Герой Советского Союза

А. Н. Сабуров

Силы неисчислимые

Глава первая. ТАЙНА АНОНИМОК

Прислушиваюсь сквозь дрему. За окном беснуется вьюга. Шумят под ее напором сосны. Уже сгустились январские сумерки, а вставать все не хочется. Тепло, уютно в доме ветеринарного фельдшера Пустомолотова. Давно я так спокойно не отдыхал. Никто меня не будит, никто не идет с докладом, как будто партизанские будни на этот раз минуют меня стороной. Но вдруг за окном раздается отчаянный крик часового:

— Тревога! Воздух!..

А затем оглушительные, частые удары по подвешенному на дереве рельсу. Сбрасываю одеяло. Впотьмах под руку попадается все не то, что надо. Чертыхаясь, натягиваю на себя одежду. Ярко освещаются замерзшие стекла, над крышей поплыл шум моторов. Где-то неподалеку послышалась длинная с перебоями очередь. Что происходит? Из чего стреляют? Для зенитного пулемета очередь слишком редкая и неравномерная, а для автоматической мелкокалиберной пушки слишком длинная.

Бросаюсь к двери и — замираю. Нарастает вой падающей бомбы. От взрывов вздрагивает земля. Дребезжат окна. Звенит в буфете посуда.

Ничего себе выбрали безопасное местечко!

Но откуда взялись бомбардировщики? Как они могут летать в такую непогодь? Темень, мороз, пурга… Неужели предательство? Неужели шпион пролез к нам? Никак не могу заставить себя думать по-другому. Целый месяц мы шли по степным районам Брянщины, сражаясь с превосходящими силами оккупантов, и нигде враг так быстро не мог нас засечь на отдыхе. А вот сегодня утром только успели вернуться в Суземский район, давно полностью нами освобожденный от фашистов, и сразу налет. В таком мраке нашли…

Вглядываюсь в окно. Тьма непроглядная. Во всех домах то ли еще не зажигали, то ли все враз погасили огни. Но за околицей села, на высоком заснеженном берегу Неруссы, в зданиях школы и больницы, где сейчас разместились партизаны, мерцают два огонька. Не может быть, чтобы они послужили для врага ориентирами. Жду возобновления бомбежки. Но вокруг тихо. Только порывами налетает ветер, метет сухой снег, сердито рвет незапертую калитку, и она надрывно скрипит заржавленными петлями.

И вдруг слышу тревожные людские голоса:

— Убили!

— Ранили!

— Доктора!

— Медицина, черт вас побери!..

Выскакиваю на крыльцо.

Темные тени мечутся во дворе. Стараюсь перекричать шум ветра:

— Кого убили?

Мне пришлось несколько раз повторить вопрос, прежде чем кто-то отозвался.

— Павла Федоровича Реву ранило…

— Где он? Ведите меня к нему!..

Бегу не разбирая дороги. Павел Рева — мой самый дорогой друг. Мы с ним вместе дрались под Киевом, выходили из окружения. С первого дня организации отряда он — секретарь партийной организации. Сейчас Рева мой заместитель по снабжению. Это у нас, пожалуй, самый тяжелый пост. Не так-то просто накормить и снабдить хотя бы самым необходимым сотни людей в ограбленной фашистами местности. А Рева умел. И этот чудесный, незаменимый человек сейчас в опасности. Ничего не различаю вокруг. Бегу и бегу за Ларионовым, сбиваюсь с узкой дорожки, проваливаюсь в сугробы. В валенках уже полным-полно снега.

На крыльце школы останавливаюсь в изнеможении, одышка мешает двигаться дальше. Спрашиваю у Ларионова, кто еще пострадал. — Не знаю, ничего не знаю, бормочет он. — Вышел я из дома, слышу, кто-то плачет. Подбегаю. Это наш Васильев, глухой. Спрашиваю, что случилось? Молчит, только плачет. Вижу, взваливает на себя Реву. А Павел Федорович даже не стонет… Мне стало страшно заходить в комнату. Тихо открываю дверь. Полно народу. На полу на носилках лежит Павел. Наш партизанский доктор Александр Николаевич Федоров и медсестра Орлова туго забинтовывают ему ногу выше колена. В углу замечаю Васильева: ссутулился и не то плачет, не то стонет.

Лицо у Павла бледное. Он то и дело закрывает глаза. Видимо, старается скрыть нестерпимую боль, но выдают глубокие морщины, прорезавшие лоб, и крепко, до синевы, сжатые губы.

Встретившись со мной взглядом, он пытается улыбнуться. Бросаюсь к нему.

— Что случилось, Павел?

— Да ерунда, Александр! — Он с трудом разжимает губы: — Сам смастерил пулемет, им же и просверлил себе в ноге дырку.

— Кость не задета, — констатирует доктор Федоров. —Но дырка, надо сказать, очень большая, ведь патрон-то как снаряд. Хорошо, что навылет.

Только тут я вспомнил, что Рева задумал переконструировать наш отечественный противотанковый пулемет на зенитный. Бывший инженер Павел Рева со своим «ассистентом» — мастером на все слесарно-токарные работы Васильевым взялись за это с большим рвением и, как выяснилось, только что закончили работу, когда прилетел злополучный немецкий самолет. Друзья, конечно, не упустили возможности испытать свое оружие. Но впопыхах не успели как следует закрепить треногу, и, когда Васильев повел стрельбу, она свалилась, вместе с ней упал и Васильев. Растерялся парень, уцепился за ручки и не выпускает их. Ну пулемет и строчит вовсю, трясется и водит стволом из стороны в сторону.

— Уцепився за той пулемет, як мала дитына за грудь матери. Я бегаю туда-сюда, а ствол все на меня направлен. Ну и стрелял, пока все патроны не выпустил.

— И надо было вам открывать эту стрельбу! — не удерживаюсь от упрека. — Не могли дождаться светлого дня для ваших «испытаний»?

— Так немецкие литуны, как добрая мишень, сами к нам пожаловали. Мы и обрадовались, как дурни… — Павел был верен себе: беспощадно критикуя других, не боялся признать и свою ошибку. — Добре, что только я один да и всего одной дыркой отделался…

Веселый голос Ревы всем принес облегчение. Дружный смех заполнил комнату. Но тут доктор Федоров, закончив перевязку, очень корректно и столь же настойчиво попросил всех уйти.

Захлопала дверь, люди стали выходить, и тут врывается наш начальник штаба Илья Иванович Бородачев.

— Да как же это так, Павел Федорович? — с порога кричит он.

— Техника не туда сработала, — нашел в себе силы ответить Павел.

Наш Бородачев сугубо военный человек, штабист до мозга костей, и затея Ревы с «переконструкцией» пулемета в его голове просто не укладывается. Он еще отчитывал и без того убитого горем Васильева, когда в комнату вихрем влетела Мария Кенина.

После первой встречи с нами в октябре 1941 года бывшая учительница комсомолка Мария Кенина, оставив маленькую дочку своей старой матери Анне Егоровне, стала первой нашей разведчицей. Она очень привязана к Реве. Увидев лежащего Павла, Мария сразу заплакала.

— Мамоньки мои… Надо ведь, ночью угодить бомбой прямо в ногу, запричитала она. — Вы живы, Павел Федорович?

— Як бачиш, живой, Мария Ивановна, только вот встать по всей форме перед дамой не могу, — отшучивается Рева.

В дверях показывается другая наша разведчица, Муся Гутарева. Мягкими, почти неслышными шагами приближается к Павлу. Они знают друг друга давно. Когда Муся впервые появилась в отряде и заявила, что хочет быть разведчицей, Рева решительно запротестовал. Боялся, что эта хрупкая девушка сразу станет жертвой гестапо: уж слишком молода и непосредственна. Поэтому между ними сохранялся холодок. Но сейчас в ее глазах жалость и участие.

— Что это вы надумали, Павел Федоорович? — говорит она. — Я спешу к вам с доброй вестью: нас на Украине ждут… А вы?..

— Мусенька, вот порадовала! — восклицает Павел. — А главное сама вернулась живой и невредимой.

- Я-то невредима. А вам о своем здоровье подумать придется…

— У такого казака, как я, раны быстро рубцуются, — бодритс Павел, пытается приподняться, но вскрикивает от боли и роняет голову на подушку.

— Ну хватит, казаки-разбойники, — кладет конец разговорам доктор Федоров.

Я велю отнести Реву ко мне в комнату: там ему будет спокойнее. Дружеские руки подхватывают носилки.

Павел лежит у меня в комнате. Но вижу я его редко. Готовимся к большому рейду. Радиограмма ЦК КП(б) Украины от 24 января 1942 года обязывает нас ускорить выход отрядов на Украину. Это задача очень сложная, и весь наш штаб ломает голову над ее решением.

Представляю, как сейчас трудно Павлу. Ведь он привук всегда быть в курсе всех событий и принимать в них самое живое участие. Отрыв от партизанской хлопотливой жизни для него хуже любой болезни. Мне становится не по себе. Захватив необхоодимые бумаги, мчусь домой. Открываю дверь и вижу: Павел, полулежа на диване пьет чай, а перед ним в кресле сидит председатель Суземского райисполкома Егорин. На столе самовар, миска меду, кулебяка с капустой. Собеседники возбуждены. Егорин раскраснелся, в голосе гнев и обида:

— Нет, нет, ты мне объясни. Как это так вы уходите? Да и почему это вдруг на Украину? Вы же формировались-то здесь, на Брянщине!..

Никогда еще я Егорина не видел таким. Глаза так и горят. Рыжая окладистая борода трясется.

Заметив меня, он заговорил еще громче:

— Да вы что, не слыхали, что представители Орловского обкома партии летят к нам? Теперь все отряды будут подчинены райкомам. А вы что — на Украину? Да известно ли вам, что фашисты собираются напасть на Брянский лес? Вы знаете, что это значит: сожгут все деревни, а народ угонят в концлагеря.

Егорин сердито переводит взгляд то на меня, то на Реву.

— Родственников ваших партизан кто защищать будет? Да завтра же в ваш штаб все женщины прибегут. Что вы им скажете?..

Мы встретились с Егориным в конце октября 1941 года. Это серьезный, уравновешенный человек. Он и до войны был председателем Суземского райисполкома. С приходом фашистов остался в подполье. И в том, что партизаны вскоре полностью освободили район, сказалась и его неутомимая работа. Сейчас исполком и его председатель олицетворяют здесь Советскую власть. Они решают вопросы снабжения населения, охраны населенных пунктов, заботятся о больных и раненых, оказывают помощь семьям красноармейцев и партизан. В освобождении района наши отряды действовали плечом к плечу с местным отрядом Алексютина. У нас установились самые тесные отношения с подпольным райкомом партии, который возглавляли товарищи Паничев и Петушков. Райисполком тоже привык наших партизан считать своей опорой. Месяцы совместной борьбы сроднили партизан с местным населением. Поэтому Егорин и мысли не допускал, что вдруг останется без нас.

Он не учитывал того, что мы помогли поднять партизанское движение не только в этом, но еще в трех районах Брянщины: Трубчевском, Комаричском и Брасовском. Теперь местные отряды окрепли и стали действовать самостоятельно. Дальнейшее наше пребывание в этих местах уже не вызывалось прямой необходимостью.

Пытаюсь успокоить Егорина:

— Николай Федорович, мы имеем указание ЦК партии Украины. Это боевой приказ, он должен быть выполнен во что бы то ни стало. И мы надеемся на ваше содействие. Поймите, нам будет очень трудно. Здесь все нами обжито, нас поддерживает население, мы дома — ведь в районе восстановлена Советская власть. А там нас ждут опасности и полная неизвестность…

Действительно, в то время об обстановке на Украине мы располагали очень скупыми разведданными, которые доходили до нас из разных источников и довольно часто резко противоречили друг другу. Говорили, чти партийное подполье в ряде областей республики было разгромлено в первые же дни оккупации. Достоверной информацией о партизанском движении на Украине мы тоже не располагали. Знали только, что где-то в Сумской области действует отряд Сидора Артемьевича Ковпака, на Черниговщине развернул свою работу подпольный обком партии во главе с первым секретарем Алексеем Федоровичем Федоровым. Было известно, что отряды под командованием Федорова и Попудренко осуществляют смелые боевые операции и наносят врагу ощутимый урон.

Вот, по существу, и все наши сведения. И все-таки в интересах общего дела мы должны были уходить на Украину, которая по сравнению с Брянщиной была более глубоким тылом фашистских войск. Мне так и не удалось переубедить Егорина. Он хмуро выслушал меня, оделся и, ничего не сказав, ушел.

Рева посмотрел на меня и тихо заметил:

— Не понимаю… Приехал веселый, гостинцев привез, говорил о подготовке к посевной кампании, а стоило упомянуть об Украине, его словно какая муха укусила…

Рева был расстроен. Разговор не клеился. Вскоре он повернулся к стене и с головой укрылся одеялом…

Ну что ж, молчи. Я и так узнаю, что у тебя на душе.

Беру с подоконника тетрадь. Рева аккуратно записывает все, что связано с хозяйством отрядов: наличие и расход боеприпасов, продовольствия, трофеи, добытые партизанами, и как они используются, множество всяких других данных. Листы потрепанной тетрадки пестрят столбиками цифр, какими-то зашифрованными пометками. Но я-то знаю, что здесь не только бухгалтерские выкладки. Нет-нет да и попадаются строчки, в которых, пусть скупо, отражаются переживания хозяина тетрадки.

Вот ироническая запись по поводу нашего наставления диверсантам: отвинчивать гайки и вынимать болты на стыках рельсов. «Приказано в кузнице ковать гаечные ключи», — пишет Рева. И горько добавляет: «Крути, Гаврила, спасай Россию!» Да, наши хлопцы уходили на задание не с минами, а гаечными ключами. Не было взрывчатки…

И как крик души — трижды подчеркнутые слова: «Тол надо не у штаба просить. Его надо у Строкача требовать!» И дальше: «Хотя бы тысячу килограммов тола! Тысяча килограммов тола дала бы куда больший эффект, чем десять тысяч снарядов на фронте…»

Это мнение не одного Ревы. Все мы думаем так. Но что поделать? Где достать взрывчатку?

Тяжелые шаги отвлекли меня от раздумий. Чтобы не разбудить Реву, выхожу в прихожую. Передо мной командир артиллерийско-минометной группы Новиков. Я привык его видеть всегда по-солдатски подтянутым, до предела аккуратным. Этого красивого с бронзовым лицом человека не старила и ранняя седина. Теперь его не узнать: в небрежно наброшенной на плечи тужурке, в лыжных брюках, на ногах шерстяные носки и резиновые калоши.

— Кто вы: ездовой, повар? — набрасываюсь на него. — Что за маскарад?

Новиков смотрит на меня с усмешкой.

— Я командир. Следовательно, не конюх и не повар.

— Почему так одеты?

— Простите. Одежду и сапоги отдал в ремонт. А чужое не налазит. Привык к военной форме.

— Оно и видно… — пытаюсь унять раздражение. — Поморозиться захотелось.

— Нашему брату мерзнуть не полагается.

— Идемте, я дам вам свой полушубок.

— Нет, нет, не надо! — останавливает меня Новиков. Он помолчал немного. Потом заговорил, и голос его дрожит: — Это правда, что вы приказали артиллерию не брать на Украину? Как же это так?

Вон оно что! А я-то удивляюсь, почему наш Новиков в таких растрепанных чувствах?!

— Идем, поговорим.

Веду его в комнату, усаживаю подальше от спящего Ревы.

Новиков поспешно оправляет тужурку, застегивает на все пуговицы. Смущенно поглядывает на меня. Ждет, что отчитывать буду за дурацкую выходку. Вообще-то не мешало бы. Но не могу.

Новиков был призван в армию с первых дней войны. Командовал батареей, попал в окружение, был ранен. Истекая кровью, вдвоем со своим ординарцем Мушкиным — больше никого не оставалось в живых — закопали орудия. Низкорослый Мушкин каким-то образом дотащил раненого командира до деревни Чернь. Крестьяне приютили их, вылечили Новикова, а потом свели с партизанами. До войны Новиков работал главным инженером, но военная форма на нем сидела всегда ладно, словно всю жизнь прослужил в армии. Только уставной язык давался ему с трудом, поэтому он не раз просил начальника штаба Бородачева не говорить с ним приказным тоном. У нас он показал себя грамотным и волевым командиром, не теряющим голову в сложнейших ситуациях.

— Так что, мне, значит, опять закапывать свою артиллерию, а снаряды брать в мешок и идти на железную дорогу подрывать ими рельсы?

— Если надо, то пойдете!.. — сознаю, что опять не тот тон взял. Надо успокоить человека, а я ему обухом по голове. Каково артиллеристу, всем сердцем влюбленному в свое дело, слышать такое!

- Это вас Рева так настроил, возмущается Новиков. — Вы еще приказ не отдали, на кого оставить артиллерию, а Рева уже все снаряды у нас забрал, хочет вместо взрывчатки их пустить. Ну что ж, оставим тут технику, и я уйду вместе с вами. Но только имейте в виду, жизнь заставит вас уважать артиллерию. Доказываю ему, что не можем мы в такой тяжелый и далекий путь брать с собой пушки.

— Да и тактика, ты знаешь, у нас особая: избегать открытого боя, нападать скрытно, неожиданно и тотчас уходить, пока противник не опомнился.

— Но мы не имеем права на этом останавливаться! В отрядах больше ста пулеметов, около сотни минометов. Плюс артиллерия. Плюс, а не минус, товарищ командир! С такой силой можно разгрохать любой фашистский гарнизон.

Говорит Новиков запальчиво, зло. А я чувствую все большее уважение к этому настойчивому человеку. Встаю, снимаю с вешалки свой полушубок и отдаю ему.

— Бери. А утром приходи ко мне, поговорим на свежую голову.

Новиков отказывается брать полушубок. Пришлось уговаривать. Наконец, пустился на хитрость. Вывел в коридор и показал висевший на гвозде хозяйский полушубок:

— Видишь, у начальства и запасной есть. Одевайся и иди отдыхать.

Легонько подталкиваю Новикова к выходу.

Задерживаюсь у закрывшейся двери. За ней, затаив дыхание, стоит и Новиков. Потом слышу его удаляющиеся шаги.

Заскрипели промерзлые ступеньки крыльца. Распахивается дверь, и в комнату не входят, а врываются наш комиссар Захар Богатырь, командиры отрядов Боровик, Воронцов, Погорелов и начальник штаба Илья Бородачев. Все возбуждены. Спешат поделиться радостью.

— Выстояли!

— Пережили!

— Широко Гитлер шагнул, да чуть было ножки не протянул. Но придет время — протянет!..

— А в народе-то что творится!.. Ликуют люди!..

Да, весть великая. Вражеские войска разгромлены под Москвой.

Пока товарищи раздеваются, Бородачев зажигает еще две жестяные лампы «молнии», и сейчас все три светят во всю свою сорокапятилинейную мощь.

Бородачев развешивает на стене огромную карту СССР, флажками отмечает линию фронта. Цветным карандашом наносит жирную красную стрелу, направленную от Москвы на Смоленск. Первая красная стрела на фоне бесчисленных черных стрел недавнего немецкого наступления. Рева, удобно устроившись на диване, впивается глазами в карту. Всякое у нас бывало: горечь потерь сменялась радостью наших первых маленьких успехов. Но сейчас особая радость: вперед двинулась наша армия. И мы, ее крохотная частица, за сотни километров от полей великой битвы ощущаем могучую поступь советских войск. Они отстояли родную Москву и нанесли поражение врагу. Мы не можем удержать слезы радости, которые, может быть, по-мужски и полагалось бы скрыть…

Прячу повлажневшие глаза, бесцельно роюсь в полевой сумке.

Взяв себя в руки, приглашаю товарищей за стол. Заклубился дым самосада. Взволнованная беседа вертится вокруг главного вопроса: смогут ли фашисты остановить наступление наших войск? Для нас это очень важно. Если наши продолжат теснить врага, то фашистам будет не до нас и можно будет целыми партизанскими отрядами оперировать в любом направлении. А с другой стороны тревожит приближение огромной массы отступающих вражеских войск. Как бы они не смяли наши отряды и не покончили с партизанским краем, который мы создавали с таким трудом. После сокрушительного удара под Москвой гитлеровскому командованию будет еще труднее удерживать свой режим в оккупированных областях. Одним чиновникам с малочисленными войсками жандармерии теперь уже с этим не справиться. Выработанная фашистами система оккупации стала трещать по всем швам. Кровавый террор и бессмысленная жестокость не спасут ее. Страх перед репрессиями не сковал воли советских людей. Нет, они не встали на колени, а, наоборот, день ото дня усиливают борьбу во вражеском тылу. Фашистам приходится концентрировать свои силы на охране важных стратегических объектов и коммуникаций. Горькие уроки боев с партизанами побуждают фашистское командование не дробить карательные войска, а бросать против нас все более крупные части. Но в лесу и они оказываются беспомощными. Мороз и глубокий снег для партизан не новинка, а на оккупантов они наводят страх, и их войска неохотно отрываются от больших дорог. К тому же прочесать все леса никаких дивизий не хватит. Тем более приближается весна с ее распутицей.

— Весна — наш лучший союзник, — замечает командир отряда Боровик. — Пусть Гитлер хоть целую армию посылает в лес, распутица свяжет ее по рукам и ногам.

— Правильно, — поддерживаю я Боровика. — Вот почему нам незачем задерживаться здесь. Надо спешить на Украину. Мы все время должны, так сказать, размножаться на новые отряды и расширять радиус наших действий на оккупированной врагом территории. Что толку тесниться в лесу, и без того переполненном партизанами?

Наша задача — создавать все новые и новые очаги партизанской борьбы и беспрерывно наращивать удары по врагу. Пусть гитлеровцы бросают свои войска в лес. Тем самым они ослабят охрану железнодорожных станций и свои гарнизоны в городах. Значит, мы сможем «поменяться» с ними местами: они в леса, а мы в города и райцентры.

— Да, действительно нам незачем замуровывать себя в этих лесах, задумчиво сказал Боровик, поправляя свои черные, густые, аккуратно подстриженные усы. — Нам как воздух нужен оперативный простор.

Богатырь с усмешкой взглянул на него:

— Ты просто маятник. Качаешься то в одну сторону, то в другую. Только сегодня ты подбивал меня задержать наш уход отсюда…

Боровик чуть-чуть растерялся.

— Так ведь, товарищ комиссар, окончательного решения пока нет. Вот мы и думаем. — Он быстро раскрыл свою карту, испещренную массой пометок. В свое время Боровик с отрядом исколесил вдоль и поперек правобережье Днепра.

Когда враг ступил на Украину, Боровик — участник гражданской войны возглавил партизанский отряд, сформированный из шахтеров Донбасса. В конце августа 1941 года этот отряд переправился через Днепр и развернул действия в Житомирской области. В декабре враг выследил партизан. Спасаясь от преследования, Боровик вывел отряд к нам в Брянский лес. Здесь, на разъезде Нерусса, состоялась партизанская конференция, принявшая решение об объединении всех отрядов. Командиром объединения был назначен я, комиссаром — Захар Антонович Богатырь. Так Боровик с его шахтерами оказался в нашей дружной партизанской семье.

— Обратите внимание на вот эти метины, — продолжал Боровик, скользя пальцем между линиями железных дорог Киев — Коростень и Чернобыль — Овруч. — Если выходить, то надо сюда. Места мне здесь хорошо известны, дорога моим отрядом сюда проторена.

— Говоришь, дорога проторена? Та самая, по которой ты сюда из Малинских лесов драпал? — вдруг отозвался молчаливо нахохлившийся Погорелов.

Боровик сделал вид, что не расслышал реплики, и продолжал:

— Но двигаться надо, только когда леса распустятся. А до этого лучше переждать здесь.

— Он, пожалуй, прав, — тихо говорит мне Богатырь. — С выходом на Украину лучше повременить. Об этом же сегодня шла речь на заседании райкома. Ты сам подумай: наши войска наступают. Если они возьмут Брянск, тогда наш партизанский район приобретет особое стратегическое значение. По нему, как по коридору, советские войска выйдут к Украине. Понимаешь? Кстати, к местным партизанам прилетают представители Орловского обкома партии. Возможно, именно об этом и пойдет разговор.

Богатырь еще ниже наклонился ко мне:

— Есть и плохие новости, командир. На Украину в Середино-Будский район прибывают оккупационные войска. Пущен слух: нас поджидают, кто-то выдал наши планы. В Суземский отряд пришли анонимные письма, будто Мария Кенина и Василий Волчков агенты гестапо.

Хотя внимание всех присутствующих было сосредоточено на карте Боровика и Богатырь об анонимных письмах сказал шепотом, кто-то из присутствовавших неожиданно загремел на всю комнату:

— В пазухе штаба двух паразитов держите?! Вот после этого и доверяйся штабу!

Рева резко повернулся на своем диване и, сморщившись от боли, осуждающе сказал:

— Не туда клонишь, друже. Тоже нашел основание — какие-то анонимки. Чтобы им поверить, много ума не надо.

— Не будем спешить с выводами, — пытаюсь успокоить товарищей, хотя самому приходится сдерживаться, чтобы не поддаться гневу. — Кенина и Волчков наши лучшие разведчики. Они много сделали для нас.

— Маскировка! — не унимается сверхбдительный товарищ. — В нашем деле глаз да глаз нужен. А меня прорабатывают за то, что никого не принимаю в отряд. Пусть прорабатывают, но я спокоен: отряд огражден от шпионов.

Хотелось оборвать его, но уж очень претил мне разговор о всяких слухах и анонимках, к которым я и до войны испытывал настоящее отвращение. Да и мысли были заняты другим.

— Чего нам ждать, Захар? — спрашиваю комиссара. — Нужно выполнять директиву.

— Это ясно, — откликнулся Богатырь. — Но следует все продумать.

Он молча шагает по комнате, чуть склонив голову и обеими руками схватившись за ремни портупеи. Я понимаю. Каждому из нас сейчас нелегко. Красная Армия почти у ворот Орловской области. Мы так ждали ее. И вдруг надо уходить, забираться еще глубже в грозные дебри вражеского тыла.

Все молчат. Слышу, как за окном снова неистовствует вьюга, надрывно скрипит калитка. Ох, не сладко в такую пору отправляться в далекий поход! Но надо…

Раскладываю на столе свою карту. Товарищи склоняются над ней. Рассуждаю вслух:

— Значит, в Середине-Буде есть полк СС? И с фронта против нас снимают дивизию. Следовательно, нашим войскам на каком-то участке будет легче. Уже это доказывает необходимость нашего похода.

— Хватит, — вскочив как ужаленный, грохает кулаком по столу один из командиров. — Никуда я не пойду: ни на Сумщину, ни в Малин. Врагов мне и здесь хватит. Есть у меня две диверсионные группы, работой будут обеспечены, и баста! Пусть другие до меня дотянутся, потом кивают.

Тут уж я не выдержал:

— Нет, партизанщины мы не допустим!

Притих товарищ.

— Не хорохорьтесь, — тихо, но отчеканивая каждое слово, сказал ему Богатырь. Комиссар едва скрывал свой гнев, но выдержка не изменила ему и на сей раз. Только брови насупились. — Не зазнавайтесь. Оснований нет. Дотягиваться до вас некому и, главное, незачем. В хвосте плететесь. И запомните, партийная организация отряда вас не поддерживает. Подумайте об этом. На волоске держитесь.

— Я давно знаю, что вы ключи ко мне подбираете, — проворчал тот. — И вы меня, пожалуйста, не запугивайте. Если вам угодно, то вот, читайте. — Он бросил на стол радиограмму.

Захар читает вслух:

— «Оставайтесь на месте. Действуйте самостоятельно. Строкач».

Реву словно вихрь подхватил. Он потребовал, чтобы мы, невзирая на радиограмму полковника Строкача, сняли этого человека с должности командира отряда.

— К черту! — бушует Рева. — Надо у него отобрать и радистов и радиостанцию.

Честно говоря, у меня самого возникли те же мысли, которые так внезапно выпалил Рева. Слишком трудно стало работать с этим товарищем. Но я помнил, что его отряд сформирован обкомом партии еще в сентябре 1941 года, оснащен радиостанцией, благодаря которой мы впервые смогли связаться с ЦК Компартии Украины. Признательный за это, я заставлял себя мириться с его частыми заскоками.

— Да, тут что-то не так, — сказал Богатырь. — Надо сделать повторный запрос в штаб.

— Тебе только со старостами воевать, — продолжает Рева отчитывать командира отряда. Они смотрят в упор друг другу в глаза. Оба красные, возбужденные, вот-вот сцепятся, как петухи.

Жестом заставляю всех замолчать.

— Слушайте приказ. Отряды готовить к выходу на Украину. Кто не подчинит себя общему делу, будет снят с командования. Что касается радиограммы полковника Строкача, уточним все детально. Буду отвечать за все я.

Несколько мгновений в комнате царит тишина. Первым поднимается Боровик:

— Мне ясно. Можно быть свободным?

За ним Погорелов:

— Отряд будет готов к выходу, товарищ командир!

А упрямец, который так много спорил с нами, молчит. Потом взмахивает рукой.

— Ладно! Разрешите идти?

Он уже подошел к двери, когда его остановил Богатырь:

— Я хотел бы просить вас впредь заявления о недоверии к штабу бросать осмотрительнее. Командир не может, не имеет права уподобляться безвестному анонимщику: мое дело шлепнуть обвинение, а там пусть расхлебывают…

Командир потоптался немного, скривил губы:

— Так это ж я насчет тех паразитов Кениной и Волчкова. Они ж тут у вас в полное доверие втерлись.

— Ребята только что вернулись с трудной разведки. — Богатырь так тепло произнес это слово «ребята», что я почувствовал прилив нежности к комиссару, умеющему всегда вовремя и поддержать и направить разговор. А он продолжал: — Кенина ходит на любое задание, а дома у неё крохотная дочка Аллочка. Это ж понимать надо… — И уже обращаясь ко мне: — Между прочим, это Кенина и Волчков принесли сведения о том, что разгром немцев под Москвой до смерти напугал трубчевского бургомистра Павлова. Он уже состряпал себе поддельные документы: будто все время работал в совхозе на Дальнем Востоке. Стонут и семьи полицейских. Проклинают своих горе-кормильцев, понимают, что им придется за все нести ответ.

— Так, товарищ комиссар, между прочим, еще доподлинно неизвестно, кто именно ваших ребят-разведчиков этими данными снабжает: может, сам начальник трубчевской полиции Павлов?

— Слухай, так мы, по-твоему, слипи котята, що тильки на свит появились? Чи ты у нас один такой зрячий? — снова взрывается Рева.

— Мое дело, как говорится, напомнить. Это мой долг!

За упрямцем закрылась дверь.

— Эх, чертяка, — с сердцем молвит Рева. — Считает, что его дело прокукарекать свое, а чи буде писля того свитать, его уже не касается…

Расходились молча. Я знаю и Марию Кенину и Василия Волчкова. Хорошо знаю. Но я понимаю: червячок сомнения может подточить любое доверие. В тылу врага, где опасность подстерегает на каждом шагу, от предупреждений подобного рода не отмахнешься. По понятным причинам на них реагируют особенно остро и даже беспощадно.

Все ушли. Остались Богатырь и Бородачев. Молчим, но несомненно думаем об одном.

— С ребятами пока говорить не будем, — наконец решает Захар. — Пусть воюют. Павел правильно сказал: мы же тоже не слепые котята…

И это повторенное комиссаром доброе слово «ребята» поставило все на свое место.

В условиях вражеского тыла мы беспрерывно учились главному — доверять людям, но при этом проверять и себя, и тех, с кем должны были спать под одной шинелью и вместе ходить в бой. Так заставляла суровая действительность, диктовавшая свои законы, порой до крайности жестокие.

Ушли мои друзья. А я еще долго стоял на крыльце, вглядываясь в темноту. Вокруг дома, где расположился штаб, пылали костры. Ярко, празднично. Разве усидишь дома в такую ночь?

Вокруг жарких костров плотным кольцом толпятся люди. Пришли они из окрестных и дальних деревень, а некоторые даже из-под Курска, Гомеля, Харькова. Среди них вчерашние узники, бежавшие из фашистских лагерей. Много парней и девушек, чудом спасшихся от угона в Германию. Топчутся у костров, протягивают к огню озябшие руки. А на лицах радость. Их привела сюда весть о победе под Москвой. Ждут своей очереди, чтобы записаться в партизанский отряд.

Иногда улыбки исчезают. Это когда кто-нибудь рассказывает о новых зверствах фашистов. Рассказы то скупые и точные, то многословные и сбивчивые, но все они страшные. Мы узнаем о лагере смерти в Освенциме, о массовых расстрелах, о душегубках. От этих рассказов леденеет кровь в жилах и испытываешь такую ненависть к врагу, что в глазах темнеет.

От пришельцев мы узнаем также очень важные данные: о размещении фашистских гарнизонов, о передвижениях войск.

Для нашего штаба выдалась трудная ночь. Нужно было побеседовать с каждым человеком, по возможности выяснить о нем все и тогда решить, можно ли доверить ему оружие, годится ли он для нелегкой партизанской жизни.

Я не раз задумывался над тем, как народ узнает о нашей Малой советской земле, как находит дорогу сюда, к Красной Слободе, затерявшейся среди дремучих лесов? Но так всегда бывало — об освобожденной партизанами территории люди узнавали за сотни километров от нее.

У партизан так уж повелось, что за линией фронта находится Большая земля. Там наша Москва, Красная Армия, там вся наша огромная страна, напрягающая все силы в борьбе с врагом.

А Малая земля — это где мы. Пусть она совсем небольшой островок во вражеском тылу, но это частица нашей Родины, ее передовой бастион, вынесенный далеко за линию фронта. Не всякий на карте сможет отыскать Красную Слободу. Но именно это глухое село стало с ноября 1941 года нашим партизанским центром. Здесь печатались листовки, из которых население узнавало о положении на фронтах. Сюда свозили оружие, собранное на недавних полях сражений. Восстановленное нашими доморощенными мастерами, оно в боевой готовности передавалось партизанам. Здесь работал партизанский госпиталь.

Дорогу в Красную Слободу за три месяца нашего пребывания здесь узнали тысячи людей. Но о ней знали и враги. Не раз с помощью предателей по тайным тропам в эту деревню пытались проникнуть каратели, но получали достойный отпор.

В Красной Слободе разрабатывались начальные формы партизанской борьбы, полностью оправдавшие себя и заставившие оккупантов покинуть этот район.

Еще месяц назад, я помню, на первой партизанской конференции на разъезде Нерусса мы спорили до хрипоты о значении наших ударов по административным центрам оккупационных властей. Наши споры были не о том — бить или не бить фашистов. Но некоторые партизанские командиры и руководители подполья пытались ограничиться лишь налетами на гарнизоны местной полиции и выступали против объединения отрядов для более сильных ударов по территориальным немецким комендатурам. Хотя все знали, что именно в руках этих комендатур сосредоточена вся оккупационная власть на местах, они руководят полицией и старостами, охраной жизненно важных объектов, в том числе железных дорог, организуют грабежи, насилия, убийства.

Победили в споре сторонники объединения сил. Жизнь доказала их правоту.

Наши удары силами объединенных отрядов по городу Трубчевску, районным центрам Суземке и Локтю заставили врага вывести полицию из всех деревень и стянуть ее к своим комендатурам, чтобы днем строить укрепления, а ночью охранять объекты.

Этот опыт мы используем и на Украине. Заставим и там немецких комендантов и их подопечных ежедневно и еженощно ожидать наших налетов. Мы создадим такую ситуацию, при которой фашистский комендант, желая сохранить свою комендатуру, а заодно и свою жизнь, вынужден будет требовать войска. Не получив их в достаточном количестве, он пойдет на другую меру — снимет охрану с некоторых важных объектов, и в первую очередь, что для нас особенно важно, с железных дорог, соберет вокруг себя всю полицию, бросив на произвол судьбы окрестные села. Оставленная врагом территория и станет нашим партизанским оперативным простором. Так было на Брянщине. Этого мы будем добиваться и на Украине…

— Ну что, Вася, едешь в Хинельский лес?

— Так точно!

— Задание получил?

— Выучил назубок.

— Документы?

— Получил. Только они липовые, товарищ командир, как вот эти кадушки.

Вася Волчков откидывает полог на санях и показывает свое добро. В свете луны поблескивают гладко обструганные бока бочек. Бондари Красной Слободы потрудились на совесть. У Волчкова на руках документ, сфабрикованный нашим штабом на бланке трубчевского бургомистра Павлова. Сия бумага удостоверяла, что Василий — местный торговец, пользующийся покровительством оккупационных властей.

Громко и задорно Вася расхваливает свой товар:

— Покупайте новые бочки! Хорошие бочки, граждане! Липовые бочки! Без сучка, без задоринки!..

— Получается, — одобряю я. — Молодец!

Василий стегает лошадь и лихо выезжает со двора. Долго смотрю ему вслед. Как-то кончится его очередная вылазка?

Захожу в комнату. Ларионов вскакивает, быстро застегивает воротничок гимнастерки, поправляет ремень.

— Сидите, — тихо говорю я.

В комнате сонное царство. Люди примостились кто где: на полу, на стульях. Около печки на полу, широко раскинув руки, спит Яремчук — наш прославленный диверсант. Целую неделю он ходил под Карачевом и вернулся сегодня ночью только после того, как ему удалось пустить под откос вражеский эшелон с техникой.

Под лавкой вижу Крыксина и моего ездового Петлаха. Петлах вдруг вскакивает:

— Я тут!

Этот насквозь гражданский человек удивительно быстро втянулся в нашу жизнь. Более исполнительного бойца не сыскать.

— Конь уже накормлен, товарищ командир, — докладывает он.

Петлах осторожно ступает через спящие тела, но тут же кого-то задевает.

— Что, не видишь, медведь, голова на дороге…

— А ты откати ее с дороги, — чуть шепелявя, огрызается Петлах.

Оглядываю людей. Исхудалые, серые лица. Устали хлопцы. Каждый шаг в последнее время достается нам все тяжелее. Только личико Лизы Поповой, как всегда, сияет девичьей свежестью.

На станции Хутор Михайловский жила семья железнодорожного кассира Попова. С первых дней войны старшая дочь Тамара ушла с армией. Дома оставались родители и младшие дети: Володя, Лиза и крошечный Виталий. К нашему отряду сразу же пристал четырнадцатилетний Володя Попов. Все наши попытки отправить мальчика к родителям ни к чему не привели. Володя стал пулеметчиком. Он сражался как взрослый и погиб как настоящий герой. После боя перед его пулеметом мы насчитали до сорока убитых фашистов. Признаться, мы страшились разговора с родителями: не уберегли их несовершеннолетнего сына. И вот однажды в штаб пришли мать и отец Поповы. Я и комиссар старательно готовились к встрече с ними и, честно говоря, так и не знали, какими словами их утешить. Но утешать и не пришлось. Старики Поповы привели к нам свою дочь Лизу и сказали: «Научите Лизу стрелять, пусть она убьет хоть несколько фашистов за нашего Володю, за муки всех наших людей…» Теперь Лиза была с нами…

У самого окна на лавке примостилась Муся Гутарева. Под большой шалью, уютно свернувшись клубочком, она положила голову на узелок. Ее темные волосы, обычно собранные пучком на затылке, сейчас рассыпались густыми прядями. Маленькие, чуть-чуть припухлые, красиво очерченные губы приоткрыты. Вздрагивают длинные ресницы под круто выгнутыми бровями. Вся она какая-то юная, безмятежная, ну прямо школьница. И только резкая складка у рта, которую и сон не может разгладить, говорит о том, как трудно этой девушке, каких неимоверных усилий стоила ей смертельно опасная разведка в Севске, сложная игра с Половцевым и полковником Шперлингом. А сейчас на ее долю выпадает новое испытание — поединок с сыном бывшего начальника штаба у Колчака полковником Сахаровым.

Муся Гутарева стала разведчицей с ноября 1941 года. Девушка была сиротой, никого из родных, кроме младшей сестры, не имела. Муся работала в паре с другим нашим замечательным разведчиком — Васей Буровихиным. Их разведданные всегда отличались полнотой и точностью. Это они разузнали, что в Локте обосновался штаб так называемой «национал-социалистской партии всея России», которую возглавляет некто Воскобойников, скрывающийся под кличками Инженер и Земля.

Наши разведчики выяснили, что это за партия, выследили, где помещаются ее главари. Обдумали, как лучше обезвредить это осиное гнездо. Когда разведка уже подходила к концу, гестаповцы схватили Васю Буровихина. Он погиб от зверских пыток, но враг ничего от него не узнал. В январе наши отряды совершили налет на локотскую районную комендатуру. Пресловутая партия и весь ее центральный комитет были ликвидированы.

Жалко будить Мусю. Но легонько трогаю ее за плечо. Прошу прийти в штаб.

Мы втроем: комиссар, Гутарева и я. Муся веселая, оживленная, хотя после сна голос еще слегка хрипловат и глаза щурятся от света лампы. Как обычно, докладывает сжато, точно, выделяя лишь основное, главное.

За эти две недели она побывала в Стародубе, Погаре, Трубчевске и Новгород-Северске. В Трубчевске узнала, что гестапо ищет Половцева, одного из организаторов «национал-социалистской партии всея России». Гестапо считало его своим агентом и вдруг узнало, что он одновременно служит английской разведке. Муся и Вася Буровихин по нашему заданию неоднократно встречались с Половцевым, вошли к нему в доверие.

— А знаете, в Новгород-Северске я снова с ним увиделась.

— Ты ему сказала, что его ищет гестапо?

— Нет, товарищ командир. Но он, видимо, и сам это чует. Чуть ли не героя из себя строит. Обрадовался моему появлению. Был очень оживлен, разговорчив. Я никогда его таким не видела.

— Что же он рассказал?

— В Севске новость: туда прилетал адмирал Канарис — начальник абвера, военной контрразведки Германии. Застал там переполох. После того как мы в Локте разгромили «партию всея России» во главе с Воскобойниковым, у немцев начались аресты и перемещения. Канарис все уладил. Полковника Шперлинга, горе-опекуна партии, перевели в Житомир.

По словам Половцева, в Новгород-Северске комендант Пальм рассказывал ему, что сейчас на всей оккупированной территории создана «полиция беспеки» и части СД. Командует ими генерал доктор Томас. Заместителем у него граф Смыслов, который еще в царской охранке занимался делами большевиков. Говорят, что генерал Томас получил особые указания от фюрера: любыми путями навести порядок на Брянщине.

Половцев сомневается, что Смыслов — настоящее имя. Скорее всего, это конспиративная кличка. Но об этом графе говорят, что он матерый разведчик. Смыслову подчинен полковник Сахаров, который должен формировать воинские части для борьбы с партизанами. Оба приехали сюда из какого-то Ровса. Только я, товарищ командир, так и не поняла, что это: город или учреждение?

Я уже знал, что Ровс — это организация. Еще во время боев под Киевом наш начальник штаба батальона Гриша Островский выведал о ней у одного пленного. Ровс — Русский освободительный военный союз — был организован в 1922 году в Париже великим князем Николаем Николаевичем Романовым. После князя на посту руководителя союза побывали многие — генерал Кутепов, потом Миллер, за ним Туркул и, наконец, фон Лемпке, который прочно обосновался в Берлине. Считая себя чистокровным арийцем, фон Лемпке подчинил эту организацию интересам фюрера и собрал в ней всю фашиствующую белогвардейскую шваль.

— Дальше, Муся, дальше! — в нетерпении тороплю разведчицу.

— Говорят, что граф Смыслов уже начал действовать: подготовил и выбросил шпионов к партизанам и за линию фронта. Вот и все, — как всегда, смущенно опустив глаза, закончила Гутарева.

«Вот и все»… Смотрю на Мусю и думаю, сколько смелости и сноровки потребовалось от девушки, чтобы собрать такие сведения в самом вражеском логове. Это под силу человеку, которым движет чистая, самоотверженная любовь к Родине. Мы начинаем разговор о новой разведке. Взвешиваем все «за» и «против». Богатырь просит Мусю подробнее рассказать о Сахарове.

— Он еще молодой. Полковничьи погоны получил за бои против республиканцев в Испании. Хвастается, что звание и награды дал ему лично сам Гитлер, а за борьбу с партизанами здесь надеется дорваться и до генеральского чина. Не зря ведь ему обещана всяческая поддержка: подбрасывают целую дивизию, сулят даже авиацию снять с фронта. Нет, что ни говорите, а игра с ним стоит свеч…

— Боюсь, Муся, этот волк может тебя раскусить, — не сумел комиссар скрыть своей тревоги.

— Я тоже думаю, лучше отвязаться от него… — поддерживаю Богатыря. — Не могу. Этого нельзя делать. Мне он доверяет, назначил встречу в Трубчевске. Если я не явлюсь, то мне вообще по этой земле не ступать. И сиди, Мусенька, дома и загорай на печке… Какой же я тогда разведчик? Нет, этого никак нельзя делать. — И все же лучше оставайся, — предлагаю я. — Переждем немного, посмотрим, как поведет себя Сахаров.

— Нет, товарищ командир, так мы только время потеряем. — Гутарева говорит очень убежденно. — Ведь я ему обещала выяснить, где партизанский штаб. Скажу так, как мы с вами уговорились: в лес пройти не смогла, всех задерживают партизаны, кругом строят укрепления, теперь, дескать, направляюсь к своей тетке в Стародуб, может, там что-нибудь разведаю. И действительно, — Муся улыбается, — все сделаю, чтобы установить связи с черниговским подпольем и партизанами.

Мы сообщаем ей, что начальник штаба отряда Боровика Ушаков с группой партизан тоже направляются на Черниговщину. Их задача та же самая: выяснение обстановки и связь с местными партизанами, а попутно — диверсии на железных дорогах.

— Вот это здорово! — радуется Муся. — Значит, друзья будут рядом.

Решаем, что с ней до Стародуба поедет Шеметов.

— Ты поедешь в Стародуб, товарищ Шеметов, отвезешь Мусю Гутареву.

— Будет выполнено, — с готовностью отвечает Шеметов. — Как говорится, бог троицу любит: мы уже в третий раз с ней на задание идем. Все будет в порядке!

В последнее время мы все чаще доверяем Шеметову подобные поручения. Высокий, плечистый, красивый, он производит впечатление даже на полицаев. К тому же по образованию инженер, настоящий интеллигент, умный, сообразительный, за словом в карман не полезет.

— Поедешь через владения отряда Чапая.

Чапаем партизаны прозвали своего командира Кошелева. Он очень похож на легендарного комдива. У него такие же рыжие усы, ездит он, как и Чапаев, на сером коне и обязательно при сабле. И вдобавок ко всему тоже Василий Иванович. Шеметов побаивался Кошелева. К этому были очень серьезные причины. Осенью 1941 года, когда фашистские каратели напали на Трубчевский район, Шеметов ушел к партизанам в отряд Кошелева. В Трубчевске он оставил свою семью — жену и двоих детей. Нужно заметить, что Шеметов был исключительным семьянином и боготворил свою, как он называл, «любимую троицу». И вот жену и детей немцы взяли заложниками.

Каратели согнали во двор МТС, что находилась за городом, сотни людей и осыпали их фосфором. В страшных муках люди тлели заживо. Заложникам сказали: смотрите, такая же участь ждет и вас, если не вызовете своих из лесу. Женщин и детей погнали на опушку. Партизаны слышали отчаянные крики:

— Папочка, выходи, заявись коменданту, а то всех нас побьют, сожгут на огне… Завтра первой будут жечь маму, потом нас…

Неистово кричала жена Шеметова:

— Шеметов, дорогой мой, выходи. Спаси нас…

И Шеметов не выдержал. Ушел из отряда, явился с повинной к коменданту. В знак благодарности немцы сразу же назначили его директором маслозавода. Но, кроме Шеметова, никто из лесу не вышел. Эксперимент не удался. Обозленный комендант велел привести Шеметова: «Завтра поведешь войска к партизанам».

Шеметов на это не пошел. Ночью, в стужу, в буран он увел семью за Десну. Укрылись в лесу. Теперь спасались уже и от немцев и от партизан.

Его долго искали. Вся немецкая комендатура была поднята на ноги. Не меньше усилий на поиски Шеметова затратили и партизаны: партизанским судом он был заочно приговорен к расстрелу, И вот однажды бойцы нашего отряда набрели на берлогу, где скрывался Шеметов. Вместе с семьей его доставили в штаб. Я мало разговаривал с женой Шеметова — смуглой, красивой женщиной, но из того, что успел услышать, понял, сколько мук довелось перенести ей и детям во дворе МТС.

С Шеметовым мы беседовали наедине. Государственный преступник! Он в полной мере сознавал свою вину.

— Меня никто не помилует. — Шеметов старался говорить спокойно, и ему это почти удавалось. — Если бы даже нашелся какой-нибудь заступник, то народ, партизаны не позволят меня оправдать. Мое преступление ничем не искупить. Но я должен рассказать, как все было. В ту страшную ночь я находился на посту один. В ушах все еще звенели голоса жены и детей, звали, молили о спасении. Если бы в ту минуту хоть кто-нибудь поговорил со мной, отвлек от этих чудовищных мыслей! Нет!.. Я был один с муками моей «любимой троицы». И я не выдержал. Бросил пост, ушел в город, сдался на милость немцев… Я знаю, что живу последние часы. И ни о чем не прошу, кроме одного. Пощадите, сохраните мою семью. Ради нее я пошел на все это. Пусть хоть они видят белый свет. Они очень много выстрадали, а без меня им вовсе будет нелегко…

Я всматривался в белое лицо Шеметова, в его горящие глаза. Он не рисовался. Я верил: в этот момент он меньше всего думал о себе.

Его увели. А мы сидели задумавшись. Да, здесь, на оккупированной врагом земле, подобное преступление должно караться только смертью. Но мы видели не только преступление. Видели огромную человеческую трагедию.

Снова конвойные привели Шеметова. В шубе, без шапки, он стоял перед столом. Капли пота, сшибая друг друга, ручейком стекали по щекам. В провалившихся за ночь глазах поселилось равнодушие: было похоже, что Шеметов находится уже по другую черту жизни. Единственный вопрос, который он нам задал, относился к семье:

— Скажите, товарищи… гражданин командир, перед смертью мне дадут возможность попрощаться с детьми и женой?

Рядом со мной сидел начальник штаба Илья Бородачев. Мы переглянулись. Я встал и медленно, тоном самого сурового судьи изложил все обвинения, которые мы обязаны были предъявить Шеметову.

Не последовало ни одного возражения. Мое «приказываю» прозвучало в абсолютной тишине:

-…Шеметова зачислить в головной отряд, во взвод Петракова, вооружить автоматом. Штабу отряда предоставить Шеметову возможность в боях с фашистами искупить совершенное им преступление перед Родиной.

Шеметов неотрывно смотрел на меня и продолжал стоять неподвижно. Бородачев первым подошел к нему, хлопнул по плечу:

— Ну, пошли к коменданту штаба, получишь оружие.

Шеметов словно прирос к месту, потом вдруг пошел не в дверь, а к стене, ударился об нее лбом и упал без чувств. И, только чуть придя в себя, судорожно зарыдал, как будто лишь сейчас понял, что такое жизнь и как она дорога…

Вот какой он, Шеметов. Сейчас, провожая его в дорогу, я строго наказываю:

— Будьте осторожны. Переночуйте в Ново-Васильевске.

— Все будет в порядке, товарищ командир.

— Вы не должны попадаться ни полиции, ни немцам. В случае неудачи берите все на себя. Муся должна быть вне подозрений. Даже смерть, Шеметов, не оправдает вас, если Муся попадет в руки фашистов.

Шеметов понимающе смотрит на меня и, как клятву, шепчет:

— Верьте, товарищ командир, я вас никогда не подведу. Никогда!

— Подождите, это еще не все. По приезде в Стародуб Муся сразу же исчезнет. Вы ее не ждите и о ней не волнуйтесь. С ней никаких лишних разговоров. Если она сочтет нужным что-либо передать, ничего не записывайте, дословно запомните, чтобы по возвращении могли подробно доложить.

Несомненно, обо всем этом с Шеметовым уже было переговорено, но я не мог не повторить, не напомнить ему об опасности.

Шеметов крепко пожал мою руку, еще раз поблагодарил за доверие, с улыбкой попрощался и, напутствуемый моим коротким «ни пуха ни пера», быстро вышел.

…У крыльца стоят нарядные сани. Оглобли закручены в новые завертки. В санках, выше козел, пучится мягкое суходольное сено, покрытое большим теплым одеялом. Рядом, все поправляя ладно пригнанную сбрую, ходит Шеметов, сопровождаемый Петлахом, который нежно поглаживает резвого буланого жеребца и что-то при этом нашептывает Шеметову.

В Красной Слободе едва пробуждалась жизнь, только-только занимался рассвет, когда юркие сани, на которых монументально возвышался Шеметов и почти утонула в складках одеяла Муся Гутарева, круто взяв с места, быстро скрылись за ближайшим поворотом.

Мне хотелось бы именно в этом месте, забегая несколько вперед, закончить свой рассказ о Шеметове.

Когда мы уходили на Украину, Шеметов остался в рядах трубчевских партизан. Он хорошо воевал. Ему доверили командовать взводом. Однажды его взвод, при котором находилась и семья Шеметова, был окружен фашистами. Партизаны отбивали атаку за атакой, отходя в глубь небольшого островка, затерявшегося среди болот. Но силы были неравны, и вскоре в живых остались только Шеметов, его жена и дети. Вражеское кольцо сжималось. А у Шеметова уже не оставалось патронов. Но тут раздалось партизанское «ура»…

Шеметов жив и сейчас. Этот так много испытавший человек по-прежнему живет в Трубчевске.

Ночью мы простились с гостеприимной Красной Слободой. На рассвете наша колонна вползла в последнюю деревню Российской Федерации Горожанку. Здесь наш начальник штаба Бородачев остается с двумя ротами и артиллерией, ждет от нас дальнейших сообщений, а мы с комиссаром, взяв с собой роту Кочеткова, направляемся в украинское село Гаврилова Слобода.

Взбираемся по заснеженному склону. После затянувшейся вьюги морозный воздух как-то особенно прозрачен. Под ярким солнцем снег играет алмазами, слепит глаза, а мороз беспощадно обжигает лицо и руки. Тяжело дышат кони в санных упряжках. Над всей колонной клубится пар. Подняв воротники, глубоко запрятав руки в рукава, съежились на повозках партизаны.

Я и Богатырь встревожены загадочной тишиной и безлюдьем. Ни одного человека вокруг в этой белой пустыне.

Подъем все круче. И хотя снег стал менее глубоким, кони впереди остановились. Сходим с саней, пробираемся вперед, за нами идут командир роты Кочетков и взводный Петраков.

На самом хребте возвышенности видим щит на двух столбах. На обеих его сторонах написано по-русски и по-украински: «Кто посмеет нарушить границу, будет убит».

Невероятно читать такое на рубеже двух республик. Бред, дикость…

Пока Богатырь и Кочетков с бойцами разбивают щит, Петраков прокладывает след на другую сторону перевала. Поскользнувшись, он падает. Когда поднимался, уперся во что-то твердое. Быстро разгребает снег. И вдруг кричит:

— Здесь трупы!

Перед нами окровавленное, заледеневшее тело человека. Рядом еще и еще трупы. Стиснув зубы, движемся по дороге, по которой, видимо, еще так недавно шли эти несчастные к своему мученическому концу. Что же ждет нас там, впереди? Невольно зарождаются сомнения. Может быть, стоило послушать товарищей, переждать с выходом на Украину? С ходу даю команду: «Надеть белые повязки!» Это означает, что дальше мы будем следовать под видом полиции. Наш план прост: не спугнуть местное начальство. Показалась Гаврилова Слобода. Низенькие домики затерялись среди высоких тополей. Над крышами синими струйками клубится дым, и эти струи словно удлиняют сизые, запорошенные снегом деревья. В центре на пригорке церковь, башенки ее причудливо вырисовываются на фоне светлого неба. Еще совсем недавно все партизаны мечтали скорее добраться до деревни, чтобы наконец отогреться в теплых избах и по-человечески позавтракать. Но теперь они предельно осторожны, и мысли о завтраке и тепле отошли на задний план. На окраине деревни бросаются в глаза отпечатанные типографским способом плакаты на заборах. Они предупреждают: «Все, кто укроет бандита (партизана), будут приговорены к смертной казни». Такие плакаты нам встречались и раньше, и они не останавливали ни партизан, ни наших добровольных помощников из жителей тех мест, по которым мы проходили. Но тут мы видим другой плакат. Это уже обещание: «Кто своевременно проинформирует комендатуру о появлении бандитов, будет вознагражден центнером пшеницы». У церкви скопление народа. Увидев вышедшую из ближайших ворот женщину с ведрами в руках, спрашиваю ее:

— Что у вас за праздник сегодня?

Женщина, увидев наши полицейские повязки, отшатнулась и только отрицательно покачала головой. Я более строго:

— Говорите же, что народ у церкви делает?

— Там староста пшеницу раздает.

Я ошеломлен. В мозгу молнией мелькнул только что виденный плакат, сулящий вознаграждение центнером пшеницы. Сколько же здесь удостоилось такой награды? Неужели в селе столько предателей?..

— Слушай, Захар, — громко говорю Богатырю, — расставляй полицейских, а я пойду к церкви. В старостате встретимся.

Почти бегом направляюсь к церкви. Но спохватываюсь: немецкие чиновники так не ходят. Они всегда нарочито медлительные — воплощение респектабельности и важности. В толпе меня заметили, стали оглядываться в мою сторону.

Надо действовать, пока никто не успел ничего заподозрить. Рычу во весь голос:

— Что тут происходит? Это что, грабеж? Кого грабите — великую немецкую империю?

Оглушительный окрик плюс моя шикарная шуба производят эффект. Образуется живой людской коридор, по нему я подымаюсь на церковную паперть. Вижу, что кое-кто, побросав мешки, кидается врассыпную.

В полутемной церкви у большой насыпи пшеницы за столом сидит тучный мужчина. Встречает меня пронизывающим взглядом. Мысль работает в одном направлении: сразу же, немедленно оглушить этого человека, не дать ему опомниться. Но я замечаю, что ни мой окрик, который безусловно донесся до его ушей, ни мое грозное появление не производят на этого здоровяка должного впечатления. Во всяком случае, никакого испуга не видно.

— Встать, подлец! — под сводами церкви мой голос, удесятеренный резонансом, грохает как выстрел.

Лицо старосты приобретает какой-то бурый оттенок, на щеках играют желваки. Он медленно поднимается со стула.

— Господин начальник, не имею чести знать, с кем я разговариваю…

— Как вы смеете! — перебиваю его.

Староста пытается что-то сказать, а я, не найдя ничего другого, неистово повторяю:

— Да как вы смеете!..

Вынимаю из кармана маузер и более спокойно спрашиваю:

— Вы всегда так встречаете начальство? Кто вам позволил задавать вопросы, предварительно не представившись?

— Пожалуйста, — почти в тон мне отвечает он. — Извольте, доложу. Я староста Гавриловой Слободы Фещенко. Могу ли я теперь, господин, узнать, с кем имею честь?

Ей-богу, в этот миг мне показалось, что с церковных образов на меня с ухмылкой смотрят все святые и полусвятые и ждут, что же я отвечу этому прохвосту. Но я не отвечаю, а разражаюсь новым приказом:

— Немедленно займитесь размещением моего полицейского отряда особого назначения. Надеюсь, мне не нужно повторять, что мои люди должны быть устроены в самых благоприятных условиях.

— Сию минуту приступлю к исполнению, — по-военному рапортует староста. Вынимает из стола связку больших ключей и шагает впереди меня. В этом крупном звере все масштабно: и ноги, и руки, и круглое откормленное лицо.

— С каких это пор и за какие такие заслуги вы посмели раздавать зерно, завоеванное кровью немецкой нации? — уже на ходу допрашиваю его.

— Зря горячитесь, господин начальник, — льстиво произносит Фещенко. — Зря волнуетесь…

- Мы воюем за вашу свободу, — не даю ему опомниться, — а вы тут казнокрадством занимаетесь…

— Не извольте такими словами разбрасываться, господин хороший, так ненароком можно и честного человека обидеть… — с достоинством парирует Фещенко.

- Так, может быть, это была галлюцинация у меня или вы со своей честностью все же соблаговолили за какие-то заслуги этих людей немецким добром одаривать?

— Никаких заслуг у этого сброда нет. Мы имеем данные, что из Брянских лесов сюда двигается банда Сабурова. — С каждым словом староста говорит все увереннее. — Вывезти пшеницу не можем, дороги нет. Посоветовавшись с комендантом, мы решили по центнерику выдать пшеничку населению, так сказать, авансом. Надеемся, наше не пропадет, а они, пока суд да дело, запачкаются об этот центнерик….

— А вам не приходило в голову, что эти-то ваши крестьяне пшеницу могут передать партизанам? Мы уже имели в своей практике немало таких примеров.

— Не извольте беспокоиться. И это предусмотрено. Под расписочку выдаем и только на хранение. А ведь каждый мужик знает, что за горсточку зерна можно и на груше поболтаться.

— Мне говорили, что тут проходит граница между Россией и Украиной. Как же партизаны могут ее перешагнуть? Разве эта граница не охраняется?

- Всякая бывает охрана. А у нас там стоит щит волшебной силы. Его не перешагнешь…

— Загадками говорите, Фещенко. Но у меня нет времени их разгадывать, — я снова начинаю раздражаться.

— Да никаких загадок, — Фещенко улыбается во весь рот. — Как задержим какого-нибудь прохожего, так и пускаем его в расход. А народ мигом слух разносит: кто границу перешагнул, тому здесь и каюк. Не поверите, господин начальник, но я сам убедился: невидимая охрана бывает сильнее самой видимой…

Внутренне содрогаюсь от негодования. (Я и сейчас удивляюсь, как удержался и не выпустил всю обойму моего маузера в его крутой лоб. Наверное, сдержала мысль, что из этоо мерзавца можно выудить еще не одно гподобное признание.)

— Так, говорите, насчет раздачи хлеба населению вас наш комендант надоумил?

Видимо, в моем голосе прозвучали нотки недоверия. Фещенко оскорбился.

— Не извольте сомневаться, господин хороший. Мы с комендантом совет держали. Это правда. Но идея моя. А вообще… Я здесь не для того в поте лица своего трудился, двадцать лет при советской власти под страхом смерти пребывал — верой и правдой служил великой Германии, чтобы сейчас меня недоверием казнили…

Мы уже подходили к зданию старостата, когда Фещенко огорошил меня еще одной новостью: оказывается, до войны он работал на пенькозаводе в городе Новгород-Северске, был коммунистом.

— Это ведь тоже уметь надо! — довольная улыбка кривит пухлые губы.

Я потрясен. Но продолжаю наступать:

— Слушайте, Фещенко. Вы начинаете меня смешить. Значит, немецкое командование доверило вам, бывшему коммунисту, пост старосты? Знаете, дорогой, я не привык играть в прятки. Ей-богу, вот иду и думаю: слушать ли дальше ваши бредни или расстрелять вас на месте?

Он резко поворачивается ко мне, я даже чувствую его жаркое дыхание. Невольно тянусь рукой к пистолету.

Фещенко, высокомерно улыбнувшись, ступает на крыльцо и широким жестом приглашает меня в дом. Дальнейшая наша беседа протекает уже за столом старостате, и она стоит того, чтобы о ней читатель узнал подробнее. — Вот вы сказали, меня расстрелять надо… А ведь даже вас за это, господин начальник, по головке не погладят. Фещенко большие заслуги перед господами немцами имеет.

- Если не секрет, эти заслуги вами заработаны на партийном поприще? — съязвил я.

— Да будет вам известно, что это самое широкое поле для такой деятельности, какой я занимался. Да знаете ли вы, что я, да, именно я, один Фещенко, посадил в тюрьму не одного партийного активиста…

— Как же это вам удалось?

— Фещенко не сидел без дела. И все время в движении пребывал. Сядет, бывало, на поезд, совершит маршрутик и на каждой станции по анонимочке в ящик опустит… Больше семисот анонимочек насочинял да отправил. И все начальство, а потом эти начальнички выкручивались. Да не всем удавалось, кое-кто и в тюрьме оказывался.

Вскакиваю, грохаю кулаком по столу.

— Вы что, долго будете, Фещенко, мне голову глупостями забивать? Неужели вы думаете, я поверю, что какими-то анонимками можно упечь человека в тюрьму?!

На лице старосты блуждает ироническая улыбка.

— Простите, господин начальник, но вы, видать, долго в Европе задержались, потому не знаете здешней жизни. А тут было принято: дыма без огня не бывает. И если поступил сигнал, пусть анонимный, будьте покойны, без внимания его не оставят. Между прочим, анонимочки и сейчас должны сослужить нам добрую службу. — И Фещенко доверительно сообщает мне, что ему удалось забросить письма подпольщикам Трубчевска и предупредить, что среди партизан действуют провокаторы Волчков и Кенина.

- Это кто такие? — как можно равнодушнее спрашиваю я.

— Большевистские выкормыши, вот кто это. Но вы увидите, как партизаны сами их укокошат. И пикнуть в свое оправдание ничего не успеют…

— Может быть… Хотя, честно говоря, даже поверить в такое трудно… Неужели так бывало? Бывало и будет. Пока действует пословица: «Дыма без огня не бывает»…

Ох, как у меня зачесались руки! Хорошо, что в этот момент появился Захар Богатырь. Он быстро включился в разговор:

— Боюсь, господин начальник, что Фещенко вам, как говорят русские, арапа заправляет. Ну пусть назовет хоть одну фамилию арестованного по его анонимкам партийного активиста, а мы потом проверим, так ли это?

Фещенко снисходительно улыбнулся. И назвал с десяток фамилий и среди них — Таратуто, который тогда был директором пенькозавода.

Фещенко, довольный произведенным впечатлением, спокойно отвечает на вопросы Богатыря. Оказывается, в селе скрываются два коммуниста. Им до поры до времени комендант Пальм разрешил сохранить жизнь.

- Пусть еще поживут немного, — закуривая, говорит Фещенко, — комендант правильно рассудил: где есть хоть один коммунист, там обязательно будет и организация.

— Да какая тут может быть организация, — подключаюсь я к разговору, — если здешнее украинское население полностью поддерживает немецкие порядки?

- Я вижу, господа, вы сюда недавно прибыли. Что русские, что украинцы — одно… Фещенко зло выругался. Извинившись, добавляет: — Живу как на вулкане, каждый день могу получить пулю в спину. Не ценят заслуг Фещенко, не ценят… Просил коменданта прислать гарнизон солдат. Обещал, да все тянет с этим. Так и обещанной награды не успеешь получить…

— Мы вам поможем в этом, Фещенко. Ускорим приход гарнизона. Сегодня же поговорим с Пальмом.

Наше обещание действует ободряюще.

— Что вы думаете делать с этими коммунистами? — Что прикажете, господин начальник.

— Я думаю, пора с ними кончать. Сейчас же арестуйте их. Соберите всю полицию и приведите сюда ко мне.

Фещенко вскакивает и с видимым удовольствием бросается выполнять приказание. Мы с Богатырем быстро договариваемся, что он с нашими людьми займет соседний домик, куда я буду поочередно направлять полицейских на «инструктаж». Вскоре Фещенко и старший полицейский, подталкивая прикладом, ввели в комнату пожилого человека. Я тут же старшего полицейского направляю в распоряжение моего заместителя. Стукнув каблуками, он в последний раз откозырял начальству. В соседнем доме его ожидали наши хлопцы во главе с Богатырем.

Задаю вопрос арестованному:

— Фамилия?

— Синицкий.

— Коммунист?

На меня устремлен ненавидящий взгляд:

— А вы что, не знаете?

— Знаю. Но могу и усомниться. Это от вас зависит.

— Можете не сомневаться. Член партии большевиков с девятьсот пятого года.

— Где ваш партбилет?

— А ты мне его давал, сволочь? А еще русский человек…

Всматриваюсь в его горящие презрением глаза и понимаю, что это не подставное лицо. Закуриваю и предлагаю закурить Синицкому.

