Александр Зеленский

Чекан для воеводы (сборник)

Чекан для воеводы

Часть первая. Огненный сокол

Глава 1. Соглядатаи

Сторожевой службы станичный голова Акинфий Сусалов был крут и на расправу скор. И все же, как это ни странно, станичники почитали за великую милость заполучить от бывалого жителя порубежья добрую оплеуху, поскольку знали, что горячность и отходчивость у начальника сторожи шли рука об руку неразлучной парой — бывалоча, даст в морду, а потом и наградит по-царски: от себя, любимого, последний штоф водки оторвет, а напрасно обиженному поставит от всей своей бобыльей души.

Но ныне не то времечко было, чтобы глотку напрасно драть по пьяному делу да зенками без толку хлопать. Война на дворе. И ни какая-нибудь, а Ливонская, чтоб ей ни дна ни покрышки. А потому сидел станичный голова в земляном схроне под стволом могучего векового дуба и во все глаза следил за тремя неизвестными людишками, одетыми в польские кургузые жупаны да потертые лисьи шапки, пробиравшимися лесной тропой в направлении к пограничной крепости, носившей название гордой и зоркой птицы сокола.

Этих троих высмотрел самый молодой станичник из Сусаловской сторожи, звали которого Прошка Безверхий, недавно прибывший из Брянска на смену убиенному в одном из пограничных конфликтах с сопредельщиками седмицу назад Федору Волку. Так вот, этот-то Прошка прислал в станицу своего напарника Тимоху Рынду, чтобы тот все честно обсказал про подозрительных людишек самому голове и привел того с подмогой к секретному схрону под этим дубом — место, которое неизвестные ну никак миновать не могли, если шли самой короткой дорогой к Соколу.

— Вообще-то мы с Прошкой пятерых вооруженных людей углядели, — на самое ухо Акинфию молвил Тимоха, примостившийся рядом в схроне. — Да только, видать, двое других из этой пятерки окольной дорогой к крепости поперли. Из-за этого, небось, Прошка и не кажет здесь носа до сих пор. За ними, небось, приглядывает со стороны…

— Ось да небось! — съязвил голова, не повышая голоса, чтобы не быть услышанным чужаками. — А вот я ему в рыло!.. Рано этот хмырь на себя такую ответственную обузу взвалил, как самовольное принятие решений. Здесь все решения принимаю только я!

— А что с энтими будем учинять? — поинтересовался Тимоха, кивнув в сторону неизвестных людей, вышедших уже из лесу на поляну и теперь сторожко озиравшихся по сторонам.

— А этих, Тимоха, вязать треба! И чтоб не пикнули, пакостники! А затем на расспрос к главному воеводе Шеину тягать. Сдается мне, не зря эти людишки здесь околачиваются! Высматривают, вынюхивают…

— Вязать так вязать, — покладисто пробурчал Тимоха. — Мы с Сенькой да Булатом их быстро захомутаем…

Сказав так, Тимоха ужом выскользнул из схрона и, примостившись за стволом дуба в два обхвата, выглянул с другой стороны. Оттуда он подал рукой знак еще двоим служилым людям, укрывавшимся на другом краю поляны, куда как раз вышли неизвестные. После этого станичный голова и глазом не успел моргнуть, как его хлопцы набросились сзади на пришлых людей, вышибли из их рук кинжалы да стилеты и, повалив на землю, принялись умело вязать веревками по рукам и ногам.

— Откуда и куда путь держите? — поднявшись на ноги и приосанившись, спросил голова сторожи пленников.

— Пся крев! — услышал он в ответ от самого здоровенного пленника, обладавшего пышными черными усами, закрученными вверх.

— Не собачься! — Тимоха ударом сапога в бок несколько поубавил у усача гонору, добавив: — Не завирайся, когда с тобой говорит сам станичный голова!

— О, господин пулковник! — пролепетал второй пленник, косой да рябой детина, тоже не мелкого пошиба. — Мы очень рады такой приятной встрече. Мы готовы заплатить пану пулковнику столько, сколько он назначит, а потом любезно укажет нам верный путь к…

— Наш голова спроводит вашу честь и двух ваших «пшиятелей» куда надо! — перебил второго поляка Булат Столетов — станичник, на счету которого была чертова уйма поверженных врагов.

— Мы просто-напросто заблудились в этом темном лесу… Мы добрые люди и никого не трогаем… — продолжал юлить второй пленник, стараясь незаметно развязать руки.

— Иногда и ложь бывает во спасение, да не в вашем случае, господа-панове, — ухмыльнулся главный станичник, привычно расчесав черную бороду на две половины. — А ты, Булатка, истинную правду сказал. Надо их в крепость свести. А потому зови сюда коноводов, пущай грузят всех троих на коней. А в крепости им спрос учинят по полной форме!

…Чего больше всего на свете не любил станичный голова, так это пребывать в больших и малых крепостях. А уж в стольные грады его трудно было заманить даже сладким калачом. Все казалось ему, что нечем дышать в этих огороженных каменными или деревянными стенами смрадных поселениях. Совсем другое дело вольное житье где-нибудь на берегу лесной речушки без названия или озерка, в котором плещутся на малиновой зорьке пудовые караси, а в станичном лагере горит костер, на треноге булькает вкусное варево, от одного запаха которого даже сытый еще раз объестся. В таком месте и дышится легче, и никакой тебе начальственной указухи. Тут он сам всему голова и распорядитель пограничного уклада жизни.

И все же в последние годы, когда главным воеводой в крепости Сокол был поставлен окольничий Борис Васильевич Шеин, прибывший из самой первопрестольной, вольной жизни на здешней границе с Польским королевством как не бывало. Шеин требовал от станичного головы подробного доклада о делах на границе чуть ли не каждую седмицу, невзирая на церковные праздники. Конечно, тут он был в своем праве, потому-то Акинфий Сусалов и не перечил его прихотям, понимая, что и сам бы на его месте вел бы себя так же. Больше того, он всячески старался наладить станичную службу таким образом, чтобы главный воевода при случае замолвил бы доброе слово за старого служаку перед высокими чинами в окружении царя Иоанна Васильевича Грозного.

На этот раз кроме главного воеводы Сокола Шеина станичного голову Сусалова и его команду, привезших «языков» на допрос, встречал незнакомый Акинфию начальник. Это был толстый человек с жиденькой, нахально топорщившейся бороденкой клинышком, делавшей лицо азиатского типа еще более противным. По сравнению с ним главный воевода крепости казался малорослым мальчишкой, вызванным строгим отцом для битья за какие-то неведомые провинности.

— Это что?! Это кто?! — прорычал толстый начальник, аки лев могучий. — Почему связанные? Это кто, воры? — продолжал он чинить расспрос.

— Станичный голова сторожевой службы пленных доставил, — осторожно пояснил главный воевода, знавший окольничего Афанасия Курбановича Щенятина, как одного из самых подлейших интриганов при царском дворе и потому не желавшего хоть чем-нибудь его разозлить.

— Как звать-величать голову? — сменив гнев на милость, спросил Щенятин.

— Акинфий Сусалов, ваша милость, — представился станичный голова, низко кланяясь строгому начальнику.

— Хорош! Ты-то, голова, мне и нужен. Я послан сюда самим государем нашим Иваном Васильевичем для выяснения дел порубежных. Как там польские паны на той стороне не слишком колобродят? Сейчас ведь ранняя весна и если его величество польский король Стефан Баторий сызнова пожелает нам каверзы чинить, то ныне для этого самое подходящее время.

— А вот мы пленных-то и поспрошаем, — сказал главный воевода. — Станичный голова вовремя «языков» привез…

— Пленных в застенок пока, а с головой мне отдельно перемолвиться потребно, — распорядился Щенятин. — Давай-ка, голова, отойдем в сторонку…

— Как скажите, ваша милость, — перебросившись беспокойным взглядом с главным воеводой, ответил Акинфий, следуя за повернувшимся к нему спиной царским посланником.

Отойдя от ворот крепости, где и происходила встреча действующих лиц этой сцены, шагов на сто и присев на объемистое бревно, предназначенное для укрепления на крепостной стене лафета большой пушки, Щенятин строго глянул снизу вверх стоявшего навытяжку перед ним Сусалова.

— Говори без утайки, кого в измене подозреваешь? Мне надо знать имена всех, невзирая на должности и чины.

— О таковых не ведаю, — струхнув не в меру, пролепетал станичный голова, не боявшийся ни бога ни черта, но терявшийся перед большими чинами, как тот же школяр перед строгим ментором.

— А если поразмыслить? — настаивал Щенятин. — Ведь и среди твоих станичников, наверняка, найдутся людишки, которым не стоит верить. Лучше избавиться от них сейчас, прежде чем они переметнутся к врагу. Не верю я тем, кто всех вокруг себя только верными считает, не видя измены. Про князя Курбского слыхал? Он главным воеводой в пограничном городке-крепости Дерпте или Юрьеве, если по нашему, значился. К нему сам великий государь наш благоволения имел, а что вышло? Сбежал княже! Продался ливонцам, аки тать последний… Так вот, голова, смотри в оба! Если кого-то заподозришь, сразу сообщи мне. Я тут буду три дня. Сейчас тебя не задерживаю, зная твою занятость там… — царский посланник небрежно махнул рукой в сторону леса. — Но чтобы на третий день прибыл сюда с отчетом о всех злоумышленниках. Или ты сам, голова, попадешь в опалу. Это я тебе, как Бог свят, обещаю!

Акинфий, сообразив, что ему не удастся поговорить со своим непосредственным начальником Шеиным, откланялся и давай Бог ноги! Из крепостных ворот он выметнулся, как ошпаренный, нахлестывая коня плеткой изо всех сил. За ним поспешали сопровождавшие станичники. При этом Сусалов, как заведенный твердил себе под нос: «Ждала сова галку, а выждала палку» и «Ни праведнику венца, ни грешнику конца». А про себя думал о том, что сделать, чтобы больше не попадаться на глаза «дикому начальнику», как окрестил посланца царя станичный голова, переживший жуткие времена Малюты Скуратова и его «кромешников». И вот что он надумал: через три дня «дикий начальник» отъедет из Сокола, куда подальше, глядишь, и не придется станичному голове заниматься доносами на своих боевых побратимов…

* * *

Вечерние часы перед обычным обходом караулов на крепостных сооружениях главный воевода Сокола Шеин, сидя в своих не слишком шикарных апартаментах, состоявших из гостевой, там же и обеденной залы, рабочего кабинета и спальни, размышлял о том, как держать себя с вновь прибывшим посланником самого Грозного. Был тот известен ему своей неугомонностью в делах личного обогащения, хотя и без того имел от царских щедрот немало. В кормление ему отданы были помимо родовых поместий на Курской земле, еще и земли «украинные», в том числе и здесь, на Брянщине. Видно, хорошо службу нес Щенятин, если даже в гиблые времена опричнины ничего не потерял, а только преумножил. Что же тут удивляться? Наш пострел везде поспел… Успел дворянский сын вовремя записаться в опричники, а когда те впали в немилость царскую, сам же первым покаялся принародно на Красной площади и самолично принялся рубить головы своим бывшим сотоварищам налево и направо. Такие, как он, нигде и никогда не пропадут. Умеют устраиваться. Вот чего воевода Шеин о себе сказать не мог.

Все дело в том, что Шеины вели свою родословную от самого Мишки Прушанина, прибывшего в господин Великий Новгород из Пруссии аж в тринадцатом столетии. А он, как говорилось в преданиях, особым чинопочитанием не отличался, вольнолюбив был не в меру и резал правду-матку всем и каждому. А на Руси такие долго не заживаются…

О том, где и при каких обстоятельствах сгинул Прушанин, об этом родовые грамотки умалчивали. Известно было только то, что после него осталось несколько сыновей, но в историю попал только Василька Морозов, по прозвищу Шея, который числился уже «в седьмом колене» от Прушанина. Этот самый Шея и положил начало московской дворянской фамилии. И было у него, как в сказках сказывается, три сына — Юрий, Василий да Иван. Все трое состояли на службе у молодого тогда Ивана Грозного. Потом Шеиных, как и многих тогда дворянчиков взяла в оборот опричнина. Кто не успел встать под штандарты недоброй памяти Малюты Скуратова, тот опоздал, попав в опалу. Досталось и Шеиным, потерявшим в годы опричнины родовые поместья, чины и звания. Может, из-за всего этого и сам Борис — сын среднего брата Василия Шеина — не поднялся в чинах выше окольничего, совсем чуть-чуть не дотянув до желаемого чина «боярина».

Будучи честным служакой, Борис Шеин старался плохо не думать о царствующем Иоанне, но это не значит, что он мог объяснить самому себе все его поступки. Взять, к примеру, ту же опричнину, о которой теперь царь-государь и слышать не желал. А ведь был незабвенный 1571 год (здесь и далее по новому стилю), когда к Москве подошло войско крымского хана Девлет-Гирея. И что? Опричники, способные только убивать да грабить беззащитных людей, не смогли противостоять татарской орде. Царь Иван тогда потихоньку убрался из стольного града, предоставив драться за Москву, своим слугам верным. А Девлет-Гирей на приступ не пошел, просто поджог посад, отчего огонь спалил не только весь город, но даже перекинулся через кремлевские стены на сам детинец. Москва сгорела быстро, а сам Девлет-Гирей объявил своим «фирманом», что сжег город в отместку за Казань, взятую до того войсками Грозного.

Но этого было мало. На следующий год Девлет-Гирей снова обрушил свои полчища на Москву. Да только на этот раз получил отпор от воеводы князя Михаила Ивановича Воротынского, чье войско наголову разбило Девлет-Гирееву орду на подступах к Москве — у села Молоди, что под Серпуховом. И что же царь? Он за все отплатил князю Воротынскому полной мерой, приказав казнить его вместе с другими опричниками…

А уж то, что произошло в 1575 году, это Шеин вовсе отказывался понимать. А произошло вот что: Иоан Васильевич провозгласил великим князем крещеного татарского хана Симеона Бекбулатовича, а себе оставил скромную роль Московского князя… Даже Бог возмутился такому деянию, напустив в ту пору на русские земли моровое поветрие.

А еще велась затяжная Ливонская война, начавшаяся в январе 1558 года, которая требовала все новых жертв и денег. И теперь в 1579 году этой войне все еще не было видно ни конца ни края. Сидя в крепости на границе с враждебной Речью Посполитой, Шеин это особенно хорошо сознавал. Но он совсем не жаждал вновь угодить в «царские враги», а Щенятин своими наветами мог ему это устроить запросто.

«Неужели близок закат Руси? Или это только закат царствующей династии Рюриковичей? Самому Иоанну Васильевичу еще и пятидесяти лет нет от роду, а он смотрится, как столетний старец… Что же дальше будет с Русью и со всеми нами?» — невольно задавался этими страшными вопросами главный воевода, от которых мурашки бегали по спине, но не находил на них ответа.

Естественно, что ни с кем подобными мыслями поделиться Шеин не мог без того, чтобы тут же не услышать сакраментальную фразу: «Слово и дело!» А там началось бы такое, о чем лучше и не размышлять…

От тяжких дум Шеина отвлекло легкое покашливание слуги Ферапонта, тихо вошедшего в кабинет господина.

— Чего тебе, Ферапоша? — спросил окольничий, повернув вполоборота голову к входным дверям, где стоял слуга.

— Вас домогается один из пленников, которых нынче доставил сюда господин станичный голова. Хочет важное слово молвить.

— Это кто же из троих? — вставая из-за стола, спросил Шеин.

— А тот, что двоих поляков сопровождал.

— Так он русский, что ли?.. Я ему самолично голову с плеч снесу за предательство…

— Он хочет важное слово молвить, — настойчиво настаивал слуга.

— Ладно, послушаем, что он там наговорит. Но только ежели врать начнет, то пускай на себя пеняет…

В подвальных казематах крепости царила полутьма, и даже колеблющийся свет от зажженных факелов не мог до конца рассеять здешний мрак.

Шеин, сопровождаемый слугой Ферапонтом и двумя стрельцами, вошел в один из сырых тухлых подвалов, где находился пленник — высокий худой мужик, заросший до самых глаз густой рыжей бородищей.

— Ты русский? — сразу спросил Шеин, как только переступил порог камеры.

— Русский, — обреченно склонил голову пленник. — Токмо у врагов я оказался не по своей воли… Да и не это сейчас самое важное, господин воевода!..

— А что ты считаешь важным? То, что сопровождал исконных наших врагов к крепости русской?! — побагровев от ярости, закричал Шеин.

— Я бы все одно от них убег! Зарезал бы гадов, а сам к вам подался… — слезно запричитал пленник. — Я должен предупредить вас о большой силе, которую ведет на вас польский король Баторий. Его полчища в двух переходах от границы. А наша задача состояла в том, чтобы уточнить, какими силами располагают здешние крепости… Но и это не все! С нами находились еще двое поляков. Мы разделились на подходах к крепости. Те двое обязаны были проникнуть в саму крепость и снестись тут с верным им человеком. Он взорвет крепостную стену в указанном ими месте, чем поможет полякам быстрее овладеть Соколом.

— Ты можешь указать переметчика? — быстро спросил Шеин, пристально глядя в глаза пленнику.

— Я не знаю его, — выдержав взгляд воеводы, ответил тот.

— Но я знаю другое, для взрыва он использует зелье, способное все тут разнести вдребезги. Это зелье придумал немецкий мастер Штольц, у которого я какое-то время находился в услужении. Это средство поляки называют «дьявольский наряд» и похваляются, что с его помощью возьмут все крепости русские без большого труда… Этот самый Штольц — любимец короля Батория. Король для своего фаворита ни денег, ни людей не жалеет. Доверяет ему и надеется на его «дьявольский наряд»…

Пленник собирался продолжать свой рассказ, который очень заинтересовал воеводу, но тут в камеру вбежал запыхавшийся ратник из ополчения, срочно вызвавший Шеина на крепостные стены.

— Обожди здесь, я с тобой еще не закончил… — произнес главный воевода, вновь обращаясь к пленнику. — Если правду сказал, то ничего тебе не будет, так и знай. Ты мне еще очень даже пригодишься…

Поднявшись на стены крепости, Шеин встретил посланца от соседней пограничной станицы, который доложил о том, что видел неподалеку от крепости польских гусар, пытавшихся перебраться через пограничную речку. Они искали брод.

Это сообщение заставило Шеина на время забыть о пленном. Необходимо было срочно готовиться к отражению возможного нападения противника. И главный воевода отдал приказ, который сразу все изменил в тихой и сонной до того крепости, подняв на ноги весь гарнизон, состоявший из трех сотен городовых стрельцов и стольких же жителей самого города-крепости и его окрестностей, способных носить оружие.

Только к утру Шеин вспомнил о пленнике, с которым так и не закончил разговор. Но того, как оказалось, уже не было в живых. Еще ночью царский посланник Щенятин по-своему распорядился жизнью пленных, казнив их собственноручно. А потом, услышав о приближении войск Стефана Батория, решил поскорее отъехать из крепости, пока враги полностью не окружили ее. Перед отъездом он клятвенно пообещал прислать в Сокол подкрепление из соседних поселений. После этого Щенятина только и видели…

Глава 2. Тайный сговор

Прошка Безверхий по пятам крался за двумя поляками, отделившимися от других несколько часов назад. Они обошли небольшое лесное озеро, миновали глубокий овраг, склоны которого густо поросли кустарником, а по его дну весело журчал ручеек, готовый превратиться через день-другой в полноводный быстрый поток, как только хорошенько пригреет весеннее солнышко и растопит темные слежавшиеся пласты снега в лесу. Затем они укрылись в молодом ельнике на самом краю леса, откуда просматривались потемневшие от времени стены крепости. Там они просидели до тех пор, пока окончательно не стемнело.

«Что это они задумали?» — вертелось в голове Проньки, семнадцатилетнего молодца, впервые оказавшегося в одиночестве сразу против двух матерых врагов. А то, что эти двое поляков были врагами, Прошка нисколько не сомневался.

И хотя в порубежной станице он отслужил всего-то четыре месяца, кое-чему успел научиться у своих старших товарищей. Особенно многое он перенял у одного из самых уважаемых станичников, Булата Столетова. Впрочем, сам Прошка, что называется, был тоже не лыком шит, с детства он всерьез занимался охотничьим промыслом. Его отец Василий по прозвищу Медведь, учил сына метко стрелять и из лука, и из огнестрельного оружия, владеть копьем и ножом, читать следы на земле, оставленные разным зверьем и, конечно, самым опасным «зверем в человеческом обличье», как говаривал отец. Отца убили два года назад эти самые люди-звери, пришедшие с сопредельной стороны. И с тех пор поклялся Прошка и даже крест на том целовал, что ни один враг не уйдет от него безнаказанно.

Поляки зашевелились в своем укрытии, когда полностью стемнело. Прошка не столько увидел, сколько услышал, что враги двинулись к крепостным сооружениям. «Пора и мне за вами вдогонку», — подумал он.

Скинув с себя длинную белую рубаху, помогавшую скрытно передвигаться по еще заснеженному лесу, он остался в одежде черного цвета, спрятав рубаху у приметного пня, уцелевшего от сгоревшей ели, в которую угодила молния. После этого он двинулся за врагами.

Прошка все правильно рассчитал: земля у крепостной стены успела очиститься от снега и в своей черной одежде станичник мог продвигаться незаметно, даже несмотря на то, что усилившийся ветер разогнал темные тучи и на небе засиял полный диск луны и залединились-захороводили звезды вокруг нее, облив своим туманным серебристым светом все на земле.

Поляки между тем тихо приблизились к самой стене и, хотя Прошка не спускал с них глаз, неожиданно куда-то исчезли, словно провалились в преисподнюю.

— Что за чертовщина?.. — пробурчал себе под нос станичник. — Что же они невидимками обернулись, что ли? Прямо как в сказках бабки Пелагеи… Но в ее сказки я и в детстве не очень-то верил…

Подойдя поближе к тому месту, где исчезли поляки, он увидел довольно густой кустарник у самого подножья каменной стены. «Собачья роза, — припомнил название колючего кустарника Прошка, хорошо затвердивший уроки отца и бабки Пелагеи, рассказывавших ему о всякой травке, всяком кустике, произраставшем на родимой земле. — И где же тут можно спрятаться, хотел бы я знать?»

Он обошел кустарник кругом и обнаружил малозаметный лаз между кустарником и стеной. «Вот тебе на! — изумился станичник. — Как же его раньше-то никто не обнаружил?..»

Встав на колени, Прошка сначала просунул в лаз только голову, а потом, убедившись, что легко пролезет дальше, пополз вперед. Вскоре он очутился в подземном ходе, где пахло горелой паклей. «Все ясно, — сообразил Прошка. — Они здесь факелы разожгли и отправились прямиком внутрь крепости. Хитрецы! Да только и я пойду вслед за вами. Просто так вы от меня не отвяжетесь…»

Ощупывая руками мокрые холодные стены подземелья, Прошка на полусогнутых ногах, поминутно приседая, стал передвигаться вперед и пробирался так до тех пор, пока не увидел впереди два колеблющихся огонька, исходящих от горящих факелов. Поляки чего-то выжидали у выхода. Но вот огни погасли, значит, оба вышли из подземелья.

Прошка переместился к выходу и осторожно выглянул наружу. Лаз выходил прямо во двор какого-то невзрачного деревянного строения. До того он был прикрыт двумя бревнами, рядом с которыми были разбросаны поленья дров.

Прошка, оглядевшись вокруг, снова увидел тех, за кем следил с самого утра. Двое поляков стояли у дверей дома и о чем-то оживленно беседовали с полуодетым мужиком, державшим в руке горящую свечу. Еще через мгновение мужик раболепно поклонился новоявленным гостям и, посторонившись, пропустил их в дом. Затем, оглядевшись, и не обнаружив ничего подозрительного, захлопнул за собой дверь.

«Подожду пока они отсюда не выйдут!» — твердо решил про себя Прошка, поудобнее устраиваясь рядом с поленницей дров у подозрительного дома.

Через минут двадцать из дома вышел одетый хозяин и быстро зашагал к выходу со двора. А еще через полчаса он вернулся назад, но не один, за ним шел какой-то важный офицер, чин которого Прошка разглядеть так и не смог.

«А дело становится все интереснее…» — подумалось ему.

* * *

…Стрелеций сотник Федор Треплев мучился с похмелья. Весь прошлый день, свободный от служебных обязанностей, и всю последующую ночь он беспробудно пил с дружками в кабаке Кузьки Окорокова, отмечая именины своей пассии по имени Гражина. Та была полячкой и жила в старинном местечке Хелм, расположенном на самой границе, куда время от времени сотник наведывался, как бы по делам службы. Панна Гражина была вдовой, имела собственный дом на окраине городка, была белокура с высокой, привлекающей мужские взоры, грудью и не утоленной до конца жаждой большой любви, поскольку мужа она потеряла на первом году семейной жизни. Тот не вернулся из очередного похода на Русь, за что, любившая его до безумия Гражина, возненавидела всех «клятых москалей». Но для молодого статного стрелецкого сотника, постучавшегося однажды к ней в дом, Гражина сделала исключение, отдавшись ему прямо в прихожей без особых уговоров с его стороны. Правда, на это у нее была своя причина. И «причину» эту звали пан Збышек, который еще раньше предложил Гражине хорошие деньги за то, что она будет охмурять русских офицеров из ближних крепостей, передавая их затем в его руки.

А еще «начальные люди», как называли в стрелецком войске весь командный состав, начиная с головы (тысячного) и кончая сотниками, поднимали чарки за будущие успехи Треплева по службе, зная о том, что очень скоро его должны будут перевести в Московские полки. При этом сотник намекал: «Кое-кто желал бы видеть меня в самом Стремянном полку, при царской особе…» А ведь это была царская гвардия… Потому и выпили за это много раз.

Следующий день, проведенный на службе, сотник промучился от головной боли и невозможной сухости во рту, поэтому он был несказанно рад, когда к нему на квартиру прибежал хозяин кабака Окороков и сообщил радостную весть о том, что в отдельных покоях его забегаловки уже стол ломится от яств и хмельных медов и за этим столом его ждут не дождутся двое близких друзей.

Насчет «близких друзей» сотник пропустил мимо ушей, а вот о «хмельных медах» услышал сразу и с большим удовольствием. Поэтому оделся он так быстро, как не одевался даже по сигналу боевой трубы, зовущей в поход.

В кабачке за столом, уставленном кружками с хмельным и деревянными блюдами с разнообразной закуской, сотника поджидали двое незнакомцев.

— Мы от пана Збышека, — произнес невысокий поляк с глубоким шрамом на левой щеке, подливая водки в опустевший стаканчик сотника. При этом он незаметно сыпанул туда щепотку какого-то порошка, который сразу растворился в водке без следа.

— Не знаю никакого Збышека, — попробовал отпереться Федор от знакомства с «кузеном Збышеком», как называла его Гражина, но тут же прикусил язык, когда увидел, что второй поляк держит его на мушке длинной пистоли.

— Да нет же, панове, вы неправильно меня поняли, — сказал он, осушив и второй стаканчик с благодатным напитком.

— Я имел в виду, что…

— Пан сотник имел в виду, что мы должны были показать ему вот эту вещицу, — лукаво улыбнулся человек со шрамом, отчего лицо его стало походить на волчий оскал. Сказав это, он поднес к самым глазам Федора перстень с черным камнем, на котором был выбит крест.

— Это совсем другое дело, — успокоился сотник. — Да, я знаком с паном Збышеком. Что он просил мне передать?

— Ничего особенного. Всего-навсего два маленьких горшочка, запечатанных воском…

— И все? — поразился сотник, у которого даже глаза округлились от удивления.

— И… кое-что еще, — ответил человек со шрамом. — Надо будет закопать эти горшочки в двух местах, где мы укажем…

— Нет ничего проще, панове! — воскликнул Треплев. — Но за это я хочу получить…

— Вы за это получите! — перебил второй поляк, у которого в руке вместо пистоля появился теперь кожаный мешочек со звонко позвякивающими монетами. — Получите чистым золотом!

— О! — снова не удержался от восклицания сотник, протягивая руку за деньгами. — Это мне очень нужно, поскольку я здорово задолжал в местных кабаках. Вот Кузька не даст соврать…

— Должен, — подтвердил хозяин кабака, стоявший в дверях и охранявший покой гостей. — Много должен!

— Расчет произведем сразу после выполнения поручения пана Збышека, — убирая деньги за свой пояс, сказал второй поляк.

— Черт побери! — попробовал разыграть возмущение Треплев.

— Так мы не договаривались! Деньги мне были обещаны вперед. Это вам подтвердит даже пани Гражина, которая и познакомила меня с паном Збышеком…

— Обстоятельства изменились, золото вы получите только после выполнения задания, — твердо сказал человек со шрамом.

— Хорошо, — поморщившись, согласился сотник. — Где ваши дурацкие горшочки и куда их надо закопать?

Человек со шрамом осторожно вынул два маленьких, даже каких-то игрушечных горшочка, поставил на стол, а затем подвинул их поближе к Треплеву. Федор небрежно взял один из них, повертел перед собой, разглядывая со всех сторон, даже понюхал, но так ничего и не определив, резко со стуком поставил на стол. Больше всего в этот миг его поразило поведение поляков — один из них свалился со скамьи под стол, а второй — со шрамом — вскочил на ноги и еле сдержался, чтобы не сигануть в окно.

— Э… Эй!.. Пан сотник не понял!.. — переведя дыхание, заверещал человек со шрамом. — То есть бомбы! Очень сильные бомбы! Ими нельзя так глупо стучать по столу!..

— Хе! Бомбы… — недоверчиво хмыкнул Треплев. — Ну и хрен с ними, что они бомбы… Куда их прикажете бросить?

— Бросать не надо! — замахал сразу двумя руками человек со шрамом. — Одну закопайте рядом с самой большой пушкой у главных ворот, а вторую положите под сторожевую воротную башню.

— Что, и это все?

— Не забудьте только распечатать восковые пробки перед закладкой, — наставительно пояснил второй поляк, уже вылезший из-под стола.

— Мы встретимся завтра, после того как все будет кончено, — сказал человек со шрамом. И оба поляка исчезли с глаз сотника, как будто их никогда и не было.

Сотник, забрав таинственные горшочки, вышел из кабака и медленно, спотыкаясь на каждом шагу, поплелся домой. И тут что-то произошло с небом, с землей, со всем на свете. Что это было? Страшный сон или непонятная явь?.. Треплев отлично помнил, что сперва с небес опустилась тяжелая беспросветная тьма, словно господь Бог сомкнул свое всевидящее око и на мгновение задремал. Потом, разозлившись на себя за слабость, ОН метнул молнию, расколов тьму на две половинки и ударил своим громом-посохом по небесному своду. Гром прогремел такой силы, что Федору почудилось будто стоит он прямо под самым большим колоколом на звоннице храма Ивана Великого, а перед ним — уже головой Московского стрелецкого приказа — вышагивают его воины в красных, желтых да голубых кафтанах с белой перевязью через плечо и блестящими на солнце пищалями и бердышами в руках.

Но тут, как назло, разверзлись хляби небесные, превратив в одно мгновение небрежно накинутый на плечи Федора форменный кафтан в мокрую тряпку. Но весь этот Божий гнев прошел мимо сознания Треплева, поскольку мыслями он был уже не в стольном граде, а совсем в ином месте, созерцая картину прекрасного пруда с белыми лилиями на зеркальной глади, а на его живописном берегу обнаженную панну такой красоты, что ни в сказке сказать, ни пером описать…

А обезумевшая явь все пыталась достучаться до сознания Федора новыми раскатами грома. Только бесполезно. Он стоял, не понимая, где находится, на том или все еще на этом свете. Ему даже поблазнилось, что он сам себе приснился и вся его жизнь лишь мотылек-однодневка, попавший в клюв ночной птицы.

Все эти видения были вызваны каким-то сильнодействующим наркотиком, добавленным в выпивку. На самом же деле над крепостью просто прогремела первая весенняя гроза, как и положено, с молниями, громом и проливным дождем.

Сам же сотник, все еще плохо соображая, что он делает, направился к крепостной воротной башне…

Действие наркотика стало ослабевать только часа через два. Что делал за все это время Федор Треплев? Хотел бы он сам это знать! Но в его памяти постепенно стали всплывать все его действия, которые он посчитал плодом пьяного воображения. По-настоящему «протрезвел» он только ранним утром у своего дома. А окончательно восстановить память ему удалось только после покушения на его собственную жизнь.

А произошло это следующим образом. Какой-то человек со шрамом на лице подошел вплотную к Федору, проговорив:

— Ты сделал все правильно! Теперь получи расчет! Но вместо денег ты получишь вот это!..

Сотник увидел, что в руке человека со шрамом блеснуло узкое длинное лезвие, нацеленное ему в живот. В следующий миг Федор каким-то невероятным движением перехватил кисть правой руки злоумышленника и, резко крутанув ее, направил острие прямо в сердце своего несостоявшегося убийцы. Одного сильного удара хватило на то, чтобы человек со шрамом умер на месте, не издав даже стона. Но это был еще не конец…

Выстрел, раздавшийся в тот миг, когда труп первого врага упал к ногам сотника, заставил его быстро повернуть голову в ту сторону, откуда стреляли. Только после этого он почувствовал боль в левом ухе, мочку которого оторвала пуля. В нескольких саженях от себя он заметил второго убийцу, который отшвырнув разряженное оружие, целился в него из другой пистоли, точно такой же, как и первая. Но выстрелить вторично поляк не успел, кто-то другой, одетый во все черное, метко метнул в стрелка нож, воткнувшийся тому прямо в шею. Уронив из сразу ослабевших рук оружие, поляк открыл рот, из которого пенной струей ударила алая кровь. Только после этого убитый враг опустился сперва на колени, а потом завалился навзничь, неудобно скорчившись на земле.

— Ты кто? — крикнул Федор тому, кто спас ему жизнь, но того уже и след простыл.

— Поблазнилось… — прошептал сотник. — Больше я не пью! — клятвенно пообещал самому себе Треплев и, переступив через труп врага, поплелся к дому…

Вот только как следует выспаться после всех ночных треволнений ему так и не удалось, поскольку в крепости сыграли боевую тревогу.

Глава 3. Королевские забавы

Стражник, опираясь на древко пики, дремал у повозки, в которой, крепко связанные, лежали двое русских пленников. Стражнику грезилось, что он находится в родном местечке Ополе на реке Одре, откуда совсем недавно отправился вместе со своим хозяином паном Тригубским в войско короля Стефана Батория.

Пан Тригубский год назад имел глупость жениться на красавице паненке из Вроцлава. Так вот эта самая панночка, ни дна ей ни покрышки, пустила по ветру все немалое состояние мужа. Но бедный пан Тригубский ничего не мог с собой поделать, одаривая любимую супругу всем, что только могло прийти в ее хорошенькую головку. Захочется ей, бывало, новые роскошные платья, как у панны Вожликовой из соседского дома, пожалуйста! Захочется ей приобрести самые дорогие бриллианты, чтобы блистать на балу польских магнатов в том же Вроцлаве, опять же, получите, сколь душеньке угодно!.. Но это же черт знает что! Езус Мария, даже противно…

И чем дальше, тем больше. Вознамерилась светлая пани показать свои прелести при королевском дворе. И что же? Опять пан Тригубский, как последний осел, повез ее в Варшаву. А там, сообразив, что все его богатства улетучились в мгновение ока, пообещал любимой женщине, что возродит семейное благосостояние путем участия в походе на восточные земли, населенные сплошь разными иноверцами. Вот и всех своих слуг, кто только мог держать оружие в руках, пан Тригубский поставил в строй, сказав: «Все мы — дети Господа Бога! Все мы — подданные великого государя, являющегося наместником Господа Бога на земле. Это даже папа римский утверждает! А раз так, то мы все вместе разорим клятых московитян! Не зря же король Стефан Баторий призывает нас, своих верных шляхтичей, под свою правую руку. И мы, все как один, встанем стеной!..»

Вспомнить, что дальше изволил говорить ясный пан, слуга так и не успел, поскольку в горло ему вонзилась короткая арбалетная стрела, и он ни о чем уже больше думать не мог…

А во временном военном лагере, размещенном на берегу небольшой пограничной речушки, собиралась тем временем вся польская знать, пожелавшая вместе со своим королем «прогуляться огнем и мечом по Руси Великой».

Сам король Стефан Баторий не выходил из своего цветастого шатра, подаренного каким-то мусульманским султаном. Его величество возлежал на мягких подушках, постанывая от болей в животе. Между стонами он то и дело проклинал своего главного виночерпия француза Ла Форта.

— Ты во всем виноват! — говорил «круль всея Речи Посполитой», стараясь придать собственным усам воинственное выражение, с каким обычно изображали его на портретах. — Почему ты не остановил меня после тринадцатой смены блюд? Злодей! Ты же знаешь, что я привык после тринадцатой смены передохнуть, приняв в уединении рвотный корень…

— Ваше величество так увлеклось паштетом из гусиной печени, что я не посмел… — лепетал француз, поминутно кланяясь и приседая.

— Перестань дергаться, как паяц, я этого терпеть не могу! — вскричал Баторий, запустив в виночерпия серебряным ковшом для мытья рук. — И позови сюда придворного лекаря. Видишь, как я страдаю?.. Ты еще здесь, несносный фигляр?!

Ловко поймав на лету ковш, виночерпий спрятал его за спину и, как ни в чем не бывало, сказал:

— Осмелюсь напомнить вашему величеству, что придворного лекаря по вашему приказу казнили за три дня до похода…

— Ах да! — тяжело вздохнул Баторий, но тут же озлобился еще больше, прокричав: — Негодные слуги! Вы до сих пор не подыскали достойной замены?!

— Как же, ваше величество, как же! Замена найдена и уже прибыла, — снова запрыгал на месте, как нетерпеливый козел, виночерпий. — И это, смею уверить, светило медицины ваши верные слуги выписали прямо из Парижа!

— Что?! Опять франк?! — взревел Баторий. — Вас и так при моем дворе больше, чем собак в моей псовой своре! Какого дьявола?..

— Не извольте беспокоиться, ваше величество, — закатив глаза к небу, торжественно произнес Ла Форт. — Это сам мсье Делиже! Тот самый Делиже, который верой и правдой служил королю Франции Генриху Второму.

— Генрих Второй покинул этот мир девятнадцать лет назад, — скептически заметил Баторий. — Тогда ему не исполнилось и восемнадцати лет от роду. А как его хоронили, как хоронили! Бедняга Генрих! Его похоронил за свой счет дряхлый изгнанник, служивший еще Карлу Восьмому, которого звали, кажется… Ох, эти мне франкские имена!

— Таннегюи дю Шатель, — напомнил главный виночерпий польского короля. — В последний путь короля Генриха провожали всего два дворянина, незрячий епископ Санлисский да несколько верных слуг, среди которых находился и мэтр Делиже. Именно он, мэтр Делиже, ваше величество, определил, что король Франции был отравлен…

— Да?.. Это делает ему честь, — ехидно заметил Баторий, но тут же снова скрючился от боли. — Черт побери! Так может, и я отравлен, как мой брат король Генрих?.. Это ужасно! Скорее зови сюда нового лекаря. Я позволю ему себя осмотреть…

После визита мэтра Делиже и его целебных микстур королю Польши стало значительно лучше, и он даже соизволил вспомнить о том, что собирался этим утром повеселиться сам, а заодно развлечь своих знатных магнатов.

Король дважды хлопнул в ладоши, вызывая к себе распорядителя празднеств дворянина Стаса Порского, носившего высокий придворный чин подчашия.

— Все ли готово для казни тех врагов, что взяты в плен нашими доблестными гусарами при вчерашней разведке на том берегу реки? — поинтересовался он у подчашия.

— Все готово, ваше величество! — кивнул Порский.

— Так поезжай и привези пленных к месту казни. Я уже придумал, как их казнить. Каждого из них мы привяжем по отдельности к четверкам лошадей за руки и за ноги, а потом… Хоп! И наши лошади их четвертуют…

— Слушаюсь, ваше величество! — И подчаший исчез с глаз своего владыки.

А в это время у шатра короля собрались самые родовитые польские дворяне числом двенадцать. Все они занимали высокое положение в сборном войске Батория, состоявшее в основном из иностранных наемников. На их мужество и ратное мастерство король польский и возлагал большие надежды, собираясь в очередной поход на русскую землю. Потому-то король вышел к своим маршалкам, чтобы лично приветствовать и еще больше укрепить боевой дух, который и без того прямо так и рвался наружу из польских мундиров и доспехов.

При появлении короля все шляхтичи, как один, обнажили сабли и, подняв вверх, трижды ими отсалютовали, приветствуя таким образом своего самого главного военачальника.

— Мои верные рыцари! — начал свою речь Стефан Баторий.

— Завтра мы двинемся в поход, и вас ждут героические подвиги во славу нашей католической церкви, всех ее святых и самого господа нашего Иисуса Христа. А сейчас я желаю, чтобы все вы немного развлеклись, посмотрев на то, как наши боевые кони разорвут на части двоих пленных, один из которых, как мне сказали, носит большой чин в русском войске — станичного головы.

— Вот эту «голову» и надо отделить от туловища! — пошутил пан Ястребовский, напомнив этим королю, что именно он во главе сотни гусар захватил пленных.

— Пан Ястребовский герой дня! Это он захватил станичного голову и его помощника, — сообщил всем король, обратив завистливое внимание других маршалков на своего ясновельможного соратника. — При захвате этих пленных была славная сеча. Пан Ястребовский потерял в бою с русскими станичниками половину своих гусар… Сейчас, ясные паны, привезут этих пленных и тогда мы сможем лицезреть муки этих недостойных защитников чуждой нам веры, в которой крестятся справа налево и молятся на раскрашенные доски, называя их иконами…

В этот момент к королю почтительно приблизился подчаший Порский и о чем-то тихо сказал Баторию.

— Панове, — озвучил известие король, — казнь немного задерживается из-за того, что до сих пор в лагерь не доставлены пленники, но… Нас желает развлечь герр Штольц! Тем, кто незнаком с герром Штольцем, сообщаю, что он взялся обеспечить наше славное воинство невиданным пушечным зельем, обладающим большой разрушительной силой. Герр Штольц!..

Перед шляхтичами, как чертик из табакерки, выскочил лысый коротышка на кривых ножках, одетый в цветные одежды, хорошо гармонирующие с расцветкой королевского шатра. Этот человечек больше походил на странствующего актера, чем на серьезного изобретателя.

— Вот наше новое приобретение — мастер по созданию пушечного наряда! — объявил Баторий, представляя раскланивающегося во все стороны германца, в котором не было ничего величавого, гордого, что могло прийтись по нраву спесивым польским дворянам, поэтому все они весьма небрежно поприветствовали «новое королевское приобретение». Уж эти ясновельможные паны превосходно знали, чем заканчивали многие королевские фавориты, состоявшие в основном из иностранцев-авантюристов. Обычно все они кончали плохо, при первом же неудовольствии государя оказываясь на эшафоте.

— Мы испытаем новое пороховое зелье на первой же крепостишке русских, — продолжал король. — Она носит название Сокол. Ну и ладно! Если мои доблестные шляхтичи сами не смогут взять крепостные стены Сокола с наскока, то я воспользуюсь изобретением герра Штольца. Но это только в том случае, если доблестные гусары пана Ястребовского и другие жолнежи не заклюют эту «птаху»-крепость насмерть с первой попытки. Не так ли, пан Ястребовский?..

— Ваше величество! Для нас, высокородных польских рыцарей, нет ничего невозможного. А что касается герра Штольца… Германцы нам не указ. К тому же, заметьте, ваше величество, герра Штольца не приняли всерьез сами германцы. Его обвинили в колдовстве и изгнали из германских владений.

— Подождем, — сказал Баторий. — Завтрашнее сражение покажет, на что способен наш маленький Гансик и его пушечное зелье. А пока… Где же пленные? Сколько мы должны еще томиться в ожидании?..

К королю снова подбежал подчаший Порский, взволнованный до крайности.

— Что?! — выслушав его, вскричал король. — Как так сбежали?! Езус Мария! Это плохое начало для нашего похода…

— Что случилось, ваше королевское величество? — осмелился задать вопрос пан Ястребовский.

— Обоих русских пленных отбил большой казачий отряд, — пояснил король и тут же гневно воскликнул: — Я повелеваю, немедленно наказать всех виновных!..

— Они уже достаточно наказаны, ваше величество, — дерзко ответил подчаший. — Все, кто охранял пленных, перебиты казаками.

— Подробности! — потребовали шляхтичи.

— Пленных отбили перед тем, как их повезли в наш лагерь, — рассказал Стас Порский. — И особо злодейничал там некий казак по имени Булат. Он насмерть зарубил пятерых стражников, а пану полковнику Студенецкому прострелил голову. Он вот-вот кончится…

— Это плохое предзнаменование в самом начале похода, — повторил Баторий, который страдал от излишнего суеверия.

— Ничего, ваше величество, — постарался успокоить короля пан Ястребовский. — В завтрашнем сражении мы докажем, что первая неудача станет последней и мы заставим этих схизматиков умыться кровью!

— Приказываю готовиться к походу! — повелительно произнес король. — Мы выступаем с первыми лучами солнца. Пусть враг трепещет! — А в конце краткой зажигательной речи он добавил: — Вот там-то мы и позабавимся…

* * *

Ганс Штольц не мог в эту ночь заснуть, как ни старался. Ворочаясь на жесткой походной постели, сделанной еще Германом Штольцем — его отцом — Ганс злобно размышлял о том, как завтра он сумеет поставить на место всю эту польскую сволочь, а особенно пана Ястребовского, который так унизил его достоинство перед королем. «Но ничего, ничего, — говорил самому себе Ганс, — все вы, ничтожные дворянчики, возвысившиеся только благодаря своему высокородию, еще будете заискивать передо мной, искать моего покровительства. Будет время, когда я посмеюсь над вашими спесивостью и гонором. Да, мне самому пришлось пробиваться в этой непростой жизни, добиваясь признания у сильных мира сего своих гениальных способностей в области химических наук, которые бы ровным счетом ничего не стоили без финансовой поддержки со стороны. Так что ж с того! Я знаю и умею делать то, о чем все эти дворянчики даже мечтать не могут. И завтра они в этом убедятся…»

Затем Гансу припомнился отец, лежащий на смертном одре. Умирая, он молвил: «Я вспомнил! Этот кабак назывался “Осетровый бок”. Запомни, сын, хорошенько!..» И это были его последние слова. Отца не стало. Но после этого Ганс часто сидел в тиши своей лаборатории, припоминая каждое слово отца с тех пор, как его привезли израненного и изможденного из самого последнего его торгового вояжа в дальние страны.

Дело в том, что Герман Штольц являлся удачливым негоциантом, сумевшим скопить на своих торговых операциях солидный капитал. Но ученые занятия сына стоили слишком дорого и поэтому мошна Штольца-старшего довольно быстро истощилась. Отец даже попенял на это сыну, сказав: «Твоя сестра Гретхен вместе с приданым, отданным мною за нее ее мужу аптекарю герру Норду, обошлась мне куда дешевле, чем я потратил на твое обучение в Гейдельбергском университете и на создание твоей лаборатории. Так я могу лишиться всего нажитого капитала…»

Чтобы поправить свои дела, Герман Штольц вместе с другими негоциантами в складчину зафрахтовал корабль и, наполнив его всяческими товарами, отплыл в дальние страны. Вернулся он, как уже упоминалось, израненным и без средств. Тогда-то он и поведал сыну печальную историю о том, как их корабль взяло на абордаж пиратское судно, как самого Германа продали в рабство к арабскому султану, и как он сумел бежать с несколькими товарищами по несчастью. Потом все они долго скитались по смертельно опасной пустыне. Там-то отец и нашел «камень первозданного огня», которому поклонялись немногочисленные аборигены, знавшие об его уникальных свойствах. Этот таинственный камень после измельчения в порошок приобретал страшную разрушительную силу. Он порождал священный огонь, который воспламенял даже камни и затухал только тогда, когда одна волна огня встречалась с другой, вызывая страшной силы взрыв…

— Я хранил этот «камень первозданного огня», как зеницу ока, — рассказывал отец. — Не расставался с ним ни днем ни ночью, зная, что ты, мой сын, сумеешь изучить его свойства и найти ему достойное применение в создании нового оружия. Так продолжалось до тех пор, пока я не оказался в заснеженной Московии. Там на нас, торговых гостей, снова напали разбойники, обобравшие нас до нитки. Поскольку у меня взять было нечего, то я отделался только ударом дубины по голове… Очнулся я в кабаке под названием «Жареный каплун». Хозяин этого заведения подобрал меня на большой дороге, собираясь сделать из меня слугу, если я выживу. Он держал меня в холодном погребе, где хранились съестные припасы и бочки с медовухой, которая оказалась столь целительной, что уже через десять дней я почувствовал себя довольно сносно. Однако я даже вида не подал, что мне лучше, зная подлый нрав кабатчика, который сразу бы нагрузил меня самой грязной и непосильной работой… Однажды ему надоело ждать, он спустился в погреб и, попинав меня ногами, приказал своим слугам выкинуть меня на ту же дорогу, где и подобрал, но сперва тщательно обыскал все мои более чем скромные пожитки. Тогда-то я и порадовался, что успел закопать «камень первозданного огня» в землю в самом дальнем конце погреба, где стояли бочки с соленьями… Как я после всего этого добрался до родного дома? Лучше и не спрашивай. Мне помогли дорогие наши соотечественники, возвращавшиеся после службы у царя Иоанна Васильевича на родину. Они-то и доставили меня до самого порога нашего дома. Но меня очень беспокоит судьба того священного камня диких пустынников! Он все еще лежит в том же придорожном кабаке, дожидаясь того, кто отыщет, а затем раскроет все его тайны. Поверь мне, старому пройдохе Герману, такой человек сможет сильно обогатиться… А кабак находится в городке Соколихино… Или Соколово… Или Сокол… Честное слово, я не запомнил точного названия, поскольку пребывал в полубредовом состоянии. Помню только, что городок этот стоит на Брянской земле…

Так говорил отец, но перед самой смертью он вспомнил точное название того кабака — «Осетровый бок». Да, именно так он назывался и это Ганс запомнил на всю жизнь.

«Значит, Сокол перед нами, — подумал Ганс Штольц, засыпая. — Завтра же я окажусь в этом городке, отыщу там корчму “Осетровый бок”, если, конечно, она там имеется, и тогда…» Что будет после, Ганс не додумал, поскольку его разум объял всепобеждающий сон.

Глава 4. Конец переметчика

Когда с двумя польскими лазутчиками было покончено, станичник Прошка Безверхий даже и не помыслил о том, чтобы бросить крепость Сокол на произвол судьбы. Он видел, что сделал стрелецкий сотник, имени которого не знал, прекрасно понял, действия его были каким-то образом связаны с появлением в городе-крепости врагов и направлены во вред Соколу, а потому просто обязан был предупредить обо всем главного воеводу. «А там уж, — думал Прошка, — пусть сами разбираются с подлым предателем-переметчиком, а мое дело — сторона. Я уйду к своим станичникам. Голова Сусалов итак, поди, злобится на меня за то, что не подаю о себе вестей…»

Проникнуть к главному воеводе Сокола оказалось не так-то просто. Приземистое одноэтажное сооружение, находившееся рядом с центральным крепостным бастионом, неусыпно охранялось днем и ночью. Именно там находилась штаб-квартира главного воеводы Шеина.

Облазив всю прилегающую к дому территорию, Прошка совсем уж было отчаялся повидаться с полновластным хозяином Сокола, поскольку пробраться незамеченным мимо глазастых стрельцов было слишком трудно. Тогда он решил действовать в открытую и обратился к тому из служилых людей, кто менял часовых на постах. Это был стрелецкий десятник Петро Малой — толстощекий крепыш с седой бородой, хорошо знавший свою службу и потому посчитавший просьбу «сопливого станичника» о встрече с самим грозным воеводой вредной блажью и ничем большим.

— Службы не ведаешь, молокосос! Как это можно, взять и явиться пред очи нашего батюшки воеводы без его на то ведома и доброй воли?.. Совсем от рук отбилась молодежь! Так и норовит поперед батьки в пекло! И не думай, и не мечтай. Все должно делать, как требуется. Ты сперва обо всех своих глупостях голове Сусалову доложи, а тот, будет на то крайняя нужда, снесется с помощниками воеводы. Уж голова-то знает, с кем надо снестись в таких случаях… А сам даже не мечтай!.. Эй, станичник, ты где?.. Вот, дьяволенок, исчез, как нечистая сила после крестного знаменья…

Прошка в самом деле постарался ускользнуть с глаз зануды-десятника, воспользовавшись тем, что тот чуть отвлекся на своих сторожей. Устав слушать поучения старого стрельца, станичник спрятался от него за башенкой бастиона, а затем смело сиганул с верхней площадки вниз, угодив в крохотный садик заднего двора дома Шеина. Но скрыться совсем там ему не удалось. К своему несчастью, или наоборот, оказавшись внизу, Прошка нечаянно толкнул слугу Ферапонта, который копался в маленьком огородике — его любимом месте.

Так вот, от неожиданности Ферапонт даже голос потерял.

— Вор!.. просипел он, хватая Прошку за пояс. — Держи вора…

— Дядя Ферапонт?! — удивленно воскликнул Прошка, распознавший в своем поимщике человека, с которым познакомился этой зимой на городском торжище, где покупал для станичников необходимые пожитки.

— Ге! Ты кто, такой прыткий, будешь? — не признал его Ферапонт.

— «Поетчи горшку ехать в дорогу», — произнес Прошка и тихо рассмеялся.

Тут только до Ферапонта дошло, кто перед ним стоит.

— Ха, Прошка! Сукин сын! — обрадовался он. — Запомнил, стало быть, мою присказку?

— А то? Я как сейчас помню круглую рожу того прижимистого купца-татарина, с которым мы с тобой шутку учинили, заставив его уступить свой товар за бесценок.

— Помню и я, — заулыбался Ферапонт. — Ты тогда прикинулся болящим. Тряска тебя одолела и ты хватался руками то за упряжь, то за сбрую, а я на вопрос татарина: «Что это за больной?», — ответил: что у тебя страшная зараза, от которой всяк человек становится дурак-дураком, а в конце концов и вовсе сдыхает… Ха! И этот дуралей поверил!.. А потом мы с тобой обмыли покупки в кабаке Кузьки Окорокова. Вот тогда-то, вставая из-за стола, я и изрек свою любимую присловицу: «Поетчи горшку ехать в дорогу». А ты, значит, запомнил? Молодца…

— Нам в стороже та татарская упряжь сгодилась, — сказал Прошка. — Но сейчас, дядя Ферапонт, меня другое тревожит.

— Выкладывай!

— Надо мне повидаться с главным воеводой Шеиным…

— Эва! Зачем он тебе понадобился? — спросил Ферапонт.

— Ну, как же!..

И Прошка, как на духу, выложил знакомцу все, о чем хотел рассказать только самому воеводе.

— Ну, брат, дело серьезное, — внимательно выслушав станичника, проговорил Ферапонт. — Тебе повезло, ведь я служу у батюшки воеводы. И все, как есть, ему перескажу о твоем сотнике-переметчике и двоих поляках.

— Только не тяни. Тут дело важное…

— Не бойся, станичник! Мы это дело быстро справим. Пойдем-ка со мной…

— Да меня не пущают!

— Со мной пустят, — заверил Ферапонт.

Воевода Шеин только-только закончил писать послание к любимой своей супруге Евдокии Никитичне, когда услышал скрип приоткрываемых дверей.

— Кто там? Ты Ферапонт? — спросил Борис Васильевич.

— Я, батюшка, — ответил верный слуга, заходя в кабинет.

— Видишь это письмо? Его надобно будет всенепременно передать моей жене. Это важно, Ферапонт. Если со мной что-то случится, ты должен будешь любыми путями донести это послание. В нем мои завещательные распоряжения и просьба, чтобы… — Главный воевода немного помолчал, еще раз посмотрев на преданного слугу, потом продолжил: — Ты знаешь, что моя жена на сносях. Седьмой месяц она, голубушка, носит под сердцем моего ребенка. Завещаю я ей родить сына и воспитать из него славного воина — защитника границ Отечества. Понял?

— Как не понять, батюшка, — ответил Ферапонт, незаметно смахивая набежавшую слезу.

— Письмо будет лежать в этой шкатулке. Запомни!

— Запомню, батюшка. Да ведь я к тебе с вестью о вскрытом злодействе…

— Говори! — сразу посуровев лицом, произнес главный воевода.

— Один из наших стрелецких сотников замечен в тайных сношениях с врагами…

* * *

…Прошка, переминаясь с ноги на ногу, стоял перед закрытыми дверями воеводского кабинета. Ему еще никогда не доводилось говорить с такими важными людьми, как окольничий Шеин, и потому он немного трусил, хотя прекрасно понимал, что от его сообщения зависит разоблачение тайного врага в боевом стане.

И вот Прошка дождался: двери кабинета распахнулись и на пороге появился начальник всей крепости и всех окрестных сторож воевода Шеин. Он был хмур и сосредоточен, светлое его лицо, украшенное ухоженными бородой и усами, подергивалось от скрытой ярости.

— Ты сотника выследил? — прямо спросил Прошку Шеин, не любивший околичностей с подчиненными ему людьми.

— Я, ваша милость, — вытянувшись в струнку, ответил станичник.

— Пойдешь со мной и укажешь на того сотника! Я распоряжусь, чтобы всех стрельцов выстроили перед нами…

Подобного Прошка никак не ожидал. Он, простой станичник, шел рядом с самим главным воеводой и напряженно вглядывался в бородатые и безусые лица стрельцов, стоявших в строю, разделенном на десятки и сотни. Но знакомого лица предателя все не находил. Его даже в пот бросило от мысли, что его сочтут за вруна и скрытого врага.

— Сотника в строю нет… — с дрожью в голосе произнес Прошка, отводя взгляд от пытливых глаз Шеина.

— Кого из сотников нет в строю? — громко задал вопрос воевода.

— Сотник Треплев отдыхает после ночного дозора… — ответил кто-то из стрелецких десятников.

— Найти Треплева и сей же час доставить сюда! — приказал Шеин.

Через пять минут заспанный и злой Треплев уже стоял в строю и, ничего не соображая, взирал на главного воеводу и какого-то молодца рядом с ним, одетого во все черное. Неожиданно ему припомнился некто в черном, спасший этой ночью его жизнь от покушения.

Прошка в свою очередь также признал сотника, о чем и сказал главному воеводе.

Шеин, не церемонясь, распорядился взять переметчика под стражу, а на его место временно назначил одного из пятидесятников, бывших ранее в подчинении у Треплева.

Однако сразу учинить допрос Федору Шеин не успел — враг атаковал крепостные сооружения у главных ворот. Впрочем, это был еще не штурм, а всего лишь разведка боем. Небольшой отряд польской пехоты пытался выяснить огневую мощь крепостной артиллерии. Поляков разогнали несколькими дружными залпами из пищалей.

Федор Треплев долго отпирался, убеждая Шеина, что ничего не знает и ни о каком заговоре не ведает. И только оказавшись подвешенным на дыбу, все вспомнил и покаялся, пообещав самолично изъять «окаянные горшочки с непотребным зельем» оттуда, куда он их зарыл.

И действительно, он удачно откопал первый горшочек из-под самой большой пушки, осторожно передав его воеводе. А вот второй горшочек просто так ему не поддался. Грянул оглушительный взрыв, разворотивший левую воротную башню до основания.

Он-то, этот взрыв, и стал сигналом к всеобщему штурму крепости поляками. Бой разгорелся нешуточный, и все же при этом воевода Шеин сумел сберечь первый горшочек с неизвестной взрывчаткой в целости, пообещав самому себе, доставить этот опасный «приз» к царскому двору, чтобы там в Пушечном приказе смогли изучить это зелье, а может, и создать подобное. Но, как говорится, человек предполагает, а Господь Бог располагает. Впереди главного воеводу Шеина ожидало совершенно иное — сама Судьба теперь распоряжалась его жизнью и смертью, а также жизнями и смертями многих защитников Сокола. А в роли Судьбы выступали теперь король Стефан Баторий и вся его королевская рать.

Глава 5. Штурм крепости

Ганс Штольц выбрал для себя удобное место для обзора — небольшая русская крепость, стоявшая в брянских лесах на высоком берегу озера, уже освободившегося от зимнего ледяного панциря, лежала перед ним, как на ладони. Отсюда были хорошо видны воротная башня с примыкающей частью крепостной стены и сами ворота. Вторая башня представляла собой после недавнего взрыва кучу мусора из раздробленных камней да кусков дерева, охваченных огнем.

— Сейчас ясновельможные паны бросятся на приступ этой твердыни, — напыщенно провозгласил Штольц, приняв королевскую позу. При этом он указывал в сторону Сокола обнаженной саблей, клинок которой был раза в полтора длиннее самого хозяина. Затем он добавил: — И… получат то, что заслужили!

— Так и будет, герр мастер, — поддакнул один из подмастерьев Штольца, прозванный за свои длинные мосластые ноги Генрихом-цаплей, который недавно отметил собственное двадцатипятилетие.

Другой подмастерье, носивший прозвище Толстый Фриц, только недоверчиво хмыкнул, засунув за щеку очередной леденец. Ему было всего восемнадцать и, как многие недалекие юнцы, он не верил более старшим и умудренным житейским опытом людям.

— Вот и наши ясновельможные глупцы! — указал подмастерьям на не засеянное еще хлебное поле возле крепости, по которому неспешно, словно на прогулке, продвигались отряды пана Тригубского и пана Ясновецкого.

Со стороны Сокола не прозвучало ни единого выстрела. Крепость как будто затаилась, чтобы подпустить врага поближе и обрушить на него всю свою огневую мощь. На что Штольц заметил:

— А «птичка»-то оказалась не из пугливых. Ясновельможные думали всех напугать, но пока их никто не боится…

Но вот по крепостным стенам ударили польские пушки, только что переправленные через речку и установленные на холме, расположенном поблизости от Сокола. С первым же пушечным залпом королевская рать со всех ног бросилась на приступ крепости, заранее оглашая окрестности победным ревом, вырывавшемся из сотен луженых глоток.

И только теперь крепость скрылась за стеной порохового дыма от ответных выстрелов. Защитники били метко, но, казалось, ничто не может остановить разошедшихся вояк под королевскими штандартами. Ядра и пули валили наземь десятками разноязыких наемников, завербованных во многих странах западного мира, почитавших себя за крестоносцев, хотя времена крестовых походов давно уже канули в лету. Однако эти наемники, продавшиеся за иудины сребреники, так не считали…

В этот самый момент мастер Штольц и произнес свои пророческие слова в первый раз:

— На что того зла боле, чем дураку своя воля.

Ни Генрих-цапля, ни тем более Толстый Фриц даже не поняли глубины и точности слов своего патрона. Но когда увидели, как лесные люди, словно оборотни, объявились за спинами воинов короля Батория и дружно ударили по ним из пищалей да арбалетов, то были просто поражены. При этом лесные люди-оборотни знали в кого целить! От первых же выстрелов пали два королевских маршалка Тригубский и Ясновецкий. Все это вызвало дикую панику в рядах наемников, которые, поворотясь, дали деру от «нечисти из преисподней» на исходные позиции.

Третий же военачальник, пан Ястребовский, возглавил отряд гусар, которые с развевающимися на ветру крыльями, входившими в отличительные знаки этого вида польской конницы, понеслись на «оборотней». Но те не стали дожидаться, когда их посекут саблями лучшие польские всадники, они попросту исчезли с глаз, словно растворились в лесной чащобе, из которой вышли. Но и гусары вернулись из-под сени столетних дерев живыми и здоровыми далеко не все. Многих из них насмерть поразили неслышные арбалетные стрелы. Среди убитых был и сам пан Ястребовский.

Сразу, как только тело убитого маршалка вывезли из страшного леса гусары, мастер Штольц тихо повторил: «На что того зла боле, чем дураку своя воля».

— Что вы сказали, мастер? — переспросил старший из подмастерьев.

— Болван, я говорю, надо готовиться. Пришел и наш черед. Король вспомнит сейчас обо мне…

И снова Генрих-цапля подивился словам мастера Штольца, поскольку ровно через десять минут на возвышенность, где находился Штольц и вся его походная лаборатория, умещавшаяся в крытой повозке, прискакал королевский посланец, привезший приказ вступить в сражение и «маленькому Гансику».

— Мне нужна самая большая пушка! — потребовал у посланца мастер Штольц.

— Вы ее получите, — заверил посланец короля.

— Тогда не будем тратить драгоценного времени, — произнес мастер. — Подмастерья, по коням! А повозку с пушечным нарядом я поведу сам… Пусть король увидит, как я первым же выстрелом сокрушу самую толстую стену этой крепости!..

Глава 6. Последний бой воеводы

Весь этот день воевода Шеин, не зная роздыху, провел в ратных трудах и заботах. Сразу после взрыва одной из воротных башен, во время которого погиб и сотник Треплев, он распорядился срочно укрепить ворота крепости. Но выполнить приказ удалось только после того, как была отбита атака польского воинства, чему, конечно же, немало посодействовали станичники Акинфия Сусалова.

