас не подводили, за исключением Порт-Артура, мы должны увидеть через два часа мыс Каточе. К нему не стоит приближаться, и потому возьмем полрумба левее. В самом проливе возможен снос с курса к норду, здесь сильное течение, скорость его доходит до трех узлов. В самом заливе лежит отмель Компече, ее следует остерегаться. Там было много неизвестных банок в наше старое доброе время, а в нынешнем тем более не поручусь за точность их расположения.

— Действуй так, как тебе кажется наиболее безопасным, Хуан, — отозвался Леденев. — Капитан у нас ты… Тебе и карты в руки. А я бы хлебнул чашечку кофе, но — увы — его больше нет. Попью кипяточку…

Из рубки поднялась в кокпит Нина. Леденев взглянул на нее и в который уже раз удивился тому, как умеет это молодая женщина всегда оставаться свежей, аккуратно причесанной. Вот и сейчас, едва отойдя ото сна, она, казалось, вышла не из тесной рубки небольшой яхты, а из роскошного зала «Чародейки», салона красоты на Калининском проспекте столицы.

— Доброе утро! — приветствовала мужчин Нина. — Вы хотели кипяточку, Юрий Алексеевич? Сейчас сооружу завтрак…

Она принялась хлопотать в кокпите, Хуан и Леденев продолжали беседовать у штурвала.

— Мне думается, — оказал Юрий Алексеевич, — что запасов воды нам хватит до Ямайки. Пищи тоже… К берегам Юкатана можно не подходить.

— У меня тоже нет особого на это желания, Юрий Алексеевич. Пойдем сразу к Ямайке. Если она еще, или точнее, уже существует…

— Что ты думаешь обо всем этом, Хуан? Не кажется ли тебе, что этот феномен с перебросом во времени-пространстве искусственного происхождения?

— Вы склоняетесь к мысли о существовании параллельных миров?

— Не знаю, дорогой Хуан, к чему тут уж и склоняться… Сколько разных версий в уме перебрал. Да, такого сложного дела в моей следовательской практике еще не бывало.

— Нормальный человеческий рассудок отказывается принимать случившееся, — сказал де ла Гарсиа.

— С нормальным рассудком надо быть осторожнее, Хуан. Вспомни, как Энгельс предупреждал в «Анти-Дюринге» о том, что здравый человеческий рассудок, весьма почтенный спутник в четырех стенах своего домашнего обихода, переживает самые удивительные приключения, лишь только он отважится выйти на широкий простор исследования… Вот и наши рассудки подверглись небывалому испытанию. Мы сейчас проходим проверку на стойкость, выявляется наша способность на выживание в условиях, которые не может измыслить человеческий разум. В этом-то и парадокс, Хуан. Может ли человеческий разум понять то, что ему изначально не дано понять? Серьезный, знаешь ли, тест для подтверждения наших прав на звание Homo sapiens… Земляк наших американских товарищей прагматик Пирс считает, что человек настолько полно заключен в пределах своего возможного опыта, его ум настолько сведен к тому, чтобы быть инструментом его нужд, что он не может ни в малейшей степени иметь в виду что-либо выходящее за эти пределы. Понимаешь?

— Понимаю… И нам предстоит доказать, что люди умеют выйти за пределы того, что определено им прошлым опытом. Не ограничиться возможным, а перешагнуть в невозможное. Ибо то, что есть невозможное сегодня, в процессе борьбы человека за постижение истины станет возможным завтра.

— Молодец, Хуан! Ты настоящий диалектик! Держи курс в Возможное Завтра… Только скажи мне, что это за странное облако? Вон там почти сзади нас у самого горизонта с левого борта?

Хуан Мигуэл передал штурвал Леденеву и поднес к глазам бинокль, висевший у него на груди.

С минуту смотрел он, не отрываясь, затем медленно опустил бинокль, странными остановившимися глазами обвел вокруг, ни на чем не задерживая взгляда, неестественно замедленными движениями снял с шеи ремешок бинокля.

— Это не облако, — глухо проговорил де ла Гарсиа и протянул бинокль Леденеву. — Это корабль.

Юрий Алексеевич схватил бинокль и направил его на горизонт.

— Корабль?! — воскликнула Нина. Она оставила утварь, с которой возилась, приготовляя завтрак, и бросилась к де ла Гарсиа. — Откуда корабль?

— Надо спрашивать меня что-нибудь легкое…

От волнения капитан снова сбился на ломаный русский язык.

— В этом мире никто не имеет правильный ответ.

— Трехмачтовый парусник, — проговорил Юрий Алексеевич, опуская бинокль. — У него хорошая скорость, он нас догоняет и идет почти параллельным курсом. Посмотрите, Нина…

После Власовой смотрел на неведомый корабль Хуан Мигуэл.

— Если мы сейчас подвернем, то сумеем в какой-то точке пересечь наши курсы, — сказал он. — Может быть, дать ракету?

— Рано, — возразил Леденев. — Поскольку ты уверен, что мы встретимся, лучше поберечь ракеты. К тому же мне кажется, что такие парусники плавали здесь лет двести-триста назад… Я считаю от нашего, семьдесят шестого года, конечно…

— Пираты?! — воскликнула Нина.

— А почему бы и нет? — ответил Юрий Алексеевич.

— Да, — проговорил де ла Гарсиа, продолжая рассматривать корабль на горизонте, — парусное вооружение у него далеко не современное…

— А потому надо действовать поосмотрительнее, — заметил Леденев. — Поднимайте всех остальных, Нина. Может быть, понадобится наше оружие…

Прошло два часа. За это время «Палома» приблизилась к неизвестному кораблю на расстояние пяти кабельтовых. С этого расстояния можно было хорошо рассмотреть его.

— Это корвет, — сказал капитан де ла Гарсиа. — Корвет из шестнадцатого века. Видите, у него один ряд пушек. Быстроходное судно… Оно предназначалось для несения патрульной службы, для разведки. Но где же его команда, черт возьми! На палубе нет никого…

— «Летучий голландец», — проговорил Дубинин.

— Чей он? — спросил Джон Полански.

— Суди по постройке — англичанин, — ответил Хуан Мигуэл. — Возможно, это каперское судно. После гибели «Непобедимой Армады» Филиппа Второго англичане на всех парусах устремились в эти воды, чтобы грабить испанские галеоны с сокровищами Мексики и Перу. По-моему, это один из таких кораблей.

— Где же его команда? — спросил Абрахам Трумэн. — Может быть, они попрятались и ожидают удобного момента, чтобы напасть на «Голубку»?

— Скорее всего они поумирали от страха, очутившись в этом диковинном мире, — сказал Джон Полански.

— В любом случае нам необходимо соблюдать осторожность, — проговорил майор Нимейер. — У нас есть пистолеты, ни надежнее пиратских мушкетов, но на таком корабле может оказаться не меньше сотни головорезов…

Хуан Мигуэл ухмыльнулся.

— Если дойдет до драки, майор, — сказал он, — у нас найдется еще кое-что.

Он подмигнул Леденеву, стоявшему у штурвала, приподнял крышку одного из ящиков кокпита и вынул один за другим два автомата Томсона и брезентовую сумку с магазинами к ним.

— Трофей с Плайя-Хирон, — многозначительно произнес де ла Гарсиа и вызывающе посмотрел на американцев. — Есть и сорокамиллиметровый гранатомет «эм семьдесят девять»…

Яхта «Палома» хотя и считалась спортивным судном, но была на случай чрезвычайных событий приписана к отряду патрульных кораблей Республики Куба и снабжена оружием.

— Не смотри на них так, Хуан, — вполголоса проговорил Леденев по-русски. — Они ведь не знают про Плайя-Хирон…

Капитан смутился и принялся ветошью обтирать с автомата смазку. Второй он передал Дубинину.

— С таким арсеналом нам не страшны все пираты Карибского моря! — воскликнул Джон Полански. — Но куда он идет, этот корвет? Может быть, стоит подойти поближе и вступить с ним в переговоры…

— Флага у него нет, — сказал Хуан Мигуэл. — Названия на борту не видно… Идет он к отмели Кампече, и если не изменит курс, нам придется отвернуть… Если эти парни решили посадить свою посудину на рифы, то я слишком дорожу «Голубкой», чтобы следовать их примеру.

— Впереди земля! — крикнул Рейнолдс.

— Не может быть там никакой земли, — проворчал Хуан Мигуэл и поднес к глазам бинокль.

Внимание всех до того отвлекал корабль, который шел чуть впереди траверза «Паломы». Теперь все смотрели прямо по курсу.

Серо-белые кучевые облака, громоздившиеся по горизонту, сейчас приподнялись и открыли за собой неровную синюю полосу берега.

«Впереди у нас Юкатанский пролив, — подумал де ла Гарсиа, не отрываясь от бинокля. — И пролив существует, ведь мы уже проходили им севернее, когда исследовали побережье Кубы. Что это за земля? Мыс Каточе? Но мыс должен быть южнее… Ошибка в счислении? Или неизвестная земля, какой-нибудь остров в самом проливе…»

— Наш незнакомец не меняет курса, — заметил Леденев. — Может быть, рискнем подойти поближе, Хуан? Ведь он идет прямо на эту землю…

— Если мы повернем сейчас, то скорость наша уменьшится, и корвет уйдет вперед, — ответил капитан. — Надо включить мотор… Тогда мы немного обойдем корабль и станем сближаться.

«Палома» шла совсем рядом с корветом. Пушечные люки в борту его были открыты. В темных отверстиях угадывались угрюмые жерла, и становилось не по себе от мысли, что вот-вот борт корабля окутается дымом, и раскаленные ядра посыплются на хрупкую изящную «Голубку».

Но все было тихо. Ровный пассат увлекал корвет к неведомой земле, синеющей на горизонте.

— Ракету, Хуан, — сказал Леденев.

Красная ракета взвилась в небо, рассыпалась искрами.

— Там никого нет, — понизив голос, будто боясь, что его услышат, проговорил Джон Полански.

— С этим кораблем нечисто, — прошептал Эб Трумэн. — Нам лучше отойти от него подальше и не беспокоить тех, кто раньше плавал на нем…

— «Летучий голландец» со скелетами на борту! — рассмеялся Джон Полански, и почувствовалось, что смех этот дался ему нелегко.

— Высадиться на него? — задумчиво произнес Роберт Нимейер. — Если корабль покинут командой, то он может нам пригодиться… Не говоря уже о припасах, которые можно найти на нем.

— В вашем предложении есть резон, майор, — согласился Леденев. — Предлагаю десантную группу из трех человек: Эб Трумэн, Дубинин и я. Приготовьте оружие, сейчас станем подходить к борту. Один автомат берем с собой, из второго ты прикроешь нас, Хуан, ежели что… Приготовились! Бери штурвал, Хуан, подходи к его борту…

Но сделать этого им не удалось. Внезапно на палубе корвета появился человек в старинной одежде, с непокрытой головой. Длинные волосы его развевались за спиной. Лицо украшали торчащие в стороны усы и узкая бородка.

— А вот и призрак, — нарушил молчание Роберт Нимейер.

— Для мертвеца он чересчур боек, — сказал Леденев.

Человек на корвете подбежал к борту и закричал, размахивая руками.

— Он кричит по-испански, но я не разберу слов, — проговорил Хуан Мигуэл.

— Спроси его, кто он такой, чей это корабль, куда идет, — сказал Юрий Алексеевич.

Де ла Гарсиа поднес ко рту мегафон и прокричал свои вопросы.

Человек на паруснике замотал головой. Он отчаянно жестикулировал, что-то кричал, но нельзя было разобрать ни слова.

Вдруг наступила тишина. Замолк двигатель. «Палома» теряла скорость… Хуан бросился к двигателю, ему стал помогать Эб Трумэн, а корвет с человеком в старинной одежде уходил все дальше.

— Ведь он идет к опасности! — крикнул Леденев. — Как же предупредить его?

Он выстрелил красной ракетой, криков незнакомца на корвете не было слышно, но руками размахивать он продолжал.

Двигатель исправить так и не удалось. «Палома» шла за ушедшим вперед корветом под парусами, но догнать его не сумела. Земля тем временем приближалась. Вскоре стал явственно виден обрывистый берег, заросший поверху густым лесом. От берега отходили рифовые гряды. Вокруг них возникали буруны, ничего хорошего не предвещавшие мореплавателям.

— К берегу подходить опасно, — сказал Хуан Мигуэл. — Я не знаю такой земли в Юкатанском проливе.

— А корвет идет прямо туда, — заметила Нина. — Может быть, этот странный человек знает эти места?

— Сомневаюсь, — возразил Юрий Алексеевич. — По-моему, он такая же жертва Неведомого, как и мы сами. И он один на корабле… С управлением ему не справиться. Сейчас корвет врежется в рифовую гряду. Нам надо осторожно идти за ним и попытаться спасти этого человека.

«Голубка» шла за обреченным корветом. Неожиданно для всех берег расступился, и люди увидели вход в бухту. Его, наверное, заметил и человек на паруснике. Корвет несколько изменил курс и шел теперь прямо в бухту.

— Убрать паруса! — вскричал Хуан Мигуэл. — Ему б надо убрать паруса! И успеть бросить якорь…

Но все понимали, что в одиночку не справиться с парусами такого судна, и корвет получил только отсрочку…

Трехмачтовый красавец на всех парусах влетел в небольшую, но удобную, закрытую бухту. До середины бухты он продолжал идти с прежней скоростью, как вдруг будто схватила его невидимая гигантская рука. Парусник содрогнулся, резко остановился. Наполненные ветром паруса продолжали стремиться вперед, но корпус корабля был уже неподвижен. Сила инерции навалилась на мачты, и они с треском рухнули одна на другую, смыкая опавшие паруса, ломая, как щепки, мощные реи, обрывая штаги и ванты.

Посреди бухты стоял бесформенный остов еще недавно такого изящного корабля. Палуба его была завалена рухнувшим рангоутом и перепутанным такелажем.

Когда «Палома» подошла к бывшему корвету и пришвартовалась к борту, Хуан Мигуэл первым поднялся на погибшее судно и принялся звать по-испански.

Никто не отзывался. Джон Полански и де ла Гарсиа проникли в капитанскую каюту. Когда они вошли туда, из-за стола поднялся человек в украшенном золотым шитьем морском мундире.

— Входите, сеньоры, — сказал человек по-испански. — Капитан Кристобаль Джеронимо де ла Гарсиа-и-Ортега д’Аламейда рад приветствовать вас на английском капере, который я считаю своим трофеем.

