Жидилов Евгений Иванович

Мы отстаивали Севастополь

Жидилов, Евгений Иванович

Мы отстаивали Севастополь

[1] Так помечены страницы, номер предшествует.

Жидилов Е. И. Мы отстаивали Севастополь. — М.: Воениздат, 1960. — 240 с. («Военные мемуары»)

Аннотация издательства: Двести пятьдесят дней длилась героическая оборона Севастополя во время Великой Отечественной войны. Моряки-черноморцы и воины Советской Армии с беззаветной храбростью защищали город-крепость. Они проявили непревзойденную стойкость, нанесли огромные потери гитлеровским захватчикам, сорвали наступательные планы немецко-фашистского командования. В составе войск, оборонявших Севастополь, находилась и 7-я бригада морской пехоты, которой командовал полковник, а ныне генерал-лейтенант Евгений Иванович Жидилов. В книге «Мы отстаивали Севастополь» Е. И. Жидилов рассказывает о людях седьмой бригады, раскрывает образы мужественных моряков-черноморцев, сражавшихся с фашистами до последнего патрона, до последней капли крови.

Содержание

С кораблей в окопы [3]

Академией становится война [3]

Рождение бригады [12]

Комиссар прибыл [20]

Учимся у защитников Одессы [27]

Бои на дорогах [37]

На новые позиции [37]

Лицом к лицу [44]

Враг наседает [55]

Через горы [63]

Мекензиевы высоты [72]

«Пулеметная горка» [72]

«На подкрепление не рассчитывайте...» [79]

Ни шагу назад! [80]

«Мы все здесь коммунисты...» [95]

Второй штурм [104]

В резерве [104]

Разведка боем [109]

Держитесь, моряки! [120]

Выстояли! [129]

У нас на фронте без перемен [136]

Связной Саша [136]

Привет Большой земли [140]

Передний край отдыха не знает [147]

Так называемая «спокойная жизнь» [155]

Севастополь в огне [170]

Гроза надвигается [170]

Северная сторона [183]

Последние дни [199]

Нам все труднее [199]

Печатное слово [211]

Сапун-гора [215]

Мы вернемся! [225]

Бессмертие подвига [235]

С кораблей в окопы

Академией становится война

— Ну, хватит, закругляйся, Владимир Сергеевич! — тереблю я своего соседа по комнате. Но Илларионова не так-то просто оторвать от книги. Заглянет в учебник, прочтет несколько строчек, глаза к потолку, и бормочет:

— Эпаминонд в 371 году до нашей эры в битве при Левктрах, командуя фиванцами, применил фланговый удар против спартанцев и наголову разбил...

— ...В общем объегорил царя Клеомброта и вошел в историю, — заключаю я. — И на этом остановись. Мы же поход в баню запланировали.

Илларионов снимает с носа пенсне, растерянно смотрит на меня. Глаза усталые, покрасневшие. Похоже, всю ночь зубрил.

— А как же с завтрашним экзаменом по истории военного искусства? Мне вон еще сколько повторить нужно.

— Не прибедняйся. Как всегда, на пятерку сдашь. И не забывай, что сегодня воскресенье, когда все нормальные люди отдыхают. К тому же ты пригласил нашу «иностранку» прогуляться с нами на реку за ландышами. И помнишь условие: говорить только по-немецки.

— Ох, — вздыхает Илларионов, — вот еще морока! И зачем он нам, этот немецкий язык?

Наконец мы на улице. Пышет жаром июньское солнце. Прохожие жмутся в тень черемух и тополей, которыми так богат Наро-Фоминск. Нас догоняют еще два [4] товарища. Теперь вся четверка севастопольцев налицо. Идем со свертками белья, беседуем о предстоящих экзаменах.

Мы съехались в Наро-Фоминск на очередной сбор слушателей заочного факультета Военной академии имени М. В. Фрунзе. Народ все солидный. Я в звании полковника прибыл с должности начальника строевого отдела штаба флота. Подполковник Илларионов был начальником штаба стрелкового полка. В его подтянутой, поджарой фигуре чувствуется отличная строевая выправка. Вот только пенсне на носу, да очень мягкий, даже чуть женственный голос не вяжутся с его мужественным видом. Под стать ему подполковник Карасев, старший офицер оперативного отдела штаба флота, — человек рассудительный, неторопливый в движениях, скупой на слова. Четвертый — начальник школы младших командиров береговой обороны полковник Шаповалов — держится чуть-чуть особняком. Он у нас старшина курса. Мнит себя большим начальством и не упускает случая показать свое превосходство. За это и еще за высокий рост мы его между собой иногда величаем «дубом». Но это когда он особенно нам насолит. А в общем живем дружно, и нас почти всегда видят вместе.

И сейчас, придя в баню, мы прилежно трем друг другу спину мочалкой, с шутками и прибаутками окатываем зазевавшегося друга холодной водой.

— Какая все-таки приятная процедура — баня. Будь моя воля, я бы первооткрывателю этого учреждения в каждом городе ставил памятник, — обтираясь полотенцем, говорит Илларионов.

Веселую болтовню прерывает голос из репродуктора:

— Внимание, внимание! Сейчас будет передано важное правительственное сообщение...

В раздевалке бани наступает настороженная тишина. Напрягая слух, все тянутся к репродуктору, подвешенному у самого потолка.

И вот на нас падают тяжелые, словно удары молота, слова:

«...Вероломное нападение... Бомбардировка Киева, Минска, Севастополя... Первые жертвы...» И торжественное, как клятва: «Наше дело правое, победа будет за нами!» [5]

Одеваемся поспешно, как по тревоге, забыв про полотенца, с мокрыми лицами выскакиваем на улицу.

У офицерских флигелей танковой дивизии — толпа женщин, ребятишек. Хмурые, печальные лица. Здесь много вдов и сирот: мужья и отцы не вернулись после недавней войны с белофиннами. Эти знают, что такое война.

Мы спешим в свой лагерь. По-прежнему ярко светит солнце, воздух напоен запахами листвы и цветов. Но мы уже ничего этого не замечаем.

В голове лихорадочно проносятся обрывки мыслей. Война... Эпаминонд... Севастополь... жертвы далекие, а может быть близкие, ...наше дело правое...

Об экзаменах уже больше не думаем. Все слушатели рвутся скорее уехать в свои части.

И мы, севастопольцы, тоже стремимся на флот. Сейчас наше место там.

На следующее утро, 23 июня 1941 года, мы стоим в строю на открытой клубной площадке академии. Начальник факультета генерал-лейтенант Попов объявляет, что занятия прерываются и слушатели должны немедленно отбыть в войска.

Поезд мчит нас на юг. Мы не отрываемся от окна вагона. Чувствуется, что весть о войне облетела всю страну. На станциях поезд окружают люди с вещевыми мешками за спиной. Серьезные, деловитые, они молча втискиваются в переполненные вагоны. На перроне остаются старики и женщины. Грустными, тревожными глазами провожают они поезд.

Подъезжаем к Крыму. Невольно всматриваемся в чистое, безоблачное небо. Не верится, что в этой мирной лазури уже кружат вражеские самолеты. Сброшенные ими бомбы нанесли первые раны нашему родному Севастополю. Тоскливо сжимается сердце. Что сейчас стало с Севастополем, с нашими семьями, нашими товарищами? «Скорее, скорее», — мысленно понукаем мы поезд, хотя он и так мчится на полной скорости.

Севастополь! Этот город бесконечно дорог мне. Почти двадцать лет прослужил я на Черном море. В Севастополе мне знаком каждый камень. Да и как не знать, как не гордиться этим городом, его славной историей, героями знаменитой Севастопольской обороны, подвигами революционных моряков 1905 года... В моей памяти свежи [6] события, очевидцем которых я был: бои за Крым в 1920 году, беспримерный штурм Перекопа, победоносное вступление наших войск в Севастополь. Среди усталых, запыленных бойцов в краснозвездных буденовках был и я, в то время совсем молодой парень.

Особенно нравился мне Севастополь ночью. Когда поезд выходил из тоннеля и огибал Инкерманскую долину, перед взором возникал, как в сказке, расцвеченный бесчисленными огнями амфитеатр центральных улиц, а внизу открывалась панорама знаменитой Северной бухты, тоже мерцающей тысячами огней, — там стояли боевые корабли.

А теперь мы во все глаза смотрим в темноту и ничего не видим.

— Что-то не узнаю нашего Севастополя, — говорит Карасев. — Будто все вымерло, и корабли куда-то подевались.

— Все на месте, но все тщательно затемнено, — догадываюсь я.

Поезд подходит к последней станции перед Севастополем — Инкерману. Через переезд железной дороги из города на Северную сторону нескончаемым потоком идут груженые автомашины, громыхают гусеницами тягачи с зенитными пушками. На платформе толпятся матросы в серой рабочей одежде. По-видимому, прибыли разгружать вагоны. Полковник Шаповалов, прохаживаясь по перрону, достает папиросу, чиркает спичкой, чтобы закурить. Но сейчас же перед ним появляется женщина с красной повязкой на рукаве. Настойчиво требует:

— Товарищ командир, потушите папиросу! Вы нарушаете светомаскировку.

Полковник усмехается, но не перечит. Молча гасит папиросу.

В Килен-бухте, когда мы огибаем ее, слышны треск отбойных молотков и какие-то глухие удары. То и дело вспыхивают молнии электросварки: их трудно замаскировать.

— Живет Севастополь! — радостно восклицает Илларионов.

С приближением к берегу Северной бухты мы начинаем различать темные громады кораблей. Они искусно затемнены. Но до нас доносится звон шестерен лебедок, топот многих ног, приглушенные голоса: идет погрузка. [7]

На севастопольском вокзале непривычно пусто. Только несколько офицеров и матросов стоят на платформе, ожидая мобилизованных.

— Кто в Черноморский флотский экипаж, выходи строиться на площадь! — слышится команда.

— Всем гражданским пассажирам зайти в вокзал, по улицам хождение запрещена!

Мы вчетвером направляемся в штаб флота. Летние ночи на юге темные, безветренные. Накалившаяся за день мостовая не успевает остыть и излучает тепло, как жарко натопленная печь. Близость моря ощущается по влажности воздуха, а с гор вместе с прохладой долетает пряный аромат цветущей акации.

На пустынных улицах — тишина. Мы идем по вокзальному спуску, придерживаясь середины мостовой, чтобы не наткнуться на что-нибудь в темноте. Пройти удается не много. Несколько девушек преграждают нам дорогу, выбежав из засады. Предлагают следовать за ними. Делать нечего, подчиняемся. Нас ведут в нишу, вырубленную в отвесной стене обрыва. Здесь при свете ручного фонарика девушки придирчиво проверяют наши документы и только после этого отпускают.

По пути до штаба флота нас останавливают несколько раз. В результате на полтора километра мы затрачиваем три часа.

Уже полночь, но в штабе не прекращается работа. В кабинетах и коридорах страшная духота. Окна плотно завешены одеялами или черным молескином.

Я должен представиться своему начальству — капитану 1 ранга Павлу Алексеевичу Ипатову. У дверей кабинета придерживаю шаг. Готовлюсь по-строевому отрапортовать своему начальнику о прибытии. В таких случаях всегда мысленно несколько раз повторяешь заученные и всегда сбивчивые фразы. Но рапортовать не приходится. Увидев меня, Павел Алексеевич подходит, крепко жмет обе руки:

— Вот хорошо, вовремя подоспел. Ну садись, садись, давай закурим, а потом будем разговаривать.

Капитан 1 ранга улыбается своей широкой, открытой улыбкой, но в черных пытливых глазах нет обычных веселых искорок:

— Прежде всего, о твоей семье. Все здоровы, мы их [8] отправили в деревню Ай-Тодор. Утром повидаешься с ними.

В кабинет входят начальники отделов: высокий, чуть сутулый, с широким лицом и немного раскосыми улыбающимися глазами капитан 1 ранга Аким Гаврилович Коновалов и среднего роста, худой рыжеватый капитан 2 ранга Владимир Иосифович Полещук. Оба обрадованно здороваются со мной.

— Ну вот, теперь мы все в сборе, — говорит Ипатов. — А дел у нас по горло. Комплектуем вновь формируемые части. Евгений Иванович со свежими силами примется за свое: перестраивать гарнизонную, караульную и дежурную службы на флоте так, как этого требует война.

— Да у вас и без того служба поставлена что надо. Я рассказываю наши ночные приключения: как дружинники МПВО задерживали нас на каждом шагу.

— А ты не смейся. — Лицо Ипатова становится серьезным. — Это очень важно, что народ усилил бдительность. Можно прямо сказать: весь город поднят на ноги. Каждый себя бойцом чувствует.

Мне отводят койку в общежитии, которым стал подвал средней школы № 1, расположенной напротив штаба флота. Долго не могу заснуть. Утром мне дали машину, чтобы съездить к семье.

Ай-Тодор — небольшая татарская деревушка, затерявшаяся в предгорьях западной части Яйлы, в 30 километрах к востоку от Севастополя. Едем сначала по шоссейной дороге, а потом по узкому проселку, который петляет по дну глубокой расселины, заросшей дубняком, орешником и кизилом.

Наша «эмка» кренится градусов на двадцать то на правый, то на левый борт. Сучья хлещут по смотровому стеклу. А когда оборачиваюсь назад, вижу только облака белой известковой пыли, которая еще долго после нас висит в воздухе.

— Ну и дорожка к святому Федору! — замечаю я, намекая на русский перевод названия «Ай-Тодор».

— Одно мучение, — соглашается со мной водитель Ваня Шкирявый — щупленький, низкорослый матрос. Он уже второй год служит шофером в штабе флота и все никак не может привыкнуть к крымской жаре и крымским горным дорогам. [9]

— То ли дело у нас, в Ростовской области! Едешь, обдувает тебя прохладный ветерок, а дороги ровные, широкие! Куда ни взглянешь — простор, все видно далеко-далеко. А тут? И как мы будем воевать на таких дорогах?

Мой спутник выглядит совсем мальчиком. И глядя на него, я думаю: «А как воевать, имея бойцами таких мальчишек?»

Тогда я еще не мог по достоинству оценить нашу задорную, не знающую страха молодежь.

Да, теперь все надо сопоставлять с войной: и дороги, и весь этот сложный рельеф, и крымскую жару, и пыль над головой, и этих юнцов.

— Ты прав, Ваня, — говорю я матросу. — Здесь все иначе, чем в твоих донских краях. Но придется нам воевать на этих дорогах, в этих горах и лощинах. Так что привыкай, дорогой.

Дорога круто поворачивает направо. Мы в зажатой горами небольшой долине. Подъезжаем к домику у ручья на окраине селения. На крыльцо выбегают жена и дочь. Бросаются ко мне, обнимают, целуют. И все же встреча получается сдержанной. Похудевшие лица жены и дочери встревожены. На них застыл немой вопрос: «Что будет дальше?»

— Пала, а когда мы домой вернемся? — спрашивает дочь.

— Придется здесь вам пожить, Кларочка. Тут спокойнее.

Видно, другого ответа ждала она. По впалым щекам девочки текут слезы.

В этом же домике остановилась семья моего соседа по городской квартире майора А. Н. Костюкова — жена его Ольга Ивановна и дочь Виля. За время эвакуации обе семьи еще более подружились. Это радует меня: легче им переносить невзгоды и лишения.

Через час мы расстаемся. Жена и дочь провожают меня до первого поворота. Мгновение — и они скрылись за облаком пыли.

Тогда я не мог и предполагать, что через четыре месяца на этом месте, где я только что простился с родными мне людьми, будут стоять артиллерийские и минометные батареи фашистов, которые откроют огонь по нашим морякам. [10]

Возвращаемся в Севастополь. Еще за несколько километров от города на склонах холмов видим сотни людей. Мужчины, женщины под палящим солнцем долбят неподатливый каменистый грунт. А навстречу нам все идут и идут люди с лопатами и ломами на плечах. Севастопольцы строят укрепления.

Город залит солнцем. Кажется, он такой же, как раньше. Дома из инкерманского камня слепят белизной стен. Их белизну еще более оттеняет бирюзовая гладь бухт. От этого город всегда выглядит празднично. Но война уже наложила на него свою печать. На стеклах окон крест-накрест наклеены полоски бумаги. Некоторые здания, вид которых радовал раньше глаз, теперь обезображены пестрыми полосами камуфляжа, и их не отличить от развалин, от обгоревших коробок домов, которые остались от недавних бомбежек. Внизу, в бухте, стоят корабли. Они тоже изменились. Всегда такие стройные, блещущие свежей окраской, теперь они превратились в фантастических чудовищ. Черные, желтые, зеленые пятна и полосы покрыли их борта и надстройки. Камуфляж сделан умело: корабли вписываются в фон берега, сливаются с ним.

На стенах домов то и дело видишь темные стрелы с надписью: «Бомбоубежище». Улицы, местами ископанные траншеями, перегороженные завалами, в которых оставлены лишь узкие проезды, — пустынны. Редкие прохожие, выйдя из подъезда, прежде всего смотрят вверх, прислушиваются: нет ли вражеских самолетов над городом. У людей появилась торопливая походка: стараются как можно меньше быть на открытом месте.

В штабе офицеры все чаще останавливаются у большой карты Европейской части СССР. Флажки на ней извилистой линией протянулись от Заполярья до Черного моря. Каждый день линия меняется: фронт продвигается в глубь страны. Скупые сводки Информбюро приносят тревожные вести. Повсюду идут кровопролитные бои. Наши войска самоотверженно бьются за каждую пядь родной земли. Но силы неравные, и нам приходится отступать.

Фронт пока далеко от Крыма. Однако нужно быть готовыми ко всему. Вспоминаем уроки истории. В тяжелые моменты нашим приморским крепостям приходилось заботиться о своей обороне не только с моря, но и с [11] суши. Флот выделял моряков, чтобы они сражались на сухопутном фронте. Так было в Севастопольской обороне 1854–1855 годов, так было и в годы гражданской войны.

И следя за событиями на фронтах, я все чаще обращаюсь к мысли, которая зародилась у меня еще в Наро-Фоминске: нужно приступать к формированию частей морской пехоты. Собирался уже проситься на прием к командующему флотом, чтобы высказать ему свои соображения.

Но он сам вызвал меня. Когда я вошел в кабинет, вице-адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский стоял у балконной двери и смотрел в бинокль в направлении Константиновского равелина. Услышав мои шаги, он обернулся:

— Ну, ну, здравствуй, «академик». Вот видишь, уезжал ты в Москву, все было тихо, а приехал на войну. Как, подучился немного?

— Слишком мало, товарищ командующий. Надо бы годика на два раньше начать, вот теперь бы и кончил полный курс.

— Ничего, теперь у нас академия — война. Подучимся здесь, на флоте. Думаю включить тебя в комиссию под председательством товарища Моргунова для рекогносцировки и определения рубежей обороны главной базы с суши. Вот и приложишь знание сухопутной тактики, которой тебя обучали в академии.

Октябрьский стал обстоятельно излагать задачи обороны Севастополя с суши:

— Нам нужно к этому готовиться сейчас же. А чем сейчас занят твой подшефный батальон?

— В Керченской крепости занимается мелкими хозяйственными работами.

— Надо его срочно переводить в Севастополь. Здесь он нужнее, чем в Керчи.

«Вот удобный момент, чтобы начать разговор об организации морской пехоты», — подумал я.

— Товарищ командующий! Может быть, одновременно с подготовкой оборонительных рубежей приступим и к созданию своих стрелковых подразделений? Я бы с охотой взялся за это.

— Я уже думал.

В кабинет входит начальник штаба флота контр-адмирал Елисеев. Он останавливается у стола командующего [12] и развертывает морскую карту, намереваясь что-то доложить. Октябрьский останавливает его:

— Послушай. Вот Жидилов предлагает формировать морскую пехоту. Как ты смотришь на это, Иван Дмитриевич?

— Есть смысл, товарищ командующий. А Жидилову, как говорится, и карты в руки. Сухопутную тактику он знает.

Из кабинета командующего флотом я вышел уже командиром морской пехоты.

Рождение бригады

Итак, создаем 1-й полк морской пехоты. Меня, его командира, наделили большими правами. Я могу по своему усмотрению набирать офицеров из органов управления флота и из всех частей главной базы.

После беседы с Октябрьским иду к командиру Черноморского флотского экипажа моему давнему другу майору Хубежеву. Узнав, в чем дело, добряк-осетин загорелся:

— Вай, харашо задумал палковник! — по-кавказски акая, восклицает он. — Я тебе памагу!

Флотский экипаж выделяет в мое распоряжение целый батальон, который станет костяком будущего полка. Щедрость Хубежева неистощима. Он тут же предлагает укомплектовать и минометный дивизион — новинку на флоте.

— На артскладе я минометы видел, — заговорщицки шепчет он, хотя в комнате мы одни. — Тяжелые, стодвадцатимиллиметровые. Вай, хорошие штучки! Добывай их. А я тебе матросов пришлю. Во ребята, орлы!..

К вечеру у меня появляются помощники. Пользуясь своим правом, я привлекаю людей, которых хорошо знаю. Кого взять начальником штаба полка? Ну конечно же Владимира Сергеевича Илларионова, который в академии столь старательно осваивал военную премудрость. Военкомом становится батальонный комиссар украинец Александр Митрофанович Ищенко. С ним мы вместе служили еще в тридцатых годах.

Втроем засиделись допоздна. Столько проблем навалилось на нас: как поскорее набрать людей, где их поселить, как расставить, вооружить, обмундировать, обучить? [13] Разговор наш прерывается частыми хлопками зениток, треском пулеметных очередей. Выключаем свет и раздвигаем на окне маскировочный занавес. Черное небо рассечено лучами прожекторов. В их перекрестии — крохотная белая букашка. Вокруг нее вспыхивают красные искорки разрывов. Тянется к ней разноцветная паутина. А проклятая букашка ползет и ползет себе. Мы следим за вражеским самолетом, пока он не скрывается за горами. Зенитки замолкают. В наступившей тишине слышатся приглушенные расстоянием удары: враг сбросил бомбы.

— Упустили, мазилы! — горячится Ищенко.

Рассудительный Илларионов встает на сторону зенитчиков:

— Не так-то просто попасть на такой высоте, да еще ночью. Вот подучатся, дадут жару фашистам!

Занавесив окно, зажигаем свет и снова приступаем к обсуждению своих неотложных дел. Ищенко не сидится.

— По-моему, все ясно, — хлопает он ладонью по столу. — Главное — люди, а остальное приложится. Я иду в политуправление и отберу политработников. Илларионов облюбует себе штабников. Ну, а наш батько-командир, — Ищенко, сам того не замечая, переходит на родную украинскую речь, — нехай шукае соби строевых охфицирив.

Дни заполнились хлопотами. Принимаем людей, технику, оружие.

С ближайшего к нам Южного фронта доходят тревожные вести. Фашисты форсировали Дунай, Днестр, пробиваются к Одессе. Наши корабли то и дело выходят из Севастополя, обстреливают берег, занятый противником, топят вражеские суда. Моряки стремятся, чем могут, помочь нашим войскам, самоотверженно сражающимся на приморском фланге фронта.

Командующий флотом торопит со строительством оборонительных сооружений под Одессой и в Крыму. На Сивашах устанавливаются морские дальнобойные орудия. Комиссия под председательством генерала Моргунова разрабатывает систему долговременных укреплений вокруг Севастополя. Городской комитет обороны, возглавляемый секретарем горкома партии Б. А. Борисовым, мобилизует население на рытье окопов, противотанковых рвов, сооружение дотов. [14]

Севастополь шлет подкрепление Одессе. Многие матросы, командиры и политработники изъявляют желание выехать на Одесский фронт. Спешно формируются все новые части морской пехоты.

«Защищать Севастополь надо в Одессе!» — с этой мыслью отправляются в бой моряки-черноморцы.

Офицеры штаба флота внимательно изучают опыт боевых действий морской пехоты. Жизнь убеждает нас, что нужно искать новые формы организации частей. Мы не можем сделать их многочисленными: не хватит людей. Но у нас есть возможность обеспечить их большую огневую мощь, снабдить разнообразными видами оружия. Это должны быть части, обладающие высокой маневренностью, гибкостью в управлении, способные самостоятельно решать серьезные боевые задачи, стойкие в обороне и стремительные в наступлении. После долгих поисков такая форма организации была найдена: бригада морской пехоты. Она. будет состоять из нескольких стрелковых батальонов, артиллерийских, минометных, инженерных и других специальных подразделений, иметь свой штаб и политотдел.

Наш полк превращается в первую на флоте бригаду морской пехоты. Командиром ее назначен я. Начальником политотдела — Ищенко. Нам прибавляют людей, технику. Разместимся мы на Корабельной стороне, в обширных казармах Севастопольского зенитного училища. Зенитчики с началом войны были переведены на новое место, и их городок пустует. Что нас больше всего устраивает — мы окажемся в непосредственной близости к кораблям, флотскому экипажу, учебному отряду, к складам главного военного порта. Это облегчит формирование бригады и оснащение ее техникой.

15 августа 1941 года городок зенитного училища ожил. В ворота большого двора беспрерывно въезжают грузовики, доверху груженные обмундированием, снаряжением, боеприпасами, вооружением. Верховодит тут помощник командира бригады по материально-техническому обеспечению интендант 2 ранга Павел Михайлович Будяков. У Павла Михайловича забот полон рот. Но он человек неукротимой энергии, опытный, разворотливый. В Севастополе у него повсюду друзья. Не зря он пробыл много лет инспектором финансового отдела флота. Будяков знает не только характеры начальников [15] складов главного военного порта, но, кажется, и содержимое всех кладовых. Флотские хозяйственники, обычно скупые, как Плюшкины, обезоружены его проницательностью и неумолимой настойчивостью. Мы получаем все, что нам нужно. Вот только автоматов маловато, но это потому, что их в то время вообще не хватало и на флоте, и в армии.

Дай волю Будякову, он каждого бойца обеспечил бы отдельной койкой с белоснежными простынями и красивейшими одеялами. Мне приходится умерять его пыл. Не будет в наших казармах коек. В бывшие курсантские дортуары завозится свежая солома. Ею покрываются деревянные полы. У каждого матроса — плащ-палатка. Вот и все постельные принадлежности. Ведь нам предстоит жить в окопах, без всяких удобств. Пусть люди привыкают к этому уже сейчас.

В жизни воинов отпали условности мирного времени. Теперь надо делать все по-настоящему: готовить оружие так, чтобы стреляло без единой осечки; гранаты — чтобы рвались; снаряжение — чтобы облегчало ношение оружия; маскироваться так, чтобы тебя не видел и не слышал враг.

Ценность вещей стала относительной. Наибольший спрос приобрело все необходимое для войны, и, наоборот, вещи, казавшиеся столь важными в мирное время, потеряли свое значение. Все лишнее, все ненужное для ведения боя следовало оставить, а безусловно нужное — получить, поставить на свое место.

Война уточнила представления о долге. Когда на кораблях объявили о наборе добровольцев в морскую пехоту, почти все офицеры, младшие командиры и краснофлотцы изъявили желание сражаться на берегу, сойти с кораблей в окопы. Но это вовсе не означало, что моряки разлюбили свои корабли и морскую службу. Нет, они любят их горячо, всем сердцем. Но сильнее всего у наших людей любовь к Родине. Горячее стремление сделать для Отчизны как можно больше и побуждает их проситься туда, где нависает наибольшая опасность. Краснофлотцы, которые уже прибыли к нам, просят поскорее отправить их на фронт.

— Не за тем мы уходили с кораблей, чтобы отсиживаться в казарме, на берегу, — заявляют они. — Наше место там, где идут бои. [16]

Приходится терпеливо разъяснять им, что, прежде чем отправляться в бой, надо хорошо подготовиться.

В штаб бригады прибывают и прибывают команды добровольцев с кораблей. Люди серьезны, сосредоточенны. Многие перепоясаны пулеметными лентами, вещевые мешки за спиной набиты винтовочными патронами.

В канцелярии строевой части определяют будущую боевую специальность каждого прибывшего. Три признака берутся при этом за основу: корабельная специальность, физическое состояние и желание самого краснофлотца. Тыловые должности заполняются с трудом, они становятся уделом «старичков» из запаса.

Отбором и зачислением добровольцев руководит помощник начальника штаба бригады майор Жуков. Прежде он служил начальником строевой части флотского экипажа. Так что опыт работы с людьми у него большой.

— Правильно укомплектовать подразделения — значит на восемьдесят процентов обеспечить успех в бою, — любит повторять он. И старается изо всех сил.

В его большой комнате всегда полно народу. Заглянув сюда, понаблюдал, как работает майор.

Только что прибыло пятьдесят матросов с крейсера «Червона Украина». Все как на подбор: рослые, здоровые, жизнерадостные. Каждый, конечно, стремится попасть в самое боевое подразделение. А тут уже снуют представители взводов и команд: агитируют идти к ним. Жуков сердито одергивает их:

— Мне вербовщики не нужны. Без вас разберемся.

Но «агитаторы» уже успели многое сделать. Они еще у ворот встречали новичков и договаривались с ними о совместной службе. Поэтому матросы уже знают, куда им проситься.

— Товарищ майор! — обращается к Жукову широкоплечий краснофлотец. — Направьте меня к майору Красникову в разведку. Он меня хорошо знает по спортивной работе. Я борец. Да вы тоже меня знаете, товарищ майор. Я был в кадровой роте экипажа. Бабынин моя фамилия...

— Ба-бы-нин? — медленно повторяет майор. Глаза его любовно ощупывают могучую фигуру атлета. — Помню, помню вас. Хорошо, мы удовлетворим вашу просьбу. — И уже обращаясь к старшине писарей, отдает распоряжение: — Зачислить в роту разведки! [17]

Взглянув в список, майор вызывает:

— Краснофлотец Глоба!

— Есть, краснофлотец Глоба! — отзывается высокий, с черными закрученными кверху усами украинец и тотчас добавляет: — Минер я, потому прошу вас назначить меня в саперную роту, к инженеру Еремину. Буду фугасы да мины ставить, чтобы на воздух взлетала фашистская погань.

— О, це козак гарный, свое дило знае, — пробираясь к столу, говорит пожилой матрос Сердюк, прибывший из запаса. — А мне треба артиллерия, бо я служив на крейсере «Аврора» комендором. Чи е, чи ни вона у вас?

— Тут всяка техника е, дедусь, — шутит кто-то. — А може, вас, дедусь, у пидводныки завербувать... на пидводе харч возыть?..

Дружный хохот сотрясает стены. Майор тоже смеется, но быстро спохватывается и командой «Смирно!» наводит тишину. Потом велит краснофлотца запаса Сердюка определить в 76-миллиметровую артиллерийскую батарею. Старик четко повертывается кругом и под общие аплодисменты строевым шагом направляется к выходу.

Довольные идут бойцы в роты, батареи и команды. А кабинет Жукова не пустеет. Прибывают все новые и новые партии добровольцев.

Добываем боевую технику. На артокладе разыскали минометы, о которых говорил Хубежев. Принимает их капитан Дьячков, назначенный командиром дивизиона. Личный состав минометного дивизиона уже почти весь в сборе: Хубежев сдержал слово и прислал обещанных «орлов». Помимо минометов и новеньких орудий, раскопали мы на складах шесть трехдюймовых пушек образца 1900 года с открытыми прицелами, без панорам, на очень высоких колесах. Десятки лет стояли они без движения. Наши артиллеристы признали их вполне годными. По-видимому, эти пушки были заложены когда-то в мобилизационный запас, да так и простояли, не выстрелив ни разу. К нашей радости, 76-миллиметровые снаряды современных образцов к ним тоже подошли. А так как ствол «старушки» значительно длиннее, чем у наших новых пушек, то снаряд, выпущенный из нее, имеет повышенную начальную скорость, более настильную траекторию, да и дальность стрельбы оказывается больше. Старое орудие с примитивным прицельным устройством в бригаде так и [18] прозвали — «пушка без мушки». Две батареи таких пушек мы зачисляем в разряд противотанковых, а обслуживать их ставим комендоров из запаса, служивших в свое время еще на кораблях царского флота «Три святителя», «Иоанн Златоуст» и «Аврора».

Орудия образца 1927 года обслуживаются артиллеристами помоложе. Минометы же, как совершенно новый вид оружия, попадают в руки самых молодых — краснофлотцев последних призывов.

Крупный недостаток нашей артиллерии — тихоходность. На прицепе трактора «СТЗ-60» пушка движется со скоростью 6 километров в час. Начальник артиллерии бригады полковник А. Я. Кольницкий, чтобы помочь горю, делает упор на отработку маневра с помощью ручной тяги. И надо сказать, что благодаря усердию и физической натренированности комендоров мы на учениях достигаем значительной маневренности пушек.

Ветеринарная служба флота подобрала нам 50 строевых лошадей. Это дало возможность сформировать взвод конной разведки. Матросам пришлось срочно переквалифицироваться в кавалеристов. Ничего, понемногу привыкают. Ведь у них замечательный наставник: начальником разведки у нас бывший флагманский инспектор физподготовки флота Д. В. Красников — мастер на все руки, настойчивый, инициативный.

Военврач 2 ранга Александр Владимирович Марманштейн запасается хирургической, зубоврачебной и другой медицинской техникой, медикаментами и перевязочным материалом, комплектует коллектив медработников, организует обучение санитаров в ротах.

Бригада день ото дня растет и крепнет. Вспоминаю, что так же спешно формировались маршевые роты в годы гражданской войны. Впрочем, воспоминания о гражданской войне рождает не только обстановка необычайного боевого подъема. Во дворе зенитного училища неожиданно встречаю капитана запаса Астахова. В памяти сразу же ожили события славных грозовых лет, наша 23-я Казанская, а затем 3-я Крымская стрелковая дивизия, которой командовал комдив Калнин, бои на Чонгаре, схватки с бело-зелеными бандами в Крыму... Тогда мы были совсем еще юными. Я — командир взвода, Астахов — политбоец. С тысячами других рабочих и крестьян [19] мы защищали молодую Республику Советов. Нас никто не приглашал на призывной пункт, мы шли на фронт добровольно.

После войны расстались. Я остался служить в Красной Армии, а Астахов демобилизовался и уехал в Саратов восстанавливать народное хозяйство. Почти 20 лет мы не виделись. И вдруг встретились. Страшно обрадовались оба. Крепко обнялись.

— Какими судьбами, Гриша?

— Военными, — отвечает Астахов. — Я же был приписан к политическому управлению флота, и, как только началась война, мне вручили повестку — отбыть в Севастополь. Приехал — слышу: формируется бригада морской пехоты и командиром ее полковник Жидилов. Упросил начальство, и направили к тебе.

Смотрю на рослого, плечистого Гришу Астахова. Годы мало изменили его. Ему уже минуло сорок, у него большие дети, но выглядит он очень молодо.

— Спасибо, Гриша, что вспомнил. Видно, опять вместе повоюем за Крым.

А положение в Севастополе становится все напряженнее. Участились налеты фашистской авиации. Из города вывозятся оборудование промышленных предприятий и другие материальные ценности. Эвакуируется население, прежде всего дети и старики. Выезжают и наши семьи. Мои направляются на Кавказ, хотят остановиться у моря: пусть хоть оно нас связывает.

На полуторке со всем своим скарбом разместились четыре семьи. С собой берут лишь самое необходимое. У хутора Дергачи прощаемся. Высокий, внушительный Костюков неуклюже, по-мужски вытирает слезы. Печальны лица женщин. И только дети безмятежно радуются поездке. Можно подумать, что отправляются в пионерский лагерь.

Мы не знаем, далеко ли удастся проехать нашим семьям. Что их ожидает? Встретимся ли мы когда-нибудь снова?

Эх, пути-дороги!

Молча смотрим на удаляющуюся машину. Жены и дети машут нам платками. Полуторатонка спускается в Инкерманскую долину и вскоре скрывается из виду. С тяжелым чувством мы возвращаемся в Севастополь. [20]

Комиссар прибыл

Когда мы сформировали первые три батальона бригады, командование приказало приступить к тактическим занятиям. Сводились они к тому, что мы заняли участок обороны и делали все, что считали необходимым делать на фронте.

Начальник штаба бригады Илларионов преобразился на глазах. Раньше мы подшучивали над его флегматичностью. Теперь от его прежней медлительности не осталось и следа. Даже внешне переменился: в туго подпоясанной гимнастерке, в начищенных до блеска сапогах, стремительный, беспокойный, он поспевал всюду. Только что его звонкий голос слышался в нашем походном штабе, и через минуту этот же высокий голос, несколько искаженный мембраной, я слышу в телефонной трубке: Владимир Сергеевич возмущается, что во втором батальоне медленно идут работы, и тут же докладывает, что меры приняты, он дал соответствующие указания.

Илларионов шумит по любому поводу. Это для отвода глаз. А в действительности доволен.

— Вот это настоящее дело! — говорит он мне. — Теперь есть над чем поработать.

И верно, работы нам хватает. Наш район обороны довольно велик: Дуванкой — Мамашай — станция Мекензиевы горы. Развертываемся по-настоящему. Матросы пробивают в каменистом грунте окопы и ходы сообщения, сооружают блиндажи и огневые точки. На хуторе Мекензи № 1 оборудован добротный командный пункт бригады. Гудят зуммеры полевых телефонов, слышны голоса радистов, повторяющих позывные. Дымят походные кухни. Между боевыми позициями и нашими тыловыми складами беспрерывно курсируют автомашины, доставляя боезапас и другие грузы.

Бойцы не только строят оборонительные сооружения. Все делается, как на фронте: выставлено боевое охранение, ведется неусыпное наблюдение за местностью, разведчики обшаривают каждую балку, каждую заросль.

Больше всех радуется выходу бригады в поле, пожалуй, Ищенко. До этого начальник политотдела и все его работники целые дни проводили в казармах, увещевая краснофлотцев, которые и часу не хотели сидеть в тылу и требовали немедленной отправки на фронт. Теперь такие [21] разговоры кончились. Выйдя на боевые позиции, моряки работают и учатся с увлечением.

В это время к нам прибыл батальонный комиссар Николай Евдокимович Ехлаков, назначенный военкомом бригады. Внешность у него самая обычная. Лицо с чуть выдающимися скулами, невысок, но плотен. На голове — пилотка. Выцветшая от солнца гимнастерка, на ногах видавшие виды сапоги. Но заговорит он с вами — и сразу почувствуете: человек это волевой, умный и в то же время простой, душевный.

Удивительно быстро Ехлаков сходится с людьми. Через несколько дней мы с ним уже неразлучные друзья. Оставаясь наедине, зовем друг друга по имени — он меня Евгением, я его Николаем. И в то же время между нами нет и тени фамильярности. Мы не мешаем друг другу, не делим власть и не чередуемся у власти, а дополняем один другого. При подчиненных всегда соблюдаем положенный такт. Бывает, что с глазу на глаз и поговорим на высоких нотах, но обязательно придем к общему решению.

Ознакомившись с положением дел в политотделе, Ехлаков остался доволен. Мне он сказал:

— Думаю, командир, будет лучше так: поручу я Александру Митрофановичу всю организационно-партийную работу, а сам пойду в подразделения. Уж больно не люблю я сидеть в канцелярии.

Теперь мы видимся редко. Комиссар готов и дневать, и ночевать в ротах.

Особая привязанность у него к разведчикам, артиллеристам и минометчикам. Не оставляет он без внимания и тылы бригады. Наш хозяйственник Будяков и военврач Марманштейн находятся под постоянным «обстрелом» комиссара.

Краснофлотцы быстро узнали неспокойного военкома. Ехлаков любит появляться неожиданно. Войдет в окоп стрелкового взвода. Одет он, как и бойцы, и его первое время никто не замечает. Оглядит все, послушает разговоры да как крикнет:

— В ружье!

Встрепенутся матросы, схватят винтовки. — и к брустверу. Тогда Ехлаков подходит к ним, здоровается и начинает расспрашивать каждого о его обязанностях. Дотошно вдается во все подробности, а потом соберет всех в кружок и начинает беседу. Вспомнит что-нибудь интересное [22] из своей боевой жизни, познакомит с последними событиями на фронтах и в тылу. Не упустит случая еще и еще раз напомнить бойцам о долге, об ответственности перед Родиной. И тут же разузнает, как у матросов с питанием, обмундированием, нет ли каких жалоб.

Однажды довелось мне услышать такой разговор между краснофлотцами:

— Ну и комиссар у нас, дотошный. Интересно, он и в бою будет такой же?

— А как же! Сразу видать: боевой. Не зря орден Красного Знамени получил. Говорят, на Хасане здорово японца лупил из танка.

— Сибиряки, брат, все такие, — отзывается кто-то, наверняка сибиряк.

— А почему только сибиряки? А командир нашей роты Амиркан Агеев? Он в храбрости никому не уступит.

— Тут, брат, дело не в том — сибиряк или тверяк, русский или азербайджанец. Важно, чтобы настоящий, советский человек был. А комиссар — он именно такой.

Умеет наш комиссар затронуть душу каждого. Проведал он, например, что в стрелковом взводе, расположившемся на высоте Азис-Оба, недружно живут русские и грузины. Раздоры происходят по пустякам. Грузины считают, что командир взвода дает им задание больше и грунт выбирает хуже, а русские считают, наоборот, себя обиженными.

Комиссар захватил с собой баяниста из музыкантского взвода и отправился на Азис-Оба. На высоте он застал такую картину: работы приостановлены, человек двенадцать грузин сидят по одну сторону окопа, русские, тоже сбившись в кучку, — по другую. И те и другие как воды в рот набрали. Командир взвода стоит в «нейтральной полосе», растерянный, не знает, что делать.

Ехлаков приблизился и громко поздоровался. Матросы поднялись, ответили вяло, вразнобой.

Но военком будто ничего не замечает. Дружески улыбается, сверкая ровными белыми зубами:

— Молодцы товарищи, спасибо!..

За что спасибо? Матросы недоуменно переглядываются. Им явно не по себе. Издевается над ними комиссар? А тот по-прежнему невозмутим. Предлагает:

— Садись, товарищи, закуривай!

Все смущенно садятся. Ждут: что же дальше? [23]

Но тут приносят термосы. Дежурный подает команду:

— Бачковым получить обед!

— Оказывается, вы обедать собрались, — говорит комиссар. — А я то все ломал голову, почему люди не работают?

Пахнуло свежим борщом. В полных бачках, подернутых янтарным жиром, плавают красные помидоры, зеленый болгарский перец. На второе — жирный бараний плов.

Матросы едят и кока похваливают. Комиссар тоже обедает вместе с ними. А когда стали раздавать компот, за кустами послышались звуки баяна. Баянист, как бы пробуя, наигрывает то «Сулико», то «Барыню».

Матросы понемногу веселеют. Начинают перебрасываться шутками. А комиссар, осмотревшись, выбрал небольшую полянку среди кустов, прошел туда и скомандовал:

— Взвод, ко мне!

Когда его окружили матросы, Ехлаков, улыбаясь, объявил:

— Товарищи! К нам приехала большая бригада артистов. Миша, выходи.

Из-за кустов показывается баянист, выходит на середину круга. Все смотрят по сторонам: где же другие артисты? Но комиссар уже объявляет:

— Итак, первым номером программы...

Баянист лихо перебирает лады. Комиссар первым затягивает припев:

Играй, мой баян,

И скажи всем друзьям,

Отважным и смелым в бою,

Что, как подругу,

Мы Родину любим свою.

Песню подхватывает несколько голосов, а вскоре уже поет весь взвод.

Потом баянист заиграл другую песню — грузинскую — «Светлячки». Ее дружно поют грузины. Русские не знают слов, но мелодию тянут, как могут. Комиссар дирижирует хором так энергично, что на лбу выступает пот. Он расстегивает ворот и вытирает шею платком, не прекращая взмахивать свободной рукой. На лице его — полное удовлетворение: ясно, что никакого серьезного конфликта во взводе нет! [24]

— Следующий номер! — подает он знак музыканту.

Зазвучала лезгинка. Комиссар, мелко перебирая ногами, проносится по кругу, за ним грузины, а потом включаются в танец и русские. Пляшут задорно, с упоением. Столь же весело сплясали и «Барыню».

— Концерт окончен!

Ехлаков обнимает оказавшихся рядом двух матросов — русского и грузина. Те еще не могут отдышаться после бурной пляски.

— Вот так бы нам работать, как пляшем! — говорит комиссар. — Давайте-ка попробуем!

Взяв кирку, он вместе с краснофлотцами начинает долбить тяжелый грунт. Нарочно вбивает острый конец кирки далеко от края забоя. Получается плохо. Матрос-грузин, работающий рядом с ним, учит его:

— Товарищ комиссар, нэ так, нэ так! Вот надо как! — И показывает комиссару, как правильно действовать киркой. Ехлаков следует совету и дело идет на лад.

— Ма-ла-дец! — невольно вырывается у краснофлотца.

— Служу Советскому Союзу! — громко отвечает комиссар, вытягиваясь по стойке «смирно».