Пока укрепляли ворота, Шеин непрестанно думал о том, что предпримет король Баторий в следующий час. Опытный воевода отлично понимал, что враг постарается, воспользовавшись разрушением башни, как можно скорее ворваться в крепостные пределы. Но польские жолнежи почему-то медлили…

«Что же они задумали? — задавался одним и тем же вопросом главный воевода, окидывая зорким взглядом вражеский стан с крепостной стены. — А что это за суета на холме возле озера? Никак поляки решили там осадную батарею развернуть?.. Ишь прыткие какие! Хотят расстреливать нас со всеми возможными удобствами. Не бывать тому!»

Подозвав сотника Саблина, командовавшего городовыми стрельцами в этой части укреплений, приказал:

— Готовь своих людей для вылазки. Надо захватить те пушки, что тянут сейчас на холм бычьи упряжки. Ты их видишь, сотник?

— Как не видеть? Хорошо вижу, — браво ответствовал рослый вояка, готовый прямо сейчас рвануться в бой.

— Погоди, — придержал его Шеин. — Сделаем таким макаром: те пушки я беру на себя…

— Как можно? — перебил главного воеводу сотник Саблин.

— Мы и сами справимся. Ваше же место в крепости…

— Сам знаю! — осадил сотника Шеин. — Делай, как велят! Ты с полусотней стрельцов атакуешь тех поляков, что охраняют подходы к холму. Этим ты отвлечешь их внимание. А я с другой полусотней взберусь на холм и заклепаю им все пушки. Вот так, сотник, исполняй приказ!

— Слушаюсь! — ответствовал Саблин и со всех ног кинулся собирать своих бородачей, рассредоточенных по периметру крепостных укреплений.

И все же пушки, на которые нацелился главный воевода Сокола, выпалили чуть раньше, чем полусотня стрельцов взобралась на холм, пробиваясь через немногочисленный польский заслон, охранявший батарею со стороны озера. От этого залпа рухнула уцелевшая башня, а за ней и крепостные ворота.

— Ах ты!.. — выругался воевода, оглянувшись назад. — Больше они не выстрелят… Бей прислугу, братцы! — вскричал Шеин. — Руби без пощады!

И вот на вершине холма завязался кровопролитный рукопашный бой прямо среди наведенных на крепость пушек.

Стрельцам помогло то, что они смогли близко подобраться к батарее и вслед за залпом пушек сами выстрелили из пищалей по артиллеристам, сильно поуменьшив их состав. Ну а потом уж бросились рубиться с остатками прислуги, пустив в ход бердыши да мечи, входившие, как и пищали, в их вооружение.

Сам Шеин оказался рядом с огромной пушкой, возле которой почему-то суетился один-единственный человек совсем маленького роста, черными всклокоченными волосенками на голове и с засученными рукавами пропотевшей нательной рубахи. В руках этого карлика находился зажженный факел, которым он собирался запалить короткий фитиль пушки. Для собственного удобства карлик даже взобрался на деревянную скамеечку, чтобы дотянуться до этого самого фитиля. Вот-вот должен был грянуть выстрел, но в этот момент откуда ни возьмись в руках воеводы оказался тот самый «горшочек», который он так и не успел отнести в штаб-квартиру. Не зная, что с ним делать, Шейнин покидал его из руки в руку, припоминая, какой урон крепости причинил собрат этого «горшочка», взорванный по неосторожности сотником Треплевым. «Эх, надо бы сохранить сие чудо-юдо заморское, да где там!» — успел подумать Шеин, которого окружили, подбегавшие со всех сторон враги, собираясь захватить его в плен.

— Возьмите это назад! Нам чужого не надо! — прокричал воевода и закинул «горшочек» прямо в орудийное жерло, а тут пушка и выпалила…

Такого взрыва, уничтожившего все живое на холме и вокруг него, еще никто никогда не видывал и со стороны нападавших на крепость и со стороны оборонявшихся. Казалось, что холм раскололся на мелкие осколки, долетавшие до самых стен Сокола. Во всяком случае немногие свидетели, оставшиеся в живых после того взрыва, клялись и божились, что это сам дьявол поднялся из-под земли, чтобы утащить в ад грешников. По крайней мере, так рассказывали позже об этом Генрих-цапля и Толстый Фриц — подручные погибшего мастера Штольца, которых спасло только то, что они в момент взрыва оказались в обозе, откуда должны были доставить тяжеленный мешок с очередным секретным зарядом для чудо-пушки их господина.

Наблюдал тот взрыв и станичник Прошка, совсем было собравшийся покинуть крепость через известный ему подземный ход, чтобы присоединиться к «лесному сторожевому воинству», но геройская гибель главного воеводы напомнила ему о том, что Сокол теперь остался без начальника, а значит, враг вот-вот пойдет на последний, самый яростный приступ крепости. А раз так, то не пристало станичнику бросать порубежную твердыню на вражье поругание, не одобрили бы этого ни покойный отец Прошки, ни станичный голова Сусалов, ни его боевые побратимы-станичники. Потому-то Прошка Безверхий, подхватив тяжелую пищаль у убитого стрельца, зарядил ее и встал на крепостной стене рядом с другими защитниками, отражая новую атаку королевского сброда.

Поляки же, растерявшиеся было после сильного взрыва, опамятовали и, подгоняемые руганью своих маршалков, ринулись на последний штурм крепости. Наиболее мощный удар они сосредоточили на самом слабом месте в обороне — зияющем воротном проеме и разбитых воротных башнях. Именно там они и смогли прорваться через укрепления, сделав это, как говорится, на плечах немногочисленных уцелевших стрельцов, участвовавших в вылазке.

Тут уж Прошка, отбросив ненужную теперь пищаль, ухватился за бердыш, валявшийся под ногами, и вместе с другими защитниками устремился в рукопашную схватку. Только на этом его везение и кончилось — попался ему очень сильный и умелый единоборщик — здоровенный француз-наемник с выбитым левым глазом, который прикрывала черная повязка, орудовавший прикладом мушкета, как дубиной. Так вот, получив тем прикладом по голове, Прошка бездыханным повалился наземь, не зная, на этом он свете или уже на том…

А бой еще долго не прекращался, вспыхивая то в одном, то в другом конце крепости — защитники Сокола не собирались сдаваться на милость врага и гибли с оружием в руках, стараясь продать свою жизнь за большую цену.

Прошка очнулся под вечер, когда уже смеркалось. Оглядевшись вокруг, он понял, что ни одного живого защитника в крепости уже не осталось. Тогда он потихоньку отполз подальше от опасного места, которое просматривалось со всех сторон, и стал пробираться туда, где находился вход в подземелье. По дороге он наткнулся на какого-то человека, пытавшегося, как и он, укрыться в развалинах штаб-квартиры главного воеводы. Приняв по первоначалу неизвестного за вражеского солдата, занимавшегося мародерством, станичник собирался угостить его ударом кинжала, но в последний момент разглядел знакомое, насмерть перепуганное лицо Ферапонта — слуги Шеина.

— Ты, что ли, дядя Ферапонт? Лазаешь тут в неурочное время… — тихо сказал он.

— А то кто ж, — выдохнул Ферапонт, сразу признавший Прошку. — Ты, гляжу, живой остался? Бог тебя спас. А вот нашего хозяина Бориса Васильевича Шеина Бог прибрал. Царствие ему небесное!

— Знаю, — кивнул Прошка. — Я видел, как он поднял в воздух цельную польскую батарею. Геройский был у тебя хозяин.

— Ты, видать, больше моего знаешь. Стало быть, надо тебя с собой захватить для того, чтобы в точности исполнить последнюю волю нашего батюшки.

— Ладно, о его последней воле после расскажешь, — заторопился Прошка. — А сейчас нам с тобой самое время ноги уносить отсюда, пока не поздно.

— Вот и я про то, — согласился Ферапонт. — Ты, помнится, говорил о каком-то подземном ходе из крепости?..

— Точно. Начинается он во дворе кабака Кузьмы Окорокова. Знаешь такого?

— Как не знать? Да только дом-то его вместе с кабаком сгорел до тла. Пожгли его вороги, я сам видел…

— Не беда, дядя Ферапонт, авось да небось выберемся. А это шкатулка, что у тебя в руках — все твои пожитки?

— Все. Пожитки наши жидки, — усмехнулся Ферапонт. — Успел из дома только эту шкатулку спасти перед тем, как ворвались к нам святотатцы и разбойники, чтобы грабить да жечь. В ней, Прошка, все теперь мое достояние. В ней, да вот в этом чекане. Топорик этот завсегда при воеводе был, как оберег. А вот в последнюю свою вылазку на врага не взял его воевода с собой. Так я тебе его дам, ты ведь с ним половчее управишься в случае чего…

— Чекан — это хорошо. Побъемся еще! А вот золото, брильянты в твоей шкатулке — это на том свете нам не понадобится, — усмехнулся Прошка, тут же приведя строки из Евангелия, которые часто повторял станичный голова Сусалов: — «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры подкапывают и крадут».

— Нет, братец, здесь лежит куда большая для меня драгоценность — послание батюшки воеводы к нашей матушке Евдокии Никитичне. Нельзя даже помыслить, чтобы сие послание попало в лапы нечистого…

— Тихо! — неожиданно прервал Ферапонта Прошка. — Упомянул нечистого, он тут как тут! Чертей во плоти целых пятеро…

Действительно, недалеко от беглецов прошли, гремя оружием, пятеро королевских наемников, все еще продолжавших рыскать по крепости в поисках живых защитников и хоть каких-нибудь ценностей.

— Пронесло, — переведя дух, перекрестился Ферапонт.

— Иди за мной и не отставай, — сказал Прошка, направляясь в ту сторону, где находилось кабацкое пепелище.

Через полчаса беглецы, воспользовавшись ночной темнотой, добрались до лесной опушки.

— Выбрались, — снова перекрестился Ферапонт, оглядываясь назад.

Вдали горел Сокол, освещая окрестности неверными отблесками пожаров.

— Как полыхает, — снова сказал Ферапонт, — будто погребальный костер…

— А вот и нет, — не согласился станичник. — Я вижу птицу сокола, которая превращается в сказочную птицу феникс. Гляди, как она огненными крылами машет! Вот-вот взовьется в небесную высь, чтобы навсегда остаться в памяти людей…

— Ну и выдумщик ты, Прошка! Такое придумать… А ведь и правда крылами машет, словно феникс…

Глава 7. Планы меняются

У короля Батория снова разболелся живот и потому его совершенно не обрадовал доклад маршалка Грифовского, возглавившего после гибели пана Ястребовского полк королевских гусар. А ведь в этом докладе говорилось о «блестящей победе над неприступной крепостью Сокол доблестных польских рыцарей».

— Точно так же мы возьмем на саблю саму Москву! — самоуверенно заявил пан Грифовский, у которого нос вместе с висячими усами очень напоминал клюв птицы-падальщика под названием гриф, которых король имел счастье видеть на рисунках, сделанных монахами-иезуитами в одной из римских католических библиотек.

— До Москвы еще далеко, — хмуро ответил король, — а живот у меня болит уже сейчас… Все вон! Позвать сюда эту франкскую бестию мэтра Делиже!

— Я уже здесь, ваше королевское величество, — поклонился Делиже, войдя в цветастый шатер монарха.

— Опять этот несносный Ла Форт не уследил за тем, чтобы я не переел за ужином. Это же очень вредно! Вот все вы такие франки, — попенял лекарю король Баторий. — Вам бы только деньги из моей казны хапать, да уплетать за обе щеки за моим столом…

— Ваше величество, выпейте эту чудодейственную микстуру, — наливая из пузырька в мензурку какое-то снадобье зеленого цвета, сказал Делиже.

— Сам пей! — потребовал Баторий, вспомнив о незавидной судьбе короля Франции Генриха Второго, подробности о похоронах которого совсем недавно поведал ему все тот же Ла Форт.

— Извольте, ваше величество, — снова поклонился лекарь. — Видите, я уже пью… Фу, ну и гадость! Простите, ваше величество! Это очень полезная микстура, настоенная на тринадцати травах, произрастающих на горных лугах.

— Ну, хорошо, — нехотя согласился король, принимая мензурку с микстурой из рук лекаря. — За здоровье короля Речи Посполитой! — сказал он и одним духом проглотил лекарство, после чего почмокал так, будто выпил драгоценное столетнее вино. — Вкус тонкий, хотя многовато горечи. Но в целом съедобно.

Через час король Стефан Баторий, отказавшись от завтрака, пожелал осмотреть «места боевой славы польского оружия». И первым делом пан Грифовский услужливо сопроводил его величество на холм, откуда еще вчера стреляла по Соколу орудийная батарея.

— Это все, что осталось от моей самой большой пушки? — поинтересовался король, с интересом разглядывая разорванное орудийное дуло.

— Здесь, на этом самом месте, произошло главное событие вчерашнего сражения, позволившего нашим славным воинам взять эту неприступную крепость, — велеречиво пояснил пан Грифовский. — При этом погибло много солдат с той и с другой стороны. Потери уже подсчитываются. Но крепость Сокол, гарнизон которой осмелился противостоять вашим смелым солдатам, пала. И так будет с каждой крепостью, каждым городом, кто только попробует противиться вам, ваша королевское величество!

— Жаль пушки, — не слушая спич пана Грифовского, задумчиво произнес Стефан Баторий. — Вот и доверяй после этого наемникам… Если бы не этот чертов Гансик, большая пушка продолжала бы радовать меня и нагонять страх на всех врагов Польши. Кстати, что сталось с мастером Гансом Штольцем?

— От него не осталось мокрого места, — ответил пан Грифовский.

— Что вы говорите? Мокрого места?.. Ай-яй-яй, как жалко пушки!..

— Остались целыми подручные Штольца, — напомнил подчаший Порский, находившийся в свите короля.

— Опять несносные франки? — сделав кислую мину на физиономии, спросил Баторий.

— Германцы, ваше величество, — поклонился подчаший.

— А зачем нам подручные? Нам нужны мастера. Найдутся другие. Пока есть золото в моей казне, мастера всегда найдутся. Всех подручных вон! Так что там с нашими потерями?

— Убитых шестьсот восемьдесят два человека, раненых — тысяча триста пятнадцать, — доложил пан Грифовский. — Это пока самые приблизительные подсчеты, ваше величество.

— Это много, — покачал головой король. — Это большие потери. Если за каждую крепостишку я буду платить такую огромную цену, то до Москвы доберемся только мы вдвоем с метром Делиже… Ха-ха-ха! — рассмеялся король противным дребезжащим голосом, которому вторила вся свита. — И то, если до этого я не познакомлю лекаря с палачом!.. Эй, кто там скачет на белом коне? На белом коне могу скакать только я! Скорее всего, это гонец, который собирается известить нас о подходе резервных сил из моего королевства…

Всадник в запыленной одежде, соскочивший со спины взмыленного жеребца, протиснулся сквозь свиту короля и низко поклонился Баторию.

— Я с дурными вестями, ваше величество, — сказал он. — Разрешите доложить.

— Нет, лучше отойдем подальше, а то тут кругом одни предатели, — король погрозил хлыстом своей свите.

Когда король и посланник спустились с холма, Баторий милостиво позволил вновь прибывшему говорить. Узнав, что никаких подкреплений в ближайшее время не прибудет из-за того, что на юге Речи Посполитой взбунтовалась чернь, Баторий впал в неистовство. Досталось от него и посланнику, и новому командиру гусар, и даже скромному подчашию — всех их король «наградил» ударами своего хлыста. После чего, немного поостыв, он заявил во всеуслышание:

— Мои доблестные воины, одержавшие славную победу над русской крепостью, возвращаются назад. Мы должны покарать наших врагов внутри Польши. А в новый поход на Московию мы отправимся позже. Пускай московиты трепещут в ожидании наших будущих блистательных побед!

С тем польское воинство и повернуло назад, покинув разграбленную и спаленную пограничную крепость, которая выполнила свое главное предназначение — насмерть стоять на защите земель русских. Сколько же их было таких вот крепостишек, по большей части канувших в лету неизвестными, отбивавших охоту у иноземных ворогов «гулять по Руси Великой с огнем и мечом»! Много их было. Но все они остались безвестными, а вот скромный Сокол почему-то запомнился…

* * *

Генрих-цапля и Толстый Фриц, позабытые-позаброшенные, сидели в крытой повозке мастера Штольца и вели невеселую беседу о своей дальнейшей судьбе.

— Без нашего мастера мы полное ничтожество, — со слезами на глазах говорил Генрих-цапля. — Что мы можем? Чего мы стоим?

— Не трави душу, Генрих! И без того тошно, — тяжело вздыхал Толстый Фриц. — Придется нам теперь возвращаться в родной фатерлянд и забыть о золотых россыпях и славе. Ничего, стану подмастерьем у магистратского кузнеца старины Фридриха, который давно меня к себе зазывал. А я занесся, возгордился, как же! Сам мастер Штольц дал мне работу…

— Нет, Фриц, — покачал головой Генрих. — Домой мы всегда успеем, а вот подороже продать секреты покойного Штольца — это в наших силах и возможностях.

— Да кому нужны те секреты? Одумайся, Генрих! Ты же видишь, король Баторий послал нас ко всем чертям. А ведь совсем недавно он к нам благоволил. Какое платье он подарил мне этой зимой! Если я заявлюсь в нем в родной городок, то сам бургомистр, не раздумывая, отдаст за меня единственную дочь Марту.

— Все это так, — почесывая плешь, задумчиво отвечал Генрих. — Но будет гораздо лучше, если ты заявишься к своему бургомистру с туго набитыми кошельками. Тогда уж Марта точно будет твоей. И мы эти деньги получим! Но для этого мы должны отыскать чертов «огненный камень», который спрятал отец мастера Штольца где-то здесь, в России.

— Ты с ума сошел, Генрих! — вскричал Фриц. — Где мы будем искать тот мифический камень? Может, его никогда и не существовало… К тому же Россия слишком большая страна для нас двоих. Это все равно, что искать иголку в стоге сена.

— Не скажи, — Генрих-цапля, по-птичьи склонив голову на бок, хитро улыбнулся. — Кое-что мне известно из того, что наш мастер хранил в строжайшем секрете. Однажды он, здорово напившись, сам проговорился. «Камень огня» спрятан в кабаке «Осетровый бок», сказал он. И находится он в одном из русских селений, которые называются Сокол, Соколово или Соколихино…»

— Ну и что? — пожал плечами Фриц. — Вот он Сокол перед нами, догорает. И где тут «Осетровый бок»?

— Я кое-что разузнал. В Соколе был какой-то кабак, но он сгорел во время нашего штурма, а вот хозяин кабака остался невредим. Его захватил в плен один француз по фамилии Сенкур, изрядная бестия, но с ним можно договориться… Так вот, дорогой Фриц, ты должен ценить и почитать меня до конца своей жизни. Почему? Да потому что я нашел этого Сенкура и договорился, что он продаст нам этого русского кабатчика за твои тридцать золотых.

— Почему это за мои?! — вскипел Толстый Фриц, у которого от возмущения затряслись все его немалые жировые отложения в теле.

— Ты знаешь, что я теперь без денег. Последние крохи я отослал моей любимой Гретхен, у которой должен родиться очередной маленький Генрих-цапля…

— Ну, конечно! Меня всегда поражало то, как это твоя женушка рожает чуть ли не каждый год новых «цыплят», когда ее муж отсутствует дома уже больше трех лет…

На это Генрих не нашел, что ответить и только развел руками.

— Эй ты, пройдоха! Как там тебя? Генрих! Выходи, я привел тебе своего пленника, — услышали подручные Штольца и тут же поспешили выскочить из крытого возка.

— Вот человек слова, — сказал Генрих, подходя к огромному французу без левого глаза и хлопая его по плечу. — Мы готовы купить твоего пленника. Ты просил тридцать золотых?..

— Ты знаешь, я продулся в кости этому негодяю Вольфу Живоглоту и потому мой пленник теперь подрос в цене, — сказал Сенкур, показывая на изможденного человека, которого предварительно привязал к дереву у повозки. — Так и быть, я уступлю вам его за сто золотых. Гоните деньги, господа!

— Мсье, вы рехнулись, — стал торговаться Генрих. — Посмотрите на этого хилого человека, который не стоит даже доброго плевка, не то, что таких денег.

— Ну, как желаете! Тогда я оставлю его себе.

Француз демонстративно повернулся спиной к германцам, собираясь уйти вместе с пленником, и в этом была его трагическая ошибка. Толстый Фриц, подняв с земли здоровенное полено, размахнулся и изо всех сил ударил наемника по башке, проговорив:

— Зачем тратиться на такие пустяки. Этот одноглазый тип должен радоваться, что я ударил его всего один раз. После второго раза его корыстная душа уже отправилась бы прямо в ад.

— Я не знал, что ты умеешь так славно бить, — деланно обрадовался Генрих, обойдя вокруг лежавшего на земле Сенкура. — Ты его точно не убил? Нет? Ладно. Заберем этого русского и поскорее уберемся отсюда куда подальше, пока этот чертов француз не пришел в себя и не позвал на помощь своих дружков. Со всем полком королевских наемников не справиться даже тебе, мой дорогой Фриц…

* * *

…Кузьма Окороков, из-за которого разгорелись такие страсти, пришел в себе только часа через два, когда повозка подручных мастера Штольца была уже далеко от страшного Сенкура, ограбившего его кабачок и задавшую ему самому хорошую трепку, после которой Кузьма потерял несколько зубов и представление о том, где и с кем он находится. Только добрая порция шнапса, влитого ему в глотку Генрихом-цаплей, немного примирила его с действительностью.

— Где это я? — спросил кабатчик, удивленно тараща глаза на двоих германцев, подгонявших пару коней в упряжке.

— В раю, — усмехнулся Генрих, умевший изъясняться по-русски довольно сносно.

— Дайте еще выпить и я в это окончательно поверю, — попросил кабатчик.

— Потом, — пообещал Генрих, — сначала ты скажешь нам, как назывался твой кабак.

— Не помню, — помотав головой, проговорил Кузьма.

— Случайно не «Осетровый бок»?

— Очень может быть… Хотя нет! — засомневался кабатчик. — Дай выпить и я вспомню.

— Пей, черт с тобой! — передавая вторую фляжку со шнапсом кабатчику, произнес Генрих.

Выпив содержимое второй фляжки до последней капли, Кузьма благодарно икнул, а потом проговорил заплетающимся языком:

— Вспомнил! Мой кабак никак не назывался. Да и зачем его называть, когда он был единственным в крепости… Ик!

— Я его убью, — тяжело вздохнув, сказал Генрих Фрицу на своем языке, чтобы кабатчик его не понял. — Это не тот, кто нам нужен.

А Кузьма продолжал размышлять вслух:

— Вы что-то спрашивали об «Осетровом боке»? Я знаю, где находится этот кабак. Он гораздо хуже моего и приносит меньший барыш, но…

— Какого дьявола?! — взревел Генрих. — Ты знаешь, где находится «Осетровый бок»?!

— А то! — пьяно осклабился Окороков. — Он находится рядом с Соколово… Это все прямо и прямо, а потом направо. Я вам укажу дорогу… Вы такие хорошие люди! Погоняй! — крикнул Кузьма и упал на дно повозки. Его сморил пьяный сон.

— Кажется, мы не прогадали, дорогой друг! — обрадованно вскричал Генрих по-немецки. — Этот тот человек, который нам нужен.

— Майн гот! — только и ответил Толстый Фриц, воздев очи долу и перекрестившись двоеперстно.

А Генрих-цапля подумал: «Соколово… Что же это получается? В этой стране все селения называются так же, как взятая поляками крепость?.. Право же, это не к добру!»

Глава 8. Печаль и радость рядом ходят

Евдокия Никитична рожала в сиреневую круговерть. Маялась она долго и мучительно, а разрешилась от бремени в одночасье, и в этом помогла ей многоопытная деревенская повитуха бабка Марфа — заезжим «иносранным кровопускателям» Евдокия Никитична не доверилась. Бабка Марфа, не послушавшись уговора дворовой челяди, прознавшей от возвернувшегося с порубежья Ферапонта о кончине батюшки Бориса Васильевича и теперь всячески остерегавшей повитуху сообщать о том роженице, все же поведала «бедолажке», как называла всех баб на сносях, сущую правду. Она даже «зачитала» мученице письмо мужа — последнее прости-прощай любимой жене, хотя и была неграмотной, просто слышала, как то послание читал вслух домоуправитель Епифан, и затвердила его наизусть.

Так вот, после этого письма матушка и опросталась, буквально в пять минут. И вышел у нее крупный такой мальчонка, копия своего батюшки, крикливый да непоседливый. А главное оба-два живые остались — и мать и дитя. Дал Господь счастье сразу после несчастья. Да такое ведь в жизни часто бывает.

Ну, а Мишаня, как назвали богатыря, рос да рос и вырос наконец до любопытного ко всему божьему миру отрока. Тогда-то и забегали-забеспокоились мальчонкины мамки да няньки, да и как не забегать, если заменил их всех скопом «отставной козы барабанщик» однорукий дядька Семен — солдат, дослужившийся в государеве воинстве до чина десятника, да вот под конец службы не уберегшийся от вражьей пули.

Наставлял Семен Мишаню так же, как учил стрелецкий молодняк в подчиненном десятке, поэтому воспитанник его довольно скоро овладел мечом да бердышом, а уж стрелял из пистоли так, что птицу влет сшибал. Молодчик был…

И потом, когда пришла пора применить воинскую науку в деле, во все дни взрослой жизни своей, Шеин «…исполнен был мужественным духом и часто вспоминал отважную смерть отца своего, павшего при взятии Сокола в царствование короля Стефана». Так-то вот! А знаете, кто оставил нам подобное свидетельство? Исконный враг гетман Жолкевский, проигравший главному воеводе Михаилу Шеину битву за Смоленск в 1609 году. А перед этим была другая битва с войсками Лжедмитрия Первого под Добрыничами, что совсем рядом с селением Соколово. Кровопролитное было сражение! Но об этом уже в следующей части.

Часть вторая. Вестник победы

Глава 1. Смертельные игры

Писарь по прозвищу Культяпый не в меру гордился тем, что считал себя человеком чрезвычайно хитрым и пронырливым, просто созданным для сбора «цветов удовольствий» в саду жизни, а все остальные людишки — это так, мошки мерзопакостные, которых можно прихлопнуть одной левой, и ничего за это не будет. Но в последние дни он несколько поумнел и даже стал опасаться за свое драгоценное здоровье. И все из-за треклятого головы сторожевой службы Прохора Безверхого, ни дна ему ни покрышки, который умудрился выследить его, удачливого писаря главного воеводы порубежной крепости Мценск, и, напугав до смерти, повел через него свою темную игру, смысла которой Культяпый не смог уразуметь до сей поры.

Вот и в это теплое утро ранней осени 1604 года от Рождества Христова Культяпый должен был встретиться со Страшным Татарином, как прозвал он крымчака-шпиона еще в первую их встречу, когда передавал этому нехристю поганому о том, что делалось в крепости и ее окрестностях под руководством старого воеводы окольничего Гречишина, а теперь вот собирался донести и о делах нового воеводы окольничего Михаила Шеина, прибывшего совсем недавно из самой Москвы. Но раньше за каждое сказанное слово Страшный Татарин отплачивал Культяпому золотом, а теперь что-то перестал, видно, понял, поганец, зачем платить, когда за то же самое можно и не платить вовсе. А может, догадываться стал, что Культяпый вместе с Безверхим водят татарскую хабаргири[1] за нос…

Крымчаки прискакали на взмыленных конях на то место у лесной речушки, где было заранее оговорено, там еще огромный дуб стоял, которому было больше ста лет. Татар прискакало около десятка, и все держались на конях так, словно на их спинах родились и выросли. Да так оно, по сути, и было. Не слезая с коней, крымчаки устроили вокруг Культяпого хоровод, помахали для острастки у него над головой плетками-камчами, а потом, разомкнув круг, впустили в него двоих начальников, уже спрыгнувших с коней. Один из них был Страшный Татарин, от холодных глаз которого Культяпого всегда бросало то в жар, то в холод. Такими глазами мог обладать только прирожденный убийца. Второго начальника писарь поначалу хорошенько и не разглядел, поскольку тот по самые уши закутался в кушак.

— Сколько сейчас воинов у твоего воеводы? — быстро спросил по-русски Страшный Татарин.

— Их стало на две сотни больше, — соврал Культяпый и при этом даже глазом не моргнул. — А на днях в крепость прибудет еще подкрепление из Тулы, а может, и из самой Москвы. Город наш важный…

— Пушки еще привезли? — снова спросил татарский лазутчик.

— Пока при своих, но будут новые…

— А ты не врешь, кафир? — засомневался Страшный Татарин. — Знаешь, что мы делаем с теми, кто смеет нам врать? Покажи, Качук!

Тут же один из всадников выхватил из мешка чью-то волосатую окровавленную голову и, как мячик, перебросил ее начальнику. Ловко поймав жуткий трофей, Страшный Татарин небрежно швырнул его под ноги Культяпого, которого затрясло как при лихоманке.

— Видишь? Твоя дурная голова тоже соскочет с плеч! Раз!..

Изверг выхватил кривую саблю и, взмахнув, вжикнул клинком над самой головой писаря, рухнувшего со страху на колени.

— Не убивай его, — приказал второй начальник, который говорил по-русски еще лучше первого. — Мы проверим каждое слово этого человека и заплатим столько, насколько его слова будут правдивы.

Культяпый благодарно глянул на незнакомца, рассмотрев при этом большое черное пятно на левой щеке, показавшееся из-за кушака.

— Пока живи, — позволил крымчак с черным пятном на лице. — Наши люди тебя найдут, когда понадобится…

«На этот раз пронесло, — перевел дух Культяпый, наблюдая за тем, как татарские башибузуки скрываются за поворотом реки, текущей в сторону крепости. — А денег снова не дали, проклятые нехристи!..»

Но успокаиваться ему было рано. Через несколько мгновений его снова со всех сторон окружили всадники. На этот раз это были не татары, а станичники из сторожевой службы. Да только для Культяпого теперь было все едино — что свои, что чужие. Он был сам по себе и себе на уме.

— Александр был храбр, да от худого умре… — с болью в голосе произнес худощавый седовласый человек с опущенными книзу усами, бережно поднявший отсеченную человеческую голову. — Клянусь, друже, что крымчаки еще страшно поплатятся за твою погибель!

Передав голову одному из станичников, Прохор Безверхий, а это был он, обратил гневный взор на предателя Культяпого.

— Говори, пес смердячий, что поведали тебе наши враги крымчаки!

— Они будут проверять мои слова о подходе к крепости большой силы, — заискивающе заглядывая в глаза Безверхому, проговорил Культяпый.

— Не поверили тебе? И правильно. Я б такой собаке тоже не поверил, но аминем беса не отбудешь. Будем уповать на помощь Господнею. А тебя, писарь, я передам в руки твоего начальника Шеина. Пусть сам решает судьбу такой мрази, как ты…

«Значит, еще поживу, — удовлетворенно подумал Культяпый. — С молодым воеводой всегда можно договориться, ведь не даром ему обо мне распинался старый воевода, как о самом лучшем писаре во всем уезде. За это, правда, пришлось хорошо ему заплатить…»

* * *

Главный воевода порубежной крепости Мценск, стоявшей на опасном для Москвы татарском шляхе, взобрался на самую высокую башню и смотрел на пылающий шар заходящего солнца. Высокого роста, широкоплечий молодец двадцати пяти лет отроду с обветренным и загорелым лицом, выдававшим в нем служилого дворянина, проводившего большую часть жизни под открытым небом, внешне разительно отличался от нежных отпрысков благородных фамилий, получавших чины и звания в непосредственной близости от царской персоны.

Он смотрел вдаль, но видел не леса и поля, а ту картину, что рисовалась перед его внутренним взором. Он «видел» устье небольшой речушки, впадавшей в огромную реку, больше похожую на море, поскольку другого берега было не видно. Только вода и небо. А еще огромное воспаленное солнце, окунавшее свой лик в прохладные бездны великой русской реки, на берегах которой он родился и где прошли его младые годы. «Отныне так будет всегда, — поклялся перед самим собой молодой воевода Михаил Шеин, — во времена утрат и потерь я буду видеть себя юным и непорочным, аки ангел Господень, каким был много лет назад, когда стоял на лесном обрыве и смотрел на Волгу, будто паря над суетой бытия. Только это дает ощущение правды и прибавляет сил…»

От размышлений воеводу отвлек небольшой отряд всадников, отделившихся от кромки леса и направившихся к воротам крепости.

— К нам гости! — предупредил Шеин охрану.

— То господин голова станичной службы со станичниками, — ответил стрелецкий десятник по фамилии Скоромный.

— Так пропустите его, — распорядился воевода.

Спустившись к открытым воротам, Шеин сразу увидел то, что его просто взбесило. Станичники привезли связанного по рукам и ногам писаря Культяпого.

— Как такое понимать? — встретил он Безверхого недовольным тоном. — Без моего на то ведома и соизволения вы позволили себе самоуправство. Немедленно развязать писаря!..

— Обожди развязывать, — перебил Безверхий молодого начальника, бодро спрыгивая с коня. — Попался этот писаришка на гнусном предательстве. Он встречался с крымчаками и передавал им тайные сведения…

— Не верю! Об этом человеке у меня самые положительные отзывы…

— А ваш батюшка, царствие ему небесное, больше доверял нам, станичникам. Помнится, под стенами Сокола… — хитро заговорил Безверхий.

— Что?.. Погоди… — остановил его воевода. — Ты знавал моего батюшку? Так ты Прохор… Не может быть! Прошка Безверхий! Тот самый ловкач и удалец из станичной службы! Ну как же. Про тебя мне наш слуга Ферапонт все уши прожужжал. Так это ты служил под началом моего батюшки в Соколе? У тебя должен быть его топорик…

— Было дело, да тому уж многие года миновали. Дослужился вот до чина станичного головы, о чем никогда и не мечтал… И то слава Богу! Кто не желает большой власти, на того не приходят и напасти. А топорик… Ах да, чекан! Он всегда при мне. Вот он, оберег воеводы Шеина. Теперь он твой, молодой воевода. Пусть будет у тебя, как память об отце.

— Нам есть о чем поговорить, — несказанно обрадовался Шеин, принимая бесценный для него дар.

— Поговорим. Отчего не поговорить? Только покрепче заприте Культяпого, да татарских гостей, что под видом купцов в крепость так и шастают, более не пускайте. А торговать они и в посаде могут, не велики птицы… Шпионы они все, одним словом!

* * *

…Главный хабаргири в тот же осенний вечер стал свидетелем того, как во Мценск прибыл большой отряд с четырьмя большими пушками.

— Я узнал человека, который ехал впереди отряда, — почтительно произнес Страшный Татарин.

— Кто он? — заинтересовался человек с черным пятном на лице.

— Это брат царя урусов Годуна по имени Семен. Он пользуется безграничным доверием своего родича царя Бориски и негласно руководит Тайным и Разбойным приказами.

— Я узнал все, что хотел, — удовлетворенно кивнул человек с черным пятном. — Мы можем возвращаться в ставку хана Казы-Гирея.

Глава 2. Нити заговора

Крымский хан Казы-Гирей наслаждался обществом полуобнаженных гурий из своего гарема с раннего утра до полудня. Потом, совершив омовение в зеленых искристых морских волнах, удобно улегся на песчаном берегу под покровом балдахина и, любуясь на свой Бахчисарайский дворец на возвышенности, вызвал главного хабаргири.

— Дарик, — расслабленно произнес хан, взирая на склонившегося в глубоком поклоне человека с черным пятном на щеке, — я готов слушать твои сказки. Ты же знаешь, что после войны и моих гибкотелых белоперсих гурий, больше всего в этом мире обмана и воровства я люблю твои сказки, которые очень напоминают мне истории из «Тысячи и одной ночи».

— На чем я остановился в прошлый раз? — спросил Дарик, располагаясь на ковре перед ложем Казы-Гирея, покуривавшего кальян.

— Ты поведал мне историю похождений сиятельного владыки Блистательной Порты — Турции, который получил большой пешкеш от неверных за то, чтобы уговорить некий верноподданный народ за морем на поход против урусов.

— Совершенно верно, мой господин, — улыбнулся Дарик. — И тот самый «пешкеш», очень правильно произнесенное вами слово по-персидски, или «бакшиш», как сказал бы я по-татарски, а в общем просто подарок, был настолько драгоценным, что сиятельный сразу же послал к правителю того верноподданного народа за морем своего визиря, который и посетил…

— Да, этот хитрый посланец был у меня вчера, — зевая, проговорил Казы-Гирей. — Он хотел, чтобы я собрал свою орду и напал на Москву…

— При этом сиятельный поручил передать тому правителю подарок в виде трех больших алмазов. А сам получил от иезуитов, как они в тайне себя называют, маленькую золотую корону, украшенную доброй сотней брильянтов и самоцветов.

— Каков хитрец!.. — привстав на подушках, хотел возмутиться хан, но сил на это после гурий и купания уже не осталось. — Мне это порождение ехидны и шакала передал всего один алмаз. Да и тот, ну очень маленький… Где этот шайтан в одеждах визиря?.. — Хан все же встал на ноги и в изнеможении потряс кулаком.

— Посол из Блистательной Порты уплыл на своей галере еще ночью, — ответил Кады-аскер, возглавлявший ханских телохранителей.

— Вот, пожалуйста! Кругом одни обманщики… — пожаловался Казы-Гирей своему хабаргири, снова падая на удобное ложе из ковров и подушек. — И что было дальше в твоей грустной сказке?

— А дальше, мой господин, в ханский дворец постучались два очень богатых купца. Точнее, купец был один, а другой был его слуга. Они попросили соизволения предстать пред ясны очи великого хана…

— Ишь чего захотели? — ухмыльнулся Казы-Гирей. — Я и сам-то к себе не всегда могу попасть…

— И эти недостойные избрали самый быстрый путь, посетив сначала кое-кого из карача — татарской знати.

— Ох, уж эти мне карача! — вздохнул Казы-Гирей, переворачиваясь со спины на бок. — Когда-нибудь я этой карача сделаю карачун — смертную казнь.

— Так вот, главный купец по имени Болислав Спенсерка… — продолжал Дарик.

— Как ты сказал? Боль… Спен?.. — не понял хан. — Какое варварское прозвище!

— Второй же по имени Прозитино…

— Это я знаю! Это от латинского «прозит». Так неверные вскрикивают перед тем, как влить в себя запрещенные Аллахом зелья… Эй, принесите нам хмельной бузы, а то у меня и у моего Дарика пересохло в горле.

Выпив по глотку татарского пива, оба собеседника помолчали, собираясь с мыслями.

— И вот представители карача того заморского народа, — опять заговорил главный ханский разведчик, — получив подарки, отвели богатых гостей к главному телохранителю хана. Он, получив подарок, отвел гостей к юному калге — наследнику хана. Тот в свою очередь…

— Тоже получил подарок! — не выдержал хан. — Что за сказка? В ней все получают подарки. Одному бедному хану ничего не досталось. Так не годится. Эй, Кады-аскер!

— Слушаю, мой господин, — упав на колени перед ханом, сказал главный телохранитель.

— Тебе никогда не попасть в джанет — наш мусульманский рай, — медленно произнес хан, смакуя каждое слово, будто это были глотки прохладного шербета. — Получать подарки и не делиться со своим властелином — это большой грех. Либо ты прямо сейчас принесешь мне все, что получил от неверных, либо…

— Слушаю и повинуюсь! — Кады-аскер стал задом отползать от ханского ложа.

— Не спеши, — остановил его Казы-Гирей. — Это еще не все. Ты соберешь все подарки у карача и калги. Теперь можешь отползать, змей!

Выпив бузы и затянувшись дымком из кальяна, хан разрешил продолжать «дозволенные речи».

— И тогда хан соблаговолил принять этих недостойных купцов, — произнес главный разведчик.

— Да? Вот этого я не помню… — покачал головой хан.

— Они поднесли драгоценные дары — все, что оставалось в их переметных сумах…

— Вот это очень мудро с их стороны!

— И попросили хана о ничтожной услуге — страшно отомстить урусам за то, что те не позволили им торговать в городе Мценске и других малых и больших городах Московии.

— Интере-есно, — протянул хан. — Ты уверен, что они просили хана именно об этом?

— Уверен, мой господин.

— И что я ответил?

— Хан им отказал в этой просьбе, сказав, что в порубежных крепостях урусов скопилось слишком много воинов и пушек. Они только и ждут того момента, когда доблестные стрелки — тюфанджи и наемники-сейманы нападут на Московию. В результате мы с урусами сделаем друг другу карачун, а потом туда прискачут неверные из Ляхистана или Польши, как называют ту державу московиты, и будут владеть всеми землями и богатствами.

— Я так и сказал? Какой я мудрый! — почмокал хан в полном удовольствии. — А какие хитрые эти купцы! Так ты говоришь, хан отобрал у них все подарки, оставив им только собственную шкуру?

— Можно и так, — ухмыльнувшись, ответил Дарик. — Это очень подлые люди. Им нельзя верить. Когда они думают, что остались одни в своем гостевом шатре, то слуга по имени Прозитино начинает колотить своего хозяина по имени Болислав Спенсерка руками и ногами. При этом он гневно вопит, что отправит его «к чертям собачьим на костер», как только они возвратятся в свой монастырь.

— Ну вот! Я же говорил, что у них очень опасные имена. Одним словом псы, а у псов и повадки собачьи — так гласит старая персидская поговорка.

— Да, мой господин, как вы уже догадались, это были иезуиты…

В этот момент под балдахин на берегу моря заскочил взмыленный начальник телохранителей, за которым двое здоровяков тащили огромные мешки с ценностями.

— Это ты, Кады-аскер? Что ты можешь сказать в свое оправдание? Ты ведь прервал сказку Дарика на самом захватывающем месте…

— Я принес все дары неверных, только… — опять бухнулся на колени Кады-аскер.

— Что «только»? — грозно спросил Казы-Гирей.

— Только калга — ваш сын отказался отдать бакшиш в ваши милостивые руки. Он напомнил, что ему скоро исполняется десять лет. Хан обещал сделать ему дорогой подарок по такому случаю. Калга сказал, что хан может больше ничего не дарить. Пусть считает, что он уже сделал ему подарок, оставив купеческий бакшиш, в котором много всяких игрушек-безделушек из презренного желтого металла.

— Какой мудрый у меня растет наследник, — восхитился хан. — Пусть будет, как он хочет. А теперь отнеси эти мешки во дворец — я потом подробнее проверю подарки, оставшись в одиночестве. Да, и не забудь отобрать у «купцов» все, что у них осталось. Отнесешь все туда же. И смотри у меня, змей!..

…Когда воины хана покинули гостевой шатер, где ожидали визита к Казы-Гирею «купцы», забрав у них все, что могло представлять хоть какую-то ценность, иезуит Прозитино, рядившийся до того в одежды купеческого слуги, понял, что притворяться больше не имеет смысла, и устроил настоящее «аутодафе». Сначала он хорошенько избил «хозяина Спенсерку», а затем поджёг шатер. Позже, немного успокоившись, Прозитино сказал:

— Поскольку здесь наша миссия оказалась неудачной, мы отправляемся ко двору короля польского Сигизмунда. Там мы продолжим наше святое дело, которое благословил сам папа Римский. Я думаю, что поляков будет легче натравить на московитов. И еще мы должны будем посетить саму Москву, чтобы там помочь нашим единомышленникам в борьбе против царя Годунова. У нас для этого еще найдутся силы и средства…

Глава 3. Годунов — брат Годунова

Генрих-цапля постарел и облысел. Видно было, что двадцать шесть лет, прошедшие со времени гибели мастера Штольца, которому верно служили и сам Генрих и его более молодой приятель Толстый Фриц, даром не прошли. Теперь лысину Генриха постоянно украшал предмет грубых насмешек Толстого Фрица, которому было уже далеко за сорок, но он, несмотря на то, что стал еще толще, не утратил глупости — главной, как считал пятидесятилетний Генрих, положительной черты его скверного характера.

В порубежную крепость Мценск бывших подмастерьев Штольца привез ни кто-нибудь, а сам всемогущий Семен Годунов, которому двое германцев были представлены их соотечественниками, находившимися на русской службе, как «знатоки пушечного боя и мастера пушечного же наряда да зелья». Вот брат царя Бориса и взял их с собой в поездку по крепостям для того, чтобы Ганс-цапля и Толстый Фриц могли продемонстрировать свои изобретения в «условиях, близких к боевым».

И сам царь, и вся придворная знать полагали, что Семен Годунов занят важными разъездами с целью изучения возможностей порубежных крепостей по отражению нападений противника. И только сам Семен точно знал, куда и зачем он отправился. Ему нужна была одна-единственная крепость, называвшаяся Мценск. Почему? Именно об этом и говорили между собой в день приезда протеже «великого брата невеликого царя» Генрих и Фриц, сидя в лучшей корчме Мценска, где они собирались столоваться и ночевать.

— Однажды я видел княжну, что покорила сердце нашего достойного покровителя, — говорил Толстый Фриц по-немецки, уплетая за обе щеки стерляжью ушицу и заедая ее пирогами с потрохами.

— И какова из себя та прелестница? — Лысый Генрих, которого теперь так называли гораздо чаще, задал этот вопрос только для того, чтобы поддержать разговор, поскольку «прелестный пол» уже давно не занимал его мыслей.

— Она чем-то напоминает твою Гретхен в молодости. Стан!.. Грудь!.. Маленькая головка, как у серой мышки… — не смог отыскать более красивых слов для описания внешности молоденькой симпатии Семена Годунова Толстый Фриц.

«Значит, стерва», — сразу догадался Лысый Генрих, тщательно пережевывая оставшимися зубами кусок ветчины.

— А кухня здесь очень приличная… Откуда что берется? Непонятная Русь… У них третий год неурожаи, крестьяне бедствуют и голодают. Говорят, всех кошек и собак на мясо пустили… А здесь ешь — не хочу! — произнес он вслух.

— Это да-а, — довольным тоном протянул Толстый Фриц, почесывая набитый под завязку живот под кафтаном. — Наверное, хозяин этого заведения специально приготовился к визиту нашего русского хозяина. Все же брат царя! Но княжна… Она такая!.. А наш уважаемый русский хозяин такой…

— Тут ты, конечно, прав, — с полуслова понял своего приятеля Генрих. — Наш русский хозяин красотой и статью не вышел, тут слов нет. А вот местный воевода, которого зовут Михаил Шеин, просто красавчик по сравнению с ним. А Семен Годунов кособок да кривоног… А лицо у него все в бороде, только одни глаза из-за волосьев выпучены. Одно слово черт, не к обеду будь сказано…

— Я слышал, что княжна проживает где-то рядом с Мценском. Точнее у ее отца где-то здесь родовое поместье. Тут они живут летом, а на зиму уезжают в Москву…

— Точно, — подтвердил Генрих, запивая съеденное добрым глотком пива. — Зиму семейство проводит в стольном граде Москве, у них там дом в Замоскворечье. Наверное, Семен решил покрасоваться перед княжной, а заодно проводить ее до Москвы, чтобы никто не украл.

— Да, у Годунова сильная охрана, а здесь, в России, это необходимая мера безопасности, — подняв вверх жирный палец, наставительно произнес Фриц. — Тут же кругом одни разбойники. Помнишь, как в наш прошлый приезд в Россию, когда еще был жив мастер Штольц, мы попали в скверную историю, связанную с разбойниками?..

— Нет, это было уже после гибели мастера у стен крепости Сокол. А разбойников навел на нас проклятый кабатчик Кузька Окороков. Он пообещал привезти нас к кабаку «Осетровый бок» в городе Соколово, а сам, сволочь, обманул.

— Как же! Нас тогда обобрали до нитки. Хорошо, что живыми выпустили! — От грустных воспоминаний о былом у Толстого Фрица даже слезы на глазах навернулись.

— Мы с тобой так и не смогли найти «камень огня», который спрятал где-то в Соколове отец мастера Штольца. Если бы этот камень попал в наши руки, мы бы сотворили такую адскую смесь, что о нас узнали бы во всех царствах-государствах. Государи этих стран в очередь бы к нам записывались, чтобы заполучить в свои пушечные погреба наше зелье. Тогда, дорогой друг, мы бы купались в золоте и славе. Но увы! Проклятый кабатчик! Хорошо, что он околел…

— Да, эта свинья Окороков на радостях, что сумел заманить нас в разбойничье логово, так нажрался, что его хватил удар. Он получил достойное наказание за свои гнусные делишки, — сказал Толстый Фриц.

— Вернулись в фатерлянд мы с тобой с пустыми карманами. Даже одежды хорошей не имели. Поэтому бургомистр твоего родного городка так и не выдал за тебя свою красавицу дочь.

— И не говори! — тяжело вздохнул Фриц. — Это стало самой большой трагедией в моей личной жизни…

— Остался ты холостяком. Одинокий неухоженный Фриц!.. Но в этом, знаешь ли, есть свои несомненные преимущества…

— И одно из них, что любимая женушка не принесет в подоле очередного «птенчика» пока мужа нет дома. Хре-хре-хре! — залился противным хрюкающим смехом Фриц, от чего его брюхо заходило ходуном, будто хотело извергнуть наружу все, что он съел и выпил за свою жизнь.

— Ну и дурак же ты, Фриц! — поморщился Генрих. — У меня двенадцать детей, и всех их я люблю, как родных…

— Правда, большинство из них очень похожи на твоего соседа ювелира Блюменталя, у них такие же носы крючком и черные кудрявые волосики… Хре-хре-хре!

— Ничего, — пообещал Лысый Генрих, — когда мы отыщем «камень огня» и заработаем кучу денег, я, так и быть, отдам за тебя замуж одну из своих славных дочурок, у которой очаровательный носик крючком… Уж она-то сделает из тебя стройного господина. Будешь поститься каждый божий день…

Это предложение заставило Толстого Фрица заткнуться и надолго задуматься о своем ужасном будущем.

— Ладно, дорогой друг, — наконец выдавил он из себя, — бери свой чертов парик, который съехал тебе на нос, и пошли дрыхнуть. Утром нас ждут великие дела. Мы покажем нашему русскому господину, что значит хороший пушечный выстрел!

Утром Лысый Генрих поднял напарника ни свет ни заря.

— Поднимайся, соня, — сказал он. — А то проспишь самое важное. Русские пушкари уже установили наши орудия на крепостной стене и навели их на цель. Осталось только забить в дула наши тайные заряды и от цели не останется ничего…

— Что за цель? — быстро одеваясь, спросил Толстый Фриц.

— Какие-то грязные сараи, расположенные недалеко от дороги, ведущей к крепостным воротам.

— Чудесно. Сейчас мы в них попадем, — пообещал Толстый Фриц, не попадая ногой в штанину.

На стенах крепости в ожидании «необычайной пушечной пальбы» уже собралось довольно много зрителей, среди которых преобладали местные жители и служилые люди из стрелецкого пятисотенного войска, составлявшего гарнизон Мценска.

На башне, с которой был самый хороший обзор окрестностей, разместился Семен Годунов и его приближенные. Все они заждались невиданного зрелища и выражали явное нетерпение тем, что то и дело гоняли посыльных, чтобы те передали указания ускорить начало стрельб.

Даже сам воевода Шеин спустился с башни вниз и подгонял орудийную прислугу, таскавшую тяжелые заряды к пушкам.

Наконец все было готово, и Годунов махнул белым платком с башни. Залп из четырех орудий, раздавшийся после этого, сначала только оглушил зрителей, а уж потом заставил их чихать и кашлять от едкого удушливого дыма, закрывшего весь обзор. Когда же ядовитый дым немного рассеялся, то Семен Годунов с башни, а затем и воевода Шеин с крепостной стены одновременно разглядели ужасающие результаты выстрелов, разрушивших сараи до основания. Но это было не самое главное. Одна из пушек, в которой оказался чересчур большой заряд, забросило ядро далеко за посад, угодившее в одну из тяжело груженных повозок, тащившихся в этот момент по дороге. От повозки, разумеется, ничего не осталось, но это было бы еще полбеды. Гораздо большее несчастье произошло с каретой хозяина этих повозок. Шестерка лошадей, запряженных в карету цугом, перепугалась от выстрелов и стремительно понесла к видневшейся вдали ленте реки.

Первым понял о смертельной опасности, угрожавшей хозяевам кареты, воевода Шеин. Он, со свойственной ему решительностью, вскочил на коня, подведенного под уздцы слугой, и помчался наперерез взбесившейся шестерке лошадей. Догнал их он через несколько минут, но эти минуты растянулись для хозяев кареты на мучительно долгие часы, когда они ожидали неминуемой гибели.

Поравнявшись с первой парой лошадей, воевода ловко сиганул со спины своего скакуна на пегую лошадку из упряжки. Мгновение-другое и вся упряжка, подчиняясь властной руке умелого наездника, отвернула от опасного речного обрыва в сторону, не доехав какие-то считанные сажени. Затем лошади и вовсе встали, тяжело поводя боками и нервно всхрапывая.

Соскочив с чужой лошади, воевода Шеин заспешил к карете, из которой ни живы ни мертвы медленно выбирались хозяева — видный мужчина в годах и совсем еще юная девушка с ангельским личиком.

«Да это же князь Мстиславский! — узнал в пострадавшем видного царского сановника и военачальника Шеин. — А это, скорее всего, его дочь Варвара. А ведь хороша! Таких больших прекрасных глаз я во веки не видывал…»

И действительно, княжна Варвара, несмотря на бледность от недавнего испуга, выглядела прелестно. Да и какая уважающая себя барышня не почувствует себя совсем хорошо, когда на нее смотрит влюбленным взглядом «принц из ее сновидений», ни больше ни меньше.

— Батюшка, — томно спросила она у отца, — это и есть наш спаситель? Без него нам пришлось бы очень плохо, правда?

— Я князь Мстиславский, — горделиво произнес отец Варвары, стараясь незаметно прикрыть порванный камзол на самом видном месте. — Как ваше имя, доблестный герой?

— Михаил Шеин — воевода Мценска, — представился «принц», отвесив уважительный поклон.

— Доблестное имя! Счастлив буду видеть вас в моем московском доме. Я никогда не забываю тех, кто помог мне или членам моей семьи. Будьте надежны! А кто же это осмелился стрелять по нам из пушек? — нахмурился князь, но тут же его лицо расплылось в почтительной улыбке. Он увидел подъезжавших всадников и в переднем узнал всемогущего брата царя Годунова. — Какая неожиданная встреча! — сказал он, кланяясь Годунову, который даже не соизволил слезть с коня.

— Князь Мстиславский! — воскликнул Годунов, хитро прищурившись. — Как это вы здесь оказались? Вдали от царского двора…

— У меня здесь, извольте видеть, поместье, — пояснил князь. — Мы как раз переезжаем в Москву…

— Чудесно, чудесно, — хмурясь, пропустил слова князя мимо ушей брат царя, обративший внимание на то, какими нежными взглядами одаривали друг друга княжна Варвара и воевода Шеин. — Главное, что никто не пострадал. А я готов отвезти вас и вашу дочь прямо в Москву. Все свои дела в Мценске я закончил…

— Буду чрезвычайно признателен за вашу любезность, — отвесив поклон, сказал князь.

— Тогда в путь! — приказал брат царя, махнув рукой в сторону Москвы. — Нам туда, а вам, воевода Шеин, сюда! — При этом он указал на крепостные стены.

Молодой воевода еще долго стоял у реки, словно пригвожденный к месту, глядя в ту сторону, где скрылась за клубами дорожной пыли кавалькада, увозившая самое теперь дорогое для него существо на свете — Варвару Мстиславскую.

Глава 4. Дорога на Добрыничи

То было каким-то наваждением. Образ княжны Варвары больше не покидал воеводу Шеина ни днем ни ночью. В мечтах своих Михаил видел смеющуюся княжну в белых нарядах, кружащейся в центре хоровода простых деревенских девушек, державших в руках венки из подснежников и почему-то ромашек. Оказаться в венках вместе эти цветы могли только в ушибленном воображении влюбленного. А еще слышал воевода в ночную пору перезвон колоколов и никак не мог разобрать — благовест это или набат…

Аккурат на Рождество Христово главный воевода Мценска заполучил царскую грамоту, доставленную важным чином из стольного града Москвы, что само по себе заявляло о значительной ценности послания. И действительно, в грамоте черным по белому предписывалось воеводе Мценска, собрав ратников в городе и окрестностях, незамедлительно двигаться на соединение с московским войском, которым командовали князья Федор Мстиславский и Василий Шуйский. Ратникам полагалось следовать через Орел и Брянск к селению Добрыничи, перекрыв дорогу от Севска.

«Значит, решился все же царь-государь на достойный отпор супостату Гришке Отрепьеву, — подумалось Шеину. — Стало быть, не зря станичный голова Безверхий еще раньше отправился к Добрыничам со своими людьми, сказав секретно, что должен пополнить сторожевой полк в тех краях. Чую, быть большому сражению!»

Придаваться любовным мечтаниям больше у воеводы не было никакой возможности. Собрав в скорости небольшую рать и снабдив ее необходимыми припасами, двинулся он на соединение с московским войском, посланным Борисом Годуновым, чтобы заступить врагу дорогу на Москву еще на дальних подступах.

Заметенные снегами российские пути-дороги! На них особенно хорошо думается, когда лежишь в санях, укрытый по самые глаза овчинным тулупом. Вот и воеводе Шеину припомнились в дороге все события, предшествовавшие походу Лжедмитрия Первого на Москву.

В 1591 году с божьей милостью отбились московитяне от набега крымчаков хана Казы-Гирея, и это было последнее появление татар возле Москвы. Потом пять лет воевали со шведами, вернув России Ивангород, Капорье и некоторые другие города, захваченные врагами в ходе Ливонской войны.

Средний сын Ивана Грозного — Федор Иванович, прозванный в народе Блаженным, скончался в 1598 году. Однако от самостоятельного правления был отлучен на одиннадцать лет раньше, уступив место на троне пронырливому брату своей жены Ирины — боярину Борису Годунову.

А через два года после успения Федора Блаженного отправилась в мир иной единственная малолетняя царевна от Федора Иоанновича и Ирины Годуновой, имя которой была Феодосия. Младший же сын Грозного Дмитрий «убился» или, что вернее, был убит еще 15 мая 1591 года. Но тогда Борису Годунову удалось убедить с помощью дознаний князя Шуйского боярскую знать в том, что Дмитрий, страдавший «падучей», сам случайно напоролся на нож… Да только народ в своем громадном большинстве этим байкам не верил и потому с гораздо большим доверием относился к слухам о том, что Дмитрий спасся, бежал к полякам и теперь возвращается в Кремль, чтобы занять по праву рода принадлежавший ему трон московских царей. Потому-то и удалось небольшому отряду, собранному польским магнатом князем Адамом Вишнёвецким и воеводой Сандомира Юрием Мнишеком с благословения папских легатов-иезуитов и короля Речи Посполитой Сигизмунда Третьего, довольно быстро «обрасти» казаками да всякого рода разбойниками. Именно для этого, как думалось воеводе Шеину, Лжедмитрий и повел свои силы на Москву не кротчайшим путем через Смоленск, а кружным — через Чернигов да Новгород-Северский, чтобы собрать побольше сил, отложившихся от годуновской Московии. А теперь он шел прямо на Москву от Севска…

Но все это было несколько позже, а еще раньше Господь Бог покарал Русь за грехи трехлетним неурожаем и массовыми эпидемиями. В одной Москве, как совершенно доподлинно знал Михаил Шеин, на трех кладбищах в эти годы было захоронено до ста двадцати семи тысяч человек. И это только в стольном граде! Что же творилось в других городах и весях?..

И полыхнули мятежи да бунты, наибольшими из которых, пожалуй, стали выступления атамана Хлопка Косолапа, державшего в страхе целых два года все центральные уезды. Только-только справились с Косолапом в 1604-м, а тут и поход Лжедмитрия подоспел…

Из той же царской грамоты знал Шеин про то, что Лжедмитрий — это Юрий Богданович Отрепьев, сын небогатого галичского дворянина. Юрий находился на службе у боярина Федора Никитовича Романова, но после его опалы и ссылки постригся в монахи под именем Григория. Какое-то время Григорий Отрепьев проживал в московском Чудовом монастыре при патриархе Иове. Скорее всего, тогда и возникла у него идея «венчаться на царство» под именем царевича Дмитрия. Почему бы и нет?..

В холодный метельный январский день прибыл в ставку московского войска воевода Шеин, еще издали, на подъезде, заприметивший дымы от многочисленных костров, разведенных прямо в чистом поле у селения Добрыничи.

А первым, кто встретил Михаила в военном лагере, был князь Мстиславский, которого Шеин сразу узнал, хоть и видел всего-то второй раз в жизни.

— Помню тебя, голубчик, помню, — сказал Федор Иванович, совсем по — родственному обнимая воеводу Шеина и проводя его в лучший дом на окраине селения, в котором разместился он со всей своей многочисленной прислугой. — Сейчас, голубчик, буду вводить тебя в курс дела. Всего, изволь слушать, у нас пять полков, в которых, дай Бог, набирается тысяч двадцать ратников. Среди них тысяч пять стрельцов и четырнадцать полевых пушек. Между прочим, изволь слушать, четыре пушки с прислугой присланы нам самим Семеном Годуновым…

— Уж не те ли это орудия, что своей пальбой до смерти перепугали ваших лошадей прошлой осенью у Мценска? — предположил Шеин вслух.

— Они и есть, — кивнул Мстиславский. — А при них двое немцев — больших мастеров пушкарского дела, как заверил меня все тот же Семен. На них, почитай, вся наша надежда…

— Что так? — снова спросил Шеин.

— Войско-то у супостата немереное. По самым малым подсчетам его не меньше будет, чем у нас, а то и поболе. Насчитали наши сорвиголовы семь польских хоругвей, три тысячи донских казаков, запорожцы и прочая… рвань! Последние, извольте слышать, из переметчиков, тех, кто поддерживает Гришку Отрепьева в его притязаниях на трон…

— И где же все эти полчища? — задал самый главный вопрос Шеин.

— Где, где?.. — раздражаясь, проговорил Федор Иванович.

— Хотел бы и я про то знать… Нету врага! И нам доподлинно неведомо, где он скрывается… Но мы на всякий случай уже определились с боевым строем. На врага, извольте слушать, пойдем, как учили наши прадеды во времена Куликовской битвы! В центре поставим всех стрельцов, а слева и справа конные полки. Впереди, как и должно, будет крутиться-вертеться сторожевой полк. И как только враг обнаружится, мы его ка-ак…

Шеин хотел возразить, что при Дмитрии Донском еще не существовало стрельцов, да и стрелять можно было только из лука да пращи, но промолчал…

«Враг обнаружился» ранним утром двадцать первого января, через день после приезда в ставку Шеина и его ратников. И если бы не станичники Прохора Безверхого, заметившие поляков на самых подступах к Добрыничам и вступившие с ними в бой, плохо пришлось бы войску Годунова. Но на этот раз все обошлось, и благодарить за это надо было порубежников головы Безверхого…

* * *

…В московское войско Лысый Генрих и Толстый Фриц напросились сами, хотя Семен Годунов и не собирался их отпускать от себя. Уж очень ему пришлось по нраву устраивать пышные стрельбы под Москвой на потеху венценосному братцу и придворной камарилье. При этом все беспрестанно восхищались силой пушечного огня, много пили, часто закусывали и неумеренно бахвалились перед иностранными посланниками, мол, у вас, немцы, такого «московского огня» сроду не бывало…

Когда же пиршество заканчивалось и царь с боярами, с псарями да с иноземными гостями отбывали в Кремль, на пиршественное место сбегались толпы простолюдинов, отыскивающих поживу, чтобы быть живу среди куч объедков для себя и своих немногочисленных уже чад и домочадцев, коих еще не прибрали Их величества Голод, Холод да Зараза.

Но поход Лжедмитрия многих при дворе здорово перепугал, и они уговорили Семена Годунова «пожертвовать на оборону от супостата своими любимыми игрушками», что брат царя, скрепя сердце, и исполнил, отослав Лысого Генриха и Толстого Фрица вместе с пушками в войско Мстиславского и Шуйского. А кое-кто из царского окружения уже гонцов слал с дарами навстречу новоявленному «принцу». Кто знает, думали они, как дело-то повернется? Лучше соломки подстелить на будущее, чтобы падать было не так больно…

Об этом и вспоминали по дороге к Добрыничам Генрих и Фриц, которые мечтали только о том, чтобы…

— …Озолотиться можно! — говорил Толстый Фриц, по-собачьи обгладывая кость от жареной куриной ножки, оставшейся у него еще с Москвы. — Где-то возле Добрыничей находится Соколово. Я это узнал совершенно точно от верного слуги нашего русского хозяина по имени Елистрат.

— А есть там кабак под названием «Осетровый бок»? — в который раз переспрашивал Генрих, не слишком-то доверявший напарнику.

— В том-то и дело! Озолотиться можно! Елистрат клялся и божился, что есть там кабак с таким названием. Как только туда прибудем, сразу отправимся в погреб и откопаем «фетардит — камень огня». С его помощью все русские деньги станут нашими…

— Зачем нам русские деньги, Фриц? — пожал плечами Генрих. — Мы сможем, если, конечно, все сложится так, как ты говоришь, пойти в услужение к другим государям. Помнишь Паоло Прозитино и его друга Болислава Спенсерку, которые смотрели наши «художества» под Москвой?