— Вот за это спасибо, — коротко благодарит Синицкий. — Если позволите стакан воды, вторично скажу спасибо. А дальше делайте что хотите, только не мучайте и не тяните со смертью. Будьте хоть в этом человеком.

Синицкий не успел закурить и сильно закашлялся. Нетрудно догадаться, что у этого худощавого пожилого человека с легкими дело обстоит неблагополучно.

Заглядываю в окно. Во дворе два полицейских вводят второго арестованного. Фещенко поспешил им навстречу.

Осмотревшись, замечаю, что угол комнаты отгорожен какой-то старомодной ширмой. Беру Синицкого под руку и шепчу:

— Идите за ширму. И сидите молчком. Никаких признаков жизни. Слышите, никаких признаков!..

Ширма еще не перестала дышать от прикосновения Синицкого, как верзила Фещенко и двое полицаев втолкнули второго арестованного, который назвался Кобяковским.

— Видите, какого молодого большевика я вам доставил, — со слащавой улыбкой на лице говорит Фещенко и добавляет: — Остальные полицейские прибыли в распоряжение вашего заместителя.

— Хорошо, господин староста, — одобряю я. — Люблю оперативность, коллега. Этих двух тоже направьте туда же.

Фещенко незамедлительно выполняет мой приказ и, вернувшись, удобно усаживается за стол.

— Коммунист? — спрашиваю Кобяковского.

Кобяковский стоит бледный. Руки сжаты в кулаки. Внимательно смотрю на него и вижу, как мелкая дрожь пробегает по его лицу. Пауза затягивается.

— Сколько лет в партии?

— Всю свою сознательную жизнь, — он говорит глухо, но внятно.

И вдруг я чувствую, что не могу больше продолжать эту тяжелую игру. Выхватываю из колодки маузер. Фещенко услужливо подскакивает ко мне:

— Господин начальник! Зачем вам руки пачкать? Это мы сами сделаем с превеликим удовольствием. Не извольте беспокоиться: справимся. Не надо пачкать пол этой большевистской кровью…

Как я держал маузер за ствол, так и съездил им по щеке Фещенко. Он падает на пол, хватается за щеку. Орет:

— Господин начальник, господин начальник, что вы делаете?

— Какой я тебе господин начальник, фашистская гадина! — Моей ярости уже нет границ. — Я Сабуров! А ты, значит, коммунистов выдаешь, анонимные письма пишешь, кровавые границы устанавливаешь?..

Из-за ширмы, цепляясь за стену, выходит Синицкий. Ошеломленно переводит взгляд с меня на Кобяковского и на Фещенко. А Кобяковский замер, закрыв ладонями лицо.

Лицо Фещенко стало фиолетовым, глаза округлились от ужаса. Он что-то шепчет. До меня доносятся только последние слова:

— Кого бог лишает разума, того он лишает и жизни. Сыграл Фещенко в ящик…

Вскоре мы простились с жителями Гавриловой Слободы. Узнав, что мы партизаны и что мы расквитались со старостой и полицейскими, украинцы окружили нас своим вниманием и теплотой. С нами уходили Синицкии и Кобяковский, ставшие потом нашими замечательными партизанскими товарищами. Синицкий не дожил до победы. Совсем больным мы отправили его в Москву, в партизанский госпиталь. Он умер от туберкулеза. Кобяковский жив-здоров, работает в Киеве в Центральном Комитете Коммунистической партии Украины.

Мы возвращались в отряд, удовлетворенные результатами своей вылазки в Гаврилову Слободу. Нас горячо обрадовала первая добрая встреча с украинским населением. В наши ряды влились два новых коммуниста, которых нам удалось спасти от верной смерти. Мы узнали, откуда исходили анонимки, порочившие наших боевых друзей Марию Кенину и Василия Волчкова. И наконец, мы очистили нашу землю от предателей, воздав по заслугам и Фещенко и его полицейской своре фашистским наймитам.

Случай в Гавриловой Слободе мне запомнился на всю жизнь. Мне и после войны неоднократно доводилось сталкиваться с анонимными письмами. Страдали от них другие, немало пережил и я сам. И всякий раз, когда очередные комиссии, проверявшие анонимки, доискивались в них правды, я видел перед собой наглое лицо фашистского агента Фещенко и слышал его слова, полные цинизма: «Дыма без огня не бывает…» Если даже на минуту допустить, что некоторые анонимные письма таят в себе какие-то правдивые сведения, то все равно я считаю, что вообще в нашей советской действительности анонимки не могут и не должны иметь общественной почвы.

Даже относительная польза от того, что какое-то анонимное письмо вдруг по сути окажется правдой, не может в основе своей равняться с тем огромным социальным злом, которое несут в себе эти письма, подчас доставляющие многим людям тяжелые моральные потрясения.

Глава вторая. ДОРОГА В ХИНЕЛЬСКИЙ ЛЕС

Прежде чем продолжить свои воспоминания о событиях, последовавших после случая в Гавриловой Слободе, я должен обратить внимание читателей на одного человека. С Алешей Кочетковым мы еще будем много раз встречаться. Пусть же он останется в вашей памяти таким, каким знали его мы, партизаны.

Когда через многие годы вспоминаешь тех дорогих сердцу людей, кого сегодня нет среди нас, вместе с глубочайшим уважением к их немеркнущей памяти невольно возникает и чувство досады на себя: почему так мало тогда узнавал об этих людях, почему в душевной беседе не порасспросил о прошлой жизни, о том, что предшествовало их подвигу…

И только сейчас по светлым крупицам воспоминаний, с помощью боевых друзей и родных этих погибших товарищей воссоздаются образы тех, кого наш народ по праву величает Героями Советского Союза. Среди них и наш Алеша Кочетков.

Бывшие партизаны Брянщины, Белоруссии и Украины хорошо помнят этого плечистого парня с русой густой, чуть свешивающейся на лоб шевелюрой. А вот какие у него были глаза? Вспоминают по-разному. Только помнят, что какие-то смешливые, верно, потому, что принадлежал он к числу людей неунывающих. И говорил как-то немного протяжно, с легким акцентом на «о», как повелось в центральной полосе России, а он ведь оттуда…

До сих пор в небольшом поселке Дачном, Братовского сельсовета, Чаплыгинского района, Липецкой области, проживает семья Кочетковых. Не вся, конечно. Война и этот дом не обошла стороной. А жила в том доме большая семья под крылом у матери — отец давно умер. Четырех сыновей и трех дочерей выходила, вырастила Марина Агафоновна — невысокая пожилая женщина, глядящая сегодня на меня сквозь слезы с какой-то необъяснимой надеждой: а может, какая ошибка произошла и жив ее Алешенька?

Но надежды сразу угасают: нет, не вернутся сыновья. Погиб лейтенант Советской Армии, ставший партизанским командиром, Алексей Гаврилович Кочетков. Погиб его брат — командир отдельной пулеметной роты старший лейтенант Михаил Гаврилович Кочетков. Двух богатырей дала Родине семья Кочетковых, и об одном из них — о нашем партизанском друге — будет и мой рассказ.

Я теперь знаю, что Алеша мальчишкой был настоящим помощником матери, не гнушался никакой работой и часто упрямо мотал головой, когда юные сверстники звали его с собой играть в небольшой лесок к речке. Нужно было работать.

Алеша родился в 1918 году, но до ухода в армию успел пройти большую трудовую школу: был ремонтным рабочим и грузчиком на станции Бутырский пост, Калининской железной дороги, потом устроился слесарем в институте горной промышленности в Москве.

В 1938 году был призван в армию. Там сразу заметили сметливого паренька и удовлетворили его просьбу: послали на учебу в артиллерийскую школу. Спустя год участвует в освободительном походе наших войск на земли Западной Белоруссии и Западной Украины. Когда началась война на Карельском перешейке, он оказался здесь. Был ранен, попал в ленинградский госпиталь. Беспокойный оказался больной. Не давал покоя врачам и добился, чтобы его выписали раньше срока. Снова на фронте. Штурмует Выборг. Там и остается служить. В Выборге его застает Великая Отечественная война…

Последнюю весточку от сына мать получила из Ельца. Доброе, хорошее письмо.

Старая мать показывает сложенный треугольником пожелтевший листок. Расплылись строчки, торопливо набросанные чернильным карандашом: много материнских слез упало на дорогое письмо.

Мать снова и снова вспоминает о детстве Алеши.

— Терпеливым он был. Раз случилось, наскочил Алеша пяткой на косу. Рана просто ужас. Не помню уж, как я кожу-то приладила, кое-как перевязала ногу да скорей сына на подводу — и в город, к доктору. Едем это мы, а я все слезами умываюсь, глядя то на его белое как мел лицо, то на простыни, которыми я ногу ему обмотала: кровь бежит да бежит. И так мне вдруг горько стало, не выдержала, запричитала. А Алешенька так меня нежно за плечи обнял: «Что вы, мама, зачем так убиваться… Мне же совсем не больно».

А я гляжу, у него и губы-то до крови покусаны, но держится, лишь бы меня успокоить. Вот какой он был: терпеливый да упрямый, чего задумает, обязательно добьется…

Замолкла мама. Только старые натруженные руки нервно перебирают бахрому скатерти и вяжут, вяжут бесконечные узелки…

Наша встреча с Алешей Кочетковым произошла в Красной Слободе на Брянщине в октябре 1941 года. По имевшимся у нас данным, эта небольшая деревня была примечательна тем, что, несмотря на неоднократные попытки оккупантов организовать там отряд полиции, у них ничего не получилось: никто из краснослободцев в полицию не пошел.

В Красной Слободе собрали мы жителей и впервые прочли им газету «Правда», случайно найденную нами в лесу, по-видимому, ее сбросили с самолета.

После собрания к столу потянулись десятки людей с одной просьбой: зачислить их в отряд. Среди них выделялись двое. Один — небольшого роста, худощавый, в коротком полушубке; другой — чуть повыше, с рыжеватой бородкой. Первым представился тот, что пониже, — Алексей Кочетков. С ним был его друг Петраков — архангельский лесоруб. Оба окруженцы. С ними, как выяснилось, была группа бойцов из разных воинских частей.

Спрашиваю Кочеткова:

— Коммунист?

— Никак нет, — отвечает. — Я комсомолец, но здесь меня все знают как члена партии.

Меня это удивило. На оккупированной земле слово «коммунист» грозило неминуемой смертью. Спрашиваю:

— Почему же это вас знают как члена партии?

Кочетков замялся, румянец появился на лице.

— Я так решил: действовать как коммунист. Больше доверия будет… Авторитета, что ли…

С симпатией приглядываюсь к нему. А Кочетков уже рассказывает, что его группа состоит из девятнадцати человек. Хотят организовать партизанский отряд, да оружия всего пять винтовок. Мы предложили Кочеткову присоединиться к нашему отряду и возглавить роту. Он согласился. Новичкам выделили пулемет из сгоревшего танка и десять винтовок — больше не было.

Когда мы уходили, оставили роту Кочеткова в Красной Слободе — пусть еще пополнится людьми да обучит их как следует. Не знали мы, что староста деревни — предатель. Через несколько дней он привел из райцентра Суземки отряд полиции во главе с тремя немецкими офицерами.

Кочетков в это время проводил занятия с пополнением. Полиция, окружив деревню, открыла огонь. Кочетков и его ребята еле ноги унесли. Мы их нашли только на второй день, растерянных и подавленных. Многие наши возмутились, потребовали: «Отнять у дармоедов оружие и распустить». Беспощадно судили прежде всего, конечно, командира: «Сам трус, вот и бойцы такие».

Пришел ко мне комиссар и сказал:

— Посмотри на Кочеткова, совсем увял. Надо скорей решать с ним.

Вызываем его. Не узнать парня: глаза потускнели, лицо потемнело, будто сразу постарел. Говорит с нами, а сам в пол смотрит.

— Нелепо все получилось… Мы изучали пулемет, и вдруг стрельба. Я дал команду отходить, думал, выскочим в огороды и займем выгодную позицию. Да где там, все побежали кто куда, едва собрал потом… Знаю, что я виноват: плохим командиром оказался…

Мы понимали, что командирами не рождаются. Нужно время, чтобы человек стал им. Решили оставить Кочеткова во главе роты. Надеялись, что урок этот запомнит на всю жизнь. Хотя признаюсь, что не мог отогнать мысль: «А если ошибка повторится и он опять подведет?»

Ушел Кочетков. Я тоже вышел из штаба. И вдруг вижу Алексея с Марией Кениной. Наша разведчица славилась не только смелостью. Высокая, белокурая, она была настоящей красавицей, и многие заглядывались на нее.

До меня доносятся ее слова, полные участия и нежности:

— Не падай духом, Алеша. Ты еще себя покажешь. Я в тебя верю. Слышишь, верю!

Смотрю на Алексея. Ожило его лицо. А во взгляде, устремленном на Марию, и боль, и надежда, и что-то очень-очень светлое…

На войне часто теряют близких и дорогих людей. Но даже в самые тяжкие дни я не раз наблюдал, как среди тревог и смертельной опасности рождались и крепли замечательные человеческие чувства. Они помогали преодолевать все невзгоды.

Перед Алексеем Кочетковым и Марией Кениной лежала большая и трудная боевая дорога, и по ней они пошли как два настоящих друга, для которых борьба с врагом и их большая, верная любовь слились в одно неразрывное целое.

После этого Кочетков не упускал случая, чтобы делами оправдать себя в глазах товарищей.

Когда мы покидали Гаврилову Слободу, Кочетков доложил мне: один из полицейских проговорился, что в селе Большая Березка в зданиях бывшей машинно-тракторной мастерской немцы производят ремонт танков и тракторов.

— Там нет никакой особой охраны, товарищ командир. Мои хлопцы вмиг справятся.

— Пусть идут, — поддержал просьбу Кочеткова Богатырь и строго добавил: — Только чтобы к утру вернулись.

Ребята Кочеткова блестяще справились. Внезапно напав на мастерскую, они перебили охрану и уничтожили все оборудование, а заодно и ремонтировавшиеся танки и тракторы.

Штаб наш разработал интересную операцию. Мы решили проучить противника, чтобы отбить у него охоту гоняться за нашими небольшими группами, отправляющимися на задания. Местом операции Илья Иванович Бородачев предложил хутор Хлебороб в пяти километрах от Середины-Буды.

Взяв с собой Кочеткова, выезжаю на рекогносцировку. По дороге я рассказываю Алексею, что комендант Новгород-Северска генерал Пальм превратил хутор в свою кладовую: прячет здесь награбленные фураж и зерно. Муся Гутарева говорит, что он скрывает это от своего начальства, видно, хочет себе все присвоить.

Значит, наше появление на хуторе должно его особенно обеспокоить. Не удержится, чтобы не прислать сюда солдат. А мы подготовим им достойную встречу. Вскоре увидели стога сена. Значит, хутор близко. Намечаем, где лучше расположить огневые точки. Не заезжая на хутор, поворачиваем обратно.

Все наши силы подтягиваем в Горожанку, село, расположенное неподалеку от Хлебороба. Здесь скопилось более семидесяти пулеметов, из них двадцать пять станковых. Подвезли сюда и два 75-миллиметровых орудия, один полковой, пятнадцать батальонных и двадцать семь ротных минометов (Новиков все-таки добился, чтобы артиллерия у нас сохранилась в целости!).

Рано утром разъясняем командирам задачу, договариваемся о сигналах, по которым подразделения будут занимать свои позиции. На базе остается командовать комиссар, а мы с Кочетковым, Петраковым и бойцами Яркиным и Гришиным направляемся к хутору.

Мы уже знаем, что сюда зачастили две подозрительные спекулянтки. Попробуем их использовать для нашей цели.

Неторопливо идем вдоль улицы, перебрасываемся шутками, сворачиваем к первому приглянувшемуся дому. Хозяева — люди средних лет, — узнав, что мы партизаны, пугливо озираются и бесконечно повторяют: здесь вам небезопасно. Мы настойчиво просим найти нам торговок солью, и вскоре две полные женщины, повязанные выцветшими платками, суетливо предлагают нам свой товар: сероватую крупную соль.

Мы, не торгуясь, закупаем весь товар — что-то около трех килограммов — и просим достать нам еще с пуд соли. Спекулянтки с радостью принимают наш заказ. Мы провожаем их до околицы, а возвращаемся огородами, осматриваем все строения, которые могут послужить нам укреплениями. Облюбовали три конюшни, окна которых обращены в сторону дороги, соединяющей хутор с Серединой-Будой. В сараях сравнительно тепло, — значит, партизанам будет легче сидеть в засаде.

С беспечным видом снова входим в понравившийся нам дом. Хозяева со слезами на глазах умоляют нас спасаться в лесу: «Бо оти кляти спекулянтки продадуть вас фашистам». Смеемся над их страхами, но хозяева твердят свое: «Ни якой соли они вам не принесут, только тех черных гадов на вас натравят». Седая, чуть прихрамывающая на левую ногу женщина причитает: «О господи, на смерть лютую напрашиваетесь, чи вам життя надоело?..»

Понимаю волнение крестьян, но не мог же я им объяснить: нам того и нужно, чтобы немцы сюда поспешили. Пусть считают, что на хуторе всего пять безоружных партизан.

Прохаживаюсь по комнате, а в мозгу одна мысль: сколько же эсэсовцев бросит комендант против нашей пятерки? Вряд ли больше двух отделений, пятнадцать-шестнадцать солдат.

Посылаю Петракова на крышу: дать сигнал нашим. А в избе уже тесно от народа. Соседи прибежали, тоже уговаривают, чтобы мы скорее бежали, а то и сами погибнем и на них беду навлечем.

Мы все еще успокаиваем крестьян, когда на хутор прибывает Богатырь с ротой Кочеткова. Алексей убегает расставлять своих бойцов. Вскоре в каждой конюшне устанавливаются пулеметы. Один «максим» партизаны затаскивают на крышу, где обосновал свой наблюдательный пост Петраков.

Ждем. Вскоре Петраков докладывает: враг показался. Мы с Богатырем тоже взбираемся на крышу. В бинокли видно: по дороге шагает колонна. Насчитали тридцать солдат. Больше никого не видно. Немцы считают, что взвода вполне хватит…

Внимательно следим за фашистами. Колонна останавливается. От нее отделяются два солдата, направляются к хутору. Это нас не устраивает: заметят неладное — тревогу поднимут. И стрелять по ним нельзя: спугнем остальных.

Пока я размышляю, что делать, два немца сворачивают с дороги и по снегу ползут к одной из конюшен. Все ближе и ближе… Как их задержать? И тут раздается кошачье мяуканье. Немец поднимает голову и видит: из окна на него смотрит пулемет. И вот этот эсэсовец, головорез, для которого убийство стало профессией, задергался на снегу. Второй немец удивленно трогает его за ногу и получает неожиданный пинок. Удивленно вскрикнув, он тоже приподнимает голову и тоже видит пулемет. Без единого звука оба автоматчика уткнулись головой в снег и замерли.

Командир эсэсовского взвода, не получив от своих разведчиков тревожных сигналов, по-видимому, решил, что вокруг все спокойно. Построившись цепочкой, немцы двинулись к хутору. Идут спокойно, громко переговариваясь. Нетрудно догадаться, на что они рассчитывают: горстка партизан, завидя перед собой такую силу, кинется в бегство, останется перестрелять их, как зайцев.

Мы подпускаем эсэсовцев к самой околице и открываем огонь из трех пулеметов. Бьем в упор. Эсэсовцы падают как подкошенные. Но нескольким фашистам даем убежать: пусть спешат к своему командованию и докладывают, что в хуторе партизаны с тремя пулеметами.

Расчет оправдался. Через час на дороге вновь показались солдаты. Теперь их не менее двухсот.

Пока пехота разворачивается в боевой порядок, открывают огонь вражеские минометы. Мы запасаемся терпением и не откликаемся ни одним выстрелом. Не прекращая обстрела, немцы начинают обтекать хутор, зажимая его в кольцо. На пути их стога с клеверным сеном. Гитлеровцы и не подозревают, что и здесь укрылись наши пулеметчики.

У кого-то из наших хлопцев сдают нервы. Раздается длинная пулеметная очередь, хотя немцы еще метрах в пятистах. Эсэсовцы врассыпную кидаются к балке, которая примыкает к хутору. Но вдоль оврага застрочили наши пятнадцать пулеметов. Гитлеровцы и не думают вести огонь. У них одна забота — глубже зарыться в снег. Как их оттуда выкурить?

Новиков получает долгожданный приказ пустить в ход артиллерию. Взрывы снарядов и мин взметают землю и снег. Фашисты забегали по полю. Здесь их настигают пулеметные очереди и осколки мин. В живых осталось не более десятка эсэсовцев. Они убегают по направлению к Середине-Буде. После мы узнали, что, подняв там отчаянную тревогу, они помчались дальше — прямо в Севск…

В этом бою прекрасно действовали пулеметчики роты Кочеткова. Сам Кочетков в бою был спокоен, рассудителен, расчетлив. Он предупредил бойцов:

— Не спешить. Подпускать врага на тридцать — сорок метров. Впустую воздух не сотрясать!..

Он отдал приказ открыть огонь только тогда, когда гитлеровцы приблизились на расстояние броска гранаты, и сам засел за резервный пулемет. Я своими глазами видел, как он распоряжался в бою. Вдумчиво расставлял людей, находил возможность подбодрить каждого. Умел найти слабые места противника и всей силой ударить именно в эти уязвимые места.

После боя в Хлеборобе Алеша был необычно словоохотлив. Не скрывая своего торжества, он все вспоминал подробности схватки, и трудно было не поддаться его белозубой ясной улыбке, не разделить с ним радость победы.

У меня же было вдвойне хорошо на душе: во-первых, оправдались тактические расчеты и противник клюнул на партизанскую приманку, потеряв две сотни своих солдат. А с другой стороны, я радовался за Кочеткова. Не ошиблись мы в нем, и наша семья пополнилась многообещающим командиром.

Отличились и наши артиллеристы под командованием Новикова. Это была их серьезная боевая удача. Новиков под конец и вовсе отвел душу: дал пять выстрелов по Середине-Буде из полкового миномета.

Мобилизовав до сотни подвод, мы вывозили из хутора награбленные эсэсовцами пшеницу, овес и сено — они очень пригодятся в нашем хозяйстве — и совсем не подозревали, что пять завершающих выстрелов Новикова окончательно перепугают фашистское начальство в Середине-Буде и оно в панике покинет райцентр.

Целые сутки, пока не пришло большое подкрепление из Севска, в Середине-Буде не было ни одного представителя немецкой администрации.

К сожалению, мы об этом узнали позже и только поэтому упустили возможность сразу захватить райцентр. Но даже эта неожиданная промашка уже не могла испортить нам настроение. Разработанная нами тактика инициативного вызова врага на бой дала первые результаты, и они были очевидны: на снегу застыло более двухсот фашистских трупов.

Надо было видеть возбужденные радостью лица наших бойцов и жителей хутора, чтобы понять, как дорога была всем эта пусть не такая уж большая в масштабе всей войны, но такая ощутимая для нас партизанская удача.

…Вместе с комиссаром догоняем нашу колонну на марше. Кочетков и Петраков на своих резвых лошадях едут бок о бок и, неистово жестикулируя, продолжают громко обмениваться впечатлениями.

— Здорово хлопцы сработали, — говорю поравнявшемуся со мной комиссару.

— Ничего не скажешь, ловко получилось, — отзывается Захар и крепко жмет мне руку.

— Что, герои, никак не наговоритесь? — прерываю беседу двух закадычных дружков.

— «Бойцы поминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они». Это еще Пушкин про нас такие слова предусмотрел, — отзывается Кочетков.

— А что, товарищ командир, я и говорю — быть нашему Кочеткову генералом, — скороговоркой выпаливает Петраков.

— А вы что на это скажете, Кочетков? — улыбаясь, спрашивает комиссар.

— Почему бы и нет? — Кочетков приосанивается в седле. — Говорят, плохой тот солдат, который не думает быть генералом.

— Есть такой афоризм, но к нему есть добавление: а еще плоше тот, который слишком много думает о том, что с ним будет!

— А я все-таки думаю, — Кочетков с хитринкой косится на комиссара. — Не хочу, чтобы получилось, как у Дон-Карлоса. Помните, у Шиллера: «Двадцать три года, и ничего не сделано для бессмертия…»

— Так вы и о бессмертии подумываете? — не удерживаюсь я.

— Нет, до этого еще не дошел. Но вообще-то и о бессмертии думать никому не возбраняется.

«Безумству храбрых поем мы песню», — подытоживает Петраков. — Так-то оно и воевать веселее.

— Что ж, мысли у вас в общем-то правильные, — соглашается Богатырь. — Только воевать надо с головой. Иначе безумство обернется безумием, а от него польза только врагу.

Я не слышу ответа друзей. А может, его и вовсе не было. От легкого укола шпор конь выносит меня вперед. Мы давно должны были отправиться в Хинельский лес на встречу с Сидором Артемьевичем Ковпаком, но нам не везло: то Рева был ранен, то случай в Гавриловой Слободе занял наше внимание, то проводили операцию в хуторе Хлебороб. И вот, когда мы вернулись из Хлебороба, первым нас встретил еще прихрамывающий, но деятельный Павел Рева. Он сразу удивил меня сообщением, что нашелся Сень. Сень был членом подпольного Середино-Будского райкома партии. После нашей первой боевой операции — нападения на гарнизон станции Зерново на железной дороге Киев — Москва — он исчез. Мы посчитали его убитым.

— Сень говорит, — возбужденно жестикулируя, рассказывает Рева, — что пришел от хинельских партизан и что там у них под арестом находятся Васька Волчков и Мария Кенина. Надо срочно ехать, Александр, туда. Я тут уже все подготовил к нашей поездке…

— Подожди, Павел, ты же еще, можно сказать, инвалид.

— Я тебе дело докладаю, — огорчается Павел, — а ты на якись дрибницы смотришь.

— Ну ладно, потом поговорим, — успокаиваю друга, и мы направляемся к нашему домику.

В комнате у окна под разлапистым фикусом на низком стуле примостился Будзиловский и одним пальцем отстукивает что-то на машинке.

— Дывысь, Александр, наша канцелярия нам уже добру фашистську бумагу готовит на выезд.

— А где Сень? — спрашиваю у Ревы.

— Отдыхает под охраной наших хлопцев.

— Ты что, его арестовал?

— Ну зачем сразу — арестовал? Просто окружил вниманием…

Сеня приводят ко мне. Он в добротном кожаном пальто и валенках, на голове новая шапка. На упитанном лице холеная бородка. Совсем мало похож на прежнего Сеня. Становится понятным, почему Рева отнесся к нему с недоверием.

Сень подробно рассказывает, как после боя под Зерново он потерял нас, как долго блуждал в одиночестве и как прибился к хинельским партизанам. Говорит, что нас там ждут, а Кенину и Волчкова приняли за шпионов и, если мы сейчас же не вмешаемся, нашим ребятам несдобровать.

Слушаю Сеня и все больше верю ему. На этот раз Рева подозревает напрасно.

А в Хинельский лес надо ехать поскорее.

Вторые сутки мы в пути — Павел Рева, я и наш ездовой Петлах. Ночь застает нас в поле. Мягко скрипит под полозьями снег, навевая дремоту.

— Вставайте, деревня близко. — Петлах бесцеремонно стягивает с нас шикарный меховой полог.

Мы откидываем овчинные воротники. Ветер притих, перестал идти снег. На небе кое-где проглядывают звездочки, но мороз пробирается к нам даже через длинные тулупы, натянутые поверх наших кожаных пальто. Вьюга занесла дорогу, и наш буланый еле волочит санки по рыхлому снегу. Не видим, а только чувствуем, что поднимаемся на возвышенность, затем спускаемся. Еще один небольшой подъем, и мы видим совсем близко десятки разбросанных тут и там светлячков. Деревня рядом. Сверяемся по компасу: почему-то едем на запад… Хотя кривизна дороги бывает и в степи, но все же меня охватывает тревога.

— Следы, Петлах, есть на дороге? — спрашиваю я.

— Нет. Были на той, другой, которую мы недавно пересекли.

— Что ж ты молчал, — сердито ворчит Рева. — Афонька ты гоголевский, а не партизан.

— Если это была дорога на Севск, то тогда мы въезжаем в деревню Страчево. — Приказываю Петлаху: — В случае чего гони карьером. Держись любой дороги и на первом перекрестке сворачивай влево, а там разберемся…

Медленно въезжаем в село. Вся улица в снежных переметах. Наши санки то катятся вниз, то круто вздымаются на гребень сугроба.

— Та тут нема никого, — торжествует Рева. — Даже поганого полицейского для забавы.

И, словно подслушав реплику Ревы, на дороге появляется человек. В руках винтовка.

— Кто такие будете? Куда путь держите? — вопросы звучат довольно грубо. Наше короткое приветствие вояка пропускает мимо ушей. — Куда вас несет в темень-непогоду?

— Где начальство? — перебиваю его не менее грубым окриком, уже ставшим привычным при встрече с полицией.

— Вон там, где огонь горит, — и он показывает на избу с ярко освещенными окнами.

— А що це за начальство? — допрашивает Рева.

— Наш начальник полиции.

— Тебя о самом старшем спрашивают! — покрикиваю я.

— Он и есть самый старший.

— Дурак! — схватывается Рева. — Где немецкое командование?

— Их здесь нет. — От прежней воинственности не осталось и следа: наша грубость подействовала. Теперь в голосе незнакомца одна почтительность: — А вы кто будете?

Мы не спешим с ответом и задаем очередной вопрос:

— Тут должна быть рота СС. Это какая деревня?

— Порохня.

— Какая Порохня? Суземского района? — наугад спрашиваю я.

— Нет. Это Украина. Середино-Будский район.

Я чуть было не поперхнулся.

— А где Страчево? — спрашивает Рева.

— Оно будет слева, отсюда далековато.

— А может, справа? — не унимается Рева.

— Нет, зачем же справа. Тут же близко Киевская железная дорога.

Только этого нам и не хватало!

— А Полывотье далеко? — спрашиваю, чтобы прервать паузу.

— То близко. Километров с десять будет.

— Ну, чего ж ты молчишь, барбос? Це ж туда должна проследовать рота СС с акцией на партизан, — возбужденно говорит Рева.

— А! Тогда она прошла через Страчево, — тоже обрадовался полицейский.

— Ты видел? — перебиваю я.

— Нет, зачем. Вот господин начальник говорит, — кивает полицай на Реву.

— Значит, все в порядке. Веди нас к начальству, — приказываю я.

Медленно подъезжаем к дому. Полицейский семенит рядом. Из полуоткрытых дверей несутся переборы гармошки. У крыльца несколько человек. Полицейский что-то говорит одному из них, и тот быстро вбегает в дом.

На крыльце появляется мужчина среднего роста в накинутой на плечи немецкой шинели. Походка виляющая, — очевидно, пьян.

— Начальник полиции. — Он как-то странно бубнит себе под нос. — Кому имею честь представиться?

Протягиваю документ. Рева подсвечивает фонариком. Начальник полиции старательно вычитывает немецкие слова и наконец выдавливает из себя:

— Так, ясно. Очень приятно. Чем могу служить?

— Дорога на хутор Михайловский спокойна?

— Да как вам сказать… Всякое бывает, раз на раз не приходится.

— А у вас что за сборище?

— Друзья. Время коротаем.

— Ну что ж, посмотрим, как вы время коротаете. Надеюсь, вы не возражаете?

— Прошу простить, господа. — Начальник полиции смущен. — Семейный праздник. Именины. Несколько подвыпили. Сами понимаете…

Большая комната. Пахнет самогоном и потом. Стол заставлен бутылками и всяческой едой. Заманчиво пахнет жареной свининой. Уронив на стол лохматую голову, среди луж самогона, объедков и окурков похрапывает верзила в немецком кителе. Остальные — с десяток мужчин и три девушки — стоят и настороженно смотрят на нас. Возглас Ревы заставляет всех вздрогнуть:

— Стул господину начальнику!

Мужчины услужливо бросаются к нам. Предлагают раздеться, наперебой приглашают к столу пригубить чарочку с мороза.

— Нет, мы сыты и торопимся. Только посидим немного, посмотрим, как веселится молодежь.

Гармонист разводит мехи трехрядки, начинаются танцы. Мы с Ревой приглядываемся к окружающим. Большинство сравнительно молоды. Все в немецких кителях. Только один — маленький, щупленький — в пиджаке и рубашке с открытым воротом.

Неподалеку от меня сидит пожилой полицейский. Худое бледное лицо. Лысый череп. Тонкие бескровные губы. Бородка клинышком неопределенного цвета. Колючие жесткие глаза. Сколько ему лет? Может быть, за сорок, а может, и за шестьдесят. Из породы тех людей, чей возраст точно известен только ему самому. Он не пьян, Положив ладони на колени, равнодушно и безразлично смотрит на танцующих. Перехватив мой взгляд, умильно улыбается, а глаза по-прежнему холодные, пустые.

У стены стоит девушка — невысокая, худенькая, одетая в скромное легкое платье. Нервно комкает платок. В глазах, больших, карих, таких ясных глазах, растерянность. К ней подходит полицейский в распахнутом кителе, с потухшей папиросой во рту и пьяным голосом приглашает на танец. Девушка смущенно отказывается.

— Товарищ Галя, видать, приобщилась комсомольских таинств, — раздается елейный голос того лысого, что минуту назад сладко улыбался мне. — Ты, Федор, чужероден ей. Оставь, не береди до смерти чистую комсомольскую душу.

Девушка вздрагивает, как от хлесткого удара кнутом. Съеживается, опускает голову и покорно кладет руку на плечо полицейского. Она танцует, с трудом переставляя ноги, поминутно сбиваясь с такта.

Что привело ее в этот дом? Страх за жизнь? Неумение найти место в борьбе с врагом? Хочется взять Галю за руку и увести прочь отсюда — к Лизе Поповой, к Марии Кениной, к нашим замечательным ребятам…

Рева тяжело дышит, ерзает на стуле, перекладывает то одну, то другую ногу. Пристально, не отрываясь, смотрит он на Галю, смотрит так, что мне показалось: еще секунда — и Павел ринется с кулаками на ее партнера — полицая с папиросой в зубах.

Крепко сжимаю руку Павла и невольно оборачиваюсь, поймав на себе взгляд лысого. Он, вероятно, заметил странное выражение глаз Павла и мое движение. На лице — удивление, но оно тотчас же смывается дежурной улыбочкой. Опасный, мерзавец. Ну что ж, пойду в разведку.

— Комсомолка? — подсев к нему, киваю головой на Галю.

— Да, была. Но не опасная. Жить хочет да и больно красивая. Было немного грех комсомольский приняла. Теперь гордыню ее сокрушаем, возвращаем заблудшую овцу на стезю добродетели.

— Что это вы таким божественным языком разговариваете?

— Привычка-с. Баптист я. Проповедником был. По колхозам ходил, слово божье в народ нес.

— Нехитрая работа.

— Нет, почему же. Я делами мирскими не брезговал, по мере скромных сил своих. Порошочек в стойла подсыпал, а колхозные коровки с божьей помощью дохли. Не сразу, не спеша, тихохонько, но все же, к удивлению и неприятности партийного начальства, переселялись они в мир иной, в райские кущи господа вседержателя. — Он смеется мелким дребезжащим смешком. — А чем вы бога славите, осмелюсь узнать? — неожиданно спрашивает лысый и смотрит на меня острым щупающим взглядом.

Я не успеваю ответить.

— Смеетесь? Веселитесь? — внезапно гремит тот, кто спал у стола. Сейчас он стоит — лохматый детина с обрюзгшим лицом и красными заплывшими глазами. — Заупокойную себе играете? Играйте, пойте, пляшите, покуда топчетесь на земле. Все бросаются к нему, стараются угомонить, усадить.

— Ваня, тише, не шуми. Господа приехали. Понимаешь, господа, — старается втолковать ему начальник полиции.

— Господа? Где? — Он довольно спокойно разводит руки, но от этого уговаривающие разлетаются в стороны. Замечает Реву и грузными, заплетающимися шагами подходит к нему: — Гутен морген! Русский? Значит, из Европы прибыли? Нет? Добро! А то понаехала эми-грант-щи-на, — он с трудом выговаривает это сложное для него слово, — хлеб отбивает. Наша собачья служба не ценится, а ведь ихней-то — цена ноль… Подумайте, господа начальники, ведь если я, Иван Хромченко, не могу чего сделать, что же они, приезжие-то, смогут?

— Под охраной нашей гулять, — бросает кто-то из-за моей спины.

— Верно, Петька. Они едут, едут, гуляют, ордена получают, а нас скоро партизаны всех здесь переколотят. Нет, не всех… — Он жестикулирует пальцем перед самым моим лицом. — Умненькие живут в городах, хоронятся от пули, а нас вот сюда на съедение партизанам послали.

Подходит юноша в пиджаке. Я только сейчас как следует разглядел его: мальчишка лет семнадцати, курносый, вихрастый, глаза озорные, дерзкие.

— Скажи, Алешка, еще ты что-нибудь про нас, дурачков, — верзила кладет на его плечо свою огромную ладонь.

— Чего тут говорить, вы сами про себя все знаете. А за длинный язык наш брат, сам знаешь, куда попадает.

— Опять крамольные речи заводите, — вскакивает лысый. — Пропади, сгинь, рассыпься!..

Но на него обрушивается Хромченко:

— Не отдам тебе Алексея, так и знай. Хватит тебе наших самогонных душ. Да и что нам осталось делать на этом свете?! Только пить, и ничего больше. Алешка, стакан! — И он залпом выпивает большую чашку самогона и грохается на лавку рядом со мной. — Вот вы, господин, не знаю вашего имени по отчеству, к немецкому начальству близко бываете. Так спросите их, на какой черт они рубят сук, на котором сидят? Мы — ихняя опора. Из тысяч людей такие, как мы, — единственные. Остальные им горло перегрызут и осиновый кол в могилу вобьют. Так зачем же нас в морду бить, в тюрьму бросать, ногами топтать?.. Смотри! — и он тычет грязным пальцем в рот, где не хватает двух зубов. — Немецкий полковник выбил ни за что ни про что. Слушай дальше. Прихожу к доктору, новые вставлять. Заходит комендант, кричит: «Запрещаю этому бездельнику и трусу вставлять зубы, я их все равно выбью, если он мне не поймает партизан». Я тебя спрашиваю: где же справедливость? Я этого борова брюхатого день и ночь берегу, мерзну, голову под пули подставляю, себя не жалею, а он меня по мордасам…

— А ты плюнь да уйди, — раздается звонкий голос Алешки.

— Куда? Партизаны придут, меня первого к стенке. Так они Митьку, кореша моего, стукнули. Он теперь никого не боится: ни партизан, ни коменданта, ни черта, ни дьявола…

— Да не скули ты, Ванька, и без того тошно, — бросает один из полицейских. — Алексей, поднеси ему еще.

— А ну, хлопцы, хватит, — вмешивается начальник полиции. И ласково к нам: — Не извольте гневаться, господа дорогие, перехватили наши молодцы слегка и речи глупые завели. Мы их сейчас быстренько спровадим, а сами посидим с почтенными людьми. — Он кивает на подошедшего баптиста: — Поговорим, новостями фронтовыми поделимся… Сейчас стол заново накрыть прикажем…

— К сожалению, сегодня нам некогда, — говорю я. — Как-нибудь в следующий раз. А пока благодарим за теплый прием. Обогрелись мы. Пора и честь знать. Поехали, Павел Федорович!

Направляясь к двери, замечаю устремленные на нас взгляды: подобострастный и настороженный лысого баптиста и полный презрения, ненависти — Алешки.

Застоявшийся буланый быстро выносит нас за околицу. Подъезжаем к деревне Полывотье. Самой деревни пока за бугром не видно, только витиеватыми столбика ми поднимается дым из труб. После непроглядной чащи Брянских лесов снежный простор радует глаз. Но вдруг Петлах приподнимается на козлах, смотрит поверх дуги и восклицает;

— Шлагбаум!

Действительно, въезд в деревню перегорожен не очень толстым длинным бревном.

— Це немцы, факт! — уверяет Рева.

— Останови коня, Петлах!

По обе стороны дороги — глубокий рыхлый снег. Рева распахивает тулуп, выходит из санок, пытаясь пробраться вперед. Ему приходится держаться за оглобли, чтобы не провалиться в сугроб.

Тотчас же из крайнего домика выбегает с винтовкой за плечом человек в желтом полушубке и меховой шапке.

— Стой, стрелять буду!

Спешу к Реве. Из домика на крик выбежало еще несколько вооруженных. Петлах, пытаясь развернуть сани, загнал их в сугроб и вместе с лошадью барахтается в снегу. Один за другим грохают три выстрела.

— Прекрати стрелять, скаженная твоя душа, — кричит Рева. — Давай сюда полицию, а то я вас всех из автомата пересеку.

Наступающие на нас люди мгновенно рассыпались, залегли за сугробами, выставив против нас винтовки, а сами не перестают кричать:

— Ложись! Бросай оружие!

Пытаюсь объясниться:

— Кто вы такие?

— Ложись! Стрелять будем!

— Да ну их до биса. Сейчас пойду и набью им морду, — зло говорит Рева и делает попытку шагнуть вперед.

Останавливаю его:

— А может, это партизаны?

И спохватываюсь. Нам сейчас и с партизанами нужно быть осторожными: увидят наши фашистские удостоверения, несдобровать.

Решаюсь представиться немецким чиновником и направляюсь к шлагбауму. Шагах в тридцати оглушает приказ:

— Стой! Стреляю! Над головой проносится предупредительная очередь.

Ничего не поделаешь, приходится остановиться.

— Кто такие? — сурово спрашивает низкорослый человек в белом, перепоясанном ремнями полушубке, держа наготове автомат.

— А вы кто?

— Вас спрашивают. Отвечать! — гневается белый полушубок. Слева из недостроенного дома высовывается пулеметный ствол.

Стоим друг против друга и пререкаемся… Сейчас эта сцена кажется даже смешной, но, право же, тогда нам было не до смеха: никак не могли распознать, кто же перед нами, а преждевременно раскрыть себя было более чем опасно.

Не знаю, чем бы все это кончилось, всякое могло быть, если бы в это время не нашелся Павел, вдруг вопреки всякой логике крикнувший в сторону шлагбаума:

— Да что вы, черти, своих не признали? Ну и землячки…

И он, демонстративно сняв диск от автомата, направляется на переговоры. Его окружает группа людей, и они несколько минут ведут беседу. Вскоре раздается радостный возглас Ревы:

— Александр, иди сюда! Свои!

Подхожу. Здороваюсь с тем, что в полушубке.

— Оказывается, своя своих не познаша, — говорит он.

— Что не познаша, то не познаша, — ворчит Рева. — А мы вот с первого взгляда поняли: наши. А вы: «Стой, стреляю, подымай руки, ложись!» Яки слова неприветливые! И кому?..

— Так ведь рассудите, положение наше такое, — почти смущенно оправдывается собеседник. — Последнее время повадились к нам всякие прохвосты, вынюхивают, высматривают… Ну, вот и бережемся.

— С умом надо беречься, землячок. С умом, — наставительно замечает Рева. И добавляет: — А то бы еще маленько вы покуражились, так мы могли бы и лупануть вас…

Ох уж этот Рева!..

Нас препровождают в домик заставы, приветливо просят подождать приезда командира. В комнате нас оставляют одних: Петлах где-то в другом месте. Дверь сразу оказывается замкнутой на запор, а за нею слышны равномерные шаги часового.

Уходило дорогое для нас время, а мы все сидели взаперти, терзаясь сомнениями и предположениями…

Уже под вечер в комнату вошел человек в кожаной тужурке. Хриплый, простуженный голос:

- Здравствуйте, товарищи! Кто из вас Сабуров? Вы? Я командир Севского партизанского отряда Хохлов.

Начинается, как обычно при первом знакомстве, несколько путаная, нащупывающая беседа.

— Слышали гром сегодня на рассвете? — неожиданно спрашивает Хохлов и гордо улыбается. — Гроза в феврале…

— Слышали вашу грозу, — сухо отзывается Рева.

— Так это наши диверсанты громыхнули. Артиллерийский склад в Орлий взорвали. Ловко?

— Ваши? Скажите пожалуйста… Кто бы мог поверить? — Павел все еще не простил хинельцам неласковой встречи. Да и зависть, видно, начинает одолевать.

— Поздравляю. От души поздравляю, — стараюсь сгладить невинную бестактность друга. — Товарищ Хохлов, вам что-нибудь говорит такая фамилия: Ковпак?

— Ковпак? — И Хохлов даже приподнимается на стуле. — Что-нибудь, спрашиваете? Да знаете ли вы, что за мужик наш Сидор Артемьевич?! Да как же нам его не знать, — уже спокойнее продолжает он. — Ковпак был здесь в декабре и ушел в Путивль, в свои леса. А вы к нему? Или просто так интересуетесь? — И, не выслушав нашего ответа, сразу добавляет: — Фу-ты, память девичья. Шел сюда к вам, хотел сразу спросить об одном деле. Мы тут двоих задержали. Волчковым и Кениной назвались. Говорят, что ваши.

— Ну, — торопит Павел. — И як же?

— Да ничего.

— Что ничего?

— Пока живы.

— Не томи, браток, — почти умоляет Рева. — Прямо скажи, как там они?

— А что, разве они у вас на подозрении? — настораживается Хохлов. — Говоря откровенно, и мне так показалось. Понимаете, приходят к нам, разливаются: в Брянском лесу партизан видимо-невидимо, в селах Советская власть, в Суземке все наши учреждения работают. Прямо тысяча и одна ночь. Нет, думаю, голубчики, меня не проведешь: такого быть не может, я Брянский лес хорошо знаю… Вот и арестовали их, следствие повели. Наши уже совет держали: как с ними покончить. А тут появился Сень…

— Какой Сень?

— Иосиф Дмитриевич. Он вас знает, и вы его должны знать. Приходит и клянется, что это ваши верные люди, а если и прихвастнули малость, так не по злобе, а из хороших чувств. Словом, головой за них поручился…

— Ну що я казав?.. Що я казав, Александр? — радостно кричит Павел. — А тебе, браток, по дружбе скажу: меняй свою конституцию, а то твои хлопцы заподряд всех под замок сажают да еще перед тем, как какие-то истерички, орут: «Ложись!», «Руки вверх!», «Стрелять будем!» и прочие недипломатические лозунги выкрикивают…

Я уже даже не реагирую на остроты Павла. С сердца тяжелый груз свалился: живы наши ребята! А Хохлов все-таки не имеет реального представления о делах в Брянском лесу…

Наш хозяин торопится в отряд и приглашает нас в гости.

Славный дом у Хохлова: в стороне от дороги, на небольшой поляне, окруженной старыми елями. И квартира хороша — просторная, светлая, уютная.

За дверью раздаются приглушенные голоса, звон посуды, хозяйственная суета. Доносится запах жаркого и какой-то острой пряной приправы. Мы сидим в плетеных креслах и слушаем хозяина.

— Первое время скрывались поодиночке, потом собрались в небольшой отряд и установили связь с секретарем подпольного комитета партии Червонного района товарищем Куманьком. Расширять отряд было трудно, оружия в обрез, а с маленькой группой, сами знаете, на гарнизоны не сунешься. Вот тут-то нам и помогли Ковпак и его комиссар Руднев. Слыхали о Семене Васильевиче Рудневе? Большой человек. С размахом, по государственному решает дела. Короче, дали они нам три пулемета и сто винтовок. С этого и пошло. После каждого боя богатели оружием и людьми. И вот теперь в феврале в Хинельском лесу пять крупных отрядов: в моем — двести бойцов, в отряде имени Ворошилова — триста, в отряде имени Ленина — не меньше трехсот, в Ямпольском — около двухсот, и пришедший из Курской области отряд Покровского насчитывает более трехсот человек. Входит женщина, что-то шепчет Хохлову.

— Нас к столу приглашают, товарищи. — Хозяин встает, но продолжает рассказывать: — Сейчас учрежден у нас партизанский совет. Председательствует Порфирий Фомич Куманек. К нему-то мы и поедем. Но сначала маленько подкрепимся. Прошу…

Большой стол накрыт по всем правилам. А у стола рядом с хозяйкой как ни в чем не бывало сияющие Васька Волчков и Мария Кенина.

— Разрешите доложить, товарищ, командир, — вытягивается Васька. Лицо у него серьезное, а глаза веселые, озорные. — Задержались по вполне объективным причинам в связи с проявленным местными товарищами недоверием к боевым и творческим силам брянских партизан.

— Вам, борцы и творцы, колеса смазывать, а не в разведку ходить, — с суровой лаской бросает Рева.

— Извините за выражение, Волчков не виноват, — лукаво взглянув на Реву, произнес Васька. — Вы только послушайте про мои похождения… Вы же знаете, как я ехал. Дали мне подводу, дохлую клячу да еще нагрузили дюжину бочек. Вот и еду я, тарахчу на всю вселенную и в деревнях одну песню завожу: меняю бочки на овес да на соль. И все бы ничего, но кляча моя, ей-богу, все нервы мои вымотала, даже на палку не реагирует, хотя я то и дело ей ребра почесываю. Наконец заезжаю в Олешковичи. Смотрю и лишаюсь последней радости: в центре села выстроилась вся полиция, у них, видите ли, строевой час. Так я на виду у них остановился, и бабоньки сразу меня окружили, давай торговаться за те бочки. А мне бы куда-нибудь завернуть, так разве скроешься среди белого дня. И вдруг подходит такой высокий старикан и прямо ко мне: «Ты откуда такой взялся?» — «Из-под Суземки, — говорю, — может, слышали, есть такой поселок Заводской. Оттуда, значит, я». — «А откуда у тебя столько бочек?» — «Так это жители заводские собрали, просили меня на хлеб поменять, кушать, — говорю, — и в войну людям охота». — «А фамилия твоя какая будет?» — пристает он ко мне. «Волчков, извините за выражение», — отвечаю. «А не Мишки ли ты Волчкова сынок?» — допрашивает старикан. «Я и есть его сын», — решил я сказать правду. «Так чего ж ты тут торчишь, а ну-ка заворачивай ко мне».

И представляете, растолкал всех моих покупателей и живо завернул меня в свой двор. У него я и пересидел несколько часов — и клячу подкормил и сам подзаправился. Оставил ему пару бочек, запасся овсом и пошел громыхать дальше: из деревни в деревню. И дела мои шли хорошо, меняла из меня получился, не хвастаю, знатный, чуть было все бочки не роздал; вовремя спохватился, что без них-то дальше не проедешь, и уже под конец такую цену запрашивал, что меня честили бабки такими словами, которые я, извините за выражение, не могу при вас повторить.

А в Тросне меня задержали какие-то люди. Ну разве я мог думать, что это уже настоящие партизаны. А они меня живо облапали и нашли мой документик. А в нем знаете что написано было: немецкий комендант разрешает мне, то есть Волчкову персонально, торговать бочками. Ну, раз я такая персона, что сам комендант мне все разрешает, значит, меня надлежит сцапать по всей форме как первосортного предателя и шпиона. Видите, товарищ командир, документация меня подвела, а тут оказались среди партизан такие бюрократы: документу верят, а человеку — ни на йоту. Да что говорить, за меня чуть наша Мария Кенина не пострадала. Она на сутки позже меня сюда притопала и сразу спросила, а нет ли здесь раба божьего Васьки Волчкова. Мной, значит, тут же поинтересовалась. И тогда ее тоже взяли на милый разговор: кто да что, зачем пришли? Очную ставку нам, значит, сделали. Мы свое, а они свое. А раз я, Васька Волчков, шпион, то кто, спрашивается, моя знакомая Мария Кенина? Мы уже тут и посмеялись, и шуму немного с Марией наделали, но все равно пришлось в отсидке побыть…

— Что было, то миновало, — прерывает Хохлов. — Сами понимаете, с такими вещами, как рекомендация немецкого коменданта, у нас не принято шутить.

— О делах потом поговорите, — вовремя вмешивается хозяйка. — Откушайте, гости дорогие. — И широкое украинское гостеприимство вступило в действие.

Мы не заставили себя долго уговаривать: за день зверски проголодались, а стол выглядел так, что грешно было медлить.

Когда успели заморить червячка, хозяин с хитринкой в глазах обращается к Реве:

— Ну, Павел Федорович, как вам Хинельский лес нравится?

Надо сказать, Рева никогда не страдал отсутствием аппетита, но на этот раз он превзошел самого себя: за все время ужина не промолвил словечка, — все подкладывал да подкладывал себе на тарелку. Очевидно, только поэтому милостиво ответил:

— Ничего. Видать, добрая тут пасека будет.

— Только меда нема, — не поняв двусмысленности выражения, с улыбкой вставила свое слово хозяйка.

- Позднему рою лиха беда перезимовать, — вставляет Хохлов. — Весна придет, все у нас будет.

Хорошее сравнение. Мне представился Брянский лес тем ульем, от которого мы должны отроиться к новым пасекам, а там опять размножаться, выделяя все новые и новые рои.

— Пасека пасекой, — чуть помолчав, продолжает Хохлов, — а вот в Севск начинают слетаться какие-то шершни. К нашему севскому подполью хотел было пристроиться один матерый белогвардеец Половцев…

— Половцев? — перебиваю его. — Со шрамом на щеке?

— Черт его знает, не видел. Да, признаться, меня не интересовало, где у него шрам и есть ли он вообще. Тут другое важно. Подпольщикам удалось получить у него как будто точные сведения: фашистское командование затевает крупное наступление на партизан. Чуть ли не две дивизии должны клешней охватить Хинельский лес и устроить нам котел. Мы хотели у него еще кое-что вытянуть, да Половцев неожиданно удрал в Новгород-Северск, И там, понимаете, какой-то сотрудник абвера его пригрел, а севское гестапо за Половцевым усиленно охотится. В общем, какая-то несуразица…

— Это яка така птица цей «абвер»? — с самым наивным видом спрашивает Рева.

— Армейская контрразведка. Похоже, что у них тоже так получается: своя своих не познаша, — смеется Хохлов.

Что ж, все, что говорит Хохлов, только подтверждает наши сведения, но с Половцевым действительно еще много неясного…

Входит связной:

— Товарищ Куманек просит к себе!

Спустился вечер. Темными, молчаливыми стоят густые ели. Впереди между ветвей маячит бледноватый огонек. Хохлов неторопливо идет впереди, показывает нам дома, где разместились партизаны, пекарню, баню, но в сгустившихся сумерках трудно что-либо разобрать.

У конторы лесничества нас встречает высокий, затянутый в шинель плотный мужчина. Приложив руку к фуражке, четко представляется:

— Командир Червонного партизанского отряда Иванов. Прошу следовать за мной. У нас в коридоре темновато, осторожней.

В глубине длинного и почти темного коридора он открывает дверь. В большой комнате разместились на лавках военные. За столом полноватый мужчина в полувоенном костюме подписывает бумаги. Завидев нас, поднимается, идет навстречу.

— Секретарь райкома партии Куманек. Знакомьтесь, товарищи. Это члены нашего партизанского совета.

Последним здоровается со мной командир Ворошиловского отряда — крепко скроенный мужчина лет пятидесяти. Густые непокорные волосы зачесаны назад. На петлицах гимнастерки капитанские «шпалы» — самодельные прямоугольнички из красной материи. По выправке, по манере держаться чувствуется многолетняя служба в армии.

— Здравия желаю. Капитан Гудзенко.

— Гудзенко?.. Неужели?.. — Перед глазами поселок Брусна, домик на полянке, страшная октябрьская ночь, и снова все тот же Половцев… — Товарищ капитан, вы знаете Еву Павлюк?

— Так точно. В сентябре был у нее.

Не выдерживаю и сразу рассказываю о встречах с Евой.

С приходом в Брянский лес мы познакомились с женой лесника Евой Павлюк. Она с готовностью помогала нам. Как-то Ева сообщила, что к ней часто приходит капитан Гудзенко — друг ее мужа, который ищет связи с подпольем. Мы несколько дней подряд наведывались к Еве, чтобы встретиться с этим капитаном. Но вместо капитана мы едва не столкнулись с другим человеком, который выдавал себя за советского парашютиста, но, как, волнуясь, заметила тогда Ева, вел себя довольно странно: во всяком случае, старательно избегал встречи с нами. Позже выяснилось, что это был Половцев. Но до того как мы узнали что-нибудь о Половцеве, случилась беда: когда мы однажды ночью пришли к Еве Павлюк, она лежала на полу в луже крови. Обстоятельства гибели этой славной женщины остались неизвестными.

— Это ведь жена моего друга, — тихо говорит Гудзенко. — Лучшего друга. Я даже собирался на днях послать за ней, чтобы перевезти ее в Хинельский лес… Да вот узнал, что и она, и Михаил погибли…

Вот какие бывают неожиданные встречи!

— Есть предложение, товарищ Сабуров, обменяться опытом, — обращается ко мне Куманек. — С кого начнем? С вас?

— Я бы просил, если вы не возражаете, начать с работы вашего партизанского совета.

— Что ж, давайте… Коротко о положении дел в Хинельском лесу. Сначала здешние отряды действовали вразнобой. Тогда и возникла мысль об объединении. Все отряды сплотились вокруг нашего подпольного райкома. Во главе стоит партизанский совет. Председателем его являюсь я, секретарь подпольного комитета партии Червонного района. Вас интересует структура совета? Пожалуйста. Возьмем для примера нашу недавнюю операцию в Марчихиной Буде, проведенную силами всех отрядов. Предложение о ней мы поставили на заседании совета и тут же поручили одному из членов совета разработку операции. На следующем заседании заслушали доклад товарища. Каждый командир вносил свои коррективы. Был избран руководитель операции.

— Простите, но у меня есть вопрос к вам, — перебивает Рева. — Если враг начнет наступать внезапно, вы тоже будете свой совет собирать?

— Совет всегда находится в боевой готовности и в любую минуту может развернуть свою работу.

— А оборону кто будет разворачивать?

— Решение будет принято советом, кому непосредственно держать оборону и кому руководить этой обороной.

— Ну, це не совет. Це кооператив! — насмешливо резюмирует Рева.

Наступает тишина. Все смотрят на Павла, а он уже понесся:

— Та що тут балакать. Враг будет наступать, а совет откроет заседание, будет протокол писать и резолюции выносить. Нет, це не война, це говорильня…

Куманек тактично, но в то же время решительно осаживает Павла, а я сижу и неотрывно думаю о совете. Слов нет, это далеко не совершенная форма командования, но все же несомненно лучше, чем ничего: совет сплачивает отряды, организует их действия, поднимает боеспособность, выращивает командирские кадры.

Куманек продолжает рассказывать подробно о каждом отряде, но меня особенно интересует действующий самостоятельно отряд Ковпака и Руднева. Оказывается, в декабре Ковпак проделал рейд из Путивля в Хинельский лес и оттуда снова вернулся к Путивлю. Шел с большим обозом, через несколько районов, наводненных фашистскими гарнизонами. Ведь это именно то, что нам нужно.

Пытаюсь расспросить Куманька об организации такого перехода, но он, к сожалению, детально не осведомлен о ковпаковском рейде.

Подходит моя очередь. Кратко рассказываю об истории нашего отряда, о Брянском партизанском объединении, об отдельных операциях. Меня сразу же засыпают градом вопросов, вероятно вполне закономерных в условиях Хинельского леса, но уже крайне наивных для меня и Ревы.

— Неужели вы держите регулярную связь с Большой землей?

— В Суземке работают райком, райисполком? Не может быть!

— Во всей лесной части Брянщины Советская власть?

— Трубчевск брали? Зимой? Да ведь это же большой город!

Особенно интересует хинельцев наша суземская операция. Гомерический хохот стоит в комнате, когда я рассказываю, как мы воровали фашистское начальство, как под видом полиции брали Суземку.

Споры разгораются вокруг вопроса о формах объединения отрядов, о разграничении функций райкома и штаба. Куманек никак не может согласиться с тем, что штаб только согласовывает свои действия с территориальным райкомом партии, а вообще-то существует самостоятельно и секретарь райкома даже не входит в него. Словом, Куманек за хинельский партизанский совет.

Гудзенко, напротив, на нашей стороне: штаб должен быть чисто военной организацией. Больше того, по его мнению, все надо строить по типу войскового соединения, и даже термин «объединение» он считает уже устаревшим.

Этот термин возник не случайно. Дело в том, что на большую операцию мы объединяли несколько отрядов. После проведения операции отряды снова начинали действовать самостоятельно. Однако штаб объединения продолжал держать с ними повседневную связь, получал от них разведданные, обобщая которые давал ориентировку командирам.

— А что, если нам, товарищ Сабуров, прикинуть примерную структуру нового штаба? — предлагает Гудзенко.

Начинается коллективное творчество. В начале наш штаб получается уж очень громоздким, и мы постепенно уплотняем его.

Естественно, что в этот раз мы не смогли разработать все детали, но, пожалуй, именно здесь, в Хинельском лесу, родилась идея партизанского соединения, которая впоследствии так широко претворилась в жизнь.

Перевалило далеко за полночь, когда я доложил о цели моего приезда: о радиограмме полковника Строкача, в которой меня обязывали связаться с Ковпаком.

— Должен сознаться, друзья, — говорю я в заключение, — ехал к вам, и меня сверлила подспудная мысль: нельзя ли из ставшего для нас тесным Брянского леса перебазироваться сюда, в Хинельский? Теперь вижу: если у нас тесно, то у вас и того пуще. Видно, придется искать другие места.

— Да у нас с вами, товарищ Сабуров, оказывается, мысли-то одинаковые, смеется Куманек. — Вы к нам намеревались перебраться, а нам, чего доброго, к вам, в Брянский лес, придется переходить. Похоже, что тут скоро жарко станет, нестерпимо жарко. Примете? Ну спасибо на добром слове. Насчет же тесноты вы правы. Завтра сами увидите. А сейчас, друзья, надо приготовить отчеты, и мы будем просить товарищей Сабурова и Реву передать их по рации на Большую землю…

В том, что Хинельский лес стал тесноват для наших друзей, мы действительно убедились на следующий день. Все окрестные села и хутора густо населены партизанами. Знакомимся с отрядами. Чудесные ребята. Бравые, дружные. Понравилась группа Терехина. Сам командир — стройный, красивый, подтянутый. И бойцы у него как на подбор. Подружились мы с Гришей Талахадзе.

О его храбрости уже складывались здесь легенды, но сам он был крайне немногословен, скупо и просто рассказывал о своих делах, не видя в них ничего особенного.

Блеснул Гудзенко. Выкатил на поляну свою артиллерию: батарею 76-миллиметровых орудий и две красавицы 122-миллиметровки. Да, этим можно гордиться.

— Командира артиллерии ко мне! — приказывает капитан.

Подбегает кряжистый военный.

— В честь дорогих гостей — партизанский салют!

В это время на дороге показалась колонна партизан. Оказывается, это отряд Покровского завершает переход из Хомутовского района, Курской области, в Хинельский лес. С саней несутся переливы гармошек и привольная партизанская песня. Впереди колонны на резвом скакуне, круто заломив кубанку с малиновым верхом, гарцует командир — статный красавец старший лейтенант Покровский. Гордый, бравый вид у наших собратьев по оружию. Но меня волнует мысль о том, как они разместятся тут…

— Огонь! — приказывает командир артиллерии.

Грохает залп, и лесное эхо многократно повторяет его.

Наше пребывание у гостеприимных хильчан подходит к концу. Пора собираться домой. Нас провожают Куманек, командиры отрядов, большая группа партизан. Вдруг из леса на орловском рысаке вырывается Гудзенко. Я невольно залюбовался всадником и его чудесным конем. Признаюсь, с детства люблю лошадей и много видал рысаков на своем веку, но этот — загляденье: гордая стать, тонкие точеные ноги, он не ходит, а кажется, будто танцует под седоком. Вот Гудзенко подъезжает к нам, соскакивает с коня и совершенно неожиданно передает поводья мне:

— Примите, товарищ Сабуров, Чердаша в память нашего первого знакомства. Конь добрый, недавно из фашистской неволи высвободили…

До сих пор с чувством глубокого волнения вспоминаю эти минуты, когда товарищи по оружию почтили меня таким большим вниманием. А тогда я просто растерялся…

— Та шо ты думаешь, Александр? Бери коня, — улыбается Павел.

Я крепко обнимаю друзей. Прощание длится долго — целуемся, жмем десятки рук.

И снова дорога. Замелькали поля, запорошенные слепящим от солнца снегом. А вокруг простор, тишина… Далеко выбрасывая вперед ноги, на туго натянутых вожжах быстро мчит нас Чердаш. И сразу отстает наш Петлах с разведчиками. Довольный Рева показывает мне через плечо на тщетные усилия Петлаха догнать нас. Не говоря ни слова, останавливаю Чердаша и пропускаю разведчиков вперед…

Глава третья. КЛЯТВА

В Красной Слободе, где пока остается наша база, нас ожидали печальные вести. Впервые за войну к нам послали представителя из центра, из самой Москвы. Он был выброшен с парашютом над нашим районом, но вот всю ночь искали его и не нашли. И еще известие: фашистами схвачена Муся Гутарева, уже пятые сутки она находится в трубчевской тюрьме.

К штабу сбежались все партизаны, окружили нас, радуются встрече. И вот уже наш Рева в центре круга, сыплет шутками. Мы были снова среди друзей, родных и близких людей.

Расталкивая всех, протискивается в расстегнутом старомодном пальто Егор Емельянович Струков. Сердится, покрикивает, ворчит на своего друга Григория Ивановича Кривенкова, молча следующего за ним по пятам. Похоже, что Струков даже не замечает нас. Взгляд его маленьких черных глаз под длинными седыми бровями обращен на Чердаша. Он открывает рот коню, вытаскивает язык, чтобы разглядеть все зубы, потом громко говорит Григорию Ивановичу:

— Молодой! Еще молочники не выбросил.

И вот уже два закадычных друга ходят вокруг коня, ощупывают его, разглядывают копыта. И скороговоркой сыплются их хозяйственные замечания:

— А грудь-то какая…

— А глаз-то какой большой.

— А пах малый…

Наш начальник штаба Бородачей с трудом уводит нас из веселого говорливого партизанского круга. В штабе разговор снова заходит о парашютисте.

— Подполковник Дроздов был выброшен в районе нашей зоны, — говорит Бородачев.

— Костры хорошо горели? — спрашиваю я. — Ракеты давали? Кружился самолет над кострами?

— Самолет был к нам. Это подтверждает и радиограмма генерала Строкача. Вот она: «Пилот описывает ваши костры и сигналы правильно. Дроздов выбросился в квадрате Красной Слободы. Примите меры к розыску».

— Та шо це таке? Чи вин за облако зачепився? — удивляется Рева.

— Погода была ясная, Павел Федорович, — машинально произносит Бородачев. — Мы хорошо видели бортовые огни самолета. Он пролетел над самыми кострами куда-то за Неруссу, минут через двадцать вернулся, снова пролетел над нами и ушел. Больше мы его не видели.

— Ну, для меня все ясно. Пилот что-то тут загнул. — Рева, как всегда, прямолинеен. — Раз он над кострами разворота не робив, значит, выбросил Дроздова за Неруссой, где-нибудь на Скрыпницких болотах, или, еще чего хуже, мог пролететь дальше и направить того Дроздова на Новгород-Северск, прямо в руки коменданта Пальма.

Сомнения мучат всех нас.

— Если бы был жив, то обнаружился. На его розыски поднято все население…

— Он мог зацепиться парашютом за дерево и зависнуть…

Смотрю на двор, там Григорий Иванович распрягает Чердаша, и вдруг возникает мысль: послать нашего друга собрать в деревнях лыжи и завтра с утра прочесать весь лес вокруг Красной Слободы. Я знаю, что Григорий Иванович выполнит любое задание. С первых дней организации нашего отряда он безотказно помогает нам и ни разу не пожаловался ни на старость, ни на болезнь — у него запущенный туберкулез.

Богатырь подсаживается ко мне:

— Вчера в Черни приземлился самолет. К Емлютину прилетели обкомовцы.