Матросы работают весело, с подъемом.

Дружба во взводе восстанавливается полностью. Будто и не было никогда распрей и обид.

...Мы строим укрепления там, где в прошлом веке происходили сражения. Правда, редуты и флеши первой обороны Севастополя остались у нас за спиной; их полукольцо вплотную охватывало город. Там теперь проходит наш внутренний оборонительный обвод. Второй и третий обводы нынешних укреплений выдвинулись далеко вперед, на несколько километров от Севастополя, но и здесь встречаются места былых сражений. О них напоминают обелиски на могилах воинов.

Перед нашими батальонами ровное, открытое Качинское плато, за ним — Альминская долина, где высаживался англо-французский десант в сентябре 1854 года. Земля здесь обильно полита кровью защитников Севастополя.

Передо мной, у только что отрытого окопа, стоит краснофлотец в надвинутой на брови бескозырке. «Севастополь» — выведено на ее ленте. Моряк одет в бушлат, подпоясан пулеметной лентой, широкие рабочие брюки [25] заправлены в сапоги. В руках крепко сжимает винтовку. А рядом высится обелиск — памятник его предкам, сражавшимся на этом самом месте.

Возникает мысль: не мешало бы подробнее ознакомить наших краснофлотцев с историей героической обороны Севастополя, и в частности поведать им, что происходило тогда здесь, в этом районе, где расположилась наша бригада.

Ехлаков и Ищенко, когда я делюсь с ними своими соображениями, сердито поглядывают друг на друга: почему не им пришла эта идея? Начальник политотдела немедленно связывается с музеем. К нам приезжают два лектора-экскурсовода. Они водят матросов по историческим местам, рассказывают о героизме русских людей, отстаивавших Севастополь почти век тому назад.

Затаив дыхание слушают краснофлотцы. Какие люди сражались здесь! Адмиралы Нахимов и Корнилов, до последнего вздоха руководившие войсками и личным бесстрашием воодушевлявшие матросов и солдат на подвиги!.. Матрос Петр Кошка, искуснейший разведчик и охотник за «языками»!.. Матрос Игнатий Шевченко, который в бою заслонил собой лейтенанта Бирюлева и ценой собственной жизни спас любимого командира!.. Рядовой Тобольского полка Андрей Самсонов, получивший во время вылазки во вражеский стан девятнадцать ран и все же продолжавший драться, прикрывая отход товарищей!.. Унтер-офицеры Игнатьев и Барабашев, спасшие полковое знамя. Их тысячи — известных и безвестных. Имя им — народ русский. Здесь были воинами все, даже женщины и дети. Не случайно в числе награжденных медалью «За храбрость» оказались сыновья матросов двенадцатилетний Максим Рыбальченко и десятилетний Николай Пищенко.

Жадно ловят краснофлотцы каждое слово экскурсоводов. Я смотрю на торжественно-строгие лица моряков и верю: не дрогнут такие, не посрамят традиций города русской славы.

Ехлаков тепло проводил сотрудников музея, просил приезжать чаще:

— Громадную помощь вы нам оказываете.

Уехали экскурсоводы, он на меня повел атаку:

— Ну, я проморгал, потому что новичок в этих краях. А ты-то полжизни тут прожил. Почему раньше не догадались [26] вы с Ищенко толково рассказать матросам, по какой славной земле они ходят? Надо всех наших агитаторов поднять: пусть неустанно напоминают бойцам историю Севастополя, историю города, который им доверено отстаивать.

Вечером мы с Ехлаковым присутствуем на комсомольском собрании в одной из рот. Обсуждается проступок четырех краснофлотцев, которые без разрешения командира отлучились в соседнюю деревню. Собрание проходит на лужайке возле окопов. Матросы сидят на траве. Только «именинники» стоят понурив головы. Им крепко достается. Каждый выступающий так отчитывает провинившихся, что те сквозь землю готовы провалиться.

— Мы только что слушали про геройство русских матросов-севастопольцев, — с жаром говорит секретарь комсомольской организации старшина 1-й статьи Степанов. — Честное слово, у меня сердце замирает, когда я подумаю, какая честь нам оказана — сражаться на этой священной земле. И вдруг среди нас находятся люди, которые плюют на свой долг советского воина, не признают дисциплину. Что прячете глаза? Совестно? А нам за вас стыдно. Вы имя севастопольца позорите. Как мы сможем положиться на вас в бою?

Темнеет уже. А моряки все выступают и выступают, и в каждом слове — упрек и обида. Наконец поступает предложение дать слово провинившимся. Они молча переглядываются: кому начать первому.

Медленно шагнул вперед Георгий Иванов — худенький низкорослый матрос. Мальчишка да и только. Он говорит от имени всей четверки:

— Мы очень виноваты, товарищи. — Губы его дрожат. В руках он мнет свою бескозырку. — Но мы обещаем, что никогда больше такого не будет.

Он замолкает, не в силах подобрать слова. Жалко парня. Знаю я и его, и остальных троих. Неплохие ребята, но молодежь зеленая. И набедокурили-то по неопытности.

— Хорошо, — обращаюсь я к собранию. — Поверим им. Посмотрим, как они свое слово сдержат.

По пути в штаб комиссар возбужденно говорит мне:

— Видел, командир, как много стали вкладывать матросы в слово «Севастополь»? На пользу экскурсия пошла! [27]

Наши позиции осматривает генерал Петр Алексеевич Моргунов, командующий береговой обороной флота. Он проверяет каждую огневую точку, каждую траншею. Выглянув из-за бруствера, берет у ближайшего краснофлотца винтовку, целится, прикидывая, хорошо ли простреливается местность. Спрашивает у бойца расстояние по того или другого ориентира. И только убедившись, что все как следует, приказывает сопровождающему его военинженеру 2 ранга И. А. Лебедю занести укрепление на карту.

В общем генерал остается доволен. И тут же дает новое задание — возвести еще более основательные сооружения. А сроки устанавливает непомерно сжатые. Я пытаюсь доказать, что сил у нас не хватит. Моргунов к Лебедю:

— Иван Алексеевич, сколько времени нужно на оборудование стрелкового окопа полного профиля на отделение вот здесь, с ходом сообщения на тот куст?

— Надо спросить полковника Жидилова, — уклоняется инженер от ответа. — Ведь его люди будут работать.

Быстро подсчитываю в уме, оценивая грунт и сообразуясь с установленными нормами. Отвечаю:

— Двенадцать часов.

— Много, — возражает Лебедь. — По-книжному, может, и верно. Но сейчас мы обязаны учитывать все — и энтузиазм людей, и военную обстановку. Я бы сократил коэффициент времени в полтора раза.

— Согласен! — говорит генерал.

— Помилуйте, да если нам принять ваш коэффициент, то одного Ехлакова мне будет мало. — Полушутя, полусерьезно я рассказываю историю со взводом на Азис-Оба. Моргунов слушает и улыбается:

— Вот видите, опыт улаживания «строительных конфликтов» у вас уже есть. Значит, справитесь.

«Коэффициент времени» он так и не изменил. Все нормы пришлось нам увеличить в полтора раза. И в конце концов прав оказался генерал: уложились в срок.

Учимся у защитников Одессы

25 августа формирование бригады в основном было завершено. У нас теперь пять батальонов, артиллерийский и минометный дивизионы, инженерная рота, рота [28] разведки, рота связи. А люди все прибывают. Среди них и участники боев под Одессой. Эти уже не раз сталкивались лицом к лицу с врагом. Попадают они к нам из госпиталей после выздоровления от ран. Боевой опыт этих моряков представляет для нас огромную ценность.

В пулеметную роту третьего батальона зачислен старшина 1-й статьи Вилявский. В день его прихода рота была на тактических занятиях. В перерыве командир собрал матросов и строго спросил, почему некоторые из них не сменили форму одежды. Это была наша беда. Бойцы расставались с морской одеждой под нажимом. Только заставишь надеть пилотки и защитные куртки, глядишь, через час-другой снова появляются бескозырки, синие фланелевые рубахи, черные флотские брюки. Вилявский встал в стороне, слушал командира и согласно кивал головой. Офицер заметил незнакомца и удивился его виду. На плечах плащ-палатка, под ней виднеется фланелевая темно-синяя рубаха, а в отворотах ее — голубые полосы тельняшки. Парусиновые серые брюки заправлены в кирзовые сапоги. На голове бескозырка, поверх нее натянут самодельный зеленый чехол, сшитый из маскхалата.

Командир только собрался было спросить, кто он такой, как старшина по всем правилам доложил о своем прибытии. Узнав, что он из Одессы, бойцы засыпали его вопросами:

— Как там дела?

— Правда, что здорово наши фашистов бьют?

— А это верно, что моряки идут в атаку во весь рост и кричат вместо «ура» — «полундра»? Или брешут люди?

Старшина хитровато прищурился:

— Отвечу прежде всего на последний вопрос: брешут те, кто говорит, что наши матросы идут во весь рост и лоб под вражескую пулю подставляют. Чтобы победить фашиста, одной удали мало. Надо еще и смекалку иметь. Вот, кстати, видите, как я одет?.. Вы думаете, случайно так нарядился? Нет, товарищи, это война научила.

Старшина иронически оглядел слушателей:

— Вот большинство вас в черном щеголяют. Никто не станет возражать, красива наша морская форма. Но хотите взглянуть, как она на местности выглядит? Разрешите, товарищ командир? — обратился он к офицеру.

— Действуйте, — согласился тот. [29]

Вилявский взял с собой одного из краснофлотцев и ушел с ним в поле. Помощник командира взвода наметил секторы наблюдения и распределил их между бойцами. На сильно пересеченной местности не так-то просто заметить человека. И все же минут через десять зоркие глаза бойцов на расстоянии двухсот метров обнаружили краснофлотца в черном.

— Вон! Вон! Ползет Спиридонов, как тюлень на льду! — закричали наблюдатели.

А Вилявского и след простыл. Во все глаза смотрели бойцы, но так ничего и не видели. Прошло еще некоторое время. И вдруг из-за небольшого куста, всего в нескольких десятках метров от наблюдателей, старшина вскочил на ноги и ринулся вперед, на ходу расстегивая и сбрасывая с себя плащ-палатку, чтобы не стесняла движений. Ошеломленные бойцы глазам не верили:

— Вот здорово!

— Откуда он взялся?..

— Как из земли вырос!..

А Вилявский, отряхнув с брюк пыль и усевшись на пригорок, уже поучал:

— Вот как получается, братки. Когда тебя далеко видно, так враг откроет огонь и прикончит тебя. А если ты перед ним внезапно выскочишь да замахнешься гранатой, затрясутся у него поджилки. И вид у тебя должен быть... Ну, как бы это лучше сказать?..

— Разъяренный, — подсказал кто-то.

— Вот-вот. Тогда фашист растеряется, в глазах у него зарябит, и ему будет не до прицельной стрельбы. Тут и кричи, хочешь «ура», хочешь «полундра», — победа будет за тобой.

— Под Дефиновкой, — продолжает Вилявский, — наш командир батальона майор Тимошенко — его многие знают в Севастополе: храбрец, ничего не боится — задумал внезапно ударить во фланг неприятельского полка. Собрал охотников, человек пятьдесят, и ночью двинулся с ними в обход. Вначале шли по балочкам да овражкам, потом поползли. И только возле самых окопов командир скомандовал в атаку. Что тут было! Каша! Фашисты опешили, заметались. А наши матросы знай бьют их и вперед идут. Вот что значит маскировка и внезапность. Многих своих вояк в то утро враг не досчитался. А майору [30] Тимошенко сам генерал Петров вручил за отвагу орден Ленина.

Между прочим, с кем ни заговоришь из бойцов, сражавшихся в Одессе, услышишь имя генерала Ивана Ефимовича Петрова. О нем говорят с большим уважением, как о человеке несгибаемой воли и беспримерной отваги. Разъезжает он на открытом «пикапе» прямо по переднему краю. Его видят на самых опасных участках, и одно уже появление генерала придает солдатам новые силы.

С любовью рассказывают и о полковнике Якове Ивановиче Осипове, который командует под Одессой полком морской пехоты. Матросы этого полка прославились своим бесстрашием в рукопашных схватках с фашистами. Их атаки наводят ужас на врага. Мы знаем, что Осипов — в прошлом матрос царского флота, активный участник Октябрьской революции и гражданской войны. Пожилой уже человек, он, как только разгорелись бои с фашистами, попросил освободить его от должности командира Одесского военного порта и послать на фронт. Командующий Одесским оборонительным районом контрадмирал Г. В. Жуков и член Военного совета И. И. Азаров охотно приняли предложение Осипова. Яков Иванович извлек из сундука черную кубанку, в которой он воевал на фронтах гражданской войны, надел серую защитную шинель и принял под свою команду полк моряков. «Наша гвардия» — так называли этот полк Жуков и Азаров и посылали его на самые ответственные участки.

О боевых действиях под Одессой нам с увлечением рассказал младший лейтенант Алексеев, зачисленный в бригаду после излечения в госпитале. Он воевал в составе второго добровольческого отряда моряков под командованием майора Деньщикова, в западном секторе обороны Одессы, на дальникском направлении. Нам, еще не встречавшимся с врагом, хотелось все знать о тактике, повадках фашистов.

— У них на вооружении много автоматов, — говорит Алексеев. — Стреляет фашист трассирующими пулями. При этом совершенно не целится: упрет приклад автомата в живот и шпарит. Действуют, мерзавцы, на психику, на эффект: создается видимость сплошного вала светящихся пуль. Дешевый прием, наши сразу его раскусили... [31]

20 сентября в состав бригады влились пулеметные зенитные части Николаевского гарнизона. Они дрались под Николаевой, Очаковом и на Кинбурнской косе. Обстрелянные, закаленные бойцы. Среди них выделяется стройный высокий грузин главный старшина Ной Адамия. Он командовал пулеметным взводом. Мы оставили его на этой должности. Матросы любят его. Во взводе Адамия образцовая дисциплина. Молодые матросы, пополнившие ряды николаевцев, быстро перенимают их боевой опыт.

В один из сентябрьских дней отправляюсь на командный пункт штаба флота, в Севастополь. Он разместился у каменной пристани, в убежище, вырубленном в скале. Здесь неопасно попадание авиационной бомбы даже самого крупного калибра. Кстати, такие убежища сооружаются в городе повсюду — и для личного состава гарнизона и для жителей. День и ночь люди долбят гранитные скалы. Теперь почти все служебные здания оставлены. Учреждения переселились в надежные укрытия.

Мне часто приходится обращаться к начальнику штаба флота контр-адмиралу Ивану Дмитриевичу Елисееву, деловому, смелому в решениях человеку. Нам он помогает во всем, а самое главное — в снабжении бригады оружием и другой техникой. Благодаря его заботам мы получили свыше трех тысяч полуавтоматических винтовок, что заметно увеличило нашу огневую мощь.

Иван Дмитриевич не любит много разговаривать.

— В чем нужда, товарищ Жидилов?

— Не хватает автомашин и артиллерии.

Елисеев снимает телефонную трубку и вызывает начальника тыла флота контр-адмирала Заяц:

— Николай Филиппович! Собери Жидилову, откуда угодно, сорок автомашин и передай приказание артотделу додать бригаде положенную по табелю артиллерию. И не медли. Жидилову скоро придется действовать.

— Ты понастойчивее будь, — дружески предупреждает он меня. — Забирай все, что тебе необходимо. Я тебе должен сказать, что немцы уже двигаются к Перекопу. Как бы не пришлось тебе выступить на помощь пятьдесят первой армии. Так что поторапливайся!

Он протягивает мне руку. Это означает, что разговор окончен.

В эту ночь, как и все предыдущие, Севастополь отбивает налеты фашистской авиации. Небо прорезано лучами [32] прожекторов. Раскатило бьют зенитки. Где-то ухают взрывы авиационных бомб. Севастопольцы привыкли к бомбардировкам и не хотят укрываться в бомбоубежища. Предпочитают быть где-нибудь на крыше или на вышке, откуда видны действия наших истребителей и зенитчиков. Всем хочется увидеть, как загорится фашистская машина и факелом ринется вниз. А это случается довольно часто. Флотскому фотокорреспонденту Борису Шейнину удалось заснять даже падение вражеского самолета, сбитого нашими истребителями. Снимок получился очень удачный. Когда Бориса спросили, как это ему удалось, он откровенно признался:

— Сам не помню, бежал в укрытие и на бегу щелкнул.

Впоследствии Шейнин снимал интереснейшие кадры на передовых позициях.

По пути в свой штаб обдумываю слова Елисеева. Значит, нужно готовиться к выступлению на Перекоп. А все ли мы сделали? Главное, чтобы во главе подразделений стояли хорошие офицеры. Мысленно еще раз взвешиваю качества каждого.

Командир первого батальона — капитан Сонин. Я его знаю еще по службе в учебном отряде флота, где он был командиром роты курсантов. Отличный строевик, но в тактике слабоват. Он может хорошо подать команду, но сумеет ли управлять батальоном в бою? К нему надо подобрать толкового комиссара.

Вторым батальоном командует капитан Черногубов. Этот силен в сухопутной тактике, но на кораблях не служил и потому плохо знает моряков. Ему тоже нужен хороший комиссар, способный найти дорогу к матросскому сердцу.

Командир третьего батальона — майор Мальцев. Знающий офицер, но с барскими замашками. Сторонится подчиненных, не проявляет о них должной заботы.

За командира четвертого батальона капитана Кирсанова я спокоен. Он закончил училище береговой обороны, был командиром батареи. Сухопутную тактику знает лучше других комбатов и людей умеет крепко держать в руках. С виду щуплый, непредставительный, и голос жидковат, но матросы его уважают и пойдут за ним и в огонь и в воду. Замечательный офицер и капитан Дьячков [33] — командир пятого батальона. Выдержанный, сообразительный, смелый, он с любым заданием справится.

Размышляя о своих подчиненных, я не заметил, как машина спустилась с Инкерманских высот и пошла уже по берегу Северной бухты. Над темной водой стелется туман. Слабо светится белый огонь верхнего Инкерманского маяка. К Клеопиной пристани подходит миноносец. Он возник из тумана внезапно. Осторожно, как бы крадучись, приближается к топливному причалу. Вот он своим высоким бортом навис над причальной стенкой и замер. Ни огней, ни людей на корабле не видно. Не слышно и команд, но все выполняется точно и своевременно. Глухо падает на деревянный настил причала тяжелый стальной трос. Дежурные береговые матросы молча принимают его и закрепляют на чугунной тумбе. Вываливается трап, возле него сейчас же появляется часовой. Едва миноносец окончил швартовку, как к нему уже тянут шланги. Без крика и суеты идет заправка корабля топливом. Кажется, все происходит автоматически.

Вот так бы, думаю я, бесшумно и четко управлять бригадой в бою!

Мне понятно, что корабли флота сейчас действуют главным образом ночью. Беспрерывные упражнения развили у моряков наблюдательность и безошибочную ориентировку в темноте. Но решающую роль играет связь. Нужно и нам организовать ее как можно лучше, чтобы можно было управлять бригадой, как командир управляет миноносцем.

Второй час ночи, а Илларионов все не спит. Делюсь с ним своими мыслями. Решено, что утром вызовем командиров и политработников и сообща наметим серию новых учений. Учиться надо основательно, по-настоящему, так, чтобы бой не застал нас врасплох.

На следующий же день начались занятия. Комиссар Ехлаков и начальник штаба опять забыли про отдых. Дни и ночи проводят в подразделениях, присутствуют на стрельбах, тактических учениях, добиваются безупречной отработки приемов штыкового боя, метания гранат, маскировки, преодоления полосы препятствий.

Сообщения с Южного фронта тревожные. В двадцатых числах сентября три немецкие пехотные дивизии при поддержке танков и авиации начали штурмовать позиции нашей 51-й армии на Перекопском перешейке. [34]

Мужественно сражались наши пехотинцы. Их поддерживала бомбардировочная авиация Черноморского флота, батареи береговой артиллерии. На узком Перекопском перешейке не было и квадратного метра земли, где бы ни рвались вражеские снаряды и бомбы. Чтобы избежать неоправданных жертв, наше командование отвело части к Армянску. Из Севастополя туда направили бронепоезд «Железняков», который до этого оперативно подчинялся нашей бригаде.

Я получаю приказ командующего флотом выделить два стрелковых батальона в распоряжение командующего 51-й армией. 29 сентября мы отправляем их по железной дороге к Перекопскому перешейку. Это первый и четвертый батальоны. Они раньше всех сформированы, имеют более подготовленный личный состав. На станцию приехал член Военного совета флота дивизионный комиссар Николай Михайлович Кулаков. Высокого роста, немного сутуловатый, смуглый, с большими черными глазами, он обходит строй. Обращается к бойцам с короткой напутственной речью. Говорит, что Военный совет уверен в стойкости моряков.

Мы стоим на перроне, пока последний вагон поезда не скрывается в Мартыновском тоннеле. Испытываем такое чувство, словно расстались с родными сыновьями. Завтра наши посланцы уже встретятся с врагом. Как-то выдержат они это первое боевое крещение?..

Оставшиеся батальоны чуть не круглыми сутками строят укрепления. Надо спешить.

Неугомонный Ехлаков упросил, чтобы его направили на Перекоп. Возвращается оттуда возбужденный, полный впечатлений:

— Молодцы наши! Высоко держат «флотскую марку»!

Он ходит по батальонам и рассказывает о подвигах наших моряков.

Напрасно я сомневался в Сонине. В бою он показал себя отличным командиром. Прибыв 30 сентября в распоряжение командира 156-й стрелковой дивизии 51-й армии, батальон в районе деревни Ишунь с марша вступил в бой. Вместе с армейцами он не только приостановил продвижение фашистов, но и отбросил их на 8 километров к Армянску. Молодцами оказались командир батареи старший лейтенант Федоров и комиссар политрук Белый. [35]

Метким огнем артиллеристы подавили огневые точки противника и обеспечили наступление батальона.

— А помните капитана Кузьмина, командира третьей роты? Он дважды был ранен в бою — в плечо и в ногу, но продолжал управлять боем.

— Ну, а краснофлотца Федора Зиброва знаете? Такой скромный, незаметный паренек, а спас жизнь офицера и трех матросов, раненных в бою. На себе вынес их из зоны сплошного огня. Комсомолец краснофлотец Алексей Швыков вынес с поля боя тридцать пять раненых. У меня есть адрес его родителей в Москве: Шаболовка, дом семь, квартира сорок два. Сегодня же напишу им письмо, чтобы они знали, как их сын защищает Родину.

Ехлаков рассказывает о геройских делах пулеметчика Ставинского, связистов Коткина, Ильина, Обезлинского и многих, многих других.

Мне Ехлаков сообщил:

— Ты знаешь, я там твоего родственника встретил.

— Кого же это? — удивился я.

— На станции Воинка зашел в санитарный вагон бронепоезда навестить наших раненых. Познакомился с хирургом, разговорился с ним. И вдруг узнаю, что это твой племянник Олег Кравченко. Услышав, что мы с тобой в одной бригаде, он очень обрадовался и просил передать тебе сердечный привет.

Год тому назад Олег закончил Симферопольский медицинский институт, работал врачом в Ставропольском крае. То, что он теперь поблизости, обрадовало меня.

Мы устанавливаем постоянную связь с нашими батальонами, направленными к Перекопу, хотя они и вышли из подчинения бригады. Переписываемся с бойцами, отправляем им подарки: папиросы, фрукты. Снабжаем обмундированием и обувью.

Второй перекопский отряд, или бывший наш четвертый батальон, несколько дней пробыл в резерве 51-й армии, но вскоре и он вступил в бой. Не ошибся я и в капитане Кирсанове. В бою он был смелым, решительным, инициативным. Жаль, недолго ему довелось воевать. Под Армянском он получил тяжелое ранение, и его заменил комиссар отряда старший политрук Шатравко.

Бывшие наши батальоны окрепли в боях. Получив пополнение, они из батальонов были развернуты в полки и стали называться 1-й и 2-й Перекопские морские полки. [36]

Армейские командиры, в подчинении которых оказались моряки, восхищались их отвагой и в то же время ругали: «Краснофлотцы пренебрегают маскировкой, идут на ненужный риск. Когда же их упрекают за это, они отвечают: «А что, мы фашистов не боимся. Зачем нам от них прятаться?»

Ненужная бравада обходится дорого, ведет к лишним жертвам. Мы видим в этом и свою вину: мало тренировали матросов в полевых условиях, плохо учили применяться к местности.

Теперь при обучении моряков стремимся учесть уроки боев под Одессой и Перекопом.

А враг уже близко. Наши Приморская и 51-я армии, измотанные, поредевшие в беспрерывных боях, ценой неимоверных усилий сдерживают его натиск.

О силе сопротивления советских войск под Перекопом командующий 11-й немецкой армией Манштейн впоследствии писал в своих воспоминаниях. У него в те дни возникло сомнение: «Может ли это сражение за перешейки завершиться успехом, и, если удастся прорваться через перешейки, хватит ли сил, чтобы добиться в бою с усиливающимся противником решительной победы — занять Крым?..»

Геройски сражаются воины Крымского фронта. Но у врага громадное превосходство в силах, особенно в технике. Нашим войскам необходима помощь. И командование посылает в район боев все, что можно послать.

27 октября 7-я бригада морской пехоты (так теперь именуется наша часть) получает приказ командующего Черноморским флотом выступить к Перекопу для поддержки 51-й и Приморской армий. Утром 28 октября мы должны уже тронуться в путь. [37]

Бои на дорогах

На новые позиции

Времени на сборы — восемнадцать часов. Илларионов и его помощники трудятся в поте лица. Они должны дать расчеты на марш, на погрузку в эшелоны, определить, сколько подвижного состава запросить у железнодорожников, наметить с точностью до минуты время прибытия подразделений на станции, а эшелонов — к месту назначения, разработать план сосредоточения бригады на позициях. На основе всех этих данных будет составлен боевой приказ — закон для каждого командира и бойца.

Вечером мы с Ехлаковым вызываем на КП командиров и политработников батальонов, дивизионов и служб. Разъясняем задачу. К концу завтрашнего дня бригада должна занять оборону в районе Биюк-Онлар, Курман-Кемельчи, Айбары. Погрузка в эшелоны — в восемь ноль-ноль. Чтобы избежать лишних переходов, грузимся сразу на четырех станциях — Сюрень, Бельбек, Мекензиевы горы и Инкерман.

Предупреждаем командиров и политработников: организованность, дисциплина и забота о высоком моральном духе каждого бойца. От этого зависит победа. Озабоченные и вместе с тем воодушевленные офицеры спешат в свои подразделения.

У нас снова пять батальонов. Вместо отправленных ранее на Перекоп созданы новые. Первым батальоном командует теперь капитан Моисей Иосифович Просяк — потомственный рабочий, коммунист с десятилетним стажем, человек спокойный, уверенный в себе. За плечами [38] у него уже некоторый боевой опыт: он сражался с фашистами под Херсоном. Командиром четвертого батальона назначен Аркадий Спиридонович Гегешидзе — боевой офицер, прекрасный пулеметчик. Прибыл он к нам с Дальнего Востока, где прослужил несколько лет. Человек надежный, трудностями его не запугаешь.

Значит, бригада в полном составе. По привычке, приобретенной в академии, снова и снова пытаюсь взвесить нашу огневую мощь. Что мы сможем сделать там, на севере Крыма?

Вес одного залпа наших орудий и минометов около тонны. Стрелковые подразделения способны выпустить свыше ста тысяч пуль в минуту.

Подхожу к карте. Какое задание мы получим под Перекопом? На фронте 10–12 километров мы сможем задержать крупные силы противника. Надолго ли? Местность там открытая, ровная — раздолье для танков. Но сутки-другие продержимся.

С досадой обрываю свои рассуждения. Никчемная арифметика! Продержимся столько, сколько прикажут!

Мне очень хочется этой ночью побывать во всех подразделениях, поговорить с людьми. Знаю, такое желание и у Ехлакова, Ищенко, Илларионова. Но это невозможно: не хватит времени. Делим подразделения на четыре группы по районам погрузки. Каждый побывает в одной из этих групп, а потом соберемся и поделимся впечатлениями.

Я еду во второй и третий батальоны. В 23 часа после ужина матросы начинают готовиться к маршу. Бойцы тыловых подразделений сворачивают походные кухни, грузят в автомашины продовольствие и боеприпасы. Командиры обходят окопы и землянки: проверяют, не осталось ли что нужное.

Роте, расположенной в Мамашае, предстоит пройти до станции Сюрень 25 километров. Это шесть часов марша. Командир батальона Мальцев торопит бойцов:

— Быстрее, быстрее! В ноль-ноль выступаем.

Подхожу к одному из взводов, уже приготовившемуся в путь. Бойцы сидят у дороги. Некоторые курят, пряча огонек папиросы в кулак. Возле каждого — скатка шинели с подвязанными к ней котелком и саперной лопаткой. [39]

— Здравствуйте, товарищи! — обращаюсь я к морякам.

Кто поближе, узнает меня, вскакивает, а остальные, сидя, нестройно отвечают:

— Здравия желаем!

Но тут же слышится шепот: «Комбриг, комбриг...»

Бойцы поднимаются, обступают меня.

— Мы в темноте и не признали вас, — смущенно оправдывается кто-то.

— Конечно, ночью трудно разобраться, — замечаю я. — Но вы должны опознавать своих командиров в любой темноте. Теперь мы будем встречаться чаще ночью, чем днем.

Лиц в темноте не рассмотреть. Стараюсь узнать собеседников по голосам.

— Ну, как настроение?

Перебивая друг друга, матросы отвечают:

— Скорее бы в бой!

— А то привыкнешь в этих садах сидеть...

— Тут тебе и яблоки, и груши...

— И совхозные девчата...

— Товарищ комбриг, — слышится среди шуток серьезный голос. — Девчата просятся к нам в санчасть и на камбуз. Говорят, что же это вы бабскими делами заниматься будете? Мы, говорят, лучше вас обед приготовим и за ранеными присмотрим. Нашли тут среди наших морячков своих земляков и не хотят уходить. Вон там, у обочины, две дивчины и сейчас стоят. Как бы не двинулись за нами в поход.

Раздается команда:

— Становись!

Матросы кидаются к своим скаткам. Слышен перезвон котелков.

— Вот это уже нехорошо, — выговариваю я командиру роты. — Научите людей подгонять снаряжение так, чтобы исключить всякий шум.

Комроты приказывает привести снаряжение в порядок.

— Шагом марш!

Это голос командира батальона Мальцева. Иду на него. Спрашиваю капитана:

— Разведку выслали? А где у вас походное охранение? [40]

Офицер мнется. Знаю, хочет сказать, что здесь еще не фронт, можно и без предосторожностей обойтись.

Приказываю остановить колонну:

— Так нельзя, товарищ Мальцев. Мы на войне. Ни одного шага без разведки и охранения, запомните это! Немедленно исправьте ошибку.

Этот случай сильно встревожил меня. Воспользовавшись тем, что телефон еще не отключен от линии, связываюсь с батальонами и предупреждаю командиров о соблюдении всех правил марша.

Походная колонна уходит в ночь. За колонной, раскачиваясь на выбоинах, осторожно, ощупью (фар зажигать нельзя) ползут автомашины. Над кузовом одного из грузовиков чернеют силуэты девичьих головок в косынках. Хочу задержать машину, но... Ладно, днем разберусь!

Беда с девушками. Проходу не дают. Они обивают пороги нашего штаба, ловят меня на улицах Севастополя, умоляют взять в бригаду. Согласны на любую работу, лишь бы попасть на фронт.

Проводив батальоны, направляюсь в нашу санчасть в Бельбекской долине. Здесь в сияющей белизной, ярко освещенной палатке уже поджидают меня Ехлаков, Ищенко, Илларионов и Будяков. Коротко докладывают. о состоянии подразделений, о самочувствии людей. Все идет хорошо.

Начальник санчасти Марманштейн приступает к погрузке своего хозяйства. Медсестры и санитары уносят ящики и ящички с инструментами, блестящие коробки со стерильным материалом. Взгляд невольно задерживается на двух девичьих фигурках, на которых и строгая флотская форма сидит очень изящно. Это военфельдшеры грузинка Кето Хомерики и азербайджанка Ася Гасанова. Они недавно у нас.

Кето — черноглазая, с густыми сросшимися на переносице бровями и темным пушком над верхней губой — кажется чуть старше. Война застала ее в летной школе, но перед самым выпуском медицинская комиссия признала, что по состоянию здоровья она не может продолжать полеты. Сильно переживала Кето, но пришлось смириться. Переменила специальность и ушла на фронт медсестрой.

Другая девушка — Ася, худенькая, смуглая, с тонкими [41] чертами лица, вовсе выглядит подростком. Она пришла к нам прямо из Бакинского медицинского техникума.

Смотрю я на них с отцовской тревогой. Столько невзгод и опасностей их ожидает впереди. Неужели и моей дочери доведется когда-нибудь — такой же вот хрупкой, нежной — работать под пулями, среди крови и смерти?

Погрузкой подразделений в эшелоны руководят Илларионов и хозяйственник Будяков. Я выезжаю на машине в Симферополь. К восьми часам мне приказано явиться в штаб войск Крыма к генералу Батову. Проезжаем мимо станции Сюрень. Здесь я вижу один из наших эшелонов. Он готов к отправлению. На железнодорожных платформах стоят орудия, трактора-тягачи, грузовики, походные кухни, возле которых хлопочут коки в белых колпаках.

По асфальтированному шоссе «эмка» летит со скоростью девяносто километров в час. Вот и Симферополь. Здесь удивительно спокойно. На базаре тьма овощей и фруктов, привезенных из соседних колхозов. Спешат женщины с авоськами. На углу старушка торгует жареными семечками. Из булочной пахнуло свежеиспеченным хлебом.

Генерал-лейтенант Павел Иванович Батов нервно расхаживает по своему большому кабинету. Он коренастый, подвижный, но ростом невысок. Из-за этого ему приходится смотреть на собеседника снизу вверх, слегка запрокидывая голову. Батов начинает разъяснять задачу по карте, но вдруг резко обрывает, направляется к двери и бросает через плечо:

— Я как раз собирался туда на рекогносцировку. Следуйте со мной. Покажу все на местности.

Мы поехали старым Армянским трактом, грунтовой дорогой, хорошо укатанной автомашинами. Ярко светит солнце. Тепло. Воздух напоен ароматом трав, еще не просохших от росы. Тихо вокруг. Трудно поверить, что всего несколько десятков километров отделяют нас от фронта.

Останавливаемся на небольшой высотке, обозначенной на карте отметкой 132. Она господствует над окрестностью. Справа сквозь легкую утреннюю дымку просматриваются белые домики большой деревни Старый Кудияр, слева — Тагайлы. У подножия высоты раскинулось селение [42] Айбары. Здесь перекресток дорог, ведущих из Джанкоя на Евпаторию и из Армянска на Симферополь. Батов дает указание в течение двух дней оборудовать в этом месте район обороны. В помощь нам прибудет 5-е управление военно-инженерного строительства с двумя строительными батальонами. Правее нас займут оборону части 51-й отдельной армии, левее — части Приморской армии. Задача — задержать противника на этом промежуточном рубеже.

Батов критически оглядывает меня:

— Советую переодеться, полковник.

Я сам понимаю, как неуместна здесь, в полевых условиях, моя морская форма. Невольно смущаюсь. Как это получается: других ругаю, что открещиваются от защитной формы, а сам? Ох, как крепко сидят в нас привычки! Обещаю генералу немедленно сменить флотский китель на армейскую гимнастерку.

Батов жмет на прощание руку, желает успеха. Через минуту его машина уже мчится на север — в сторону фронта.

Наметив на карте участки для батальонов и позиции артиллерийских и минометных батарей артдивизиона, еду в Айбары, куда к этому времени уже прибыл наш походный штаб. Разместился он в крестьянском доме. Начальник оперативной части майор Полонский циркулем измеряет по карте расстояния. Я отдаю ему мои наброски. В соседней комнате настраивают аппаратуру радисты.

В дверях показывается хозяйка дома, пожилая женщина. Спрашивает меня:

— Может, отобедаете у нас, товарищ командир?

— Не откажусь.

— Только не обессудьте, харч у нас простой, деревенский.

— Ничего. Я тоже из деревенских.

На столе появляется ароматный белый подовый хлеб, испеченный на капустном листе. С аппетитом едим замечательный украинский борщ, голубцы со свежей бараниной, политые сметаной.

Гостеприимная хозяйка печально смотрит на нас и тихо спрашивает:

— Верно, что супостат-то в Крым прорывается?

Язык не поворачивается обманывать ее.

— Да, мамаша, лезет. Но мы станем на его пути. [43]

— Дай вам бог. — Концом косынки она вытирает глаза. — Ох, страшно и подумать, что немец придет к нам. — Женщина грустно вздыхает. — У меня у самой сын где-то на Украине воюет. Гляжу на вас и его вспоминаю. Жив ли?..

Последние эшелоны с подразделениями бригады прибывают на станции Биюк-Онлар и Курман-Кемельчи поздно ночью. Утром, получив полную норму боеприпасов, моряки пешком отправляются к позициям. Пройти им нужно почти полсотни километров. Это значит маршировать весь день. И, как назло, погода портится. Моросит мелкий дождь. Грунтовая дорога раскисла. Черная густая грязь пудовыми комьями налипает на ногах.

Только к вечеру небо прояснилось. Матросы повеселели. Но тут над нами пролетел один, потом другой вражеский самолет-разведчик. А на севере над горизонтом появились группы бомбардировщиков по десять — пятнадцать машин. Мы видим, как они, опустив носы, ныряют к земле. В том месте вспыхивает пламя, а потом до нас докатывается рокот взрывов. Самолеты больше не показываются.

— Готово!.. Сбили!.. — кричат бойцы.

Да, впечатление такое, что самолеты падают и разбиваются. На самом деле они пикируют, сбрасывают бомбы и уходят на небольшой высоте, потому нам и не видно их за холмами.

Спустя немного времени становится ясно все. Навстречу нам медленно движется колонна. Артиллерия, автомашины. По обочинам дороги цепочкой тянутся усталые люди. Это на них враг сбрасывал бомбы.

Люди в запыленных, взмокших от пота гимнастерках идут понуря головы, безучастные ко всему. Некоторые с забинтованной головой, с рукой на перевязи. Сквозь грязную марлю проступает пятнами кровь. Длинные стволы пушек выглядят гирляндами — это подвесились к ним на ремнях те, кто совсем выбились из сил.

Краснофлотцы смотрят на пехотинцев с жалостью и обидой.

— Что же вы, братва, решили корму фашисту показать? — слышится из нашей колонны.

— Не дождались вас, морячки, — отзывается пожилой пехотинец. — Не удержаться нам было. Видишь, гонится за нами, гад, и по земле и по воздуху. Танков у [44] него прорва. А нам и остановить нечем: пушки вот есть, хорошие пушки, а снаряды все вышли.

— У нас и того и другого хватит, — успокаивают моряки. — Остановим!

— Давайте, братки. А нам приказано спешить в крепость. Придержите немца хоть малость, пока мы пушки развернем на новых позициях. А там уж мы ему дадим прикурить!

Навстречу нам все идут и идут тягачи с орудиями, автомашины, смертельно усталые люди. Командование оттягивает с фронта части, измотанные и обескровленные долгими непрерывными боями.

Я смотрю на своих краснофлотцев. Они прибавили шагу. Крепко сжимают в руках винтовки. Глаза со злостью устремлены на север. Надо остановить врага. Это сейчас понимают все.

Лицом к лицу

Встретиться с врагом нам пришлось раньше, чем мы предполагали.

Пятый батальон подходил к намеченной позиции у селения Аджи-Атман. Было около семи часов вечера. Командир капитан Дьячков хорошо организовал марш батальона. Моряки шли стройной походной колонной, выставив со всех сторон боевое охранение. Впереди двигался разведывательный взвод. Разведчики первыми заметили колонну вражеских бронемашин. Командир взвода Попов, доложив Дьячкову о появлении противника, приказал подчиненным приготовиться к бою. Моряки залегли возле дороги.

— Вот они, гады! — крикнул старшина 2-й статьи Парфенов. — А ну, братцы, встретим их по-черноморски!

В головную машину полетели гранаты. Вражеский броневик остановился, хотя мотор его выл на полных оборотах. Распахнулся люк, из него выскочили шесть гитлеровцев. Меткие пули настигли их на бегу. Остальные машины противника попятились, огрызаясь из пулеметов.

А справа уже доносилась артиллерийская стрельба. Это вступила в бой 76-миллиметровая батарея батальона. Удар ее тоже застал противника врасплох. Завидя около десятка вражеских машин, командир батареи Иванов развернул орудия, расчеты огневых взводов уже готовы [45] были открыть огонь, но Иванов команды не подавал, а лишь тихо предупреждал:

— Точнее наводить, точнее наводить!.. Первое орудие — по первой машине, второе — по второй, третье — по третьей, четвертое — по четвертой...

Сгущались сумерки. Вражеские машины на кровавом фоне заката казались черными и оттого еще более зловещими. Молодые артиллеристы начинали нервничать:

— Пора бы уже...

Но командир твердил свое:

— Точнее наводить!

Иванов правильно рассчитал, что батарея, расположенная в низине, сейчас скрыта от глаз противника, и хотел подпустить вражеские машины как можно ближе.

— Огонь!

Дружно ударили орудия. А через мгновение послышался треск разрывов. Три бронемашины были подбиты. Остальные развернулись на обратный курс и скрылись за высотой.

Разведка бригады донесла, что вражеская автоколонна из трехсот машин с пехотой изменила путь своего движения. Минуя оседланные нами и нашими соседями дороги, она, по-видимому, попытается обойти нас справа и прорваться на Евпаторию и Саки. Об этом я немедленно доношу в штаб войск Крыма. Заодно высказываю соображение, что уже сейчас целесообразно как можно быстрее занять шоссе, ведущее из Евпатории в Симферополь.

Пока же мы продолжаем выполнять полученный ранее приказ. Подразделения прямо с марша начинают окапываться. На помощь строительных батальонов полагаться теперь нечего: когда они еще подойдут, да и подойдут ли вообще, а ждать мы не можем — враг рядом.

В батальонах только и разговоров, что о сегодняшнем бое. Впервые мы столкнулись с фашистами лицом к лицу. И увидели, что не так страшен черт, как его малюют.

Оборонительные работы скоро пришлось прервать. Из Симферополя поступает приказ. В нем говорится, что противник уже движется вдоль побережья на Саки. Нашей бригаде предписывается к утру 30 октября, то есть завтра же, занять новый рубеж: Тюмень — Старый Карагут — Темеш и задержать там противника. Прикидываю [46] по карте расстояние до нового района. Сорок километров! Если идти без отдыха, и то еле-еле за восемь часов преодолеем такой путь. А люди ведь только что отшагали полсотни километров.

Ехлаков из себя выходит:

— Черт знает что такое! Такие рокировки только на шахматной доске легко делать. Командир, пусти меня в Симферополь. Разругаюсь с этими штабниками на чем свет стоит, но докажу...

Я не перебиваю его. Пусть побушует, пока никто из подчиненных не слышит. Вызываю Илларионова, велю разрабатывать новый план. Ему и его помощникам опять не спать всю ночь. Но ни один мускул не дрогнул на утомленном лице начштаба. Есть приказ — значит, нужно выполнить.

Комиссар все еще что-то бормочет. Но вот он склонился над картой, тщательно изучает ее.

— Перебродило? — спрашиваю.

— Что ж поделаешь. Знать, им там, наверху, виднее.

В час ночи командиры батальонов получают приказ на новый марш и разъезжаются по своим подразделениям. Мы с Ехлаковым тоже едем в батальоны: я — в третий, он — в пятый.

Третий батальон занимает центральный участок нашего района обороны. Здесь проходит дорога, ведущая от Перекопа на Симферополь, по которой сейчас отходят части Приморской и 51-й армий. Войска бесконечным потоком движутся по успевшей просохнуть дороге. Пыль вздымается к ночному небу. Она скрипит на зубах, забивает нос и рот. Дышать трудно еще и потому, что к дорожной пыли примешивается дым: поблизости горят подожженные немцами скирды. Командира батальона Мальцева и комиссара Модина я разыскал на переднем крае. Они стоят у шоссе и контролируют движение. На батальон возложена ответственная задача — пропустить наши отходящие части и отсечь преследующие их войска противника. На северо-западе слышны недалекие взрывы, пулеметные очереди. В черное небо взлетают ракеты — белые, зеленые, красные.

— Это разведывательные группы немцев копошатся, — поясняет Мальцев, — а основные силы противника отдыхают. Недавно их автоматчики и сюда норовили [47] проникнуть. Но наш минометчик Смешко так угостил их, что только половина успела ноги унести.

— Федор! — кричит Мальцев в темноту. — Иди-ка сюда.