— Как же! Очень приличные люди, — ответил Фрицу, с сожалением выбрасывая обглоданную до белизны кость из повозки.

— Эти господа предложили нам большие деньги за то, чтобы наши пушки не стреляли по разбойникам этого нового русского принца Дмитрия…

— Что ты говоришь?.. — изумился Толстый Фриц. — А я ничего про это не знал! — Он даже потер руки в предвкушении будущих доходов.

— Именно так. Прозитино даже передал нам некоторую сумму в задаток… — Генрих достал из потаенного места в возке кожаный мешочек, набитый до отказа золотыми монетами.

— Что ж ты молчал?! — радостно вскричал Толстый Фриц, протягивая к мешочку дрожащие пальцы. — Это же сразу все меняет!

— Тихо ты, не шуми! — прервал восторги напарника Генрих, пряча мешочек с золотом туда, откуда его доставал. — Если русские догадаются о том, что наши пушки не выстрелят, нам отрубят головы…

— Молчу… — зажав ладонью рот, прошептал Фриц. — Но все же скажи, это только задаток?

— Задаток, — подтвердил Генрих.

— Нам везет! — снова потер руки Толстый Фриц. — Но за «камнем огня» мы все-таки заедем в «Осетровый бок»…

— Беден бес, что у него бога нет, — посмотрев на счастливое лицо Фрица, зачем-то сказал Генрих. Ему было неприятно оттого, что придется помогать полякам, которых он невзлюбил еще со времен похода Стефана Батория на русскую крепость Сокол. Тогда и он, Генрих, участвовал в том неудачном походе вместе с мастером Штольцем и напарником Фрицем. Но только были они с Фрицем в ту пору совсем еще молодые, и вся жизнь была у них впереди. Да только и тогда, и теперь золото для него решало все. В этом смысле Лысый Генрих себе никогда не изменял.

Глава 5. Кровавая работа

Сторожевой полк под командованием Безверхого, заменившего погибшего воеводу Гурьева, выполнил свой долг до конца, удержав врага у Добрыничей ровно столько, сколько потребовалось Мстиславскому и Шуйскому, чтобы развернуть линейные полки в боевые порядки.

Воевода Шеин во главе своего небольшого отряда занял место на правом фланге сразу за рейтарами-наемниками, которыми командовал француз Маржерет, и конным полком самого князя Мстиславского. При этом Михаил Шеин знал, что в центре русского фронта стояла стрелецкая пехота и пушки, а на левом фланге полк легкой кавалерии, подчиненный лично Шуйскому.

Как будет действовать враг после того, как уничтожит остатки героического сторожевого полка, можно было только предполагать, но главный воевода Мстиславский был уверен, что враг ударит по стрельцам в центре, чтобы расчленить московскую рать и добить ее по частям. Но очень скоро князь понял, как же он ошибался…

Сторожевой полк или, вернее, его немногочисленные остатки с боем прорвались из окружения. Их преследовал передовой отряд поляков, который и остановился перед войском, посланным Годуновым, ожидая подхода основных сил.

Самыми последними к своим прорвались Прохор Безверхий с перевязанной головой и двое молодых станичника, тащивших на себе связанного по рукам и ногам здоровяка в ободранном камзоле, шитым золотыми галунами.

— «Языка» приволок, — отдуваясь, проговорил Безверхий, сдавая шляхтича с рук на руки Мстиславскому. — Он, собака, про все ведает…

Минут двадцать князь Федор Иванович, разумевший по-польски довольно сносно, пытался выжать из пленного шляхтича хоть одно словечко, но тот только злобно плевался и дико вращал глазами. Отчаявшись добиться от «языка» столь необходимых теперь сведений о намерениях противника, Мстиславский, в сердцах махнув рукой, сказал, обращаясь к Безверхому:

— Послан ни по что — принес ничего…

— Молчит, прорва шляхетская, а когда саданул меня по голове кистенем, ругался, как сволочь. Хорошо еще, что успел я посторониться, и меня только царапнуло…

— Разговорился, голова садовая, — поморщился князь. — Лучше б ты развязал язык пленнику!

— А пускай молчит, — неожиданно сказал Безверхий. — Мы со станичниками прихватили грамотку, что при нем была. Он ее, собака, в седельной сумке сховал… Может, та грамотка будет поболе «разговорчивой»?..

— Что ж ты раньше-то?! — вскричал воевода. — Где она?

— Эй, Петрушка с Павлушкой, подь сюды! — позвал к себе станичный голова двух молодцов на одно лицо.

— Это еще почему?.. — разинув рот от удивления, спросил Мстиславский, но когда получше разглядел станичников, сообразил, что перед ним два брата-близнеца. — Понятно. Где там ваша грамотка?

То ли Петрушка, то ли Павлушка, это без разницы, уважительно подал изрядно помятую бумагу с печатью воеводе.

Князь Мстиславский нетерпеливо развернул документ, быстро пробежал текст, написанный по-польски, и задумчиво произнес:

— Это послание сандомирского воеводы Юрия Мнишека командиру передового отряда. Он приказывает нанести главный удар по нашему правому флангу, а потом уже бить середину и левый фланг…

— Ваша милость! — крикнул один из сотников, обращаясь к Мстиславскому. — Враги мчатся прямо на нас! Их целая туча!..

— Эх!.. — крякнул князь. — Вот теперь мне все стало ясно…

* * *

Находившийся на возвышенности воевода Шеин хорошо видел картину разворачивающегося боя. Польские гусары, закованные в тяжелые доспехи с длинными пиками в руках и с крылатыми украшениями за спинами, походили на огромные стаи саранчи, несущейся на колосящиеся хлебные нивы. Вот они врезались в конный строй и будто взорвали полк наемников изнутри. Чуть дольше продержался полк Мстиславского, но и его польские гусары вырубили почти целиком. Сам же князь, истекающий кровью от полученной раны, охраняемый сотней оставшихся верных ему кавалеристов, медленно пятился назад под постоянными наскоками поляков. И вот в тот самый момент, когда, казалось, Мстиславскому уже никто и ничто не поможет, в бой ринулись ратники из Мценска. Отогнав прицельными залпами гусар, они отбили князя у врагов и вместе с ним отступили к основному отряду стрельцов с пушками, оборонявшему центр от вражеской пехоты.

В лагере Лжедмитрия уже ликовали. Вот-вот, считали там, и московитян окончательно одолеют. Для этого вся тяжелая конница поляков была повернута на стрелецкие шеренги.

А князь Мстиславский совсем потерял голову, повторяя Шеину одно и то же:

— Голубчик! Я снова спасен чудесным образом! Какое счастье! Но мы разбиты! Какое несчастье!.. Но я спасен!..

Ни о чем другом, кроме «чудесного спасения», он даже думать не мог. Пришлось общее руководство боем Шеину, насколько это позволяла обстановка, взять на себя.

Стрелецкие шеренги стояли перед санями, груженными амуницией и сеном, в несколько рядов. Шеин, оценив ситуацию, приказал расположиться шеренгам за обозами и беспрестанно вести огонь по гусарам, укрываясь от них за санями. Это и спасло стрельцов от немедленного разгрома. Гусарские кони, оказавшись у неожиданных препятствий, остановили свой неудержимый до того бег, сбились в кучи, отчего получилась дикая свалка, а сами неустрашимые гусары, попавшие в мешанину, превратились в отличные мишени для стрелецких пищалей. Чем стрельцы и не преминули воспользоваться. Они вели огонь залпами, причем после выстрелов две шеренги приседали, заряжая оружие, а в это время стреляли две следующие шеренги и так далее. От этого залпы следовали один за другим без промежутков, и огневая мощь была такая, что гусары, потеряв многих своих бойцов, откатились назад.

И только теперь Шеин обнаружил, что не все пушки бьют по противнику. Четыре самых больших орудия, на которые Мстиславский недавно возлагал большие надежды, молчали, будто потеряли «голос» на морозном ветру.

Эти четыре пушки, «потерявшие голос», были установлены на крайнем участке, ближнему к левому флангу. И теперь запорожцы, теснившие левый фланг «москалей», того и гляди, могли захватить эти орудия, чего Шеин, разумеется, допустить никак не мог.

Вскочив на коня, Михаил подлетел к здоровенному немцу, которого все звали не иначе как Толстый Фриц, крикнул:

— Приказываю немедля палить по наступающему противнику!

На что получил ответ на плохом русском:

— Никак невозможно… Я замерз!.. Холодец!.. Морозец!.. Как это будет?.. Найн гут!

— Где твои заряды, Фриц?! — уже не сдерживаясь, заорал Шеин, видя, как к этому месту молча скачет полусотня запорожцев с развивающимися чубами, высунутыми из-под папах.

— Они есть перемерзлые, — попытался объяснить немец непонятливому офицеру. — Все заморозились… на фиг!

Большего он сообщить не успел, поскольку верткий чубатый хлопец полоснул его саблей по шее, а потом и сам свалился в снег, сбитый выстрелом Шеина из пистоли.

С остальными же запорожцами управились кавалеристы с левого фланга, отбившие эту атаку врага.

Но на молчавшие пушки тут же нацелились польские гусары, которые никак не могли прорваться сквозь стрелецкий строй и потому решили обойти его с другой стороны, откуда не велось убийственного огня.

«У меня есть несколько минут, — понял Шеин. — Если пушки не заговорят, гусары сомнут нас и растопчут…»

Где убеждением, где силой, но Михаилу удалось все же заставить русских пушкарей произвести залп «мерзлыми зарядами», и тут-то они сами поняли, что проклятые немцы попросту морочили им головы. Пушки палили вполне исправно и никакие «мерзлые заряды» им абсолютно не мешали. Тогда уж они отвели душу, задав такую огненную баню супостатам, что от тех только клочья полетели в разные стороны…

Видя, что дело плохо и другу Фрицу ничем уже не помочь, Лысый Генрих потихоньку сбежал с боле боя, не забыв прихватить с собой мешочек с иезуитским золотом.

А воевода Шеин продолжал командовать сражением. Его видели на всех участках боя, где враг еще проявлял активность. Организовал он и преследование остатков разбитой в пух и прах армии Лжедмитрия, когда та стала стремительно удирать в сторону Путивля.

При этом Шеин повторял про себя, как заклятие: «Порука — работа, работа до кровавого пота!»

А поздним январским вечером, когда мертвые и живые участники сражения остывали от боя, Мстиславский, полностью пришедший в себя, взял бразды правления в свои руки. Тут и Василий Шуйский подскочил, ведь у побед всегда много творцов. Только вот за поражения, как правило, никто отвечать не горит желанием…

В разрядной книге о сражении под Добрыничами князья-победители записали: «Литовских и польских и русских воров и черкас побили наголову, а убито польских и литовских и запорожских черкас и русских воров тысяч с пятнадцать и больше, а живых всяких людей поймано тысяч семь…»

Про свои потери князья в той книге не сообщали. Им это было неинтересно… Один только воевода Шеин знал, что русских ратников побито было пятьсот человек.

Глава 6. Звездная роль для немца

Лысый Генрих, сбежав с поля боя, забился в густой колючий кустарник, а когда стало темнеть, вылез весь исколотый и ободранный от колючек и поспешил найти дорогу на Москву. На его счастье, на обочине ему попался брошенный воз с сеном, возле которого мирно пасся боевой конь, лишившийся седока в ходе дневного сражения.

«Мне везет, — подумал Генрих, хватая коня под уздцы и кое-как взбираясь в кавалерийское седло. — Теперь меня никто не остановит до самой Москвы. Только вперед и без оглядки назад!..»

Однако слишком далеко Генриху уехать не удалось. Верст через пятьдесят, когда он, подремывая, качался в седле, откуда-то сверху на него набросили сеть. Это случилось у небольшой брошенной жителями лесной деревушки. Пытаясь освободиться, Генрих, как навозная муха в паутине, запутался еще сильнее. Потом на него набросились четверо неизвестных, раздели его догола и отобрали драгоценный мешочек с иезуитским золотом.

Через небольшой промежуток времени замерзшего, трясущегося от страха немца втолкнули в приземистую избенку, в которой было тепло от жарко натопленной печки, а за деревянным столом на лавке восседали два человека в простых мужицких одеждах.

«От этих людей зависит моя жизнь», — сообразил Генрих, бухаясь перед ними на колени.

— Пощады! — простонал он. — Возьмите все, что у меня есть, оставьте только жизнь…

— Это же Генрих из свиты брата царя, — услышал он в следующий момент знакомый каркающий голос. Подняв глаза вверх, Генрих разглядел двоих за столом получше. Это были иезуиты Паоло Прозитино и Болислав Спенсерка.

— Слава тебе!.. — вскричал Генрих, прославляя то ли своего немецкого бога, то ли сатану, второе было вернее.

Вскоре он уже одетый, жадно поглощал изрядный кусок жареного мяса, запивая еду неплохим вином. При этом он еще умудрялся вести рассказ о недавнем сражении.

— …И вот я… когда… мня-мня… поляки… мня-мня… дурак воевода… саблей по башке… мня-мня… Но мои пушки не стреляли!..

Покончив с едой, немец благодарственно рыгнул и перешел к делу.

— Надеюсь, мои деньги, украденные вашими разбойниками… точнее вашими слугами, будут мне немедленно возвращены сполна. Также вы должны передать мне то, что обязались заплатить после сражения.

— Вы все получите, — пообещал Прозитино, выглядевший в своем малахае и зипуне как ряженый в дурацкой комедии, разыгрываемой на театральных подмостках на одной из городских площадей Европы. — Вот только мы наведем некоторые справки.

— Что за справки? — возмутился Генрих.

— Прибыл наш человек из ставки московитов, — доложил Спенсерка, выходивший до ветру. — Он сообщил, что войска наших сторонников потерпели поражение. Московиты торжествуют.

— Я не виноват! — заверещал Генрих, взбалмошно вскакивая с места и размахивая руками. — Это все Толстый Фриц!..

— Пушки все же стреляли, — внятно и веско произнес Спенсерка, обвиняюще тыча пальцем в грудь Генриху. — Все, что плел тут нам этот малоуважаемый херр, одна сплошная ложь.

— Ну, что же! — скривился Прозитино, как от зубной боли. — Придется его повесить… Как это лучше сделать мы обсудим, а пока уберите этого чертового германца. Видеть его не могу! И охраняйте его получше, чтобы не сбежал!

Очутившись в грязном холодном подвале, Лысый Генрих пригорюнился. В который раз за последнее время он прощался с жизнью. Как вдруг его извлекли на белый свет и с подобающими почестями препроводили в избенку иезуитов.

— Вообще-то мы собирались тебя повесить, — повторился Прозитино. — Потом решили, что ты заслуживаешь гораздо более тяжкой смерти. Так вот, мы совсем уж было собрались тебя сжечь живьем, но…

— Что?.. — пискнул Генрих.

— Подумали, что ты нам, пожалуй, еще пригодишься.

— Конечно, пригожусь! — радостно согласился Генрих.

— Мы дадим тебе последний шанс послужить делу святой католической церкви. Ты отправишься в Москву…

— В Москву!.. — закатив глаза от счастья, повторил Генрих.

— …и станешь нашим «вестником победы». Царь наградит тебя, приблизив к себе. Став приближенным царедворцем, ты будешь исполнять наши указания. Понял?

— Еще бы! — быстро-быстро закивал Генрих. — Был бы я полный идиот, если бы отказался от такого привлекательного во всех отношениях предложения.

— Я тоже так думаю, — сказал Прозитино. — Тогда этот вопрос будем считать решенным. Осталось только перехватить настоящего вестника, которого снаряжают сейчас в лагере московитов. Это воевода Шеин. Он из молодых да ранних, как говорит в таких случаях его преосвященство кардинал Якоб. Думаю, мы схватим этого воеводу легко, поскольку приготовили сразу несколько ловушек. Он попадется в одну из них, как зверь в капкан…

* * *

…И снова зимник поскрипывал под полозьями саней, снова раздумывал о прошлом, настоящем и будущем Михаил Шеин, закутанный в тулуп. Все повторялось, но только теперь он спешил в Москву с радостными известиями о победе над войском Лжедмитрия.

Рядом с воеводой возлежал Прохор Безверхий, то и дело оглядывавшийся на скачущих позади кавалеристов охраны.

— И чего это Мстиславский приказал нам ехать в санях, — не мог успокоиться голова сторожевой службы. — По мне, так гораздо ловчее было бы скакать верхом. И скорее, и справнее.

— Князь пояснил, что этим самым он заботится о моем здоровье. Он хочет, чтобы вестник победы прибыл в Кремль как новенький, в хорошем состоянии, а не падающим с ног от усталости… И поэтому давай-ка остановимся вон у того постоялого двора, что виднеется впереди. Закусим, чем Бог пошлет, приведем себя в порядок.

— По мне, так лучше бы проехать мимо и остановиться на отдых где-нибудь в лесу, у костра… — проворчал Безверхий.

Но Шеин уже скомандовал повернуть на постоялый двор, у которого находилось уже несколько возков и суетились какие-то люди.

— Пойду, гляну, что там делается, — поднимаясь с саней, проговорил Безверхий. Перед тем, как войти в дом, приказал Петрушке и Павлушке: — Сынки, будьте рядом!

В помещении станичников сразу обдало вкусным хлебным духом, еще какими-то запахами снеди и выпивки. За длинными деревянными столами сидели человек десять-двенадцать самой простой наружности, ничто не выдавало их принадлежности к воровскому роду-племени, о чем голова и поспешил сообщить воеводе. И все же в конце добавил:

— Я бы отсюдова все ж таки уехал. Береженого Бог бережет.

— Вот настоящий порубежник! — усмехнулся Шеин. — Тебе, голова, везде шпионы да разбойные люди мерещатся… Даже здесь посреди исконно-посконной Руси-матушки…

Перекусить прибывшим дали спокойно, но когда на постоялый двор прискакали еще пятьдесят вооруженных людей, ничем не примечательные мужички превратились в сущих чертей, набросившись на Шеина и Безверхого со всех сторон. Тут же защелкали выстрелы во дворе — это вступила в схватку с прибывшими охрана воеводы.

Шеин успел выхватить меч и зарубить двоих нападавших, когда третий — кривобокий бородатый мужик без передних зубов — ударил воеводу здоровенной дубиной, но и сам расстался с жизнью от стремительного кинжала станичного головы, перерезавшего ему горло.

На помощь старшим пришли Петрушка с Павлушкой, сидевшие за соседним столиком. Они ловко расправились с пятью бандитами, применив свое излюбленное оружие при подобных драках, — длинные стилеты, зажатые в каждой руке. Остальных добили воины из охранной сотни, ворвавшиеся в помещение. Чуть раньше они отогнали конных разбойников.

Под несмолкаемыми выстрелами и бранными поношениями издали Безверхий с братьями-станичниками вынес воеводу, находившегося без сознания, во двор, уложил в сани и, вскочив на коня, приказал гнать вперед без остановок.

Разбойники преследовали отряд московитов еще долго, пока не оказались у стен небольшой крепостишки, откуда пальнули из пушек, рассеяв преследователей, словно утренний туман при восходе солнца.

Больше отряд Шеина никто не преследовал, но окончательно пришел в себя Михаил только тогда, когда впереди в лучах зимнего солнца засияли золотые купола московских соборов.

— Добрались! — перекрестился воевода. — Теперь гони к Кремлю!

Глава 7. Веселым пирком да за свадебку?..

И все же, как ни спешил вестник победы Шеин предстать пред царем, как ни торопился, первым в Москве объявился Лысый Генрих. Ничего странного в этом не было. Хорошо известно, что иезуиты со своим золотом могли творить чудеса, но только в пределах грешной земли. И потому облысевший от «происков Гретхен и иезуитов» Генрих, задыхаясь от спешки, влетел в опочивальню Семена Годунова без официального доклада, когда Шеин с охраной только-только миновал Мытищи.

Не продравший еще от сна глаза брат царя, не сразу сообразил, кто явился пред ним с чумазым ликом и изорванной одежде.

— Изыди, сатана! — сказал он, осеняя себя на всякий случай крестным знамением.

Но когда Генрих назвал себя, сразу не поверил.

— Ты тот самый немец, что мастер пушек? — уточнил он. — Невозможно. Мой преданный слуга по прозванию Лысый Генрих со своим верным подмастерьем Толстым Фрицем добывают победу на полях сражений…

— Уже добыли, — заверил хозяина Генрих. — Вот только Толстый Фриц не уберегся…

— Пал? — почесывая под мышкой, зевнул Семен.

— Так получилось… — тяжело вздохнул Генрих.

— Ну и ладно… Так ты говоришь, мы победили?! — окончательно просыпаясь, вскочил с постели Семен. — И царь об этом не знает не ведает? Эй, постельничий, одеваться! Я стану первым, кто принесет ему столь радостную весть. А ты все ему подтвердишь, Лысый Генрих, тебя ожидает блестящее будущее! Скорей! Одеваться!.. И умойте моего славного немца! Он это заслужил…

* * *

Брат царя въехал в Кремль, когда туда же через другие ворота прибыл настоящий вестник победы. Именно Шеину повезло быть первым, кого принял в тот день царь, хоть его братец и пытался опередить воеводу хотя бы на минутку.

Узнав подробности о сражении под Добрыничами из первых рук, царь милостиво похлопал по плечу склонившегося перед ним воеводу Шеина и громко произнес:

— Отныне, воевода, будешь ты носить чин окольничего и станешь главным воеводой крепости Новгорода-Северского, сменив там верного слугу нашего князя Ивана Голицына. Он мне понадобится в другом месте… А тебе быть главным воеводой. В помощь тебе даю князя Федора Звенигородского да дворянина Андрея Плещеева. Быть по сему. А победу над вором и расстригой Отрепьевым отметить надлежит славным пиром и непременной пушечной пальбой. А как же?

— Ваше царское величество, — поспешил встрять Семен, стоявший по привычке по правую руку брата. — Пушки палить будут. Но хотелось бы отметить сразу два торжества: вашу победу над супостатом и мою… это… мою свадьбу. Благослови, государь!

— Благословляю, — отмахнулся Борис от надоедливого родственника, который то и дело выпрашивал для себя вотчины да чины. — Но чтобы пушки мне палили исправно!

Отыскав Генриха, Семен Годунов приказал тому немедля отправляться в Пушкарский приказ и присмотреть четыре подходящих орудия, а потом срочно готовить к ним заряды.

— Пальба должна быть нынче знатной, — сказал он в конце.

— Она ознаменует мою свадьбу, а заодно и дарованную нам победу… И не горюй, Генрих! Нынче тебе «вестником» стать не удалось, так что ж! Все в моих… в божьих руках. Скоро ты станешь головой Пушкарного приказа. Я позабочусь об этом…

…Прохор Безверхий в праздничной суете потерял из виду своего молодого друга. Он слышал на главной площади Кремля царский указ о присвоении Шеину чина окольничего и его новом назначении, но поздравить его с этим еще не успел. Поэтому он разослал станичников из охранной сотни на поиски воеводы, а сам зашел перекусить в ближайший кабачок, а заодно слегка отметить успехи в делах службы его «сына». Именно сына, поскольку относился теперь к Михаилу не просто как к потомку бывшего начальника, а как к собственному единоутробному сыну. И хоть имел он уже двух «сынков» — братьев-близнецов Петрушку и Павлушку, оставшихся сиротами еще в раннем детстве, хорошо помнил присловье: «Один сын — не сын, два сына — полсына, три сына — сын». Так вот, Михаил был для него не третьим сыном, а наипервейшим.

Каково же было удивление головы сторожевой службы, когда ему доложили, что воевода Шеин «празднует в соседнем кабаке, наливаясь зеленым-вином и заливаясь горючими слезами».

Перейдя из одного питейного заведения в другое, Безверхий на самом деле обнаружил там своего «наипервейшего», распивавшего с местными пьянчугами-ярыжками зелено вино.

Разогнав пьянь по лавкам, Безверхий примостился рядом с Михаилом и, приобняв его за плечи, самым ласковым голосом, на какой был только способен этот вояка с луженой глоткой, спросил:

— Что ты? Зачем?..

— Это ты, дядька Прохор? — подняв мутный взор на Безверхого, произнес воевода.

— Я, а то кто ж! Почему ты здесь? Все веселятся, а ты плачешь…

— Эх, голова! Не до веселья мне теперь…

— Что так? Поведай, что тебя гнетет, облегчи свое сердце.

— Решился я послать сватов к Мстиславским, хотел дочку их Варвару за себя взять…

— И что? Я хоть сейчас в сваты!.. — приосанился Прохор.

— А перед надумал я повидаться с княжной и объясниться…

— Это совсем не обязательно, — махнул рукой Безверхий.

— Не скажи, дядька! Так я прямо из Кремля, откуда недалеко до дома Мстиславских, пошел в Замоскворечье.

— И что?

— Там к свадьбе готовятся, — обреченно вздохнув, произнес Шеин.

— Так это распрекрасно! Стало быть, князь решил отдать Варвару за… Постой! За кого же он ее отдает? — упавшим голосом спросил Прохор.

— За Годунова! — вскричал Шеин, вконец расстроившись.

— Тихо, тихо, сынок. За какого Годунова? За царя, что ли?!

— За брата царя, — пояснил Михаил шепотом, озираясь по сторонам. — За Семена…

— Вон оно что, — погрустнел Безверхий.

— Потом гляжу, сам князь Мстиславский со своей дружиной в ворота дома въезжает. Радостный такой, целуется со всеми, но больше всех с Семеном Годуновым… Так и оказался я, как в тех присказках: «бел лицом, да худ отцом» и «один и у каши не спор».

— Это ты брось, сынок! Ты не один да и родом своим дворянским можешь гордиться.

— Эх, дядька! Нечем мне гордиться. Гордыня — тяжкий грех, — потупясь, отвечал Шеин.

— Гордыня — да, гордость за предков своих — нет! — не согласился Прохор.

— Убью я его! — вдруг схватился за меч воевода. — Убью Сеньку!..

— Совсем парень с печки брякнулся, — простонал Безверхий, удерживая изо всех сил очумевшего Михаила. — Вон что энти бабы с нами творят!.. Плюнь, сынок. Давай-ка лучше выпьем еще за… победу! А оженить мы тебя завсегда успеем. Это дело нехитрое…

— Выпьем! — согласился воевода. — Наливай!

Безверхий все подливал и подливал «наипервейшему» до тех пор, пока тот не лишился сил, заснув прямо за столом. После этого, пробормотав: «Опасенья — половина спасенья», — вместе с Петрушкой и Павлушкой перенес воеводу в сани и приказал править прямо к новому месту службы Шеина, на Северу, как называли тогда в простонародье Новгород-Северский.

Глава 8. Главное оружие иезуитов

Чуть поболее двух месяцев минуло со времени сражения под Добрыничами. Наступили расчудесные майские деньки, облагодетельствовавшие простой народ молодой травкой — снытью, лебедой, одуванчиком, крапивой. теперь призрак Его величества Голода отступил в темень и мрак, дожидаясь новых благоглупостей со стороны властей предержащих.

Лысый Генрих прожил это время в ожидании скорых перемен в своей судьбе. Каждый день он напоминал своему русскому хозяину об обещании содействовать назначению его на должность головы Пушкарского приказа. Семен Годунов каждый раз обещал, но забывал об обещаниях, как только оказывался у государя Московского Бориса Годунова, в окружении которого царили разброд и шатания, а сам венценосный братец не знал, что его ждет в день текущий.

О страшных отцах-иезуитах Лысый Генрих и думать забыл. Они сами о себе напомнили.

Мастер пушек как раз вернулся из поездки в гости к одному высокопоставленному в прошлом соотечественнику, занимавшему в царствование Грозного, а потом и его сына Федора Иоанновича должность церемониймейстера. Под конец «беспорочной службы» барон фон Дивич Ганс Эренфрид, а для «недалеких россиянских головушек» просто Иван Иванович, дослужился до чина думного боярина. Выше, как говорится, только небо. И вот теперь, отставленный от дел, он возмечтал обзавестись собственной пушечной батареей, как у царя Бориски, но только еще лучше, чтоб палила она в его вотчине под Зарайском каждый день на завтрак, в обед и к ужину. «Конечно, — думал мастер пушек Лысый Генрих, — без такого знатока, как я, ему ни за что эту идею не воплотить в жизнь. А раз он смог составить себе огромное состояние на продовольственных поставках царскому двору и на устройстве пиров да празднеств, то сможет достойно отблагодарить и меня за столь тяжкие труды на его благо. Вот только стать бы поскорее главным в Пушкарском приказе, тогда я все пушки смогу продать добрым людям…»

— Мы пришли к тебе с приветом от господина нашего Прозитино, — неожиданно раздался глас над головой задумавшегося у ворот богатого особняка, принадлежащего Семену Годунову, Лысого Генриха. Глас прозвучал басом, как у певчего на клиросе православного храма.

— А?.. Что?.. — Подняв глаза вверх, немец увидел над собой лохматую черную башку на широких плечах без шеи. Таких длинных людишек Генрих видел только среди бродячих скоморохов.

— Господин Прозитино, говорю, ждет! — повторил бас сверху.

— Я очень занят. В другой раз, — заспешил к калитке в воротах дома Годуновых Генрих, намериваясь улизнуть от неприятной встречи.

— В другой раз никак нельзя, надо теперь, — произнес глас-бас и в глазах немца померк белый свет…

Очнулся он в роскошной зале какого-то дворянского особняка и сразу увидел знакомые до изжоги постные физиономии Паоло Прозитино и Болислава Спенсерки, одетых на этот раз в самые роскошные придворные наряды.

— Мы решили дать тебе новое имя, Лысый Генрих. Теперь тебя все будут называть Вольф Пакостный, что по-русски означает Волчара — коротко и ясно.

— Что вам опять надо? — вставая с пола, выложенного изразцами с изображением сцены охоты на волков, спросил Генрих, поглаживая шишку на затылке.

— Не опять, а снова, — поправил его Спенсерка.

— От нас просто так не уходят. Мы всегда напоминаем о себе самым неожиданным образом, — сказал Прозитино, рассматривая Генриха в упор. — Но сразу перейдем к делу. Ты, Волчара, должен будешь…

— Сущий пустяк! — сказал значительно Спенсерка.

— …отравить своего русского хозяина Семена Годунова!

— Чего это?.. — спросил изменившимся голосом Генрих.

— Это самое, — подтвердил Спенсерка, мотнув головой.

— Потом ты отравишь… — Прозитино сверился с какой-то тайной бумажкой. — …молодую жену Семена и его тестя князя Мстиславского. Это будет ему награда за победу от нас.

— Но я не могу. Это же так бесчестно… — дрожащим голосом заявил Генрих. — Да и потом — яд! Какая гадость… Зарезать там, топором… куда ни шло! Но яд? Увольте, отцы мои. Я не могу… Право слово! А сколько, интересно, мне заплатят за это… за отравление?

— Плата? Платой тебе будет прощение всех грехов прошлых, нынешних и будущих. Под нашем контролем, разумеется, — пообещал Прозитино, подозрительно глянув на Генриха.

Заметив, что Спенсерка весьма красноречиво поигрывает небольшим кинжалом, спрятанным до этого в рукаве камзола, Лысый Генрих сказал:

— Ну что же делать, я согласен.

— Яд и инструкции ты получишь прямо здесь и сейчас. Ждать больше мы не можем. Пора освободить место на троне для более сговорчивого монарха…

«Это они для своего ставленника Лжедмитрия расчищают место, — догадался Генрих. — Вон куда замахнулись! Раньше хоть за все платили, а теперь что? А я, стало быть, совсем дурак. Должен таскать для них золотые слитки из огня. Да еще бесплатно. Не дождутся!..»

* * *

…Семен Годунов узнал о замыслах иезуитов в тот же день. Лысый Генрих поведал ему со слезами на глазах, что был похищен среди бела дня неизвестными разбойниками, которые после пыток, при этом он демонстрировал шишку на затылке, всучили ему склянку с бесцветной жидкостью и приказали влить эту жидкость в хозяйские суповые миски. А еще преданный немецкий слуга добавил к своему рассказу:

— Боюсь, что над главою вашего драгоценного брата скоро засияет нимб мученика. Такой же жидкостью попотчуют его за обедом иезуитские прихвостни, коим нет числа при дворе.

— Отрава! — хватаясь за сердце, вскричал Семен Годунов.

— Этого я и опасался. Я срочно отправляюсь к Борису! Обедайте без меня…

И все же он опоздал. Борис Годунов отобедал на час раньше обычного. Встретил он Семена еще живой, но уже не здоровый. Лицом был бледен и без обычных жизненных сил, которые раньше всегда у него так и бурлили, так и струились.

— Что-то мне плохо, — пожаловался царь родному брату и тут же потерял сознание.

— Лекаря! — возопил Семен дурным голосом. — Царю плохо!

Вскоре Борис Годунов пришел в себя, посмотрел просветленным взором на склонившегося брата и прошептал:

— Я видел всех наших родственников до седьмого колена. Они приветствовали меня стоя… — Задумчивый восторг в глазах царя сменился беспокойством. — Семен, значит, я помираю?..

— Все там будем, — успокоил брата брат, а про себя подумал: «Не успел… Боже праведный, что же со всеми нами будет?..» Потом спохватившись, что надо на людях соответствовать обычаям, понурился, всхлипнул и заревел в голос.

Царь Борис закрыл глаза и больше их не открывал… Лысый Генрих, не дожидаясь возвращения Семена Годунова из царских покоев, выбрался из дома через черный ход. При этом он думал, что вряд ли получит вожделенный чин в Пушкарском приказе и потому лучше всего скрыться где-нибудь подальше, чтобы его не отыскали ни Годуновы, если останутся живыми, ни черти-иезуиты, у которых руки чересчур длинные. Уж последние наверняка снабдили ядом многих исполнителей своих далеко идущих планов. Им, безусловно, очень скоро станет известно, что он, Генрих, не выполнил их злой воли и тогда… Лысого Генриха аж передернуло от ужаса за свою драгоценную жизнь.

«Уж лучше пересидеть тяжелые времена под крылом соотечественника барона фон Дивича. У него в Зарайском уезде никакие черти из инквизиции не достанут. А когда все утрясется, я вернусь. Ведь должен же я, просто обязан, все сделать для того, чтобы заполучить проклятый фетардит — камень огня. И я отыщу его, чего бы мне это не стоило».

Глава 9. «Туда, где мрут воеводы…»

Севера стояла, как несгибаемый оплот Московского государства, на самом стыке Литвы и Дикого Поля. Редкий месяц проходил здесь, чтобы не заглядывали сюда враги. В конце шестнадцатого века это были, главным образом, крымчаки, но уже к началу семнадцатого они несколько поутихли. Зато со стороны Литвы начался настоящий исход, валом валили разбойные люди. У главного воеводы Шеина даже, грешным делом, сложилось мнение, что в странах, исповедующих католицизм, специально задались целью собрать у себя всех подонков, всяческое отребье и отправить их на Святую Русь…

На Севере жили суровые и стойкие люди, которых в российском царстве-государстве так и прозывали «мужики-севрюки», предоставив им право как бы пожизненно находиться на воинской службе по защите рубежей.

В самой крепости Новгорода-Северского на 1605 год в списках гарнизона значились двадцать пушкарей, тридцать «затинщиков, ловко управлявшихся с большими стенными пищалями, сотня городовых казаков да сотня «детей боярских». Последние в крепость съезжались со всех вотчинных земель, владели которыми их отцы, по крайней нужде, когда вражеские полчища войной шли на наши земли.

Но не тяжелая жизнь на порубежье больше всего волновала теперь Михаила Шеина, к ней он успел привыкнуть, притерпеться. Больше всего беспокоили его слухи о делах в стольном граде, ведь все, что делалось в центре, позже находило самый непредсказуемый отзвук на самых удаленных местах…

И только в середине мая до крепости стали доходить слухи о смерти царя Годунова и о том, что вся его родня, все его сторонники находятся теперь в опале, поскольку на троне воцарился Дмитрий Первый.

«Как? Когда успел этот вор Лжедмитрий, загнанный в угол, добраться до самой Москвы?» — спрашивал себя Шеин и не находил ответа на этот сакраментальный вопрос. И только еще через какое-то время он доподлинно узнал о том, что воевода Басманов, прикрывавший со своими войсками дорогу на Москву в Кромах, капитулировал, позволив Отрепьеву с большой помпой прибыть в Кремль, разумеется, на белом коне…

А еще через неделю, объезжая сторожевые посты вне крепостных сооружений, Шеин заприметил длинный обоз, впереди которого ехала карета, такая грязная, будто ее долго и основательно окунали в мерзкую болотную жижу.

— Опальные Годуновы и их родня по женской линии сосланы в свою самую отдаленную вотчину, к нам, на Северу, — с откровенной насмешкой произнес второй воевода Плещеев, сопровождавший Шеина. — Погуляли в Москве, теперь пускай у нас комаров покормят. Говорят, у Семки Годунова очень красивая женушка… Как-нибудь надо совершить набег к ним в гости…

Шеин, не веря своим глазам, смотрел на то, как кучер, лицо которого, густо припорошенное пылью всех российских дорог, больше походившее на маскарадную маску, остановил лошадей, спрыгнул с козел и открыл дверцу кареты. Из нее на землю ступил Семен Годунов, за ним козликом выпрыгнул князь Мстиславский, потом… У Михаила сердце ухнуло вниз!..показалось кукольное личико Варвары, но она не вышла из кареты. Увидев чужих всадников, она не решилась прогуляться-поразмяться после длинного тряского пути…

— Непременно заеду в гости к жене Годунова, — продолжал петушиться Плещеев, — а то у нас здесь такая скука…

К тому времени главный воевода Шеин еще и думать не думал о том, что этот самый Плещеев одним из первых послал «поклонную грамотку» новому русскому царю, захватившему трон Рюриковичей с помощью поляков. Чуть позже на «поклон» к новому государю отправятся очень многие дворяне да бояре, а кто сам не сможет засвидетельствовать почтение и повиновение, те будут наперебой слать нарочных с письменными уверениями в «нижайшем и почтительнейшем…» Шеин же никому кланяться не собирался, но…

* * *

Это произошло в одну из теплых лунных ночей, когда в воздухе плавали ароматы цветущих садов. Шеин обходил, по своему обыкновению, посты в крепости. Тут-то он и усмотрел каких-то темных людишек, таскавших из порохового склада бочонки и складывавших их на телеги. Подняв тревогу, Шеин первым бросился на воров и зарубил того из них, кто попытался оказать ему сопротивление. Когда связанных разбойников притащили в гарнизонные казематы и провели первые допросы, то все тайное стало явным. Оказывается воевода Плещеев договорился о продаже пороха и другого «зелья» людям какого-то Ивана Болотникова, за что получил от них хороший куш. (Скоро о воровских делах атамана Болотникова узнает вся крещеная Русь!)

Шеин приказал взять под стражу всех виноватых в этой неприятной истории и провести самое тщательное дознание всех деталей и обстоятельств. Задержать-то виновных задержали, а вот удержать за решеткой не смогли. Плещеев с Болотниковым подкупили стражу и вырвались на свободу. Ищи теперь ветра в поле…

Сразу после всех этих тревожных событий к главному воеводе пришел голова станичной службы Прохор Безверхий, переведенный на Северу по просьбе Шеина.

— Мои станичники перехватили гонца, направлявшегося в Москву. Он вез тайное послание, в котором было злобное поношение всех твоих дел в гарнизоне.

— Где послание? — быстро спросил Шеин, посмотрев на дядьку Безверхого так, словно впервые его видел.

— В том-то и заковыка, что его у меня нет. Не смог я сам сюда прибыть с тем посланием, потому доверил доставить его станичнику, но, видать, моего посланника также перехватили… Но я успел прочитать то, что там было написано. Знаешь, что я тебе скажу? Надо поскорее отправить «поклонную грамотку» новому царю. Слышишь? Как можно скорее. Только она еще сможет тебя спасти.

— И не подумаю! — подойдя вплотную к Безверхому и некоторое время помолчав, резко ответил Шеин. — Тут и так все идет наперекосяк, неразбери-поймешь…

— А ты подумай! — настаивал сторожевой голова. — Как следует подумай! Знаешь такую загадку? «Ни в огне не горит, ни в воде не тонет»? Не знаешь? Это лёд. Всего-навсего лёд. Вот и тебе надо заледенеть сердцем, плюнуть на всю свою дворянскую гордость и поклониться, низко поклониться новому государю. Хотя бы только для видимости, а там видно будет…

* * *

…В Дворцовом приказе особо доверенные дьяки шелестели бумагами, которых здесь скопилась чертова прорва. Самые важные документы дьяки складывали на стол старшему дьяку, а тот, переложив их на большой поднос, отдавал голове приказа. Голова приказа в свою очередь относил все это в апартаменты, обживаемые Дмитрием Первым — царем Московским и всея Руси.

Очередной такой поднос с грудой бумаг находился у подножия трона и возле него, стоя на коленках, копошились наиглавнейшие советники нового царя, в которых легко можно было признать уже знакомых нам иезуитов Паоло Прозитино и Болислава Спенсерку.

— Что там у нас на сегодня? — буднично заглянул в тронный зал его новое величество, позевывая.

— Много всяческой ерунды, — морща нос от отвращения и зачем-то облизывая губы, сообщил Прозитино.

— Сейчас я посмотрю, — сказал царь и, подойдя к подносу, пошевелил бумаги носком мягкого узорчатого сапожка.

— Ну, дайте мне в руки хотя бы вот эту бумагу, что ли…

— Пожалуйста, ваше величество, — сказал Спенсерка, подавая указанную грамотку царю.

Бегло просмотрев ее, Дмитрий Первый принялся задумчиво бродить по залу.

— Очередная «поклонная», — наконец произнес он. — На этот раз от главного воеводы Новгорода-Северского Михаила Шеина. Это не тот ли Шеин, что участвовал в сражении против меня под Добрыничами?

— Он самый, — кивнул Прозитино и тут же дал ему характеристику: — Умелый воин. Такого лучше иметь в качестве друга, чем врага.

— Не всегда, — усаживаясь на трон и подперев голову кулаком, веско заметил царь. — Врага можно казнить, а вот с другом…

— Друга можно отравить, — быстро подсказал Спенсерка.

— Можно отравить, — эхом повторил Прозитино.

— Пусть послужит мне! — выкатив глаза, неожиданно хрипло завопил царь. — Только пошлите его куда-нибудь на «крымскую Украину», что ли…

— Есть место воеводы в Ливнах, что на реке Быстрая Сосна. Там воеводы долго не живут… Просто мор какой-то на воевод, — неопределенно пожал плечами Спенсерка, ведавший теперь всеми назначениями в военной среде.

— Вот и пускай этот Шеин наведет там порядок, если сможет… — шумно, с хлюпаньем, понюхав собственный кулак, произнес царь. — Что там дальше?

— Письмо от… «незаконно низложенного воеводы Плещеева» с жалобой на самоуправство главного воеводы Шеина.

— Что? Опять этот Шеин?! — грозно гаркнул Дмитрий Первый. — Сколько можно? Мне что, делать больше тут нечего, как только разбираться с этим Шеиным? Вот если бы первым мне попалось письмо Плещеева, я бы, конечно, казнил негодяя главного воеводу за самоуправство, но первое слово дороже второго… Пускай отправляется туда, где мрут воеводы! С ним вопрос решен!

Глава 10. Восставший из могилы

— Где мои верные советники? — откинувшись на спинку кресла, спросил царь Дмитрий, который только что плотно пообедал и теперь желал обсудить кое-какие важные государственные вопросы.

— Что же вы, ваше величество, так себя утомляете? Нельзя так, можно серьезно заболеть, — произнесла Марина Мнишек, с которой Дмитрий Первый недавно обвенчался по католическому обряду.

«Начинается, — недовольно подумал царь, закрывая глаза. Это означало, что он утратил запас выдержки и теперь восстанавливал его. — Всякая баба норовит лезть с поучениями и наставлениями. И кого она поучает? Меня, царствующую особу. Она, правда, тоже особа… И это я имел несчастье поднять ее до себя, но что делать, ведь этот брак был необходим, поскольку связал меня с силами, поддерживающими мой трон своим оружием. Поэтому с ней надо полюбезнее».

— Ваше величество… — то ли передразнил с раздражением, то ли просто обратился Дмитрий к царице. — Хотелось бы попросить вас… Идите вы… отдыхать… одна! Я потом подойду!.. Может быть…

— Хорошо, хорошо, ваше величество, — приятная истома после блюд из осетровой икры и слабо соленой лососины побуждало царицу к приятному послеобеденному сну. — Я только хотела передать вам просьбу нашего немецкого друга барона фон Дивича, рекомендовавшего с самой лучшей стороны мастера пушек по имени Генрих…

— Я разберусь, — прервал ее Дмитрий Первый. — Отдыхайте!

Оставшись один, царь хлопнул в ладоши, прокричав:

— Советников сюда!

— Мы уже здесь, — сказал Паоло Прозитино, появляясь в обеденном зале через потайной люк под столом.

— Мы все слышали, — сказал Болислав Спенсерка, появляясь из другого тайного хода, находившегося за шкафом.

— И что скажете? Какой-то там Генрих…

— Мы знаем Лысого Генриха, — ответил Прозитино.

— Мы хорошо знаем Волчару, — ответил Спенсерка.

— Этот человек не оправдал нашего доверия, — сказал Прозитино. — Он не смог выполнить толком ни одного нашего поручения.

— К тому же он может быть опасен, поскольку думает только о золоте…

— Ну, это еще для нас не самое страшное, — сказал царь.

— Все люди любят то, что блестит и приносит власть. Такими легко управлять.

— Он берет золото, но ничего не делает, — заметил Прозитино.

— А вот это плохо. Очень плохо! Придется отказать нашей царственной супруге. Теперь перейдем к более существенным вопросам…

* * *

Неудача при дворе нового царя не слишком опечалила Лысого Генриха. В запасе у него был еще один план, запасной. Он постарался заговорить, занудить голову своего богатого соотечественника, благоволившего к нему, идеей обладания «бесценным фетардитом — камнем огня», который позволит его обладателю стать властелином мира, не больше и не меньше.

Барон фон Дивич загорелся этим планом, вспыхнув сразу, как березовая кора, предназначенная для растопки печки.

— Я стану властелином мира! — размечтался барон. — Первым делом я заставлю этот дурацкий мир устроить большую пальбу из всех пушек, какие только найдутся. Земля и небо содрогнутся от моей власти…

Короче говоря, легковерный барон собрал и экипировал всем необходимым небольшой конный отряд, руководство которым принял на себя, а Лысый Генрих должен был выступать в роли проводника.

Отряд выступил к селению Соколово ранним утром. Довольный тем, что все у него получается, Лысый Генрих трясся на коне серой масти рядом с высоким гнедым барона фон Дивича. Неожиданно с неба пал холодный туман, поднялся ветер, плевавший в лица наездников дождем со снегом. И это в середине лета! Любой другой на месте Лысого Генриха догадался бы, что все это плохое предзнаменование…

Сплюнув в сердцах, барон спросил спутника:

— Может, вернемся? Выехать можно и завтра.

— Возвращаться — плохая примета, — ответил проводник. — А кто это стоит на дороге?..

Слова Лысого Генриха заставили всех в отряде насторожиться.

На пути конных людей стоял нищий старик, опиравшийся на суковатую палку. Когда Лысый Генрих, обогнав остальных, подъехал к нищему вплотную, тот даже не шелохнулся, насмешливо уставившись на всадника. Немец глянул в маленькие поросячьи глазки нищего и почувствовал, как внутри у него все холодеет от ужасного предчувствия самой неизбежности.

— Что тебе надо, дед? — спросил проводник.

— Мне нужно все, что у вас есть, — гадко захихикал старик. — У меня же совсем ничего нет. Не поделитесь ли с убогим, господа?..

— Уйди с дороги, дед! — предупредил Лысый Генрих. — Я не желаю, чтобы ты попал под копыта наших лошадей!..

Задумчиво пожевав ус, старик ответил на это:

— Я тоже не желаю, чтобы вы попали под пули моих сорвиголов. Лучше бы вам поделиться…

— Что ты там с ним разговорился?! — злобно вскричал барон, несясь галопом на нищего. — Дави его!..

Старик сразу преобразился, выхватив пистоль из-за пояса. Теперь это был опытный и потому опасный воин. Грохнул выстрел, и высокий гнедой жеребец под седлом барона рухнул на колени с пробитой башкой. Потом старик исчез, словно его никогда и не было, а из придорожных кустов залпом ударили мушкеты, выбивая из седел всадников. Серую лошадь Генриха тоже подстрелили. Раненная в круп, она сбросила седока и бешено умчалась вперед. Больше немец ничего не видел и не чувствовал. Ударившись головой при падении, он потерял ощущение бытия…

* * *

…Здесь было душно и дымно. А еще очень жарко, ну прямо как в русской бане, которую топят «по-черному», где он имел несчастье однажды попариться по настояниям Толстого Фрица, любившего все неизвестное и неизведанное испытывать на собственной шкуре. И потом этот невыносимый запах! Фу! Пахло серой…

Потом он услышал чьи-то отдаленные каркающие голоса, прерываемые то и дело взрывами гомерического хохота. Чуть позже до него донеслись булькающие звуки какого-то варева и стоны, стоны, слившиеся в один нескончаемый гул.

— Тебя-то мы и ждали, — произнес Главный в «варочном цехе», глаза которого горели угольками радости, пронизывая насквозь вибрирующую сущность Лысого Генриха. — Для тебя заготовлен персональный сосуд.

И то, что оставалось еще от Лысого Генриха, увидело огромный медный котел, начищенный до блеска. Казалось, что даже он сияет от счастья принять в себя достойную жертву.

— Мы все приготовили, — похвастался Главный, потирая когтистые лапы. — Ребятки отдельно вскипятили смолу и сейчас заливают ее в котел. Мне очень приятно напутствовать именно тебя в вечную жизнь…

— Почему именно меня? Что я лучше других? — выдавила из себя сущность Лысого Генриха.

— Напротив! Ты гораздо хуже! — почтительно оскалился Главный. — И потому тебя ожидает самое почетное место.

— Да что я такого особенного сделал?! — возопила сущность немца.

— Я с тобой разговариваю, а это уже большая честь. С другими я не разговариваю. Буду я тратить свои века и тысячелетия на каких-то приходящих, уходящих… Это скучно. Вы приходите, уходите, а я всегда тут. Ну вот, котел созрел. Тащите его, ребятки! Ему пора…

— Но это же не меня вы здесь ожидали! — неожиданно осенило то, что осталось от Лысого Генриха, когда двое с рогами и копытами заламывали ему руки за спину.

— Как не тебя? — удивился Главный, заглядывая в папирус-«памятку». — И правда! Я расскажу об этом своей мамочке. Она будет в восторге. Ребятки, это не тот. Это Генрих-цапля, он же Лысый Генрих, он же Вольф Пакостный или Волчара… И я еще трачу драгоценные слова на такую мелочь?.. Тьфу на тебя! Мамочка не поверит! Ребятки, отправьте этого в общий котел. Нет, погодите… Как в нашей подземной канцелярии все запущено… Отпустите этого… Срок ему не вышел.

— Но почему?.. — попыталась разобраться в происходящем прагматичная сущность немца.

— Ох уж мне эти вечные вопросы!.. Разговоры в пользу бедных… — устало махнул хвостом Главный, присаживаясь на табуретку. — Слушай, так и быть, сразу все ответы на все твои вопросы, которые ты еще даже не придумал. Спрашиваешь, почему мы хотели поместить именно тебя в этот персональный котел? Очень просто. Мы перепутали тебя с другим. Днем раньше, днем позже, но вот-вот мы ожидаем нисхождения-ниспадения сюда того, кто сейчас называет себя самодержцем, незаконно воспользовавшимся именем царственного наследника. Как его там зовут? Юрий, он же Григорий, он же Лжедмитрий… И чего вы там, на поверхности, любите называться сразу несколькими именами? Одна путаница с ними… Днем раньше, днем позже, нам без разницы… — Главный начал клевать носом, потом встрепенулся и продолжал:

— Я и говорю: мамочка будет смеяться. Тебя же, ничтожество, чье имя легион, как и нас, мы собирались засунуть в общий котел. Ты обязательно бы сопротивлялся, кричал, что братья-иезуиты отпустили тебе все грехи. На это мы ответили бы тебе, что ничего нам иезуиты не передавали. Наверное, забыли из-за забот там, на поверхности. Им сейчас не до какой-то овцы заблудшей, возомнившей себя волком… Потом, окунув тебя пару раз в кипящее масло, самое дешевое масло, мы не так богаты, чтобы тратить наш национальный ресурс на всякое ничтожество, мы бы разобрались, что твое время ниспадать еще не приспело. Но раз уж ты все равно в котле, то чего зря время терять? Днем раньше, днем позже… Но тебе повезло. Как же тебе повезло! Но это, заметь, самое большое везение для тебя. Тебя не успели окунуть в котел. Понимаешь? Не понимаешь. Потом поймешь. Запомни это, ничтожный, и передай своим двенадцати, нет, уже тринадцати отпрыскам. Отпустите его, ребятки. А теперь иди отсюда! Да, запомни напоследок: не припася снасти, не жди счастья!

— Какая же снасть требуется для счастья? — успела поинтересоваться сущность Лысого Генриха.

— Не греши. Тебе еще пригодится такое счастье там, на поверхности. Пропустите его, пусть созревает… — услышал Генрих удаляющийся голос Главного…

…Двое пожилых казаков из отряда атамана Болотникова, разгромившего конный отряд барона фон Дивича, со страхом взирали на свежую могилу, куда они совсем недавно закопали убитых. Оттуда, прямо из-под земли высунулась рука покойника, потом вылезла голова без признака хоть каких-то волос, потом появился весь мертвец. Он встал, отряхнулся, как зверь после купания, и прямиком направился к виселице, на которой болталось тело барона фон Дивича. Переговорив о чем-то своем с висельником, мертвец медленно поплелся к лесу, держа направление строго на запад.

— Видал? — спросил первый казак по имени Грицко у второго, подбирая с земли дымившуюся трубку, которая выпала у него из ослабевших пальцев.

— Кого? — спросил второй казак, у которого зуб на зуб не попадал от страха.

— Этого… — кивнул на могилу первый казак.

— Никого не видал… — ответил второй, дрожащим голосом.

— А я часто их вижу. Встанут, бывалоча, из могилы и ходють, ходють по земле… Мертвяки, значится…

— Иди ты!

— Точно говорю! Но ты об этом молчок. А то скажут, допился Грицко до чертиков!..

— Это точно. Они скажут. У тебя выпить есть?

— Нет.

— А у меня есть, — доставая бутылку и два оловянных стаканчика, — сообщил собеседник Грицко. — Давай-ка помянем этих… убитых, на всякий случай. Мало ли что…

— Тогда наливай! — крякнув, разрешил Грицко, повторив с горечью: — Все равно никто не поверит…

Глава 11. Русский бунт как Страшный суд

Пчелка, запутавшаяся в кудлатой рыжей бороде стражника на воротной башне, прикорнувшего на полуденном солнцепеке, крутилась веретеном, отыскивая путь к спасению, но только еще больше запутывалась в тенетах жестких волос. Проснувшийся стражник, недовольно покрутив башкой, вдруг обнаружил жужжавшую пленницу в собственной бороде, осторожно извлек ее двумя корявыми пальцами на свет божий и отпустил на волю, приговаривая: «Тоже создание Божье. Через такую пигалку с крылами я сыт и пьян буду опосля медового Спаса цельный год». И тут он услышал стон, совершенно отчетливо донесшийся от ворот. Потом голос, наполненный непередаваемой мукой, попросил:

— Помощи!.. Добрый человек, беда у нас!..

У ворот сидел мужик с окровавленным лицом и перебитой левой рукой.

— Помощи просим, — повторил он. — Разбойники на нас напали. Всех побить обещались…

— Мужик, ты чей будешь? — спросил стражник.

— Годуновские мы!.. Всех истребят разбойники… — сказал и замер в неестественной позе, выпучив неподвижные стекленеющие глаза…

* * *

Главный воевода Шеин с полусотней городовых казаков ворвался на территорию усадьбы Годуновых — Мстиславских через полчаса, но злоумышленников там уже не застал. Сделав свое черное дело, они скрылись в лесу.

В усадьбе не осталось ни одной живой души, даже собак перебили, чтоб не гавкали…

Михаила Шеина словно бес обуял. Он метался по разоренным, разграбленным помещениям большого дворянского дома в поисках Варвары, не желая верить тому, что подсказывал ему разум: «Ее для тебя давно уже нет. Да никогда и не существовало! Ты сам ее выдумал…»

Он еще довольно долго ее искал и наконец… нашел! Но лучше бы не находил, тогда бы его тайная любовь могла бы еще как-то тлеть, подпитываемая обманчивым чувством надежды на будущую взаимность. В надежде ведь вся сладость тайной любви. Но это могло произойти только в том случае, если бы она спаслась, спряталась, убереглась…

Ее тело он собирал по частям: сначала отыскал кукольную головку на лебединой шее, по которой рубанул безжалостный меч убийцы, затем руки, ноги, само туловище… И собирать эти останки любимой заставляло его то, что было выше его собственных сил, убеждая: «Вспомни! Ты уже однажды видел подобное. В далеком детстве. Твой кузен Колюня отобрал у своей младшей сестрички любимую куклу и прямо на ее глазах устроил показательную казнь… Ты помнишь ту куклу? А кузину? Она смотрела на Колюню, злая, надутая, а он продолжал безжалостно издеваться. И ты даже ничего не сказал ему…»

— Боже! — вскричал теперь Михаил, хватаясь за голову. — За что мне все это?!

Ему никто не ответил. Только его затуманенный взор безнадежно уперся в какую-то важную деталь, вещь, которая могла что-то прояснить, поведать об убийце. Это был скомканный платок из тонкого и нежного материала с вышитыми вензелями «А.П.» на уголках.

«А.П. — это же Андрей Плещеев, — догадался воевода, поднимая платок с пола. — Но как он здесь оказался? — Развернув платок и убедившись, что он пропитан кровью, сразу понял: — Плещеев, сделав свое черное дело, вытер лезвие меча этим платком. Он же хотел побывать в гостях у опального семейства и поближе познакомиться с Варварой. Да, это он, сомнений быть не может».

— Я тебя найду, выродок! — пообещал воевода, пряча вещественное доказательство за обшлаг рукава. Потом он судорожно вздохнул и быстро зашагал к выходу, надеясь только на то, что судьба еще предоставит ему возможность расквитаться с этим дьявольским отродьем во плоти, каковым считал теперь своего бывшего помощника.

И судьба дала ему эту возможность. Когда полусотня с Шеиным во главе следовала к крепости, из леса, тянувшегося по обочинам дороги, с гиком и свистом вырвалось больше сотни человек, составлявших разноплеменную разбойную ватагу из отряда атамана Болотникова. Они накинулись на городовых казаков с такой злобой и ненавистью, будто у них были свои кровные счеты с этими служилыми людьми и вырубили их всех под чистую. Досталось и Шеину. Раненный в бок пулей в первые минуты нападения, он дрался до тех пор, пока мог седеть в седле, потом свалился наземь и был пленен самим атаманом Болотниковым. Он признал его сразу, поскольку один раз их жизненные пути-дорожки уже пересекались. Тогда, когда Шеин засадил его в гарнизонные казематы за попытку воровства пороха со склада.

Атаман властно распорядился:

— Воеводу в сарай! Он нам еще пригодится.

Для чего он может пригодиться, Шеин сообразить не успел, поскольку увидел ненавистную физиономию Плещеева, подходившего к ним с глумливой ухмылкой на губах.

Собрав последние силы, Михаил, разбросав державших его воров в разные стороны, подхватил с земли чей-то меч и бросился на бывшего помощника с иступленным криком:

— Теперь ты ответишь за смерть женщины, которая не сделала тебе ничего плохого!

— Какой еще женщины? — смутившись на мгновение, отступил убийца. — Ничего не знаю!.. Ты хочешь поскорее умереть, окольничий? Так и скажи. Я тебе в этом помогу! — с этими словами Плещеев обнажил свой меч.

Шеин прежде чем атаковать Плещеева, бросил ему под ноги окровавленный платок, проговорив:

— Ты оставил это возле убитой!

— Очень кстати. Я сотру им твою кровь с моего меча! — пообещал Плещеев.

Кое-кто из разбойников хотел предотвратить поединок, но атаман не позволил им этого.

— Пусть дерутся, петухи, а мы поглядим за кого Бог. Будем считать этот поединок высшим судом. Кто выиграет, тот и прав.

И вот на солнце сверкнули лезвия, запела сталь, сталкиваясь в воздухе. И хотя Шеин уже был ранен и обессилен, а Плещеев свеж и полон сил, воевода сразу ощутил какую-то мощь, вливавшуюся в его жилы извне. А Плещеев никак не мог понять, почему он не успевает уклоняться от ударов своего бывшего начальника, не может увернуться от его меча. Настал момент, когда он пропустил удар в живот, а потом, попробовав нанести предательский удар в спину, получил лезвием по шее. Боли Плещеев уже не почувствовал…

Затем разбойники толпой набросились на победителя. Еще минута и главного воеводу растерзали бы на части, если бы вновь не вмешался атаман:

— Я сказал: воеводу не трогать! Он нам сдаст свою крепость…

Только тогда разбойники, решив, что расправиться с воеводой всегда успеют, не горит, отошли в сторонку. Но перед этим они связали Шеина и бросили его в темный сарай до следующего утра.

Глава 12. Боярского чина достоин

Появление Прохора Безверхого в подвале, где на гнилой соломе лежал связанный воевода Шеин, было настолько неожиданным, даже нереальным, что Михаил сначала воспринял это как сон. Даже головой помотал, пытаясь прогнать наваждение. Но образ «дядьки» никуда не пропал, наоборот, он стал еще более реальным, когда тот заговорил с охранниками, впустившими его сюда, зычным командным голосом:

— Где этот воевода, о котором наш атаман так печётся? Вот он где! Отдыхает… Болотникову он позарез нужен у стен крепости. Мы его забираем. И крепость вскорости будет наша.

— А нам-то что делать приказано? — поинтересовался узкоглазый урод с перебитым носом и в дорогой бекеше с чужого плеча, пришедший вместе с Безверхим.

— А вам сказано, носа не казать к крепости. Находиться здесь в ожидании новых распоряжений.

— Да, Истома. Передай атаману, что мы завсегда верны его слову.

— Передам, а вы грузите пленного на моего заводного коня. Да поскорее, спешу.

— Все сделаем, Истома, как ты говоришь, — повиновался узкоглазый, передавая распоряжение помощникам в цветастых халатах на своем языке.

Шеин и виду не подал, что хорошо знаком с дядькой Безверхим, решив подыграть ему в той авантюре, которую он затеял. И лишь через какое-то время, когда Безверхий освободил его от пут и быстрые кони уносили их от места пленения, поинтересовался:

— Это кто ж такой будет Истома, за которого ты себя так успешно выдавал?

— Истома Пашков — правая рука атамана Болотникова. Его все тут знают по имени, но никто не видел в лицо, я этим и воспользовался.

— Да как ты про мои несчастья прознал? Ты же со своими станичниками находился в дальнем походе?

— Я-то находился, а вот мои сынки тебя стерегли, — глаза станичного головы смеялись, разбрасывая по лицу озорные морщинки.

— Петрушка с Павлушкой, — догадался воевода.

— Они самые, — кивнул Безверхий. — Они и сейчас незримо присутствуют где-то поблизости. Научил я их не показываться ни своим, ни чужим без моего на то приказа. Они видели, как тебя в плен повязали, как ты с иудой Плещеевым схлестнулся. Правильно, между прочим, сделал, что рассчитался с ним за все его дела черные. А потом Петрушка поскакал в наш лагерь, а Павлушка следил за Болотниковым. От него и узнал я, что тот собирается отправиться для переговоров с другим атаманом Истомой, который готов присоединиться к отряду самого Болотникова, чтобы вместе разбойничать на больших дорогах. Вот я и выдал себя за этого Истому, когда обо всем узнал от Петрушки. На твое счастье, сынок, я в лагере на ту пору оказался…

— Очень ко времени, — удовлетворенно произнес Шеин. — А сейчас прямиком в крепость.

— Прямиком да не в крепость, — сказал поперёк Безверхий. — Крепость твоя сдана Болотникову.

— Что?.. Кто посмел?! — вскричал воевода.

— Пойди узнай, у Болотникова же везде свои людишки имеются… А потому нам на Москву надо путь держать, воевода! Стало мне ведомо, что князья Шуйский да братья Голицыны всех верных православных дворян под свои знамёна созывают, чтобы противостоять засилью католическому и сбросить иго царя ложного Дмитрия. Полагаю, там наше место. А ты как мыслишь?

— А как же моя «поклонная грамотка» царю Дмитрию? — не столько у Безверхого, сколько у самого себя спросил Шеин и сам ответил на этот вопрос: — Та «поклонная» теперь недействительна, поскольку предназначалась она царю православному, а не католическому. Служить католическому царю я не обязался. Да, друже, держим путь на Москву! Подожди-ка, а как же твои станичники? — Шеин даже придержал бег коня.