Дмитрий Васильевич Емлютин в этих местах был оставлен Орловским областным управлением НКВД. Месяц назад он побывал в нашем штабе, и мы разделили с ним руководство отрядами. Емлютин стал командиром соединения отрядов Брянских лесов. Я же с группой украинских отрядов должен уйти в рейд.

Это хорошо, что все партизанское движение на Брянщине будет подчинено одному руководящему центру — Орловскому обкому партии. Члены обкома и прибыли для того, в частности, чтобы обеспечить согласованные действия между отрядами.

— Ну, рассказывайте, что там в Хинельском лесу делается? — теребят нас Богатырь и Бородачев. — Ты чего ж, Павел, молчишь?

— Почти то же самое, что и здесь, — отвечает Рева, — только там к партизанам пока еще не летают литаки и радиостанций тоже нема. Так что об их действиях никто на Большой земле ничего не знает, даже не знают, что хлопцы здорово воюют…

Я рассказываю о том, что там действуют четыре крупных отряда. При нас пришел из Курской области еще один большой отряд под командованием Покровского. Создан партизанский совет.

— Небольшие, видимо, отряды? — спросил Богатырь.

— Э, такие, брат, отряды, — оживляется Павел. — Самый меньший отряд Гнибеды Ямпольского района насчитывает сто восемьдесят человек.

— А вооружение какое? Слабоватое? — спрашивает Бородачев.

— Слабое? Та знаешь, Илья Иванович, что у них есть оружие всех видов, вплоть до дальнобойных гаубиц. А какой салют нам дали перед отъездом: три артиллерийских залпа! А угощение какое — мяса сколько хочешь, бо у них свой откормочный пункт свиней имеется. — Рева заливался от удовольствия. — И мельница, и пекарня, и хлебозавод целый тоже на месте. Ну што ты хочешь, Захар, — обращается он к Богатырю, — сам понимаешь, це ж Украина. Харч так харч, просто сам в рот просится, а ты же знаешь, какое значение имеет харч для солдатского настроения.

Подробно рассказываю товарищам обо всем, что довелось увидеть и услышать в Хинельском лесу. Если и на Черниговщине так, то бросок за Днепр будет не столь уже рискованным.

Рева снова принимается перебирать наши дорожные приключения, увлекается, и в его передаче пережитые нами события стали приобретать явно романтическую окраску.

Воспользовавшись тем, что за дверью послышался громкий спор, выхожу в соседнюю комнату. Ну, конечно, наши уважаемые старики Кривенков и Струков заспорили. Егор Емельянович Струков был нашим первым проводником, когда мы устраивали засаду на большаке Суземка — Денисовка, да так и остался с нами. Беспокойный дед. Часа не проживет без жаркой дискуссии.

Григорий Иванович Кривенков нападает на друга:

— Ты хоть видал, куда он задние ноги забрасывает? На пол-аршина за след передних. Это лошадь для бегов, а не по борозде ходить…

Струков тут же перебивает его:

— Подумаешь! Великое дело — бега… Ничего с ним не случится, если полдня плуг потаскает, походку не испортит. А единоличником, Григорий, между прочим, я никогда не был и не буду. Запомни это!

Вмешиваюсь в их перепалку и узнаю, что Струков мечтает на Чердаше вспахать весной огород, а Григорий Иванович вступился за коня и в запале обозвал Струкова единоличником.

- Вишь ты, раскипятился самовар из Герасимовки, — прикрикнул Григорий Иванович, чем окончательно рассердил Струкова.

— Егор Емельянович, — пытаюсь успокоить Струкова, — зачем сердишься, ведь был же ты когда-то единоличником?

— Я? Никогда в жизни!

— А до вступления в колхоз?

— Когда это было? Даже года того не припомнишь. А вот ты, — взъелся он снова на Кривенкова, — ты сейчас раздаешь колхозную землю, тоже мне председатель!

Не могу удержаться от смеха. Объясняю Струкову, что он зря возводит напраслину на Григория Ивановича. Тот умело организует посевную, чтобы обеспечить партизан хлебом.

— И твоей Герасимовке не мешало бы этим заняться, — басит Кривенков.

— А мы что, в фонд Гитлера будем сеять, что ли? — парирует Струков.

Раздаются частые удары по рельсу: воздушная тревога. Григорий Иванович раскашлялся, обессилел. Обеими руками опирается о косяки окна. Подбежал к окну и Струков. Послышался гул. В чистом, светлой бирюзы, небе над Слободой показался самолет. Григорий Иванович так запрокидывает голову, что борода стала торчком и уперлась в стекло.

— Егор, смотри, как ловко маневрирует, гад, — едва перевел дыхание Григорий Иванович.

— Эх, шандарахнуть бы из винтовки под самый живот. Как думаешь, Григорий, будет бомбить?

— Да не волнуйся, Егор Емельянович, — проговорил незаметно пришедший Рева. — Це Гитлер потерял свой глубокий тыл и вот послал литуна разыскать его.

Когда затих звук улетевшего самолета, в дверях показывается Захар Богатырь. Отзывает меня в сторону.

— Уже третий раз за последние дни навещают. Видно, враг что-то затевает, возможно, будет бомбить… Надо, пожалуй, предупредить население, чтобы по тревоге все уходили в лес.

— Ты прав, Захар, — соглашаюсь с ним. — Надо во всех деревнях выставить посты ВНОС, чтобы бомбежка не застала врасплох.

…Яркое солнышко вот-вот покинет небосклон, но оно еще щедро облучает нашу комнату. Под окном, у которого на обед пристроились я, Захар и Павел, в голых кустах сирени мятежно шумят воробьи — им нет никакого дела до наших переживаний, людских бед и тревог. С крыши падают тяжелые капли. На улицах Слободы снова многолюдно, доносятся звонкие голоса детворы. С прибрежных лугов Неруссы выезжают на санях партизаны. Это возвращаются с заданий диверсионные группы Шитова и Блохина. Не успевают хлопцы соскочить с розвальней, как раздаются звуки баяна и веселый голос подрывника Мишина затянул лихо:

Лютый Гитлер приуныл,

Потерял глубокий тыл…

Рева улыбается.

— Поют хлопцы, значит, все в порядке!

— С диверсии на Курской дороге вернулись, — поясняет Захар.

Выходим на крыльцо. Песня все громче. В частушечный перебор вплетается звонкий голосок внучки Григория Ивановича:

Мой миленочек хороший,

Все танцует и поет,

А ночами партизанит

Немцам жару поддает…

— Ишь ты, развеселилась моя Манька, видать, что-нибудь путное сделала, поглаживает бородку Кривенков. У наших партизан уже вошло в традицию: если возвращаются с операции без потерь и выполнив задание, организуется «музыкальная встреча». Этот обычай известен всем. Поэтому, когда какая-нибудь группа возвращалась в лагерь без музыки, у всех становилось нелегко на сердце: значит, что-то не так…

— Пойду принять рапорт, — говорит Бородачев.

— Одну минуточку. — Я приглашаю его, Реву и Богатыря в комнату, подвожу к карте. — Пока враг не подтянул против нас свои силы, надо направить на Благовещенское под Середину-Буду роты Кочеткова и Смирнова, придав им артиллерию. Введем противника в заблуждение. Пусть наступает на лес с той стороны.

— Это, пожалуй, лучше, чем ждать здесь, когда он соизволит нас бомбить, поддерживает меня Богатырь. — Но это еще не все. Думается, следует нам тоже выехать туда. Пусть фашисты зафиксируют, что наш штаб ушел из Красной Слободы.

Пока Бородачев занимается сбором данных и вызывает командиров, продолжаем беседу с возвратившимися стариками Кривенковым и Струковым.

— Григорий Иванович, вы сможете к утру собрать еще пар двадцать лыж?

— Думаю, можно и больше принести. Надо ехать в Денисовку.

— Что, полагаешь еще раз прочесать лес? — спрашивает Захар.

— Да, чтобы не было сомнений.

Но тут вмешался Струков:

— Зачем вы Григорию поручаете такое дело? Он же больной. К весне ему туберкулез просто дышать не дает. Когда-нибудь нам придется его самого в лесу отыскивать. Лыжи собирать — это же по моей части. Парашютиста хотите снова искать, пожалуйста. Струков может скорее найти, чем целая ваша рота. Вот только обую на ноги лыжи, возьму с собой своего Серка, он у меня такой дошлый пес — сразу найдет и голос подаст…

— А тебе кто поручал за меня службу править? — хорохорится Григорий Иванович, и мы успокаиваем стариков тем, что обоих включаем в розыскные группы.

— Ну, давайте все-таки обедать, — приглашает Богатырь.

И я и Рева после угощения хинельцев не особенно торопимся к столу, но, заметив огорченный взгляд Захара, поддерживаем компанию и приглашаем наших строптивых стариков. Однако Струков отказывается, спешит в дорогу:

— Дело есть, не могу. Задание, сами понимаете, важнейшее. Так я поехал. Его последние слова «До завтра!» доносятся к нам уже с крыльца.

Струков ушел таким живым, энергичным. Кто мог тогда подумать, что утром мы его увидим полумертвым.

…У дома кузнеца в центре Красной Слободы столпились люди. В образовавшемся кругу на санях лежит Струков. Мы с Богатырем вслушиваемся в его тихий сиплый голос:

— В больницу не поеду, покуда командиру не доложу…

Он говорил еще что-то, но уже не разобрать. Сани трогаются. Доктор Александр Николаевич Федоров на ходу прыгает в сани, и они мчатся к больнице.

Оказалось, Струков с помощью собаки все же нашел парашютиста. Но на обратном пути сломалась лыжа, и старик долго барахтался в глубоком снегу, пробираясь к дороге. Совсем выдохся, свалился. Стал кричать. До хрипоты сорвал голос, пока наши ребята не подобрали его.

Мы заходим с Богатырем в ветхий дом кузнеца. Полно народу. На столе лежит человек в гимнастерке. Крупные черты лица, волевые дуги бровей, плотно стиснутый рот.

На полу ранец с парашютом. Богатырь берет его в руки, внимательно рассматривает:

— Парашют не раскрылся.

В углу послышался надрывный женский плач. Защемило сердце. А тут еще хозяин избы уныло запричитал:

— Видать, человек был хороший. Наверно, детишки есть, и жена небось убивается. О, господи, надо же было человеку решиться прыгнуть с небес…

— Товарищ командир, — обращается ко мне Кривенков, — где могилу копать будем? Я распоряжусь, а сам к своему Егорычу потопаю. Беспокойство у меня за него сильное…

— Скажи, чтобы рядом с Пашкевичем.

Николай Пашкович был моим другом. Вместе с ним — военным прокурором 37-й дивизии — мы, оказавшись в окружении, создавали партизанский отряд. Принципиальный, предельно честный человек, Николай Пашкович до последней минуты своей жизни был бойцом и коммунистом в самом высоком смысле этих гордых слов. Он погиб в Локте, когда мы громили там немецкую комендатуру.

Да, пополняется наше партизанское кладбище. Рядом с Николаем похоронены Ваня Федоров и Володя Попов. Теперь появится еще один скромный холмик. Под ним будет покоиться подполковник Дроздов, человек, который так много знал и о котором мы почти ничего не знали…

Мне передают блокнот погибшего. В нем много зашифрованных пометок. А вот размашистая запись: «Снова в полет. Чувствую себя хорошо. Мысленно уже у С. Думаю, будет удача».

Докладывают, что найден мешок с автоматами. Тоже парашют не раскрылся, и оружие разбито.

— Це ко мне в штаб, — воспользовавшись моим раздумьем, распоряжается Рева.

— А больше ничего не отыскали? — спрашивает Богатырь.

— Нет.

Снова и снова разглядываю загадочные пометки, испещрившие листы блокнота. Всматриваюсь в лицо погибшего. Нет, так и не узнать, какие вести вез нам посланец с Большой земли.

Ничего не можем придумать, чтобы выручить Мусю Гутареву из лап гестапо.

Трагические события последних дней удручают нас. Снова мучат сомнения. Казалось, все решено: готовимся к рейду на Украину. Нам надо рассредоточиться, ни в коем случае не допускать концентрации наших сил в этой лесной низменности, переполненной партизанами. В условиях современной войны оккупантам выгодно согнать партизан в одно место и здесь блокировать их. Это куда легче и проще, чем иметь дело с многочисленными подвижными партизанскими отрядами, действующими в разных и совершенно неожиданных направлениях.

Все это понятно. Но есть и другая сторона дела. Снова вспомнились слова председателя Суземского райисполкома Егорина:

— …Постой, постой… Как это так вдруг уходите? И почему это на Украину? Вы же формировались здесь, на Брянщине. На кого ты оставишь семьи своих партизан?..

И действительно, кто заступится за трехлетнюю дочку Аллочку и старую мать Марии Кениной? Кто выручит из беды детей и жену отважного командира роты Иванченкова? Как поступит партизан Григорьев из Красной Слободы, человек невоеннообязанный, но ставший у нас главным конструктором секретных мин? А наши пулеметчики — жители этих лесных деревень? У всех у них здесь остаются близкие людней, случись что, фашисты расправятся с ними со всей кровожадной жестокостью. И еще думалось, какие мучения ожидают сестру Муси Гутаревой, которая, спасаясь от полиции, ночью выскочила в окно, босая бежала по снегу и сейчас лежит с обмороженными ногами?.. Муся все еще в трубчевской тюрьме, к которой пока никто из наших не смог пробиться…

Скольким людям на Брянщине мы бесконечно обязаны! Как нам расстаться с Григорием Ивановичем Кривенковым? Этот пожилой, тяжело больной человек в дни отступления нашей армии организовал сбор оружия и спрятал его для партизан. Только нам он передал несколько десятков пулеметов и почти тысячу винтовок. А таких преданных друзей на Брянщине у нас очень много, мы сердцем породнились с ними…

Известие о прибытии к нам связного от Ковпака застало меня и комиссара Захара Богатыря на собрании в деревне Смилиж. Садимся на коней, спешим в Красную Слободу.

Саша Ларионов быстренько открыл нам ворота.

— Где гость?

— Здесь, в штабе.

— А накормить обедом хоть догадались?

— Так точно, догадались.

— Что за человек, молодой?

— Видать, за шестьдесят, а старик ловкий, живой…

— Так ему же с дороги сначала отдохнуть надо…

Резко скрипнула дверь. На крыльце появился настоящий дед-мороз. Круглое лицо обрамлено белой бородой. Он в домотканом зипуне, сшитом по самой древней моде.

— Зачем же сразу на отдых, Александр Николаевич, — мягким голосом заговорил дед-мороз, — я ж не в санаторий прибыл…

Крепко пожимаем руку долгожданному посланцу, по-дружески обнимаемся. Это Алексей Ильич Коренев, испытанный ветеран: партизанил еще в гражданскую войну. Приглашаем гостя в дом.

Пришелся этот человек нам сразу по душе, и беседа потекла непринужденная, можно сказать, братская.

— Сидор Артемьевич, — заговорил Коренев, — просил передать вам и вашим хлопцам сердечный привет.

— Как себя чувствует Сидор Артемьевич?

— Если считать по военному времени, ничего, сносно. Он послал меня к вам с большой просьбой. Нельзя ли передать по радиостанции отчет нашего отряда и просьбы к ЦК Компартии Украины?

— А почему же нет? — весело откликается Богатырь.

Мы рассказываем о нашей поездке в Хинельский лес.

— Нам товарищ Куманек уже говорил. Сидор Артемьевич очень жалеет, что вы нас там не застали.

Из последующего разговора узнаем, что противник вытеснил ковпаковцев из Спасских лесов и они вынуждены были снова вернуться в Хинельский лес.

— Но и там ворог что-то затевает.

Поведали мы Кореневу о наших делах под Серединой-Будой, у хутора Хлебороб. Коренев слушал молча, видимо вбирая в себя все подробности боя, чтобы потом доложить обо всем своему командиру.

Когда Захар начал говорить о нашем партизанском крае, о результатах боевых действий отрядов за последние четыре месяца, мне показалось, что Кореневу все это уже известно. Да это и понятно, ведь до нас он успел побывать в Суземском райкоме партии и райисполкоме. А главное, проехав по одной трети нашей Малой партизанской земли, гость не мог не заметить работающие сельсоветы в деревнях, отряды самообороны на своих постах и повсюду партизан, партизан, партизан… Коренев, этот повидавший жизнь умный человек, не мог также не понять, что райцентр, железнодорожную станцию и до сотни деревень враг не по своей охоте уступил партизанам.

— Концентрация сил противника в Середине-Буде и в Севске задумана не без умысла, — делюсь своими мыслями. — Видимо, нас решили изолировать от Хинельского леса.

— Вот поэтому мы и решили направить в Середино-Будский район отряды Боровика и Воронцова, а также выслать диверсионные группы вот сюда, на железную дорогу Зерново — Конотоп, — водит по карте карандашом Богатырь.

— От станции Зерново до Навли все полотно уже разобрано партизанами и мосты тоже взорваны, — добавляю я. — А им крайне нужна эта дорога, связывающая Киев с Брянском. Сейчас транспорты с живой силой и техникой враг вынужден пускать по гомельской дороге. Хорошо бы нам сообща оседлать и эту дорогу. Как вы на это смотрите?

— Братцы дорогие, — Коренев отзывается с огорчением. — У нас же сейчас нет ни килограмма тола. Сидор Артемьевич просил узнать, не сможете ли вы помочь нам взрывчаткой и патронами.

Я молчу. Богатырь, понимая мое щепетильное положение и хорошо зная, как тяжело обстоят у нас дела с боеприпасами, заводит речь о том, что мы начали воевать, имея на вооружении пять винтовок и один пулемет, снятый с сожженного танка.

— А нам Воронцов говорил, что у вас заблаговременно были заложены специальные базы, — неожиданно заканчивает свое повествование Богатырь.

— Да, но нам пришлось вести тяжелые бои, и мы все запасы израсходовали. Поэтому и пришлось уходить в Хинельский лес.

Как нельзя кстати появились Бородачев и Рева. Павел уже гремит с порога:

— Ну, Александр, завтра передаю зенитный пулемет на партизанское вооружение.

— Еще неизвестно, Павел Федорович, — смеется Бородачев, — что завтра пристрелка покажет.

— Я, товарищ начальник штаба, сам не беспамятный, так что, пожалуйста, без намеков. — Рева садится рядом со мной и продолжает свое: — Отрегулировано, как на аптечных весах. Осталось только попробовать.

Знакомлю Павла с Кореневым. Говорю, что наш Рева мастер на все руки: восстанавливает брошенные орудия, минометы и другое оружие. Рева верен себе:

— Ты еще только не доложил, что я это оружие на себе сначала пробую… Только я посмотрю, чи будете вы смеяться, как Рева возьмет и организует вам целый толовый завод.

Наперебой расспрашиваем нашего друга, откуда взялась такая идея.

— Что, шутишь или правду говоришь? — не выдерживаю я. — Яки могут быть тут шутки, — Рева говорит почти серьезно. — Будем выплавлять тол из снарядов. Технологию я уже разработал. Теперь ищу два больших котла. Головки от снарядов к бису открутим, тол будем плавить и заливать прямо в формы. Будут мины и для эшелонов, и для танков, и для чего захочешь… Он берет бумагу и начинает набрасывать контуры будущего «завода».

— А артиллерию закопать решил? — спросил Богатырь.

— Нет, зачем. Будем плавить снаряды, которые к нашим пушкам не подходят. Их полно под снегом лежит.

— Вот если сделаешь такое, ей-богу, расцелую тебя при всем честном партизанском народе, — говорю я.

— Ты що, дивчина, чи шо, — отмахивается Павел. — Сам говорил, що выход шукать надо, вот Рева и шукае…

Но стоило мне только заикнуться Кореневу, что если у Ревы дело получится, то мы сможем поделиться с ковпаковцами взрывчаткой, как наш изобретатель уставился на меня и потер ладонью свой широкий лоб:

— Я ж, Александр, пока только технологию нашел… Да еще склад с боеприпасами…

И осекся. Понял, что проболтался. Вижу, что наш рачительный хозяин не собирается делиться с кем-нибудь своим добром.

— Брось шутить, Павел, — говорю ему. — Ты что, склад со снарядами нашел? Ну говори же!

— Да ну, чего уж тут говорить, — уже обижается Павел. — У меня еще все в проекте, а ты уже наш тол раздаешь соседям.

— Павел Федорович, — ластится к нему Коренев. — Мы же с тобой земляки, и значит, почти родственники. Как же ты так рассуждаешь?

— Дружба, браток, дружбой, а фашистов бить и мне самому хочется.

Хорошо знаю, что Павел не любит, когда на него оказывают давление или еще того хуже — делают это в приказном порядке, но в этот момент мне нельзя было считаться с его самолюбием.

— Надо помочь ковпаковцам патронами и взрывчаткой.

— Тола нет, — сухо отвечает Рева. — А патронов можно и дать, если половину пулеметов законсервировать.

— И пулеметы консервировать не будем, и ковпаковцам поможем, — нажимаю я.

— Патронов у нас действительно мало, — поддерживает Реву Бородачев. — И я, кстати, не думаю, что наши пулеметчики настолько хуже других стреляют, чтобы оставлять их без боеприпасов.

Дискуссия в присутствии гостя приобретает довольно негостеприимный характер. Пытаюсь положить ей конец.

— Этими патронами, Илья Иванович, ковпаковцы будут бить фашистов под Конотопом и Путивлем. А вы человек военный, сами понимаете, что это и для нас важно.

— А мы шо будемо сыдиты пид дубом и слухаты радио Совинформбюро? — не унимается Рева.

— Мы будем здесь в это время тоже громить фашистов, — говорю ему и обращаюсь к Кореневу: — Передайте Сидору Артемьевичу, пусть выходит сюда, поможем!

Рева, видимо, не собирается сдаваться, но Бородачев останавливает его:

— Павел Федорович, давайте прекратим, командиру виднее.

Мне очень хотелось во что бы то ни стало встретиться с Ковпаком, вместе обсудить наболевшие вопросы, лучше сориентироваться на будущее, наметить планы совместных действий и конечно же обменяться опытом партизанской тактики. И я выдвигаю перед товарищами идею созыва совещания партизанских командиров.

Коренев сразу подхватывает это предложение и обещает доложить о нем Ковпаку. Мы не раз убеждались, что в наших условиях согласованность действий это половина успеха. И наоборот, сколько раз из-за недоговоренности с другими командирами мы даже мешали друг другу, а от этого выигрывал только враг.

— А вы знаете, дорогой землячок, — Рева говорит Кореневу, — тут, если в снегу добре покопаться по нашим лесам, будут и патроны, будет и взрывчатка, и пулеметики тоже найдутся. А после совещания можно так всем вместе ударить, что…

Мы решили написать письмо товарищу Ковпаку о необходимости проведения такого совещания. Тут же составили такое послание и вручили Кореневу.

Гость напомнил нам о привезенных им материалах, которые надо передать на Большую землю.

— А вы сами поезжайте на радиостанцию. Она находится в землянке в пяти километрах отсюда. Наш человек вас проводит.

— Отлично, — обрадовался Коренев.

Он дает нам ознакомиться с отчетом Ковпака и Руднева. В отряде у них около трехсот человек. Это ядро. К нему примыкают и другие отряды, принятые под общее командование Ковпака: Глуховский, Кролевецкий и Шалыгинский. Все они организованы Сумским обкомом партии. Самостоятельно им действовать было трудно, это и привело к объединению. Бородачев с Кореневым уходят. Рева докладывает мне, что в районе Скрыпницких болот обнаружен склад артиллерийских снарядов и что в отряде Погорелова есть партизаны, которые берутся выплавлять тол.

Вскоре вернулся Бородачев. Мы садимся за подготовку приказа. Отряды Боровика и Воронцова должны будут немедленно выступить в Середино-Будский район. Погорелов с отрядом направляется на Скрыпницкие болота — возьмут под охрану склад, артиллерийских снарядов и приступят к сооружению «завода». Заместителю командира соединения по службе тыла Реве предписывалось передислоцировать наши базы в Знобь-Новгородский район, что на границе Сумской и Черниговской областей. Составляем радиограммы в Москву:

«2 февраля 1942 года диверсионной группой Шитова пущено под откос два эшелона противника. Диверсионной группой Блохина 8 февраля взорвано два моста на линии железной дороги Брянск — Почеп».

«10 февраля 1942 года партизанами нашего отряда сожжен трубчевский лесопильный завод. Вместе с лесоматериалами уничтожено две тонны скипидара, три тонны смазочных масел».

И тут через порог нашей комнаты перешагнул наш добрый знакомый, бывший начальник милиции города Трубчевска, а теперь заместитель командира партизанского отряда, член бюро подпольного Трубчевского горкома партии Савкин. Трудно передать, с каким нетерпением мы ожидали этого коренастого, подвижного человека. Я смотрел на его широкое, скуластое лицо с нескрываемой надеждой: ведь Савкин обещал разузнать все о положении Муси Гутаревой. Увидев его сияющее лицо, я воспрянул духом.

Но оказалось, что Савкин сиял по другому поводу. По поручению секретаря подпольного Трубчевского горкома партии Алексея Дмитриевича Бондаренко он привез к нам гостя. Из-за широкой спины Савкина вышел мужчина средних лет, одетый в военную форму.

— Разрешите представиться: полковник Балясный из Военного совета Брянского фронта. Прибыл с группой товарищей из Орловского обкома партии.

Шумно здороваемся, перебивая друг друга, засыпаем полковника вопросами:

— Как наша армия?

— Какое у нее теперь вооружение?

— Есть ли авиация, танки?

Балясный отвечает охотно. Рассказывает о доблести советских войск, о жарких боях на всех рубежах. А главное, в тылу готовятся мощные резервы.

— Промышленность хорошо работает. Недавно я был на Урале, принимал технику. Прямо глазам не поверил. На голых пустырях выросли огромные заводы. И народ трудится на них не покладая рук. Все подчинено нуждам фронта. Твердо можно сказать: судьба страны находится в испытанных руках.

— А где сейчас Центральный Комитет? — вклинился Рева.

— Как это — где? Конечно в Москве.

— Она сильно разрушена? А Кремль?

— Враг от Москвы отброшен. Кремль цел и невредим. Я совсем недавно проходил по Красной площади. Куранты бьют, как всегда, точно.

— В Мавзолее были?

— Мавзолей сейчас закрыт.

О, с каким радушием мы потчевали нашего гостя! И полковник восторгался нашей печеной картошкой, сдобренной салом, и отменными солеными огурчиками.

Но вместе с радостной возбужденностью в сердце билась мысль: мало мы еще делаем, чтобы помочь нашей героической армии, нашему народу. И мы откровенно рассказываем о наших заботах, жалуемся, что самим приходится изобретать даже детонаторы к минам. Ведь мы ничего не получаем с Большой земли.

Полковник ссылается на трудности связи. Центр получает такие скудные сведения, что по ним невозможно судить о подлинном размахе партизанского движения.

— Хорошо, что вы прилетели, — говорю я полковнику. — Может, теперь наладится снабжение.

— Сейчас Емлютин расчищает аэродром, — обнадеживает нас полковник. Самолеты будут летать к вам регулярно. Собственно, с этой миссией я и прибыл.

Мы приободрились и повеселели. Рева с ходу начал составлять даже заявки на боеприпасы. Увидев у нашего начальника штаба школьную географическую карту, которой мы пользовались, Балясный пообещал, что обязательно обеспечит нас новыми картами.

Неожиданно полковник сказал:

— Нам стало известно, что вы собираетесь уходить на Украину. Есть ли в этом смысл. Леса вы обжили, народ вас тоже хорошо знает.

— Мы имеем указание ЦК компартии Украины, — напоминаю я.

— Это решение будет пересмотрено. Ждите новых распоряжений.

Заглядывая несколько вперед, скажу, что этих новых распоряжений так и не поступило. Стало ясно, что прежнее решение остается в силе.

Проводив Балясного, мы теребим Савкина, что он разузнал в Трубчевске.

Утешительного мало. Мусю Гутареву выдал агент полковника Сахарова. Ее долго и жестоко пытали. Но гестаповцы даже имени арестованной не могли установить, пока ее не опознал один из местных полицейских. Но Гутарева продолжала молчать. Тогда из Берлина из ведомства Гиммлера прибыл полковник.

— Сущий дьявол, — рассказывает Савкин. — Знаете, что он придумал: завербовал мать одного полицейского и под маской матери партизана подсадил ее в камеру к Мусе. Если она сумеет что-нибудь выведать от нее, получит двух коров. Теперь перед нами задача — предупредить Гутареву о подсадке, чтобы не проговорилась.

— Что уже сделано? — спрашиваю я.

— Наш человек, работающий в полиции, предложил гестаповцам подослать к Мусе и его мать. Она предупредит Мусю и будет связной при организации побега.

— Как вы считаете, есть хоть малейший шанс на спасение Гутаревой?

— Хорошо бы еще раз ворваться в Трубчевск. Только… — Савкин вздохнул, — это пока невозможно: фашисты ввели в город усиленный гарнизон да и Мусю пустят в расход при первом же нашем выстреле. Но падать духом не будем. Что-нибудь придумаем.

Он ушел. Мы остались одни и долго молчали, заново переживали все, что было связано с визитом полковника Балясного и сообщением Савкина. В гестаповском застенке одна против разъяренной банды гестаповцев сражалась наша Муся. О, если бы Муся увидела и услышала все то, о чем нам рассказал посланец Большой земли! Пусть же в трудный час тебе слышится, наша подруга, биение сердца Родины, гордая поступь нашей армии! И пусть благословение народа и нашей великой партии придаст тебе силы и мужества в минуты страшных испытаний!..

Потеплело. Чувствуется приближение марта. На поляне возле Красной Слободы снова жарко горят девять костров. Сухая ель трещит на огне, и над кострами роятся золотистые искры. От жара пламени оттаивает земля и громко чавкает под сапогами партизан. Ночная тьма то и дело взрывается от чьего-то возгласа и общего смеха. Так часто бывает у костров, когда на какие-то минуты или часы опасность отодвигается в неизвестность: прорываются долго сдерживаемые чувства, и люди широко и непринужденно откликаются на любую шутку.

Только у костра, где пристроился весь наш штаб, тихо. Напряженные нервы улавливают малейший звук. Мы снова ждем самолета с Большой земли, ждем встречи с теми, кто везет нам свежие новости и, возможно, какие-то существенные перемены. О многом успели переговорить в эти мучительные часы ожидания. Сейчас все молчат. Слушают.

Уже дважды кто-то неистово вскрикивал: «Самолет! Летит! Давайте ракеты!..» Мы суетливо бросались к ракетницам, но проходили минуты… Ни звука…

Начальник штаба Бородачев — в который раз! — перечитывает радиограмму:

«Обеспечьте 1 марта в 23.00 прием самолету на выброс. Приземление группы товарища Плохого немедленно радируйте. Строкач».

Большая Медведица начала уплывать куда-то за лес: кончается ночь. Даю команду гасить костры, всем разойтись по своим подразделениям.

— Эх, хлопцы, а не подсчитать ли нам, сколько мы дров пожгли, а тех литунов никак не можем дождаться, да и предъявим счет самому генералу Строкачу. А? Что вы на це скажете? — пробует пошутить Рева.

Но никто на его шутку не отзывается. Возвращаемся мрачными и взволнованными и проводим в штабе еще одну бессонную ночь.

С рассветом получаем совсем ошеломляющую радиограмму:

«Подтвердите прибытие группы Плохого».

Значит, самолет был и люди сброшены?

Новые волнения и мучительные поиски. А Москва радирует по нескольку раз в день:

«Под личную ответственность предлагаем организовать розыск группы Плохого».

Наши партизаны круглые сутки прочесывают лес, но никаких результатов.

Неужели все четверо погибли?..

Четвертые сутки никто в нашем штабе не ложится спать, дремлем по очереди, то прислонившись к стенке, то припав к столу. То и дело поступают донесения. Но все они не радуют: никого не нашли.

А утром доложили о прибытии Самошкина. Никита Самошкин — хозяин нашей первой явочной квартиры в хуторе Ляхово — тяжело ввалился к нам в комнату. Я его даже не узнал: так осунулся и постарел.

— Мусю Гутареву убили… Отмучилась, орлица…

Никита прикрыл лицо своей потрепанной шапкой-ушанкой.

Полоса сплошных неудач. Дроздов погиб. Бесследно исчезла группа Плохого. Муси Гутаревой больше нет в живых. В этот отчаянный момент забылось даже то, что сотни людей из наших отрядов находятся сейчас на боевых заданиях: в разведке, на диверсиях, в походах, успешно воюют, наводя страх на оккупантов. Все это забылось. Осталось горе и сознание своей беспомощности. Сквозь эти мрачные мысли слышу какие-то слова Самошкина. Ему пришлось дважды повторить, пока я понял: у хутора Ляхово меня ждет в шалаше женщина. Та самая, которая по поручению Савкина находилась в одной камере с Мусей Гутаревой.

Я посмотрел на моих товарищей. Небритые лица, запавшие глаза. Да, порядком их потрепало за эти дни.

— Поезжайте, Александр Николаевич, — голос Бородачева вывел меня из оцепенения. — Мы здесь пока соберем новые данные о поисках. Может, к вашему возвращению чем-нибудь и обрадуем.

Молча выхожу из комнаты. За мной выходят Самошкин и Саша Ларионов. Никто из нас не проронил ни слова до самого Ляхова… Из шалаша вышла женщина. Наши взгляды встречаются. Какие странные у нее глаза. Вначале кажутся застывшими, словно неживыми. И вдруг вспыхивают изнутри горячечным блеском. И снова гаснут. Никак не могу вспомнить, где я видел ее. И только немного погодя узнаю… Нас познакомили после освобождения Трубчевска. Но тогда она была молодая, полная сил и здоровья. Сейчас передо мной совсем старая женщина…

— Проходите, товарищ Сабуров.

Из шалаша выскакивает девчушка, боязливо жмется к коленям матери.

— Полежи, Леночка, поспи. Я с дядей поговорю, и домой пойдем.

Девочка жмурится, на глазах выступают слезы.

— Иди, иди, Лена. Мешаешь, — голос женщины становится строгим.

— Ничего, пусть побудет, — говорю я, усаживаясь на колоду у шалаша, и беру девочку на колени.

— Она всю ночь не спала, — совсем тихо роняет женщина.

Девочка смотрит на меня благодарными глазенками, уютно свертывается клубочком и тут же засыпает.

И снова слышу глухой голос женщины:

— Нет, не спасли вашу девушку, командир.

Тихо у костра. Только потрескивает сухой валежник.

— Надо бы ей сердце руками стиснуть, в былинку превратиться. А она сердце свое горячее открыла, орлиные крылья — враспах. Разве пробьешь камень грудью? Вот и разбилась птица гордая…

Женщина зябко вздрагивает, еще плотнее закутывается в платок.

— Кровь и муки… Еще до меня фашистский комендант подсадил ей в камеру соглядатая — мать полицейского. Черной подлостью хотела старуха заработать две коровы. Да не вышло. Даже ее каменное сердце не выдержало. Ума лишилась старуха. По сей день тряска у нее, все криком кричит… — Женщина перевела дыхание. — И я, видно, до самого моего смертного часа не отойду. Все кровь перед глазами, стоны в ушах, свист палок…

Ларионов подбрасывает в огонь дровишек. Женщина долго молчит, застывшая, неподвижная. Потом вдруг вскидывает голову.

— А девушка выстояла! Мне и не пришлось ее предупреждать о старухе подлой. Сама выстояла! До последней кровинушки билась… Уже на ногах не могла стоять, за стенки перебитыми руками держалась, а сердце ее все в бой шло… Приведут Мусю с допроса, бросят в камеру. Живого места на ней нет — содранная кожа кровавыми лохмотьями висит. Глаза закрыты… Ну, думаю, убили… А она глаза откроет и, понимаете, смеется. Я, говорит, им ничего не сказала. Они меня палками, а я их словами бью, в лицо им плюю, в сердце их поганое — за слезы наших людей, за землю поруганную… Слышишь, командир, как боец твой в тюрьме сражался? Слышишь?

— Слышу!..

— Потом ее опять на допрос. Железные двери еще звоном звенят, а она уже песню свою любимую запевает: «Страна моя, Москва моя, ты самая любимая…» Плетьми секут ее, а она поет… Нет, не сломили ее фашисты. Она их победила. А ведь вроде бы совсем молодая, жизни еще как следует не видела…

Я чувствую: слезы текут по щеке, падают на спящую Леночку.

— Вы видели, как казнили Мусю?

— До последней минуты была с ней. Правда, меня из тюрьмы выпустили дней за пять до этого: горячка меня свалила. Лежу пластом у себя дома. И тут пришел родственник и говорит: фашисты народ на площадь зовут. Поняла я — час Мусиной казни настал. А еще в камере говорила мне Муся: «Знаю, тетя, что конец мой скоро. Одного хочу: когда умирать буду, чтобы хоть лицо знакомое увидеть»… Уж и не знаю, откуда у меня силы взялись. Пошла. Фашисты на конях народ плетками на площадь сгоняют. Бабы ревмя ревут, а их гонят, гонят… Я всю жизнь в Трубчевске прожила и не узнала нашей площади: пустынная она, страшная, народ к стенкам жмется. А посредине черная виселица. Веревка на ветру качается. Машина показалась. Тоже черная, большая. В кузове палачи стоят, между ними Муся. Сначала даже не узнала девочку мою: голова острижена, лицо белое- белое, без кровиночки. Только и есть, что глаза одни — громадные, ясные… Смотрит Мусенька этими зоревыми глазами на народ, ищет кого-то. Нашла меня — улыбнулась. Или то мне просто показалось… Гордо подняла голову. Выше всех стала. И услышали мы ее голос. Громкий, звонкий: «Комсомол не повесите! Не плачьте, товарищи! Комсомол им не повесить! А за Гутареву наши отомстят!»

Заметались палачи. Начали бить Мусю. А ее голос звенит и звенит на всю площадь: «Комсомол не повесите!..» Всколыхнулся народ, зашумел, забурлил. Фашисты с черепами на рукавах машут плетками, конями давят людей… А Муся с машины одно твердит: «Народ не убьете! Сметет он вас с лица земли!»

И тогда грохнул выстрел. Второй, третий…

Зашаталась Мусенька. Упала. Не получилась казнь. Так и не смогли ее повесить…

Не помню, что потом было. Свет в глазах помутился, словно не в Мусю — в меня стреляли. Добрые люди полумертвой отнесли, еле выходили меня.

Слышишь, командир, не повесили Гутареву… Испугались… До петли не дотянули… Но и мертвая она им страшной была. Не дали ее в землю зарыть, в Десну-реку под лед бросили…

Женщина поднимается, стоит у костра.

— Вот все тебе поведала, командир… Когда прощалась я с Мусей там, в камере, наказывала она: «Найди, тетя, моего партизанского командира. Непременно найди. И скажи ему, что боец Гутарева выстояла, не замарала чести ленинского комсомола. Спасибо передай всем товарищам, что научили меня драться с врагом…»

Женщина вплотную подходит ко мне и властно смотрит на меня глубоко запавшими глазами. Я поднимаюсь, держа на руках спящую девочку. Рядом встают мои товарищи — Саша Ларионов и Никита Самошкин.

— Теперь слушай, командир, наказ от меня, ставшей в тюрьме старухой, от мертвой Гутаревой, от всего народа. Всем расскажи, как сражалась, умерла и победила геройская девушка. Чтоб никогда не дрогнула рука у твоих бойцов, чтобы били врага, не щадя своей жизни, чтобы вернули вот таким, как моя Ленка, солнышко, землю, радость… Клянись, командир, что не отступишь! Клянись!

— Клянусь!

Партизаны построились на поляне.

— «Я, гражданин великого непобедимого Советского Союза, — несутся над поляной сотни голосов, повторяя за комиссаром слова присяги. — Клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашист на нашей земле не будет уничтожен. Я клянусь, что скорее умру в неравном бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и весь советский народ в рабство кровавому фашизму. Я клянусь, не щадя своей жизни, помогать героически сражающейся Красной Армии…»

Как эхо, отзывается лес каждому слову клятвы, и кажется, далеко окрест несется она и слышит ее вся советская земля.

— «…Если же по своей слабости, трусости или по злой воле я нарушу эту свою присягу и предам интересы народа, то пусть умру я позорной смертью от руки своих товарищей…»

Торжественны лица людей. Руки стиснули оружие. Взволнованно оглядываю плотные ряды своих друзей. С виду они не похожи на солдат. Одеты во что попало — и в шинелях, и в полушубках, и в гражданских пальто. Но это бойцы. Знаю: никто из них не дрогнет в бою. И если понадобится, каждый из них свой последний час встретит так же честно и гордо, как Муся Гутарева. И поэтому они непобедимы, как народ, вскормивший и вырастивший их.

Глава четвертая. ОБЪЕДИНЯЕМ УСИЛИЯ

Принятие партизанской присяги мы приурочили ко Дню Советской Армии. Праздник этот отмечался широко и торжественно. Мы считали себя частью нашей великой армии, пусть и отделяли нас от нее сотни километров оккупированной врагом земли. И поэтому с таким воодушевлением встретили партизаны предложение присвоить нашему головному отряду наименование отряд имени 24-й годовщины РККА. Громовое «ура» долго звучало над лесом. Здесь же начальник штаба Илья Иванович Бородачев зачитывает приказ по объединению. Перед головным отрядом имени 24-й годовщины РККА (он до сих пор находился под моим командованием) ставится новая задача: выйти в Середино-Будский, Хильчанский, Новгород-Северский и Гремячский районы для организации там местных партизанских отрядов, которые должны стать в будущем опорными центрами для создания второго партизанского края.

Мы знаем, что задача эта трудная, враг ни с чем не посчитается, чтобы помешать развертыванию партизанского движения в новых районах. И первоначальная наша цель более скромная: опередить наступление вражеских войск, как можно скорее рассредоточить наши отряды в возможно большем радиусе, чтобы фашистам оказалось не под силу окружение партизан.

Учитывалось при этом следующее. Оккупационными властями Украина была разделена на семь так называемых генеральных округов. В седьмой округ полностью входили Сумская и Черниговская области; управление округа находилось в Чернигове. В распоряжении генерального комиссара кроме воинских и полицейских подразделений при городских и районных комендатурах находилась целая дивизия, которая сейчас вела действия против отрядов Ковпака и Федорова. Когда мы вступим на Черниговщину, этой дивизии прибавится хлопот. Ей придется метаться на огромном пространстве, всюду натыкаясь на партизанские сюрпризы…

Я еще раз окидываю взглядом строй и не могу нарадоваться. Сотни новых бойцов влились в наши ряды. Это ничего, что многие из них еще не обстреляны. Подучатся.

Рота за ротой под многоголосую лихую песню трогаются в путь. Минуя Красную Слободу, они направляются за Неруссу.

Дня через три получаем радиограмму. Строкач сообщает, что группа Плохого была выброшена в район Навли и сейчас находится в штабе Емлютина. С радостью прекращаем розыск. Поисковые группы возвращаются в свои отряды. Мы с Богатырем покидаем Красную Слободу и едем догонять свою колонну.

Ехали всю ночь. Лес стал заметно редеть, пошли кустарники и редкие сосновые посадки. Когда забрезжил рассвет, мы увидели Середину-Буду. Лесной массив, соединяющий Украину с Россией, остался далеко позади…

Останавливаем сани и по хрупкому насту поднимаемся на пригорок. В бинокли осматриваем Середину-Буду. В низовье районный центр срастается с большим селом Зерново, раскинувшимся на просторней равнине. Совсем недавно мы смотрели на Середину-Буду с хутора Хлебороб, с запада. С той стороны райцентр выглядел меньше, так сказать, компактнее: от наших глаз было скрыто Зерново.

— Тихо, совсем тихо. Примолкли немцы, — говорит Богатырь.

Да, враг затаился, носа не показывает, хотя вокруг почти открыто расхаживают наши партизаны. Неподалеку, в Благовещенском, целая рота наша расположилась.

Поворачиваем на восток, чтобы попасть в это село. Сильно пригревает солнце. Въезжаем в Благовещенское. Партизаны, встречающиеся на нашем пути, подтягиваются, поправляют ремни.

— Где Смирнов?

Нас ведут к дому в центре деревни. Командир роты Смирнов выбегает навстречу, отдает честь. Он в гимнастерке — не успел одеться потеплее. Упрекаю его:

— Спокойно живете, Смирнов, и бойцы ваши прохлаждаются, словно к теще на блины прибыли.

— Насчет тещи, товарищ командир, это не очень справедливо. А блины мы сами горазды печь, фашисты будут сыты ими по макушку…

— Самоуверенности, я смотрю, вам не занимать.

— У нас есть основания быть уверенными в себе…

— Ну-ка показывайте ваши основания!

— Пожалуйста.

Накинув полушубок, Смирнов ведет нас за околицу. На холме вырыты окопы, к ним от деревни ведут глубокие ходы сообщения. Я замедляю шаг и, едва сдерживая злость, спрашиваю:

— Разве можно так строить оборону? Никакой маскировки…

— Специально так делаем. — Смирнов говорит спокойно, уверенно. — Вообще-то здесь место не очень удобное для нас. Видите, лощины с кустарником. Они доходят до самого центра деревни. Немцы, конечно, воспользуются ими, чтобы окружить высотку с нашими окопами.

— Ну и что вы тогда будете делать?

Искоса поглядываю на комиссара. Тот улыбается. Конечно, уже все понял. Обходит окопы, трогает руками искусно сделанные деревянные пулеметы. Возле них чучела, наряженные в старые ватники и шапки с алыми партизанскими лентами. У одного даже настоящий бинокль прижат к глазам.

Вот черти! Ведь даже я сначала считал, что в окопах бойцы мерзнут. Ложная оборона сооружена на славу. А где же настоящая?

Смирнов показывает нам на стены сараев. Над самой землей в них вырезаны амбразуры, из которых выглядывают стволы пулеметов. Узнаем, что во время боя все лощины будут накрываться артиллерийским и минометным огнем.

— Секрет тут простой. — Смирнов говорит с явным удовольствием. — Фашисты, используя все складки местности, полезут на наши фанерные пулеметы. При этом израсходуют добрую половину своих боеприпасов. И только тогда пойдут на деревню. Здесь уж мы встретим их как следует. Они, конечно, попытаются укрыться в наших ложных траншеях. А они заминированы… А на крайний случай мы предусмотрели и безопасный выход из боя: вон та траншея ведет в деревню Василек, где расположилась рота Кочеткова.

Ничего не скажешь, придумано здорово.

— Труда, конечно, много положили, — продолжает Смирнов. — Но иначе нельзя. У нас не хватило бы сил одновременно удерживать и высотку и деревню.

Мне остается от души поблагодарить молодого командира. Радует, что бой у хутора Хлебороб многому научил партизан. Говорю Смирнову:

— Уж если ты такой хитрец, то еще вот что предусмотри. Немцы сразу на твою высотку скопом не пойдут, сначала разведку вышлют. Ты ей не мешай. Пусть доложит, что в селе никого нет. А вот когда все они полезут, тогда бей. И опять-таки всех своих сил не показывай. Пусть немцы считают, что партизан тут совсем мало. Глядишь, все получится, как тогда, в Хлеборобе.

Мы с Богатырем задержались в Благовещенском. Поговорили с людьми. И прониклись еще большим уважением к Смирнову. В роте образцовый порядок, каждый боец на месте и знает свое дело. Мы и не думали, что уже в этот день увидим их в бою.

Иван Смирнов из тех командиров, которым нет нужды дважды объяснять задание. Кадровый армейский офицер, грамотный, инициативный и напористый, он сделает все, чтобы выполнить задачу.

Немцы, как и следовало ожидать, только создавали видимость спокойствия. На самом же деле они лихорадочно готовились к наступлению.

И вот перед нами запыхавшийся командир орудия Картузов. Одышка мешает ему говорить:

— Со стороны Севска показался противник…

Смотрим на восток. Снег ослепительно блещет под солнцем. По белому полю движутся большие черные пятна. Регулирую бинокль. Теперь видно, что это колонны солдат. Направляются к Середине-Буде.

— Разрешите ударить прямой наводкой, — просит Картузов.

— Опасно. Тогда они всей силой навалятся на Благовещенское, — возражаю я.

— Пусть приблизятся к Зерново, — предлагает Смирнов. — Там мы дорогу заминировали.

— А пожалуй, есть смысл накрыть их артиллерийским огнем, — замечает Богатырь. — Воспользоваться тем, что они не ожидают удара.

Богатырь убедил меня. Тем более что мы уже знаем тактику немцев. Вслепую они на нас не полезут, обязательно сначала пошлют разведку. Так что у нас будет время подготовиться к отпору. Посылаю Картузова за командиром артиллерийской группы. Прибегает Новиков. Он сияет от радости. Так всегда бывает, когда предстоит, как он говорит, «сыграть его оркестру» и снова доказать, что артиллеристы не зря едят партизанский хлеб.

— Через десять минут начну бить.

Но я уточняю задачу:

— Откроете огонь, когда они подтянутся плотнее и произойдет взрыв на заминированном участке.

Проходит полчаса. Вражеские колонны все движутся по белоснежному полю. Их три. По-видимому, полк в полном составе. Впереди каждого батальона катятся розвальни, запряженные лошадьми, — наверное, на них едут офицеры.

Головная колонна приблизилась к одинокому дереву, от которого, как мы уже знаем, начинается заминированный участок. В это время сани остановились. Сидевшие в них гитлеровцы вылезли. Колонна расстроилась. Солдаты плотной толпой окружили офицеров.

«Вот бы сейчас ударить», — подумал я и хотел было уже подать сигнал Новикову. Но офицеры снова уселись в сани и поехали вперед. Продвинулись они всего метров на сто, и тут мы увидели черные столбы взрывов. Раскатистый грохот донесся до нас.

Когда взметенная взрывом земля осела, на дороге мы увидели только одни сани. От второй подводы и следа не осталось. И тут заговорили наши орудия и минометы. Снаряды и мины сначала падали по обе стороны дороги, а потом в самой гуще вражеских солдат. Колонны рассыпались. Черные точки усеяли поле. Кто бежит, по пояс проваливаясь в сугробы, кто ползет, разгребая руками снег. Все устремляются к Зерново.

Новиков переносит огонь на окраину деревни, преграждая дорогу беглецам. Но даже частокол разрывов не может их удержать. Многие остаются неподвижно лежать на снегу. Уцелевшие же все рвутся вперед в надежде укрыться в деревне.

Прекращаем огонь. Только теперь я с удивлением увидел, что почти все партизаны и жители Благовещенского сбежались на нашу высотку. Вот, думаю, откроют фашисты огонь, нам самим тогда придется спасаться. Приказываю всем вернуться на места и готовиться к бою.

— Да, теперь они нас в покое не оставят, — говорит Смирнов.

— Только бы враг раньше времени не раскусил систему вашей обороны.

— Об этом можно не беспокоиться. Мы из Благовещенского никого не выпускаем. Тут две бабки вчера появились — пришли из Середины-Буды соль менять на хлеб. Хотели улизнуть из деревни, но мы их задержали.

— Эге, видать, наши старые знакомые!

— Где они?

— Сидят у нас в хате, за ними присматривают.

— Пойду побеседую с ними, — говорит Богатырь.

— Вместе пойдем, — говорю я.

Смирнов повел нас к дому. По пути встречаем Алексея Кочеткова, прискакавшего из соседнего хутора узнать, что тут у нас происходит. Он набрасывается с упреками на Смирнова, почему ничего не сообщил о начавшемся бое. Это наш общий промах. Он непростителен даже в этой суматохе. Успокаиваем Кочеткова, и он возвращается к себе.

— Усильте наблюдение! — приказываю Смирнову. — Людей по местам!

Входим в избу. Так и есть, те самые! Молча переглядываемся с Богатырем. Женщины тоже обменялись взглядами. Старуха начинает всхлипывать. Нос ее смешно вздрагивает, трясутся дряблые щеки.

— Откуда пришли, мамаши? — спрашиваю, делая вид, что вижу их впервые.

Спекулянтки тоже не признаются, что мы уже виделись.

— Из Середины-Буды мы, — отвечает старуха.

— Где же вы соль берете?

— Спасибо Советской власти, запаслись малость. Хлеба вот ни кусочка нет, а детям есть хочется… — Она не говорит, а причитает.

— А гарнизон большой в Буде? — перебиваю ее.

— А что это такое?

— Немцев там много?

— Да откуда нам знать, батюшка! Натопаемся, намаемся за целый день так, что до утра без задних ног на печи валяемся…

— А полиции много?

— Зрение у меня никудышнее. По улице ходимши, света божьего не вижу, не то что полицейского. Теперь все перемешалось, не разберешь: может, где и партизаны ходят, так мы тоже не видим…

— Люди добрые, ну за что вы нас задержали? Не виноваты мы ни в чем. Отпустите!.. — заголосила та, что помоложе.

— А кто вас сюда послал? — резко перебиваю ее.

— Дети голодные сидят. Вот они и послали.

— И в Хлебороб вас тоже дети посылали? — спрашивает Богатырь.

— Для детей куда хошь мать пойдет, чтоб они с голоду не попухли, отвечает старуха, а сама прячет глаза.

— Ну что же, пусть будет по-вашему, — спокойно говорю я. — Вы наши старые знакомые, и мы вас в обиду не дадим. Только уж вы посидите здесь, пока мы свои дела закончим, а потом, может, удастся и ваших детишек проведать, может, чем вам и поможем…

Благодарности не последовало…

Прибежала Лиза Попова. Едва мы вышли из избы, девушка взволнованно зашептала:

— Командир Смирнов приказал передать, что на опушке леса появились немцы.

— А вы как сюда попали? — как можно спокойнее спрашиваю ее.

Лиза заливается румянцем, как провинившаяся школьница.

— Не могу я быть связной, товарищ командир. Мне в роте больше нравится, а то ведь вроде бы я и не на войне…

— Ну, знаете, много мы с вами навоюем, если каждый боец будет выбирать себе место по своему вкусу, — проворчал я и отпустил Лизу.

Взобравшись с Богатырем на крышу наблюдательного пункта, быстро осматриваем местность. На опушке леса с полсотни солдат в немецких шинелях. Двое из них, вооруженные биноклями, смотрят в нашу сторону. Вряд ли они что-нибудь увидели: жителей и партизан словно ветром сдуло, жизнь в деревне совсем замерла.

Два солдата направились к деревне. На половине пути они опускаются в снег. Ползут и стреляют из автоматов короткими очередями. По-видимому, для храбрости.

Потом вслед за ними двинулись остальные. Развернувшись цепочкой, они тоже ползут по снегу. Застрочили три ручных пулемета.

— Клюнули! — восторженно восклицает Богатырь.

Вот бы сейчас подкинуть на высотку настоящие пулеметы! Но не успеть. Ладно, пусть лезут. Но нет ли тут подвоха? Внимательно осматриваюсь по сторонам. Нет, кроме горстки этих чудаков, никого не видно. А они ползут и без конца сыплют из пулеметов по пустым окопам.

— Сколько же они патронов тащили на себе, — удивляется Богатырь. — Не меньше десятка дисков на пулемет…

Он хотел еще что-то сказать, но замолк на полуслове. Фашисты приподнялись со снега и стали короткими перебежками приближаться к окопам. По-прежнему строчат пулеметы, но паузы между очередями все больше, и наконец стрельба вовсе прекращается. Один из офицеров пошел на высотку во весь рост. Остановился у макета пулемета, пнул ногой соломенное чучело и что-то крикнул своим солдатам. Те окружили окоп. До нас доносятся их голоса, громкий смех.

И тогда открыли огонь наши. Четыре пулемета ударили по врагу. Застигнутые врасплох, эсэсовцы не успели даже укрыться в окопах. Только долговязому офицеру удалось уцелеть. Сбросив шинель, он помчался по снегу. Чтобы легче было, кинул автомат. Петляя как заяц, он уже приближался к дороге, когда я увидел командира взвода Иванченкова. Он скинул полушубок и валенки. В носках побежал по снегу. Один из немцев зашевелился. В руках у него автомат. Он уже прицелился в Иванченкова.

— Берегись! — не удерживаюсь я от крика.

Но опасность, нависшую над Иванченковым, заметил не только я. Пулеметчик Сережа Яркий дал короткую очередь. Не успев ни разу выстрелить, фашист затих.

Иванченков быстро нагнал беглеца. Эсэсовский офицер выдохся, упал. Иванченков пытался его поставить на ноги, но тот вдруг зверем накинулся на него. Раздался выстрел, и эсэсовец повалился в снег.

- Вот, гадина, — сказал Иванченков, возвратившись к нам, — пытался вырвать у меня пистолет.

— Жаль, «языка» потеряли, — вздыхает Богатырь.

Отчитываю Иванченкова: куда это годится — командир босиком бегает за немцем.

— Не отпускать же его, — смеется тот.

К высотке направляется пулеметчик Оридорога.

— Вы куда? — окликает его Богатырь.

— Взглянуть, товарищ комиссар, на свою работу.

— Работа подходящая. Я сам видел, как ложились твои пули. Знаешь что, захвати-ка с собой тех спекулянток. Пусть тоже полюбуются.

— Зачем это, товарищ комиссар? — удивляется Оридорога, но тут же, поняв оплошность, добавляет: — Разрешите выполнять?

— Подождите выполнять. — Комиссар разъясняет: — Пусть посмотрят, а после этого отпустите их на все четыре стороны: им не впервые радовать своих хозяев такими вестями.

Понимающе улыбнувшись, пулеметчик побежал выполнять приказание. А Богатырь повернулся ко мне:

— Вот еще один урок. Боец должен знать суть задания, иначе получается: «Зачем это, товарищ комиссар?..»

Такой у нас комиссар. Из любого случая умеет полезный вывод сделать.

Мы с 1941 года неразлучны. Вместе организовывали первый наш отряд. Захар Антонович Богатырь до войны работал председателем одного из райисполкомов Львовской области. Постоянная работа с людьми научила его хорошо разбираться в «человеческом материале». Лучшего друга и помощника не сыскать.

— Извините за выражение, Волчков вас беспокоит. Срочное дело есть.

Ох уж этот балагур Волчков! Будет он когда-нибудь серьезным?!

— Что там у тебя?

— В Старую Гуту пришли отряды Ковпака, Гудзенко, Покровского, Куманька. Целое партизанское столпотворение!..

Вот это радостная новость!

Наскоро проводим на хуторе Василек совещание. Предупреждаем командиров и политработников о необходимости высокой бдительности. Нужно быть в постоянной боевой готовности: враг может напасть в любую минуту.

Здесь, в Васильке, нас нашла Мария Кенина, только что вернувшаяся из Середины-Буды. Рассказала, что при ней привезли десять подвод убитых и раненых. Хорошо поработали наши артиллеристы! В райцентре переполох. По словам нашего человека, работающего в полиции, немцы спешно собирают войска для наступления сначала на Хинельский, а затем на Брянский лес. Ждут артиллерию из Карачева. Без нее не решаются выступать.

Мы уже садились в сани, когда подошел Новиков:

— Товарищ командир, разрешите нашим артиллеристам на рассвете накрыть фашистов в Буде.

— Весь гарнизон расположен в двух больших зданиях, — уточнила Кенина. — С опушки эти здания хорошо просматриваются.

— Сделаем подъем по всем правилам, — обещает Новиков. — Я уже устанавливаю орудия и минометы.

— Вы, я вижу, и так все предусмотрели.

— Почти все. Не могу предусмотреть одного: разрешите вы разбудить фашистов или нет? — Хорошо, — соглашаюсь я. — Разрешаю. Только бейте точнее, зря снарядов не тратьте.

На улице толпится народ. Слышен смех. А вот и веселая песня зазвучала.

— Удивительные у нас люди, — говорю комиссару. — Вокруг фашисты, в любой момент могут нагрянуть, а они веселятся.

— А что им не веселиться. Верят они нам. Но я все время задумываюсь: что будет с ними, когда мы уйдем…

Да, эта мысль все время мучит нас. Население встречает нас с радостью, помогает нам чем может. А покидаем мы село, налетают гитлеровцы и люто расправляются с этими родными для нас людьми…

Что делать? Брать с собой всех мы не можем. Отправлять в партизанские районы сотни и тысячи женщин и детей — тоже нельзя: там и так трудно с продовольствием…

В Красной Слободе течет обычная деловая жизнь. Из кузницы доносится веселый перезвон молотов: наши доморощенные конструкторы трудятся над формами, в которые будет разливаться выплавленная из снарядов взрывчатка. Первая плавка прошла удачно. Можно надеяться, что теперь наши подрывники получат наконец мины. На улице вереница подвод. Отправляется в очередной рейс обоз с продовольствием: перевозим наши запасы с хутора Пролетарского за реку Неруссу, там создаются наши новые базы.

В штабе нас встречает Рева. Он, как никто другой, умел увлекать окружающих своими замыслами. Вот и сейчас его статная фигура то и дело мелькала перед окнами штаба. Рева успевал побывать буквально всюду, и мы были спокойны: раз Рева на месте, задание будет выполнено с предельной полнотой.

Илья Иванович Бородачев, как всегда, подтянутый. Кожаная, видавшая виды тужурка перепоясана ремнем. Раскрывает свою туго набитую сумку, вынимает листки с донесениями разведчиков, раскладывает карту. Немцы перегруппировывают силы.

— Обратите внимание вот на что: вокруг железнодорожных станций Фетиши и Поныри фашисты концентрируют танки. Наш разведчик Крыжин видел их своими глазами: совсем новенькие, прямо с завода. Немцы их расставляют прямо в поле, маскируя белыми полотнищами. Нет сомнения, что снова готовят наступление на Северном Донце.

Бородачев уже приготовил донесение об этом в Москву. Мне остается его только подписать. Радиограмма сейчас же передается радистам.

— Что еще у нас нового?

— Юзеф Майер обнаружился.

— Живой! — с радостью восклицаем почти одновременно с Богатырем.

Юзеф Майер — венгерский патриот. Служит офицером в оккупационных войсках. Он снабжал нас ценнейшими сведениями, но потом связь оборвалась. Мы уже думали, что Юзеф оказался в лапах гестапо. И вот он снова подает о себе весть. Донесение небольшое, но очень важное: «Моя дивизия преследует партизан Ковпака. Сейчас находится в Хинеле. Есть приказ двигаться в город Середину-Буду. У меня все в порядке. Искать меня не надо. Буду сам стараться сообщать все интересное».

Мы так обрадовались, что Юзеф жив, что на какое-то мгновение забыли, что он служит в той самой дивизии, которая движется в наш район с намерением уничтожить нас.

Ведь именно эта дивизия вытеснила Ковпака из Спасских лесов, заставила его отряды уйти в Хинельские леса, а потом сюда — на Брянщину. Теперь мы не сомневаемся, что часть, которую мы обстреляли нашей артиллерией у Середины-Буды, тоже входит в эту дивизию.

— Как бы в этой суматохе и Майер не угодил под наш снаряд, — тревожится Бородачев.

— Надо снова посылать разведку в Поныри, — говорю я начальнику штаба. Кто пойдет?

— Опять Крыксин. Еще покойный Пашкович закрепил его за этим районом.

— Может, пора его сменить?

— Некем. Больше у меня никого нет.

Крыксин — семнадцатилетний паренек, мальчишка совсем.

— Он там так примелькался, что на него уже никто не обращает внимания, — успокаивает Бородачев. — Все его принимают за бездомного сироту. Он и одевается как настоящий беспризорник.

Начштаба помолчал и добавил с обидой:

— По существу, вся моя разведка держится на этом мальчике.

Понятно, к чему клонит Илья Иванович. Сугубо военный человек, в прошлом начальник штаба стрелкового полка, Бородачев никак не может примириться с нашей системой объединения отрядов. Ведь они действуют сообща лишь тогда, когда мы наносим совместные удары по врагу. А потом они снова рассредоточиваются на большом расстоянии от центральной базы и действуют самостоятельно, сами устанавливают связи с партийным подпольем, организуют диверсии, ведут разведку.

Бородачеву же хочется, чтобы штаб объединения сосредоточил в своих руках всю полноту власти, повседневно руководил деятельностью отрядов. Желание похвальное. И когда-нибудь мы добьемся этого. Но пока у нас нет такой возможности, хотя бы потому уже, что не располагаем надежными средствами связи.

Рева приводит трех незнакомцев. Двое мужчин и девушка. Один из них, низкого роста, полный, круглолицый, выходит вперед, улыбается, подает мне руку:

— Моя фамилия Плохой, но по натуре я хороший.

Наконец-то! Мы душевно обнялись. Второй мужчина назвался Крюковым, девушка — Майей Блакитной.

— Где вы пропадали? А где же четвертый товарищ?

Оказывается, летчик ошибся и сбросил их между Брянском и Навлей. Долго блуждали по лесу. В одной из деревень столкнулись с вооруженными людьми, приняли их за полицаев. В завязавшейся перестрелке один из парашютистов был убит. А потом выяснилось, что это наши, партизаны. Хорошо хоть никто из них не пострадал.

— Партизаны доставили нас в штаб Емлютина — Бондаренко. Они дали подводу. И вот мы у вас.

Казимир Иванович Плохой вручает мне бумагу за подписью генерала Строкача. Узнаем, что он назначен моим заместителем по оперативно-разведывательной части, а Крюков заместителем комиссара Богатыря. Нас радует, что к нам послали опытных людей. Они помогут нам в организации оперативной и политической работы среди партизан. Крюков до этого был политработником Юго-Западного фронта.

Хлопает калитка. С крыльца слышен уже знакомый мне по Хинельскому лесу раскатистый бас секретаря подпольного комитета партии Червонного района Порфирия Фомича Куманька, но в комнату первым входит невысокого роста пожилой человек с бородкой клинышком, в длинном штатском пальто, перекрещенном ремнями. На голове — серая кубанка. Запросто, как старому знакомому, он подает руку; замечаю, что два пальца правой руки как-то неестественно подогнуты, очевидно, результат ранения. Говорит с мягким украинским акцентом:

— Ковпак, командир путивльских партизан.

Так происходит мое знакомство с Сидором Артемьевичем Ковпаком.

Вслед за ним шумной толпой входят остальные командиры.

Богатырь и Бородачев стоят чуть поодаль, вытянувшись, полагая, что предстоит процедура взаимного представления, но официальные грани нарушаются с первой минуты: здороваются все сразу, наперебой, душевно, по-братски.

— Я и есть тот самый Покровский, — тепло здоровается с Богатырем молодой румяный красавец с лихо наброшенным на плечи голубым башлыком. — Старший лейтенант Покровский, командир двух партизанских отрядов Курской области.

— А я — командир «самостийного» отряда Ямпольского района Гнибеда, — басит высокий представительный человек в белом кожухе.

— Леонид Иванов, командир Червонного отряда. — Мы сердечно обнимаемся со здоровяком в неизменной морской фуражке, с которым успели подружиться в Хинельском лесу.

По военной форме, соблюдая уставные нормы, представился только командир отряда подполковник Гудзенко.

Еще рукопожатие. Еще… Мы кое-как рассаживаемся в нашей тесной комнатушке — кто за столом, кто на скамье у стены, а кто и на подоконнике. И в Красной Слободе, в этом небольшом селе, затерянном среди лесной глуши, начинается командирский совет партизанских отрядов Донбасса, Харьковщины, Курска, Путивля, Хинельских лесов — посланцев России и Украины.

Да, история повторяется. Со стародавних времен по южной окраине овеянного преданиями и легендами дремучего Брянского леса проходит граница между Россией и Украиной. И с давних незапамятных времен враги всех мастей пытались открыто и тайком, лестью и под страхом смерти разъединить два народа, двух кровных братьев. Но всякий раз великая дружба ломала любые кордоны.

Так было триста лет назад, когда украинский народ под водительством Богдана Хмельницкого воссоединился со своим родным братом — русским народом. Так было в годы гражданской войны, когда под руководством Ленина русские и украинцы плечом к плечу сражались с интервентами, освобождали от них Украину.