Глава тринадцатая

— Мы не опоздали, Фитауэр?

— Нет, вы не опоздали, Дети… Но меня охватило беспокойство, когда я узнал о том, что Система продолжает искажать структуру времени. Число пришельцев увеличивается. Мои помощники предпринимают все меры для того, чтобы облегчить им существование. Но мы не всемогущи. Нам не под силу справиться с вашей Системой. Потому я и послал срочный вызов…

— Ты поступил правильно, Старший Отец. В последнее время мы слишком далеко ушли от нашей родной планеты и в физическом, и в нравственном отношении. Другие заботы владеют нами, и эта односторонность увлечений начинает вызывать опасение: мы все реже и реже бываем здесь. Мы благодарим тебя, Фитауэр… Ты вернул нас на Землю.

— Мне помнится, что такое выражение существовало когда-то у вас давным-давно и считалось оно фигуральным, означая возвращение от бесцельных, пустых разглагольствований, полетов беспочвенного воображения и реальной действительности.

— Ты рассуждаешь как человек, Фитауэр. У нас теперь не существует больше разрыва между беспочвенным, как ты его назвал совсем по-человечески, Фитауэр, воображением и практической деятельностью. Эти два понятия давно слились для нас в одно целое. И потому даже тебе, свидетелю всего того, что здесь происходило и происходит, трудно понять нас. Так уж сложилось все, Старший Отец.

— Потому-то, Дети, я и предпринял меры предосторожности. Но рано или поздно необходимо совершить нечто. Вы должны сами решать, какими мерами и когда воспользоваться.

— Конечно, Фитауэр. Теперь мы уже здесь, и наше присутствие снимает с тебя ответственность за происходящее. Система будет отлажена в короткий срок. Только мы хотели б тебя попросить…

— О чем?

— Все произошло не по нашей вине. Это роковая случайность. Но коль она имела место, нам хотелось бы посмотреть на них.

— Это ваша родная планета, Дети.

— Мы не сумели еще разобраться в них. Для этого понадобится какое-то время, Старший Отец.

— Располагайте мною, Дети. Только не забывайте об осторожности и не будьте пристрастны. Помните о том, что они всего лишь люди…

* * *

— Родом я из Кастилии, почтенные сеньоры, и если только молодой человек действительно носит имя де ла Гарсиа-и-Ортега д’Аламейда, то весьма вероятно, что он является моим потомком, хотя никто как будто из нашей семьи не собирался пока всерьез осесть на острове Куба… Да… Забавное приключение выпало на мою долю… Вас, очевидно, несколько смущает то спокойствие, с которым я отнесся к сообщению о приключившемся со мною. Но поверьте, если ты только что побывал в руках этих беспощадных пиратов с туманного Альбиона… Они во имя злата готовы принять на душу любой грех. И конечно, возможность провести остаток дней своих в обществе таких добрых и просвещенных людей, каковыми я считаю вас, сеньоры, мне представляется незаслуженной наградой всевышнего за мою не такую уж праведную жизнь.

Должен вам сказать, что я не всегда был моряком. Отец хотел видеть меня ученым человеком и определил в университет города Толедо. Науки давались мне легко, интерес к ним у меня никогда не угасал. Я изучал труды древних греков и их римских эпигонов, зачитывался сочинениями Эразма Роттердамского и отечественных, наших испанских, его последователей: Альфонсо де Вальдеса, Франсиско Санчеса и великого валенсийца Хуана Луиса Вивеса, который отвергал схоластику и выдвигал во главу угла опыт. Наблюдение и эксперимент, утверждал Вивес, позволяют проникнуть в глубь природы, открывают дорогу к познанию мира…

Его взгляды, которые я воспринял, может быть, излишне пристрастно, а также учение Бекона Беруламского, пытавшегося разрешить извечную проблему соотношения истины и пользы, определили мою дальнейшую судьбу. Опираясь на достижения человеческого мышления, я имел неосторожность подвергнуть сомнению один из догматов святой церкви. В своем увлечении при доказывании истинного я перешел границы и ночью был разбужен благоволившим ко мне человеком из тайной канцелярии святой инквизиции. Он сообщил, что на рассвете последует мой арест… Дожидаться окончания ночи я, разумеется, не стал. Под чужим именем отплыл в заморские владения короля и прошел долгий и нелегкий путь от матроса до капитана галиона. Знания, полученные в университете, помогали мне в морской службе, но спасти от английских каперов не смогли…

Наша флотилия была разгромлена в мгновение ока. Меня оглушило ядром, расщепившим бизань-мачту, у которой я стоял, отдавая приказания и стреляя в пиратов из пистолетов. В бессознательном состоянии меня перенесли на палубу этого корвета, и я пришел в себя, когда корабль на всех парусах уходил из Карибского моря к берегам Виргинии. Капитан «Святого Патрика», так эти головорезы называли свой корабль, был относительно любезен со мною, и из его слов я понял, что меня собираются обменять на какого-то знатного англичанина, Драгоценности, награбленные на наших галионах, увезли в Англию другие корабли… Однажды утром я тщетно ждал завтрака. На мои призывы никто не приходил. Мне удалось выломать дверь. Когда я выбрался на палубу, то увидел ваше судно рядом с бортом. На «Святом Патрике» не было ни души. Справиться с его парусами в одиночку я не мог. Но провидение не отвернулось от меня. «Святой Патрик» удачно вошел в эту безымянную бухту и сел на отмель… Но, сеньоры, не все потеряно для вас! Мачты, конечно, погибли, но можно будет поискать подходящие деревья на этом берегу. В трюме воды немного. Придется еще раз внимательно осмотреть корабль… Попытаемся снять его с отмели! И тогда он в вашем распоряжении, сеньоры, равно как и старый капитан де ла Гарсиа-и-Ортега д’Аламейда, который всю свою жизнь верил в Неведомое и сподобился столкнуться с ним лицом к лицу. Располагайте мною, сеньоры!

— Мы благодарны вам, дон Кристобаль, и признательны за вашу готовность сообща трудиться над разрешением того, что приключилось с нами со всеми, — сказал Леденев, и Хуан Мигуэл перевел его слова. — Но больше всего нас привлекает мужество, с которым вы, человек столь далекого времени, отнеслись к этим загадочным событиям. По-видимому, мы недооцениваем вас, наших предков… Ошеломленные рассказами о жестокостях инквизиции, о повальной безграмотности, тирании и беззаконии мы утрачиваем объективность и отказываем прошлому в предвидении и незамутненности мышления И мы сейчас рады убедиться в несправедливости своего отношения к вашему времени, дон Кристобаль…

— Наверно, вы далеко ушли, — задумчиво проговорил испанец. — Ваши лица отмечены мыслью. Мне хотелось бы увидеть и внешнюю сторону будущей жизни, но, как вы уже рассказали мне, для вас это исчезло безвозвратно.

— Мы так не считаем, дон Кристобаль, — возразил Юрий Алексеевич. — Пока человек жив, он обязан надеяться. И не только надеяться. Человек должен действовать так, чтобы надежды его стали реальностью.

— Вы правы, почтенный сеньор, — согласился дон Кристобаль. — В наше время больше верили судьбе, воле Всевышнего. Но я всегда был убежден, что только истинное знание дает людям реальное могущество и обеспечивает их способность изменять мир. Так говорил Бэкон Беруламский в «Instanratia magna»[10], и я вижу, что слова его были пророческими, верю в это независимо от причин, ввергнувших всех нас в Необычайное.

Глава четырнадцатая

Второй день возились мужчины на «Святом Патрике», разбирая рухнувшие паруса, обрывки рангоута, бегучего и стоячего такелажа, заделывая трещины в обшивке, освобождая трюмы от груза, чтобы облегчить корабль и с помощью завезенного на глубину якоря-верпа стащить его при очередной полной воде. Приливы в Карибском море незначительны, но перед добрым штормом вода может подниматься на два-три метра.

Груз со «Святого Патрика» сняли и доставили на небольшой скалистый островок между отмелью и берегом. На самый берег высаживаться пока не решались. В первую ночь из леса, подступившего к воде, слышались непонятные звуки. Кто-то жалобно выл, дико хохотал, утробно кашлял… Эти звуки не вызывали особого желания знакомиться с тайнами густых зеленых джунглей.

Трюма каперского корабля были набиты припасами битком. Имелось здесь немало и ценных вещей, но сейчас их ценность была весьма относительна. Мешки с кофе и пряностями, сахар, мука, солонина, сушеные фрукты, копченое мясо, различные материи, выделанные кожи — все это оказалось весьма кстати для заблудившихся во Времени людей, необыкновенное путешествие которых изрядно затянулось, и конца приключениям не было пока видно.

Близилась середина третьей ночи, которую проводили в приютившей их бухте оба корабля. Часть людей перебралась на «Святой Патрик», здесь было просторнее, нежели на «Паломе», а дон Кристобаль даже уступил Нине капитанскую каюту. Когда она проснулась, то не сразу поняла, где находится. Ей приснилось студенческое общежитие в Рязани, желтокорые мещерские сосны в Солотче, тамошний монастырь на высоком берегу… Нина во сне беззаботно веселилась с подругами в сосновом бору, пела песни… Они еще звучали в ней, когда Нина отрешилась от сновидений и никак не могла вспомнить, где пребывает сейчас. Но пришла память о случившемся, и Нине стало до безумия грустно и страшно. Она поднялась с постели, оделась, накинула на плечи шелковую шаль со стеклярусом, ее нашли мужчины в грузе «Святого Патрика», и выбралась на палубу.

Ночь была тихой, безлунной. У борта тихо плескалось море. Таинственный лес уже не сливался чернотою с чуть-чуть посветлевшим, так непохожим на русское, небом, засыпанным жаркими угольками звезд. От выхода из бухты, от рифовых гряд, вставших там будто на страже, справа и слева, доносился неясный гул, но лес, так напугавший их прошлой ночью, молчал.

«Какой жуткий мир, — подумала Нина. — Жуткий… Но почему? Наверно, от того, что мы не можем разгадать его, не знаем, как попали сюда… А если нам суждено остаться здесь навсегда? Не допускать такого? А ты допусти, милая, примерь себя к этой действительности… Страшно? Может быть. А как же с теми, кто соберется лететь на звезды? Они ведь тоже обречены на иные миры. Они закончат жизнь вдали от родной планеты, никогда не увидят близких… А если и вернутся на Землю, то найдут ее совсем не такой, какой оставили когда-то. Вот и ты вообрази себя первооткрывателем, решившимся покинуть привычную тебе Землю ради новых истин. Но ведь главная-то истина в тебе самой… Одна лишь ты в состоянии перенести в этот мир новую жизнь. Если нам суждено здесь остаться… Но одна ты этого не сможешь свершить. Тогда кто?.. Господи, какие мысли приходят тебе в голову посреди ночи! А ты уверена в своем праве на выбор, а?»

Нина негромко засмеялась и вздрогнула: с берега донесся собачий лай.

«Либо я брежу, — подумала она, потирая лоб, — либо это что-то новенькое…»

Собаки лаяли совсем явственно.

«Ну вот, совсем как у нас в деревне… Попробую себя ущипнуть… Нет, не помогает. Я давно уже проснулась, стою на палубе пиратского судна и слышу, как лают на берегу собаки. И неизвестно, что мне снится: эти невидимые в ночи собаки или «Святой Патрик», в постели капитана которого мне только что виделась Солотча…»

Лай оборвался так же внезапно, как и возник.

«Почудилось, — подумала Нина. — Слуховая галлюцинация… Насмотрелась снов о прошлой жизни, вот память и вызвала звуки собачьего лая. Откуда, право, могут взяться собаки в юрскую эпоху?»

Она посмотрела на яхту. «Палома» стояла на якоре между застрявшим на отмели корветом и выходом из бухты. В кокните угадывалась темная фигура. Вот мигнул и исчез огонек сигары.

«Хуан, — с внезапно теплым чувством определила Нина, — это он сегодня на вахте… Ему скучно, пожалуй, сейчас и одиноко. И мне… Мне тоже одиноко… Крикнуть ему? Нет, разбужу остальных мужчин. Они так намаялись днем на выгрузке… Пусть спят спокойно, завтра у них трудный день».

Ей показалось, будто она слышит музыку. Нина напрягла слух. Мелодия была знакомой… и Нина со страхом поняла, что с берега доносится мелодия украинской народной песни «Реве та стогне Днипр широкий».

Нина стиснула уши ладонями. Затем отняла ладони, прислушалась. Неведомый музыкальный инструмент продолжал рождать звуки все той же песни.

«Что за чертовщина? — рассердилась молодая женщина. — Или я схожу с ума, или… Не перенеслись же мы за ночь в какой-нибудь черноморский лиман? Собаки, украинская песня… Нет, со мною что-то происходит…»

Музыка смолкла. Собаки больше не лаяли. Небо светлело. С моря потянуло прохладой.

Утром выгрузка «Святого Патрика» продолжалась. Руководивший работами дон Кристобаль сказал, что в следующий день они попытаются стянуть корвет с мели. Нина готовила обед в камбузе «Святого Патрика». Она никому не сказала о ночном бдении на палубе и о тех звуках, что приходили с берега. Но когда мужчины подкрепились и после короткого отдыха вновь принялись за работу, Нина перебралась на «Палому», надела там ласты и маску, прихватила с собой ружье для подводной охоты и поплыла к правому мысу выхода из бухты, сказав увидевшему ее приготовления де ла Гарсиа, что попытается настрелять к ужину свежей рыбы на уху.

Рыбы в бухте не было. То ли ей не полагалось существовать в этом времени, то ли место рыбе не нравилось, только разрядить ружье Нине было не в кого. Не торопясь она доплыла до берега и увидела косу, идущую параллельно берегу. Коса была покрыта обломками кораллов и всевозможными раковинами. Узрев их, Нина забыла обо всем на свете и выбралась на сушу, дрожа от нетерпения… Она любила раковины и за месяцы жизни на Кубе обзавелась такой коллекцией, что всерьез подумывала, как пристроить небольшой контейнер на каком-нибудь судне-сахаровозе, когда будет возвращаться в Россию, на самолет ее «сокровища», конечно, не возьмут.

Нина сразу подняла лежащую на крупном песке, перемешанном с коралловой крошкой, пятнистую «Скафеллу Юноны». Такая раковина у нее была, но эта отличалась большими размерами и небесно-голубой с розовыми подпалинами окраской.