— Я себе надежную замену оставил, — улыбнулся Безверхий. — За моих станичников можешь не беспокоиться. Они свой долг на порубежье исполнять будут до последнего, несмотря на любые перемены в царствующем доме.

— Хотелось бы в это верить, — ответил воевода Шеин и тут же скривился от боли.

— Что такое? — участливо спросил Безверхий, заметивший гримасу боли на лице Шеина.

— Рана в боку дает себя знать, — пожаловался воевода.

— Тогда Москва немного подождет. Вот подлечим твою рану. У меня в лагере дельный лекарь имеется, в два счета тебя на ноги поднимет. А потом уж и на Москву двинем…

* * *

…Князь Василий Шуйский не любил рисковать собственной особой, будто заранее предвидел, что ему еще предстоит сыграть важную роль, взойдя на царский престол. Вот и семнадцатого мая 1606 года князь даже носа не высовывал из своих «секретных хором», оборудованных в Донском монастыре. И в то же время, как это ни покажется странным и даже таинственным, «князя Шуйского» видели разные люди в разных местах Москвы. В два часа дня, когда москвичи ударили в набат, призывая всех православных христиан, кто мог держать оружие, на смертный бой с ляхами погаными, «князя» видели на Никитской улице. Потом «он» участвовал в разгроме двух-трех каменных особняков, где засели польские паны. Затем толпы вооруженных холодным оружием, пищалями и даже пушками москвичей, предводительствуемые «Шуйским» и братьями Голицыными, ворвались в Кремль, побили иноземцев-алебардщиков из личной охраны Лжедмитрия и принялись разыскивать его самого. Что было дальше? Об этом и рассказывал поздней ночью того же дня доверенный человек настоящего князя Шуйского, промаявшегося от неизвестности в своем удобном монашеском убежище. Доверенного человека звали Фрол, и он, переодевшись в свои одежды, превратился из «князя» в лакея. При этом настоящий Шуйский только посмеялся, проговорив:

— Из грязи в князи и обратно!..

— Все сделал, батюшка, как ты приказал, — докладывал Фрол. — Никто даже и не догадался, что заместо тебя твой ничтожный слуга командует парадом… Уж на что братья Голицыны сметливы да прозорливы, а и то никакой подмены не заподозрили.

— Если даже и заподозрили, будут молчать, — сказал настоящий Шуйский. — Правду молвить о том не в их интересах!

— Известное дело, батюшка, тебе виднее. Значится, как только мы справились с алебардщиками, набранными царем…

— Бывшим царем, — наставительно сказал Шуйский.

— Бывшим царем, — послушно повторил Фрол, — набранными, значится, из литовцев да немцев, мы узнали, что сам царь…

— Бывший царь! — уже не сдерживаясь, стукнул кулаком по столу Шуйский.

— Ага! Бывший царь заперся в своей опочивальне. Мы дверь туда сбили и…

— Что?.. — подскочил князь.

— Нетути бывшего царя!

— Что-о?! — диким ослом взревел Шуйский.

— Он, видишь ли, утёк через потайной ход, пробежал мимо покоев царицы в каменный зал, а потом сиганул в окно на пригорок и…

— Он спасся? — ледяным тоном вопросил князь.

— Спасся… бы, если бы не вывихнул ногу. Оно и понятно, скакнуть с высоты в пятнадцать сажень — это, я вам скажу…

— Значит, не спасся? — с толикой надежды снова спросил князь.

— Не спасся, батюшка. Какое там! Тут мы его, значится, настигли и принялись колошматить. Колошматили, колошматили, пока насмерть не забили. Потом евонный труп, то есть бывшего царя, выволокли за Спасские ворота и сбегали за инокиней Марфой. Это князь Василий Васильевич Голицын так распорядился: «Приведите сюда бывшую царицу Марию Нагую, собственной персоной. Пусть-ка она слово молвит над телом, сын это ейный али не сын». Бывшая царица прямо сразу отреклась от самозванца. «Не знаю, — говорит, — такого. И знать не желаю». Труп, значится, прямо тут, на месте, и сожгли, а пеплом пушку зарядили, которая и выпалила в ту сторону, откуда пришел Лжедмитрий на Москву.

— А что же Мария Мнишек? — переведя дух и утерев холодный пот со лба, спросил Шуйский.

— Бывшая царица? Ее поймали вместе с отцом Мнишеком. Второй князь Голицын, который Андрей, сказал: «Ее вместе с отцом надо в ссылку отправить, в Ярославль».

— Почему именно в Ярославль? — пожал плечами Шуйский. — Впрочем, какая разница, лишь бы глаз с этой «дщери хитромудрой» не спускали… Теперь не это главное. Через два-три дня соберем Земский собор и меня там «выкликнут»…

— Куда это, батюшка, тебя покличут? — не понял Фрол.

— Не твое дело, остолоп! Куда надо, туда и «выкликнут», — гордо вскинув голову, произнес князь Шуйский, обдумывая, что может помешать исполнению его далеко идущих замыслов. Этот плюгавый подслеповатый князь, избравший хитрость и интриги своими основными орудиями в большой игре за абсолютную власть, уже сейчас знал, чем сможет привлечь к себе и Голицыных, и многих-многих других бояр. «Дам для них крестоцеловальную грамоту, в которой обязуюсь сохранить все боярские привилегии, — подумал Шуйский. — Не будет при моем царствовании ни опалы для боярства, ни казней и вотчины их останутся не тронутыми… Какой же дурак, даже самый бородатый из Думы, не согласится «выкликнуть» такого достойного человека на царство, как я? Нет, такого дурака вряд ли найдется…»

— А скажи-ка мне, Фрол, кто еще из дворян принимал самое активное участие в разбое… э-э, в восстании на Москве?

— Детей боярских да воевод с разных мест было человек двести, никак не меньше. Среди них особливо отличался окольничий Шеин. Он, батюшка, одним из первых был. Не щадил себя, молодец, не берегся…

— Молодой еще! — махнул рукой Шуйский. — Ну да ничего. Ты потом список продиктуешь подъячему. Я всех награжу, поскольку из большого не выпадет, то есть из песни слов не выкинешь, а позже… зашлю их всех подальше, чтобы служили мне верно на самых дальних рубежах и не кичились своим личным соучастием в моем возвеличивании. На рубежах им самое место.

Вместо послесловия

И как же вознаградил новый царь-государь Василий Иванович Шуйский воеводу Михаила Шеина? Заслал туда же, куда прежде предписывал ему быть Лжедмитрий, «где мрут воеводы», в Ливны. В июне 1606 года Шеин вместе с полком, командовать которым пришлось ему по указу Шуйского, должен был выступить на соединение с войском князя Ивана Воротынского, которое стояло под Ельцом. Но соединиться с Воротынским Шеин так и не успел, поскольку княжеское войско в пух и прах было разбито Истомой Пашковым, именем которого ранее воспользовался станичный голова Безверхий, чтобы вырвать из лап верной смерти воеводу Шеина.

Осенью того же года Шеин принял участие в другом сражении под общим руководством своего тёзки Михаила Скопина-Шуйского. Сражение то произошло на реке Пахре, но победителя в нем не оказалось, так как и болотниковцы и московские ратники понесли такие большие потери, что воевать дальше оказалось невозможным.

А чина «боярин» воевода Шеин был удостоен в 1607 году, когда, командуя полком смоленских дворян, снова отличился при «осадном сидении в Москве». Чуть позже он «освобождал от воров Болотникова Тулу», как писалось в Разрядной книге, а оттуда уже был послан главным (большим) воеводой в Смоленск. Именно там и взошла полководческая звезда боярина Шеина, возглавившего в 1609 году героическую оборону Смоленска против войск Сигизмунда Третьего и нового самозванца, прозванного Тушинским Вором.

АвантюрьерI

I

Солнце, помедлив немного, скрылось за лесистыми холмами, за которыми располагалось подмосковное село Черная Грязь — вотчина, все еще принадлежавшая князю Кантемиру, хотя за нее уже давно торговались с ним от имени самой императрицы Екатерины Второй, пожелавшей владеть здешними местами, чтобы возвести новый дворец, назвать его Царицыно и проводить под местными тенистыми кущами летние месяцы, вдали от суетного Петербурга и его надоедливых дождей. Но стоило солнцу закатиться, как тут же враг рода человеческого попытался вместе со своей тьмой бесовской взять власть в подлунном мире в свои десницы. Именно так подумал высокий статный мужчина с сабельным шрамом на лице, чей возраст только-только перевалил тридцатилетний рубеж, проезжавший на резвом вороном жеребце мимо вышеозначенного села и заметивший побитую многими дорогами карету, запряженную четверкой загнанных лошадей, обогнавшую его на повороте и забрызгавшую при этом из грязной лужи его щегольской наряд. Но он даже не успел этому возмутиться, как вслед за каретой его обогнали несколько всадников, явно пытавшихся настичь с недобрыми намерениями того, кто ехал впереди.

«Совсем обнаглели разбойники! — подумалось высокому мужчине со шрамом. — Скоро будут, помилуй Бог, нападать на честных людей среди бела дня…»

— …Необходимо их проучить! — Последнюю фразу он прокричал вслух и, выхватив из ножен саблю, пришпорил воронова так, что тот полетел по дороге, как ураган.

И все же лихие людишки нагнали избранную жертву раньше, чем успел домчаться до них защитник, и, как стая голодных волков, набросились на хозяина кареты, носившего гусарский мундир.

— Держитесь, сударь! Я помогу! — вскричал мужчина со шрамом, пытаясь отвлечь на себя хотя бы двух-трех нападавших и тем самым облегчить положение гусара, которому приходилось отбиваться от целого десятка бесов, окруживших его со всех сторон. Но навстречу защитнику выехал только один всадник — моложавый человек в старомодной треуголке на голове и черном плаще.

— Ты хочешь умереть? — нагло вопросил он, загораживая крупом своей серой кобылы дорогу защитнику. — Лучше уж езжай своей дорогой и не влезай в чужие дела!

— Я люблю влезать в чужие дела, — гордо заявил мужчина на вороном жеребце и добавил: — Тем более если при этом вдесятером набрасываются на одного!..

— Ты пожалеешь, что родился на этот свет! — вскричал человек в дурацкой треуголке, выхватывая пистолет из-за пояса и чуть ли не в упор разряжая его в того, кто не внял его предупреждению.

Пуля пролетела мимо, лишь слегка попортив золотые галуны на рукаве защитника. Уже в следующий миг стрелявший, не успев даже обнажить саблю, повалился под копыта своей серой, разрубленный чуть ли не попалам особым ударом, которому обучали только кавалергардов.

Еще двоих нападавших ловкий рубака достал у самой кареты, раз и навсегда отучив их разбойничать на больших дорогах. Причем последний из зарубленных так заорал диким голосом, в котором послышалось столько тоски и смертной муки, что вопль его оглушил остальных лиходеев, нагнав на них такой животный страх за свою шкуру, что они бросились в рассыпную, исчезнув с глаз в считанные минуты.

— Поручик в отставке Петр Громов, — представился гусар, пытавшийся хоть немного привести в порядок изодранный в драке мундир. — И как говорят в подобных случаях, ваш навеки данник… А за кого, простите, мне Бога молить?

— Граф Орлов! Для друзей — просто Алехан, — улыбнулся человек со шрамом.

— Граф Орлов?.. Позвольте! Я что-то слышал про вас…

— Вероятно, сударь, вы очень давно не были в России, — покачал головой граф, — раз не знаете хотя бы одного из братьев Орловых!

— Признаться, последние несколько лет я провел в путешествиях и потому…

— Оно и видно. Вот что, — не дал договорить гусару граф. — Вы, как я вижу, сильно пострадали и вам необходима помощь. Настоятельно приглашаю вас к себе. В моем московском доме вы найдете все необходимое, чтобы привести себя в надлежащий вид.

— А далеко ваш дом, сударь? — поинтересовался поручик, почувствовавший сильную слабость и головокружение.

— За Московской заставой, что у Крымского брода, — ответил граф и, махнув рукой, добавил тоном, не терпящим возражений: — Следуйте за мной!

Он поскакал впереди, показывая дорогу, а гусар, заняв место сбежавшего в пылу схватки кучера, взмахнул кнутом и погнал четверку лошадей в карете за своим избавителем. При этом он беспристанно бормотал: «Граф Алехан, то есть Алексей Орлов… Орлов… Батюшки! Да уж не один ли это из знаменитой пятерки братьев Орловых, кто устроил дворцовый переворот двадцать восьмого июня тысяча семьсот шестьдесят второго года? Просто невероятно! Да нет, такого не может быть. Тот Орлов обретается в генеральских чинах, а этот один на грязной осенней дороге… Просто однофамилец и только. Мало ли на Руси Орловых? Но этот назвался графом и, главное — Алеханом…

Так и не придя к окончательному решению относительно своего спасителя, поручик въехал во двор хорошо известного москвичам второй половины восемнадцатого века дома графа Алехана Орлова, который сам по себе напоминал дворец в миниатюре. Только тогда гусар понял, что этот граф является тем самым Орловым и возблагодарил судьбу за такое знакомство, поскольку только такой человек мог еще помочь ему сохранить свою жизнь, в чем за последнее время он абсолютно разуверился.

— Дормидонт, прими коня! — крикнул граф, спрыгну на землю и направляясь ко входу в свой дом. — Скажи, что у меня гость. Принять его в лучшем виде!

— Слушаюсь, господин граф! Да где же это вас носило? Мы уж тут на розыски послали Сеньку Белого да Сеньку Черного… Одно беспокойство, право слово!

— Не нуди, зануда! — отмахнулся Орлов от старого слуги, помнившего еще дом Орловых в Новгороде, где и прошло детство всех братьев. — Может, я еще отчет перед тобой держать должен? Ну, загостился у приятеля в его подмосковной деревеньке на Пахре. Ничего страшного… А бездельники Сеньки заявятся, скажешь им, что плохо меня искали! Надо было вовсе не искать…

— Да как же так? — остолбенел Дормидонт.

— А вот так! — отрубил граф, скрываясь от вопросов за дверью парадного подъезда, думая при этом, что из-за этой услужливой опеки всей его многочисленной дворни скоро нельзя будет до ветру сходить без постороннего присутствия. Надо будет непремено урезать количество прислуги, отправив остальных в загородную вотчину. Пусть там за конями приглядывают, что ли…

С ужином в графском доме в этот вечер припозднились. Зато блюда были самые изысканные, как и любил Орлов. Самым же главным на столе он считал не закуску, а выпивку, часто повторяя, что не бывает мало закуски, бывает мало водки…

— Прошу вас, уважаемый гость, к столу! — сделал приглашающий жест граф Алехан, переодевшийся в другой костюм, больше подходящий для светского увеселения где-нибудь на балу, чем для обычного домашнего застолья.

Впрочем, и поручик Громов переоделся в другой мундир. И на этот факт Орлов сразу обратил внимание, поскольку недурно разбирался в цветах мундиров всех российских полков. Ведь он и сам начинал службу в старейшем лейб-гвардии Преображенском полку, а после участия в перевороте, отказался от больших постов при дворе, как сделал это и самый старший и умный брат Иван, тихо проживавший в своих многочисленных имениях и не лезший на глаза первейших особ царства-государства российского. Граф Иван и в отставку-то вышел из того же Преображенского полка в чине капитана гвардии. Ему и этого хватило с лихвой. Капитан гвардии! Это равно полковнику какого-нибудь линейного полка.

Самому графу Алехану такая беззвестность и не стяжание чинов и наград были не по нутру. Ему чертовски хотелось славы, но без надоедливых почестей, хотелось денег, но без счета, земельных владений, но без привязки к одному месту жительства… Вот и теперь он, имея генеральский чин, только успевал отказываться от самых лестных предложений, поступающих от доброго братца Григория — второго сына генерал-майора Григория Ивановича Орлова, отошедшего в мир иной в 1746 году, будучи в должности губернатора Новгорода. Григорию, думал Алехан — третий брат по счету — сам Бог велел оказаться в центре внимания. Обаятельный красавец, при том настоящий мужик, без всяких этих новомодных заскоков! Какая же настоящая женщина, в смысле баба, упустит такого жеребчика? Хотя бы она была самой царицей! Вот она и не упустила, одарив Григория всем, чем могла, даже собою. Да и как можно не полюбить Гришку? Иногда Алехану даже казалось, что родись он, не попусти Господь, бабой, сам бы влюбился в него по уши… Но как приподняла Гришку эта царственная любовь! Как вознесла его над простыми смертными! Кто он теперь, бывший юный кадет Сухопутного шляхетского корпуса с вечно голодными глазами? Генерал-фельдцейхместер — это раз. Генерал-директор дворцовых инженеров — это два. Шеф Кавалергардского корпуса, подполковник Конной гвардии при том, что полковником всех гвардейских полков в России была сама императрица, — это три и четыре. Действительный камергер, президент Канцелярии опекунства иностранных лиц… Это… Черт, сбился со счета! К тому же через год после переворота императором Францем Первым возведен в княжеское достоинство Священной Римской империи с титулом «светлости». А это не хухры-мухры. Князь, твою с потрохами! Глядишь и нам, грешным графьям, титул такой же исхлопочет… Гришка к нам добрый. Даже младшего Володьку отослал учиться в Германию на казенный кошт. Теперь вот, закончив Лейденский университет, пожалован Володимир в камер-юнкеры Высочайшего двора, вот-вот станет директором Петербургской Академии наук… Поди плохо!

На новый мундир гусара, как уже говорилось ранее, граф обратил внимание сразу. До этого на поручике Громове был надет мундир темно-синего цвета с желтым воротником на доломане и белой шнуровкой. Тот мундир несомненно принадлежал Лубенскому гусарскому полку. Теперь же на нем был новенький с иголочки мундир Изюмских гусар — красный доломан, темно-синий ментик с белым натурального меха воротником. «Ишь ты, каков герой! — усмехнулся про себя граф Алехан, в который раз пожалев, что не довелось ему самому послужить в гусарах, где его характер забияки и бретера пришелся бы весьма кстати. — Надо будет попросить Гришку, чтобы он пристроил меня еще и в лейб-гвардии Гусарский полк. Буду тогда на балах щеголять мундиром похлеще, чем у этого хлыща… А что? Красный мундир с золотыми шнурами, темно-синие рейтузы — все это мне было бы к лицу. Хотя звание мое не позволяет подобной роскоши. Генерал-аншеф я! Куда же больше?..»

Выпив холодной водки и закусив копченой осетриной, Орлов сказал гостю:

— Что, гусар, понял теперь с кем свела тебя судьба?

— Теперь понял, — кивнул отставной поручик.

— А раз понял, то давай рассказывай все, без утайки. Как получилось это дорожное происшествие, в которое мне пришлось вмешаться?

— Рассказ будет презанимательным, — предупредил гусар, подставив пустой стаканчик под горлышко графина с водкой, которым обносил стол один из слуг. — Я, видите ли, получил неплохое наследство от дядюшки, умершего лет десять назад. Царствие ему небесное! Как только получил, так сразу и вышел в отставку, решив исполнить свою давнюю мечту — поколесить по белу свету, повидать всяческие заморские диковинки. Таким макаром оказался лет через пять своих блужданий по миру в Италии…

— Люблю Италию! — вскричал Алехан. поднимая тост. — За Италию!

— …точнее в Венеции…

— Люблю Венецию! Сенька, наливай еще по одной. За Венецию пьем!

— …И вот в этой самой Венеции, прогуливаясь как-то вечерком по набережной Дожей, я заприметил черную гондолу, прибитую волнами к берегу. В ней лежал какой-то человек, зажимая руками страшную рану на животе. У меня мгновенно вспотела спина, но я, тут же взяв себя в руки, попытался помочь умиравшему. Но было уже поздно, неизвестный скончался, пробормотав перед смертью по-французски: «Мсье, возьмите у меня бумаги. Они стоят очень дорого…» И на этом кончился. Я осторожно вытащил у мертвеца из-за пазухи пачку каких-то бумаг, перевязанных алой ленточкой, и быстро удалился с опасного места, не желая попасть под следствие — венецианские жандармы — просто звери.

— Никогда не говорите так про наших полицейских, — наставительно заметил граф, пытаясь подцепить вилкой соленый груздь. — Это чревато…

— Нет, это я говорю о венецианских жандармах… — оправдываясь, скороговоркой пробормотал гусар. — Уже там, возле гондолы, мне почудилось, что за мной следят. Понимаете? Это самое чувство, что на тебя все время кто-то пялится, я испытываю с тех самых пор. Даже оказавшись в России, я — боюсь… В смысле опасаюсь всяких происшествий.

— И что же вы сделали с документами убитого француза? — спросил Орлов.

— Мне перевели их с итальянского уже здесь, в Туле, где я познакомился с одним весьма приятным молодым человеком, к тому же очень образованным. Оказалось, что этот молодой человек — племянник самого графа Панина — всесильного хозяина Канцелярии иностранных дел…

— Ого! — Граф Алехан не донес до рта очередной стаканчик, поставив его на стол. — И как выглядел этот племянник?

— Совсем молодой! Юношеский пушок на лице, нос горбинкой, черные глаза…

— И густые мохнатые брови! — безрадостно дополнил портрет Орлов.

— Как? Вы с ним тоже знакомы?.. — почему-то обрадовался гусар.

— Не имел чести… Точнее имел неприятность… Короче, твою с потрохами, я его зарубил нынче, спасая вас…

— Не может быть! — вскочил с места поручик Громов, опрокидывая стул, но не разлив и капли водки из стаканчика, который держал в руке. — Теперь я точно пропал… Меня обвинят в убийстве самого племянника министра иностранных дел!.. Надо держать ухо востро!

— Обвинят, положим, не вас, а меня, — почему-то злорадно заметил Орлов. — Обвинений, подобных этому, у меня и без того хоть пруд пруди. Но все же племянник Панина — это серьезно. С этим мерзавцем — его дядей — лучше не связываться. Но Бог даст, пронесет… А что там с этими документами? Вы все время отвлекаетесь на мелочи…

— В тех документах оказались сведения о кладах с золотом и драгоценностями Симона де Дансера, жившего сто пятьдесят лет назад и наводившего ужас одним своим именем на все Средиземное море. Он был знаменитым алжирским пиратом, на совести которого жизни многих и многих европейских моряков и купцов…

— Да, через золото слёзы текут, — задумчиво произнес граф. — Пора подавать вторую смену блюд. Под горячее я лучше воспринимаю кровавые истории про пиратов…

II

— …Как я говорил, голландец по происхождению Симон Дансер жил сто пятьдесят лет назад, — отведав стерляжьей ухи и пирогов с вязигой, продолжил рассказ поручик Громов. — Он прошел большой жизненный путь от простого матроса до командующего пиратской армадой, будучи на службе у Соединенных провинций, как назывались тогда семь нидерландских областей, освободившихся от владычества испанской короны и образовавшие первую в мире буржуазную республику.

— Ох уж мне эти республиканцы, вольтерьянцы недорезанные. От них на свете все зло! — в сердцах вскричал граф Алехан, но сразу утихомирился после слов: — Хотя наша императрица не чужда этим завиральным идеям. Она даже потихоньку переписывается с Вольтером — этим безбожником и борзописцем. Но стоп! Я ничего этого не говорил…

Гусар же, увлеченный собственным рассказом, даже не обратил внимания на слова Орлова, что того успокоило.

— Но Дансера влекли иные страны и города, особенно таинственный Алжир. Он знал, что, благодаря успехам морского пиратства, Алжир рос, как тесто на закваске. В то время население столицы алжирских пиратов составляло до ста пятидесяти тысяч человек, что превосходило численность народонаселения таких городов, как Венеция или даже Рим. И среди алжирских пиратов находились не только магометане, было там полным-полно и всякого европейского сброда — англичане, датчане, французы… Эти нестойкие в христианской вере отщепенцы соглашались даже произвести над собой обряд обрезания, напрочь отказавшись от Креста и поклоняясь полумесяцу…

— Какой кошмар! — поперхнувшись глотком водки, с натугой прокашлял граф. — Куда только смотрела святая инквизиция!..

— Симону Дансеру сменить религию даже не предлагали. Когда он появился у берегов Алжира с целым флотом многопушечных кораблей и предложил свои услуги местным раисам, то магрибские корсары только порадовались, поскольку к тому времени их силы пошли на убыль, а Дансер пообещал научить их строить более крупные суда с большим количеством пушек. Его приняли без всяких условий относительно религии. Но одно условие поставил сам голландец, выторговав право самому набирать экипажи судов. И знаете, кого он брал в марсовые, кормчие, пушкари? Только ренегатов, таких же, как он сам. И трудностей с ними не возникало, ведь Алжир в Северной Африки в те времена был подлинным Вавилоном, где проживали мальтийцы, сицилийцы, корсиканцы, греки…

— Греки! — обрадовался граф Орлов, думавший о чем-то своем. — Греки — это очень важно! Они ведь исповедают православие, не так ли? Потому-то алжирцы, в отличии от других африканцев, теперь не такие черные.

— …И только в абордажные роты Дансер набирал магометан — турок или магрибцев. Это очень не понравилось местным хозяевам — раисам, но пронырливый Симон сумел их убедить, что магометане гораздо лучше владеют оружием и при абордажах просто незаменимы, а вот европейцы лучше справляются с рутинной работой по кораблевождению. К тысяча шестьсот шестому году в порту Алжира качалась на волнах целая сотня судов — всякие там галеры, гелиоты, бригантины, шебеки, пинассы, тартаны, а рядом — «особые круглые суда», построенные по проекту самого Дансера. Первые же рейды нового пиратского флота принесли огромные барыши, распределявшиеся вот как: десять процентов от всех средств отправлялось деям — правителям Алжира, сорок пять процентов шло в руки раисов, на чьи деньги строился пиратский флот, а остальные сорок пять процентов оставались корсарам.

— А как делили деньги корсары между собой? — заинтересовался граф.

— Одна доля шла каждому матросу, две доли — боцману, конопатчикам, пушкарям, три доли — офицерам, кормчему и лекарю…

— Господин поручик, вы неплохо подкованы в этом деликатном вопросе. Скажите честно, небось и сами немножко попиратствовали? — хитро прищурился Орлов.

— Увы, граф, увы! Бог не сподобил. Хотя в детские годы мечталось о флибустьерах и черном флаге, свободно реющем над головой, — признался гусар, залпом осущив очередной стаканчик с хмельным напитком.

— Так что было дальше с чертовым пиратом? — вернулся к основной теме граф Орлов.

— Дансер составил себе немыслимый капитал на грабеже и разбоях. дело дошло до того, что французы и англичане даже послали в Средиземное море два своих флота, чтобы поймать этого мерзавца и вздернуть на рее. Да и алжирские беи стали с вожделением поглядывать на богатства неверного Симона, собираясь пощипать его укромные амбары и сундуки с золотом. Узнав про это, Симон схитрил — часть золота и драгоценностей он припрятал в виде кладов, а с остальными деньгами уплыл во Францию, где правил тогда король Генрих Четвертый. Каким-то непонятным образом пирату удалось договориться с монархом о том, что он «возместит Франции все материальные потери от разбойных нападений пиратского флота». Генрих Четвертый любезно принял вклад пирата в свою казну и предложил ему прощение, если Дансер отправится с французской эскадрой в Ла-Гулетту, что в Тунисе и покарает там местного бея, осмелившегося оскорбить французскую корону.

— И он согласился? — приподняв левую бровь, спросил Орлов.

— А что ему еще оставалось? И надо сказать, пират, отлично знавший тактику морского боя берберийского флота, здорово помог французам. После этой экспедиции в Марсель было привезено четыреста пятьдесят орудий и другой добычи на сумму в четыреста тысяч крон.

— Лихо! — покивал граф. — А сейчас, поручик, закусите вот этим изумительным паштетом из гусиной печени. Очень полезная штука после выпивки…

— С превеликим удовольствием. Но я уже подхожу к завершению всей этой истории, о которой узнал из бумаг, доставшихся мне в Венеции, — зваметил гусар.

— Да… Что же… Продолжайте! — заплетающимся языком разрешил граф, утомленно закрывая глаза.

— Таким макаром Дансер лет семь благоденствовал во Франции. Он даже женился на уроженке Марселя. Но средства, привезенные им во Францию, таяли, как воск у горящих свечей. И он все чаще с вожделением вспоминал о спрятанных сундуках. Возможно, из-за них-то он согласился на предложение Людовика Тринадцатого — следующего по счету короля Франции — возглавить некую дипломатическую миссию, а именно договориться с беем Ла-Гулетты о возвращении нескольких судов, захваченных магометанаме ранее. И он отправился в Ла-Гулетту, где семь лет назад оставил о себе недобрую память…

— Каков осёл! — приоткрыв один глаз, промычал граф.

— Совершенно с вами согласен, граф, — кивнул гусар, у которого самую малость закружилась голова от чрезмерной дозы спиртного. — Дансера, конечно же, узнали в Тунисе, завлекли в ловушку, отрезали голову, как у них там принято, а потом выкинули части тела в помойную яму…

— Какая печальная история, — неожиданно расчувствовался граф, хлюпая носом. — Отрезать голову у живого человека, пусть даже негодяя, каких свет не видывал — это слишком! Так жестоко поступить… Постойте-ка, — вдруг протрезвел на минуту Орлов, — значит, клады Дансера все еще в земле? И у вас, поручик, имеется карта их местопребывания, местонахождения… Тьфу, неладная!..где они зарыты?

— Совершенно верно, граф! — согласился гусар, которого все больше раскачивало в разные стороны, как маятник и он прилагал грандиозные усилия, чтобы не сверзиться со стула на пол.

— В таком случае мы отправимся с вами добывать эти клады, как только… — граф почесал затылок. — Как только представится возможность. А сейчас вам нужно отдохнуть. Вы побледнели от усталости… Дормидонт! Смежную спальню для господина гусара!

— Бог жестоко карает таких грешников, как этот Симон Дансер. Зато с осужденными невинно он бывает очень милостив… — пробормотал гусар, когда Дормидонт тащил его из обеденной залы.

Однако Петр Громов, прежде чем лечь в постель, нашел в себе силы проверить свой дорожный сундук, в котором хранилось несколько гусарских мундиров, принадлежавших разным полкам, которыми он обзавелся еще на царской службе. И хотя служил он в одном из старейших гусарских полков — Мариупольском, побился об заклад с одним «генералом от инфантерии», как называл себя пехотный премьер-майор по фамилии Поприщин, с которым гусар частенько выпивал на «зимних квартирах», что он отыщет средства на пошив сразу нескольких мундиров самых прославленных гусарских полков. И свое слово сдержал, разорившись при этом в конец. Хорошо еще, что кончина бездетного дядюшки, которого он и видел всего однажды, подоспела ко времени и он сумел расплатиться с долгами и выйти в отставку минуя позорного разжалования в рядовые.

Мундиры, чуть побитые молью, были на месте. Под ними хранились бумаги убитого француза, которые Громов тщательно проверил. Все было на своих местах.

— Слава тебе, Господи! Благодарю тебя, Всемилостивейший Человеколюбец, что караешь грешников и милуешь невинных, — помолился гусар на образ Спаса в углу и, не раздеваясь, на это просто не было сил, упал на мягкую постель, захрапев тут же, как иерихонская труба.

…Воевод было трое. Звали их Непотиан, Урс и Ерпилион. В царствование императора Константина Великого во Фригии вспыхнул кровавый мятеж. Император отправил своих воевод с войском на кораблях усмирить это вооруженное выступление. Но сразу доплыть до Фригии воеводы не смогли. Добравшись до Ликии, они потребовали у жителей адриатического побережья съестные припасы, ничего за них не заплатив. Местные жители, возмущенные подобным обманом, напали на подгулявших воевод в местечке Плакомат и основательно побили их охрану.

В тот же день и час, когда вершился этот бой, узнал о нем святитель Николай — архиепископ Мир Ликийский. Сразу же отправившись туда, он усмирил кровавые страсти и утихомирил трех воевод. В то же время архиепископ проведал о несправедливости градоначальника Мир Евстафия, который, воспользовавшись отсутствием в городе архипастыря, решил расправиться со своими личными врагами, приговорив их к смертной казни. Тут же Божий угодник поспешил в местечко Лев, где на Диоскуровом поле вот-вот должно было произойти смертоубийство невинных людей. Он уже находился у церкви святого Крискента, когда увидел, что трое осужденных уже стоят на коленях, руки их связаны, лица закрыты, а вытянутые шеи ожидают смертного удара. Меч был занесен и… вырван из рук палача святителем Николаем.

При этом действе присутствовали и трое императорских воевод, подивившихся силе и власти архиепископа Мирликийского. Не ведали они, что власть та дана не людьми, а самим Господом Богом за самоотверженное служение Ему святителя Николая. Не знали они и того, что очень скоро самим этим воеводам потребуется помощь Божьего угодника.

Непотиан, Урс и Ерпилион вернулись из Фригии, увенчанными лаврами победителей, но не долго праздновали они победу, завистники оговорили их перед императором и Константин Великий отправил всех троих на плаху, толком не разобравшись в обвинениях. И всенепременно отрубили бы им головы, если бы один из воевод, а именно Непотиан, вспомнив о делах чудесных святителя Николая, взмолился: «Боже Николаев, избавивший трех мужей от напрасной смерти, призри ныне и на нас, ибо у нас нет помощника среди людей… Господи! Возьми нас из рук тех, которые ищут наших душ. Поспеши нам на помощь!..»

И молитва их была услышана. По велению Человеколюбца, святитель Николай явился во сне императору Константину и грозно сказал ему:

— Освободи из темницы трех воевод, потому что они неправедно осуждены и невинно страдают. Если же ты не послушаешь меня и не отпустишь их, то воздвигну такой же мятеж, как во Фригии, и ты погибнешь».

Разобравшись досконально в обвинениях и поняв, что они несправедливы, император сразу же освободил оклеветанных воевод, сказав:

— Вы свободны, но не я дарую вам жизнь, а великий служитель Господень — святитель Николай, которого вы призвали к себе на помощь. идите же к нему, поблагодарите его и от меня скажите, что я исполнил повеление его».

При этом Константин Великий послал архиепископу Николаю Евангелие и многие другие дары для его церкви.

…Продрав глаза, Петр Громов несколько минут сидел на постели, вспоминая до мельчайших подробностей то, что увидел во сне. Но святитель Николай творил свои чудеса столь явно и зримо, что отставной поручик никак не мог разобраться, что являлось бытием, а что сновидением. «Похоже, жизнь наша — один тяжкий сон, а благодать Божья и Его святых угодников — полная явь и правда, в которые просто нельзя не верить», — подумалось Громову.

А тут он еще услышал разговор в соседней комнате из-за приоткрытой двери. Говорили между собой граф Орлов и его слуга Дормидонт.

— Опять святого батюшку сподобился увидеть, — хрипел граф. — Принеси квасу испить!

— Неужто самого Николу Угодника? — удивленно вопросил Дормидонт.

Послышались смачные глотки.

— Его, чудотворца нашего драгоценного. Ты же знаешь, он мне с детства снится… Надо бы молебен ему заказать, чтобы отслужили. Завтра ведь четверг…

— Уже сегодня! — напомнил Дормидонт.

— На утреню пойдем и на обедню… — пообещал граф Алехан.

«Неужели граф видел тот же сон, что и я? — поразился Громов. — Но такого просто не бывает… Чудны дела твои, Господи!»

Подумав так, Громов опять прилег, повернулся на другой бок и захрапел, но теперь уже без сновидений.

III

Будуар императрицы, весь расцвеченный приятными глазу материями — плодами творческих душ и умелых рук многих безвестных мастеров всех времен и народов, был отдан на эту ночь любви разгулу безумных страстей и неукротимой похоти. Могло даже показаться, что здесь совершился акт безобразного насилия, поскольку прекрасный альков Екатерины был разорен, разбит и напоминал поле боя, на котором успели похозяйничать мародеры. И посреди всей этой неописуемой роскоши, превращенной в руины всего за несколько часов грешной ночи, возлежали в истоме и испарине два обнаженных тела, утомленных и пресыщенных друг другом.

— Ну, Гриша!.. — выдохнула императрица. — Ты был нынче хорош! Придется утром ремонт делать в моей опочивальне. Где же я, бедная, почивать стану в следующую ночь?

— Матушка, да у тебя же запасная комнатка во дворце имеется, — напомнил Григорий Орлов. — И даже не одна! Нашла о чем беспокоиться, красавица наша ненаглядная!

Екатерина не хотела соглашаться так сразу, все еще чувствуя остатки женского боевого желания.

— Нет, милый мой! Это не годится! Амурчиков моих мраморных расколотил… Бархат на гобеленах испоганил… Это что такое? А шторки с золотым шитьем, что мне из Торжка привезены были и вовсе оборвал! Мерзкий похотливый фавн!

— Да я ж не по злобе, а токмо… — начал оправдываться фаворит императрицы.

— Молчи ужо! Я с тобой, Гришка, должна серьезно поговорить, — перебила Орлова Екатерина.

— Прямо теперь? — поразился Григорий. — Может, встанем, оденемся, как подобает высоким дипломатическим лицам на важных переговорах?..

— О! Ты оказывается и острить можешь? Я открываю в тебе, любезный, новые достоинства.

— Завсегда твой, матушка! — вскочил на ноги и вытянулся по стойке «смирно» второй из братьев Орловых, кому во многом Екатерина была обязана своим самодержавием.

Екатерина, налюбовавшись атлетической фигурой «этого противного фавна» вдоволь, замахала руками и даже прекрыла лицо батистовым платочком.

— Прекройся, бесстыдник! Говорю же тебе, у меня важный разговор, касаемый твоего никчемного братца Алексея. Знай же, я собираюсь его примерно наказать…

— Алешку-то за что? Наказывай одного меня. Прямо сейчас. Я тебе и плеточку для того дам. Накось, драгоценная. Сколько ударов изволишь присудить? Только не более ста, а то мне завтра парад принимать…

— Хватит, сказала, ёрничать! — в голосе Екатерины послышался некий отзвук железного бряцанья. — Алешку твоего придется в Сибирь! Граф Панин Никита Иванович подал на него жалобу…

— Клевета, матушка! Алешка, как и я, преданный твой слуга. Да мы, Орловы, все в пятером, готовы жизнь за тебя положить! — неподдельно испугался Орлов.

— Ври больше, Гриша! — встав и накинув на свои некогда худосочные, а ныне сооблазнительно округлившиеся телеса тонкий пеньюар, жестко произнесла бывшая София-Фредерика-Августа, княжна Анхальт-Цербстская, герцогиня Гольштейн-Готторпская, троюродная сестра собственного мужа Петра Третьего, двоюродная сестра короля Шведского Густава Третьего и, наконец, самодержавная императрица с лета 1762-го года Екатерина Алексеевна Вторая, она же Великая. — Твой недостойный братец, как мне доложил Панин, снова на Москве безобразничает, мало того, что соблазнил графиню Ольгу — жену графа Александра Львовича Давыдова, так он еще, повеса чертов, прибил до смерти молодого родственника Паниных — честного богобоязненного юношу. И все по пьяному делу!

— Клевета-а! — возопил Григорий, подняв руки вверх, то ли сдаваясь на милость своих врагов, то ли призывая в свидетели правоты своих слов всевышние силы. — Подлая клевета и навет! Оленька Орлова, чтоб ты знала, наша любимая кузина. Они с Алешкой с детства шуры-муры крутили, то есть были дружны, а родич Паниных… Это же такой подлый тип, мерзавец, каких свет не видывал! По моим сведениям племянничек Паниных имел тайные сношения с английским и французским посланниками при твоем дворе, матушка. Да этот племянник — шпион! Его место в Москве, на Лобном месте…

Надо заметить, что ко всем своим родным братьям Григорий относился, как к самым близким друзьям и даже лучше. Как-то он написал в одном из своих писем, адресованным младшему брату Володеньке в Германию: «Навсегда запомни присловицу — друг верен, кров крепок. И еще. Друг денег дороже: друг другу терем строит, а недруг гроб тешет. Так вот, брат, все, что про друзей сказано, это про нас, про Орловых…»

— У тебя, Гриша, кого не возьми, все шпионы. Это ты так и про меня кому-нибудь наплетешь непотребное…

— Матушка! Как перед Богом! — Орлов бросился на колени. — Цезарь вне подозрений! О мертвых либо хорошо, либо… Прости, Господи! Что я несу? Зарапортовался малость… Мы, Орловы, за тебя, матушка императрица, всех врагов внутренних истребим и от внешних защитим!

— Я еще не решила, как наказать Алексея, — раздумывая вслух, произнесла императрица, величаво расхаживая кругами вокруг коленопреклоненной фигуры фаворита. — Удалить его из Москвы — это самое меньшее, пусть-ка поживет за границами. Какой-то он бешеный, неуправляемый. Помнится, мне докладывали, комендант Кронштадта Шванвич, чтобы утихомирить Алексея и выкинуть его из кабака, принужден был применить шпагу и даже оставил след на его лице… Хотя шрамы до некоторой степени и украшают мужчину… Но без шрама лучше, — сказала Екатерина, погладив по голове пригорюнившегося Григория.

Почувствовав, что гнев отходчивой императрицы уже на исходе, Орлов принялся целовать её руки, приговаривая:

— Что Швандич? Дикий, необузданный человек. Всегда пьяный к тому же! Он думает, что при нем другим и выпить нельзя… Был я в тот день рядом с Алешкой, когда Швандич, распоясовшись, смертельно его оскорбил. Швандич — шпион, матушка! Такая никчемная сволочь…

— Переведем разговор на иное, — перебила словесное недержание фаворита императрица. — Неделю назад, если помнишь, у нас было секретное совещание по поводу разрыва дипломатических отношений с Высокой Портой. А это, Гриша, война! Тогда, кроме меня, тебя, графов Ивана да Захара Чернышевых, был еще вице-канцлер князь Голицын.

— Как же, матушка, хорошо помню. Важное было заседание! — кивнул Орлов, обернув свои поджарые телеса простынкой, будто сидел в парной.

— Было решено создавать сильную флотилию на Дону и Азовском море, — продолжила императрица подняв палец вверх, чем призывала к особому вниманию своего благодарного слушателя. — Иван Чернышев сказал, что флотилия сия необходима для завоевания моря Азовского, а затем для нападения на Керчь и Тамань, чтобы укрепиться на берегах Черного моря, которое прежде Понтом Эвксинским прозывалось…

— А еще раньше называли его хорошо и просто — Русское море, — вставил Орлов.

— Да? Не знала… Этого граф Чернышев не говорил. Но очень достославное добавление, — благодарно покивала Екатерина. — Так вот, он добавил еще, что мы сможем таким образом дойти до царьградского канала и устья дунайского!

— Дойдем, матушка, только повели! — пообещал «самый главный екатерининский генерал».

— Тогда же на должность командующего новой флотилией предложены были кандидатуры двоих адмиралов — Спиридова и Сенявина. Остановились на Сенявине, не так ли? Так! А раз так, то надо и тебе, Гриша, проверить, как помогают мои чиновники в снабжении сего флагмана всем необходимым для удачной военной кампании.

— Всенепременно, Екатерина Алексеевна, — поклонился Орлов. — А помнишь ли ты наше с братом Алексеем предложение о посылке корабельного отряда от берегов Балтики к Гелеоспонту, чтобы хорошенько пугнуть засевших там турок да эллинов на восстание против тех же османов подбить?

— Помню. Ты еще добавил, что опасаешься гибели такого отряда в морских пучинах. Уж очень путь далек и труден. Я и сейчас считаю, что это была бы дерзкая политическая акция, доселе неслыханная. И вице-адмирал Чернышев такого же мнения…

— Что Чернышев? Иван Григорьевич мало разбирается во флотских делах. Вчерашний блестящий генерал-поручик, бравший на шпагу Берлин во время Семилетней войны с Пруссией, поставлен руководить флотскими…

— Да, это я распорядилась! Его задача — политическое руководство, а так же разведка и контрразведка, — уточнила императрица. — С этим он хорошо управляется.

— Не спорю. Но вспомни, Екатерина Алексеевна, что однажды подобный вояж от Балтики до берегов Италии уже совершил наш фрегат «Надежда Благополучия», — напомнил Орлов. — И тогда все обошлось самым наилучшим образом.

— И это помню. Но то было всего одно судно. Посылать же целый флот — совсем другое дело. Можно и без флота остаться… И все же я склоняюсь к мысли поддержать твою авантюру.

— Мою и Алексея, брата моего, — подскочил от радости Григорий.

— Вот и сообщи брату своему, чтобы он убирался поскорее из Москвы в Италию и занялся там полезными делами, а не только девок портил и мальчишек до смерти забивал… Скажу тебе, что на днях состоялся еще один совет по данному вопросу и все, кроме президента коллегии иностранных дел Панина, поддержали ваше с Алексеем предложение.

— Панин был против? — недобро прищурился Григорий Орлов. — Шпион, матушка! Верное слово — шпион.

— Ладно, Гришенька, ладно, — мягко заулыбалась императрица. — Давай-ка продолжим более приятные занятия, а то мне в эту ночь уже не заснуть…

IV

По счету это была третья встреча братьев Григория и Алексея Орловых в небольшом купеческом особняке, принадлежавшем зажиточному предпринимателю Архипу Кислову, жившему в Вышнем Волочке. И эта встреча должна была сыграть самую большую роль в судьбах всех представителей прославленного дворянского семейства.

В Вышний Волочек братья Орловы въехали с разных концов длинной проселочной дороги, прославленной вскоре неким Александром Радищевым, почти в одно и то же время. Только у Григория выезд был побогаче, чем у Алексея, но при всем при том оба постарались не привлекать к своим слишком известным персонам излишнее внимание посторонних лиц.

На крыльце купеческого дома братья расцеловались по-роственному, троекратно и, обнявшись, прошествовали в обеденный зал, где стол уже ломился от всяческих разносолов и выпивки — неоднократно проверенный Архип Кислов, конечно же, был предупрежден заранее о визите столь важных людей и расстарался на славу.

По маленькой с дальней дорожки, — предложил Алексей.

— Дороги, братик, тебе дальние предстоят и гораздо раньше, чем ты думаешь, — загадочно молвил на это Григорий.

— По маленькой же взять — то не грех.

Выпив и слегка закусив, братья перешли в хозяйский кабинет, где уже горели свечи, хотя за окнами еще не стемнело.

— Что ты говорил о дальних дорогах? — поинтересовался Алексей. — Уж не у гадалки ли ты побывал перед нашей встречей? Известное дело: хорошо тому жить, кому бабушка ворожит…

— О делах мы поговорим чуть позже, а сейчас хотелось бы узнать о родне, как там наши братики обретаются? Что-то давно ничего про них не слышно… — сказал Григорий, раскуривая трубку.

— Что с ними станется? Старший Иван бобылем живет в Тамбовской глуши. Но ему там, вроде бы, уже наскучило, рыбалка, видишь ли, плохая… Собирается переехать в другое имение, что на Дону. Там, говорит, лещи и сазаны пудовые корм из рук так и хватают. Да что про Ивана говорить? Он на деревенском воздухе сто лет проживет, — улыбаясь от души, произнес Алексей, тоже запаливший лучину от свечного огонька и раскуривший трубку.

— Насчет того, кто из нас дольше протянет на этом свете — дело Божье и нам знать не дано, — наставительно заметил Григорий. — Но я, как ты правильно догадался, побывал у одной вещей гадалки… Бабушка напророчила самую длинную жизнь нашему дорогому Володе.

— Он младшенький. Дай ему Бог!

— Чуть меньше, лет на двадцать, проживете вы с Иваном. Еще менее Федор…

— Он и теперь, бедняга, кашляет, — вставил Алексей. — А ты? На себя ты, что же, не погадал?

— А мне, братик, и до пятидесяти лет не дотянуть. Это, как Бог свят… Но, честно сказать, не верю я во все эти гадания. Да и религия нам, православным христианам, якшаться со слугами диавола не дозволяет. А все эти гадалки и знахарки — суть ведьмины отродья. Помнишь, как нашему папеньке Григорию Ивановичу, царствие ему небесное, нагадали, что он сто лет в обед проживет. Преставился в шестьдесят один год…

— Папенька наш тяжелую жизнь прожил, а воевал сколько! Еще при Петре Великом был полковником Ингерманландского полка, шутка ли! В отставку вышел генерал-майором, но верой и правдой продолжал служить царю и отечеству в чине действительного статского советника. Ныне таких прямых и несгибаемых людей, как наш папенька, уже и не сыскать. Все норовят руки погреть на чужом, да «барашка в бумажке» хапануть… — пустив колечко дыма к потолку, произнес Алексей, потом снова поинтересовался: — А что еще тебе та старая ведьма нагадала?

— Ишь какой любопытный! — взглянув на брата, Григорий удовлетворенно хмыкнул. — Нагадала, что в браке венчаном жить буду, но детей иметь Бог не даст, за грехи тяжкие…

— Это как же понять? — пожал плечами Алексей. — Сын, насколько я знаю, у тебя имеется, прижитый в связи с… Замнем для ясности! Но это же байстрюк… А потом — венчание! Ты, глядишь, на царство венчаешься…

— Эх, Алехан! — впервые за время встречи Григорий назвал брата так, как в детстве. — Если бы так… Только ведь фаворитов век недолог… Очередь, братик. От желающих отбоя нет, чтобы занять мое место. А повенчают меня, как видно, с кузиной нашей Катенькой Зиновьевой…

— Окстись, греховодник! — возмущенно пыхнул дымом Алексей. — Катеньке токмо десять годочков минуло, а ты уже губищи раскатал. Ох, Гриша, чую, придется нам всем в аду гореть безпросветном, а черти дровишки в костер будут радостно подбрасывать… Думаю, братик, на склоне лет в монастырь постричься, грехи наши тяжкие замаливать.

— А коли не успеешь? — блудливо прищурился Григорий.

— Чего не успею?

— Грехи замалить, — пояснил второй брат третьему.

— Тогда… Дети за наши души помолятся. А детей, Гриша, надо поболе иметь. И прижитых, между прочим, в законном браке. Как же бездетными-то?..

Эти слова почему-то разозлили Григория и он, брякнул, не подумав:

— Вот и надо было тебе детей делать, а не Божьего помазаника душить, его же собственным шарфом!

Алексей удивленно уставился на брата.

— Это ты мне?.. — тихо спросил он через минуту тяжелого молчания. — Мы же условились, никогда не поминать того, что было, а то глаз вон! Пойдем лучше выпьем, а то очень брюхо подводит, как жрать хочется…

Выпивали и закусывали, закусывали и снова выпивали братья почти целый час. Потом Григорий сказал:

— Прогуляться бы надо. Здесь, братик, дюже места заповедные: леса, озера…

— Кикиморы здесь заповедные и лешаки, — сострил Алексей. — А болотная вода такая ржавая, что ее и пить нельзя…

— Пойдем. Хочу погооврить с тобой на воздухе, а то у стен завсегда уши имеются…

По дороге в лес, темневший впереди, братья, за которыми в некотором отдалении ехали пятеро переодетых кавалергардов и один отставной гусарский поручик Петр Громов, так же переодетый в цивильный костюм, вспоминали великого князя Павла Петровича, носившего в свои четырнадцать лет бремя чина генерала-адмирала и бравшего уроки морского дела у директора Морского корпуса Голенищева-Кутузова (родного дяди князя Михаила Илларионовича Кутузова — А.З.)

Оказавшись в лесу, братья, оставив охрану, долго бродили по лесным тропинкам, ведя весьма серьезную беседу.

— Хочу тебя порадовать, Алехан, — сказал Григорий. — Екатерина Алексеевна утвердила наш с тобой план вояжа флотского супротив турок.

— Приятно слышать, — кивнул третий брат.

— Конечно, не обошлось без злопыхателей, вроде Панина, но государыня ему мозги хорошо вправила. Он после этого даже английского посла лорда Каскарта призвал оказать нашей будущей эскадре всяческое содействие… Ты же знаешь, что лорд Каскарт тайно влюблен в нашу государыню. Называет ее в своих секретных посланиях «совершенная Дидона». Или делает вид, что влюблен… Во всяком случае, лорд ответил Панину, что Британия переживает плохие времена. Волнение в Америке, голод в Ост-Индии… В общем, помощи реальной от британцев ждать не приходится, но и мешать нашему дерзкому предприятию они не станут. Дания к нашему делу настроена положительно. Вот только Франция будет вредить. Но тут наша разведка свое слово скажет. Чернышев и его люди подготовили фальшивую версию подлинного указа адмиралтейств-коллегии, подписанной собственноручно Екатериной Второй. В фальшивке говорится, что флот российский не способен к длительным морским вояжам и никуда далее Ревеля отлучаться не намерен. На самом же деле…

— Я понял, братик! На самом деле флот наш совершит этот беспримерный вояж и мы сможем пощипать перья у этих кичливых индюков из Блистательной Порты, — догадался Алексей.

— Вот именно! А потому и придется тебе срочно отъехать к берегам италийским, чтобы секретно подготовиться к заложению там базы для нашего флота.

— Я готов! — ответствовал Алексей, добавив: — Хорошо браниться, когда мир готов.

— Да, брань предстоит большая. С тобой же отправится наш Федор. Пора ему серьезным делом заняться, да и кашляет он… Вот ты и повезешь его под видом лечения на море. Как тебе такая идея? — спросил Григорий.

— Годится. Федору действительно пора кое-чему поучиться у нас — старших братьев, — ответил Алексей.

Начинал накрапывать мелкий нудный дождь.

— Ну и ладно. Больше об этом ни полслова. Вернемся в дом Кислова, отдохнем малость, а на рассвете разлетимся в разные стороны, — мягко улыбнулся Григорий. — Э, а дождь-то усиливается!.. Побежали наперегонки, как в детстве…

— …Он был самым юным из сорока семи жителей города Бары, пустившихся в дальний морской путь, чтобы спасти из рук неверных чудодейственные мощи святителя Николая Мирликийского. Звали того юношу Матфий…

— Как звали юношу? — не понял отрок Алексей. — Матвей? Так же, как сына кузнеца Михайлова?

— Его звали Мат-фий, — по слогам произнесла маменька Лукерья Ивановна.

— Какое непонятное имячко. Наверное, звали его все же Матвей, а потом кто-то напутал…

— Это произошло, когда корабли барян находились в двадцати днях пути от родной пристани. Матфий увидел первым, как небольшая птаха, спустившаяся с неба, бесстрашно уселась на руку рулевому, правившему одним из кораблей. Матфий узнал в ней ласточку. И эта кроха, будто зная, что здесь ей плохого не сделают, скакнула с руки онемевшего от удивления матроса-рулевого и прыгнула на то место, где покоилось святое тело. Она тихонько защебетала о чем-то неведомом людям и при этом то и дело касалась клювом сосуда, в котором скрыты были святые мощи. И Матфий понял, что пташка — малая Божья тварь — своими прикосновениями, лобзаниями и пением воздавала хвалу телу Божьего угодника. Она облетела каждый корабль, покружилась вокруг головы каждого из сорока семи человек и только после этого улетела… Видишь, сыночек, даже малая тварь Божья воздавала почести великому пастырю и чудотворцу, а так же тем, кто сподобился доставить мощи святого угодника в избранный им самим удел. Ведь перед тем, как жители города Бар отправились в Миры Ликийские, праведники видели святителя во сне. Он-то и приказал им перевести свои мощи в город Бар…

— Как это хорошо! — воскликнул юный Алеша, улыбаясь сквозь слезы. — Непонятно только, почему ты называешь птаху ласточкой. Это же было море! Значит, должна была прилететь какая-нибудь морская птица. Чайка, что ли. Ласточка же… Все равно! Как хорошо!

V

Петр Громов запалил свечи в канделябре и, проверив полнёхонька ли чернильница, принялся сочинять письмо в далекую Россию. Прежде он написал фамилию и адрес того, кому предназначалось послание: «Дворянину Поприщину Б.М. — полковнику в отставке, проживающему в собственной деревне Замошье Веневского уезда Тульской губернии», а потом уж взялся за сам текст корреспонденции.

«Давний боевой приятель на славном ратном поприще! Поприщин, приветствует тебя от всей своей души недостойный раб Божий Петр, давно собиравшийся описать тебе дела свои предивные, происходившие с ним, то бишь со мной, в последние дни и недели.

Имел честь сообщить тебе ранее, что побывал проездом на Руси Великой и даже собирался навестить тебя в твоей провинциальной глуши, но был вовлечен в суету сует малых дел, которые привели меня к одному очень важному знакомству. В своем предыдущем письме я пообещал, наконец, открыть имя моего нового друга и покровителя, да ты, наверняка, и сам догадаешься, если я скажу о нем таким образом: “Тот кто 28 июня 1762 года залез через окно в опочивальню супруги первого лица, моего тёзки под “номером Третьим”, разбудил ее ставшей знаменитой фразой: “Вставай, матушка, у меня все готово!” Еще не узнал? Тогда продолжу. Тот, кто чуть позже отправился в Ораниенбаум и лично арестовал “номера Третьего”. Еще хочешь подсказок? Изволь! “Тот наконец, кто 6 июля самолично лишил жизни все того же “номера Третьего”. Неужели ты настолько глуп, что до сих пор не догадался?.. Я о тебе лучшего мнения!

Таким макаром, с этим всемогущим покровителем, способным на всякое злое и доброе дело, я и отбыл в очередную поездку по Европам. Но перед этим мы захватили с собой в одном порубежном селении “братика” этого “Того”, который вручил “Тому” некий чрезвычайно важный рескрипт, подписанный “Самой”. В нем “Тот” утверждался командовать всеми вооруженными силами нашими на Средиземноморье… Важно! Да, несомненно, этот “Тот” уже снискал для себя громкую и страшную славу не только в России, но и во всем подлунном мире. Можешь себе представить, что ожидало меня рядом с такой величавой фигурой.

И все же по-настоящему величием “Того” я проникся после прибытия нашего в Ливорно. Тебе, не шибко грамотному в географиях, скажу, что это небольшой город-порт в итальянской провинции Тоскана — от русского слова “тоска”. Наверное, так ее обозвали наши соотечественники, коих здесь немало, сильно заскучавших по милой нашей Родине.

Таким макаром, два “братика” поручили мне преважное задание, а именно подобрать для них скромное жилье, небольшой домик с видом на море. При этом они строго наказали мне, чтобы все переговоры вел я от имени и по поручению “графов Островых”, желающих открыть в Ливорно свое торговое предприятие. Ну, я, разумеется, расстарался, подобрав скромный недорогой домик с небольшим цветочным садиком. Но “Островы”, осмотрев его, почему-то наотрез отказались от этого приобретения. купили же они — ты даже не представляешь! — целый дворец, находившийся неподалеку. Тогда я и понял, что ничего не возможного для этих “братиков” не существует.

Теперь пора перейти к описанию событий, которые чуть было не привели меня к безвременной кончине. Но вначале, чтобы тебе лучше понять мое настроение и самочувствие, расскажу притчу, которую сам сочинил еще в Мариуполе. Ты же помнишь, что на спор, я сочинял даже мадригалы… Итак, притча!

Когда гусар немного оклемался и приоткрыл залитые кровью глаза, то первым делом увидел прямо перед собой апокалиптическое чудище, закованное с ног до головы в зеленые доспехи. Ноги у чудища были тонкие, будто ходули, и такие же длинные, но согнутые в коленях. Что за демон явился по мою душу из самых адовых глубин, подумал Гусар, мысленно осеняя себя крестным знамением. И сразу прозрел: то был… обыкновенный кузнечик, качавшийся на сухой былинке. И чего только не привидится избитому и израненному человеку, снова подумал Гусар, отирая со лба кровь вперемешку с потом…

Как тебе мое творчество?

Если помнишь, приятель, я намекал тебе ранее, что стал счастливым обладателем тайных знаний о драгоценных пиратских кладах. Розыскиванием этих кладов и занялись мы с “графами Островыми” сразу после приобретения “небольшого домика”. Мне повезло, поскольку довольно быстро удалось связаться с людьми, обозначенными в документах, сопровождавших копию карты с отметками о местонахождении зарытых кладов. Эти люди оказались весьма и весьма подозрительными. Даже ты, несмотря на все свое простодушие, никогда не доверил бы им подержать под узцы своего коня, как цыганам. И все же мы пошли у них на поводу, поскольку они вызвались доставить нас на один из отдаленных островков в Средиземном море, где спрятаны были сразу три клада.

И вот мы, переполненные ожиданием чуда и всяческих восторгов, сошли на берег, огляделись и… сразу же оказались в плену негодяев, заманивших нас сюда, как приманивают крупную рыбу на золотой крючок. Эти подлые мерзавцы потребовали от “графов Островых” всю из наличность, а так же недвижимость, как в Италии, так и в других странах. Насчет “других стран” могу сообщить тебе следующее: у “братиков” в России полным-полно вотчин, домов и всякого разного, потому и было что терять. Но “братики” ничего отдавать за здорово живешь даже не помышляли. Они схватились за сабли и пистолеты и перебили кучу негодяев, прежде чем врагам удалось загнать нас в единственное строение на острове, в котором, на наше счастье, оказался склад огнестрельного оружия. Разумеется, мы там закрепились и успешно отбивались от наседавшего противника почти целые сутки.

Чем бы все это сражение закончилось, предугадать не трудно, поскольку силы наши были на исходе и все мы уже получили ранения…

И вот, когда враги набросились на нас с особым остервенением, надеясь, что это будет последний приступ ветхой “крепостишки”, которую мы героически обороняли, вдруг с моря выпалили орудия, а потом несколько шлюпок, наполненных настоящими пиратами, пристало к берегу.

Прибывшие действовали очень успешно, быстро покончив с теми, кто нападал на нас, тем самым выручив нас из безвыходной ситуации. И это на самом деле были пираты, только греческие, которые смертельно враждовали с магометанами, почитавшими себя достойными наследниками алжирских корсаров.

Закончились же эти страшные сутки тем, что на нас надели оковы, бросили в трюм пиратской шхуны и оставили в неведении относительно дальнейшей нашей судьбы. Вот тогда-то один из “Островых”, старший, мудро сказал:

— Хмель не плачет, что пьяницу бъют!..

И я с ним вполне согласился…»

Громов приостановился, пожевал кончик гусиного пера. Потом выпил вина и перечитал все написанное.

— Нельзя! — сказал он вслух после недолгих размышлений. — Это большая тайна…

После чего скрутил исписанные листки в один жгут, поджег его от свечки и раскурил от него туго набитую табаком трубку.

«Обо всем этом, приятель Поприщин, я поведую тебе при личной встрече, если останусь жив…» — мысленно завершил он свои писания.

VI

Бесконечная ночь на окраине прибрежного селения растянулась на недели и даже месяцы — так показалось Петру Громову, без дела слонявшемуся по отведенной ему комнатушке убогого домика, прилепившегося к горному склону. «Графы Островы» спали в соседнем помещении, но сон их нельзя было назвать спокойным и глубоким: граф Алехан ворочался и кряхтел, граф Федор то и дело что-то шептал во сне, наверное, молитвы. И вся эта тревога, охватившая вчерашних пленников пиратов, происходила от ожидания того, что принесет с собой рассвет будущего дня. Именно тогда должны были возвратиться греки, отправившиеся на своих малых кораблях к турецким портам, чтобы провести там разведку и узнать, когда и в каком направлении поплывут торговые суда магометан.

Бывший гусар, попыхивая трубкой, вышел во двор, присел на большой камень у входа и, чтобы убить время до утра, принялся сочинять продолжение письма своему приятелю отставному пехотному полковнику Поприщину, но только уже не на бумаге, а в уме, заранее зная, что это «письмо» никогда не будет отправлено адресату.

«…В трюме пиратской шхуны мы промучились не очень долго. Неожиданно к нам спустились двое греков с жуткими физиономиями, от одного вида которых наши провинциальные барышни сразу брякнулись бы в обморок. Это были, как я узнал позднее, Черный Микаэль и Николас Красный — главари греческих пиратов, именами которых пугали своих детей местные турки. Оба что-то лопотали — один по-гречески, другой — по-русски. “Переводчик, что ли?” — предположил я, заметив что толстые заскорузлые пальцы одного из злодеев осторожно сжимают какой-то небольшой предмет или картинку. Присмотревшись пристальнее, я увидел небольшой образок святителя Николая Угодника, принадлежавший графу Алехану и хранившийся в его личных вещах.

— Вы же православные люди! — переводил Николас Красный слова Черного Микаэля. — Почему же сразу не открылись нашим людям? Мы расправляемся только с теми, кто поклоняется ложным святыням, а для русских у нас всегда найдется доброе вино и хороший кусок хлеба с рыбой, чтобы привествовать их надлежащим образом, как наших братьев по вере. Короче говоря, с нас сняли цепи и под приветственные крики всей команды проводили в корабельную кают-компанию, где столы действительно оказались накрытыми блюдами, в основном, приготовленными из морских даров, которыми щедры здешние воды.

Тогда-то мои “графы Островы” и назвались своей настоящей фамилией, что вызвало у греков просто бурю восторга и славословий в адрес нашей матушки императрицы и всей России в целом.

— Дружба на век! — правозгласил по-русски Черный Микаэль, успевший смыть “боевую раскраску”, оказавшейся всего-навсего гримом, под которым скрывалось довольно простецкое лицо добропорядочного мещанина, потом перешел снова на греческий, разразившись длинной тирадой.