Перед нами вырастает кряжистый парень в лихо приплюснутой бескозырке «блинчиком». Свет от пылающей скирды падает на его лицо — широкое, круглое, с хитроватым прищуром глаз.

— Старшина первой статьи Смешко! — с достоинством представляется он мне, отдавая честь с четкостью бывалого служаки.

— Ну, расскажите, товарищ Смешко, как вы с фашистами расправляетесь?

Смешко улыбнулся, стрельнул взглядом вправо-влево. Нас к тому времени плотным кольцом обступили краснофлотцы: они любят, видно, послушать веселого старшину.

— Нащупал я их слабинку, товарищ полковник, — громко начал Смешко. — Главное, им очухаться не давать. Я кладу одну мину у них перед носом, а вторую сразу же позади, за их спиной. Тогда они хватаются за заднее место, мечутся, как ошпаренные тараканы, и благим матом орут «мама», на своем языке, конечно. После этого еще одну мину в середку швырнуть — и больше не треба. Три мины, не больше! Хлипкий народ, и нервы у них — того...

Одобрительный смех вокруг.

— Товарищ старшина, — спрашивает матрос Богач, — а откуда вам известно, что немцы в этот момент «мама» кричат? Ведь далеко до них, не слышно...

— Да так предполагаю. Если тебе, например, угодит осколок в то место, куда попало тому фашисту, ты другого зараз и не придумаешь крикнуть, как «мамо!»

Новый взрыв хохота. Да, остер язык у этого минометчика.

— Молодец старшина! — хвалю я его. — У вас не только мины, но и слово меткое.

— Как можем, товарищ полковник, — скромничает Смешко.

Я спрашиваю краснофлотцев:

— Ужинали сегодня?

— Обедали в походе, ужинали только что, — отвечает за всех главный старшина Сидоренко. [48]

— Вот и хорошо. А завтракать будем на новом месте. Собирайтесь в поход.

— А мы думали, заночуем, — разочарованно вздыхает кто-то из моряков. — Ноги так и гудят.

— Знаю, что устали все, но противник обходит нас. Замешкаем — в окружении окажемся.

Договорились с Мальцевым: пропустив последние наши армейские части, он в четыре утра, как и другие батальоны, снимется с позиций.

Бойцам удалось поспать час — полтора. Но многие не знали и минуты покоя. К таким относились разведчики. Прежде чем трогаться в путь, нужно было провести разведку дорог и окрестностей. Небольшие группы моряков отправились в поиск. Они не только вели наблюдение, но и по возможности беспокоили противника, старались посеять панику, нанести урон.

Взвод батальонных разведчиков во главе с лейтенантом Павликовым и секретарем партбюро политруком Шурпенковым подъехал на машине почти к самому Джанкою и внезапно обстрелял остановившуюся здесь на ночь вражескую автоколонну. Среди гитлеровцев переполох. Кричат, стреляют куда попало. Разведчики не стали дожидаться, когда этот разворошенный улей придет в себя. Свернули и скрылись в темноте.

В пятом батальоне пойти с разведчиками вызвался начальник штаба старший лейтенант Надтока. Он настолько увлекся, что перерезал вражескую колонну у Тагайлы. Разведчики забросали немецкие машины гранатами и такой шум подняли, что фашисты, пожалуй, и до утра не опомнятся. А наш отряд без потерь вернулся в свой батальон.

Конечно, все это пока лишь мелкие, случайные эпизоды, но и они нас радуют: моряки наши не страшатся врага, им не терпится вступить с ним в схватку.

Батальоны идут по дороге. Усталые люди спешат изо всех сил. Но двигаемся медленно. Эх, если бы посадить нашу бригаду на автомашины! Трудно сражаться, когда враг на колесах, а ты пеший.

Мы меняем позиции, а тылы наши остаются на станции Биюк-Онлар. Над ними нависает угроза. Противник может их разбомбить с воздуха, а то и захватить в свои руки. [49]

— Поеду спасать наши боезапасы. Без них не повоюешь, — сказал комиссар Ехлаков. С группой бойцов он садится в машину и отправляется на станцию.

Светает. Разведка доносит, что колонны противника пришли в движение. Мы стремимся опередить врага, чтобы перерезать ему путь к Симферополю, а он спешит отрезать дорогу к отступлению в Севастополь и Керчь нашим войскам. Временами мы движемся с ним, как говорят моряки, на параллельных курсах, задевая друг друга флангами, и тогда возникают короткие, но яростные стычки.

Новый командный пункт бригады решено развернуть в районе железнодорожного разъезда Темеш. Туда отправились на штабной танкетке заместитель начальника политотдела полковой комиссар Сергеев и инструктор политуправления флота старший политрук Карпов. Проследив за отправкой наших последних подразделений, еду туда и я. Сказываются бессонные ночи. Откинувшись на спинку переднего сиденья «эмки», я то и дело засыпаю. У каждой развилки дорог шофер Сафонов будит меня, и мы определяем свое место по карте. Погода на редкость хорошая. Воздух по-осеннему прозрачен, ласково светит нежаркое солнце. В селении Авель останавливаемся у колодца. Пастух, бородатый старик, наливает в длинный деревянный желоб воду, поит стадо коров. Спрашиваем его, не видел ли он немцев.

— Да что вы! Откуда им тут быть? — удивляется старик.

Едем дальше. Вот и железная дорога. Шлагбаум переезда открыт. Но не успели мы приблизиться к нему, как справа выкатились грузовики. Их около десятка. Они окутаны пылью, и мы не можем сразу рассмотреть, что это за машины. Сафонов первым почувствовал недоброе. Резко затормозив, он вполголоса произносит:

— Товарищ командир, немцы!

Теперь и я вижу, что в кузове переднего грузовика рядами сидят солдаты в касках и немецких мундирах мышиного цвета. В руках — автоматы. Гитлеровцы удивленно смотрят на нас. Наша «эмка» зеленого цвета, в который гитлеровцы окрашивают свои машины. Так что, возможно, немцы приняли нас за своих офицеров. А может, и поняли, что перед ними русские, да решили вдруг, [50] что мы загорелись желанием им сдаться. Во всяком случае, по нас не стреляют.

— Назад! — приказываю Сафонову.

Тот крутит «баранку», рывком включает скорость. Я хватаю автомат. Увидев, что мы поворачиваем, гитлеровцы открыли огонь. Кузов «эмки» изрешечен пулями. Одна из них впивается мне в левую руку. Брызжет кровь. Испугавшись за меня, Сафонов сбавляет ход.

— Гони! — кричу ему. — После перевяжем.

Низко пригнувшись на сиденье, мы на последней скорости мчимся по дороге. Гитлеровцы посылают в погоню мотоциклистов. Близко от нас стали рваться снаряды: враг успел установить пушки. Сафонов сворачивает с дороги, и машина запрыгала по целине. Неожиданно спускает правое переднее колесо. Мы продолжаем гнать. Порванная покрышка совсем отвалилась. Едем на диске. Трясет отчаянно. Кажется, наша «эмка» вот-вот рассыплется. Но пока еще терпит. Мотоциклисты вслед за нами сворачивают с дороги, но езда по целине у них не получается, они отстают.

Старенькая «эмка» оказалась чудесной, выносливой машиной. Громыхая, скрипя, чихая, она вынесла нас до самого Авеля, который мы покинули полчаса назад. И только здесь, у околицы селения, сдала. Замолк перегревшийся мотор.

К нашей радости, нас тут встречают свои. Это строительный батальон, приданный нашей бригаде. Вот только когда разыскал он нас.

Знакомлю командира батальона с создавшейся обстановкой, и приказываю занять оборону фронтом к Темешу. Врач батальона наскоро забинтовывает мне руку. В это время на мотоцикле подъезжает начальник разведки бригады полковник Красников. Сажусь к нему на заднее сиденье, и мы направляемся навстречу нашим частям, чтобы развернуть их в боевой порядок.

На полпути нам встречается штабная «эмка». Из нее выходит высокий худой генерал в пенсне.

— Вы — полковник Жидилов?

— Так точно, — отвечаю, недоумевая, откуда он меня знает.

— Что с вами? — спрашивает генерал, заметив, что я запачкан кровью и весь в пыли. Рассказываю ему о своей встрече с немцами. [51]

— У вас есть карта?

Достаю из полевой сумки карту. Генерал предлагает подробно доложить обстановку. Выслушав меня, он прямо на моей карте пишет приказ:

«Командиру 7 БМП, полковнику Жидилову.

Вверенной Вам бригаде к утру 31 октября занять рубеж: Княжевичи, Старые Лезы, перехватывая дороги, идущие от Саки. 510-й и 565-й артполки к утру 31 октября выйдут на рубеж Софиевка.

Генерал-майор Петров. 16 ч. 45 м.»

— Вы теперь переходите в мое распоряжение. Артполки, которые я указал, будут поддерживать вашу бригаду.

Генерал жмет мне на прощание руку и усаживается в машину. А я все смотрю на него во все глаза. Так вот он какой, генерал Петров, командующий прославленной Приморской армией!

Теперь у меня забота, как оповестить подразделения о новой задаче. У Сарабуза встречаем наш третий батальон. Посылаю его в новый район обороны — к селению Кульчук. Красников остается встречать наши подразделения и направлять их к Сарабузу.

Что там с нашим КП под Темешем? В полдень штаб бригады на трех автомашинах со взводом охраны подошел туда с востока. Их заметил вражеский самолет-бомбардировщик и, спикировав, сбросил бомбы, но промахнулся на добрых триста метров. У восточной окраины Темеша наши товарищи обнаружили знакомую штабную танкетку. В разбитой машине лежали бездыханные тела политработников Сергеева и Карпова. А от группы связистов, которые ехали сюда первыми, чтобы оборудовать командный пункт, и следа не осталось. По-видимому, они тоже все погибли. Возглавляли эту группу начальник связи бригады майор Бекетов и его заместитель старший лейтенант Белозерцев.

Нашему штабу и несколько минут не удалось провести в Темеше. С севера к селению подходила колонна вражеских бронемашин. Заметив наши штабные машины, немцы открыли огонь из пулеметов. Наши товарищи покинули Темеш.

Короткие бои с врагом вспыхивают то тут, то там. Первый и четвертый батальоны столкнулись с немцами в районе Такил-Салтаба. Труднее всего досталось правофланговой [52] роте, одиннадцатой роте четвертого батальона. Вражеские бронемашины и автоматчики отсекли и окружили ее. Моряки залегли и стали отстреливаться. Положение ухудшалось с каждой секундой. Выручила инициатива политрука роты лейтенанта Василия Гордеевича Дудника. С гранатами в руках он вскочил на ноги и кинулся к ближайшей вражеской машине.

— Вперед, за Родину!

Вместе с ним бежали пулеметчик краснофлотец Кузьма Клеев, парторг штаба батальона старшина 1-ой статьи Федор Ищенко. За ними поднялись все.

В этот же момент по противнику открыла огонь прямой наводкой артиллерийская батарея четвертого батальона. Наводчик Яков Арсук уничтожил три машины. Несколько автомашин подбили гранатами бойцы роты. Гранатами и пулеметным огнем они разорвали вражеское кольцо и пробились к своим.

Убедившись, что противник уже занял район, где предполагалось сосредоточиться нашей бригаде, командир четвертого батальона капитан Гегешидзе, как старший в колонне, принял правильное решение. По своей инициативе он отвернул влево, на Сарабуз. Вскоре колонну встретил Красников и направил на новые позиции.

Встретился с противником и второй батальон. О приближении вражеской колонны своевременно предупредил командир взвода разведки батальона лейтенант Павликов. Это дало возможность командиру батальона капитану Черноусову развернуть подразделения в боевой порядок. Артиллеристы установили пушки для стрельбы прямой наводкой. Встреченный метким огнем, противник отступил. На поле боя осталась догорать одна из его машин, подожженная нашими артиллеристами:

К вечеру второй батальон подошел к селению Авель и занял здесь оборону.

Командный пункт бригады теперь разместился на склоне кургана, в четырех километрах от деревни Тобе-Чокрак. К ужину примчался сюда комиссар Ехлаков, запыленный, закопченный, как трубочист, только зубы белеют в неизменной широкой улыбке.

— Вывезли боезапас, командир!

Ему, хозяйственнику Будякову и всем, кто трудился на станции Биюк-Онлар, крепко досталось. С утра над [53] станцией висели вражеские бомбардировщики. Взрывы, пламя и дым вокруг. На железнодорожных путях горели порожние составы. Наших людей здесь было немного: шоферы, связисты, санитары и музыканты духового оркестра. Одни вручную выкатывали из разбитых составов уцелевшие вагоны, отгоняли их подальше от станции. Другие наваливали на автомашины ящики со снарядами, к которым уже приближалось пламя. Третьи на открытом месте грузили эти ящики в вагоны. Делать это на станции было невозможно из-за беспрерывных бомбежек. Огромную выдержку и самоотверженность проявили старшина артдивизиона Иван Яшин, шоферы Александр Лукьянцев и Петр Середа, командир взвода связи старшина 1-й статьи Петр Тарасенко, оружейный мастер краснофлотец Георгий Хатунцев, старшина оркестра мичман Щетинин. Одного близкого попадания бомбы хватило бы, чтобы штабеля боеприпасов взлетели на воздух. Моряки понимали это, но никто из них не дрогнул. В эшелоны и попутные машины, следовавшие через станцию, было погружено все до единого снаряда, до последнего мешка с продовольствием. Эшелоны с грузами двинулись к Севастополю.

— На славу поработали матросы! — восторгается комиссар. — С таким народом можно воевать, командир!

Ехлаков хвалит всех. О себе только молчит. Но я знаю, боезапас спасен потому прежде всего, что это опасное дело возглавил комиссар с его неистощимой энергией и умением воодушевить людей.

Солнце уже клонилось к закату, когда нас навестил вице-адмирал Гордей Иванович Левченко, главнокомандующий войсками Крыма:

— Как воюем, Евгений Иванович?

Докладываю ему о важнейших событиях за день:

— Сейчас выполняем приказ генерала Петрова, прикрываем дорогу на Симферополь.

— Он и у вас побывал? Вот вездесущий!

Левченко читает приказ, написанный Петровым на моей карте, одобрительно кивает головой. Просит меня показать, где и как закрепились батальоны.

— Да не по карте, — морщится он. — В натуре хочу посмотреть.

Вместе объезжаем передний край нашей обороны. Адмирал то и дело останавливает машину, советует: [54]

— Вот это место, пожалуй, самое опасное, сосредоточьте здесь побольше артиллерии, а тут, учтите, противник, возможно, будет скапливаться для атаки, пристреляйте сюда минометы.

Прощаясь, адмирал предупреждает:

— Держитесь, моряки, не забывайте: на главное направление вы поставлены.

Генерал Петров сдержал свое слово. Мы получили поддерживающую артиллерию. Правда, вместо двух полков всего лишь четыре пушки. Но мы и им рады. Рядом с нашими трехдюймовками эти 155-миллиметровые пушки кажутся великанами, и матросы поглядывают на них с уважением и завистью.

Ехлаков, Илларионов, начальник поддерживающей артиллерии и я поднимаемся на наш наблюдательный пункт, который мы вынесли на вершину кургана. Отсюда вся окрестность как на ладони. Вон на берегу Евпатория. Мы видим синь моря, в которую погружается огромный красный диск солнца. Каламитский залив пустынен, если не считать нескольких рыбачьих шхун у самого горизонта. По дороге от Сак на Ивановку пылят автомашины и мотоциклы. Там уже враг. На северо-западе еще идет бой: слышны редкие орудийные выстрелы. Возле Сарабуза, у аэродрома, пылает военный городок. Симферополь скрыт от нас холмами. Видим только дорогу, ведущую к нему. По ней движутся автомашины, пешеходы, гурты скота. Это уходит население из угрожаемых районов. Мы долго смотрим на этот нескончаемый поток. За тысячи человеческих судеб мы в ответе.

Очень быстро наступила темнота. Твердо верим, что в такую темень противник не рискнет вести наступление. Все-таки принимаем необходимые меры предосторожности. Я собирался всю ночь провести на наблюдательном пункте, но мне сказали, что на КП меня ждет какая-то женщина, которая настоятельно хочет видеть командира. Пришлось пойти. Женщина, средних лет, оказалась заведующей магазином сельпо из ближайшего хутора. Увидев меня, она возбужденно заговорила:

— Товарищ командир! У меня магазин, много разных товаров. Не оставлять же все это проклятым фашистам. Мне надо эвакуироваться, а товар куда девать? Вот и пришла к вам. Может, вы его заберете? Пусть на пользу нашим бойцам пойдет. [55]

Я благодарю патриотку. Тут же назначаю приемную комиссию. За ночь она должна сделать опись всех товаров, оприходовать их и к утру выдать заведующей магазином расписку по всей форме.

Подумать: чего особенного? Но посещение этой женщины взволновало всех, кто был на командном пункте. Какое это большое дело, что наши люди даже тогда, когда смертельная угроза нависает над ними, думают не о себе, а о своем долге перед государством, народом, перед собственной совестью.

Враг наседает

Ночь прошла спокойно. Нам даже удалось часа два поспать. Пользуясь затишьем, подразделения постарались получше закрепиться на отведенных участках. Третий и четвертый батальоны заняли оборону на линии Тобе-Чокрак, Атман; первый, второй и пятый — в районе Тополов, Авель, Ашаны-Джамин.

Мы по-прежнему прикрываем наши войска, отходящие на Керчь и Севастополь. Задача у нас ясна: возможно дольше удержаться здесь, на подходах к Симферополю.

Тишина нарушилась рано утром. Начал боевые действия третий батальон. В 6 часов его боевое охранение обнаружило в деревне Тулат несколько вражеских броневиков и автомашин. Подозрительная возня наблюдалась и в соседней деревне Джабанак. У командира батальона майора Мальцева возникло подозрение, что ночью сюда проникла разведка противника. По его приказанию первая рота окружила деревню и уничтожила десять фашистских разведчиков. Моряки захватили трофеи — автомашину, два мотоцикла, пулемет, автоматы, патроны. Заслышав перестрелку, противник послал помощь своей разведке. С высоты южнее деревни выползли пять танков. Помощник командира взвода батареи коммунист Каплун, не дожидаясь указаний, быстро развернул одно из орудий и открыл огонь. До противника было более километра, но первые же снаряды попали в цель. Один танк загорелся, остальные поспешно отошли.

Через несколько минут раздались выстрелы в расположении третьего батальона. Связываюсь по телефону: в чем дело? Оказывается, из деревни Торхая попытались [56] спуститься в долину две бронемашины и два грузовика с пехотой противника. Огонь нашей артиллерии и пулеметов заставил их повернуть. Они скрылись в направлении к Булганаку, что встревожило меня. Очевидно, противник успел занять это селение и соседние с ним высоты. Есть опасение, что именно отсюда он попытается прорваться к Симферополю. Приказываю командиру батальона усилить этот участок станковыми пулеметами.

На правом фланге, в районе совхоз «Красный Крым», Авель, Княжевичи, второй и третий батальоны поспешно окапывались. В полдень разведка донесла, что из Темеша к станции Княжевичи направляется большая вражеская автоколонна.

Командование обоими батальонами взял на себя капитан Дьячков. Он приказал артиллерии открыть огонь. Снарядами были разбиты две головные машины. Колонна остановилась. Пехота противника развернулась в боевой порядок. Из-за грузовиков вышли танки. Взвилась белая ракета. Немцы бросились в атаку.

Дьячков со своего наблюдательного пункта видел, как более десяти танков двинулись на позиции пятого батальона.

— Ну, «пушки без мушки», выручайте! — крикнул он в телефонную трубку.

Старые пушки на непомерно высоких колесах стояли в школьном саду на южной окраине Авеля. Пожилые артиллеристы заботливо замаскировали их зеленью. Вражеские танки подошли уже близко к селению, а наши комендоры молчат. Дьячков не торопит их, знает: артиллеристы верят в эти пушки, как в самих себя. Позавчера у Айбар «пушки без мушки» показали свои качества во всем блеске: от их снарядов четыре вражеские бронемашины разлетелись в куски.

До танков осталось не более пятисот метров. Тогда только пронзительно рявкнули наши пушки. Их залп явился как бы сигналом. Где-то за холмом забухали минометы, и тяжелые мины отсекли от танков пехоту. Пулеметные очереди и частые винтовочные выстрелы послышались справа. Это во фланг противнику зашли разведчики второго батальона во главе с лейтенантом Павликовым.

Два часа длился бой. Фашисты не выдержали. Потеряв [57] два танка, три автомашины, десяток мотоциклов и оставив до шестидесяти трупов своих солдат и офицеров, враг откатился к Темешу.

Дьячков докладывает мне об этом по телефону спокойным голосом, будто ничего особенного не приключилось. А я готов плясать от радости.

— Комиссар! — зову Ехлакова, чтобы поделиться с ним новостью. Думаю, что он рядом, и вдруг слышу его голос в телефонной трубке:

— Алло, командир! Скажу тебе, здорово наши орлы лупят здесь фашистов. Любо-дорого!

Ну, конечно, комиссар весь бой пробыл там. У него особое чутье какое-то: всегда оказывается там, где всего опаснее.

Для подразделений Дьячкова выдалась передышка. После того как он и Ехлаков переговорили со мной, капитан, потирая руки, сказал:

— Что же, товарищ комиссар, пора бы и пообедать! Вестовой, передайте комбату, чтобы раздавали обед, и нам несите, да побольше. Заслужили после такой работенки!

— Ты смотри, командир, не задавайся, как бы «гости» опять не пожаловали. Тогда на всех у тебя и обеда не хватит, — предупредил Ехлаков.

— Об этом не беспокойтесь. Им дежурное блюдо всегда готово. — Взяв телефонную трубку, он приказал начальнику своего штаба: — Проверить готовность, оружие держать заряженным, наводчикам не отходить, обедать по очереди!

Ехлаков отказался обедать на КП. Ушел к минометчикам, замаскировавшимся в овраге. Матросы сидят на ящиках из-под мин, хлебают горячий суп и ведут оживленный разговор. Кок обрадованно наливает комиссару полный котелок. Орудуя ложкой, Ехлаков прислушивается к беседе.

— Я когда бросаю в ствол мину, — говорит заряжающий Федорченко, — всегда приговариваю: «За Родину! Бисову сыну в спину!»

— Почему же только в спину? — интересуется комиссар.

— Ты ему и в печенки закладывай, — добавляет сосед. [58]

— Да я другой раз и не такое приговариваю, — смеется Федорченко. — Только бы наводчик не сплошал. А уж попадет наша игрушка, так достанется немцу во все места!

Не успел моряк досказать фразу, как ухнул орудийный выстрел и снаряд с воем пролетел над овражком. Отложив котелки, моряки бросились к минометам.

Выйдя из Темеша тремя колоннами, фашисты принимают боевой порядок. Пехоту поддерживают бронемашины. Главный удар противник направляет на левый открытый фланг пятого батальона. Дьячков спешно выдвигает сюда свой резерв — одну роту и пулеметный взвод.

Противник пустил в дело свои тяжелые минометы. Мины ложатся на стыке второго и пятого батальонов. Среди моряков появляются раненые и убитые. Все огневые средства обоих батальонов приведены в действие. Дьячков сам руководит переносом огня с одной цели на другую. Оглушительный грохот не стихает ни на миг. То и дело рвется связь. Старшина 2-й статьи Даниил Кучер и другие телефонисты ползут среди взрывов, сращивают провода.

Минометчики стараются изо всех сил. Они бьют по вражеской пехоте, в то время как артиллеристы метят по бронемашинам. Неожиданно в самую горячую минуту минометы замолкают: кончились мины.

— Вот тебе и в спину, и в печенку, — мрачно шутит кто-то из матросов, оглядываясь. — Где ты, Федорченко?

А его и след простыл. Неужели сбежал?

— Да вон он!

К позиции подкатил грузовик, кузов которого забит ящиками с минами. Наверху сидит Федорченко и размахивает руками:

— Принимай, братва, гостинцы.

— Ура! — кричат минометчики.

Машина останавливается. Из кабины выходит бледный как полотно шофер старшина 1-й статьи Александр Красюков. Гимнастерка его залита кровью. Старшину ранило, еще когда машина выходила с пункта боепитания в двух километрах от батареи. И все же, превозмогая страшную боль в перебитом плече и слабость от потери крови, моряк довел машину с боезапасом. Несколько матросов подхватывают на руки самоотверженного шофера, укладывают на носилки и бережно уносят на медпункт. [59]

Трижды фашисты возобновляют атаки, и каждый раз мы их отбрасываем. Бой заканчивается уже в сумерках. Противник потерял шесть бронемашин, пять танкеток, пятнадцать автомашин, много мотоциклов и до двух рот пехоты. Подсчитываем наши трофеи: восемнадцать пленных немцев, две полевые пушки, двадцать ручных пулеметов, пятнадцать автоматов, три пистолета.

Мы тоже понесли потери. У нас десять убитых и двадцать раненых.

Ехлаков во время боя побывал и у минометчиков, и у артиллеристов, и у стрелков. Я отчитываю его:

— Что ты лоб под пули подставляешь?

Он отделывается шуткой:

— Не бойся, я заколдованный. К тому же не забывай, я из пехоты, потому и по-пластунски ползать не брезгаю.

На участке третьего и четвертого батальонов немцы в течение дня тоже предпринимали попытки прорвать нашу оборону. Но моряки успешно отбили атаки.

С нашего наблюдательного пункта на вершине холма слежу за движением противника. По дороге между Саками, Ивановкой и Николаевкой бесконечным потоком идут автомашины. Со стороны Николаевки доносятся глухие выстрелы орудий береговой батареи. Над дорогой вырастают столбы взрывов, и в этом месте вражеские машины разметывает, словно вихрем.

Рядом со мной стоит командир приданной нам артиллерийской части.

— Давайте и мы пальнем в эту гущу, — предлагаю ему.

Он долго всматривается в цель, измеряет расстояние, вычисляет и безнадежно машет рукой:

— Далеко. На пределе нашей дальности. Нет расчета...

— Как нет расчета? — возмущаюсь я. — Видите, сколько там автомашин, и все направляются к Севастополю...

— Не достанем.

— Ну тогда стреляйте по ближним целям.

Артиллерист опять долго всматривается и заявляет:

— Для нашего снаряда они мелковаты.

Так ни разу он и не выстрелил. [60]

Позже, в Севастополе, нам снова довелось встретиться с этим офицером, и я напомнил ему:

— Вы опять нас будете поддерживать, как под Сарабузом?

Офицер, запомнившийся мне там измученным, угрюмым, улыбнулся широко и весело:

— Открою вам секрет: тогда у меня было всего по одному снаряду на пушку. Вот и хитрил. Огорчать вас не хотелось прямым отказом, а последние снаряды я берег на самый крайний случай.

Нет, меня не обидело это признание, и я от души пожал руку этому человеку, который привел свои пушки на самый опасный участок фронта, несмотря на то, что у него было всего по одному снаряду на орудие.

В 22 часа 31 октября мы получили радиограмму генерал-майора Петрова:

«Бригаде сосредоточиться в районе Старые Лезы и продвигаться к Севастополю по маршруту: Булганак, Ханышкой».

Значит, свою задачу под Сарабузом мы выполнили. Оповещаю командиров подразделений о новом приказе командования.

Собираемся в путь как можно быстрее. Рассчитываем прибыть в Старые Лезы к двум часам ночи, чтобы занятый врагом Булганак пройти на рассвете. Вперед высылается усиленная разведка во главе с майором Полонским. За ней следуют боевое охранение и уже потом основные силы, третий и четвертый батальоны, штаб бригады, 32-я артбатарея, рота связи и другие мелкие подразделения. Первый, второй и пятый батальоны выходят позже и будут следовать самостоятельно.

Темная ночь, сухая безветренная погода благоприятствуют нам. Моряки идут бодро. Всех радует, что мы возвращаемся в Севастополь. Противник молчит.

По Евпаторийскому шоссе подходим уже к Старым Лезам, когда поступает по радио новое распоряжение генерала Петрова:

«В связи с новой обстановкой маршрут движения изменить. Вам следовать форсированным маршем по маршруту: Атман, южная окраина Симферополя и далее в район Саблы. Учесть возможность действия противника, занимающего район Булганак. По этому маршруту впереди вас идет 25-я дивизия. 5-й стрелковый батальон, [61] участвующий в бою под Княжевичи, мною встречен на ст. (неразборчиво) и направлен в Сарабуз для дальнейшего следования в район совхоза «Свобода», что северо-восточнее Симферополя. Мой КП в дер. Шумхай. Бригаде в район Саблы выйти к утру 1.XI.41».

Чем вызван такой приказ? Хорошо зная обстановку, убедившись, что в районе Булганака сосредоточены крупные силы противника, командующий Приморской армией, по-видимому, решил избежать напрасных потерь и своевременно вывести свои силы из вражеского полукольца.

Рассылаю офицеров связи. Они должны встречать батальоны и поворачивать их на новый путь. Наша колонна разворачивается и идет назад. Надо спешить. От Старых Лез до Саблы — более сорока километров.

Местом сбора назначаю перекресток дорог у селения Атман. Мы приходим сюда, когда уже рассвело. По моим расчетам, второй батальон следует в пяти километрах позади нашей основной колонны. Пятый батальон до совхоза «Свобода», куда его направил командующий армией, пока не добрался, а застрял где-то между Сарабузом и Симферополем. Бойцы его сильно утомлены продолжительными боями. Снова посылаю связных на розыски.

Возле Атмана, у перекрестка дорог, где мы устроили короткий привал, лежит на траве группа усталых бойцов. Среди них сидит на камне человек в шинели. На голове кубанка. По черной бороде узнаю его. Это полковник Яков Иванович Осипов, командир Одесского полка морской пехоты. Поздоровались. Осипов мрачен, неразговорчив. Чувствуется, что он страшно устал. Горстка бойцов вокруг него — это все, что осталось от героического полка, наводившего ужас на врага под Одессой.

На разговоры нет времени. В любую минуту можно ожидать налета вражеской авиации. Я поднимаю своих бойцов. Огромная, растянувшаяся на несколько километров, наша колонна продолжает свой марш. Я и не подозреваю, что больше нам не доведется увидеть Осипова, что он вместе с остатками своего полка погибнет в стычке с фашистами, которые внезапно нападут на дорогу.

На развилке дорог я оставляю начальника штаба Илларионова. Он должен встретить второй батальон и повести его вслед за нами. [62]

В 16 часов останавливаемся на окраине селения Бир-Чокрак. Поджидаем второй батальон. Его все нет и нет. Связные возвращаются ни с чем. Дорога пуста. Ждать больше нельзя. С тяжелым сердцем отдаю приказ трогаться дальше.

Внезапно по обеим сторонам дороги загремели взрывы. Нас обстреливают немецкие минометы, установленные на склоне горы. Противник прекрасно видит нас: место открытое. Бригада рассредоточивается. Моряки преодолевают обстреливаемый участок перебежками. Фашисты не жалеют мин. Взрывы грохочут беспрерывно. А до безопасной зоны за склоном высоты четыре километра. Взвод за взводом совершают стремительные броски. В общем все обходится благополучно. Только пять человек задело осколками. Кето Хомерики, еще не отдышавшись после бега под минами, склоняется над ранеными, перевязывает их.

У совхоза «Залесье» бригада принимает походный порядок, но ненадолго. Вскоре колонна вновь оказывается под огнем. Стреляют вражеские автоматчики, пролезшие на высоту Таш-Джорган, у подножия которой пролегает дорога. Пять артиллеристов батареи третьего батальона во главе с краснофлотцем Василием Ермаковым сквозь густые заросли орешника взбираются на высоту и уничтожают фашистов.

Новому обстрелу подвергаемся возле самого селения Саблы. Пришлось выделить роту, которая прочесала заросли и выбила из них фашистов.

В Саблах располагаемся на отдых. У нас около сорока раненых. Начальник санчасти Марманштейн еще вчера во время боя отправился во второй батальон, и до сих пор о нем ничего не слышно. Начальником санчасти временно назначаю его жену военврача 3 ранга Анну Яковлевну Полисскую. Она горячо берется за дело. К утру, сделав первичную обработку ран, она отправляет своих подопечных в Алушту. Раненые нас теперь не связывают. Беспокоит другое: у нас кончаются припасы.

В 4 часа утра 2 ноября моряки вновь зашагали по дороге. Колонна втягивается в узкую долину. Справа и слева — высокие заросшие лесом горы. По дну долины течет бурная горная речка Альма. Невдалеке от селения Бешуй останавливаемся у развилки дорог. Одна из них — широкая, укатанная — ведет на Алушту. Другая, которая [63] ведет на Бешуйские копи, больше похожа на лесную тропу, чем на проезжую дорогу. По какой идти? Выбор дальнейшего маршрута теперь не связан никакими приказами. Мы вольны выбирать его сами.

Нам известно, что дорога на Севастополь в руках противника. Принимаю решение идти через горы. Это труднее, но зато надежнее, мы сможем незаметно для противника и быстрее, чем кружным путем через Алушту, попасть в Севастополь.

Но неожиданно получаем новую задачу. Прибывший к нам член Военного совета 51-й армии бригадный комиссар Малышев потребовал, чтобы бригада выставила боевое охранение в районе Бешуя, оседлала дорогу на Алушту, куда отходят части Приморской армии. Я жалуюсь, что у нас запасы на исходе. Малышев на листке из блокнота пишет распоряжение в штаб тыла армии, находящийся в Алуште, снабдить нас продовольствием и горючим. Я сейчас же посылаю туда на машине своих людей.

В боевое охранение выделен четвертый батальон капитана Гегешидзе с противотанковой батареей. Здесь остается и начальник политотдела Ищенко.

Ни горючего, ни продовольствия мы из Алушты не дождались. Простившись с Гегешидзе и его бойцами, я вывожу остальные подразделения на узкую лесную дорогу.

Через горы

Вечер застал нас в глухом лесу. Начался дождь. Ноги скользят по крутому склону. Люди вымотались вконец.

Останавливаемся на поляне. Выставив боевое охранение, объявляю большой привал.

Мы сидим у костра и мирно разговариваем. Вдруг слышим винтовочный выстрел, за ним второй, третий... Неужели немцы? Ехлаков вскакивает, и бежит в сторону, откуда донеслись выстрелы. Я иду проверить другие посты и на всякий случай приказываю пулеметному взводу седьмой роты подготовиться к открытию огня. Но вскоре слышу громкую ругань Ехлакова.

— В чем дело? — спрашиваю его.

— Сукины дети, что наделали!

— Да скажи толком, что случилось?

— Убили, насмерть убили! [64]

— Кого?

— Такого бычка, такого бычка...

— Ну, слава богу, что только бычка.

— Да ты подойди, командир, посмотри.

Комиссар ведет меня на место происшествия. В сумерках вижу, лежит на земле красивое животное. Косматая рыжая грива мокнет в луже крови. Неподалеку застыло в испуге другое такое же животное. Тут только спохватываюсь: ведь мы в заповеднике крымских зубробизонов! Горе-охотники стоят возле своей жертвы, растерянно переминаясь с ноги на ногу.

Объясняю им, какое редчайшее животное они погубили.

— А мы смотрим, бежит какой-то зверь. Ну и...

Искреннее раскаяние звучит в голосе матросов. Я не стал их наказывать, но предупреждаю всех бойцов: и пальцем не трогать обитателей заповедника. И вообще никакой охоты!

Много позже мы с негодованием узнали, что фашисты, оккупировав Крым, полностью истребили зубробизонов, которых так берегли советские люди.

3 ноября мы весь день пробирались по сухому руслу горной реки Аполах, узкому, извилистому, усеянному обломками скал. Протащить по нему автомашины, тракторы и пушки — труд адский. Кирками, ломами, лопатами бойцы пробивали проходы, а часто буквально на руках вытаскивали застрявшие орудия и машины. За весь день мы продвинулись всего лишь на десять километров.

У нас все хуже становилось с питанием. Измучившиеся за день люди, проглотив скудный ужин, спешили поскорее улечься и тут же засыпали как убитые. Но, обходя ночью наш лагерь, я увидел, что у одного из костров готовится пиршество. Матросы варят картофель и галушки. Бойцы и меня радушно пригласили подкрепиться. Спрашиваю их:

— Откуда у вас такое богатство?

— А мы столько продуктов нашли, на всю бригаду хватит, — хвалится связист минометного батальона Коновод. — Идемте, покажу.

Он ведет меня в сторону от дороги. Раздвигает кусты. В луче электрического фонарика вижу небольшую пещеру, выбитую в скале. Там лежат ящики, мешки. [65]

— Вы знаете, что это такое? — говорю я матросам. — Вы вскрыли партизанский склад.

Матросы потрясены. Молча они тащат от своего костра все до последней картофелины и кладут на место.

— Укройте все, как было, — наказываю им. — И никому ни слова. Понятно?

— Еще бы не понятно, товарищ командир. Да если бы мы знали...

Краснофлотец Коновод сходил за своей винтовкой и стал неподалеку от пещеры. Сменяя друг друга, минометчики дежурили у партизанского склада. В бдительности этих добровольных часовых можно было не сомневаться.

Дальше дорога стала чуть легче, пошла под уклон. Спускаемся по западному скату высоты 648,8. Миновали поселок Бешуйские копи. Наша разведка доносит, что в Коуше, в семи километрах от нас, обнаружены немцы — три танкетки и десять мотоциклистов. Направляю туда нашу конную разведку. Возглавляет ее инструктор политотдела старший лейтенант Родин. Этот политработник, смелый, решительный, находчивый, стал незаменимым разведчиком. Видно, у него подлинное призвание к этой опасной работе.

Конники наши нагрянули внезапно. Гитлеровцы даже не успели завести все свои машины. Оставив нам две танкетки и два мотоцикла, они удрали. Осматриваем наши трофеи. Танкетки набиты вещами, награбленными у населения.

Нас окружают местные жители. Вытаскиваем из захваченных машин добро и возвращаем законным владельцам. В Коуше расположен совхоз, принадлежащий Севастопольскому морскому заводу. Работницы его умоляют нас взять их с собой в Севастополь.

— Давай пополним ими нашу санчасть, — предлагает Ехлаков.

— Будете за ранеными ухаживать? — спрашиваю женщин.

— Милые вы наши, да мы все будем с любовью делать, только не оставляйте нас фашистам на поругание!

Берем с собой пятнадцать работниц. Все они стали прекрасными санитарками и медсестрами. Многие из них геройской смертью погибли на передовых позициях в дни обороны Севастополя. [66]

И вновь наша колонна движется через горы, то выходя на шоссе, то углубляясь в лес.

5 ноября было пасмурно. Миновав селение Биюк-Узенбаш, мы услышали артиллерийскую и пулеметную стрельбу. На шоссе сгрудились машины, орудия. Это части Приморской армии. Передовые ее подразделения отбиваются от противника, наседающего со стороны селения Фоти-Сала. Знакомлюсь с командиром 25-й Чапаевской дивизии генерал-майором Т. К. Коломийцем. Он говорит мне, что Приморская армия должна следовать в Ялту, но тут, не доходя до Гавро, ей пришлось остановиться. Установив на прилегающих высотах минометные батареи, противник обстреливает дорогу. В Фоти-Сала он сосредоточивает свою пехоту.

С генералом Коломийцем обсуждаем создавшееся положение. Решаем, что наша бригада выделит боевое охранение, усиленное минометами и артиллерией. Оно укрепится на западной окраине Гавро и своим огнем отвлечет на себя внимание противника. Тем временем наши войска пройдут угрожаемый участок. За поворотом, который находится поблизости, вражеский огонь их уже не достанет.

Так и поступили. Боевое охранение, в которое я посылаю почти половину своих наличных сил, открывает ураганный огонь по позициям противника. Между немцами и нашими артиллеристами и минометчиками завязывается ожесточенная перестрелка. Пользуясь этим, наши войска по восточным скатам высоты 361,7, недосягаемым для огня противника, следуют к селению Коккозы. Ночью к этому пункту прибывает и наше охранение. С наступлением темноты оно незаметно для противника снялось с позиций и нагнало нашу основную колонну.

В Коккозах принимаю решение послать всю технику и бойцов, которые уместятся на машинах, по шоссе в Ялту. Прежде всего размещаем на машинах раненых и обессилевших. С этой колонной, следующей за Приморской армией, отправляется комиссар Ехлаков. На рассвете мы прощаемся с товарищами.

Со мной остается 700 человек. Через горы мы пойдем налегке: никакого обоза, только личное оружие и по 120 патронов на бойца. Продовольствия у нас почти нет, надеемся доставать его по дороге. [67]

В ближайший населенный пункт — Маркур — приходим в восемь утра. Противник где-то поблизости. Поэтому мы все время начеку. Привал устраиваем в километре от деревни. Я вызываю председателя сельсовета и прошу его снабдить нас продуктами и посудой для приготовления пищи. Колхозники приносят два мешка муки, соль и три медных таза. Извиняются, что ничего другого в деревне нет: ведь сюда уже наведывались немцы. Мы горячо благодарим и за это.

Краснофлотцы замесили тесто, зажгли костры. Но тут прибегает разведчик и докладывает, что с севера в деревню входит колонна немцев. Измученные тяжелым переходом, не имея артиллерии и минометов, мы не можем вступить в открытый бой. Командую: «Становись!» — и увожу свой отряд. Густой лес надежно спрятал нас.

В полдень снова останавливаемся на отдых. Все жутко проголодались. Я жалею о тесте, которым мы так и не сумели воспользоваться под Маркуром. Но плохо еще, оказывается, я знаю моих матросов. Повсюду загораются костры, закипает вода в котелках. Из карманов моряки извлекают куски свежего теста. Все мы с наслаждением едим горячие галушки. Не беда, что они изрядно приправлены табачной пылью, которая скопилась в матросских карманах.

Приближаемся к крутому склону горы Бечку. На перевале показываются вражеские конники. Очевидно, разведка. Она нас не увидела в зарослях. Дождавшись, когда противник удалился, мы перевалили через гору и к вечеру остановились у деревни Коклуз.

Ориентироваться в горах трудно. Мы уже не раз сбивались с дороги. Я решил воспользоваться услугами проводника. Пусть он выведет нас хотя бы к Ай-Тодору. А там пойдут знакомые места.

Проводить нас вызвался старик татарин. Одет он в короткую свитку, туго перетянутую зеленым кушаком, серые широкие парусиновые штаны. На ногах — самодельные постолы, надетые на портянки. Опираясь на большую палку, проводник семенит своими кривыми ногами так, что мы едва успеваем за ним. Темно, льет дождь, а старик шагает уверенно, будто не по заросшим лесом кручам, а по улице родной деревни. [68]

Люди вокруг меня дышат тяжело. Даже кони наши измучились. На спусках их копыта разъезжаются, бедные животные садятся на круп и так скользят по мокрой глине.

По моим предположениям, мы уже должны были подходить к Ай-Тодору, а его все нет и нет. Где же он?

— Скоро, скоро, командир, — твердит татарин и знай себе ковыляет впереди колонны.

Вдали сквозь муть дождя вспыхнул огонек, запахло дымом. Послышался лай собак. К большому селению, раскинувшемуся под горой, подходим уже на заре.

— Это Ай-Тодор? — спрашиваю проводника.

— Какой Ай-Тодор? Зачем Ай-Тодор? — тараторит старик. — В Ай-Тодоре немец. А это Уркуста.

Хочется отругать старика за его самоволие. Но ведь он поступил так из добрых побуждений. Остается только поблагодарить его. Крепко жму ему руку. Предлагаю подкрепиться и отдохнуть с нами.

— Нет, мне назад нужно.

И постукивая посошком, старик бодро затопал в лес.

— Вот это ходок! — восхищаются матросы.

В Уркусте работает пекарня. Моряки получают по двести граммов хлеба и тотчас снова пускаются в путь.

Под нами Байдарская долина, широкая, зеленая. С обступивших ее гор то тут, то там стекают шумные водопады, которые сливаются в крупную реку Черную. В окружении пашен видны колхозные дома. Воспрянули духом усталые бойцы. Весело заржали кони, почуяв запах сочных луговых трав.

Река сильно разлилась после дождей. Моста мы не нашли. Как же переправиться? Матросы окунают в воду руки и отдергивают:

— Брр... Как лед!

Пускать людей вплавь в такую воду рискованно: судороги схватят. Сидим у проклятой реки и головы ломаем.

— Товарищ командир, — улыбаясь обращается ко мне краснофлотец Митрохин. — А ведь у нас свои шлюпки есть.

— Какие еще шлюпки?

— А вот. — Моряк подводит коня, ласково похлопывает его. — Смотрите: четыре весла и хвост вместо руля.

— Сущая правда, — обрадованно соглашаюсь я. [69]

Матрос вскакивает в седло, но конь упирается, не идет в воду. Матрос дергает поводьями — никакого результата. Тогда бойцы силой сталкивают в реку упрямую лошадь. Оказавшись в воде, она поплыла. Моряк помогает ей, загребая руками, как веслами.

— Счастливого плавания! — кричат ему бойцы.