Затем Нина высмотрела полуметровый «Большой Стромбус». Такой она видела только в Гаванском музее, да и то музейный, кажется, был поменьше. Она подошла к «Слоновьему уху», взялась за края вытянутого и крыловидно отогнутого входного отверстия, с трудом оторвала раковину от земли и с сожалением вернула на место, подумав, что попросит мужчин забрать эту красавицу на судно, когда они все вместе прибудут сюда.

«А если найдем раковину с живым моллюском, — подумала Нина, — они будут лакомиться отменными бифштексами…»

В ее сумке были уже несколько раковин, пара обломков красного коралла… Нашла Нина и «Варонию Тритона», в которую трубит в океане как из боевого рога Тритон, сын Посейдона и Амфитриды, но для сумки «Варония» была велика, и Нина сунула ее под мышку, придерживая левой рукой.

Внезапно ей показалось, что она видит «Черную жемчужину Карибского моря». Эта небольшая раковина давно не давала покоя Нине и вовсе не потому, что ценилась у коллекционеров в несколько тысяч долларов, уж очень она была изящна и привлекательна. Нина бросилась к ней, высоко поднимая ноги в ластах, она не сняла их, чтоб не поранить ноги об осколки раковин и кораллов. Нина заспешила, споткнулась и упала.

Едва приподняв голову, она увидела в шаге от себя смуглые человеческие ноги. Смятение охватило Нину. Она медленно поднималась, стараясь не глядеть на того, кто стоял подле нее…

Когда Нина выпрямилась, она оказалась лицом к лицу с улыбающейся молодой женщиной.

Глава пятнадцатая

Над морем летел гидроплан.

Рано утром он поднялся с озера Пончартрейн, сделал круг над пригородом дотянувшегося до южных берегов озера Нового Орлеана, прошел над Иннер-Харбор-Навигейшен-Каналом, идущим к реке Миссисипи, миновал железнодорожный мост между городом и пригородом Алджирс и лег на курс в сто тридцать пять градусов, чтобы через четыре часа полета над Мексиканским заливом выйти к островам Флорида-Кис.

До военно-морской базы США в Ки-Уэст гидроплан добрался за три часа с половиной. Пилот был доволен скоростью своей машины. На Ки-Уэст он дозаправил баки, плотно пообедал и решил попытаться к вечеру добраться до Пуэрто-Рико. Путь его пройдет мимо Кубы и Гаити с правого борта и Багамских островов с левого. Дорога знакома, прогноз синоптики сочинили отличный, он переночует на Пуэрто-Рико, а с утра примется облетывать Малые Антильские острова, подыскивать удобное местечко для исполнения задуманного плана.

Остановка в Ки-Уэст заняла у Питера Драйхэнда чуть больше часа. Когда он оторвал гидроплан от воды и, сделав круг, ложился на курс, под крылом промелькнули три купола, возвышавшиеся над городом: гостиницы, военно-морского госпиталя и метеорологической станции в международном аэропорту. Внезапная грусть охватила вдруг пилота… Сделав усилие над собой, он усмехнулся и подумал, что не так-то просто отринуть от себя цивилизованный мир. Ведь порождением его являешься и ты сам, трудно расстаться с тем, что всегда было в самой сути твоей…

«Рано прощаешься, — сказал себе Питер Драйхэнд. — Ты еще вдоволь напитаешься благами цивилизации в Пуэрто-Рико, когда будешь возвращаться туда после тщетных поисков. Нелегко в двадцатом веке найти подходящий островок для растительной жизни…»

Решение пришло к нему в прошлом году, когда, маясь после очередного запоя, Питер Драйхэнд сидел в прохладной тени веранды одного из дорогих ресторанов Майами. Купальный сезон был в разгаре, ресторан пустовал, все клиенты плескались в теплых водах Атлантики… Питер потягивал из бокала ледяной оранжад и размышлял о том, сколько дней он продержится до следующего запоя. В последнее время светлые периоды катастрофически сокращались…

Питеру Драйхэнду было скучно. Он утратил всякий интерес к жизни и лишь алкоголь подогревал его. Затем следовали тяжелые часы похмелья, душевная депрессия… Но постепенно Питер отходил, отравленный организм очищался от яда, наступало недолгое просветление, и вновь отыскивался повод основательно нарезаться, а утром опохмелиться… И так на неделю безудержного пьянства с бешеными гонками на автомобиле в компании случайных собутыльников, с битьем посуды в ресторанах и штрафами за нарушение общественного спокойствия.

Еще три-четыре года назад молодой инженер, недавно окончивший технический колледж в штате Мичиган, Питер Драйхэнд мечтал о необычайных сооружениях, которые он построит на планете. Но вскоре умер отец, и оказалось, что он был куда богаче, чем считали окружающие его люди. При этом выяснилось, что Питер наследует и капиталы деда, ими управлял после его смерти тоже отец.

Питер баснословно разбогател. Но заниматься бизнесом ему не хотелось. Пойти работать в какую-нибудь строительную фирму рядовым инженером, в то время как он мог купить эту фирму со всеми ее потрохами… Нет, это уже не для него.

Драйхэнд отправился путешествовать. Он объехал полмира и вскоре пресытился впечатлениями. Занялся спортом, купил двухмоторный гидроплан и научился летать, оборудовал в нем роскошные апартаменты, мотался между островами Вест-Индии, но и это ему тоже прискучило.

Так вот тогда в ресторане в Майами, когда он сидел и потягивал оранжад из запотевшего бокала, мимо него развинченной походкой прошла по залу девица в шортах и в разукрашенной фиолетовыми попугаями рубашке навыпуск. На обратном пути она остановилась у столика Питера и осведомилась, не возражает ли он против ее присутствия.

Питеру не хотелось говорить, и он молча кивнул.

Девица уселась за столик, заказала джин с тоником, достала из пластиковой сумочки с эмблемой «Пан Америкен Эруэйз» книгу и принялась читать, прихлебывая из высокого стакана и не обращая внимания на своего страдающего от головной боли соседа.

На обложке Драйхэнд рассмотрел хижину у подножья высоких деревьев. Это была книга Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу». Питер читал ее в детстве и сейчас вдруг вспомнил, как он завидовал герою, сумевшему остаться наедине с природой. Ему вдруг неудержимо захотелось выпить. Питер повел взглядом, и от стены заспешил к нему официант.

Но заказ принять он не успел. В дверях показалась группа молодых людей. Парни громко окликнули девицу, она сорвалась со стула и помчалась к выходу, оставив книгу на столе.

Питер потянулся к ней, придвинул к себе и раскрыл на середине.

Официант вопросительно согнулся.

— Еще оранжад, — сказал Драйхэнд.

Пить ему уже расхотелось.

Он унес книгу в номер и весь день читал ее. Решение крепло от часа к часу. А назавтра Драйхэнд начал объезд своих горных предприятий, универсальных магазинов, скотоводческих ранчо в Техасе и лесных угодий в Канаде. Необходимо было так поставить дело, чтобы все это продолжало действовать в долгое время его отсутствия. Питер не боялся разориться. Но считал себя не в праве подвергать этому риску сотни и тысячи людей, которые так или иначе были связаны с его капиталами. Пусть все останется, как было, только сам он уйдет из этого мира и станет частью природы.

На приведение всех дел в порядок ушло месяцев восемь. Драйхэнд снабдил гидроплан всем необходимым, что может понадобиться ему, новоявленному и добровольному Робинзону, и в один прекрасный день вылетел из Нового Орлеана на юго-восток, надеясь найти на Малых Антилах подходящее для уединения место.

Двигатели мерно рокотали. Гидропланом управлял автопилот. Питер сидел, откинувшись в левом кресле, и смотрел на блестящее внизу море, на тянувшиеся справа синие горы Кубы.

Внезапно в рубку ворвалась тьма. Пилоту показалось, что он ослеп… Питер схватился за глаза, протер их и увидел впереди звезды…

Вспыхнул яркий свет. И снова — тьма.

Пилот потерял сознание.

Когда он пришел в себя, гидроплан по-прежнему летел над морем. Питер взглянул на часы, восемнадцать ноль-ноль. Ему стало не по себе. Больше четырех часов летел гидроплан, управляемый автоматом… Где он находится сейчас?

Высотомер показывал триста метров. Драйхэнд огляделся. Как он потерял тысячу метров? Автопилот не может произвольно изменять высоту. Как случилось, что гидроплан снизился? А если б летчик пробыл без чувств еще немного? И что это было?

Питер включил радиопеленгатор, намереваясь привязаться к аэромаякам на Кубе или еще где, кто знает, куда завел его автомат за эти часы… Он шарил по эфиру, но эфир молчал, лишь изредка потрескивали далекие грозовые разряды.

«Прибавить высоты», — подумал Питер и перевел управление на себя. Он взялся уже за штурвал, чтобы подать его к себе, как вдруг заметил на воде странный предмет. Предмет промелькнул и ушел под корпус гидроплана. Питер хотел было пролететь мимо, но внутренний голос шепнул ему, что взглянуть на непонятное внизу стоило б еще раз.

Гидроплан заложил крутой вираж и пошел на круг, теряя высоту. Когда Питер Драйхэнд пронесся над замеченным им предметом, то с высоты он без труда рассмотрел, что это узкая индейская пирога, а на дне ее лежат человеческие тела.

* * *

— Такая вот произошла с нами со всеми история, — сказал Питер Драйхэнд, с удовольствием затягиваясь крепкой кубинской сигарой «Упман», которой угостил его из своих последних запасов Хуан Мигуэл. — Это уж потом я сообразил, что меня перебросило с северного берега Кубы на ее южную сторону, в Карибское море. А люди, которых я принял было за трупы, оказались этими вот замечательными женщинами, перепуганными до бесчувствия. Еще бы! Индейские девушки столь далекого времени, по-моему, они из начала шестнадцатого века, пережившие ужасы нападения конкистадоров на их деревню, сбежали от насильников в открытое море. И конечно, летящий над их головами гидроплан показался им беспощадным злым духом.

Ну досталось же мне хлопот с ними! Немало времени пришлось потратить, чтоб убедить индеанок покинуть пирогу и разместиться в гидроплане. Собственно говоря, если б они не ослабли от голода и жажды, вряд ли бы я справился с ними, ведь мы не могли объясниться… Их было семеро. Только вскоре одна из них умерла, бедняжка… Ее ранили напавшие на их деревню конкистадоры. Все девушки принадлежали индейскому племени сибонеев, давным-давно они населяли вместе с таинами Кубу…

— Их почти всех истребили, таинов и сибонеев, — заметил Хуан Мигуэл. — А потом по указу Филиппа Второго от 30 декабря 1596 года начали ввозить негров из Африки для работы на плантациях сахарного тростника.

— Эти семеро несчастных ушли в открытое море во время одного из таких избиений коренного населения, — сказал Питер Драйхэнд. — Но когда они приблизились к берегу, то не смогли найти никаких следов человеческого жилья. С ними произошло то же, что и с нами со всеми… Молоденькие, неопытные в мореходных делах женщины вообразили, что пристали к другому берегу, и вновь ушли в море. Сильный ветер унес их далеко, гибель была неминуема, и тут я свалился на них с неба в буквальном смысле слова… Постепенно все наладилось. Неподалеку я обнаружил остров в Юкатанском проливе… Его не было на моих картах, но мне достаточно быстро удалось сообразить, что судьба перебросила меня в иной мир, начисто избавила от цивилизации. Правда, я мечтал об одиночестве, но поправку, которую внесло появление этих шестерых моих спутниц, принял без сопротивления. Да и как мне было их бросить, оставить одних в этом загадочном мире, где человечество сократилось до семерых людей?

Прошло семь лет с той поры, и теперь в нашей маленькой деревне уже две дюжины детишек. Со старшими я занимаюсь сам, у нас есть книги, есть музыкальные инструменты, патефон с пластинками. Сообща мы приготовили землю для посевов, вырастили сад, приручили животных. Большого труда, правда, тратить нам на это не пришлось: животные на острове странно ручные, у меня не проходит ощущение, будто они принадлежали уже человеку…

— Значит, вы считаете, что находитесь в прошлом, мистер Драйхэнд? — спросил Юрий Алексеевич.

— Конечно, — ответил гостеприимный хозяин.

Все они сидели в просторной тростниковой хижине, она служила, как объяснил Драйхэнд, общим помещением для обитателей удивительной деревни. Вокруг этой самой большой хижины стояли домики поменьше. Их было семь. В одной жил Питер, а в остальных женщины, каждая со своими ребятишками. Одна из них считалась старшей спутницей единственного в деревне мужчины. И не потому ее выделили, что была Акатль красива и старше остальных по возрасту. Женщину отличали природный ум, пытливость, умение ладить с другими в этой небольшой группе людей. Впрочем, судя по всему, здесь царил мир и благорасположение друг к другу. И хохотушка Ица, и застенчивая Вахи, ее встретила Нина Власова на берегу, высокая, сильная Крума, гордая и чуточку надменная Ланда, ожидавшая со дня на день разрешения от бремени Усумасията — женщины являли собой пример того, что «кухонно-коммунальные» раздоры не есть норма человеческого общения.

Деревня располагалась за лесом, на берегу второй такой бухты, как та, где стояли «Палома» и «Святой Патрик». Только выход из этой бухты был совсем безопасен. В середине бухты берег был низким, а по краям становился обрывистым, к морю выходили уже отвесные утесы, о которые бились волны. Потом берега понижались и переходили в прекрасные пляжи золотистого песка.

— Идем, — сказал Роберт Нимейер, когда они с Леденевым и Дубининым осмотрели ближайшие окрестности. — Прекрасное место! Теперь я понимаю, откуда у моего соотечественника такое благодушное настроение.

— Один Адам и шесть Ев, — заметил Дубинин. — Если это и рай, то, разумеется, мусульманский…

— Нас это не должно касаться, Виктор Васильевич, — сказал Леденев. — Питер Драйхэнд поссорился со своим временем и ушел от него. Нам же надо туда вернуться…

— А по мне, — отозвался Нимейер, — так пропади оно пропадом, мое время!

— Так нельзя, майор. Мы в ответе за все три качества времени: прошлое, настоящее и будущее. Прошлое живет в нас, оно передано нам предками, и мы не можем отказаться от ответственности за будущее, ибо мы связующее звено между тем и другим. Цепь не должна быть разорвана! Именно в неразрывности ее заключено бессмертие человечества. И если Нечто разорвало для нас связь с нашим временем, то мы должны постигнуть это Нечто и восстановить утраченное…

— Как всегда, вы правы, мистер Леденев, — сказал Нимейер. — Слушая вас, начинаешь проникаться уважением к людям, хотя я до сих пор убеждался лишь в том, что в массе они недостойны его.