Так и сейчас. Лютой карой грозят гитлеровцы каждому, кто посмеет пересечь границу Брянского леса. Дзотами, колючей проволокой пытаются они отделить Украину от России. Но именно здесь, в Брянском лесу, сегодня собрались мы русские и украинцы, чтобы разорвать жестокую фашистскую блокаду, пойти в рейд по вражеским тылам — из русских лесов на украинские просторы.

Возможно, не сразу нам это удастся. Будут жестокие бои. Может, и горькие минуты ждут нас. Но знаем, что в конце концов победим мы, потому что неисчислимы силы братских народов, врагу ни подавить, ни сломить их.

Куманек рассказывает о событиях последних дней: как враг повел наступление на Хинельский лес, как в этот момент к ним подоспел Ковпак и как они вместе прорывались на Брянщину.

— Главное — боеприпасы, — говорит Куманек, — режут они нас без ножа.

Ковпак, попыхивая невероятных размеров козьей ножкой, внимательно изучает подготовленную нами сводку обстановки нашего партизанского края. Отложив ее в сторону, он говорит:

— Товарищ Сабуров, открывай совещание. Не люблю дипломатии. На твоем хозяйстве собрались — открывай!

Я рассказываю, как образовался партизанский край, о нашей тактике при взятии Суземки, Локтя, Трубчевска, о последних боях у хутора Хлебороб и села Благовещенское, которые особенно заинтересовали всех.

— Стой, стой, не спеши, — останавливает меня Ковпак. — Це дило, як кажуть, треба розжуваты. Ну, еще раз скажи, как вы фашистов провели.

Я подробнее излагаю наши действия.

— Хитрая тактика, — задумчиво говорит Ковпак. — Об этом стоит пораскинуть мозгами…

— Это забава для слабосильных, — вдруг перебивает его Покровский. — А вот мы с ходу наскочили на Жихово, и вражеский батальон как корова языком слизнула. Вот это действительно дело! У нас семьсот стволов. Налетаем на гарнизоны по-чапаевски, молниеносно расправляемся с врагом. Пусть немцы думают о тактике, а нам некогда.

— А если враг подготовится к встрече? — спрашивает Богатырь. — Что тогда будет с отрядом, товарищ старший лейтенант?

— Думаете, разобьют? Это исключается в любом случае, если у командира не пустой черепок, а голова на плечах.

— Видать, из молодых, да ранний, — насмешливо бросает Ковпак. — Як кажуть: свыснув, тыкнув, та и пишов.

— Ну что ж, если хотите, «и свыснув, и тыкнув», — принимает вызов Покровский. — Не важно, как сделано, важно, что сделано.

Ковпак хмурится, сердито сводит брови. Поворачивается ко мне:

— Хай молодые поостынут. А я пока слово говорить буду.

Сидор Артемьевич рассказывает главным образом о своих переходах из Спасских лесов в Хинельский и оттуда к нам — на Брянщину. Стараюсь не пропустить ни одного слова: хочу понять, как можно с тяжело груженными, громоздкими обозами пройти сотни километров по открытой местности и при этом не иметь потерь. Забрасываю Ковпака множеством вопросов.

— Вот я тебе зараз скажу, что главное, — охотно делится своим опытом Ковпак. — Первое дело — это быстрота движения: нужно делать не меньше тридцати — сорока километров за ночь. Второе, дневку определяй заранее, и на это место обязательно за сутки нужно посылать своих людей в разведку: когда придешь туда, они тебе всю обстановку сразу и доложат. Третий вопрос — это твое хозяйство. Обоз готовь с умом, подбирай лошадей сильных, выносливых и не перегружай их. Не забывай, что иной конь хорош под седлом, а в повозочной упряжке не потянет. И ездовые должны быть с головой, с ходу бы понимали, что к чему, а то попадется растяпа, наскочит на пень или влетит в болото и задержит всю колонну.

Сидор Артемьевич предупреждал, что при движении колонны ни в коем случае не следует ввязываться в бой с противником всеми силами. Врагу выгодно увлечь тебя боем, чтобы остановить, а затем окружить и уничтожить всю колонну.

— Может случиться, что противник догонит тебя или выставит на пути заставу. Тут уж, браток, не раздумывай: сразу выбрасывай навстречу ему ударный отряд и позаботься, чтобы командир там был сноровистый, умел быстро ориентироваться в обстановке и не боялся принимать смелые решения. Ударный отряд должен первым завязать бой и отвлечь на себя противника. Тем временем колонна оторвется от врага.

Передохнув немного, Ковпак добавляет:

— Не беспокойся, отряд, который вел бой, никуда не денется, при всех условиях хлопцы вас догонят. В общем, повторяю: главное — не ввязываться в бой сразу всеми силами. Это вы не забывайте…

Я записывал, переспрашивал, снова записывал, и, право же, на этом совещании я скорее походил на прилежного ученика, чем на председательствующего. Хотелось уловить все интересное, позаимствовать все ценное из опыта соседей.

А в комнате опять разгорелся спор. Вопросы тактики слишком волнуют всех, чтобы разговор протекал спокойно. Ковпак вновь подал голос:

— Товарищи говорят, что у каждого своя тактика: у Сабурова — одна, у Ковпака — другая, у Покровского, скажем, — третья. Что ж, спорь, защищай, отстаивай свое. Но не поступайте, как вот этот, — тычет он в сторону потупившегося командира. — Когда ему туго пришлось, он до меня прихилывся: «Спасай, дед!» А когда на меня гитлеряки насели, он поднял свой отряд и пошел своей дорогой — вот, мол, бис с ним, с тым дидом… Я вас спрашиваю, як така тактика называется? Трусость! Он як!

— Вы не смеете так говорить, — вскипает тот, кому адресованы эти слова.

— Да что вы, — ехидно ввертывает Рева. — Яка ж тут трусость? Це ж называется самооборона…

В комнате бушует смех. Применяю свою председательскую власть и навожу тишину.

Нам нужно решить очень важный вопрос. Наш штаб предлагает выделить из всех отрядов жителей Середино-Будского, Гремячского и Хильчанского районов. Из этих людей организуем три партизанских отряда, которые направятся в свои районы. Задача — поднять население на борьбу с врагом. Во всех трех районах будут созданы подпольные райкомы партии, которые возглавят работу. Долго не можем прийти к согласию. Гудзенко и Покровский, в чьих отрядах больше всего людей из этих районов, рьяно возражают против нашего предложения.

— Это ослабит наши отряды, — говорит Покровский. — И вот еще какой вопрос: я человек беспартийный, какое же я имею право учреждать райкомы партии, да и не один, а целых три?..

— Це вирно, товарищ Покровский, что беспартийному незачем учреждать райкомы партии, но я пытаю: хто ж тоби дае таке задание? Нихто! Вот у комиссара Богатыря есть список членов партии этих районов. Они соберутся, выберут состав районных комитетов. Тем более что налицо и члены пленумов этих райкомов: Сень, Горинов, Клименко… Твоя задача одна — отпустить в новые отряды своих людей.

— Если кто-нибудь из командиров не захочет выполнить принятых на сегодняшнем командирском совете решений, — подытоживает Богатырь, — мы обратимся к секретарю соответствующего райкома партии. А каждый из вас обязан выполнить волю своего райкома партии.

— Правильно, — одобряет Красняк, секретарь Ямпольского райкома партии и комиссар отряда, которым командует Гнибеда.

Споры прекращаются. Совещание поручает мне и Богатырю провести все организационные мероприятия, связанные с созданием партизанских отрядов и выборами новых районных комитетов партии.

Наконец, еще одно дело. Данные разведки свидетельствуют о сосредоточении на подходах к Брянскому лесу по меньшей мере трех вражеских дивизий. Намерение врага понятно всем: одним ударом покончить с партизанским краем и со всеми скопившимися здесь нашими отрядами. Что нам делать? Ждать этого удара или опередить его? Я оглядываю друзей.

— А какого ж биса, ты думаешь, мы к вам сюды приехали?.. — смешливые искорки загораются в глазах Ковпака. — Ударим! А як же иначе? Так ударим, что гром пойдет по лису. Правильно, товарищи?

Все горячо соглашаются с ним. Решаем нанести удар на широком фронте. После этого отряды отправятся по своим районам.

— Я думаю, что к разработке этой операции нужно будет привлечь и моего комиссара, Семена Васильевича Руднева, — предлагает Ковпак.

Я еще тогда не знал Руднева, но много о нем слышал, как о человеке светлого ума, непреклонной воли и очень образованном в военном отношении. Конечно, мы все были рады его участию в этом деле.

Договариваемся в ближайшее время собраться в штабе Ковпака и разработать план совместной операции по всей ширине Брянского леса.

После совещания шумной ватагой отправляемся к нам на обед. По улице бегут ручьи. Прыгаем через лужи, выбирая места посуше.

Я доволен встречей. Пусть кое-кто погорячился, наговорил лишнего. Но мы познакомились друг с другом и теперь знаем, кто чем дышит. Я уверен, что скоро во вражеском тылу начнут жить и действовать три новых подпольных райкома партии и пойдут навстречу врагу три новых партизанских отряда. А главное впереди наше первое выступление общими силами, первый совместный удар по врагу…

— Ну и хлябь же в этой партизанской столице! — подталкивая меня, жалуется Куманек, с трудом вытаскивая ногу из колдобины, полной мокрого снега.

— Только бы не опоздать с ударом. Только бы не опоздать, — поглощенный своими мыслями, совсем некстати отвечаю я.

Глава пятая. НАСТУПЛЕНИЕ

Пять партизанских объединений готовятся выступить одновременно. Такого еще не бывало. Нападаем сразу на десяток вражеских гарнизонов.

Выслушали разведчиков, вернувшихся из расположения противника. Окончательно договорившись о времени и направлении ударов, руководители украинских, курских и брянских партизан разъехались по своим местам.

Наш Бородачев уехал к отрядам, сосредоточившимся вблизи исходных рубежей, а я в Красную Слободу, помочь Реве вывезти остатки нашего хозяйства. Туда же должен вернуться и Богатырь, который уже несколько суток разъезжал по районам северной Сумщины, где создавались новые подпольные райкомы партии и партизанские отряды.

Ранним апрельским утром Рева повел меня на опушку. С высоко задранным стволом на железных подпорках стоял тут злополучный крупнокалиберный пулемет, походивший скорее на гигантскую цаплю, чем на боевое оружие.

— Дай бог, — поддел я Реву, — чтобы это твое сооружение когда-нибудь сработало.

— Та шо ты привязался ко мне со своим богом, — рассердился Рева, как всегда вгорячах путая русские слова с украинскими. — Моя конструкция не подведет, будь уверен. А в данный конкретный момент это у тебя самое грозное оружие, що може бить по фашистским литунам.

— Ну уж и самое грозное, — смеюсь я, — а пушки Новикова, это что, по-твоему, игрушки?

— Если пушка без снарядов, от нее пользы меньше, чем от игрушки.

— Не спеши, дружок, — обнимаю я Павла. — Богатырь сообщил, что в Скрыпницких нашли и снаряды к семидесятишестимиллиметровым пушкам.

— Я бы все равно все снаряды отобрал у артиллеристов!

— За что же такая немилость? А ведь под Серединой-Будой наши пушкари хорошо поработали.

— Подумаешь, один раз бахнули, так уж и слава на весь партизанский край, горячится Павел. — А я тебе другое скажу: вот наш Иван Шитов два снаряда подложил под рельсу, крутанул свою адскую машинку — и пожалуйста: локомотив и семь вагонов с живой силой полетели под откос. От це я понимаю результат.

— Это действительно здорово. Но почему мне не доложили, что подрывники снаряды используют?

— Побоялись, — улыбается Павел. — Шитов эти снаряды у Новикова стянул.

— Но ведь снаряды очень тяжелые.

— Что правда, то правда. Тащить их нелегко. Только чего не сделает добрый партизан, чтобы гитлерякам голову оторвать. Вот и берут ти снаряды, як поросяток, та и ну гулять на дорогу…

— Это все нужно продумать.

— А чего тут думать? Ты ж, Александр, сам понимаешь, что в наших условиях артиллерия дело неэкономичное. Наши доморощенные артиллеристы привыкли стрелять по расчету «на лапоть вправо, на лапоть влево». Мы с тобой не столь богаты, чтобы так боеприпасами разбрасываться. А наш минер донесет и руками снарядик точненько уложит.

— А как твой минный завод?

— Пока не справляется. — Рева нервно набивает табаком свою трубку. — Но все равно наладим выпуск мин. И ты, Александр, отдай приказ хлопцам, чтобы не растаскивали склад с нашими снарядами.

Я успокаиваю друга: на охрану склада выставлен отряд Погорелова, и там будет все в порядке.

Мы возвращаемся в домик штаба. Садимся завтракать.

— Когда начинается операция? — спрашивает Рева.

— Сегодня ночью. Вот справимся с этим делом, будем создавать школу минеров. Нам нужно не менее тридцати диверсионных групп. Понимаешь, если каждая из них свалит под откос хотя бы один вражеский эшелон, какая это помощь будет нашей армии!

У Ревы загорелись глаза. Но тотчас нахмурились:

— Только на меня в этом деле ты не рассчитывай. Не буду я больше сидеть в обозе.

— А как же командир отряда может оставаться в обозе?

— Какой командир отряда? — непонимающе уставился на меня Павел.

Рассказываю ему, что отныне наше объединение будет состоять из восьми отрядов. Поэтому решено, что я больше не буду совмещать две должности командира отряда и командира объединения. И командиром головного отряда имени 24-й годовщины РККА назначен он, Павел Рева.

— Так что тебе и карты в руки. Пожалуйста, действуй, разворачивай свое минное дело. Но сначала нам нужно разгромить немцев, вырваться на простор.

Рева взволнован, пытается закурить, но спички ломаются одна за другой.

Последние наши бойцы покидают Красную Слободу. Мы с Ревой стоим на бугорке, в последний раз оглядывая ставшие родными места. К нам подошла Петровна. Маленькая, какая-то всегда незаметная и всегда нужная. Тихо заговорила:

— Смотрю, разъезжаются товарищи, то один уедет, то другой. Думаю, пойду, старая, наведаюсь, а вдруг и вы… — Не договорив, пытливо посмотрела на нас. И по глазам видно, что хочется ей услышать от нас один ответ: «Что вы, Петровна, никуда мы от вас не уходим»…

Но не можем мы обманывать добрую женщину.

— Це верно, уезжаем, — вздыхает Рева. — Давай прощаться, золотой ты наш человек.

Я смотрю на Петровну. Вспомнился хутор Пролетарский, морозное вьюжное утро и узел с домашним скарбом. Петровна выносила свои последние вещи, чтобы тайно променять это добро на муку и картошку и подкормить нас, изголодавшихся, измученных. У нее на руках умер раненый Пашкович… До сих пор слышу ее тихие шаги по ночной избе. До изнурения хлопотала она: надо было накормить, обшить, обстирать партизан. И делалось это так незаметно, будто она к этому даже и не причастна.

В мирное время ничем от других не отличалась семья Калинниковых. Жили как все, честно трудились… А вот случилась беда с Родиной, и вся семья лесника поднялась на подвиг. Скромно, без лишних слов эти люди делали свое дело, повседневно рисковали жизнью для спасения других, отдавали все свои силы борьбе с врагом. Любовь и почет этой славной семье! Спасибо тебе за все, Елена Петровна!..

Я обнимаю ее, целую седеющую голову.

— Не забывайте нас, — шепчет Петровна сквозь слезы.

С Ревой идем провожать ее. К нам подходят все новые и новые люди. Слобожане тепло прощаются с нами. К горлу подкатывается комок. Павел бодро говорит людям, что мы вернемся, вернемся скоро. Петровна молча кивает.

— Ничего не хочу. Ничего! Только бы увидеть вас всех живыми, сыны мои…

Сцены прощания… Группа партизан окружила кузнеца. В кожаном фартуке, высокий, бородатый, он склонил непокрытую белую голову. Бойцы жмут ему руки, обнимают, целуют, потом отходят к подводам, но еще долго смотрят на кузницу, на ее хозяина — своего преданного, немногословного друга. Молодой партизан медленно расхаживает вдоль ограды небольшого домика. Подойдет к калитке, потопчется и снова отойдет. Видать, завелась зазноба у паренька и не так-то легко зайти, чтобы проститься с ней.

Где-то на другом конце улицы вспыхнула песня:

В далекий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед ему летят…

Ее подхватывают на подводах, у кузницы, у ворот домов, где слобожане прощаются с бойцами, и широко над Слободой несется грустный мотив.

Щемит сердце. Нет, нигде, куда бы ни занесла меня война, не забыть мне Красной Слободы — нашей маленькой партизанской столицы. Стали дороги и близки мне скромные, отзывчивые слобожане, и эта широкая улица, и река, и густой темный лес за ней…

Иванченков останавливает возле нас свои сани. Лицо пепельно-серо. Глаза ввалились. Глядя в сторону, говорит глухо:

— Опоздал. Извините, товарищ командир. Жена, знаете… И малыши, ведь двое их у меня… Сначала толковал ей всякое по хозяйству. Потом по лесу возил, показывал, где можно скрываться на тот случай, если придут гитлеряки, а как сказал ей, чтоб только живьем в руки фашистам не давалась, тут она и заголосила. Никогда еще она так не плакала, товарищ командир. Никогда, — повторяет он, и у самого слезы медленно катятся по щеке, застревая в густых рыжих усах.

Глазам не верю: Иванченков плачет?

Вспомнилось наше первое знакомство в Смилиже. Иванченков там был у немцев старостой. Но это, как позже выяснилось, был наш подпольщик, предельно честный и преданный нашей Отчизне. Когда же мы впервые пришли к нему, он был уверен: смерти не избежать. Но ни один мускул на его лице не дрогнул. Почему же теперь он так сник? Жену с ребятишками трудно оставлять? Нет, не только это. Там, в Смилиже, он нервы стиснул в кулак, чтобы выиграть схватку, выгадать время, доказать, что он настоящий советский человек. Сейчас же, в кругу друзей, и он не мог и не хотел скрывать свои чувства.

Иванченков встряхивается, прикладывает ладонь к козырьку:

— Разрешите приступить к командованию взводом?

— Не взводом, а ротой, — поправляю я. — Такое решение принял штаб.

Он соскакивает с саней. Взволнованно смотрит то на меня, то на Реву. Хочет что-то сказать, сказать много и горячо, но произносит тихо и коротко:

— Не подведу!..

Бросается в санки и гонит свою мохнатую лошадку.

Подходит Мария Кенина. Держится спокойно. Даже улыбается. Пожалуй, посторонний человек поверил бы ее спокойствию. Но я хорошо знаю Кенину. И знаю, откуда она пришла. Слишком громкий голос выдает ее боль.

— Вы ж понимаете, — говорит она, — с моей мамочкой покуда договоришься — и день мал станет. Такие страсти развела. «Я твою дочку берегла, как наседка пестовала. Так ты теперь вот что надумала — уходить за тридевять земель. Нет, милая, раз ты мать, так и сиди тут, а я тебе не кошка, чтобы дите, как котенка, по лесу таскать…»

От напускной веселости не остается и следа. Мария вот-вот расплачется.

— А тут еще дочурка вцепилась: «Не уходи, мамуля!» Не помню, как и вырвалась, как по лесу шла…

Смотрю на нее. Молодая, красивая. Война оторвала ее от ребенка, от матери, от учительской работы, а сегодня уводит далеко от родного дома, в неизвестность. И снова, в какой уже раз, в сердце стучится мысль: беспредельно благородство наших людей, изумительна красота их подвига — скромного и величественного…

Трудно уходить из этих мест, ох как трудно! Колонна наша уже повернула к реке Неруссе и снова остановилась.

Задыхаясь, бежит к дороге Григорий Иванович Кривенков. Окружаем его. Он валится на сани, заходится кашлем. Наконец поднимает голову, вынимает из бороды застрявшие сухие травинки.

— Когда еще свидимся? — слышим его надтреснутый голос. — Хотелось бы с вами, да силы уже не те.

И сразу заговорили все.

— Давай лечись как следует, теперь мы и без твоей помощи обойдемся.

— Лети в Москву, там орден получишь, а после войны вместе с тобой его обмоем…

Стоял такой галдеж, что я едва расслышал мольбу Григория Ивановича:

— Езжайте, хлопцы, скорее езжайте…

Поднялся с саней, обвел всех нас взглядом. И сразу оборвался гомон. И в наступившей сторожкой тишине заскрипели полозья.

Григорий Иванович Кривенков махал нам вслед шапкой. Мы оставляли человека, который так много сделал для нас. Я уже говорил, что он раздобыл для нас больше тысячи винтовок. За это он первым из брянских партизан был награжден орденом боевого Красного Знамени. Мы больше не встретились с ним. Этот неутомимый человек и после нашего ухода продолжал оказывать помощь партизанам. И однажды, разыскивая тайные места с оружием, усталый и больной, он упал в лесу и уже не поднялся. Пусть советские люди никогда не забудут этого имени: Григорий Иванович Кривенков. Он до последнего дыхания был на боевом посту и отдал жизнь за свое Отечество, которому служил верно и беззаветно.

Чердаш неутомим в беге. Санки то и дело размашисто ударяются о пни и вековые шершавые сосны, между которыми извивается дорога. Едем день, другой. Уже реже стал лес. Показались поляны, чуть зеленеющие от молодой травы, хотя в ложбинах еще лежит снег. По раскисшей дороге и Чердаш замедляет шаг. Вот и знакомые заросли орешника. Говорю Реве:

— Это урочище Брусна, Павел. Смотри вправо, а то промахнем мимо.

Но одинокий дом лесника почему-то показался левее от нас.

— Да це партизаны Ковпака натоптали тут столько дорог, что доброму чоловику не грех и заблудиться, — ворчит Рева.

Направляемся к тому самому дому, где в ноябре 1941 года мы разрабатывали свою первую боевую операцию. Безумно дерзкой она была. Сегодня трудно и поверить в такое. Под носом двух эсэсовских полков и штаба немецкой дивизии наш отряд, состоявший всего из девяти человек, принял решение разгромить станцию Зерново на железной дороге Киев — Москва. Да, мы были вдевятером четыре красноармейца и пять офицеров. Отряд разбили на четыре ударные группы. Первая группа — Рева и Бородавко — нацеливалась на бензохранилище и подожгла более ста тонн бензина. Вторая группа — Пашкович и Яиьков — взорвала склад со снарядами. Сержант Ларионов и наш разведчик Василий Волчков, вооруженные одним пистолетом, охраняли тыл на случай немедленного отступления. Комиссар Богатырь, лейтенант Федоров и я штурмовали караульное помещение, где нам удалось уничтожить более тридцати фашистских солдат и офицеров, охранявших станцию.

Собственно, мы могли бы этим и ограничиться, так как из Середины-Буды и хутора Михайловского эсэсовцы повели по станции бешеный огонь из всех видов оружия, но стреляли они очень неточно. Пришлось «помочь» им: мы уничтожили все станционное хозяйство, а заодно заминировали ближний мост.

Возвращались счастливые и окрыленные. Понятна была наша радость: ведь еще вчера мы, горстка советских бойцов, вырвавшихся из вражеского окружения под Киевом, сидели в деревне Подлесной и не знали, что делать, с чего начинать свою новую партизанскую жизнь. Кое-кто из перепуганных местных жителей твердил нам: «Сейчас наш брат пусть хоть с автоматом будет, но против фашистской силы он что комар против бугая — хвостом махнет бугай, и комар даже конца своего не почувствует». Другие вторили: «Это вам не гражданская война: тогда кол от плетня в дело шел, а сейчас танки, самолеты, пушки, пулеметы, пехоты тьма где только хоронились они в той Германии…»

Но мы не прислушивались к речам маловеров. Нас поддержали, ободрили сочувствие крестьян и их бескорыстная помощь. И так хотелось показать этим людям, что и девять человек могут многое сделать.

Конечно, мы могли бы поставить перед собой более скромную задачу, например устроить засаду на дороге. Но население редко видит результаты таких вылазок фашисты быстро убирают трупы своих солдат. Другое дело — нападение па вражеский гарнизон. Такое уж не скроешь. Молва о бое в Зерново с быстротой молнии разнеслась окрест. Передаваясь из уст в уста, она расцвечивалась все новыми подробностями, подчас вовсе невероятными. Утверждали уже, что на станцию напал многочисленный советский десант, что потери фашистов исчисляются сотнями…

Никто не верил, что нас всего девять человек. Но мы и не старались разубеждать в этом. Главное было в другом: народ поверил в нашу силу. И к нам потянулись люди.

Прошло сто пятьдесят дней. И мы снова вернулись сюда. Теперь наши силы возросли во сто крат. И то, что сегодня мы пришли сюда — уже не девять человек, а восемь партизанских отрядов, — вовсе не случайно: здесь нам поверили в самое трудное для нас время, пусть теперь порадуются нашей нынешней силе.

Вокруг дома лесника все прогалины между деревьями заполнены лошадьми, повозками. У пылающих костров сгрудились партизаны.

— Выпрячь, водить, покуда не подсохнет, воды не давать! — приказывает подбежавшим бойцам Рева, а сам с доброй улыбкой обходит Чердаша, похлопывает его по бокам и уж потом направляется к дому.

У крыльца стоит огромная лошадь — ломовик, — впряженная в миниатюрные санки. У передних ног лошади охапка свежего сена, но бедное животное никак не может дотянуться — хомут не пускает.

— Что за разгильдяй бросил коняку в таком виде? — гремит Рева.

— Чего шумишь? — урезониваю его. — Лучше бы взял да сам и поправил сбрую…

— Не терплю растяп!

В сенях у окна пристроился пожилой мужик в потертой свитке, в выцветшей ушанке. На подоконнике на узорчатом платке аккуратно разложена еда. Не обращая на нас внимания, незнакомец старательно натирает поджаренную хлебную корку чесноком, прилаживает к ней добрый ломоть сала.

— О це дило, друже, — одобряет Рева, — чеснок, да сало, да селянский ржаной хлеб — найкращий в свити продукт для партизана. Может, не поскупишься да угостишь приезжих, землячок?

Тот от неожиданности вздрагивает, оборачивается и деликатно отзывается:

— День добрый, товарищи.

Рева, как всегда, не ожидает, когда его начнут угощать, одной рукой обнимает незнакомца, а другой тянется к снеди, успевая при этом приговаривать:

— Сразу видать землячка-украинца…

Но землячок не так-то прост. Тихонечко прижимается спиной к подоконнику, отводя в сторону руку непрошеного гостя. И тут Рева замечает в углу длинный кнут.

— Это твоя лошадь у крыльца?

— Моя. А что?

— Головотяп ты, а не возница!

— А я и не возница вовсе.

Я внимательно всматриваюсь в человека. У него белые-белые волосы, а лицо моложавое, гладко выбритое, с ясными серыми глазами.

— Кто же ты? — не унимается Рева.

— Я — Таратуто Николай Васильевич, будем знакомы, — сует нам по очереди руку незнакомец. Делает он это так невозмутимо, будто его имя здесь всем прекрасно известно.

— Плохо тебя командир обучает, — говорит Рева и все-таки ухитряется стянуть с подоконника аппетитный кусочек.

— А я сам командир Хинельского партизанского отряда.

Это настолько неожиданно, что Рева, уже начав было жевать, обратно кладет еду. Пытается шуткой прикрыть свое смущение.

— Ну як же так, землячок, так бы сразу и говорил. Я же сразу узрел, что передо мной не простая людына…

Вместе идем в комнату. Я все вспоминаю: Таратуто — где я слышал эту фамилию? И вдруг вспомнил Гаврилову Слободу, старосту-предателя, его признание по поводу анонимок… Задаю обычные при знакомстве с новым командиром вопросы:

— Район хорошо знаете? Народ вас знает?

— Родился и вырос в этих местах. Работал здесь директором пенькозавода.

— В армии не служили?

— Нет, не служил, — ответ прозвучал без нотки сожаления.

— Скажите, а вы были директором завода в Новгород-Северске?

— Да.

— А у вас был такой — Фещенко?

— Был.

— А за что вы были под следствием?

Таратуто заметно встревожился.

— Да, арестовывали меня. Но потом разобрались, выпустили…

Я понимаю его тревогу. Сейчас, в условиях вражеской оккупации, не так-то просто выяснить причину ареста. Уже поэтому мы вправе были бы не доверять ему. Смотрю на погрустневшее лицо Таратуто, и волна возмущения снова переполняет грудь: одной анонимки, написанной мерзавцем, хватило, чтобы посадить хорошего, честного человека.

— Все же за что вы оказались в тюрьме?

— Кто-то оклеветал меня.

— Вы не знаете, кто именно?

— Нет.

Рассказываю ему историю, которая произошла в Гавриловой Слободе.

— Неужели тот самый Фещенко? — не верит Таратуто.

— Он принял нас за немецких чиновников и рассказал нам все до мельчайших подробностей. Мы его потом расстреляли.

Таратуто вытирает вспотевшее лицо.

— Значит, расстреляли? Спасибо вам, спасибо от живых и от мертвых!..

И вдруг мрачнеет:

— А вы знаете, все-таки не Фещенко на меня настрочил. Не мог он… Тут что-то не так.

— Это почему? — удивляюсь я.

— Потому, что, когда меня исключали из партии, он жарче всех защищал меня. А потом вместе с моей женой приезжал ко мне в тюрьму, добивался, чтобы передачу разрешили.

— Очередной трюк для отвода глаз. А вы и поверили…

— Да, — задумчиво говорит Таратуто. — Трудно даже себе представить такое.

Так состоялось наше знакомство с Николаем Васильевичем Таратуто, которого Хильчанский райком партии назначил командиром местного партизанского отряда.

Сложны характеры людей. Не каждого с первого взгляда разгадаешь. Когда мы в лесу повстречали Петракова и он сказал, что в прошлом был лесорубом, а в армии стал сержантом, мы сначала не поверили. Разухабистая походка, задиристый тон, вызывающая вольность обращения без учета должностей и званий исключали даже мысль о том, что перед нами армейский сержант. Но прошло время, и мы увидели, что это очень исполнительный и волевой человек. Теперь он лучший командир взвода. Взвод у него такой, что может сражаться за целую роту.

Или Иван Иванович Шитов. В армии был простым поваром. Человек несколько замкнутый, молчаливый. Думалось на первых порах, что выше черпака и котла он никогда не подымется. А на наших глазах Иван Иванович стал талантливым подрывником, затем командиром подрывной группы, а вскоре возглавил все подрывные группы отряда. Когда же мы организовали школу по подготовке подрывников, то ее начальником, не раздумывая, назначили Шитова. Организаторские способности этого человека с каждым днем раскрывались все шире и очевиднее. Он стал командиром отряда, который со временем превратился в могучее партизанское соединение, успешно действовавшее в Каменец-Подольской области. Я имел удовольствие работать с Иваном Ивановичем и после войны. Кристальной души человек, вдумчивый и смелый, он очень много сделал в первые послевоенные годы, когда мы вели трудную и жестокую борьбу с последышами фашизма — украинскими буржуазными националистами — бандеровцами. Шитов умер рано — ему не было и сорока лет. А мы и не подозревали, что он тяжко, неизлечимо болен…

Хорошо запомнился мне и Григорьев, житель Красной Слободы, ветеринарный фельдшер. Фанатически влюбленный в свою профессию, он считал для себя самым главным в жизни заботу о здоровье своих бессловесных пациентов. Ради них он все свободное время отдавал сбору всяких целебных трав. Кто бы мог подумать, что этот тихий, сугубо мирный человек станет главным конструктором партизанских мин? А именно ему мы обязаны тем, что в нашем распоряжении появлялись все более совершенные и надежные мины, с помощью которых партизаны-подрывники отправили под откос десятки вражеских эшелонов.

Вот такими оказывались советские люди в грозную для Родины годину. И Таратуто тоже не стал исключением.

Мы с ним направились в избу, чтобы поговорить по душам. Но тогда разговор не состоялся. В дверях мы столкнулись с Васькой Волчковым. Никогда еще не был наш разведчик таким взъерошенным и растерянным.

— Что случилось? — спрашиваю.

Молчит.

Пропускаю вперед Реву и Таратуто и, когда за ними захлопывается дверь, повторяю вопрос.

— Задание мы не выполнили, — выдавливает Волчков. — На окраине Середины-Буды нас обстреляли. Мы вернулись.

Мне стало ясно состояние Волчкова. Этот человек не привык докладывать о том, что он не справился с заданием, такого с ним еще не случалось.

Разведчики Волчков, Уваров, Заварзин и Ивашура должны были проникнуть в Середину-Буду, разведать скрытые проходы в город и добыть «языка». И вот не получилось. Это для меня неожиданный удар. Нельзя же вслепую наступать на мощный вражеский гарнизон.

Волчков не оправдывается.

— На обратном пути мы захватили двух румынских солдат, — со вздохом говорит он. — Но от них никакого проку: ни бум-бум ни по-немецки, ни по-русски. Начальник штаба посылает меня в отряд Покровского. Говорят, что там есть румын, знающий русский язык. Доставлю его сюда.

Вхожу в избу. Здесь вовсю идет допрос:

— Говорите, кто вы? Зачем оказались ночью в лесу?

— Кто вас послал?

— Какой номер вашей части?

Вопросы задавались наперебой, и два румынских солдата едва успевали поворачивать голову к спрашивающему.

Высокий солдат встретился со мной взглядом и широко улыбнулся. Развел руками и покачал головой: не понимаю, дескать. Потом начал тыкать в грудь себя и своего низкорослого товарища:

— Румунешту… Камарад… Камарад…

Рева пускает в ход всю свою богатую мимику. Ничего не помогает. Улыбаются румыны, говорят по-своему.

Командир отряда Боровик сердито отвернулся:

— Притворяются.

И, словно почувствовав, что угроза для них таится теперь в этом строгом человеке, румыны, как по команде, поворачиваются в сторону Боровика. Уставились на него, на лицах исчезла улыбка.

Уже много позже, когда эти двое стали полноправными партизанами, я понял цену их мужественному поступку: оторванные от своей родины, втиснутые в мундиры вражеских солдат, не зная ни слова по-русски, они бежали в лес, чтобы найти партизан. Шли с единственной надеждой, что, несмотря на всю напряженность обстановки, их поймут. А ведь могли бы и не понять…

К сожалению, я запомнил фамилию только одного из солдат, того — высокого. И то, наверно, потому, что была забавная — Рак. До сих пор не знаю, есть ли вообще такая фамилия у румын. Тогда нас больше интересовало существо человека, его антифашистское кредо. И теперь, спустя многие годы, я с удовлетворением вспоминаю о том, что даже в то тяжелое, омытое кровью время на территории, занятой врагом, мы со своими иноплеменными друзьями находили общий язык.

Нашу затянувшуюся беседу с румынами мы прервали тогда, когда приехал комиссар Захар Антонович Богатырь с незнакомыми для нас людьми. Первым Захар представил секретаря Хильчанского райкома партии Горинова. Этот худощавый человек сразу показался мне энергичным и жизнедеятельным. Горинов, увидев своего командира Таратуто, удивленно подернул остро выступающими плечами и добродушно улыбнулся.

— Ты не забыл, — спросил он, — что сегодня делаешь доклад в Ново-Васильевске? Там тебя ждут.

Я заметил, как переглянулись все командиры и комиссары. Я был удивлен не меньше… В самом деле, если мы открыто проводили собрания в деревнях, то это происходило в нашем, отвоеванном у врага партизанском крае. А ведь эти люди стоят только у истоков организации отряда. Что это — уверенность в своих силах или благодушная беспечность? Не так-то просто решиться проводить собрание, когда знаешь, что оно в любую минуту может быть прервано появлением карателей.

Богатырь, поняв причину нашего недоумения, пояснил:

— У Скрыпницких болот забазировались отряды Покровского и Гнибеды. Партизаны разогнали всю полицию и старост. Территория свободна, а немецкие гарнизоны в районных центрах пока еще не очухались.

Вторым человеком, с которым нас познакомил Богатырь, оказался секретарь Гремячского райкома партии Черниговской области, он же командир Гремячского партизанского отряда, С. К. Клименко. Немного грузноватый, с веселой улыбкой на лице, Клименко крепко стиснул мою руку и пробасил:

— Наш отряд действует с первых дней оккупации. Правда, он у нас небольшой-всего лишь пятнадцать человек вооруженных, но зато все ребята проверенные, настоящие коммунисты.

Районный центр Гремяч, Черниговской области, находится за рекой Десной, но он граничит с Хильчанским районом, Сумской области, и это было для нас очень важным обстоятельством хотя бы потому, что стык областей, как правило, слабо или совсем не контролировался областными оккупационными властями. Мы начинали развертывать боевую работу в этих новых для нас районах, и то, что за Десной наши партизаны могли опереться на хорошо подготовленное и уже давно действующее партийное подполье, многое значило.

Клименко порадовал нас еще одним важным сообщением: подпольный райком передавал в наше распоряжение свою типографию. Правда, она раскомплектована, хранится частями в нескольких местах, в ней мало оборудования и шрифта, но все-таки это типография. И Богатырь уже положил передо мной листок со списком состава редколлегии нашей будущей партизанской газеты. Возглавлял список Иван Иванович Гридчин.

Типография… Газеты, листовки… Многое вспоминается, когда слышишь эти слова. И пусть читатель простит, что я опять увожу рассказ в сторону. Наверное, без таких невольных отступлений вообще не обойтись в воспоминаниях.

С той поры, когда мы в заснеженном лесу зимой 1941 года нашли праздничный номер «Правды», прошло много времени, но в любой день — и в будни, и в торжественную юбилейную дату, — раскрывая газетный лист, я снова вижу взволнованные лица моих друзей, которые после долгого перерыва вновь увидели свою, родную, советскую газету. Голос партии, дыхание Родины несли к нам четкие газетные строки. Газеты, журналы, книги для нас в те времена были самым драгоценным грузом из всего того, что везли к нам самолеты.

В своих воспоминаниях о партизанской борьбе дважды Герой Советского Союза С. А. Ковпак пишет:

«Вместе с пушками и снарядами прибыли на наш аэродром и пачки с литературой, листовками. Для выполнения нашей задачи это оружие было не менее необходимо, чем пушки»…

Очень точно сказано. Партизаны-коммунисты уже с первых шагов своей деятельности на оккупированной врагом территории широко использовали силу большевистского печатного слова. В листовках и газетах гремел боевой набат, поднимающий народ на борьбу. Печать разоблачала звериную сущность фашизма, говорила правду о героической борьбе Красной Армии, о подвигах народных мстителей во вражеском тылу.

Огромное дело сделал секретарь подпольного райкома Клименко, сохранив и передав нам типографию. Мы ее сразу пустили в ход. Каждое издание мы выпускали тиражом не менее двух тысяч экземпляров, а листовка о разгроме немцев под Сталинградом вышла тиражом более пяти тысяч экземпляров. Всего же общий тираж изданных у нас газет и листовок превысил семьсот двадцать пять тысяч экземпляров. И это несмотря на все трудности, с которыми мы сталкивались повседневно. Когда на нас нападали карательные экспедиции врага, мы четырежды закапывали нашу типографию в землю, но работа редакции не прекращалась ни на один день. Партизаны всегда уносили с собой немного шрифта. Листовки набирались прямо в лесу и печатались небольшим валиком, обмотанным бумагой.

Печать помогала нам успешно бороться с вражеской пропагандой. А Геббельс и его подручные не брезговали никакими средствами. Немецкие самолеты все леса и поля усеивали листовками, в которых было все: от обещаний райских благ до запугивания смертью. Гитлеровцы шли на любые провокации. Из штаба партизанского движения к нам прибыла радистка Антонина Чередниченко. Однажды, когда она шла в отдаленный отряд, ее схватили немцы. Через несколько дней с самолета посыпались листовки за ее подписью: «Голодные, истощенные, бегали партизаны сотни километров лесами и болотами от преследования немецких войск, и только в плену у немцев я почувствовала себя хорошо. Доверьтесь немцам, уходите из партизанских отрядов и расходитесь по домам». Немного спустя возле села Боровичи партизаны нашли зверски изуродованный труп Антонины Чередниченко. И мы в своих листовках рассказали нашим людям правду об этой чудесной девушке и мерзкой лжи, которой гитлеровские изверги пытались запятнать ее чистое имя.

Замечу кстати, что в июле 1943 года немцы распространили листовку, на которой была подделана и моя подпись. «Я, известный партизанский командир соединения, — значилось в этом листке, — убедившись в бесплодности борьбы против непобедимой немецкой армии, не получая поддержки из Москвы, со всем своим штабом в районе Локница сдался в плен. Кормят меня хорошо, гарантирована жизнь и работа. Мне разрешено самому принимать сдающихся в плен партизан. Я обращаюсь к своим партизанам, а также к партизанам Ковпака: сдавайтесь в плен и приходите ко мне!» Разоблачить эту грубую фальшивку было нетрудно, если бы она распространялась только в радиусе действия наших отрядов. Но фашисты всегда отличались коварством. Тысячи таких грязных листков они разбросали далеко к югу от нашего партизанского края, и нам приходилось посылать своих людей в дальние рейсы с багажом наших листовок, в которых разъяснялась населению правда и разоблачалась очередная провокация фашистских пропагандистов.

Партизанская печать не только поддерживала людей духовно, но и повседневно оказывала им жизненную помощь, подчас спасала их от смертельной опасности. В оккупированных районах не хватало пищевой соли. Гестаповцы воспользовались этим и начали подбрасывать отравленную соль. Мы вынуждены были издать специальные листовки, которые предупреждали население и партизан ни в коем случае не пользоваться пищевыми продуктами, пока их не проверят наши врачи.

Многие наши листовки адресовались солдатам, пригнанным из стран, порабощенных Гитлером. Насильно поставленные под ружье, эти люди жадно искали правду и находили ее в наших листовках. Сотни словаков, венгров, румын, с помощью этих листовок разыскали дорогу в партизанские отряды, обрели свое место в общей борьбе и стали нашими боевыми друзьями.

Печатное слово удесятеряло силу нашей устной пропаганды, повышало действенность бесед, которые проводили в деревнях неутомимые партизанские агитаторы. Отправляясь на боевое задание, партизаны обязательно заходили в редакцию, запасались газетами и листовками. Очень часто здесь можно было увидеть ходоков из деревень. Они шли к нам за газетами и листовками, которые потом переходили из рук в руки, из села в село, из района в район.

Партизанская газета делалась руками людей, которые сами не расставались с оружием. И потому так убедительны всегда были корреспонденции ковпаковцев Вершигоры и Воронько, стихи нашего поэта политрука Ивана Гуда, заметки и письма партизан, заполнявшие каждую газетную страницу.

Работники редакции тоже нередко меняли перо на автомат. Редактор Гридчин, литературные сотрудники Зайцев и Поляков, наборщики Голубев и Коняев, печатник Григорьев не раз участвовали в боях. Рядом с наборной кассой и печатным станком всегда находилось оружие. И надо отдать должное: наши газетчики владели им превосходно.

Партизанская печать нашего соединения прошла славный боевой путь от крохотных листовок до массовых газет «Партизанская правда», «Партизан Украины», литературного журнала. Мы начинали с самодельного печатного станка, сконструированного из гильзы 152-миллиметрового снаряда, а уже в 1943 году, после того как наши партизаны освободили город Овруч, у нас появилась превосходная типография и мы смогли выпускать не только свою «Партизанскую правду», но и районную газету «Зоря».

Партизанская печать — неотъемлемая часть всей нашей большевистской прессы — была мощным рупором Коммунистической партии на временно оккупированной фашистами территории, действенным оружием в борьбе с врагом.

Но вернемся к тому, что происходило апрельским вечером в доме лесника. Мы познакомились с командиром третьего из вновь организованных отрядов — Иваном Филипповичем Федоровым. До войны он был чекистом. Теперь Середино-Будский подпольный райком поставил его во главе местных партизан.

Когда собрались все командиры и политработники, выяснилось, что в наши планы надо вносить существенные и неожиданные коррективы. Некоторые соседние отряды не могли принять участия в операции — они получили другие задания. Пришлось, как говорится, на ходу латать прорехи.

Начальник штаба объединения Илья Иванович Бородачев вытряхивает из своей полевой сумки целую кипу разных документов. Бережливо, по-хозяйски разбирает их. Знаю, ему каждая бумажка здесь дорога. Эти потрепанные листки отображают всю нашу боевую деятельность за шесть месяцев.

Не выдерживаю и тоже, в который раз, просматриваю эту своеобразную летопись наших дел.

19 ноября 1941 года — налет на немецкий гарнизон на станции Зерново. 27 ноября — нападение на инженерное подразделение гитлеровцев. 2 декабря разгром полицейского гарнизона в Красной Слободе. 8 декабря — похищение оккупационной администрации в райцентре Суземка. 17–19 декабря — засада на большаке Трубчевск — Брянск; уничтожено восемь автомашин. 26 декабря — разгром гарнизона в Суземке. 1 января 1942года — уничтожен полицейский участок в Селечно. 7 января — ликвидирован крупный гарнизон в поселке Локоть. 17 января — уничтожено подразделение противника, занимавшееся ремонтом железной дороги в районе станции Нерусса. 1 февраля — взятие города Трубчевска. 2 февраля взорван мост на железной дороге Брянск — Почеп. 10 февраля — на станции Бороденка выведен из строя лесозавод и склад смазочных материалов. 15–16 февраля — ликвидированы фашистские гарнизоны в селах Павловичи и Полевые Новоселки. 26 февраля — 1 марта — поход в Трубчевские районы и бой в Кветуне. 17 марта — уничтожен полицейский участок в селе Большая Березка. 19 марта разгром отряда полиции в Гавриловой Слободе…

За это время горстка окруженцев из девяти человек выросла в партизанское объединение, насчитывающее свыше двух тысяч бойцов. Кроме того, в Суземском, Трубчевском и Брасовском районах действуют мощные отряды самообороны — наш резерв и тыл.

Прошу Бородачева отложить в сторону архив и приступить к изложению плана предстоящей операции.

Но начштаба с видимым удовольствием расправляет пожелтевший, потертый на изгибах лист и кладет его на стол. Это схема города Середины-Буды и железнодорожной станции Зерново. Этой схемой мы пользовались, когда впервые атаковали станцию. Обстоятельно и подробно указаны здесь подходы к станции, к городу, помечены улицы, почти каждый дом.

Мы смотрим на схему шестимесячной давности, испещренную разноцветными карандашами.

— Да, это надо хранить. Вы правы. Это уникальный документ, — задумчиво произносит Богатырь.

— Вы рано ее сдаете в архив, — возражает Бородачев. — Именно по этой старой схеме мы сейчас будем разрабатывать операцию. Отличный документ! Вот видите, тут есть все, что нужно нашим командирам для ориентировки во время уличных боев. Вот изображен дом и тут же пометка: «простреливается», а вот здесь, видите: «не простреливается». Ничего не скажешь, умная схема, чувствуется, что военный человек ее составлял.

Мы хохочем. Во время первой нашей операции на Зерново Бородачева еще в отряде не было. И поэтому он не знает, что схема составлена сугубо гражданскими людьми — нашими разведчиками Марией Кениной, Василием Волчковым и подпольщиком Сенем, который сейчас стал секретарем подпольного Середино-Будского райкома партии.

Бородачев все же упрямо твердит:

— Не верю! Только военный мог составить такую схему.

Бородачев развешивает на стене неоднократно склеенную нашу единственную карту южных районов Брянщины и северных районов Сумской и Черниговской областей. Мы все тянемся глазами к родной двухкилометровке. Кто знает, может быть, только потому, что полгода назад в наши руки попала именно эта карта, мы и основались в этих районах. Вся наша жизнь на Брянщине, все наши связи с подпольем и населением, все наши марши и бои были связаны с пестрой от пометок двухкилометровкой. Без нее мы не смогли бы определять обстановку, строить операции и совершать боевые походы. Каждая черточка и метина на ней в южной части Брянщины служили живым напоминанием о наших первых партизанских делах.

Бородачев знакомит нас с последними разведданными. Немцы продолжают стягивать силы. 1 мая с фронта ожидается прибытие еще двух дивизий. Они произведут проческу Брянского леса. Наша задача — опередить противника.

Мы будем наступать на противника по фронту сорок километров — от Десны до Середины-Буды, от Зерново до Брасовского района. Западнее и северо-западнее Середины-Буды на вражеские гарнизоны в населенных пунктах Чернацкое, Пигаревка, Жихово 29 апреля поведут наступление отряды Хомутовский — командир Покровский, Ямпольский — командир Гнибеда и Хильчанский — командир Гудзенко.

Западнее Середины-Буды на железнодорожную станцию Зерново и на западную часть города будут наступать отряды соединения Ковпака.

Восточную часть Середины-Буды и село Зерново штурмуют отряд имени 24-й годовщины РККА — командир Рева, Эсманский отряд — командир Иванов, Донецкий командир Боровик, Севский отряд — командир Хохлов.

— Но, как только что стало известно, принято решение об уходе отряда под командованием Иванова в Хинельский лес, а отряды Хохлова и Воронцова переходят в распоряжение штаба соединения Емлютина, — прервал свой доклад Бородачев. — Как теперь быть?

— Включайте в план операции отряд Погорелова и Середино-будский отряд под командованием Ивана Федорова, — предлагаю я.

Город Середина-Буда расположен в низменности: с запада примыкает к нему железнодорожная станция Зерново, с востока — село Зерново. По-видимому, когда строили железную дорогу, города еще не было, станцию назвали именем ближайшего села. Поэтому, когда между одноименными станцией и селом возник город, он был назван не просто Будой, а Серединой-Будой.

— Прежде чем брать город, решено атаковать село Зерново, — говорит Бородачев. — Вы все знаете, что это за осиное гнездо.

Да, это село у нас как бельмо на глазу. Растянувшееся на целых два километра, оно преграждало путь нашим партизанам, уходящим на задание. Чуть только кто покажется на виду, из села несутся крики: «В ружье, бандиты идут!» — и начинается пальба.

Что же случилось с Зерново? Почему оно так разительно отличалось от других украинских сел, где партизаны всегда находили сочувствие? Дело в том, что сразу же с приближением немцев все честные люди покинули Зерново: кто ушел с армией, кто с партизанами, а многие скрывались в разных других районах области. Село наводнили предатели-полицаи и их семьи. По нашим данным, полицейский гарнизон там насчитывал триста пятьдесят человек. Трезуб — этот знак принадлежности к буржуазным украинским националистам — красовался на воротах почти каждого дома. Другого такого коварного села мы больше на Украине и не встречали.

Нам предстоит наладить регулярное сообщение с Хинельским лесом, а зерновские полицаи все время держат свои засады на всех окрестных дорогах. Нельзя больше мириться с таким положением.

— Имейте в виду, что Зерново прикует к себе весь отряд Ревы, предупреждает Бородачев.

— Если отряд Ревы будет прикован к Зерново, кто же будет брать Середину-Буду? — спрашивает Боровик. — Отряды Федорова и Таратуто?

Да, действительно надо подумать. Прикидываем, как лучше расставить силы. Договариваемся на Середину-Буду нацелить отряды Ревы и Боровика, а на село Зерново отряды Погорелова, Таратуто и Федорова.

Но тут же выясняется, что Иван Филиппович Федоров может выставить только семьдесят пять человек, вооруженных четырнадцатью винтовками и одним пулеметом.

Бородачев опешил:

— Так выходит, что у вас только пятнадцать вооруженных? А что собираются делать остальные?

— Поэтому я и прошу присоединить нас к отряду Ревы. В бою довооружимся за счет врага.

Все рассмеялись, чем очень смутили прямодушного Ивана Филипповича.

— Зря вы это, товарищи, — вступился за него Таратуто. — Чему тут удивляться? Ведь наши отряды только организовываются. У меня дела не лучше, чем у Федорова. Мы имеем один пулемет, но и тот не совсем исправный, да два десятка винтовок. Но даже не в этом главное. Ведь и люди у нас необстрелянные. Подучить бы их нам, прежде чем посылать на серьезное дело, да и самим узнать их лучше.

Довод разумный. Надо помочь молодым отрядам. Обязываем Реву поделиться с хильчанцами и середино-будцами своими запасами оружия и опытных командиров выделить. Рева не на шутку разгневался, но, как всегда, приказ выполнил точно.

Отрядам Ревы, Погорелова и Боровика приказано немедленно сосредоточиться в районе села Благовещенское и ожидать сигнала. Иванова и Куманька просим тоже подтягиваться к Благовещенскому, чтобы быть там точно к 22.00 29 апреля. Товарищи разошлись. А я шагаю по опустевшей избе, думаю над тем, как выяснить обстановку в городе. Ругаю себя, зачем в тот раз разрешил Новикову «устроить побудку» вражеского гарнизона. Артиллерийский налет прошел удачно, казармы были разрушены, эсэсовцы потеряли еще не один десяток солдат, но мы теперь не знаем, где враг разместил свой гарнизон. Разведка сорвалась. Снова посылать партизан в город бессмысленно — фашисты насторожились и перехватят наших людей. И вдруг вспоминаю: Волчков что-то говорил о жене начальника середино-будской полиции. Вызываю Василия. Он охотно поясняет:

— Супруга начальства изволили просить хорошего сена для ихней коровы. Я лично знаком с этой дамой и сохраняю с ней хорошие отношения. — В глазах у Васьки заиграли чертовы огоньки.

— Ну, если у тебя установились отношения с этой дамой, да еще хорошие, тогда отвези ей сено. Жду тебя в Благовещенском. Ты должен разузнать о положении дел в Буде.

— Будьте спокойны, Волчков все сделает!

На другой день Волчков заявился ко мне более чем всегда взъерошенный, запыхавшийся, но радостный.

— Полный ажур, товарищ командир!

Рассказ Волчкова был, как всегда, живописным и забавным. Мне не передать всех его оттенков. Ограничусь самой сутью.

Из дома лесника Василий направился прямиком в деревню Рудач. Старостой был здесь пожилой австриец. В первую мировую войну он попал в плен к русским, да так и остался у нас. Поселился в этих краях, женился. Когда в Рудач пришли гитлеровцы, они сразу назначили австрийца старостой села. Он пользовался у немцев полным доверием и… добросовестно служил партизанам. Я сам не раз бывал у него. Этот мудрый и бесстрашный человек очень много сделал для нас. Кстати, он-то и сказал нам, что жена полицейского начальника просила привезти ей сена.

— Ну, погрузили мы сено на телегу, — рассказывал Волчков. — Выехали на автостраду. До Буды оставалось километра три, когда мы услышали гул моторов. Догоняет нас колонна машин. Мой австриец струхнул немного. Я взял у него вожжи, свернул на обочину, чтобы освободить дорогу. Мчатся мимо нас машины. А я встал на телеге и руку к шапке — честь отдаю по всей форме. Вижу, солдаты улыбаются, приветливо руками машут. Порядок, значит. А я машины считаю. Восемнадцать грузовиков, и все полны солдат. В черных шинелях, на шапках и рукавах — эсэсовские эмблемы: череп да кости. А одна машина — с собаками. Громадные овчарки. Австрияк мой совсем было приуныл. А я ему говорю: не беспокойся, коль столько войск понаехало, начальство займется ими, на нас никто и внимания не обратит, и скоро будем чаи распивать с госпожой начальницей. Но подъехали мы к ее двору, я аж ахнул. Стоят три черных крытых автомобиля, вроде бы автобусы. Такие мимо нас не проезжали. И сразу эсэсовские солдаты взяли нас на прицел. Ну, думаю, Васька, привет! Замер мой староста. Я его в бок: давай дуй по-немецки! Но не успел он и двух слов сказать, как в калитку вошли начальник полиции и такой мордастый полковник (оказывается, это тот самый Сахаров, что замучил нашу Мусю Гутареву). Несмотря на то что во дворе резали баранов — пир готовился на весь мир, — полковник был злой и по-русски громко за что-то отчитывал начальника полиции. Я только уловил: «До каких пор здесь будут хозяйничать эти бандиты? Где ваше чутье?!»

И тут на глаза ему попался мой австриец. Тот вежливо раскланялся, доложил, что по приказу начальника полиции привез сено. «Это еще что за новость! — заорал полковник. — Вместо того чтобы бандитов вылавливать, вы тут возницами заделались. Тоже мне староста. — И бац австрийца по щеке. — Вон отсюда! Выпрягай лошадь и катись, пока цел!»

Я мигом выпряг лошадь, подсадил на нее старосту, сам веду ее в поводу. Опомнились мы уже, наверное, за десятым двором, не меньше. Теперь надо было быстренько сани доставать, а то не выбраться. В одном дворе нашли подходящие, да хозяин заартачился, но тут австриец проявил свою власть, и сани мы получили. А на улице к нам подошел Юзеф Майер…

Так взволнованно и при этом весело докладывал Васька.

— Что ты говоришь! — обрадовался я. — Жив наш Юзеф!

— Жив. Он и помог нам выбраться. Юзеф велел передать, что наступление на нас намечено на пятнадцатое мая. Три дивизии будут прочесывать одновременно Середино-Будский, Хильчанский районы и всю южную часть Брянского леса. И последнее: прибыл большой отряд немецкой жандармерии. Расположился он в Зерново. Да, еще Юзеф сказал, что дальше ему находиться там опасно, придется уйти. Сегодня в девять часов вечера он хочет встретиться с вами. Придет к озеру возле Благовещенского.

С шуточками-прибауточками Волчков рассказывал о своей поездке. Но этот неисправимый балагур выяснил очень многое. И мне хотелось расцеловать его, найти самые добрые, самые хорошие слова. Но в дни страшной войны, в хлопотах и заботах мы порой не умели выразить свою благодарность нашим хлопцам за их подвиг.

И я просто обнял его по-отцовски, сказал: «Молодец!», а сам скорее кинулся к карте — голова была занята предстоящим боем.

29 апреля был подписан приказ, который ставил задачу каждому отряду.

Отряды Погорелова и Боровика, как сковывающая группа, должны завязать бой на подступах к Середине-Буде с севера и северо-востока.

Отряд имени 24-й годовщины РККА под командованием Ревы и рота Кузьмина из Середино-будского отряда наступают на Зерново с восточной и южной стороны. Захватив село, они приступят к штурму Середины-Буды.

Переход в общее наступление назначен на 22.00.

Командный пункт будет находиться на возвышенности севернее стыка Середины-Буды с селом Зерново.

И вот мы сидим с Бородачевым на краю впадины, щедро залитой холодной весенней водой. Луна то прячется за облаками, то снова выплывает. Отсюда, с пригорка, хорошо виден город. Сейчас вокруг него беспрерывно взлетают светло-зеленые ракеты, то в одном, то в другом конце раздаются выстрелы и короткие автоматные очереди. Когда на минуту смолкает эта трескотня, ночной ветер доносит нестройные звуки аккордеонов: то отрывки сентиментального немецкого вальса, то бурный фокстрот, то неудержимый венгерский чардаш. Где-то неподалеку, на городской окраине, видимо, какой-то пьяный полицай затянул украинскую песню: «Ой, лопнув обруч…» И опять выстрелы, ракеты, разноязыкие гортанные голоса.

— Словно белены объелись, окаянные, — тихо говорит сидящий рядом со мной Бородачев. — Заранее празднуют победу над нами, что ли?

Юзефа Майера все нет.

— Может, и вовсе не придет Юзеф. Война… Увольнительную к партизанам у своего командира не выпросишь… — замечает Бородачев.

Снова выглянула луна. Налетел ветер. Деревья на том берегу ожили, зашевелились. Еле слышно журчание ручья да шелест на ветру старых, переживших зиму и все еще не опавших листьев.

До наших ушей доносится какой-то говор на высотке за ручьем. Там сад, нам его не видно в темноте. Что-то загромыхало…

Справа слышен тихий плеск. Вытянувшись цепочкой, к нам приближаются люди.

— Наши, — спешит предупредить меня Илья Иванович.

На высотке отчетливо щелкнул затвор. Сейчас последует выстрел… Нет, тишина…

Мучительны минуты ожидания. Редеют ракеты над Будой. Вот уже только одна лениво взвивается в ночное небо и гаснет на лету. Затихли выстрелы. Смолкли аккордеоны. Только одинокий пьяный голос упрямо тянет одно и то же: «Ой, лопнув обруч…»

Слышу тихий доклад Ивана Смирнова:

— Товарищ командир, рота прибыла.

Смотрю на часы.

— Пора. Идите. Только аккуратнее, без шума. Следите за той высоткой, — и я показываю в том направлении, где еще продолжается настораживающая нас возня. К моменту начала нашего артиллерийского обстрела понадежнее укройтесь, чтобы не попасть под собственные снаряды.

— Задача понятна, товарищ командир!

Рота Смирнова уходит. Вместе с ней исчезает и наш разведчик Вася Волчков. Плеск воды. И снова тишина.

Но мы знаем, что рядом, где-то левее, движется к Зерново рота Кочеткова, а справа ползет по мокрому лугу отряд Боровика, нацеленный на Буду.

Мы впервые применяем новую тактику: скрытно посылаем партизан в расположение противника, а потом открываем артиллерийский огонь. Гитлеровцы по тревоге будут выбегать из казарм, и здесь их встретят наши хлопцы.

Неожиданно в саду, все на той же проклятой высотке, что-то грохочет, падает. И тотчас слышим ругань Волчкова.

Мысленно отвечаю ему такой же непечатной тирадой.

— Не Васька, а черт, — бормочет Бородачев. — Все может испортить…

А тот и сам уже тут как тут. Тяжело дышит, утирает рукавом лицо. Не дает мне и вопроса задать, выпаливает единым духом:

— Трофей захватили, товарищ командир. На той высотке был зенитный пулемет. Но расчет почуял нас и втихаря смылся. Герои! Оставили нам даже плащ-палатку…

— Где же пулемет? — перебивает Волчкова Бородачев.

— Так он же тяжелый, не утащишь. Такая, доложу я вам, машина. И к нему еще много ящиков с патронами.

Посылаю Ларионова, находящегося в охране командного пункта, взять из резерва несколько человек, чтобы перетащить к нам пулемет и боеприпасы.

В это время ударили наши орудия и минометы. Волчкова как ветром сдуло: помчался догонять роту Смирнова.

Через наши головы с воем и свистом проносятся снаряды и мины. Над Серединой-Будой и Зерново вырастают огненные столбы. Взрывы сливаются в тяжелый гул. В него вплетается длинная пулеметная очередь, и вот уже затараторили десятки автоматов.

В Буде бой перекатывается с улицы на улицу и вскоре охватывает весь город. На западе, справа от нас, тоже все грохочет. Это ведут наступление отряды Ковпака, Покровского, Гудзенко. Над Зерново вспыхивает зарево. Все новые кровавые языки пламени вырастают над домами села, приближаясь к Буде. Противник яростно сопротивляется, пытается на ходу перегруппировать силы. Но натиск партизан яростен и стремителен.

Прискакал первый связной от Иванова и вместе с приветствиями и добрыми пожеланиями от него и Куманька сообщил нам, что отряд благополучно пересекает дорогу Буда — Севск (его задача: воспользовавшись боем, прорваться в Хинельский лес).

Прискакал связной от отряда Боровика. Докладывает, что в Буде они попали в тяжелое положение. Боровик просит помощи. Бородачев тотчас же направляет к нему подкрепление из нашего резерва.

Рева сообщает, что противник, отступая из Зерново на Середину-Буду, поджигает все дома. Рева ведет бой с немецким отрядом карателей, который стремится вырваться в город. «Учтите, их много, они сомнут роту Смирнова».

Срочно направляем резервную группу партизан на стык города Буды и села Зерново, чтобы не пропустить карательный отряд в тыл Смирнову.

Связной отряда Погорелова привез весть о том, что заставой, выставленной от Севска, движения противника не обнаружено. Отряд Иванова — Куманька без помех приближается к Хинельскому лесу.

Проходит час, второй, а бой в Середине-Буде продолжается с неослабевающей силой. Появилось новое огненное зарево на западной окраине города — там оперируют отряды Ковпака, Гнибеды, Гудзенко и Покровского.

Наши орудия и минометы замолчали, но до нас все доносится гул канонады. Он слышен где-то справа. Что там такое?

Загадка разъяснилась, когда на командный пункт прибыл наш комиссар Захар Богатырь, который все время находился в Благовещенском при минометно-артиллерийской группе. Ему стало известно, что вступила в бой немецкая дивизия, снятая с фронта. Ночью она с востока через Холмичи и Негино углубилась в Брянский лес. Это ее артиллерия бьет по Суземке. Население эвакуируется в лес. В связи с этим партизанские отряды Суземского района, которые по нашему плану должны были захватить гарнизоны севернее Середины-Буды, прекратили наступление и скрытно ушли на свои прежние базы.

Другая немецкая дивизия углубляется в лес с запада. В деревне Радухино гитлеровцев встретили трубчевские партизаны. Они подпустили оккупантов на сто метров и ударили по ним в упор. Бой длился девять часов. Гитлеровцы — а их было более шестисот — несколько раз возобновляли атаки, но ничего не добились. Враг потерял больше ста солдат. Партизаны захватили трофеи: одно орудие, два миномета, десять станковых и ручных пулеметов, шестьдесят винтовок, двадцать автоматов, много снарядов и патронов. После боя сто десять колхозников села Радухино вступили в партизанский отряд.

Мы обсуждаем наше положение. Оно очень усложнилось. С уходом суземских отрядов создается реальная угроза отсечения нас от леса.

Рева доносит: гарнизон в Зерново уничтожен, но продвигаться в глубь Буды нет никакой возможности.

Смирнов докладывает, что он вынужден отходить.

Прибыл связной от Боровика. Тот сообщал, что попал в городе в очень тяжелое положение. Назад путь был отрезан, пришлось пробиваться в другом направлении. Сейчас отряд соединился с партизанами Ковпака за станцией Зерново.

Стрельба в городе начала затихать. Занимался рассвет. Подаю сигнал отхода.

В своей книге «Из дневника партизанских походов» С. А. Ковпак пишет:

«Однако задача по разгрому противника в Середине-Буде и Чернатском оставалась невыполненной, так как группа Сабурова не развила достаточно активных боевых действий».

Напрасно упрекает нас Сидор Артемьевич. Наши партизаны действовали, как видит читатель, напористо и самоотверженно, но обстановка сложилась так, что они не смогли развить успех.

И все-таки добились мы этой совместной операцией многого. Враг потерял большой полицейский гарнизон, недосчитался сотен своих солдат. Вражеская дивизия после нашего удара долгое время приводила себя в порядок и не смогла сыграть той роли, которую возлагали на нее гитлеровцы, предпринимая широкое наступление на партизанский край.

А самое важное в другом: народ еще раз убедился в силе партизан.

Глава шестая. ХИМИЧЕСКИЕ СНАРЯДЫ

Давно уже мы привыкли к коварству врага. Теперь снова с ним столкнулись. Гитлеровское командование воспользовалось тем, что мы собрали основные наши силы для наступления на Середину-Буду. А когда партизаны втянулись в бои, к ним в тыл устремились две немецкие дивизии. При этом фашистское командование даже отказалось от своего обычного педантизма: начало наступление раньше намеченного срока — 30 апреля, а не 15 мая.

Гитлеровцы, по существу, бросили на произвол судьбы те гарнизоны, которые мы штурмовали. Во всяком случае, не сделали ни малейшей попытки помочь им. Расчет был прост: пусть партизаны наступают, оторвутся от леса, израсходуют боеприпасы, вымотаются в боях. И тогда свежие немецкие дивизии окружат и уничтожат их.

Наше счастье, что мы быстро разгадали этот замысел. Как только стало известно, что немцы за нашей спиной проникли в лес, партизаны Суземского, Брасовского, Навлевского и Трубчевского районов Брянщины сразу прекратили наступление и скрытно вернулись на свои основные базы. Сидор Артемьевич Ковпак тоже не стал дожидаться, когда немцы замкнут кольцо. Умелым маневром он вывел свои отряды из котла и ушел с ними в Путивльский район, на прежний оперативный простор.

Мы были рады за ковпаковцев. Пока противник будет гоняться за нами, они развернут свою деятельность в более важных для врага районах. В таком же выгодном положении оказался и отряд Иванова — Куманька в Хинельском лесу.