— Он говорит, — переводил Николас Красный, лицо которого не стало симпатичнее после снятия грима, — что просит у ваших светлостей прощение за причиненные неудобства и за то, что мы сразу не узнали вас, наших братьев по вере. Мы давно боремся с проклятыми магометанами на море и на суше, но враг силен и беспощаден. Поэтому нам просто необходима помощь России. Вместе мы приодолеем турецкое владычество и сможем с честью пронести свет истиной православной веры туда, где ныне воздвигнуты бастионы тьмы…

— Хорошо сказал! — заметил граф Алехан. — А мы и не в претензии. Как говорится, спесь только лошадям пристала. За это и выпьем!

После третьего стакана Орлов-младший пожелал узнать подробности о тех людях, которые выдавали себя за “потомков алжирских корсаров” и были разгромлены греками.

— Это мошенники, — пояснил Николас Красный. — Афера! Они размножают рукописные копии “тайных документов и карт пиратских кладов”, которые затем под разными предлогами подсовывают богатым иностранцам и следят за ними пристально и неусыпно. Когда же те снаряжают экспедиции для поиска кладов, они заманивают доверчивых простаков на отдаленные острова и обирают там до нитки. Этот бизнес здесь давно процветает… На самом деле никаких кладов давно уже нет. Они были когда-то. Скажем, клады Симона Дансера…

— Вот! Значит, они существуют! — вскричал я, совершенно оглушенный полученными разъяснениями.

— Они существовали, — сказал переводчик, — но все свои клады Дансер выкопал самостоятельно во время своего последнего приезда в Ла-Гулетту. Тогда за каждым его шагом следили шпионы, нанятые тунисскими беями. Как только Дансер упаковал свои богатства и собрался дать дёру, его поймали и, отобрав все, до самой последней серебряной монетки, убили.

— Поистине, сребро — чертово ребро! — наставительно заметил граф Алехан, а, подумав, добавил: — Собирать надо только злато и даже не в виде денег, а в произведениях искусства, ценность которых с годами только возрастает.

— Все истинная правда! — согласился Николас Красный, прозвище которого пошло, очевидно, от его красного носа, приобретавшего от выпивки цвет вареной буряка. — Античное искусство — это непреходящие ценности. Мы часто находим их на турецких посудинах, отправляющихся в дальние страны с товарами. Они вывозят все, до чего только могут дотянуться их грязные загребущие руки…

— Хотелось бы помочь вам, — сказал Орлов-старший. — Мы тоже хотим поучаствовать в хорошей морской драке с магометанами.

— Сделаем, — пообещал переводчик. — Мы как раз отслеживаем перемещения одной купеческой флотилии и собираемся ее изрядно пощипать. Это будет в ближайшие дни.

Ну вот, подумалось мне, “братикам” мало приключений, они решили еще раз испытать судьбу, а заодно подвергнуть опасности и мою собственную жизнь. Впрочем, я ведь и сам заядлый авантюрист и такие приключения мне по сердцу.

Местные пираты умели веселиться. После неумеренных возлияний, они выскочили на палубу и принялись танцевать сиртаки, играя на допотопных инструментах, чем-то напоминавших арфы, которые также хранились в трюмах кораблей у этих запасливых хозяев. А мы продолжали пиршество до тех пор, пока граф Алехан не уснул прямо за столом.

— Вина мало, — бормотал во сне Орлов-старший. — Сенька Белый скажи Сеньке Черному, чтобы еще вина принес…

— Бредит, — сказал Орлов-младший. — Слабоват стал мой драгоценный братик. Качка, видать, его доконала. Пить он больше не может… А мы с тобой, гусар, еще выпьем. Нам морским гусарам, качка, раз плюнуть…

Граф Алексей, заснувший прямо за столом кают-компании пиратского судна, видел пречудесный сон. Да и не сон это был вовсе, что-то другое. Будто бы он — Алексей — в одночасье перенесся далеко-далеко назад во времени и был теперь никакой не граф, а самый что ни на есть Патриарх Константинопольский. И слышит это он, Патриарх, от причетников известие, что благочистивый муж по имени Феофан, отличавшийся богоугодными делами, заказал известному в Византии иконописцу Аггею три образа — Спасителя, Богоматери и чудотворца Николая. И будто бы иконы уже готовы и Феофан просит Патриарха почтить их молебном.

— Пойду, — сказал Алексей-Патриарх. — Чего не пойти? Дело Божеское…

И вот он в богатом доме Феофана видит три иконы, а сам говорит:

— То икона Спасителя. Слава Тебе, Боже наш, Спаситель, создавший всякую тварь на земле! И икона Божьей Матери здесь. Хорошо написал живописец и сей образ Пречистой Богоматери, родившей нам Человеколюбца Бога! А это кто таков? Зачем здесь изображение Николая, епископа Мирликийского? Он был смердович, низкого рода, и изображению его не прилично стоять с этими двумя иконами. Вынести третий образ вон!

— Так ведь сам чудотворец Николай сподобил меня заказать все три иконы, явившись в сновидении, — попытался объясниться Феофан, но Патриарх и слышать ничего не желал. Пришлось подчиниться его желанию.

Вечером, когда застолье было в полном разгаре, Феофан хватился, что у него вышел запас вина. Тогда он потихоньку удалился из пиршественной залы и зашел в отдельную комнатушку, где ютился теперь образ святителя Николая. Там он стал усердно молить чудотворца, чтобы угодник Божий умножил запас вина в его доме. Окончив молитву, Феофан вернулся на пир и со священным трепетом убедился, что ранее пустые кувшины вновь заполнились до краев вином, да еще каким!

— Такое вино я пробывал только у императора Леонтия, — сказал Алексей-Патриарх.

А на следующее утро Патриарха срочно позвали на остров Гердала, чтобы он прочитал святое Евангелие над дочерью высокопоставленного царского вельможи, одержимой бесом. А на обратном пути…

Алексей в образе Патриарха все чувствовал, все переживал, как наяву. Сильнейший шторм обрушился на его корабль. Как же мотало утлое суденышко, как же бросало и швыряло по воле волн. И вот в заключение всего огромная волна прокатилась по палубе, подхватила Алексея-Патриарха и сбросила в воду. Морская пучина стала засасывать его, тянуть вниз. И тут утопающий нашел в себе силы взмолиться к небесам и особенно к Николаю Угоднику:

— Согрешил я пред тобою, святитель Николай! Прости меня и избавь от этой глубины и напрасной смерти…

А соленая вода забивала ноздри, горло, не давала слова молвить.

Но святой Николай услышал призыв тонущего и поспешил на помощь. И Патриарх, а вместе с ним и Алексей увидел святого угодника Божия, идущего по морю, яко по суху. Он протянул утопающему руку и произнес:

— Смердовича ли призываешь, на образ которого не хотел и смотреть?

И голос этот, прозвучавший тихо и ласково, все же многократно перекрыл шум бесновавшейся стихии.

— Согрешил я, — сказал Алексей-Патриарх, избавь меня, великий святитель Христов, от напрасной смерти. И я прославлю тебя, Божия угодника, скорого в бедах помощника.

— Не бойся, брат, — ответил ему святой Николай, — ныне от потопления морского избавляет тебя Господь Бог наш мною, рабом Своим. Вернись на судно, а когда прибудешь домой, паси хорошо стадо Христово.

И Алесей-Патриарх очутился на судне своем…

— Ты уже проснулся, братик? — спросил Федор, заметив, что Алексей вскочил на ноги и, выпучив глаза, уставился на нас с Федором, все еще продолжавших бражничать.

— Это святитель Николай спас меня!.. — проговорил Алексей, отплевываясь и отдуваясь, как будто нахлебался морской воды по самое горло.

— Любит тебя Господь Бог, братик, раз помогает по молитвам Николая Угодника. Давай за это и выпьем…

Ты, Поприщин, не поверишь, но уже во второй раз я видел тот же чудесный сон, что и граф Алехан. Точно, старая погудка на новый лад. И теперь я был просто огорошен и даже растерян, ведь и задремал-то я на какое-то мгновение, а мне привиделся такой длинный, подробный сон. И кажется мне теперь, Поприщин, что образовалась между мной и моим благодетелем некая духовная связь, от которой жду великих плодов, чудесных и важных, в будущем.

Ну вот и все. На этом, приятель, прощай. Обо всем расскажу тебе при нашей встрече, если Бог даст. А сейчас на горизонте показались паруса малого корабля. Это возвращаются пиратские разведчики. Значит, ждет нас впереди хорошая драка…»

VII

Темная претемная ночь накрыла непроницаемым покрывалом земли, принадлежавшие Медменхенскому аббатству, находившемуся часах в трех быстрой езды от Лондона в северном направлении. Наступало самое время для разгула нечистой силы и она сразу воспользовалась данной ей, хоть и временной, свободой. Члены элитного клуба, носившего вызывающее название «Адский огонь», построившись в длинную колонну по двое, приготовились зажечь черные свечи и пройти на традиционную ежегодную мессу в глубь каскада пещер, находившихся прямо под строениями аббатства.

— Вам не доводилось бывать здесь раньше? — поинтересовался скромный уэст-уайкобский землевладелец Фрэнсис Дэшвуд, одетый во все черное, своего спутника лорда Каскарта — длинного сухопарого джентльмена, недавно вернувшегося из России.

— Честно признаться, не доводилось, дорогой Фрэнсис. Хотя наслышан, что раз в год тут собирается весьма изысканное общество…

— Совершенно верно! — воскликнул Дэшвуд — круглолицый, улыбчивый господин с большим чувством собственного достоинства, в голове которого гнездились сотни авантюрных проектов, некоторые из которых уже были претворены в жизнь, другие же только замышлялись. — Посмотрите на всех этих джентльменов, почтивших мессу. Кого вы только здесь не увидите! Министры, блестящие королевские придворные, банкиры — все они имеют и имели отношение к… разведке! Видите того маленького человечка в маске, что скромно примостился в конце колонны? Попробуйте догадаться, кто это может быть?

— Могу только гадать, — пожал плечами лорд Каскарт — посланник английского короля Георга при дворе русской императрицы Екатерины Второй.

— Я считал вас более проницательным, ваша светлость! Ведь вы хорошо разыграли саму Екатерину, убедив ее в вашей большой и чистой любви к ней.

— Ха, это было совсем нетрудно! — улыбнулся лорд Каскарт. — Русская императрица занимается самообманом, думая, что ее женские чары неотразимо действуют на всех окружающих ее мужчин и те только и мечтают, чтобы стать ее личными игрушками. Но кто же этот господин в маске? Вы меня, признаться, заинтриговали, Фрэнсис!

— О, это великолепный и неподрожаемый мсье Д`Эон, знаменитый кавалер-девица! — круглое лицо Дэшвуда излучало благодушие.

— Не может быть! Этот французский шпион здесь?! — сразу помрачнел лорд Каскарт.

— Почему бы и нет? Я каждый год приглашаю кого-то из мастеров «плаща и кинжала», чтобы они могли поделиться с нами, неофитами, своими секретами, — мечтательно сказал Дэшвуд.

— Но француз здесь? Фрэнсис — это чересчур даже для вас! — неодобрительно покачал головой лорд Каскарт. — Безусловно, я преклоняюсь перед вами за ваше благородное прошлое, ведь не каждый может похвастать тем, что более тридцати лет жизни отдал интересам великой английской короны, находясь в секретной службе. А вы даже выполняли тайную миссию при дворе императрицы Елизаветы. Это дорогого стоит. Но пригласить сюда этого… эту… не поймешь кого, было с вашей стороны весьма опрометчиво…

— Это ваше мнение, лорд! — безразлично зевнул «простой землевладелец» Дэшвуд. — Другие высокопоставленные особы думают иначе. Видите, сколько самых известных людей королевства удостоили своим посещением мессу? Они заранее знали, кого увидят и потому съехались сюда изо всех уголков страны, а некоторые, вроде вас, даже покинули ненадолго свои важные посты в других странах…

— Конечно, конечно, — поспешил сгладить неудовольствие старого шпиона лорд Каскарт. — Лучше расскажите о недавнем случае при королевском дворе. Кажется вышла размолвка между двумя посланниками, французским и русским? Вы, наверняка, знаете об этом из первых рук.

— Безусловно! Французский посланник граф Шатель самым беспардонным образом отпихнул графа Чернышева, когда того представляли королю Георгу. И этот граф…

— Иван Григорьевич, — подсказал лорд Каскарт.

— …граф Иван не стерпел оскорбления, нанесенное ему в присутствии всего двора и самого короля Георга…

— И что? Что было дальше? — нетерпеливо засучил длинными ногами лорд, показывая тем самым, что обычные человеческие чувства не чужды даже дипломатам.

— … и вызвал француза на дуэль.

— Как интересно! Это очень характерно для русских и для французов… Буйство чувств! Экспрессия! Драка на шпагах!..

Прелестно! То-то я давно не встречал графа Шателя… — скорчил скорбную мину на худом лице лорд Каскарт.

— О да! Бедный граф Шатель! Он, знаете ли, сильно заболел… от колотой раны внизу живота. Граф Чернышев сумел ловко выбить из его рук шпагу, а потом пронзил его насквозь. Добить француза ему не позволило дворянское достоинство. Он увидел французского наглеца перед собой на коленях и этим удовлетворился.

— Я бы добил негодяя! — злобно вскричал лорд.

— Не сомневаюсь… — холодно поклонился Дэшвуд. — Но поспешим к процессии. Часы на башне аббатства бъют полночь. Сейчас начнется самое захватывающее действо — спуск в пещеры. Все должны будут зажечь свечи и запеть гимн, сочиненный мною, святым Фрэнсисом Уайкобским.

— Так этот святой?.. — лорд Каскарт даже раскрыл рот от удивления.

— Это я! Не удивляйтесь, лорд! Вы мало меня знаете, иначе ничему бы не удивлялись. Я люблю на досуге поразвлечься. А «святой Фрэнсис», чтоб вы знали, это один из моих шпионских псевдонимом…

Свой разговор лорд Каскарт и «святой Фрэнсис» продолжили после мессы, когда все присутствующие, изрядно пресыщенные и утомленные откровениями кавалер-девицы, придавались «скромному пиршеству» в трапезной аббатства.

— У меня к вам большая просьба, представьте меня сэру Филиппу Стефенсу — нашему непревзойденному флотскому разведчику. Надеюсь, он здесь?

— Разумеется! Сегодня все здесь, лорд. Как вы можете сомневаться? Филипп! — сделал приглашающий жест рукой «святой Фрэнсис» невразчному джентльмену в смокинге, усердно налегавшему на дармовое шампанское.

— Слушаю вас, — подойдя к хозяину и его гостю, поклонился Стефенс.

— Лорд Каскарт, позвольте представить вам Филиппа Стефенса. Филипп, это небезызвестный вам лорд Каскарт, прибывший к нам из далекой России. Надеюсь, джентльмены, вам будет о чем поговорить и потому оставляю вас один на один.

Как только «святой» удалился развлекать других гостей, лорд Каскарт буквально вцепился в Стефенса.

— Поскольку вы служите в секретной службе и занимаетесь делами иностранных флотов, прошу вас озаботиться важной проблемой, а именно российским флотом, который очень скоро может стать серьезной силой на акватории Средиземноморья, — выспренно заявил лорд. — Наверняка, вы знаете, что сказал на днях глава нашего правительства граф Чатам Виллем Пит Старший. Он сказал следующее, воспроизвожу дословно: «Джентльмены! Я не слишком поскромничаю, заявив, что ныне в мире не должен быть произведен ни один выстрел без того, чтобы британский кабинет не знал, для какой цели этот выстрел был произведен!»

— Я в курсе, ваша милость, — снова поклонился главный флотский разведчик.

— Русские собираются послать свой флот в Средиземное море и отобрать у Высокой Порты первенство на этом море. Нам турки тоже изрядно досаждают, но лучше всего будет, если два флота — русский и турецкий — перетопят друг друга во взаимных стычках. Потому надо постараться сделать так, чтобы русский флот достиг своего конечного пункта в максимально ослабленном состоянии. Вы меня понимаете, Филипп?

— Да, ваша милость. Я лично займусь этим вопросом. На каждом русском судне будет наш осведомитель. Я ведь, ваша милость, еще и секретарь британского адмиралтейства… — похвастался Стефенс.

— Знаю! — ответил лорд. — На кого вы можете рассчитывать в этом деле?

— В первую очередь на англичан, находящихся на русской службе. Так же будем платить русским офицерам и матросам за нужные нам сведения. Кроме того я добъюсь организации перлюстрации всей почты, идущей из порта, где будет базироваться русский флот, в Санкт-Петербург. У меня большой опыт в подобном деле, смею вас уверить. Скорее всего, русские будут базироваться в Ливорно. Есть такое предположение… В Ливорно почтовая служба давно нами куплена!

— Как думаете передавать сообщения в штаб-квартиру?

— Шифровками, а так же с помощью чернил-невидимок на краях газетных листов. Это удобно. Депеши же пойдут через Ротердам, где весьма успешно трудится наш резидент сэр Уолтерс, а от него уже в штаб-квартиру в Лондоне.

— Хорошо, Филипп. Надеюсь, ваша работа будет успешной, а я со своей стороны постараюсь сделать все для того, чтобы она не осталась не замеченной на верхах и была бы достойно вознаграждена.

VIII

Сплошной серый кисель за бортом быстро скрыл берег. Серая завеса, застившая мир, казалась прочнее лат и кольчуг на средневековых воинах и все же свежий утренний ветерок быстро разбил эти непрочные доспехи, разбавив-разогнав кисель тумана, стоило только пиратским шхунам отойти от места ночной стоянки на какую-то морскую милю.

Небольших маломерных судов, замаскированных под обычные рыбацкие шхуны, Петр Громов насчитал семь и на каждой из них, как он знал в точности, расположилось по семьдесят-восемдесят человек, томившихся на палубах в ожидании судного часа боя. Для него у каждого из греческих пиратов было свое вооружение — пистолеты, сабли, топоры, кинжалы самых разных видов и размеров. На самих шхунах имелось по пять небольших пушек, а у самых метких стрелков были еще и длинноствольные мушкеты.

Бывший гусар еще раз осмотрел свое оружие — два заряженных пистолета за поясом, прямой меч в ножнах и два кинжала. Кстати, с ножнами для меча граф Алехан Орлов, находившийся вместе с братом Федором на том же судне, что и Громов, посоветовал ему расстаться, сказав:

— Посмотри-ка на этих привычных к морским абордажам вояк. Они держат свои тесаки на виду. Знаешь зачем? Чтобы не путаться с ножнами потом, в горячке драки.

Семь пиратских шхун, будто волки в засаде, укрылись за мысом небольшого островка, мимо которого, как высчитали разведчики, должны были пройти магометанские «купцы» — так называли торговые суда турок местные греки. Им оставалось только ждать, когда Черный Мигель, командовавший флагманской шхуной, на которой находились и наши искатели приключений, подаст сигнал к общей атаке на суда противника.

Ох, уж это ожидание! Что может быть хуже, чем ждать и догонять для человека, обуреваемого алчностью и жаждой крови? Но привычный к ожиданию боя, отставной гусар знал, чем себя отвлечь или развлечь. Сейчас он думал об иных материях, совершенно не имевших никакого видимого соприкосновения с тягомотной действительностью. Он снова и снова представлял в своем воображении цветущий сад, воздух которого, первозданно свежий и прозрачный, был напоен всеми мыслимыми ароматами. Сам же гусар видел себя молодым и непорочным, радостно бегавшим по узеньким тропкам этого чудо-сада, сжимая в руках прутик, которым он, как мечом, срубал доверчиво тянувшиеся к нему, распускавшиеся на глазах цветочные бутоны. Это были враги или друзья? Какая разница! Их нужно было срубить, чтобы очистить себе путь в таинственную глубину заросшего сада, ведь там стояла Яблоня, с которой нельзя было есть Яблоки. Боже мой, как это было давно. Да и было ли вообще хоть когда-нибудь в жизни Петра Громова? Ведь никакого сада в его далеком детстве не было и в помине. Да, были лес, речка, поля, но сада не было. Откуда же он брал эти «воспоминания»? Может, из очень давней, прошлой жизни, когда он, будучи Адамом, скучая, гулял по райским кущам и никакой проклятой Евы, способной сказать очередную глупость, вроде этой: «А не вкусить ли нам Яблока от Яблоньки? Очень мудрый зеленый змий, вкрадчиво шипя, настоятельно рекомендует», еще не существовало…

К действительности гусара вернули слова Федора, нервно мерившего палубу своими длинными ногами:

— А вот и «купцы»!

Три тяжело груженных турецких судна показались из-за мыса. Своей трехмачтовой оснасткой они представились Громову старинными испанскими галионами, везущими в Европу через Атлантику золото и рабов. «Теперь-то они от нас не ускользнут!» — подумалось ему.

Но не тут-то было! Неожиданное появление пиратов настолько деморализовало команды «купцов», что они не придумали ничего более умного, чем броситься в рассыпную и пуститься наутёк, каждый самостоятельно. Вот тогда-то пираты и разделились, наметив для себя определенную жертву.

Братьям Орловым и Петру Громову довелось испытать незабываемое ощущение погони, когда азарт, захлестывая через край здравого смысла, завладевает всем человеческим существом, отодвигая на задний план чувство самосохранения, когда хочется только одного, как можно скорее настичь врага, вцепиться в его борта всеми доступными способами, а потом стрелять, рубить, крошить человеческую плоть налево и направо.

Греческой шхуне, на которой находились трое русских, достался самый большой турецкий корабль, несший на своих бортах гораздо большее количество пушек, чем пиратское судно. Один удачный залп с любого борта мог нанести шхуне преследователей тяжелейшие повреждения, а то и просто утопить. Но Черный Мигель хорошо знал свое черное дело. Стоило только турецкому кораблю начать разворот, чтобы повернутьтся одним из бортов в сторону пирата, как Мигель снова заходил турку в корму, где находилось единственное орудие. Конечно, и его бы выстрела хватило на то, чтобы уничтожить нахальное маленькое судно, напоминавшее комара, прицепившегося к существу куда больших размеров, но у которого не хватало решимости и отваги дать достойный отпор, но подобный выстрел мог сделать только очень опытный канонир, какового в турецкой команде, похоже, не нашлось.

Турецкое судно, поймавшее в свои многочисленные паруса попутный ветерок, скорее всего, ускользнуло бы от корабля Черного Мигеля, но ему наперерез неожиданно выскочила другая шхуна, которой управлял Николас Красный, и тут уж команде «купца» ничего другого не оставалось, как принять бой, что она и сделала.

Турки успели произвести только несколько пушечных выстрелов, разрозненных и бестолковых, ядра от которых зарывались в волны, даже не задевая корпусов шхун. А вот пиратские пушкари действовали куда успешнее, их огонь причинил турецкой команде немало неприятностей, что в конечном итоге и позволило грекам сблизиться с «купцом» на минимальное расстояние, а затем намертво вцепиться в его борта с помощью железных абордажных крючьев и специальных кошек. Мгновение-другое и первые смельчаки уже перепрыгнули на турецкую палубу, неся врагам смерть и ужас. В этой первой группе оказались и трое наших героев, решивших в который раз сыграть с судьбой в «рулетку».

Гусар самонадеянно схватился сразу с тремя здоровенными матросами и если бы не помощь самого Черного Мигеля, находившегося рядом, вряд ли с ними справился. Мигель же, вооруженный секирой с длинной рукоятью, расправился с врагами довольно быстро.

Граф Алехан Орлов застрелил толстого турка и схватился в смертельном поединке на саблях с самим капитаном «купца», носившем красную феску с кисточкой на шнурке. Федор же сплоховал, подвернув ногу при неудачном прыжке с палубы на палубу. Двое турок, воспользовавшись его временной беспомощностью, попытались покончить с ним сразу и с этой целью бросились к нему, устрашающе размахивая ятаганами. Однако под удары подставились двое греков, получивших смертельные раны, а затем их отвлек на себя Громов, сумевший при поддержке все того же главаря пиратов, быстро расправиться с ними.

Турки дрались отчаянно, но долго противостоять умелым головорезам оказались не в состоянии. Вскоре на палубе дрались только двое — граф Алехан и капитан захваченного судна. Причем Орлов владел более совершенной техникой боя на мечах, беспристанно тесня своего противника, но тот лучше ориентировался в расположении судовых помещений и успешно отбивался при помощи различных ухищрений, то скрываясь в каютах, то прыгая, как обезьяна по веревочным лестницам. Наконец, граф загнал турка на мачту, откуда тот и спрыгнул в море.

Отсалютовав достойному противнику, Алехан опустил меч и огляделся вокруг. Его взору предстала картина безудержного грабежа турецкого судна, которое уже полыхало, подожженное теми членами команды, кто предпочел смерти в сражении спасение за бортом. Все они теперь размашисто плыли к недалекому берегу, надеясь, что самое плохое для них осталось позади.

Между тем, наладившаяся было погода стала быстро портиться, солнце затянуло каким-то маревом, налетел холодный порывистый ветер.

Пираты же, не обращая внимания ни на что, перетаскивали награбленное на свои шхуны. Преуспел в этом деле и граф Федор, сумевший захватить в капитанской каюте здоровенный сундук, который пытался теперь в одиночку перебросить на пиратское судно. В этом ему помогли старший брат и отставной гусар.

Вскоре все трое, не успев остыть от лихорадки боя, в пиратской кают-компании с интересом разглядывали то, что умыкнул с горящего «купца» Орлов-младший. Сундук оказался доверху набит всевозможным антиквариатом — золотыми и серебряными кубками, церковной утварью и статуэтками древнегреческих богов, презрительно взиравшие на людскую суету с вершин Олимпа. А на самом дне сундука лежали свернутые в трубочки картины, которые больше всего привлекли внимание Орлова-старшего.

— Э, да тут целая картинная галерея! — обрадовался он, разворачивая одну картину за другой. — Смотри-ка, здесь изображены какие-то святые, мадонна с ребенком на руках, виды старинного города, а вот красивые поля и пруды…

— Пейзажи, — подсказал Громов, считавший себя знатоком изобразительного искусства. — А вон та картинка, изображающая обеденный стол с морскими деликатесами и фруктами — это натюрморт.

— Не-ет, — протянул Федор, — мне больше по душе вот эти золотые статуэтки римских преторианцев — императорской гвардии. А всю эту мазню пускай забирает себе Алехан. Он большой любитель живописи.

Орлов-старший и Громов не обратили на его слова никакого внимания, поскольку самозабвенно разглядывали подписи на художественных полотнах.

— Вот этот «Пейзаж с ангелом» принадлежит кисти нидерландца Керстиана де Кейника, жившего в конце шестнадцатого — начале семнадцатого столетий, — пояснил Петр Громов. — Вот эти горящие города представляют из себя библейские Содом и Гоморру, да и «Пожар в Трое», пожалуй, тоже принадлежит кисти все того же нидерландца. А вот картины его соотечественника Герарда Давида, жившего несколько раньше. Кто здесь изображен? Сама Пречистая Дева Мария, окруженная святыми. А этот натюрморт, между прочим, принадлежит кисти Микеланджело…

— Не может быть! — вскричал граф Алехан.

— Нет, не того, а другого — Черквоцци, жившего в начале семнадцатого века. Но тоже Микеланджело…

— А я-то обрадовался! — перевел дух Орлов-старший. — Жаль, что это не тот Микеланджело…

— Да что вы заладили: тот-не тот! — заскучал граф Федор. — Какой есть, тем и довольствуйтесь.

— Да тут еще картины Мартина Шонгауэра — «последнего великого немца уходящего средневековья», как называют его знатоки искусства, — заметил Громов. — Тут небольшие картины «Поклонение пастухов младенцу Иисусу Христу» и «Ясли для Сына Человеческого и Бога нашего». Какая экспрессия! Сколько таланта!.. Этот Шонгауэр, кроме всего, был еще и великолепным ювелиром.

— Жаль, что здесь нет драгоценностей, сделанных им, — посетовал граф Федор.

Орлов-старший и Петр Громов долго еще любовались хорошо сохранившимися произведениями, не обращая внимания на то, что совсем соскучившийся граф Федор, задремал на стуле. Проснулся же он только тогда, когда в кают-компанию заглянул веселый Черный Микаэль, успевший где-то отметить удачный налет и хватить по этому случаю лишку.

— Мы берем все эти картины и безделушки из сундука себе в счет нашей доли, — сказал пиратскому главарю граф Алихан, на что тот через переводчика добродушно ответил:

— Это ваша добыча и никто претендовать на нее с нашей стороны не собирается.

IX

В Италию Филипп Стефенс смог выбраться лишь через два месяца после достопамятной черной мессы у «святого Фрэнсиса». И не от того, что был слишком занят другими делами и проблемами, каковых у главного флотского шпиона короля Георга, конечно же, было хоть отбавляй. Тут другое. Стефенс решил для самого себя, что Россия не способна в короткий срок подготовить военный флот для дальнего морского похода надлежащим образом и потому спешить в Италию, где должны были бы развернуться главные события по проведению военных действий России против Турции, не следовало. А кроме того сама фигура человека, сведения о котором он должен был собрать, казалась Стефенсу очень незначительной, мелкой. Несомненно, он прекрасно знал о той услуге, какую оказал граф Алексей Орлов вместе со своими родными братьями русской императрице, но не думал, что благодарность Екатерины Второй до сих пор распространяется на активных участников дворцового переворота, ведь венценосные особы быстро забывают добро, сделанное им простыми дворянами. Да, Филипп Стефенс достаточно хорошо знал историю европейских государств, где друзья и помощники будущих царственных особ позже дорого расплачивались за это, заканчивая свою жизнь на эшафоте или, в лучшем случае, в полной безвестности.

И все же просьбу лорда Каскарта о создании целой сети вокруг русского флота Стефенс воспринял, как приказ и выполнил ее безукоризненно. Вскоре он узнал, что подготовка к походу в Средиземное море идет у русских семимильными шагами и потому пора было поподробнее узнать о том, где находится и что делает в настоящее время граф Орлов, назначенный по сведениям из России «главнокомандующим всеми русскими силами на италийских брегах». О каких таких «русских силах» шла речь Стефенс пока понятия не имел…

«Графы Островы» и их «предпринимательская деятельность» в Ливорно сразу насторожила опытного разведчика. Когда же он получил от своих агентов описание внешности этих самых «Островых», то у него не осталось крупицы сомнений, что он нашел тех, кого разыскивал. Это были братья Орловы. Но занимались они совершенно не тем, чем, по представлениям истинного британца, должны были бы заниматься резиденты тайных служб. Они производили тайную скупку антиквариата и старинных картин, были замечены в связях с разного рода авантюристами и мошенниками всех мастей, даже с чистыми уголовниками, называвшими себя «алжирскими корсарами». Но все это было сущей мелочью, все эти данные явно не стоили тех баснословных средств, затраченных на их получение.

Стефенс, проклиная чистоплюйство лорда Каскарта и его подозрительную натуру, совсем было уже собрался «свернуть лавочку» и отбыть первым рейсом к туманным британским берегам, как вдруг его поразило одно агентурное сообщение: «К интересующим вас русским дворянам приехали двенадцать купцов первой гильдии. Торговые дела графов Островых заметно расширяются».

«Зачем Орловым столько «купцов первой гильдии»? — задался вопросом главный британский шпион и тут же отложил свое возвращение на родину до лучших времен, сказав себе: — Необходимо будет лично взглянуть на этих купцов…»

И он на них «взглянул», незаметно, из-за угла. Первое, что бросилось в глаза опытного разведчика, была военная выправка «купцов». Это заставило Стефенса организовать «съемку портретов» вновь прибывших людей из России. Этим занимался талантливый шпион и художник Джек Митчел, чье имя так и осталось засекреченным в аналах королевской тайной службы. Этот самый Джек под видом обыкновенного живописца, плененного великолепным пленэром побережья, быстро сделал десяток пейзажных этюдов местности, прилегающей к дворцу «графов Островых» и больше сотни портретных набросков «купцов», постоянно околачивавшихся вокруг того же дворца. После чего все талантливые пейзажи тайного художника-шпиона были безжалостно преданы огню, а не менее талантливые портреты отправлены через резидентуру в Ротердаме в лондонскую штаб-квартиру секретной службы. Там эти портреты были размножены и отосланы агентам в Россию, где все эти «купцы первой гильдии» были названы поименно с полными их дворянскими титулами и воинскими званиями. Так вот, ниже чина полковника никто из них не носил. Узнав об этом, Стефенс срочно отправил депешу в Лондон такого содержания: «Дворец графов Орловых в Ливорно — это главный русский штаб». Сомнений в истиных целях деятельности Орловых больше не оставалось. И только теперь Стефенс стал подробнее изучать личность «главнокомандующего всеми русскими силами». Граф Алексей Орлов заинтересовал его тем, что «…ему помогает сам Господь Бог». Такая фраза имела место в одном из агентурных донесений и никак не могла пройти мимо сознания верующего до фанатизма протестанта, каковым и являлся Филипп Стефенс.

— Бог помогает только тем, кто исповедует истиную религию, — сказал вслух самому себе Стефенс и, упав на колени перед крестом с распятьем, вознес к небесам самую истую молитву, на какую был способен. В момент религиозного экстаза он каждый раз чувствовал и переживал одно и тоже — жажду, видел внутренним взором жаркий день. Полуденный зной высушил растительные соки до такой степени, что даже древесные кустарники обуглились, будто на этой земле недавно бушевал пожар. Но никакого пожара не было и в помине, была только человеческая усталость и больше ничего. Он, Филипп Стефенс, весь этот день шел к определенной, ведомой лишь ему, цели. И до нее было еще далеко-далече, а сил на преодоление пути оставалось все меньше. Если бы не эта проклятая жара, если бы не жажда, от которой даже глаза воспалялись, а все тело, ранее источавшее влагу в виде пота, теперь высохло и горело, постепенно превращаясь в мумию. А может, ему только так казалось… Только солнце, прежде добрый друг и помощник, теперь стало злым вампиром, жадно высасывающим лучами-присосками последние капли животворительной влаги. Все! Больше нет сил… Оставалось только упасть и запекаться, словно бычатина в горячей золе… И тут совсем рядом открылся оазис с ледяной водой, а то, что вода там ледяная, Стефенс не сомневался. Скорее напиться! Набрать воды про запас во фляги. Вода!.. Вода была соленая и горячая, как кипяток…

Обретя способность мыслить логично, Стефенс выстроил некий план, который должен был раскрыть «тайную божественную помощь» графу Орлову, если она имела место на самом деле. План состоял в том, чтобы установить постоянную слежку за кем-то из близких людей главнокомандующего. Этими объектами особого внимания могли стать родной брат графа Алексея Орлова Федор и их сподвижник и соратник отставной гусар поручик Петр Громов. За этими людьми Стефенс и приказал весити наблюдение день и ночь.

Графа Федора Орлова легче всего было отыскать в припортовых тавернах и кабачках, где он наливался вином то в одиночку, то в компании иностранных матросов, не понимавших ни слова из того, что Федор им говорил.

Стефенс как-то раз даже сам подсел к пьяненькому графу, не забыв переодеться в костюм простого итальянского матроса. С ним находился знаток русского языка Говард Михайлофф, чьи предки происходили из России. И вот как проходило общение с «графом Федей», как назвал себя «объект».

— Что там бормочет эта пьяная скотина? — поинтересовался Стефенс у переводчика Михайлоффа, указывая рюмкой на собутыльника.

— Он плачет. Говорит, что старший братик по имени Алехан… Какое варварское имя!..плохо к нему относится, заставляя заниматься черте чем.

— Чем черте? — уточнил Стефенс.

— Черте чем, — повторил Михайлофф и дал разъяснения: — Он занимается тем, что ему не по нраву, не по вкусу.

— Теперь понятно, — кивнул Стефенс. — А чем конкретно заставляет заниматься его старший братик?

— Он говорит, всякой ерундой, то есть мелочами, не заслуживающими внимания. А ему хочется проводить больше время с… непотребными женщинами, то есть шлюхами, и ездить по разным странам. Но братик заставляет его сидеть на одном месте, в их дворце, и лишний раз не общаться с чужими людьми. А это скучно. Поэтому он общается со всеми…

— Это любопытно. А что он делает, находясь дома? — спросил главный британский шпион.

— Всякой ерундой, — перевел Михайлофф.

На этом круг замкнулся. Таких «кругов» было несколько и все кончались, примерно, с тем же результатом, нулевым. Ничего важного из этой «пьяной болтовни» Стефенс так и не выудил, но один момент его все же запомнился, когда на откровенный вопрос: «Помогает ли графу Феде и графу Алехану Господь Бог?», тот, не задумываясь, дал ответ: «Еще как! Нас пятерых братиков очень любит святитель Николай Угодник…»

Бывшего гусара Петра Громова подловили в более приличном месте — у рыбного рынка, где тот вел переговоры о «приобретении партии свежих омаров и о покупке старинных картин, похищенных у наследника венецианских дожей»…

Далее приводился подробный агентурный отчет о том, кто такой голландец Говерт Флинк, картины которого покупались, и сколько было заплачено за них ворам. Все это Стефенс пропустил, обратив внимание только на то место, где говорилось о том, как «обмывалась сделка в ближайшей таверне».

Там, находясь в изрядном подпитии, Громов поведал изумленным ворам, что «видел собственными глазами во сне святителя Николая Мирликийского, творящего чудеса. Будучи архиепископом, святитель трижды подбрасывал узелки с золотом обедневшему отцу трех дочерей, жившему в Мирах Ликийских и собиравшемуся отдать дочерей на бесчестье, чтобы только свести концы с концами в своих финансовых делах. В результате все три дочери, получив достойное приданное от неизвестного дарителя, удачно вышли замуж и успешно преумножили род человеческий. Но в конце этой радостной истории счастливый отец все же выследил того человека, который подбрасывал в его дом узелки с золотом. Им оказался сам архиепископ Николай…

Эту житийную историю и поведал гусар ворам, прибавив, что тот же сон приснился его хозяину графу Алексею Орлову, который часто видит подобные сны…

Узнав о щедрости святителя к бедным девушкам, воры прослезились и честно признались, что у них также растут по три дочери у каждого, от которых они не знают, как избавиться. Но деньги, вырученные за картины Флинка им помогут «сбыть с рук залежалый товар», поскорее выдав их замуж»…

Это донесение настолько поразило Стефенса, что он молился дольше обычного, а потом, обуянный духовной жаждой, напился до чертиков…

На утро Стефенс долго пытался припомнить, что же заставило его так низко пасть в прошедший день, а когда все вспомнил, то твердо решил перекупить гусара Громова, которому удалось так близко сойтись с графом Алексеем Орловым, что даже сны он видел такие же, как сам граф. Значит, гусар сможет дать пояснения о том, как еще помогает Господь Бог русскому главнокомандующему. Стефенс по этому случаю даже вновь обратился к переводчику Михайлоффу и попросил его припомнить какую-нибудь надлежащую русскую поговорку, способную расположить Громова к себе. Но что знаток русских обычаев сразу выдал:

— Хорош Мартын, когда есть алтын, худ Роман, когда пуст карман.

— Это то, что надо! — порадовался Стефенс и приказал Михайлоффу лично заняться вербовкой бывшего гусарского поручика, не жалея для этого никаких средств.

И Михайлофф блистательно справился с заданием — русский гусар деньги взял и сразу передал «важнейшее сообщение», над которым теперь и ломал голову британский шпион. В нем было всего несколько слов:»Цены на сардины в Ливорно повышаются». Стефенс, прочитав это, потребовал дополнительных разъяснений от Громова, но того уже и след простыл. «Плакали денежки британской короны», подумалось тогда разведчику, осознавшему, что его провели, как школяра.

X

Граф Алехан Орлов терпеть не мог дваджды повторять своих приказаний. В тот день и час он распорядился позвать к нему «друга верного Петрушу Громова». И что же произошло? Ничего. Минул час, другой, а отставной гусар все еще не появлялся. Когда же граф и сам точно не знавший, зачем ему понадобился «друг верный», готов был рвать и метать от злости на нерадивых слуг, ему доложили, что «господина Громова нигде не могут сыскать».

— Куда же это он запропастился? — рычал граф Алехан, разрывая в клочья какие-то бумаги, лежавшие на письменном столе. — Он, что же, на небо живьем вознесся, как Илия Пророк? Так найдите мне того Елисея, видевшего такое чудо своими собственными глазами! Пускай лично засвидетельствует: была, мол, огненная колесница, был Пророк и Пророка не стало, улетел… А не то я вас всех тут, мать вашу, в порошок!..

Дождавшись некоторого ослабления речевого потока хозяина, слуги объяснили, что проведенное ими дознание позволило установить: господин гусар поднялся с постели аж в пять утра и, не сказав никому ни слова, отбыл в неизвестном направлении. В семь утра его увидел наш соотечественник в районе торгового порта Ливорно. Он якшался с какими-то проходимцами, очень напоминавшими грабителей с большой дороги, после чего следы господина гусара окончательно терялись и найти его было никак невозможно.

На это граф ответил, как всегда, образно, сказав:

— Опять отправился, жока, мимо двора щей хлебать. Какой-то он у нас беспокойный… Как только объявится, сразу тащите его ко мне! Живого или мертвого!

А «господин гусар» в это время, припертый к стенке грязного сарая сразу двумя душегубами, пытался обнажить саблю, чтобы дать им достойный отпор и защитить свою жизнь, висевшую, надо сказать, на волоске. Кроме тех двоих, приставивших острия стилетов, соответственно, к шее и животу жертвы, здесь было еще трое бродяг, дравшихся между собой за содержимое кошелька Громова, которым чуть раньше они завладели.

— Мне положена большая часть всего золота! — кричал самый толстый разбойник, раздавая увесистые затрещины двоим собратьям. — Это я привел сюда русского дурака, наврав ему, что у нас имеется статуя Апполона в хорошем состоянии. — Ты не прав, Теодоро! — верещал второй, одетый в грязные лохмотья. — Большая часть моя! Это я выследил русского дурака еще вчера и предложил всем вам надуть его.

— А я, а я! — кричал третий, малорослый и малохольный. — Это я придумал грабить иностранных дураков! Мне!..

Однако договорить третий не успел, поскольку лишился двух передних зубов от удара толстяка.

— Поскорее там разбирайтесь! — поторапливал один из душегубов, державших стилет у шеи жертвы. — А то на ваши бабьи вопли сбегутся жандармы со всей округи.

— Бертолучо! Здесь нет никаких жандармов, слава святой мадонне! — прошепелявил тот, у кого выбили зубы. — Здесь им никто не платит…

— Значит, объявится кто-то еще, кому нужны деньги русского дурака. Мало ли проходимцев среди местных дураков, — сказал тот, кого назвали Бертолучо.

И в этом последний оказался невольным провидцем, поскольку крики дерущихся на самом деле привлекли сразу человек пять, проходивших мимо. Эта пятерка дралась куда лучше, чем первые бродяги и потому захватить сарай для них было плевым делом. Особенно отличился в этом захвате один из пятерых, кого Бог наградил зверской физиономией. Он расправился с Бертолучо и его напарником, воткнув в них их же стилеты.

Когда же бродяги поспешно ретировались, Громов издал радостное восклицание:

— Какая приятная встреча!

Затем он раскрыл объятия для Николаса Красного — греческого пирата, которого признал сразу. Ведь это он, Николас, был переводчиком во время недавнего совместного нападения на турецкие торговые суда.

— О, русский друг! Кажется, мы подоспели вовремя, чтобы оказать тебе помощь, — скорчил жуткую гримасу Николас, обозначавшую у него добрую улыбку. — Я как раз собирался тебя отыскать, чтобы показать святое для каждого православного грека место упокоения нашего святого Ивана Русского. Сама судьба привела нас сюда. Поплыли!..

— Далеко плыть? — полюбопытствовал Громов. — Может, захватим с собой графа Алехана Орлова? Он очень любит всякие чудеса.

— У твоего хозяина мы уже были, — лицо пирата омрачилось. — К нему теперь невозможно подойти. Его так надежно охраняют, будто он сам папа Римский…

— Да, последнее время господин граф чрезвычайно занят, — согласился бывший гусар со словами пирата. — А я всегда готов совершить небольшое путешествие. Так куда мы поплывем?

— На остров Эвбея, — ответил Николас Красный и тут же добавил по-гречески для своих людей: — Мы отправляемся к святому Иоаннису Россосу!

— Кто такой этот Иван Русский? — спросил Петр Громов у Николаса, когда пиратская шхуна была на полпути к берегам Греции.

— Это один из самых почитаемых у нас святых, — пояснил Николас, стоявший у штурвала и зорко вглядывавшийся вдаль. — Из-за него греки так уважают русских людей.

— А у нас, в России, об этом святом ничего неизвестно… — удивленно пожал плечами бывший гусар. — Как такое может быть?

— Это потому, что вас, русских, очень много. И святых у вас много. Где вам уследить за всеми угодниками Божьими, которые совершают свои земные подвиги далеко от России. А у нас есть такая поговорка: все дороги ведут в Рим…

— У нас такая пословица тоже есть! — воскликнул Громов.

— …Если ее перфразировать, то можно сказать, что все дороги на острове Эвбея ведут к святому Ивану Русскому. Там еще нет большого храма, но со временем его обязательно построят.

— Да кто он такой, этот Иван? — не сдержал своего любопытства, которое разожгли слова пиратского атамана, Громов.

— Этот святой — русский, — ответил Николас.

— Понятно, что не еврей, но…

— У нас вообще подозрительно относятся ко всем ксеносам, то есть иностранцам, но к этому русскому наши люди расположены всей душой. Он бывший пленный!

— Объяснил! — возмутился Петр Громов. — Откуда пленный? Когда пленный?

— Он пленный русский солдат из войска Петра Первого.

— Уже понятнее, — кивнул Громов.

— Когда и в каком уголке большой России он родился мы не знаем, — продолжал Николас Красный. — Знаем только, что солдатом петровской армии он стал тысяча семьсот одиннадцатом году.

— Совсем недавно! — снова подивился Громов.

— Семь лет он честно тянул солдатскую лямку, пока не оказался в плену у турок во время сражения под Азовом.

— Так. И что дальше?

— Его доставили в Стамбул, а затем продали в рабство в город Прокопио, что в Малой Азии. Хозяином его стал турецкий ага, командовавший большим отрядом янычар. Он пожелал сделать из русского солдата магометанина, но ничего не получилось, русский оказался истым почитателем нашего Господа Бога Иисуса Христа. Его били палками, душили, жгли раскаленным железом, но ничего не добились. Сам грозный паша пытался образумить русского. Бесполезно! И его стали истязать еще сильнее, пока он не скончался. Это произошло двадцать седьмого мая тысяча семьсот тридцатого года…

— Каких-то тридцать девять лет назад, — прошептал Громов, которого задела за живое житие неизвестного ему святого.

— Местные христиане с достойными почестями предали останки русского земле, но через три с половиной года, когда могилу Ивана вскрыли, то его тело оказалось не тронутым тлением. Турки, узнав про это, пришли в ярость. Янычары бросили тело Ивана в костер. И огонь не тронул мощей русского солдата! Они только немного потемнели от копоти. Тогда-то христиане и убедились в святости русского Ивана. В Прокопио стали стекаться поломники со всей Малой Азии. А потом из-за зверств турок грекам пришлось покинуть восточное побережье Эгейского моря и бежать в Грецию. Наши люди не имели ничего более ценного, чем мощи святого Ивана. И они забрали их с собой. Сейчас от святых мощей происходят многие чудесные исцеления. Вера в Господа Бога и заступничество святого Ивана на небесах приносят болящим людям полное выздоравление. Думаю, что святой Иван Русский будет помогать нам и дальше так же, как помогает вам теперь святитель Николай Мирликийский.

— Нет святого в своем отечестве, — с грустью произнес Громов, переиначив известную поговорку о пророке.

А впереди показался далекий еще остров Эвбея, к которому века и века будут плыть болящие и немощные, от которых отвернулись все врачи, как от безнадежных…

XI

Каждое утро перед завтраком сэр Стефенс совершал прогулку в окрестностях резиденции, чтобы нагулять аппетит.

Новый день не стал исключением из правил. Филипп Стефенс в хорошем настроении сел за стол, ожидая подачи привычной овсянки, но вместо нее получил от слуги письмо, доставленное только что. «Наверное, срочное сообщение из штаб-квартиры», подумал сэр Стефенс и вскрыл письмо. Каково же было его удилвение, когда он прочитал изысканное приглашение посетить дворец «графа Острова» с целью «визита вежливости».

Завтракать расхотелось — аппетит пропал. Швырнув салфетку на стол, сэр Стефенс недовольно пробурчал:

— Кошка играла с мышкой, теперь мышка играет с кошкой. Господин Остров-Орлов, выступая в роли мышки, делает определенные успехи…

Главному британскому шпиону доносили, что «главнокомандующий из России время от времени приглашает к себе резидентов иностранных разведок», устраивая для них грандиозные попойки. Напоив их до бесчувствия, он отправляет их домой в своей шикарной карете. Видимо, во время застолья русский хитрец пытается выведать у подвыпивших гостей секреты. «Стало быть, теперь наступила моя очередь быть подвергнутым допросу с пристрастием под видом ни к чему не обязывающей светской беседы, — догадался сэр Стефенс. — Мышка собирается задать пару хитрых вопросов кошке. Это смешно. Конечно же, я приму приглашение и сам допрошу эту русскую «мышку».

Визит был назначен на вечер того же дня и сэр Стефенс хорошо подготовился, наметив наиважнейшие вопросы, которые будет задавать графу.

В самом начале визита «кошка с мышкой» обменивались приторными любезностями. После первых тостов за процветание двух стран, их властелинов и народов, сэр Стефенс почувствовал себя гораздо раскованнее. Ему уже не так явно бросались в глаза солдафонские шуточки собеседника и его, иногда показная, грубость с прислугой.

Понимать друг друга обоим помог переводчик из окружения графа — приятный молодой человек, иногда позволявший себе излишнюю вольность в переводе, добавляя отсебятину в виде «частушек», показавшихся сэру Стефенсу несколько фривольными. Переводчик представился гостю как «господин Иванов».

Для затравки разговора граф Алехан, дабы показать свою осведомленность в вопросах истории Англии, попросил сэра Стефенса сообщить его точку зрения на события, происшедшие в Лондоне при короле Якове в первой половине семнадцатого столетия, а именно о «казни безвинного сэра Уолтера Рейли — выдающегося британского путешественника и ученого». При этом Филипп не заметил одной важной детали — короля Якова граф Остров-Орлов назвал «Его Свинячеством». Этим «титулом» короля Якова наградила царствующая в тоже время королева Елизавета. Переводчик нашел нужным пропустить графскую вольность, не переводя ее гостю.

— Вы не правы, граф! — без всякой наигранности произнес сэр Стефенс. — Сэр Рейли тринадцать лет находился в тюремном заключении за свои вольнодумства. Ему даже вынесли смертный приговор, тут бы ему и покаяться, пасть на колени перед монархом, но гордыня, свойственная большинству недалеких людей, заставила Рейли предпринять попытки к незаконным действиям, а именно к освобождению из-под стражи нечестными путями. Он даже придумал, как обмануть самого короля, пообещав подготовить и провести экспедицию в Эльдорадо за золотом…

— Знаю, знаю, — отмахнулся граф Алехан от слов собеседника, как от назойливой мухи. — Но ведь Уолтер Рейли, как и ваши Фрэнсис Дрейк, Флобишер и Хокинс, сделал Англию властительницей морей, сведя на нет могущество Испании. Ваш Рейли — путешественник и ученый! Разве можно казнить таких славных людей?

— Это необходимо, если «славные люди» готовы покуситься на святая святых — устои британского общества, на жизнь самого монарха.

— И на какие «устои» покусился бедный Рейли? — спросил граф Алехан, а переводчик добавил от себя четырехстишье: «Рвутся к власти хрен за хреном, Охренела вся страна, Жаль, что в хреновой игре нам Не досталось ни хрена!»(Здесь и дальше использованы «частушки» Виталия Татаринова. — А.З.)

— Что такое «хрен»? — не понял сэр Стефенс перевода.

— Это такое ядреное растение, которое растирают и едят, — пояснил переводчик.

— Экзотическую пищу я не употребляю. А что касается Рейли, то он готовил заговор против королевской семьи, пожелав избавить королеву Елизавету от ее супруга короля Якова, — пояснил главный британский шпион.

— Как интересно! — вскричал граф Алехан, выслушав перевод, видимо, нашел в этой «чисто английской истории» созвучные мотивы своим собственным недавним поступкам при дворе покойного Петра Третьего.

— Да, золото, которое сэр Уолтер должен был привезти из Эльдорадо, пошло бы на подкуп королевской гвардии, палаты лордов и всей правящей верхушки.

— А у нас такие перевороты делаются гораздо проще, никаких денег не надо, — хмыкнул граф — большой специалист по переворотам.

— Все дело в том, что у вас очень бедная страна, — посочувствовал сэр Стефенс. — У нас даже в тюрьмах люди могут молиться, заниматься наукой, мечтать о свободе… Тот же Рейли в Тауэре закончил фундаментальный труд «История мира». Вы с ним знакомы? Нет? Я так и думал…

— К черту научные труды! Что толку в них, если сам ученый не может вознаградить себя плодами от их публикации?

Переводчик «Иванов» к словам графа добавил от себя: «Холмик слева, холмик справа, ниже — кустик у ручья… До чего же мне по нраву География твоя!»

— Географ? Нет! Сэр Рейли был историк. Где-то и географ. Это как посмотреть. Вообще-то главным обвинителем сэра Рейли стал его ближайший родственник сэр Льис Стакли. Он лично встречал Рейли в Плимуте после возвращения того из экспедииции в Эльдорадо.

— Значит, король Яков все же выпустил его из тюрьмы и разрешил отправиться за золотом? Какая мудрая снисходительность с его стороны!.. Но ведь бедный сэр Рэйли, кажется золота не привез? А если бы золото у него оказалось, что изменилось бы тогда? — хитро сощурился граф.

— Я думаю, что золото все-таки было. Только он хорошо его спрятал, чтобы со временем пустить в дело. Признаться, в младые годы я пытался отыскать клад сэра Рейли, но мне не повезло… — грустно улыбнулся сэр Стефенс. — А Рейли казнили. Перед казнью тюремный парикмахер хотел сделать ему завивку, но сэр Уолтер отказался, мягко пошутив: «Пусть мою голову причесывают те, кому она достанется». Большой был юморист…

— А что сталось с предателем Стакли? Его, кажется, прозвали «сэр Иуда»?

— Он тоже плохо кончил. Но лучше, чем Рэйли. Его уличили в изготовлении фальшивых монет и приговорили к смерти, но он оказался умнее родственника и, подкупив тюремную стражу, скрылся в неизвестном направлении. Возможно, он завладел богатством погибшего родственника и сумел умно им распорядиться…

— Ай-яй-яй! Какой умник, этот ваш сэр Иуда! Таким всегда достаются их тридцать сребреников, вот только хорошо распорядиться ими у них не получается.

Переводчик «Иванов» снова вставил свое: «Таракан порой к девицам Проникает кой-куда. А куда же он стремится? В кухню — нет, а в койку — да!»

Про «койку» и «таракана» сэр Стефенс вообще ничего не понял, поскольку логично мыслить уже не мог, а абстрактно никогда не умел. Он даже не стал искать обходных путей в разговоре с Орловым, спросил его напрямик о том, что больше всего интересовало:

— Куда подевался ваш помощник по фамилии Громов?

Граф Алехан, помолчав какое-то время, ответил так:

— Пути Гопода Бога неисповедимы. Может быть, Громов, как ваш Рейли, отправился в свое Эльдорадо за сокровищами. Но все земные богатства не стоят спасения наших грешных душ.

Вечер продолжался…

…Очнулся сэр Стефенс в грязной канаве. Как он туда попал, главный британский шпион вспомнить не смог. «Наверное, я случайно выпал из кареты…» — предположил он, даже не подумав, что весельчак и балагур Орлов просто выкину его из окна, не сумев выведать от него никаких важных секретов…

XII

Известие от Петра Громова граф Орлов-старший получил поздним вечером следующего после «процедуры выбрасывания из окна пьяного британского резидента сэра Стефенса». Отставной гусар сообщал, что он пока еще жив и предлагал тайное место встречи, намекая на то, что жизнь его находится в опасности.

Граф Алехан, ознакомившись с запиской Громова, сначала настроился на то, чтобы проигнорировать это приглашение, сказав: «Все под Богом ходим! А этого господина неплохо было бы проучить за его неразрешенные исчезновения…» Но через несколько минут граф уже переменил свое мнение и, прихватив с собой братика Федю, отправился в район порта, в одном из многочисленных кабаков которого и была назначена встреча.

Громов проявил незаурядное мастерство в умении скрываться и это навело Орлова на мысль, что гусара действительно разыскивают не только свои, а и чужие. И это были, скорее всего, англичане, иначе бы бестия Стефенс, удачно для себя выпавший из окна дворца Орловых, не спрашивал бы о том, куда подевался отставной гусар. Петр Громов же поджидал друга и начальника не в том кабаке, где сам назначил, а в следующем, из окон которого хорошо просматривались подъезды и подходы к первому заведению и в случае опасности легко было скрыться от врагов, если бы они вдруг перехватили записку Громова.

— И где это «ваша светлость» изволит лазать без спроса? — сразу взял быка за рога граф Алехан, после того, как Громов провел братьев Орловых в крохотную комнатенку без окон, предназначенную для игры в кости и потому кроме стола и четырех стульев другой мебели в ней не имелось.

— Все расскажу, ничего не утаю, — побожился отставной гусар, приложив руку к сердцу. — Но в первом слове своей защитительной речи должен упомянуть о сэре Стефенсе и всех его шпионах, коим нет числа. Это сущий дьявол во плоти! Он возжелал за ничтожную мзду овладеть моей бессмертной душой, отправив ее в адское пламя…

— Ближе к делу! — стукнул кулаком по столу граф Алехан.

— Англичане попытались меня завербовать, потребовав, чтобы я выдал им все секреты, носителем которых являюсь, — сказал Петр Громов и истово перекрестился на тот угол, где должны были бы находиться иконы, но которых в этом непристойном заведении никто повесить не догадался. — Однако не на того напали! Меня им не купить! Я гордо отказался от всех гнусных бесовских предложений и тогда начались дьявольские козни против меня. Теперь они меня ищут, чтобы предать мучительной смерти, право слово! — снова перекрестился Громов.

— Так и быть я тебе дам охрану, — пообещал граф Алехан. — Но с одним условием! Ты честно расскажешь, где все это время прятался.

— Мне помог наш общий друг из пиратов Николас Красный. Он укрыл меня на греческом острове Эвбея, где я стал свидетелем чуда…

— Что же ты замолчал? — нетерпеливо подпрыгнул на стуле граф Федор, которого так и подмывало узнать, что произошло с гусаром дальше. — Продолжай!

Но вместо слов Громов хлопнул дважды в ладоши и в комнату занесли старинные амфоры, древние поделки из золота и драгоценных камней, последней на стол перед изумленными Орловыми легла небольшая, искусно сделанная камея с изображением святителя Николая Мирликийского.

— Где?.. Откуда это у тебя?! — вскричал граф Алехан, задохнувшись от восторга.

— Это все отттуда, с острова Эвбея, — ответил Громов. — Там находится гробница святого Ивана Русского…

И отставной поручик поведал Орловым историю о житии неизвестного в России святого и о том, как некое тайное общество греческих повстанцев, помогающих собратьям по вере в деле освобождения от ига магометан, передали все эти ценности русским воинам в обмен на оружие и помощь в борьбе.

— Будет им и оружие, и помощь, — пообещал Орлов-старший. — А подобные ценности требуется обмыть, но сначала все это надо доставить в целости и сохранности во дворец. Этим мы займемся прямо сейчас.

Вскоре ценности оказались погруженными в графскую карету, за которой был послан Орлов-младший, знавший, где ее искать. А еще через полчаса драгоценный груз без каких-либо происшествий был водворен в штаб-квартире Орловых и занял подобающее место среди других предметов старины в кладовых дворца.

Потом на радостях Орловы вместе с Громовым хорошо выпили. А сам граф Алехан, находясь в ударе, принялся устно сочинять некую повесть, точнее намечать ее будущий сюжет:

— Это было давно. Так давно, что никто уже и не помнит. В тот достопамятный день, точнее ночь, сразу нескольким добропорядочным гражданам итальянского городка Бары приснился один и тот же чудесный сон, в котором явился им святитель Николай Мирликийский и потребовал перевезти его мощи из Мир Ликийских в Бар-град. Восстав после сна, горожане обо всем рассказали жителям города на молитвенном собрании. Тут же было решено выполнить требование почитаемого здесь святого. В поход за чудотворными мощами отправили сорок семь самых достойных и преданных вере граждан. Но не знали они, не ведали, что об их сборах прознали шпионы из Венеции, правители которой так же спали и видели себя владельцами чудесных мощей. И эти венецианские дожи так же снарядили свои корабли в морской поход. Но жителям Бар-града помогал сам святой Николай и потому после многих и многих приключений святые мощи оказались именно у барян.

В Бар-граде в тысяча восемдесят девятом году был возведен храм, в котором теперь хранятся чудотворные мощи в специальной серебряной раке, украшенной драгоценными каменьями. Именно там через пять лет знаменитый проповедник крестовых походов Петр Пустынник склонил герцога Боэмунда взяться за оружие и отправиться освобождать Гроб Господень от неверных.

— А я ведь побывал в Бар-граде несколько лет назад, — вставил свое слово Петр Громов. На что Орлов-старший ответствовал в своей излюбленной манере — пословицей:

— Наш пострел везде поспел!

— Видел я и верхнюю церковь и нижнюю, — продолжил Громов. — Слушал там литургию, приложился ко гробу святого. Там же узнал, что от чудесных мощей проистекает некая «манна», которую раздают всем желающим безвозмездно, но… наполняют ею специальные сосуды с изображением святителя Николая, которые продаются в местных лавчонках за огромные деньги. Там один выродок за очень большие деньги продавал частички мощей святителя. Как сейчас помню, его звали Николай Кассано. Но это оказалось чистой воды обманом. Вместо костей святого мошенник подсовывал верующим морскую гальку и песок. Пришлось этого Кассано хорошенько проучить. Этот гад должен был запомнить «чертового русского гусара» и его пудовые кулаки.

Больше не выдержал граф Федор, заявив:

— Вам бы обоим романы сочинять, а не по чужим странам шляться. Писать можно и дома, обложившись книгами из пыльной библиотеки. Сочинители хреновы… Давайте-ка лучше выпьем — это дело неотложное…

XIII

Только на третий день после посещения дворца графа Орлова сэр Стефенс почувствовал себя настолько здоровым, что смог подняться с постели и заняться неотложными делами, коих накопилось преизрядное количество. Но чтобы он не делал, его не оставляло одно желание «страшно отомстить обидчику» графу Орлову, унизить его, выставив на посмешище. Как это сделать надоумил все тот же «знаток русской души» Михайлофф.

— Мною завербован известный в Европе авантюрист и ловелас Джакомо Казанова, — доложил он в полдень, чем от души порадовал главного британского шпиона, изощренный ум которого тут же наметил план действий по внедрению новоиспеченного агента в штаб русских. Но настолько ли глуп этот дамский угодник Казанова, пожелает ли он стать марионеткой в чужих руках?

— Хочу лично познакомиться с вашим протеже, — сказал сэр Стефенс Михайлоффу. — Пригласите его, ну, скажем, на три часа дня.

— Будет сделано, — четко ответствовал Михайлофф.

В три часа дня Казанова не явился, в половине четвертого его все еще не было. Это уже показалось английскому резиденту верхом невежливости. Пришел Казанова ровно в четыре и, как ни в чем не бывало, развалился в кресле нового хозяина.

Сэр Стефенс постарался не подать виду, что подобное опоздание будущего подчиненного не на шутку его разозлило. Он сказал сам себе: «Этот тип настолько самовлюбленный идиот, что просто не в состоянии быстро оторваться от лицезрения своей распрекрасной внешности в зеркале».

— Почему вы решили работать с нами, позвольте узнать? — спросил сэр Стефенс Казанову.

— Я несколько поиздержался, знаете ли, — ответил новый агент, нежно поглаживая собственное колено, будто это была юная грудка прелестницы. — Залез в долги. Мой друг Михайлофф помог мне решить все затруднения и я из чувства благодарности вызвался отплатить добром за добро. Я готов выполнить любое ваше задание.

— Даже если это будет стоить вам жизни? — сэр Стефенс остро глянул в глаза Джакомо Казановы.

— Жизнь без средств, знаете ли, это не жизнь, а так, существование, — вяло пошевелил пальцами в перчатке Казанова. — Я же прекрасно понимаю, что никто не будет мне платить хорошие деньги за здорово живешь и потому готов, повторяю, выполнить любое приказание. К тому же у меня теперь появилось уйма свободного времени…

Сказав это, Казанова принялся поглаживать другое колено. Эти его действия почему-то взбесили сэра Стефенса, но он быстро взял себя в руки, сказав:

— Мы хотим, чтобы вы предложили свои услуги русским, обретающимся в Ливорно.

— Забавно, — улыбнулся признанный дамский угодник. — Вероятно, я должен буду соблазнить какую-нибудь русскую княгиню или, на худой конец, графиню…

— Соблазнять придется главнокомандующего графа Орлова, — перебил главный британский шпион.