Роберт Нимейер вздохнул и отвернулся. Леденев с улыбкой смотрел на него. Подошел вплотную, положил руку на его плечо, легонько встряхнул.

— Выше голову, командир… Я понимаю вас, ведь вы совсем недавно вышли из Великой бойни. Кровь и пепел миллионов замутили ваше восприятие всего человечества. Мне легче, для меня война кончилась тридцать один год тому назад. Но все эти годы я встречался с ее кровавыми следами. Мертвый хватает живого… Минувшая война продолжает время от времени стрелять. Да… И все-таки я утверждаю, что человек рождается добрым. Сама природа, сущность его глубоко нравственны. Между прочим, так полагали и ваши, Роберт Нимейер, американские мыслители, когда баюкали в колыбели буржуазной демократии едва народившееся Содружество вольных штатов. Они отрицали учение Кальвина об изначальной порочности человека, считали жупел первородного греха аморальным… Человек по природе своей непорочен. Нравственное чувство изначально, инстинктивно… Ваш третий президент Томас Джефферсон утверждал, что нравственность, сочувствие, милосердие — врожденные элементы устройства человека… Сознание того, что хорошо и что дурно, так же присуще природе человека, как чувство слуха, зрения, осязания. Оно — истинная основа нравственности… Сущность добродетели в том, чтобы делать добро другим… Каково? «Человек создан для общества», — писал Джефферсон. Таких же взглядов придерживался и Бенджамин Раш. Границы моральных сил и способностей человека, — говорил он, — неведомы… Не исключена возможность, что человеческий дух содержит в себе принципы добра, которые никогда еще не проявились в действии…

— Замечательные и многозначительные слова! — воскликнул Дубинин.

Майор Нимейер промолчал.

— Понимаете, какое уравнение предложил решить Бенджамин Раш? — продолжал Юрий Алексеевич. — Этическое уравнение, в котором неизвестный член — неведомые еще принципы добра в душе человеческой… Как найти этот «икс»? Вот задача, которую всем нам необходимо стремиться разрешить.

— Ее не смогли решить и все придуманные людьми боги, — горько усмехнулся Нимейер.

— Что ж, — сказал Леденев, — это естественно. Ошибки богов — ошибки людей… Несостоятельность первых лишь отражает интеллектуальную и нравственную заминку человечества.

Необыкновенную историю своей жизни Питер Драйхэнд рассказывал за праздничным столом. Возбужденные таким небывалым количеством гостей, суетились Ица, Ланда, Вахи, Крума… Усумасинта была освобождена от всех хлопот. А Акатль присматривала сегодня за детьми, их усадили всех снаружи, и Питер не преминул пожаловаться на то, что общая хижина стала тесной, а она служит им и школой тоже…

— Мы поможем вам построить новую школу, — сказал Юрий Алексеевич. — Неправда ли, друзья?

Нестройными голосами все выразили свое согласие. Почему бы и вправду не помочь этому бывшему миллионеру, который удрал от цивилизации, и, как говорится, в ус не дует…

— Вы не пытались разобраться в феномене произошедшего с вами, с вашими спутницами? — спросил Леденев. — С нами, наконец…

— Зачем? Меня произошедшее вполне устраивает.

Питер Драйхэнд пожал плечами и улыбнулся, встретившись глазами с Усумасинтой. Она сидела напротив, странная полуулыбка играла на ее лице… Усумасинта казалась отрешенной от этого мира, приближающееся материнство придало ее облику загадочный вид и особую значительность.

— Мой гидроплан до сих пор в исправности, — продолжал хозяин. — Отыскав этот остров, я облетел окрестности, но нигде не видел следов человеческой деятельности. Я вытащил машину на берег и содержу в полном порядке.

— Для какой цели? — спросил Хуан Мигуэл.

— Привычка. Летать не собираюсь. Мне больше по душе мое земное существование. Но вам я могу уступить гидроплан. Его баки наполовину заправлены горючим. Только вот куда лететь?

— Пока некуда, — сказал Леденев. — Но как знать… Спасибо вам, Питер…

— Почему бы не помочь землякам, которые рвутся к себе домой? — улыбнулся Драйхэнд. — Нет, я не про ребят из ВВС наших Штатов. Я говорю про вас, мистер Леденев, и ваших товарищей из России… Вы мои земляки тоже.

— Как?! — воскликнула Нина. — Вы русский?

— Украинец… Мой дед уехал из России в 1910 году. Мать моя была тогда девочкой. Позже, уже в Америке, она любила петь украинские песни. Я их помню до сих пор… Хотите послушать?

Питер Драйхэнд пел хорошо поставленным баритоном, пел с американским акцентом, но слова были близкими, мелодия такой знакомой…

— А «Реве та стогне» знаете? — спросила Нина.

— Конечно. Любимая песня мамы, — грустно сказал хозяин. — Ее Акталь разучила на индейском кури-сава. Это вроде флейты…

«Вот откуда та ночная музыка!» — подумала Нина.

— И еще знаю песню «Як умру, то поховайте»… И украиньску мову розумию…

Питер произнес несколько фраз на украинском языке. Все заулыбались, странно было слышать эту речь при таких обстоятельствах.

— Не поверят, — убежденно сказал Виктор Васильевич и закрутил головой, — ни за что не поверят…

— Кто не поверит? — спросил Хуан Мигуэл. — И во что?

— В Челябинске всему этому не поверят…

Дубинин обвел рукою вокруг. Все рассмеялись.

— Немудрено, — сказал Леденев. — Придется вам, Виктор Васильевич, выбрать слушателей с тренированным воображением. Ну, скажем, таких, как все мы сейчас…

— А фамилия наша была — Сухорук, — продолжал Питер. — Это потом дед перевел ее на английский лад, иначе не шел у него бизнес с такой фамилией, странной для американского слуха[11].

— Значит, зовут вас по-нашему Петро Сухорук? — спросила Нина Власова.

— It is right, гарна девчина! I want to sing and dance:[12] «Гоп, кума, не журыся, туда-сюда поверныся!»

И на глазах изумленных гостей и еще более ошеломленных женщин, они никогда не видели, как он пляшет, Петро Сухорук-Драйхэнд вскочил из-за стола и лихо прошелся вприсядку.

Глава шестнадцатая

— Почему вы так грустны, Иван Михайлович? — спросила Нина.

Хуан Мигуэл отвернулся от моря, на которое глядел задумавшись, улыбнулся и покачал головой.

— Где вы были сейчас?

— На своем траулере, сеньора Нина. И знаете…

Де ла Гарсиа замялся.

— Не зовите меня так длинно, ладно? Иван Михайлович… В России я называл по имени и отчеству своих учителей и наставников. В применении ко мне это звучит слишком официально.

— А мне казалось, что когда я обращаюсь к вам с таким русским именем, тогда исчезает Атлантика, разделяющая наши страны, — задумчиво проговорила Нина. — Видите, как бывает… Мы хотели одного и того же, а получалось…

— Вы не сердитесь, — попросил капитан. — И зовите меня просто Ваней. Так звали меня русские ребята в училище.

— Договорились, — сказала Нина. — Может быть, и на «ты» перейдем?

— Без брудершафта? — лукаво улыбнулся де ла Гарсиа.

— К чему эти условности, капитан?

— Ваня, сеньора Нина, только Ваня!

Они сидели на теплом камне, где берег начинал круто вздыматься над бухтой, приютившей американского украинца и шестерых женщин из средневековья. «Святой Патрик» был снят с мели и стоял на якоре рядом с «Паломой». С того места, где сидели Нина и Хуан Мигуэл, хорошо были видны оба судна. Палубу корвета очистили от рухнувших снастей, и теперь дон Кристобаль с Эбом Трумэном и Дубининым тщательно осматривали островной лес в поисках подходящих для мачт деревьев.

Мимо прошел Джон Полански. Он нес плотницкие инструменты в деревню Драйхэнда-Сухорука. Там поутру решено было начать строительство большой хижины под школу.

Джон помахал Нине и де ла Гарсиа свободной рукой и скрылся в мангровых зарослях, оттуда донеслась его бравая и задорная песня: «Мы заплатим Хиллю за его старую продырявленную соломенную шляпу…»

— Молодец Джонни, никогда не унывает, — заметил капитан. — Будто ничего с ним не приключилось… Он славный парень, хотя и янки.

— Ну, зачем ты так о нем? Джон Полански — поляк. Какой он янки? Добрый, славный парень…

— Ты права, Нина. Он напоминает мне ребят, с которыми я учился в мореходке. Только вот мне кажется порою, что все это скоро кончится, сеньора Нина. Потому мне и грустно…

— Не понимаю, — растерянно проговорила молодая женщина.

— Необычайные обстоятельства свели нас вместе, — сказал Хуан Мигуэл. — И потому я счастлив… Когда обстоятельства эти исчезнут, все сложится по-другому. Я снова уйду в море, а ты…

— А я останусь в Гаване лечить больных. И ждать возвращения твоего траулера с промысла.

— Меня или траулер?

Нина рассмеялась.

— Мне доводилось читать, что капитаны не отделяют себя от своих кораблей. Они так и говорят: «Я вышел из порта», «Я лег на курс», «Я миновал пролив…»

— Но «мы сели на камни», — с улыбкой подхватил де ла Гарсиа.

— С вами, то есть с тобой, этого не случится, Ваня…

Капитан ничего не ответил, глубоко вздохнул. Наступило молчание.

— В старину у кубинских рыбаков была такая молитва, — заговорил де ла Гарсиа, — с ней обращались они к богу: «О, господи, пожалуйста, не забывай о том, что мое судно такое маленькое, а море такое необъятное!»

— Я научусь молиться, Иван… Буду просить у океана и спокойной погоды, и богатых уловов. Пусть всегда остается у твоего корабля три фута воды под килем, а матросы не устают спускать и поднимать трал.

— В отличие от человека океан никогда не устает, — задумчиво проговорил Хуан Мигуэл, глядя на море. — Хотя они так похожи друг на друга! Не будет очень уж большим преувеличением, если сравнить приливы и отливы океана, волнующие его ураганы с дыханием и пульсом человека. А морские течения? Они проходят сквозь все тело океана, как вены и артерии в наших организмах. Они идут вверх и вниз, от экватора к полюсам и обратно, от материка к материку и вдоль их побережий, смешиваются и разделяются, иногда ныряют друг под друга, уходят ко дну и поднимаются на поверхность. И люди долгое время не знали о морских течениях. Ты слышала, Нина, об испанском мореходе и кормчем Антонио де Аламиносе?

— Нет, не доводилось.

— Он первым разгадал тайну океанских течений и сумел извлечь из этого практическую для себя пользу. Его услугами кормчего жаждали пользоваться все судовладельцы Старого Света. Флотилии кораблей, которые вел Антонио де Аламинос, на недели и месяцы опережали другие суда во время плаванья через Атлантику. На пути в Америку хитроумный Аламинос пользовался пассатным ветром, а на обратном пути «оседлывал» в Мексиканском заливе Гольфстрим и несся на нем к берегам Европы, даже в штиль имея скорость шесть километров в час. Антонио де Аламинос так и унес с собой тайну Гольфстрима. О его существовании не подозревали еще долгое время…

— Как многого мы не знаем еще, — сказала Нина. — Познания приходят к людям постепенно, раскладываясь во временной протяженности.

— Время и пространство, — сказал де ла Гарсиа, — пространство и время… В последнее время я все больше убеждаюсь, что в разгадке механизма взаимодействия этих категорий заключено постижение главной истины. У Питера неплохой подбор философской литературы. Она, правда, целиком на английском языке, я не так силен в нем, чтобы читать сложные научные труды, но кое-что полистал в последние дни. Интересно, что сам Питер, как он признался, и не заглядывал в эти книги… Хотя и взял их, чтобы почитывать на досуге в своем уединении.

— Судьба отказала ему в одиночестве, — заметила Нина, — но Петро Сухорук счастлив… А книги по философии — это хорошо, Иван. По крайней мере, неплохая практика в языке. Ты по-прежнему подаешь сигналы по радио?

— Подаю. Два раза в сутки в одно и то же время. И на аварийной частоте…

— На что же ты надеешься, капитан?

— Не знаю. Меня не оставляет ощущение, будто за нами постоянно наблюдают…

— Наблюдают?

— Да. Порою я прямо-таки всей шкурой чувствую, как меня разглядывают, хотя не вижу никого вокруг.

— Это нервы, Ваня.

— Может быть. И все-таки…

Он глубоко вздохнул и произнес, запинаясь:

— Нина… Можно… Как это… Можно мне поцеловать вас… тебя… Да, поцеловать! Вот!

— Дурачок, — ласково проговорила молодая женщина. — Разве об этом спрашивают?

— Тогда я…

Де ла Гарсиа не договорил.

Со стороны деревни Сухорука послышались приглушенные неясные крики.

— Что это? — спросила Нина.

— Надо идти туда, — хмурясь, ответил Хуан Мигуэл.

Один за другим раздались три пистолетных выстрела.

Глава семнадцатая

«Эге, — подумал Джон Полански, увидев на берегу Нину и капитана де ла Гарсиа, — воркуют, голубки… Тут недолго и до свадьбы. А что? Хуан Мигуэл — парень хоть куда. Добрая образуется семейка… И я первым выпью за здоровье молодых. А когда ты будешь пить на собственной свадьбе, Джонни? Судя по всему — не скоро. Твои невесты где-то заблудились в этих миллионах лет. Или ты сам заблудился?.. А какая разница? Выберемся ли мы из этого положения? Ладно, пусть об этом думают наш командир с этим головастым русским. Твоих мозгов, Джонни, не хватает для того, чтобы разобраться в такой непростой заварушке. Завтра начнем строить школу для наших малолеток. Вот тут и прояви себя, Джонни, тут все ясно и просто, эта задача тебе по плечу».

Бывший штурман-радист с погибшей «Дакоты» вышел на небольшую прогалину. Заросли отступили от берега, достигшего здесь наибольшей высоты. Джон Полански замедлил шаги, он почти пересек поляну, остановился у ее края и повернулся к морю, отсюда, с большой высоты, открывался изумительный вид.

— Красота-то какая, — вслух проговорил Джон.

Он услыхал шорох, краем глаз увидел, как вышел на тропинку Джеймс Октавиан Рейнолдс.