После боя в Середине-Буде отряды нашего соединения сосредоточились в Благовещенском. Вражеская дивизия нас пока не трогала, хотя мы стояли у нее на виду. По-видимому, ей нужно было время, чтобы оправиться после нашего удара. А скорее всего, и тут сказалась хитрость противника. Ему пока не было расчета тревожить нас в Благовещенском — мы могли отсюда перейти в Хинельский лес. Поэтому гитлеровцы намеревались сначала отрезать нам этот путь, чтобы потом оттеснить нас к Брянскому лесу, где мы наверняка попали бы под удар проникших туда карательных войск.

Ну что ж, будем делать вид, что попались на их удочку. Приказываю рыть укрепления вокруг села. Пусть враг думает, что мы собираемся здесь драться до конца. Приказ есть приказ. Вооружились хлопцы лопатами, копаются в весенней грязи и, знаю, в душе костерят меня последними словами. Самые мои близкие друзья и те косятся на меня: в своем ли уме командир? Ведь всем известно, что позиционный бой — самый невыгодный для партизан. Их сила во внезапности, дерзком и неожиданном для противника маневре. А тут командир вдруг решил занимать оборону на открытой местности, на глазах противника, наблюдающего из Середины-Буды наше копание в земле.

Но я сам мешу сапогами грязь, обхожу позиции, покрикиваю, тороплю людей. Богатырь несколько раз пытался поговорить со мной, но я увертывался под любым предлогом. Нет, пусть пока никто не знает о моих планах. Когда противник близко, любая стена может иметь уши.

Лишь под вечер я зашел в штаб. Бородачев сидит над картой, выводит на ней схему нашей обороны. Хмурый, злой.

— Товарищи командиры!

Присутствовавшие в комнате встали.

— Садитесь.

Мне не до церемоний. Подхожу к Бородачеву, беру карандаш и тупым концом, чтобы не оставлять следа на карте, веду от Благовещенского до заболоченного берега Неруссы. Бородачев следит за карандашом, и лицо его светлеет.

— Все ясно, — шепчет он.

В комнату входит плечистый, рослый политрук роты Черняков. Он в гражданской одежде, но по-военному подтянут.

— Прибыл по вашему приказанию!

Подзываю Черникова к столу, усаживаю с собой рядом и тихо объясняю задачу. С четырнадцатью бойцами он останется в Благовещенском, когда мы снимемся с места. Будет прикрывать наш отход.

— Держитесь до последней возможности, а потом прорывайтесь вот сюда. — И мой карандаш снова скользит по карте к Неруссе.

— Будет выполнено!

Молча жму ему руку. Комиссар Захар Богатырь уводит политрука в другую комнату: им еще о многом надо поговорить.

— А теперь приглашайте подрывников, — сказал я начальнику штаба.

Один за другим в комнату входят партизаны. Здороваются, рассаживаются кто где. Их человек сорок. Бородачев начинает инструктаж.

— Вы пойдете на железные дороги. В мешках понесете стопятидесятимиллиметровые снаряды…

Да, мин у нас пока мало. Этим людям придется выкрутить у снарядов боеголовки, вместо них вставить специальные взрыватели и тащить за спиной двухпудовый груз десятки километров. С этим опасным грузом им предстоит прокрасться к железнодорожному полотну, подложить снаряд под рельс и взорвать его под вражеским эшелоном, А ведь дороги немцы сторожат во все глаза…

Но и этого мало. Начальник штаба ставит перед ними и другие задачи, пожалуй не менее трудные и опасные: по пути к месту диверсии подрывники должны раздобывать столь нужные нам разведданные, беседовать с жителями, поднимать людей на борьбу с врагом.

Многие привыкли видеть в подрывниках людей узкой специальности, или, как у нас иногда говорилось, «короткого замыкания»: подложил, дескать, мину, и дело с концом. А на самом деле это были не только превосходные специалисты, но и организаторы, агитаторы и пропагандисты. Их деятельность не ограничивалась диверсиями. На них лежали и разведка, и работа среди населения, и организация новых партизанских сил. Сама жизнь предъявляла к этим много шагавшим и много видавшим людям все новые и новые требования.

Мы понимали, что чрезмерно перегружаем наших славных подрывников, но не было никакой возможности облегчить их участь, а сами они никогда не жаловались на трудности. Изо дня в день они отмеривали многие километры по занятой врагом земле со смертоносным грузом за плечами.

В группы подрывников подбирались самые проверенные, выносливые и грамотные партизаны. Грамотные — чтобы не ошиблись в расчетах при минировании, чтобы видели больше по пути, чтобы умели вести разговор с народом. Одно слово «подрывник» звучало для всех, кто знал партизанскую жизнь, как синоним мужества, находчивости и смекалки. Но мы никогда не противопоставляли этих славных ребят тем партизанам, которые не ходили на железные дороги и не взрывали вражеских эшелонов, но вели тяжелые неравные бои с войсками противника, отвлекая на себя его внимание, чем облегчали работу подрывникам.

И сейчас, когда враг все туже стягивает кольцо вокруг нас, он считает, что тем самым обеспечивает безопасность своих путей сообщения. Напрасные надежды! Вражеские эшелоны будут взлетать на воздух. Порукой тому — решимость и мастерство вот этих хлопцев. Они знают, как нужна их самоотверженная работа сейчас, когда немцы направляют к фронту все новые контингенты войск.

Командиры подрывных групп Блохин, Жарчиков, Эльмуратов, Сокоренко, Волчков, Кении и другие замечательные товарищи, сидевшие перед нами, хорошо понимали свою задачу, и, честно говоря, не было необходимости читать им наставления. Инструктаж был деловой и короткий.

Мы тепло простились с подрывниками. Они уходили на железные дороги Карачев — Курск и Курск — Бахмач. От души пожелали мы им счастливого пути и боевой удачи.

Собрался последний перед выступлением командирский совет.

Мы были в кольце. Но это нас не пугало. На оккупированной врагом территории партизаны так или иначе всегда находятся во вражеском окружении. Тыл и фланги для нас понятия относительные: в любой момент они могут превратиться в передовую линию. Но мы научились и в такой обстановке удерживать инициативу в своих руках. За плечами почти каждого из тех, кто сейчас собрался в избе штаба, тяжелые испытания. Таких никакие опасности не устрашат.

Я опять вспоминаю бои под Киевом осенью 1941 года, батальон особого назначения, в котором я был комиссаром. Тысяча двести человек было в батальоне. А потом нас осталось девять. Остальные погибли. Никто не сдался в плен.

Девять чудом спасшихся людей сумели вырваться из огненного кольца. И сразу мы оказались на просторе: на дорогах и в населенных пунктах мы не встретили ни одного немца. Это и понятно. Как бы ни был силен враг, он не сможет наводнить огромную территорию своими войсками. Поэтому мы и сейчас были спокойны. Пусть враг концентрирует силы, собирает свои войска в один кулак. Пока он готовит удар, мы скрытно уйдем отсюда. А наши мелкие группы еще более усилят диверсии на путях продвижения противника. Врагу придется на борьбу с этими группами бросать все новые силы, расчленять свои части на мелкие подразделения и направлять их на проческу лесов. А когда гитлеровцы завязнут в лесу, сгонят сюда большую часть своих войск, мы снова выйдем на оперативный простор.

Обо всем этом я доложил на командирском совете. И чем подробнее я делился с товарищами своим замыслом, тем меньше оставалось у меня сомнений в успехе. Глядя на командиров отрядов, на Захара Богатыря, на Илью Бородачева, я подумал, до чего же удивительное у нас сложилось взаимопонимание. Конечно, не обошлось без споров, но смысл их сводился к одному — как лучше выполнить новую боевую задачу.

Силы свои временно расчленяем на три самостоятельные единицы. Отряд Таратуто и Клименко уйдет в Скрыпницкие болота и оттуда, действуя малыми группами, будет беспрестанно тревожить врага на дорогах.

Середино-будский отряд под командованием Ивана Филипповича Федорова отправится с этой же задачей в урочище Высокая Печь.

Отряды Ревы, Погорелова и Боровика, а вместе с ними и штаб соединения направляются в Герасимовские болота, раскинувшиеся вдоль берега Неруссы.

Поздним вечером из Середины-Буды поступили первые донесения о том, что войска противника двинулись в наступление. К тому времени в селе Благовещенском уже не осталось ни одного жителя — все эвакуировались в леса.

Нам же для сборов много времени не потребовалось, и наш план вступил в действие.

Всю ночь двигались через лесные деревни. Жители покинули их. Мы не встретили на своем пути ни одного человека, и только зловеще хлопали настежь раскрытые окна и двери, шальной ветер свободно гулял по этим поспешно брошенным и осиротевшим строениям да мелькали голубые точки кошачьих глаз. Даже собаки вроде бы потеряли голос.

Есть такое выражение: звучная тишина. И мы напряженно вслушивались в эту тишину: ведь в каждой деревне могли быть немцы. Они тоже научились устраивать скрытые засады…

Совсем недавно в этих деревнях наших партизан люди угощали кто чем мог, а главное, мы здесь всегда находили верные источники информации. А сейчас тишина. Щемящая, надсадная.

Мы шли, на ощупь выискивая дорогу, принимая все меры к тому, чтобы не сбиться. Особенно трудно нам пришлось, когда мы углубились в густой высокий лес. Но все же к рассвету, преодолев вброд разлившуюся реку, мы добрались до указанного планом места и расположились на полуострове среди огромного болота.

Вскоре сюда добирается политрук Черняков со своими людьми. Задачу они выполнили: удерживали окопы у Благовещенского несколько часов. Потом отошли, пока противник не окружил село. Потерь у них нет.

Тут бы дать пообсушиться насквозь промокшим и промерзшим людям, попотчевать их горячей пищей, чтобы хоть немного отогрелись и восстановили силы после тяжелого перехода. Но не тут-то было. Враг уже вклинился в лесной массив тремя полками, занял пустые деревни и повел оттуда шквальный артиллерийский огонь по всем лесным просекам. Появились и самолеты. Немецкие летчики не жалели бомб, и частые гулкие взрывы то и дело сотрясали землю. И хотя до нас ни один осколок не долетел, все же от костров пришлось отказаться. Но жалоб по этому поводу не было.

Хмурым, вовсе не радостным выдался нам первомайский праздник…

Утром командиры рот, взяв с собой по одному взводу, выбрались на другую сторону болота и оседлали все большие и малые дороги. Заложили мины (в качестве их использовались мины батальонных минометов и артиллерийские снаряды), расставили засады.

Этим действиям мы придавали большое значение. Гитлеровцы не жалели боеприпасов, надеясь на их регулярный подвоз. А партизаны не пропускали ни одной машины, ни одной подводы. Даже кухня и та подорвалась на партизанской мине. А грабить фашистам было некого, тащить было нечего — деревни опустели. Все нужное для жизни жители успели вывезти, увели с собой и скот. Привыкшие к грабежам гитлеровцы не учли этого обстоятельства и уже даже своими желудками почувствовали беду.

Правда, и у нас было голодно. На болотах нас ожидал неприятнейший сюрприз: наши тайники с продуктами кем-то были опустошены. В результате у каждого партизана оказался очень скудный запас еды, легко умещавшийся на дне кармана.

На третий день нашего пребывания на болотах, обходя подразделения, я увидел такую сцену. Петраков выстроил свой взвод. Каждый боец держал в руках семисотграммовый ломоть хлеба и кусок холодного отварного мяса. Петраков собственноручно резал эти куски на десять долек. Закончив работу, он обратился к строю со словами:

— Надеюсь, понятно, на сколько дней рассчитан этот запас? Дополнительно поясняю: на десять дней. Каждая долька и есть ваш суточный рацион. Ожиреть, конечно, не ожиреете, но воевать можно и должно!

И снова я восторженно думаю о наших людях. Какая нужна верность долгу, чтобы здесь, в этих гнилых непролазных болотах, безропотно выслушать и принять этот приказ!

Трое суток враг вел ожесточенный обстрел, и только ночью прекращались взрывы и автоматно-пулеметная трескотня. Но и в эти недолгие часы относительного затишья многие партизаны не имели отдыха. Я говорю о разведчиках и особенно о связных. Разведчики находились в самой непосредственной близости к врагу и круглые сутки вели наблюдение, а связные без конца курсировали между нами и разведчиками, отмеривая в день до сорока и больше километров. Люди валились с ног от усталости, но подмены не просили, ибо знали, что все партизаны сейчас в деле — кто на дорогах ведет бой, кто выжидает в засадах. Небольшими группами наши хлопцы бродили по лесам, непрестанно беспокоили врага. Обозленные фашисты бросались на любой выстрел, а выстрелы звучали с самых неожиданных сторон, где, казалось бы, и духу партизанского быть не могло. И враг посылал то в один, то в другой конец леса подразделения солдат, дробя и распыляя свои силы.

Наступили четвертые сутки. С рассветом мы ожидали новых обстрелов и бомбежек. Но в лесу было тихо. Фронтовики знают, как обостряет нервы эта неожиданная тишина. Вскоре запахло гарью. Разведчики доложили: немцы сжигают лесные деревни и, строясь побатальонно, по бездорожью двигаются в западном и восточном направлениях.

Я с огромным облегчением дал команду зажечь костры. И вот уже они запылали, заиграли яркими всполохами. И завязалась, потекла веселая перекличка. Острые словечки, колкие шутки. Люди уже смеялись над пережитыми страхами, над врагом, радовались неожиданной передышке.

А я был озабочен: почему немцы так быстро оставляют лес? Почему так внезапно прервали свою столь серьезно готовившуюся операцию? Может, что-то новое замышляют? Враг отошел, оставив нас в болотах, а вокруг, утопая в дыму затихающих пожаров, стоял посеревший молчаливый лес.

Надо было принимать какое-то решение хотя бы уже потому, что люди начинали по-настоящему голодать: далеко не все оказались такими рачительными хозяевами, как Петраков, и руки многих партизан раньше времени потянулись к заветному «НЗ».

И тогда, не придумав ничего другого, мы рванулись из болот на прямую в свои прежние, облюбованные уже украинские места — к Середино-Будскому району.

Надо было видеть нашу колонну, чтобы понять, сколько успели перенести люди. Некоторые бойцы шли босиком — ботинки, сапоги расползлись от воды. Одежда превратилась в грязные лохмотья. Но шагали все бодро, несмотря на усталость и голод.

Пересекаем большак Суземка — Трубчевск. Алексей Кочетков показывает на огромную воронку:

— Наша работа!

Вокруг на широком пространстве раскиданы банки с консервами. На деревьях висят лоскуты — все, что осталось от немецких солдат и повозки.

— Осторожно, здесь мои ребята повсюду мин понатыкали.

Он сам проводит нас через дорогу. Партизаны подбирают консервы пригодятся. До Суземки прошли без особых происшествий. В райцентре немцев не было. Но и жителей не видно. Делать нам тут нечего. Двигаемся к поселку Заводскому. Но только Суземка осталась за нами, в ней вспыхнули пожары. Как выяснилось позже, фашисты собирались поймать нас в засаду, но не решились. Притаившись, они пропустили нашу колонну с обозом и после этого подожгли райцентр.

Какое-то время мы просто недоумевали, почему так поступают каратели. Оставляя народ без жилья, они ведь и себя лишают крова. Даже ослепленные яростью, они должны бы сознавать это. Здесь другое. И мы приходим к выводу: раз немцы начисто все сжигают, значит, они не собираются сохранять здесь свои опорные пункты. А размышляя логически дальше, можно было предсказать, что, следовательно, их войска вообще в этих местах задерживаться не будут.

Но жизнь не всегда давала нам время, чтобы до конца логически осмыслить происходящее. Вдруг (о, это бесконечное партизанское «вдруг», без которого, кажется, не обходился в тылу врага ни один день) из-за бугра, что западнее Суземки, выползла большая колонна. Похоже, что нас сразу заметили, и колонна на какое-то мгновение замерла. Может, немцы приняли нас за лесных призраков? Мы тоже смутились и даже несколько попятились к спасительному лесу. Но вскоре, к величайшей моей радости, я понял, что гитлеровцы растерялись больше нас. Послышались выкрики на немецком языке, и колонна, численностью до батальона, рассыпалась. Солдаты улеглись в траве и начали стрельбу.

Беспорядочный огонь немцев застал всех нас уже лежащими на земле. Мы тоже открыли пальбу. В общем, огня с обеих сторон было море, но после довольно длительной перепалки у нас ни одного раненого или убитого не оказалось. Незаметно, чтобы и немцы понесли потери. Преимущество на нашей стороне оказалось только в том, что во время перестрелки мы успели вывести из-под огня большую часть людей и повели их в обход. Но когда мы выглянули из леса с другой стороны, чтобы ударить залегших немцев с тыла, то увидели еще две колонны противника, спешившие на выручку своим. Но тут уж мы оказались на высоте. Заняли удобные позиции, подпустили врага поближе и начали расстреливать в упор. Большинство эсэсовцев упало после первого же прицельного залпа. Не успев оказать нам сколько-нибудь серьезного сопротивления, гитлеровцы, побросав даже своих раненых, врассыпную кинулись к еще горевшей Суземке.

В те дни мы не могли поддерживать регулярную связь с объединением Емлютина: между нами было слишком большое расстояние. Но брянские партизаны оказали нам неоценимую помощь.

В это время в засаде между Холмичами и Мальцевкой стояли два партизанских танка. Эти танки — один из них тяжелый КВ — емлютинцы нашли в лесу, восстановили их, а в качестве горючего использовали скипидар — другого не было.

И вот, когда каратели бежали от нашего огня, наперерез им из леса устремились грозные машины и начали гусеницами утюжить гитлеровцев, расстреливать их из пулеметов. Фашисты впали в такую панику, что никто из них не догадался бросить в танки хоть одну гранату.

Разгром эсэсовского полка был полным. Но когда через сорок пять минут мы подбежали к нашим танкам, они стояли неподвижно. С тревогой открываем люки.

Люди лежат бездыханные. Совсем было мы загоревали, но успокоили медики. Оказалось, ребята в обмороке: угорели от паров скипидара. Когда пришли в себя, мы со всей сердечностью поблагодарили их за выручку. Очень сожалею, что мне до сих пор не удалось выяснить имена этих героев. Буду рад, если они узнают себя, прочтя эти строки.

Эсэсовцы пережили тяжелое потрясение. Но мы не обольщали себя мыслью, что именно этот удар заставил их убраться из леса. Меж тем немецкие дивизии на наших глазах спешно уходили, сжигая все на своем пути.

Мы снова вышли к границам Сумской области. И хотя по всем данным никакая прямая опасность нам пока не угрожала, мучительное чувство ожидания не покидало меня. Когда враг отступает, не использовав всех своих возможностей, невольно рождается сомнение: это неспроста.

Разведчикам предстояла горячая пора.

Пробираемся по темному бору. Штаб следует с отрядом Ревы. Колонна медленно движется по песчаной извилистой лесной дороге.

До чего же многоцветна наша колонна! Зеленые и синие гимнастерки, кителя и пиджаки разных фасонов, пилотки, фуражки, какие-то широкополые старомодные шляпы, среди них высвечиваются яркие платочки партизанок. И все же грозен вид этой разноликой массы. Колышутся над плечами стволы винтовок и ручных пулеметов. Негромко, но внушительно постукивают колеса наших пушек и пулеметных тачанок. Сам народ, неистовый и яростный в своем священном гневе, взялся за оружие…

Голова колонны вползает на болотистый луг. Он весь покрыт нежным зеленовато-желтым травяным ковром. Справа, чуть поодаль от дороги, небольшое болотце окаймлено белым бордюром: буйно цветут ландыши этой весной. А впереди снова густая темно-зеленая громада хвойного леса — там мы собираемся расположиться лагерем.

Над лесом, над вершинами высоченных сосен разлилась яркая вечерняя заря.

У опушки нас встречает конная застава. В гривы лошадей вплетены сиреневые подснежники, белые ландыши, ярко-желтые, будто золотые, шарики ранних одуванчиков. Тускло поблескивает в руках бойцов вороненая сталь оружия.

Чем глубже входим в лес, тем гуще заросли по обочинам дороги. И вдруг видим среди кустов людей. Они жмутся к нам, тянутся руками. Это местные жители, покинувшие свои деревни. Сердце сжимается при виде их: тяжела лесная жизнь беженцев из выжженных и разоренных мест. Тесно, холодно, сыро в наскоро сложенных шалашах. Одежды не хватает. Многие в тряпье, в лаптях, в каких-то немыслимых опорках: много ли захватишь из дома, когда на улицах строчат пулеметы и огнем занимается крыша. Лица худые, землистые — голодно в лесу. Нет продуктов, нет соли: фашистская блокада уже крепко дает себя знать. Особенно жаль ребятишек: чем повинны они, за что им, только что вступающим в жизнь, терпеть эти муки? Но стоит на мгновение закрыть глаза — и словно нет вокруг этого человеческого горя. Со всех сторон несутся веселые, приветливые возгласы.

— Добро пожаловать, родненькие!..

— Спасители вы наши…

И восхищенный мальчишеский шепот:

— Гляди, Пашка, гляди… Не иначе командир взвода…

— Взвода? Ну и дурак же ты, Вовка! Видишь, сколько ремней, значит, ротный, не меньше…

Шум усиливается. Все гуще толпа беженцев, все теснее она обступает дорогу.

Сойдя с коней, вместе с Ревой идем в толпу.

— Добрый вечер, землячки! — весело здоровается Павел.

— Что правда, то правда: настоящие землячки, раз в землянках живем! — откликается из толпы столь же веселый голос.

Передо мной вынырнула молодая стройная девушка. Из-под платка выбиваются светлые льняные волосы.

— Вот возьмите, пожалуйста! — И она, вся зардевшись, протягивает мне букетик подснежников. — Это за то, что вы пришли сюда…

От волнения не сразу нахожу слова благодарности, а девушка уже исчезла. Ко мне протискиваются старики.

— Тут слух прошел, будто уходите вы далеко отсюда и всю партизанскую силу с собой забираете, — допытывается седобородый дед. — Может, оставите хоть малость, чтоб нас, немощных, охранять? В лесу ведь остаются одни бабы, ребята несмышленые да мы, хилые… — И сам себе отвечает: — Видно, надо так. Мы не обижаемся. Страшно только: не будет нам тут без вас жизни…

— Ты чего раскис, Михаиле? — горячо обрывает его сосед и сердито при этом стучит палкой по земле. — Бога побойся, товарищи немцев воевать идут, а не нас с тобой охранять.

— Да с лягушками на болоте чи охраняй, чи не охраняй, все равно не спасешься: не убьют, так и так умрешь…

Разговор обрывается. Все смотрят на проходящих партизан. Ничего не сказав мне, Павел уходит к своему коню, вскакивает на него и, ловко маневрируя, скрывается за поворотом. Его догоняют Богатырь и Бородачев.

Хочется, очень хочется поговорить с этими людьми, рассказать им, куда и зачем мы направляемся, но надо молчать, нельзя быть откровенным. И я отдаю своему адъютанту Лесину команду: переписать всех больных ребятишек, чтобы наш доктор успел оказать им необходимую помощь.

Говорю окружившим меня людям что-то ободряющее. А сам не могу оторвать глаз от ребятишек. И сегодня больно вспоминать о них. До чего же голодные, измученные, раздетые. Нерешительно приблизилась ко мне девчушка лет пяти. На ней изодранное платьишко. На лице без кровинки ввалившиеся страдальческие глаза. Они смотрят с таким мученическим ожиданием: просят, слезно умоляют… Беру ее на руки. Девочка подбирает ножки, чтобы не запачкать моей гимнастерки, доверчиво обнимает меня ручонками, прижимается всем своим худеньким тельцем.

— Ты чья, девочка? — на ушко спрашиваю ее.

Она поднимает грустные глаза, и тут же прячет лицо за мое плечо, и еще крепче сжимает ручонки вокруг моей шеи.

— Чья девочка? — уже громко спрашиваю окружающих.

— Не знаем, — отвечает кто-то.

— Да как же не знаете?! — протискивается вперед пожилая женщина. — Это же Ленка Минчук. У них же всю семью фашистские ироды перебили. Она одна в живых только и осталась…

И сразу послышались голоса:

— Наша она теперь…

— Воспитаем, коль сами живы останемся…

— Вы только возвращайтесь скорей, а дочку сохраним…

— Спасибо, товарищи! — только и сказал я и с болью опустил на протянутые отовсюду руки девчушку.

Я еще долго не мог бы оторваться от этих людей, но тут колонна остановилась, и между народом ко мне стали протискиваться наши разведчики, настойчиво требуя: «Дорогу, дорогу!» И еще не добравшись до меня, через голову толпы крикнули:

— Каратели жгут Большую Березку.

— Народ расстреливают!..

Моя команда подхватывается мгновенно. Конные автоматчики, пулеметчики на тачанках, минометчики и артиллеристы — все, кто были на лошадях и на колесах, стремительно помчались к Большой Березке.

Уже начинала меркнуть заря, и только зарево пожара на холме зловеще освещало поле, когда мы ворвались в село. Гитлеровцы, отстреливаясь из-за горящих домов, бегут.

Мы движемся по Большой Березке. Различаем развалины машинно-тракторной станции, которую немцы пытались превратить в мастерскую для ремонта своей техники, но мы ее еще зимой разгромили в самом зародыше. Рядом горит дом. И в отблеске пламени мы видим на плетне маленькую девочку. Она животом насажена на острый кол. Под плетнем тела двух женщин и мужчины. Какое-то время мы стоим пораженные, пока кто-то из партизан не снимает с кола маленькую мученицу. Она мертва. Подошедшие жители со слезами и стонами рассказывают: фашистский офицер пристрелил отца, мать и старшую сестру девочки. А маленькая Наташа побежала. Фашист выпустил в нее всю обойму. Не попал. Тогда солдаты поймали ее и животиком насадили на кол…

Много горя успели повидать наши партизаны, но с таким варварством столкнулись впервые.

Из Большой Березки немцы бежали в соседнее село — Голубовку. Полтора километра мы промчались мигом. Остановил вражеский огонь. Три раза мы ходили в атаку, но всякий раз откатывались назад, так как из Середины-Буды к противнику все время поступало подкрепление. Мы несли потери, но уж слишком велик был наш гнев. И партизаны снова и снова бросались на штурм, а потом, отброшенные, отбивали контратаки эсэсовцев. Бой длился всю ночь. На другой день, когда солнце уже было в зените, я приказал отойти. Хотя враг уже недосчитывал многих своих головорезов, в наших сердцах не было удовлетворения. Напоследок бойцы отряда Боровика отыскали старую оглохшую лошадь, на телегу положили три 152-миллиметровых снаряда со специальными взрывателями, сверху набросали разного барахла. Лошадь вывели на дорогу, и она медленно потянула повозку к Голубовке. Немцы стреляли по ней, но неуязвимая лошадка доплелась до деревни, и только тут ее подстрелили. К повозке тут же ринулись эсэсовцы, принялись рыться в поклаже. Ахнул взрыв. Десятка полтора гитлеровцев разнесло в клочья.

У каждого участника страшной войны осталось много тяжких воспоминаний, которые, как осколок, навсегда впились в сердце. Вот так и у меня. Прошли годы, а я до последней детали вижу картины человеческого горя, а прежде всего ту крохотную изможденную сиротку, что так доверчиво обнимала меня в лесу, и маленькую Наташеньку, нанизанную на кол плетня.

Своей неслыханной жестокостью враг стремился запугать народ, поставить его на колени. А добился обратного: пламя ненависти к врагу разгоралось все жарче, и сердца людей полнились решимостью и мужеством.

20 мая 1942 года к нам перешел Юзеф Майер. Над ним нависла угроза ареста. Но даже не это заставило поторопиться нашего подпольного венгерского друга коммуниста. Он пришел к нам, чтобы предотвратить новое чудовищное злодеяние фашистов. Майеру стало известно, что гитлеровцы собрали трофейные снаряды советского производства, привезли в Германию и начинили отравляющими веществами. Сейчас эти снаряды привезли сюда, чтобы венгры, дислоцирующиеся в Середино-Будском районе, обстреляли ими лесной массив, в котором находятся партизаны. В случае если возникнет конфликт по поводу применения запретного оружия, ставка Гитлера сошлется на то, что это сделали не немцы, а венгры, и применили они трофейное, взятое у русских оружие, даже не подозревая, что снаряды начинены газом.

Мне сразу понравился этот красивый, сильный и мужественный человек. Слушаю его голос, ровную речь с заметным акцентом. Но то, что он говорит, все больше тревожит меня. Нервно шагаю по комнате.

— Где сейчас эти снаряды?

— В Ямполе. Склад сильно охраняется.

— Вы говорили еще кому-нибудь об этом?

— Только вашему комиссару Богатырю. Он меня встретил и привел сюда.

— Хорошо, — немного успокаиваюсь я. — Об этом пока никто не должен знать.

— Понимаю, — соглашается Юзеф.

И в этот момент является посыльный и докладывает, что меня приглашает комиссар.

Выхожу на поляну и вижу, Богатырь собрал партизан. Целый митинг.

— Что он, с ума сошел? — Бегу со всех ног, чтобы помешать ему раньше времени рассказать о страшных снарядах.

Рядом с Богатырем стоит улыбающийся Саша Хабло, наш старший радист, протягивает комиссару бланк радиограммы. Богатырь поднимает руку, призывая к вниманию:

— Митинг объявляю открытым.

Только этого еще не доставало! Хватаю комиссара за плечо, но он только озорно кольнул меня взглядом.

— Товарищи!

И он рассказывает партизанам, что Президиум Верховного Совета СССР 19 мая 1942 года присвоил товарищам Ковпаку, Федорову, Копенкину и Сабурову звание Героя Советского Союза. Зачитывает правительственную радиограмму в мой адрес:

— «Горячо поздравляем всех партизан и партизанок вашего соединения с высокой наградой, а вас — с присвоением звания Героя Советского Союза. Партия и правительство высоко оценили ваши заслуги перед Родиной. Желаем вам, партизанам и партизанкам вашего соединения наибольших успехов в развитии партизанской борьбы».

Свое состояние я мог бы сравнить разве только с таким явлением: вот навис над тобой грозовыми тучами затянутый небосвод, и вдруг прорезал его яркий, слепящий до слез луч солнца. И это произошло в то время, когда ненастье могло разразиться химическим нападением, от которого у нас, партизан, не было никаких средств защиты…

Читатель поймет мои чувства. Это была моя первая в жизни правительственная награда. Первая и такая высокая!..

Радовало прежде всего то, что мы не забыты, что за нами, за нашими делами следят в Москве.

Что ответить моей партии, моему правительству, моему народу, всем партизанам, собравшимся тут, на этой полянке?..

— Это не моя, это ваша награда, товарищи. Так поклянемся же, что с честью оправдаем ее…

В Москву отправлено наше очередное донесение о результатах диверсионной деятельности за май и первую половину июня.

На выбор несколько строк.

21 мая 15 диверсантов под командованием Смирнова в результате засады на дороге Суземка — Горожанка уничтожили 40 оккупантов и сожгли повозки с горючим.

25 мая на шоссе Севск — Середина-Буда взрывом мины уничтожено две походные кухни и четыре солдата.

28 мая группа подрывников под командованием Блохина из отряда имени 24-й годовщины РККА, заминировав участок на железной дороге Комаричи — Льгов, пустила под откос эшелон противника. Уничтожено 600 гитлеровцев.

9 июня на шоссе Чернацкое — Жихов миной уничтожено 2 повозки, 4 лошади, 8 фашистов.

20 июня на шоссе Гремяч — Камень миной уничтожено 2 повозки, 4 лошади, 6 гитлеровцев…

А всего нашими отрядами — имени 24-й годовщины РККА, имени Ленина, Донецким и Харьковским — пущено под откос 32 воинских эшелона противника, разбито 28 паровозов, 558 вагонов, 149 платформ и 9 цистерн с горючим.

Цифры, цифры, цифры… А за ними нелегкий партизанский труд, изобретательность, безудержная смелость и рассыпанные по родной земле почти неприметные холмики партизанских могил…

Когда стало известно о замысле гитлеровцев применить химическое оружие, мы окончательно поняли, почему они без серьезного боя оставляют Брянский лес. Именно сюда они собираются согнать всех партизан и уничтожить одним ударом.

Из Хинельских лесов прибыл отряд, возглавляемый Ивановым и Куманьком. Отряд успел нанести удар по Марчиховой Буде, но потом враг стал теснить партизан и отжал их именно сюда, к Брянскому лесу. Начальник штаба отряда Боровика Ушаков, вернувшийся из-под Новозыбкова, куда его группа ходила на диверсии, доложил, что оккупанты ведут наступление на отряды Черниговской области, которые возглавляет прославленный командир, секретарь подпольного обкома партии Алексей Федорович Федоров. Гитлеровцы и их теснят к Брянщине, хотя в Хлуплянских лесах партизаны нанесли врагу значительный урон. Дошли до нас сведения, что и под Путивлем Сидор Артемьевич Ковпак ведет тяжелые бои, его тоже отжимают в нашу сторону.

Нет, в лес мы теперь не пойдем.

Ранним утром Бородачев, Рева и я стоим на высотке. Думаем, как безопаснее расположить наши отряды, как лучше организовать их оборону.

Илья Иванович вычерчивает на карте будущие рубежи, а я и Павел в бинокли изучаем окрестности.

На западе за селом Ново-Васильевское до самой Десны простирается болотистая топь, поросшая где камышом, где низкорослым кустарником, а местами и ольховником. Она огибает село с юга, раскинувшись по обоим берегам тихой неторопливой Зноби. А вдали на левом берегу Десны растянулся узкой полосой сосновый лес. Между этими двумя урочищами пролегла до самых полей гнилая лощина. — Это болото непроходимое, — замечает Бородачев, показывая мне на карту. — И лес, который вы видите у Десны, недоступный и никчемный ни для нас, ни для противника.

— А мне он нравится. И даже очень… А что, если проложить гать через эти болота?

— Гать? — удивленно переспрашивает Бородачев. — Да что вы, ведь тут… Погодите, сейчас я вам скажу. — Он сверяется с масштабом карты. — Восемь километров.

— Пусть даже двадцать, — говорю я.

— Но что дает эта гать? Ну разорвете дня на три блокаду, ну протянете по этой гати две-три коровенки, а за их хвостами увяжется целый полк эсэсовцев. Вы сами заметили, что эти болота непроходимы. Так разве нет смысла именно ими прикрыться нам?

И вот уже на карте на синюю штриховку ложится от одного крохотного островка до другого четкая красная линия. Чуть прищурив глаза, Бородачев задумчиво смотрит на нее.

— Может быть… Может быть… Если сумеем удержать в секрете, будет хороший выход для диверсионных групп…

Спрашиваю Павла Реву, сколько понадобится людей, чтобы за двое суток построить такую гать. Павел вместе с Бородачевым принимаются за расчеты. Чтобы не мешать им, отхожу в сторонку и останавливаюсь над самым обрывом. Внизу огоньки костров: партизанки варят пищу. Осторожно спускаюсь. Лиза Попова трет кулаками глаза, покрасневшие от дыма. Говорит командиру роты Смирнову:

— Со вчерашнего дня вожусь с этим обедом, товарищ командир. Лошадка уж очень староватая досталась, намучилась. Не знаю, как кушать-то будем. Честное слово, без соли, ну, просто не идет, да и только…

— В пустой желудок кавалерия и без соли на полном карьере влетит, — оптимистически замечает Смирнов.

— Если бы кавалерия, — парирует Лиза. — А то теперь и обозные клячи пошли. На них вместо ложки надо хворостину брать, иначе в рот не загонишь.

Я едва не расхохотался и поспешил отойти подальше от греха: я и сам с неимоверным трудом ем жесткие, совершенно безвкусные, с противным запахом пота куски конины. К тому же я еще не пришел в себя от вчерашнего угощения, которым меня потчевали артиллеристы. У них там боец Никита Самошкин из шкуры и конских ног сварил холодец. Отказываться было неудобно, отведал я этот деликатес, и до сих пор такое ощущение, будто выхлебал всю жижу из болота.

Возвращаюсь к Реве и Бородачеву, и мы вместе направляемся в Ново-Васильевск.

В центре села, в старом здании школы, разместился госпиталь. Здесь нас встретил наш постоянно бодрствующий доктор Александр Николаевич Федоров.

Этого высокого немногословного человека глубоко уважают все партизаны. Превосходный врач, он берется за самые сложные операции, хотя их чаще всего приходится делать под открытым небом — на болоте, на телеге, в лесу, и все же, как правило, они заканчиваются благополучно. Скажу сразу же, что наш замечательный доктор к концу партизанской деятельности с полным правом мог гордиться результатами своей и своих помощников работы. До тысячи раненых и больных партизан, не считая жителей тех районов, по которым мы проходили, побывали в нашем госпитале. Большинство раненых благодаря мастерству доктора Федорова смогли возвратиться в строй. Днем и ночью наш партизанский доктор и его помощники несли свою вахту, вкладывая в спасение людей все свое умение и душевную чуткость. Об этом и сегодня вспоминают с благодарностью их многочисленные пациенты…

Неподалеку от места, где разместился наш госпиталь, посреди большой площади высится здание новой школы, построенное незадолго до войны. Теперь здесь наши партизаны обучаются на курсах диверсантов. Руководят их учебой опытные подрывники Шитов и Ковалев из отряда Таратуто.

Из кузницы, что находится напротив школы, доносился неумолчный перестук молотков. Там сейчас сбивают сотни легких фанерных ящичков. Их свезут в Скрыпницкие болота. Партизаны отряда Погорелова пустили-таки «завод» по выплавке тола из снарядов. Начинят ящички столь желанной для нас взрывчаткой, и у нас будет в достатке легких и удобных мин. Подрывникам не придется уже десятки километров таскать на себе тяжелые снаряды. Деревня заполнена партизанами из отряда Ревы. Но к ним еще прибавилась рота Ветрова из отряда Таратуто. На площади маршируют парни: ветровцы обучают пополнение из крестьян, пожелавших стать партизанами.

У сельсовета, где теперь штаб отряда Ревы, меня остановил Казимир Плохой. Сообщил, что арестовал двух фашистских шпионов.

Это Юзеф Майер предупредил нас, что к нам проникли провокаторы. Благодаря им немцы узнавали о наших планах, о путях нашего продвижения.

В Ново-Васильевске появилась неизвестная женщина. Назвала себя учительницей из Гавриловой Слободы. Плохому и его помощникам гостья показалась подозрительной. Допросили ее. Сначала отпиралась, а потом призналась, что она послана комендантом Новгород-Северска Пальмой встретиться с одним нашим партизаном. Немедленно схватили и его. Выдавал себя за советского офицера, попавшего в окружение. А оказался матерым шпионом. Он-то и снабжал гитлеровцев информацией о передвижении наших отрядов. Мы уже и раньше сталкивались с происками фашистской агентуры. Посылались к нам лазутчики с целью получения разведданных о наших силах. Подкупленная фашистами повариха пыталась отравить партизанских командиров…

Нужна была высочайшая бдительность. Ведь люди к нам шли со всех сторон. И мы не могли отказать им. Но с вновь прибывшими велась неутомимая работа. И надо сказать спасибо работникам штабов и товарищам нашей оперативной части, настоящим чекистам, таким, как Константин Петрушенко, Иван Борисов, Виктор Храпко, Казимир Плохой. Их зоркий глаз и безошибочное чутье помогали своевременно разоблачать вражеских агентов.

В Ново-Васильевске собрались Богатырь, Куманек, Иванов, Гнибеда и комиссар его отряда Красняк, Иван Федоров, Таратуто, секретари подпольных райкомов партии Горинов и Сень.

Решаем часть сил объединения оставить здесь в обороне, а другая часть двинется в район Ямполя с неотложной задачей — любой ценой овладеть складом химических снарядов. Атака Ямполя возлагается на отряд Ревы и на местный Ямпольский отряд под командованием Гнибеды. Рева получает еще роту Кузьмина из Середино-будского отряда Ивана Федорова и роту Ветрова из отряда Таратуто. Общее командование я беру на себя.

Ночь выдалась лунная, звездная. Колонна движется по узкому зыбкому мосту восьмикилометровой гати проложенной через болота до самой Десны. Гать построили быстро — за три дня, но получилась она надежной, держит хорошо. Все идет нормально. Не стучат колеса, не скрипят повозки, почти ничто не нарушает безмолвную тишину. Выезжаем на твердую сушу, минуем лес на берегу Десны. Совсем недалеко вражеские гарнизоны. Но пока никто нас не тревожит. Но вот колонна выползла на клеверное поле, освещенное лунным светом, и на душе стало неспокойно.

Рева отрывается от нас и скачет вперед, к головному отряду. Вскоре от колонны отделяется боковое охранение. Богатырь спешит к Кочеткову, который в этом походе возглавляет ударный отряд. Я разыскиваю командира артиллерии Новикова, предупреждаю его быть начеку.

Подозвав Сашу Ларионова и Степана Лесина, отъезжаю в сторону, чтобы лучше слышать посторонние шумы. Переваливаем через большак, ведущий к Новгород-Северску. И снова лес. Все-таки нет ничего надежнее нашего старого зеленого друга!

Рассвет застает нас в густых зарослях. Будучи уверенным в том, что по крайней мере до полудня противник нас тут не найдет, объявляю большой привал. Партизаны укладываются на земле, не успевшей остыть за ночь. Но многие не могут уснуть: сказываются и голод, и усталость, и большое нервное напряжение.

Подхожу то к одному, то к другому:

— Почему не спите?

Ответ почти одинаковый:

— Сон, не берет…

Некоторые даже предлагают свои услуги, чтобы подменить часовых на заставах. И мне не уснуть. Говорят, что шелест травы и листьев успокаивает. А меня и это будоражит…

Наконец и меня сморил сон, и я проспал почти до заката. Очнувшись, посылаю разведку в Красичку. Там оказался отряд полиции. Один из наших разведчиков попался на глаза полицаям. Те открыли стрельбу. Наши не ответили. Винтовочная трескотня длилась минут пятнадцать, и снова стало тихо.

В двадцать один час мы всей колонной двинулись на Красичку. Полицейских уже не оказалось. Мы нашли старосту. Он был невменяем от страха. Да ему и было от чего трястись: большущий кирпичный дом, построенный в эту страшную пору, свидетельствовал о том, что оккупанты весьма благоволят к его хозяину.

В деревне был молочный сливной пункт, и тут уж партизаны отвели душу: давно они так не лакомились молоком, сыром, маслом. Жители наперебой угощали хлебом-солью. Но долго пользоваться их гостеприимством мы не могли. Разведка донесла, что приближается колонна противника силой до батальона. Приказываю Петракову выдвинуть взвод на луг и замаскироваться там.

Командир немецкого батальона пытался ввести нас в заблуждение. Несколько его солдат, вооруженных двумя пулеметами, перемещаясь по лесу, дразнили нас, отвлекая наше внимание. Темнело. Я уже подумывал, что сегодня гитлеровцы так и не соберутся напасть, и хотел уже повести нашу колонну из деревни. Но тут на лугу вдруг вспыхнула яростная перестрелка.

Нужно заметить, что неистребимая любовь Петракова к автоматическому оружию привела к тому, что в его взводе на сорок бойцов было двадцать пулеметов и только три винтовки, и то снайперские. Поэтому в огневой мощи с петраковским взводом даже немцам было трудно тягаться, тем более что он подпустил противника на каких-нибудь сорок-пятьдесят метров и только тогда подал команду.

Бой продолжался недолго. Уцелевшие гитлеровцы спаслись бегством. Когда я примчался на луг, стрельба уже прекратилась, а партизаны в основном занимались сбором трофеев: пулеметов, автоматов и патронов.

На следующее утро мы добрались до Антоновки — первого села Ямпольского района. Это была родина Красняка — комиссара отряда Гнибеды, и мы вместе с ним радовались тому, что вошли в село без боя.

Усталые люди быстро заснули. А утром партизаны привели в штаб двух гитлеровских солдат. И мы еще раз убедились, насколько беспечны мы иногда бываем. Выяснилось, что группа эсэсовцев пробралась ночью на бывший колхозный ток и решила заночевать там. О нашем присутствии они и не подозревали. А утром, к ужасу своему, увидели, что в селе полно партизан. Не думая долго, немцы ретировались, но в спешке забыли радиостанцию. Послали за ней двух солдат. Они-то и попали в наши руки вместе с рацией.

Нас вполне устраивало, что навстречу нам противник выслал такую маленькую труппу своих солдат, которая, не приняв боя, добровольно убралась из деревни. Можно не сомневаться, что теперь беглецы доложат своему командованию: в Антоновке партизан видимо-невидимо. Это для нас очень важно. Нам хотелось выудить из Ямполя как можно больше фашистских войск, заманить их на открытое место. Более того, мы решили повести демонстративные атаки на соседнее село Шостку и станцию Хутор Михайловский. Пусть и туда фашисты бросят часть сил.

В Антоновке мы почувствовали себя так, словно здесь еще и не было оккупации. Даже непредвиденная встряска, связанная с появлением немцев на колхозном току, уже воспринималась как забавный случай.

Население деревни душевно встретило партизан, и, конечно, особенно тех, кто воевал в местном Ямпольском отряде под командованием Гнибеды. Это можно было понять, так как в отряде было много партизан из самой Антоновки. Они долго не виделись со своими родственниками, и теперь мы были свидетелями волнующих встреч сыновей с родителями, жен с мужьями, детей с отцами…

Все партизаны не могли вместиться в Антоновке, но счастливые хозяева никого не обошли своим вниманием. Праздник перекатывался от одного дома к другому, словно уже отмечалась окончательная наша победа над врагом. Чем-то вся картина этой теплой встречи с населением напоминала нам Красную Слободу, но Антоновка все же была побогаче Слободы. Здесь людям удалось кое-что сохранить из продуктов, припрятать скот. И теперь все это добро было отдано нашим хлопцам. Казалось, не останови этих гостеприимных людей, так они зарежут последнего теленка и последнюю курицу. Завесь год войны мы впервые, что называется, пировали — такой изобильный стол накрыли нам антоновчане.

С трудом оторвавшись от стола и объятий моих замечательных хозяев, я отправился на возвышенность перед клеверным полем и припал к стереотрубе. Но и здесь меня не оставили в покое. Хлебосольные крестьянки притащили половину поросенка, сметану, домашнюю колбасу и много другой снеди.

Но как ни приятна и радостна была встреча, нас уже подстегивала волна новых забот.

Усиленные группы разведки взяли путь на хутор Михайловский и Шостку, где, по нашим данным, гарнизоны врага были малочисленны. Под руководством Бородачева вокруг Антоновки строились укрепления.

Комиссар Ямпольского отряда Красняк познакомил меня с молодой статной девушкой:

— Вот это и есть Надя Марчевская.

О ней я слыхал от него и раньше. Эта девушка была одной из первых разведчиц Ямпольского отряда, очень хорошо работала, и партизаны ее ценили. Но вот Марчевскую арестовало гестапо. Даже мы помогали Красняку собирать среди партизан разные ценности. Все это добро было передано следователю. Взятка сыграла свою роль, и Надя Марчевская оказалась на свободе.

Девушка показалась мне спокойной, рассудительной. О своих недавних переживаниях в гестапо не обмолвилась и словом. Меня она попросила скорее дать ей новое задание. Девушка заявила, что может пойти в Ямполь и разведать там обстановку. И еще высказала одну просьбу: чтобы после возвращения ее оставили в отряде.

Надя рассказала, что, когда, она в последний раз покидала Ямполь, там было пять бронемашин. На ее глазах они направились в сторону хутора Михайловского.

— Посылайте Марчевскую в Ямполь, — говорю Красняку. — Прикрепите к ней толковых связных.

Красняк начал перечислять фамилии подходящих для этого людей, но я остановил его:

— Вы лучше меня знаете своих людей. Действуйте. Сейчас нельзя терять ни минуты.

Не успели Красняк с Надей отойти, ко мне приблизился худощавый человек в кепке, лицо которого давно скучало по бритве. В руках он держал винтовку, которую, представляясь мне, с легким стуком приставил к ноге.

— Секретарь Шосткинского горкома партии Трало.

Я от радости чуть не ошалел. Вот удача! Долго не отпускал его руку. Но тут из-за плеча Трало показалось улыбающееся, удивительно знакомое лицо. Пытаюсь вспомнить, где я видел этого человека.

— Председатель Шосткинского городского Совета депутатов трудящихся Федор Сергеевич Коротченко, — назвал он себя.

И только после этого я понял, почему мне показалось, что я его уже знал когда-то. Это родной брат второго секретаря ЦК партии Украины Демьяна Сергеевича Коротченко. Работая до войны на Украине, я издали неоднократно видел Демьяна Сергеевича, часто встречал его портреты в газетах. Внешне братья были очень похожи друг на друга, и это довольно сильное сходство не могло не броситься мне в глаза.

После Федора Сергеевича Коротченко я познакомился с высоким красивым человеком, который оказался инженером по специальности, а по должности — одним из секретарей Шосткинского горкома партии. Это был Артюхов.

Руководители Шосткинского партийного подполья очень вовремя пришли к нам на помощь. Я прошу Артюхова вместе с ротой Кочеткова пойти к Шостке, по- мочь имитировать наше наступление на город. Когда об этом услышал Трало, он рассказал, что до жителей Шостки уже дошли наши листовки, в которых мы преду преждаем, что в этом селе предстоят жестокие бои. Поскольку у немцев там большие склады взрывчатых веществ, жителям надо уйти. Эвакуация уже началась. Нет сомнения, заключил Трало, что эти листовки лежат уже и на столе немецких начальников. Тогда я обращаюсь к Трало с просьбой возглавить группу разведки, которая тоже будет дразнить шосткинский гарнизон.

- Лучше вас, пожалуй, никто не знает эти места.

Тот с радостью соглашается.

— А я чем могу быть вам полезен? — спрашивает Коротченко.

Ему я говорю, что в Хильчанском и Середино-Будском районах царит голод. Надо бы заняться заготовкой продуктов, чтобы спасти людей, а главное, детишек. Федор Сергеевич горячо взялся за дело. С того дня он стал моим заместителем по снабжению. Честный, заботливый, рачительный хозяин, Федор Коротченко сумел так все организовать, что мы до конца своего пребывания во вражеском тылу больше никогда не испытывали голода.

Поступило донесение, что немецкие бронемашины двигаются на Шостку. Вышедшая из Антоновки рота Кочеткова попала под их обстрел. Туда сразу же были брошены противотанковые пушки под командованием Картузова. С первыми же выстрелами, без всякой дополнительной команды население ушло в укрытия, а партизаны заняли свои позиции. Недавно шумно ликовавшая деревня сразу притихла, насторожилась, опустела. Жизнь еще раз подтвердила, что фашистская оккупация не даст людям даже временной передышки: на пороге гостеприимной Антоновки снова стояла война.

Быстро возвращаю роту Кочеткова: уж очень демонстративно маневрируют эти бронемашины. А поблизости не видать ни одного подразделения пехоты.

Кочетков со своими людьми занимает свои прежние позиции перед клеверным полем.

Я все смотрю в стереотрубу. Ага, наконец-то! Из соседнего хутора Коминтерн показались цепи гитлеровцев. Они тотчас нырнули в клевер, словно растворились в нем.

План немцев примитивен. Они рассчитывают, что наше внимание всецело будет поглощено этими снующими взад-вперед бронемашинами, а тем временем пехота скрытно подползет вплотную к Антоновке и нанесет неожиданный, а потому и неотразимый удар.

Нет, так не выйдет у вас, господа! Мы срочно перебрасываем на правый фланг роты Смирнова и Ветрова. Они будут находиться в засаде до той поры, пока не вступит в бой рота Кочеткова. А тогда Смирнов и Ветров нанесут фланговый удар и отрежут гитлеровцам выход к лесу.

При минометно-артиллерийской группе находится наш комиссар Захар Богатырь. Он же принял на себя руководство двадцатью пятью расчетами станковых пулеметов.

Операция началась как по нотам. Каждый боец знал и четко исполнял свою партию, как оркестрант в хорошо слаженном оркестре.

Гитлеровцы подползли к самым огородам, примыкающим к Антоновке, и вскочили на ноги, чтобы одним рывком ринуться в село. Но тут же были брошены на землю огнем станковых пулеметов. Включилась в дело и наша артиллерийско-минометная группа, пристрелявшая местность на пути возможного отхода противника. Вскоре Рева поднял роты Кочеткова и Чижова на проческу всего клеверного поля. Партизаны при этом использовали немецкий прием: прижав приклады автоматов и ручных пулеметов к животу, они поливали поле огнем, как из брандспойтов.

Да, операция начиналась как по нотам. Но вскоре я просто схватился за голову. Это уже был не бой, а кошмарное побоище. Все перемешалось. Стоял невообразимый грохот, и уже нельзя было понять, кто кого бьет. Я оцепенел от ужаса, представив, какие мы понесем потери. В довершение всего я увидел почти в центре поля Реву и Богатыря, а вокруг них буквально бушевало море огня. Я кричал, звал их, кого-то немилосердно ругал, хотя и понимал, что меня все равно никто не услышит. Досталось Новикову, на которого я навалился, обвиняя в том, что его артиллерия вот-вот накроет своих. Невозмутимая уверенность Новикова в правильности расчетов пушкарей только еще более взвинтила меня. Я проклинал себя за легкомыслие, за то, что плохо продумал организацию боя, за то, что вынужден теперь торчать тут без всякой возможности что-либо существенно изменить. Я даже успел позавидовать Реве, Богатырю и другим командирам: им там легче — они в гуще боя и сами действуют. Я же здесь, как зверь в клетке. Все брошено в бой, отсюда нельзя понять, на чьей стороне перевес, нельзя узнать, кто жив, а кого мы уже потеряли. В эти мгновения я был на краю самого откровенного отчаяния, и мне стоило неимоверных усилий удержать себя от того, чтобы самому не броситься в бушующее огненное пекло и разделить с товарищами их участь…

Бой длился около часа, но мне этот час показался вечностью. Но вот затихла стрельба, и я увидел идущих ко мне Богатыря, Реву, Кочеткова… Я смотрел на них и глазам своим не верил. Живы и невредимы. Честное слово, мне даже хотелось пощупать руками, до того не верилось, что я их вижу снова. Собрались все командиры. Сразу спрашиваю о потерях. Спрашиваю одного, другого. Ответ один: убитых нет, раненых тоже. Я уже не спрашиваю, а гневно допытываюсь: сколько людей потеряли? И снова не верю ушам: потерь нет! И когда до меня наконец дошел весь смысл этих докладов, я отвел глаза, чтобы никто не видел, как они повлажнели. Кто испытал такие минуты, поймет и не осудит меня.

Партизаны не спешили возвращаться в село. Наоборот, из села высыпало все население. Женщины, старики и даже дети помогали нашим хлопцам собирать трофейное оружие, а клеверное поле в этом смысле дало на сей раз хорошие всходы.

Уже сгустились сумерки, а потом и ночь наступила, а с поля все шли люди, несли оружие и боеприпасы.

И снова ликовала Антоновка…

Немецкие коменданты Ямполя, хутора Михайловского и Шостки посылали к нам все новых и новых лазутчиков. Но наша оперативная часть оказалась на высоте, и шпионы поступали к нам уже превращенными в «языки». Это дало нам возможность получить дополнительные данные о том, что делается во вражеских гарнизонах.

Разумнее всех в этой ситуации поступил старший полицейский из Ямполя Морозов. Он тоже был послан к нам с целью разведки, но на партизанской заставе сразу заявил, кто он есть, на допросе с готовностью назвал назначенные немцами на сегодняшнюю ночь пароль и пропуск и заверил, что в городе осталось совсем мало гитлеровцев.

Когда Рева привел ко мне этого полицейского, почти одновременно прибыл и связной от Нади Марчевской: она сообщала, что в Ямполе остался один немецкий взвод, остальные войска ушли на хутор Михайловский и Шостку. От нее мы узнали также, что из наступавших на Антоновку гитлеровцев в Ямполь вернулось всего восемнадцать солдат и офицеров. Среди оккупантов царит полная растерянность.

Стало все ясно. Спрашиваю полицейского Морозова, сможет ли он провести нас в город.

Ответ последовал незамедлительно:

— Выполню любое ваше задание.

Что ж, взялся за ум парень. И это спасло ему жизнь. А в скором времени он стал неплохим партизаном.

В два часа ночи наши партизаны с нескольких направлений вошли в Ямполь. Противник оказал сопротивление только в центре города. Схватка была отчаянная, но скоротечная. Немецкий комендант полковник выбежал без кителя и фуражки, не дождавшись машины, вскочил на мотоцикл и скрылся.

Брошенные своим начальством эсэсовцы и полицаи тоже поспешили убраться из города.

Когда я в три часа ночи проезжал по освобожденному Ямполю, мне повстречалась довольно живописная пара: наша разведчица Мария Кенина под дулом своего пистолета конвоировала здоровенного немца.

Во время наступления Мария шла с первой ротой. На ее глазах ранило бойца Володю Бушева. Командир роты Кочетков приказал Марии перевязать и доставить раненого в санчасть. Выполнив это, Кенина бросилась догонять роту. Запыхавшаяся, вспотевшая, она заглянула в первый попавшийся дом, чтобы глотнуть воды. Толстуха-хозяйка, увидев решительную девушку, начала умолять ее:

— Только не трогайте его… Это же мой родной брат…

— Где он? — Кенина распахнула дверь комнаты. Там стоял дородный, хорошо одетый мужчина. Партизанка выхватила браунинг:

— Руки вверх!

Так и привела его в опергруппу. Задержанный оказался крупной птицей помощником коменданта города.

Срочно организуем оборону города. Партизаны рыщут по улицам и дворам, ищут склад с химическими снарядами, ради которых мы, собственно, и пришли в Ямполь. Нашел его командир артиллерии Новиков. Выволок на улицу ящик, раскрыл его. Мы увидели снаряды с яркой зеленой продольной полосой. Торжествующий Новиков сотрясает в воздухе целой кипой каких-то документов и, перебирая их, называет номера заводов, литеры газа. Снаряды разных калибров, к каждому калибру своя документация.

Но что делать с этим жутким складом? Взорвать? Население погибнет. Придется его вывезти. А пока к складу ставится усиленная охрана.

Забот всем хватает. Освобождены узники гестапо. Многие из них собираются уйти с нами, и опергруппа вместе с жителями уточняет сведения о каждом. Иначе нельзя: гестаповцы не упускают случая подсовывать в камеры своих агентов.

В городе оказались большие откормочные и заготовительные базы, молочно-товарная и овцеводческая фермы. Больше тысячи голов свиней мы обнаружили только в откормочном пункте. Федор Коротченко и его люди сбились с ног в поисках подвод для этого добра.

Медики напали на склад с медикаментами. Их тоже предстояло погрузить и вывезти.

Богатырь хозяйничает в здании типографии, организует вывозку шрифтов, красок и бумаги, которые так нужны для нашего партизанского типографского хозяйства.

Красняк хозяйничает на радиоузле. Ему вскоре удалось настроиться на московскую волну. Весь город слушает голос столицы нашей Родины.

Неутомимая Мария Кенина обнаружила большие склады с продуктами. По своей инициативе поднимает жителей на поиски подвод. Целый обоз загружают салом, колбасами, маслом и рисом.

Все, кто не заняты на обороне города, таскают ящики, мешки, бочки. Наши тылы разрастаются до неимоверных размеров. Обоз достигает уже пятисот подвод, значит, растянется по меньшей мере на три километра. А громоздкий обоз всегда помеха в бою.

Обратный путь мне видится куда более тяжелым и опасным, чем путь сюда. Противник обязательно будет нас ожидать во всеоружии. Взбешенный прежними неудачами, он постарается за все расквитаться.

Закончился короткий митинг. Жители с грустью прощаются с нами. Наша бесконечная колонна медленно вытягивается из города. Объезжаю ее из конца в конец. Тороплю, подгоняю, требую неусыпной бдительности.

Рассвет скоро, а до спасительного леса еще добрый десяток километров.

Приближаемся к небольшому хутору. Мы уже знаем, что там нас ждет засада. Небольшой отряд полицаев засел в избах. Как только мы покажемся, они откроют огонь, давая знак войскам, поджидающим партизан в соседних селах. Командир роты Смирнов заранее получил задание — со взводом своих партизан тайком проникнуть на хутор и покончить с засадой без единого выстрела.

Скачу в голову колонны.

— Проезжал Смирнов?

Нет, никто его не видел. Возмущенный, останавливаю движение, ищу запропавшего старшего лейтенанта. Найти его в непомерно растянувшейся колонне оказалось не так просто. И вдруг вижу его в повозке. Спит парень! Рядом дремлет женщина. Конечно, понимаю, что устали люди, на отдых времени не было. Но нервы взвинчены, я готов был не знаю что сделать с этим человеком, забывшим свои обязанности.

Бесцеремонно поднимаю обоих. Смирнов испуганно трет глаза.

— Ты что, струсил? — набрасываюсь на него. — Говори правду!

— Никак нет! — вскакивает он. Сна как и не бывало. Взлетает на коня, собирает взвод и скрывается с ним в предрассветных сумерках.

Колонна по-прежнему стоит. Под светлеющим небом все более заметна ее серовато-черная бесконечная лента.

Я уже жалею о том, что отпустил Смирнова. Надо было другого послать… Но вот он неожиданно вынырнул из-за кустов. Тяжело дышит.

— Путь свободен!

Не знаю, кто тогда больше радовался этой удаче: я или Смирнов? Думаю, что ныне здравствующие супруги Татьяна и Иван Смирновы на всю жизнь запомнили тот час. Ваню Смирнова я всегда уважал, с радостью следил за его командирским ростом. И вдруг такое легкомыслие в опаснейший момент, когда решалась судьба сотен людей! Дорого оно могло ему стоить… К счастью, этот случай был первым и последним. За войну мы прошли рядом большой партизанский путь. Было на этом пути много испытаний. Супруги Смирновы выдержали их с честью. После войны нам тоже довелось работать вместе. Чудесные люди! Мои боевые друзья Таня и Ваня Смирновы, как и замечательный партизанский разведчик Саша Ларионов, сейчас живут и работают в Дрогобыче.

…Смирнов и его бойцы отлично справились с делом. Мы благополучно миновали хутор, но рассвет все же застал нас в открытом поле. Впереди справа виднелась Голубовка, слева — Большая Березка. В каждом из этих сел — это нам точно известно — сейчас дислоцируется полк СС. Два фашистских полка поджидают нас. Расстояние между ними всего каких-нибудь полтора километра. Обойти мы их не можем. Что предпринять? Бросать обоз и прорываться с боями? Вряд ли это спасет нас. Мы в открытом поле как на ладони. Скосят всех. И тогда мы решаемся на отчаянный шаг. С пленными полицейскими посылаем комендантам обоих гарнизонов наш ультиматум. В этих письмах предупреждаем: нами захвачены снаряды, начиненные газом на таком-то заводе в Германии. В случае если они откроют огонь по нашей колонне, мы обстреляем Голубовку и Большую Березку этими снарядами.

Новиков демонстративно выкатил две пушки по обе стороны от дороги. Артиллеристы подтащили к ним снаряды в немецких ящиках. Зарядили орудия. Натянули шнуры…

Полицейские ушли. Проходит полчаса, час. Ответа нет.

Видим: на крышах домов в обоих селах кучками стоят эсэсовцы в своих черных мундирах и смотрят на нас в бинокли.

Не отвечают фашисты на наш ультиматум. Но и не стреляют…

Для пробы посылаю вперед первые десять повозок, запряженные волами. Неторопливые животные медленно тянут телеги. Сотни взволнованных глаз следят за ними. Пропустят их немцы или откроют огонь?..

Повозки пересекли дорогу, соединяющую оба села, и двинулись дальше к лесу. Стрельбы нет. Гитлеровцы по-прежнему сидят на крышах. Посылаем еще десятка три повозок. Они тоже благополучно миновали опасный перекресток.

Тогда мы двинули вперед всю колонну. Больше часа двигался наш обоз на виду эсэсовских войск. Никто не помешал нашему переходу. Сняв свои орудия, догнал нас Новиков. И только тогда из обоих гарнизонов грянул ураганный огонь из всех видов оружия: минометов, пулеметов, автоматов. Но мы уже были далеко. Видимо, эсэсовские командиры отстрелялись лишь для отчета. Не очень-то им хотелось подышать газом, изготовленным на их же химических заводах!..

Наш опасный рейд за смертоносными снарядами полностью себя оправдал. Враг не смог воспользоваться этим страшным оружием. Командование оккупационных войск и гестапо много раз пытались засылать к нам диверсантов с единственной целью — взорвать склад с химическими снарядами. Мы надежно его прятали, содержали под неусыпной охраной.

Когда освобождение нашей земли подходило к концу, мы наконец смогли избавиться от этого неприятного груза, утопив снаряды в Пинских болотах. После войны они были найдены и обезврежены.

Глава седьмая. В МОСКВЕ

Рассвет. На берегу тихой Десны догорают партизанские костры. Я сижу на высокой насыпи железной дороги Хутор Михайловский — Унеча, бездействующей уже около года, смотрю на еле заметную струйку дыма, поднимающегося из россыпи темно-красных углей. Вокруг груды тлеющих головешек, на густой сочной траве, тесно прижавшись друг к другу, крепким сном спят партизаны. На прибрежных кустах развешаны портянки. Упругие ветки склонились к земле под тяжестью размокших сапог и ботинок.

В чистом небе уже ни звездочки. Глинистые холмы на противоположном правом берегу переливаются разноцветными полосами, а недалекий лес еще черный — в нем не успели раствориться ночные тени.

На том берегу виднеется деревня Каменка. Гляжу на нее, а мыслью переношусь далеко — к Днепру. Туда отправилась группа разведчиков во главе с радистом Павлом Бурым, которого мы просто зовем Пашей. Он взял с собой свою радиостанцию, и мы ждем его донесений. Мысленно я уже там, на Житомирщине. Мне хорошо известны те места. Шесть лет был председателем колхоза в селе Половецкое, Бердичевского района. Потом военная служба, она тоже проходила на Житомирщине, объездил всю область. Сейчас меня влекут ее леса. Кто охотился на тетеревов и кабанов под Белокоровичами и Словечней, тот знает неповторимую прелесть этих глухих и диких дебрей.

Недавно мы получили радиограмму:

«Продумайте переход со своими отрядами на правый берег Днепра на Житомирщину. О возможностях перехода информируйте ЦК КП(б)У».

Если Бурый сообщит, что переход за Днепр возможен, мы не будем дожидаться новых указаний, а сразу же двинемся отсюда на Житомирщину.

Вокруг тишина. Наш новый партизанский край оккупанты пока не тревожат. И природа просыпается медленно, не спеша. Влажный воздух напоен ароматом цветов. Издалека донеслось деловое «ку-ку, ку-ку». Потом постепенно ширится разноголосица птичьих писков. В нее врывается громкая соловьиная трель. Она как бы подает сигнал, из болотной низины хором откликаются лягушки. Все оживает. Над лугом стрекотание, свист, шиканье. Живое радуется восходящему солнцу. Хочется без конца вслушиваться в эти мирные звуки и не думать о войне…

Справа, выше по Десне, кем-то встревоженные, закружили, застонали чайки. Я сперва не придал этому значения — кто может прийти сюда?..

Мое внимание отвлекает Никита Самошкин. Осторожно, чтобы не разбудить товарищей, он встает, потягивается. Быстро оглядывается по сторонам и идет к реке. Не спеша разделся догола, аккуратно развесил на кустах свое потрепанное обмундирование, поеживаясь, осторожно ступает в воду. Зайдя по грудь в реку, наклоняется и вытягивает продолговатую плетеную корзину — вершу, или ятерь, как ее называют местные рыбаки. Достает рыбу, бросает на берег. Но рыбины не долетают и исчезают в воде. Тогда Самошкин выволакивает два ятеря на сушу и вытряхивает их содержимое на траву, а потом опять идет в воду, чтобы поставить снасти на прежнее место. Но колья никак не втыкаются, парень тихонько бормочет ругательства. Я подхожу к прыгающим в траве рыбам и забираю оставленные рыболовом автомат и ремень с дисками к нему. Погляжу, как запляшет, когда обнаружит пропажу. В это время на лугу появляются на конях комиссар Богатырь и командир отряда Павел Рева. С ними незнакомый офицер. Видно, это они и спугнули чаек, догадываюсь я.