— Забавно!.. — Джакомо принялся поглаживать сразу оба колена. — Но я не могу с главнокомандующими… Вы меня понимаете! Он же, в некотором роде, мужчина… а я могу делать это только с женщинами…

— Ничего такого, — веско выделяя слово, произнес сэр Стефенс, — вам делать не придется. Вы просто войдете к русским в доверие, предложив им свои услуги в качестве рядового агента.

— Забавно! — Казанова даже приподнялся с кресла и поглаживал теперь то место своего тела, на котором только что сидел.

— Вы станете двойным агентом, но в основном работать будете на нас, — закончил Филипп Стефенс, тяжело вздохнув.

— Как хорошо! — вскрикнул Казанова, будто только что тоже кончил игру с самим собой, после чего опять расслабленно опустился в кресло. — Я готов.

«Я тоже, — подумал сэр Стефенс. — Черт знает с какими уродами приходится иметь дело на службе у короля!»

— Договорились, — заспешил сэр Стефенс, стараясь поскорее прервать неприятный для него визит. — Сегодня же вечером вы побываете в штабе русских и предложите им свои услуги в любом качестве.

— Забавно, — Джакомо снова потирал правое колено.

«А, чтоб тебя!» — снова разозлился Филипп Стефенс и на этот раз, не сдерживаясь, крикнул:

— Я же сказал, вы свободны! Связь будем держать через Михайлоффа. А сейчас оревуар, кавалер. Вам пора на службу. Карету для господина Казановы!

Говоря это, сэр Стефенс чуть ли не силком выпроводил Джакомо из кабинета.

Сэру Михайлоффу чуть позже он сказал следующее:

— Постарайтесь использовать этого «сладкого Джакомо» на полную катушку. Он должен стать «веником» во дворце Орлова, чтобы выметать «мусор» сплетен, бумаг и тому подобное, с помощью которых мы сможем узнать много интересного о деятельности русских в Ливорно, а кроме того мы ославим этого главнокомандующего на весь мир за его связь с… мужчиной, если, конечно, так можно назвать этого Казанову.

Сэр Михайлофф, еще раз проинструктировав Казанову, проводил его до самого дворца Орловых и остался ждать своего агента неподалеку. Он видел, как Джакомо важно вошел во дворец через парадный вход и пробыл там минут тридцать.

«Каков молодец, — подумал Михайлофф о Казанове. — Ему все удалось. Пожалуй, больше ждать не имеет смысла…»

В этот момент парадные двери распахнулись и из дворца вышло четверо молодцов, выносивших мусор на помойку, а в роли этого «мусора» оказался бедняга Джакомо…

Михайлофф даже глаза рукой прикрыл, чтобы не видеть падения несчастного неудачника. «Зато его любят женщины», — нашел чему позавидовать помощник сэра Стефенса, сообразивший, что приносить соболезнования Казанове в данный момент не стоит.

А опытному в делах разведки и контрразведки сэру Стефенсу с самого начала все было ясно и понятно, потому то он и не возложил больших надежд на успех Казановы. Он подготовил другой план, который назвал про себя «Аутодафе», главной целью которого было натравить местных отцов-иезуитов на «русских чертей». Этот план показался ему куда более перспективным, чем возня со «сладким Джакомо», которого можно было использовать для ублажения дам, но ни на что другое.

XIV

В последние дни отставной гусар Петр Громов тайно встречался с графом Алеханом Орловым в католическом соборе Ливорно, что находился ближе всего к морскому порту. Причем оба переодевались в форму итальянских моряков, чтобы не быть узнанными врагами. Однажды, после очередных переговоров, когда Громов получил новые указания для отыскания художественнгых ценностей, к нему робко приблизилась молодая иностранка с лицом, прикрытым вуалью и огненно-рыжими волосами, чей непокорный нрав не могла скрыть даже темная мантилья, наброшенная поверх головы.

— Есть письмо, — шепнула она Громову на плохом русском языке.

— Письмо? Какое еще письмо? — поразился Петр, сразу насторожившись, поскольку теперь видел везде и во всем происки проклятых британских агентов.

— Письмо кароший, очень кароший! — ласково заверила красотка, а в том, что эта рыжая бестия чертовски красива, у Громова даже не возникло сомнений. По его мнению, девушка, обладавшая таким ангельским голоском и внешне должна быть сущим ангелом.

— И где же это ваше письмо? — уточнил Громов, у которого давно уже не возникало желания пофлиртовать, а тут вдруг возникло.

— Только письмо? Нет! Есть и знаки любовь… Очень большой любовь! — еще нежнее проворковала незнакомка, незаметно для посторонних глаз протягивая руку с небольшой шкатулкой, которую до этого скрывала в складках своего пышного наряда, Громову. — Меня звать фрекен Треш, — добавила она.

— Фрекен — имя, а Треш — фамилия? — стал разбираться в тонкостях Громов, принимая шкатулку и пряча ее в своей котомке.

— Имя? Нет, нет! Фрекен — это, как сказать, мадмуазелька… Когда я стану замуж, буду мадамка или фру. Я хочет замуж за иностранец, чтобы увидеть с ним весь большой мир…

— Какая прелесть! — обрадовался Громов, вообразив, что девушка только и мечтает стать «фру» с его помощью. — А от кого это подношение?

— От моей доброй хозяйка…

— А кто же наша «добрая хозяйка»? — попытался обнять своободной рукой аппетитный стан девушки отставной гусар.

— Это особа королевской крови… — присела фрекен Треш, будто находилась перед самой королевой.

— Как?.. — у гусара даже руки опустились. — Королевской?.. Вот только этого еще и не доставало!

— Все! Мне пора… — заторопилась «Рыжая Бестия», как назвал ее про себя Громов.

— Но кому передать шкатулку? — сообразив, что «презент» предназначен явно не ему, вопросил Петр.

— Это для ваш хозяин, граф Орлов! За ответом буду завтра к вам… — снова присела красотка и быстро-быстро выпорхнула из собора, словно легкокрылая бабочка.

Гусар был бы не гусар, если бы не последовал за Рыжей Бестией, но на улице успел заметить только богатый экипаж, который уносил фрекен Треш в сторону северных предместий города.

Громов, повздыхав у католического собора, отправился по неотложным делам. Содержимое же шкатулки он смог рассмотреть только вечером, когда оказался в скромном домике недалеко от порта, где скрывался все эти дни.

В шкатулке оказались перстень с рубином и небольшая парсуна или портрет, как сказали бы сейчас, на котором изображалась красивая дама в старинном платье и, главное, с короной на голове.

«Вот это да! — подумал Громов. — Жаль, что эти подарки не для меня. Впрочем, мне хватило бы и той Рыжей Бестии, которая эти подарки передавала. Наверное, это фрейлина королевы. Вопрос только — какой? Датской? Что-то я не слышал о том, чтобы датская кролева собиралась сюда прибыть на отдых…»

А еще в шкатулке оказалась небольшая записка с текстом, написанном по-английски, а этим языком отставной гусар, увы, не владел. Тут ему припомнились последние слова Рыжей Бестии: «За ответом приду завтра к вам». «Это что же получается? Она знает, где находится это мое убежище. Интересно! Выходит за мной следят не только чертовы британцы, но и еще одна прелестная чертовка — Рыжая Бестия…»

Поздним вечером Громов, не забыв прихватить шкатулку, отправился во дворец графа Орлова, где и был незамедлительно принят Орловым-старшим.

— Что тебя вынудило притащиться ко мне среди ночи? — позевывая, спросил граф, который облачался с помощью слуги Дормидонта в ночную сорочку.

— Для вас посылочка, — сказал Громов, передавая графу шкатулку.

Как только граф увидел перстень и портрет, то, не сдержавшись, воскликнул:

— Это же королева Матильда! Кажется, мои любезности при знакомстве с ней на балу у местного прокурора возымели свое неотразимое действие, вскружив маленькую женскую головку, хотя бы и королевскую… Тем лучше!

— Там имеется и письмо, — несмело напомнил Громов.

— Даже так? Очень мило…

Развернув листок, граф быстро пробежал глазами английский текст, сказал:

— Дорогой друг, мне назначено свидание. И где? В доме все того же прокурора, с женой которого милая Матильда находится в приятельских отношениях. Свидание назначено на… Через два дня! Хотя нет, уже через день! Но я должен дать ответ… Сейчас, дорогой друг. За ответом дело не станет. Дормидонт! Тащи сюда перо и бумагу! Но какова смелость! Пока ее муж — король датский Христиан Седьмой разъезжает с местным прокурором, любуясь окрестностями, королева Матильда безумно скучает без достойного общества, то есть без меня. Как это вам может понравиться?..

— Вам, Орловым, везет на особ королевских кровей, — пробормотал Громов, но граф его не расслышал.

— Что ты там бормочешь? — переспросил он.

— Я говорю: мужу на безголовье, а жене на здоровье, — ответил поговоркой бывший гусар.

— Какое дело мне до ее мужа? — ухмыльнулся граф, пожав плечами. — Как сказал бы в подобном случае мой секретарь и переводчик Ванька Иванов: «Ты открой мне снизу дверцу, Сундучок приотвори — Проложу дорожку к сердцу, Ничего, что изнутри»…

Фрекен Треш появилась в домике Громова в десятом часу утра. Громов встретил ее, как королеву, отчего Рыжая Бестия сразу расстаяла, потеряв на несколько минут голову. Тут бы гусару и вспомнить молодость!..

…Они, напряженные, ожидвающие чуда соединения, лежали на кровати. Она была готова, она ждала его ласк, его любви, а он, до конца не веря своему счастью, ждал разрешающего слова, простого знака, наконец. Ждал долго, целую вечность, минуты три… Потом, одумавшись, потянулся пальцами к ее непокорным рыжим прядям и почувствовал, что от ее волос повеяло холодком, а от минуту назад жарких губ, вмещавших в себя весь внутренний телесный зной, готовый принять в себя прохладный ручей, неожиданно обдало ледяным холодом. Желания у нее больше не было, она очнулась от минутного помутнения разума, оттолкнула грубые мужские руки и, оправляя подол, встала на ноги.

— Больше ко мне не подойдёть! — произнесла она. Потом, подумав мгновение, смягчилась: — Подойдёть на венчании!..

«Старею, — с горечью подумал про себя отставной поручик, когда Рыжая Бестия уезжала с ответом графа Орлова для своей хозяйки, — а ведь раньше бы я никогда не упустил бы подобной возможности… Эх, где вы годы молодые, шальные и безумные? Растрачены по полям сражений, но только, к прискорбию моему, не постельных…»

XV

В том же католическом соборе, где встречались граф Орлов с отставным поручиком Громовым, но днем позже, происходила другая встреча, на этот раз сэра Стефенса и падре Бенедикта, возглавлявшего братство иезуитов в этой итальянской провинции. Между ними состоялся важный разговор, замаскированный под обыкновенную душеспасительную беседу в кабинках-исповедальнях, причем диалог между пастырем и «заблудшей овцой» шел на английском языке.

— Грешен, отче, — недовольным тоном «исповедовался» сэр Стефенс, думая совсем о другом, как бы поскорее перейти к темам, волнующим его в настоящий момент, а не заниматься словесной маскировкой.

— Покайся, сын мой, — отвечал падре Бенедикт.

— Скорблю о попущениях нашего Господа Бога, позволяющего православным схизматикам творить непотребное на землях, освященных Римской церковью и самим безгрешным папой римским.

— Все скорбят, — посочувствовал иезуит, но тут же, спохватившись, заявил: — Не богохульствуй, сын мой! Господь Бог знает, что делает…

— Тогда почему Он попускает скорый приход в порт Ливорно многих кораблей, на которых плывут русские черти, а они обязательно утащат в ад все благочистивые души из вашей паствы.

— Пускай сие вас не тревожит, сын мой, — дрогнувшим голосом, произнес падре Бенедикт. — За души наших «овец» есть кому молиться…

— Но больше всего, отче, меня гнетет иная мысль, самая сокровенная.

— Какая же? — спросил падре.

— Может ли Господь Бог помогать недостойным грешникам, каковым является небезызвестный граф Орлов, о котором не говорит сейчас во всей Европе только ленивый? Разве это возможно? Но у меня имеются сведения, позволяющие думать, что Бог заодно с великим грешником.

— Что ты такое говоришь, сын мой? Повторяю, пути Господа нашего неисповедимы. Не нам, убогим разумом, судить о Его делах. Все они на благо стаду Христову. Да, иногда Он посылает нам страдания. Это истина. О том же говорят святые отцы прошлого. Помнишь ли ты эти немеркнущие в веках строки из книги «О страдании» монсеньора Буго, епископа Лавальского? «В чем ангелы могли бы завидовать людям? Конечно, лишь в том, что мы можем страдать для Бога, а они никогда за него не страдали… И не одни ангелы могли бы пожелать себе этого величия, этой трогательной красоты страдания. На вершине Своей славы Сам Бог был восхищен тем, что являет из себя человек, объятый страданием, этою дивной способностью забыть себя, страдать и умереть за того, кого любишь…»

— Нет, я не знаю этих строк! — перебил пастыря главный британский шпион. — Это, конечно, святые слова… Да, наш земной удел — страдания и им нужно радоваться…

— Просто необходимо! — заторопился падре Бенедикт. — Сын мой, ты правильно понял слова отцов наших почитаемых и потому прощаются тебе все согрешения… Кстати, об Орлове. Нам стало известно о том, что он предался очередному смертному греху, который просто необходимо осудить здесь, на грешной земле, прежде чем осудит его на муки вечные небесный Судия.

— Что такое? — насторожился сэр Стефенс.

— Сей дьявол во плоти совратил с пути истинного особу королевской крови. У него… Просто язык не поворачивается произносить подобное!..любовная интрижка с королевой Матильдой — супругой короля Дании Христиана Седьмого.

— Вот это да! — ударил себя кулаком по колену сэр Стефенс. — Это новость.

— Нашим братьям, знающим все о недостойном поведении самых высоких особ, стало известно и то, где и когда произойдет свидание, грехопадение, совокупление… — запутался иезуит в терминах. — В общем, сам факт прелюбодеяния и неверности!

— Где и когда? — пожелал узнать сэр Стефенс.

— Завтра вечером в доме сеньора прокурора, — ответил падре.

— Какое удачное выбрано место, — подивился главный шпион. — Вы не находите?

— Какое это имеет значение? Важно уличить русского и королеву — этих грешников! Важно засвидетельствовать сей факт надлежащим образом, чтобы потом не возникло никаких сомнений даже у Фомы-неверующего.

— Хорошо бы сделать так, чтобы наших возлюбленных голубков накрыл муж… с поличным! — потер руки от радости сэр Стефенс. — Потом этот анекдот наши люди распространят по всему крещеному миру и это основательно подорвет репутацию графа Орлова и станет концом его тайной карьеры.

— Мужа мы известим, — пообещал падре. — За это можете не беспокоиться. Да помогут нам святые Бенедикт, Доминик и Франциск Асизский! На благое дело сподвигаемся, братия!..

— А я, в свою очередь, постараюсь сделать так, чтобы о похождениях Орлова стало как можно скорее известно в Санкт-Петербурге. Мы и без того часто сообщаем русской императрице о недостойном поведении ее дипломатов в разных странах, а о графе Орлове наши люди ей докладывают особенно часто… А тут и выдумывать ничего не придется!

— Тем лучше! Хотя навет на ближнего — тяжкий грех…

— Что вы такое говорите, святой отец? Когда это граф Орлов был для вас «ближним»?

— Ничего страшного, сын мой! И этот грех прощается, раз сотворен на благо Римской католической церкви!.. Ступай с миром, сын мой. И больше не греши, — напутствовал главного британского шпиона хитрый иезуит.

А сам сэр Стефенс, исповедовавший протестантизм, выходя из исповедальни, добавил к словам падре Бенедикта свои собственные: «Больше не греши и меньше тоже».

План о выставлении графа Орлова на всеобщее посмешище увлек сэра Стефенса и он, разработав его в деталях, принялся сооружать ловушку в доме городского прокурора. И вот когда все было готово, к сэру Стефенсу прибежал запыхавшийся сэр Михайлофф, отвечавший лично за проведение данной операции.

Он сообщил:

— Все пропало! Королева не встретится с графом в одной постели…

— Почему? — вскочил из-за письменного стола главный шпион.

— Старая королева Юлиана, заподозрив в поведении невестки что-то греховное, умолила сына своего — короля Христиана, чтобы тот срочно увез Матильду в Данию. И ее увезли! Сегодня днем!

— Ох, уж мне эти старые королевы! Королева-мать… — выругался сэр Стефенс. — Будем надеяться, что когда-нибудь эту старую сво… королеву покарает Господь за то, что она сует нос, куда не следует.

Говоря так, главный британский шпион даже и помыслить не мог, что молодая королева все же найдет замену Орлову и скоро утешится с другим любовником и это будет любимец короля лейб-медик Струэнзе, которого по навету все той же строгой в вопросах нравственности королевы Юлианы отправят на эшафот ровно через год после не состоявшегося свидания Матильды с Орловым…

XVI

Оставаться в доме близ порта Петр Громов больше не рисковал, поскольку стал замечать, что за этим домом установлена слежка. Потому-то он по совету графа Алехана и перебрался в его дворец, где теперь было достаточное количество охраны, которая смогла бы защитить бывшего поручика от любого нападения.

Сам же граф Орлов пребывал в ожидании скорого свидания с королевой Матильдой. И это соответственным образом отразилось на его поведении — обычно никому не открывавший секретов граф, на этот раз позволил «другу Петруше Громову» стать свидетелем получения тайного донесения.

Часа за три до отбытия в дом городского прокурора, где, как считал граф, ждет не дождется его влюбленная королева, Орлов вместе с Громовым поднялся на чердак, где размещалась небольшая голубятня.

— Сейчас ты увидишь, как парят в небесной синеве мои турманы, — сказал граф Алехан. — Они кувыркаются так, что дух захватывает…

Орлов открыл клеть и молодецким посвистом заставил голубей подняться ввысь. Вообще-то он мог часами гонять голубей, получая от этого несказанное наслаждение и отдых, но на этот раз птицы вернулись раньше обычного и среди белых красавцев Громов углядел одного голубя с черными отметинами. Это была почтовая птица.

— Кто к нам пожаловал! — обрадовался граф, увидевший ту же птицу, заигрывавшую с маленькой голубкой. — Это Николка, кличка такая. И он приносит мне самую важную почту.

После этих слов Громов разглядел, что к лапке Николки привязана маленькая бумажка.

Орлов, поймав почтового голубя, освободил его от ноши и, развернув клочок бумаги, быстро прочитал шифрованную записку.

— Ты знаешь, что здесь написано? — спросил он у Громова, упавшим голосом. — Это очень печальное известие от моего доверенного человека в доме городского прокурора… «Известная особа срочно отбыла в Копенгаген». Женская любовь… Сплошная ложь и обман. Одни лишь амбиции и желание похвастать перед подружками новым любовником…

Руки графа опустились, из ослабевших пальцев выпала записка. Таким подавленным и угнетенным графа Алехана Громов еще никогда не видел.

— Наверное, случилось что-то серьезное, — предположил бывший гусар. — Может, мужу стало что-то известно. Любовные шашни с замужними дамами, а особенно королевами — дело неверное.

Граф же, не слушая успокоительных слов, поднял записку с пола и, разоравав ее на мельчайшие части, выбросил в окно. Потом, помолчав недолго, принялся в обычной своей манере слагать «стихи в прозе».

— Она играла с ним, как кошка с мышью, чтобы замучить до полусмерти, а потом… не съесть. Она крутила подолом, будто танцевала без музыки. Она кокетничала, стреляя ведьмиными глазками. Словом, она всем видом давала повод поволочиться. Но и только. А ему было этого мало. Он хотел все и сразу. В один прекрасный момент, не выдержав, он сказал:

— Ты размениваешься на улыбки, растрачиваешься на пустопорожнюю болтовню, никчемную суету. Ты понапрасну тратишь время, истаивая, как восковая свечка. Она тает, тает, плача по тебе, по твоему прекрасному молодому телу. И уходит в грядущее, где живой останется только твоя душа. Ты слышишь меня? Ты понимаешь?..

Она его не желала понять да и не слышала, поскольку любила слушать только себя, свой собственный щебет. «Какой скучный», — подумала она и тут же, вильнув хвостом, переключилась на другого повесу, благо был большой выбор молодых недоумков. Она стала пудрить мозги другому, не умевшему говорить правду…

— Насчет восковой свечки, которая тает, это здорово! — похвалил Громов. — Надо записывать. Обязательно!

Орлов на это только ухмыльнулся, сказав:

— Бумаги не хватит записывать все мои бредни. А вообще все, что не делается, к лучшему. Никола угодник хранит меня от тяжких сердечных ран, наносимых женскими чарами. Вот и сейчас о неверной кокетке мне сообщил именно голубок Николка. И это знаменательный факт.

Граф снова поймал белого голубя с черными отметинами и принялся ласково забавляться с ним, даже водой напоил из собственного рта. Громов же, чтобы окончательно развеять дурное настроение хозяина, принялся рассказывать длинную легенду о португальском принце, пострадавшем от духовной власти.

— Это произошло в двенадцатом столетии. Жил тогда, изволите знать, такой принц Афонсо Энрикес, носивший титул «графа Португальского». Он, изволите знать, воевал с собственной мамашей, которая хотела прибрать к рукам всю Португалию с помощью папы римского, но войска сына победили наемное войско матери, а сама она была пленена и заключена в темницу. Этим Афонсо не угодил Риму и Его Святейшество папа римский Онориус Второй потребовал от юного принца освободить его мамашку Терезу из заточения иначе, мол, будет он отлучен от святой церкви. И что же? В Португалию тут же собрался папский легат кардинал Коррадо с двумя своими малолетними племянниками. Там он наложил проклятье на город Коимбру и закрыл все храмы. Народ, объятый ужасом, потребовал от принца освободить город от ужасного проклятья. И Афонсо Энрикес выполнил это требование. Он догнал кардинала Коррадо и под страхом смерти его племянников заставил снять папскую анафему с города. Так что, папская курия способна на многое, особенно иезуиты…

Услышав последние слова, граф Алехан встрепенулся и, отпустив голубя, сказал:

— Ты говорил про иезуитов? Правильно. В этом деле явно торчат чьи-то ослиные уши. И это уши отцов-иезуитов. Только они смогли бы разузнать о нашей с Матильдой тайне. А может быть, даже и сами ее подстроили! Я этого не исключаю. Иезуиты способны на все. Это ведь они, решив погубить православный мир, всячески науськивают на нас неверных османов. Они заодно с ними. Во многом из-за этого у нас ведутся бесконечные войны с Блистательной Портой. Но ничего, даст Бог, прибудет наш флот в порт Ливорно и тогда мы всем им покажем нашу силу. Флот уже на подходе. И нужно во что бы то ни стало поднять восстание в греческих поселениях против магометанского засилия и угнетения. Все силы надо бросить на это. Теперь самое время!

Бурная деятельность обуяла графа Алехана после неудачи в любовной интрижке. Он принялся писать письма доверенным людям и рассылать их с помощью тайных курьеров. Даже Петру Громову не пришлось пребывать в безделии. Ему было приказано разузнать подробности неожиданного отъезда королевы Матильды в Данию.

Громов тут же направился к выходу из кабинета Орлова, но в дверях он обернулся и увидел, что граф смотрел ему вслед с каким-то странным выражением лица…

XVII

О том, что русский флот не сегодня-завтра войдет в порт Ливорно сэру Стефенсу доложил резидент британской разведки сэр Джексон, проделавший тяжелый морской путь от Кронштадта до острова Корсики на русском флагмане «Три Иерарха» в качестве корабельного кока. Ему удалось покинуть судно во время стоянки у острова Корсика, где его поджидал британский фрегат, как это и было заранее условлено. Подобрав на борт резидента, фрегат быстрее ветра устремился в Ливорно, опередив русский флот на день.

Сэр Джексон не стал распространяться о трудностях и лишениях морского перехода, оставив это занятие до лучших времен, когда можно будет в провинциальной тиши пописывать мемуары, а сразу сообщил сэру Стефенсу о подходе флота союзников и одной частной просьбе очень высокопоставленного лица из палаты лордов.

— Просили передать, что необходимо устранить от руководства делами русского главнокомандующего графа Алексея Орлова. Сделать это необходимо теперь же. И не ограничивать себя в средствах для достижения цели, — добавил к сказанному кок-шпион.

— Догадываюсь, чье поручение вы выполняете, сэр Джексон, — улыбнулся Стефенс. — Конечно, лорда Каскарта, бывшего посла в России… Так у меня развязаны руки?

— Безусловно, — ответил сэр Джексон. — Но только делать надо все очень тонко, ведь русские официально наши союзники против Высокой Порты…

— Тогда мы организуем прямо следующим утром нападение неизвестных на дворец графа Орлова. Сам Орлов при этом случайно погибнет, а документы, секретная переписка попадет в наши руки и будет тут же переправлена лорду Каскарту, — решил главный британский шпион.

— Пожалуй, это самый оптимальный план, но я не хочу вмешиваться в ваши дела, сэр Стефенс. Интересно только знать, кого вы назначите руководить такой… щепитильной акцией?

— Сэра Михайлоффа. Он изучил все подходы ко дворцу Орловых, досконально знает распорядок дня и где какие помещения находятся. И вообще лучше этого сотрудника никто не справится с данным заданием. А что предстоит делать вам?

— Мне необходимо вернутьтся на «Три Иерарха», когда он пришвартуется в Ливорно, сообщив командиру корабля, что на меня напала группа матросов, недовольных пищей, приготовленной на камбузе. Они избили меня, а потом выкинули за борт. Мне удалось спастись при помощи рыбаков с Корсики. Такова легенда. В случае чего командир корабля меня поддержит…

— А командир корабля капитан первого ранга Самюэль Грейг, не так ли? — спросил Стефенс.

— Совершенно верно.

— Именно из-за отказа нашего соотечественника сэра Грейга, находящегося на службе у русской императрицы, сотрудничать с нами, мы вынуждены были послать вас в это путешествие, сэр Джексон… — просветил коллегу главный британский шпион.

— Да, сэр Грейг мечтает стать русским адмиралом… Это его выбор. Во всяком случае, меня Грейг всегда и во всем поддерживал. Даже тогда, когда экипажу «Трех Иерархов» приходилось пить морскую воду, поскольку пресная вода протухла, а мне готовить на этой самой соленой воде первые, вторые и даже третьи блюда, сэр Грейг не давал меня в обиду недовольным… И теперь наш каперанг поддержит меня, засвидетельствовав мой рассказ и даже назвав конкретные фамилии преступных матросов, посягнувших на мою жизнь. Эти люди уже в царстве Нептуна. Они умерли от цинги…

— Да, все продумано, — покивал сэр Стефенс. — Будем надеяться, что все пройдет гладко.

— Будем надеяться, — повторил слова старшего коллеги по шпионскому ремеслу сэр Джексон и на этом они распрощались.

Сам же сэр Стефенс вызвал к себе сэра Михайлоффа и ввел его в курс дела.

— Эта акция может стать для вас звездным завершением вашей карьеры, — сказал он Михайлоффу. — Кое-кто в Лондоне уже готовит награды для ее участников.

— Очень хорошо, — обрадованно заявил Михайлофф. — Я как раз ходатайствовал об отставке. И лучше всего уйти, увенченным лавровым венком победителя.

— Будет вам лавровый венок и приличный счет в банке, — пообещал сэр Стефенс.

Всю следующую ночь он провел без сна, ожидая рассвета и доклада об успешном завершении разгрома русской штаб-квартиры в Ливорно. При этом в его голове неотступно крутилась одна и та же мысль: вот теперь и посмотрим, как поможет русскому графу его любимый святой…

— Вас требуют в резиденцию, сэр! — сказал дежурный офицер, явившись на квартиру сэра Стефенса ровно в час ночи, добавив тут же: — Неприятности, сэр. Убийство!

— Кто убит? — спокойно спросил главный шпион, еще толком не разобравшись в сути вопроса.

— Убит сэр Михайлофф.

— Где убит? Во дворце Орлова? — снова спросил сэр Стефенс, все еще спокойным тоном.

— Нет, сэр. Он найден убитым в нашей главной резиденции. При нападении неизвестных украдены секретные шифры и другие важные документы. На теле сэра Михайлоффа обнаружена очень странная записка. Вот она, сэр…

Офицер передал Стефенсу клочок бумаги с двумя четырехстишьями, написанными на английском языке. И тот пробежал их глазами: «Говорят, что Знанье — сила. Знанье — сила, это мило. К сожаленью, всё не так, И сильнее всех — дурак!»; «Пошалил милейший леший В сенцах с дочкой лесника. Имя-отчество младенцу Не придумали пока».

— Это дурацкие «частушки» Иванова, убийцы, подосланного Орловым. Русские черти снова переиграли меня, но следующий ход будет за мной и он, видит Бог, вряд ли понравится графу Орлову! Но сомнений у меня больше нет. Помощью святого Николая силён проклятый граф… Это очень осложняет дело! — сказал сэр Стефенс, неторопливо выходя из дома.

XVIII

Отряд янычар, «яко лев рыкающий», ворвался в небольшое греческое поселение, когда там оставалось мало мужчин, большинство засветло ушли на рыбный промысел в море. Объявив на рыночной площади, что все жители селения запятнали себя неповиновением турецким властям и даже вооруженным выступлением против них, янычары принялись методично и безжалостно истреблять старых и малых, женщин и детей, пока не залили кровью пыльные улицы поселения, перебив даже домашнюю живность, не успевшую укрыться от обезумевших от сатанинской ярости османов.

Только на закате дня вернулись к родному берегу рыбаки с большим, как никогда, уловом, но некому было встречать их у причала. Лишь одна безумная старуха, невесть как выжившая, по-детски радовалась множеству пойманной рыбы, погружая в живое серебро свои руки и отбирая для себя, как обычно, несъедобных рыб…

Черный Микаэль первым прознал о бесчинствах карателей и тут же снарядил погоню за ними. Мстители настигли янычар только на следующий день в отдаленном горном селении. И завязался там жестокий бой, в котором никто не молил о пощаде. В результате турок перебили почти всех, оставив в живых только маленького толстяка Гулям-пашу, начальника отряда. Затем его передали в руки рыбаков, потерявших семьи. Месть была страшной — Гулям-пашу растерзали на мелкие кусочки. А после содеянного рыбаки стали умолять пиратов дать им оружие. Кроме сопротивления врагам они больше ни о чем даже не мечтали.

Но что мог поделать Черный Микаэль против многих турецких карателей, буквально наводнивших побережье и методически уничтожавших мирные греческие поселения? Да и необходимого количества оружия у него просто не нашлось бы, ведь все местные греки теперь в один голос не просили, а требовали вооружить их надлежащим образом. И тогда пиратский предводитель отправил за помощью к русскому главнокомандующему графу Орлову своего помощника Николаса Красного.

Николас Красный прежде чем удостоиться счастья видеть графа Орлова, был неоднократно допрошен охранниками и только после того, как сам «превосходительство» случайно увидел его в окно своего кабинета и узнал в нем одного из своих избавителей от итальянских разбойников, обиравших искателей приключений, пропущен во дворец.

Сам граф в данный момент пребывал в беспокойстве относительно дальнейшей своей судьбы, ведь только что им было получено тайное послание от самой матушки-императрицы Екатерины Второй, которая предупреждала графа, что хорошо осведомлена о развлечениях Орлова в «странах иноземных». Вместо того, чтобы всемерно выполнять государственную службу, он позволяет себе бесконечные кутежи и блуд. В конце послания императрица прозрачно намекала, что если и впредь такое поведение графа продолжится, то ни ему, ни всем его сродникам не будет от нее никаких благоволений и поблажек, даже наоборот, за все спросится строго.

Именно в такой редкий час, когда граф Алехан пребывал в раскаянии и страхе, заявился к нему на прием посланник греков со своими «нижайшими просьбишками». Естественно, что со стороны графа он встретил самый радушный прием, был одарен тысячью обещаний и даже препровожден не в роскошный банкетный зал, как обычно, а в пещеры, вырытые рядом с дворцом Орловых в незапамятные времена. В этих пещерах, как оказалось, хранилось оружие, которое граф готов был прямо сейчас передать в руки повстанцев.

Николас ходил по подземным галереям и с удовольствием брал в руки то новенький мушкет, то пистолет с длинным дулом, то фузею, а уж от количества холодного оружия у знатока просто глаза разбегались.

Провожая посланника повстанцев, граф Алехан молвил:

— Очень скоро, дорогой друг Николас, османам станет не до вас. На подходе русский флот. Он сумеет связать все силы турецкой военщины.

Отпустив Николаса Красного восвояси, граф Орлов вызвал «на ковер» Ваню Иванова, о «превышении полномочий» которого в недавней вылазки против британских шпионов ему доложили несколько раньше.

— Что же ты, Ваня, творишь непотребное?! — рявкнул граф, увидев своего секретаря и переводчика на пороге кабинета. — Тебе было поручено серьезное дело, а ты его разменять изволил на «хиханьки да хаханьки»? Смотри, Ваня, с огнем играешь! Я ведь не погляжу на твою прежнюю безупречную службу в лейб-гвардии, накажу по всей строгости военного положения… Ты почему заколол англичанина, негодник? Да еще посмел свои негодные «частушки» на мертвом теле оставить… Я про тебя все знаю!..

— Да какой он англичанин, ваше сиятельство? — вставил оправдательное слово обвиняемый. — Русак он природный. Только вот, каналья, предался иноземцам за иудины сребреники. У этого «англичанина» и фамилия русская — Михайлофф… Уж очень его кислая физиономия здесь примелькалась. Он вокруг нашей штаб-квартиры только что не танцевал, все увивался. По-русски со всеми заговаривал, людей наших на предательство подбивал за деньги, водку и баб непотребных… Одним словом — сатана. Да и признал он меня, сучий сын, во время оное. Даже по имени назвал. Пришлось его жизни лишить. А что делать? Но я, как честный дворянин, представил ему равные с собой возможности. Ну, а то, что я, как оказалось, ловчее его владею шпагой, в том счастье мое… В общем, ваше сиятельство, этот самый Михайлофф жил — не крестьянин, а умер — не боярин. Как собака, одним словом…

— Горазд ты, Ваня, языком молоть, — сменяя гнев на милость, произнес граф Орлов. — Но в следующий раз гляди у меня! Чтоб никаких «частушек» на мертвецах не оставлять! Тоже мне, моду взяли вместо поминальных записок сатанинские вирши на покойных возлагать… Это уж, знаешь ли, чересчур!

XIX

Прожитый день уходил в небытие, оставляя после себя множество суетных дел, кажущихся важными и необходимыми, но в основном своем большинстве так и недоведенные до логического завершения. Еще этот день основательно вымотал русских в Ливорно, забрав силы, даже не столько физические, сколько моральные и от этого накопилась усталость.

Граф Орлов захлопнул папку с документами и посмотрел на мотавшегося из угла в угол братика Федора, что-то без конца бубнившего себе под нос.

— Ты что, Феденька, молитвы творишь? — спросил его Алехан.

— Да я уже и молиться не могу.

— Что так?

— Жрать хочется, братик, сил нет терпеть!

— Или ты не знаешь, что пост нынче? Петров пост… — сказал не столько Федору сколько самому себе Алехан. — Но поесть все одно надо. И вкусно поесть, что Бог послал. Потому как мы не чревоугодничества ради, а только для необходимого восстановления телесного и утраченных сил, которые нам в ближайшие дни очень даже понадобятся.

— Ну хватит проповеди читать, — лицо Федора скорчилось в плаксивой гримасе. — Жрать давай!

— Где Петруша Громов? — громко спросил Орлов-старший.

— Здесь я! — нарисовался в дверях кабинета бывший гусар.

— Ужин готов?

— Давно стынет, ваше сиятельство, — подчеркнуто угодливо ответил Громов.

— Вот ты, Петр, как сам блюдешь Петров пост? Все же патрон твой апостол Петр требует от нас, грешных, воздержания, — вставая из-за письменного стола и потягиваясь всеми своими членами, произнес Алехан.

— Бывает, что и пощусь…

— Тогда, постник ты наш, пошли немного оскоромимся. И не думай, что я подбиваю тебя на грех тяжкий. Можешь просто смотреть на нас да молить Бога, чтобы простил нас, грешных и помиловал.

Перебрасываясь не слишком пристойными шуточками, все трое отправились в столовую, при этом Громов живописал прелести зажаренного на вертеле гусака, имевшего неосторожность забраться в дворцовый сад.

— С жирком гусёк-то! Корочка, опять же, на нем расчудесная. Когда жарили его, я смотрел, ажно скворчал весь…

— Не трави душу! — подавившись голодной слюной, прокашлял граф Федор.

В столовой действительно вкусно пахло жареной гусятиной, но у голодных мужчин аппетит пропал сразу, как только они увидели три бездыханных тела, скорчившихся у накрытого стола.

— Это еще что?! — вскричал граф Алехан.

В столовую вбежал слуга Дормидонт с совершенно белой физиономией.

— Ваше сиятельство! — простонал он, хватаясь за голову. — Повар ваш, сеньор Македони помре…

— Чего?! — взревел граф.

— Ох, мука смертная! Отрава кругом, ваше сиятельство! Яд! Пропади он пропадом…

Граф Федор до этих слов успел хватить толику водки прямо из горлышка графина, услышав же слово «яд», поперхнулся и сплюнул.

— Все, господа, ужин отменяется, — мрачно произнес Орлов-старший, следя за младшим братом, не отравился ли, случаем, и он. — Позвать сюда Ваньку Иванова! Пускай лично возглавит расследование всего этого безобразия. А мы поститься будем. Петров пост нынче…

Эту ночь Алехан провел без сна. Только на рассвете задремал, как к нему в спальню ворвался Громов.

— Ваше сиятельство, — сказал он, округлив глаза. — Эскадра наша прибыла в Ливорно. Об этом доложил капитан первого ранга Самюэль Грейг — командир флагмана «Три Иерарха».

Сна больше не осталось. Вскочив на ноги, Орлов крикнул:

— Дормидонт, одеваться! Прямо сейчас отправляемся в порт, чтобы достойно встретить наших моряков!

На этот раз по приказу графа слуги снарядили лучшую карету Орловых с графским гербом, на которой граф Орлов в Ливорно еще ни разу не выезжал.

В карету уселись братья Орловы, Петр Громов и малорослый морской офицер Грейг. Конвой ждать не стали. «Пускай догоняет!» — так распорядился Алехан.

И кони, повинуясь кучеру, взяли с места в карьер.

— Гони, погоняй! — кричал граф Федор, высунувшись из окна.

На голове Федора ловко сидела новая шляпа, которую и сбила мушкетная пуля. Звук выстрела донесся до седоков чуть позднее. Карета как раз проезжала через оливковую рощу, когда ее грубо остановили какие-то вооруженные люди.

Громов, не разбираясь, сразу уложил одного из них из пистолета. Остальные же, обнажив клинки, с остервенением набросились на выскочивших из кареты седоков. Граф Алехан успел проткнуть одного из нападавших, когда услышал за своей спиной удивленный крик капитана Грейга:

— Да это же сэр Стефенсон и его команда!

Нападавшие, признав Грейга, остановились в нерешительности, а тут еще и конвой подоспел. Последнее обстоятельство заставило нападавших искать спасения и они бросились врассыпную, прихватив с собой тела убитых. Преследовать их не стали, не до того было.

— Опять британские наёмники воду мутят, — проворчал Орлов-старший, вытирая кровь с клинка платком. — Мало им одного урока. И ужина нас лишили, а теперь пожелали заколоть на голодный желудок… Ну и нравы у ваших соотечественников, сэр Грейг!

— А чего это они сбежали? — спросил граф Федор, разглядывая лужу крови на том месте, где только что лежал убитый. — Я и испугаться не успел…

— Они постеснялись убить нас на глазах у своего соотечественника. И за это, сэр Грейг, примите нашу благодарность, — иронично сказал Орлов-старший.

— Не ожидал от наших людей такой низости, — искренне посетовал капитан Грейг. — Обязательно сообщу об этом куда следует. Такой позор!

— Все это расчудесно, — сказал граф Алехан. — Но сдается мне, надо поскорее удирать отсюда, пока господа шпионы, пополнив свои ряды, не вернулись за нашими головами. Тогда уж им никто не помешает расправиться с нами, даже сам британский король. И, пожалуй, неплохо будет, если мы перенесем на какое-то время наш штаб-квартиру на «Три Иерарха», там, по крайней мере, нас не отравят…

Вскочив в карету, наши герои еще быстрее помчались к порту и уже на подъезде к нему залюбовались грозной и вместе с тем прекрасной картиной встающего солнца из-за стоявших в море на якорях русских кораблей. Зрелище действительно было завораживающим.

— Теперь они у нас попляшут! — сжав кулаки, прошептал граф Алехан, имея ввиду всех врагов, которым не было числа и с которыми предстояло схлестнуться русским в смертельных сражениях на земле и в море. Ближайшее будущее совсем не страшило Орлова-старшего, предчувствовавшего, что лично он останется всегда в выигрыше, как бы дело не повернулось. Он твердо знал, что теперь у него имелись все необходимые средства для самого крупного выигрыша в его жизни.

ХХ

Смотр части военно-морских сил, прибывших под его руку, граф Алехан провел безотлагательно. Состояние людей и кораблей после труднейшего многомесячного перехода его совсем неудовлетворило. Впрочем, главнокомандующий не сразу осознал, что конкретно ему пришлось не по нраву, в самом начале преобладала все та же эйфория, душевный подъем от одной мысли, что теперь никто из врагов не сможет насмехаться над ним, называя за глаза «главнокомандующим без команды и без “л” в слове главно…» Вот это-то чувство превосходства над врагами совершенно истребила в Орлове чувство самосохранения.

— Все в ресторан! — сделал он широкий жест в сторону портовых сооружений. — Гуляем в лучшем ресторане Ливорно! Я угощаю всех штаб-офицеров. Обер-офицеры и матросы получат вино и закуски на кораблях. Всем гулять, но меру знать!..

Братик Федя и Петр Громов попытались отговорить Алехана от «вселенского разгула», но тот и слышать ничего не хотел, ответив:

— Бог не выдаст, свинья не съест! Пускай знают враги наши скрытые и явные, что мы теперь никого не боимся.

И вот жители Ливрно, открыв рты, наблюдали на улицах города блистающую златом карету, за которой ехало еще по меньшей мере два десятка разных малых экипажей. В последних пели и веселились люди в незнакомой форме. Некоторые итальянцы, грешным делом, подумали, что город без боя сдан превосходящим силам неизвестного противника.

Миновав главную площадь, на которой возвышалась статуя герцога Фернандо Медичи, побивающего сразу четверых мавров, высеченная из цельного куска мрамора, длинный поезд из ландо и кабриолетов остановился у ресторана, носившего название «Морская устрица». Тут к карете подскочил Ваня Иванов — главный распорядитель праздника и, смущенно кланяясь, доложил, что «проклятая ресторация закрыта на уборку» и что хозяева «прячутся по подвалам, думая, что их будут грабить и вешать…»

— Ну и черт с ними! — благодушно ответил Орлов-старший. — Поедем во дворец. Кстати, ты узнал что-нибудь об отравлениях?

— Готов доложить, ваше сиятельство, всю поднаготную, как есть, — вытянулся перед каретой Иванов. — Это все проделки шпионов Стефенса…

— Жаль, что я его самого не отравил, когда он был у меня в гостях… — пробурчал граф. — Потом поведаешь подробности, а сейчас, стало быть, никто нас отравить не рискнет…

— Никак нет, ваше сиятельство. Не посмеют, — сказал Иванов.

— Вот и я того же мнения. Всех приглашаю к себе!

Сегодня вы мои гости! — прокричал граф и велел кучеру править в сторону дворца.

Изрядно выпив и закусив, граф Алехан и бригадир Грейг направились в графский кабинет, при этом Орлов покровительственно похлопывал бригадира по плечу и называл его только по отчеству.

— Карлыч, ты у меня теперь среди первейших будешь. Потому и жду от тебя честного и правдивого рассказа о командире твоем Спиридове. Правду ли говорят, что он очень скуп и из-за этого взял себе в услужение только семерых денщиков, хотя ему по статусу вдвое больше иметь полагается?

— Сие верно, — пьяно кивнул Грейг, качаясь так, будто шел по палубе во время шторма. Он, оправдываясь, так и сказал: — Сильно штормит…

— А как Спиридов воспринимает мое верховное руководство флотом? Небось скулит, жалуется всем и каждому на немилость императрицы? — снова вопросил с подковыркой Орлов.

— Печалится адмирал, это верно, но…

— Что «но»?.. Договаривай, раз начал, — напрягся граф.

— Готов, как и я, честно служить под вашим руководством! — встав смирно, отрапортовал бригадир, но не устояв на ногах, чуть не упал, схватившись за стену.

— Ну это ты, Карлыч, верно врешь. Не может того быть… Хотя поглядим, время терпит. Где, говоришь, стоят основные силы моего флота?

— На Минорке, ваше сиятельство, у крепости Порт-Магон.

— Знаю такую. Это же британская крепость… Тебе, Карлыч, как природному англичанину, должно быть хорошо известны тамошние начальники…

— Кое с кем лично знаком, — кивнул бригадир.

— Как они там настроены на то, чтобы всемерно помогать моему… флоту русскому?

— Союзнический долг велит… — начал было отвечать Грейг, но граф его остановил.

— Ладно. Об этом после, а сейчас выпьем еще за успех нашего дела.

— Вот за это я и люблю русских! — обрадовался Грейг, любивший выпить.

В кабинете бригадир хорошо угостился бургундским и окончательно окосел.

— Собираюсь, Карлыч, послать в этот самый Порт-Магон своего братика Федю с важными инструкциями Спиридову. У тебя корабль для моего братика готов?

— Нет, — помотал головой бригадир.

— Что такое? — удивился граф, собираясь рассердится. — Для братика моего, Феди?..

— Все наши корабли нуждаются в ремонте и пополнении припасов. Но на рассвете на Минорку отчалит британская бригантина «Король Карл»… На ней можно добраться туда без помех.

— «Карл», говоришь, Карлыч? — хмыкнул Алехан. — Пусть будет «Карл». Братик мой на «Карле» отправится…

— Одно место на бригантине я исхлопочу, — пообещал Грейг.

— Два места! — показал два пальца Орлов. — С братиком отправится мой личный гусар Громов, у которого будут особые поручения…

Вернувшись к бражничавшим офицерам, граф Орлов еще раз поздравил всех с удачным плаванием, а затем отозвал в сторонку Федора и Петра.

— Не слишком усердствуйте в выпивке, — преду-предил их. — Утром вам отправляться в море, на Минорку, с моими распоряжениями. И чтобы были, как стеклышко…

— Не сумлевайся, братик, — сказал Федор, еще не успевший хватить лишку. — Сделаем так, как скажешь…

Гулянка продолжалась до поздней ночи. Когда же полуживых гостей разводили по экипажам, граф уединился в кабинете и принялся сочинять отчет Екатерине Второй, в котором постарался всемерно опорочить адмирала Спиридова. «Это не флот, а трухлявые щепки, — писал он, желая снять с себя обвинения в возможных будущих неудачах рискованного предприятия, затеянного им вместе с братом Григорием. — Людские экипажи наполовину вымерли, другая часть матросов больна. С кем же воевать турку, матушка? Этого Спиридова надо бы заменить…»

Граф исписал десяток листов бумаги, изложив все свои претензии и недовольства, но тут его рассеянный взгляд уперся в стену, где воочию он увидел большую старую икону святителя Николая Мирликийского. И будто что-то ударило его по сердцу, в горле застрял комок и сами собой полились слезы. Перед внутренним взором Орлова в этот миг прошли детские годы святого Николая, о которых ему рассказывала матушка Лукерья Ивановна, хорошо знавшая житие святителя. Увидел он будто наяву благостные лица родителей Николая чудотворца — Феофана и Нонны, живших в городе Патархе, что в нынешней Анатолии, радостно взиравшие на младенца Николая, имя которого значило «победитель народа», который три часа кряду самостоятельно простоял на своих слабеньких детских ножках в крещенской купели… А еще будущий святой кормился материнским молоком только из правой груди, отказываясь от молока по средам и пятницам… Когда подрос, то сам по слогам назвал имя своего будущего учителя… На женщин не глядел, считая, что один взгляд на них уже греховен…

И стыдно стало Орлову за свое ругательное письмо и сжег он его листок за листком на свечном огне.

Потом он написал более короткое и взвешенное письмо, в котором все же не уберегся от соблазна и приписал такие строки: «Признаюсь чистосердечно, увидя столь много дурных обстоятельств в оной службе, так великое упущение, незнание и нерадение офицерское и лень, неопрятность всех людей морских, волосы дыбом поднялись, а сердце кровью облилось. Командиры не устыдились укрывать недостки и замазывать гнилое красками… Признаться должно, что если бы все службы были в таком порядке и незнании, как эта морская, то беднейшее было бы наше отечество…»

Закончив работу, он встал из-за стола, подошел к иконе, чтобы вознести благодарственную молитву святителю, на на вместо нее на стене обнаружил пустое место…

«На сегодня хватит, — сказал граф себе. — Пора немного отдохнуть…»

Но перед тем, как лечь спать, граф Орлов успел еще проводить на бригантину Федора и Петра Громова, снабдив их соответствеными документами и инструкциями.

Дела заворачивались крутые и потому граф Орлов строго-настрого запретил брату и гусару «пьянствовать на Минорке по чем зря»…

XXI

Маркиз Фернан Дитонни расслабленно возлежал на оттоманке, покуривая кальян и размышляя о том, как расплатиться с кредиторами до поры до времени не докучавших ему требованиями о возврате долгов. «Ну уж теперь-то они просто осатанеют, — думал маркиз. — Пока я занимал пост префекта полиции все выражали желание дать мне в долг, теперь же, когда я лишился этого весьма выгодного поста, всякий прощелыга будет домогаться возврата долга от меня, как от самого заурядного простолюдина…»

Всю предыдущую ночь маркиз провел на торжествах, устроенных новым префектом по случаю его назначения. Это был какой-то выскочка из Рима по фамилии Карелли, ставленник нового министра полиции. И этот человек с большими связями при первом удобном случае намекнул маркизу, что в его руках имеются важные разоблачительные документы, доказывающие преступную деятельность прежнего префекта, и он даст им законный ход, если только Дитонни не согласится сотрудничать с неким англичанином сэром Стефенсом. Что оставалось делать маркизу? Конечно, он вынужден был согласится на это унизительное требование, поскольку прекрасно знал о своих грехах, за которые можно было совершенно свободно угодить за решетку.

И вот теперь маркиз Дитонни ожидал визита этого самого сэра Стефенса, с которым прежде не имел никаких общих дел.

Англичанин, одетый в строгую фрачную пару, пришел как раз в тот момент, когда часы пробили двенадцать по полудню. Во внешности его ничего особенно выдающегося не было. Если бы маркиз повстречал его где-нибудь на городских улицах, то принял бы его за обыкновенного синьора, прожигающего жизнь и полученное наследство. И все же маркиз заставил себя быть любезным с гостем. Он даже изволил приподняться на мягком ложе и приветственно помахать рукой.

— Садитесь, сеньор или, лучше сказать, сэр, вон на то кресло, — сказал он и снова устало раскинулся на подушках.

— Вы, как мне известно, нуждаетесь в средствах, — сразу перешел к делу гость. — Предлагаю вам неограниченный кредит в обмен на… некоторую конфедициальную информацию.

— Неожиданное предложение! — маркиз озадаченно опустил ноги на пол и поудобнее устроился на оттоманке.

— Может, и так, но оно для вас весьма выгодное, — сделал ударение на слове «выгодное» странный англичанин.

— Надо подумать… — нерешительно почесал лысину маркиз. — Впрочем, я готов к подобному обороту, но хотелось бы получить гарантии…

Обговорив условия сделки, сэр Стефенс пожелал получить от бывшего полицейского первые сведения о русском флоте на Морее, при этом он заметил:

— Мне известно, что вы, маркиз, не теряли время даром на службе в полиции и создали весьма разветвленную сеть осведомителей, охватывающую все слои населения как города, так и провинции. Мне нужно, чтобы все эти ваши «глаза и уши» внимательно отслеживали действия всех русских, как в Ливорно, так и в других местах, которые я укажу позднее. Но больше всего меня интересует, что в настоящее время происходит в порту Виттуло, на Морее.

— Вам повезло, сэр Стефенс, — кивнул маркиз. — Только что я получил с Мореи свежие новости. Греки восторженно встречают русский флот. Греческие пираты на своих судах полностью поддерживают русских и выполняют их приказы. Даже венецианские купцы хотят служить русским…

— Здесь поподробнее, — потребовал англичанин.

— Некий Александр Полекутти получил чин лейтенанта русского флота за то, что передал адмиралу Спиридову купеческий корабль. За это венецианский суд заочно приговорил его к повешению. Корабль этот имеет на борту двадцать пушек и отчаянную команду головорезов, согласных во всем со своим капитаном. Над этим фрегатом сразу подняли Андреевский флаг и назвали судно «Святой Николай»…

— Как назвали?.. — невозмутимость с лица сэра Стефенса словно ветром сдуло.

— У православных христиан покровителем мореходов является святой Николай Мирликийский. Его именем и назвали венецианский фрегат. А еще там спешно строят три гребные галеры…

От маркиза сэр Стефенс уходил через два часа и в его голове рождался дерзкий замысел передать полученные сведения о русских турецким властям. Он даже знал, кому поручить эту опасную миссию — сэру Джексону, которому так и не удалось вернуться на корабль «Три Иерарха», где он занимал место кока на камбузе. Его отговорил от этой затеи капитан Сэмюэль Грейг, с которым он встретился на берегу, сказавший: «У всей команды сложилось о вас самое скверное представление и если вы вновь заявитесь на судно, то вас снова утопят и на этот раз по-настоящему».

Сэр Джексон ожидал своего начальника в новой штаб-квартире, старая, на которую было совершенно дерзкое нападение и где был убит сэр Михайлофф, главного британского шпиона больше не устраивала.

Сэр Стефенсон, войдя в кабинет, сразу пригласил сэра Джексона и сразу ввел его в курс дела:

— Вам предстоит серьезная работа, — предупредил он, прохаживаясь по кабинету. — Вы отправитесь в Стамбул, найдете там главного советника султана Мехмета Третьего по морским делам Бостанжи-пашу и лично передадите ему секретные данные о русском флоте. Турки сейчас все свои морские силы направили в Понт Эвксинский (Черное море), которое считают своим «внутренним озером». Важно сделать так, чтобы они собрали все свои силы в единый морской кулак и разгромили бы средиземноморские силы русских. От этого наши союзнички поуменьшат свои аппетиты и будут куда сговорчивее в будущем.

XXII

До Мраморного моря оставалось совсем немного — день пути, а там и до Стамбула рукой подать. капитан турецкой шебеки хромой Али довольно потирал руки, предвкушая немалые барыши от продажи груза оливкового масла в большом столичном городе. А единственному пассажиру шебеки, взятому на судно капитаном Али в Ливорно за большие деньги, было неспокойно. Уж очень мирно и тихо проходило плавание для сэра Джексона, а этим пассажиром был именно он. «Что-то должно произойти. Что-то страшное…» — думал тайный посланник сэра Стефенса в Высокую Порту, не привыкший получать подарки от жизни без изнурительной борьбы.

Сэр Джексон попал в разведывательную службу Британии после того, как предал лучшего друга Чарльза Бетхема, грабившего честных эсквайров в графстве Норфолк. Бетхема повесили, а его подельника Тома Джексона, на душе которого лежали немалые смертные грехи, отправили на военный флот, где он, благодаря своим недюжинным способностям к морскому делу, быстро дослужился до чина мичмана. В Портсмуте Тома заприметил сэр Стефенс. Ловкий малый, умевший извлекать выгоду для дела даже в безвыходных ситуациях, пришелся главному флотскому шпиону англичан по нраву и он стал давать ему секретные поручения, с которыми «новобранец в шпионаже» справлялся легко, без сучка и задоринки. К примеру, по приказу сэра Стефенса он принял участие в сражении адмирала Бинга против французского флота у острова Минорка, которое адмирал бесславно проиграл. Именно свидетельские показания мичмана Джексона на суде против адмирала Бинга решили дело и тот был приговорен к смертной казни. Уже будучи лейтенантом Джексон без каких-либо угрызений совести наблюдал за тем, как на борту линейного корабля «Монарх», стоявшего на Спитхедском рейде, отделение морских пехотинцев расстреляло адмирала Бинга, которого он «утопил» на суде.

Пираты высмотрели турецкую шебеку у входа в пролив Дарданеллы. Хромой Али с перепугу даже не пытался организовать сопротивление, хотя похвалялся перед этим нападением, что «вооружил корабль пятью пушками, а мушкетов у него в трюме не сосчитать». Хозяин первым покинул судно с криком: «Аллах акбар!» За ним за борт прыгнули все двадцать матросов и быстро поплыли к недалекому берегу, воспользовавшись тем, что никто за ними не стал охотиться.

И только сэр Джексон остался в полном одиночестве на борту, не пожелав последовать примеру турецкого экипажа. Там-то его и схватили двое здоровенных пирата и тут же пересадили на свою фелюгу.

— Ты кто такой? — спросил Тома капитан фелюги, которого все величали не иначе, как Акулий Глаз. Перед этим вопросом он успел распорядиться, чтобы турецкую посудину, как трофей отвели к острову Лесбос, где, видимо, находилась база пиратов.

Сэр Джексон на простой вопрос ответил заранее заготовленной не менее простой легендой.

— Я — несчастный англичанин, собиравшийся жениться на молодой красивой девушке по имени Сара — дочери коменданта английской крепости на острове Минорка. И вот когда я, на всех парусах любви, устремился из Лондона на край света, то наш корабль был захвачен алжирскими пиратами. Меня и всех членов команды продали в рабство. Купец Али хотел выгодно продать меня турецкому султану в Стамбуле…

— Зачем ты нужен султану? — недоверчиво усмехнулся Акулий Глаз, носивший на голове красную турецкую феску. — У него и без тебя много рабов.

— Купец Али сказал, что султан любит своих янычар, а все янычары — дети наложниц и рабов. Наверное, Али хотел, чтобы я стал производителем будущих янычар, самых свирепых и ужасных…

— Ха! Англичанин, ты сумел меня рассмешить. Это мало кому удавалось… — захохотал Акулий Глаз. — Считай, что мы избавили тебя от куда более горькой участи. Султан сам любит своих наложниц. А таких, как ты, он берет для гарема только в качестве евнухов. Но для этого им вначале кое-что отрезают… Ха-ха-ха!

— Капитан! — прервал смех грека отчаянный крик впередсмотрящего. — За нами увязались два турецких военных судна. Они совсем близко!

— Куда же ты раньше смотрел, раззява?! — выругался главарь, приказав удирать от преследователей на всех парусах.

Но было слишком поздно. Турецкие корабли отрезали пиратам выход в открытое море, где фелюга могла бы оторваться от преследователей, воспользовавшись преимуществом более легкой парусной оснастки. Бой был на удивление скоротечен. Турецкие пушкари просто расстреляли фелюгу, пустив ее на дно в считанные минуты после первых же орудийных залпов.

Среди немногих уцелевших греков на плаву остался и «непотопляемый» Том Джексон, возблагодаривший судьбу за то, что греки не успели обыскать его и отобрать пакет с письмом для советника турецкого султана. Он попытался вплавь приблизиться к небольшой галере, которую турки спустили с одного из своих кораблей, но почувствовал какую-то неведомую силу, удерживающую его на месте и больше того, увлекающую его на морское дно… Сделав несколько отчаянных попыток выплыть, он, наконец, закричал, зовя на помощь, как всякий самый обыкновенный утопающий…

XXIII

Прошло больше года с того памятного для всех жителей Стамбула весеннего дня 1769 года, когда капудан-паша повел турецкий флот к берегам северного соседа, чтобы уничтожить зарождавшуюся Азовскую флотилию русских в устье Днепра и разгромить Запорожскую Сечь. Теперь простолюдинам стало жить немного спокойнее, ведь буйные моряки капудана-паши превосходили в дерзости своих выходок даже янычар.

Султан Мустафа Третий, которого дворцовые льстицы и лизоблюды величали не иначе как «новым Александром Македонским», вопросам войны уделял большую часть времени — целый час! — из всего «рабочего дня», отнимавшего от увеселений и пиров целых полтора часа. О подвигах своих военных моряков султан предпочитал слушать рассказы Гассан-бея, которому дал прозвище «крокодил морских сражений», в одном определенном месте — беседке на пристани, рядом с которой стояла старинная пушка-амутата, нацеленная на Боспор и стрелявшая мраморными глыбами.

Вот и на этот раз султан не стал изменять своим привычкам, вызвав Гассан-бея в беседку.

— Ты помнишь, мой крокодил, какую блестящую речь я произнес год назад, провожая в поход капудана-пашу? — спросил он адмирала, мечтательно закатив глаза?

— Еще бы, светлоликий! — поклонился плюгавый «крокодил» с большим носом, напоминавшем клюв экзотической птицы тукана. — Я помню наизусть каждое слово… «Проклятые гяуры не должны увидеть берегов Высокого Порога со своих презренных лодий! Я не буду ждать, пока они выстроят себе большой флот и станут путаться у меня под ногами.

Беспокойного ребёнка лучше сразу истребить в материнском чреве, чем ожидать пока он вырастет и наделает глупостей. Московиты ничего не могут противопоставить флоту царя царей!

Идите…»

— «…и уничтожьте их всех!» — закончил сам султан. — Почти правильно! Смысл верен. А что? Блестящая речь. Она запомнится моим детям, внукам и правнукам.

— Вас, сиятельный, непременно запомнят, — отдал дань необходимому славословию султана «крокодил».

— И как дела у моих славных моряков? — спросил Мустафа Третий.

Обстоятельный Гассан-бей начал издалека:

— Сиятельный знает, что его славный флот разделился на две флотилии у Синопа. Большая часть направилась к побережью Крыма, дабы снабдить наших союзников — крымских татар — оружием и боеприпасами. Вторая флотилия, которую возглавил храбрейший Асан-Кызыл-Исары, устремилась в устье Днепра, где и оставила три больших шестидесятипушечных корабля из-за глубокой осадки их оставов. Но у храбрейшего имелось еще более двух десятков маломерных судов, которые и двинулись к верховьям реки. У Костырского урочища — местные названия таковы, что язык сломаешь — отыскали запорожскую засаду. Били они ее до тех пор, пока… не потеряли трех гребных галер, а сам храбрейший, плывший на первой галере, чуть не утонул, когда его судно пошло ко дну. Да, он дрался, как лев, и потому Аллах спас его, как только он оказался на борту другого судна, сразу приказал поворачивать в сторону Очакова. Запорожцев же побили многих… Еще лучше обстояли дела у первой флотилии. Достигнув Еникале, капудан-паша Осман-бей приказал большим кораблям встать на якорь ниже Керчи, а маломерным галерам идти в Азовское море, но у косы Долгой лоцманы-предатели посадили несколько судов на мель. Ваши морские янычары — гвардия капудан-паши — взбунтовались и зарубили Осман-бея…

— Хватит! Довольно! Не надо об этом вспоминать. Давай что-нибудь повеселее…

— Весной этого года наш флот снова отправился в Еникале. На этот раз его возглавил новый капудан-паша Ибрагим-Хасан…

— Я же сказал, хватит воспоминаний! — вскричал недовольный Мустафа Третий. — Говори только о настоящем и будущем!

— Слушаю и повинуюсь, — распластавшись ниц перед султаном ответил Гассан-бей.

— Можешь подняться, — милостиво разрешил султан.

Поднявшись с колен, «крокодил» продолжил:

— Все хорошо, сиятельный. Правда, некоторые недостойные слуги сообщают, что русские прислали флот к Морее и высадили там десант…

— Да, я уже приказал казнить тех, кто принес эти лживые известия. Их посадили на кол, — кивнул султан. — Как могли гяуры оказаться в Морее? Ведь мне известно, что с Балтийского моря нет прохода в средиземные воды…

— Аллах велик, — поддакнул адмирал. — Скорее всего, пусским помогли венецианцы. Да и просвященный Киятиб-Челеби в новом географическом атласе, названном «Указатель мира», дает другое описание морей, омывающих страны Европы…

— Это еще требует проверки, — назидательно заметил султан. — Вот расправишься с флотом неверных, отправишься в кругосветное плавание, чтобы точно все проверить.

— Слушаюсь и повинуюсь! — снова пал ниц «крокодил».

А султан, не обратив внимания на лежавшего в пыли любимца, продолжал задумчиво говорить:

— Министр Ресми-эфенди утверждает, что русские прислали к берегам Мореи всего несколько малых судов, чтобы те вертелись между островами. Думаю, что так оно и есть… Но каков предатель египетский паша Гаджи-Али-бей! Он вознамерился отложиться от Порога Счастья и объявил себя султаном Египта… Что ты там валяешься, когда я с тобой говорю? — милостиво заметил коленопреклоненного адмирала султан. — Встань и отвечай!