Лошадь вышла на противоположный берег, отряхнулась. Но моряк снова направляет ее в реку.

— Зачем, зачем назад? — кричат ему.

Он отвечает:

— Коня тренирую!

Теперь бойцы садятся на все сорок лошадей нашего взвода конной разведки.

— Штурман, вперед! — командует Митрохин своему коню. Понятливое животное смело вступает в бурный поток. За ним остальные. Чтобы пригнать переправившихся лошадей обратно, требуется один человек, который сидит на переднем коне.

Так за двадцать рейсов форсировал реку весь наш отряд. Не зря матросы так берегли и холили своих коней. Они не раз нас выручали в этом тяжелом походе.

Дневку устраиваем в селении Биюк-Мускомия. Захожу в помещение сельсовета. Председатель, женщина средних лет, снимает со стены портреты Ленина, Сталина, Калинина.

— Зачем это вы?

— Хочу спрятать в надежное место. Говорят, немцы подходят.

— Подождите. Пока мы с вами, советские люди здесь хозяева.

Мы несем портреты и вывешиваем их на стене школы. Тут, на небольшой площади, проводим митинг, посвященный двадцать четвертой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Вместе с нашими бойцами в нем приняли участие все жители села.

Колхозники угостили нас обедом. После двухчасового отдыха выходим на Ялтинское шоссе. Теперь прямой курс на Севастополь.

А в тот же вечер в Байдарскую долину спустились гитлеровцы. По этой дороге мы отступали последними.

Вблизи горы Гасфорта встречаем разведчиков Севастопольского оборонительного района. Они указывают [70] нам проход в укреплениях. Минуем замаскированные артиллерийские доты.

Впечатление такое, что мы в родной дом попали и крепко захлопнули за собой дверь.

Закончился наш крымский поход. Он стоил нам больших лишений и потерь, но оказал серьезную помощь 51-й и Приморской армиям. Арьергардными боями мы сдерживали гитлеровцев, путали их планы. Бои на крымских дорогах обогатили морских пехотинцев опытом, закалили их, что очень пригодится в будущих схватках с врагом.

В Севастополе меня встретил Будяков. Он благополучно довел эшелоны с нашим тыловым имуществом из Биюк-Онлара. Здесь уже оказались и некоторые другие наши подразделения. Товарищи рассказали мне, как много им пришлось пережить в эти дни.

Четвертый батальон под командованием капитана Гегешидзе, выполнив у деревни Бешуй свою задачу по прикрытию отходящих войск, 4 ноября выступил по направлению к Алуште. К этому времени противник привел дорогу во многих местах в непроходимое состояние, разрушил мосты. С огромным трудом продвигались вперед бойцы батальона, восстанавливая путь, чтобы могла пройти техника. В одном месте импровизированный мост провалился, и тягач упал под откос. Остальной транспорт и все орудия были доставлены в Ялту. Здесь батальон встретился с колонной, которую вел комиссар Ехлаков. Присланные командованием корабли доставили людей в Севастополь. Часть бойцов последовала в Севастополь на автомашинах по Ялтинскому шоссе и тоже благополучно достигла цели.

Но в Ялте оставалась наша артиллерия, тягачи, автомашины с боезапасом. Трактора, прошедшие длинный и тяжелый путь, требовали ремонта. Лейтенант Сажнев, оставшийся старшим, раздобыл горючее для машин. Трактористы за несколько часов напряженной работы отремонтировали технику. В ночь на 7 ноября колонна вышла из Ялты. В голове ее следовала автомашина с бойцами и со счетверенной пулеметной установкой. Изношенные машины то и дело выходили из строя. Трактористы Носатин, Самохвал, Домотканский и другие проявили настоящее геройство. В невероятно трудных условиях они [71] утром 8 ноября довели наш транспорт и артиллерию в Севастополь.

Трагически сложилась судьба второго батальона и двух примкнувших к нему рот первого батальона. Подполковник Илларионов, встретив их у Атмана, по неизвестной причине повел колонну не на Симферополь, как следовала бригада, а на Булганак-Бодрак. У селения Азек на нее напали крупные силы противника. В бою с вражескими танками и пехотой Илларионов и командир батальона Черноусов погибли. 138 бойцов под командованием младшего лейтенанта Василия Тимофеева с большими трудностями вышли из окружения и добрались до Севастополя.

Мало осталось людей и от пятого батальона. Его командир капитан Михаил Дьячков, выполнив задание генерала Петрова, после не смог соединиться с основной колонной бригады и следовал самостоятельно. У деревни с лирическим названием «Приятное свидание» он столкнулся с противником. Морские пехотинцы прямо с марша были вынуждены вступить в бой. Вскоре Дьячкова и его начальника штаба старшего лейтенанта Михаила Надтоку тяжело ранило. Раненых погрузили на машину, но ее захватили немцы. В командование батальоном вступил комиссар старший политрук Турулин. Моряки под его руководством сражались отважно и стойко. Они отбили все атаки противника, но к концу боя в батальоне осталось всего полсотни человек. Вырвавшись из окружения, они во главе со своим комиссаром пришли в Севастополь.

Бригада наша снова разместилась в здании бывшего зенитного училища. [72]

Мекензиевы высоты

«Пулеметная горка»

Впервые после возвращения в Севастополь мы с Ехлаковым встретились в моем кабинете. Склонившись над столом, комиссар изучал топографическую карту. Несколько минут я молча наблюдал за ним. Ехлаков что-то бормотал под нос, сердито тыкал карандашом то в одну, то в другую точку на карте. Но вот он обернулся, увидел меня, и лицо его расплылось в радостной улыбке. — Командир! Пришел! А я уж думал, ты остался в горах партизанить. Штаб флота самолеты посылал тебя разыскивать. Всякую надежду потеряли на твое возвращение. А ты тут как тут. Как рука? — вспомнил он о моем ранении.

— Ничего. Времени не было ее перевязывать, вот она и зажила.

— Тогда, брат, вступай-ка в командование. У меня неважно получается. А тут дело большое заваривается. Вот читай.

Он протянул мне бумагу. Это был приказ командующего Севастопольским оборонительным районом:

«7-й бригаде морской пехоты к 8 часам 8 ноября сосредоточиться в районе безымянной высоты, что в двух километрах восточнее хутора Мекензи № 2, с задачей уничтожить прорвавшегося в этом направлении противника, восстановить положение на участке 3-го морского полка, заняв рубеж — высота 200,3, Черкез-Кермен, безымянная высота один километр севернее Черкез-Кермен. Переброску бригады в район сосредоточения произвести на автомашинах, которые будут выделены оборонительным районом». [73]

— Что, тяжело в Севастополе? — спрашиваю я комиссара.

— Тяжело. Который уже день враг штурмует нашу оборону. Все, что только можно, направляется на фронт. Части Приморской армии сразу по прибытии пошли на передовую. Видишь, и нам даже дня не дают на отдых.

— А чем мы сейчас располагаем?

— Только тем, что мы привели с собой, да по одной неполной роте от второго и третьего батальонов, которые вырвались из окружения.

— Маловато, Николай, маловато, — вздыхаю я. — Но ничего не поделаешь. Ведь на сборы у нас всего одна ночь, рассчитывать за это время получить пополнение не приходится. Давай-ка созовем командиров и комиссаров, потолкуем, как быть.

И вот снова в сборе боевые друзья. Здесь начальник политотдела Ищенко, который весь нелегкий путь от Бешуя прошел с четвертым батальоном, хозяйственник Будяков, исполняющий обязанности начальника штаба бригады Полонский, начальник артиллерии Кальницкий, командиры батальонов Просяк, Мальцев, Гегешидзе, командир минометного дивизиона Волошанович, комиссары Шеломков, Модин, Лешков и Астахов. Все в костюмах защитного цвета, пилотках, некоторые в стальных касках, похудевшие, загоревшие дочерна. Многих знакомых лиц я не вижу. Дорого обошлись нам десять дней боев.

Расспрашиваю о состоянии подразделений. Ответ один: люди устали, но готовы решать любую задачу. Волошанович подчеркнуто докладывает, что материальная часть минометного дивизиона сохранена полностью и находится в боевой готовности.

Знакомлю собравшихся с приказом командования. Предупреждаю, что до этого нам приходилось действовать главным образом на открытой местности, теперь же будем воевать в лесу, где затрудняется и ориентировка, и управление боем. Здесь особое значение приобретает инициатива каждого командира и каждого бойца.

— Разъясните это своим подчиненным. И вообще больше работайте с людьми, чтобы каждый из них был у вас на виду.

Рано утром 8 ноября бригада построилась во дворе училища. Моросил мелкий осенний дождь. Прибыли машины. [74] Две недели назад нам не хватило бы и двухсот грузовиков, теперь уместились на шестидесяти.

Под покровом темноты разгружаемся на хуторе Мекензи № 1. Бывший наш командный пункт занят опергруппой Приморской армии и штабом 25-й Чапаевской дивизии. Здесь я встречаюсь с генералом Петровым. Он знакомит меня с обстановкой.

Положение на Севастопольском фронте напряженное. Враг стянул сюда значительные силы. На правом фланге 72-я пехотная дивизия немцев подошла к району Сухой речки и Нижнего Чоргуна, 50-я пехотная дивизия вклинилась в лесной массив Мекензиевых гор, 132-я пехотная дивизия вышла в Бельбекскую долину и угрожает станции Мекензиевы горы, 22-я пехотная дивизия и моторизованный полк румын наступают с севера. Бои идут в Мамашайской долине.

Что мы можем противопоставить этим силам? В районе Аранчи самоотверженно сражается 95-я стрелковая дивизия генерал-майора Воробьева. Здесь же — местный стрелковый полк под командованием подполковника Баранова и 8-я бригада морской пехоты полковника Вильшанского. На Мекензиевых горах ведет тяжелые бои с противником 25-я Чапаевская дивизия. 3-й морской полк, тоже сражающийся в этом районе, оттеснен со своих позиций. Наши части поддерживают черноморские летчики, береговые батареи, артиллерия кораблей. Но у врага превосходство и в живой силе, и в технике. Величайшая стойкость требуется от наших людей.

Призыв Военного совета флота ко всем красноармейцам, краснофлотцам и офицерам не допустить врага в Севастополь воодушевил весь личный состав армии и флота, все население города.

Генерал рассказывает о событии, которое произошло вчера на высоте Азис-Оба, где когда-то подразделения нашей бригады строили укрепления. Несколько вражеских танков шли на рубеж, который защищали пять моряков во главе с политруком Николаем Фильченковым. Зная, чем угрожает прорыв фашистских танков в глубь нашей обороны, моряки решили остановить их во что бы то ни стало. Бесстрашные черноморцы обвязались гранатами и бросились под гусеницы. Ценой своей жизни они уничтожили вражеские машины и задержали противника. [75]

— Этот пример стойкости и героизма тоже возьмите на вооружение вашей бригады, — говорит генерал. С минуту он сидит задумавшись. Взгляд покрасневших от бессонницы глаз за стеклами пенсне суров и гневен. — И они хотят сломить таких людей, поставить их на колени! Безумцы и слепцы!

— А вот и ваш непосредственный начальник, — говорит Петров, когда к нам подходит генерал Коломиец. — Он теперь командир третьего сектора обороны.

С командиром 25-й Чапаевской дивизии Коломийцем я уже знаком. 5 ноября под Гавро мы совместно решали задачу, как оторваться от наседавших немцев. Теперь я докладываю ему, как собираюсь выбить вклинившегося в нашу оборону врага. Выслушав меня, генерал одобряет мое решение. Напоминает, что левее нашей бригады части 25-й дивизии обороняют район высоты 252,7, Камышлы и высоту 205,7, а правее нас 16-й батальон морской пехоты удерживает гору Кара-Коба.

Бригада начала наступление.

Дожди размыли дороги. В огромных лужах застревают автомашины. Но трактора, натужно завывая, волочат за собой минометы и повозки с минами. Минометный дивизион Волошановича с трудом достигает намеченных позиций. Мокрые, вымазанные в глине бойцы поспешно устанавливают минометы, готовятся к открытию огня.

Капитан Гегешидзе вывел свой четвертый батальон за передний край обороны 3-го морского полка полковника Гусарова и остановился у развилки дорог на высоте 248,0. В восьмистах метрах позади него расположился третий батальон Мальцева, который будет идти во втором эшелоне уступом за левым флангом четвертого батальона.

Подразделения ждут сигнала.

Я занял командный пункт командира 3-го морского полка. В соседней землянке обосновался наш штаб. Проверяю связь. Убедившись, что она работает нормально, говорю Кольницкому:

— Пора!

Начальник артиллерии приказывает минометчикам открыть огонь. В лесу глухо ударили наши минометы. Вслед за ними застрочили пулеметы. Немцы не замедлили с ответом. Вражеские мины рвутся вблизи нашего КП и где-то за нами. [76]

Гегешидзе докладывает, что начал двигаться на высоту 137,5.

Эта высота прикрывает хутор Мекензи № 2. Враг установил на ней целые батареи пулеметов, за что краснофлотцы прозвали ее «пулеметной горкой».

Не прошли наши и полсотни метров, как наткнулись на сплошную завесу огня. Роты вынуждены залечь и окапываться.

— Движение дальше под таким огнем невозможно, — докладывает Гегешидзе. — Надо обойти «пулеметную горку» слева.

— Обходите, — соглашаюсь я.

По другому телефону приказываю Кольницкому усилить огонь минометов по высоте.

Участились залпы наших минометов. Но мины рвутся за вражеской высотой.

— Перелет, — сообщает Гегешидзе. — Уменьшить угол на два градуса, а по целику хорошо.

— Где же корректировщик? — сержусь я. — Почему он молчит?

— Убит корректировщик...

Полковник Кольницкий приказывает батарее:

— Уменьшить дистанцию!

Мины теперь ложатся на вершину и склоны высоты. Вражеский огонь слабеет. Воспользовавшись этим, Гегешидзе обходит «пулеметную горку», а одиннадцатая рота мелкими группами накапливается для броска. Среди тех, кто готовится к атаке, — представитель политотдела батальонный комиссар Шеломков. Обвешанный гранатами, с винтовкой в руке, внешне ничем не отличаясь от рядового бойца, он переползает от одного краснофлотца к другому, подбадривает, учит:

— Будь внимательнее. Видишь, у того вон деревца свежий бугор земли, а справа зеленое пятнышко? Это немецкая каска. Прицелься получше и бей. Зорче смотри, может, еще где гитлеровца приметишь.

Увидев, что второй взвод роты собрался вокруг него, батальонный комиссар выхватил гранату, крикнул: «За мной!» — и кинулся вперед. Матросы побежали за ним. Вот уже всего полсотни шагов до: высоты. Оглушает треск вражеских автоматов. Падает один боец, бежавший рядом с комиссаром, второй... Остальные продолжают идти вперед. Шеломков размахивается, во вражеских автоматчиков [77] летят гранаты. Автоматы замолкают. Матросы врываются в окопы. Казалось, победа наша на этом участке обеспечена. Но десятая рота не успела подойти с левого фланга. Противник подтягивает резервы, пытается обойти горстку наших матросов с обоих флангов. А у них уже на исходе патроны и гранаты. Шеломков дает знак отходить. Сам он уходит последним.

Ко мне на командный пункт заглядывает генерал Коломиец. Я встречаю его у входа в землянку. Генерал одет в зеленую бекешу на меху, на голове — серая каракулевая папаха. Внимательно прислушивается к грохоту боя.

— Надо занять сегодня эту проклятую высоту, — говорит он мне. — Она — ключ к селению Черкез-Кермен.

Рядом с нами начинают рваться мины.

— Пожалуйста, в укрытие, товарищ генерал, — говорю я, а сам уже тащу его за рукав в землянку. У входа разрывается мина. Замешкавшийся адъютант генерала падает, сраженный осколками.

В 15 часов командир батальона Гегешидзе начинает атаку «пулеметной горки». По сигналу трех белых ракет десятая рота штурмует высоту с севера, одиннадцатая — с юга, двенадцатая своим огнем сковывает центр. Минометчики обрушивают удар по восточному склону.

С криком «ура!» матросы лавиной устремляются на высоту. Впереди одиннадцатой роты опять батальонный комиссар Шеломков. Немцы не выдерживают, отступают. На склонах высоты остаются десятки вражеских трупов. Но и наши моряки не все добегают до цели. Геройски погиб и бесстрашный политработник Шеломков.

Батальон, заняв высоту, спешно закрепляется на новом рубеже. На нашем участке наступает относительное затишье, но справа и слева не смолкает глухой непрерывный грохот. На фронте, полукольцом опоясывающем город, продолжается жесточайшее сражение. Советские люди, напрягая все силы, отстаивают каждую пядь родной земли.

На КП приехала Анна Яковлевна Полисская, которая теперь является начальником санитарной части бригады. Доложила, что бригадный медицинской пункт, размещенный в пещерах Инкермана, заполнен ранеными бойцами.

— Пятьдесят человек привезли к нам сегодня. Кето и Ася валятся с ног. Для нас это первый день такой. [78]

— К сожалению, он не будет последним, Анна Яковлевна. Готовьтесь к еще более напряженным дням.

Полисская безмолвно смотрит на меня. Немой вопрос читаю я в ее печальном взгляде. О судьбе ее мужа так ничего и не известно. Погиб он в Крымских степях или раненный схвачен немцами, а может, все-таки пробился к своим?

— Пока ничего я не знаю о Владимире Александровиче, — говорю со вздохом. — Будем надеяться, Анна Яковлевна.

Женщина, низко склонив голову, чтобы спрятать слезы, уходит.

Собираются командиры батальонов и дивизионов. С рассветом нам снова в бой. Мы должны выбить противника с Мекензиевых гор. Намечаем порядок действий на завтра.

Землянка КП, сооруженная на скорую руку, страшно тесна. Посреди нее стол, сколоченный из необтесанных досок, вдоль стен — три топчана. А людей тут много: телефонисты, радисты, связные от батальонов, оперативная группа штаба бригады. Шумно, душно. Закончив совещание, я вслед за командирами выхожу на свежий воздух. В темноте справа от меня мигает яркий огонь восточного Инкерманского маяка. Невольно оборачиваюсь в сторону, куда он светит. Там, за густыми зарослями дубняка, под крутым обрывом, плещут волны. В ночной темноте идут по Черному морю наши корабли. Сквозь зарево пожаров и зловещий фейерверк сигнальных ракет они видят огонь маяка и уже поэтому знают: держится Севастополь! И командиры приказывают рулевым держать курс на эту яркую звезду, мигающую в ночи, а машинистам — прибавить ход. Моряки спешат. Ведь в трюмах кораблей снаряды, патроны, продовольствие, теплые письма защитникам города.

С чувством гордости слежу я за вспышками маяка. Мы деремся за Севастополь, за то, чтобы не гасли огни его маяков.

Мои мысли нарушает телефонист. Высунувшись из землянки, он тихо зовет меня:

— Товарищ комбриг, вас к телефону.

В трубке слышу знакомый бас Кольницкого. Он сообщает, что артдивизион в составе трех батарей подготовлен, стоит во дворе зенитного училища. [79]

— Вот это хорошо, Альфонс Янович. Присылайте орудия к шести ноль-ноль прямо на позиции в пятистах метрах севернее восточного Инкёрманского маяка.

Я представляю себе, сколько работы было бойцам дивизиона. После большого и трудного похода вся техника, и особенно трактора, нуждалась в основательном ремонте. Моряки совершили подвиг, справившись с этим делом за несколько часов.

«На подкрепление не рассчитывайте...»

В темноте подразделения скрытно подходят к исходному для атаки рубежу. Командир взвода разведки сержант Игнатенко доложил командиру четвертого батальона, что из Черкез-Кермена подтягиваются вражеские части, устанавливают пулеметы и минометы. По всей видимости, противник собирается наступать. В связи с этим капитан Гегешидзе предлагает опередить немцев, начать нашу атаку не позднее семи часов. Я соглашаюсь с ним. Отдаю приказание перенести начало артиллерийско-минометной подготовки на шесть тридцать.

Артиллеристам приходится спешить. Артдивизион едва-едва успевает к шести часам занять позицию на юго-западных скатах высоты 248,0. На подготовку к открытию огня у него останется очень мало времени. Полковник Кольницкий по телефону то и дело напоминает командиру дивизиона:

— Товарищ Иванов, поторапливайтесь, а то сорвете наступление!

Невозмутимый Иванов каждый раз заверяет:

— Все будет исполнено вовремя, товарищ полковник.

— Волошанович, как у вас? — справляется Кольницкий у командира минометного дивизиона.

За минометчиков можно не беспокоиться. Они стоят на этой позиции со вчерашнего утра, успели произвести все определения и пристреляться. Ровно в 6 часов 30 минут дивизион Волошановича открывает огонь. Мины, судя по звукам разрывов, ложатся там, где нужно, — на восточный склон высоты.

Но артиллеристы Иванова явно запаздывают. Хочу обрушиться на начальника артиллерии, но Кольницкого на КП нет: он ушел на огневые позиции. Наверное, сейчас сам руководит установкой орудий. [80]

В 6 часов 40 минут артиллерия наконец открывает огонь по вторым эшелонам гитлеровцев. Ожил передний край немцев. В небо взвились ракеты. И только тогда застрочили пулеметы. Они бьют то порознь, то одновременно с нескольких точек. Стреляют наобум, так как никаких целей перед собой не видят. В пулеметную чечетку вплетаются минометные и орудийные выстрелы. Беспорядочный ливень пуль и осколков заставляет наши подразделения прижиматься к земле. Надо, обязательно надо подавить огневые точки противника, хотя бы на время, необходимое для нашего первого броска. Волошанович начинает сильнее молотить своими тяжелыми минами вражеские окопы.

А к 7 часам загрохотал весь фронт под Севастополем. Мощные взрывы слышны со стороны Черкез-Кермена. Это корабельная артиллерия помогает нашему сектору обороны.

Брезжит рассвет. К передовой торопливо проходят краснофлотцы в накинутых плащ-палатках, в стальных шлемах. Дойдя до переднего окопа, спрыгивают в него, кладут на бруствер винтовки, достают гранаты, продувают их запальные отверстия и вставляют запалы. Потом садятся на корточки и курят длинными затяжками. Как знать, удастся ли скоро еще покурить...

На фланге четвертого батальона стоит взвод лейтенанта Баранова из приданного нам шестнадцатого батальона морской пехоты. Рядом с комвзводом краснофлотец Василий Ковшарь. Долго всматривается он в почерневший от порохового дыма куст шиповника. От зоркого глаза моряка ничто не ускользнет, хотя до куста метров полтораста.

— Товарищ лейтенант, за кустом — немцы.

— Замри и не шевелись, — шепчет командир. — А как только подадут сигнал атаки, порази их прежде, чем наши бойцы поднимутся.

Ковшарь так и делает. Дождавшись красной ракеты, он несколько раз стреляет в подозрительный куст, а затем с криком «ура!» вместе со всем взводом бросается вперед. Бежавший рядом товарищ валится на землю. Ковшарь не останавливается. Вот и куст. За ним, как и следовало ожидать, окоп. Матрос прыгает в него, стреляет в выглянувшего из-за поворота немца. Но прямо на него лезет другой. Матрос резко выбрасывает вперед [81] винтовку. Штык вонзается во что-то упругое. Мелькнуло искаженное болью и страхом лицо.

Моряки дружно штурмуют вражеские укрепления. Вот они оттеснили противника. Но немцы подтягивают резервы. Два батальона пехоты бросает противник против нас. Под прикрытием артиллерийского и минометного огня гитлеровцы идут в контратаку.

Вся занятая нами высота окутана дымом. Столбы земли и камней поднимаются над окопами.

Я пробираюсь на наблюдательный пункт капитана Гегешидзе. Следим за продвижением 10-й и 11-й рот. 12-я рота пока в окопах, Гегешидзе держит ее в своем резерве.

Командир 11-й роты лейтенант Николай Исаев докладывает Гегешидзе по телефону:

— Товарищ капитан, противник обстреливает нас тяжелыми минами. Мины ложатся по боевым порядкам роты. Есть раненые.

— Вижу, товарищ Исаев, — спокойно отвечает Гегешидзе, — держитесь и будьте готовы к отражению атак.

— Как у вас? — звонит мне генерал Коломиец.

— Туго. Жмет немец, а людей у меня маловато.

— Управляйтесь своими силами! Наступление идет по всему фронту, а резервов нет, — раздраженно отвечает генерал.

— Я прошу помочь артогнем по минометным позициям противника в районе селения Черкез-Кермен.

— Все, что в моих силах, сделаю.

— Альфонс Янович, — связываюсь с начальником артиллерии. — Постарайся подавить вражеские батареи.

— Понимаю, товарищ комбриг, — прогудело в трубку.

Вот уже десять минут противник беспрерывно обстреливает нашу высоту.

Облака дыма и пыли иногда редеют, и сквозь них просматриваются силуэты перебегающих краснофлотцев.

Мимо наблюдательного пункта в сторону 10-й роты пробежал согнувшись боец с медицинской сумкой, в большой, не по росту шинели. Талия так туго перетянута ремнем, что хлястик на спине отогнулся полукольцом. Из-под пилотки бойца выбились светлые волосы.

— Это медсестра, Тамара Мельницкая, — говорит мне Гегешидзе. — Ей всего лишь шестнадцать лет, но такая отчаянная, ничего не боится. Настоящая комсомолка. [82]

Наша артиллерия открывает контрбатарейную стрельбу. Артиллерийский огонь противника прекратился, но участился лай ротных минометов.

— Теперь жди атаки, — вслух подумал я.

— Не выдвинуть ли вперед двенадцатую роту? — спрашивает Гегешидзе.

— Надо подождать, это ваш единственный резерв, а передовые роты еще не использовали своего огня.

Звонит командир десятой роты лейтенант Щербаков: в ста метрах от его левого фланга накапливается пехота противника.

— Зачем же вы это допускаете?! — возмущается Гегешидзе.

— Жду, когда побольше соберется, тогда открою пулеметный огонь.

— Смотрите не прозевайте.

Немного погодя со стороны десятой роты слышится частая дробь нескольких пулеметов.

— Все! — доложил Щербаков. — Часть немцев скосили, другие убежали.

— Вот видите, пока оправляемся, — говорю я Гегешидзе.

В это время тревожное положение возникает на правом фланге: на передовой взвод одиннадцатой роты из-за ближайших кустов полетели ручные гранаты. Взвод стал отходить.

Политруку роты Василию Дуднику удается остановить бойцов и повести их за собой. Завязывается рукопашная схватка. Дерзко и смело действует командир отделения старший сержант Александр Сладовский. Сильный, ловкий, он мастерски владеет штыком и прикладом. Он заколол трех фашистов. Следуя его примеру, все бойцы взвода уверенно прокладывают себе дорогу. Враг не выдерживает натиска, бежит.

На участке одиннадцатой роты бой затихает.

Пользуясь передышкой, бойцы укрепляют брустверы окопов, проверяют наличие патронов, гранат. Легкораненым делают перевязку, получивших тяжелые ранения выносят на перевязочный пункт. Этот пункт размещен в нижних помещениях маяка. Я зашел сюда. В двух больших комнатах на деревянном полу, устланном сеном, лежат раненые. Их человек тридцать. Военврач 3 ранга Мирзаханян и под его руководством медсестра Лидия [83] Козенко, санитары Александр Чкония и Анатолий Корченов производят первичную обработку ран.

— Справляетесь? — спрашиваю врача.

— Стараемся. Но не успеваем эвакуировать: мало санитарных машин.

Выйдя на дорогу, я останавливаю первые попавшиеся машины, прибывшие с боезапасом, приказываю немедленно разгрузить их и отправить на них раненых в Инкерман, на бригадный медпункт.

А с переднего края вновь доносится усиленная стрельба. По телефону вызываю начальника штаба:

— Что там?

— На участке третьего батальона противник перешел в контратаку, — отвечает Полонский.

Короткой же получилась передышка. На командном пункте выясняю обстановку.

Третий батальон, использовав активные действия своего соседа Гегешидзе, быстро продвинулся к заданному ему рубежу — высоте 337,3. Немцы, почувствовав угрозу, выдвинули сюда свои резервы и обрушили сильный минометный огонь по боевым порядкам нашего батальона. Мелкими группами по 3–5 человек гитлеровцы стали подходить с севера к подножию высоты.

Командир седьмой роты, находившейся на левом фланге третьего батальона, капитан Иван Андреевич Бибиков разгадал маневр врага.

Капитан лежал, замаскировавшись дубовыми ветками, в расположении первого взвода и вместе с командиром взвода главным старшиной Сидоренко вел наблюдение. От холодного ветра у Бибикова слезились глаза, он то и дело вытирал их кулаком.

— Рябит в глазах, да и только, — ворчал капитан с досадой.

— Вам бы очки защитные надеть, — посоветовал Сидоренко.

— Терпеть не могу носить на носу стекло. Так и кажется, что ляпнет что-нибудь по очкам, тогда совсем зрения лишишься. — Бибиков приложил к глазам бинокль. — Ага, теперь вижу...

— Что видите, товарищ капитан?

— А вот что. Смотри вдоль просеки, но только внимательно. [84]

Теперь и главный старшина увидел, что метрах в ста от них узкую лесную просеку переползали немецкие солдаты, замаскированные желтеющими осенними ветками.

— Ползут, гады. Хватить их, что ли, из пулемета? — спросил Сидоренко.

— Рано, — возразил капитан.

Немцы накапливались против левого фланга батальона. Создавалась угроза обхода бригады. Бибиков переполз к пулеметчику станкового пулемета краснофлотцу Николаю Плеханову.

— Видишь просеку? — указывая рукой, спросил Бибиков.

— Вижу, товарищ капитан, и немцев вижу, давно смотрю, и руки чешутся, — возбужденно зашептал Плеханов. Ему всего 19 лет, но у него трехлетний комсомольский стаж и трехнедельный боевой опыт. Он крепко сжимал рукоятки пулемета и только ждал команды.

— Не спеши, сынок, — спокойно поучал его Бибиков. — Дай им подойти поближе. И за мной следи: махну рукой, тогда ударишь.

Вся рота подготовилась к отражению атаки. Командир второго взвода младший лейтенант Николай Филиппович Мищенко, сам отличный стрелок, поставил на самые ответственные участки своих снайперов, а их у него уже было по два в каждом отделении. Каждый матрос положил под рукой по четыре гранаты.

Как только немцы поднялись в атаку, капитан Бибиков дал знак открыть огонь. Злой длинной очередью стегнул пулемет, управляемый умелыми руками Плеханова. Спокойно, деловито заработали снайперы Мищенко. Один за другим как снопы валились фашистские солдаты. Но отдельные группы противника добежали совсем близко к нашим окопам.

Тогда краснофлотцы пустили в ход гранаты. Уцелевшие гитлеровцы отступили. На земле осталось несколько десятков убитых.

Повеселевший Бибиков слегка тронул за плечо главного старшину и улыбнулся:

— Вот как мы их! А ты понимаешь, перестали у меня глаза слезиться. С чего бы это, а?

Пора было и обедать. Кухни прибыли на «исходную позицию», и старшины рот наливали ведерные термосы горячим борщом. На каждый взвод по термосу и по восемь [85] буханок хлеба. От взводов за провизией приходило по три человека. В четвертом батальоне пообедать успела только двенадцатая рота, в остальных лишь начали разливать борщ по котелкам, как возобновился бой. Пришлось оставить обед и браться за винтовки.

Минометы противника били по «пулеметной горке», и снова она окуталась густым дымом и коричневой пылью, поднятой взрывами.

Трудно было представить, что там происходит. Связь с десятой ротой прекратилась. Командир отделения связи старшина 2-й статьи Даниил Кучер выбежал с командного пункта четвертого батальона, взялся рукой за провод и побежал в сторону высоты. Он решил найти повреждение и устранить его.

Комбат Гегешидзе сердился:

— Не понимает, что ли, Щербаков, что надо докладывать об обстановке?

Но кто мог доложить обстановку и есть ли кому докладывать? Гегешидзе сам решил проверить передний край. Он выскочил из окопа и скрылся в кустах. Между тем связь уже восстановлена, старшина Кучер справился со своим делом. Мне доложили по телефону, что Гегешидзе благополучно добрался до десятой роты и сам руководит боем.

Немцы в который раз предпринимают попытку прорвать наш фронт. На всякий случай приказываю Кольницкому выделить в бригадный резерв по одному взводу от артиллерийского и минометного дивизионов. Все мои силы — третий и четвертый батальоны уже включены в бой.

У генерала Коломийца тоже нет резервов. Из штаба флота сообщают, что пополнение подойдет не раньше завтрашнего утра. Надо во что бы то ни стало выстоять до этого времени.

Через десять минут после начала боя Гегешидзе докладывает мне, что десятая рота отошла. Он приводит роту в порядок и окапывается на западных скатах высоты. Двенадцатая рота подтягивается, чтобы заполнить образовавшуюся брешь между десятой и одиннадцатой ротами.

Минометный и артиллерийский огонь затихает. Я отправляю офицеров в третий, четвертый и в шестнадцатый (приданный бригаде) батальоны, чтобы уточнить передний [86] край, организовать стрелково-пулеметный огонь и не допустить дальнейшего продвижения противника.

Наступают сумерки. Задвигались в тылу повозки, кухни, автомашины.

Начальник штаба майор Полонский разработал план действий на ночь: ротам вырыть окопы в полпрофиля и замаскировать их. Толщину перекрытия командных пунктов усилить на один метр. Артиллерийским и минометным дивизионам усовершенствовать позиции. Организовать разведку на Черкез-Кермен. В тылу, в казармах зенитного училища, капитану Просяку получить пополнение, сформировать батальон и к 7 часам утра привести его на Мекензиевы горы. Подготовить наступление на Черкез-Кермен.

План этот я утвердил. К вечеру на КП прибыл мой помощник по МТО Будяков. Он рассказал, как в тылу все беспокоятся о положении на фронте и просятся на передовую. Вот с ним сейчас приехал начальник финансовой части капитан Плотницкий и просится в разведку.

— Вот и хорошо, — одобрил я. — Товарищ начальник штаба, назначьте Плотницкого в разведку на Черкез-Кермен. Он до войны часто ездил туда на мотоцикле, хорошо знаком с местностью, пусть добудет нам сведения о противнике.

— А не забоишься, Саша? — спросил начфина Кольницкий.

— Если бы боялся, я не приехал бы сюда, а сидел на Корабельной стороне. Впрочем, вы знаете, Альфонс Янович, в тылу сидеть не лучше. Над городом все время висят самолеты, бросают бомбы, и люди прячутся как мыши в норы. Кажется, что вот-вот немец ворвется. Здесь же все видишь и знаешь.

Оставив за себя на КП полковника Кольницкого, я с Будяковым отправляюсь в санчасть навестить раненых.

Проехать от позиций к шоссейной Симферопольской дороге не так-то просто. Воронки от мин и снарядов залиты жидкой коричневой грязью. Кругом валяются острые осколки — серьезная угроза для автопокрышек. Водитель то и дело рывком останавливает машину, включает задний ход и медленно объезжает опасные места.

К позиции навстречу нам идут отдельные красноармейцы и краснофлотцы в накинутых плащ-палатках. Они [87] появляются внезапно из-за поворотов и при встрече с машиной сходят с дороги, прижимаясь к кустам.

— Вот так перед нами может внезапно появиться и немец. Кто же его в лесу остановит, — с опаской говорит шофер.

— Все может быть. Поэтому нужно всегда быть наготове. А у вас есть оружие? — спрашиваю водителя.

— А как же, конечно есть: лопатка саперная, ломик, насос и разный другой инструмент. Другого оружия нам не дают, говорят, его и на фронте мало. Кроме того, мы ведь начальство возим, а у начальства в каждом кармане по револьверу.

— Да и у начальства не очень-то много, тоже все на фронт отдаем.

Но вот машина вышла на шоссе и бесшумно покатила вниз. Мекензиевы горы остаются позади. Слева показался огонь восточного Инкерманского маяка. Он светит величаво, возвышаясь над полем битвы. Ай-Тодорский маяк не горит: уже вторые сутки он в руках немцев. По дороге движутся с погашенными фарами автомашины, груженные доверху ящиками с боеприпасами. Внизу, у подножия Мекензиевых гор, на топливном складе, тоже виднеются автомобили, пришедшие за бензином.

Как все это близко от переднего края! Всего лишь восемь километров до противника. Отступать нам совершенно некуда. Надо держаться изо всех сил и по возможности расширять оборону.

Наконец мы подъезжаем к подножию Инкерманских высот.

У самой оконечности Северной бухты, на северном обрывистом склоне, монахи когда-то выдолбили в твердом известняке кельи. Они были сооружены без всякого архитектурного плана и представляли собой пещеры размером от 8 до 20 квадратных метров с низкими куполообразными потолками и с узкими щелями вместо окон. Прежние обитатели в холодное время года отапливали эти помещения первобытным способом — кострами или открытыми камельками, поэтому стены и потолки келий покрылись толстым слоем копоти.

Вот в этом пещерном монастыре Анна Яковлевна Полисская и развернула свой бригадный медпункт. Он был хорош тем, что никакая бомба не могла пробить многометровую толщу скалы. [88]

— Как же забираться туда, в эти ласточкины гнезда? — задрав вверх голову, с недоумением спрашиваю я.

— А вот по этому трапу, — указывает Будяков.

Наверх ведет узкая крутая лестница, высеченная в скале.

— Позвольте, а как же вы заносите туда раненых?

— Тяжелораненых поднимаем на блоках при помощи ручной лебедки, — пояснил Будяков. — Краснофлотцы сами соорудили это приспособление. Механизмы и тросы они сняли с одного из подбитых транспортов.

Забравшись наверх, мы увидели целую анфиладу комнат, освещенных тусклым огнем керосиновых ламп. Санитары на каменный пол постелили солому, покрыли ее сверху чисто вымытым брезентом, а стены и потолки побелили известью.

Анна Яковлевна знакомит меня со своим хозяйством, с организацией работы на медпункте, начиная от приема раненых до их эвакуации или возвращения в строй.

— Да у вас тут не только медпункт, но и хороший наблюдательный пост!

Мы стоим у одного из импровизированных окон. Отсюда видно, как взлетают ракеты за нашим передним краем.

В перевязочной светло: горят маленькие электрические лампочки. Источником тока служат автомобильные аккумуляторы. Кето Хомерики и Ася Гасанова в белых халатах и колпаках, с марлевыми повязками на лице сосредоточенно работают у операционного стола.

Укутанный простынями боец сдержанно стонет.

— Потерпи, голубчик, сейчас все закончим, — успокаивает его Кето. — Ты такой молодец, что до свадьбы все заживет.

— Ой, не до свадьбы мне, сестрица. А если выживу, так сначала Гитлера похороню, а потом свадьбу сыграем.

У юноши рваная рана правого предплечья, и, кроме того, он жалуется на сильную боль в позвоночнике.

— Как тебя зовут, герой? — спрашиваю я.

— Ковшарь Василий, из шестнадцатого батальона...

— Крепись, Василий, придет время — и до Гитлера доберемся. [89]

Ковшарь, повернув голову, посмотрел на меня с еле заметной улыбкой на лице, узнал.

— Товарищ полковник, а я сегодня живого немца видел. Бреду раненный на перевязочный, гляжу: сидит на земле сукин сын. Снимаю винтовку с левого плеча (правое-то перебито). А немец обеими руками протягивает мне автомат: возьми, дескать, и что-то лопочет по-своему. Тогда заметил я, что он тоже ранен, ноги у него в крови. И, знаете, жалость взяла. Может, простой рабочий или крестьянин. Одурманили фашисты его и погнали с автоматом против нас. — Ковшарь помолчал немного. — Одна беда, что прозревают эти немцы, только когда по шее покрепче им дашь. Вот и приходится нам бить их смертным боем для их же пользы: авось очухаются и людьми станут. Встретил я наших санитаров, попросил их: подберите немца. Сейчас здесь он лежит, наши врачи лечат его. Человек ведь все-таки...

Рассказ матроса прерывался стонами. Изрядно его покалечило в бою. И я подумал: какое большое и великодушное сердце у наших людей. В бою они люты, беспощадны к врагу, нет предела их справедливой ярости. И в то же время с трогательной заботой относятся к каждому подобранному ими раненому немецкому солдату, потому что видят в нем уже не врага, а просто несчастного, обманутого человека.

В палате легкораненых идут оживленные разговоры о вчерашних боях на Мекензиевых горах:

— Сильно минами бьет немец. Если бы не мины, крышка была бы ему.

— Но штыкового удара боится, убегает.

— А вот гранаты их летят дальше потому, что на длинной ручке.

— Зато она взрывается не сразу, и если не растеряешься, так эту же гранату подхватывай, бросай обратно, она как раз и разорвется у немца.

Один боец вспомнил комиссара Шеломкова:

— Вот это настоящий герой, смелый, спокойный!.. Придет к нам в окопы и говорит: «Сынки, не теряйтесь. У кого нервы покрепче, тот всегда выстоит». Это он остановил врага, когда тот полез на нашу роту. А потом комиссар бросился со взводом вперед и завладел «пулеметной горкой». Не сберегли мы его. Проклятая мина [90] разорвалась рядом с комиссаром. Вынесли мы его к маяку уже мертвым...

Я обхожу раненых, беседую с ними. У всех одно стремление: быстрее поправиться — и снова в бой.

Ни шагу назад!

В пятом часу утра возвращаюсь на командный пункт бригады. Ночь прошла спокойно. Группа наших разведчиков во главе с капитаном Плотницким выполнила задание. Она добралась до Черкез-Кермена, наблюдала за передвижением вражеских войск. С севера подходят автомашины с пехотой противника, минометами и мелкокалиберными пушками. Теперь против нашей бригады враг сосредоточил не менее двух полков. С рассветом надо ждать наступления. У нас же пока всего два батальона, которые к тому же за последние дни понесли большие потери. Если к утру не подойдет пополнение, нам будет туго.

Связываюсь по телефону с тылом бригады на Корабельной стороне. Начальник строевой части капитан Леонов докладывает, что в семь часов на автомашинах на передовую отправится батальон капитана Просяка в составе двух рот. Третья рота будет дослана днем.

Только закончив разговор с Леоновым, обращаю внимание на незнакомого пожилого человека, сидящего напротив меня за столом. Серая солдатская шинель сидит на нем нескладно. Сразу видишь, что человек штатский. Дождавшись, когда я освободился, незнакомец представился мне:

— Лектор Крымского обкома партии Максимович. Прислан политуправлением читать лекции по международному положению.

Все заулыбались. А из угла слышен ехидный голосок:

— Вчера бы вы к нам приходили лекции читать на «пулеметную горку»...

Обиженный лектор хотел что-то возразить, но я опережаю его:

— Вы нам очень нужны, товарищ Максимович, лекции, может быть, и не удастся здесь проводить, а короткие беседы можно, и они нам помогут. Советую днем беседовать в землянках разведчиков, на батареях, когда [91] нет стрельбы, на перевязочном пункте, а ночью — на передовых позициях. Составляйте план на круглые сутки.

— А когда же спать лектору? — подает кто-то реплику.

— Это пусть решит сам товарищ Максимович, аудитории у нас открыты круглые сутки.

Так состоялось наше знакомство с агитатором-пропагандистом Алексеем Георгиевичем Максимовичем, который скоро стал известен всем воинам Севастополя. Моряки полюбили его не только за глубокие знании, страстную убежденность, с которой он читал свои лекции — яркие, воодушевляющие, — но и за бесстрашие. Ни пули, ни снаряды не могли остановить этого неутомимого пропагандиста. Его видели и в землянках, и в окопах переднего края. Всюду он находил возможность побеседовать с бойцами, и каждое его слово звало на подвиг.

К 8 часам прибывает вновь созданный первый батальон. К нашей радости, в нем оказывается не две, как обещал Леонов, а три стрелковые роты, правда сокращенного состава, всего по 120 человек. Люди здесь собраны с разных кораблей и частей гарнизона, а основной костяк офицерского состава — наш, бригадный. Командует батальоном капитан Просяк, ночью принимавший участие в его формировании. Вместе с батальоном прибыл комиссар бригады Ехлаков. Мы с ним решаем послать новое подразделение на штурм «пулеметной горки».

— Я сам поведу батальон! — заявляет комиссар. — Вот увидишь, высота будет нашей!

Бойцы бригады готовятся к новому дню тяжелой войны. Телефонисты проверяют линии связи. На батареях матросы протирают снаряды и мины, чистят прицелы и панорамы, тщательно маскируют орудийные дворики. В стрелковых окопах мелькают лопаты: бойцы поправляют разрушенные укрепления, углубляют ходы сообщения.