— Александр, танцуй! — издали кричит Павел. «Наверное, наша армия снова пошла в наступление», — проносится мысль.

— Пляши, пляши! — гремит Рева, соскакивая с коня. Захар Богатырь тоже сияет во все лицо. Только незнакомый майор сосредоточенно смотрит на меня и говорит четко, официально:

— Товарищ командир, разрешите вручить вам личный пакет…

Павел тут же добавляет:

— В Москву вызывают! В Кремль! Понимаешь?..

Быстро разрываю пакет. Читаю.

— Правда в Москву… — только и успеваю выговорить. Бурной радостью стучит сердце. Долго не могу ничего сообразить… Предлагаю:

— Пошли к нашим хлопцам.

— А я думаю, — говорит Богатырь, — партизанам об этом объявлять не надо.

— Так точно, — подхватывает майор, — приказано держать в секрете.

Павел добавляет:

— Тебе ехать в Москву, а нам ведь тут оставаться. И ни до чого, щоб про твой отъезд знал сам новгород-северский комендант.

Это верно… Немецкий комендант Пальм все лето строит нам козни. Особенно зол он на нас за Ямполь…

— Когда выедем? — спрашиваю майора.

— Сейчас. До аэродрома семьдесят пять километров, а ночью должны вылететь.

Для раздумья времени не оставалось.

— А шо ты с автоматом стоишь и диски припас, як на карауле? — вдруг спрашивает Рева.

Тут только я заметил, что так и держу автомат Самошкина. Оглядываюсь. Незадачливый рыбак стоит за кустом и тоскливо смотрит на меня. Я подхожу к нему. Полагалось бы, конечно, наказать его или по крайней мере как следует отругать, но не то настроение.

— За чужим погонишься, свое потеряешь… Рыбу хозяевам отдай и быстрее!..

— Есть! — Самошкин с облегчением схватил автомат и ремень. Помчался к реке.

Вчетвером едем в Ново-Васильевск. Завтракаем на скорую руку.

— Ты только не вздумай задерживаться, — говорит Захар.

— Трошки задержаться, пожалуй, не вредно, — улыбается Павел, — но возвращайся обязательно…

Майор торопит. Оседланные кони уже ждут нас. Прощаюсь с друзьями.

— Не беспокойся, все будет як надо, — заверяет меня Рева.

— Над нашим партизанским краем красный флаг будет развеваться по-прежнему, — чуть торжественно говорит Богатырь.

— Только накажи начальнику штаба, — не может удержаться Рева, — чтобы он в горячее время не спорил со мной.

На прощание прошу товарищей не затевать больших операций, держать все силы в кулаке. Павла прошу особо, чтобы он свои действия согласовывал со штабом.

— Та ты шо? За кого ты меня считаешь? — уже обижается Рева.

Крепко обнимаюсь со своими испытанными товарищами и уезжаю с глубокой уверенностью, что завоеванных нами позиций они врагу не сдадут.

На аэродроме первым встречает меня Петр Петрович Вершигора.

— Тебя уже давно ждут.

На крыльце небольшого домика, что стоит у края посадочной площадки, протягивает мне руку Сидор Артемьевич Ковпак.

— Дывись, явився! А мы уж решили без тебя лететь… — Ковпак прячет в усы лукавую усмешку.

В толпе собравшихся вижу Бондаренко — комиссара партизанского соединения Брянских лесов. Когда все направились к самолету, Алексей Дмитриевич берет меня под руку.

— Счастливые вы…

— А ты разве не летишь?

— Нет, — с грустью говорит он. — Летят Ковпак, ты, Емлютин, Гудзенко, Козлов, Покровский, Сенченко, Дука, Кошелев и Ромашин, — перечисляет Алексей Дмитриевич фамилии командиров…

Пилот торопит:

— Товарищи, я опаздываю! Затемно надо перелететь линию фронта.

Освободившись от дружеских объятий, вваливаемся в «Дуглас»… Самолет разбегается, отрывается от земли…

— А что это нам парашютов не дали? — первым заговаривает Гудзенко.

— А если б тебе и дали, — откликается Сидор Артемьевич, — ты прыгнул бы? Вот тебе и не дали, чтобы ты вдруг не сиганул вниз…

Самолет забирается все выше. Внизу мелькают огоньки. Машины противника движутся по дорогам с зажженными фарами. Ночь лунная, светлая…

Сердце переполнено радостью. Москва!.. Даже дух захватывает. Подумать только, глубокий тыл врага — и вдруг Москва, Кремль!..

Настроение у всех праздничное. Шутим, смеемся, говорим громко, стараясь перекричать шум моторов.

Из кабины пилота появляется офицер. Поднимается в башню, возится с пулеметом.

— Подлетаем к линии фронта, товарищи, — спокойно объявляет он словно о чем-то обычном и будничном.

Внизу рвутся снаряды. Мы бросаемся к окнам. Сенченко вынимает походную флягу, наливает стопку «горючего» и выпивает.

— Может, кто хочет заправиться? — предлагает он. — Такое время, я думаю, лучше, переспать. — И он тут же укладывается на скамейку, проложенную вдоль борта самолета.

— А где же фляга? — кричит ему Гудзенко… И только он успел взяться за флягу, протянутую Сенченко, как в самолет с двух сторон впились лучи прожекторов. Немилосердно швырнуло кверху, потом вниз. Первая мысль: работают ли моторы? Работают! Самолет выровнялся и снова начал набирать высоту. Справа, совсем рядом, блеснула вспышка. Нас сунуло в сторону, потом в другую, и началась такая качка, какую и в штормовом море не испытаешь. А из башни спокойный голос:

— Все в порядке, товарищи!

— Что, пролетели? — кричит Гудзенко.

— Первую линию. Еще будет вторая…

В окно хорошо видно, как множество прожекторов шарят по небу. Яркий свет то и дело ударяет в глаза. Снаряды рвутся то справа, то слева, но самолет идет своим курсом.

Вдруг моторы снизили обороты, и стрелка высотомера поползла влево. Из открытой двери кабины доносятся слова пилота:

— Поздравляю, товарищи! Над Большой землей летим!

Присмиревшие было пассажиры снова становятся разговорчивыми, веселыми, как дети, обнимают друг друга… А самолет спускается все ниже. Похоже, идем на посадку. Но моторы снова заревели. Минут тридцать летим над самой землей. Здесь не видно ни огонька, все погружено во мрак. Но вот впереди один за другим зажигаются маяки. Без разворота идем на посадку. Моторы умолкают, когда самолет докатывается до самой кромки леса.

Толпимся у двери. Каждому хочется скорее выйти, почувствовать под ногами земную твердь. Думаем, что приземлились под Москвой. А оказалось, что до нее еще далеко.

— Не волнуйтесь, товарищи, — успокаивает нас член Военного совета Брянского фронта Матвеев, когда нас привезли в штаб. — Сейчас закусите и приляжете отдохнуть. А потом вами займется начальник оперативного отдела полковник Горшков.

О поездке в Москву ничего сказано не было. Спрашиваю:

— Что, в Москву не поедем?

— Ничего не знаю, — суховато отвечает Матвеев. — Прикажут, поедем.

Я поинтересовался, где находится ЦК партии Украины. Хочется действовать: позвонить, поговорить с нужными людьми.

Но Матвеев остужает мой пыл:

— Между прочим, ВЧ здесь нет. Этой связью пользуется только командующий фронтом. Кстати, вы приехали в штаб фронта, при чем тут Украина? Это было сказано таким официальным тоном, что больше ни о чем не хотелось расспрашивать. Когда чуть позже мы сидели в столовой, в нашем кругу снова царило оживление, но ко мне прежнее приподнятое настроение уже не возвращалось.

После короткого отдыха все направились к полковнику Горшкову. Неожиданно речь пошла только о боевых действиях в границах дислокации соединения Емлютина. Тут уж мы совсем растерялись и перестали что-либо понимать: или нас с Ковпаком уже включили в соединение Емлютина, или только думают присоединить…

Брошенные Матвеевым слова: «Вы приехали в штаб фронта, при чем тут Украина?» — не забывались.

Ковпак и я оставили полковника Горшкова и, стараясь отвлечься, прошлись к опушке леса, но очень скоро послышались голоса наших товарищей:

— Скорее идите сюда. Едем в Москву!

Матвеев усаживается в легковую машину. Остальным предоставлена грузовая. Перебрасываясь шутками, втискиваемся в кузов и сразу же трогаемся. Дорога длинная, трясучая и пыльная, но это не смущает нас.

И вот — Москва! Мы въезжаем в нее уже вечером. Город затемнен. Посты беспрерывно останавливают наши машины. После проверки слышим одни и те же слова:

— Можете следовать, товарищи!

Едем и едем по московским улицам. Многоэтажные здания сменяются низенькими деревянными домишками, появились водопроводные колонки на перекрестках. Машина подпрыгивает на крупных булыжниках мостовой.

— Э, да мы выезжаем из Москвы, — замечает Дука, который, как мы знали, до войны здесь жил и учился. Сначала мы не поверили. Но вот поехали лесом, а потом наконец вкатились в ворота какого-то городка.

Нас встречают люди… в белых халатах и нам представляется начальник санатория! Он тут же любезно предлагает пойти в… баню, после чего надеть пижамы и отправиться ужинать…

— Что ты сказал, голубчик? — переспрашивает Ковпак. — В баню? Пижамы? Мы что к тебе на курорт приехали?

Начальник молчит. Лицо у него строгое. Взгляд непреклонный.

— Ты лучше показывай, браток, где жилье нам будет, — наступает Ковпак, — а то мы у тебя вызовем такой зуд, что сам в баню побежишь.

— Без санобработки я вас в корпус не пущу, — решительно заявляет начальник.

— Ну и не надо, — распаляется Сидор Артемьевич. — Хлопцы, разжигай костры!

— Что вы, товарищи, ведь в городе затемнение, — испуганно говорит начальник.

— Мы уже год живем без твоей бани и без корпуса, — сердито разъясняет Ковпак.

— Чтет же это получается? — возмущается Дука. — Везли в Москву, а привезли черт знает куда…

— Вы дайте нам телефон, мы позвоним в Центральный штаб партизанского движения, — не выдерживаю и я.

— Указаний не имею, — возражает начальник. — И сейчас ночь, товарищи, там никого нет.

— Но дежурный там есть?

— Все равно не могу предоставить телефон. Идите в баню… — Голос начальника звучит умоляюще.

Кто-то из наших говорит:

— Товарищи, мало ли какие трудности нам пришлось пережить. Переживем и эти. Пошли в баню!

Первыми разделись Гудзенко и Сенченко, но оказалось, что горячей воды нет. И нас наконец впустили в корпус без санобработки. Разозлившись, мы отказались ужинать и легли спать.

Утром начальник, прошел по всем комнатам, которые мы заняли, и пригласил нас к завтраку. Но мы не спешим в столовую. И все в один голос:

— Свяжите нас с Москвой…

Вскоре после этого появляется офицер:

— Товарищи, о вас доложено Клименту Ефремовичу Ворошилову. Вам приказано позавтракать и ехать в гостиницу «Москва». Вас ждут…

В гостинице нас переодели до неузнаваемости и запретили называть себя партизанами. Как-то даже не по себе сразу стало: привыкли мы к нашей походной боевой форме — строгим кителям и кубанкам с красной лентой на околыше. В тот же день, дождавшись отбоя непродолжительной воздушной тревоги, мы вышли из гостиницы и отправились разыскивать штаб партизанского движения. Столица выглядела хмуро. Дома обрызганы зеленью маскировочных пятен, стекла перекрещены наклеенными бумажными полосами, витрины магазинов пусты, не видно ни одной рекламы. Редко проносятся легковые машины. На улицах людей мало. Все выглядят подтянуто и строго.

Мимо нас марширует колонна красноармейцев в касках. Звенит песня: «Москва моя, ты самая любимая…» Она поднимает во мне новую волну переживаний. Хочется подхватить песню, пойти вместе со строем. Молча стоим, пока колонна не скрывается за углом. Красная площадь.

Древний Кремль суров. Мавзолей прикрыт досками. Площадь пуста… Никто из нас не решается нарушить молчание…

Выходим на набережную у кремлевской стены, сворачиваем налево, блуждаем в лабиринте переулков. Легче найти дорогу в наших лесах!

Спрашиваем прохожих. Никто не знает нужного нам переулка. Подергивают плечами, довольно подозрительно нас осматривают и спешат по своим делам. Обратились к милиционеру. Он взглянул на наши пестро-серые блузы, кепки и скорчил такую гримасу, что я так я ждал: сейчас отведет нас в отделение. Но все же после некоторого раздумья он отпустил нас, так и не сказав, где находится наш злополучный переулок.

Сидор Артемьевич уже сжег все спички, беспрерывно прикуривая гаснущую самокрутку… До штаба добредаем сами, наверное, партизанское чутье помогло. Получаем пропуска.

— Ох, если бы эти люди знали, что вы партизаны, они бы вас на край света довели! — воскликнула девушка, секретарь начальника Центрального штаба партизанского движения, выслушав наш рассказ о том, как мы добирались сюда.

Сидор Артемьевич, расправляя свою бородку, с улыбкой замечает:

— В этой сорочке да под этим картузом скорее за арестанта сочтут, чем за партизана.

До прихода Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко нам предлагают походить по отделам.

Захожу в первую попавшуюся дверь. Начальник отдела торжественным жестом отдернул голубую занавеску, под которой висела на стене оперативная карта.

— Вот здесь действуют смоленские партизаны, а тут ленинградские… — Потом показывает на Курскую область, на Краснодарский край.

— На Украине? — повторяет он заданный мной вопрос. — По Украине у нас полных данных нет. Кроме Ковпака и твоего соединения…

Говорю ему то, что мне доподлинно известно: на Черниговщине действует крупное соединение под командованием секретаря обкома партии Федорова.

— Почему у вас его нет на карте?

— Не успели еще нанести. О нем мы кое-что знаем.

— А партизаны Куманька? В Червонном районе, на Сумщине?

— Видимо, недостаточно себя проявляют.

— То есть как это не проявляют? Партизан на Украине очень много, и фашисты здорово чувствуют, как они себя проявляют.

Начальник отдела пожал плечами.

— Вот смотри, — он опять подводит меня к карте, — мы выбросили в Словечанский район на Житомирщине надежных товарищей. Ну и что? Пока никакого развития. Такое же положение и на Ровенщине…

Я понимаю, что за два месяца своего существования Центральный штаб еще не успел обзавестись точными данными, так как далеко не всегда отряды имели свои радиостанции и о их боевых делах в Москве могли узнать с большим опозданием. Но невольно вспомнились восторженные лица партизан после успешных операций. Как они, словно прикованные к радиоприемнику, слушали сводки Совинформбюро, надеясь услышать о своих действиях. Народ горит желанием бороться, верит в победу, просит оружия… Быстрее надо штабу разобраться во всем. Мы так много надежд на него возлагаем.

— Нелегко, — говорю, — вам будет отсюда руководить партизанским движением… Представителям штаба придется самим побывать в тылу врага, чтобы посмотреть на народ, на дела партизан.

— Вот за этим вас и пригласили, чтобы разобраться… Я думаю, — он снова водит указкой по карте, — в Брянских лесах повторяются Волочаевские дни… Мое мнение: всех вас надо объединить в Брянских лесах под одно командование.

— Значит, посадить всех партизан на оборону?

— Зачем на оборону? Наступать! С Брянским фронтом есть полная договоренность. Будет бесперебойно снабжать боеприпасами.

— К чему же концентрировать все силы в Брянском лесу?

— Отвлечем дивизии три фашистов, не меньше.

— Между прочим, немцы тоже этого как раз и добиваются: согнать всех партизан в Брянский лес и развязать себе руки на коммуникациях.

— Но разгромить три вражеские дивизии — это же здорово! — И он, открыв другую карту, знакомит меня с планом объединения всех партизанских соединений…

Мне становится не по себе. Что, думаю, если это в самом деле произойдет? У меня невольно вырвалось несколько довольно резких фраз. Начальник отдела поморщился.

— Это же только проект. Зачем раньше времени волноваться?

А в отделе снабжения навстречу мне из-за стола поднялся красивый плотный мужчина.

— Гарбуз, — назвался, он и пожал мою руку с нескрываемой сердечной теплотой. Он быстро заговорил: — Мы все просто в восторге от ваших дел! Герои! Ничего не скажешь, герои! Как там у вас в гостинице довольствие? Может, добавить?..

Мой отказ он принял за излишнюю скромность.

— Вы не стесняйтесь!

— Когда я уезжал, — говорю ему, — меня командиры просили сразу же по приезде добиваться самолетов с боеприпасами. Особенно нужна взрывчатка…

Улыбка сошла с лица Гарбуза. Он смущенно сдвинул брови.

— Да. Трудное это дело. — Он уселся в кресле и, постукивая карандашом по стеклу, проговорил: — Надо спасать Ленинград и Сталинград. Сейчас все для фронта…

Но тут послышался шум, и я узнал голос Ковпака. Он кому-то довольно громко что-то внушал. Ну, думаю, и он ведет сражение…

— Слышите, это Сидор Артемьевич уже порядок наводит, — говорю собеседнику.

— Это надо, надо, — скороговоркой соглашается Гарбуз.

— А вы что, прямое отношение имеете к снабжению фронта? — возвращаюсь к интересующему меня вопросу.

— Все мы имеем, — неопределенно говорит Гарбуз. — На заводах люди сутками от станков не отходят. Подростки работают наравне со взрослыми. Я действительно работал по снабжению армии. Даже дела еще там сдать не успел. Так что партизан я молодой, а снабженец старый.

— Ну раз отношение имеете, — обрадовался я, — так используйте права старого снабженца.

— Это бы и можно, но в распоряжении Центрального штаба нет ни одного самолета. Нечем перебросить…

— А мы жжем костры, — говорю ему, — ждем самолетов, но пока иногда прилетают немцы и бомбят нас.

— Трагедия! Но что делать? Нет самолетов!..

Центральный штаб партизанского движения был организован 30 мая 1942 года. Партия признала необходимым учредить эту организацию, чтобы способствовать размаху борьбы во вражеском тылу.

Ко дню нашего прибытия в Москву Центральный штаб партизанского движения, по существу, сам переживал период становления и испытывал много всяких трудностей.

Вошла секретарь:

— Вас просит Пантелеймон Кондратьевич…

Начальник Центрального штаба партизанского движения Пономаренко известный деятель нашей партии. До войны он был секретарем ЦК партии Белоруссии. Будучи работником большого государственного масштаба, товарищ Пономаренко, приступив к работе в штабе, с первых дней отчетливо понял, что без непосредственного общения с командирами партизанских отрядов он не сможет выяснить точную обстановку на оккупированной территории и определить главное направление в работе только что организованного штаба. Вот почему по его инициативе в Центральный Комитет партии было внесено предложение о вызове нас в Москву. Это предложение было поддержано.

Надо сказать, что этот вдумчивый и разносторонне образованный человек за короткий срок сцементировал работу штаба, который много сделал для того, чтобы всячески содействовать и помогать еще большему развитию в тылу врага всенародного партизанского движения.

Пономаренко принял нас очень сердечно, попросил всех к столу и сразу перешел к делу.

— Мы пригласили вас, — сказал он, — чтобы вы подробнее рассказали о героических делах нашего народа, борющегося с оккупантами…

Чувствовалось, что человек озабочен партизанскими проблемами, хочет поглубже в них вникнуть.

После его краткой взволнованной речи каждый из нас доложил о боевых делах партизан, об обстановке в радиусе действий своего объединения или отряда.

Много добрых слов было сказано в адрес коммунистов и комсомольцев. Это они с первых же дней оккупации выступили инициаторами и организаторами отпора ненавистному врагу. Они — самые мужественные, самые бесстрашные наши бойцы, у них учатся, по ним равняются все, кого совесть зовет к оружию, к борьбе. Коммунисты, комсомольцы, партийные организации отрядов рука об руку с местными подпольными советскими и партийными органами ведут повседневную разъяснительную работу среди населения. И движение народных мстителей неудержимо ширится и растет.

В заключение товарищ Пономаренко сказал:

— Мы здесь еще полностью не знаем действительного положения на оккупированной территории. Нас сбивают с толку противоречивые донесения, и нам одним, без вашей помощи, трудно будет сделать работу штаба оперативной и деятельной. Мы потеряли бы много дорогого для нас времени и безусловно не миновали бы серьезных ошибок. Я докладывал о вашем приезде Клименту Ефремовичу. Он очень доволен, что вы благополучно прибыли в Москву, и сообщил об этом товарищу Сталину. Завтра вечером вас примут в Кремле члены Политбюро. Прошу подготовиться… — Он посмотрел на часы: — У!.. Около двух! Как у вас с пропусками?

Мы и не заметили, как наступила ночь. И вышел небольшой конфуз. Оказалось, что в суматохе нам забыли заказать ночные пропуска. Мы стояли у окна, курили, пока Пантелеймон Кондратьевич кому-то сердито за это выговаривал по телефону. Но вот он вернулся к нам.

— Придется вам, товарищи, поспать здесь на диванах. С пропусками ничего не получается. Извините, пожалуйста.

— Ничего, — говорит Сидор Артемьевич, — диван я люблю даже больше, чем кровать, — не скрипит.

Вдруг Пономаренко спрашивает:

— Кто тут курит вишневый лист?..

Наступает пауза. И люди, не терявшиеся в лесных боях, тоже могут смущенно молчать: комната заметно посерела от дыма.

— Да вы не стесняйтесь, — смеется Пономаренко, — я люблю самосад с вишневым листом. А тут по запаху чувствую, у кого-то это добро имеется…

Он тут же берет у Ковпака щепоть табаку, мастерит самокрутку и с наслаждением затягивается.

— Нам еще нужно подготовить материал товарищу Ворошилову. А вы отдыхайте…

Пономаренко уехал. Около часа мы балагурили — спать никому не хотелось… После путешествия по Москве, горячих споров в отделах голод давал себя чувствовать. А в гостинице нас ждал, наверное, сытный ужин… И тут Сидор Артемьевич предложил:

— Знаете, хлопцы, айда в гостиницу. Голодный все равно не заснешь.

Эта мысль всем пришлась по душе. Никому не улыбалось ночевать на холодных дерматиновых диванах, когда в гостинице ждут мягкие, уютные постели, кажущиеся нам сказочными после партизанского лесного житья. Дружно двинулись к выходу. В последний момент кто-то спохватился:

— А как же без пропусков?

— А в немецком тылу ты с пропуском гуляешь? — спокойно спрашивает Ковпак. — Вот что, давайте-ка построимся. Ты, — обращается он к Дуде, — человек представительный… Командуй! Наш небольшой отряд шагает по замершей Москве. Отбиваем шаг, постовые отдают нам честь, а Дука лихо командует:

— Выше ногу! Четче шаг!..

У гостиницы «Москва» на весь Охотный ряд гремит его последняя команда:

— Разойдись!..

31 августа 1942 года. Едем в Кремль. Уже первый час ночи. В большой приемной нас встречает штатский товарищ, просит подождать в соседней комнате. Окна просторного помещения плотно завешаны тяжелыми темными шторами. На маленьких столиках бутылки с фруктовыми и минеральными водами. Тянемся к ним. Пью чудесный лимонад, пытаюсь хоть как-то унять гулко бьющееся сердце. Гудзенко, чтобы прервать напряженное молчание, пробует доказать полезность ессентуков, но ученая дискуссия не находит участников.

Мы перед ответственной минутой. В это суровое время надо доложить партии, правительству, главному командованию самое важное. Именно сейчас, здесь ты или поможешь руководству лучше организовать дело, или в парадном многословии упустишь главное, а время этих людей очень дорого для страны, для фронта, который сейчас уже у самой Волги…

Открывается дверь. Входит Пономаренко:

— Прошу, товарищи… Не волнуйтесь… Спокойнее… И смелее…

Хорошо ему говорить «спокойнее», он здесь, наверно, бывает каждый день…

Заходить в двери большого кабинета никто из нас не спешит.

Ковпак посмотрел на нас и первым шагнул вперед. Через его плечо вижу Ворошилова, секретаря Орловского обкома партии, члена Военного совета Брянского фронта Матвеева.

«Сталина нет», — подумал я и тотчас увидел его справа у стены. Сидор Артемьевич вытянул руки по швам:

— Товарищ Верховный Главнокомандующий…

Сталин прерывает его, протягивает руку:

— Знаем, знаем… Вольно, товарищи!

Сталин не такой, каким мы привыкли видеть его на портретах. Обыденнее, человечнее. Невысокого роста, в кителе полувоенного образца. Старый уже — на голове редкие белые волосы, лицо в глубоких морщинах. Опустившиеся плечи подчеркивают усталость.

Ворошилов приглашает всех за длинный стол, стоящий вдоль левой стены напротив затемненных окон. На столе разложены папиросные коробки с разноцветными этикетками, но никто из нас к ним не прикасается. Продолжаем держаться напряженно и сдержанно.

Сталин прошел к переднему концу стола, закурил трубку. Задумчиво посматривает на нас. Ворошилов открывает коробку с папиросами, закуривает. Смеется:

— А вы что? Тоже мне, а еще из леса приехали… Курите, не стесняйтесь.

Сталин что-то сказал. Никто не расслышал его слов. Повторил более громко, и опять мы не разобрали: видимо, сказался акцент. Тогда он подошел к нам совсем близко и громко спросил:

— Немцев много?

Ковпак встал:

— Мы из разных районов. В каждой местности своя обстановка.

— А вы из какого района?

— Северная часть Украины. Сумская область. Немцев в наших краях не так уж много. На охрану коммуникаций, городов, районных центров и отдельных объектов гитлеровцы чаще всего ставят войска своих сателлитов и полицию из местных предателей…

И мы по очереди докладываем обстановку в районах, контролируемых партизанами. Начинается оживленная беседа. Называются города, железнодорожные станции. Сталин ходит вдоль кабинета, с любопытством рассматривает нас.

В кабинет вошел пожилой человек. Хотя он в форме генерал-лейтенанта, видно, что военным он стал совсем недавно.

— Я с почтой, — говорит он.

Сталин махнул рукой, отпуская его, но генерал-лейтенант продолжает стоять.

Раздался телефонный звонок. Сталин идет к телефону и по дороге тихо, но строго бросает генерал-лейтенанту:

— Идите, я вас вызову.

Тот вышел. Сталин снимает трубку.

— Всю продукцию направляйте на Сталинград. Там нужны ваши танки, — спокойно и твердо произносит он. — Об этом прошу передать всем рабочим.

Мы поняли, что разговор шел с каким-то танковым заводом. Сталин положил трубку. И, словно продолжая начатую мысль, сказал нам:

— Мы еще мало уничтожаем танков врага. Надо чтобы партизаны подключились к этому делу, уничтожали фашистские танки еще по пути к фронту. — Он прошелся по кабинету. — А правда ли, что на Украине идет массовое формирование казачьих полков? Геббельсовская пропаганда подняла такой шум по этому поводу.

— Брешет Геббельс. — Ковпак, как всегда, невозмутим. — Действительно, Гитлер хотел иметь такие казачьи полки. Но никто не идет в них. Все, кто способен носить оружие, уходят в леса, несмотря на террор и репрессии. Гитлер провалился с этими формированиями, не помогли и такие матерые националистические вожаки, как Мельник и Бандера. Немцы сами уже молчат о казачьих полках.

Подхватываю слова Ковпака:

— Я прошел более пятисот километров по Украине, когда после сдачи Киева пришлось в сорок первом прорываться из окружения. Сейчас отряды нашего объединения действуют в районах Сумской и Черниговской областей, наши разведчики находятся за Днепром, и мы получаем от них постоянную информацию. Подтверждаю, что ни с какими фактами массового формирования немцами казачьих полков мы никогда не сталкивались.

Правда, в прошлом месяце столкнулись с так называемыми казаками. Во время боя к нам сразу же перебежало более сорока из них. И тут выяснилось, что в этом одном-единственном полку, который удалось укомплектовать гитлеровцам, были люди более десяти национальностей, но всем им под страхом смерти приказано было называть себя украинцами.

Сталин довольно громко сказал:

— Выходит, правильно докладывает ЦК партии Украины. Гитлер через свою агентуру продолжает провоцировать нашу разведку, а наши некоторые товарищи приносят нам эту ложную информацию, а сами, по сути, не разобрались… Надо оказать украинцам всемерную помощь и поддержку. Украина сейчас будет играть очень большую роль.

Больше к этому вопросу никто не возвращался. Сталин много говорил о разведке. В частности, он обратил наше внимание на необходимость чаще посылать разведчиков в большие города, так как, заметил он, крупные военные чиновники и крупные штабы сидят именно там, а не в маленьких населенных пунктах.

Встает М. И. Дука. До войны Михаил Ильич учился в Москве в высшей школе профдвижения, откуда в первые дни войны был командирован ЦК партии в Брянск для подготовки подполья и организации явочных квартир, а также для закладки партизанских баз в Брянских лесах. С августа 1941 года он действует во вражеском тылу.

Уже первые операции, в том числе разгром штаба немецкого корпуса, показали силу партизан. Народ поверил им, поддержал в борьбе, которая с каждым днем принимала все более ожесточенный характер. Вскоре Дука уже командовал большой партизанской бригадой.

Дука ставит два очень серьезных вопроса. Партизаны, выполняющие специальные задания, нуждаются в особом оружии. Пора подумать об обеспечении их бесшумными винтовками и пистолетами. Далее Дука приводит такой случай. На железнодорожном узле Брянск-II нашим подпольщикам удалось вывести из строя более двух десятков паровозов. Совинформбюро не замедлило сообщить об этой победе. Разъяренные фашисты в ответ немедленно схватили и расстреляли двадцать пять заложников. Вряд ли нужно спешить с такого рода сообщениями: они всегда вызывают новые репрессии со стороны оккупантов.

Сталин тут же подходит к телефону и, позвонив Е. М. Ярославскому, пересказывает слова Дуки.

- Давай сейчас не будем хвалиться нашими успехами, — рекомендует он. — Расскажем всю правду после войны.

Один за другим выступают партизанские командиры. Рассказывают о своих людях, их делах, о том, как поднимается на борьбу с врагом местное население. Видимо, Сталин не каждое наше утверждение берет на веру, иногда засыпает уточняющими вопросами. Допытывается:

— Зачем вам столько пулеметов? Что вы делаете с минометами? Зачем вам артиллерия? Нужно ли партизанам иметь такое тяжелое и громоздкое оружие? Зачем вы берете города? Вы же не в состоянии их удержать? Зачем вам иметь свою точно очерченную территорию?..

Вопросы подчас неожиданные для нас. Разговор все время переносится с одной темы на другую. И отвечать бывает не так-то просто.

Возьмем, к примеру, замечание по поводу пулеметов. Мы доказываем, что нам необходимо их как можно больше. В самом деле, каждый взвод СС имеет свыше десяти пулеметов, остальное — автоматы. С винтовкой перед таким плотным огнем не устоишь. Сейчас у нас пулеметов стало почти столько же, сколько в равноценных по численности немецких частях. И жить стало легче. Мы убедились, что враг уклоняется от встречи с партизанскими пулеметами. По крайней мере, не помним ни одного случая, чтобы фашисты бросились на пулемет. Даже когда противник численно превосходит партизан, наши три-четыре пулемета, как правило, останавливают его.

А минометы у нас не только для того, чтобы со значительного расстояния обстреливать гарнизоны противника или его войска на дорогах. Мы научились умело сочетать минометный и артиллерийский огонь с пулеметной огневой сеткой: когда враг залегает от очередей пулеметов, минометы заставляют его подниматься с земли.

Для того же чтобы использовать все виды оружия более эффективно, мы выманиваем врага туда, где нам выгоднее бить его.

Районные центры и города мы берем не для того, чтобы их удерживать. Нас интересует другое. Во-первых, в городах, как это было при операции по взятию Ямполя, всегда имеются большие продовольственные базы. Во-вторых, даже одна только попытка нападения на тот или иной город создает реальную опасность гибели фашистских чиновников, и это не может не вызвать нервозность и панику в стане врага. Не желая умирать от партизанской пули, коменданты, гебитскомиссары и другие начальники оккупационных войск стремятся держать вокруг себя многочисленный гарнизон в ущерб охране железных дорог и мелких населенных пунктов. А это только на руку партизанам.

Нам нужна своя партизанская территория прежде всего потому, что это дает возможность защитить какую-то часть населения от грабежей и убийств. Такие районы становятся убежищем и притягательным местом, куда идут люди со всех сторон. Получается двойная услуга: мы защищаем местных жителей, а они помогают нам, снабжают нас всем, чем богаты, дают нам приют, ухаживают за нашими ранеными. Мы очень несмело заметили, что чаще страдаем от недостатка боеприпасов, а не оружия. Понимаем, что боеприпасы сейчас очень нужны фронту, но если есть возможность, то просим помочь.

Ответ был и неожиданным и выразительным:

— Теперь у нас с боеприпасами вопрос решен, и ими мы обеспечены до конца войны. Мы можем вам дать и артиллерию, и минометы, и боеприпасы.

— Необходимо решить вопрос с самолетами, — подхватил Пономаренко.

— А что с самолетами?

— Снабжение партизан все еще находится в полной зависимости от фронтов, — объяснил Пономаренко.

— Давайте для начала прикрепим к партизанам полк Гризодубовой, — обращаясь к Ворошилову, сказал Сталин и добавил после небольшой паузы: — Передайте ей мое распоряжение.

Вот, думаю, здорово! Проблема, недавно казавшаяся нам неразрешимой, вдруг стала сразу близка к решению.

Между тем Сталин продолжает спрашивать о перспективах дальнейшего развития партизанского движения. Я сказал, что ЦК партии Украины поручил мне разведать возможности перехода на правый берег Днепра. По маршруту, по которому намечен этот переход, уже работает наша разведка, и ее данные свидетельствуют о том, что пройти туда можно. Мы рассчитываем, что наши войска скоро перейдут в контрнаступление, и, если мы займем позиции на правом берегу Днепра, это облегчит им форсирование реки.

— Но до этого, — объясняю я, — нам предстоит провести и другую работу. Партизанское движение не везде еще получило должное развитие, нет оружия, и леса почти полностью контролирует враг. Наш приход на правобережье Днепра поможет народу подняться. С товарищем Ковпаком мы советовались, — закончил я, — он согласен на такой переход.

Сталин подзывает меня к карте и просит, чтобы я показал, как мы намерены осуществить этот тысячекилометровый переход по тылам врага. Стараюсь как можно подробнее осветить наш маршрут.

Ни одного вопроса мне не последовало. Сталин вскоре посмотрел на часы и стал завершать совещание.

— Как вы отнесетесь к тому, — сказал он, обращаясь к партизанским командирам, — чтобы назначить при Центральном штабе партизанского движения главнокомандующего? — И тут же сразу назвал кандидатуру на эту должность: Как вы смотрите, если главнокомандующим будет товарищ Ворошилов?

Мы восприняли это предложение с воодушевлением.

— Надо издать специальный приказ, который стал бы программой дальнейших действий для всех партизан. Дело в том, что если мы дадим партизанскому движению правильное направление, то тем самым намного облегчим условия для достижения победы над врагом.

Далее Сталин говорит, что наша задача — разрушать коммуникации врага на всем их протяжении.

— Пусть на пути к фронту его войска встречают тысячи препятствий. Уже поэтому необходимо всячески содействовать развитию партизанского движения. Надо подумать о перераспределении партизанских сил. Нужно вывести наиболее сильные соединения в новые районы, где населению еще не удалось сплотиться в вооруженные отряды и создать по-настоящему действующее подполье. Совершенно очевидно, что без помощи, как вы называете, Большой земли и крупных партизанских отрядов и соединений, получивших уже известную славу, потребуется много времени для развертывания партизанского движения в этих районах. Поэтому есть предложение сегодня не затрагивать вопроса о переходе партизан на правый берег Днепра. Специально обсудим завтра… — Сталин задумался и вдруг добавил: — Учтите, товарищи, что без активной помощи партизан нам придется воевать еще четыре года…

Потом он обратился к нам всем с заданием подготовить к завтрашнему вечеру проект приказа главнокомандующего с учетом всех проблем развития партизанского движения. Мы тогда были поражены этим поручением и расценили его как акт величайшего к нам доверия. Кстати замечу, что тогда мы исписали немало бумаги и текст проекта приказа едва уложился на десятке страниц. Несколько позже, когда мы были уже на своих партизанских базах в тылу врага, нам вручили приказ, поместившийся на полутора страницах, и наших формулировок я что-то там не обнаружил.

Кто-то из нас спросил, будет ли второй фронт.

Сталин прошелся по кабинету и спокойно сказал:

— Передайте партизанам и всему народу, что второй фронт будет обязательно. И он будет в то время, когда больше всего понадобится самим союзникам.

Мы получили также ответ на ранее заданные нами вопросы, касающиеся коммунистов, уничтоживших свои партийные билеты, а также военнопленных.

— Сейчас, — сказал Сталин, — надо смотреть на то, как человек воюет. Нельзя в этих делах подходить чисто формально. — Потом он спросил у Ворошилова: — Как товарищи устроены?

Ворошилов сказал, что мы живем в гостинице «Москва», что, дескать, товарищи ведут себя очень скромно. Был даже такой случай, добавил он, когда дирекция гостиницы намерена была в их честь дать банкет, но партизанские командиры от парадного ужина отказались.

— Правильно сделали, — коротко бросил Сталин. — Они же коммунисты, понимают, какое сейчас время.

Прощание было коротким, и мы вышли из кабинета.

…На следующий день утром был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении партизанских командиров Брянской группы. Товарищам Емлютину, Дуке и Ромашину было присвоено звание Героя Советского Союза. Все мы были вызваны в Кремль для получения высоких наград. В зале, где должна была происходить торжественная церемония, собрались представители всех родов войск Красной Армии, особенно много было летчиков. Нам, партизанам, был оказан особый почет. Мы пришли туда позже всех, но передний ряд был свободен и предоставлен нам. Мы понимали, кто сейчас находится в зале: люди, прибывшие из огня боев, люди, выстоявшие перед грозной гитлеровской машиной и наносившие ей смертельные удары. Но сейчас они встали, чтобы приветствовать партизан. Армия оценила наши дела, армия гордилась подвигами народных мстителей. Мы были и оставались в едином строю с героями фронта и тыла, и сознание этого переполняло счастьем наши сердца. Вошел Михаил Иванович Калинин. Он шел медленно, заметно сгорбившись, и было больно, что наш Михаил Иванович выглядит усталым, что война, очевидно, ускорила его преждевременную старость; думалось, такие люди вовсе не должны стареть… Но вот он внимательно посмотрел на всех присутствующих и широко улыбнулся. Прошу поверить мне, что эта теплая и светлая улыбка разом сняла представление и о годах нашего Всесоюзного старосты и о его усталости.

Вероятно, сказав, что мы встретили товарища Калинина бурными аплодисментами, я попросту ничего не выражу. Мы долго и шумно приветствовали его, так что Михаил Иванович жестом довольно настойчиво попросил нас успокоиться и сесть на свои места. В наступившей наконец тишине Секретарь Президиума Верховного Совета СССР Горкин зачитал Указ Президиума Верховного Совета СССР от 18 мая 1942 года, которым нам — Ковпаку, Федорову, Копенкину и мне — было присвоено звание Героя Советского Союза. Сидор Артемьевич Ковпак и я получаем Золотую Звезду, орден Ленина и грамоты. По следующему Указу получают Звезду Героя Емлютин, Дука и Ромашин. Покровский и Кошелев получают орден Ленина. Орден боевого Красного Знамени вручается Гудзенко, Сенченко и Козлову.

За ними по очереди к столу подходят военные товарищи, и им вручаются награды. Эта церемония продолжается довольно долго…

От группы награжденных военных с очень волнующей речью выступил подполковник авиации, к сожалению, фамилии его я не запомнил. От партизан ответное слово держал Герой Советского Союза Дмитрий Васильевич Емлютин.

Михаил Иванович Калинин начал свою поздравительную речь со слов о том, что Президиум Верховного Совета СССР готов награждать тысячи своих отважных сынов и дочерей буквально ежедневно, лишь бы мы били врага с меньшими для нас потерями.

Он открыто сказал, что мы на фронтах все еще несем большие потери в людях, сдаем территорию… Нельзя ориентироваться на то, что, чем дальше мы затянем врага, тем легче будет побить его. Мы отдали врагу огромную территорию, миллионы людей остались под оккупацией. Много наших людей отдали свою жизнь за Родину. Мы не можем делать ставку на дальнейшее отступление. Бить врага надо наступая и, главное, с меньшими потерями.

И тут Михаил Иванович рассказал о партизанских делах, заметив при этом, что нам удается наносить врагу довольно существенный урон, но при этом чаще всего отряды больших потерь не несут. Михаил Иванович просил передать советским людям на временно оккупированной земле горячий привет и заверения, что наша партия и правительство неустанно думают о быстрейшем их освобождении, что наша армия делает все возможное для этого. Пусть же сам народ включается в борьбу и больше помогает армии и партизанам в выполнении этой священной задачи.

Закончилась речь Михаила Ивановича, но мы не расходимся, и он садится с нами в один ряд. Щелкают фотоаппараты…

Нужно ли говорить, как часто теперь мы смотрим на эти снимки, переносящие к событиям, ставшим для каждого из нас тем рубежом, за которым может в сердце жить одно призывное слово: борьба! Нужно ли говорить, как незабываемы часы встречи с нашим Председателем, человеком ленинской школы, — Михаилом Ивановичем Калининым! Ровно в двадцать два тридцать мы — Ковпак, я и Емлютин были снова у Сталина, за тем же самым столом. На переднем конце стола, у кресла Верховного, расстелена карта. Взглянув, я заметил, что это карта районов предполагаемого рейда. Теперь все носило более официальный характер. Видимо, до нас здесь обсуждали этот вопрос. Перед началом Сталин подошел к телефонам, поднял трубку одного из них и спросил:

— Хозяйство у вас подготовлено? — И после небольшой паузы добавил: — Поднимайте на Варшаву!

Вернувшись к столу, он сразу обратился ко мне и попросил снова доложить подробно по карте намечаемый маршрут перехода с северной Сумщины на Житомирщину. Я встал со своего места, направился ближе, но вплотную подойти к Сталину не осмелился.

— Подходите ближе, — приказал он, — смелее докладывайте!

Мой доклад вскоре прервал Ворошилов:

— Почему не ниже Киева намечаете форсировать Днепр?

— Трудно будет, Климент Ефремович, пройти с обозом по открытой местности, — ответил я. — К тому же намечаемый маршрут нам уже известен. Вот здесь, показываю на карте район Понорницы, Черниговской области, — забазировалась наша разведывательная группа с радиостанцией. А здесь, в Холмических лесах, действуют отряды соединения под командованием секретаря обкома партии товарища Федорова. Вокруг города Лоева, — показываю на точку, где мы планируем форсировать Днепр, — действуют партизанские отряды Гомельской области. С ними установлена связь нашей второй разведывательной группы. В Житомирской области наши разведчики связались с одним немецким офицером, который работает на партизан. Кроме того, на нашем пути к Житомирщине находится словацкая дивизия. Мы располагаем сведениями, что в ней имеется крупное антифашистское подполье. Я заверяю, что в этом маршруте мы уверены и, несомненно, перешагнем через Днепр успешно.

Ворошилов еще раз внимательно осмотрел все эти районы и спросил:

— Зачем вы решили форсировать три реки? Смотрите, какие вы создаете себе препятствия: Десна, Днепр, а затем еще Припять. Не лучше ли вам пройти по Дымерскому мосту?

Признаться, мне стало сразу не по себе. Вдруг, думаю, возьмут и утвердят этот Дымерский мост, тогда нам наверняка несдобровать: Киев рядом! Мы не успеем даже подойти к этому мосту, как из Киева навстречу на машинах выбросят полки и дивизии. Там нас могла ожидать только верная неудача…

Я начал отстаивать намеченный маршрут.

— У нас есть опыт форсирования рек. Мы избираем город Лоев, чтобы запутать противника. Он и не подумает, что мы решимся форсировать такую широкую реку именно перед этим городом. Враг будет считать, что вообще через реку мы не пойдем, так как будем делать вид, будто двигаемся на Гомель. А с переходом за Днепр мы окончательно введем противника в заблуждение, так как он вынужден будет подумать, что мы не для того форсировали эту полноводную реку, чтобы через пятьдесят километров одолевать еще и Припять.

Меня прерывает Сталин:

— Есть предложение определить ось маршрута с правом отклонения на тридцать километров вправо и влево.

Некоторое время я с нетерпением ожидал ответа Ворошилова, как нашего партизанского командующего. Но Ворошилов продолжал рассматривать карту и как бы между прочим спросил:

— Где вы думаете забазироваться?

— Вот здесь, — показываю на озеро Корма.

— Зачем? — переспросил Ворошилов. — Я хорошо знаю эту местность. Вам нужна база, где вы могли бы иметь аэродром. Учтите, что без аэродрома поднять народ на борьбу вам будет труднее.

Я с радостью воспринял замечание, так как понимал, что за этими словами предусматривается помощь оружием, боеприпасами, медикаментами с Большой земли. Начинаю тут же прикидывать, где в северной Житомирщине можно будет соорудить аэродром.

Тут Сталин обращается к Ворошилову:

— Гризодубовой передано мое распоряжение?

— Да, — ответил Ворошилов, — но она отказывается.

— Как понимать?

Сталин подошел к телефону и попросил соединить его с Гризодубовой. Мы услыхали следующее:

— Сталин говорит. Вам передали мой приказ?

После этого наступило молчание, и только изредка Сталин бросал: «Да-да…»

Повесив трубку, он возвратился к столу и сказал Ворошилову.

— Она права. Просит прикрепить к ней другой полк, который она ознакомит с проходами на Хельсинки, куда они теперь летают. А после этого она согласна полностью переключиться на полеты к партизанам.

Ворошилов снова склонился над картой.

— Смотрите сюда, — обращает он мое внимание на деревню Волавск, что на границе Украины с Белоруссией. — Вот здесь на колхозном поле уже два года как посеян клевер. Поле выровнено хорошо, это настоящая наша резервная посадочная площадка. И вообще здесь подходящее место для базы: кругом болота, бездорожье и есть хороший лес, далеко от опорных пунктов противника.

Признаюсь, я был немало удивлен: откуда, думаю, он знает, что в таком глухом селе колхоз два года тому назад посеял клевер. А Ворошилов продолжает с полным знанием местности рассказывать о дорогах, о местах, где техника не может пройти.

— Пусть вас не смущает эта дорога. Она хоть и профилированная, но на ней не построено ни одного настоящего моста, а вот если уничтожить эти два мостика, то тогда вообще по ней не проедешь даже на подводе.

Потом Ворошилов начал рассказывать про Олевский, Лугинский, Белокоровичский, Новоград-Волынский районы. Он называл глухие деревни, называл фамилии стариков, хорошо знающих местность. Я не переставал удивляться его памяти. Немного позже он заметил, что охотился в этих местах более десяти лет подряд.

— Советую вам, — с улыбкой сказал Ворошилов, — запастись ружьями, там очень много дичи.

После этого шутливого замечания Ворошилов снова вернулся к вопросу о нашем рейде.

— Имейте в виду, что во время рейда ни в коем случае нельзя ввязываться в бои.

Я не соглашаюсь с ним. Без боев нам все равно не обойтись.

— Из опыта рейдов соединения под командованием товарища Ковпака мы сделали вывод, что по пути даже необходимо разгромить один-два гарнизона противника. Тем самым мы заставим врага обороняться, а не нападать.

Встает Сидор Артемьевич Ковпак.

— Он правильно говорит. Когда ударишь, противник не сразу осмеливается нападать. Каждый фашистский командир, каждый немецкий комендант думает о спасении своей жизни. А когда почти из всех населенных пунктов снимаются мелкие гарнизоны и стягиваются на оборону городов, для нас неизбежно расширяется оперативный простор.

— Я думаю над тем, нельзя ли сократить вам путь, — снова заговорил Ворошилов. — Много кривых делаете…

Я объясняю, что в этом есть свой резон. При форсировании Десны мы как бы выводим одну колонну в обратную сторону — к Новгород-Северску с целью создать ложную угрозу гарнизону этого города и посадить его на оборону. А тем временем основными силами мы выходим на маршрут… То же и с выходом к Гомелю: создав видимость угрозы гарнизону этого города, мы заставим врага стянуть на его оборону все имеющиеся в наличии силы, после чего резко уклонимся в сторону, спустимся вдоль реки Уж к Днепру — в район Лоева — на переправу.

— Да, я вижу, они хорошо продумали маршрут, — говорит Ворошилов Сталину. Но вот о чем надо подумать. Я по опыту гражданской войны знаю, как связывают руки в рейде раненые и обозы. Может быть, нам удастся уже во время движения выбрасывать к ним самолеты?

— На это нам нельзя крепко рассчитывать, — возразил Ковпак. — Ожидание самолета может заставить лишний день-другой на месте потоптаться. А раненых у нас много не бывает…

— Сколько времени вам нужно для подготовки к рейду? — спросил Сталин.

— Боеприпасов бы добавить, да и автоматического оружия не мешало бы подкинуть, — осторожно попросил Ковпак. — А сборы у нас недолгие.

— Сколько и чего вам понадобится, дайте заявку, — говорит Пономаренко.

Мы подаем уже подготовленные докладные.

Сталин бегло просматривает их.

— Почему так мало просите? Составьте заявки полнее, с запасом. Мы в состоянии обеспечить партизан. Я думаю, что и артиллерию можно перебросить. Как, семидесятишестимиллиметровые орудия в самолет уместятся? — спрашивает он Ворошилова. И сразу добавляет: — В общем, давайте развернутую заявку. Как партизаны одеты? — тут же переключается он на другой вопрос.

Пономаренко, уже познакомившийся с нашими довольно скромными требованиями, спешит с ответом:

— Плохо у них с обмундированием. Особенно с обувью. Многие ходят в рваном. А дело идет к зиме…

— Вот и это включите в заявку, — сказал Сталин. — Правда, много мы не сможем дать, просто чтобы не загружать этим транспорт, но самое необходимое дадим. — Может, с питанием помочь? — спрашивает Ворошилов.

— Питания никакого не надо, — отвечает Ковпак. — На нашем пути будет столько немецких заготовительных пунктов, что еще будем делиться с населением. У меня всегда позади колонны ходят табуны овец. Они так забивают наши следы, что никто и не подумает, что здесь прошла партизанская колонна.

Все от души посмеялись над такой находчивостью.

Целеустремленное трехчасовое обсуждение всех проблем, связанных с партизанским рейдом двух объединений на Украину, свидетельствовало о том, что ЦК партии и правительство придают ему особое значение…

За нами начал докладывать Емлютин. Он представил план, который был рассчитан на концентрацию отрядов в Брянских лесах. Но теперь было ясно, что речь должна идти о рассредоточении партизанских сил, а не о скоплении отрядов в каком-то одном месте.

Сталин поручает Пономаренко разобраться в вопросе, исходя из того, чтобы в Брянском лесу оставить лишь ныне действующие там местные отряды и объединения. После нашего ухода в рейд на правобережье Днепра рекомендовалось отряды Гудзенко и Покровского тоже направить в новые районы.

— Когда вы думаете вывести их? — спросил Сталин.

— Думаю, два дня хватит для подготовки, — заявил Пономаренко. И тут же неожиданно сказал мне: — Ваше соединение, товарищ Сабуров, вело крупные бои. Мы вам не сообщали, не хотели волновать вас. — И, увидев, что я серьезно взволновался, Пантелеймон Кондратьевич успокоил меня: — Сейчас все в порядке, атаки отбиты.

— Передайте привет партизанам и партизанкам, — прощаясь, сказал Сталин. — Живым словом поддерживайте в народе уверенность в победе. Желаю успехов!

Прощание было сердечным. Мы вышли из Кремля окрыленные, полные сил… На Красной площади остановились.

— Перед вами теперь широкий путь, — сказал Пономаренко, — действуйте!..

У читателя может возникнуть естественное сомнение: откуда, дескать, у Сабурова такая «железная» память на все эти детали и даже диалоги, которые велись двадцать с лишним лет назад в те памятные дни нашего пребывания в Кремле.

Прежде всего, нужно сказать, что все мы вели подробные записи, которые позже пригодились, когда мы выступали перед партизанами и жителями оккупированных врагом районов.

И потом — такие встречи, какие мы пережили в Кремле, вообще не забываются. Весьма возможно, что кому-нибудь из моих товарищей кое-что вспомнится в другом свете и они выразят пережитое в те дни какими-то другими словами. Но конкретная обстановка, вопросы, поднятые на совещаниях с руководителями партии и правительства, переданы мной с максимальной достоверностью и чувством должной ответственности и уважения к событиям, участником которых мне довелось быть.

Накануне нашего отбытия из Москвы пошел дождь. Ночью я несколько раз выходил на балкон гостиницы «Москва» и, возвращаясь, говорил Сидору Артемьевичу Ковпаку:

— Если бог против Гитлера, то мы завтра улетим.

Бог действительно оказался антифашистом.

…Летим над столицей. Неотрывно всматриваемся в проплывающие под нами и все более удаляющиеся площади, улицы, дома. Яркие лучи солнца придают всему окружающему какой-то праздничный вид, и я понимаю, почему ворчат на меня и Ковпака наши товарищи: зачем было так торопиться с отъездом. Еще хоть бы денечек «подышать Москвой».

Я мысленно был уже за линией фронта — там, у себя, на Сумщине. Мысленно готовлю отряды в рейд.

Наш самолет сопровождают два истребителя. Они то близко подходят к нам, то, отваливая, описывают бесконечные спирали и круги и, словно радуясь солнцу и безоблачному небу, кувыркаются в воздухе.

Казалось, все мы очень внимательно наблюдали за действиями истребителей, но, как потом в разговоре выяснилось, никто из нас не заметил, когда они оторвались от нас и исчезли в ясном, без единой тучки небе. Их исчезновение послужило как бы сигналом. Люди оторвались от окошечек, и, видимо только сейчас почувствовав огромную усталость от недоспанных ночей и больших внутренних переживаний, один за одним стали прилаживаться ко сну. Время в полете прошло незаметно, и когда мы проснулись, то как-то без особого энтузиазма восприняли появление под крылом самолета какого-то города.

Снижаемся.

Встречавшие товарищи рассказали, что истребители сопровождения почему-то нас потеряли и это привело к настоящему переполоху: из Москвы было уже много звонков. В довершение всего и наш самолет заблудился, и его велено было посадить.

Вскоре мы были в кабинете первого секретаря Тамбовского обкома партии. Встретил он нас радушно. Хотя на тамбовской земле мы очутились совершенно случайно, но почувствовали себя среди родных людей.

Кабинет секретаря обкома был скорее похож на уголок павильона сельскохозяйственной выставки: всюду пшеница, фрукты, сахарная свекла. И разговор наш преимущественно шел о положении в сельском хозяйстве. Секретарь обкома подчеркивал, что сейчас успех дела в этой отрасли производства решают женщины, на плечи которых война взвалила самые трудоемкие работы.

Представьте себе, говорил он, несмотря на труднейшие условия жизни, сейчас вопрос трудовой дисциплины снят с повестки дня. Люди готовы работать круглосуточно, лишь бы как можно больше сделать для фронта. Все лучшее зерно, фураж, продукты колхозы везут в фонд обороны.

За словами секретаря обкома мы видим трудовые дела народа, отдающего все силы, чтобы помочь Красной Армии скорее разгромить врага. До сих пор, мне думается, остались мы в долгу перед стойкостью, преданностью и государственной мудростью миллионов советских женщин, доказавших, что они достойны великого подвига наших героических воинов…

Из Тамбова на машинах мы выехали в направлении Ельца. Дорога проходила через поля Тамбовщины, и мы воочию видели, кто на них трудится: повсюду хозяйничали женщины, подростки, только изредка можно было увидеть мужчин — то были старики или инвалиды. Эта картина народной самоотверженности ради общего дела не раз потом в минуты опасностей вставала перед моими глазами.

К исходу дня мы прибыли на аэродром, на тот самый, на котором приземлились, когда направлялись в Москву.

Здесь собралось много военных. Ожидали прилета командующего фронтом К. К. Рокоссовского. Но только под самый вечер мы встретились с Константином Константиновичем, который, как оказалось, специально прилетел, чтобы поговорить с нами. Это, признаюсь, всех нас душевно порадовало. До сих пор в моей памяти сохранилось самое доброе воспоминание об этом человеке не только потому, что он был чрезвычайно внимателен к нашим партизанским заботам, но и потому, что он сумел создать удивительно непринужденную, я бы сказал, задушевную обстановку, которая царила на протяжении нескольких часов нашей с ним встречи.

Каждый человек сохранил о войне какие-то только ему принадлежащие воспоминания, которыми он внутренне гордится. Так вот, я отношу шестичасовую беседу с К. К. Рокоссовским, перед талантом и волей которого я преклонялся и преклоняюсь по сей день, к числу такого рода воспоминаний. Этот разносторонне образованный человек щедро делился с нами своими интереснейшими мыслями и огромным боевым опытом.

Мне запомнился и такой эпизод. Во время ужина к Рокоссовскому прибыл какой-то генерал. Командующий посадил его за стол рядом с собой и попросил доложить последние новости. Разговор в основном свелся к тому, что Сталинградский фронт усиленно нуждается в подкреплении авиацией и танками.

Рокоссовский долго молчал, а прощаясь с генералом, сказал:

— Все, что только можно, выделите сталинградцам. Сейчас здесь на нас наступать не будут.

Когда генерал ушел, Константин Константинович доверительно сказал нам о тех огромных трудностях, которые сложились на Сталинградском фронте, и при этом заметил, что коренного перелома в ходе войны нам предстоит добиться именно на берегах Волги.

Я тогда думал о том, что, видимо, нелегко командующему оголять какие-то участки своего фронта, чтобы своевременно прийти на помощь войскам, сражающимся на Волге. И я по-настоящему, по-хорошему позавидовал такой реально существующей координации действий между фронтами. И невольно думалось о том, что, если бы нам, командирам партизанских отрядов и соединений, удавалось без долгих разговоров и взаимных убеждений как можно чаще согласовывать наши операции, насколько они были бы эффективнее и значительнее…

Мы говорили с командующим о партизанских условиях борьбы, о том, как мы используем слабые стороны противника, о партизанской тактике, позволяющей совершать нападения на железнодорожные станции, райцентры и даже города, о развертывании диверсионной работы на вражеских коммуникациях.

Мы тогда не противопоставляли одни методу ведения партизанской борьбы другим, как это пытаются делать некоторые товарищи сейчас, через двадцать с лишним лет после войны. Находятся теоретики, которые, совершенно не считаясь с фактами, заявляют, что успех дела в партизанских условиях решали или одни минеры, или действия одних рейдирующих отрядов.

Такое противопоставление деятельности партизанских подразделений так же вредно, как безусловное и безоговорочное предпочтение в армии одного рода войск другому, без предварительного выяснения всех их качеств и недостатков применительно к той или иной задуманной операции.

Обобщения такого рода, рассматриваемые ныне иногда в отрыве от фронтовой ситуации прошлых лет, могут, как правило, лишь помешать тщательно разобраться как в достигнутых партизанами успехах, так и в тех тактических просчетах, очевидность которых теперь уже не нуждается в доказательствах.

Вот почему из всего сказанного мне хотелось бы сделать один вывод: в партизанском движении приемлемы все формы борьбы, если благодаря им мы можем проводить как широкие операции по захвату городов и населенных пунктов, так и небольшие засады, обезоруживающие противника своей неожиданностью, вносящие в существование его войск на оккупированной территории элементы нервозности и беспомощности перед лицом невидимой, но повсюду ощутимой и уже невольно ожидаемой опасности. Разумеется, при этом одним из ведущих звеньев наступления оставалось максимальное воздействие на коммуникации противника путем диверсий, срывающих регулярные поставки живой силы и техники врага к фронту.

…Мы неоднократно спрашивали К. К. Рокоссовского о том, когда мы улетим, и неизменно получали один ответ:

— Не торопитесь, товарищи. Наша разведка уточняет линию прохода. Нам нужно, чтобы вы пересекли линию фронта без особых помех.

Трехсуточное ожидание оказалось полностью оправданным. Наш самолет ни разу не попал не только под обстрел, но даже под лучи хотя бы одного прожектора. У нас было такое ощущение, что на том участке вообще линии фронта вроде бы и не было.

И только тогда, когда летчик выключил моторы, мы сразу же почувствовали, что находимся в условиях вражеского тыла, на боевом партизанском аэродроме. Мы еще не успели покинуть самолет, как к нему потянулись носилки с ранеными. А скрип подвод не прекращался: на подходе были новые раненые и больные. Вот они приблизились уже к самолету. Слышны стоны, причитания матерей, плач детей. Да, тут было народу не на один самолет.

В довершение всего, среди этого хаоса криков и стонов я услышал знакомый, звавший меня голос. Наклоняюсь над носилками и вижу побелевшее лицо Казимира Ивановича Плохого.

— Ранен я… Тяжело… В живот… Может, в последний раз видимся, — с трудом шептал он. — Трудно у нас было… Рева спас положение. Рева… — И тут же добавил: — Рева и наш комиссар Богатырь…

Речь Плохого была бессвязна и непоследовательна, но мне было ясно, что у нас случилась какая-то беда. Я еще пытался что-то уточнить, как-то успокоить Плохого. Но пилот уже торопил с отлетом, и я, пожав руку Казимиру Ивановичу, уступил место очередным носилкам с ранеными.

Так мы сразу же окунулись в партизанскую действительность, где слова «вдруг» и «неожиданно» приобретают свой, жизненно прямой и чаще всего тревожный смысл.

Глава восьмая. ЗАКАЛЕННЫЕ В ОГНЕ

Спешу в свой штаб. Здесь погром. Хотя ни один снаряд в здание не попал, но взрывы были поблизости. Из рам выбиты все стекла.

Чтобы создать впечатление, что мы намерены и дальше здесь оставаться, снова обживаем покинутый дом. Партизаны откуда-то приволокли застекленные рамы. Правда, они оказались намного шире и длиннее оконных проемов, но наших мастеров это не смутило — просто прибили гвоздями новые рамы изнутри к бревенчатым стенам.

Штаб снова ожил. Перечитываю свои записи, сделанные в Москве. С волнением готовлюсь к беседе с товарищами. Сегодня сюда съедутся командиры, комиссары, начальники штабов, секретари партийных организаций отрядов. Послушаю о том, как они тут воевали, расскажу все, что видел и слышал в столице.

В самой большой комнате, где должен проходить наш сбор, Илья Иванович Бородачев укрепляет на стене привезенную мной из Москвы новую военную карту.

Вчера, как только я приехал с аэродрома, у нас с Бородачевым состоялся не совсем приятный разговор. Еще по пути мне стало известно, что во время боя штаб объединения отошел на двадцать километров, в деревню Ильинское.

У Бородачева один довод: он не имел права рисковать штабом. Никак Илья Иванович не привыкнет к нашим условиям. Все мерит на армейскую мерку. Штаб должен располагаться там, откуда он может надежно и сравнительно безопасно руководить войсками. А нас сама обстановка вынуждает держать штаб ближе к отрядам. Приходится учитывать и несовершенную связь только конные и пешие посыльные — и то, что мы вынуждены без конца маневрировать силами. Нужно учитывать и моральную сторону — партизаны увереннее чувствуют себя, когда знают, что штаб поблизости.

В конце концов начальник штаба признал свою ошибку. Но я видел, как огорчило его мое недовольство. Для дисциплинированного, честного солдата долг превыше всего. А тут вдруг он поступил не так, как от него требовалось. Он и сейчас еще переживает свой промах. И мне по-человечески жалко его.

В комнату входят Богатырь, Рева и другие командиры и политработники. Не заметив меня, они сразу устремляются к карте. Рева горящим взглядом окидывает синюю полоску Днепра. Днепр и на карте широк. Множество больших и малых рек впадает в него. И местами карта выглядит кружевом из голубых ниток. Я понимаю, почему Реву так приворожил Днепр. Не только потому, что это его родная река он родился в Днепропетровске, — но еще и потому, что Павел, единственный пока в соединении человек, уже знающий, где мы будем форсировать эту могучую украинскую реку.

Не отрывая взгляда от карты, Павел садится на край стола, вынимает из кармана кисет и не спеша, в глубоком раздумье набивает свою заветную трубку.

Павел выглядит щеголем. На нем костюм из английской шерсти и новые хромовые сапоги. Это мой подарок, который я привез из Москвы. Я счастлив, что обновка доставила ему радость.

Друзья увлеклись картой. Слышу недоуменные возгласы:

— Почему нет на карте Брянских лесов?

— Братцы, тут нет даже тех районов, в которых действуют наши отряды. Что бы это могло означать?

— Для чего нам такая карта?

— Чего ты пристал — почему да почему? Потому, что свои районы ты и без карты обязан знать досконально.

Эту ворчливую разноголосицу перекрывает звучный баритон Ивана Филипповича Федорова — командира Серединобудского партизанского отряда:

— Ох и места же тут! Вот сюда бы, в Морочанский район, хлопцы, добраться. Тут можно без всякой тревоги перезимовать, хоть сто отрядов приводи.

Беру это на заметку. Надо после поговорить с Иваном Филипповичем. Вспоминаю, что до войны он долго работал в тех краях.

— Ты лучше покажи, где тут раки зимуют, — перебивает Федорова командир отряда Иванов. — Но ты мне объясни, для чего тут эту карту повесили? Может, мы туда и потопаем?

— Осторожно, Леня, — смеется Красняк, комиссар Ямпольского отряда, смотри, мозоли натрешь. Не забывай, до Волыни тысяча с лишним километров. И еще не забывай, что на пути лежит Днепр-батюшка.

Николай Васильевич Таратуто и вовсе этой мысли не допускает:

— По вражеским тылам на Волынь?.. Не говорите громко, а то Суворов в гробу неспокойно себя почувствует…

— А ну, хлопцы, — соскакивает со стола Рева, — поперед батька давайте в пекло не спешить.

— А нам не страшно, Павел Федорович, — парирует Новиков, — мы ведь совсем недавно с вами вместе в этом пекле побывали. Разве только наш штаб снова аж до Ильинского маханет…

Хорошо, что Бородачева в это время не было в комнате. Как бы его резанули такие слова…

А Рева заявляет совсем уж безапелляционно:

— О Бородачеве вопрос, можно сказать, уже решен. Вот я буду докладывать командиру о наших так называемых оборонительных боях и… будь здоров!.. Я опешил. Это уж слишком! Кто дал право командиру отряда решать судьбу начальника штаба объединения? Да, я люблю Павла. Он знает об этом. Неужели он посмел злоупотреблять моим доверием и дружбой?..

Чтобы не сорваться и сразу не наговорить грубостей, поднимаюсь и ухожу в соседнюю комнату. Здесь застаю Бородачева, Куманька и секретаря подпольною комитета партии Червонного района Гончарова.

— Давайте начинать. Кажется, все собрались, — говорю как можно спокойнее. — Полагаю, что необходимо прежде всего выслушать доклад начальника штаба об итогах боев.

Бородачев растерян. Но я протягиваю ему карту, которую, знаю, он тщательно подготовил к совещанию.

— Идемте.

Не могу я сейчас поручать доклад Реве. Пусть он и оставался за меня, пока я был в отъезде, самовольства прощать ему нельзя. Рева и раньше недооценивал, а в ряде случаев просто игнорировал штаб соединения. Раньше ему сходило это с рук. Теперь надо на него как следует воздействовать, чтобы сохранить Бородачева на посту начальника штаба. Не можем мы разбрасываться такими людьми. Тем более сейчас, когда штабу предстоит огромная работа в связи с подготовкой рейда. Я обязан не только поддержать, но и поднять авторитет штаба и его руководителя…

Когда я предоставил слово Бородачеву, в зале послышался ропот, а Рева даже привстал и попытался что-то сказать. Но я жестом сажаю его на место.