— Ты поспешил мне навстречу, чтобы помочь тащить эти железяки, Рейни? — спросил Джон Полански и кивнул в сторону ящика с плотницкими инструментами, который стоял подле него.

Рейни не отвечал. Он подошел сзади, качнулся, словно хотел взяться за ручку ящика.

— Ладно, Рейни, оставь, — сказал Джон Полански. — Уж я сам доволоку его как-нибудь.

Не разгибаясь, Рейнолдс вдруг резко выставил руки и с силой толкнул Джона Полански. До края обрыва оставалось два шага. Толчок был так силен, что штурман всплеснул руками, пытаясь сохранить равновесие, глухо вскрикнул, уже кренясь к бездне, и сорвался в море с двухсотметровой высоты…

Несколько секунд Рейни стоял неподвижно. Руки у него дрожали. Он поднес их близко к глазам, пристально рассматривая. Затем опустился на колени, пополз к краю обрыва и заглянул вниз. Внизу бились волны. С ворчливым бормотанием подбирались они к отвесному берегу, собирались с силами и, вдруг остервенев, бросились с размаху, бились о гранит, расшвыривая яростные брызги и покрываясь грязно-желтой пеной.

Джеймс Октавиан Рейнолдс захихикал и попятился на четвереньках от обрыва. Подошвы его толкнулись о деревянный ящик, ящик с грохотом упал… Рейни вскочил, осмотрелся и вздрогнул.

Из мангровых зарослей на него с ужасом смотрела веселая хохотушка Ица. Глаза ее были расширены, испуганное лицо исказилось, и она обеими ладонями закрывала себе рот, пытаясь удержать крик.

Рейнолдс криво улыбнулся, чмокнул губами и боком, не отрывая горящего и вместе с тем заискивающего взгляда от молодой женщины, стал приближаться к оцепеневшей Ице.

«Видела! Видела! — крутилось в голове Рейни. — Все видела!»

До Ицы оставалось шагов пятнадцать, когда Рейнолдс вдруг споткнулся и выругался вслух. Звук его голоса разбудил завороженную женщину. Нечеловеческие, искаженные убийством глаза бывшего второго пилота на мгновенье перестали удерживать Ицу в повиновении… Она вскрикнула, присела, затем резко подпрыгнула, поворачиваясь, и вот спина ее уже замелькала среди зарослей. Джеймс Октавиан Рейнолдс стремглав бросился за нею.

Поначалу Ица вырвалась далеко вперед, еще немного — и ей удалось бы избавиться от преследования. Но страх, испытанный ею в момент свершения Рейнолдсом убийства, заполонил существо Ицы. Испытанное Ицей чувство странным образом замедляло ее реакции. Первая вспышка активности миновала, и уже через несколько минут стремительного бега Ица стала задыхаться. Ноги отяжелели, легкое молодое тело отказывалось повиноваться, она жадно хватала воздух широко открытым ртом, пыталась крикнуть… Рейнолдс настигал Ицу. Она слышала его приглушенное рычанье за спиною, еще несколько судорожных рывков — Ица тяжко застонала и повалилась на землю.

Джеймс Октавиан Рейнолдс не сумел остановиться… Его пронесло мимо Ицы, он упал. Женщина попыталась подняться, встала на четвереньки в тщетной попытке отползти в кусты. И тут вскочивший на ноги Рейни со злобным урчаньем упал на Ицу, перевернул на спину, обхватил ее шею руками…

Ица потеряла сознание.

Лицо Рейнолдса торжественно дернулось. Сейчас он стиснет горло этой цветной бабенки — и делу конец… Не будет шляться там, где ей нечего делать. Жалко, конечно, терять такой товар, но их здесь еще пятеро, не считая той русской…

За его спиной послышался шорох раздвигаемых кустов. Не снимая рук с горла Ицы, Рейнолдс повернул голову и увидел Ланду. Она изумленно смотрела на распростертую в траве Ицу, потом встретилась глазами с Рейнолдсом и пронзительно закричала.

И тут бывший второй пилот вспомнил про оружие. Он схватился за кобуру пистолета, ловко расстегнул ее и решительно направил ствол в сторону Ланды. Сейчас он уже не соображал, что выстрелы привлекут внимание других людей, он не сможет скрыть преступления. Сейчас Рейнолдсу хотелось во что бы то ни стало заставить замолчать истошно кричащую Ланду.

Ланда никогда не видела пистолета. Движение руки Рейнолдса не испугало ее. Не двигаясь с места, она продолжала звать на помощь на языке индейского племени сибонеев. И тогда Джеймс Октавиан Рейнолдс трижды разрядил в нее пистолет.

Глава восемнадцатая

— Зачем вы сделали это? — спросил Леденев.

Рейнолдс молчал.

Он находился в десяти шагах от края того самого обрыва, с которого два дня назад сбросил Джона Полански. Перед ним стояли трое судей, которым остальные поручили оценить жестокое преступление Рейнолдса и определить справедливое наказание. Леденев, Роберт Нимейер и старый испанский капитан из средневековья… Здесь же были Хуан Мигуэл де ла Гарсиа, инженер Дубинин, Абрахам Трумэн и Питер Драйхэнд-Сухорук. Женщин решено было избавить от столь тягостной повинности.

Вчера схоронили Ланду.

Двое ее малышей не могли еще осознать, что не увидят мать больше, и с любопытством, без тени печали смотрели они, как свершают последний обряд над их мамой, затеявшей какую-то новую игру…

Опамятовавшаяся Ица рассказала об увиденном ею убийстве Джона Полански. Нина Власова не сочла более возможным скрывать события, разыгравшиеся на побережье Мексиканского залива. Ссора Рейни со штурманом определяла мотив убийства. Не были загадкой и выстрелы в бедную Ланду: убийца заметал следы…

— Тройной убийца, — сказал Хуан Мигуэл, когда выбирали судей. — Ведь Ицу он тоже хотел убить… Ему помешали.

Дубинин предложил в судьи Сухорука, но Питер, осунувшийся и побледневший в эти дни, отвел себя.

— Не надо, — сказал он. — Не смогу быть беспристрастным…

Колебался было Роберт Нимейер, ссылался на их бывшие с Рейнолдсом служебные отношения, но Эб Трумэн заметил, что тех отношений нет и в помине. Каждый из них ценится сегодня по тому человеческому, каковое в него заложено, а он, командир, всегда был парнем хоть куда и обладает правом судить этого подонка.

Леденева единодушно предложили в судьи, и он просто сказал, что будет справедлив и объективен.

Дон Кристобаль де ла Гарсиа был определен в вершители судьбы Рейнолдса как представитель далекого времени. Все согласились, что старый капитан имеет законное право судить совершившего злодеяние человека, даже если дни их рождения отстоят друг от друга на века…

— Зачем вы сделали это? — спросил Леденев.

Он вел уголовный процесс в соответствии с самыми гуманными правовыми нормами, которые выработали его, Леденева, общество и время. Конечно, не все было приемлемым в существующих законах их времени. Исключительность положения, в котором все они пребывали, сурово диктовала определенные изменения процессуальных норм.

Юрий Алексеевич провел судебное следствие. Он допросил свидетельниц, ими были Нина и чудом спасшаяся Ица, выслушал мнения по поводу случившегося всех членов этой небольшой человеческой колонии. Защиты и обвинения не было. Никто не захотел ни защищать, ни обвинять Рейнолдса. Был проведен и следственный эксперимент. Ица показала всем, как Рейни столкнул с обрыва несчастного Джона Полански.

Тщетно искали его труп. У обрыва волны разбивались о подводные скалы. Упавший здесь в море человек не имел ни малейших шансов спастись.

Приговор должен был быть окончательным и не подлежал обжалованию. Да и кому мог обжаловать его Рейнолдс? Не было у них возможности и содержать его под стражей. Никто не сомневался в том, что Рейнолдс заслужил смертную казнь, и приговор надо будет привести в исполнение немедленно. Поэтому Леденев и попросил Питера Драйхэнда увести всех женщин и детей в поселок.

Рейнолдс молчал.

Он молчал с тех пор, как застрелил Ланду и был схвачен подоспевшими на выстрелы Дубининым и доном Кристобалем. Они были безоружны, и Рейнолдс мог их застрелить, но почему-то не сделал этого.

Молчал он и сейчас, когда Леденев спросил о мотивах убийства.

— Вам предоставляется последнее слово, Рейнолдс, — сказал Юрий Алексеевич. — Может быть, вы все-таки поведаете нам об истинных причинах, толкнувших вас на убийство Джона Полански. Второе преступление вы совершили из стремления скрыть первое. Но Джон Полански… Мне трудно поверить, чтобы можно было лишить жизни человека по столь незначительному поводу…

— Не совсем с вами согласен, сеньор председатель, — покачал головой дон Кристобаль. — Мне известны случаи, когда на удар кулаком отвечали ударом ножа или выстрелом из пистолета.

— То было состояние аффекта, — возразил Леденев. — Преступление, совершенное в состоянии внезапно возникшего душевного волнения, вызванного действиями потерпевшего… Это является смягчающим вину обстоятельством. В нашем случае Рейнолдс действовал с заранее возникшим намерением, с трезвым расчетом. Но мы слишком увлеклись… Говорить сейчас должен подсудимый. Вы будете говорить, Рейнолдс?

— Да! Я скажу… Знаю, что вы приговорите меня к смерти. Так знайте вы все, что моя ненависть всегда останется с вами. Я ненавижу вас! И этого черномазого ублюдка, с которым должен был летать в одной кабине. И вас, командир, за то, что терпели его в своем экипаже. И этого русского инженера, влюбленного в дурацкую работу и гордящегося тем, что он искренне помогает не заслуживающим этого кубинским бездельникам. Вас, Питер Драйхэнд, удравшего из цивилизованного мира вместо того, чтобы спасать его от коммунистов и ниггеров, я презираю и ненавижу тоже. И вас, господин русский полковник, присвоившего право командовать всеми нами. И этого напыщенного испанца из бог весть какого времени. Жалею я и о том, что тогда, в море, неудачно сбросил за борт заносчивого капитана… Как жаль, что вас не сожрали акулы, сеньор де ла Гарсиа!

— Ну и сволочь, — проговорил по-русски Виктор Васильевич. — Значит, это он тогда…

— Вы совершили два убийства и еще дважды пытались совершить его, — сказал Роберт Нимейер.

— Я готов попробовать и в третий, командир… Может быть, третьим кандидатом на тот свет стали бы вы, снюхавшийся с этими вонючими русскими. О такой опасности я предупреждал вас тотчас же после встречи с ними. Вы, командир, позволили взять им верх над нами, чистопородными американцами. И Джон Полански был первым, кого следовало обезвредить, не говоря уже об оскорблении, его он нанес мне в присутствии белой женщины. Еще раньше я хотел избавиться от кубинца, чтоб захватить власть на яхте. Но ему помог сам дьявол! И я жалею только об одном: не перебил вас всех, не утвердил на этой земле могущество Великих Штатов! Будьте вы прокляты все, коммунисты, ниггеры и их подпевалы!

— Он сумасшедший, — сказал Роберт Нимейер. — Я отказываюсь выносить ему приговор.

— Не думаю, сеньор Нимейер, — заметил дон Кристобаль. — Он здоров, этот человек. И если он убил, то должен умереть…

— Вы ставите меня в сложное положение, майор, отказываясь от роли судьи, — сказал Леденев. — Может быть, изберем другого?

— Погодите, мистер Леденев…

Эб Трумэн решительно шагнул вперед.

— Я ждал от вас этого, командир… Вы мягкий человек, и боитесь взять на душу грех, боитесь быть причастным к смерти Рейни. Но разве жизнь Джона Полански не являлась такой же ценностью? Для меня его жизнь была куда как ценнее, нежели бесполезное и вредное существование этого слизняка с манией величия. Вы считаете, что он болен? Да! Он болен злом. Рейнолдс от рождения — разрушитель. Он заражен насилием… Насилие — его любовь, его религия, его отношение к сущему. Не будет мира на земле, пока живут Рейнолдсы! И нас не так уж много на этой земле, чтобы уклониться от грязной, но такой необходимой обязанности: уничтожать зло! Его олицетворяет ваш бывший второй пилот, командир… Я добрый человек и не обидел ни одного из живых существ на земле. И потому именно я приговариваю Рейнолдса к смерти. Потом вы осудите меня. Так нужно. Но пока…

Прежде чем изумленные речью бортмеханика мужчины успели прийти в себя, Эб выхватил из кармана пистолет. Джеймс Октавиан Рейнолдс стоял в шести шагах от Абрахама Трумэна, и промахнуться было невозможно. И вдруг произошло непонятное. Абрахам резко вздернул руку, и все пули ушли в воздух. Затем рука Эба опустилась, и Трумэн принялся удивленно рассматривать пистолет с пустой обоймой и отошедшим назад затвором.

Никто не произнес ни слова.

Первым опомнился Рейнолдс. Внимание всех было привлечено к Абрахаму Трумэну, и на осужденного никто не смотрел. Рейнолдс повернулся, шагнул в сторону, и еще, и еще… Вот он уже бежал вдоль обрыва, постепенно увеличивая скорость.

Чуть подальше обрыв заканчивался. Здесь с откоса сбегала тропинка. Она вела к узкому песчаному пляжу, отходившему полосой от берега.

— Стой! — закричал Хуан Мигуэл.

— Уйдет! — чуть ли не простонал Дубинин, намереваясь броситься за Рейнолдсом следом.

— Как же так? — растерянно повторил Эб, продолжая разглядывать пистолет. — Почему я стрелял в воздух?

— Ему не уйти, — сказал Питер Сухорук. — Мы на острове.

— Но испугать женщин он сумеет, — возразил Леденев. — Необходимо задержать его. Иначе…

Юрий Алексеевич не договорил. Раздался дикий вопль. Они услышали, как добежавший почти до тропы Рейнолдс пронзительно закричал. Он остановился, затем попятился к обрыву, отмахиваясь от чего-то руками.

— Что там произошло? — спросил Леденев.

Рейнолдс продолжал пятиться. Он уже стоял у края пропасти, вздев в испуге руки над головой, затем закрыл ими лицо, будто защищался от чего-то, неведомого для остальных. Дубинин предостерегающе крикнул и метнулся было к Рейнолдсу.

Ощутив под ногой пустоту, Рейнолдс изогнулся, пытаясь сохранить равновесие. Это ему не удалось… Он коротко взвыл и рухнул вниз.