Матросы и в окопы перенесли корабельные порядки. Дежурство несут по сменам, называя их вахтами. Если нужно работать всем, «играют аврал». Распределение бойцов по постам зовут боевым расписанием. Тесные сырые землянки величают кубриками, походные кухни — камбузами, поваров — коками. Никогда не скажут «скамейка», обязательно — «банка». Сейчас носят все защитную одежду, но в отворотах гимнастерок, курток, шинелей [92] — непременные голубые полосы тельняшки. Обычно бойцы в пилотках и касках, но в момент атаки все оказываются в бескозырках — и где только они их прячут до этого? Надо сказать, легендарная матросская бескозырка с развевающимися лентами отлично служит нам: вид ее пугает гитлеровцев не меньше, чем матросские штыки и гранаты.

...Противник молчит. Первый батальон трогается в путь. Лесными тропинками и просеками он в обход приблизится к флангу гитлеровцев на северных скатах «пулеметной горки». Впереди шагает комиссар бригады Ехлаков. Он в каске, телогрейке. На груди автомат.

События дальше развивались стремительно. Ехлаков действовал смело и в то же время осторожно. Раздвигая густые заросли кустарника, он выходил на открытое место, осматривался и только после этого давал знак следовать за ним. И все же на противника он наткнулся неожиданно. Раздалась автоматная очередь. Комиссар залег и подозвал к себе командира роты Мельникова:

— Расставь пулеметчиков. Будем выбивать немецких автоматчиков.

В это время, как было договорено, наш артиллерийский дивизион и минометы открыли огонь по восточным скатам высоты. Это отвлекло внимание гитлеровцев. Пулеметчики Мельникова выдвинулись вперед и обстреляли кусты, где засели вражеские автоматчики. Командир батальона капитан Просяк развернул первую и вторую роты и начал атаку. Третья рота оставалась пока во втором эшелоне.

Ехлаков опять шел первым. Бойцы бежали, чтобы опередить и прикрыть его. К 14 часам вся высота была занята первым батальоном. Сдержал свое слово комиссар!

Противник не хотел мириться с потерей такой выгодной позиции. Он открыл ураганный огонь из всех видов оружия, имевшихся у него на этом участке. Враг наносил удары по самой высоте и по артиллерийским и минометным позициям бригады. Не считаясь с потерями, немцы настойчиво лезли на высоту. Батальоны Просяка и Гегешидзе одну за другой отбивали эти яростные атаки. На правом фланге завязалась рукопашная схватка, командир одиннадцатой роты лейтенант Николай Исаев и политрук лейтенант Василий Дудник выскочили из [93] окопчика, откуда они руководили боем, и бросились в самую гущу рукопашной.

— За Родину, за Севастополь! — кричал Дудник, держа в высоко поднятой руке взведенную гранату. Исаев бежал рядом, крепко сжимая винтовку. Бойцы роты дрались ожесточенно. Каждый сознавал, что сейчас он выполняет самый высокий долг перед Родиной, и бесстрашно бросался на врага. Жаркий бой не стихал и на участке первого батальона. Капитан Просяк был тяжело ранен. В командование батальоном вступил командир третьей роты лейтенант Иван Максимович Мельников. И без того немногочисленное подразделение потеряло уже десятки бойцов.

Понесли потери и артиллеристы и минометчики. На 42-й батарее на первом орудии из всего расчета остался один краснофлотец Яков Арсук. Он сам заряжал пушку, сам ее наводил и производил выстрел. Командир батареи молодой лейтенант ругал своего помощника за несогласованную стрельбу батареи. Он, конечно, не видел, что у орудия управляется всего лишь один боец. Вскоре эта пушка совсем замолчала: был тяжело ранен последний комендор — краснофлотец Арсук.

На всем протяжении Севастопольского фронта шли тяжелые бои, но активнее всего фашисты действовали против третьего сектора.

К 15 часам к командному пункту бригады подошла еще одна новая рота. Она только что прибыла из тыла бригады, с Корабельной стороны. Ее привел старший лейтенант Харламов. В роте насчитывалось всего лишь 60 человек.

Я решил повести роту на высоту сам. Построив личный состав в две шеренги, обратился к бойцам, рассказал им всю правду. Мои слова, видно, затронули бойцов. Впоследствии они не раз напоминали мне эти слова в своих письмах:

— У нас есть два пути. Первый вперед — победа или смерть. А другой назад — только смерть!

Рота смело вступила в бой, вышла на «пулеметную горку», и первый батальон, в состав которого она влилась, остановил на своем участке продвижение врага. В том бою был ранен в ногу комиссар Ехлаков.

Положение на фронте бригады было восстановлено, и я решил возвратиться на свой командный пункт. [94]

Уже смеркалось. Я медленно шел по узкой просеке, перебирая в памяти события дня. Вдруг вблизи раздалась длинная автоматная очередь, за ней другая, третья, и тотчас же рядом послышались частые щелчки — так хлопают пистоны детского пистолета. Я сбежал с просеки. Автоматные очереди преследовали меня. Что за черт! Неужели свои по мне стреляют? И только когда треск автоматов стих за спиной, понял, что я зашел в сторону противника и был обстрелян разрывными пулями.

Этого случая мне долго не мог простить Ехлаков, хоть я ему и дал клятвенное заверение впредь не ходить по передовой без связного.

Вечером генерал Коломиец вызвал командиров частей на свой КП. Информировал о положении на фронте. После неудачных попыток прорвать фронт на нашем секторе, понеся значительные потери от нашего огня и контратак, противник производит перегруппировку войск, сосредоточивает технику и подтягивает резервы в район Черкез-Кермен, Заланкой, Камышлы. Следует ожидать новых попыток противника прорвать фронт. Необходимо к этому готовиться, вести постоянную разведку, чтобы упредить действия немцев. 3-й морской полк заканчивает переформирование и будет пока находиться во втором эшелоне.

Я докладываю, что мои три батальона понесли значительные потери и бригада нуждается в пополнении.

— Пока не укомплектую третий морской полк, пополнения вам дать не смогу, — отрезал генерал. — Используйте больше свои огневые средства. Вот берите пример с пулеметчицы Нины Ониловой.

Генерал подводит к нам курносую невысокую девушку в стеганых штанах и ватной куртке-телогрейке. Из-под серой шапки-ушанки выбиваются вьющиеся пряди русых волос.

— Она из своего пулемета, — продолжает генерал, — уничтожила сегодня не меньше полуроты гитлеровцев.

— Да что вы, товарищ генерал, — смущается девушка, — ничего особенного я не сделала. Ну, увидела, подпустила поближе и стала стрелять. Я и израсходовала всего две ленты.

— А вот у нас другая героиня, — генерал указывает на высокую очень худую девушку, — это Галина Маркова. [95] Она тоже спуску врагу не дает. Огнем из винтовки она уложила за день не меньше десятка фашистов.

Неспроста генерал устроил нам встречу с этими отважными девушками. Он хотел заставить нас подумать, как увеличить мощь огня подразделений, откуда черпать резервы.

А на матросов весть об этих героинях произвела ошеломляющее впечатление. Когда по моему предложению политработники проводили с бойцами беседы о Нине Ониловой и Галине Марковой, моряки не могли усидеть на месте:

— Это что же получается: девчата нас воевать учат?!

Заговорило мужское самолюбие. Нет, что угодно, но плестись за девчатами они не согласны. И не один матрос задумался в тот вечер о том, как еще лучше использовать оружие, как еще сокрушительнее бить врага.

«Мы все здесь коммунисты...»

Ночью наша разведка пробралась к западной окраине Черкез-Кермена. Отряд возглавлял опытный и смелый разведчик старший лейтенант Иван Николаевич Павликов. Краснофлотцы любят ходить с ним на боевые задания. Сам Павликов, как кошка, бесшумно пробирается вперед, зорко наблюдая и прислушиваясь. Он знает немного немецкий язык и из фраз, подслушанных у немцев, может о многом догадываться. Но главное качество Павликова — огромная выдержка. Бывает так, что неосторожный шорох привлечет внимание немца, Павликов замирает на месте как окаменелый. Фашист пройдет мимо разведчика, чуть носом не заденет его, но не обнаружит. Товарищи в шутку спрашивали у Павликова: уж не надевает ли он шапку-невидимку? Но если противник его обнаружил, то Павликов наносит ему такой удар, что тот не успевает издать ни малейшего звука.

На обратном пути разведчики натолкнулись на танкетку. Старшина 1-й статьи Андрей Хорунжий, недолго думая, бросил под нее гранату. Взрыв ее всполошил фашистов, и они открыли беспорядочный огонь из ближайшего дзота. Павликов первый бросил гранату в сторону дзота, несколько гранат бросили другие разведчики. Раздалась пулеметная очередь из соседнего окопа. Туда тоже полетели гранаты. [96]

— За мной, бегом! — скомандовал Павликов.

Пока немцы пришли в себя, разведчики скрылись в лесу. Они добыли ценные сведения о противнике. У хутора Мекензи № 2 установлены минометная батарея и пулеметы. На западной окраине Черкез-Кермена большое скопление пехоты и много подвод. По всей глубине своего расположения немцы строят дзоты и отрывают окопы.

— Все достаточно ясно, — сказал генерал Коломиец, когда я доложил ему о результатах разведки. — Перед фронтом нашего сектора отмечаются 50-я и 132-я пехотные дивизии. Название, конечно, громкое — дивизии. И по количеству живой силы, и по наличию оружия они уже не те, что были четыре дня тому назад. Мы значительно обескровили противника, но он еще способен к активным наступательным действиям, — предостерег генерал.

— В чем будет заключаться наша задача на предстоящий день? — поинтересовался я.

— Укреплять оборону и не допускать прорыва фронта. Ни одного метра не отдавать врагу. Днем мы вместе с вами произведем рекогносцировку переднего края.

Было 4 часа утра, когда я возвращался от генерала. По небу плыли серые тучи. Изредка в разрывы облаков прорывался лунный свет и слабо освещал дорогу.

— Видать, задует норд-ост, — определил шофер Сафонов, указывая на быстро несущиеся над головами тучи. Ветер гнал их от Бельбека на Балаклаву.

— Нежелательно, — ответил я, — будет холодно в окопах. Землянок теплых отрыть еще не успели, печей окопных нет.

— Зато и им прохладнее будет, — кивком головы показал шофер в сторону немцев, — одежонка-то у них тоньше нашей, и севастопольский норд-ост проберет до костей.

— Только что если так, — согласился я.

А на командном пункте, словно в продолжение нашего разговора с шофером, мне доложили телефонограмму полковника Будякова: «Ввиду наступления холодной погоды, разрешите выдавать частям теплые вещи».

Немедленно отвечаю согласием. Через несколько часов краснофлотцы получили теплое белье, теплые носки, ватники и шапки. [97]

В 11 часов с высоты 252,7 я и Коломиец, находясь на рекогносцировке, просматривали хутор Мекензи № 2. Вся его усадьба состояла из небольшого жилого дома, надворных построек, колодца с «журавлем» и небольшого огорода. Прежние обитатели — лесник со своим семейством — покинули хутор и ушли в Севастополь в первых числах ноября.

Немцы боялись занимать хутор и лишь пробирались иногда к колодцу за водой. Наши снайперы открывали огонь, и фашисты прямо у колодца, не успев набрать воды, падали, сраженные пулями.

Коломиец внимательно рассматривает хутор в бинокль и недовольно морщится:

— Забрались, проклятые, а теперь их никак не выбьешь.

— Сил маловато, выбивать нечем, — оправдываюсь я.

— Знаю, что мало, да где же больше взять? Надо так сделать, чтобы краснофлотец справлялся за целое отделение, а на это они способны. Я видел, как наши матросы ходят в атаку.

— Смотри, вон ползет кто-то к хутору... — Не успел это сказать генерал, как раздался выстрел. Ползущий неуклюже поднялся и тотчас рухнул на землю.

— Водички захотел! Напоили голубчика. Молодец снайпер! — оживился Коломиец.

Рассмотрев внимательно местность, возвращаемся на КП и на карте продолжаем обдумывать задачу, как очистить хутор от немцев. Решаем с прибытием пополнения попытаться охватить хутор с севера и юга, уничтожить огневые точки на восточной окраине и выйти к соседним высотам.

Но этот план нам не удается осуществить.

На рассвете 12 ноября противник повел наступление по всему северному фронту Севастопольского оборонительного района. Снова загрохотали орудия и минометы. Начали выбивать свою дробь пулеметы и автоматы.

Капитан Гегешидзе звонит мне:

— Товарищ комбриг! Противник обстреливает нас минами и снарядами, по флангам сильно бьет из пулеметов.

— А как соседи, — спрашиваю, — вы их видите?

— Слева у Мальцева тоже сильная стрельба, но движения [98] не видно. Справа ничего не вижу, все заволокло дымом.

— Держитесь, Гегешидзе!

Другого я ничего не могу сказать. Но комбат и сам понимает сложившуюся обстановку. Он знает, что за ним частей нет и если противник прорвет фронт, то потом беспрепятственно выйдет к шоссейной дороге и отрежет весь наш сектор от города.

Начальник артиллерии полковник Кольницкий не отходит от телефонов. Он разговаривает попеременно то с командиром артдивизиона Ивановым, то с командиром минометного дивизиона Волошановичем. И тот и другой ведут ответный огонь по огневым точкам немцев.

— Смотрите за расходом, Волошанович, не допускайте снижения боеприпасов меньше одного боекомплекта, — наказывает Кольницкий, потом переходит к другому телефону и требует от полковника Будякова вовремя подавать боеприпасы из тыла.

В землянке слышатся резкие пронзительные гудки. Все уже знают, какой это телефон. Матрос-связист поднимает указательный палец и шикает:

— Тшш! — Потом только почтительно берет трубку, дует в нее, откашливается и говорит: — «Саратов» вас слушает...

В землянке тишина.

— Товарищ комбриг, вас вызывают.

— Что у вас? — слышится встревоженный голос генерала Коломийца.

— Идет усиленный обстрел высоты 137,5 и пулеметная стрельба на флангах, ожидается атака.

— Противник перешел в наступление по всему фронту, — звенит в трубке голос генерала. — Не отступать ни на шаг! Сейчас вызываем поддержку артиллерии кораблей.

— Вот что, товарищи, — обращаюсь я к присутствующим. — Здесь всем нечего делать. Остаться на КП полковнику Кольницкому и старшему лейтенанту Сажневу, а остальным всем на передовую. Я пойду в четвертый батальон, полковник Ищенко — в первый, майор Полонский — в третий.

Уже совсем светло. Легкий ветерок доносит с севера запах пороховой гари. Грохот боя перекатывается волнами. Начинается где-то в долине реки Черной, приближается к нашему фронту, потом удаляется в сторону [99] Камышловского моста, достигает Мамашая и снова возвращается к нам. Взрывы то глухие и раскатистые, от которых сотрясается земля, то резкие — с визгом и свистом.

Высоко в небе — стаи самолетов. Они кружатся над Севастополем и бухтами, пикируют и уходят на север, сопровождаемые разрывами зенитных снарядов.

Связной от четвертого батальона, уже немолодой краснофлотец, забегает вперед меня, всматривается, потом дает знак рукой: можно продвигаться. Часто близко от нас падают мины. Заслышав их свист, прижимаемся к земле, а после разрыва снова спешим вперед.

Навстречу нам показались два бойца. Один, здоровый, поддерживает другого, обняв его. Тот бледный как полотно потихоньку стонет, из его правого бедра сочится кровь.

— Какого батальона? — спрашиваю бойцов.

— Четвертого, — отвечает здоровый. — Бьет, сволочь, по нашему батальону что есть силы... Вы поаккуратней, тут вот будет открытое место, он простреливает его.

— Побейте их, гадов, и за меня, — просит раненый.

— Ладно, идите скорее, — торопит их связной. Немного спустя он говорит:

— Здесь надо переползать, товарищ полковник. Метров тридцать ползем по открытой местности, кругом свистят пули, взрыхливают около нас землю.

Командный пункт капитана Гегешидзе размещен в лесу. Значительная часть деревьев срезана минами и снарядами, торчат обезображенные стволы, валяются сломанные ветки. Свежие воронки подернуты сероватым пеплом. Связной прикладывает почерневшую ладонь к свежей земле, говорит:

— Горячая, только что разорвалась.

На командном пункте батальона застаю одного начальника штаба старшего лейтенанта Матвиенко. Он кричит в телефонную трубку:

— Правее высокого дерева — пулеметная точка, туда надо вести огонь, а вы стреляете левее дерева. Что же вы делаете?!

Увидев меня, Матвиенко кладет трубку и докладывает:

— Капитан Гегешидзе в одиннадцатой роте. Там много побито наших, убит старший политрук Лешаков, [100] военком батальона. Немцы здорово навалились на наш участок. После огневого налета немецкая пехота поднялась и пошла в атаку на центр высоты, как раз против одиннадцатой роты. Комбат Гегешидзе и военком Лешаков бросились туда и лично руководили контратакой. Лешаков в этой схватке и был убит. Атаку отбили, но заметно, что немцы опять концентрируют силы против нас. Пользуясь тем, что бой стих, Гегешидзе распорядился дать бойцам завтрак. В окопы доставлен горячий чай и белый хлеб. Я сижу в окопе и прислушиваюсь к разговорам.

— Смотри внимательно, Вася, в случае чего отстреливайся, а мы похарчим, — наказывают товарищи снайперу десятой роты Василию Самойлову, который сейчас дежурит за все отделение. Самойлов внимательно смотрит вперед. Винтовка лежит на бруствере заряженная. Снайпер поводит глазами вправо и влево, но не шевелит головой, чтобы не заметили немцы.

Бойцы отделения, кто стоя, кто сидя на цинковых ящиках из-под патронов, а кто просто присев на корточки, с жадностью пьют чай и разговаривают. Только один из них сидит молча и не прикасается к еде.

— Слушай-ка, дружок, что это ты задумался и чай не пьешь?.. — спрашивает кто-то из краснофлотцев.

— Да так, не хочется.

— Загоревал о своем товарище, — догадывается пожилой боец, который привел меня. — Что ж поделаешь, друг? Отвоевался он, товарищ твой, а нам еще драться придется, силы надо восстанавливать. Вон сколько ее там, фашистской сволочи. Надо выстоять и за дружка твоего отомстить, а не поешь, и сил не хватит.

Над окопами просвистели пули, щелкнулись о камни.

— Что там, Вася, кто балуется?

— Провокацией занимаются, хотят, видно, вас поднять, — отвечает снайпер.

Вслед за пулями пролетела мина и шлепнулась за окопом. Все инстинктивно пригнулись. Мина разорвалась, и комья земли летят в окоп.

— Вот вам бутерброды к чаю... — шутит кто-то.

В стороне, на участке двенадцатой роты, разорвалась следующая мина.

— Пристреливает, проклятый, ожидай налета.

Снайпер прицелился и выстрелил. [101]

— По кому ты? — спросил отделенный.

— Перебежку делают по одному слева направо, — не поворачивая головы, отвечает матрос.

Командир отделения быстро вскакивает и берется за свою винтовку. Оружие у всех лежит наготове на бруствере.

— Заканчивайте чай, будет скоро работа, — всматриваясь в сторону противника, распоряжается командир отделения.

— После чая и закурить бы не мешало, — мечтательно произносит один из бойцов.

— Не сметь курить! — строго предупреждает отделенный. — Дым сейчас будет виден, а фашисты так и ждут какого-либо признака, чтобы определить наше расположение.

В окопы взвода приходит политрук роты Шурпенков:

— Успели позавтракать?

— Да, малость подзакусили. Теперь бы и пообедать можно, — шутливо отвечают ему.

— Эх, на корабле сейчас борщ едят из свежей капусты, с красными помидорами, макароны по-флотски, компот!.. — продолжает все тот же боец.

— Не дразни, — с досадой говорит ближайший краснофлотец.

— На кораблях теперь тоже не всегда пообедаешь, — вступает в разговор Шурпенков, — вон стервятники все время над кораблями кружат.

Политрук внимательно вглядывается в лица бойцов:

— Коммунисты здесь есть?

— Мы теперь здесь все коммунисты, — отвечает чей-то твердый голос. — Сегодня решили: все подадим заявления о приеме в партию. Так что просим считать, что в бой мы идем коммунистами.

— А можно это? — робко спросил кто-то, по-видимому из молодых.

— Безусловно можно, — отвечает политрук. — Правильно подсказало вам сердце, товарищи. Вы сейчас ближе к партии, чем когда бы то ни было, своими делами доказываете беззаветную преданность ей.

Василий Самойлов достает из нагрудного кармана пачку листков бумаги:

— Вот наши заявления, товарищ политрук. И можете быть уверены, драться мы будем, как коммунисты. [102]

Шурпенков бережно прячет заявления бойцов в планшетку.

Вокруг окопа рвутся мины. Бойцы бросаются к брустверу.

По окопу бежит молоденькая медсестра. Старшина Леонский протягивает руку, чтобы остановить ее:

— Постой минутку, ненаглядная наша сестричка.

— Пусти, не балуйся, там раненый... — девушка отводит его руку и скрывается за изгибом траншеи.

Застрочил вражеский пулемет, засвистели пули, зазвенела консервная банка, подвешенная на куст.

— Осторожней, ребята, по нас бьют.

Не успел это сказать отделенный, как послышался тяжелый стон и расслабленное тело бойца поползло вниз, на дно окопа.

— Тамара, Тамара, где Ты? Скорей сюда, — закричали краснофлотцы в сторону, куда только что убежала медсестра.

Запыхавшаяся Тамара склоняется над раненым. Его голубые глаза, всего лишь несколько минут назад озорно смотревшие на Тамару, сейчас безжизненно равнодушны. Осторожно вытерев сочившуюся изо рта кровь, медсестра перевязывает раненому голову.

— Леонский, Леонский, как же так? — огорчается пожилой краснофлотец.

— Милый мой, потерпи, — приговаривает Тамара. Раненого Леонского осторожно выносят ходом сообщения.

По всему фронту разрастается бой. Тяжелые минометы тявкают, как цепные псы. Это тявканье перемешивается с редкими громоподобными разрывами тяжелых снарядов и авиационных бомб. А непрерывная ружейно-пулеметная стрельба служит как бы фоном адского грохота. Кажется, что над всей планетой стоит этот страшный вой, свист, гул, лязг железа.

Волна за волной следуют атаки фашистов. Подавать команды невозможно. Никто ничего не слышит. Только личный пример командира, коммуниста или просто передового бойца служит сигналом к действию.

Капитан Гегешидзе с одиннадцатой ротой вклинился в боевые порядки немецких войск и сейчас находится в полуокружении как раз в центре высоты 137,5.

Бой к исходу дня стих, но обе стороны настолько близко подошли друг к другу, что незначительное движение [103] вызывает ожесточенный огонь всех пехотных средств.

Всю ночь на 13 ноября наши батальоны пробыли в напряженном ожидании новых атак. С рассветом фашисты попытались вновь прорвать линию фронта бригады и обойти левый фланг третьего батальона, но, встретив сильный пулеметный и гранатометный огонь, откатились назад и больше не наступали.

К полудню прибыло к нам пополнение — 190 бойцов из запасного полка. Их я направил в четвертый батальон, как понесший наибольшие потери.

14 и 15 ноября на Мекензиевых горах проходили редкие перестрелки и мелкие стычки.

Первый фашистский штурм Севастополя закончился. Противник не достиг своей цели.

Генерал Петров дал высокую оценку действиям нашей бригады и приказал 3-му морскому полку сменить ее, за исключением третьего батальона.

Пять дней мы стояли во втором эшелоне третьего сектора, а с 22 ноября по приказу командарма бригада передислоцировалась во второй сектор обороны, в район Максимовой дачи. Здесь нам предстояло доукомплектоваться, вооружиться, подготовиться к новым боям. [104]

Второй штурм

В резерве

Стоим в резерве командующего Приморской армией. Штаб разместился на Максимовой даче, в казармах одного из подразделений разведки флота; наши передовые части — на западном склоне Сапун-горы; тылы — по-прежнему в здании бывшего зенитного училища на Корабельной стороне.

Бойцы отдыхают, занимаются. Правда, не все. Третий батальон майора Мальцева так и остается на переднем крае в третьем секторе у генерала Коломийца. Бои там не прекращаются, батальон несет потери. 18 ноября капитан Бибиков поднял свою роту в контратаку. Противника отбросили, но в бою были ранены Бибиков, командир пулеметного взвода старший сержант Владимир Гришко, командир отделения старшина 1-й статьи Федор Ищенко и еще несколько бойцов и командиров. За день перед этим с тяжелым ранением отправили в госпиталь командира пулеметной роты старшего лейтенанта Сергея Михайловича Карнаухова.

В начале декабря забрали у нас и второй батальон, которым теперь командует капитан Гегешидзе. Его перебросили в долину Кара-Коба на подкрепление 1-го Севастопольского полка морской пехоты.

Первый батальон капитана Харитонова готовится к разведке перед фронтом 2-го полка морской пехоты майора Тарана. [105]

Комиссар Ехлаков негодует. Прихрамывая (он только что вернулся из госпиталя, рана, на счастье, оказалась легкой), мечется по комнате:

— Что это делают с нашей бригадой? Растаскивают по всему фронту. Так мы никогда и не укомплектуемся. Поеду в штаб флота ругаться.

— Попусту время потеряешь.

— Увидим.

Возвращается вечером мрачнее тучи.

— Ну, что тебе сказали в штабе флота?

— Поддержали.

— Почему же сердитый такой?

— Веселиться нечего. В штабе флота сказали: не возражаем, забирайте своих моряков... если генерал Коломиец отдаст.

— А он не отдает, — догадываюсь я.

— Уперся и ни в какую. Нет, говорит, такие хлопцы мне самому нужны. И нас с тобой расхваливает: молодцы, говорит, замечательный народ воспитали, у вас каждый матрос сражается за отделение, а отделение получается сильнее роты. Вспомнил про рассказ Леонида Соболева «Батальон четверых». Спрашивает: это не с ваших матросов списано?

— Чем же закончился ваш разговор?

— Вот этими комплиментами и закончился. И заверением: ни одного бойца из третьего сектора мы не получим...

Пятого батальона в бригаде пока нет. Таким образом, в моем распоряжении сейчас лишь первый батальон, неполный четвертый батальон, артиллерийский и минометный дивизионы, да некоторые подразделения боевого обеспечения.

Вообще-то пополнение к нам поступает понемногу. Прибывает несколько небольших подразделений из 8-й бригады морской пехоты. Возвращаются выздоровевшие после ранений. Изредка получаем партии добровольцев с кораблей.

Приходят и новые офицеры. На должность начальника штаба бригады прислан из Приморской армии майор Кернер, человек опытный, побывавший во многих боях. Мы с ним сработались быстро. Он — прекрасный знаток сухопутной тактики. Этого качества недостает многим офицерам бригады. Кернер любит рассказывать [106] о боях под Одессой, где он участвовал в качестве начальника штаба полка. При этом обязательно помянет генерала И. Е. Петрова, в котором видит образец храбрости, решительности и в то же время человека необычайной сердечности по отношению к подчиненным.

Под руководством нового начальника работа штаба значительно оживляется. Строгий, требовательный Кернер добивается четкой организации службы во всех подразделениях. Офицеры побаиваются его придирчивости, но уважают за справедливость, внимательность и готовность помочь, если человек сталкивается с затруднением.

Наш хозяйственник Будяков развертывает бурную деятельность. На Корабельной стороне по его инициативе созданы свои артиллерийские, авторемонтные, обувная и швейная мастерские. Бывшее зенитное училище превращается в производственный комбинат.

При содействии председателя горисполкома Василия Петровича Ефремова Будяков среди жителей Корабельной стороны нашел всевозможных специалистов: механиков, слесарей, портных, сапожников. Бытовым комбинатом заведует начальник подсобного хозяйства бригады Шлапак. Авторемонтные мастерские возглавляет мичман Ильин, артиллерийские — старший техник-лейтенант Рожков.

Мастерские не ограничиваются ремонтом, но производят и новую продукцию. У офицеров бригады появляются хромовые сапоги, а у женщин — врачей, медсестер и санитарок — красивые туфли и ботинки. В артиллерийской мастерской делают ножи, которыми вооружаются разведчики, и штыки для винтовок. Рукопашные схватки и ночные вылазки в расположение врага показали ценность холодного оружия.

Как-то под окном моего командного пункта на Максимовой даче раздался продолжительный сигнал, напоминающий звуки фанфары. Не обращаю на него внимания: наверно, кто-то из музыкантов нашего оркестра решил проверить свою трубу. Но звук повторяется еще несколько раз. Отрываюсь от работы и подхожу к окну, чтоб прогнать назойливого музыканта.

Смотрю, вокруг длинного легкового автомобиля «ЗИС-101», разукрашенного под крокодила, столпились матросы. Шофер мичман Лукьянцев и начальник мастерской Ильин протирают кузов машины, а полковник Будяков [107] проверяет сигнал. Заинтересованный, я выхожу на улицу. Мичман Ильин докладывает:

— Товарищ полковник, исключительная машина! Как зверь, жмет на сто километров, любой подъем берет. На такой машине у нас в Воронеже только председатель облисполкома ездил, и сигнал у нее был точь-в-точь, как у этой, так же выводил ноту «фа-а-а-а», — Ильин похлопал ладонью по капоту автомобиля. Узкое, худое лицо его расплылось в довольной улыбке.

Кто-то из матросов-разведчиков не без иронии порекомендовал прогуляться в этом шикарном лимузине в Ялту.

— В Ялту пока не поедем, отложим поездку туда до лета, — серьезным тоном парирует шутку Лукьянцев, — а вот до Балаклавы можно сгонять и сегодня.

— Откуда вы взяли машину? — спрашиваю я.

— Стояла разбитая у обочины дороги, когда мы отходили от Ялты, — объясняет Будяков. — Мичман Ильин взял ее, на буксире притащил в Севастополь и капитально отремонтировал.

Так «ЗИС-101» стал первой продукцией нашей авторемонтной мастерской. Правда, у машины был потерян задний буфер и решетка багажника.

— Для войны это лишнее, — высказался Лукьянцев, — зато покрышек и камер у нас двойной комплект.

Я поблагодарил товарищей за лимузин, но предупредил, чтобы впредь они не отвлекались от ремонта боевых и санитарных машин.

— А у нас такие темпы, что не хватает ремонтного фонда, — похваляется Ильин. — Чтобы занять людей, мы собираем чужие разбитые машины и восстанавливаем их.

«ЗИС-101», управляемый Лукьянцевым, оказался чрезвычайно выносливой машиной. Впоследствии где только мы не побывали на ней, попадали под обстрел, носились под пулями и осколками по избитым фронтовым дорогам! И только в июне 1942 года простились с ней: ночью на стоянке ее разрушило авиабомбой.

Нас часто посещают представители севастопольских предприятий. Эти встречи — праздник для матросов, о них мы вспоминаем с волнением и благодарностью. Вот опять комиссар Ехлаков приехал из Севастополя с целой делегацией:

— Командир, принимай гостей! [108]

— Вот хорошо, — отвечаю я, — как раз время ужинать.

— Нет, нет, что вы, — возражает руководительница делегации Анна Михайловна Михалёва, — никаких ужинов, ведите нас в землянки к краснофлотцам.

В составе делегации было человек двадцать — пожилые работницы и девушки. У каждой в руках объемистые свертки с подарками. Разбившись на пять групп, гости отправляются в подразделения. Задушевные беседы затягиваются допоздна. Делегаты рассказывают о жизни города, о работе предприятий и учреждений, бойцы — о том, как они сражались на Мекензиевых горах.

В одной из землянок матросы выступили с небольшим концертом самодеятельности. Исполнили задушевные песни, лихо сплясали «Яблочко». Молодой боец под аккомпанемент баяна спел сочиненные им частушки:

На Мекензи номер два

Оказалася вода.

И решили было фрицы

Запасти себе водицы...

Шли два фрица за водой,

За холодной, ключевой,

Но раздался меткий выстрел —

Помешал набрать водицы.

И с тех пор ни днем ни ночью

Не находится охочих

В хутор бегать за водой,

За холодной, ключевой...

Гости передали бойцам подарки от севастопольцев: папиросы, одеколон, мыло, любовно вышитые кисеты, много писем с теплыми, сердечными пожеланиями.

— Крепче бейте фашистов, — говорят нам на прощание рабочие и работницы. — И помните: мы всем сердцем с вами. Мы не пожалеем сил, чтобы помочь фронту, вам, нашим защитникам!

В декабре наша бригада переходит в подчинение командира второго сектора обороны полковника Ласкина. Штаб сектора я разыскал на хуторе Дергачи, недалеко от развилки шоссейных дорог на Симферополь и Ялту. Ласкин только что вернулся с передовой линии. На крыльце вестовой чистит шинель полковника, всю забрызганную грязью, рядом стоят сапоги, по которым можно довольно точно определить структуру почв на передовой у Итальянского кладбища: низ сапог в красноватой глине, выше — белая глина, а еще выше голенища густо вымазаны черноземом. [109]

— Здорово вы перепачкались. Куда это вас носила нелегкая?

— Наш полковник не может без этого, — не прерывая работы, хмуро отвечает вестовой. — Обязательно пролезет на самую передовую, по всем окопам пройдет, поговорит с бойцами, все выспросит и высмотрит.

— Это и хорошо, что же вы обижаетесь?

— Щетка вот последняя, — вестовой показывает совсем лысую щетку, — а ваксы и в помине нет. Сами делаем из сажи и ружейного масла. Не блестит, проклятая.

Вхожу в комнату. За столом сидит немолодой, начинающий седеть человек. Докладываю ему о прибытии в его распоряжение. Иван Андреевич Ласкин предлагает стул. Мы разбираем по карте всю обстановку на участке сектора. Полковник интересуется составом бригады, подробно расспрашивает об офицерах. Он уже встречался с нашими людьми под Перекопом и сейчас искренне рад, что бригада попала в его подчинение.

Командир сектора ставит перед нами задачу занять оборону в районе гора Гасфорта, Нижний Чоргун, высота 172,0, Федюхины высоты. 2-й морской полк майора Тарана, который раньше оборонял этот участок, переходит в мое распоряжение. Наш сосед справа — 1330-й стрелковый полк, разграничительная с ним линия — Ялтинское шоссе. Слева от нас — части 172-й стрелковой дивизии. Ласкин советует, прежде чем занять оборону, как следует разведать силы противника в этом районе:

— Ваш первый батальон капитана Харитонова уже кое-что сделал в этом отношении. Но не мешает основательнее изучить противника. Особенно важно выяснить состав и расположение огневых средств врага. Хорошо бы заполучить данные и о его намерениях. Тогда нам удастся получше распределить свои силы.

Договариваемся произвести разведку боем. Отдыху пришел конец. Он продолжался всего двенадцать дней.

Разведка боем

В разведку выделяется усиленная рота первого батальона. Комбат капитан Харитонов лично руководит подготовкой бойцов. С ними проводятся специальные занятия, сначала одиночные, потом в составе взводов. [110]

Остальные подразделения ведут непрерывное наблюдение за противником. Несколько вылазок за передний край совершили наши бригадные разведчики.

К предстоящим ночным действиям разведывательной роты приковано внимание всей бригады. В штабе тщательно отрабатывается план взаимодействия этой роты с батальонами, стоящими на позициях, с артиллерийскими и минометными подразделениями. Бойцы на переднем крае должны знать, кто из разведчиков, когда и в каком месте переходит линию обороны, когда и как будет возвращаться из поиска, чтобы не допустить просачивания противника. Эти вопросы совместно уточняют начальник штаба Кернер, начальник оперативного отдела Сажнев и начальник разведки бригады Красников.

Комиссар Ехлаков и начальник политотдела Ищенко все дни пропадают в первом батальоне — организуют партийную и комсомольскую работу, беседуют с бойцами.

Тыловики под руководством Будякова обеспечили бойцов белыми халатами, теплой одеждой, валенками, специальным пайком.

Вылазку готовили все, но о времени и направлении ее знали всего четыре человека: я, комиссар бригады, начальник штаба и командир первого батальона.

Подытоживаем собранные нами сведения о противнике. Выясняю, что против нашей бригады и соседней 388-й стрелковой дивизии стоит 72-я немецкая пехотная дивизия и 1-я горно-стрелковая бригада румын. Резервы немцев размещаются где-то в районе Уппа, Ай-Тодор, Старые Шули и в районе Варнутка, Сухая речка, Алсу. Первая группа резервов связана с фронтом улучшенной грунтовой дорогой Уппа — Нижний Чоргун, вторая группа — Ялтинским шоссе. Эти две дороги соединены между собой проселком, идущим от Нижнего Чоргуна на Сухую речку за высотой с Итальянским кладбищем.

Эта высота давно уже является местом бесчисленных схваток. Половину ее занимает противник, другую половину — мы. Наши части стремятся полностью овладеть этой высотой, господствующей над окружающей местностью. Немцы, как видно по показаниям пленных, собираются выбить отсюда наши подразделения.

Предстоящая вылазка должна решить этот спор. [111]

В декабре рано наступают сумерки. С темнотой стихает стрельба, уходят вдаль вражеские бомбардировщики, сбросившие последние бомбы на передний край и на Севастополь. Возвращаются на свои изрытые бомбами и снарядами аэродромы наши немногочисленные самолеты.

Героизм наших летчиков восхищает всех нас. Мы знаем, как им трудно. Аэродром под Херсонесом простреливается вражеской артиллерией. Чтобы наши самолеты могли подниматься и садиться, матросам аэродромной команды приходится под огнем засыпать воронки на взлетной полосе. Не хватает машин, горючего, техники, и мотористы ночью латают поврежденные самолеты, чтобы утром снова могли подняться в воздух черноморские соколы. Наша авиация действует наперекор всем трудностям, и сила ее ударов не слабеет.

К фронту от Севастополя тянутся автомашины и повозки с боеприпасами, походные кухни, идут группы бойцов — пополнение на фронт.

«День для фронта, ночь для тыла», — говорят севастопольцы. Эта поговорка не совсем соответствует действительности. И ночь здесь для фронта, только ночью способы действия меняются. Наступает пора разведчиков. Темнота для них — раздолье. Бойцы нашего разведывательного взвода натренировались так, что кажется, у них появилось кошачье зрение. И саперам, чем ночь темней и длинней, тем лучше: будет больше посажено «картошки», как они говорят, и больше обезврежено мин противника.

С наступлением темноты прекращается обычная дневная перестрелка и начинается методический артиллерийский обстрел. Бухают одиночные пушки и минометы, слышатся гулкие разрывы нежданных снарядов.

Немцы боятся темноты и всю ночь освещают ракетами подступы к своему переднему краю.

Мы с Ехлаковым покидаем командный пункт бригады, расположенный у подножия высоты с Итальянским кладбищем. Спешим на Максимову дачу, чтобы еще раз проверить подготовку роты в разведку.

По еле заметной дороге, запорошенной снегом, машина быстро достигает Сапун-горы. Смотрим отсюда на ночной Севастополь. От Балаклавы до Бельбека очерчен он полукольцом взлетающих ракет. [112]

Город погружен во мрак. Десятка два прожекторов бороздят над ним небо. В перекрестье лучей — вражеский бомбардировщик. Как микроб под микроскопом, дрожит, мечется «Юнкерс-87». Трассирующие пули и снаряды наших истребителей пронзают его, и фашистский стервятник падает камнем...

В комнате собралось человек тридцать — командиры отделений, командиры взводов с помощниками, командир и политрук роты, секретари партийной и комсомольской организаций, несколько офицеров штаба бригады.

Капитан Харитонов стоит у классной доски с мелком в руке, объясняет задачу на разведку. Жирные стрелы врезаются в долину реки Черной и круто огибают высоту с Итальянским кладбищем и высоту 92,0.

Харитонов, как всегда, спокоен, сдержан. Звучный баритон его уверен и строг. Трудно поверить, что до войны этот человек занимался самой мирной профессией — был бухгалтером в Горьком. А призванный теперь из запаса, стал неплохим боевым командиром, смелым, решительным. У нас он с первых дней организации бригады.

Харитонов нетороплив, любит все тщательно взвесить, подсчитать. Навыки бухгалтера и на войне пригодились. Решение он принимает не сразу, но, приняв, упорно, настойчиво проводит его в жизнь. Бойцы уважают его. Сейчас они ловят каждое слово своего командира. И думают. Харитонов и их приучил взвешивать все, тщательно осмысливать свои действия.

Внимательно оглядываю собравшихся младших командиров. Среди них были и молодые люди, с задорными лицами, с живыми глазами, то и дело поправляющие свои длинные пряди волос на голове. Были и люди постарше, с задумчивыми, сосредоточенными лицами.

Они слушали командира батальона, но видно было, что мысли их сбивались на другие личные темы.

И тогда, поймав себя на уклонении от темы занятий, виновник неуклюже встряхивал головой, сердился на назойливые мысли и устремлял решительно свой взор на командира батальона, искоса посматривая и на меня.

Задача предстоит трудная и новая для них. Она связана с огромным риском. Главное, добиться скрытности и внезапности, чтобы удар по врагу был ошеломляющий и сокрушительный. [113]

Когда комбат закончил свои объяснения, разведчики стали задавать вопросы и вносить свои предложения.

— Разрешите? — поднялся с места командир первого отделения второго взвода старшина 2-й статьи Осташков, в прошлом моряк линкора «Севастополь». Он среднего роста, широкоплечий, в бушлате и кирзовых сапогах. Лицо чисто выбрито, лишь оставлены короткие черные усики. Держит он себя свободно, с достоинством. Голубые глаза смотрят прямо и открыто.

— Второй взвод, как вы, товарищ командир, сказали, должен первым перейти линию фронта на стыке двух батальонов, там, где протекает речка Черная. Река — препятствие, но она может помочь нам, послужить маскировкой и укрытием. Нельзя ли моему отделению дать высокие резиновые сапоги? Тогда мы используем заросшие ивняком берега реки, чтобы двигаться более скрытно.

— Дельная мысль, — поддерживаю я Осташкова и даю распоряжение обеспечить часть разведчиков болотными сапогами.

Поступают предложения о сигналах, какими будут пользоваться разведчики. Сообща обсуждаем их. Сигналы должны быть понятны для каждого бойца и совершенно незаметны для противника. Командиры отделений спрашивают, как поступать с пленными, какие брать трофеи.

В заключение с теплым словом выступил комиссар бригады Ехлаков, пожелал разведчикам успеха в решении задачи.

С комиссаром обходим землянки. Бойцы примеряют новые, белые халаты, сапоги, вкладывают в сумки гранаты и патроны, подгоняют обмундирование. В печурке потрескивают сырые поленья. Кое-кто из матросов пристроился на краешке стола, пишет письма. Молоденький боец, усевшись у печки, задумчиво наигрывает на трофейной губной гармошке.

В землянке командира первой роты проходит открытое партийное собрание. Коммунисты и комсомольцы обсуждают свои задачи в бою. Решение принимается короткое: каждый коммунист и комсомолец должен быть образцом храбрости, упорства, находчивости, увлекать товарищей своим примером. В землянку входят возбужденные краснофлотцы Григорий Скворцов и Михаил Зайцев. Это неразлучные друзья. Они всегда вместе — высоченный Зайцев и низкий — по плечо ему — Скворцов. Сейчас [114] у каждого в руке листок, наспех исписанный карандашом. Председательствующий зачитывает один из листков: «Прошу принять в Коммунистическую партию. Хочу в бой идти коммунистом». Еще несколько таких заявлений ложатся на стол президиума. Собрание внимательно рассматривает их. Каждая кандидатура обсуждается с пристрастием: как человек себя вел в предыдущих боях, достоин ли он высокого звания коммуниста? Партийная организация роты пополнилась в тот вечер еще восемью молодыми коммунистами.

Вечером 14 декабря первая рота с приданными ей пулеметным и минометным взводами погрузилась на машины.

Колонна грузовиков с выключенными фарами шла очень медленно: то и дело приходилось разъезжаться со встречными машинами и повозками, что было нелегко на узкой дороге. Только через полтора часа колонна прибыла к восточным склонам Федюхиных высот. Здесь матросов покормили ужином. Старшина 2-й статьи Савельев ел из одного котелка с молодым бойцом Терентием Савчуком. Савчук прибыл из глухой сибирской деревни, со службой осваивался трудно, сторонился товарищей. Комсомолец Савельев взял над ним своеобразное шефство.

— Ты будь веселее, Савчук, ребята у нас хорошие, в обиду не дадут. Ты только старайся делать так, как делают все.

— Не получается у меня...

— Получится. Ты ближе ко мне держись.

— Ладно... — Матрос вдруг испуганно хватает старшину за рукав. — Смотри же, ракета!

— Тут их не перечтешь. Не заглядывайся.

Пригнувшись, ходом сообщения матросы идут к передовой.

— Не отставай, Савчук! — торопит Савельев.

Первый взвод вышел по северному склону высоты с Итальянским кладбищем на левый фланг второго батальона. Другие два взвода остановились по обоим берегам реки Черной. Пулеметный взвод и минометную батарею батальона разделили на равные части и придали всем трем взводам. К каждому отделению в качестве проводника прикомандирован боец разведывательного взвода. [115]

На исходном рубеже командиры шепотом дают последние указания, напоминают о сигналах, уточняют направление движения.