С первыми словами Бородачева в комнате воцаряется тишина. Всматриваюсь в усталые, похудевшие лица товарищей. Я счастлив от одной мысли, что после всего, что здесь произошло без меня, снова вижу этих дорогих мне людей живыми и невредимыми.

Бородачев винтовочным шомполом, заменившим указку, водит по карте. Враг повел наступление на партизан Сумской и Орловской областей одновременно, использовав главным образом войска, следовавшие из Германии на фронт.

31 августа завязались упорные бои. Вражескую пехоту поддерживали артиллерия, танки, авиация. Первый удар приняли отряды объединения Емлютина. Дрались они стойко, но вынуждены были постепенно отойти в глубь леса.

Нашим отрядам отходить было поздно, да и некуда, и они начали оборонительный бой. Бородачев хотя и скупо, но с искренним восхищением говорит о стойкости партизан, об инициативе командиров, и особенно восторженно он отзывается об обороне Ново-Васильевска отрядом под командованием Павла Ревы. Партизаны отлично использовали особенности местности…

Слежу за Ревой. Выражение его лица беспрестанно меняется: то презрительное равнодушие («Ну что еще выложит этот штабник?»), то живейший интерес, то обида, то озорная радость.

А шомпол-указка все бегает по карте. И я представляю себе этот страшный бой. Три дня продолжались вражеские атаки.

В официальном документе от 20 сентября 1942 года командир фашистской дивизии писал:

«Первой особенностью малой войны является то, что она ведется в лесах, в темноте, с очень маневренным противником, который способен нападать на нас с боков и с тыла. Только потому мы не имеем успеха, что методы малой войны используются противником с большим мастерством, в результате чего мы потеряли 800 героев убитыми».

Наступление гитлеровцев на Брянский лес снова закончилось неудачей. Партизанский край был и оставался советским.

Бородачев признался: он не был уверен, что партизаны смогут выдержать такой натиск. Казалось, все живое будет раздавлено одновременным ударом с земли и с воздуха.

Но наши люди дрались отважно, с разумным хладнокровием и расчетом, и они выстояли.

Чем больше я слушал начальника штаба, тем сильнее мной овладевало чувство благодарности к моим боевым друзьям — Реве, Богатырю, ко всем участникам этих ожесточенных схваток.

После Бородачева выступил Иванов. Ему было нелегко говорить: его отряд вместе со штабом почти без боя откатился до самого Ильинского.

Взявший после него слово Федоров крепко упрекает Иванова, а заодно и Гнибеду, который тоже отошел со своего рубежа.

— По-моему, отход отрядов Гнибеды и Иванова увлек за собою штаб. К тому же связь работала плохо. Если бы наш штаб работал лучше, то можно было бы уничтожить здесь столько гитлеровцев, что и не сосчитать. Они же в лесу ни черта не ориентируются.

Рева ерзает на стуле. Спрашиваю его:

— Вы собираетесь выступить?

Павел, конечно, начал со штаба.

— Представьте себе, сидит где-то за двадцать километров, своего войска не бачит, а называется, що вин тым войском управляв.

— На то существует связь и все прочее…

— Связь?.. Нема телефонов, нема и всего прочего! Здесь Бородачев правильно говорил: добре воевали мои хлопцы. Но если бы он поближе был, мог бы не только похвалить их, но и для других кое-что полезное сказать. Видите эту лощину? Мы ее расчистили от кустарников и очерета так, что она стала голая, як мое колено. Зашли гитлеровцы в эту лощину, мы их своими станкачами приложили к земле. А когда они окопались, мы открыли запруду на реке Знобовке, вот тут. Как они лежали вниз мордами, так вода их и накрыла. Попробовали они шевельнуться, так наши сорок пять пулеметов снова заставили их воду хлебать. Ни один не ушел. А послушаешь нашего начштаба, получается, будто мы били врага в самом Ново-Васильевске. То, что в этой деревне разорвалось более двух тысяч одних снарядов, об этом начштаба не говорит ни слова, а под этим страшным огнем сидели наши пулеметчики. Сидели и не дрогнули, никто не побежал…

Еще хочу сказать вот что: если бы отряды Иванова и Гнибеды не поторопились в лес, а, наоборот, оккупантов туда загнали, то мы могли бы взять райцентр Знобь-Новгородский. Из леса бы мы их не выпустили… А в райцентре трофеи на славу, главное, боеприпасы…

Выступления Ревы и других командиров на этом совещании были хорошим уроком для нашего штаба и его начальника Бородачева. И мысль Ревы очень интересная: если противник напал, то частью сил отбивай его, пусть он втянется в бой, а главные силы штаб должен в это время вывести в тыл противника с задачей захвата районных центров и железнодорожных станций, так как совершенно очевидно, что фашисты не смогут одновременно вести бои в лесах и защищать населенные пункты.

Слушая Реву, я не мог не порадоваться его командирскому росту. Молодец, хорошо усвоил основы партизанской тактики!

Поблагодарив товарищей за успешно проведенный бой и за то, что провели они его без серьезных потерь, рассказываю им о поездке в Москву, о встречах в Кремле.

Когда речь зашла о походе на Правобережье Днепра, все притихли.

— А что, подпольные райкомы партии остаются или тоже идут в рейд? спросил секретарь Хильчанского райкома партии Горинов.

— Остаются.

— Тогда мы будем просить, чтобы отряд Таратуто остался в нашем распоряжении.

Требование секретаря Середино-Будского райкома партии Сеня скромнее. Он просит оставить хотя бы часть отряда Федорова вместе с комиссаром Кизей. Я понимаю, почему Сеню так дорог Кизя. До войны Лука Егорович Кизя работал здесь учителем. Этот вдумчивый и поистине интеллигентный человек пользуется в районе большим авторитетом. Он хорошо работал в подполье. Сейчас он любимец партизан.

В другое время, очевидно, я стал бы подробно объяснять товарищам, почему мы не можем уважить их просьбу. Сейчас нужды в этом не было. Вместо ответа на поставленные вопросы я зачитываю документ, утвержденный Центральным штабом партизанского движения. В нем указывается, что с нынешнего дня мы уже не группа объединенных партизанских отрядов, а соединение и именоваться будем воинская часть 4404. У нас будет три батальона:

седьмой — в него войдут отряды Иванова и Таратуто (командир — Иванов, заместитель его — Таратуто);

восьмой — отряды Ревы и Боровика (командир — Рева, заместитель — Боровик);

девятый — отряды Федорова и, Гнибеды (командир — Федоров, заместитель Гнибеда),

Харьковский отряд переформировывается в саперную роту, обеспечивающую переправу через реки во время рейда. Командир роты — Шитов.

Артиллерийская и минометная группы преобразуются в артдивизион.

Штабу соединения поручается сформировать в свое подчинение взвод конных разведчиков и взвод конных автоматчиков — диверсантов.

Права и обязанности всего личного состава части определяются воинскими законами применительно к условиям военного времени.

Зачитываю последние строки:

— «Этот приказ вступает в силу с момента его объявления и обсуждению не подлежит».

— Всем понятно? — спрашиваю.

— Понятно, — нестройно отзываются товарищи.

— Значит, остается только выполнять приказ.

С партизанского аэродрома приехал мой заместитель по снабжению Федор Сергеевич Коротченко. Возбужденный, сияющий.

— Грузы прибывают!

Было отчего радоваться. Первые грузы с Большой земли! До сих пор нашими основными «поставщиками» были вражеские войска и оккупационные власти, у которых мы не без крови и потерь добывали все необходимое для жизни и боев. А теперь почти каждую ночь родная земля шлет нам свою помощь.

Записываю в свой блокнот, чего и сколько привезли самолеты. Коротченко возмущается, что на аэродроме полный беспорядок. Каждое соединение старается заполучить побольше.

— Комендатура аэродрома одна не справится. Нужно послать туда постоянную оперативную группу.

Соглашаюсь с ним, разумеется, на аэродроме необходим твердый порядок, каждый самолет должны встречать ответственные люди. Растолковывать это такому хозяйственному человеку, как Коротченко, нет нужды.

— Действуй, Федор.

Без похвальбы скажу, порядок мы навели. Грузы, поступавшие на нашу посадочную площадку, мы старались сдавать как можно точнее по назначению. Но вероятно, как это нередко бывает в деле снабжения, кто-то что-то все же иногда прихватывал лишнее. И кое-кто обижался: прикарманивает Сабуров наши грузы, пользуется тем, что они прибывают к нему на аэродром.

Не хочу оправдываться. Товарищи должны знать, как жаждали наши хлопцы получить новое оружие, боеприпасы. Может, кто и схитрил. В принципе это недопустимое явление, но отклонения, вероятно, были. Наверняка такое случалось бы, окажись аэродром в расположении любого другого соединения. Новое боевое оружие было мечтой каждого партизана. Уж очень велико было желание партизан получше вооружиться, чтобы сделать в борьбе с врагом сегодня больше, чем вчера, а завтра больше, чем сегодня.

Уж если речь зашла о грузах с Большой земли, не могу не сказать доброго слова о наших крылатых друзьях, отважных летчиках, заслуживших горячую любовь и признательность всех, кто сражался во вражеском тылу.

Летать к партизанам не каждому летчику было под силу. Дело трудное, рискованное. Перелететь фронт, разыскать посадочную площадку в глухом лесу, приземлиться на нее, в ту же ночь вылететь обратно. И все это без прикрытия истребителей, без гарантии, что внизу тебя ждут именно партизаны, а не гитлеровцы…

Поэтому авиационное начальство неохотно посылало самолеты к партизанам. Так было, пока это дело не перешло в руки полковника В. С. Гризодубовой.

Имя Героя Советского Союза Валентины Степановны Гризодубовой известно не только в нашей стране, но и далеко за ее пределами. Она дочь одного из первых русских воздухоплавателей — Степана Васильевича Гризодубова. В 1938 году весь мир облетела сенсационная новость: три женщины — Валентина Гризодубова, Марина Раскова и Полина Осипенко — совершили беспосадочный перелет по маршруту Москва — Дальний Восток. Экипаж самолета «Родина» под командованием Гризодубовой установил абсолютный международный рекорд дальности полета.

Война застала Валентину Степановну на должности начальника Управления международных воздушных линий Аэрофлота. Прославленной летчице поручается комплектование авиаполка дальнего действия. Услышав об этом, к ней потянулись все, кто знали ее. Рядовыми летчиками в полк пришли начальник Московского управления Аэрофлота Запыленов, начальник Западно-Сибирского управления Аэрофлота Чернопятов, известный полярный летчик Масленников и многие другие опытные авиаторы. Инженерами полка стали Николай Иосифович Матросов и Николай Иванович Милованов, летавшие еще с отцом Гризодубовой.

В первое время на весь полк было три кадровых офицера: начальник штаба полка майор Александр Верхозин, военком батальонный комиссар Николай Тюренков и командир эскадрильи майор Иванов.

Еще не успев полностью укомплектоваться, полк приступает к выполнению боевых заданий, выбрасывает в тыл врага парашютистов и специальные грузы, участвует в бомбардировках противника.

О Валентине Степановне Гризодубовой написано много. Мне особенно запомнился случай, описанный летчиком-испытателем М. Галлаем в его книге «Испытано в небе», о том, как Гризодубова спасла пять человек в аварийной, готовой взорваться машине. Мимоходом автор замечает:

«Гризодубова не боялась сложных ситуаций в воздухе, не боялась опасных боевых вылетов за сотни километров в глубь занятой противником территории, не боялась ни одной из многочисленных трудностей жизни на войне, не боялась — и не боится по сей день — и… гнева начальства (вид смелости, встречающийся в жизни едва ли не реже всех предыдущих, вместе взятых). При этом свою точку зрения Валентина Степановна доводит до сведения собеседников любого ранга, неизменно заботясь прежде всего об убедительности и лишь после этого — о светскости формулировок».

Думаю, именно совокупности этих черт ее характера мы и обязаны тем, что на наши примитивные партизанские аэродромы стали садиться тяжело груженные воздушные корабли. На первом из них прилетела сама командир полка Валентина Гризодубова. Она воочию убедилась, как много значит для людей, сражающихся во вражеском тылу, уже само появление краснозвездного самолета, сколько надежд и светлых чувств рождает в людях этот крылатый посланец с Большой земли. Растущие масштабы наших боевых операций требовали все больше оружия и боеприпасов. Вместе с тем была острая нужда вывезти в госпитали за линию фронта раненых партизан, больных жителей и детей.

Приняв близко к сердцу все наши партизанские нужды и заботы, Гризодубова, возвратившись в Москву, с присущей ей настойчивостью добилась, чтобы между нами и Большой землей был наведен настоящий воздушный мост. Грузы к нам потекли потоком.

Пусть другие товарищи, летавшие к нам, простят меня за то, что я больше всего рассказываю о полке Гризодубовой. Просто с людьми этого полка мы встречались чаще и кровно с ними подружились. С чувством огромной признательности вспоминаем мы летчиков, спасших жизнь многим сотням людей и доставивших нам тысячи тонн самых разнообразных грузов-оружия, боеприпасов, медикаментов, листовок.

Случайно встретясь с Борисом Григорьевичем Лунцом, человеком простым и малоприметным, вы вряд ли подумаете, что перед вами Герой Советского Союза, летчик, за плечами которого четыреста три боевых вылета, из них девяносто шесть днем на бомбежку вражеских объектов и шестьдесят полетов с посадкой в тылу противника. К тому же он всегда удивительно ловко уходит от разговоров о своих боевых делах. Ограничивается словами: «Летали хорошо, садились у партизан хорошо, ничего особенного не происходило. Просто работали…»

Но я помню одну его посадку. Мы очень волновались, когда услышали далекий шум моторов. Вот уже показался самолет. И вдруг мы увидели три высоких сосны, которых не замечали раньше. Почему мы их не убрали! А сейчас они оказались на пути самолета, вот-вот он в них врежется. Но пилот в последний момент обошел препятствие и благополучно посадил самолет.

Партизаны окружили летчика, обнимали его, каждому хотелось сказать ему что-то хорошее. Забросали его вопросами: как летел? не обстреляли ли? Лунц, смущенный всеобщим вниманием, отвечал, как всегда, лаконично:

— Летать — дело нехитрое. Обстрелов бояться — через линию фронта летать не надо. Только уж вы, пожалуйста, если можно, уберите эти три дерева. Другой раз они и помешать могут…

В общем выходило, что, кроме наших трех сосен, на пути к партизанам других преград он не заметил.

В обратный рейс Лунц захватил раненых, в том числе двух своих однополчан: бортрадиста Талалаева и бортмеханика Коржакова. Их самолет был подбит над занятой врагом территорией. Командир корабля Попович погиб. А Талалаев и Коржаков, выбравшись из-под обломков самолета, сумели добраться до нашего аэродрома.

Десятки раз мы видели на своих посадочных площадках Бориса Лунца. И всегда у него «полет проходил нормально и погода благоприятствовала».

— Ну, а как вел себя противник? — спрашиваю Бориса.

— Это другое дело. Он, знаете, конечно, стрелял. Но на то он и противник…

Подружились мы со штурманом Алексеем Парфеновичем Булановым.

Как-то он рассказал нам об одном своем полете.

Экипаж в составе командира Васильченко, штурмана Буланова, бортмеханика Зозули и бортрадиста Иляскина направился к партизанам. Посадочная площадка была очень мала и, как стенами, со всех сторон обрамлялась высоким лесом. Большие самолеты здесь еще не садились. Подлетают наши друзья. Но что это? Вместо условленных четырех костров на земле полыхают восемь ярких факелов, и все они движутся.

Пилот набирает высоту, штурман проверяет ориентиры. Все верно. Снова повторяют заход. Картина та же самая. Идет время, расходуется драгоценное горючее. Что делать? Неподалеку увидели наконец другую опушку с условленными огнями. Решили садиться, но если окажется, что аэродром в руках врага, отстреливаться и попытаться тут же взлететь.

Все, кроме командира корабля и бортмеханика, встали за пулеметы. Самолет коснулся земли, пробежал по опушке и остановился. И тут в наступившей тишине до слуха летчика долетели нерусские слова. Летчик собирался уже дать газ, когда к самолету приблизились два человека в кожаных пальто. У выходного люка встали еще трое. Дальше медлить нельзя. Быстро распахнув дверь, Буланов громко спросил:

— Кто здесь командир отряда?

— Кордович.

Значит, все в порядке.

Но тут к самолету бросился невысокий человек и быстро заговорил на непонятном языке. Буланов инстинктивно схватился за пистолет. И хорошо, что только схватился… Через минуту все прояснилось. Оказалось, что на сторону партизан перебежал француз и это он, бурно выражая свой восторг, чуть было не ввел летчиков в заблуждение. Выяснилось и другое. Немцы, услышав приближение самолета, но не зная порядка подачи сигналов, устроили «факельный перепляс», чтобы сбить летчиков с толку. Да, справедливо говорилось, что полеты к партизанам — всегда задача со многими неизвестными.

Я знаю, что Алексей Буланов в одном из полетов был сбит. Осторожно напоминаю ему об этом.

— Было дело… Моя жена Августа успела даже похоронную получить… Буланов ненадолго задумался, но тут же добавил: — У меня-то еще ничего, а вот у Коли Слепова похуже получилось…

Совсем недавно боевые друзья отмечали пятидесятилетие со дня рождения Алексея Парфеновича Буланова. Я смотрел на этого подвижного, веселого человека. По-прежнему здоров и крепок, как дубок, Алеша Буланов и по-прежнему радует друзей своим замечательным голосом. В общем,

И поется ему и летается,

Пусть же песня его продолжается…

Продолжается летная песня и у пилота Николая Слепова, о котором Буланов сказал: «У него похуже получилось…»

Коля Слепов. Николай Игнатьевич Слепов… Все партизаны Ковпака, Наумова, Федорова, нашего соединения помнят этого бесстрашного летчика, умевшего довести и посадить самолет куда угодно и в такую погоду, какую даже погодой не назовешь.

Сколько раз без всякого прикрытия шел его самолет над занятой врагом землей, отыскивая еле заметные, затерявшиеся в лесах партизанские площадки. А ведь гитлеровцы тоже не дремали.

Николай Слепов рассказал мне однажды:

— Шли мы двумя экипажами к Сидору Артемьевичу Ковпаку. Вторым был самолет Бориса Лунца, Вот уже и костры показались. И вдруг бортрадист докладывает: «Товарищ командир, нас вызывает самолет Лунца. Что делать: отвечать?» Дело в том, что у нас было правило: перелетев линию фронта, мы всякую связь прекращали, чтобы враг нас не обнаружил.

Но раз Лунц вызывает, значит, что-то очень важное. Связываемся. Борис сообщает: «По курсу видны костры. По количеству огней и их конфигурации они полностью соответствуют тем, какие должны выложить партизаны. Но не садись. Это немцы!»

Действительно, партизанский аэродром оказался дальше. Мы благополучно приземлились у Ковпака и пожаловались ему, что вот какая чуть не случилась петрушка — могли сесть в гости к немцам.

Ковпак нахмурился, сердито покрутил головой, а потом успокоил:

— То, хлопцы, бывает… Мы ж для фашистов беспокойные соседи, вот они от такой беды что-то придумывают, надо ж им как-то спасаться… Но вы отдыхайте себе спокойно… Я пошлю туда своих молодцов. На обратном пути гитлеряки уже вам светить не посмеют, не до того им будет.

— Между прочим, — улыбается Слепов, — Ковпак слово сдержал. Когда мы летели домой, никаких костров на нашем пути уже не было… Но наш Боря Лунц молодчина! Не побоялся демаскировать свой самолет, пошел на связь со мной, чтобы предупредить об опасности. Кто знает, чем бы кончился тот рейс, если бы не он…

Случилось так, что уже в конце войны Слепов был сбит, попал в плен. Чудом остался в живых: спас советский врач, сделавший ему, вполне здоровому человеку, операцию и сообщивший коменданту лагеря о том, что этот летчик безнадежен. После долгих мытарств Слепов вернулся к своим и снова стал летать.

И сейчас многие пассажиры Аэрофлота могут увидеть Николая Слепова за штурвалом самолета. Они вручают свою жизнь в очень надежные руки одного из лучших пилотов гражданской авиации, бывшего партизанского летчика Николая Слепова, с которым и по сей день нас связывает самая горячая дружба.

Полной противоположностью худощавому, рослому Слепову выглядит коренастый крепыш Виталий Иванович Масленников. До войны он был одним из лучших полярных летчиков. Опыт работы в полярной авиации пригодился ему в полетах к партизанам. Не было случая, чтобы он не достиг заданной цели. Вероятно, партизаны соединения Михаила Ивановича Дуки не забыли, как летчик Масленников отыскал их, когда бригада попала во вражеское кольцо. Несколько часов бороздил ночное небо самолет, пока не обнаружил ведущих бой партизан. Мешки с боеприпасами и батареями для рации были сброшены как нельзя более своевременно.

Виталий Масленников позже командовал полком ночных бомбардировщиков.

Драматично сложилась судьба Николая Антоновича Лужина. Он был авиационным штурманом, побывал уже в ста пятидесяти боевых полетах, когда над железнодорожным узлом Быхов его бомбардировщик был сбит вражескими истребителями. Командир корабля Григорьев, второй пилот Варывдин, штурман Лужин, бортмеханик Павлушев, стрелок-радист Авдеев и бортстрелок Хабибарахманов выбросились с парашютами.

Раненный и обожженный, Николай Лужин пришел в себя уже на земле. Приземлился неудачно — вблизи немецкой заставы. Сразу же поднялась неистовая стрельба, но Лужину удалось уползти и спрятаться в перелеске. Здесь его, совершенно беспомощного, нашел какойто старик — местный житель, перенес подальше в лес. Сюда же он чуть позже привел Авдеева.

Похоронив товарищей, друзья попытались перейти линию фронта. Не удалось. И тогда они решают организовать партизанский отряд. Вскоре отряд под командованием Николая Лужина и комиссара бывшего стрелкарадиста Авдеева уже насчитывал тридцать человек.

Отряд летчиков, как наши люди называли эту боевую группу, более пяти месяцев действовал во вражеском тылу, устраивал засады на дорогах, уничтожал связь, вел разведку. Герои-летчики сумели и на земле найти свое место в боевом строю.

Штурман ВВС и бывший партизанский командир Николай Лужин ныне заслуженный штурман-испытатель СССР.

Я бы еще много мог рассказать о летчиках, приносивших к нам на крыльях своих самолетов материнскую любовь и заботу Отчизны. Но уверен, что об этом лучше и полнее расскажут в своих воспоминаниях сами летчики. Все партизаны с нетерпением ждут такую книгу.

…В феврале 1966 года нас пригласили в московскую школу № 491. Комсомольцы и пионеры создали здесь музей боевой славы 101-го авиационного полка дальнего действия.

Входим в празднично убранное здание. Всюду красные флаги, красные галстуки, красные транспаранты…

Медленно иду по коридору и читаю свежие надписи на дверях классов:

«Отряд имени Героя Советского Союза Бориса Лунца».

«Отряд имени Героя Советского Союза Виталия Масленникова».

«Отряд имени Героя Советского Союза Алексея Буланова».

«Отряд имени заслуженного штурмана-испытателя СССР Николая Лужина».

Гремит оркестр. Всюду взволнованные лица. Волнуются дети. Волнуются те, чьи имена любовно выведены на маленьких табличках: «Отряд имени…»

Я знал и видел этих людей тогда, когда они на израненных самолетах дотягивали до партизанских площадок, когда, сомкнув строй, хоронили своих товарищей, когда вместе с нами отбивали атаки фашистских войск. Эти люди поистине железной воли умели сжать свои нервы в кулак, глубоко упрятать свою боль, чтобы сохранить одно непреодолимое стремление: отомстить ненавистному врагу!.. Они смотрели смерти в глаза и ни разу не дрогнули перед ней. А сейчас в глазах этих несгибаемых людей поблескивают слезы…

Мои поседевшие боевые друзья… Они прошли огромную школу борьбы. За их плечами тяжелые испытания, кровопролитные бои. Они и сегодня в едином строю с новым поколением советских людей.

И как символ неувядаемости героических традиций в притихшем зале боевой славы прозвучали слова Валентины Степановны Гризодубовой:

— Пионеры! К борьбе за дело партии Ленина — будьте готовы!

Над залом, над школой, казалось, над всей землей пронеслось звонкое, молодое:

— Всегда готовы!

В Ново-Васильевске во всех домах, где уцелели русские печи, выпекали хлеб, сушили сухари. В десяти кузницах от зари до зари подковывали лошадей, ремонтировали пулеметные тачанки и обозные телеги. Тачанки и телеги проверялись под тяжелой кладью по бездорожью, и, если выявлялся хоть малейший скрип, все начиналось сначала.

Партизаны саперной части готовили надежные канаты из конопли и тросы из проволоки, распиливали на доски толстые колоды, сбивали щиты — все это пригодится при переправах через реки.

Надо было заготовить большой запас гвоздей, скобы разных размеров, цепи. И откуда только не доставалось железо для этих надобностей. Лазили даже на дно полноводной Десны, куда при отступлении сбрасывалось много разного добра, в том числе и кровельное железо. Ходили по ночам спиливать телефонные столбы, снимали с них толстую проволоку и делали из нее гвозди.

Саперы хорошо понимали свою задачу. Им предстояло переправить через Десну, Днепр, Припять не одну тысячу людей, несколько сот повозок, кавалерию, артиллерию. При этом никто из нас не мог сказать, сколько же времени отпустит нам враг на эти сложнейшие операции.

Большая ответственность ложилась на наших снабженцев. Им надлежало поднять огромное хозяйство: необходимый запас патронов, мин, снарядов, взрывчатки, продуктов питания, медикаментов, фуража. А наш штаб беспощадно резал все заявки хозяйственников, касающиеся количества подвод. У штаба был прямой и точный расчет: каждая повозка в походе занимает пять — семь метров. Следовательно, тысяча повозок растягивает обоз на пять — семь километров.

Дел невпроворот. И все их нужно было утрясти до выхода в рейд. Много думали над тем, как лучше вывести соединение из тех мест, где мы сейчас базировались. Ведь мы продолжали оставаться во вражеском кольце, три полка оккупационных войск блокировали нас со всех сторон. Мы с Ревой, взяв две роты партизан, переправились через реку Знобовку. Решили проверить, может, здесь, среди болот, нам удастся проскочить незамеченными. Направление это соблазняло: неподалеку Хильчанский район, пошли бы лесами, минуя населенные пункты.

Немцы оказались там, где мы меньше всего их ожидали, — среди болот. Наше появление вызвало такой огонь, будто у гитлеровцев там какой-то неиссякаемый родник боеприпасов.

Оттягиваем роты в лес. Наказываем командирам потихоньку тормошить немцев, чтобы они постреляли побольше и тем самым раскрыли свою огневую систему, а сами направились в Ново-Васильевск. Долго до нас доносились злобная трескотня пулеметов, уханье мин и снарядов, лязг гусениц танков, которые еще при нас начали утюжить лежащие между болотами поля с неубранной пшеницей.

Мы не опасались, что враг решится пойти в лес — побоится партизанских засад и мин. И действительно, немцы ограничились яростной стрельбой. Наши же отвечали одиночными выстрелами: партизаны просто давали знать противнику, что они на месте и никуда отходить не собираются.

Мы с Павлом прислушивались к перестрелке и не спеша ехали по берегу Знобовки. Был теплый вечер. На лугу еще порхали бабочки, не стихал птичий гомон. Мы то и дело ныряли в блестящие сети кружевной паутины — бабье лето было в разгаре. Над Ново-Васильевском все еще дымили трубы: жители не теряют времени, работают в две смены, пошла вторая выпечка…

Больше часа наши кони шагают рядом. Я все жду, когда заговорит Павел. Вернется ли к своей обиде за то совещание, на котором я его немного прижал. Но он молчал, молчал всю дорогу и только перед самой деревней заговорил, но совсем о другом.

— Бачишь, як ти гады огрызаются. Ну и черт с ними… — Он комментировал далекую перестрелку там, где оставались наши две роты. — Ну и хай режут той аппендицит. Мы же туда теперь больше не пойдем. Пожалуй, нам будет лучше идти через Белоусовку.

Я еле сдержал улыбку. Только вчера вечером Рева с жаром требовал, чтобы я отказался от Белоусовки как исходного пункта нашего рейда. Он считал, что лучший выход из кольца через полосу леса, протянувшегося между Десной и болотами, которую он образно назвал аппендицитом.

Сейчас, когда на этом «аппендиксе» мы натолкнулись на противника, Рева изменил свое прежнее мнение и стал ратовать уже за Белоусовку.

Вброд преодолеваем Знобовку. Взбираемся на бугор, на котором раскинулась деревня. У кузницы мне показали мою штабную кибитку с доской для карты, со всем необходимым для рейда, даже с постелью. Но мы не успеваем ее осмотреть: послышался свист снаряда. На площади грохочут взрывы.

Людей с улицы как ветром сдуло, только по-прежнему дымили трубы, и нетрудно было догадаться, что этот дым и служит ориентиром для вражеской дальнобойной артиллерии. Придется выпечкой хлеба заниматься только ночью.

Я отправился в свой штаб на 107-й километр. На пути повстречались наши артиллеристы. Они ехали на повозках. Здесь же был и Юзеф Майер. Он доложил, что пришлось откопать злополучные химические снаряды, захваченные нами в Ямполе. За последние три месяца Майер задержал четырех диверсантов, которых посылало гестапо взорвать этот склад. Сейчас на снаряды надели специальные колпаки-предохранители. Все ящики с опасным грузом замаскировали фуражом. К подводам выделена особая охрана, которую возглавил сам Майер.

Надо сказать, что враг не прекращал попыток уничтожить химические снаряды. Они и нам доставляли уйму хлопот: малейшая оплошность могла привести к непоправимым последствиям. Приехав в штаб, я приказал Бородачеву передать химические снаряды под охрану комендантского взвода, чтобы на время рейда высвободить Юзефа Майера от этой заботы. Бородачев ответил «будет исполнено», но на лице его отразилось недовольство: проклятые снаряды и ему надоели порядком. Но через минуту он повеселел и порадовал меня:

— Можете поздравить штаб с досрочной разработкой маршрута протяженностью в тысячу километров!

Расстилаем карту прямо на полу комнаты, иначе ее нигде не разместить свыше пяти метров длиной!

Рейд через пять оккупированных врагом областей мы разбиваем на тридцать ночных переходов. Долго-долго разглядываю карту. Жирная красная линия маршрута тянется на запад, петляя по полям, болотам, лесам, пересекает реки и горы, шоссейные и железные дороги.

Параллельно с красной линией слева и справа тянутся две фиолетовые линии наши запасные маршруты. А еще несколько левее, примерно в двадцати — тридцати километрах от нас, другая красная линия — поэтому пути пойдет соединение Сидора Артемьевича Ковпака.

Тысячи условных значков уточняют обстановку похода. Все это я должен запомнить, чтобы своевременно и в нужном месте выставить заставы и маяки, разослать минеров, разведку, предусмотреть привалы, дневки.

Все отчетливее передо мной вырисовывается каждый километр трудного и опасного пути. Города и прочие населенные пункты. Пока это лишь кружочки на карте. А там вражеские гарнизоны, с которыми придется вести бои…

А реки? Это же не только водные препятствия. Их придется форсировать под огнем и удерживать, пока не прибудет вся колонна.

Железные и шоссейные дороги? Это же не просто нитки на карте. По ним идут поезда, машины. И нам предстоит каждый раз на несколько часов останавливать с обеих сторон движение поездов и автомашин, чтобы колонна могла проскочить через дорогу. Бородачев кладет передо мной маршрутные листы. Их, по количеству суток, тридцать. Соответствующий маршрутный лист будет вручаться командирам отрядов перед самым выступлением в очередной переход.

Может быть, потому, что начало пути всегда кажется особенно трудным, я долго изучаю маршрутный лист № 1.

Первой на нашем пути будет деревня Стегайловка. До нее четыре километра. Это расстояние мы должны покрыть за пятьдесят минут.

До деревни Жихов — четырнадцать километров, время перехода — два часа двадцать минут.

Затем деревня Дубликовка — десять километров, время перехода — два часа.

Деревня Шатрищи — восемь километров, время перехода — один час сорок минут.

Деревня Антоновка — шесть километров, время перехода — один час десять минут.

Таким образом, за первую ночь похода мы должны преодолеть сорок два километра.

В примечании к маршрутному листу читаю: на каждый привал отпускается десять минут. Время и место привала будут объявляться приказом штаба с учетом обстановки. В необходимых случаях штаб этот вопрос согласовывает с командиром.

Я рассмотрел все тридцать маршрутных листов. Переходы намечаются и в двадцать пять километров, и в сорок. Большинство в тридцать километров. Только один будет в пятьдесят два километра. Ничего не поделаешь: около города или в болотах дневать не будешь.

Договорились с Бородачевым, чтобы на каждом маршрутном листе имелись дополнительные указания: если головной отряд ввязывается в бой, чтобы не задерживать движение, ответственные офицеры выводят колонну на запасный маршрут. Точно так же, если арьергардным частям придется сдерживать врага, колонна выводится на запасный маршрут.

Договариваемся и о том, кто будет прикрывать дорогу с обеих сторон, кто выставляет маяки на перекрестках, развилках и поворотах пути.

Многое нужно предусмотреть заранее. Ничто не должно быть забыто или упущено. Какая бы неожиданно острая ни сложилась в пути ситуация, она не должна застать нас врасплох.

Сидим, думаем. Уже загорелись керосиновые лампы. Слышно, как в штабе постукивает пишущая машинка.

Не знаю, сколько времени мы просидели бы с Ильей Ивановичем, если бы не появился мой помощник по разведке Хроленко с какой-то девушкой.

Хроленко до войны был начальником отдела госбезопасности по Хильчанскому району. По характеру он не принадлежал к числу людей застенчивых и никак не мог привыкнуть к воинской субординации. Если Хроленко предстояло что-нибудь решить, да еще при этом срочное, кто бы ни сидел у командира, он все равно прорвется, не спрашивая на то разрешения и не принося никаких извинений. Вот и сейчас он гулко распахнул дверь, не говоря ни слова, шагнул к нам, молча протягивая каждому руку.

Бородачев и я ответили ему таким же безмолвным рукопожатием. Пришедшая же с ним девушка так и осталась стоять у открытой двери. Она была в грязной фуфайке с чужого плеча, в самотканой выцветшей юбке, в лаптях, а вместо платка голову покрывал лоскут байкового одеяла.

Но даже не одежда, до предела оборванная и грязная, заставляла насторожиться. Смущало ее лицо с множеством каких-то бурых прыщей. Как видно, и руки тоже были чем-то поражены, так как на них, нет, не белели, скорее, серели повязки. В общем, на гостью нельзя было смотреть без ощущения сострадания и брезгливости.

— Вы зачем сюда пришли? — отрываюсь наконец от карты.

Девушка продолжает стоять безмолвно и неподвижно, только взгляд ее, пристальный и недоуменный, перекочевывает с меня на Бородачева, затем на Хроленко. Хроленко спохватывается, говорит, что девушка пришла с ним, зовут ее Галей.

Бородачев торопливо сворачивает карту.

— Откуда это вы такая явились? — спрашиваю девушку.

Молчание ее начинает раздражать меня.

— Почему не отвечаете?

Совершенно очевидно, что мои вопросы звучали, мягко говоря, не очень тактично. Но я был в отвратительном настроении и не мог скрыть своей злости на Хроленко. Сколько раз можно говорить человеку: прежде чем привести кого-нибудь, спроси, можно ли.

И тут произошло неожиданное: девушка повернулась, хлопнула дверью и убежала. За ней тотчас же умчался и Хроленко.

Бородачев посмотрел на меня и непонимающе пожал плечами.

Через несколько минут Хроленко вернулся вместе с девушкой. Оба громко смеялись.

— Ну в чем же дело?! — прикрикнул я, чтобы оборвать этот дурацкий смех.

Но когда узнал, сам рассмеялся. Право же, с чем только не сталкиваешься в этом проклятом фашистском тылу…

Я прошу читателя вернуться к событиям, которые произошли зимой этого года. Тогда вместе с Ревой мы направлялись на связь к хинельским партизанам. По дороге заблудились, оказались в селе, где с ходу попали на именины к начальнику полиции и вынуждены были выдавать себя за эмигрантов, ставших при немцах ответственными чиновниками рейха.

На этих именинах мы обратили внимание на одну миловидную девушку. Она танцевала как-то откровенно нехотя. Пьяный полицейский то и дело понукал ее, с издевкой называя комсомолочкой.

И вот, надо ведь такому случиться, перед нами была та самая девушка. Она сразу узнала меня и сказала Хроленко, что я фашист, что она сама видела, как начальник полиции расшаркивался передо мной, называя «господином начальником», а когда я уехал, тот за мое здоровье три стакана самогона выдул.

Потому она и убежала, увидев меня в партизанском штабе… Но сколько я ни вглядывался в девушку, все еще не мог ее узнать. Она изменилась до неузнаваемости. А оказывается, я недавно встречался с ней. Когда мы шли на Ямполь, партизаны перехватили гитлеровцев, которые конвоировали в Новгород-Северск двух арестованных. Одним из них оказался Половцев, которого конвойные называли английским шпионом. С ним была девушка — она его всюду сопровождала, и в тюрьму они угодили вместе.

Читатель уже знает о Половцеве. Прожженный белогвардеец, с первых же дней войны работал в гестапо, а выдавал себя за советского парашютиста. Он предал немало наших людей, искавших связи с подпольщиками и партизанами. Но потом фашисты пронюхали, что их агент работает не только на них, но и на английскую разведку. По приказу коменданта Пальма его схватили и повезли на расправу.

Сейчас Половцев старательно предлагал нам свои услуги. Он заявил, что в Остроге, Каменец-Подольской области, живет ксендз, который является его доверенным лицом. Если мы поможем Половцеву добраться до Острога, то мы об этом не пожалеем: он сможет принести нам большую пользу.

Девушка, которая была арестована вместе с Половцевым, совершенно не подозревала, что перед ней враг. Для нее он был советским парашютистом. Галя готова была выполнить любое его задание, полагая, что она помогает этим своей Родине.

У нас были все основания расстрелять этого оборотня, который принес столько зла советским людям. Но в одном мы были убеждены: хода ему в гестапо больше нет. А благодаря своим связям он может принести нам пользу. И мы решили рискнуть. Отпустили Половцева. И тогда же было решено, что на связь к нему пойдет Галя.

В суматохе отъезда в Москву, а затем подготовки к рейду я как-то забыл о Половцеве и о его помощнице. Но Хроленко знал свое дело. Больше двух месяцев он готовил Галю к путешествию в Острог, где теперь обосновался Половцев.

Через партизанский отряд Хохлова Хроленко раздобыл документ о том, что она была завезена в город Севск немецкими офицерами и брошена в связи с постигшим ее заболеванием. При этом указывалось, что на излечении в больнице она находилась два месяца. На мой вопрос: «От какой же болезни она там лечилась?» — последовал ответ: «Самой позорной».

В документе, подписанном самим немецким комендантом, значилось, что предъявительница следует до железнодорожной станции Ермолинцы, Каменец-Подольской области.

Затем Хроленко раздобыл с помощью сельчан какое-то зелье, от которого появляются страшные нарывы на коже. Девушка, не раздумывая, согласилась на эту мучительную процедуру, не пожалев своего лица. Было видно, что Галя испытывает большие физические страдания, но об этом она и словом не обмолвилась.

Она должна была уходить первой по самому далекому маршруту. И при этом одна, совсем одна. А как еще поведет себя Половцев?..

Девушка только начинала свою деятельность разведчицы. И мы долго не отпускали ее.

— Как только доберусь до Острога, буду искать ксендза, выясню, где Половцев. Представлюсь. «Я та самая, кого вы ждете для излечения», — повторяла она как на экзамене.

— Не забудь, — замечает Хроленко, — Половцев для тебя уже Беговцев, а его кличка Володилов.

Я показываю ей на карте хутор Белый Колодец, который находится в междуречье Днепра и Припяти, и строго наказываю, чтобы она была там 10 ноября.

Не знаю, догадывалась ли девушка о том, что мы идем в дальний поход и к тому времени должны быть в том районе. Но, выслушав меня, она сказала:

— Может, я к десятому не успею… Кто придет ко мне на встречу, пусть не спешит. Я могу задержаться, но все равно приду. Со мной ничего не должно случиться.

Такая самоуверенность настораживала, и мы снова и снова экзаменовали ее. Мы импровизировали, разыграв ее задержание немцами или полицией. Галя держалась спокойно и отвечала логично. Возможно, мы даже несколько переусердствовали: я заметил в глазах девушки слезинки. В этот миг мне ее стало попросту жалко, и, право же, если было бы кем ее заменить, я охотно на это пошел. Но дублера не было.

Вот так бывало в тылу врага. Еще несколько часов назад ты вроде бы и не знал человека. Но короткая военная биография давала удивительно емкое представление о человеческих качествах. Мать Гали была расстреляна фашистами, и девушка сразу начала искать партизан. Встретив Половцева, выдававшего себя за парашютиста, Галя стала его добровольным помощником. Теперь она пошла на физические муки, изуродовала свое лицо ради того, чтобы выполнить наше задание. Она готова была на все, лишь бы помочь, оказаться полезной партизанам. Девушка была уверена, что пройдет благополучно, и эта уверенность постепенно передалась нам.

Все командиры хорошо знают, как радостно встречать бойцов, возвращающихся после выполнения боевых заданий. Особенно тех, кого отправлял в само логово врага, — разведчиков, диверсантов. А провожаешь их всегда с чувством огромной тревоги. Так было и сейчас, когда мы прощались с Галей.

В нашем соединении был заведен обычай. Уходящие на рискованное задание имеют право высказать свое любое желание. И это желание выполнялось во что бы то ни стало. Когда Хроленко сказал об этом Гале, она задумалась. «Интересно, что она пожелает?» — заинтересовался я. Девушка улыбнулась и сказала тихо:

— Хочу, чтобы все мы две минуты посидели молча. И проводите меня потом тоже молча. Моя мама всегда говорила: «Если провожают скучно, то встречают весело».

Мы как по команде сели в ряд. Молчали. Среди нас четверых улыбалась одна Галя. Улыбалась, но в глазах не унималась тревога.

Но вот девушка вместе с Хроленко направилась к двери. Мы молча шли вслед за ними. Спустились по лестнице с крыльца. Молча Галя и Хроленко сели в бричку, и пара гнедых укатила их в глубину леса.

Когда уже все было готово, пришел приказ: рейд временно отложить. Привез нам этот приказ член Военного совета Брянского фронта, первый секретарь Орловского обкома партии Матвеев. Прежде чем изложить подробно новое задание, он не без гордости сообщил, что по дороге задержал подозрительную особу. Встретил ее на берегу Неруссы, разговорился и сразу понял, что она подослана в партизанский край гестаповцами. Сейчас эта особа находится в его машине под охраной. Матвеев подводит меня к машине, и я вижу… Галю. Лежит на полу с завязанными за спину руками.

Успокаиваю приехавших, провожаю в наш штаб, а сам остаюсь во дворе с Галей и прибежавшим сюда Хроленко. Вокруг машины сразу же начинает скапливаться наш партизанский люд — всезнающий, глазастый, любопытный. Галя, еще не успев стать настоящей разведчицей, вот-вот будет рассекречена. Одна мысль об этом провале приводила в дрожь. И я даже не стал выслушивать сбивчивые объяснения.

— Уходите с глаз, горе-разведчики, чтобы я вас больше не видел!

И они исчезли. Николай Архипович Хроленко пропадал шесть суток. И вот теперь опять сидит передо мной. В измятой, грязной одежде, обросший, исхудавший.

Разговор начинает с допроса:

— Ты что, вместо рейда решил проводить новую операцию?

Говорю ему: да, рейд отложен на неопределенное время. Именно об этом сообщил Матвеев. Перед соединениями Емлютина, Ковпака и нашим ставится задача разгромить две вражеские дивизии, дислоцирующиеся в этих местах.

Я так глубоко переживал эти неожиданные изменения в наших планах, что даже не удивился, почему, собственно, вопросы задает мне Хроленко, а не я ему.

— Слушай, Николай, а где ты пропадал?

Всегда такой скупой на подробности, на этот раз Хроленко не жалел красок. Им с Галей опять все время не везло. В Севске чуть было не попали в ловушку, почти трое суток спасались от облав.

— Так где же все-таки Галя?

— Вчера поздним вечером мне удалось усадить ее в поезд на станции Хутор Михайловский. Теперь она без пересадки следует до станции Славута.

У меня вырвался вздох облегчения. А Хроленко сразу преобразился.

— Уехала! Обхитрили мы их! Еще сутки, и наша разведчица будет в Славуте, а там до Острога рукой подать.

Горделивая улыбка озарила измученное лицо. Что ж, есть чем похвалиться. Не так-то просто посадить нашего человека в поезд, на железнодорожной станции, где гестаповцы следят за каждым.

Но Галю на ее пути ожидали еще новые проверки и облавы, шантаж и провокации. Как-то она выдержит?

А теперь возникла новая проблема: встретимся ли мы вообще когда-нибудь с нашей разведчицей? Она будет ждать нас, а мы не придем: рейд отложен…

Надо сказать, что отмена рейда касалась не только Гали. По разработанному нами маршруту уже были засланы десятки разведчиков. Они до нашего прихода должны находиться в определенных районах и освещать создавшуюся там обстановку. Поэтому разговор с Хроленко угнетал меня, бередил и без того кровоточащие раны. И я поспешил сослаться на дела и расстался с расстроенным Николаем Архиповичем.

Мне пора было выезжать на место будущего боя. Замысел операции сводился к тому, что часть наших сил во главе с Бородачевым и Куманьком выйдет на исходные рубежи к Знобь-Новгородской, а я с батальоном Ревы, разгромив два вражеских батальона в деревне Мефедовка, зайдем к Знобь-Новгородской с запада. После этого общими усилиями захватываем районный центр.

На западе солнце низко склонилось над Десной, а с востока ползет черно-сизая туча, обрамленная лохматой оранжевой каймой. Тонкой золотистой змейкой пронизывает ее молния, но грома не слышно — далеко.

— Дывысь, Александр, гроза надвигается, — замечает Рева. — Це надо учесть.

И не поймешь: то ли он рад грозе, то ли недоволен ею. Начальник его штаба капитан Бесонов разворачивает перед нами карту, испещренную цветными треугольниками, кружками, стрелами. Вот красная стрела, устремленная на Новгород-Северск. Чуть дальше — коричневая стрела проходит через Мефедовку, большую разбросанную деревню, укрепленную разного рода оборонительными сооружениями. Синяя стрела нацелена на Знобь-Трубчевскую — это направление ударов Таратуто и Гнибеды.

Перед Мефедовкой небольшой лес. По имеющимся сведениям, там противник по ночам выставляет засады.

Сморщив лоб, всматривается в карту Павел Рева.

— И на який бис здались нам в том лиску немцы?

По плану предусмотрено, что отряд Ревы одновременно наступает на Мефедовку и на этот злополучный лесок.

— Да, це орешек досыть крепкий, — задумчиво роняет Павел.

— Раскусишь? — поддразниваю друга.

— Надеюсь, — Павел говорит раздумчиво, не спеша. — Не святые ж горшки лепят.

Наступает темнота. Колонна движется по узкой извилистой лесной дороге. Партизаны идут споро, хорошо: не стучат повозками, ничто не скрипит, не бряцает. Только ветер, словно неистово споря с нами, задувает все более порывисто. Уже глухо закрыла небо туча, да все ближе доносятся раскаты грома. И вперемежку с громом через определенные интервалы с правого берега Десны — из Каменской Слободы — бьет по лесу немецкое орудие. Огонь ведется не спеша. Видимо, производится обычная пристрелка. Этим немцы занимаются уже несколько дней.

Преодолели болото, снова втянулись в лес. Вот и опушка, с которой днем хорошо просматривается Мефедовка. Но сейчас все скрыто во тьме. А тут еще грянул проливной дождь. И почему-то именно в этот момент усилился артиллерийский обстрел: уже работало не одно, а несколько орудий, к ним присоединились минометы. Разрывы снарядов слились с раскатами грома. Ветер нагибал и безжалостно ломал высокие сосны. В лесу стоял сплошной треск.

Рева приказывает: залечь у деревьев. При вспышках молний вымокшие до последней нитки люди снуют среди стволов, пытаясь спастись и от осколков и от валящихся деревьев. Удары грома и разрывы снарядов и мин сливаются в один неумолчный грохот, волнами перекатывающийся над лесом. И к этому добавляются еще пулеметные и автоматные очереди: партизаны столкнулись с противником.

— Большая группа вражеских солдат ползет к лесу, — доложил боец, и я только по голосу узнал Уварова.

«Собираются окружить нас?» — первое, что приходит в голову.

— Оставляй здесь роту, — говорю Павлу, — остальные силы забирай с собой на проческу леса, после чего наступай на Мефедовку.

В отблеске молний вижу лицо Ревы, залитое водой, злое, упрямое.

— Я остаюсь с ротой Чижова. Будем вытягивать немцев сюда к лесу. А ты не спеши отвечать на их огонь, — добавляю на прощание, и Павел уходит вместе с комиссаром Богатырем.

Противник все более усиливает огонь, но в лес войти не решается.

Огромная туча зависла над нами и замерла, изливая на нас потоки воды. Пройдет ли она наконец?

В сосновой посадке, куда ушел Рева, разразился шквал пулеметного и автоматного огня. Какое-то время стрельба ведется только со стороны немцев. Но вот последовал ответ Ревы, и тогда уже заревело отовсюду. В довершение ко всему из соседней деревни Пушкари гитлеровцы повели обстрел из спаренных минометных установок.

Стало ясно, что немцы нас обнаружили давно и заранее приготовились к встрече. Но враг, как обычно, боялся лезть в лес, тем более в такую сумасшедше грохочущую ночь. Немцы непоколебимо уверены в своем превосходстве. Что ж, это, может быть, даже на руку нам. Гарнизон в Мефедовке наверняка считает себя в полной безопасности. Мы и воспользуемся его беспечностью.

Посылаю связного к Реве с приказом: не ввязываться в бой в сосновой посадке, а сразу же атаковать Мефедовку.

— Берите взвод, — говорю Чижову, — ползком выходите в поле и оттуда бейте по сосновой посадке. Имейте в виду, что противник может переключить весь огонь на вас. Поэтому сразу рассредоточьтесь и как можно чаще меняйте свои позиции. В случае отхода выпустите белую ракету в нашем направлении. Все!

Мина рвется совсем близко. Осколки с шумом пронизывают ветви. Но Чижов словно ничего не замечает. Повторяет приказание и исчезает в темноте.

Наконец дождь стал утихать. С надеждой посматриваю на небо, выискивая хотя бы маленький просвет.

Рева прекратил огонь. «Теперь, пожалуй, и не найдешь, где он находится», подумал я, когда весь огонь противника обрушился на бойцов Чижова.

Между тем Рева вел свой отряд на юг между Пушкарями и Мефедовкой, заходя на деревню со стороны райцентра, откуда враг меньше всего мог ожидать партизан.

От Чижова начали поступать раненые, но признаков его отхода пока не было: взвод держался хорошо, приковывая к себе все внимание противника.

Небо начало постепенно очищаться от туч, а на земле по-прежнему свирепствовала огневая буря. И только на рассвете в сосновой посадке прекратилась стрельба, но зато с невероятной силой бой разгорелся в самой Мефедовке.

Командование противника, видимо, растерялось. Только этим объясняю тот факт, что вдруг умолкли орудия и минометы в Пушкарях и Каменской Слободе: немцы не знали, куда бить.

Бросаю роту Чижова на помощь Реве в Мефедовку. Быстро идем через лесные посадки и вдруг видим: какие-то люди мечутся по лесу. Вскоре выяснилось: уцелевшие фашисты притворились мертвыми. Партизаны обыскали их, забрали у них документы, оружие. Но вот прошли чижовцы, и немцы, решив, что опасность миновала, сделали попытку удрать, но сделали это явно поспешно.

Впервые после такого трудного боя я видел веселые, даже озорные лица партизан. Они не скрывали своего удовольствия, рассматривая мокрых и грязных вояк, отдавших и оружие и документы, лишь бы остаться в живых.

А бой в Мефедовке усиливается. Прислушиваюсь, стремясь разгадать, в чьих руках инициатива. Пока похоже, что партизанский огонь преобладает. Все громче, все увереннее треск наших пулеметов, и вот уже до нас докатывается грозное, победное «ура». Кроме Мефедовки за ночь нашими отрядами были освобождены деревни Знобь-Трубчевская и Улица.

Захватив с собой связную Лизу Попову, спешу на свой КП. Над Знобь-Новгородской в предрассветном небе взметнулся букет из множества разноцветных ракет. И почти в ту же минуту, словно откликаясь на этот вражеский фейерверк, где-то между Знобь-Новгородской и Мефедовкой вспыхнули три ракеты — красная, белая и зеленая, — это напомнил о себе Павел Рева.

— Начинайте наступление на Знобь-Новгородскую. Рева уже дал сигнал, говорю Бородачеву, вышедшему мне навстречу.

— Может, подождем. Пусть Рева поближе подтянется к Зноби, — начал Бородачев, поглядывая на часы. — Сейчас семь тридцать, я дал возможность людям позавтракать.

Через двадцать минут Рева начинает бой за Знобь-Новгородскую. Уже наступил рассвет. Ждать нельзя ни минуты, иначе враг обнаружит Реву на подступах к райцентру.

Объясняю, что надо срочно загнать вражеский гарнизон в бункеры на северо-восточной окраине. Пусть все внимание он сюда переключит, а Рева воспользуется этим и ударит с другой стороны.

У Бородачева было естественное желание, чтобы после ночного боя партизаны отдохнули, поели. Он что-то еще хотел сказать, но, по-видимому, мой взгляд был достаточно красноречив.

— Новиков, Таратуто, Иванов — ко мне! — послышалась его отрывистая команда.

Через несколько минут он ставил командирам задачу. Иванов и Таратуто начинают наступление на Знобь-Новгородскую с северо-востока. Новиков получает распоряжение открыть артиллерийский огонь по Зноби сразу же после первых очередей наших пулеметов.

И этого не пришлось долго ждать. Пулеметные очереди сразу же слились с громовым «ура»: Иванов двинулся в наступление. Новиков активно поддерживает его — три 76-миллиметровых орудия, три противотанковые и одна автоматическая мелкокалиберная пушки вместе с пятьюдесятью минометами одновременно ведут прицельный огонь.

Да, это был хороший огонь. Снаряды и мины, пролетая над нами, рвались в центре города и на его окраинах, взламывая бункеры и другие укрепления фашистов.

Впечатляющее зрелище! И не столько для нас, партизан, сколько для местных жителей. Народ снова убеждается, что здесь, в глубоком тылу врага, действуют не какие-то одиночки, вооруженные винтовками, а целые партизанские соединения.

В небе появились два вражеских самолета. Один из них устремился на наши артиллерийско-минометные позиции. Другой нацелился на группу деревьев, под которыми расположился наш командный пункт. Разбегаемся в стороны, чтобы надежнее укрыться. Летчик, словно поняв наш маневр, раздумал бомбить покинутый КП и тоже обрушился на Новикова. Два бомбардировщика кружат над огневыми позициями артиллеристов, осыпают их пушечными очередями.

Но сквозь визг и грохот до нас по-прежнему доносится властный голос Новикова, отдающего приказания. Артиллерия не только не прекратила огонь, но даже усилила его.

Всем нам тогда повезло. Очевидно, у этих летчиков не было с собой бомб, а вскоре иссяк и бензин. Вот они наконец прекратили огненную карусель и скрылись в тучах.

Беспокоило меня теперь молчание вражеских шестиствольных минометов. Почему немцы до сих пор не ввели их в действие? Может, за ночь израсходовали боеприпасы и ждут, когда их подвезут?

Вот уже над Знобью зависают три ракеты: отряд Ревы ворвался в райцентр. Посылаю связных к Иванову и Таратуто с приказом ускорить продвижение. Одновременно направляю связную Лизу Попову к Новикову, чтобы он прекратил огонь, дав возможность отрядам беспрепятственно продвигаться к центру.

Проходят считанные минуты, пока над нами еще пролетают последние новиковские снаряды, и вдруг за нашей спиной раздается протяжный с каким-то резким треском взрыв. И сразу залпы прекращаются.

Что там случилось?..

Вместе с Бородачевым спешим к Новикову. Навстречу бежит Юзеф Майер, мы видим его искаженное ужасом лицо.

— Убит командир Новиков.

Он лежит у развороченного взрывом орудия. Над ним склонилась плачущая Лиза Попова. У Новикова оторваны обе ноги. Кровь хлещет непрерывным потоком, хотя прибежавший доктор Александр Николаевич Федоров делает все возможное, чтобы ее остановить. Новиков, исхлестанный осколками, терпел невыносимые муки, но сознание еще работало, он узнал меня.

— Виноват, товарищ командир, — вдруг отрывисто бросил он. — Ошибка. Моя ошибка…

Это были его последние слова. Оказалось, что в перегревшемся стволе заклинился снаряд. Новиков хотел вторым выстрелом выбить его. Произошел взрыв…

Рядом лежат еще четыре бездыханных тела. Среди них узнаю черноглазую подносчицу снарядов Верочку. Она пришла к нам из Красной Слободы. (К сожалению, до сих пор мне не удалось установить ее фамилию.) Неподалеку, раскинув руки, затих Мушкин, маленький, такой неприметный с виду и такой геройский парень. Сколько раз он спасал своего командира от верной смерти, видел в нем отца, преклонялся перед его мужеством и был предан ему до конца. И сейчас разделил с ним его участь. Кто-то с нескрываемой болью проронил:

— Вот и нет нашего Мушкина…

И тогда вдруг пошевелился Новиков, с трудом повернул голову, видать, хотелось ему еще разок взглянуть на своего друга, и свалился замертво.

Я с отчаянной надеждой взглянул на доктора. Александр Николаевич отвел глаза — он всегда тяжко страдал, когда был беспомощен в борьбе со смертью. А здесь такая нелепая потеря…

Говорить о гибели своих боевых товарищей всегда трудно. Еще труднее это делать, когда смерть настигает кого-нибудь так непостижимо трагически.

Мне и сейчас больно вспоминать о гибели Новикова и его славных артиллеристов. Саднит это воспоминание, мучает… Если доведется кому-нибудь из читателей побывать на Сумщине у реки Знобь, на 107-м километре железной дороги Хутор Михайловский — Унеча, поклонитесь здесь братской могиле, где покоятся наши партизаны, погибшие в том бою, и среди них Новиков — честный воин нашей армии, безмерно любивший свое грозное оружие — артиллерию.

…В Знобь-Новгородской что-то заклинилось с нашим наступлением. Приказываю артиллеристам немедленно сняться с позиции. Посылаем связных к командирам наступающих отрядов, пытаемся уточнить, почему произошла заминка.

Связные еще не успели возвратиться, когда заговорили шестиствольные минометы противника. Они бьют по городу, бьют по тому самому месту, где совсем недавно стояла наша артиллерия. Уже трудно уловить огонь отряда Ревы. Заметно ослабевает канонада, доносившаяся из района действий отрядов Иванова и Таратуто. Инициатива боя переходит в руки немцев.

Что случилось? Неужели и у Ревы произошла какая-то катастрофа?

— Разрешите послать к Реве моего помощника Касьянова, — словно подслушав мои мысли, предлагает Бородачев.

— Нет, не надо. Я пойду сам. На всякий случай подтяни к КП отряды Гнибеды и Боровика. Жди дальнейших указаний.

Вместе с группой связных мы не идем — почти бежим к райцентру. В вечерних сумерках вдруг из оврага вырастает какая-то полусогнутая фигура.

Это командир взвода Семыкин. Он тяжело ранен, но пытается своими силами добраться до санчасти.

— Такой огонь, товарищ командир, невозможно держаться, — докладывает он. Рева приказал отходить… — И вдруг, словно стон, у него вырвалось: — Даже раненых оставили…

— Раненых? Кто допустил? Как смели?..

Оказалось, что Семыкин, ворвавшись с взводом в город, уложил своих раненых на время в сарае. Когда же на город обрушились залпы шестиствольных минометов, партизаны не успели вынести товарищей, к тому же и сам Семыкин был ранен. Выделяю бойцов, чтобы они помогли добраться ему до санчасти.

Реву нахожу на высокой насыпи железнодорожного полотна. Отсюда отчетливо видно, как залег его отряд на окраине Зноби. Огонь вражеских минометов несколько стих.

— Пришлось отойти, — даже заикаясь от обиды, говорит Рева. — Немец так начал лупить, никакого спасения. Но мы зараз…

— Тебе известно, что раненые остались в Зноби? — сурово прерываю его. — Если они не будут отбиты, взвод Семыкина будет разоружен. Такого позора мы еще никогда не терпели…

— Семыкин раненых оставил? — Мне показалось, что Рева сразу потемнел. — Я на улице зажигалку обронил, так назад вернулся: пусть не подумают гады, что партизаны драпают… А он людей, товарищей…

— Он сам тяжело ранен, не нападай на него. Лучше пошли связных за отрядами Таратуто, Федорова и Погорелова. Они-то возьмут Знобь…

Рева непонимающе уставился на меня.

— Что? Шо ты сказал? — не то по-русски, не то по-украински кричит он. — До биса вси отряды. Я возьму Знобь! Мои хлопцы возьмут! Сами!..

Его команда была короткой:

— За мной! Раненые в Зноби!

Это была такая стремительная атака, что враг даже не успел наладить заградительный огонь. К тому же с востока Знобь штурмовал отряд Иванова, который уже вступил на окраину города. Через несколько минут ко мне подбежал сияющий Алеша Кочетков.

— Позвольте доложить, товарищ командир. Все раненые живы. Гады их не нашли: народ не выдал… Разрешите продолжать бой?

Продвигаемся по улице. Маленький домик, стоящий вдали на пригорке, атакует группа фашистских солдат. Из домика раздаются, как щелчки, редкие одиночные выстрелы: там, очевидно, засел один партизан и патроны у него на исходе. Посылаю подкрепление, но чувствую, ребята не успеют добежать. Прозвучал еще один выстрел. Последний. Дом замолчал. Фашисты подбегают к окнам. Сейчас швырнут гранаты… Вдруг настежь распахивается дверь. На крыльце, как сказочный богатырь, появляется наш грузин Гриша Талахадзе. В руках у него автомат. Но держит он его за дуло, как палицу. Партизан бросается на немцев, выкрикивая какие-то слова на своем родном языке, и молотит немцев прикладом по голове. И тут приходит наша подмога.

Когда мы подошли к Талахадзе, он рукавом стирал с лица пот и при этом как-то не то смущенно, не то виновато улыбался.

— Вот пришлось, — показывает он на разбитый автомат. — Нечем было фашиста добить…

Таким он мне и запомнился на всю жизнь.

…Бой сворачивается. То здесь, то там звучат лишь одиночные выстрелы. Какая-то стрельба в ближнем доме. Входим. На пороге лежит мертвая женщина с пистолетом в руке. В глубине комнаты, на стуле, уронив на стол простреленную голову, сидит фашистский офицер. Да, жестокий бой шел не только на улицах. Он шел и здесь — в этом скромном, обыкновенном доме…

Когда утром мы поднялись на железнодорожную насыпь, перед нами открылась незабываемая картина.

Догорали пожарища в Знобь-Новгородской. Полыхало зарево где-то далеко в районе Суземки — там наносили удар партизаны Емлютина. Темный столб дыма поднимался над Жиховом — а это постарались хлопцы Ковпака.

— Дывысь, Александр, — горделивым жестом Рева обводит горизонт. — Дывысь, таки устроили мы фашистам второй фронт!..

На другой день после операции я поехал в госпиталь навестить раненых. До Ново-Васильевска от моего штаба всего лишь полтора километра. Чердаш ступает медленно, но у меня нет настроения подгонять его.

Безмолвное, пустынное поле нагоняет грусть. В ушах не перестает звенеть женский плач, тягучие мелодии баянов, залпы салютов и шуршащий, убийственно надрывный шум земли, падающей с лопат на восемнадцать свежевыструганных гробов.

Голова, как всегда в таких ситуациях, до отказа набита разного рода сомнениями. Тяжело сознавать, что в нашем соединении из числа тех, кто пришел к нам в 1941 году, сегодня не стало еще пятнадцати партизан. Ровно десять дней прошло с тех пор, когда мы составляли список новых командиров, которых собирались назначить в местные партизанские отряды, как только перейдем на правый берег Днепра. И вот приходится корректировать этот список — в нем уже недостает девяти человек — девяти наших партизанских гвардейцев.

Рейд пока отложен. Отложен или отменен совсем?..

А мысль упрямо вопрошает: почему Павел Рева не выставил постоянного наблюдения на пути своего отряда, когда двигался к Знобь-Новгородской? Ведь именно об этом его специально предупреждал Бородачев. Если бы враг не преградил путь к Зноби отряду Ревы, все могло бы сложиться по-другому: не опоздали бы с наступлением на райцентр на целых четыре часа. Возможно, тогда и потерь было бы меньше… Конечно же ни в коем случае нельзя считать, что самой злой помехой оказались гроза и дождь…

С такими невеселыми мыслями подъехал я к госпиталю. Здесь меня встретили главный врач и хирург Александр Николаевич Федоров, врачи Дзинкевич, Эмма Хотина, Вылеток и хирургическая сестра Александра Гавриловна Орлова.

В госпитале все комнаты переполнены ранеными. Госпиталь… Когда читатель прочтет это слово, он, разумеется, представит себе белоснежные палаты, ровные ряды стандартных коек, белоснежное белье, настольные лампочки, кнопки, нажав на которые можно вызвать сестру.

Нет, ничего этого у нас не было. Раненые лежали на кроватях, на досках, положенных на скамьи, а некоторые просто на полу. И накрыты были чем попало: кто разноцветными одеялами, кто рядном, кто какими-то домоткаными шалями.

Но радовало то, что все раненые были в чистом белье, подстрижены, выбриты и выглядели довольно браво. И это была огромная заслуга маленького, но удивительно спаянного коллектива медиков партизанского госпиталя, которые под руководством Александра Николаевича Федорова творили чудеса, выхаживая пострадавших в боях товарищей. Да и питание в госпитале было налажено отменно. Все лучшее, захваченное у врага, передавалось в госпиталь. Об этом никому даже не приходилось напоминать, таков был партизанский закон. После каждого боя в госпиталь доставлялись не только продукты, но даже вино. Сами же партизаны сразу после боя непременно навещали товарищей, несли им подарки.

При входе в госпитальную палату вы сразу же могли заметить и до блеска намытые полы, и разбросанные по ним свежие ветви елок.

— Сестры утром и вечером моют полы, — пояснил Федоров. — Свежий влажный воздух и запах хвои убивают тяжелые запахи больницы.

— Как живете, ребята? — спрашиваю раненых. В ответ прибаутки и присказки:

— Ничего себе: на здоровьечко полеживаем, на всех фашистов поплевываем.

— Хорошо себя чувствуем. Отрабатываем новую тактику — как бить врага с помощью костылей…

— Над нами теперь не каплет, а доктора хорошие, и харч что надо. — В общем вскорости на передовой свидимся…

Только командир отделения Федор Лебедев бормотал что-то бессвязное.

— Не обращайте на него внимания, — тихо поясняет командир взвода Александр Свиридов. — Он пьяный, товарищ командир.

— Пьян?.. — мой возглас тонет в хохоте.

Строго смотрю на Свиридова, Федорова, и смех обрывается. Хочу уж прочесть проповедь о вреде алкоголя, но Свиридов опережает:

— Товарищ командир, не подумайте чего. Это товарищи, а не врачи ему поднесли. Ведь парень герой: тридцать пять фашистов прикончил да два эшелона под откос пустил. А сами знаете, врачи нас без наркоза режут. Вот хлопцы и подготовили Федю к операции. Иначе нельзя было…

Стараюсь сменить тему разговора:

— Как видите, не так уж дешево обходятся фашистам партизанские раны.