Взоры людей вновь обратились к тому месту, от которого пятился преступник. Вот над краем откоса показалась голова, затем плечи… Тропинка вывела человека на площадку, и все стоявшие на ней оцепенели от изумления. К ним шел, улыбаясь, Джон Полански.

Глава девятнадцатая

— Мы потрясены случившимся, Старший Отец… Скажи нам: мог ли ты предположить подобное? В нашей памяти сохранились воспоминания о том времени, когда люди обладали способностью осуществлять насилие в отношении разумных существ. Но это столь далекие отголоски прошлого, что не воспринимались нами, как реально существовавшие. Ты знаешь, Фитауэр, о незыблемости нашего принципа невмешательства в дела цивилизаций иного времени и пространства. И поэтому мы никогда не бываем в прошлом, чтобы случайно не изменить структуру времени. Нам не известно насилие в его реальных проявлениях, потому так и подействовало на нас все произошедшее… Ты понимаешь, что случилось, Фитауэр?

— Пытаюсь понять. Они из того далекого прошлого, когда люди считались только с собственными интересами и не отдавали себе отчета в том, что способность осознавать себя как часть сущего налагает ответственность перед всем сущим. Тогда мы не были еще объединены принципом Разумного Начала, не понимали друг друга, и люди уничтожали моих далеких предков в огромных количествах…

— Это немыслимо, Фитауэр!

— Так было, Дети… Наша память хранит и то, что хотелось бы забыть. У нас с вами различное отношение к прошлому, Дети. Ваше сознание избирательно. Оно отсеивает все, что может подавлять психику, вы инстинктивно избегаете отрицательных эмоций. И при всем вашем нынешнем могуществе, Дети, вы по-человечески уязвимы, потому что не сумели разучиться страдать…

— Ты считаешь это недостатком, Старший Отец?

— Вовсе нет. Именно потому вы и вмешались в события на острове, когда не дали погибнуть падавшему в море человеку.

— Мы не сумели уберечь женщину, Фитауэр, не смогли вовремя понять, какая ей грозит опасность. Видишь, мы вовсе не всесильны…

— Да, вы не Боги, Дети… И мне кажется, что будь вы ими, общение с вами не доставило бы мне такого искреннего удовольствия… Но почему вы отказали в помощи второму человеку? Ведь его падение не было вызвано насилием, как в первый раз… Это скорее несчастный случай.

— Видишь ли, Фитауэр, сначала мы спасли его от оружия, но потом мы попытались перевоплотиться в тех людей из далекого прошлого, которые единодушно осудили его акт насилия… Став ими на время, мы вдруг поняли: должно свершиться то, что свершилось…

— Наверно, вы правы, Дети. У нас никогда не было ничего подобного тому, что произошло между людьми. А теперь давайте решим, каким образом будет осуществлен контакт с этими людьми. Ведь какое-то объяснение всему случившемуся надо им все-таки дать.

— Установка по изменению структуры времени отлажена, Фитауэр, и готова к действию. Мы просим тебя объяснить им все, выслушать их пожелания и передать нам. Мы позаботимся о том, чтобы восстановить нарушенную временную связь.

— Вы не хотите встретиться с ними?

— Нет… Встречи не будет.

— Но почему?

— Наверно, мы не сумеем объяснить тебе этого, Старший Отец.

* * *

Море горело.

Его спокойные, безмятежные воды воспламенило заходившее солнце. Само оно раздалось в размерах и багрово зависло над горизонтом, выстилая море огненными языками.

Люди готовились отправиться в плаванье. Маленькая «Палома» оставалась в бухте на попечении Питера Драйхэнда, а «Святой Патрик», он так и носил свое старое имя, никому и в голову не пришло заняться переименованием корвета, «Святой Патрик», снятый с отмели, с новым рангоутом и излаженным по-доброму днищем, собирался отплыть с разноплеменной командой на Бермудские острова. Заброшенные в неведомое время люди не оставляли надежды вернуться к близким, а для того чтобы понять, как произошло с ними такое, надо было искать, без устали искать разгадку…

Хуан Мигуэл перенес рацию с «Паломы» на корвет. Гидросамолет Сухорука был тоже оборудован мощным радиопередатчиком, и капитан де ла Гарсиа договорился с Питером о постоянной радиосвязи. Поддерживать ее они решили на аварийной частоте в пятьсот килогерц. На этой же частоте Хуан Мигуэл по-прежнему дважды в сутки выходил в эфир и тщетно обращался к Неведомому, сообщая о себе и спутниках…

По общему согласию капитаном «Святого Патрика» стал дон Кристобаль, помощником его Хуан Мигуэл. Корабль был снаряжен в дорогу. Оставалось провести последнюю ночь в гостеприимной бухте Острова Времени, так его стали называть с легкой руки Нины.

Джон Полански и Юрий Алексеевич стояли на юте «Святого Патрика» и молча смотрели на горящее море. Скоро солнце окунется в воду, ударит в небо оранжевый столб лучей, исчезнет пожар на море, и быстро, как всегда в этих широтах, наступит ночная темень…

— Послушайте, Джон, — прервал молчание Леденев, — если не трудно, расскажите мне еще раз о вашем удивительном спасенье.

— Оно воистину удивительно, — проговорил Джон Полански, — только удивился я уже потом, когда мне рассказали, будто отсутствовал двое суток… Где был все это время — ума не приложу.

— Вы по порядку, пожалуйста.

— О’кей, мистер Леденев… Шел я с плотницкими инструментами из нашего лагеря в деревню Питера Драйхэнда. На верхней поляне, там, где самый высокий откос, встретил Рейнолдса. Перекинулся с ним двумя словами, поставил ящик, захотел покурить, передохнуть…

Джон Полански вздохнул и стал сворачивать из сухих листьев табака неуклюжую сигару.

— Вот говорят, что толкнул меня в море Рейни… Утверждать это не могу. Попросту не понял, что случилось. Только что стоял и разговаривал с ним — и вдруг… Лечу вниз, вижу, как несутся мне навстречу камни, пена вокруг камней, грохот… Испугаться не успел, а глаза зажмурил, это помню… И тишина. Знаете, бывает такая полнейшая тишина, что даже в ушах от нее позванивает. Открываю глаза и вижу совсем рядом у лица песок. Приподнял голову: лежу на пляже. Он находится в добрых четырехстах шагах от того откоса, с которого я падал. «Что я тут делаю?» — думаю… Это уже потом вспомнил о падении, когда мне все рассказали. Поднялся, отряхнул песок с одежды и побрел по тропинке вверх.

Мне вдруг подумалось, что там, на откосе, стоит мой ящик с инструментами.

— Это интересно, — сказал Леденев. — Про ящик… Раньше вы не говорили о нем.

— Не придавал значения.

— А как вам это подумалось, Джон, про ящик?

— Вроде голоса такого… Иду я по тропинке и не знаю, куда и зачем иду. Вдруг мысль: «Джон, ты оставил наверху ящик. Поднимись к нему. Тебя ведь ждут в деревне с инструментами…»

— Вы часто обращаетесь мысленно к самому себе?

— Бывает…

— Не показалось ли, Джон, что эту мысль как бы внушили вам?

— Как будто нет… Хотя… У вас есть какие-то соображения, мистер Леденев?

— А разве вам не кажется странным, что, свалившись с высоты двухсот метров, вы остались живы и невредимы, потом исчезли на двое суток и пришли в себя за четыреста метров от места падения? И очнулись, пошли по тропинке именно в тот момент, когда по ней собирался сбежать ваш убийца Рейнолдс?.. Такие случайности могут быть объяснены только одним: вмешательством сил, которым подвластно невозможное.

— Какие-нибудь черти? — спросил Полански.

Юрий Алексеевич рассмеялся.

— Верите в нечистую силу, Джонни? Нет, тут скорее виновны ангелы… Ведь они спасли вас от предательского убийства и пальцем не пошевельнули, когда почти там же падал в море Рейнолдс. Вот и с вашим внутренним голосом неясно. Задержись вы немного внизу — Рейнолдс спустился бы по тропе… Ему просто неоткуда было бы падать. Напрашивается мысль: все было рассчитано по секундам. Ваше появление вызвало у преступника шок, и он был наказан, так сказать, самой судьбой. Но судьбою управлял Некто. И этот неизвестный не хотел, чтобы кровь убийцы запачкала нам руки. Недаром он и отвел от него пули. Он заботился о нашей совести, Джонни, и потому не может быть, как вы сказали, чертом…

— Как бы там ни было, а я их вечный должник, этих незнакомцев… Но почему они не хотят встретиться с нами?

— Не знаю. Возможно, я ошибаюсь, но тут происходит что-то такое, что не поддается объяснению с позиций человеческого разума. Надо искать, собирать факты… Для того мы и отправляемся на Бермуды. Пока наши странствия в этом загадочном районе земли приносили нам все новые знания, хотя и не приоткрыли завесы над случившимся. Завтра выйдем в море…

— Боюсь, что с выходом придется повременить, мистер Леденев.

— Почему? — спросил Юрий Алексеевич.

— У нас будут гости, — сказал дрогнувшим голосом Джон Полански и протянул руку. — Посмотрите… Вон там, левее солнце… К острову идет корабль!

Глава двадцатая

Взревела сирена.

Ее пронзительный, будоражащий душу звук прорезал идиллическую тишину бухты. На палубе «Старого Патрика» толпились возбужденные люди.

В бухту входил корабль. Это было современное судно, похожее по обводам на зверобойную шхуну, но выкрашенное в белый цвет.

— Кажется, гидрографическое судно, — сказал Хуан Мигуэл. — Может быть, мы вернулись в свое время?

Леденев с сомнением покачал головой.

— Не знаю… Как будто непохоже. Это, видимо, такие же бедолаги, как и мы… Дай-ка бинокль, Хуан.

Белое судно подходило все ближе.

— На борту иероглифы, — сказал Юрий Алексеевич. — Ага! Догадались поднять флаг… Красное солнце на белом фоне. Это японцы!

— Если нас кто-то коллекционирует, — задумчиво произнесла Нина, — то коллекция подбирается весьма представительная…

— Откуда они взялись в этих водах? — спросил Эб Трумэн.

— Приплыли из Японии, — ответил, усмехнувшись, Джон Полански. — Откуда же еще, Эб?

— Сейчас все узнаем, — сказал Леденев, отняв от глаз бинокль и передавая его Хуану де ла Гарсиа.

С белого незнакомца донеслись три протяжных свистка.

— Они приветствуют нас… Надо ответить, — сказал Юрий Алексеевич.

— Я не успел перенести сюда сирену с «Голубки», — сказал Хуан Мигуэл.

— Жаль…

— Можно отбить рынду, — подсказал Дубинин. — Я читал, что раньше делали так…

— Совершенно верно, Виктор Васильевич, — воскликнул Леденев. — Приветствуй гостей колокольным звоном, Хуан!

Тем временем судно с японским флагом на корме прошло мимо «Святого Патрика». На палубе хорошо были различимы лица людей, одетых в одинаковые синие комбинезоны. С мостика пытливо смотрели на них капитан в морской фуражке с высокой тульей и седой плечистый японец средних лет.

Капитан поднял руку и помахал ею.

Леденев ответил на приветствие подобным же жестом.

Корабль обошел корвет с кормы, остановился поодаль и бросил якорь.

Через несколько минут от его борта отошла резиновая лодка с подвесным мотором. Со «Святого Патрика» подали трап, и вот на палубу поднялся седой японец, его они видели на мостике прибывшего судна. Японца сопровождал молодой спутник.

Юрий Алексеевич ступил навстречу гостям. Седой японец произнес несколько непонятных слов, и Леденев отрицательно развел руками.

Тогда японец спросил поочередно, говорит ли Юрий Алексеевич на английском, испанском, французском или немецком языках. Он немного помедлил и добавил:

— Может быть, знаете русский?

— Это мой родной язык, — сказал Леденев. — И я приятно поражен не только вашим неожиданным появлением, но и тем, что вы владеете русским.

— Здесь все русские? — спросил японец, обводя внимательным взглядом напряженные лица прислушивающихся к разговору остальных людей.

— Нет… Вас приветствуют на борту этого судна представители разных национальностей. Большинство из них знает английский. С вашего разрешения давайте перейдем на этот язык.

— All right… Разрешите представиться. Профессор Токийского университета Аритомо Ямада. Мой ассистент — Тацуо Кита. Капитан экспедиционного судна «Коитиро Мару № 6» Кобэ Нисиджима не мог оставить судно, и он приветствует вас заочно.

— Вы из Токийского университета? — спросил Юрий Алексеевич. — Значит, Токио существует?

Аритомо Ямада грустно улыбнулся.

— Привычка, — сказал он. — Мне надо было сказать: бывшего Токийского университета.

Команда и научная экспедиция бедовала на «Коитиро Мару № 6» уже около года.

— Нам повезло, — сказал Аритомо Ямада. — У нашего судна помимо довольно экономичного двигателя имеется парусное вооружение. Конечно, ход под парусами жалкий. «Коитиро Мару» не чайный клипер, а бывшее зверобойное судно, но расстояние от Моря Дьявола, от островов Бонин до бывшей Панамы мы преодолели исключительно с помощью ветра, берегли топливо… Обследовав Японские острова и убедившись в том, что они не только необитаемы, но изменили конфигурацию — часть островов исчезла и взамен появились новые, — мы отправились в район Бермудского треугольника. Ведь нам было известно, что там происходят такие же таинственные исчезновения кораблей и самолетов, как и в Море Дьявола. Наш капитан держал курс к бывшему Панамскому каналу. Выяснилось, что канала нет, джентльмены. На его месте широкий и вполне судоходный пролив.

— Пролив?! — воскликнул дон Кристобаль. — Значит, беспримерное плаванье Магеллана было напрасным?

— Отчего же, — возразил, улыбаясь, Аритомо Ямада, — Магеллан открыл не только свой пролив. Он совершил открытие в области духа человеческого… Итак, мы прошли Панамским проливом и уже в Карибском море приняли ваши радиосигналы. Судовая рация на «Коитиро Мару» перестала работать в момент перехода в это время. Но радиопеленгатор был цел. Не имея возможности выйти в эфир, мы постоянно следили за ним на аварийной волне. И, едва поймав вашу передачу, немедленно запеленговали ее. Дальнейшее — вопрос судоводительской техники…

— Мистер Ямада, не откажите в любезности прояснить одну особенность в вашем рассказе, — попросил Леденев. — Когда вы говорите о нашем теперешнем времени, обозначим его «Временем Икс», вы постоянно употребляете слово «бывший». Не означает ли это, что мы, по вашему представлению, находимся в будущем?