Решено, что первыми из окопа по сигналу выходят командиры отделений с проводниками, за ними с интервалом в три — четыре шага один за другим следуют бойцы.

Ночная мгла все больше сгущается. Над рекой стелется туман.

Все ждут сигнала.

Замерли разведчики в окопах, артиллеристы и минометчики на своих позициях. Телефонисты и радисты еще и еще раз проверяют связь.

Мы с Ехлаковым взбираемся по откосу на наш наблюдательный пункт.

— Время!

— «Звезда»!.. «Звезда»!.. «Звезда»!.. — полетело по проводам условное слово.

Из окопов выскакивают матросы в белых маскхалатах и исчезают в ночной мгле.

Пулеметчики, артиллеристы, минометчики напряженно вглядываются в темень, прислушиваясь к каждому шороху. Время тянется бесконечно медленно. Ехлаков нервничает:

— Почему о них ничего не слышно?

— Видно, не обнаружены и продвигаются вперед, — отвечаю я.

— А что, если залегли?

— Не думаю. — И как бы в подтверждение моих слов прогремел разрыв гранаты шагах в полтораста от нашего переднего края.

И тотчас в том месте застрочили автоматы, вспыхнула белая ракета, осветив на несколько секунд темные заросли. Левее, по-видимому, в полосе движения второго взвода, взвилась красная ракета, и в эту точку стали ложиться немецкие мины. Наверное, наши разведчики блокировали немецкий дот, и гитлеровцы, прячась за надежным перекрытием, вызвали на себя огонь своих минометов. Завязалась перестрелка и в центре, на изгибе реки. Наблюдатели спешно пеленгуют каждую огневую точку, заносят ее на планшет.

От Харитонова поступает первое донесение: «Продвинулся на 200 метров. Препровождаю пленного солдата...» [116]

Автоматная стрельба усиливается. Чаще слышатся разрывы мин. Я приказываю подготовить к бою тяжелые минометы.

Первый взвод, преодолевая рвы, воронки, поваленные деревья, колючий кустарник, медленно продвигался вперед.

Командир отделения Филатов знаком подозвал к себе краснофлотца Скворцова:

— Видишь впереди бугорок и на нем два пенька? Думаю, там немцы. Заходи слева, а Зайцев пойдет справа. Только осторожнее!

Так Григорий Скворцов и Михаил Зайцев получили первую задачу. Матросы бесшумно поползли. Сухие колючки шиповника впивались в ладони и лицо. Скворцов первым обогнул бугор. Прав был командир отделения: это не пни чернеют, а головы немцев, распластавшихся на пригорке и приготовивших автоматы, чтобы стрелять по нашим бойцам.

Матрос все ползет. Вот уже всего десяток шагов осталось до немцев. Но один из них вдруг повернулся в сторону матроса, направил на него автомат.

Скворцов выхватывает гранату, швыряет ее во врага, а сам быстро скатывается в канаву. Оглушительно грохнул взрыв. Два немца убиты на месте, третий пытается бежать. Но его успевает схватить подоспевший Зайцев. Богатырь-матрос так крепко сжал руки пленного, что тот застонал и сразу перестал сопротивляться.

Из ближайшего окопа противника взлетела белая ракета, осветившая бугор. Бойцы прижались к заснеженной земле, а когда ракета погасла, поползли дальше. Пленного, а также оружие и документы убитых немцев передали во второй эшелон взвода.

Второй взвод в это время с трудом продвигался среди зарослей левого берега реки. Разведчики часто оступались в воду, затянутую тонким льдом.

Проваливались по колено. Выручали высокие резиновые сапоги. Прав был командир отделения Осташков: хорошо помогали они разведчикам. Командир взвода младший лейтенант Алексеев со своим связным краснофлотцем Петренко шел позади второго отделения. Завязавшаяся на правом фланге роты перестрелка заставили его насторожиться. Взвод залег. [117]

У крутой излучины реки остановились Савельев и Савчук. Перед ними что-то возвышалось в виде огромной шляпы с двумя черными отверстиями, из которых брызнули огнем пулеметные очереди.

— Заговорил, проклятый! — прошептал Савельев. — Как бы ему отрезать поганый язык?

Старшина взвел гранату и бросил перед амбразурой. Взрывом на короткое время ослепило вражеский дзот. Савчук воспользовался этим, перебежал речку и сунул в амбразуру вторую гранату.

Дзот замолчал. Моряки бросились к выходу и заблокировали его.

Капитан Харитонов уже спешил сюда. Навстречу ему два матроса пронесли раненого командира взвода Алексеева. Из рассказа матроса выяснилось, что взвод захватил дзот и уничтожил его гарнизон. Убито десять немцев. Один ефрейтор взят в плен.

Перестрелка разрасталась. Огнем пулеметов первый взвод был прижат к земле. Второй медленно продвигался в сторону Сухой речки. Противник вводил в действие одну огневую точку за другой. Подали голос несколько его батарей. Наша артиллерия и минометы тоже включились в бой. Нужно создать побольше шума. Пусть немцы покажут все свои огневые средства.

В землянке штаба бригады идет допрос пленного ефрейтора Ганса Круге. Давно не стриженный, обросший рыжей щетиной, худой, долговязый, немец выглядит жалко. Тонкая зеленовато-серая шинель и такого же цвета пилотка с опущенными на уши отворотами, видно, мало греют. Немец дрожит. Лицо и руки у него покрыты грязью и копотью. Испуганно моргая, весь съежившись, пленный бормочет: «Мейн гот... Мейн гот...» Ему дают отогреться и поесть. После этого он становится разговорчивее. Немец охотно рассказывает о частях, которые стоят перед нашим фронтом. Сообщает другие важные сведения. Говорит, что гитлеровцы несут большие потери. Питание плохое. Нет теплой одежды.

Его показания подтверждают еще четыре немецких солдата, захваченных нами за эту ночь.

До рассвета оставалось не более часа: Разведывательная рота, прорвав передний край обороны немцев на фронте около 300 метров, вклинилась на полкилометра в его оборону. Отдельные разведчики, пользуясь растерянностью [118] противника, проникли к западной окраине Нижнего Чоргуна. Краснофлотцы Григорий Скворцов и Михаил Зайцев дошли до развилки дорог на Ялту и Алсу, которая находится в двух километрах восточнее Итальянского кладбища. Пока было темно, моряки выбрали укрытое место и устроили здесь свой наблюдательный пункт. Перед ними лежала шоссейная дорога, которая не просматривалась с наших позиций. Во все глаза советские разведчики следили теперь за тем, как враг подтягивает к своим позициям войска, технику, боеприпасы.

Увлеченные своим делом, матросы даже не замечали, что на переднем крае бой все разрастается. Путь их отхода, возможно, уже отрезан...

Капитан Харитонов тем временем думал над тем, как обеспечить роте возвращение к своим. Он объединяет усилия третьего и второго взводов (последний понес большие потери). Во главе с командиром роты старшим лейтенантом Мельниковым эта группа должна ударить в тыл немцам, засевшим на переднем крае, и прорваться к окопам нашего второго батальона. Первый взвод остается прикрывать отход.

Я приказываю остальным ротам первого батальона приготовиться к контратаке. Артиллеристы и минометчики обрушивают на немцев шквал огня.

Сообщаю об обстановке в штаб сектора. Полковник Ласкин обещает подавить средствами сектора тяжелую батарею минометов в районе Алсу и 155-миллиметровую батарею в районе Уппы.

Начальник штаба бригады Кернер обводит на карте красным карандашом передний край нашей обороны. Нам удалось закрепиться на захваченных у противника позициях. Наша оборона теперь тупым выступом вклинилась в немецкие позиции. На этот выступ втянулись теперь все роты первого батальона. Делается это все без Харитонова: он все еще не вышел из вражеского тыла. Командир батальона вместе с группой разведчиков еще в гуще немецких укреплений и ждет темноты: днем отсюда не выбраться.

Разведчики Иван Дмитришин и Николай Харитонюк проникли на самую окраину Нижнего Чоргуна. Запрятавшись в разрушенной постройке, они наблюдали за дорогой, идущей из Уппы в Верхний Чоргун. Здесь тоже не [119] прекращалось движение вражеских войск. К фронту шли и шли машины с пехотой. Неподалеку от наших разведчиков, на восточном скате высоты 172,0, гитлеровцы устанавливали новую батарею крупных минометов.

Наконец пришла долгожданная ночь. Можно свободно расправить застывшие мускулы рук и ног.

Надо спешить к своим. Очень важно доложить данные разведки вовремя. Краснофлотцы Скворцов и Зайцев выбрались из своего тайника. Ползут осторожно: немцы кругом. Вот и берег реки. Вблизи разорвался снаряд. Это на руку нашим бойцам. Пока сыплются поднятые взрывом камни, они скатываются по крутому обрыву и прижимаются к скале, стоя по колено в воде. Прислушавшись, двинулись вперед.

Казалось, что все уже позади. До своих рукой подать, но внезапно перед разведчиками выросли две черные фигуры. Зайцев ударяет ножом одного из немцев. Второй поднял крик. Матрос навалился на него, вырвал из рук автомат и поднес к носу огромный кулак. Гитлеровец испуганно смолк.

До наших окопов не более ста метров. Связав пленному руки, короткими перебежками моряки продвигались вперед. Сначала бежал Скворцов, затем Зайцев, подталкивая пленного.

Противник почуял неладное и открыл по ним стрельбу. Бойцы нашего батальона стали прикрывать бегущих своим огнем.

Скворцов, как только перемахнул в окоп, упал без движения. Матросы подхватили его. Из рукава ватника струилась кровь. Поспешно отнесли разведчика в санчасть батальона. Врач быстро осмотрел его и успокоил товарищей:

— Рана неопасная.

— Но почему же он в себя не приходит?

— А он просто спит. Измучился бедняга.

Вслед за Скворцовым в окоп вполз пленный немец. Последним спрыгнул с бруствера Зайцев. С размаху он обнял первого попавшегося матроса и расцеловал его. Пулеметчик дежурного пулемета от избытка чувств послал длинную очередь в сторону противника. Не задерживаясь, Зайцев с пленным отправились на командный пункт бригады. [120]

Разведка завершилась. Она нам дала многое. Вместе с другими данными собранные нами сведения подтверждали, что противник готовится к новому штурму Севастополя.

Наша бригада, ее соседи, весь Севастопольский фронт спешно собирали силы, чтобы отразить натиск врага.

Держитесь, моряки!

Теперь, когда мы основательно изучили оборону противника, можно расставить наши подразделения с учетом сложившейся обстановки. Вот только подразделений у нас пока мало. Оставив первый батальон капитана Харитонова на занятых им позициях, выводим на передний край четвертый батальон капитана Родина и пятый батальон майора Подчашинского. В скрытых балках располагаются батареи артиллерийского и минометного дивизионов. Немногочисленные подразделения влившегося в нашу бригаду 2-го морского полка пока остаются на прежних участках. Командир полка майор Николай Николаевич Таран становится моим заместителем по строевой части. Мы с ним познакомились еще до войны, когда он командовал батальоном в Керченской крепости, и легко нашли общий язык.

На правах старожила Таран ночью ведет меня по всему нашему переднему краю от Ялтинского шоссе через гору Гасфорта, Телеграфную гору до высоты 154,7. Стоит безветренная морозная погода, высоко в небе сияет полная луна. На переднем крае, который проходит по самому гребню горы Гасфорта, царит зловещая тишина. Пригнувшись, мы бесшумно пробираемся от окопа к окопу и вполголоса обмениваемся мнениями. Местами окопы вырыты в полный профиль, а местами — только для стрельбы с колена или лежа. Грунт здесь не поддается ни кирке, ни лому. Краснофлотцы ежатся от холода, подняли воротники шинелей, надвинули поглубже на лоб шапки-ушанки. Резко очерченного переднего края здесь пока нет. Между окопами отделений остаются необорудованные пространства, обстреливаемые лишь ружейно-пулеметным и минометным огнем с флангов и из глубины обороны.

Нас сопровождает командир первого батальона полка капитан Бондаренко. Он забегает вперед, предупреждает [121] бойцов, что идут свои. За ним шагах в двадцати идем мы с Тараном. Тут же на месте даем указания об усовершенствовании окопов и ходов сообщения.

На северном отроге горы Гасфорта попадаем на передовой наблюдательный пункт командира полка. Он врезан в естественный бугор, обросший мелким дубняком и можжевельником, и балконом нависает над Чоргунской долиной. Прямо под ним вьется черной лентой река, в километре за ней виден Нижний Чоргун, а влево, за Телеграфной горой, — окраины Верхнего Чоргуна. За Нижним Чоргуном стеной поднимается высота 258,0, с крутым юго-западным склоном, густо заросшим высокими соснами.

— Наблюдательный пункт хорош, — хвалится Таран. — Главное его достоинство в том, что немцы о нем еще не пронюхали. Подход к нему скрыт от наблюдения, а обзор отсюда отличный.

От наблюдательного пункта по крутой тропинке спускаемся к командному пункту полка, который с этого времени становится КП бригады. Он вырыт в мягком грунте у подошвы крутого северного ската горы Гасфорта, всего метрах в двухстах от переднего края. Слева в пятидесяти метрах протекает река Черная, а за ней поднимается высота Телеграфная. Низина между этими высотами густо заросла ивняком, орешником и колючим шиповником. Под горой Телеграфной стоит большой дом с обширным подвалом, бывшим хранилищем вин. Сейчас здесь санитарная часть полка.

За горой Телеграфной — шоссейная дорога из Севастополя в Верхний Чоргун и далее в селения Старые Шули, Уппа, Ай-Тодор — в тылы немецко-румынских войск. К северо-востоку от дороги начинается отлогий склон высоты 154,7, занятый одним из батальонов полка. Окопы его проходят почти по гребню высоты.

В центре обороняемого бригадой района — Федюхины высоты, площадью примерно в двенадцать квадратных километров. Они изрезаны с юга на север глубокими балками, удобными для размещения артиллерийско-минометных батарей, резервов и батальонных тылов. Севернее этих высот простирается широкая Чоргунская долина. Несколько западнее она соединяется с долиной Кара-Коба, образуя вместе с ней Инкерманскую долину. Посредине [122] долины протекает река Черная, впадающая в Северную бухту.

Места, где мы стоим, были обильно политы кровью во время первой обороны Севастополя 1854–1855 годов, и теперь опять здесь идут бои. Отсюда рукой подать до Севастополя. Поднимитесь на Сапун-гору, которая находится у нас за спиной, и вы увидите центральную часть города и его знаменитые бухты.

Мы понимаем, что если немецкое командование избрало в штурме Севастополя северное направление главным, то Чоргунское, хоть оно и считается вспомогательным, может вот-вот перерасти в главное. Как известно, в ходе третьего штурма Севастополя оно так и получилось.

Совсем недавно под натиском превосходящих сил противника батальоны 2-го морского полка оставили селения Верхний и Нижний Чоргун. Дальше мы отходить не можем, так как открыли бы ворота в долину реки Черной. Необходимо любой ценой удержать за собой горы Гасфорта, Телеграфную и высоту 154,7. Принимаем меры, чтобы улучшить позиции, заминировать подступы к ним.

Инженерные сооружения в системе нашей обороны развиты слабо, если не считать дотов и дзотов, которые сооружались еще летом. Но значительную часть их немцы уже захватили.

Начальник инженерных войск генерал-лейтенант Аркадий Федорович Хренов энергично организует инженерную подготовку обороны. Инженер бригады майор Еремин почти ежедневно вызывается к Хренову за указаниями. Из Севастополя он обычно возвращается не с пустыми руками. У нас появились разборные железобетонные капониры, колпаки для наблюдательных пунктов и пулеметных точек. Машины то и дело доставляют противотанковые и противопехотные мины, колючую проволоку, ежи, рогатки.

Саперы и все бойцы, свободные от боевого дежурства, трудятся без отдыха. На счету каждая минута. В перерывы между огневыми налетами по всей передовой слышен стук, звон ломов и лопат.

17 декабря работы приходится отставить. Противник обрушивает на нас лавину артиллерийского и минометного огня. На участке бригады жарко, а у наших соседей, [123] пожалуй, еще жарче. Неумолчный артиллерийский грохот слышен и справа и слева от нас.

Вслед за огневой подготовкой немцы бросаются в атаку. Они бегут, ползут по почерневшему от взрывов снегу. Моряки бьют по ним из всех видов оружия, забрасывают гранатами. Но кажется, и конца нет этим грязно-зеленым шинелям, дико оскаленным звериным лицам. Отбиваем одну атаку, и тут же новая волна зеленых фигур надвигается из-за зарослей.

Опаснее всего обстановка на участке первого батальона. Немцы здесь подошли к самым окопам. В третьей роте тяжело ранен командир. На миг управление боем нарушается. Гитлеровцы уже поднялись во весь рост и со злобным криком бросаются на позиции моряков.

В этот критический момент из траншеи у всех на виду выскакивает заместитель политрука роты, бывший подводник Иван Личкатый. Обернувшись к бойцам, он кричит:

— Краснофлотцы! За Родину! Вперед!

Вся рота поднялась и ринулась на врага. С винтовками наперевес, с могучим матросским «ура!» бойцы движутся так стремительно и грозно, что гитлеровцы не выдерживают, отступают. А матросы уже ворвались в их гущу, пускают в ход штыки и приклады. Бойцы, увлеченные рукопашной, не замечают, что один из вражеских автоматчиков, отбежав в сторону, целится в замполитрука. Слышится короткая очередь. Личкатый падает, но и лежа на снегу, машет рукой:

— Вперед! Не останавливаться!

Рота усиливает натиск. Враг смят, отброшен. Среди вражеских трупов бойцы разыскали замполитрука. Он мертв. Когда его стали поднимать, из кармана порванной куртки выпал залитый кровью партийный билет. Из рук в руки переходит этот священный документ.

Наступило утро 18 декабря. В передовых окопах произвели последнюю смену. Сменившиеся отходят на вторую линию окопов, разминают застывшие на холоде ноги, не спеша скручивают цигарки. Разговоры не клеятся. Вчерашний бой стоил многих жертв. На глазах падали сраженные товарищи, отползали в тыл раненые, оставляя на грязном снегу следы алой крови. Перед глазами еще стоят озверелые лица фашистов. Сколько их в серо-зеленых [124] шинелишках осталось лежать там, в кустах перед нашими позициями! Заступившие на «вахту» зорко всматриваются в подернутый утренней мглой восточный склон горы Гасфорта, прилаживаются, чтобы удобнее стрелять, протирают затворы. Пулеметчики выравнивают площадки под вертлюгом, забивают поглубже в землю сошник хобота. Минометчики проверяют установки опорных плит.

Справа вырисовывается из тумана купол часовни. Она стоит на старом Итальянском кладбище, куда во время первой обороны Севастополя свозили останки итальянских солдат и офицеров, которые в союзе с англичанами, французами и турками 11 месяцев осаждали Севастополь. Завоеватели ценой огромных потерь обрели развалины и пепел города, но не сломили русскую армию. Купол часовни изрешечен осколками снарядов и мин. Немецкие артиллеристы и минометчики избрали часовню своим ориентиром для пристрелки.

Наверху, на горе, светает, а у подножия, где наш командный пункт, еще темно. Я немного вздремнул, но около семи часов утра меня будит Таран, предлагает горячего чая. В землянке холод, и горячий чай кстати. Но только я берусь за кружку, как слышится пронзительный свист и вслед за ним оглушительный взрыв. Снаряд упал где-то вблизи от нашего КП.

— Приятного аппетита, командир, — острит Ехлаков.

Не успеваем обменяться и несколькими фразами, как один за другим следуют новые сильные разрывы. Заговорили минометы всех калибров. Из батальонов доносят: противник начал обстрел переднего края обороны.

По очереди связываюсь с комбатами. Приказываю, пока идет артобстрел, лежать в окопах и не высовываться, но, как только шквал пройдет и противник перенесет огонь в тыл, быть готовыми к отражению атаки.

Вскоре разрывы снарядов и мин сливаются в сплошной гул. Артиллерийская канонада гремит по всему Севастопольскому фронту. Над Северной стороной и городом кружат фашистские самолеты. Из штаба армии и штаба сектора поступают непрерывные запросы по телефону. Командующий генерал Петров приказывает подтянуть к фронту бригады все ее подразделения, находившиеся в тылу:

— Учтите, противник еще вчера начал второй генеральный [125] штурм. Напрягите все силы, Чтобы выстоять. Держитесь, моряки!

Противник переносит артиллерийский и минометный огонь в глубину нашей обороны. А на переднем крае усиливается пулеметная и автоматная стрельба.

Капитан Бондаренко докладывает, что против его батальона на гребне горы Гасфорта сосредоточиваются большие массы пехоты врага.

— Товарищ комбриг, — просит Бондаренко, — дайте сюда два — три самолета, чтобы рассеять скопление противника, а потом я добью его по частям.

— Где же взять тебе самолеты? Я уже просил у командования — отказали. Они нужнее на северном участке обороны города.

— Эх, а хорошо бы их тут чесануть, — вздыхает Бондаренко.

Потеря высоты очень серьезно угрожала бы нашему правому флангу, поэтому я настойчиво требую от Бондаренко не отступать, но батальон не смог удержаться на гребне и под натиском противника сползает на западный скат горы.

Тогда я приказываю первому батальону капитана Харитонова, занимавшему высоту Безымянную, которая клином врезалась в расположение гитлеровцев, ударить во фланг немцам, наступающим на батальон Бондаренко.

Харитонов хорошо выполняет этот замысел. Немцы, почувствовав опасность оправа, начинают отступать. Воспользовавшись этим, Бондаренко вновь овладевает гребнем горы Гасфорта.

Но теперь немцы — не менее полка пехоты — обрушиваются на батальон Харитонова и берут его в «клещи». Силы неравные. Враг со всех сторон обступил позиции батальона. Связь нарушена. Нам неизвестно, что творится там. Наконец начальнику штаба батальона капитану Хоренко удается пробиться сквозь вражеское кольцо. Он докладывает мне, что положение невыносимо тяжелое, и просит пополнить батальон хотя бы сотней человек. Посылаю с ним все, что оказывается под рукой, — взвод из сорока бойцов.

Судя по всему, моряки стойко отражают бесчисленные вражеские атаки. Немцы так и не смогли прорваться в Чоргунскую долину. К концу дня налаживаем связь [126] с окруженным батальоном, вернее, с его остатками. Способных сражаться осталось очень мало. Десятки моряков убиты и ранены. Пали смертью храбрых капитаны Харитонов и Хоренко.

Ночью из флотского экипажа подошел батальон майора Сонина. Это тот самый Сонин, которого мы вместе с его батальоном еще в конце августа проводили под Перекоп.

— Вновь прибыл в ваше распоряжение, товарищ комбриг! — рапортует майор.

Теперь Сонин выглядит гораздо солиднее, чем в августе. Кажется, даже ростом выше стал и в плечах раздался. Немало пришлось испытать ему за эти несколько месяцев. Но он по-прежнему бодр и жизнерадостен.

— Где тут у вас прорыв? — с ходу спрашивает Сонин. — Посылайте — закроем!

— А много людей у вас?

— Не очень. Но зато какой народ — бывалый, обстрелянный! Из разных морских частей. Тут и ваших много — прибыли после излечения.

— Тогда пойдете на выручку первого батальона.

К рассвету подразделение Сонина выбило противника и восстановило положение на Безымянной высоте.

Всю ночь на позициях и в тылу шла интенсивная работа. Нужно было оказать помощь большому количеству раненых, вывезти их и разместить по госпиталям. Свыше десяти санитарных машин возили раненых всю ночь.

Санитарная служба бригады пополнилась отрядом врачей и фельдшеров из 2-го морского полка. Начальник санитарной службы полка военврач 2 ранга Далецкий произвел на меня впечатление человека хозяйственного, заботливого, спокойного и уравновешенного. До мобилизации он руководил крупным медицинским учреждением.

Другой врач 2-го морского полка, Лялин, уже пожилой, лет за пятьдесят, горьковчанин, был полной противоположностью Далецкому. До войны он работал в поликлиниках, имел большой опыт, но никак не мог привыкнуть к боевой обстановке. Ходил он скучный, замкнутый, очень много курил. Анна Яковлевна Полисская предложила даже отправить Лялина на Большую землю.

— Надо пожалеть старика, он принесет больше пользы в госпитале на Кавказе, — уговаривала она меня. [127]

Но Лялин сам не захотел никуда уезжать и настоял на том, чтоб его оставили в бригаде. Потом он сдружился с полковником Кольницким. Оба угрюмые, молчаливые, они очень подходили друг другу.

В эти дни весь медицинский персонал работал не покладая рук, без сна и отдыха.

Продовольственники тоже трудились изо всех сил. Днем не было и минуты передышки для того, чтобы накормить людей. Подвозить питание на огневые позиции можно было только с наступлением темноты.

К вечеру на командный пункт прибывает Будяков. Докладывает о состоянии тыла, о запасах. Даю ему указания, куда и что нужно доставить.

Военком Ехлаков и начальник политотдела Ищенко за ночь обошли все батальоны, поговорили с комиссарами, секретарями парторганизаций, политруками рот.

В штабе подвели итоги боевых действий за день. Бригада потеряла 30 человек убитыми и около 150 человек ранеными. Это, пожалуй, самый тяжелый день за все предыдущее время боевых действий бригады. Противник оставил на поле боя 200 трупов.

Наступило хмурое утро 19 декабря. В землянках — холод. Низко спустились свинцовые тучи и, гонимые ветром, кажется, цепляются за верхушки сосен на склонах гор. Как только туман стал рассеиваться, справа от нас за шоссейной дорогой, в районе селения Камары, послышался первый выстрел, а затем разрыв тяжелого снаряда. Следует обычная серия пристрелочных выстрелов.

— Начинается артиллерийский налет, надо ждать новых атак, — говорит начальник штаба Кернер.

— Да, Ласкин предупреждал, что с рассветом ожидается возобновление штурма, — подтверждаю я.

— Нужно определить, куда сегодня полезут фашисты, что они изберут объектом атаки?

— Неужели опять будут биться за часовню? — включился в разговор Ехлаков. — Бондаренко снова потребует самолеты.

Артиллерийский и минометный огонь нарастает. Наша землянка вздрагивает, с потолка сыплется земля.

— Где-то близко ложатся, — промолвил Кернер.

— Как бы близко ни ложились, а наша землянка в безопасности, — хвастливо замечает Таран. [128]

— Почему вы так уверены? — с некоторой иронией спрашивает Кернер.

— А потому, что мы — в мертвом пространстве. Надо полгоры снести, чтобы попасть в землянку КП. Вот если бы от Севастополя стреляли, то можно бы нас моментально накрыть.

Кернер взял циркуль и стал измерять на карте сечение горизонталей.

— Да, Таран прав. С любой артиллерийской и минометной позиции противника мы недоступны.

— Но нас могут ручными гранатами достать, — говорю я. — До противника — рукой подать.

— И это неплохо. По крайней мере, краснофлотцы видят, что командование на переднем крае, и увереннее дерутся, — гнет свое Ехлаков. Он упрямо доказывает, что командиры должны находиться впереди, с бойцами. И сейчас он, пожалуй, прав. Для подъема духа бойцов в критические моменты очень важно, чтобы они видели своих командиров.

Из всех батальонов поступают сообщения о том, что противник перешел в наступление, при этом сосредоточивает усилия в направлении между горами Гасфорта и Телеграфной, то есть как раз против нашего КП. Нельзя было забывать, что 200 шагов, отделяющие нас от передних окопов, могут быть быстро преодолены противником. На командном пункте у нас находится взвод разведки и комендантский взвод. Оборону впереди занимает одна из рот батальона майора Сонина. Я принял решение подкрепить ее разведывательным и комендантским взводами и поручил командование ими начальнику разведки майору Красникову. Он тотчас же собрал бойцов и повел их в передовые окопы.

Остальные командиры тоже покинули землянку. Таран направился в батальон Бондаренко на гору Гасфорта. Начальник штаба собрался во второй эшелон, чтобы готовить его к контратаке. Ехлаков и я решили оставаться в этом угрожаемом районе до выяснения обстановки.

Стоя возле землянки, слежу за отправлением комендантского взвода. У станкового пулемета, который двое краснофлотцев тащат вперед, болтается на цепочке пробка кожуха. [129]

— Пулеметчики! — кричу им. — Да у вас и пулемет без воды, как же вы собираетесь отражать атаку немцев?

Один из краснофлотцев бросается к речке и черпает воду в свою каску. Другой объясняет: второй номер расчета, на обязанности которого лежала заправка пулемета, вчера вечером был ранен, а вода была спущена из-за мороза.

Начальник штаба Кернер и начальник химслужбы капитан Левиев остановились, заинтересованные разговором. И тут рядом с нами прогремел взрыв. Я чувствую сильный удар в правую руку. Из рукава полилась кровь. Ищу глазами своих товарищей. Кернер и Левиев лежат возле меня. Наклоняюсь над ними. Оба мертвы.

Ко мне бежит Ехлаков, отводит в укрытие. Оказавшемуся поблизости капитану Плотницкому он приказывает доставить меня на медпункт.

— Не могу, — протестую я. — Бой идет.

— Ничего. Я покомандую. А тебе уж куда, смотри, как кровь хлещет.

Протесты не помогают. Меня уводят на перевязку.

Выстояли!

К вечеру я попадаю на Максимову дачу, где теперь развернут госпиталь медсанбата 172-й стрелковой дивизии.

Чудесный уголок — Максимова дача. Перед войной здесь был большой санаторий. В глубокой просторной балке, он имел надежную защиту от северных ветров. В парке росли высокие ореховые деревья, чинары, крупнолистные магнолии, стройные пирамидальные тополя. Причудливые гроты, обросшие вьющимся плющом, аквариумы и фонтаны, клумбы роз окружали санаторный корпус. Северный высокий берег балки состоял из террас, засаженных виноградом, миндалевыми и оливковыми деревьями. А на противоположном, отлогом берегу балки раскинулась обширная роща дубов, кленов, акации со множеством живописных полянок, которые весной покрывались бархатной сочной травой. Это было любимое место отдыха севастопольцев.

Теперь благодатного уголка не узнать. Покрытые снегом склоны чернеют язвами воронок. Гигантские деревья расщеплены, срублены взрывами. Фасад здания избит [130] осколками. К бывшему красавцу санаторию подъезжают машины, с них выгружают окровавленных людей, несут их на носилках.

Мы с Плотницким с трудом пробираемся через коридоры, заполненные ранеными. В большой операционной комнате, пренебрегая некоторыми правилами мирного времени, врачи производят обработку ран без особой подготовки оперируемого. Тут же на операционном столе бойцу дают стакан водки, делают обезболивающие уколы и хирург принимается за дело.

Врач извлекает из моей раны осколок, дарит мне его на память и наскоро забинтовывает руку. Санитар провожает меня в палату. Первое чувство, которое охватывает в госпитале, — ощущение какой-то безнадежности. Лежишь тут, оторванный от фронта, ничего не видишь, не знаешь, а кроме того, у тебя нет и оружия. А что, если противник прорвется сюда?

Дня через два, поздно ночью, меня навестил Ехлаков. Вид у него усталый, измученный. Давно не бритое лицо осунулось, почернело. Фуфайка и ватные штаны порваны и прожжены. Комиссар снимает с плеча автомат и бухается прямого мне на постель.

— Ух! И измотался же я! Спать хочу чертовски...

Расслабленные руки опустились на колени, голова склонилась набок. Трогаю его — уже спит! Подождав немного, здоровой рукой пытаюсь уложить его, но он открывает глаза, встряхивает косматой головой:

— Нет, спать некогда. Сейчас поговорим, и пойду.

Торопясь, сбивчиво рассказывает он о событиях последних дней:

— Увезли тебя в госпиталь, а противник еще больше нажал на нас. Красников — молодец: с двумя взводами организовал такой заслон, что немцы, как ни старались, не смогли пробиться к нам. Авиация и артиллерия здорово нам помогли. Дозвонился до члена Военного совета Кулакова. Доложил ему обстановку, а он мне кричит в трубку: «Что у тебя, цикорий посыпался, так отчаянно просишь помощи?» Я говорю, что обстановка так сложилась: командир ранен, начальник штаба убит, много потерь... «Ну хорошо, хорошо, Ехлаков, поможем», — и повесил трубку. Действительно, через полчаса артиллерия кораблей и береговых батарей ударила по огневым точкам фашистов. И авиация наша тоже погоняла фрицев. [131] — Ехлаков помолчал. — А майора Кернера и старшего лейтенанта Левиева похоронили там, в саду, возле нашего КП.

— Жалко Кернера. Хороший был офицер, — говорю я. — Мало он послужил. Кого теперь назначить? ...Может быть, Альфонса Яновича Кольницкого? Правда, он береговик-артиллерист, но уже присмотрелся к пехотинским делам.

— Пожалуй, это самое лучшее. Давай представляй Кольницкого, а на его место можно назначить майора Черенкова, бывшего начальника артиллерии второго морского полка.

За счет офицеров 2-го морского полка решаем укомплектовать и другие вакантные должности в бригаде. Вместо погибшего Левиева на должность начальника химической службы назначить капитана Богданова. Заместителем начальника строевой части поставить капитана Шелеста.

— Ну а дальше как воевали?

— Что же дальше... то же самое. Ночью немцы подтянули свежие силы. Утром после артиллерийской подготовки полезли на наши позиции. Особенно упорно наседали на высоту 154,7 и гору Гасфорта. Бондаренко снова забеспокоился, начал требовать авиацию. К нему на помощь послали батальон соседнего 1330-го полка. Двум другим батальонам удалось задержать противника на горе Гасфорта. А между горой Гасфорта и Телеграфной поставили пятый батальон Подчашинского, выдвинув его из второго эшелона. Фашисты пытались обойти гору Телеграфную и ударить на участке третьего батальона морского полка. Но к этому времени подоспел отдельный батальон капитана Карагодского из флотского экипажа. Он остановил противника и на этом участке. В общем, вот уже пятый день фашисты ведут штурм, не жалеют ни снарядов, ни солдат, но успехи у них пока аховые.

После встречи с комиссаром я долго не могу уснуть. Перебираю принесенную санитаром пачку газет. В «Красном черноморце» за 16 декабря бросается в глаза портрет старшего инструктора политотдела бригады, политрука Василия Степановича Родина. Под снимком короткая заметка, озаглавленная «Славный боевой защитник Севастополя». Политрук Родин вполне заслужил такое внимание. Не было такого дня, чтобы он не побывал [132] на передовой. Придет с карабином на ремне в окоп, расскажет краснофлотцам все новости, что слышал по радио, о подвигах бойцов в других подразделениях, коммунистам и комсомольцам напомнит об их долге быть примером для других, а если случится в этот момент, что противник начнет атаку, Родин вместе со всеми идет в бой. Он прекрасно стреляет и уничтожил уже не одного фашиста.

В газете за 20 декабря, просматривая сводку Совинформбюро, читаю фразу: «В боях 17 и 18 декабря особо отличились своей стойкостью и умением поражать врага части товарищей Белюша, Матусевича, Гусарова и Жидилова».

Не забыли про нас! Значит, следят за нашими действиями, оценивают их. Под утро меня будит няня. Тормошит за плечо:

— Вставайте, вставайте, бомбят!..

Где-то близко рвутся бомбы. Со звоном разлетаются стекла окон. Раненые уходят в нижние и подвальные этажи, волоча за собой одеяла. Фашистские летчики снова и снова делают заходы на наш госпиталь и сбрасывают десятки авиабомб среднего калибра. К счастью, бомбы падают в парк, на противоположный берег балки, раненые не пострадали, но взрывной волной выбило почти все стекла в госпитальных зданиях, а осколками бомб повредило крышу. Начальник госпиталя возмущается. Ведь издали виден над зданием флаг с красным крестом. Но какое значение это имеет для фашистов?

С фронта доносится сильная артиллерийская канонада. Грохочут орудия кораблей, находящихся в бухтах Севастополя. То и дело над городом появляются вражеские самолеты. По ним беспрерывно бьют зенитные батареи.

С фронта поступают раненые. Из госпиталя, в свою очередь, раненых отвозят в порт и на кораблях эвакуируют на Большую землю.

Вечером ко мне приходят Ищенко и Будяков. Рассказывают, что сегодняшний день был, пожалуй, самым тяжелым. Больше всего досталось нашему четвертому батальону, оборонявшему высоту 154,7. Фашисты затеяли психическую атаку на нашем левом фланге. Поднявшись во весь рост, пьяные, они напролом лезли на позиции четвертого батальона и на соседа левее нас — 31-й стрелковый [133] полк. Враг нес огромные потери, но рвался вперед. Под его напором 31-й полк отошел, оставив открытым наш левый фланг. Противник потеснил и четвертый батальон, заняв восточный отрог высоты 154,7, а к ночи обошел Телеграфную гору и стал угрожать нашему КП. Опять пришлось вводить в бой разведывательный и комендантский взводы под командованием майора Красникова. Немцы вели сильный автоматный огонь, забрасывали наши окопы гранатами. Но подоспел батальон Подчашинского, и общими усилиями противник был рассеян и отогнан за Телеграфную гору.

Гитлеровцы пытались еще несколько раз атаковать позиции нашей бригады, но каждый раз несли большие потери и откатывались назад.

К нам возвратился второй батальон капитана Гегешидзе, сражавшийся до этого на участке бригады Горпищенко. Бойцы батальона перенесли тяжелые испытания. С начала декабря они держали оборону в районе Сахарной головки. В ночь на 17 декабря батальону была поставлена задача восстановить положение на участке батальона Петровского из бригады Горпищенко, который отступил под натиском неприятеля.

Гегешидзе выполнил задачу, отбросил противника за хутор Кара-Коба. При этом было уничтожено свыше 500 немецких солдат и офицеров, захвачены трофеи. Полковник Горпищенко объявил благодарность всему личному составу батальона. Гегешидзе стойко отражал атаки гитлеровцев в этом районе, а 24 декабря привел своих моряков на наш участок, и прямо с марша они вступили в бой.

Натиск гитлеровцев слабеет. Вскоре они вовсе прекращают атаки. На всем Севастопольском фронте наступает относительное затишье. Объясняется это не только огромными потерями, которые понесли гитлеровцы во время своего бесплодного наступления. Важнейшую роль сыграла высадка советских войск в Крыму, знаменитая Керченско-Феодосийская операция, нагнавшая ужас на гитлеровцев и заставившая их отвлечь значительные силы от Севастополя на образовавшийся новый фронт.

Так бесславно закончился для врага второй штурм черноморской твердыни. Дорого он обошелся немцам.

Только на участке нашей бригады, как мы подсчитали, враг потерял половину 170-й немецкой дивизии и [134] значительную часть горно-стрелковой бригады румын, всего около 6000 солдат и свыше 100 офицеров. Мы захватили 40 станковых и ручных пулеметов, 13 минометов, 500 винтовок, большое количество гранат, снарядов, мин и патронов.

Конечно, и мы понесли чувствительные потери в личном составе, но они оказались, по крайней мере, раз в десять меньше немецких.

Время передышки бригада стремится использовать для укрепления и улучшения своих позиций.

31 декабря я упросил начальника госпиталя выписать меня досрочно. С рукой на перевязи возвращаюсь на фронт.

Командный пункт бригады теперь перенесен с переднего края обороны в более укрытое и удаленное место — на Федюхины высоты, в глубокую лощину. Недалеко от КП, на возвышенности, оборудован ближайший наблюдательный пункт, с которого просматривается весь фронт бригады и ее вторые эшелоны. Неподалеку, в другой балке, оборудованы позиции минометов, тут же наши разведчики отрыли себе землянки для дневного отдыха. У западной подошвы Федюхиных высот находятся наши артиллерийские позиции.

В новой штабной землянке чисто и тепло. Начальник штаба полковник Кольницкий установил строгий внутренний распорядок, создал необходимую рабочую обстановку. Землянка освещается электрической лампочкой от аккумулятора. Прибываю я вовремя: здесь собрались командиры и политработники. Комиссар Ехлаков проводит совещание на необычную в этой боевой обстановке тему: «Как встретить Новый год?»

— Русский человек, где бы он ни был, не может не отметить Новый год, — говорит Ехлаков. — Но фронтовые условия не позволяют нам встречать первый военный Новый год за столом, тем более с нашими прежними веселыми тостами. — Комиссар поднял правую руку, как будто держал в ней бокал. — А встретить надо. Я попросил у командования сектора разрешения устроить небольшой «концерт», чтобы по-черноморски «поздравить» противника с Новым годом. Такое разрешение мы имеем. А вот как раз и командир к нам вернулся, — Ехлаков направился ко мне навстречу. — Правда, он пока с одной рукой, но... [135]

— Но при вашей помощи можно и без руки обойтись, — весело подхватываю я. — С удовольствием включаюсь в разработку программы задуманного вами концерта. Выступим полным ансамблем.

В новогоднюю ночь на всем участке фронта бригады мы атакуем немецкие позиции и отбрасываем противника в отдельных местах до четырехсот метров.

— Хорошо начали новый год! — потирает руки комиссар. [136]

У нас на фронте без перемен

Связной Саша

Зима нынче свирепствует не считаясь с географией Крыма. Снега нанесло столько, что проехать по Лабораторному шоссе в город почти невозможно. Некоторые наши бойцы-южане плохо переносят холод. В бригаде уже есть несколько случаев обморожения.

Немцам, видимо, и вовсе худо. Забились в свои норы, их позиции словно вымерли. Положим, тишины все равно нет. Ни с того ни с сего затрещит вдруг пулемет. Рядом другой подтянет.

— Замерз немец, погреться захотел, — посмеиваются наши бойцы, прислушиваясь к этой перекличке.

Жизнь пошла несколько размереннее. Мы восстановили учебу, наладили трехразовое питание горячей пищей, ввели еженедельное мытье в бане. Политотдел организовал в подразделениях художественную самодеятельность. Пополнился до полных штатов наш бригадный духовой оркестр. Руководит им мичман Щепин, которого матросы в шутку зовут «Бетховен». Общее с великим композитором у Щепина только одно — он немного глуховат.

До января у меня не было вестового, или, как тогда называли, связного. Да я в нем и не нуждался. Но в январе для меня и комиссара отрыли отдельную землянку вблизи командного пункта, и Ехлаков подобрал мне в качестве связного молодого краснофлотца Александра Федорова. [137]

Саша, как мы теперь его зовем, родился в Орле, в семье рабочего-железнодорожника. Он производит впечатление наивного юноши. Светло-русые вьющиеся волосы, небольшой вздернутый нос, пухлые румяные щеки, приподнятая верхняя губа, из-под которой проглядывают широкие белые зубы, — все это придает ему мальчишеский вид. Психология его тоже близка к детской. Очень доверчивый, он все принимает за чистую монету, не разбираясь, когда говорят в шутку, а когда всерьез. Но у Саши оказались ценнейшие качества — исключительная исполнительность, бесстрашие и физическая выносливость.

Войдя ко мне в землянку, Федоров представился так четко, словно держал экзамен по строевому уставу.

На его голове красовалась черная барашковая кубанка с красным верхом, из-под кубанки выбивались завитки волос, под защитной плащ-палаткой виднелся черный бушлат и брюки-клеш. На груди автомат, сбоку — кавалерийская шашка. Он как бы олицетворял сразу три рода войск: пехоту, кавалерию и флот.

— Здравствуйте, Федоров, — вставая из-за стола, приветствовал я своего нового помощника.

— Здравия желаю, товарищ командир бригады! — бойко ответил он.

— А как звать тебя, товарищ Федоров? — спросил я, невольно перейдя на «ты», таким он показался мне юным.

— Александром... нет, Сашкой, — поправился он, — меня все зовут Сашкой.

— Ну вот, Саша, будешь моим связным.

Знакомлю юношу с его основными обязанностями и главной из них — ходить со мной на передовую линию. Последнее, очевидно, Саше нравится больше всего: заулыбался, но сразу принял серьезный вид, вытянулся построевому, положил правую руку на автомат, а ладонью левой руки ударил о ножны шашки:

— Есть, товарищ командир бригады!

Утром 10 января Федоров впервые сопровождал меня на передовой наблюдательный пункт, на гору Гасфорта. Погода стояла ясная, солнечная, слегка морозило. Саша быстро собрал все необходимое: бинокль, каски, полевую сумку, автомат и свою неизменную шашку.

Мы идем вдоль балки по направлению к реке Черной. Первая половина нашего пути скрыта от наблюдения [138] противника, и мы спокойно шагаем и разговариваем. Я поинтересовался, какое у Саши образование.

— Шесть классов окончил.

— А почему дальше не учился?

— Голубей завел, товарищ командир. — В ответе Федорова не чувствуется никакого сожаления.

— Родители-то что же, не следили за твоей учебой?