— Конечно, сиятельный! Египетский паша предатель, а министр Ресми-эфенди прав… Мы легко потопим флот гяуров. Я, сиятельный, даже придумал некую морскую хитрость…

— Говори, крокодил! Я люблю твои хитрости…

— Каждое твое судно, сиятельный, вместе с командой морских янычар, сцепится абордажными крючьями с вражеским судном и взорвется вместе с ним во славу Аллаха. От этих потерь мощь твоего флота не уменьшится, а слава просияет…

Враги будут трепетать от страха от одного вида твоих кораблей.

— Мой «крокодил»… — прослезился от умиления султан. — Ты сказал мудрые слова. И за это получи от меня награду…

Султан трижды хлопнул в ладоши и в беседку впорхнула юная красавица с закрытым лицом. От ее совершенных телесных форм просто веяло зноем страсти и обещанием блаженства.

— Дарю тебе эту… газель, — почему-то вздохнул султан. — Пусть она услаждает твои ночи, свободные от служения мне. Ее зовут Лейла…

Гассан-бей рассыпался в благодарениях. Такого подарка от любвеобильного султана, признаться, он никак не ожидал.

…Когда ночь набросила свое черное покрывало на все и вся земное, Гассан-бей вошел в сераль своего дворца, чтобы насладиться прелестями юной девы. Но не тут-то было! Лейла оказалась злобной и неуступчивой. Кончилось все тем, что она дала волю рукам и избила адмирала до крови. Другой на его месте приказал бы посадить несносную в вонючую яму и не давать благовоний, а этот влюбился еще больше, позволив делать Лейле в своем дворце все, что она только пожелает…

XXIV

Граф Орлов-младший и Петр Громов прибыли на Минорку в отвратительном расположении духа, особенно это касалось Федора. Во-первых, попали они в шторм и их изрядно помотало по волнам, а во-вторых, оба невыносимо страдали от «сухого закона» на английской бригантине. Потому-то граф Федор и не церемонился с адмиралом Спиридовым, передавая ему пакет, запечатанный сургучом.

— Читай, что тебе братик мой велит, — сказал он, оглядывая каюту Спиридова в поисках какого-нибудь вина. — Отныне главнокомандующим всей экспедицией становится он, Алексей Орлов, а я… тоже покомандую!..

Все, о чем говорил Орлов-младший, подтвердилось на гербовой бумаге за подписью графа Алексея Орлова. Это стало вторым сокрушительным ударом для адмирала Григория Андреевича Спиридова, поскольку перед этим он потерял сына, скончавшегося в корабельном лазарете от какой-то неизвестной инфекции. Теперь же Спиридов лишился всего, чем жил многие месяцы труднейшего морского перехода, оставшись без флота и это было обиднее всего. Но Спиридов даже бровью не повел, не показал, что до глубины души уязвлен поведением графа Орлова, поскольку не привык пасовать под ударами судьбы.

А граф Федор достал еще два засургученых пакета и бросил их на стол перед адмиралом, сказав:

— Братик приказывает отныне на страх врагам переименовать все фрегаты в линейные корабли, а всякую мелочь, типа пакет-ботов и пинков, именовать фрегатами. От одного переименования этого силы флота сразу значительно увеличиваются и турки, узнав о том, наложат в шальвары со страху… А еще приказано вам с якоря сниматься и держать курс на Морею, в порт Виттуло. Там будет временная стоянка, под самым носом у турок, пускай рвут на себе волосы…

— О, господи! — тяжело вздохнул Спиридов.

— Что вы сказали? — подскочил Федор на месте, как ужаленный.

— Я молюсь Богу за успешный переход от Минорки до Мореи, — нашелся адмирал, никогда еще не получавший таких глупых приказов. — А вы что подумали?

— Нет, ничего. У вас, адмирал, случаем выпить не найдется?..

— Почему же нет? Извольте, — Спиридов, вытащив из-под стола кувшинчик с узким горлом, налил в стакан какой-то бурды темного цвета.

Обрадованный Федор даже принюхиваться не стал, а залпом выпил то, чем угостил его Спиридова.

— Что?.. Что это было?! — возмутился он, выкатив глаза. — Гадость какая!

— Это клюквенный квас, — спокойно пояснил адмирал без тени улыбки на лице.

— Фу-у… — выдохнул Орлов-младший. — Ядреный квас у вас…

Пока корабли, подняв якоря, на всех парусах спешили к Мореи, граф Федор никак не мог успокоиться, рассказывая офицерам в кают-компании о том, как намучился на британской бригантине.

— Шторм кругом. Волны такие, что мать моя! Ажно дух вон! А тут еще пала с неба молния и вспыхнула та бригантина, как божья свечка. И что же делают эти британские придурки? Начинают заливать пожар самым настоящим пивом! Я попробывал… Точно! Пивом. А говорили, что выпить у них нет. Я ели дотерпел до Минорки… А здесь Спиридов угостил меня квасом… Что за дела? Не узнаю гостеприимства русского? Где водка, вино, ром, наконец?.. Но британцы каковы? Пиво в огонь!

— Чему удивляетесь, граф? — пожав плечами, ответил один из флотских штаб-офицеров, угощавших Федора вином из своего личного запаса. — Адмирал Спиридов не пьет.

— Что, совсем? — подивился Федор.

— Совсем. А что касается пива, то принято так и на нашем флоте. И мы заливаем пожар пивом, если возникает он от молнии небесной. Да и чего жалеть пиво-то? Ведро этого напитка в Англии стоит всего тринадцать копеек, если на наши деньги пересчитать.

— Бардак, — недовольно помотал головой Орлов-младший на это признание. — Отпишу братику в Ливорно, он эти ваши порядки искоренит…

Когда корабли входили в акваторию порта Виттуло со стен монастыря-крепости Успения Пресвятой Богородицы загрохотали пушки, салютуя российскому флоту, а затем ударили колокола, славя православных моряков, прошедших сквозь штормы, болезни и саму смерть для оказания помощи единоверцам.

— Симандры бьют, — благостно произнес усатый боцман, стоявший на палубе флагманского корабля рядом с графом Федором.

— Кого бьют? — не уразумел граф. — Что ты такое бормочешь?

— Симандры — это по-гречески, ваше высоко превосходительство, а по нашему значит — колокола, — пояснил боцман, осеняя себя размашистым крестным знамением.

— Так бы сразу и сказал, — проворчал граф, отходя в сторонку, — а то наберутся всякой иностранщины в чужих кабаках, а потом щеголяют перед деревенскими дурами большим своим разумением…

Ночь российская эскадра провела на рейде.

Петр Громов собирался лечь спать, когда к нему в каюту пожаловал взволнованный граф Федор.

— Ты слышал, что творится? — начал он с места в карьер. — Спиридов вместо того, чтобы угомониться и дождаться прибытия Алехана, все еще мнит себя большим начальником. Я подслушал, как он наставлял наших старых знакомцев — греческих корсаров…

— И о чем они говорили? — позевывая, спросил Громов.

— Чтобы они разведку вели на своих судах, искали корабли турецкие и сообщали об их местоположении лично ему… Ты понял? «Лично»! Ни мне, ни тебе, а Спиридову…

— Ну и чего зря переживать? Пускай себе командует, на то он и адмирал.

— Нет, я этого так не оставлю! Все братику отпишу, как есть. Развели тут, понимаешь ли, бардак. Пивом пожары тушат… Нет, братик тут быстро порядок наведет…

Утром, едва только солнце осветило портовые сооружения, все флотские штаб— и обер-офицеры во главе со Спиридовым съехали на берег.

На берегу уже толпился народ, впереди стоял местный митрополит Анфим Паронаксинский с золотым крестом на груди.

— А чего это владыка босой? — удивился Федор Орлов, исхлопотавший себе место в адмиральской шлюпке.

— Святой человек, — ответил, перекрестясь, один из гребцов.

Рядом с владыкой стоял невысокий человек с седой бородой, в котором Орлов-младший сразу признал греческого капитана Мавромихайлаки, его он видел в Ливорно. Этот грек являлся доверенным лицом Орлова-старшего, представляя его интересы в Морее.

Торжественный молебен завершился освящением знамен греческих повстанческих отрядов. И только после этого Спиридов огласил обращение Екатерины Второй к народам, томящимся под игом турецким:

— «…Крайнего сожаления достойно состояние, древностию и благочестием знаменитых… народов, в каком они ныне находятся под игом Порты оттоманской… Трудно поверить, чтоб из православных христиан… в турецком подданстве живущих, нашлись такие, которые не чувствовали бы всей цены и важности преподающихся им способов к возведению своего отечества на прежнюю степень достоинства и к избавлению своих единоверцев, горестию и бедствиями изнуренных…

Наше удовольствие будет величайшее видеть христианские области, из поносного порабощения избавляемые, и народы… вступающие в следы своих предков, к чему мы и впредь все средства подавать не отречемся, дозволя им наше покровительство и милость, для сохранения всех тех выгодностей, которые они своим храбрым подвигом… с вероломным неприятелем одержат».

Затем из солдат-кексгольмцев, прибывших на российских кораблях, и повстанцев были сформированы два легиона: Восточный и Западный. Командовать ими были назначены, соответственно, капитан Кексгольмского полка Григорий Барков и майор князь Петр Долгорукий, родственник хорошо известного в тогдашней России генерал-майора Юрия Долгорукого. А общее руководство легионами самолично возложил на себя граф Федор, заявив во всеуслышание:

— Мой братик в чине генерал-поручика кавалерии обретается, а командует всем флотом в этих морях. Так что же, я с какой-то там инфантерией не совладаю? Нам, «морским гусарам», все по плечу. Верно говорю, Петруша? Верно! Все слушайтесь Громова! Он — настоящий гусар, без фальши. И потому будет выполнять особое мое задание…

На все эти слова очень разобиделся князь Долгорукий, прибежавший жаловаться на самоуправство молодого графа к адмиралу Спиридову.

— Долгоруковы даже при Рюриковичах ближе к царям сидели в думе боярской, чем Романовы. Про Орловых же тогда никто и слыхом не слыхивал. Кто он такой, Федор?..

— Не я над тобой Федора Орлова возвысил, — грозно ответствовал адмирал Спиридов. — Служи честно. Не Орловым служишь, а отечеству и императрице. Придется Орлову-старшему о твоем недовольстве докладывать…

— А вот этого делать совсем не обязательно, — пошел на попятную князь Долгорукий. — У графа Алехана теперь руки длинные. Он мне за своего «братика» голову оторвет…

— То-то и оно! — вздохнул адмирал с сожалением. — Ничего не поделаешь, будем на Бога уповать, Его властию все устрояется и на земле, и на море…

Адмирал Спиридонов вышел на палубу. Разговор с князем Долгоруким не опечалил его. Для себя он твердо решил, не возноситься в сатанинской гордыне, а подчиняться и смиряться перед благой и святой Божией волей. «Какая разница, кто назовет себя самым главным в предстоящих битвах, — думал он в этот предзакатный час, вглядываясь в волнующуюся морскую даль. — Главное выстоять и победить грозного врага Отечества. Это нужно для России. А раз так, то повоюем еще, хоть бы и на вторых ролях…»

И на это его смиренномудрое решение приоткрыл Господь Бог пред очами любящего Его некую тайну будущего. Адмирал увидел перед собой в некой призрачной дымке величественную картину разворачивающейся морской баталии между двумя флотами. И были дым и пламя от выстрелов тысяч орудий, но не было слышно грохота и канонады, не было запаха гари. А над всем этим, будто чудное знамение колыхалось огромное полотнище Андреевского флага, перед которым всего на миг возникло и исчезло только одно слово «ЧЕСМА»…

Наследство фельдмаршала

Вместо пролога

«…У Елизаветы было два плана, чтобы взойти на российский престол. Первый заключался в том, чтобы достигнуть его с помощью Швеции, которой за такую помощь были поданы большие надежды, интерпретируемые шведами в том смысле, будто Елизавета после восшествия на престол хотела отдать Швеции все завоевания ее отца, Петра Великого, но принцесса понимала это совсем не так.

Другой ее план состоял в том, чтобы привлечь на свою сторону гвардию раздачей крупной суммы денег в день крещения и водосвятия 6 января 1742 года, день, когда по обыкновению, собиралась гвардия Санкт-Петербурга. Эти проекты были известны французскому посланнику господину де ла Шетарди, снабдившему принцессу значительными суммами.

Но когда правительнице Анне было сообщено об этом заговоре письмом, переданным ей 20 ноября 1741 года, где ей советовали присматривать за принцессой Елизаветой и арестовать Лестока, и когда в день приема 23 ноября правительница имела неосторожность поделиться этими уведомлениями с принцессой Елизаветой, Лесток стал убеждать принцессу не откладывать более исполнение своего плана, чтобы оградить личную свободу и жизнь своих верных слуг.

Приказ, изданный в то время, по которому большая часть гвардии должна была быть готова выступить в Финляндию, явился благоприятной оказией для выполнения этого проекта. По правде говоря, Лесток не мог привлечь на сторону принцессы ни одного офицера, но многие солдаты гвардейского Преображенского полка были на ее стороне, и у Лестока было несколько шпионов, информировавших его обо всем, что происходило при дворе. Он убедил принцессу осуществить свой план в ночь с 24 на 25 ноября.

В одиннадцать часов вечера он пошел к маркизу де ла Шетарди, чтобы получить у него деньги, но не открыл ему своих истинных намерений. Через своих шпионов Лесток узнал в полночь, что во дворце все тихо и спокойно и что там находится только обычный караул.

Принцессе не хватало мужества, и Лестоку стоило немалых трудов вдохновить ее. Наконец она воодушевилась и, совершив горячую молитву и принеся обеты перед образом Святой Девы и надев, по настоянию Лестока, орден Св. Екатерины, села в сани, на запятки которых встали Воронцов и Лесток. Уже бывшие на ее стороне солдаты были посланы в канцелярию Преображенского полка, чтобы склонить там караул на сторону принцессы и объявить им о ее прибытии.

Когда она приехала, все солдаты принесли ей присягу на верность и затем в количестве двухсот-трехсот человек проводили в императорский дворец. Когда Елизавета была недалеко от дворца, Лесток отделил три отряда по двадцать пять человек, чтобы схватить господина фельдмаршала графа Миниха, графа Остермана и вице-канцлера Головкина.

С другими солдатами принцесса отправилась прямо во дворец. Во дворце Лесток распределил гвардейцев так, чтобы занять все входы, в чем караул ему не воспрепятствовал. Принцесса Елизавета отправилась на дворцовую караульню, где гвардейцы на коленях принесли ей клятву на верность, при этом господа Воронцов и Лесток оставались при ней.

Тридцать гренадер получили приказ проникнуть в покои, где правительница спала в одной постели со своим мужем. Оба были схвачены и перевезены во дворец принцессы Елизаветы, где было собрано все семейство новой правительницы, перед которым выстроились полки гвардии, чтобы принести присягу.

Незадолго до этого Лесток в сопровождении нескольких солдат отправился к принцу Гессен-Гамбургскому, ничего не знавшему о случившемся, и к фельдмаршалу графу Ласси, которому не доверяли, чтобы известить их об этом перевороте.

Несколько дней спустя вся герцогская Брауншвейгская фамилия вместе с фрейлиной Юлией Менгден была перевезена в Ригу, где провела полтора года в крепости, а оттуда в крепость Динамюнде, где также оставалась полтора года. Оттуда они были перевезены в Холмогоры, где находились все вместе до смерти принцессы Анны, после чего принц Иван был переведен в Шлиссельбург, где в марте 1762 года его увидел и говорил с ним император Петр Третий. Императрица Елизавета виделась и разговаривала с принцем Иваном несколько ранее в Петербурге в доме графа Шувалова».

(Из уточняющих подстрочных примечаний к рукописи «Ebauche pour donner une idee de la forme du gouvernement de l΄empire de Russie», изданной в 1774 году в Копенгагене. «Бурхард Христофор Миних. Очерк, дающий представление об образе правления Российской империи». На страницах книги даны подстрочные примечания уточняющего характера, сделанные неизвестным, скрывшимся под инициалами «М.Б.» Возможно, это редактор и издатель книги. Перевод с французского осуществлен кандидатом филологических наук Е.Ю. Бок в 1991 году для книги «Безвременье и временщики. Воспоминания об «эпохе дворцовых переворотов» (1720 — 1760-е годы)», вышедшей в Ленинградском отделении издательства «Художественная литература».)

Глава первая. «Слишком много графинь Головиных…»

Личный лейб-медик императрицы Елизаветы Петровны Лесток в то достославное весеннее утро 1746 года находился в превосходном расположении духа. Совсем недавно он плотно позавтракал, потом ему сообщили, что царственная пациентка очнулась от сна и ждет не дождется его в спальне на втором этаже, чтобы видеть его и говорить с ним. «Самое время посоветовать матушке-императрице, как зовут-величают ее гвардейцы-преображенцы, порадеть моей доброй знакомой Ингрид, которая после смерти своего мужа графа Головина должна стать владелицей огромного имущества на территории этой бесконечной заснеженной России. А тогда уж она и обо мне не забудет…»

Разговор в царственной опочивальне на этот раз касался причин, порождавших изжогу у императрицы, ну и, конечно, излюбленной ее темы — бессонницы. Спала Елизавета Петровна действительно очень мало, каких-нибудь два-три часа, засыпая в шесть часов утра. При этом она каждую ночь меняла спальни, приказывая перенести свою кровать из одного помещения в другое, опасаясь дворцового переворота, каковой пять лет тому назад совершила сама, устранив со своего пути к российскому трону регентшу Анну Леопольдовну.

— Ваша бессонница порождена беспокойными мыслями, а также воспоминаниями. Старайтесь больше занимать себя приятными делами и мыслями о них, — посоветовал императрице доверенный лейб-медик.

— Может, пригласить графа Алексея Григорьевича Разумовского? — вслух подумала императрица. — Вместе споем, а потом обсудим с моим милым камердинером приобретение новых нарядов для моего гардероба. У меня пятнадцать тысяч платьев, но мне совершенно нечего сегодня надеть!.. Ты же знаешь, дорогой друг, я больше одного раза платья не надеваю.

«Хорош камердинер! — усмехнулся про себя Лесток. — Камердинером Алеша Розум был еще в тридцатых годах, а нынче он всемогущий фаворит императрицы Елизаветы. Но надо отдать ему должное — он терпеть не может дворцовых интриг и потому предпочитает наведываться в Зимний только, когда его позовут».

— Да, ваше величество! Думайте о приятном, — повторил лейб-медик, отвесив низкий поклон своей царственной пациентке. — А днем обязательно примите мою микстуру — это настойка из целебных трав, собранных лично мною с Аптекарского огорода, учрежденного еще вашим драгоценным батюшкой. Сия микстура весьма пользительна для успокоения и отрешения от всяческих забот прошлого и настоящего.

— Ну, ты и наговорил! И все же, пожалуй, я в очередной раз доверюсь твоим советам, как сделала это пять лет назад…

«Да, пять лет назад я дал дочери Петра очень ценный совет! — величаясь, самодовольно подумал про себя Лесток. — Я уговорил ее совершить дворцовый переворот, ни больше ни меньше. Французский поверенный граф де ла Шетарди пообещал за это озолотить меня, но что-то до сих пор золота от него в мой карман не перепало… Определенно, пора походатайствовать перед императрицей за новоявленную графиню Головину из… Швеции! Она-то не такая скупердяйка, как этот несносный Шетарди!»

Лесток снова поклонился и сделал вид, что собирается удалиться, но у самых дверей как бы невзначай произнес:

— Ваше величество, позвольте замолвить слово за безутешную вдову с двумя дочерьми, прибывшую из Стокгольма в Санкт-Петербург…

— Что еще за вдова? — позевывая, спросила Елизавета Петровна.

— О, это весьма уважаемая графиня Головина, вдова адмирала Николая Федоровича Головина, скончавшегося прошлой осенью в Гамбурге…

— Головин… — задумчиво произнесла императрица, разглаживая морщинки на лбу. — Это не сын ли генерал-фельдмаршала Федора Алексеевича Головина?

— Да, ваше величество! Младший сын.

— Отчего он умер?

— От кровохарканья. Извольте заметить, болезнь сия мало изучена и очень опасна…

— И чего же добивается твоя протеже?

— Так себе, совсем немногого. Она желала бы вступить в права на наследство семейства Головиных, движимое и недвижимое.

— Только-то и всего? — пожевала губами Елизавета, будто пробуя слова Лестока на вкус. — Ну и пускай себе вступает… Хотя постой-ка, друг мой! Как мне помнится, у этого самого Николая Федоровича уже была жена — графиня Анна Федоровна — и дочь, которую зовут… Запамятовала… Вспомнила! Катенька. Такая милая девочка…

— Не совсем так, ваше величество, — осторожно заметил Лесток. — Даже совсем не так. У адмирала Николая Федоровича Головина, извольте заметить, была жена Анна, но она умерла родами, а со шведкой Ингрид адмирал сочетался вторым браком уже по католическому обряду, от которого было прижито двое детей, а именно две девочки, и потому…

— Ты меня окончательно запутал! — замахала руками императрица так, будто отгоняла от себя назойливых мух. — Начнем сызнова! Генерал-фельдмаршал Головин был почитаем моим отцом, и я не хочу быть неблагодарной к его потомкам. Значит, Николай — это младший сын Федора Алексеевича, но у него же были еще сыновья. Я точно помню! Кажется, граф Иван Федорович и граф Александр Федорович…

— Последние давно умерли, — сделав скорбную мину, покачал головой Лесток.

— Так, хорошо! Этих похоронили. А Катенька?.. Милая такая девочка… Да! Она же принцесса Голштейн-Бекская! Это вам не просто так! Она является правнучкой генерал-фельдмаршала Федора Алексеевича Головина, поскольку рождена в браке от принца Петра Голштейн-Бекского и дочери адмирала Николая Федоровича Головина Натальи Николаевны. А кто же тогда был матерью самой Натальи Николаевны? Анна Федоровна! И эта самая Анна Федоровна, стало быть, и является законной вдовой адмирала…

— Но она же умерла родами! — вставил лейб-медик.

— Опять ты меня сбиваешь! Ох, что-то я совсем запуталась в этих династических союзах… Короче! Принцесса Екатерина, милая девочка, и является законной наследницей всех богатств наипервейшего фельдмаршала у моего батюшки. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь. Но я обещаю, разобраться во всех этих хитросплетениях! И скорее всего твоя просьба в отношении графини Ингрид Головиной, милый друг, будет исполнена… Но Боже мой, что-то уж очень много графинь Головиных развелось!.. И все хотят заполучить наследство бедного покойного фельдмаршала!

Выйдя из опочивальни императрицы, лейб-медик бодро зашагал в свои апартаменты, собираясь приступить к изготовлению новых микстур. На широкой дворцовой лестнице он нос к носу столкнулся с канцлером, действительным тайным советником Алексеем Бестужевым-Рюминым, который поднимался к императрице для утреннего доклада.

— Хотите услышать презабавный анекдот, по-вашему — байку? — спросил Лесток Алексея Петровича, радостно потирая руки. — Ну, извольте! Гренадерский поручик на праздник дает рубль денщику и говорит: «Иди, гренадер, найди себе девку поздоровее!» Утром поручик видит своего денщика с синяком под глазом и спрашивает: «Ну как, гренадер, девку себе нашел здоровую?» «Нашел, — отвечает денщик. — Такая здоровая, что я насилу рупь обратно у нее отобрал…» Хря-хря-хря! — залился «хрюком» Лесток. — Такая смешная русская байка…

Бестужев-Рюмин, сдержанно улыбнувшись, проговорил:

— А вы, мсье, как я погляжу, хорошо по-русски изъясняться научились. Даже байку от анекдота можете отличить… А ведь ваши французы русских анекдотов никогда не понимали.

«Зато англичане, австрийцы да саксонцы, к которым ты изрядно благоволишь, слишком уж хорошо знают, что им надо заполучить от России», — подумал Лесток, продолжив свой путь.

— …Говорят, что графиня Головина у нас объявилась? — прямо спросила императрица у канцлера Бестужева-Рюмина, когда тот закончил свой доклад о важных государственных делах. — Слишком много понаехало к нам всяких-разных заморских графинь. Теперь вот эта шведка по имени Ингрид!.. Она хочет прибрать к рукам одно из самых богатых наследств, оставшихся от семейства генерал-фельдмаршала Головина. Ты уж, Алексей Петрович, разберись, что к чему, и мне доложи. А то ведь таким манером, не ровен час, и все русские богатства иноплеменники растащат. Разберись!

— Разберусь, ваше величество. Всенепременно разберусь, — пообещал канцлер, пятясь на полусогнутых к выходу.

Глава вторая. Встреча с палачом

Канцлеру Бестужеву-Рюмину лучше всего думалось о делах государственных, когда он стоял у окна своего кабинета и смотрел на холодные воды Невы, свободно текущие вдаль. Эта привычка — смотреть в окно и думать — укоренилась в нем еще с 1740 года. Тогда Алексей Петрович чуть было не покинул этот бренный мир, будучи приговоренным к смертной казни «чрез удавление за шею». И все из-за его преданного служения всемогущему любимцу Ее Императорского Величества Анны Иоанновны герцогу Бирону. Саму императрицу Бестужев-Рюмин, обучавшийся в Копенгагене и Берлине, а потом служивший на дипломатическом поприще сначала в Голландии и Англии, а затем в Дании и Гамбурге, почитал безмерно, зная ее «вклад в искусства российские». При Анне Иоанновне в России появилась первая опера, поставленная итальянцами, первая балетная школа француза Жана-Батиста Ланде. А еще Анна Иоанновна страсть как любила устраивать свадьбы для верноподданных, и потому среди ближайшего окружения ее за глаза называли «всероссийской свахой». Видимо, воспоминания о собственной неудаче в семейной жизни породили у императрицы острое желание осчастливливать других.

«Все хорошее, к сожалению, быстро проходит, — думал Бестужев-Рюмин. — Вот и эпоха Анны Иоанновны канула в вечность. А ведь незадолго до собственной смерти императрица подписала завещание в пользу внучатого племянника, который только-только народился на свет. Звали его Иоанн Антонович. Регентом же вплоть до его совершеннолетия назначила герцога Бирона. Скончалась Анна Иоанновна от почечных колик…

Поговаривали, что холодной осенью 1740-го во дворце появился призрак императрицы. Анна Иоанновна, разбуженная перепуганной насмерть фрейлиной Шумской, вышла из опочивальни, чтобы самой посмотреть “на всякие там глупости этой придворной дурехи” и… увидела саму себя. “Это моя смерть”, — произнесла она тогда, страшно побледнев.

Бирон же не отходил от постели умиравшей императрицы до самого ее последнего вздоха, стоя на коленях и обливаясь непритворными слезами.

— Не бойся, — произнесла умиравшая герцогу, и это были ее последние слова…»

Из Гамбурга Бестужева-Рюмина вызвал герцог Бирон в Санкт-Петербург, назначив его на высокую должность в кабинет министров, созданный еще в ноябре 1731 года. Алексей Петрович, считавший это назначение за великое благодеяние, поддержал Бирона, когда над головой всемогущего регента стали сгущаться тучи. За что и был приговорен к смертной казни и отправлен в Шлиссельбургскую крепость для исполнения приговора…

Воспоминания канцлера были прерваны появлением у парадного подъезда сената, учрежденного новой императрицей взамен кабинета министров по образу и подобию государственного управления, существовавшего при Петре Великом, богатого экипажа, из которого сначала бодро выскочил какой-то дворянчик, чей наряд скрывал длиннополый черный плащ, а затем появилась пышно, но безвкусно одетая дама. Они о чем-то переговорили между собой, и дама направилась в здание сената, а дворянин в черном плаще, заложив руки за спину, принялся неторопливо прогуливаться вокруг кареты.

«Кто это?.. Да неужто?! — по этой походке и манере держаться Бестужев-Рюмин сразу признал в этом “дворянчике” своего собственного палача. Да, палача! — Это он, он! Сомнений нет. Точно так же он семенил, заложив руки за спину, по моей камере, когда снимал мерку для гробовщика. И делал он все это с таким нескрываемым удовольствием, будто испытывал чувство оргазма. Проклятый садист! А мне так хотелось поглядеть в лицо тому, кто через день-два затянет мертвую петлю на моей шее. Но я не мог этого сделать, потому что лицо палача было закрыто черной маской…

И все же мне удалось увидеть палача без маски! Это произошло часа через два после его ухода, когда я смотрел из зарешеченного оконца камеры во двор, где весело трудились плотники, возводившие виселицу. Палач подошел к ним, дал какие-то указания, а затем засеменил прочь, медленно стягивая маску с лица. Потом он обернулся, глянул в сторону моего оконца и заржал. Именно заржал, а не засмеялся! Подобного дьявольского смеха мне не забыть никогда…»

— Ваше сиятельство! Прибыла графиня Головина на аудиенцию, — услышал канцлер за своей спиной голос секретаря. — Ей назначено…

— Проси, — утерев холодный пот со лба, произнес Бестужев-Рюмин и, отвернувшись от окна, пошел навстречу очередной просительнице.

Особой красотой лицо «графини Головиной» отмечено не было: типичная шведка с холодным взглядом мутных серых глазок, с намертво примороженной к губам улыбкой, которую можно было бы расценить и как подобострастную, и как презрительную.

— Мое дело не отнимет у вас, ваше сиятельство, много времени, — произнесла дама, слегка картавя на довольно сносном, впрочем, русском языке. — Дело пустяк… пустячное… пустяковое… — запуталась она в определениях, но тут же продолжила: — Я хотела бы, всего-навсего, вступить в законные наследственные права на движимое и недвижимое имущество в Российской империи, завещанное мне и моим дочкам усопшим мужем графом Николаем Федоровичем Головиным — адмиралом флота российского. Письменное прошение и все необходимые документы я передала чиновникам, но они направили меня к вашему сиятельству, сказав, что без вашего на то дозволения не могут решить этого вопроса…

— Вашему делу будет дан законный ход, не сомневайтесь, — рассеянно пообещал канцлер. Заметив, что дама собирается уйти, поинтересовался: — Вы одна прибыли в Россию?

— Нет, как можно! Меня сопровождает ближайший друг моего мужа-покойника. Вы же понимаете, что бедной вдове в наши тревожные времена нельзя отправляться в дальний путь одной… Малолетних дочерей же я с собой везти не рискнула и оставила их на попечении служанки.

— Имя, звание вашего провожатого назовите, — быстро потребовал Алексей Петрович.

— Господин Губельт Аристарх Иоганнович, отставной майор артиллерии на русской службе, — ответила графиня, сделав книксен.

— Вы свободны. Все документы получите через некоторое время в надлежащем порядке. А пока знакомьтесь с нашей северной столицей, побывайте в первопрестольной, осмотрите свои будущие владения, каковые простираются, как я понимаю, во многих наших губерниях. У покойного адмирала Николая Федоровича — сына нашего прославленного генерал-фельдмаршала Головина — было весьма значительное состояние. И оно вскоре перейдет в ваши руки, — произнес канцлер, добавив в конце всего одно слово: — Возможно…

Сразу после ухода просительницы, канцлер распорядился установить наблюдение за новоявленной графиней Головиной и особенно следить за ее кавалером, но последний будто в воду канул, словно и не было его никогда среди живых. Так, по крайней мере, доложил слуга, следивший за Головиной.

— Графиня остановилась в доме у семейства Свенсонов, своих одноплеменников, — сказал он. — Никаких следов ее кавалера найти не удалось. В последний раз его видели гвардейцы у здания сената, а потом… Это какой-то дьявол, а не человек! Никаких следов после себя не оставил…

— Раз в этом замешана нечистая сила, то срочно найди и доставь ко мне барона Штальберга, — распорядился канцлер, почувствовавший, что дело с наследством фельдмаршала принимает опасный оборот. Про себя он подумал: «Для Экзорциста нашлась серьезная работа!».

Глава третья. Дело для Экзорциста

Двое подозрительных оборванцев, укрывшихся от чужих взоров за толстым — в два обхвата — стволом столетнего дуба, росшего у дома-развалюшки с вывеской «У Антипа», вели между собой неспешную беседу.

— Где же этот чертов моряк с английской бригантины? Федька Нож уверял, что он квартирует именно в этом кабаке, который содержит Антип Старов… — нетерпеливо проговорил худой длинноногий тип с черной повязкой на левом глазу.

— Федька клялся и божился, что видел у этого тухлого леща с английской посудины кучу золотых монет, — сказал второй коротышка, к левой руке которого словно прирос черенок ножа с лезвием устрашающих размеров. — Только сдается мне, что Федька навел нас на этого английского морского бродягу совсем не из-за его звонкой наличности…

— А из-за чего же тогда? — недоуменно воззрился на своего напарника длинный оборванец.

— Ты видел человека в черном плаще, заглянувшего в наш портовый кабак ближе к вечеру? Он и указал Федьке на этого англичанина, который наливался брагой с еще одним собутыльником — в простой мужицкой одежде. Я собственными ушами слышал, как этот Черный плащ велел нашему Ножу прикончить выпивоху как последнюю собаку.

— Иди ты! — не поверил одноглазый.

— Зуб даю! — поклялся коротышка. — Ну, может, и не этого… Я что, всех их помнить обязан?..

— Вот это да! Видать, важная птица этот самый Черный плащ, раз его послушался наш атаман Нож, одно прозвище которого наводит страх на весь Питер и окрестности. А я думал…

— Заткнись! — прошипел коротышка. — Англичанин на подходе… Отвлеки его, а я, как всегда, хвачу его сзади дубиной по башке!

— Все будет в лучшем виде, Хрыч, я его «приголублю», — ответил одноглазый, выходя из укрытия и загораживая дорогу невысокому человеку в форме английского военного моряка, нетвердой походкой направлявшемуся в очередной кабак за территорией порта.

— Что тебе надо, пиратская морда? — по-английски спросил моряк у одноглазого, неожиданно возникшего у него на пути. — Ты хочешь промочить глотку вместе со старым морским волком Джонатаном? Пойдем со мной, пиратская морда! Я сегодня добрый и угощаю каждого негодяя в этом порту…

Больше он ничего сказать не успел, потому что коротышка Хрыч, подкравшийся сзади, сокрушил твердый английский череп ударом дубины.

— Готов? Готов! — радостно потер руки одноглазый, прежде чем начать обшаривать одежду на теле убитого. — После твоего славного удара, Хрыч, еще никто не выживал. Ну, где там наше золотишко?..

И оба громилы стали нетерпеливо обыскивать англичанина.

— Господа висельники, советую вам покаяться в ваших многих грехах перед смертью, — услышали они у себя над головой некий глас, и от неожиданности чуть было не лишились дара речи.

В следующий момент, отскочив от убитого как от зачумленного, громилы схватились за свое оружие: одноглазый за топор, который держал за поясом, а коротышка — за нож, больше напоминавший тесак для разделки мясных туш на скотобойне. Перед собой они разглядели того самого «мужика» в деревенском зипуне, которого видели вместе с англичанином в портовом кабаке у Федьки Ножа.

— Это ты, деревенский пень, решил нас напугать? — захохотал одноглазый верзила, демонстративно пробуя лезвие топора на остроту.

— Постой, Дрына, — задумчиво произнес коротышка Хрыч. — Сдается мне, что Федька Нож велел нам «приголубить» именно этого мужика, а совсем не того, кого мы уже «приголубили»… Но откуда у него, сиволапого деревенщины, английское золото?.. Хотя какая, к черту, разница, откуда, кого и сколько надо «приголубить»? Давай разделаемся и с этим сиволапым. Дрына, заходи справа!

«Мужик» стоял не шевелясь и в его руках не было никакого оружия, что обоих громил только раззадорило. Одновременно они кинулись на «легкую добычу», как изголодавшиеся волки и прежде, чем умереть, очень удивились, когда «мужика», которого они были готовы разорвать в клочья, на месте не оказалось. Но их оружие само нашло для себя жертвы. Дрына со всех сил рубанул топором по шее коротышку, а Хрыч, в свою очередь, проткнул Дрыну тесаком с заостренным концом…

— Видит Бог, я не повинен в смерти этих заблудших козлищ, неведомо как затесавшихся в стадо верных овец Христовых, — только и прошептал «мужик», покаянно подняв глаза к небу. Затем он направился к кабаку и скрылся за его скрипучей дверью, не заметив, что английский матрос к тому времени уже оклемался, поднялся на ноги и, недоуменно почесав в затылке, вразвалочку отправился в порт…

«У Антипа» «мужика» встретил сам хозяин Антип Старов и раскланялся перед ним, как перед очень важным вельможей.

— Василий Васильевич, рад вас снова видеть в добром здравии. Ваша комната ждет вас и ваша карета готова. Только прикажите, и она будет ждать вас у входа, — угодливо проговорил Антип — толстый, как боров, мужчина с лысой, как пушечное ядро, головой.

— Сначала приберись немного, — не приказал, а посоветовал «Василий Васильевич», или Экзорцист, как гораздо чаще называл его канцлер, так же будем называть для большей простоты и мы. — Вечно у тебя во дворе мертвяки смердят… Вот и сейчас сразу трое валяются, да еще на самом видном месте!..

— Не извольте беспокоиться, — засуетился хозяин кабака. — Все будет чисто и благолепно. Эй, Ванька! Эй, Семка! Чтобы к выходу господина Бодунова во дворе все было прибрано! Все чин чинарем, не извольте беспокоиться…

Последние слова Антипом Старовым были сказаны в пустоту, поскольку человек в простой мужицкой одежде уже скрылся за дверью «самого роскошного номера» кабака, служившего заодно и в качестве постоялого двора, названного именем его хозяина.

Пока «Василий Васильевич Бодунов», он же Экзорцист, переодевался в роскошные дворянские одежды, пока ехал в собственной карете с баронским гербом, принадлежавшим древнему саксонскому роду Штальбергов, он беспрестанно перебирал в памяти самые важные события своей жизни: собственное рождение в неказистого вида офицерском возке где-то под Нарвой перед самым сражением русских со шведами, в котором участвовал и был убит его отец, барон Иоганн-Себастьян Штальберг — поручик лейб-гвардии Преображенского полка; жизнь с матушкой Анастасией Ивановной в селе Кручинино, что на Орловщине — вотчине барона Штальберга, дарованной отцу самим великим императором Петром Первым за ратные заслуги; запись в гвардию в младенческом возрасте; службу в Преображенском полку и выход в отставку в звании гвардии подпоручика; постриг в монастыре святого Саввы Сторожевского, что расположен рядом со старинным русским городком Звенигород… И на этом, как казалось монастырскому послушнику Сергию, плотская жизнь его закончилась, он был мертв для грешного мира, клокочущего мерзким адским пламенем нечистых страстей, за спасительными монастырскими стенами, но не тут-то было! Господь Бог даровал ему особые способности излечивать недуги духа и плоти у грешных людей, и иеродиакон Сергий, уже готовившийся принять хиротонию в сан иеромонаха, неожиданно получил благословение старцев на новое послушание вне стен монастыря.

— Ты будешь, брат мой, изгонять дьявола из страждущих, — сказал отец Пантелиймон, настоятель монастыря святого Саввы Сторожевского. — А потому, воин Христов, вооружись постом и молитвой, прими Крест Святой и иди с Божиим миром в грешный мир. Когда выполнишь сие послушание, тогда скажи: «То сделал Ты, Господи, а не я, Твой самый ничтожный из слуг!» Только после этого ты сможешь вернуться назад.

И иеродиакон Сергий отправился в свой последний, как он считал, земной путь как простой странник, каковых на Святой Руси было всегда множество. Он ходил по большим и малым селениям, целительствовал страждущих Божиим словом и лекарственными снадобьями, о которых узнал в монастыре. Там же он научился готовить их из лекарственных растений, что во множестве произрастали прямо под ногами на его нелегком «тесном пути в Царствие Небесное».

Так он ходил и лечил до тех пор, пока одна из его пациенток — богатая купчиха из Кронштадта по фамилии Зверева, из которой он изгонял блудного беса, — не скончалась прямо в своей собственной спальне…

Иеродиакон Сергий сам сдался полицейским властям, взяв всю вину в смерти купчихи на себя. Пока суд да дело, барона Штальберга, чьи чин и звание установили в ходе полицейского дознания, содержали в Шлиссельбургской крепости, где он и познакомился с другим заключенным — графом Бестужевым-Рюминым. Их поместили в одну камеру из-за нехватки мест для содержания заключенных. Оба произвели друг на друга большое впечатление своею неординарностью и непохожестью на прочих смертных.

Именно барон предсказал графу скорое освобождение из тюремных застенков. На что Алексей Петрович только горестно промолвил:

— Да, очень скоро я покину эти стены и отправлюсь на тот свет… Незадолго до вашего сюда водворения палач уже снял мерку с меня для гробовщика…

— Нет, на том свете вас пока еще не ждут, — ответил на это Экзорцист. — И опасаться палача вам не стоит. Вас ждет великое поприще еще на этом свете. Верьте в свое чудесное предназначение и никогда не забывайте благодарить Бога за все его милости.

На следующий день графу Бестужеву-Рюмину официально объявили о замене смертной казни на ссылку в деревенскую глушь…

Карета барона остановилась возле одного из самых богатых домов в центре Санкт-Петербурга. И когда Василий Бодунов, он же дьякон Сергий, он же барон Штальберг, он же Экзорцист, вошел в парадный вход своего собственного особняка, навстречу ему шагнул посланник в расшитой золотом ливрее.

— Я от графа Алексея Петровича, — тихо, вполголоса произнес посланник. — Он разыскивает вас. Вам необходимо отправиться к нему прямо теперь. Дело не терпит отлагательств.

Глава четвертая. Званый обед, или «Петровская ассамблея»

Экзорцист, сидевший в карете лицом к лицу с посланником всемогущего канцлера Бестужева-Рюмина, с благодарностью думал о всех благодеяниях этого великого человека, оказанных им ему лично. Ведь он, Алексей Петрович, вытащил его из Шлиссельбургской крепости, сумев доказать с помощью своих адвокатов, что жена купца первой гильдии Акинфия Северьяновича Зверева — Марфа Никитична — была вовсе не отравлена снадобьями иеродиакона Сергия, то есть его собственными, а умерла своею смертью при родах, а потому «иеродиакона Сергия следует немедленно оправдать и выпустить на свободу». Таков был оправдательный вердикт суда в отношении подозреваемого в убийстве иеродиакона. Больше того, граф вернул ему, ничтожному рабу Божиему, имя и звание его предков, а также создал все условия для быстрого вступления в наследственные права, завещанные ему, как оказалось, его родным дядей бароном Вольфгангом Штальбергом, недавно почившим в бозе.

Уже стало темнеть, когда карета остановилась у здания Сената, но выйти из нее ни посланник канцлера, ни Экзорцист не успели. К открытой дверце подбежал расторопный гвардейский офицер, сообщивший:

— Его светлость Алексей Петрович распорядились, чтобы господина барона незамедлительно доставили прямиком в его загородный дом. Мне же с десятью уланами надлежит сопроводить вас туда.

— Приказ господина канцлера будет неукоснительно исполнен, — покивал из кареты посланник и приказал кучеру править в сторону Петродворца.

Экзорцист прикрыл глаза, пытаясь успокоить хоровод мыслей, порожденных столь срочным канцлерским вызовом. «Зачем это я ему понадобился? — думал он, перебирая янтарные четки. — Неужели стряслось что-то ужасное и непоправимое? Не ожидают ли меня новые скорби и утраты, коим и так нет числа? Вот и конвой из улан приставлен ко мне… Уж не приказано ли им доставить меня в те самые казематы, из которых совсем недавно сподобил меня Господь выбраться. Что же это? Новые узы?.. Впрочем, стоит ли беспокоиться о всех этих ничтожных суетных делах житейских, в круговерти которых все мы обретаемся в этом грешном мире? За все скорби и напасти подобает неустанно благодарить Господа и всегда пребывать в благостном уповании на милость Его. А для того, чтобы успокоиться, подавить в себе все помыслы и страхи, самым лучшим врачевством для мятущейся человеческой души является приведение на ум замечательных слов из бессмертных писаний святых отцов: “Грехи наши, коими мы оскорбляем благость Божию, гораздо большие, нежели Божие наказание, какое бы оно ни было; всегда Бог, по великой Своей милости, менее наказывает, нежели мы заслужили”. Это изречение святого Тихона Задонского. А вот замечательное по своей глубине высказывание святого Филарета, митрополита Московского: “Как иногда телесный врач внедрившуюся в тело и заражающую его язву болезненно выжигает или отделяет железом, и причиняет искусственную боль, чтобы излечить болезнь, подобно сему Врач душ и телес употребляет оружие скорбей, чтобы исторгнуть корни и загладить следы греха, и огнем страдания выжигает заразу наклонности к греховным услаждениям”».

Карета с вооруженным конвоем тем временем прибыла к загородному дому Бестужева-Рюмина. Уже совсем стемнело, и кучеру пришлось высечь огонь и зажечь масляные светильники в фонарях, чтобы лучше видеть дорогу. Однако за воротами парка, во дворе длинного каменного строения о двух этажах с фонтанами и цветочными клумбами было столько света и царила такая праздничная суматоха, что настроение прибывших резко улучшилось.

Барона сразу по прибытии провели в кабинет канцлера, где и попросили немного подождать. Но ждать пришлось довольно долго, и Экзорцист от нечего делать принялся рассматривать парсуны — парадные портреты незнакомых ему царедворцев, в лицах которых он сразу обнаружил общие черты с самим Бестужевым-Рюминым.

— Эта парсуна писана с Петра Михайловича Бестужева — отца нашего доброго хозяина графа Алексея Петровича, — произнес чей-то глуховатый и чуть надтреснутый голос за спиной барона.

Экзорцист резко обернулся и стал удивленно разглядывать пожилого господина в старом офицерском мундире, принадлежавшем еще петровскому времени, и столь же старом черном парике, изрядно побитом молью. Казалось, что этот господин является только тенью, призраком, сошедшим со старинного портрета.

— Позвольте представиться: дворянин Павел Андреевич Арнаутов, отставной полковник, проживающий в своей вотчине — селе Порожки, что верстах в сорока отсюда.

— Барон Штальберг, — вежливо поклонился Экзорцист, добавив: — Простите, не слышал, как вы сюда вошли… Так вы говорите, что эта парсуна писана с отца нашего уважаемого канцлера?

— Совершенно верно, — подтвердил отставной полковник. — Я его хорошо знал. Еще в 1701 году Петр Первый разрешил Петру Михайловичу вместе с его ближайшими родичами писаться двойной фамилией, а именно Бестужевы-Рюмины. Вообще-то основателем этого славного дворянского рода считается Яков Гаврилович, получивший прозвище Рюма. Больше о нем ничего неизвестно. А сам Петр Михайлович с 1712 года состоял гофмейстером, а затем и обер-гофмейстером при вдовствующей герцогине Курляндской Анне Ивановне, будущей императрице, и фактически руководил всеми делами герцогства от имени России. Позже, в 1730 он стал нижегородским губернатором, но вскоре был отправлен в ссылку. И только в апреле 1742 года ее величество императрица Елизавета Петровна вернула его из небытия и именным указом возвела вместе с двумя сыновьями Михаилом и Алексеем в графское достоинство. Сам Петр Михайлович скончался три года назад. Достойный, доложу вам, был человек… А рядом висит портрет старшего брата нашего канцлера. Михаил Петрович получил образование за границей, как и сам Алексей Петрович. Сейчас он находится на важной дипломатической службе. Но, надо сказать, первый брак оказался для него неудачным. Он был женат на вдове графа Петра Ивановича Ягужинского — статс-даме графине Анне Гавриловне, дочери прошлого канцлера графа Головкина. Как вы знаете, Анна Гавриловна оказалась замешана в заговоре против нашей матушки-императрицы, была осуждена, бита кнутом и после урезания языка сослана в Сибирь… Что-то я разболтался… Это не к добру. Все, молчок. Как говорится, язык мой — враг мой…

В этот момент двери кабинета широко распахнулись, и в помещение шумно прошествовал канцлер Бестужев-Рюмин, обладавший весьма породистой внешностью: высоким лбом, буйным разлетом бровей, чуть искривленным вправо небольшим носом и широким тонкогубым ртом. Роста он был невысокого, движения имел быстрые, стремительные, походку — летящую.

— Ну что? Надеюсь, вы уже познакомились? — быстро спросил он. — Вот это славно! Вот это люблю! Значит, не будем тратить время на всякие там церемонии. Мы сегодня веселимся. Повод самый простой: я хочу отметить окончание строительства моего загородного домика. Собираюсь устроить торжества в духе знаменитых прежде «Петровских ассамблей». Так что, господа, будет много выпивки, всяческих закусок на любой вкус, важных лиц, прекрасных дам и, конечно же, музыки. Веселимся с размахом, но, как и при Петре, не забываем о делах.

— Как давно не бывал я на ассамблеях! — радостно произнес отставной полковник, потирая руки. — Совсем захандрил в своей глуши…

— Да, дорогой Павел Андреевич, я не зря вытащил вас из Порожков. Вам, как ближайшему сподвижнику высокочтимого генерал-фельдмаршала графа Головина, особые честь и хвала. Скажу только вам двоим: возможно, что эту нашу «ассамблею» посетит сама императрица, которая желает восстановить нашу жизнь такой, каковой была она при ее досточтимом батюшке… Но об этом молчок! Секрет! А теперь, уважаемый Павел Андреевич, извольте пройти в зал. Прошу! Там вы, наверняка, встретите старых знакомых — высоких вельмож, хорошо знавших нашего великого императора Петра, когда он сам себя «разжаловал» до чина «урядника» и величался «Петром Алексеевым» во время его славной поездки в Голландию.

Отставной полковник, чрезвычайно обрадованный, направился в зал, а Бестужев-Рюмин, повернувшись к Экзорцисту уже совсем другим, деловым тоном, произнес:

— Вам необходимо весь этот вечер находиться рядом с господином Арнаутовым. Это очень важно! Он много знает… И запомните: с сегодняшнего дня вы, оставив все свои дела, занимаетесь только одним делом — делом о наследстве фельдмаршала Головина. У нас с вами есть еще полчаса, и я смогу ввести вас в курс дела. А именно… — и канцлер сообщил Экзорцисту все, что тому следовало знать о семействе фельдмаршала, его сыновьях, о возможных наследниках и о своем самом жутком кошмаре — о человеке в черном плаще.

В самом конце этого скорее инструктажа, чем обычной беседы, за окнами кабинета, как всегда неожиданно, громыхнули орудийные залпы, и весь двор озарился всполохами салюта.

— Матушка-императрица въезжают, — произнес Бестужев-Рюмин и, оставив Экзорциста в одиночестве, помчался к парадной лестнице, где собрались уже все приглашенные, чтобы засвидетельствовать свое почтение Ее Величеству.

Глава пятая. Продолжение званого обеда

Весь вечер Экзорцист не отходил от отставного полковника Арнаутова, прислушиваясь к его глубокомысленным изречениям и все более проникаясь уважением к его острому уму и превосходной памяти. По большей части Экзорцист молчал, мотая на ус то, о чем говорили Павел Андреевич и окружающие его люди, только изредка вставляя некоторые замечания от себя, чтобы направить разговор в нужное ему русло.

— Хороша эта ассамблея, богата, — говорил Арнаутов соседу слева за столом — такому же убеленными сединами отставнику, как и он сам. — И все же не чета ассамблеям герра Питера. Помните вечер, организованный им прямо на верфях, в остове недостроенного фрегата? Да, большой был выдумщик!..

— Там же присутствовал и генерал-фельдмаршал Головин… — как бы невзначай сказал Экзорцист, посаженный распорядителем вечера справа от полковника.

— О, Федор Алексеевич не упускал ни одной возможности повидаться с государем! — воскликнул Арнаутов, показывая распорядителю, что его чаша опустела.

— Еще бы! — поддержал полковника собеседник слева. — Вижу сиятельного графа Головина словно живого. Он имел статную, величавую наружность, широкое округлое лицо…

— Первым из наших бояр сбрил бороду, дабы угодить мудрейшему Преобразователю, — добавил Павел Андреевич.

— Да, да! Все так. Он сохранил только усы, — встрял в разговор еще один отставник, но только в генеральском мундире, сидевший рядом с Экзорцистом и с интересом прислушивавшийся к завязавшейся после первой смены блюд беседе. — А еще граф Головин отличался умом и обширными сведениями в делах дипломатических…

— И всячески содействовал государю в распространении наук и художеств на Руси, — поддержал Арнаутов. — Недаром же он наладил издание газет и календарей. Все для просвещения народа!

— Но и это еще не все, — заметил генерал. — Он не допустил англичан в наши торговые дела, хотя всемерно покровительствовал иностранцам, находившимся на российской службе.

Подошедший сзади распорядитель представил Экзорцисту его собеседников, сказав:

— Справа от вас сидит генерал-поручик Иосиф Фландриевич Франц. Рядом же с господином Арнаутовым разместился отставной полковник артиллерии Беглов Арсений Иванович. Все они занимали высокие посты в армии при государе Петре Первом.

После очередных тостов подали рыбные блюда, из которых Экзорцист позволил себе попробовать кусочек осетрины с зеленью, а мясные блюда, подаваемые раньше, он попросту проигнорировал.

— Фамилия Головиных известна на Руси более четырехсот лет, — напыщенно произнес господин Арнаутов, будто речь шла о его собственном роде. — Батюшка нашего славного фельдмаршала боярин Алексей Петрович служил воеводой в Тобольске, укрепил город земляным валом и сделал первое размежевание Сибири. А сыну своему Федору он дал самое лучшее домашнее образование. Когда же тот вошел в лета зрелые, представил его на службу ко двору царскому. Царь Алексей Михайлович Романов, будучи на смертном одре, завещал ему «хранить юного царевича Петра яко зеницу ока», и было это еще в 1676 году. Помня наказ царя Тишайшего, Головин присоветовал Петру укрыться в Троицком монастыре, когда мятежные стрельцы покушались лишить его трона и самой жизни. Это было, дай Бог памяти, в 1682 году, а через три года царь, помня честное служение Федора Головина, возвел его из стольников в окольничие и наместники порубежного Брянска, а потом и назначил его Великим и Полномочным Послом для заключения мирного и пограничного договора с китайцами.

На минуту-другую Экзорцист отвлекся, чтобы позволить распорядителю наполнить свой бокал вином.

— Обратите внимание на господина Беглова, — шепнул ему при этом распорядитель. — Он является племянником Нерчинского воеводы Власова, который лично участвовал в подписании договора с китайцами и многое знает о деятельности графа Головина в тот период. Спросите его о подписании Нерчинского договора…

— Должен заметить, господа, что граф Головин прославил имя свое более на дипломатическом поприще, нежели на военном. Хотя одно с другим часто пересекается… — подняв палец вверх, авторитетно проговорил отставник Беглов. — И тому блестящий пример сам Федор Алексеевич, который и дипломатом был первостатейным, и стал самым первым в России генерал-фельдмаршалом.

— И это сущая правда! — согласно кивнул генерал-поручик Франц, в волнении срывая с себя салфетку и комкая ее в руках. — Достоинство фельдмаршала, заимствованное от иностранцев, также введено в России государем Петром вместо звания главного воеводы большого полка, над которым в свою очередь был поставлен Дворцовый Воевода, предводитель всех войск, замененный в последствии званием генералиссимус.

— Господа, рекомендую сома, жареного на углях, — отвлекся Арнаутов, уписывая за обе щеки куски рыбы, поданные на вертеле. — Вкус необыкновенный…

— Кто и вспомнит-то теперь о тех давних временах! — произнес Экзорцист, вставая с места и подходя к стулу, на котором сидел господин Беглов. — Наверное, никого и не осталось из тех, кто мог бы нам правду поведать о заключении Нерчинского договора…

— Как это не осталось! — взвился отставник Беглов. — Еще жив мой драгоценный дядюшка Иван Астафьевич Власов, коему нынче стукнуло девяносто лет, но он находится в добром здравии и все помнит. Он сам мне рассказывал, что свита Великого Посла российского Головина, кроме него самого, носившего тогда чины стольника и воеводы, состояла еще из дьяка Семена Корницкого, пятисот шести московских стрельцов и тысячи четырехсот солдат гарнизонных полков, присоединившихся в Сибири. Великий Посол Головин отъехал из Москвы 26 января 1686 года на пятидесяти подводах и прибыл в Тобольск 24 марта того же года. Оттуда, с солдатами и пушками, отправился он на судах водою в Рыбный острог, где и перезимовал. Из Рыбного Головин продолжил плавание вниз по Тунгуске к Братскому острогу. 17 июля 1687 года он подъехал к Иркутску, а 19 ноября был в Селенгинске, откуда и направил чиновника по особым поручениям Степана Коровина с письмом к пограничным китайским воеводам, извещая о своем прибытии для проведения переговоров. И пока ждал ответ, все время был настороже, поскольку спокойно спать ему не давали многочисленные нападения мунгальских князей[2]. Тогда же он здорово проучил этих мунгалов, воспользовавшись их раздором с калмыками. Поддержав калмыков, Головин выступил со своим отрядом из селения Удинска и в двухстах верстах наголову разбил войско мунгалов. Многих пленил, большой ясак взял деньгами и скотом. С тех пор русское посольство больше не нуждалось в средствах и продовольствии.

— Несомненно, богатства графской семьи Головиных стали произрастать именно с того времени, — поддержал соседа слева полковник Арнаутов. — А какие дары получил Федор Алексеевич от китайских послов! Я знаю только про знаменитый меч Богдахана с тремя большими изумрудами на рукояти…

— Что меч! — махнул рукой господин Беглов, даже забывший о еде. — Тогда в Китае каждый чиновник посольства обязывался одаривать иноплеменных послов лучшим, что имел. Так повелел Сын Неба, как называл себя Богдахан. Дядюшка заставил меня заучить наизусть имена всех китайских чиновников того посольства! Если желаете, я могу назвать их хоть сейчас…

— Попробуйте назвать, — с деланной недоверчивостью подзадорил Беглова Экзорцист.

— За ради Бога! Первым был придворный вельможа Санготу, который преподнес в дар русскому послу чайный сервиз на шестнадцать персон. Но до дома посол довез только половину этого сервиза, остальные драгоценные предметы были разбиты в дороге… Вторым был Тун-Гус-Ган, дядя Богдахана по материнской линии, занимавший должность главного начальника над государственным знаменем. Он подарил Головину драгоценный лук с колчаном, полным стрел, которыми по легенде был убит последний огнедышащий дракон, любивший пожирать китайских красавиц… Третий — президент Арани. Потом были прокурор Моци, предводитель гвардии императора Мала, а также более мелкие чиновник Унда и Аюси. Все они одаривали графа Головина, чем могли. Но самое главное, что все эти дары нисколько не смягчили сердце нашего посла и не заставили его пойти на поводу у китайской стороны. Нет! Головин не отступил от требования, чтобы Нерчинск был оставлен за Россией. И знаете, кто помог убедить китайцев в необходимости согласия с нашей стороной? Не поверите… При китайцах находилось два иезуита-переводчика. Они уже и туда пролезли! Дядюшка называл их имена… Да, испанцы Фома Перейра и Франциск Гербилион. Их наши здорово подпоили и дали денег. Результат не замедлил сказаться: Нерчинск остался за Россией. Хотя требования китайцев вначале были чрезмерными. Они желали владеть всеми землями до самого Байкала. Но Головин сумел убедить их, что все это исконно русские земли и нечего рот разевать на чужое добро. Он предложил назначить рубежом реку Амур, так, чтобы все земли, лежащие по ней к северу, остались за Россией, а к полудню[3] за Китаем. Так и было решено. Только вот городок Албазин, основанный казаками, находившийся на китайском берегу Амура, пришлось снести под корень. И сделали это солдаты из личного конвоя самого посла Головина. За это, кстати сказать, Головин заслужил порицание от государя императора впоследствии. Китайцы же, желая сохранить это важное событие для потомков, установили на границе с Россией каменный столб, вырезав на нем весь текст Нерчинского договора на маньчжурском, китайском, русском, латинском и мунгальском языках. Когда договор был подписан, посол граф Головин отправил китайцам свои подарки, а именно: боевые и столовые часы, зеркала и меха. Потом устроил пир для всех участников посольства. Гуляли неделю…

— После возвращения Головина, император Петр возвел его «за доброе служение и радение» в боярское достоинство и сделал наместником Сибирским, — вставил наконец свое слово, заскучавший было генерал-поручик Франц.

Всю ночь, до первых петухов, длилось это застолье в доме на Финском побережье. Тогда-то Экзорцист многое узнал из того, откуда «произрастало и множилось» богатство семьи фельдмаршала Головина, что в дальнейшем, как он считал, должно было ему очень помочь в розысках того, кто теперь охотился за всеми этими богатствами, не брезгуя ничем. Но, пожалуй, самым главным итогом этого застолья стало известие о том, что «…сынки-то Федора Алексеевича — Иван, Александр да Николай — не своей смертью померли! Ох, не своей! Убиенны они, бедолаги, злой нечистью. И все из-за чего? Из-за этих самых богатств треклятых, на которые отец их так и не успел составить завещание. А про старшего сына Ивана, рожденного в 1679 году, все знает дворецкий Фома, который доживает ныне свой век в обедневшем семействе принца Голштейн-Бекского, чья супруга — Наталья Николаевна — является дочерью младшего сына графа Головина Николая Федоровича». Эти слова произнес полковник Арнаутов, когда Экзорцист помогал ему добраться до экипажа. При этом Экзорцист мог поклясться, что старый вояка был трезв ровно настолько, чтобы нельзя было даже и помыслить принять его слова за пьяный бред.

Глава шестая. «Несчастный случай» как закономерность

«Как говаривал древний историк Саллюстий о выдающемся ораторе эпохи Гая Юлия Цезаря: “Катон предпочитал быть честным, чем слыть им”, так и отставной полковник Арнаутов не кривил душой, когда направлял меня в семейство принца Голштейн-Бекского, под началом которого служил младший сын графа Головина Николай», — думал Экзорцист на следующий день, трясясь в карете, запряженной тройкой резвых скакунов, по дороге, ведущей в селение Краколье, ставшее последним прибежищем для семейства обедневшего принца в России. Путь был неблизкий и занял у него добрых полдня.

Но прежде, чем отправиться в дом к урожденной графине Наталье Николаевне Головиной, чтобы повидаться с дворецким Фомой, Экзорцист получил кое-какие сведения о старшем сыне Головиных Иване от «распорядителя», прислуживавшего в загородном доме канцлера Бестужева-Рюмина и оказавшегося ни больше ни меньше как «начальником его личной тайной полиции».

«Тайной канцелярии ему не хватает, — подумалось тогда Экзорцисту. — Впрочем, иногда сильным людям мира сего просто необходимо иметь собственную тайную службу, в которой и я имею честь состоять».

— Граф Иван Федорович подавал большие надежды в области инженерных наук, — инструктировал между тем Экзорциста Распорядитель. — В свои двадцать девять лет он вышел в чин стольника и инженера. Государь Петр Алексеевич использовал его знания в области фортификации в спешных работах по укреплению подступов к Санкт-Петербургу со стороны запада. В 1708 году ему была поручена в шведской столице тайная миссия, о которой пока еще говорить нельзя, но до Стокгольма он так и не добрался. Обстоятельства, при которых граф Иван пропал без вести, все еще сокрыты. Скорее всего, к этому исчезновению приложил руку некий подданный короля Карла Двенадцатого, известный по прозвищу Цыган из-за своей чернявой внешности. Настоящее его имя, как и звание, установить не удалось.

Хозяев Краколья дома не оказалось, и поговорить с престарелым дворецким никто Экзорцисту не помешал. Встретился он с Фомой Фомичом на подъездах к селу, где тот руководил мужиками, занимавшимися заготовкой дров для барской усадьбы. Высокий плешивый старик без головного убора, стоя на простой крестьянской телеге в полный рост, будто командовал сражением, зычно покрикивая:

— Хромой Ванька, руби березу! Березу руби, тебе говорят! Что ты, дурак этакий, осину рубишь?! Березу руби! Березовые дрова дюже горят хорошо… А ты, хитрец Тема, снова халтуришь? А ну, работать! Чтобы взял пилу у кучера Савки и метнулся к однорукому Петряю! Живо, говорю! Пили, хитрец Тема, пили дрова! А то знаешь, что будет?.. Ну ладно, без меня тут заканчивайте. Гляди, Савка, чтобы дрова были березовые… А я поеду, гляну, как там наши рыбари на Луге…

— Не на Луге они, Фома Фомич, — поправил усатый кучер Савка, задумчиво ковыряя в носу. — Нонче они на озере Бабинском сети полощут, хотят матушку Наталью Николаевну с Катенькой карасями попотчевать. Нонче караси здоровенные такие уродились, как лапти…

— На Бабинском, говоришь? Это далече будет! Ну, ничего, к вечеру обернусь, — пообещал дворецкий, беря в руки вожжи и собираясь погонять каурого конягу, запряженного в телегу, когда Экзорцист остановил его, помахав рукой.

— Бог в помощь, — пожелал Экзорцист, оставивший карету на дороге и пробравшийся к Фоме прямо по просеке, прыгая с пенька на пень. — Ты дворецкий Фома?

— Я самый, — ответил старичок-бодрячок, по-молодецки спрыгнув на землю. — Чего изволите, барин?

— Я, чтоб ты знал, из Тайной канцелярии, — пристально глядя в глаза дворецкого, произнес Экзорцист. — Слыхал о такой?