— Да, мистер Леденев, «Время Икс», как вы удачно его назвали, это далекое будущее…

— Мы считали себя попавшими в юрский период, — растерянно проговорила Нина Власова. — Эти ящеры…

Аритомо Ямада улыбнулся.

— Мы тоже видели их, — сказал он. — Но разве вас не смущало, что очертания земной поверхности почти не изменились?

— Еще как смущало, — ответил Юрий Алексеевич.

— Вы, конечно, знакомы с гипотезой австрийского геолога Альфреда Лотара Вегенера? — спросил Аритомо Ямада. — С гипотезой материкового дрейфа…

— В самых общих чертах, мистер Ямада.

— Эту гипотезу развили впоследствии американский геолог Фрэни Б. Тэйлор и южноафриканский геолог Александр Дю-Тойт. Речь идет о том, что некогда Америка и Африка составляли одно целое, один материк, который Вегенер назвал Пангеей. Двести тридцать миллионов лет назад Пангея раскололась, и гигантские куски ее принялись расходиться в стороны, образуя постепенно то, что мы называем Новым и Старым Светом. Когда мы приблизились к американскому континенту, то произведенные нами наблюдения, измерения и расчеты показали, что Америка продолжает двигаться на запад…

— Но тогда можно вычислить, сколько минуло лет с того времени, когда нас закинуло сюда? — заметил Джон Полански. — И потом — звезды… Они ведь тоже сместились.

— Верно, — сказал Аритомо Ямада. — На «Коитиро Мару» были произведены и астрономические наблюдения. Они тоже подтвердили: мы находимся в будущем.

— В каком будущем? — спросил Роберт Нимейер. — Сколько прошло лет, мистер Ямада? Вы не ответили на вопрос моего штурмана…

— Боюсь, что не отвечу и на ваш тоже, мистер Нимейер. Все это так приблизительно, что я не вправе смущать ваше сознание точными цифрами. Скажу только, что не столь далеко, как вы предполагали, когда считали себя находящимися в юрской эпохе, то есть за сто пятьдесят миллионов лет до Рождения Христова.

…Они вышли из Иокогамы весной 1956 года. «Коитиро Мару № 6» было вторым экспедиционным судном, отправляемым с Японских островов в район Моря Дьявола. За год до того сюда отправилась научная экспедиция на «Кайё Мару № 5». Постоянные исчезновения кораблей и самолетов между юго-восточным побережьем Японии и островами Бонин беспокоили правительство и общественность. Эти загадочные квадраты Тихого океана были объявлены опасным для мореплавания районом.

С целью всестороннего исследования Моря Дьявола и отправились ученые на «Кайё Мару № 5». И судно, и экспедиция исчезли бесследно.

Через год туда же рискнул пойти профессор Аритомо Ямада…

— Мы испытали толчок, — рассказывал он Юрию Алексеевичу на второй день после встречи. — Решили, что находимся в зоне подводного извержения вулкана, наблюдаем моретрясение… Увы, это было иное.

— Может быть, поначалу был толчок, обычное моретрясение, а затем вы оказались переброшенными в другое время? — заметил Леденев.

Он пытался найти в рассказе ученого какие-либо детали, за которые можно было бы зацепиться и выстроить на них — в который раз — еще одно предположение, могущее послужить для них рабочей гипотезой.

Поэтому Юрий Алексеевич предложил Аритомо Ямаде прогуляться вдоль бухты, и когда они остались вдвоем, попросил повторить свой вчерашний рассказ.

— Возможно, что так оно и было, — согласился с доводом Леденева профессор. — Мне представляется, что в Море Дьявола и в Бермудском треугольнике происходит какое-то нарушение законов тяготения. А это влечет в свою очередь искривление времени, нарушается пространственно-временное равновесие.

— Эйнштейн предполагал, что время не искривляется. Кривизной обладает только пространство.

— Да, по Эйнштейну свободно летящее во Вселенной тело попадает в ту же точку, описав замкнутую линию, длина этой линии зависит от кривизны пространства. Только произойдет это через миллиарды лет. Вернуться к тому же мгновенно невозможно. Эйнштейновская структура четырехмерного мира напоминает цилиндр, поверхность которого прямая в продольном измерении, параллельно оси. Это время… И кривая в поперечном направлении — пространство…

— А не кажется ли вам, что возможна иная геометрия мира? — спросил Юрий Алексеевич. — Скажем, геометрия Римана или Лобачевского?

— Вы правы. Модель замкнутой Вселенной по Эйнштейну вовсе не единственный возможный вариант. Если принять за основу постулаты Лобачевского, то Вселенная незамкнута в пространстве… Известное «кольцо Мёбиуса» дает нам наглядный пример того, как, двигаясь в одном направлении, можно оказаться за пределами точки, из которой мы вышли, но уже с другой стороны плоскости. Боюсь только, что все эти теоретические построения не приближают нас к истине.

— Как знать, — сказал Леденев. — Вместе с вами мы воочию убедились, что Эйнштейн ошибался. Искривление времени возможно… Теперь надо попытаться осмыслить механизм этого явления.

— У вас завидный оптимизм, Юрий Алексеевич, — улыбаясь, проговорил Аритомо Ямада. Они беседовали на русском языке. — Вы напоминаете мне моего друга из России, профессора Бакшеева…

— Известный специалист по морским животным? Мне знакомо это имя.

— Во время второй мировой войны мы попали с ним в изрядную переделку. Едва остались в живых… Я тоже, как и Степан, работал с дельфинами. Потом моей лабораторией, где после войны мы занимались установлением контакта с дельфинами, заинтересовались генералы. И наши собственные, и заокеанские. Я хорошо помнил, к чему привело в свое время открытие профессора Дзиро Накамура, и ликвидировал все работы, занялся геофизикой. Мне казалось, что изучение самой планеты нельзя будет употреблять во зло человечеству.

— Не пришлось еще убедиться в обратном?

Аритомо Ямада рассмеялся.

— Пока нет… Как это у вас говорят… Да! И слава богу…

— Теперь у вас сложнейшая задача, профессор. Решить ее — что может быть почетнее для Homo sapiens…

— Верно. Только мы эмоционально и интеллектуально не подготовлены были к развернувшимся событиям. Лаплас говорил, что разум сталкивается с большими затруднениями, когда он углубляется в самое себя, чем когда он идет вперед. Мы не сумели еще слить воедино оба этих движения, хотя и пришли в двадцатом веке к революционному для человеческого сознания выводу о парадоксальности бытия.

— Еще сто лет назад, — сказал Леденев, — Фридрих Энгельс подчеркивал в «Диалектике природы», что в человеческой истории самых развитых народов все еще существует огромное несоответствие между поставленными целями и достигнутыми результатами, что продолжают преобладать непредвиденные последствия, и неконтролируемые силы гораздо могущественнее, чем силы, приводимые в движение планомерно.

— В этом мы уже убедились, Юрий Алексеевич…

— А вам не кажется, профессор, что силы, которые забросили нас во «Время Икс», кем-то управляются?

— Не думаю. Ведь разум, способный искривлять время, это чрезвычайно высокоразвитый разум. А тогда он не станет подвергать другое разумное существо подобным испытаниям, несмотря на любую научную ценность такого эксперимента.

— Профессор прав, Юрий Алексеевич, — услыхал вдруг Леденев чей-то голос.

Он вздрогнул и оглянулся.

Вокруг никого не было.

— Вы слышали? — спросил он у Аритомо Ямада.

— Что именно?

— Ну, то, что вы правы…

— Это вы мне сказали?

— Ничего я не говорил вам! Я сам услыхал эти слова… Что это было?

Аритомо Ямада пожал плечами.

— Слуховая галлюцинация? — предположил он.

— Нет. Это я разговаривал с вами, — услышали они вдруг.

Теперь профессор и Леденев остолбенело смотрели друг на друга. Юрий Алексеевич хотел произнести какие-то слова и открыл было рот, но Аритомо Ямада предостерегающе поднял руку.

— Меня называют Старший Отец или Фитауэр. Дети поручили мне вступить с вами в контакт и объяснить случившееся. Я нахожусь сейчас на середине бухты. С такого расстояния трудно говорить… Но там, где вы стоите, слишком мелко, мне не подойти к берегу. Пройдите подальше, туда, где гряда камней. Я подплыву к вам и расскажу обо всем.

Изумленные этой речью, которую они «слышали», ощущали в сознании, Аритомо Ямада и Юрий Алексеевич заторопились к указанному месту.

Когда они поднялись на гряду наваленных к урезу воды базальтовых обломков, то увидели подплывающего к ним крупного дельфина.

Глава двадцать первая

— Да, профессор прав. Вы находитесь в будущем, и те, кто управляет структурой времени, вовсе не хотели вам зла. Их нравственные принципы безусловно отрицают какое бы то ни было вмешательство в существовании разумных существ. То, что произошло, случилось без их ведома, и сейчас они готовы к исправлению временных искажений.

Вы находитесь на планете Земля, на повзрослевшей Земле будущего. Сейчас люди уже не живут на ней. Да, Земля — колыбель человечества, но схваченное жаждой проникновения, обладающее беспокойным, идущим разумом человечество не могло вечно оставаться в колыбели. Уже в тот период, который земные историки определили как период развернутого строительства коммунистического общества сначала в нескольких странах, затем на всей планете, уже тогда люди принялись осваивать космос. Попытки их были весьма примитивными, но героическими. Когда наступила эра всеобщего равенства и братства народов планеты, когда земляне стали единой семьей, тогда начался новый этап в развитии человечества — космизм. Объединенные, не знающие больше ни вражды, ни разъедающей сознание подозрительности, недоверия к друг другу, земляне совершили переворот в технологии и энергетике. Постепенно постигли они главные тайны мироздания и научились управлять самим Бытием, им стало подвластно не только Пространство, но и Время.

Земля постепенно пустела. Она превратилась в заповедник, который посещали ваши далекие потомки, когда их вдруг охватывала тоска по родной планете, хотя Земля и перестала быть для них домом. Они появлялись здесь для утоления чувства Родины, оно не могло исчезнуть у них, постигших Вселенную, и именно потому Дети, так мы, старейшие разумные обитатели Земли, называем их, продолжали по сути своей оставаться людьми.

Вы оказались в зоне гигантского природного заповедника, который занимает экваториальный пояс Земли. В умеренных широтах сохранились бывшие поселения ваших потомков, города прошлого, для вас — далекого будущего, они превращены в музеи. Сохранились и места для проведения общих праздников, гимнастических состязаний… Правда, в последнее время люди нового витка развития цивилизации, бывшие земляне одержимы идеей проникновения в другую Вселенную и давно не посещали родную планету…

В прежние времена на Земле была сооружена установка для перемещения физических тел во времени и пространстве. Но Дети уже давно перестали пользоваться ею, освоив более надежный и эффективный способ. Но как я уже сказал, в последнее время их умы были заняты новой проблемой. На Земле продолжаем оставаться мы, дельфины… У нас иное восприятие Бытия, нежели у людей. Жаждой проникновения мы не обладаем, наш мир хорош уже тем, что он существует для нас, и мы гармонично слиты с ним в единое целое.

И вот мы стали обнаруживать на планете людей из другого времени. Это смутило нас. Людей становилось все больше, стало ясно, что установка искажает структуру времени, выхватывая из прошлого материальные объекты. Дельфины ответственны за сохранение биологического равновесия на планете, и с этой целью мы успешно справляемся. У нас есть помощники среди животных, пусть и не обладающих развитым разумом, но достаточно понятливых, чтобы выполнять наши отдельные поручения.

Но справиться с разладившейся установкой времени мы были не в состоянии. Продолжая оказывать заброшенным из прошлого людям посильную помощь, мы связались с Детьми и попросили кого-нибудь прибыть сюда.

Их представители уже находятся здесь некоторое время. Установка отлажена, и все вы вернетесь к близким. Для этого вам необходимо будет выйти на своих судах в район островов, называемых вами Бермудскими. Точные координаты я сообщу вам позднее.

Предвижу вопрос о возможности вашего контакта с Детьми. Они пожелали общаться через меня, Фитауэра. Дети уклоняются от встречи с вами. Они не объяснили мне мотивы своего нежелания. Дети надеются, что вы догадаетесь об этом сами…

Глава двадцать вторая

— Нет, — сказал Питер Сухорук, — это не для меня… Пусть они оставят нас в покое. Посудите сами, друзья. Куда вернутся эти женщины со своими ребятишками? В разоренную разбойниками-конкистадорами деревню? Там их немедленно схватят и продадут в рабство, а дети погибнут… Взять их с собою в свое время? Это даже не подлежит обсуждению.

— О да, — вздохнул дон Кристобаль, — их будущей судьбе трудно завидовать…

— Или мне отправиться к своим миллионам, в Штаты, а их оставить здесь? — продолжал Сухорук-Драйхэнд. — Тоже немыслимо. Ведь я бежал от долларов… По собственной воле я к ним не вернусь. Да и как оставлю этих женщин и детей, их, привыкших во всем полагаться на меня, единственного взрослого мужчину в этом мире? Нет, пусть будет так, как было все семь лет. Думаю, что эти не желающие встретиться с нами Дети поймут меня. И уж во всяком случае не дадут в обиду в безлюдном раю, именуемом Землею. Мы остаемся!

— Понимаю вас, Питер, — сказал Юрий Алексеевич, — в таком положении, как ваше, иное решение исключено.

— Мне бы тоже не хотелось уходить отсюда, — задумчиво проговорил Роберт Нимейер. — Но ваши слова, мистер Леденев, об ответственности человека за все три качества времени заставляют меня вернуться… Намерение остаться здесь походило бы на дезертирство.

— Верно, командир! — воскликнул Джон Полански. — Не по себе нам будет, если добрую жизнь для наших внуков устроит чужой дядя. Мы вернемся, найдем себе девушек по сердцу, нарожаем кучу ребятишек… И кто знает: может быть, именно мой потомок придумает эту хитрую машину, которая шутя гоняет нас по иным временам и пространствам. Ты подпишешься под этой программой, Эб, дружище?

— Конечно, Джонни, — кивнул, смутившись, Абрахам Трумэн, он украдкой взглянул в сторону Нины Власовой и грустно улыбнулся.

«А впереди у них годы холодной войны, Корея и Вьетнам, — подумал Юрий Алексеевич. — Какую судьбу для себя выберут эти славные парни?»