— Им некогда было, они работали. Мать меня очень любила и, когда узнала, что я бросил учиться, сказала: «Ничего, Сашка, раз у тебя нет способности к учебе, так погуляй годик да иди работать». Через год пошел работать учеником слесаря. Хорошо работал, меня все хвалили, в комсомол приняли. Думал поступить в техникум, да вот война помешала.

— Ничего, не горюй, Саша, прогоним фрицев, будешь учиться.

— Обязательно буду, товарищ командир...

Мы выходим из балки и поворачиваем вправо, к реке. В Чоргуне слышится ружейно-пулеметная перестрелка, а за долиной Кара-Коба — редкие орудийные выстрелы. Путь наш становится опасным: теперь он на виду у наблюдателей противника, засевших на недалекой высотке. Над головой просвистели пули. Федоров встрепенулся, забежал вперед и пошел в двух шагах впереди меня и левее.

— Ты чего это поперед батьки в пекло лезешь? — делаю я ему замечание.

— Стреляют же по нас, товарищ командир!

— Ну и пусть стреляют. Всю войну будут стрелять. На войне и убить могут.

— Я не за себя, товарищ командир, а за вас беспокоюсь, — с тревогой в голосе отвечает Саша. — Мне комиссар наказывал: «Береги командира и не давай ему открыто ходить на передовой. Это, говорит, главная твоя задача».

— Ах, вот оно что, — как будто только сейчас понимаю я что к чему, — ну, тогда спасибо, Саша, за заботу.

У подошвы горы Гасфорта минометчики на расположенной тут в укрытии минометной батарее предупреждают нас, что открытая местность перед горой тоже обстреливается немецкими снайперами. Федоров пристал ко мне: [139]

— Товарищ командир, наденьте каску, пожалуйста, наденьте!

Ослушаться его невозможно. Приходится надеть этот тяжелый, неудобный головной убор.

Благополучно миновав опасное место, добираемся до наблюдательного пункта.

Артиллерийский офицер, лейтенант Пелых, дежурящий на наблюдательном пункте, докладывает:

— Передний край противника без изменений, он проходит по восточному склону горы Гасфорта, по западной окраине деревни Нижний Чоргун, за высотой Телеграфной, у ее восточной подошвы, и по гребню высоты 154,7. С утра, — продолжает дежурный, — к пятому от правого края дому, — Пелых указывает направление на дом по сетке буссоли, — подходят люди поодиночке и скрываются во дворе этого дома. Значительная часть из них — женщины.

— Давайте понаблюдаем за этим домом, — предлагаю я. — Саша, дай бинокль да скажи-ка, как ты думаешь, почему там ходят женщины?

— Свадьба, — не задумываясь отвечает Федоров. — В деревнях, когда кто женится, все ходят молодых смотреть.

Ответ Саши рассмешил всех присутствующих на НП.

— Что-то непохоже, чтобы немцы свадьбу справляли, — возражаю я, — скорей всего поминки по убиенным после неудачного штурма.

— Смотрите, смотрите, товарищ комбриг, — предупреждает Пелых.

— Вижу. вижу... И вы все наблюдайте внимательно. Кто-то в юбке действительно подходит к домику с красной крышей. И на голове платок. А посмотрите-ка, как взмахивает руками эта женщина.

— Словно солдат марширует, — замечает один из наблюдателей.

— Как пруссак, — поправляю я. — Вот тебе, Саша, и свадьба с маскарадом. Видите, перед домиком открытая местность, и немцы решили преодолевать этот участок под видом женщин, жительниц деревни, в расчете на то, что мы не посмеем обстреливать своих соотечественников. Лейтенант, передайте на минометную батарею: открыть огонь по этому дому. Сейчас мы сыграем музыку на этой свадьбе. [140]

Огонь 120-миллиметровых минометов последовал через минуту. Из домика выбежало с десяток переодетых фашистов. На бегу они теряли женские юбки, спотыкались и, настигнутые осколками мин, далеко не ушли.

Довольные, возвращаемся с наблюдательного пункта. День клонится к вечеру, в сумерках можно идти свободнее, не озираясь, без каски. Федоров уже так не беспокоится, как утром, и идет, напевая какую-то песенку. По пути заходим на минометную батарею, которая обстреляла дом с ряжеными фашистами. Я рассказываю минометчикам о подробностях «маскарада» и за меткую стрельбу объявляю благодарность всему личному составу батареи.

Привет Большой земли

У нас гости — писатели Леонид Соболев и Сергей Алымов. Моряки знают капитана 2 ранга Соболева по роману «Капитальный ремонт» и прекрасным рассказам о людях флота, поэта Алымова — по его песням, которые поет вся страна. Но видим мы этих известных людей впервые. Мне позвонил дивизионный комиссар Н. М. Кулаков:

— Смотри не пускай писателей на передовую, не подвергай опасности. Головой отвечаешь за них, помни!

Встречаем гостей на нашем тыловом командном пункте на Максимовой даче, угощаем обедом, ведем разговоры. Ехлаков все свое красноречие в ход пустил: записывай его — на целую повесть, на поэму хватит. Предлагает разведчиков вызвать: они еще больше разных историй вспомнят. Писатели — оба высокие, крепкие, одетые по-фронтовому во все защитное, в касках — слушают, посмеиваются. Леонид Сергеевич Соболев спрашивает Ехлакова:

— Как вы думаете, комиссар, для того мы из Москвы добирались в осажденный город, чтобы в тылу сидеть и байки слушать? Нет, друзья, нам все своими глазами надо увидеть, почувствовать, чем люди здесь живут, посмотреть, слышите, посмотреть, а не только послушать, как они воюют. Так что ведите нас в окопы.

Даже изобретательный Ехлаков не нашелся, что ответить. Теребит свои много недель не стриженные космы и на меня украдкой косится. А Соболев нахлобучил понадежнее каску на голову и направляется к двери. [141]

— Товарищ командир, — говорит он мне, — дайте нам человека знающего, пусть проводит на передовую.

Что тут поделаешь? Повезли мы их на Федюхины высоты. Показываем нашу достопримечательность — батарею из четырех трехдюймовых пушек образца 1900 года. Пушки стоят замаскированные на открытой позиции. Соболев и Алымов обошли их, осмотрели, пощупали. Вижу, заинтересовались, не оторвать их от наших «старушек». Решил продемонстрировать эти орудия в действии. Вызываю расчеты, отдыхавшие в землянках поблизости. Объявив боевую тревогу, указываю цель — только что обнаруженный немецкий дзот. Отпускаю десять снарядов.

Артиллеристы сбрасывают с орудий маскировку — заснеженные ветки. Две пушки наводятся в цель.

— Огонь!

Оглушительно ахнуло одно, потом другое орудие. После каждого выстрела пушка прыгает на своих высоченных колесах. Наводчик и заряжающий тотчас же возвращают ее на место, поправляют наводку, вгоняют в казенник новый снаряд. Взмах руки — и опять гремит выстрел.

Пожилой артиллерист, зарядив пушку, любовно гладит ее:

— Не подведи, ровесница! Поддай-ка Гитлеру в печенку, Антонеске в селезенку!

Писатели наблюдают за падением снарядов. Вокруг вражеского дзота поднимаются столбы дыма и пыли. Алымов в азарте машет руками, подбадривает артиллеристов:

— Дружней, дружней, ребята! Кажется, в самую точку попали!

Когда все десять снарядов были выпущены, командир огневого взвода командует:

— В укрытие, бегом!

Все спешат в землянку. Соболев кричит Алымову:

— Сережа, не отставай!

И высокий Алымов, неуклюже согнувшись и поправляя съезжающую на глаза каску, широкими шагами бежит за товарищем.

Едва успеваем укрыться в землянке, как на батарею обрушивается шквал снарядов. У немцев против наших [142] «старушек» выделена специальная дежурная батарея среднего калибра. От близких взрывов землянка ходит ходуном. Алымов косится на потолок. Матросы успокаивают его: средний снаряд не прошибет.

Старшина батареи считает взрывы. Наконец говорит:

— Все. Пятьдесят снарядов выпустили. Стрельбе конец.

— А может, сегодня по случаю прихода гостей увеличат норму? — шутит кто-то из матросов.

— Ручаюсь за немецкую точность, — уверяет старшина. — Больше ни одного не выпустят.

Действительно, тишина не нарушается больше.

— Выходи на малую приборку! — командует старшина.

Вылезаем из землянки. В воздухе — плотная пыль и удушливый дым. Но вот они понемногу рассеиваются, и мы видим — пушки лежат вверх колесами, полузасыпанные землей. Соболев горюет:

— Эх, «старушки», «старушки», недолго вам пожить довелось!

— О, — смеется старшина, — вы их еще не знаете.

Матросы деловито переворачивают пушки, ставят их на колеса, стирают с металла налипшую грязь.

— Вот и в порядке. Наши «пушки без мушки» таких налетов не боятся. Раз прямого попадания нет — они живы-здоровешеньки. Приборов на них нет, разбиваться нечему. Сейчас мы опять из них стрелять можем.

— Вот и сюжет для фронтового рассказа, — говорит Соболев. — Так и назову его — «Пушка без мушки».

Мы, к слову сказать, переоценили неуязвимость этих пушек. Противник все же сумел накрыть их прямым попаданием. Одна за другой они постепенно вышли из строя. Последнюю мы с трудом отремонтировали, и начальник артиллерии майор Черенков предложил использовать ее в качестве кочующего орудия.

Действовала эта пушка так. На переднем крае противника выбиралась важная цель: пулеметная точка, наблюдательный пункт, блиндаж. Ночью «пушка без мушки» выкатывалась на расстояние не более одного километра от цели и тщательно маскировалась. Здесь она стояла весь день. В сумерках, за полчаса до наступления темноты, наши комендоры производили огневой [143] налет. Цель почти всегда поражалась первыми же выстрелами. Немцы не могли открыть действенный ответный огонь уже потому, что к тому времени наши позиции погружались в ночную темноту. А пушка за ночь перекочевывала на другое место. Командир огневого взвода старший лейтенант Владимир Константинович Пелых не расставался с ней до последних дней обороны Севастополя. Был он настоящим артиллерийским снайпером, и «пушка без мушки» крепко досаждала гитлеровцам.

Спустя некоторое время мы прочитали в газете рассказ Леонида Соболева «Пушка без мушки». Написан он был здорово, наши бойцы, особенно артиллеристы, бережно хранили в карманах вырезки из газеты с этим рассказом, перечитывали его, хотя и жаловались, что не все в нем точно. Писатель почему-то утверждал, что старые пушки мы разыскали в груде металлолома в Евпатории. На самом деле, как я уже упомянул, эти допотопные диковинки наши артиллеристы раскопали на артиллерийском складе флота, где они хранились в образцовой исправности. Но мы не были в обиде на художника за такую неточность: рассказ получился изумительный, и благодаря ему наши «пушки без мушки» приобрели широчайшую известность...

Покинув батарею, отправляемся на артиллерийский наблюдательный пункт. Командир артдивизиона старший лейтенант Иванов при нас передавал на 122-миллиметровую батарею данные об обнаруженной цели — минометной батарее противника за высотой 154,7.

— На подавление вражеской батареи нужно двадцать снарядов, — докладывает мне старший лейтенант.

— Подавить!

Наши орудия за холмом открыли огонь. Снаряды ложатся хорошо. Алымов в восторге. После каждого разрыва он притопывает ногой и приговаривает:

— Так их, так их, проклятых!

К вечеру мы добираемся в окопы четвертого батальона. У входа в одну из землянок Алымов останавливает нас:

— Давайте послушаем.

Из-за двери землянки чуть приглушенно слышится песня «По долинам и по взгорьям». Поют несколько голосов, поют дружно, с чувством. [144]

Алымов так и продержал нас на холоде, пока матросы не допели песню. В землянке я взглянул на его худощавое лицо. Оно сияло счастьем. Даже слезы блестели на глазах.

— Спасибо, друзья!..

Матросы удивленно смотрят на гостя. Ехлаков говорит им:

— Вы знаете, кто перед вами? Это поэт Сергей Алымов. Он написал слова песни, которую вы сейчас пели.

Моряки обступили нас, взволнованные, радостные.

— Хорошая песня! Побольше бы таких! — слышатся голоса.

— Садитесь, товарищи, я прочту вам свои новые стихи, — говорит Алымов. — Только уговор: после скажете правду, понравились они вам или нет. Договорились?

Читал он нам много. О матери, которая провожает сына на войну и наказывает ему быть храбрым и мужественным в бою.

...Как герой с врагом сражайся!

Все отдай за край родной!

К нам с победой возвращайся,

Мой сыночек дорогой!

Про тульскую винтовочку — верную подругу бойца. Оказалось, что матросы уже знают эту песню. Они с увлечением подхватывают слова:

С тульской винтовкой

И с нашей сноровкой

Мы врага любого бьем наверняка.

Соболев и Алымов облазили весь Севастопольский фронт. И у нас они побывали не раз. Когда в газетах появился рассказ Соболева «Подарок военкома», матросы сразу узнали, о ком речь, хотя писатель и не назвал своего героя по имени.

— Да это же наш комиссар Ехлаков! И как здорово: каждое слово — правда.

Как-то по радио мы слушали только что родившуюся песню «Вася-Василек» композитора А. Новикова. Моряки стали уверять меня, что слова этой песни они уже слышали: им читал их Сергей Алымов. Ехлаков подтвердил: да, Алымов приносил эти стихи на матросский суд и очень радовался, что они всем пришлись по душе. [145]

Скоро по вечерам в каждой землянке можно было услышать:

Не к лицу бойцу кручина,

Места горю не давай.

Если даже есть причина,

Никогда не унывай...

Как мы благодарны были нашим боевым друзьям-писателям, чье пламенное слово согревало бойцов в окопах, вливало в людей бодрость, силу, уверенность в победе!

Для нас очень важны были эти встречи еще по одной причине: в наших гостях мы видели посланцев Большой земли, ее, как говорится, живой привет. На тесном клочке истерзанной крымской земли, прижатые к морю, мы были рады каждой весточке с материка.

Наш севастопольский плацдарм невелик. Но заселен он густо. Здесь собрались представители всех народов, живущих в нашей огромной стране. Севастопольский гарнизон можно смело назвать олицетворением дружбы советских народов. Возьмите нашу бригаду. У нас собрались сыновья чуть ли не всех национальностей и народностей России, Украины, Кавказа, Белоруссии, Средней Азии. Батальон Гегешидзе матросы в шутку зовут «интернациональным батальоном»: он особенно пестр по своему национальному составу. Подчас возникают основательные затруднения с языком, особенно во время учебы: попробуй разъяснить матросу-новичку военную премудрость, если он почти не понимает твоего языка. Но как это не удивительно, разноязыкие люди очень скоро начинают превосходно понимать друг друга. Это потому, что мысли и стремления у них одни. И русский, и грузин, и украинец, и татарин — все одинаково ликуют, узнав о разгроме немцев под Москвой, хотя большинство их даже и не видело нашей великой столицы. Но ее судьба в равной степени волнует всех, и когда враг стоял у самых стен Москвы, моряки кипели от ярости и во время атаки не раз гремел клич:

— За Москву!

Величайшая сила — дружба народов. Она сплачивает наши ряды, помогает сражаться за Севастополь, ставший родным для каждого бойца, откуда бы он ни был родом. И не случайно, пожалуй, самый боевой, самый стойкий у нас — «интернациональный батальон» грузина Гегешидзе, [146] того самого капитана Гегешидзе, который одним из первых в бригаде заслужил звание Героя Советского Союза.

Большая земля, великая наша Родина, пристально следит за нами, помогает, поддерживает нас. Тысячами нитей мы связаны с нею, хотя враг и отрезал нас от нее. Через территорию, захваченную гитлеровцами, прорываются к нам самолеты с письмами и газетами, по морю, усеянному минами, отбиваясь от вражеских катеров и и авиации, приходят в Севастополь корабли со всем необходимым для фронта.

Мы получаем посылки, подарки. К нам приезжают делегации из всех республик. У нас побывали гости из Азербайджана, Грузии, Сибири. Обошли весь передний край, посмотрели, как живут моряки.

Моряков до слез трогают подарки с Большой земли. Пусть они скромные. В ящичке, на котором выведен короткий адрес: «Севастополь, герою-бойцу», — одеколон, кусочек мыла, носовой платочек, письмо. Это прислала неизвестная работница или колхозница. Моряк ни разу не видел ее и, возможно, никогда не встретит. Но он бережно, как величайшую ценность, берет эти нехитрые вещицы, и у него от нахлынувших чувств дрожат руки, ни разу не дрогнувшие в бою. Долго, долго он будет хранить этот подарок, а помнить о нем будет всегда.

Побывали у нас артисты московской эстрады Исаенкова, Юровецкий, Гениев. Их выступления в землянках и на лесных полянках у переднего края, случалось, прерывались очередным огневым налетом противника. Вынужденные «антракты» нисколько не сбавляли обаяния концертов. Наоборот, еще дороже становилось нам наше советское искусство, смело шагающее вместе с нами по дорогам войны.

Большая земля! Величайший смысл вмещали севастопольцы в эти два слова. Большая земля — это Родина, наши города и села, заводы и колхозы, природа родной земли, матери и отцы, жены и невесты, миллионы людей, за счастье, за жизнь которых мы ведем бой.

Меня вызвали в Севастополь. Давно уже не был я в городе. А перемены здесь огромные. Много развалин. Зияют проемами выбитых окон обгоревшие стены. Наш выкрашенный под крокодила длинный «ЗИС» с трудом проезжает среди груд щебня. Но город живет. Весело [147] перезваниваются вагоны трамвая. Трамвайные пути все время разрушаются бомбежками, но севастопольцы терпеливо восстанавливают их, и вновь бегут по рельсам неутомимые вагоны, утверждая своим беспокойным звоном: жив Севастополь! На улицах много людей. Прослышав о затишье на фронте, в город возвращаются многие из эвакуации. Их не могут испугать ни обстрелы, ни бомбежки. В нескольких километрах от фронта дышит и трудится наш советский город, и тепло его дыхания постоянно согревает воинов в промерзших окопах.

Передний край отдыха не знает

В сводках сообщается одно и то же: у нас на фронте особенных изменений не произошло. Действительно, серьезных перемен у нас нет. Но фронт есть фронт. Дни и ночи заполнены событиями — мелкими и покрупнее.

Длинные зимние ночи нам на руку. Они помогают вести разведку, скрытно от противника совершенствовать оборону, планомерно учиться, чаще менять личный состав на переднем крае, давая бойцам отдых.

У противника тоже часто производится смена солдат на переднем крае. Моряки научились распознавать этот момент. На огневой точке противника пулемет вдруг начинает стрелять как-то иначе.

— Не ту дробь выбивает, — определяют наши краснофлотцы. — «Почерк» не тот. Видно, пулеметчик сменился. Значит, новый урок надо задать фрицам.

На эти «уроки» матросы неистощимы.

Однажды меня встревожил шум на переднем крае: стрельба, взрывы. Наблюдатели доложили, что в районе пятого батальона видят большое пламя, искры. Связываюсь с капитаном Подчашинским. Тот смеется:

— Мы небольшой фейерверк организовали для немцев.

— Что еще за трюки?

— Так, шутка одна, весьма полезная: немцы после нее неделю дрожать будут.

Придумал все командир роты старший лейтенант Оглы Алиев. Под его руководством матросы снарядили железную бочку порохом, обвязали бикфордовым шнуром да еще бензином облили, подожгли и пустили с самой вершины телеграфной горы. Объятая пламенем бочка с [148] грохотом и шипением покатилась к переднему краю, к окопам противника. Немцы в панике открыли бешеную, беспорядочную пальбу. А страшный огневой ком все несся на них и у самых окопов взорвался с оглушительным грохотом. Исполинские огневые языки взметнулись к черному небу. Перепуганные немцы со всех ног бросились из передних траншей и до утра строчили из автоматов и пулеметов по месту взрыва, усиленно освещали его ракетами.

Переполох в стане противника матросы наблюдали с восторгом. Но это было не только веселое развлечение. Разведчики, артиллеристы, минометчики получили точные сведения о расположении огневых точек противника.

Впрочем, у нас было организовано и настоящее культурное обслуживание переднего края. По инициативе начальника политотдела. Ищенко создали музыкальное трио. В него вошли: баянист, флейтист и скрипач. По расписанию, составленному Ищенко, они приходили в окопы и начинали концерт. Стрельба на время прекращалась. Слушали концерт и немцы. Музыка великого композитора-гуманиста Людвига ван Бетховена, их соотечественника, которую по заданию начполитотдела разучили наши музыканты, не могла не затронуть даже огрубевшего сердцем гитлеровского солдата. Но как только концерт заканчивался, первыми открывали огонь немцы и посылали свои пули именно в то место, откуда только что лилась эта дивная музыка. Музыканты наши, зная повадки врага, по окончании концерта тотчас же уходили в укрытие.

— И что они так злятся на нас? — недоумевает баянист. — Мы их развлекаем, а они вместо благодарности норовят нам пулю в лоб.

— Известно почему, — поясняет присутствующий тут комиссар пятого батальона старший политрук Шапиро, — они злятся, что не удается им занять Севастополь. Сидят они голодные, в холоде, и им не до музыки. А у нас вдруг Бетховен звучит.

— А тут еще из Феодосии и Керчи их поджимают наши, — добавляет скрипач.

— Пусть злятся, — протирая очки, заключает Шапиро, — а мы подготовим что-нибудь еще и из «Девятой симфонии» Бетховена. [149]

Пятый батальон занимает центральное положение на участке обороны бригады. Он запирает выход в долину реки Черной. Во время декабрьского штурма фашисты рассчитывали ворваться в эту долину как раз в этом пункте.

Командир пятого батальона капитан Константин Иванович Подчашинский, бывший пограничник, хорошо организовал оборону. Не только человек, но и осторожный зверь не сможет здесь пройти незамеченным. Вся местность перед передним краем минирована, в кустах и в камышовых зарослях расставлены ежи и рогатки из колючей проволоки, подвешены всякие звуковые сигналы. Круглые сутки ведется тщательное наблюдение. Все подступы к передовым окопам находятся под перекрестным обстрелом огневых средств батальона.

В землянках, траншеях в любое время суток можно увидеть высокого стройного капитана. Он любит расхаживать, заложив руки за спину. Подчашинский всегда лично проверяет готовность огневых средств, наличие боеприпасов. Комбат знает настроение каждого бойца, хорошо ли он отдохнул, сыт или голоден.

Константин Иванович всегда спокоен. Голос у него немного хрипловат, но тверд. В разговоре чеканит каждое слово. Педагогическая работа в школе НКВД, где Подчашинский до войны преподавал тактику и топографию, отточила его речь, сделала ее скупой и убедительной.

Он и замечание провинившемуся бойцу делает спокойным и ровным голосом, и все же каждый его упрек на подчиненных действует подчас сильнее строгого взыскания.

Комиссар батальона старший политрук Шапиро несколько другого склада. Его страсть — подробно все разъяснять и задавать наводящие вопросы. Он небольшого роста, ходит в простой краснофлотской шинели и в каске. Его не сразу и отличишь от краснофлотца. Единственное, чем он внешне выделяется, — очки, с которыми он никогда не расстается. Широкое лицо, слегка покрытое веснушками, излучает добродушие и теплоту. Шапиро — способный пропагандист. По его почину в батальоне создан агитколлектив, в который входят почти все командиры и отличившиеся в боях краснофлотцы. Члены агитколлектива регулярно собираются, делятся [150] опытом пропагандистской работы. Самым действенным методом агитации единодушно признан личный пример агитатора, храбрость и находчивость в бою. Об одном нашем агитаторе подробно рассказала флотская газета «Красный черноморец» 7 февраля 1942 года. Это — коммунист старший сержант Иваненко. Неоднократно он делал смелые вылазки в расположение противника, подползал к вражеским дзотам, забрасывал их гранатами и с богатыми трофеями возвращался в свое подразделение. В батальоне Подчашинского много таких смелых разведчиков. Не раз отличались в ночных вылазках младший политрук С. М. Фомин, лейтенант Н. Ф. Гейдерович.

Бойцы этого подразделения ни одной ночи не дают гитлеровцам поспать спокойно. Подчашинский задумал разведать минное поле и проволочные заграждения противника перед правым флангом двенадцатой роты. Командовать группой ротных разведчиков и саперов он поручил младшему лейтенанту Афанасию Фомичу Кириченко. Бойцы умело использовали своих союзников — темную ночь и холод. Солдаты противника неохотно дежурят на холоде и предпочитают отсиживаться в землянках. Наши саперы потихоньку, подползли к минному полю, нащупали крайние мины, определили между ними интервалы (немцы придерживались симметричного расположения мин) и одну за другой стали их обезвреживать. Проход был сделан, но за ним оказалась колючая проволока на переносных козлах. Бойцы начали расчищать проволочное заграждение и не заметили хитрости врага: на проволоке загремели банки, склянки и другие предметы. Фашисты, услышав этот звон, открыли огонь. Наши минометчики, выделенные для поддержки разведчиков, старались подавить вражеские огневые точки. Морякам удалось снять четыре козла проволочного заграждения и разведать огневую систему врага на этом участке.

В следующую ночь в разведку отправился взвод под командованием лейтенанта Н. Ф. Тейдеровича. Моряки незамеченными подобрались к окопам противника, выбили оттуда немцев ручными гранатами. Враг опять пустил в ход все свои огневые средства. Разведчикам пришлось отойти, но добытые ими сведения оказались очень важными.

13 января к нам прибыло пополнение из остатков [151] расформированной 8-й бригады морской пехоты полковника Вильшанского. Возглавлял эту группу командир батальона капитан Леонид Павлович Головин. Так как все командиры батальонов у меня налицо, я назначаю Головина начальником штаба пятого батальона, а прибывших с ним бойцов распределяю по разным подразделениям. Бригада наша становится полнокровной, мы сможем теперь воевать активнее.

С разрешения командования сектора готовимся улучшить позиции бригады. Решено выпрямить наш фронт, продвинув левый фланг — четвертый батальон — на 200–300 метров вперед, и очистить гору Гасфорта от гитлеровцев.

16 января после короткой артиллерийско-минометной подготовки четвертый батальон капитана Родина начал наступление. Пользуясь завязавшимися боями на высоте 154,7, капитан Подчашинский быстрым маневром тринадцатой и четырнадцатой стрелковых рот занял окопы боевого охранения немцев восточнее Телеграфной горы и в излучине реки Черной. Немцы пытались оказать сопротивление, но не устояли перед стремительным натиском наших подразделений и отступили на левом фланге на 400 метров и в центре на 100 метров.

Положение на крымском участке фронта складывалось в нашу пользу. Под Севастополем противник прекратил атаки и оттянул часть сил на керченско-феодосийское направление. Однако против нас стояли еще достаточно сильные как по количеству солдат и офицеров, так и по вооружению немецко-румынские части. Осадные войска противника все еще состояли из четырех дивизий и нескольких отдельных частей, мощной артиллерии и авиации, базировавшейся на аэродромы Крыма.

В конце января я встретил на КП армии начальника инженерных войск генерала Хренова.

— Полковник Жидилов, как вы считаете, смогли бы мы сейчас перейти в наступление? — без обиняков спросил меня генерал.

— Я всегда готов к активным действиям.

— Вы-то, может быть, и готовы, а как ваша бригада в целом?

— Я и говорю за всю бригаду.

— Мне кажется, — продолжал генерал Хренов, — что нам можно и нужно организовать наступление из [152] крепости. Многие с этим согласны, но существуют и другие, резко противоположные мнения.

Вопрос о переходе в наступление вынашивался многими командирами соединений, но командование оборонительным районом, очевидно, считало наши войска для этого недостаточно сильными. Такие выводы командования подкрепились еще и тем, что высаженные нами десанты в Евпатории 5 января, а через несколько дней в Судаке не привели к ожидавшимся результатам. Оба десанта, израсходовав свои силы, погибли. В Евпатории погиб мой товарищ капитан 2 ранга Николай Васильевич Буслаев. Он был начальником группы контроля при командующем флотом и с первых дней войны стремился перейти на боевую работу. А тут представился такой случай — участвовать в освобождении Евпатории, его родного города, в котором Николай провел свои молодые годы.

26 февраля по плану командования Севастопольского оборонительного района производились активные действия на всем протяжении Севастопольского фронта. Цель их заключалась в улучшении наших позиций и лишении противника возможности отводить часть сил из-под Севастополя на керченско-феодосийское направление. Была проведена артиллерийская подготовка по боевым порядкам противника на всю их глубину, фашисты в свою очередь открыли сильный огонь по нашим войскам. Более часа гремели разрывы снарядов и мин, весь фронт был в дыму. Наблюдать за полем боя не было никакой возможности.

Сильнейший бой разгорелся на участке пятого батальона. Политрук тринадцатой роты С. М. Фомин первым бросился в атаку и своим примером увлек за собой бойцов, но огнем вражеских пулеметов взвод был остановлен. В это время сержант Данилов с группой бойцов зашел во фланг противнику и открыл огонь по его окопам. Фомин закрепился на новом рубеже. Четырнадцатая рота старшего лейтенанта М. И. Хомченко также выдвинулась на 50 метров вперед. Командиры взводов этой роты лейтенант Громовой и младший лейтенант Линник захватили позиции боевого охранения противника с оставленными там станковыми пулеметами.

Тринадцатая рота старшего лейтенанта А. И. Сивохина и пятнадцатая рота лейтенанта М. А. Солодова [153] также выдвинулись намного вперед. Противник потерял не менее сотни убитыми и сотни две ранеными. В пятом батальоне погибло 10 человек и 50 человек было ранено. В числе раненых был старший политрук З. И. Шапиро.

За ночь наши подразделения, продвинувшиеся вперед, отрыли себе окопы и проделали ходы сообщения. Бригадный инженер Еремин успел со своими саперами установить линию минного заграждения.

Начальник штаба бригады А. Я. Кольницкий начертил на карте новую линию и отправил донесение в штаб сектора.

— Молодцы командиры и краснофлотцы пятого батальона, — потирая руки, сказал Ехлаков и запел: — «Была бы только ночка, да ночка потемней...»

— Еще несколько таких ночей, и мы были бы далеко за Чоргуном, — поддакнул я.

Но на сумрачном лице Кольницкого мое заключение вызвало лишь горькую улыбку.

На 12 марта нами планировались активные боевые действия для улучшения наших позиций. Накануне я с командирами батальонов произвел рекогносцировку переднего края и наметил продвинуть вперед линию фронта между Телеграфной горой и высотой 154,7 и улучшить позиции на самой высоте 154,7.

Рано утром наши батареи начали артиллерийский и минометный обстрел района обороны противника. Мы с начальником штаба пятого батальона капитаном Головиным, временно замещавшим командира Подчашинского, находились в боевых порядках пятого батальона, и все происходило на наших глазах.

Взвод лейтенанта А. К. Зайцевского, стремительно продвинувшись, достиг окопов противника. Первым в окопы ворвалось отделение во главе с заместителем политрука П. Г. Семиным. Крики «ура!» раздались в рядах тринадцатой и пятнадцатой рот. Гитлеровцы несли большие потери. Но по окопам, где завязались рукопашные бои, немцы открыли плотный огонь минометов, не считаясь даже с тем, что от этого огня гибнут и их солдаты. Наши роты вынуждены были остановиться на линии передовых окопов противника, продвинувшись, таким образом, на сто метров. Мы прочно остановились на этих позициях и начали их всемерно укреплять. [154]

На фронте стало широко развиваться снайперское движение. К нам в бригаду поступило несколько десятков снайперских винтовок с оптическими прицелами. Их раздали в батальоны, на передовую линию. В частях организовали подготовку и тренировку метких стрелков. После этого снайперы выводились до рассвета на позицию, тщательно маскировались и в течение дня стреляли по фашистам, появляющимся в их секторе обстрела. Стрелять рекомендовалось одиночными выстрелами через большие промежутки времени, чтобы противник не мог засечь снайпера. От снайперов требовалась большая моральная и физическая выдержка, им приходилось лежать неподвижно целый день.

В нашей бригаде особенно прославился снайперским искусством главный старшина Ной Адамия. Высокий красивый грузин, одетый в темно-синий офицерский китель с начищенными до блеска пуговицами и подшитым белым чистым подворотничком, он отличался необычайной подтянутостью.

Ной Адамия — страстный охотник — обладал острым зрением и тонким слухом. Он умел бесшумно пробираться по лесным и горным зарослям в самые, казалось, недоступные места. Накинув маскхалат, захватив побольше патронов, хлеба и флягу с водой, Ной отправлялся под утро на одну из высот на переднем крае обороны. Каждый день снайпер выбирал новую позицию. Как охотник выслеживает зверя, так Адамия подкрадывался на близкую дистанцию и бил фашистов из своей снайперской винтовки без промаха.

Другим опытным снайпером стал краснофлотец пятого батальона Сергей Васильев. Это о нем написал в своем рассказе «Подарок военкома» Л. Соболев. В роте Васильева мало кто знал до тех пор, пока Ехлаков не вручил ему снайперскую винтовку. При этом комиссар сказал:

— Я наблюдал, как вы тщательно целитесь и метко стреляете. Теперь вы — ротный снайпер и будете поражать важные цели по указанию командира роты.

Рябое лицо Васильева под глубоким стальным шлемом просветлело от широкой улыбки. Он взял из рук военкома снайперскую винтовку, повернулся в сторону фронта, прицелился несколько раз и сказал:

— Хорошо, испробуем ее сегодня на деле. [155]

В тот же день Васильев записал на свой счет двух уничтоженных фашистов.

Но снайперское движение развернулось не только среди стрелков из винтовок. Оно охватило и пулеметчиков, и минометчиков, и артиллеристов.

Командир минометной батареи лейтенант Демин стал поражать цель первой же миной. А был случай, когда он первыми выстрелами уничтожил 10 велосипедистов. Снайперы-минометчики работали в тесном взаимодействии со снайперами-стрелками. Выбирался в качестве общей цели, например, дот или блиндаж. Минометчики метким огнем разрушали укрытие, а когда из него разбегались фашисты, их поражали снайперы-стрелки.

В марте 1942 года вице-адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский созвал первое совещание снайперов оборонительного района. Наиболее интересным на этом совещании был рассказ Ноя Адамия о том, как он стал снайпером. До этого он командовал пулеметным взводом. В одном из декабрьских боев в его взводе был выведен из строя почти весь расчет. Гитлеровский снайпер засел в стороне от цели, по которой вели огонь пулеметы Адамия, и меткими выстрелами перебил наших пулеметчиков.

В следующий раз Ной стал выставлять наблюдателя и сам зорко следил за одиночными целями, а обнаружив их, уничтожал огнем из винтовки. Командование, оценив значение снайперского огня, создало специальную команду метких стрелков. Ной Адамия был назначен старшим инструктором снайперов и обучил этому искусству около тридцати краснофлотцев. Ко времени совещания в бригаде насчитывалось уже 70 снайперов.

Так называемая «спокойная жизнь»

Стоим на старых позициях. Моряки обжили свои землянки, привыкли к ним. У некоторых бойцов стали даже проявляться настроения благодушия и беспечности.

Затишье на фронте приносит с собой новые, подчас совсем неожиданные хлопоты.

Во дворе зенитного училища, где до сих пор располагаются наши тыловые части, появились незнакомые офицеры. Это — представители квартирно-эксплуатационной службы Харьковского военного округа. Мы с Ехлаковым [156] смотрим на них большими глазами. Чудеса да я только, округа давным-давно нет, территория его захвачена немцами, а квартирно-эксплуатационная служба здравствует!

Представители заявились «во всеоружии». В руках у них толстые инвентарные книги, папки с чертежами. Они ходят по двору, по казармам, что-то отмечают в своих фолиантах, качают головами и бросают на нас укоризненные взгляды. В конце концов приносят мне на подпись акт на десятках страниц. Перечислено все недостающее имущество — указан каждый шкаф, стол, стул. Отмечено, что по моей нераспорядительности здания оказались в недопустимом состоянии: кое-где разрушены стены, лестничные клетки, уничтожены некоторые пристройки. И еще — о ужас! — многие бетонные детали вывезены на оборонительные сооружения.

Одним словом, мне предъявляется иск на полтора миллиона рублей.

Никакие доводы на строгих инспекторов не действуют. Подай им училищный городок в прежнем виде, да и только! Они ведут нас во двор и с видом следователей представляют вещественные доказательства нашей бесхозяйственности: двор, изрытый воронками, груды щебня. В это время над нашими головами проносится снаряд. Он рвется где-то на улице, гости наши бледнеют.

— Пойдемте в укрытие, — говорит им Ехлаков, — а то как бы нам не предъявили иск не только за разрушенные стены, но и за ваши головы.

Все-таки дело на меня было передано в прокуратуру. Правда, в ход оно не пошло. Генерал Моргунов, прослышав о пресловутом иске, вызвал к себе не в меру ретивых инспекторов и без обычной вежливости посоветовал им убраться из Севастополя. Больше мы их не видели.

Весельчак Ехлаков не преминул приписать мне и другую вину. Пришел как-то и спрашивает:

— Ты что же, командир, семейственность в бригаде разводишь?

— Какую семейственность?

— А кто такой Тимофей Павлович Кравченко?

— Вон ты про что! [157]

Т. П. Кравченко — брат моей жены. Ему 54 года, до последнего времени он работал бухгалтером на Севастопольском железнодорожном узле. Сейчас его должность там оказалась лишней, и старик пришел к нам в бригаду. Он никогда не служил в армии, не знаком ни с каким оружием, но рвется воевать. Взяли мы его, назначили в финансовую часть бригады старшим писарем. Служит бывший бухгалтер старательно.

— Ничего не поделаешь, — развожу я руками. — Семейственность налицо. У меня ведь и еще родственник служит здесь — сын Тимофея Павловича, Олег Кравченко, военврач 3 ранга.

Ехлаков смеется:

— Ничего, за такую семейственность в парткомиссию тебя не вызовут. Такое, видно, время настало, что семьями пошли воевать.

Мы теперь чаще встречаемся с нашими соседями по фронту. Как-то мне позвонил по телефону полковник Павел Филиппович Горпищенко, чья бригада занимала оборону левее нас.

— Евгений Иванович, — слышу его певучий бас, — как поживаешь?

— Слева ты прикрываешь, — отвечаю я, — а справа Таран. Так между двумя друзьями и благоденствую.

К тому времени Таран уже не был моим заместителем. Его назначили командиром полка, присвоили звание подполковника. Он стал нашим соседом справа.

— Хочу к тебе сейчас подъехать, — говорит Горпищенко. — У себя будешь?

— Приезжай.

Через двадцать минут связной Федоров доложил мне, что в балке показались всадники. Выхожу из землянки. По заснеженной дороге приближаются двое верховых на маленьких худеньких лошаденках. Один высокий, с черной бородой. Длинные ноги его чуть не волочатся по снегу. Другой — низкорослый и полный.

— Настоящие Дон-Кихот и Санчо Панса, — определяет Федоров.

Поравнявшись с нами, полковник Горпищенко и его ординарец спешились.

— Даю тебе любого коня, — торжественно провозглашает Горпищенко. — Гляди, какой рысак! Вихрь! [158]

— А что я с этим одром буду делать? — осторожно спрашиваю я, чувствуя, что все это мой сосед задумал неспроста.

— Товарищ командир, возьмите, — взмолился Федоров. — Я его выкормлю.

— Ты будешь на нем гарцевать и, как старый конник, сможешь рубить фрицев шашкой. Но мне, — Горпищенко ухмыльнулся в бороду, — взамен этого чистокровного рысака дай двадцать автомашин.

— Уж больно дорого обойдется нам эта сомнительная лошадиная сила, — смеюсь я. — Неужели тебе, Павел Филиппович, в самом деле требуется двадцать грузовиков?

— Ну, двадцать не двадцать, а десяток уступи.

Прикидываю в уме. Машин у нас много, сейчас дела им все равно нет. А у Горпищенко с техникой туго.

— Ладно, поможем. Федоров, забирай коня.

Обрадованный Саша кидается к лошади, чуть не целует ее.

С соседями мы живем дружно. Выручаем друг друга чем можем.

18 февраля мы приглашаем их на наше торжество. К нам приехал генерал И. Е. Петров вручать правительственные награды морякам нашей бригады. Бойцы и командиры собрались в большом зале бывшего санатория на Максимовой даче. Вручаются ордена Красного Знамени. Первым подходит к генералу лейтенант Б. А. Волошанович — командир минометного дивизиона. Он страшно волнуется. На минометных позициях он смел и решителен, а вот здесь, в торжественной обстановке, робеет. Иначе держится капитан А. С. Гегешидзе. Он твердо чеканит шаг и отвечает генералу, отшлифовывая каждое слово. Этого ничем не смутишь. Командир артиллерийского дивизиона, старший лейтенант К. К. Иванов, немножко бравируя, подходит развязной походкой, мешковато поворачивается и сильно жмет генералу руку. Он всегда такой — дерзкий и стеснительный одновременно. Боевые ордена получают командиры батальонов майор С. Ф. Мальцев, калитан К. И. Подчашинский, инструктор политотдела старший политрук В. С. Родин, начальник штаба батальона старший лейтенант Я. А. Рудь, мой бывший заместитель подполковник [159] Н. Н. Таран, начальник разведки майор Д. В. Красников.

В скорбном молчании прослушали мы сообщение о посмертном награждении нашего боевого товарища командира первого батальона капитана В. П. Харитонова.

Вручаются ордена Красной Звезды политрукам А. К. Гребельнику, И. Н. Павликову, А. П. Турулину, интенданту 2 ранга П. М. Будякову, врачам А. Я. Полисской, И. С. Штельмаху, разведчице Ольге Ивановне Химич и многим другим. У 123 человек теперь на груди красуются ордена и медали. Моряки намеренно не застегивают верхних пуговиц телогреек: хочется, чтобы все видели награду, заслуженную в боях за Родину.

В конце февраля нас посетил командующий флотом вице-адмирал Ф. С. Октябрьский. С Сапун-горы он внимательно осмотрел передний край. На фронте было сравнительно тихо. Лишь кое-где возникали серые или коричневые облака, а немного погодя следовали глухие разрывы снарядов и мин. Знакомлю адмирала с организацией обороны бригады. Октябрьский подробно расспрашивает о горе Гасфорта, которая с торчащим на ее вершине остовом полуразрушенной часовни Итальянского кладбища высоко поднимается над местностью.

— За эту высоту, — напоминает сопровождающий адмирала генерал Петров, — семнадцатого и восемнадцатого декабря дрался капитан Бондаренко со своим батальоном. Шумливый капитан, знаю его еще по Одессе. Если ему что надо, он всех на ноги поднимет.

— На Большой земле он сейчас, в госпитале, — говорю я со вздохом.

— Как в госпитале? — удивляется генерал. — А кто же теперь держит эту высоту?

— Капитан Гегешидзе, командир второго батальона. Думаю, что он не уступит в стойкости капитану Бондаренко.

— Передайте Гегешидзе, — приказывает Октябрьский, — чтобы он укреплял высоту. Терять ее ни в коем случае нельзя. Потерять ее — значит подпустить противника к Сапун-горе.

Бывал у нас и командующий эскадрой флота контрадмирал Николай Ефремович Басистый. Он интересовался, как корабельная артиллерия поддерживает бригаду [160] своим огнем, как воюют краснофлотцы, ушедшие в бригаду с кораблей эскадры. Часто навещали нас начальник отдела кадров флота капитан 1 ранга А. Г. Коновалов и его заместитель полковник А. И. Зайцев, начальник отдела комплектования капитан 1 ранта П. А. Ипатов. Они помогали укомплектовывать бригаду. Мы с Ехлаковым каждый день бываем в окопах на передовой. Стараемся улучшить наши позиции. Батальон Мальцева переводится на левый фланг у высоты 129,3. Он сменяет здесь подразделения наших соседей. Неугомонному Ехлакову не понравилась позиция:

— Надо еще вперед продвинуться.

Мальцев объясняет, что нельзя: весь передний край минирован, об этом предупредил командир подразделения, чьи саперы сами ставили тут мины.

— Чепуха! — заявляет комиссар. — Никаких мин здесь нет. Я вам сейчас докажу это.

Мы не успели спохватиться, как Ехлаков перескочил через бруствер.

— Назад! — кричу ему. — Немедленно вернись!

Самоотверженный Саша Федоров уже рядом с комиссаром, забегает вперед его..

Один за другим раздались два взрыва. Комиссар и связной удержались на ногах, но идти не могут. Стоят, поддерживая друг друга. Бежим к ним, отводим в машину.

Отчитываю Ехлакова, не стесняясь в выражениях. Но упрямец не признается в ошибке.

— Черт их знает, — ворчит он, стиснув зубы от боли. — Натыкали везде мин, ни проехать ни пройти.

Ехлаков и Федоров пролежали в госпитале десять суток. Когда я пришел навестить их, на тумбочках у обоих увидел штук по пятнадцать мелких осколков.