Вообще-то говоря, раны — всегда раны. В живом теле они приносят боль в любом случае: легкие они или тяжелые, смертельные или оставляющие человека инвалидом на всю жизнь. Но когда разговор зашел о том, какой ценой расплачивается враг за эти ранения, настроение у ребят заметно улучшилось.

Армянин, по странному прозвищу Яшка Евдоким, даже привстал со своей постели, но боль в простреленной ноге снова уложила его. И все-таки он торопливо докладывает:

— Я сорок семь гитлеровцев отправил на тот свет, пять автомашин с ихними грузами, подорвал четыре поезда, двадцать семь вагонов с боеприпасами и вооружением да еще два вагона с офицерами.

С признательностью смотрю на этих исстрадавшихся, но не павших духом людей. И снова вспоминаю тяжелые месяцы 1941 года, старика, который встретил нас на хуторе Карасев, Суземского района, его запавшие в душу слова: «Если каждый русский убьет одного фашиста, Гитлеру конец. Немцу победить русского невозможно, а русскому не победить немца — стыдно…» Эти товарищи крепко били врага, внесли огромный вклад в грядущую победу, кровью своей пожертвовали ради нее.

Федоров подводит меня к нашему бесстрашному пулеметчику и диверсанту, командиру отделения Бородину. Внешне он скорее походит на грузина, чем на еврея. Невероятно бледен, видно, потерял много крови.

— Как себя чувствуете? — спрашиваю его.

— Отлично, товарищ командир, только не отправляйте меня на Большую землю.

Доктор Хотина показывает на Мандруса — белоруса, политрука взвода. Он ранен в живот.

— Больному сделана операция. Без наркоза, — совсем тихо говорит Хотина. — Удалена часть пораженных кишок. Самочувствие теперь, можно сказать, нормальное.

Мандрус, вероятно, и впрямь чувствовал себя сносно. Хотя голос его тонок, как у ребенка, он тоже пытается участвовать в беседе.

— У меня на счету всего только двадцать девять фашистов и один поезд. Скорее бы выбраться из госпиталя. Работы нам еще много.

С особым волнением я подсел к кровати своего любимца — пулеметчика Гришина. Слесарь из Рязани очень быстро освоил пулемет и воевал здорово. Он тяжело ранен в грудь, тоже перенес сложнейшую операцию.

Гришин не мог говорить, но за него хорошо сказал командир роты Иванченков. Иванченков сам был ранен в легкие. Его готовили теперь к эвакуации на Большую землю.

— Наш Гришин, товарищ командир, еще покажет фашистам, где раки зимуют!

— Ничего, товарищ дорогой, — вступил в разговор узбек Абдурахманов. — За нами не пропадет… Вот подштопает нас доктор, встанем на ноги, ох и покажем гитлеровцам!

Абдурахманов вздохнул.

— Беда: поправляюсь тихо. И ворочаться больно. Доктор приказал шевелить пальцами на ногах. Стараюсь, да не получается. Механизма отказала, пальцы работать не хотят.

«Гангрена», — с волнением смотрю на Федорова и получаю молчаливое подтверждение своей догадке. Видимо, и сам Абдурахманов понимает, что дела его плохи.

— Если со мной что-нибудь случится нехорошее, товарищ командир, сообщите моей жене, и дочка у нас тоже есть… А я тоже знаете сколько убил фашистов…

Я успокаиваю Абдурахманова, мне помогает неунывающий разведчик Злуницын:

— Все это ерунда, честное слово, ерунда, Абдурахманов. Сам говоришь, была бы голова. Смотри, вот у меня пальцев нет на обеих руках и ноги продырявлены, но я носа не вешаю. Пусть командир скажет: обуза я для соединения или еще смогу принести пользу?

— Нужный ты человек, Злуницын, очень нужный. Сам же понимаешь.

— Правильно говорит командир. — Злуницын весь сияет от удовольствия. — Вот подштопают меня, в учителя пойду. Буду молодых партизан учить, как в разведку ходить, как мины подкладывать, как с немцами разговаривать, и так, значит, далее…

За окнами уже давно потемнело, а я все еще слушал раненых и должен признаться, что, как это ни странно, именно среди этих людей, измученных болью, нашел я успокоение. Сколько раз в минуты отчаянных раздумий меня выручали, возвращая ясность мысли, встречи с такими людьми. Простые и мудрые, непоколебимые в своей преданности нашему общему делу, мои верные друзья-побратимы. Ничто не могло их сломить. Они несли в себе гордость и силу, бессмертную душу народа.

Когда пишу эти строки, я и сейчас слышу голоса товарищей, которых увидел в госпитале после боя у Зноби. Кроме тех, кого я уже назвал, здесь были Бушев, Вася Мишин, Алеша Сенчурин, Ваня Кении, Сережа Макаров, Виктор Колбасин, Оридорога, Павлов, Кротов, Блохин, Клемба, Мохнин, Ваня Теренин, Фондиков, Усачев, Еременко, Ляпушкин, Котляренко, Плесаиов, Дорошенко.

Передаю друзьям благодарность Военного совета и командующего Брянским фронтом генерала Рокоссовского за хорошо проведенную боевую операцию, за огромную помощь фронту.

Жалко, что наши армейские товарищи не могли тогда услышать ответ партизан, увидеть их глаза. Оказывается, даже тяжелораненые люди могут сиять от счастья, если знают и верят, что нужны родной стране, своему народу, своей армии, от которой они никогда себя не отделяли.

Глава девятая. ВПЕРЕД!

После госпиталя заглянул к Реве. Сидим с ним, не зажигая света, у горящей печи, разгребаем золу и печем картошку.

Высказываю Реве свои замечания о недостатках в подготовке операции. Жду: сейчас взорвется, выскажет и свои обиды. Но Рева сегодня необычно терпелив.

— Добре… Принимаю все твои нарекания. Может, и не совсем все это я заслужил, но хай будет так. Но сам же ты знаешь, в какой спешке готовилась операция. Собирались в рейд, а вместо него этот бой у Зноби.

— Может, там, — Рева ткнул пальцем вверх, — вообще передумали?

Мы знаем, что некоторые товарищи все еще сомневаются в целесообразности дальних рейдов. И надо сказать, у них веские аргументы. Действительно, трудно представить себе, что враг, который все еще рвется на восток и которого не могут остановить десятки наших дивизий, не осилил бы два партизанских соединения, осмелившихся рейдировать у него в тылу. Скептики не жалели красок, расписывая трудности, с которыми столкнемся мы. Ведь у вас, говорят они нам, нет ни тыла, ни флангов. Подкреплений вам ждать неоткуда. Резервов для вас никто не готовит, никто не пришлет вам обученных бойцов и тем более опытных командиров. Наконец, на оккупированной земле весь ваш авторитет зависит только от ваших успехов. Люди идут к вам добровольно, добровольно берут оружие и доверяют вам свою судьбу. Но стоит потерпеть неудачу, как эти же люди пожелают выбрать себе другого командира или уйдут в другой отряд, в другое соединение. Человек на оккупированной территории, прежде чем взять оружие, серьезно думает над тем, в какой ему податься отряд.

Тысячу километров пройти по тылам врага — не шутка, пугали нас. Даже если взять регулярную дивизию с нашего Брянского фронта и направить ее, например, к Сталинграду пешком, то и она, без боев, вряд ли преодолеет этот путь за два месяца. Вы же совершенно не знаете, что вас ожидает. Враг может подстерегать на каждом шагу…

Надо признать, что все эти доводы не лишены практического смысла. Но беда противников дальних партизанских рейдов была в том, что они недостаточно учитывали местные условия и накопленный нами опыт борьбы. А мы убедились, что успех дела решают внезапность появления партизан и такое же внезапное их исчезновение по неожиданному для врага маршруту. Главное — не выпускать инициативы из рук, все делать так, чтобы не мы, а противник лихорадочно искал выход из сложной ситуации, которую неожиданно для него создадут партизаны.

Во время подготовки к рейду и в нашем штабе было немало горячих споров. Мы не раз воспроизводили на карте все возможные ситуации столкновений с врагом, выбирали самые тяжелые, невыгодные для нас условия и искали выход из них. Над планированием рейда работало много людей. Это было подлинно коллективное творчество. И прежде всего мы прислушивались к словам тех, у кого за плечами был не один успешный бой, поучительный с точки зрения партизанской тактики. Учитывалось все, до самых мелких подробностей, создавались планы и контрпланы, и при этом исходили мы из того непреложного факта, что в рейде на долгие раздумья фашисты не дадут нам времени.

Но даже при таком серьезном подходе к разработке рейда сомнения полностью не исключались. Некоторые не скрывали своей озабоченности относительно того, можно ли будет действовать в тех областях, где врагу уже удалось разбить, а то и почти полностью уничтожить партизанские отряды и партийное подполье.

Это верно, пожалуй, что на Брянщине, Орловщине и частично на Смоленщине партизанам воевать было легче. На Брянщине раньше, чем в других областях, сумели объединиться ранее разбросанные, изолированные друг от друга отряды, там люди нашли в себе мужество быстрее преодолеть межрайонные и областные барьеры, и тем самым был создан единый мощный партизанский кулак, что, в свою очередь, открыло возможность наносить врагу более массированные и, следовательно, более ощутимые удары.

Широко развернувшиеся действия объединенных партизанских отрядов вынудили оккупационные власти сосредоточивать войска в крупных гарнизонах, чтобы тоже собрать свои силы в кулак. В результате немцы оставили целые лесные районы, полностью уступив их партизанам. Так и создался партизанский край, ставший притягательной силой и надеждой всех окрестных жителей.

Но ведь этого можно добиться и на Украине!

Советские люди, оказавшиеся на временно оккупированной земле, повсюду с ненавистью относятся к врагу и глубоко понимают свой долг перед Родиной. И если в одном месте партизанское движение развито слабее, чем в других местах, так это не потому, что местные жители примирились с оккупацией, а потому, что некому возглавить их патриотический порыв и организовать борьбу с врагом. И одна из главных задач нашего рейда — исправить такое положение.

Наш разговор с Ревой обо всех этих делах затянулся далеко за полночь. Мы не успели уснуть, как были подняты с постели начальником штаба Ильей Ивановичем Бородачевым. Он пришел не один. Вместе с ним был человек в форме майора Красной Армии.

— На ваше имя пакет!

С волнением вскрываю прошнурованный и скрепленный пятью сургучными печатями конверт. И вот мы уже читаем приказ главнокомандующего партизанским движением Маршала Советского Союза К.Е. Ворошилова от 15 сентября 1942 года.

В нем указывается, что противник из далекого тыла перебрасывает свои резервы, боевую технику, горючее и боеприпасы на фронт и вывозит из нашей страны в глубь Германии награбленное имущество и хлеб. Эти грузовые потоки идут по территории Житомирской и Киевской областей, обладающих наиболее развитой сетью железных и шоссейных дорог. Важность этого района определяется еще и тем, что в Киеве фашистские оккупационные власти сосредоточили административные, карательные и другие учреждения, осуществляющие политику угнетения советского народа на Украине. Кроме того, противник, используя западный, господствующий берег Днепра, возводит там усиленные укрепления, в связи с этим Правобережье, как этого следует ожидать, в ходе войны будет представлять собой плацдарм ожесточенных боев.

Именно здесь широко поставленная народная партизанская борьба позволит нанести врагу серьезный удар с тыла и тем самым окажет неоценимую услугу Красной Армии.

В связи с этим, читаем дальше, объединенному партизанскому отряду Сабанина (таков теперь мой псевдоним) во взаимодействии с отрядами Коваля (Ковпака) предписывается выйти в район Казимировка, Веледники, Овруч с задачей проведения боевой диверсионной работы на железнодорожных магистралях Коростень — Бердичев, Коростень — Киев, Овруч — Чернигов и на шоссейных дорогах Овруч Житомир, Коростень — Киев, Овруч — Чернигов.

Мы должны подготовить посадочные площадки для самолетов в районах Овруча, Словечно или других более удобных пунктах, близких к расположению наших отрядов.

Перед нами ставится задача восстановить связь с действующими партизанскими отрядами по пути нашего движения, и в первую очередь с отрядом Федорова.

Особый пункт приказа обязывает нас основать подпольные вооруженные группы партизан в районах мостов через Днепр у Киева. Задачей этих групп будет подготовка к разрушению мостов или захват их в зависимости от обстановки.

С помощью своей агентуры и местных партизан мы должны организовать уничтожение фашистских полицейских и государственных чиновников, генералов, изменников нашей Родины, широко развернуть в Киеве и прилегающих районах диверсионную работу: разрушать и сжигать электростанции, систему водоснабжения, склады, аэродромы, военные мастерские, депо и другие сооружения военно-экономического характера.

Ось движения нашего соединения — Трубчевск, Городня, Репки, Любяч, Савичи, станция Радии, Александровка, Овруч.

Наконец мы узнаем, что в нашей полосе будет передвигаться группа Марченко в район Житомир, Бердичев, Казатин.

Срок выступления по особому приказу.

Я сразу обратил внимание на то, где нам указано форсировать Днепр. Если читатель помнит, по этому поводу на совещании в Кремле немало спорили. С меня словно гора свалилась, когда я увидел, что предписанная нам ось маршрута пересекает Днепр в районе Лоева: значит, наше мнение учли.

Вместе с Бородачевым и Ревой разбираем каждый пункт приказа. И все больше убеждаемся в огромных масштабах задачи, которая ставится перед нами. Доверие партии и командования окрылило нас. И в то же время мы сознавали, какую ответственность возлагает это доверие.

Двое суток в нашем штабе никто глаз не сомкнул. На рассвете радисты приносят радиограммы. У нас теперь постоянно работают пять радиостанций. Кончились времена, когда мы пробавлялись данными, полученными, как горько шутили партизаны, по системе «ОБО» — «одна баба сказала», чтобы потом держать ответ на уровне «РЧН» — «расхлебывай, что наболтали». Было так, было, а теперь только при штабе пять радиостанций…

Первым, как обычно, появился наш старший радист Саша Хабло. Принес депешу от радиста Бурого, который с нашей разведывательной группой находится в тех районах Черниговщины, по которым мы пойдем к Днепру. Бурый сообщает о вражеских гарнизонах, их численности и вооружении, сообщает о местных партизанских отрядах, о том, где сейчас действует соединение Алексея Федоровича Федорова.

Скрупулезно отыскиваем на карте каждый населенный пункт, названный Бурым. Бородачев ставит все новые условные обозначения. Постепенно выясняется обстановка, складывающаяся вокруг нашего маршрута, Пока она выглядит не столь уж грозно и опасно.

После разбора сообщений Бурого читаем радиограмму начальника штаба партизанского движения Украины генерала Строкача. К нам вылетает полковник Яков Иванович Мельник. Кто этот полковник, с какой задачей летит к нам?..

Зашла Майя Вовчик. Наша радистка принесла только одну радиограмму, и она тоже была за подписью Строкача. Из нее узнаем, что по решению ЦК КП(б)У на базе нашего соединения организуется еще одно партизанское соединение. Ответственность за выполнение этого решения возлагается на меня лично. Тут же в своих предположениях увязываем приезд полковника Мельника с созданием нового соединения, и, как вскоре выясняется, мы не ошиблись.

После Майи Вовчик пришла Аннушка, радистка, недавно присланная Центральным штабом партизанского движения. Глядя на эту молодую, чуть сутуловатую и всегда улыбающуюся девушку, никогда нельзя было заранее определить, с доброй или недоброй вестью она явилась. Принесенная ею радиограмма была подписана начальником Центрального штаба партизанского движения Пономаренко и требовала ускорить выход в рейд на правый берег Днепра.

Как говорится, не было ни гроша, да вдруг алтын: то довольно долгое молчание по поводу рейда тревожило наши партизанские души, а то сразу волна новостей — тут тебе и благоприятная обстановка на Черниговщине, и команда начальства об ускорении выхода в рейд, и новое решение ЦК КП(б)У, и какой-то полковник Мельник с каким-то заданием. Было над чем поломать голову. Но не успели.

Комендант штаба Колыбанов доложил, что меня спрашивает какой-то прилетевший из Москвы товарищ. Это и был Яков Иванович Мельник. Коренастый, пожилой уже (как позже выяснилось, он был участником партизанского движения на Украине еще в годы гражданской войны), но глаза по-молодому улыбчивы.

— Я к вам прямо с аэродрома. Вот пакет на ваше имя.

В пакете решение ЦК партии Украины, обязывающее нас выделить пять партизанских отрядов для формирования нового партизанского соединения. Командиром нового соединения назначается полковник Мельник, комиссаром Порфирий Фомич Куманек. Кандидатуру начальника штаба мы должны назвать сами. Соединение будет действовать в тех районах, которые мы оставляем, уходя в рейд.

В разгар нашей беседы вошел Куманек. Он с видимым удовольствием встретил решение ЦК КП(б)У о своем новом назначении и сразу вошел в комиссарские обязанности.

— Так кого же вы нам дадите на должность начальника штаба?

Я назвал пять-шесть кандидатур, но Куманек отверг их. Яков Иванович Мельник никого из названных товарищей не знал и потому не принимал участия в споре.

Спрашиваю Куманька:

— А кого бы вы сами хотели?

— Дайте нам Михаила Наумова, командира партизанской группы из отряда Иванова. С Ивановым он как будто не очень в ладу, мне даже приходилось их мирить, а Наумов — человек растущий.

Михаил Иванович Наумов был пограничником. После тяжелых боев на границе попал в окружение, долго скитался по лесам, пока не попал в Червонный отряд Иванова. Наумов успел показать себя боевым, дисциплинированным командиром, но дружба у них с Ивановым не ладилась. А в нашем деле и личные симпатии приходится учитывать.

Я согласился с предложением Куманька и одобрил его выбор. Так М.И. Наумов стал начальником штаба нового соединения и пробыл на этом посту до января 1943 года, пока сам не возглавил степной рейд соединения партизанской кавалерии. Ныне Михаил Иванович Наумов — Герой Советского Союза, генерал-майор.

Несколько дней мы были заняты организацией партизанских отрядов и штаба нового соединения. Одновременно заканчивалась подготовка к рейду. Наконец наступил торжественный момент, когда в присутствии всех командиров, комиссаров и начальников штабов отрядов был зачитан приказ. Привожу его.

ПРИКАЗ ПО ГРУППЕ ОБЪЕДИНЕННЫХ ПАРТИЗАНСКИХ ОТРЯДОВ УКРАИНЫ

24 октября 1942 года

№ 53

Ст. Знобь

Карта 1:200000

1. Противник силой до двух полков занимает населенные пункты Знобь-Новгородская, Рудня, Красичка, Голубовка.

2. Объединенные силы Украины, выполняя приказ главнокомандующего партизанским движением Маршала Советского Союза К.Е. Ворошилова, 26 октября 1942 года с исходного положения выходят в новый район действия.

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Командиру партизанского отряда Червонного района Иванову с приданным Середино-Будским партизанским отрядом, двумя орудиями артгруппы, отделением саперов и радистом М. Вовчик, составляя головной отряд, двигаться по маршруту согласно моим личным указаниям.

2. Партизанский отряд имени 24-й годовщины Красной Армии, партизанский отряд имени Щорса, артгруппа, Сталинский партизанский отряд, группа автоматчиков и штаб группы партизанских отрядов составляют колонну главных сил.

Начальник колонны главных сил — командир партизанского отряда Рева. Колонну для движения построить в следующем порядке: партизанский отряд имени 24-й годовщины Красной Армии, партизанский отряд имени Щорса, группа автоматчиков, штаб группы партизанских отрядов, артиллерия, обоз второго разряда (повозки с продовольствием, запасом снарядов, патронов и прочим грузом, ненужным на первый период боя), Сталинский партизанский отряд. Исходный пункт головной колонне главных сил пройти в 20.00 26.10.42.

3. Для непосредственного охранения головного отряда т. Иванову выслать походную заставу, а т. Реве обеспечить своим распоряжением охрану колонны главных сил высылкой боевых застав вправо и влево.

4. Тыловое охранение на походе возлагается на командира Сталинского партизанского отряда Боровика.

5. Для несения службы маяков командиру Сталинского партизанского отряда выделить в распоряжение начальника головного отряда т. Иванова 20 человек. Последнему по пути движения на поворотах или перекрестках дорог выставлять посты — маяки — для правильного направления колонн. Посты снимаются при проходе тылового охранения распоряжением т. Боровика и присоединяются к Сталинскому партизанскому отряду, а командир головного отряда т. Иванов из состава головного отряда выделяет 5 человек конных для несения службы маяков при головной походной заставе. Посты снимаются начальником колонны главных сил и направляются в головной отряд.

6. Для борьбы со снижающимися самолетами противника в колоннах, иметь дежурные отделения и снайперов.

7. Для отражения танков противника в колонне назначить дежурные противотанковые орудия и ружья, а также группы бойцов со связками гранат.

8. Скорость движения на марше 3 км в час. Командиры партизанских отрядов и отдельных групп несут полную ответственность за поддержание порядка в колоннах. Разрывов не допускать. Дистанция между отрядами в колонне не должна превышать 50 метров, а дистанция между повозками — 6 метров.

9. Начальника обоза второго разряда назначает командир партизанского отряда т. Рева.

10. Командирам партизанских отрядов и отдельных групп до выхода с исходного пункта выделить в мое распоряжение по два конных связных.

11. Сигналы ПВО и ПТО будут сообщены дополнительно.

12. Я буду находиться в колонне головных сил при штабе, мои заместители тт. Бородачев, Рева.

Командир группы партизанских отрядов Украины

батальонный комиссар (САБУРОВ)

Начальник штаба

капитан (БОРОДАЧЕВ)

Не успели как следует обжить районы северной Сумщины и снова покидаем их. Отряды снимаются и уходят без шума, без проводов. В лесу возле деревни Белоусовки, Середино-Будского района, отряды выстраиваются в походную колонну. На лесной поляне замерли ряды партизан.

Вместе с Богатырем на лошадях объезжаем строй. Часовая стрелка приближается к 18.00. Бородачев отдает мне рапорт:

— Воинская часть четыре тысячи четыреста четыре построена в боевую походную колонну…

Эхо далеко разносит мой приказ:

— По зову партии, за Родину, — вперед, шагом марш!

Иванов вместе со своим комиссаром Волосниковым выезжают в голову колонны. С каждой секундой в движение втягиваются новые и новые ряды, и вскоре вся наша дружная партизанская громада выходит на марш.

Тихо, мирно вокруг. И вдруг начинается артиллерийский обстрел. К счастью, снаряды рвутся с большим недолетом. Может, нас спасли густеющие сумерки? А с наступлением темноты вражеские пушки вовсе замолчали.

— Кажется, пронесло, — облегченно заметил Бородачев. — Видимо, немцы постреляли для отчета перед своим начальством, а сами небось рады, что мы уходим с их глаз…

— Снимайте заставу от Знобь-Новгородской!

— Я приказал всем заставам сниматься через полчаса после того, как вся колонна пересечет дорогу Новгород-Северск — Середина-Буда.

Мимо проезжает наш походный КП — повозка, обтянутая брезентом. Мой ездовой Петлах останавливает своих кряжистых крепких коней и спрашивает, поедем ли мы с ним. Переглядываемся с Бородачевым и, поняв друг друга, отвечаем отказом: не хочется закупориваться под брезентом.

И тут же из глубины колонны доносится громкий окрик Ревы:

— Это что за растяпа разрывает нам колонну?

Петлах торопливо щелкает кнутом, и наш «салон-вагон» отъехал.

— Не позже чем через два часа затрещат все провода от разговоров о нашем походе, — сказал Бородачев, как только мы на своих лошадях втиснулись в группу конных связных, следовавших за штабной повозкой. — Боюсь, как бы не досталось нашим оставшимся отрядам. Соединение-то молодое еще…

Меня это тоже немало беспокоит, но я успокаиваю себя: враг знает, что за спиной этих отрядов стоит партизанская мощь всей Брянщины, а это означает, что и без нашего и ковпаковского соединений фашистам потребуется затратить много сил и времени, чтобы развернуть наступление на таком большом участке.

Найденный нами разрыв между гарнизонами, пытавшимися блокировать лес, дал нам возможность оторваться от противника. Маршрут первой ночи похода предусмотрительно уводил нас на восток в обход Новгород-Северска, подальше от зоркого ока немецкого коменданта Пальма.

Бородачев весел. Он уверяет меня, что лучшей дороги для первой ночи рейда не придумать. Но хлопот ему хватает. Не так-то просто в кромешной тьме управлять движением огромной колонны. Начштаба то и дело посылает конников для дополнительной связи.

Дежурный по колонне капитан Бесонов доложил, что колонна благополучно пересекла дорогу Новгород-Северск — Середина-Буда, но растянулась без малого на десять километров. Надо подтянуть ее. Приказываю Бородачеву передать в распоряжение дежурного дополнительно десять конных автоматчиков. Подоспевшим к нашему разговору комиссар Богатырь заявил, что направляется в головной отряд. Теперь можно быть уверенным, что никакие неожиданности не застанут нас врасплох.

После отъезда Богатыря вместе с Бородачевым залазим в свой походный КП. Нащупываю электрическую лампочку, подсоединенную к аккумулятору, зажигаю ее. Бородачев полулежа рассматривает карту, расстеленную на чемодане, прикидывает пройденное расстояние.

— Мы находимся между деревнями Красички и Шатрищи, — сообщает он.

Вытаскиваем из-под подушки грелку. Обыкновенную резиновую грелку. Она заменяет термос. В ней сейчас чай, самый вкусный в этот миг для нас напиток в мире. С удовольствием греем руки, держа в них наши объемистые, видавшие виды кружки. А за брезентом знакомые звуки ночного похода: перестук колес, всплески грязи под копытами лошадей и не очень ритмичный перебор сотен и сотен ног.

И тут, словно заботясь, чтобы из наших кружек не расплескался чай, колонна остановилась. Но чаепитие пришлось прервать. Где-то впереди вспыхнула перестрелка.

Нетрудно было определить, что бой идет у деревни Шатрищи. Оставив Бородачева на КП, скачу к головному отряду.

На дороге настороженная тишина. Люди прислушиваются к все более оживляющейся пулеметной стрельбе; инициативу явно задают наши «максимы» — их ровное татаканье не перепутаешь ни с каким другим звуком.

Посланец комиссара — автоматчик Талахадзе, разыскав меня, доложил, что головной отряд пошел в наступление на Шатрищи. По данным разведки, туда прибыли эсэсовцы и полиция из Ямполя. Всего человек двести пятьдесят.

Вскоре меня догнал дежурный по колонне Бесонов. В темноте мы не видим друг друга, но я слышу, как тяжело дышит капитан. Дежурство в походе — дело хлопотное. Приказываю ему выставить заслон от Шатрищ, а колонну направить в обход, прямо по полю, на деревню Антоновку. В голову колонны выставить роту Алексея Кочеткова. Головным отрядом теперь пойдет 8-й батальон Ревы.

В Шатрищах полыхают пожары — каратели не могут обойтись без них. Зарево растет. И стрельба все яростнее. В бой, начатый разведкой, ввязался уже почти весь 7-й батальон.

— Может, заглянем на огонек? — предлагает подскочивший к нам на коне Рева.

— На Антоновку! — отвергаю его шутку. — По полю форсированным шагом на Антоновку, товарищ Рева!

Рева исчез. Не слезая с Чердаша, наблюдаю то за Шатрищами, то за колонной, убыстряющей движение.

Бой продолжался недолго. Каратели не выдержали нашего дружного и плотного огня. Оставив на улице деревни до десятка трупов, пулемет и несколько винтовок, они скрылись в направлении хутора Михайловского. В числе трофеев нам достались отара из ста десяти овец и склад с зерном.

Через четыре часа наша колонна без особых помех расположилась на дневку в лесу южнее Антоновки. Соединение Ковпака продвинулось дальше к Ямполю, так что за то направление мы могли не опасаться. Нас мог побеспокоить немецкий комендант Пальм из Новгород-Северска, но вряд ли он получит данные о нашем расположении раньше чем через пятнадцать — шестнадцать часов, а к тому времени уже наступит ранний осенний вечер, и мы снова сможем двинуться в путь.

После короткого разбора нашего первого ночного перехода осматриваю обоз. Оказалось, что Федор Коротченко успел в Шатрищах прихватить еще тридцать повозок с зерном.

— Зачем столько добра бросать в лесу? — упирается Коротченко. — Если надо будет бросить, раздадим населению да и на овощи в случае чего сможем обменять.

Скрепя сердце разрешаю оставить эти повозки, хотя и без того наш обоз страшно велик.

Первая дневка проходит спокойно. Оккупанты не вылазят из райцентров и железнодорожных станций. Их коменданты помнят урок Ямполя. Тогда они поспешили бросить на нас все свои силы, и мы, пользуясь этим, овладели городом, прихватив заодно химические снаряды. По-видимому, они до сих пор побаиваются, как бы мы их самих не угостили этими снарядами. Возможно, потому и не сделали попыток удержать нас в Белоусовке.

Устанавливаем дополнительные нормы питания: добавляем по пятьсот граммов мяса и пятьдесят граммов сала на человека. Ночные переходы изматывают людей, надо подкреплять их усиленным рационом. Решили дать людям хорошо отдохнуть. 28 октября расположились утром в десяти километрах юго-восточнее Воронеж-Глуховского. На опушке леса в деревне Землянке бодрствовал 7-й батальон, который обязан был первым в случае необходимости, вступить в бой.

Поскольку следующий этап перехода насчитывал пятьдесят два километра, мы постарались уложить спать как можно больше людей. Вокруг костров вповалку расположились все, кто были освобождены от дежурства и караульной службы.

Просыпаюсь от того, что затрещал брезент и в заднюю стенку нашего штабного «кабинета» просунулось дышло какой-то упряжки. Выскакиваю наружу. Над головой низко нависли облака, густо моросит холодный осенний дождь. Отругиваю Петлаха за то, что не смотрит, кто на нас прется.

— Бородачева ко мне!

— Я здесь! — тут же отзывается Илья Иванович, уже в полном боевом снаряжении, бодрый и подтянутый.

— Это твой Николай продырявил дышлом наш КП? — спрашиваю Бородачева, имея в виду его ездового.

— Нет, — смеется Бородачев. — Это снова Самошкин начудил.

Артиллерист спал под пушкой, закрытой брезентом. Видимо, что-то хлопцу приснилось страшное, он и заорал, да так, что даже коней перепугал, вот они и припустили с пригорка, едва не придавив своего незадачливого хозяина.

— Ну и Самошкин, — хохочут вокруг партизаны. — Без самодеятельности жить не может.

— Неисправимый человек… — Другого слова я найти не мог. На сконфуженного Самошкина нельзя было смотреть без смеха.

Позвав Бородачева, отхожу в сторону.

— Поищем лазейку из этих трущоб, чтобы безошибочно выйти на наш маршрут.

Направляемся в 9-й батальон, которому предстоит на этом этапе быть головным и, следовательно, выступить на час раньше других.

Выйдя на просеку, услышали шум моторов, а вскоре среди деревьев увидели танк и грузовую автомашину.

— Наверное, это трофей 7-го батальона, — предположил Бородачев.

Мы ускорили шаг навстречу машинам. Но тут танк, выскочив на просеку, где готовился к построению 9-й батальон, сначала остановился как вкопанный, а затем, взревев двигателем, мигом повернул назад и помчался в лес. За ним ринулась и машина.

— Тревога! Немцы! — раздался голос комиссара 9-го батальона Луки Егоровича Кизи.

Ловлю себя на том, что вслед за Кизей и Бородачевым тоже кричу эти слова, но спросонок люди не сразу поняли, что произошло. Только немногие схватились за оружие и бросились вдогонку.

Шитов и его саперы выскочили наперерез противнику, бросили гранаты, но танк все же удрал. Открыли огонь артиллеристы. Им удалось накрыть автомашину. Снарядом искромсало ее. Вокруг разбросало трупы фашистских солдат.

Фашистские танкисты всполошили нас. Но не меньшую панику принесли они в Воронеж-Глуховский, рассказав своему коменданту, что повстречали видимо-невидимо партизан. В городе была пущена в ход вся артиллерия. Немцы с такой яростью обстреливали лес, что казалось, ни одного дерева в целости не останется, не говоря уже о наших людях. Но судьба помиловала нас, никто не пострадал. Партизаны стремглав разбежались от дымящих костров и укрылись в зарослях.

Мы жестоко обругали командиров и комиссаров батальонов. При этом особенно досталось артиллеристам и Павлу Реве.

— При чем тут артиллеристы? Все растерялись, — оправдывался Будзиловский.

— И верно, — поддержал своего командира комиссар Борис Гуд. — Танк ушел не по нашей вине, а машину-то разбили именно наши артиллеристы.

Я позволю себе сказать несколько слов о Гуде, вернее, о братьях Гудах.

У них было безрадостное детство. Отец не вернулся с войны: в 1919 году сложил голову, защищая молодую Советскую власть. Мать одна растила троих детей-подростков. Борис батрачил, чтобы пособить матери. В 1927 году по путевке комсомола он едет на учебу и становится учителем. В 1939 году его назначают заведующим Добрянского районе. Война застала его в этой должности. И сразу Гуд находит свое место в партизанском отряде, созданном в Добрянском районе, Черниговской области, в августе 1941 года. После неравных боев с гитлеровцами отряд распался на несколько малочисленных групп, которые пытались пробиться к Брянским лесам. В конце 1941 года Борис Елисеевич оказался у нас.

После боя в Шатрищах Гуд в штабе соединения встретил посыльного из отряда Иванова и тот спросил:

— Товарищ комиссар, скажите, это ваш брат у нас пулеметчиком?

Гуд растерянно повел плечом. До войны были братья, а где они сейчас, кто знает. Между тем посыльный уточнял, что во взводе Буянова есть лихой пулеметчик, бывший солдат-фронтовик, тоже, между прочим, Гуд.

Борис вместе со своим ординарцем Ваней Садомовым вскочили на лошадей и тут же махнули во взвод Буянова. Еще издали они увидели бойца в полувоенной солдатской форме, возившегося с ручным пулеметом. Борис сразу узнал Ваню своего младшего брата.

Иван Елисеевич Гуд тоже был учителем языка и литературы в Старо-Ярыловичской школе Добрянского района на Черниговщине. В 1940 году его призвали на срочную службу. Войну встретил в Белоруссии, под Могилевом был ранен. Излечившись, воевал на Южном фронте, в Донбассе. Под Харьковом попал в окружение. Много раз пытался пробиться к своим. Не получилось. Летом 1942 года на станции Локоть встретил партизан из отряда имени Ленина. Стал здесь пулеметчиком.

Так произошла встреча братьев Гудов. По просьбе Бориса Иванов отпустил Ивана, и тот тоже стал артиллеристом. Оба брата и ныне живы-здоровы, живут в Харькове и так же, как и до войны, отдают свои знания и опыт любимому делу воспитанию молодого поколения.

Случай с танком и автомашиной надолго запомнился нам. Переполох у нас был, надо признать, первосортный. И хотя, повторяю, из наших никто не пострадал, для всех, и в особенности для командиров, это был предметный урок по части проверки нашей готовности ко всякого рода неожиданностям, проверки нашей бдительности. Оказалось, что предусмотреть все еще не значит действительно учесть все, так как жизнь, связанная с пребыванием на оккупированной врагом земле, то и дело вносила свои коррективы.

И мы должны были, обязаны были учитывать все!

К Десне пробирались по дорогам, которые на карте обозначены еле заметным пунктиром. От головного отряда требовались невероятные усилия, чтобы не сбиться с пути: мы шли в густой черноте ночи под непрерывным дождем, приходилось буквально на ощупь обнаруживать кривизну и развилки дорог. Мы вынуждены были зажигать множество маленьких костров-маяков, чтобы не потерять друг друга и не свернуть с маршрута, но и огонь добывали с превеликими трудностями: дождь беспощадно гасил его.

Если бы кто-нибудь до войны сказал мне, что люди — полураздетые, в рваной обуви, с пулеметами или автоматами, с дисками, набитыми патронами, — могут по грязи в такую на редкость темную ночь пройти за четырнадцать часов пятьдесят два километра, я бы, честное слово, ни за что не поверил.

И утром 29 октября, оглядывая на берегу Десны ряды партизан, я готов был расцеловать каждого из них: около двух тысяч человек участвовали в этом труднейшем ночном переходе, ни один не отстал, ни один не вышел из строя. Люди перенесли на себе сто пятьдесят с лишним ручных пулеметов, четыреста тысяч патронов и много другого снаряжения.

Наши батальоны расположились по берегу Десны в деревнях Губаревщина, Обтово, хутор Московский. Здесь в теплых домах партизаны могли за день обсушиться, выспаться, поесть, как мечталось, за столом.

Но наша озабоченность не ослабевала. Только бы враг не нарушил снова наш отдых, не помешал бы переправиться через Десну. Разумеется, учитывая недавние события, мы заняли сразу прибрежные деревни по течению реки на протяжении восемнадцати километров, чем, по существу, лишили противника реальной возможности окружить наше соединение. О нашем расположении он мог узнать теперь не раньше чем в четырнадцать ноль-ноль, так как самый близкий его гарнизон находился от нас на расстоянии сорока пяти километров. При этом между нами пролегло сплошное бездорожье. В такой обстановке не так уж просто было собрать против нас столько сил, чтобы окружение стало угрожающим.

Вот почему, несмотря на еще свежую в нашей памяти историю с проникновением к нам немецкого танка и автомашины, мы все же разрешили с утра спать почти всем партизанам. Бодрствовали лишь конные автоматчики, которые вели непрерывную разведку, саперы, готовившиеся наводить переправу, и дежурные на заставах.

Правду говорят: худа без добра не бывает — дождь был сейчас нашим союзником.

А у меня сон пропал. После пережитого накануне тревожного дня никак не мог переключиться на безмятежный отдых. Сейчас меня крайне заботила предстоящая переправа. Это будет наш первый экзамен по преодолению водных рубежей. Если мы здесь его не выдержим, тогда как можно даже думать о переходе через Днепр?

То, что мы наметили переправу в этом месте, многим показалось бы безрассудством. С первых дней рейда мы задались целью запутать противника. Он стягивает войска к Хутору Михайловскому, Шостке и реке Сейм, а мы уже окажемся за Десной. Пусть гитлеровцы снова ломают голову, куда мы дальше пойдем.

Но чтобы запутать гитлеровцев, нам пришлось пройти лишних сто двадцать километров, отказаться от нашей постоянной партизанской переправы через Десну у самого Ново-Васильевска. И здесь, в шести километрах ниже по течению реки, тоже был хороший понтонный мост, но мы не делаем и попытки подобраться к нему. Даже разведку свою в ту сторону не посылали. Наоборот, отправили целый взвод конных автоматчиков к городу Коропу, расположенному вдали от реки.

Когда я подошел к намеченному месту переправы, на берегу трудились наши саперы. В воде уже плавали три сухих бревна, скрепленных скобами и цепями. Я считал, что это готовится днище будущего парома. Но, к моему удивлению, командир отряда Иван Филиппович Федоров бросил на эти бревна широкую доску, с тремя автоматчиками взошел на нее, и они поплыли на другой берег.

Мне хотелось остановить, вернуть их: разве можно переправляться на таком ненадежном плоту, но на другом берегу уже оказалось более десяти человек с двумя пулеметами. Саперы еще продолжали сооружать большой плот, а автоматчики 9-го батальона на этих трех бревнышках переправлялись и переправлялись на тот берег.

Федоров спешил. Ему нужно срочно разведать районный центр Оболонье, напротив которого у немцев действовал понтонный мост через Десну. Вечером Федоров обязан был взять город, хотя мы и не особенно надеялись воспользоваться этим мостом.

Когда большой паром был готов, на него погрузились автоматчики и пулеметчики во главе с командиром отряда из Донбасса Боровиком, а также две пулеметные тачанки. Донбассовцы пойдут к Новгород-Северску, уклоняясь на пятнадцать километров от нашего основного маршрута. Я долго провожал их взглядом. Паром двигался медленно, словно нехотя отрывался от нашего более надежного берега.

Ко мне подъехал Захар Богатырь и комиссар 9-го батальона Лука Кизя. Они останутся здесь руководить переправой. Я отправлялся в штаб. По дороге мне повстречался Константин Петрович Петрушенко, ранее прилетевший к нам из Москвы с группой чекистов. Теперь он стал моим заместителем по оперативной части. Приказываю ему взять с собой несколько оперативных работников и отправиться за Десну к командиру 9-го батальона Федорову, чтобы помочь ему организовать разведку.

— Вечером мы должны взять Оболонье, — прощаясь, говорю Петрушенко.

В штабе застаю офицера связи от Сидора Артемьевича Ковпака, отряды которого расположились ниже от нас по течению Десны и заняли деревни Реутинцы и Грузкое.

Вместе с Бородачевым принимаем новое решение: двигаться к Днепру тремя параллельными колоннами. К этому нас вынуждает опасное соседство с немецким комендантом генералом Пальмом, от которого можно ожидать любой неприятности. Ведь у него и танки есть, пустит он их нам вдогонку!

Разбиваем соединение на три колонны. По большой дороге, где Пальм может в первую очередь нанести удар, пойдет весь 8-й батальон под командованием Ревы. Федоров, взяв Оболонье, за ночь переместится к Понорнице, утром возьмет этот райцентр, а после следующего ночного перехода должен выйти к райцентру Холмичи, что находится уже в Черниговской области. Весь этот путь Федорову прокладывается параллельно движению отряда Ревы в пяти — семи километрах южнее. А еще южнее, на таком же удалении от Федорова, будет двигаться 7-й батальон Иванова.

Если враг попробует пресечь нам путь, то каждая из наших трех колонн сможет вовремя обойти его, с тем чтобы после приблизиться к своим.

Вечером 9-й батальон закончил переправу. Но ни от Боровика, находившегося где-то под Новгород-Северском, ни от наших разведчиков, отбывших к Коропу, вестей не было. С наступлением темноты перестали поступать донесения и из 9-го батальона.

Уже три часа ночи. Где Федоров? Взято ли Оболонье? Что предпримет комендант Корона, увидев наших конных автоматчиков? Какие новые сюрпризы готовит нам Пальм? Не выяснив всего этого, нельзя было двигаться дальше. И все же приказываю Реве переправлять через реку свой 8-й батальон.

Но вот наконец вернулись наши конные автоматчики из-под Корона. Измученные, грязные. Командир роты Терешин облеплен грязью с ног до головы. Только зубы белеют в улыбке. А радоваться есть чему: комендант Коропа вечером забрал чемоданы и бежал на Кролевец. За ним, видимо, последовали и его подопечные. Во всяком случае, в Короле не осталось ни одного немца.

— И вот, представляете, — рассказывает Терешин, — выезжаем из города, нас останавливают дети, кричат, что в тюрьме остались арестованные. Повернули обратно. Ключей не нашли. Пришлось, понимаете, расстреливать эти огромные висячие замки. Освободили двадцать восемь заключенных, приговоренных к смертной казни. Один из них упросил, чтобы мы его забрали с собой. Мы не смогли отказать, уж больно измученный человек.

И вот перед нами стоит этот смертник, настоящий скелет, и только глаза, одни глаза живые, в них светится радость. Он называет свою фамилию — Цыпко, говорит, что до войны работал редактором днепропетровской областной газеты.

Что нам с ним делать? Как проверить, что он говорит правду?

Цыпко внимательно изучает мое лицо и вдруг бросается на стул, стаскивает с ног свои грубые старые ботинки, пытается сорвать подошву. Но сил не хватает. Ему помогают Терешин и политрук конников Васин. Из-под оторванной подошвы Цыпко достает свой партийный билет.

Цыпко, вырываясь из окружения, попал на северную Сумщину и здесь был схвачен. После мучительных допросов его приговорили к смертной казни.

Да, Цыпко, как и другие двадцать семь его товарищей, оказался человеком счастливым: ведь мы не собирались брать Короп. Если бы немецкий комендант не ударился в панику, кто знает, может, и не увидали бы мы их живыми.

Вскоре Цыпко стал редактором нашей партизанской газеты, а потом и секретарем партийной комиссии соединения.

Прибыл связной от Ковпака с сообщением, что Сидор Артемьевич переправился через Десну по понтонному мосту, построенному немцами.

Такой удаче немало способствовало и то, что немецкий комендант бежал из Коропа, и то, что наш 9-й батальон взял Оболонье, о чем мы узнали несколько позже, так как пять связных, посланных Федоровым, из-за бездорожья ночью не смогли добраться до штаба.

К утру обстановка полностью прояснилась. В семь ноль-ноль наши обозы закончили переход через Десну, после чего саперы взорвали и подожгли мост. По Десне поплыли его горящие обломки.

31 октября в десять ноль-ноль мы разместились на дневку в монастыре Рыхлы.

Что же происходило под Новгород-Северском?

Партизаны Боровика вошли в село Крыски, взорвали там спиртзавод, уничтожив двести восемьдесят тысяч литров спирта, и подожгли склад с горючим. Там же было роздано населению сто двадцать тонн зерна.

Отряд Федорова в одиннадцать ноль-ноль овладел райцентром Понорница, разгромив комендатуру и перебив весь фашистский гарнизон. Были взяты трофеи: сто семьдесят бочек с медом и несколько подвод махорки.

Отряды Боровика и Федорова потерь не имели.

К нам в Рыхлы заявился радист Павел Бурый, посланный нами задолго до выхода в рейд в Черниговскую область. Он подробнейшим образом осветил нам обстановку на маршруте до самого Днепра.

«Командиру группы партизанских отрядов Украины тов. Сабанину. Донося о ходе марша, каждый раз сообщайте, какую держите связь с товарищем Ковалем, где он находится, коротко — чем занят.

Главнокомандующий К. ВОРОШИЛОВ

Начальник Центрального штаба П. ПОНОМАРЕНКО».

Эта радиограмма, полученная 8 ноября, была последней. Я запретил радистам выходить в эфир. Дело в том, что пленные разбитого в Понорнице гарнизона сообщили: в соседний Холмычевский район утром прибыли специалисты с аппаратурой для пеленгования наших радиостанций и определения местонахождения штаба. Предполагалась также выброска с самолета большого десанта. В Корюковском районе появился новый карательный отряд. Эти данные почти полностью совпадали с тем, что докладывал нам радист Бурый. Тот же Бурый подтвердил, что партизанские отряды Черниговской области вели в лесах ожесточенные бои с карателями, после чего подпольный обком партии вывел партизан на Брянщину, оставив от каждого отряда по два-три человека для наблюдения за поведением противника и за своими базами.

Час от часу не легче. Штаб 9-го батальона донес, что комендант райцентра Холмы обещал начальнику полиции Понорницкого района прислать к нему кавалерию. В соседнем лесном массиве оккупационные войска повели активную проческу.

Население уже прослышало о приближающейся опасности. В страхе перед карателями многие бросают свои дома, скарб, скот и уходят куда глаза глядят.

Наш комиссар Богатырь ускакал на своем Орлике в Понорницу. Надеясь, что до полудня ничего угрожающего не произойдет, отдаю приказание обеспечить отдых партизанам, а сам вместе с Бородачевым отправляюсь в полуразрушенный монастырь. Думалось, укроемся здесь от дождя, отдохнем, благо хлопцы свежего сена нанесли.

Лежу, бездумно рассматриваю старинные росписи на стенах и потолке, пытаюсь хоть на какие-то мгновения отойти от многослойных партизанских забот. Не спится.

Бородачев тоже ворочается с боку на бок.

— Разве тут заснешь, — поднялся он, — уж слишком много святых глаз за тобой наблюдает.

И мы снова заговорили о наших партизанских делах. Решили созвать первый за время рейда командирский совет.

Собрали командиров и комиссаров батальонов. Все стараются держаться бодро, спокойно. Но сказываются и усталость, и нервное напряжение. И разговоры вертятся вокруг одного и того же вопроса: что будем делать, если фашисты обрушат на нас крупные силы?

Но все приходят к мысли, что, если бы оккупанты были лучше осведомлены о наших возможностях и планах, они давно бы нанесли нам удар. Но мы научились обманывать врага, он до сих пор не может определить направление нашего движения. Всматриваюсь в лица товарищей, вслушиваюсь в их выступления.

Правы друзья: нам необходимо и впредь делать все, чтобы водить врага за нос, создавать ему как можно больше затруднений в переброске войск по бездорожью, пусть он больше сил тратит на охрану своих коммуникаций и важнейших объектов.

Вывод напрашивался сам собой: нам и впредь надо не только отсчитывать километры пути по фашистскому тылу, но и беспрерывно угрожать гарнизонам противника.

Выступления командиров и комиссаров радовали. Товарищи самым решительным образом высказывались за максимальное приближение к железной дороге Гомель Брянск, по которой немцы осуществляли интенсивную переброску важнейших стратегических грузов. Пусть враг дрожит за свои коммуникации!

— Если заставить противника, — говорил Боровик, — гнаться за нами пешком, могу заверить, что больше тридцати километров он по такой грязи за день не осилит. А если это так, то он будет опаздывать со своими ударами больше чем на сутки.

— А мы можем, — сказал Павел Рева, — увеличить ночные переходы еще на пять — десять километров.

Поступило предложение большую часть нашей пехоты посадить на колеса.

— Трудно будет пробиваться через болота, — возразил Бородачев, — к тому же нам предстоит пересекать железные и шоссейные дороги. При нашем обозе эта операция каждый раз займет не меньше часа, а если увеличить число повозок вдвое, то мы, пожалуй, промурыжимся до самого утра. При этом уже подсчитано, что за каждый ночной час по автостраде проходит в среднем до двадцати машин, а по железной дороге — один-два эшелона.

— Мы можем использовать эти повозки, пока будет возможность, — сказал Иванов, — а случится заминка, бросим их — и вся забота.

Интересные соображения высказал и Константин Петрович Петрушенко, поделившийся планами своей оперативной части.

— Нам уже удалось навязать врагу такой поток ложной информации, что его агентура не всегда поспевает разобраться, что к чему. Мы и впредь будем вести эту работу, чтобы полностью дезинформировать и запутать вражескую разведку.

После командирского совета Богатырь задержал у себя комиссаров и секретарей партийных организаций отрядов для отдельного разговора, связанного с политическим обеспечением рейда. Были обсуждены вопросы пропаганды и контрпропаганды, работы с населением, выпуска газет и листовок. Особое внимание было уделено дальнейшему повышению дисциплины и бдительности.

Уезжаю в Понорницу. Штаб Федорова разместился в здании школы, где до этого немцы готовили руководящий состав полиции. Иван Филиппович доложил, что, разгромив гарнизон, его бойцы захватили тридцать пленных. Кстати пришелся и переводчик. Через него удалось связаться по телефону с немецким комендантом города Холмы, которому Федоров представился как начальник полиции Понорницы. Иван Филиппович бойко отрапортовал, что партизаны, дескать, пытались атаковать гарнизон, но были отброшены и теперь обстреливают райцентр артиллерией. В ответ на это немецкий комендант города Холмы выразил желание помочь собрату по несчастью. Он пошлет ему на выручку свою кавалерию. Федоров рассыпался в благодарностях и тут же подсказал, как лучше добраться конникам до райцентра: «Пусть ваши всадники движутся по балке, которая упирается в самую Понорницу, так будет безопаснее, они не попадут под партизанский обстрел».

Когда я приехал, партизаны уже разделались с этой фашистской кавалерией и вылавливали ее жалкие остатки.

Очень скоро немецкий комендант узнал, кто его водил за нос. Потеря сотни лучших головорезов так потрясла фашиста, что он не выдержал и сам позвонил в Понорницу. Его телефонный звонок прервал нашу беседу с Федоровым. Вызванный переводчик выслушал длинную тираду, настолько громкую, что телефонная трубка трещала и хрипела. Пояснил нам:

— Комендант спрашивает, всех ли мы перебили или все же партизаны иногда кого-нибудь берут в плен.

Мы утешили коменданта, что тех, кто сдается, мы оставляем в живых. «Но среди моих рыцарей, надеюсь, не нашлось таких подлецов». — «Нашлись, отвечаем, — и порядочно». — «Хочу поговорить хоть с одним из них». Вызываем пленного конника. Комендант расспрашивает его, как партизаны обращаются с пленными. Тот отвечает, что очень хорошо. И тогда комендант посоветовал ему и другим пленным… «самим повеситься: родным будет легче, если в списках будет значиться, что вы погибли от рук партизан».

Закончив разговор с пленным кавалеристом, немецкий комендант вновь обратился к Федорову: «Я собираюсь прибыть к вам утром на завтрак, чтобы лично отблагодарить за гуманное отношение к моим солдатам». И еще прибавил: «Надеюсь, и ваш Сабуров будет на этом завтраке и разделит с нами эту очень веселую трапезу». После этого он дважды повторил, что наше сопротивление бесполезно, и поэтому он рекомендует нам хорошо выспаться перед исторической встречей, так как никакие предпринятые нами за ночь меры все равно не спасут нас от его крепких объятий.

Доводилось мне встречать много разных нахалов. Но этот всех перещеголял. Разжег он меня. И я ставлю Федорову задачу: с ходу овладеть Холмами. Иван Филиппович воспринял приказ с нескрываемым энтузиазмом. Договариваемся, что ему будет придана артиллерия, а в случае осложнений к Холмам будет направлен отряд Ревы.

9-й батальон вечером тронулся в дорогу. Как и раньше, параллельно с ним двигались две другие колонны. По пути партизаны сметали мелкие вражеские гарнизоны, захватывали склады и раздавали их содержимое населению.

В полночь я догнал 8-й батальон и вместе с Ревой поднялся на возвышенность. Пройденный нашими тремя колоннами путь теперь был прочерчен уже не только на нашей штабной карте. Мы сделали его зримым и ощутимым для всех. Враг следил за нашим движением с ужасом. Народ — с радостью и надеждой. Мы шли по своей земле. Шла партизанская рать, могучая, неисчислимая, потому что ее питали силы народа. Хотя мы очень строго отбирали людей, отряды наши росли с каждым днем. Мы шли вперед все увереннее, сами уже навязывая противнику бой, но враг все реже решался на открытые стычки. В последнее время мы нигде не встречали активного противодействия. Мы даже перестали выставлять боковые заставы, ограничиваясь постановкой мин.

А у меня из головы не выходит разговор Федорова с комендантом Холмов. Нет, надо проучить фашистского задиру. Мне так захотелось увидеть этого мерзавца у нас в плену. Тороплю Реву. Едем на позиции нашей артиллерии, которой предстоит обстреливать Холмы. Рева предлагает дорогу покороче, соглашаюсь с ним. В темноте натыкаемся на какой-то дом. За ним смутно виднеются другие постройки. Останавливаем лошадей, ординарцы отводят их в сторонку, а мы осторожно стучим в окошко. Ответа нет. Стучим настойчивее. Наконец со двора доносится старческий кашель, и вскоре перед нами появляется согбенный дед. Спрашиваю его:

— Это что за хутор?

— Какой-такой хутор? — ворчит дед. — Это же город. Холмы!

Спасибо темноте — она скрыла нашу растерянность и преглупейший вид. Оказывается, не комендант к нам, а я сам чуть не прибыл к нему на обещанный завтрак…

Город спит. Нигде ни огонька. Постепенно прихожу в себя. Раз здесь все спят безмятежно, значит, нападения не ожидают. Спрашиваю старика:

— Где у вас находится комендатура? Нам нужно срочно найти немецкого коменданта или начальника полиции…

Ответ снова ошарашивает нас:

— Комендант вчера еще уехал. Полицейские согнали из деревень лошадей с повозками, быстро погрузились и помчались на Корюковку. В нашем городе никакой власти сейчас нет…

Я бы с удовольствием продолжил разговор со стариком, но, взглянув на часы, с ужасом вижу, что вот-вот наша артиллерия начнет обстреливать город. Остановить этот обстрел нам уже не успеть. Ничего себе ситуация! Чего доброго, отвертевшись от коменданта, угодишь под свои собственные снаряды! Велю старику обойти соседей, сказать, чтобы все прятались в погреба.

Скачем от Холмов полным аллюром. Неподалеку вспыхнуло зарево. Догадываемся, что это Ново-Боровичи: Иванов поджег там спиртзаводы. Направляемся туда. А слева уже громыхают залпы — наши артиллеристы открыли огонь по Холмам. По спине пробегают мурашки: ведь чуть-чуть мы не испробовали гостинцев наших пушкарей…

А вскоре послышалось громкое «ура»: 9-й батальон пошел на город.

…Утром Федоров донес: «9-й батальон штурмом овладел городом Холмы. Потерь нет. Немецкий комендант сбежал».

Да, на войне всякое бывает: и сражаются геройски, а подчас и фантазируют, как на охоте. Увы, среди боевых трофеев федоровцев мы тогда не обнаружили ни одной даже плохонькой винтовки.

Мне же до сих пор искренне жаль, что не состоялось у меня личного знакомства со столь заносчивым и так браво сбежавшим немецким комендантом города Холмы.

Вот и Лоев уже близко. Возле этого города мы будем форсировать Днепр. Но мы не спешим сейчас к реке. Ночью 4 ноября мы поворачиваем часть наших сил на Гомель. Перед нами железная и шоссейная дороги Гомель — Чернигов. Пересечь эти активно действующие магистрали для нас не менее сложно, чем иной водный рубеж.

Подрывники уходят к дороге. Среди ночи почти одновременно грохнули взрывы в десяти километрах справа и на таком же расстоянии слева от нас. На партизанских минах взорвался шедший из Чернигова эшелон, состоявший из двадцати вагонов. А в направлении Гомеля догорали бронепоезд и еще один эшелон.

Когда вслед за пулеметными тачанками я выбрался на асфальтированное шоссе, на нем полыхали автомашины, вблизи которых наши вели бой: со стороны Гомеля все подъезжали грузовики — на полном ходу, с зажженными фарами.

Надо было во что бы то ни стало сократить время перехода нашей колонны через эту злополучную дорогу. Тороплю командиров, сам то и дело скачу вдоль бесконечного обоза.

О нашем движении на Гомель противник узнал без особого труда. В городе началось усиленное строительство оборонительных сооружений.

Наша оперативная часть продолжала засылать туда пленных полицейских якобы с задачей разведать подступы к Гомелю. Мы надеялись, что верная половинка этих «разведчиков» сразу же заявится в комендатуру с сообщением о наших намерениях.

Далее из Гомеля в деревню Задереевку, что недалеко от Гомеля, были доставлены два человека, хорошо знавшие город. В доме явно неблагонадежной семьи, где расположилась наша оперчасть, их заставили начертить на бумаге расположение улиц и важнейших объектов города. На другой день вместе с хозяином дома эти двое были отправлены обратно в Гомель с нашим «заданием» уточнить все детали плана.

Мы не ошиблись в выборе этой троицы — враг клюнул на нашу удочку.

Фашистское командование начало стягивать в Гомель свои войска из ближних городов и райцентров. Из Лоева был вызван батальон, недавно прибывший из глубокого тыла.

Для нас этого было достаточно. Мы сразу же двинулись лесом по левому берегу реки Уж к Лоеву.

В ночь на 7 ноября 1942 года мы уже были на опушке леса на самом берегу Днепра в двух километрах восточнее деревни Клубовка. Температура воздуха ниже нуля. Это была первая морозная ночь на нашем рейдовом пути.

На нашем берегу никаких средств переправы не оказалось. Лодки, баркасы, паром находились на противоположной стороне. У саперов имелась всего одна лодка.

Рева уводит свой батальон на десять километров вниз по течению Днепра, в район Радуля. Его партизаны должны переправиться самостоятельно. Мы предприняли этот шаг, предвидя, что враг может попытаться помешать нам в боях за Лоев. Самый большой гарнизон оккупационных войск находится в Брагине. Павлу Реве предстояло, переправившись через Днепр, оседлать все дороги, ведущие к Лоеву, и не пропустить по ним вражеские войска.

Комиссар соединения Богатырь, мой заместитель по оперативной части Петрушенко вместе с командиром роты Терешиным и политруком Васиным уже организовывали работу на берегу. На единственной лодочке уплыли наши первые партизаны. Среди них находился и новичок по фамилии Печалин. Печалину было дано задание доставить нам из Лоева «языка».

Вместе с Бородачевым мы уезжаем в штаб Сидора Артемьевича Ковпака, расположившийся выше нас по течению Днепра. Там с Ковпаком и Рудневым быстро договариваемся о взаимодействии на переправе. Для усиления роты Терешина Ковпак выделил свой взвод автоматчиков.

Вернувшись к моим товарищам, я застал их очень взволнованными: с того берега никто из наших ребят все еще не вернулся. Напрасно мы прислушивались к малейшему шороху или всплеску на реке.

Северный ветер все упорнее пронизывал нас, минуты ожидания казались вечностью. Наверное, именно в такие минуты люди седеют раньше времени… Но вот наконец вернулись партизаны, пригнав к нам два баркаса. Однако Печалина с ними не было. Новый поток взволнованных предположений: мы недостаточно хорошо знали этого человека. Но и заниматься предположениями не позволяло время. Терешин усаживает своих партизан на два баркаса, и они тихо отплывают от берега.

Снова мучительные минуты ожидания. Вернулись баркасы за остальными бойцами Терешина. Рейсы повторялись с регулярной очередностью, а ни «языка», ни разведчика нашего все нет.

Минуты складывались в часы, томительные, нудные. Только перед самым рассветом от Терешина с докладом явился Печалин. О, каким дорогим стал в тот миг для меня этот тихий парень! А он пришел доложить о своей замечательной удаче. Оказалось, на том берегу ему удалось захватить двух полицейских, и они сообщили ему ночной пароль по лоевскому гарнизону. Эти же полицейские повели роту Терешина к казармам. Спящий гарнизон был по тревоге поднят с постелей, и Терешин выстроил более двухсот солдат и полицаев на казарменном дворе босыми и в нательном белье.

Отдаю команду начинать общую переправу. В это время ковпаковцы с того берега уже пригнали паром. Наши саперы заканчивали строительство второго парома. Развернулась переправа обоих соединений — нашего и ковпаковского. Она осуществлялась на двадцати баркасах и двух паромах. И все-таки, чтобы перебросить через Днепр людей, артиллерию и обозы, понадобилось более двух суток.

7 ноября — в день радостного праздника Великого Октября — над Лоевом взвился красный флаг. Состоялся торжественный митинг.

8 ноября немецкое командование бросило на Лоев войска. Они сразу же напоролись на серию засад, хорошо организованных 8-м батальоном Ревы на расстоянии десяти километров от города. Шестьдесят семь пулеметов, сто пятьдесят автоматов, более пятидесяти ротных минометов, сотни винтовок одновременно обрушили на врага свой смертоносный огонь. К Лоеву удалось прорваться обходным маневром двум танкам и девяти бронемашинам. Отряды Ковпака и нашего соединения остановили их возле самого города.

В боях за Лоев только отрядами нашего соединения было захвачено пятнадцать пулеметов, до двухсот винтовок, сожжено десять грузовых автомашин, убито шестьдесят четыре фашистских солдата, подбито и уничтожено пять бронемашин.

К вечеру 8 ноября на трофейной бронированной машине в Лоев приехал Павел Рева и в честь успешной переправы подарил нам эту машину. Машина была захвачена партизаном Степаном Лесиным, и с тех пор он стал ее неизменным водителем.

Над освобожденным городом неслись гордые звуки боевых маршей и песен, а в нашем штабе составлялись списки для награждения особо отличившихся при переправе через Днепр.

На этом я кончаю рассказ о нашем пути к Днепру. О дальнейших делах нашего соединения, о судьбах его людей читатель может узнать из моей книги «У друзей одни дороги». Боев еще было много. Соединение наше росло и крепло, наносило все более сокрушительные удары оккупантам. В глубоком вражеском тылу сражались и побеждали тысячи и тысячи партизан. Это сражался народ. Непобедимый и бессмертный народ, силы которого неисчислимы, ибо они рождены великой любовью к Родине, неугасимой мечтой о счастье, светлом коммунистическом завтра.

Берясь за перо, я хотел прежде всего воздать должное всем моим товарищам труженикам войны, их подвигу, их героизму, рассказать о тех, кого не сломила смертельная опасность, о коммунистах, цементировавших ряды партизан и укреплявших у них веру в нашу победу над ненавистным врагом. Я хотел поделиться с читателями своими мыслями о том, что в труднейшие годы военных испытаний мы воочию убедились в огромной притягательной силе идей ленинизма.

Фашистская пропаганда обрушивала на население временно оккупированных областей сотни тысяч тонн лживых листовок, газет, обращалась с угрозами и всякого рода посулами. Тщетно! Советские люди остались патриотами своей социалистической Родины.

После войны битые немецкие стратеги пытались объяснить всенародный характер партизанского движения тем, что якобы гестаповцы перестарались, беспощадные репрессии вызвали обратную реакцию: заставили советских людей — в страхе за свою жизнь — взяться за оружие.

Таким толкованием сути партизанского движения эти горе-историки пытаются обмануть мировое общественное мнение.

На самом деле все иначе.

Да, советские люди не хотели сидеть и ждать милости фашистов в виде концентрационных лагерей и виселиц. Спасаясь от верной смерти, они действительно пытались уйти туда, где сражалась Красная Армия, или искали партизан. Но еще задолго до того, как мир узнал о крематориях Освенцима и расстрелах в Бабьем Яру, по дорогам Украины и в лесах Прибалтики, под Ленинградом и на Кавказе шли наши люди, как тогда говорили, в партизаны, шли по велению сердца с одной мыслью: скорее сразиться с коварным врагом, чтобы отстоять свою родную Советскую власть.

Они с готовностью подхватили призыв партии: «Пусть горит земля под ногами оккупантов!» Они были готовы к этому с Октября 1917 года.

В сердцах наших людей, всегда бившихся в одном ключе с идеями партии, жило и будет жить сознание ответственности за судьбу Родины, первого в мире социалистического государства.

Так было. Так будет. На том стоим мы, советские люди, воспитанные Коммунистической партией.

Партизаны действовали по ту сторону фронта, но мы были частью доблестной Красной Армии, к которой я на протяжении всей этой книги, как и всей моей жизни, обращался и обращаюсь со словами сыновней любви и преданности.

Мы, партизаны, ощущали и получали от армии помощь во всех сферах своей деятельности. И прежде всего мы благодарим армию за воспитанных ею офицеров и бойцов, которые, попав в сложнейшую обстановку вражеского окружения, не растерялись, не спасовали перед врагом и, найдя в партизанской борьбе достойное применение своим военным знаниям и опыту, остались, таким образом, в боевых порядках сражающегося народа.

Красная Армия может гордиться тем, что в целом ряде случаев, как это произошло и в нашем соединении, ее воспитанники были тем цементирующим звеном, вокруг которого сплачивались все новые и новые вооруженные партизанские группы, выросшие потом в грозную для врага силу.

Бойцы всех родов войск — пехотинцы, летчики, артиллеристы, танкисты, минометчики, пулеметчики, разведчики, минеры, — оказавшись на занятой врагом территории, по-прежнему считали себя на передовой линии огня и дрались до последней капли крови.

Каждый город, каждая деревня и хутор дал армии и партизанскому пополнению своих лучших сынов, которые по обе стороны линии фронта были объединены великой и святой целью — отстоять завоевания Октября, очистить свою землю от захватчиков, чтобы снова в единой семье советских народов вернуться к мирной созидательной жизни.

С именем партии, с именем Красной Армии связывают партизаны нашу историческую победу над врагом.

Content

Герой Советского Союза
А. Н. Сабуров
Силы неисчислимые

Глава первая. ТАЙНА АНОНИМОК

Глава вторая. ДОРОГА В ХИНЕЛЬСКИЙ ЛЕС

Глава третья. КЛЯТВА

Глава четвертая. ОБЪЕДИНЯЕМ УСИЛИЯ

Глава пятая. НАСТУПЛЕНИЕ

Глава шестая. ХИМИЧЕСКИЕ СНАРЯДЫ

Глава седьмая. В МОСКВЕ

Глава восьмая. ЗАКАЛЕННЫЕ В ОГНЕ

Глава девятая. ВПЕРЕД!