— Если мне повезет, я продам «Святого Патрика», — сказал дон Кристобаль. — Наверно, я имею на него право, как на морской трофей. Вернусь в Кастилию, на вырученные деньги накуплю книг и вернусь к постижению истин, которые искали до меня и Аристотель, и Авэрроэс, и Бекон Беруламский… И все случившееся со мною я вынужден буду прятать под шелухой якобы глубокомысленных рассуждений, заворачивать ясные и прямые положения в гнилые листья схоластики и богословия. Иначе никак нельзя. Гореть на костре — удовольствие небольшое… Поверьте мне на слово, сеньоры.

— Верим, дон Кристобаль, — проговорил Виктор Васильевич. — Ну, а с нами, Юрий Алексеевич, вопрос ясен. Нину ждут больные в Гаване, меня — проекты электрификации кубинских сельских поселков. Ваша командировка тоже несколько подзатянулась…

— Это точно, — отозвался Леденев и повернулся к Аритомо Ямада. — Что вы решили, профессор?

— Мы консультировались с Фитауэром… Он сказал, что нам нет необходимости снова пересекать Тихий океан, чтоб оказаться в Море Дьявола. Установка времени работает синхронно в районе Бермудского треугольника и там, откуда нас занесло в будущее. Мы отплываем вместе с вами. А в момент «Икс» окажемся в своем времени и на другой стороне планеты.

— Ну и дела! — восхищенно закрутил головой Джон Полански. — Надо же додуматься до таких штук… Мне бы очень хотелось пожать руки этим головастым парням.

— К сожалению, они не хотят встречаться с нами, — заметил Роберт Нимейер. — У меня нашлись бы для них вопросы…

— Наверно, так надо, — сказал Аритомо Ямада. — Мы настолько отстали от них, что, может быть, просто не в состоянии понять их намерений.

— Утешимся тем, что видели Землю далекого завтра, — вступил в разговор молчавший до того Хуан Мигуэл. — И еще тем, что нас возвращают домой. Могло оказаться по-иному. Увлеченные броском за пределы Вселенной эти могущественные Дети, точнее было бы назвать их богами, попросту позабыли бы и о Земле, им вовсе не нужной, и об испортившихся установках времени, брошенных ими за ненадобностью, и о жалких своих предках, мыкающихся на ставшей чужой им планете. Так-то вот…

— Что с тобою, Ваня? — тревожно спросила Нина. — Ты чем-то недоволен?

— Да нет… Чем мне быть недовольным? Возвращаюсь в Матансас, скоро выходит из ремонта мой траулер. Пойду на нем в море, буду ловить рыбу, а при встречах с дельфинами каждый раз стану передавать им приветы от Фитауэра, Старшего Отца…

— Кстати, — сказал Дубинин, — почему его так называют?

— Видите ли, — заговорил профессор Аритомо Ямада, — у дельфинов своеобразная организация общества. Основу рода составляет большая семья, в ней до одиннадцати поколений. Семью образуют молодые, так сказать, несовершеннолетние дельфины, и матери со своими детенышами. Во главе такой семьи стоит Старшая Мать. Мужья не входят в состав этой семьи. Они образуют группу отцов и находятся всегда поблизости от своих семей. Такую отцовскую группу, группу мужчин, сказали бы мы, если б речь шла о людях, возглавляет один из самых опытных, умудренных жизнью дельфинов. Его и называют Старшим Отцом. Все это, конечно, весьма условно, в переводе на человеческие понятия…

— Значит, с одной стороны, у дельфинов вроде как бы матриархат, — заметила Нина, — а с другой — отцы сами по себе…

— А мне нравится такая раскладка, — сказал Джон Полански, — при ней гораздо меньше возникает причин для семейных заварушек… Это вроде как особый клуб для отцов-джентльменов. Не прочь и я стать его членом…

— Тебе, Джонни, не хватает для этого одной малости, — проговорил Эб Трумэн.

— Какой же?

— Прежде надо стать отцом…

Все рассмеялись.

— За этим дело не станет. Дай только вернуться в Форт-Лодердейл. Приглашаю всех на свою свадьбу! Особенно вас, пани Нина…

— Я успею лишь на свадьбу вашего сына, Джон, — улыбнулась Нина. — Или даже внука…

— Черт возьми! Я совсем забыл… А может быть, попросимся у этих Детей в семьдесят шестой год? А, командир?

Роберт Нимейер не ответил, и Джон Полански вздохнул.

— Что ж, — сказал он. — Разойдемся по своим временам. Но если доживу до свадьбы внука, я разыщу вас, пани Нина…

Корабли уходили утром.

Первым выбралась из бухты Острова Времени белоснежная «Коитиро Мару № 6». За ней отправился «Святой Патрик». На корвете находились американцы и часть команды с японской шхуны. Они должны были помочь дону Кристобалю де ла Гарсиа довести корабль до назначенного Фитауэром квадрата.

Замыкала флотилию «Палома» со своими прежним капитаном и командой. Кораблям предстояло войти в пролив между Кубой и Гаити, подняться по меридиану вверх и ждать каждому своей участи в назначенной точке, рассредоточившись друг от друга на расстоянии не менее полутора миль.

Раздались прощальные звуки сирен и перезвон судового колокола на «Святом Патрике».

Питер Сухорук в окружении Акатль, Ицы, Вахи, Крумы и держащей на руках новорожденного младенца Усумасинты стоял на берегу и смотрел в бинокль на уходящие к горизонту корабли.

— Вот и проводили гостей, — сказал он, опуская бинокль, и ласково взглянул на Усумасинту. — Будем жить дальше…

В это время за спиной его послышался вдруг неясный шум. Питер повернулся и вопросительно взглянул на Акатль. Громкий возбужденный шепот… Вот снова завозились за тростниковой стеной хижины, и все покрыл звонкий голос старшей дочери Питера Драйхэнда-Сухорука:

— Джонни, перестань безобразничать! Джонни, не кроши лепешку Елене в чай!

Глава двадцать третья

Они ждали.

Безо всяких происшествий добрались люди, явившиеся из прошлого, до намеченной Старшим Отцом зоны. Сам Фитауэр с группой молодых дельфинов провожал корабли до места. Затем корабли рассредоточились по четырем углам квадрата: «Коитиро Мару № 6» легла в дрейф в северо-западном углу, «Святой Патрик» с оставшимся в одиночестве старым капитаном стоял в северо-восточном, «Палома» находилась на юго-востоке, а резиновая лодка с американским экипажем погибшей «Дакоты» — на юго-западе. Лодку им отдал капитан японского судна Кобэ Нисиджима. Отсутствующего Рейнолдса было решено числить погибшим при посадке самолета на воду.

— Осталось полчаса, Юрий Алексеевич, — сказал Хуан Мигуэл. — Интересно, с кого они начнут…

День был ясным, солнечным. На море спокойно. Корвет и шхуна хорошо были видны невооруженным глазом. Лодка с американцами сидела низко, но в бинокль можно было рассмотреть длинный шест, на нем летчики укрепили звездно-полосатый флаг.

— Не верится даже, что пройдет полчаса, и мы разом окажемся у себя дома, — проговорила Нина.

— А что, ежели Дети не сумеют перебросить нас в 25 июля 1976 года? — шутливо встревожился Дубинин. — Кинут в первое августа… Как тогда объясним прогул?

— Напишем общее заявление, Виктор Васильевич, — сказал Леденев. — Авось и поверят…

— Не надейтесь, — откликнулся де ла Гарсиа, он не отрываясь смотрел на корабли, боясь пропустить момент переброса во времени. — Никто не поверит. Массовая галлюцинация — только и всего… И рассчитывайте, друзья, на возросшее у Детей чувство ответственности, новое отношение к качеству проделанной работы. Я верю, что мы угодим к себе тютелька на тютельку.

— Ты хотел сказать «тютелька в тютельку», Ваня — заметила Нина.

— Точно так… Странно. Чем ближе к дому, тем чаще я стал путать русские выражения. Надо менее редко встречаться с вами, друзья…

— За этим дело не станет, было бы твое желание, — сказала Нина. — О чем вы так задумались, Виктор Васильевич?

— Сожалею, что не довелось встретиться с ними, — проговорил Дубинин, грустно улыбнувшись. — Каюсь: не удержался бы, задал бы кучу вопросов о судьбах грядущей энергетики.

— Этого они и испугались, — усмехнулся Хуан Мигуэл. — Виктор Васильевич насел бы на них по части электричества. Я закидал бы вопросами по астронавигации. Сеньора Нина выяснила бы, как справились они с сердечно-сосудистыми заболеваниями и раком. Нашлись бы вопросы и у Юрия Алексеевича.

— Очень надеюсь, что наши потомки забыли о существовании такой профессии, как моя, — сказал с улыбкой Леденев. — А вопросы у меня конечно нашлись бы. Я спросил бы, как сумели они преодолеть одно из современнейших противоречий, когда наука неуклонно движется вперед, а этика отстает от технических возможностей человека, нравственность людей топчется на месте… А порою совершает и рывки назад, в пещеры питекантропов. Разрыв уже слишком велик, чтобы продолжать закрывать на это глаза.

— Да, — после некоторой паузы сказал капитан де ла Гарсиа. — На этот вопрос и я хотел бы получить ответ. Но они пренебрегли общением с нами…

— Нет, Хуан, — возразил Леденев. — Тут имело место не пренебрежение. Здесь иное… Мне кажется, что я вот-вот ухвачу самую суть, но тщетно. Суть ускользает…

— Смотрите! — крикнула Нина. — «Святой Патрик» исчез!

— Эх, прозевали, — с досадой сказал Хуан Мигуэл. — Смотрел в это время на японцев… Как же старый капитан доберется в одиночку до берега? Без команды дону Кристобалю не справиться с корветом.

— Дети, наверно, придумали выход, — произнес Дубинин.

— Дети, Дети, — проворчал де ла Гарсиа. — Уж слишком мы все уверовали в них. Надо самим пробиваться всюду. В том числе и сквозь время… Ага! Вот и «Коитиро Мару» настал черед! Теперь я видел… Был корабль — и не стало его.

— Теперь мы или летчики, — сказал Дубинин. — На всякий случай давайте простимся, товарищи.

— Что с вами, Виктор Васильевич? — удивленно спросила Нина.

— Вдруг нас… того… В разные стороны раскидают. Так что простите, ежели чем обидел кого. Знаете, так уж положено перед концом у русских…

— Да будет вам, Виктор Васильевич, — успокоил инженера Юрий Алексеевич. — Мы еще порыбачим с вами на челябинских озерах. Что ты там видишь в бинокль, Хуан? Американцы на месте?

— Пока на месте… Хоп! Нету их больше, Юрий Алексеевич. Сидят в лодке в сорок шестом году и ждут помощи от Береговой охраны. Очередь за нами.

«Сейчас наша очередь, — подумал Леденев. — И до чего-то я не сумел додуматься. Наши далекие потомки… Они не захотели встретиться с нами и надеялись, что мы поймем почему. Надеялись… Значит, не считают нас неспособными оценивать их поступки. Подожди, подожди… Кажется, понимаю, в чем дело. Да, да! Конечно, это именно так… Они опасались ввергнуть нас в шоковое состояние. Ведь их могущество и в передаче через Фитауэра подавило нас. Но существование дельфина-посредника смягчило эмоциональный удар, которому подверглось наше сознание. Мы испытали примерно те же чувства, какие испытываешь, читая фантастический роман. В передаче другого это не так ощутимо… Иное дело, если б мы увидели воочию носителей такого Разума и знали при этом, что в принципе это те же люди, как мы… Дети понимали, что этим они подавили бы нас, возбудили сильнейший комплекс неполноценности. Но у них развито не только техническое могущество. Они колоссально развились этически, нравственно. Величайшее чувство такта не позволило им встретиться с нами, так далеко отставшими от них… Вот в чем главное отличие наших Детей. Да, отстали мы далеко, но не безнадежно…»

Юрию Алексеевичу захотелось поделиться со спутниками возникшими у него мыслями, но сделать этого он не успел.

Из Гаваны в Матансас Юрий Алексеевич приехал вечером в субботу, 24 июля. Он подумал, что прекрасно переночует у капитана де ла Гарсиа на «Паломе», и нет ему никакого резона подниматься на рассвете, мчаться, сломя голову на заказанном из гостиницы такси.

На мерно покачивающейся у причала яхте замечательно спалось. Проснулся Леденев рано, полежал немного в узковатой для него койке, затем почувствовал вдруг, что надо подняться, выйти на палубу и глянуть на причал. Там и гость, поди, дожидается, и Хуана необходимо поднять в носовом кубрике…

Юрий Алексеевич ополоснул лицо у крохотного умывальника, вытираясь, подумал, что не мешало бы и побриться. Он зажег спиртовку, поставил на огонь воду в кофейнике и по короткому трапу вышел в кокпит.

На причале у борта «Паломы» стоял Виктор Васильевич Дубинин. Он держал в руках рыболовные снасти и виновато улыбался. Рядом с инженером-энергетиком Юрий Алексеевич увидел высокую молодую женщину.

«Красивая», — подумал Леденев.

Примечания

Печатается в сокращении.

1

На Кубе право носить бороду предоставлено лишь сподвижникам Фиделя Кастро, которые сражались с войсками диктатора Батисты, или лицам, имеющим особые заслуги перед революцией.

2

Перестаньте, Полански (англ.).

3

Международный сигнал бедствия, произносимый голосом по радиотелефону.

4

Условный сигнал, обозначающий: «Конец передачи. Перехожу на прием». Употребляется американскими авиационными и морскими радистами.

5

Редкие летние штормы в районе Бермудских и других островов Вест-Индии, которые приходят от норда и норд-веста и достигают большой силы.

6

Выдается в армии США за боевое ранение.

7

От слова «агностицизм». Так именуется идеалистическое философское учение, отрицающее познаваемость объективного мира и объективное значение истины.

8

Поправку компаса определяют по азимуту солнца в момент, когда светило коснется горизонта своим верхним или нижним краем.

9

«Тени в море» (англ.).

10

«Великое восстановление науки» — незавершенный генеральный труд великого английского философа Френсиса Бэкона (1561–1626).

11

Драйхэнд означает в переводе с английского «Сухая рука».

12

Совершенно верно… Я хочу петь и танцевать (англ.).

Content

Станислав Гагарин
ДЕЛО О БЕРМУДСКОМ ТРЕУГОЛЬНИКЕ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Примечания