— Как не слыхать? Знамо дело… — передернулся от страха Фома. — Да только ничего дурного за собой не ведаю… Хоть бы и у господ моих узнайте…

— Не бойся, я не по твою душу прибыл. Мне нужно знать о твоих прежних хозяевах. Мы ведем розыск графа Ивана Федоровича Головина, пропавшего с важными государевыми бумагами еще в 1708 году.

— Вона как! — совсем по-мужицки зачесал пятерней в затылке Фома Фомич. — Столько лет тому уж минуло! И никто по-настоящему этим делом даже не интересовался. Приезжал, правда, один подпоручик молоденький с командой, всех мужиков у нас приказал высечь, а ничего так и не выведал…

— И тебя бил? — участливо спросил Экзорцист.

— А то как же! И меня бил. Да только не мог я ему правды открыть, поскольку крест целовал, что все содеянное останется в тайне. Сказал я тому подпоручику, что с молодым графом Иваном случай несчастный произошел. Решил, стало быть, он искупаться в нашей речке Луге, прыгнул в воду да назад не выплыл. Утоп, стало быть…

— Когда, где, кому крест целовал? — быстро спросил Экзорцист, взяв дворецкого за плечо и слегка встряхнув его.

— Так то было, вашество, еще в 1730 году… Самому графу Александру Федоровичу Головину, капитан-лейтенанту флота Российского, который поклялся разобраться в причинах гибели старшего брата.

— И что же, разобрался? — нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, уточнил Экзорцист.

— Не успел, царство ему небесное! Помер, — тяжело вздохнул Фома Фомич и перекрестился. — Хотя, конечно, кое-что узнать он смог… К примеру, что не сам брат утоп-то, а помогли ему утонуть. И сделал это не кто иной как его собственный байстрюк Филька, которого принесла в подоле от Ивана Федоровича дворовая девка Агаша. Да я ее помню! Хороша была, кровь с молоком! На нее и сам батюшка Федор Алексеевич заглядывались, да ему все недосуг было за девками ухлестывать, большими делами ворочал при государе Петре Алексеевиче…

— И что Филька? — снова встряхнул за плечо дворецкого Экзорцист.

— Тогда ему, Фильке то есть, тринадцать лет исполнилось, а он страсть, как возмечтал с графом Иваном, отцом своим, в чужедальние страны отправиться. Да только молодой граф с собой его не взял. Уехал без него. Но не доехал… Филька, обормот, вместе со своим дружком пьянчужкой подпилили доски у моста через Лугу, и графская карета вместе с самим графом рухнула в воду. Приятель Фильки, который был старше его, кинулся в реку, чтобы спасти Ивана Федоровича, да не спас. Наоборот, своими руками загнал его на самое дно на быстрине. А сам выплыл, даже сумку с документами вытащил…

— А что сталось с документами?

— Пропали, — развел руками Фома Фомич. — Пропали вместе с Цыганом. Так прозвали приятеля Фильки. Странный он какой-то был. Появился у нас за месяц до отъезда графа Ивана в шведские земли. Пришел вместе с цыганским табором и выдал себя за цыганского барона. Все Фильку уговаривал, чтобы тот упросил отца взять с собой и Фильку, и его самого в Швецию. Зачем, спрашивается, цыгану Швеция? Странно это все…

— Значит, утверждаешь, что после этого случая Цыган больше в ваших местах не объявлялся?

— Утверждаю? Нет, просто говорю. Почему не объявлялся? Объявлялся. Как раз в 1731 году. С ним даже Александр Федорович беседовать изволили. Очень их интересовала судьба тех документов, которые «спас» Цыган. И сдается мне, что Цыган документы те ему и продал!..

— Не может быть! — заволновался Экзорцист. — Куда же тогда капитан-лейтенант их подевал?

— Сжег в печке, прямо у меня на глазах. При этом изволил заметить, что Цыган его надул, всучив вместо подлинных документов фальшивые. А еще сказал, что всенепременно найдет Цыгана и заставит его отдать настоящие документы. Так и оказалось, как потом выяснилось, что хитрый Цыган графу Александру продал подменное завещание, в котором генерал-фельдмаршал якобы оставлял все свое имущество младшему сыну Николаю, а старшие сыновья Иван и Александр не получали ничего.

— Подожди, но ведь старый граф скончался еще в 1706 году, а ты говоришь про 1730-й, — недоуменно вопросил Экзорцист. — Значит, существовало какое-то другое завещание, настоящее?

— В том-то и дело, что нет. Завещания вообще не существовало. Граф Федор Алексеевич просто не успел его составить из-за скоропостижной кончины…

— А почему ты нарушил свое «крестное целование» и рассказал все мне? — задал очередной вопрос в лоб Экзорцист.

— Сдается мне, что смерть среднего сына графа Головина снимает с меня грех за разглашение тайны. Так мне и духовник на исповеди пояснил. Да только с тех пор никто этой тайной не интересовался. Вы первый, вашество, спрашиваете меня об этих делах давно минувших дней.

— А что ты обо всем этом барыне своей не поведал?

— Ее сиятельство у нас больно строга. Слова лишнего не дозволяет молвить. Да и не заботят ее всякие мои «мудрования», сама так изволила выражаться…

— Понятно. Запомни: к тебе очень скоро прибудет человек из Тайной канцелярии. Все, что вспомнишь об этом деле, ему доложишь. Он с твоих слов запись сделает, чтобы все было официально. Да, забыл спросить о Фильке. Что с ним сталось?

— С Филькой-то? На погосте нашем давно уже обретается… Его нашли в 1731 году с оторванной головой. Он егерем при молодом графе стал, медведь его и задрал, когда он охоту готовил для графа Александра Федоровича. Ох и любил капитан-лейтенант охоту! Вместе с Филькой и погиб. Медведь и его задрал, изорвал на кусочки. После следствия власти признали, что с ними обоими произошел несчастный случай на охоте. Так и записано было в документах. Да, всякое бывает…

Уже направляясь в село Порожки, чтобы еще раз побеседовать с отставным полковником Арнаутовым, Экзорцист размышлял о том, сколько чудесных тайн и загадок окружает человека от рождения и до самой смерти в этом мире. Невозможно разобраться в них во всех. Может, это и есть промысел Божий? Чудеса всегда рядом с нами, так было во все времена. И каждое время рождало свое неведомое. Бок о бок с привычными, хорошо знакомыми явлениями неизменно соседствовало что-то непонятное, не видимое глазом. За материальным миром таился мир иной — тень, исчезающая за углом, шаги в пустом помещении, голоса давно умерших людей… Люди, занятые повседневными заботами, никогда не задумывались о том, что в любой момент могут оказаться втянутыми в дела жуткие, запредельные, вспоминая о которых впоследствии, будут не верить самим себе. Если, конечно, уцелеют…

«Слишком много несчастных случаев в этом графском семействе, — подумалось Экзорцисту. — Несчастный случай с графом Иваном на мосту — это раз. Несчастный случай с графом Александром и егерем Филькой на охоте — это два. А вот появление поддельного завещания генерал-фельдмаршала Головина и продажа его одному из сыновей графа — это уже не несчастный случай, это закономерность, если кто-то неизвестный жаждет прибрать к своим грязным рукам все богатства этого семейства. “Несчастный случай» как закономерность при злоумышлении” — готовое название для диссертации на звание магистра юриспруденции…»

…В Порожках, куда завернул Экзорцист по дороге в Санкт-Петербург, его ждало новое потрясающее известие: отставной полковник Арнаутов «намедни грибочков поел и преставился». «Грибочками» же его попотчевал недобрый гость в длинном черном плаще.

«Вот тебе и еще один “казус” к диссертации о “несчастных случаях”, которые таковыми не являются», — сказал самому себе Экзорцист.

Глава седьмая. «Откуда что берется?..»

Возвратившись в свой богатый питерский дом, Экзорцист, пребывавший в расстроенных чувствах из-за смерти полковника Арнаутова, с которым совсем недавно свела его судьба, с удивлением обнаружил, что на письменном столе рабочего кабинета лежат две папки, аккуратно перевязанные алой лентой с бантиком. Под бантик была подсунута наскоро накарябанная записка с хорошо знакомым почерком: «Откуда что берется?.. Для ознакомления только Экзорцисту. По прочтении немедленно вернуть Распорядителю». И подпись, состоявшая из двух букв, — «Б.-Р.»

За свою жизнь в добровольном монастырском заточении Экзорцист научился не давать своим чувствам слишком сильно разгуляться. Вот и теперь, подумав о том, что «вся эта жизнь — один только мираж, сон, и еще неизвестно, кому лучше — нам здесь или умершим на небесах», быстро привел свои чувства в надлежащее равновесие. Затем он сел за стол, развязал ленточку и открыл первую папку с документами…

«…Какую перемену нашел Головин на родине, после пятилетней отлучки! Пять лет понадобилось Головину, чтобы осуществить подписание Нерчинского договора с китайцами. Текст подлинного договора, написанный на русском, латинском и маньчжурском языках, именуемый “Нерчинский”, хранится в Московском архиве Посольского приказа. Копия его прилагается. — Здесь и далее пометки Б.-Р….»

Экзорцист перелистнул страницы копии важного международного договора, отметив про себя, что его содержание довольно точно было воспроизведено в рассказе отставного полковника Беглова во время празднования в честь завершения постройки загородного дома всемогущего канцлера, принялся читать дальше.

«Властолюбивая Софья — сестра Петра — скрывала в монастыре душевную скорбь, мучимая воспоминаниями о прошедшем; гордый Голицын оплакивал в ссылке потерю своего значения, богатств и свободы; молодой Петр, второй царь по рождению, но умом и способностями первый, начинал великое дело преобразования государства и, занимаясь науками, созидал устроенные полки. Головин передал ему любопытные сведения о Сибири, описал богатство, разнообразие той страны. Петр слушал со вниманием и употребил рассказ опытного наблюдателя впоследствии на пользу.

Тесная дружба в ту пору соединила Головина с Лефортом, неразлучным товарищем Петра. Они имели одну цель: увеличение благосостояния России и славы ее самодержца. Головин не завидовал Лефорту, пользовавшемуся неограниченным доверием государя, одобрял полезные нововведения, против которых ополчалось невежество, и действовал таким образом по внутреннему убеждению, не зная постыдной лести, любя правду более самого себя. Он, возвратясь из Сибири, пожалован был званием генерал-кригс-комиссара. Лефорт тогда служил в чине генерал-майора.

Вскоре возгорелась война с Турцией. Головин не находился в первом походе соотечественников под Азов (1695 год), но во втором (1696 год) командовал тремя фрегатами, не пропуская неприятельские суда в осажденную крепость; овладел двумя кораблями противника и одиннадцатью тумбасами, которые были нагружены военным имуществом, а также многими персидскими коврами и всяческими заморскими диковинками…

19 августа 1696 года Азов был завоеван. Головин участвовал в торжественном въезде Лефорта и Шеина в столицу (30 сентября), предшествуя им в карете, запряженной шестеркой лошадей; награжден золотой медалью, кубком, кафтаном парчовым на соболях и, кроме того, получил в Кромском уезде Орловской губернии село Молодовское городище с деревнями, всего 57 крестьянских дворов… (Кстати сказать, у графского семейства должно быть еще много другого недвижимого имущества в разных российских губерниях!)

В начале следующего года (1697), Петр Первый, желая усовершенствовать себя в науках и художествах, оставил скипетр и корону и 9 марта отправился в чужедальние края в свите Великого российского посольства под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова. Первым Послом был наименован наместник Новгородский, генерал-адмирал Лефорт, вторым — Сибирский наместник и генерал-кригс-коммисар Головин, третьим — думный дьяк и Болховской воевода Возницын (Прокопий Богданович Возницын до того был послом в Константинополе (1681) и посланником в Варшаве (1688).

Проехав Эстляндию, Лифляндию, Митаву, Бранденбургскую Пруссию, Померанию, Берлин, Посольство российское прибыло 17 августа в Амстердам, где почти целый год и находилось. Между тем, государь с малой свитой совершил путешествие в Лондон, куда был приглашен Головин для заключения с лордом Кармартеном договора о табаке. (Договор этот, подписанный 16 апреля 1698 года, достопамятен потому, что послужил поводом к перемене российских обычаев: с того времени позволено употреблять в отечестве нашем табак, воспрещенный прежде под страхом смертной казни. Но мы с вами, Экзорцист, слава Богу, не курим! Кстати, хитрая бестия лорд Кармартен обязался обращать выручаемые им за табак деньги на покупку российских товаров, чего, разумеется, не сделал…)

Послы наши во время торжественных аудиенций всегда являлись (исключая Лефорта) в русском платье на соболях, украшенном бриллиантами и жемчугом. В Гааге государь купил четырехместную карету за тысячу восемьсот червонных. Лефорт и Головин занимали в ней первые места, а Петр Первый с Возницыным садились напротив. Генеральные Штаты Голландии одарили российских послов золотыми цепями с гербом Голландии: полученная Головиным весила восемь фунтов. В Митаве Головин получил от герцога Курляндского драгоценный бриллиантовый перстень, а в Кенигсберге курфюрст Бранденбургский Фридрих, впоследствии король Фридрих Первый, подарил ему свой портрет в футляре, осыпанном брильянтами, серебряные лохань, рукомойник и большую кружку… Преднамеренное путешествие в Италию не совершилось по случаю полученного известия из Москвы о новом стрелецком бунте. 18 июля государь вместе со своими любимцами отбыл в Россию.

Привязанность государя к Федору Алексеевичу только возрастала, он даже повелел выбить в честь него серебряную медаль с изображением на одной стороне портрета Головина, а на другой — фамильного герба с надписью на латинском: “Et consilio et robore”, то есть “и советом и мужеством”. А, учредив 8 марта 1699 года орден Святого Апостола Андрея Первозванного, самым первым кавалером его сделал Головина. 21 апреля того же года Головин был возведен в достоинство генерал-адмирала (первым генерал-адмиралом в России был Лефорт, вторым — Головин). Вскоре ему была подчинена Оружейная палата, и он возглавил сразу несколько приказов, а именно: Малороссийский, Княжества Смоленского, Новгородского, Галицкого, Устюжского, Ямского и Монетного двора. 19 августа 1700 года Федор Алексеевич пожалован генерал-фельдмаршалом и, сделавшись предводителем новонабранной сорокапятитысячной армии, выступил с нею к Нарве… (Ровно через три месяца произошла несчастная для россиян битва под Нарвой! Гораздо с большим успехом Головин действовал на дипломатическом поприще, нежели на военном, подписав договоры о дружественной помощи против шведов с датским посланником и с королем Польским, подготовив почву для будущих побед русского оружия.) А 16 ноября в 1702 году он первым среди россиян получил от императора графское достоинство Римской империи.

Управляя Монетным двором, граф Головин приступил к выплавке серебряной руды, которую сам отыскал близ Нерчинска; увеличил объемы выбивания серебряной монеты. До 1700 года ее выпускали каждый год от 200 до 500 тысяч; в 1700 году было выбито монет на 1 992 877 рублей; в 1701 году — 2 559 885 рублей; 1702 — до 4 533 194 рублей. (Что да — то да! Но первые серебряные рублевики с изображением царя Петра начали чеканить только в 1704 году…)

В последних числах июня 1706 года государь отправился в Киев и приказал Головину поспешить в этот город. Фельдмаршал, занимавшийся тогда заключением дружественного договора между Россией и Пруссией, немедленно отправился в дорогу, но занемог в Глухове и 2 августа скончался».

Больше в первой папке ничего не было, и Экзорцист открыл вторую, но там оказались только чистые листы, на первом из которых было написано: «Село Княжье в Архангельской губернии!» И никаких других записей…

И тогда он на нескольких страницах кратко описал все свои действия, которые смог предпринять до сего времени для поиска и поимки Черного плаща. Особо он упомянул питейное заведение Федьки Ножа, который, по-видимому, находился под серьезным влиянием Аристарха Губельта.

Глава восьмая. Две претендентки

Почему всемогущий канцлер указал на далекое ахангелогородское селение под названием Княжье, Экзорцист пока еще не знал. Но он надеялся разузнать о том, какое отношение это селение имеет к фельдмаршальскому семейству, у Натальи Николаевны, урожденной графини Головиной. Наведя необходимые справки, он уверился, что она вместе с дочерью, принцессой Екатериной, действительно находится в Кронштадте, где провожает в дальний морской поход своего мужа, принца Петра Голштейн-Бекского.

Но прежде, чем отправиться в Кронштадт, Экзорцист посетил дом Свенсонов, находившийся в черте Санкт-Петербурга, недалеко от Сенной площади, места экзекуции всех провинившихся слуг, чьи хозяева по какой-то причине сами не имели возможности «поучить наказанием» нерадивых.

Однако с госпожой Ингрид Головиной Экзорцисту повидаться так и не удалось. В доме Свенсонов ему сказали, что «госпожа графиня плохо себя чувствует и никого не принимает». И сие навело его на мысль, что шведка, скорее всего, пребывает где-то в другом месте, но желает, чтобы никто этого не знал.

Не тратя время на проверку своего предположения, Экзорцист приказал кучеру править в Кронштадт. Но прежде, чем в который раз за эти дни оказаться на дороге, проложенной вдоль Финского залива, он заметил, что за его экипажем ведется беспардонная слежка. По крайней мере, двое неизвестных, по самый нос закутанных в башлыки, на быстрых конях то и дело попадались ему на глаза в разных местах.

«Похоже, что они прицепились ко мне у дома Свенсонов, — подумал Экзорцист. — И это доказывает, что госпожа Ингрид в другие края не отправлялась и уж тем более не больна. Просто она захотела выяснить, кто и зачем желает с ней встретиться. Что, в свою очередь, доказывает то, что эта женщина совсем не так проста…»

— Гони к Антипу и не останавливайся! — приказал кучеру Экзорцист, подумав при этом, что нельзя отправляться в Кронштадт с соглядатаями на хвосте. Он уже понял, что дело о фельдмаршальском наследстве очень непросто, опасно и весьма запутанно. Впрочем, других дел его сиятельство граф Бестужев-Рюмин ему и не поручал, зная, что обычными познаниями в лекарском искусстве далеко не ограничивались данные Богом Экзорцисту таланты. Еще он являлся и превосходным сыщиком, добивавшимся отличных результатов в расследовании самых таинственных и запутанных дел, которые обычным полицейским чинам и мастерам заплечных дел из Тайной канцелярии были не по зубам.

Когда экипаж, завернув за угол, поравнялся с питейным заведением «У Антипа», Экзорцист выпрыгнул из него прямо на ходу и юркнул в приоткрывшуюся дверь кабака. При этом он успел поблагодарить Бога за то, что тот не лишил его недюжинной физической силы и навыков, приобретенных еще на службе в гвардии.

— Все лучшее господину Бодунову! — произнес Антип Старов, приветствуя своего постоянного таинственного клиента, который хорошо оплачивал его всевозможные услуги. — Чего изволите, ваше превосходительство? — Хозяин этого питейного заведения всегда путался в званиях и обращениях, когда речь заходила о «Василии Васильевиче Бодунове — бароне Штальберге».

— Пошли своих головорезов вдогонку за моей каретой! — распорядился Экзорцист. — За ней увязались два негодяя, которым неплохо бы намять кости, чтобы в дальнейшем было неповадно…

— Сделаем!

Сказав это, толстяк Старов быстро выбежал во двор и что-то приказал одному из своих слуг, махнув рукой в ту сторону, куда умчалась карета барона. Через минуту Экзорцист услышал удалявшийся перестук копыт по крайней мере сразу пятерых конников.

— Догонят? — недоверчиво спросил он у настолько запыхавшегося Антипа, будто тот самолично возглавлял погоню.

— Догонят, — отдышавшись, ответил Старов. — Эти татары Бека — сущие черти, если им дать хороших скакунов! А скакуны у меня первостатейные, в чем вы сами, ваше сиятельство, могли не раз убедиться. У меня и кухня хорошая, вот повара нанял — француза…

— Ладно, хватит болтать! — остановил похвальбу хозяина кабака Экзорцист. — Мне нужен другой экипаж. Дело не терпит…

— Экипаж для господина Бодунова! — громогласно прокричал Старов, а потом гораздо тише добавил: — Сию минуту, ваша светлость!..

…В который раз проезжал по берегам Финского залива Экзорцист и не уставал восхищаться морскими пейзажами за окнами экипажа, открывавшимися перед ним. И хотя он давно отрешился от всего земного и суетного, все же красота Божьего мира все еще волновала его, заставляла лишний раз славить Господа, создавшего этот прекраснейший из миров ради нас, грешных.

А еще вспоминал он о муже Натальи Николаевны, урожденной Головиной, с которым ему, по всей видимости, придется столкнуться в Кронштадте. Он знал, что принц Петр Голштейн-Бекский за свои заслуги только что был удостоен сразу двух орденов государства Российского: ордена Святой Анны и ордена Святого Александра Невского. Знаком он был и с мнением фельдмаршала графа Миниха о принце. Граф Миних в 1739 году составил специальную записку «О генералах, находившихся под моим началом», в которой написал о принце следующее: «Он средних лет; крепкого и здорового сложения; справедливый и хороший полководец; служит охотно и добрый воин, но не имеет больших дарований; дурно ведет себя; затрудняется командою, не зная русского языка; беден; получает только две тысячи рублей пенсии и полковничье жалованье, которое следует увеличить сверх генерал-майорского оклада».

Определенно, у императрицы Елизаветы Петровны и графа Миниха были совершенно разные взгляды на военные таланты принца Петра…

…Урожденная графиня Наталья Николаевна Головина довольно хорошо выглядела, и ее возраст невозможно было угадать, если не знать в точности. Даже находясь рядом с собственной дочерью, совсем еще юной принцессой Екатериной, графиня Головина почти ничем не уступала ей ни в свежести лица, ни в детскости характера.

Графиню и ее дочь Экзорцист смог повидать вечером на балу у местного предводителя дворянства. Она была без мужа, и это, как посчитал Экзорцист, должно было облегчить его попытку личного знакомства, ибо при принце Голштейн-Бекском сие было бы затруднительно из-за, как поговаривали в обществе, «невыносимой принцевой ревности».

— Графиня Наталья Николаевна, позвольте представить вам барона Штальберга, — подойдя вместе с Экзорцистом к креслам, на которых восседали дамы, шаркнул ногой предводитель дворянства. — Думаю, вы не будите скучать вместе. На этом балу нет места скуке. Скоро начнутся танцы…

— Позвольте сделать вам комплимент, — поклонился Экзорцист. — Вы прекрасно выглядите! — И он не кривил душой, говоря это, поскольку почувствовал, что эта женщина могла бы стать предметом его вожделений, не будь он убежденным холостяком. Ему пришлись по вкусу и ее величавая внешность, которая больше бы подошла восточной богине, и ее добрая улыбка, которой она одарила его, и глаза, лучистые глаза, которые, казалось, пронзали до самого сердца, заставляя трепетать его, будто птичку в клетке.

— А вы, барон, похоже, большой дамский угодник, — улыбнулась графиня.

— Совсем нет. Я затворник и редко бываю на людях. Но, узнав, что вы будете на этом балу, примчался сюда на крыльях… — он хотел сказать «любви», но одумался и замолчал, боясь, что сможет потерять голову от давно забытого чувства влечения к противоположному полу, которое, как он надеялся, уже похоронено в его «мертвом сердце» на веки вечные. — Видите ли, графиня, — перешел он на другой, деловой тон. — Я занимаюсь изучением биографий наших выдающихся военачальников. А вы являетесь внучкой и дочерью прославленных героев отечества нашего. Для меня ценны любые воспоминания о ваших деде и отце. Правда ли, что ваш батюшка, граф Николай Федорович, адмирал российского флота, участвовал в 1743 году в морской битве со шведами, которая стала решающей в разгроме шведской эскадры и полной победе русского оружия?

— О, вы задаете такие сложные вопросы… — потупилась Наталья Николаевна. — Гораздо лучше меня все эти премудрости знает моя дочка. Катенька, — величаво повернула голову графиня к дочери, сидевшей на соседнем кресле, — сделай одолжение, дружочек, расскажи господину барону о всех этих несносных баталиях, которые никогда не обходятся без кровопролития…

— А ты знаешь, маман, никакого кровопролития тогда не случилось. Адмирал Николай Федорович — мой дедушка — в том сражении решил не атаковать шведскую эскадру, хотя и находился в очень выгодных условиях, и сил у него было гораздо больше, чем у противника. Но он поклялся перед Богом не проливать зря крови и избегать лишних жертв, а потому не стал ввязываться в бой. Одним своим присутствием его могучая эскадра, сделав всего несколько пушечных залпов, заставила шведов бежать и укрыться в своей гавани. Преследовать и добивать их он не стал… К сожалению, его мужественный поступок был неправильно понят фельдмаршалом Лассием, который и доложил императрице о «трусливом невыполнении адмиралом Головиным его распоряжений». Из-за чего дедушка вынужден был выйти в отставку и уехать в чужие края…

— Ну, о таких подробностях упоминать совершенно необязательно… Барону они, наверное, неинтересны, — смутилась графиня и попыталась сразу перевести разговор с отца своего на деда. — А вот прадедушка твой, Федор Алексеевич, был более удачливым в сражениях. Он рассказывал, как однажды, когда он возвращался из путешествия по Сибири, на него было совершено внезапное нападение, но он с честью отбил его, не позволив врагам захватить обоз с огромными ценностями…

— Конечно же, прадедушка мой был храбрецом… А правда, что я на него похожа? — умилительно спросила девушка.

— И лицом, и своими решительными поступками. В одном ты на него не походишь, моя луноликая красавица — в своих необдуманных высказываниях. Он, прежде чем что-то сказать, всегда обдумывал, свои слова…

Экзорцист теперь залюбовался и дочерью графини, этой пятнадцатилетней принцессой, еще не научившейся скрывать природную чистоту своего правдивого сердца.

— Вы говорите о нападении на обоз, когда его светлость граф Федор Алексеевич подписал знаменитый Нерчинский договор с Китаем и возвращался в Санкт-Петербург? — уточнил Экзорцист.

— Совершенно верно. Все это произошло в районе Сольвычегодска. Отряд, охранявший наших послов, вынужден был отклониться от кратчайшего маршрута из-за предательства некоего прусского офицера, находившегося на русской службе. Он, как рассказывал дед, подговорил одного из мунгальских князей, чтобы тот с большими силами напал на обоз с подарками и разграбил его, а сам обещал завести русское посольство в определенное место, где бы его поджидала засада. Но Федору Алексеевичу вовремя доложили об этом заговоре — и он поменял маршрут. Тогда мунгальский князь разослал своих людей во все стороны, чтобы те отыскали русских послов и убили. Таким образом, на след нашего посольства напал только один отряд мунгалов, численностью в сто человек. С ними-то и пришлось сразиться нашему отряду. В память об этом случае дед позднее приобрел небольшое село Княжье в Архангельской губернии, где и произошла та схватка с мунгалами, выслеживавшими его…

— А кто был тот прусский офицер, предавший вашего деда врагам? — быстро спросил Экзорцист.

— Мы о нем ничего не знаем… — как-то уж слишком неопределенно ответила графиня, при этом она томно прикрыла глаза, всем видом показывая, что ее утомил этот разговор. Совсем по-другому повела себя ее правдивая дочь, не терпевшая фальши ни в чем.

— Как это не знаем?! — произнесла Катенька, даже вскочившая с места от возмущения. — Ты же сама говорила, что этого негодяя заметили в Глухове, когда там оказался Федор Алексеевич. Я уверена, это он отравил прадедушку, когда тот спешил в Киев на встречу с государем Петром Первым… А звали того пруссака Иоганн Губельт, штаб-офицер русской службы!

— Да, детка, у тебя хорошая память, — тяжело вздохнув, покачала головой графиня. — Но лучше никогда больше не вспоминай этого страшного имени. Ведь это злой гений нашего семейства, сущий демон, а не человек…

Глава девятая. Ночь вопросов и ответов

Ветер шумел в кронах соснового бора, состоящего сплошь из одних только корабельных сосен, пытаясь достучаться до человеческого сознания, чтобы поведать правду о делах давно минувших дней, о великом противостоянии духов стихий огня, земли, воды и воздуха, в котором никто из них до сих пор так и не смог одержать полной победы.

Но не этим откровениям стихий внимал сейчас Экзорцист, одиноко коротавший ночь у костра, разведенного на берегу небольшого заливчика рядом с Кронштадтом. Он, как когда-то в дни своих странствий по Руси-матушке, был один на один с Богом, единым и праведным, и только к нему обращался всей своей бессмертной душой с вопросами, мучившими его, и неизменно получал ответы. При этом совершать какие-то безумные ведические ритуалы ему было совершенно не нужно. Он знал только одно: необходимо славить Бога в искренней сердечной молитве, признавая собственную ничтожность и греховность, и глубоко веровать в то, что Господь помилует, очистит от скверны, наставит на путь истинный и спасет, а еще вразумит и даст ответы на все вопросы…

…Фельдмаршал Федор Головин занимался подготовкой мирного договора с Пруссией, когда в Кенигсберге совершенно неожиданно для себя столкнулся со штаб-офицером Иоганном Губельтом, от чего просто остолбенел, ведь он-то пребывал в полной уверенности, что пристрелил этого негодяя еще там, в селении Княжьем. Неужели он промахнулся?..

Припомнились графу Головину все обстоятельства предательства этого Губельта, которые чуть было не свели на нет все его усилия в подписании Нерчинского договора. Но даже потом, когда договор с китайской стороной был подписан, Губельт продолжал свою разрушительную работу, подбивая солдат к неповиновению распоряжениям посла. А чуть позже, когда они стояли лагерем на реке Каме в районе Березняков, Головину донесли о «явном сношении Губельта с мунгальскими шпионами», не оставлявшими ни одной возможности навредить российскому посольству. Именно тогда он и приказал: «Взять предателя под стражу и доставить его в Тайный приказ, чтобы там провели допрос и тщательное расследование всех его злоумышлений и грязных дел». Но кто-то предупредил пруссака Иоганна о возможном аресте, и тот дал деру из лагеря раньше, чем заявился в его палатку конвой. Тогда же Головин распорядился изменить маршрут возвращения и идти строго на север, чтобы сбить мунгалов со следа. Поначалу казалось, что сделать это удалось, но…

В тот день лагерь решено было разбить у сельца Княжье, живописно раскинувшегося на берегу речки Коряжмы, что впадает в Северную Двину. Будучи человеком глубоко верующим, Федор Головин воспользовался предоставившейся возможностью посетить Николаевский Коряжемский монастырь, который основал в середине шестнадцатого столетия местночтимый святой преподобный Лонгин Коряжемский. А узнал он о нем чудесным образом, когда во время сна к нему явился незнакомый старец с длинной седой бородой и произнес всего несколько слов: «Ты узнаешь, что тебя ожидает!»

На следующий день он увидел знакомый лик на иконе в избе рыбака Фотия, жившего на самой окраине села Княжье, и тут же признал в нем своего ночного гостя.

В монастыре Головин заказал молебен преподобному отцу Лонгину, осмотрел колодец, вырытый тем еще при жизни, а когда молитвенно прикладывался к власянице преподобного, хранившейся в монастыре как святая реликвия, то ему было дано видение дикого отряда, несущегося по степи, впереди которого скакал штаб-офицер Губельт с черным, как головешка, лицом…

Посол успел подготовить своих людей к отражению вражеского нападения. Мунгальский отряд был окружен и полностью истреблен. Но хитрый пруссак и на этот раз сумел вырваться из окружения. Тогда Головин приказал преследовать его и сам возглавил конную сотню. Они догнали Губельта у слияния Коряжмы с Северной Двиной и там на крутом берегу он дважды выстрелил по нему, разрядив свои пистолеты. И выстрелы попали в цель, в этом можно было не сомневаться! Губельт, сбитый с коня, свалился прямо в реку, и труп его унесло сильным течением…

Вот только теперь Федору Головину стало понятно, кто является виновником всех трудностей и неудобств, искусственно порождаемых сопредельной договаривающейся стороной. Пруссаки, будто черт в них вселился, не поддавались ни на какие уговоры со стороны российских дипломатов, не шли ни на какие уступки, предъявляя совершенно неприемлемые для нашей стороны условия. «Вот, значит, кто совал палки в колеса! Оживший покойник…» — так думал фельдмаршал Головин.

Именно из-за происков треклятого пруссака Губельта переговоры России с Пруссией зашли в тупик, и договор о дружбе и взаимопомощи был заключен только в феврале 1707 года уже без участия фельдмаршала, отозванного государем в Киев.

В последний раз Головин и Губельт столкнулись в Глухове…

Губельт, сумевший правдами и неправдами устроиться к фельдмаршалу в качестве повара, отравил стерляжью уху, столь любимую им, но при этом случайно отравился и сам, будучи в сильном подпитии на радостях от совершенного злодеяния…

…Последним видением этой ночи у Экзорциста было следующее: у изголовья умирающего в жутких мучениях Иоганна Губельта стоит человек в развевающемся черном плаще, лицо которого черно, как преисподняя. В этом человеке Экзорцист узнал Аристарха…

Уже рассвело. Костер догорал, но огонь в нем все еще пытался возродиться, перебегая по еле тлевшим уголькам с места на место, не находя больше для себя древесной пищи.

Возблагодарив Господа за ночные откровения, Экзорцист залил угли остатками чая из зверобоя и мяты, остававшимся в котелке, и пешком отправился на пристань, откуда, как он знал, должен был отбыть в Ревель корабль с принцем Голштейн-Бекским на борту.

Он поспел туда как раз вовремя, чтобы увидеть прощальные слезы провожавших на пристани. Графиня Головина с дочерью тоже была здесь и махала батистовым платочком, зажатым в левой руке, одновременно посылая мужу воздушные поцелуи правой.

Экзорцист подошедший сзади, ждал удобного момента, чтобы задать графине несколько вопросов относительно их «злого гения», но Катенька, заметившая его раньше матери, будучи по-детски наивна и непосредственна сама обратилась к нему, проговорив:

— Как жаль, что умер мой дедушка! Верю, что он не забыл обо мне, своей любимой внучке, и о маме. Да, он уехал в Стокгольм, да он женился там вторично по католическому обряду… Но что заставило его сделать этот шаг?.. Он был очень болен, когда уезжал. Это я точно знаю. Послушайте, барон, вы вчера на балу интересовались Иоганном Губельтом? Не так ли? Так вот, он умер! В этом мы с маман были абсолютно убеждены до недавнего времени, точнее до вчерашнего вечера… Теперь он снова здесь и преследует нас! Уверяю вас, я видела этого демона собственными глазами… Он в черном плаще!

— Принцесса, но ведь вы никогда не видели его прежде! Как же вы могли узнать его теперь? — удивился Экзорцист, участливо беря девушку за руку.

— Я и сама не знаю!.. Но это был он, мне сердце подсказало. Он подошел к нашему экипажу вчера вечером, когда бал уже закончился, когда гасили огни и все гости разъезжались по домам. Это был он!.. Маман, увидев его, упала в обморок… Он ничего не сказал, только злобно глянул на меня и жутко расхохотался…

Глава десятая. Палач оставляет следы

«…Итак, указ об отмене смертной казни в Российской империи был подписан матушкой-императрицей 24 марта 1743 года, — размышлял граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, сидевший за письменным столом в своем сенатском кабинете и нетерпеливо покусывавший кончик гусиного пера. — В том же году потерял свое теплое место в Шлиссельбурге мой палач, которого я называю Черным плащом. У него больше не было работы… Чем же он промышлял в дальнейшем? Попытаемся сие установить с большей или меньшей точностью вот из этих документов, лежащих передо мной… Из официального полицейского донесения, доставленного мне, видно, что дворянин Губельт Аристарх Иоганнович покинул пределы Российской империи ровно через месяц после потери своего места службы, то есть в апреле 1743 года. Спрашивается, куда он отбыл и чем занимался все последние годы? Возможно, на этот вопрос даст ответ вот это письмо, спешно доставленное курьером по особым поручениям из Гамбурга от моего старшего брата Михаила, который в настоящее время занимает весьма важную должность в нашем посольском представительстве в Пруссии».

Канцлер нервным движением пальцев распечатал письмо и углубился в изучение его содержания.

«Ваше сиятельство, дорогой брат! На Ваше конфиденциальное письмо ко мне с рядом интересующих Вас вопросов, сообщаю, что о дворянине Губельте А.И. удалось узнать следующее. Родился он в 1690 году в Стокгольме от Иоганна Альфонса Губельта и фрекен Ангелины Блох. Последняя познакомилась с будущим мужем в Москве, где тот служил при императорском дворе в чине стряпчего. Впоследствии И.А. Губельт дослужился до чина штаб-офицера и исчез при неизвестных обстоятельствах. Фрекен Блох, родив сына в Швеции, назвала его Аристархом и посчитала, что на этом выполнила свой материнский долг по отношению к сыну. Когда он достиг шестнадцатилетнего возраста, мамаша отвезла его в Пруссию, где и передала с рук на руки его родному отцу в городе Кенигсберге. С тех пор о судьбе сына и мужа фрекен Блох никакими сведениями не располагает. (Записано с ее слов 21 июня 1746 года. М. Б-Р.)

Но это еще не все! Куда более интересные сведения представил наш общий знакомый князь Р. Тот самый, который любит называть себя в дамском обществе “русским путешественником и биографом великих иностранцев”. Во-первых, ему удалось напасть на след интересующего нас лица, оставленный им в Гамбурге. Аристарх Губельт заключил там брак по католическому обряду с некоей подданной шведского короля Ингрид Свенсон, что воспоследовало в мае 1743 года. С ней он успел прижить двух малолетних дочерей (одна родилась в январе 1744 года, а вторая — в феврале 1745-го). В том же году, неожиданно для всех их знакомых, этот брак был расторгнут, и Ингрид Свенсон-Губельт вышла замуж вторично, на этот раз за… адмирала российского флота графа Николая Федоровича Головина, путешествовавшего в тех местах и пожелавшего приобрести “где-нибудь на побережье Северного моря небольшое поместье”. В чем ему и помог “его новый друг Аристарх Губельт”. “Помог” он ему и жениться на бывшей своей жене, убедив каким-то совершенно непостижимым образом, что две девочки от Ингрид являются “плодом любви адмирала к бедной женщине”, то есть его собственными дочерьми… Впрочем, как свидетельствуют друзья и знакомые Аристарха Губельта, сделать все это было довольно просто, учитывая то, что “адмирал пребывал не в своем уме”. В конце того же 1745 года Николай Федорович, оставив завещание на свое движимое и недвижимое имущество в России, неожиданно скончался “в жутких мучениях от неизвестных причин”, как свидетельствует о том медик Вольф Дитц, присутствовавший при последних минутах жизни адмирала….

Но самым для нас интересным может стать сообщение, полученное мной от нашего уважаемого “путешественника” князя Р. буквально сию минуту. Он сумел заполучить от “отставного шпиона Ганса Феербахена, служившего как прусскому королю, так и королю шведскому” письменные свидетельства того, что Аристарх Губельт, как и ранее его отец Иоганн, оказывали важные услуги разведывательного характера шведскому престолу. За что сам Феербахен несколько раз доставлял и выплачивал им весьма солидные денежные суммы».

Дальнейший текст письма касался личных дел графа Михаила Бестужева-Рюмина и к таинственному Черному плащу отношения не имел.

«Очень интересно! — подумал канцлер, откладывая письмо в сторону. — Теперь будет, о чем поведать матушке-императрице при ближайшей аудиенции. Она ведь каждый Божий день интересуется делом о наследстве фельдмаршала. И самое приятное, что несносный Лесток, взявший при дворе слишком много воли, получит достойный “пендель”, когда его протеже Ингрид Свенсон-Губельт-Головину оставят ни с чем… Но для более пространного сообщения по этому вопросу мне необходимы сведения от Экзорциста. Наверняка, он узнал о Черном плаще что-то новенькое…»

Глава одиннадцатая. Похищение

Полуденный зной до такой степени разморил Экзорциста, сидевшего в экипаже, мчавшемся в сторону Санкт-Петербурга, что он задремал. И приснился ему престранный сон, в котором он увидел самого себя в роли жениха, входившего в полном одиночестве в плохо освещенную церковь. Потом была вспышка неземного света — и он обнаружил самого себя в огромном соборе, рядом с невестой, чье лицо скрывала фата. Потом произошло таинство бракосочетания, проводившееся почему-то по католическому обряду, а когда оно подходило к концу, священник потребовал от молодых, чтобы они поцеловались. И вот с лица невесты откинута фата, ее толстые кроваво-красные губы сложены для поцелуя, еще минута и…

И тут Экзорцист проснулся в холодном поту. В его голове билась одна-единственная мысль: «Почему моя невеста оказалась чернокожей?!» Этот вопрос не давал ему покоя до самого кабака «У Антипа», где Экзорцист собирался пересесть в оставленную ранее карету с баронским гербом.

Антип Старов встретил «Василия Васильевича», как всегда, с подобострастием и почитанием.

— Ваше сиятельство, татары Бека все сделали, что от них требовалось, — сразу сообщил он.

— Какие татары?.. — вначале не понял Экзорцист, все еще находившийся под впечатлением от увиденного во сне. — Лучше скажи мне, что значит увидеть во сне пустую церковь и…

— Это к похоронам! — особо не задумываясь, брякнул Антип.

— Подожди! А если твоя невеста вдруг оказывается негритянкой?..

— Это к похищению!

— Кого?

— Обоих! И жениха, и невесты!

— Ну ты, брат, окончательно заврался. Предупреждал меня духовник, чтобы я никогда не обращал внимание на всякие сны, порожденные злыми бесовскими силами, — пробубнил себе под нос Экзорцист. — Так что ты там говорил про татар?

— Бек, неси сюда головы врагов его сиятельства! — крикнул хозяин кабака.

Слуга Старова не заставил себя ждать, неожиданно появившись прямо перед Экзорцистом. В его руках оказался мешок, из которого он вытряхнул прямо на пол под ноги Экзорциста две отрубленные человеческие головы.

— Это еще что?! — вопросил Экзорцист, непроизвольно сделав шаг назад.

— Мои верные татары исполнили службу, которая была им поручена. Соглядатаи, следившие за вашим святейшеством, уже мертвы — и вот доказательство их смерти.

— Господи, прости грехи наши тяжкие! — перекрестился Экзорцист, стряхнув с себя последние остатки от сонного наваждения, рассудив, что жизнь иногда бывает куда страшней самых жутких снов.

И все же прежде чем покинуть заведение Старова, Экзорцист спросил его:

— Кто тебя научил толковать сны?

— Да жена у меня была ведьмой, — просто ответил Антип и, усмехнувшись, добавил: — Сейчас ее на том свете черти жарят на сковородке!

Поудобнее усевшись в собственной карете, Экзорцист приказал кучеру править к дому. Но не проехал его экипаж и ста сажен, как мимо него промчалась другая, крытая черным, повозка, из которой всего лишь на мгновение показалось бледное девичье лицо и рука в белой перчатке, которая, казалось, тянулась к нему в немой мольбе о помощи.

«Это еще что?.. Неужели мой сон в руку?» — подумалось Экзорцисту, и он крикнул, высовываясь из окна кареты:

— Гони за черной повозкой!

Крытая повозка несколько раз сворачивала, а потом замерла у знакомого для Экзорциста места — у кабака, принадлежащего Федьке Ножу. Какое-то время он понаблюдал за тем, как двое здоровяков с бандитскими рожами вытаскивали из повозки большой свернутый ковер, в котором могла быть спрятана похищенная девушка.

«Так, а дело-то приобретает серьезный оборот, — подумалось Экзорцисту. — Раз пленницу доставили в этот бандитский притон, значит, в деле с какого-то боку замешан и тот, кого я ищу, а именно отставной майор артиллерии Аристарх Губельт, или Черный плащ, по меткому выражению канцлера. Неплохо было бы теперь заручиться помощью его светлости графа Бестужева-Рюмина, а точнее — помощью его людей. Одному мне со всей шайкой Федьки Ножа не управиться…»

Экзорцист совсем уж было собрался отдать распоряжение кучеру мчаться к Сенату, но сделать этого не успел. Сразу несколько человек напали на его карету, убили кучера, а его самого, связанного, с заткнутым ртом, оттащили в какой-то грязный подвал и бросили там. Причем один из разбойников радостно прошамкал беззубым ртом:

— Охотились за одной лисичкой, а поймали сразу двух. Теперь Ножу будет за кого выкуп получать!..

Глава двенадцатая. Папка с бантиком

Граф Бестужев-Рюмин неторопливо перелистывал томик «Апостольских посланий». Он каждое свое утро начинал с того, что открывал этот потрепанный томик, подаренный когда-то ему в Шлиссельбургской крепости сокамерником по прозвищу Экзорцист. Вот и теперь он наугад открыл его и прочитал: «Разве вы не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас? Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог; ибо храм Божий свят; а этот храм — вы. Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: уловляет мудрых в лукавстве их. И еще: Господь знает умствование мудрецов, что они суетны. Итак, никто не хвались человеками, ибо все ваше: Павел ли, или Аполлос, или Кифа, или мир, или жизнь, или смерть, или настоящее, или будущее, — все ваше; вы же — Христовы, а Христос — Божий». (Из Первого послания к коринфянам апостола Павла, 3, 16–23).

Обдумать прочитанное Алексей Петрович не успел, его отвлекло явление пред ним особо доверенного слуги, которого называли при его доме Распорядителем. Припомнив, что посылал его за Экзорцистом, спросил:

— Ну что, доставил ко мне нашего «уполномоченного по бесам»?

— Он, ваше сиятельство, отбыл в неизвестном направлении и до сих пор не объявился, — ответил Распорядитель, отвесив низкий поклон.

— Это никуда не годится, — поморщился канцлер. — Надо отыскать его во что бы то ни стало перед тем, как я покажусь пред светлые очи матушки-императрицы. Искать!..

— Может быть, ваша светлость соблаговолит ознакомиться с записями нужного вам человека, которые он оставил здесь? — Распорядитель передал папку, перевязанную алым бантиком, в руки канцлера.

— Так, интересно! Что он там откопал про фельд-маршальское наследство и про Черного плаща? Ага!.. Хоть что-то! — Быстро прочитав исписанные листы, встал из-за стола Бестужев-Рюмин. — Время не терпит. Нужно немедленно арестовать всю банду этого негодяя Федьки Ножа. Думаю, он и его мерзавцы помогут нам выйти на более важную птицу — самого Черного плаща! Но действовать надо очень быстро, и чтобы никто не смог уйти из наших сетей!

* * *

…Аристарх Губельт, закусывавший куропатками в компании Федьки Ножа, с удовольствием думал о том, что очень скоро в его руках наконец-то окажутся все сокровища семьи фельдмаршала Головина. Ведь сколько лет ему пришлось потратить на то, чтобы они достались ему!

Присвоением фельдмаршальского наследства начал заниматься еще его премудрый отец, который не пожалел даже своей жизни, чтобы завладеть ими. Он сумел стать личным поваром самого генерал-фельдмаршала, а потом и отравить его. При этом бедный папа отравился и сам, на что, конечно же, не рассчитывал… Но перед смертью он успел поделиться своими планами «стать наследником крупнейшего состояния» с ним, Аристархом. И это было единственным подарком, который он смог сделать собственному сыну, если, не считать того, что несколько раньше он свел его с некоторыми очень важными людьми при дворе императора Петра Первого.

И вот Аристарх взялся за дело, начатое отцом, со всем пылом юности и жаждой безумных богатств. В самом начале ему пришлось избавиться от двух старших сыновей графа Головина — Ивана и Александра. Первого он утопил через два года после кончины самого фельдмаршала, воспользовавшись помощью Фильки, незаконнорожденного сына графа Ивана. Тогда ему пришлось «заделаться цыганским бароном». А вот со вторым сыном, Александром, ему удалось расправиться только через двадцать три года. Как же они долго тянулись! Но граф Александр никак не давался ему в руки! Он то учился на флотского офицера за границей, то ходил в дальние морские походы…

Но вот наступил 1731 год, когда второй сын покойного графа соблаговолил посетить свое имение. Тогда-то и сошлись их дорожки! Капитан-лейтенант очень любил охоту. Во время одной такой охоты на медведя Аристарх и подстерег его. Убить молодого графа помог все тот же Филька, ставший к тому времени местным егерем, которого Аристарх использовал, что называется, «в темную». Филька любил «заложить за воротник», и Аристарх, хорошо угостив его, пообещал указать место, где есть медвежья берлога, в которой залег на зиму косолапый. Тот сразу решил отвести к берлоге своего молодого хозяина, который прибыл в отпуск и изнывал от безделья. У «берлоги» Аристарх с ними и посчитался, расправившись с обоими. Косолапый мишка при этом так и не пробудился от зимней спячки…

И с самым младшим сыном графа, Николаем, Аристарху пришлось изрядно повозиться, пока он не заманил его в «расставленные силки» в Гамбурге. Для начала ему пришлось «сделать себе карьеру в России», стать «заплечных дел мастером», но это неофициально. По документам же он проходил как «майор артиллерии в отставке». Но столь любимая им работа палача закончилась с водворением на российский престол новой императрицы Елизаветы, отменившей смертную казнь.

Пришлось Аристарху применять свое «мастерство убийцы» уже на «вольных хлебах». Прикинувшись лучшим другом графа Николая, он сумел убедить его в том, что «на Родине тот никому не нужен» и что «все его дарования и таланты могут быть по-настоящему востребованы только за границей». И адмирал флота российского, уже тогда страдавший от припадков изматывающих головных болей, ставших следствием контузии, доверился «лучшему другу» и поехал с ним в Гамбург. А там его быстро смогла окрутить бывшая жена самого Аристарха, с которой ему временно пришлось развестись. Потом была свадьба по католическому обряду, потом новобрачные, хорошо попировав, отправились в постель, из которой граф Николай живым уже не вышел.

Жандармы, проводившие расследование его смерти, пришли к выводу, что он скончался от скоротечной чахотки, которую подхватил еще в России. И только сам Губельт отлично знал, отчего умер граф Николай. И это была никакая не чахотка, а все тот же самый яд, изготовлению которого научил когда-то Аристарха его собственный отец Иоганн.

И вот настало время прибрать к рукам все движимое и недвижимое имущество русского фельд-маршала. Для этого и прибыла в Россию «графиня Головина-Губельт-Свенсон». Но здесь у нее оказались весьма серьезные соперники: семейство принца Петра Голштейн-Бекского. Впрочем, и с ними Аристарх сумеет «договориться», ведь принцесса Екатерина находится теперь в его руках, а ее мать, урожденная графиня Головина Наталья Николаевна, уже оповещена о «незавидной судьбе ее драгоценной доченьки, которая будет изнасилована и убита, если, конечно, мать не соблаговолит отказаться от своих наследственных прав в пользу Ингрид Губельт», а стало быть, в пользу его, Аристарха.

«В этом деле мне пытался помешать барон Штальберг, но и он теперь находится в моих руках, — продолжал благодушествовать Аристарх, попивая вино. — Чуть раньше я вместе с Федькой Ножом побывал у него в доме, в его личных апартаментах, и там отыскал папку с важными документами, в которой ему были даны определенные инструкции в отношении меня. Она лежала на его письменном столе вместе с другой папкой, просмотреть которую я не успел… Нагрянули его слуги! Но вряд ли теперь барону удастся выполнить данные ему инструкции! Он либо будет играть за меня, по моим правилам, либо… я просто его прикончу!»

— Федька, наливай! О, да ты, как я погляжу, совсем окосел… Тогда я сам себе налью! Выпьем за успех нашего безнадежного предприятия! — произнес Аристарх Губельт, но донести рюмку до рта не успел. Сделать это ему помешали звуки выстрелов и испуганные женские крики со стороны улицы. — Что такое? Опять преграды? Я смету их все! — яростно заорал Черный плащ, выхватывая из ножен длинную шпагу. Но тут же, несколько протрезвев, он одумался, сказав себе: «Нет, пускай здесь дерутся федькины петухи, а я вместе со своими пленниками еще успею удрать. Мой экипаж ждет меня на заднем дворе…»

Глава тринадцатая. Всем сестрам по серьгам

На этот раз Распорядитель ворвался в кабинет канцлера без предупреждения и обычных правил этикета.

— Это что такое?! — возвысил голос граф Бестужев-Рюмин, отрываясь от «решения важных государственных дел», хотя всего лишь раскладывал пасьянс между разбросанными на столе самыми разными документами.

— Прошу меня извинить, ваша светлость, но за вами прислали! Вас срочно требует во дворец государыня императрица!

— И что в этом особенного?.. — пожал плечами всемогущий канцлер, незаметно смахивая игральные карты в открытый ящик стола. — Разве ты к этому еще не привык?

— Да, ваша светлость! Но государыня в гневе! Она просто рвет и мечет! — предупредил Распорядитель.

— Кажется, я догадываюсь о причине ее гнева… Но что же сталось с Экзорцистом? — подумал вслух канцлер. — Боюсь, что тьма египетская на сей раз одолела свет Солнца, а Зло взяло вверх над Добром… Одеваться! — приказал он Распорядителю. — И сразу поставь меня в известность, как только Экзорцист даст о себе знать! — вскочив с кресла, приказал канцлер. С собой в Зимний он решил захватить папку с отчетом о проделанной работе по «семейному делу фельдмаршала Головина».

Императрица в приемном покое была не одна. И это с неудовольствием отметил для себя граф Алексей Петрович. Она беседовала с лейб-медиком Лестоком, от которого канцлер для собственной персоны не ждал ничего приятного. «Ну, конечно! Вот кто всячески порочит меня в глазах ее величества!» — подумал он, раскланиваясь перед императрицей. И только теперь приметил фигурку плачущей дамы в уголке огромной залы.

Увидев входящего канцлера, ее величество раздраженно вопросила:

— За разговорами о важных делах, вы, граф, совсем запамятовали о порученном деле! И вот результат ваших проволочек и необязательности, — императрица ткнула пальцем в неизвестную канцлеру даму. — Это, да будет вам известно, урожденная графиня Головина Наталья Николаевна! У нее похитили дочь, принцессу Екатерину Голштейн-Бекскую, такую милую девочку!.. Ну, граф, что вы скажете теперь в свое оправдание?

— Ваше величество! — набрав побольше воздуха в легкие, зачастил канцлер. — Это дело оказалось совсем не таким простым, как думалось в самом начале. Должен заметить, что им занимаются мои самые лучшие и надежные люди. Но, к прискорбию, мы имеем дело с очень серьезной противодействующей силой, которая поддерживается весьма опасными противниками России, находящимися за рубежом. Дело это связано со шпионажем в пользу…

— Ах, оставьте! — вскричала императрица, не выдержав канцлерского многословия. — Что вами предпринято по этому делу конкретно? — разделяя каждое слово, весомо спросила императрица.

— Вот отчет о проделанной работе, — показал граф красную папку с ленточкой. — Здесь сказано, что мои дознаватели вышли на важного государственного преступника по имени Аристарх Губельт. Это очень опасный человек! В папке содержатся все материалы о его преступной деятельности как в отношении семьи графа Головина, так и в отношении нашей государственной безопасности в целом.

— Значит, вы до всего дознались, все проверили, — иронически глядя на канцлера, произнесла Елизавета Петровна. — Почему же тогда этот государственный преступник, этот Губельт все еще на свободе?

— Он очень силен и изворотлив, ваше величество. Это сущий дьявол. Мы расставили на него свои сети, но он сумел ускользнуть, захватив с собой пленников. Нами уже задержан атаман разбойников по прозвищу Нож и многие его подельники. Сейчас их допрашивают в Тайной канцелярии. Сам же Аристарх Губельт, как я сказал, сумел уйти. Думаю, он сделает все, чтобы укрыться за границей. Но мы этого ему не позволим…

— Сейчас меня волнует только судьба милой девочки Катеньки, ведь перед нами находится ее безутешная мать! Принцесса Голштейн-Бекская в опасности! Вот что меня тревожит, граф. Ведь я уже присмотрела для милой девочки хорошего жениха… — очень по-женски всплеснула руками императрица, мечтавшая прославиться в качестве свахи, как и Анна Иоанновна. — И имейте в виду, граф, если с головы маленькой принцессы упадет хоть один кудрявый завиток волос, я отправлю в отставку весь правительственный сенат!.. А вас самого… Вас самого!.. Подумайте о том, что я с вами сделаю!.. — как раненая львица, прорычала Елизавета Петровна.

Уголком глаза Алексей Петрович видел, какая широкая и довольная улыбка гуляет на губах его противника Лестока. Тот просто блаженствовал, внимая словам императрицы. Тому уже казалось, что он присутствует при закате карьеры канцлера Бестужева-Рюмина. «Пусть утрется! — подумалось канцлеру. — Мне удавалось вернуть расположение матушки-императрицы и в более тяжелых случаях. И все же к опале я готов всегда. Ведь находясь на государевой службе, никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь».

На какое-то время в дворцовой зале повисла гнетущая тишина — предвестница важных государственных решений, способных изменить всю политическую структуру власти в стране. И тут закрытые двери распахнулись, и в залу проник лучик солнца — это сияющая улыбка юной красавицы, впорхнувшей сюда, все осветила.

— Катенька! — ахнула графиня Головина. — Ты цела и невредима?.. — Затем она бросилась к дочери, заключила ее в объятия и залилась на этот раз слезами радости, столь разительно отличавшимися от слез горя, которые проливала она перед этим.

Умильная сцена продолжалась всего несколько минут, и никто не посмел ее нарушить. При этом ее величество и сама не смогла сдержать слез, промокнув их батистовым платочком.

Когда же страсти несколько улеглись, императрица, обняв свою любимицу, поинтересовалась:

— Как тебе, милое дитя, удалось освободиться из лап похитителя?

— О, я должна благодарить за свое спасение только Господа Бога да еще барона Штальберга, который стал орудием Его благого промысла в отношении меня, грешной! — проговорила принцесса Екатерина.

— Где он, твой спаситель? — спросила императрица. — Пусть войдет сюда!

Пока это распоряжение исполнялось, принцесса взахлеб рассказывала о том, как «несносный Губельт», захвативший ее силой в Кронштадте, привез ее в Санкт-Петербург, а потом попытался перевезти куда-то в иное место. Но другой пленник, барон Штальберг, каким-то чудесным образом сумел освободиться от пут и, отобрав шпагу у одного из охранников, вступил с похитителем в бой.

— Это была смертельная схватка! — вдохновенно щебетала принцесса. — Она проходила на самой кромке высокого берега Финского залива, куда загнал своего противника бесстрашный барон. Но чуть раньше он был ранен в правую руку пулей из пистолета тем самым охранником, у которого он потом отобрал шпагу. Поэтому биться ему пришлось со шпагой в левой руке. Это дало Черному плащу некоторое временное превосходство над бароном. Он даже сумел еще раз ранить его!.. Но мой спаситель, собрав последние силы, бросился на врага и выбил у него шпагу из рук. Какое это было восхитительное мгновение, когда барон, державший жизнь Губельта в своих руках, пощадил его… А когда я позже спрашивала его: «Почему вы не проткнули этого негодяя насквозь?» Он достойно отвечал: «Не я дал ему жизнь, не мне и отнимать ее!» Он только связал негодяю руки и доставил его сюда, во дворец… Да вот он и сам, мой благородный спаситель! — заметив Экзорциста, вошедшего в зал, произнесла юная Катенька.

— Подозреваемый в государственном преступлении Аристарх Губельт заключен под стражу, — только и смог произнести Экзорцист, после чего упал на пол, потеряв сознание.

— Лекаря! — крикнула императрица. — Ах да! Лесток уже здесь. Окажите помощь барону. Похоже, что он в ней очень нуждается…

— Не стоит отягощать такими поручениями вашего личного медика, государыня! — загородил дорогу Лестоку канцлер, заметивший злобную ухмылку на его лице. — Пускай здоровьем барона займется мой лекарь. Ему не раз доводилось оказывать барону услуги подобного рода…

Поручив Экзорциста заботам Распорядителя, оказавшегося неподалеку, канцлер попытался испросить разрешения у императрицы на свой уход, но она решила иначе, сказав:

— Граф, задержитесь еще на минутку. Мне бы хотелось, чтобы вы вместе со всеми, присутствующими здесь узнали о том, что написано в моем именном указе, который я прямо сейчас намерена подписать. — Ее величество, взяв один из документов со своего стола, помахала им в воздухе. — Здесь сказано, что наследство графа Федора Алексеевича Головина, все его движимое и недвижимое имущество, безраздельно закрепляется за его внучкой, графиней Натальей Николаевной и правнучкой Екатериной — принцессой Голштейн-Бекской. И на этом дело о фельдмаршальском наследстве будем считать оконченным. В чем я и подписываюсь!

Теперь в обмороке чуть было не оказался Лесток. Однако он умел держать удары судьбы. Подумав, что сумеет еще найти другие способы получить хорошие деньги и взять верх над канцлером, он только вежливо поклонился, но при этом не преминул метнуть злобный взгляд в сторону графа Бестужева-Рюмина.

«Если бы подобный взгляд мог разить на месте, то я, несомненно, был бы уже на том свете, — усмехнулся про себя канцлер. — Будем считать, что на этот раз мне удалось одержать над этим французским выскочкой небольшую победу. Впрочем, это всего лишь эпизод в нашем с ним нескончаемом противостоянии. Посмотрим, что принесет нам день завтрашний в этом невидимом поединке, который сможет окончиться только физической или, на худой конец, политической смертью одного из нас…»

Вместо эпилога

О судьбе императорской любимицы, «милой девочки», принцессы Екатерины Голштейн-Бекской мы знаем только то, что Елизавете Петровне все же удалось сыграть роль сватьи, подыскавшей ей достойного жениха. И этим женихом стал князь Иван Сергеевич Барятинский, дослужившийся позднее до чина генерал-лейтенанта. Сама же «милая девочка» получила от императора Петра Третьего в 1762 году орден Святой Екатерины и Екатерининскую ленту к нему. Скончалась она в 1811 году.

Канцлер Бестужев-Рюмин с 1756 года являлся членом созданной по его инициативе Конференции при Высочайшем дворе. Он руководил всей внешней политикой России, ориентируясь на союз с такими могущественными государствами, как Англия, Голландия, Австрия и Саксония против Пруссии, Франции и Турции. Семилетняя война России с Пруссией (1756–1763 годы), а также участие Бестужева-Рюмина во всевозможных дворцовых интригах привело его к падению в 1758 году. Он вновь был приговорен к смертной казни, снова замененной высылкой в деревню. В 1762 году, после воцарения императрицы Екатерины Второй, был оправдан и получил чин генерал-фельдмаршала. Умер в 1766 году, пережив старшего брата, графа Михаила Петровича, всего на шесть лет.

Барон Штальберг, ставший правой рукой канцлера в разного рода тайных операциях, смог вернуться в свой монастырь только через двадцать лет. Об успении иеромонаха Феофана — это новое имя он получил при хиротонии — ничего неизвестно, поскольку отец Феофан не надолго задержался в стенах монастыря, и сыграло свою роль в этом следующее событие…

…В 1746 году Ингрид Свенсон-Губельт, вернувшись в Гамбург, произвела на свет мальчика, имя которому дали Альфонс. В 1762 году ее вместе с сыном видели на могиле Аристарха Губельта, скончавшегося при неизвестных обстоятельствах в далеком архангельском селении Княжье. На шестнадцатилетнем юноше был все тот же черный плащ, принадлежавший его отцу и деду…

Примечания

1

Хабаргири — разведка(татар.).

2

Мунгалы — монголы(устар.).

3

Полдень — юг, полночь — север(устар.).

Content

Александр Зеленский
Чекан для воеводы (сборник)

Чекан для воеводы

Часть первая. Огненный сокол

Глава 1. Соглядатаи

Глава 2. Тайный сговор

Глава 3. Королевские забавы

Глава 4. Конец переметчика

Глава 5. Штурм крепости

Глава 6. Последний бой воеводы

Глава 7. Планы меняются

Глава 8. Печаль и радость рядом ходят

Часть вторая. Вестник победы

Глава 1. Смертельные игры

Глава 2. Нити заговора

Глава 3. Годунов — брат Годунова

Глава 4. Дорога на Добрыничи

Глава 5. Кровавая работа

Глава 6. Звездная роль для немца

Глава 7. Веселым пирком да за свадебку?..

Глава 8. Главное оружие иезуитов

Глава 9. «Туда, где мрут воеводы…»

Глава 10. Восставший из могилы

Глава 11. Русский бунт как Страшный суд

Глава 12. Боярского чина достоин

Вместо послесловия

АвантюрьерI

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Наследство фельдмаршала

Вместо пролога

Глава первая. «Слишком много графинь Головиных…»

Глава вторая. Встреча с палачом

Глава третья. Дело для Экзорциста

Глава четвертая. Званый обед, или «Петровская ассамблея»

Глава пятая. Продолжение званого обеда

Глава шестая. «Несчастный случай» как закономерность

Глава седьмая. «Откуда что берется?..»

Глава восьмая. Две претендентки

Глава девятая. Ночь вопросов и ответов

Глава десятая. Палач оставляет следы

Глава одиннадцатая. Похищение

Глава двенадцатая. Папка с бантиком

Глава тринадцатая. Всем сестрам по серьгам

Вместо эпилога

Примечания