— Вот вытащили у нас из мягких мест, — указывает на них Ехлаков. — Скажи инженеру Еремину, что мины хороши, только пусть заряд делает посильнее, а то до костей не достает. На себе испробовали.

— Может быть, повторишь «минную дегустацию»? — спрашиваю с улыбкой.

— Нет уж, хватит, — комиссар шевельнул ногой и застонал. — Все-таки противная штука. Ночей не сплю.

— Поправляйся, Николай, и не спеши. На фронте [161] пока спокойно. А мне пора идти: через час у меня занятие с командирами батальонов.

— Ты и комиссаров прихвати, пускай учатся, как лучше воевать.

Ехлаков очень ревностно относится к боевой подготовке политработников. Сам всегда стремится в бой и не любит таких, которые пытаются отсидеться во второй линии.

На другой день Ехлаков вдруг появился в бригаде. Пришел ко мне, опираясь на палку:

— Не могу больше лежать в госпитале, долечусь у себя в санчасти: из нее, если потребуется, я в любое время уйду.

— Ну что же, если ты такой неугомонный, лежи у нас. Отберем у тебя штаны и сапоги, без них все равно никуда не уйдешь, — пригрозил я.

В марте к нам прислали капитана 1 ранга Евсеева. Я его знал по совместной службе в севастопольском гарнизоне. Перед войной он был командиром учебного отряда. В последнее время работал в штабе флота на Большой земле, чем-то там провинился, и его с понижением направили на фронт. Я не интересовался, чем он проштрафился. Что бы там ни было, но мы получили человека, солидного по званию, образованию и опыту работы. Предложил ему должность офицера оперативной части штаба бригады. Евсеев охотно согласился.

— Только вот одеться вам, Александр Киприанович, придется в защитную армейскую форму, — предупредил я.

— А подберете на мой рост? — усомнился Евсеев. Высокий, широкоплечий, он головой упирался в потолок землянки.

— Найдем!

В землянку, прихрамывая, вошел комиссар Ехлаков. Знакомлю его с Евсеевым.

— Слыхал, слыхал, — пожав ему руку, улыбнулся комиссар. — Грехи «замаливать» к нам? Поможем тебе, у нас коллектив дружный, один за всех и все за одного.

Капитан 1 ранга облачился в гимнастерку и брюки-галифе, в кирзовые сапоги, отпустил небольшие рыжие усы. Внешне он стал выглядеть армейским офицером из запаса. Но, как и все наши матросы, под гимнастеркой носил тельняшку и, чтобы были видны ее голубые полосы, [162] ворот держал расстегнутым. Зовут его теперь «товарищ полковник». Вначале он не сразу отзывался, когда к нему так обращались, но постепенно привык. Вскоре в бригаде все узнали высокого, сутуловатого «морского полковника», который с утра до вечера ходит по передовой, все выспрашивает, всем интересуется, вникает в каждую мелочь. Это исполнительный и старательный работник. Начальник штаба А. Я. Кольницкий им доволен.

Изредка мы бываем в своем тылу, на Максимовой даче, которая считается нашим запасным командным пунктом. Здесь располагаются политотдел, строевая часть штаба, финансовая часть, медицинская служба бригады с лазаретом, офицерская столовая, клуб, типография газеты, авторота. В городе, на территории зенитного училища, остались лишь продовольственная и вещевая службы и всевозможные мастерские.

Как-то мне на наблюдательный пункт позвонил Ехлаков:

— Командир, что слышно на передовой?

— Ничего освоенного, потихоньку постреливаем.

— А ты знаешь, какие у нас пельмени будут на обед? Сам пробовал фарш — пальчики оближешь. Исключительные пельмени. Приезжай.

— Ладно, соблазнил. Приеду.

Мы с Федоровым направились к машине. Шофер Лукьянцев уже прогрел мотор.

— На Максимову дачу! — приказываю ему. — Комиссар звонил, говорит, пельмени сибирские к обеду готовятся.

— У нашего комиссара все сибирское: пельмени сибирские, песни сибирские, ухватки сибирские, — перечисляет Лукьянцев. И шутливо добавляет: — Правда, последнее время кое к чему и кавказскому склонность наблюдается.

Догадываюсь, на что намекает мичман. Холостяк Ехлаков часто заглядывается на Асю Гасанову.

Машина быстро домчала нас до Сапун-горы. По привычке обвожу взором наш фронт. Немцы молчат.

В столовой вестовой уже накрывает стол. Из кухни доносится аппетитный запах сибирских пельменей. Внезапно со стороны фронта послышались частые орудийные выстрелы. Начальник штаба Кольницкий докладывает по телефону, что против второго батальона капитана [163] Гегешидзе, на участке Итальянского кладбища, немцы перешли в наступление.

Выбегаем из столовой, садимся в машину. Лукьянцев на предельной скорости гонит к горе Гасфорта. Федоров, трясясь на заднем сиденье, ахает: позабыл захватить наши каски.

— Перестань, — останавливаю его причитания. — Может, уж и гору мы потеряли, а ты по каске плачешь. Смотри, какая там перепалка идет.

— Ты бы лучше по пельменям горевал, — ворчит Лукьянцев. — Так и не отведали мы их.

На горе Гасфорта вспыхивают огоньки разрывов, клубы черного дыма тянутся к небу.

Все отчетливее слышна ружейно-пулеметная стрельба. Останавливаемся у разрушенного хутора при повороте с Ялтинского шоссе на Чоргун. Мы с Федоровым бежим к высоте. Пока добираемся до окопов, бой стихает.

Гегешидзе, потный, возбужденный, докладывает, что в 13 часов немецкие батареи открыли огонь по нашему переднему краю. После короткой артиллерийской подготовки пехота противника бросилась на наши позиции. Командир шестой роты старший лейтенант Фирсов поднял свою роту в контратаку. Капитан Гегешидзе приказал открыть огонь минометной батарее, а затем включились в бой тяжелые минометы дивизиона Волошановича. Пока Фирсов и его бойцы отбивали натиск врага, Гегешидзе подвел из второго эшелона четвертую роту и ударил немцам во фланг. После жаркой стычки гитлеровцы отошли, оставив более пятидесяти трупов. Наш батальон потерял пять человек убитыми и десять ранеными. Погиб старший лейтенант Фирсов, отважный, волевой командир. В своей неизменной кубанке, подвижный, решительный, с острыми усиками на загорелом лице, он был очень похож на легендарного Чапаева. Краснофлотцы так и говорили о нем: «Наш Чапаев». Бойцы шестой роты и все мы тяжело переживаем эту утрату.

Я надолго теряю вкус к сибирским пельменям. Так и кажется, что, не будь их, проклятых, все сложилось бы иначе. Находясь на командном пункте, я бы своевременно принял меры. Тогда, возможно, и Фирсов остался бы жив.

Да, и в период затишья нужно быть начеку. Малейшая неосмотрительность чревата бедой. Фронт стабилизировался, [164] а бои идут. Гибнут люди. Мы похоронили героиню Севастопольской обороны пулеметчицу 25-й Чапаевской дивизии Нину Онилову, ласково прозванную бойцами Анкой, в честь прославленной пулеметчицы времен гражданской войны. Чуть позже севастопольцы со скорбью проводили в последний путь командующего авиацией флота Героя Советского Союза Н. А. Острякова и прибывшего из Москвы генерала авиации Коробкова. И многих других командиров, краснофлотцев и красноармейцев потеряли мы в эти дни так называемого затишья.

Все понимают, что впереди тяжелые испытания. И фронт, и город готовы ко всему. Севастополь помогает своим защитникам, чем может. Мы проверяем продукцию севастопольских заводов — минометы и мины к ним — непосредственно на переднем крае. Конструкторы и мастера приезжают к нам, и мы в их присутствии стреляем из изготовленного ими оружия по противнику. Впрочем, рабочие и на заводах трудятся под огнем, на станках, которые приходится восстанавливать после каждого обстрела. Не хватает инструмента, материалов. В таких условиях трудно рассчитывать на высокую точность изготовления. Но моряков не смущают некоторые недоделки. Если мина туго входит в ствол, вооружаются напильником и подгоняют ее тут же на огневой позиции, а если мина слишком свободно проваливается, то наматывают сальник из пакли. Мы заботимся только об одном: накопить побольше боеприпасов.

Излишняя запасливость чуть не подвела нас. Однажды в стороне от нашего участка послышался грохот. Мы и внимания особого на него не обратили, думали, что это нас не касается. Но вдруг доносят мне, что рвутся снаряды на нашем артиллерийском складе за французским кладбищем. Тотчас же едем туда. Оказалось, шальной вражеский снаряд поджег наш оклад. Пожар быстро потушили, боезапас вывезли, но раскрылась наша тайна. Дело в том, что этот склад мы прятали от всех. Наш предприимчивый начальник артснабжения капитан Авшович сумел раздобыть столько снарядов, что решил часть их припрятать про запас. Так и возник «нелегальный» склад за французским кладбищем.

Когда в штабе армии узнали, что у нас рвутся снаряды, были посланы представители для проверки. На месте [165] происшествия они обнаружили только обгорелые доски от ящиков и никаких следов боезапаса. Но генерала Петрова не проведешь. Он позвонил мне по телефону:

— Слушайте, что это у вас за «черная касса» образовалась?

Деваться некуда, признаюсь:

— Так точно, товарищ генерал, «черная касса» на «черный день».

— А совесть вас не мучит? Ведь знаете, что у ваших соседей не густо со снарядами.

Пришлось поделиться своим богатством с Горпищенко и Тараном. Когда матросы грузили на машины ящики с боезапасом, бедный Авшович чуть не плакал. Но долго унывать не в его характере. Тут же укатил в Севастополь. И мы не сомневались, что он опять облазит все артсклады в поисках снарядов.

Кончилась необычно холодная для Крыма зима, растаял снег. Мартовское солнце высушило склоны гор. Только в низинах, балках да оврагах еще сыро, и липкая тягучая грязь затрудняет движение и пешеходам, и транспорту. На сапоги налипает столько грязи, что их не поднять. Проезжей оставалась только шоссейная дорога Севастополь — Ялта. Чтобы добраться до КП на Федюхины высоты, приходится сворачивать с шоссе у Семякиных высот и пробираться полтора километра проселком. Этот участок просматривается противником, и стоит показаться здесь машине, как по ней тотчас же начинается стрельба. Дорога жуткая, даже наш «ЗИС-101» с трудом проходил по ней.

Ехлакову как-то понадобилось срочно попасть на командный пункт. Шофер Лукьянцев отговаривал его ехать, но комиссар был непреклонен.

До поворота с шоссе машина прошла хорошо, но в самой низине, у хутора перед Федюхиными высотами, забуксовала. Ревел мотор, шофер включал то переднюю, то заднюю передачу, но машина — ни туда ни сюда. Комиссар, опираясь на палку (он все еще прихрамывал после «дегустации» мин), пытался подталкивать ее, но ничего не получалось. Пока возились с машиной, противник открыл по ней артиллерийский огонь. Ехлаков и Лукьянцев, увлеченные вытаскиванием машины, заметили это, когда попали в «вилку» первых разрывов и очередной снаряд разорвался совсем рядом. Тогда они бросили [166] свой лимузин и побежали по грязи. На КП явились грязные, потные. Ехлаков делал отчаянные попытки улыбаться, но пунцовое от напряжения лицо выдавало, чего это ему стоит. Больная нога приносила комиссару невыносимые страдания. Мне не терпелось отругать его за ненужную браваду, но я сдержался.

К нашему удивлению и радости, машина уцелела. Вечером ее вытянули из трясины.

Автотранспорт застревает на раскисших дорогах. Выручают лошади. Почти все грузы мы теперь перевозим на них. Подарок Горпищенко, маленькая, но крепкая лошадка, выхоленная связным Федоровым, тоже работает на славу.

Пока немцы нам не особенно досаждают, каждому батальону и дивизиону поочередно представляется двухнедельный отдых в районе Максимовой дачи. Здесь они пополняются личным составом, производят ремонт вооружения и техники. Офицерский состав проходит боевую подготовку в бригадной школе. Начальник школы капитан Минчонок очень гордится своей должностью. Он всегда подтянут, тонкую талию туго перехватывает широкий офицерский ремень с портупеями, сапоги начищены до блеска. Минчонок отличается неумолимой требовательностью, не допускает малейшего отклонения от уставов, добивается от каждого слушателя школы безукоризненной строевой выправки. Иной офицер обижается:

— Что вы нас, на парад готовите?

— На фронт, — коротко парирует капитан. — Дисциплина на передовой нужна не меньше, чем в тылу, особенно тем, кто сам людьми командует.

С юга вереницами летят перелетные птицы. Вот над нашим фронтом, над горой с Итальянским кладбищем, показалась стая журавлей. Немцы начали стрелять по ним трассирующими пулями. Птицы заметались, треугольник разорвался, стая повернула обратно и с криком удалилась в сторону моря. Поднявшись на большую высоту, журавли вновь повернули на прежний курс и пролетели над нами.

— И птицам нет покоя от войны, — вздохнул Федоров.

Воспользовавшись наступившим теплом, мы ставим несколько палаток в районе Максимовой дачи, тщательно [167] их маскируя от наблюдения с воздуха. После сырых душных землянок палатка — настоящий курорт.

Рано утром меня будит пение соловья.

Осторожно выхожу из палатки. Солнце еще не взошло, но уже достаточно светло. Прямо передо мной приоткрыта железная дверь каптажа, вырытого в скале для собирания грунтовых вод. Оттуда доносится размеренный храп обитателей этого импровизированного убежища. Внизу, в балке, дымятся походные кухни, и около них возятся полусонные коки в белых колпаках. За балкой, на горе, большой зеленой шапкой вырисовывается Английское кладбище. В противоположной стороне сквозь густые ветви акаций едва просматриваются контуры двухэтажного серого здания нашего запасного командного пункта.

Удивительно тихое утро. Как будто нет войны. Соловей продолжает петь, никем не встревоженный. Я пристально всматриваюсь в зеленеющие ветви кустов и наконец нахожу маленького певца. Задрав вверх серую головку и закрыв глазки, он с упоением высвистывает звонкие трели.

Но всходит солнце, и перед глазами во всей неприглядности встает картина войны. Видны разрушенные здания, развороченные памятники, сплошные воронки на невспаханной земле. Впрочем, о земле, об ее обработке думают наши люди и в эту тревожную весну. Исполком городского совета выдвинул перед севастопольцами лозунг: «Каждому двору — огородную гряду». Плакаты с этим призывом расклеены на домах в Лабораторной балке, при въезде в город. Население горячо откликнулось на него. Где только можно, разбиваются огороды — в палисадниках, на бульварах, во дворах.

Хозяйственный Будяков тоже бы не прочь завести подсобное хозяйство, но на это нет ни времени, ни свободных рук. Тем не менее в некоторых батальонах и на кухне нашего НП появляются зеленый лук и свежий картофель. Оказалось, что в долине реки Черной матросы нашли целые плантации неубранного осенью 1941 года лука и картофеля. Лук, перезимовав в грунте, уже в марте пошел в перо. Картофель тоже уцелел, и матросы спешили его выкопать, пока он не пророс. Это значительно улучшило питание краснофлотцев. Вдобавок ко всему наши врачи настойчиво потчуют их заваркой из [168] шиповника и хвои, что помогает нам предотвращать цинготные заболевания.

Считаем дни. Идет одиннадцатый месяц войны. А Гитлер хвастался за две — три недели расправиться с Советской страной. Блицкриг растягивается на годы. После разгрома под Москвой немцы всю зиму не пытались предпринять серьезного наступления. По-видимому, накапливают силы на лето. Нам становится известно, что гитлеровцы подтягивают войска к Севастополю. Это и тревожит и радует. Конечно, мало приятного слышать, что на твоем участке численность войск неприятеля непрерывно возрастает. Но вместе с тем мы гордимся этим. Вражеские войска оттягиваются сюда со всех сторон. Значит, будет легче нашим друзьям на других участках огромного фронта, протянувшегося от Заполярья до Черного моря. Значит, не зря мы вот уже полгода отстаиваем окруженный врагами клочок советской земли.

Готовимся к первомайскому празднику. Ехлаков часами просиживает с редактором, обдумывая праздничный номер газеты. Коллективы художественной самодеятельности разучивают новые концертные программы. Вечерами агитаторы проводят с моряками беседы о том, чем страна и ее воины встречают Первомай. Матросы пишут лозунги и плакаты.

Третий батальон отдыхает на Максимовой даче. 30 апреля сюда приезжают гости — комсомольцы-старшеклассники севастопольских школ. Школьники украшают землянки, в которых разместились бойцы. Девушки плетут гирлянды из зелени и цветов. Мальчики привезли с собой провода, лампочки, аккумуляторы и налаживают в землянках электрическое освещение.

Среди краснофлотцев немало жителей Севастополя. Они когда-то занимались в тех самых школах, где сейчас учатся наши юные гости. Ребята упросили комсомольцев Владимира Суховия, Михаила Ходотая, Александра Бара, Михаила Тоболина рассказать о своих боевых делах.

— А мы после всем ребятам расскажем, как воюют выпускники нашей школы! — заявил шустрый вихрастый паренек.

Матросы стесняются, говорят о себе скупо, они убеждены, что ничего особенного не сделали. Но школьники слушают их затаив дыхание и в каждом видят героя. [169]

Вечером ребята присутствуют на комсомольском собрании батальона. Вместе с бойцами они почтили память комсомольца Александра Сладковского, геройски погибшего несколько дней назад. Собрание рассматривает заявления молодых краснофлотцев с просьбой принять их в комсомол. Первым обсуждается заявление Алексея Чайковского. Его просят рассказать свою автобиографию. Она проста, как у большинства наших бойцов. До призыва — рабочий. На флоте с мая 1941 года. Службу начал в учебном отряде. Воевал сначала в 3-м морском полку, а затем в нашей бригаде. Неоднократно участвовал в вылазках в тыл противника. Перенес ранение и контузию. За отвагу в бою получил несколько благодарностей от командования. Чайковского принимают в комсомол единогласно, под дружные аплодисменты. К столу президиума подходят все новые и новые молодые бойцы.

Утром морякам бригады зачитывается первомайский приказ Верховного Главнокомандующего и праздничные приветствия, поступившие со всех концов страны. На переднем крае включены на полную мощность репродукторы: передаются первомайские призывы, обращенные к немецким и румынским солдатам.

По склону высоты скатилось на наши позиции старое автомобильное колесо, пущенное из немецких окопов. К нему привязана фанерка с безграмотной писаниной на русском языке. Фашисты предлагают защитникам Севастополя сдаваться в плен, так как все равно, мол, осажденные в крепости погибнут от голода: «Вы доедайт последняя кошка...» Когда бойцам зачитываем это послание, стоит оглушительный хохот.

По просьбе моряков заставляем пленного немца по громкоговорящей установке зачитать своим собратьям меню нашего праздничного обеда: зеленый борщ со свининой, макароны по-флотски, шампанское...

Если мы в чем и испытываем нехватку, так не в пище, а в боеприпасах. Несмотря на расторопность наших хозяйственников, снарядов и мин мы получаем все меньше и меньше. На каждый день нам планировались лишь доли боекомплекта. Правда, у нас еще имеются некоторые запасы снарядов и мин, и поэтому мы позволяем себе иногда увеличивать норму расхода, но стреляем только по обнаруженным целям и совсем прекратили стрельбу по площадям. [170]

Севастополь в огне

Гроза надвигается

Вот и май наступил. Расщепленные, поломанные, казавшиеся зимой мертвыми, деревья покрылись робкой молодой листвой.

Враг все еще бездействует. Но мы чувствуем, что над нашим фронтом сгущаются тучи. Гроза вот-вот разразится. Кровопролитные бои разгорелись на Керченском полуострове. Фашисты бросили туда огромные силы против нашего десанта и теснят его.

17 мая в Севастополе собрался Военный совет флота с участием командиров соединений и руководителей городских советских и партийных организаций. Вице-адмирал Ф. С. Октябрьский объявил, что советскими войсками оставлена Керчь. Свои соединения, освободившиеся на керченском направлении, враг перебрасывает под Севастополь. Сейчас он сосредоточил против нас до десяти пехотных и двух танковых дивизий. 11-ю армию Манштейна будет поддерживать 8-й воздушный корпус.

— Необходимо принять самые энергичные меры, — предупреждает командующий флотом, — к укреплению позиций, подготовке всех видов огня к отражению возможного в ближайшие дни штурма. Гитлер дал Манштейну директиву овладеть Севастополем в течение четырех — пяти дней с начала наступления.

Член Военного совета флота Н. М. Кулаков предложил провести в частях и на кораблях делегатские собрания личного состава. [171]

— Краснофлотцы и красноармейцы, — заявил он, — должны знать создавшееся положение, ничего скрывать от них мы не будем и призовем к стойкости и самоотверженности.

Делегатское собрание нашей бригады состоялось 19 мая. Делегаты прибыли от каждого взвода. Кроме того, от каждой роты присутствовал командир или политрук. Собралось более 200 человек. Приехали члены военных советов флота и армии — дивизионные комиссары Кулаков и Чухнов, бригадный комиссар Кузнецов. Собрание проводили на открытом воздухе. Широкие кроны столетних дубов, еще сохранившихся на Максимовой даче, скрывали нас от наблюдения с воздуха.

Н. М. Кулаков рассказал участникам собрания о надвигающейся угрозе Севастополю и от имени Военного совета призвал всех бойцов и командиров до последней капли крови отстаивать героический город, родную землю.

Один за другим выступали представители взводов — краснофлотцы, сержанты, старшины, офицеры.

Снайпер пятого батальона сержант Васильев доложил, что он из винтовки, подаренной ему комиссаром Ехлаковым, открыл счет второй сотне уничтоженных немцев, что он и впредь будет беспощадно истреблять фашистов.

Старшина Георгий Ефимович Хутаба говорил кратко, отрывистыми фразами:

— Мы, бойцы второго батальона капитана Гегешидзе, грузины, абхазцы, аджарцы, вместе с русскими братьями будем стойко защищать Севастополь. Страх не сожмет наши сердца, не заставит дрожать руки!..

Разведчик старшина 2-й статьи Иван Прокофьевич Дмитришин поклялся за весь взвод, что разведчики проникнут на территорию врага и добудут для командования точные сведения о противнике.

Горячо выступил комиссар второй батареи минометного дивизиона Григорий Иванович Гончаров. Он вышел на середину круга, поднял высоко над головой горсть земли и произнес:

— За эту землю, за землю родного Севастополя мы будем стоять насмерть!.. Ни малейшей тенью малодушия не омрачим боевую славу черноморцев.

Всем делегатам хотелось высказаться. [172]

— От нашего взвода еще не выступали!..

— От артиллеристов дайте выступить!..

Собрание приняло обращение к бойцам, дало клятву верности Родине.

«Не сдадим Севастополь, пока сердце бьется в нашей груди. Смерть фашистам!» — так заканчивалось это воззвание.

Готовясь к решающим боям, обе сражающиеся стороны ведут активную разведку. Выискивают всякие способы вскрытия огневой системы, изучают расположение войск, оборудование позиций. На карты наносятся все новые и новые части, подразделения, батареи.

Над нашими позициями часто стал появляться немецкий воздушный разведчик «фокке-вульф». Эта неуклюжая машина с торчащим в виде костыля фотообъективом кружит над нами с утра до вечера. В нее никто не стреляет из-за опасения вскрыть стрельбой огневую систему, все стремятся спрятаться и прикрыть чем-нибудь оголенные фортификационные сооружения. Сделав несколько параллельных галсов от Балаклавы до Мекензиевых гор, самолет уходит на север, на смену ему приходит другой. Мы делаем ложные позиции, имитируем стрельбу ложных батарей, чтобы дезориентировать противника. Однако на большой успех маскировки нельзя рассчитывать, так как весь оборонительный район крепости занимает площадь не более шестисот квадратных километров выжженной войной и солнцем земли.

Непрерывно наблюдая за противником, мы заметили усиленное движение по дороге из Уппы на Чоргун. На коротких открытых участках этой дороги то и дело появляются груженые подводы, артиллерийские и минометные установки, велосипедисты, группы солдат. Они направляются к высотам 249,7 и 258,0 и скрываются за ними. Но только по этим данным нельзя составить полной картины о силах противника. Необходимо проникнуть в глубину его обороны и добыть более полные сведения.

Обстановка для ведения разведки крайне тяжела. Ночи стали короткими, темного времени — не более пяти часов. Ночью перед передним краем противник освещает местность ракетами и прожекторами. От разведчиков требуется особая сообразительность, мужество и скрытность действий. Почти невозможно стало вести разведку взводом, [173] а тем более ротой. Действовать могут лишь мелкие группы.

Начальник штаба пятого батальона капитан Головин, обдумав план разведки восточной окраины селения Нижний Чоргун, вызвал к себе командира разведывательного взвода старшину 1-й статьи Ивана Прокофьевича Дмитришина. Это уже известный в бригаде разведчик, зарекомендовавший себя дерзким и решительным в достижении цели. Дмитришин бесшумно вошел в землянку, когда Головин сосредоточенно рассматривал топографическую карту.

— Старшина первой статьи Дмитришин, — отрапортовал разведчик.

— Фу, черт возьми, — вздрогнул Головин, роняя пенсне. — Откуда вы взялись?

— Разведчик всегда должен пробираться незаметно, — улыбаясь отвечает невысокий, широкоплечий старшина.

— Есть ответственное задание, Дмитришин.

— Чую, шо недаром капитан над картой морокует. Ваше задания, наше выглядання. Слухаю, — по-украински зачастил разведчик.

— Так вот слухай. Нужен солидный «язык» и приличные документы. Их можно достать за Нижним Чоргуном.

— Больше ничего не треба, усе ясно, як в лунну ничь, — отвечает Дмитришин. — Беру двух хлопцев и сию же годину видпровляемося.

Дмитришин вышел из землянки. Он решил взять с собой сержанта Андрея Прокопенко и краснофлотца Василия Савченко. До войны Прокопенко работал слесарем, руками мог зажать как тисками. Другой разведчик, Василий Савченко, молодой, верткий, увлекался боксом.

Дмитришин проинструктировал своих помощников, проверил вооружение, снаряжение и скомандовал:

— Хлопцы, за мной!

В глухую темную ночь 20 мая три разведчика бесшумно покинули окопы. По-пластунски, плотно прижимаясь к земле, ползли они к позициям врага. Останавливаться приходилось почти каждую минуту. Но вот и передний край противника. Гитлеровцы бодрствовали. Нужна была исключительная выдержка. Теперь одно неосторожное движение могло погубить разведчиков. [174]

Иван Дмитришин изумительно точно ориентировался в обстановке. По движению немецких солдат в траншеях он определил расположение ближайшего командного пункта и пополз туда. Показался чуть заметный холмик блиндажа. По опыту прежних разведок Дмитришин знал, что людей на командном пункте немного, но обязательно есть офицер. Под покровом ночи разведчики залегли у входа в блиндаж, прижались вплотную к земле. Каждая минута ожидания казалась вечностью. Вдруг дверь блиндажа распахнулась, узкая желтая полоска на мгновение легла на землю, и из блиндажа вышли два человека: офицер с полевой сумкой через плечо и солдат с походной рацией за спиной, с автоматом в руках. Наступил решающий момент. Как только немецкий офицер поравнялся с притаившимися разведчиками, Дмитришин ударом приклада по голове оглушил гитлеровца, засунул ему в рот приготовленный кляп, обезоружил, связал руки и, сняв полевую сумку, надел ее себе через плечо. А с солдатом разделался Прокопенко. Но сержант, не соразмерив силы, так ударил фашиста, что уложил его на месте. В это время Савченко с автоматом в руках и гранатами за поясом зорко наблюдал за обстановкой, готовый немедленно вступить в бой.

Через несколько мгновений все было покончено. В руках разведчиков оказались «язык», сумка с оперативными документами, полевая рация, немецкий пистолет и автомат. Теперь предстояла не менее сложная задача — добраться с пленным к своим. Ползком, таща на себе немецкого офицера, разведчики двинулись в обратный путь. С рассветом они вернулись в батальон. Из документов и опроса немецкого офицера, а также из других источников мы получили ценнейшие сведения.

Было установлено, что против первого и второго секторов сосредоточился 30-й армейский корпус, против третьего и четвертого секторов на Северной стороне стоит 54-й армейский корпус. В стыке между двумя этими немецкими корпусами против бригады полковника Горпищенко — 18-я пехотная румынская дивизия.

Общая численность войск противника — свыше 200 тысяч человек, что в три раза превышает количество наших войск. Авиация противника состоит из 600 самолетов, а у нас всего 100 самолетов устаревших типов. Немцы имеют 450 танков против 38 наших. Минометов [175] у противника семьсот, а у нас около сотни. Лишь артиллерии было примерно равное количество. Но гитлеровцы подтянули к Севастополю самую крупную артиллерию, имевшуюся в их распоряжении, в том числе 600-миллиметровые орудия. Такая батарея установлена на позиции в районе Бахчисарая. Два неразорвавшихся снаряда этой «Берты» найдены в районе 30-й береговой батареи и доставлены в артсклад на Сухарную балку. Каждый снаряд весит около 1,5 тонны.

Мы хорошо сознавали, что преимущество у противника явное, но никакой растерянности среди нас не было. За семь месяцев обороны мы привыкли отбивать атаки превосходящего нас по количеству врага.

Наша бригада занимала прежние позиции — по высоте с Итальянским кладбищем (гора Гасфорта), Телеграфной горе, по высоте 154,7, а в глубине — все те же Федюхины высоты. На правом фланге в первом эшелоне — второй батальон Гегешидзе, в середине — пятый батальон Подчашинского и на левом фланге — четвертый батальон Родина.

Во втором эшелоне на Федюхиных высотах расположился первый батальон майора Запорощенко. Третий батальон капитана Рудь числится в резерве командующего армией и размещается на Куликовом поле на случай высадки противником десанта с моря или воздуха. Численность каждого батальона от 500 до 600 человек. Артиллерийский дивизион занял позиции на западных, а минометный — на восточных склонах Федюхиных высот. Всего в бригаде насчитывается около 4500 человек.

В конце мая наша спокойная жизнь кончилась. Начались почти беспрерывные огневые налеты. Прежде всего противник обрушил артиллерийские и авиационные удары по нашим вторым эшелонам, резервам и командным пунктам.

28 мая фашистская авиация подвергла «обработке» район Максимовой дачи. В это время я находился в помещении командного пункта. Расположенная в 200 метрах от нас зенитная батарея открыла огонь. Пришлось срочно покинуть командный пункт и зайти в ближайшие укрытия. Кое-кто использовал водопроводные и канализационные смотровые люки — в каждом из них могут спрятаться два человека. Некоторые залегли в канавах и воронках. Мы с полковым комиссаром Ищенко успели [176] укрыться в каптаже. Самолеты-бомбардировщики, а их было не менее десяти, сбросили 100-килограммовые фугасные бомбы на зенитную батарею и в расположение нашего командного пункта. Разрывы подняли густую пыль, и сразу невозможно было установить, куда упали бомбы.

Самолеты отбомбились и ушли на север. Мы выбежали из наших укрытий. В воротах разрушенного взрывом гаража увидели лежащего на земле человека. Его лицо покрыто слоем копоти и пыли. Безжизненно раскинуты руки. В этом черном полуживом человеке мы едва распознали воентехника 2 ранга Красноперова, начальника технической части бригады.

— Со мной все кончено, спасайте других, — тихо говорит он. Тут только мы замечаем, что у него раздроблены обе ноги. Срочно отправляем раненого в госпиталь. Через несколько минут Красноперов там скончался.

В другом углу разрушенного гаража находим труп изувеченного осколками комиссара автороты старшего политрука Земскова.

Оба погибших офицера, скромные трудолюбивые люди, пользовались большим уважением краснофлотцев. Красноперову шел пятый десяток. До войны он руководил в Ростове крупным автомобильным хозяйством. Земсков выглядел еще старше. Шоферы его так и звали — «наш батя», а Земсков называл их «сынками».

В сотне шагов от гаража поднимается густой бурый дым. Бежим туда. Здесь находился наш камбуз. Бомба угодила в него во время приготовления обеда. Все, кто был на камбузе, погибли. Понесла потери от этой бомбежки и наша медицинская служба; вблизи от землянки медпункта погибли военфельдшер Раиса Бабенко и санитар краснофлотец Миркус.

Вскоре фашисты повторили налет. На этот раз бомба попала в каптаж, где располагалась строевая часть штаба бригады. Всех находившихся там людей вместе с начальником строевой части капитаном Шелестом засыпало обрушившимся сводом, и спасти никого не удалось.

После двух бомбежек двухэтажное здание и другие пристройки нашего тылового командного пункта совершенно опустели. Люди ушли в землянки. Походные кухни, стоянки автомашин и склады отодвинулись в глубину Хомутовой балки, ближе к Севастополю. Здесь оборудовали [177] и медицинский пункт. Из Инкерманских пещер нашей санчасти пришлось уйти, так как теперь они оказались очень близко к переднему краю.

Анна Яковлевна Полисская и ее немногочисленные подчиненные оборудовали теперь медицинский пункт у истоков Хомутовой балки. В крутом берегу в мягком грунте они вырыли дыру диаметром в один метр, потом пещера расширялась. Выбрав грунт под плитой скалы, медики создали помещение площадью около двадцати квадратных метров. Ходить в нем можно было только согнувшись, чтобы не удариться головой о каменные выступы. На удобства рассчитывать не приходилось, да и не думали тогда мы о них. Заботились лишь о том, чтобы уберечь раненых от снарядов и бомб.

30 мая вечером начальник политотдела Ищенко пригласил меня в баню. Она, как и медицинский пункт, располагалась в Хомутовой балке. Баня чудом уцелела во время последних бомбежек и пока работала на полную мощность. Сотни наших бойцов каждый день приходили туда, смывали с себя окопную грязь и получали чистое белье, которое беспрерывно доставлялось из города. При бане существовала и парикмахерская.

Кто из нас тогда предполагал, что мы моемся и меняем белье на севастопольской земле последний раз, что не только сходить в баню, но и умываться вскоре будет некогда и нечем.

— После баньки неплохо было бы холодного кваску испить, — мечтал вслух Ищенко, — а еще лучше бы пива...

— Перестань дразнить. Сейчас стакан чаю и то не достать.

— Не отчаивайся. Пока у нас есть Будяков и Анна Яковлевна, у нас все будет. Пойдем в санчасть.

Но залезать в темную сырую нору не хотелось. Мы опустились на траву, еще не поблекшую от солнца и порохового дыма. Над головой, в ослепительно ярком небе, гудели самолеты. Где-то совсем поблизости слышались стрельба, взрывы. Но мы уже привыкли к этому шуму. Я лежал, закинув руки за голову. Ищенко сидел рядом и читал только что полученное письмо из Сухуми.

— Там идут сплошные дожди, а здесь жара и пыль, — ворчал Александр Митрофанович, сердито поглядывая на палящее солнце. [178]

— Здравствуйте, Евгений Иванович! — услышали мы вдруг знакомый голос.

Я приподнялся. У входа в пещеру стоит Кето Хомерики. Она улыбается своей ослепительной улыбкой. В одной руке у нее чайник, в другой — две эмалированные кружки.

Милая Кето! Ее задушевный взгляд, бодрый и спокойный голос всегда действовали на нас, как материнская ласка.

Когда я видел лицо этой грузинской девушки, почему-то всегда вспоминал «Кавказского пленника» Лермонтова. Вот и сейчас она стоит передо мной как та «черкешенка младая», только не с кувшином на плече, а с чайником, и, вместо белого платка, длинных панталон и туфель с загнутыми носками, одета она в солдатскую форму.

— Что вы так пристально смотрите на меня, Евгений Иванович? — смутилась Кето.

— Просто потому, что в вашем лице я вижу все то, чего нет здесь на фронте, — отвечаю я. — Завидую я Алеше Полякову.

Щеки девушки вспыхивают румянцем. Со старшим лейтенантом Алексеем Сергеевичем Поляковым, начальником штаба второго батальона, они хорошие друзья, но видеться им удается редко. Чтобы больше не смущать девушку, перевожу разговор на другую тему:

— Чем вы нас угостите, Кето?

— Надеюсь, вам понравится. — Она наливает нам в кружки красноватую жидкость, напоминающую по вкусу глинтвейн.

— Много еще у вас такого напитка, Кето? — спросил Ищенко.

— Вчера Павел Михайлович прислал бутыль. Сказал, что последняя.

— Не верьте ему, — махнул рукой Ищенко. — У него не одна бочка зарыта. Это такой жмот...

— Правильно он делает, — включается в разговор только что вышедшая из землянки Анна Яковлевна. — Виноградное вино для раненых заменяет многие лекарства и отсутствующие в пище витамины.

— За ваше здоровье, Анна Яковлевна, и нашего скупца Будякова! — Ищенко поднял кружку. [179]

Мы выпиваем разбавленное водой вино и отправляемся на передний край.

По дороге решили заглянуть на командный пункт нашего сектора, расположенный на северо-западном скате Сапун-горы, но на его месте видим лишь развороченную груду земли, в которой роются саперы. Они рассказывают нам, что час назад в командный пункт попала авиабомба. Несколько человек, находившиеся внутри блиндажа, похоронены заживо.

— Смотри, комиссар, — говорю я Ищенко, — немцы взялись за нас всерьез: наносят удары то по одному, то по другому командному пункту. Эдак они и до нас с тобой доберутся. Едем-ка скорее к себе.

Шофер Лукьянцев гонит наш черно-зеленый, разрисованный под крокодила «ЗИС» по проселку. Начинается дождь. Если не успеем вовремя проскочить этот проклятый участок дороги — завязнем в грязи. Говорю Ищенко:

— Вот ты поплакал, что сухо, — и дождь пошел. Попробуй-ка выплакать какой-нибудь мор на фашистов.

Ищенко и Лукьянцев смеются.

— Нет, — говорит Александр Митрофанович. — Давай-ка покрепче лупить их. Это вернее будет.

Когда мы прибыли на Федюхины высоты, начальник штаба Кольницкий прежде всего сообщил:

— Подчашинского забирают от нас.

— Как забирают? Куда?

— Говорят, начальником штаба в бригаду Горпищенко.

— Высмотрел уже?! — восклицает Ищенко. — Ну и хитрец этот Горпищенко. Дай ему волю, он всю нашу бригаду к себе перетащит.

Жалко отпускать хорошего командира батальона. Но задерживать его не можем. Мы отдаем себе отчет: замечательный начальник штаба бригады получится из Подчашинского. Пусть разворачивает свои способности. А то что у Горпищенко будет хороший начальник штаба, — это и нам на пользу. Чем лучше будет воевать наш сосед, тем нам легче. Но кого же теперь назначить командиром пятого батальона? Решаем определить на эту должность капитана Алексея Васильевича Филиппова, командира роты. Он проявил себя как инициативный и храбрый офицер. Мы не сомневаемся, что батальон передаем в надежные руки. [180]

Враг наращивает удары. Вначале он бомбит и обстреливает главным образом наши тылы, город. А начиная со 2 июня бомбы и снаряды посыпались на позиции войск. 3 июня вражеские самолеты сбросили на передний край нашей бригады не менее тысячи бомб. На следующий день налет повторяется. Матросы сидят в укрытиях, держа наготове оружие. Вместе с авиабомбами фашисты сбрасывают с самолетов стальные крестовины, сваренные из кусков рельса с просверленными дырами. Падают такие ежи с оглушительным воем. Враг рассчитывает воздействовать на психику обороняющихся. Пустое дело! Матросы наши пережидают бомбежку, потом, когда самолеты уходят, поднимаются, стряхивают с себя землю, поправляют отдельные разрушения. Конечно, мы несем потери, но они невелики. Наша артиллерия и немногочисленная авиация отвечают меткими сосредоточенными ударами. Отличаются в эти дни наши снайперы. У каждого из них прибавилось на счету по нескольку уничтоженных фашистов.

7 июня страшной бомбардировке подвергается наш сосед справа — 388-я стрелковая дивизия. Ее первый эшелон занимает высоту 166,7 — куполообразный холм, прикрывающий шоссейную дорогу на Сапун-ropy. Холм господствует над местностью, с него хорошо просматриваются позиции противника. Немцы, по-видимому, решили сбросить оттуда наши войска. Артиллерийский налет начался в 5 часов утра. Над высотой поднялось сплошное облако дыма, в котором уже нельзя было отличить отдельных разрывов. Потом налетели самолеты противника. Взрывы сливаются в непрерывный гул. Холм сравнительно далеко от нас, но мы ощущаем, как дрожит земля у нас под ногами. Густое темно-серое облако все расширяется и поднимается к небу.

— Ничего не останется от высоты, — говорит Евсеев.

Он стоит рядом со мной на нашем наблюдательном пункте и, как и все мы, не может оторвать глаз от участка соседа.

— Посмотрим, может, что и уцелеет, — отвечаю я ему, но и сам мало верю в это. Мне тоже еще не приходилось видеть такой ожесточенной бомбардировки.

Вскоре очередь дошла и до нас. Снаряды стали падать на наши окопы в районе высоты с Итальянским [181] кладбищем. Принимаем все меры, чтобы укрыть людей. Враг долбит нашу высоту часа три.

— Немцы пошли в атаку, — докладывают наблюдатели.

Это опять на высоте с Итальянским кладбищем. Там позиции противника совсем близко от наших. Немцы, сосредоточившись в своих передовых окопах, выскакивают из них, на бегу строча из автоматов. Но тут же вся их линия фронта покрылась разрывами снарядов. Вступили в дело наша артиллерия и минометы. Их плотный огонь разметал вражескую пехоту, остатки ее поспешили вернуться в свои окопы.

— Смотрите! И они стреляют, — показывает рукой на позиции соседа Евсеев. — Живет высота!

— И будет жить! — утверждает наш инженер Еремин. — Ведь это мы там строили укрепления.

Начальник артиллерии бригады майор Черенков переносит огонь всех наших орудий и поддерживающей нас артиллерии по батареям противника в Алсу и в излучине Сухой речки. Минометы бьют по вражеским наблюдательным пунктам. Даже наша единственная теперь «пушка без мушки» ведет огонь по высоте 154,7. Грохот стоит по всему фронту. На нашем участке еще, оказывается, не так тяжело, как на соседних.

Главный удар враг направил на Северную сторону, против третьего и четвертого секторов. Там ведут наступление четыре немецкие пехотные дивизии, их поддерживает свыше 100 танков.

22-й немецкой пехотной дивизии удалось вклиниться в стык между третьим и четвертым секторами. Создалась угроза прорыва фашистов к станции Мекензиевы горы и затем к Северной бухте.

Чтобы помочь соседям, мы стремимся крепче бить противника на своем участке. Наша артиллерия действует на полную мощность.

Комиссар Ехлаков, конечно, сейчас у артиллеристов. Прихрамывая, морщась от боли в ноге, пробирается он от орудия к орудию, кричит слова ободрения почти оглохшим от беспрерывной стрельбы комендорам.

Во второй половине дня он оказался на минометной батарее. Минометчики отдыхали. Встретив комиссара минометного дивизиона старшего политрука Астахова, Ехлаков накинулся на него: [182]

— Что вы тут окопались и помалкиваете? Боеприпасы жалеете или фашистов?

— Фашистов не жалеем, товарищ бригадный комиссар, а боеприпасы действительно бережем, — ответил Астахов.

— Так приготовьте батарею к открытию огня, — распорядился Ехлаков, — а я пойду на НП и оттуда укажу цель.

Ехлаков выбрал немецкий дот за Телеграфной горой и указал координаты. Стрельба батареи военкому не понравилась: из-за большого рассеивания мин дот остался непораженным. Спустившись к огневым позициям, военком начал упрекать минометчиков за плохую стрельбу. Астахов и командир батареи пытались доказать, что люди не виноваты. Все происходит потому, что материальная часть сильно изношена.

— Сейчас проверю.

Ехлаков стал осматривать минометы. В это время противник открыл огонь по батарее. Осколком снаряда Ехлакову раздробило ногу.

Вечером я навестил его в госпитале. Рана причиняла ему большие страдания. Лицо потное, землистого оттенка. Но сильнее, чем рана, мучит его другое.

— Понимаешь, Астахов убит. Какой человек был... А я его ни за что отругал. Никогда не прощу себе этого.

Комиссар снова и снова расхваливает Астахова, ругает себя. Я не перебиваю его. А сам думаю: «Эх, Николай, Николай, кому ты рассказываешь об Астахове? Ведь я его знал двадцать лет, вместе с ним мы Севастополь освобождали от Врангеля, шли под пулями, отбивались прикладами от белоказачьих сабель. Вместе мы в одной парторганизации находились. На всю жизнь нас спаяло братство, крепче которого нет ничего на земле. Да, никто лучше меня не знает комиссара Астахова, скромного и отважного, умеющего сразу же завоевывать сердца людей. Посмотрел бы ты, как дрались матросы, узнав о его гибели. Снаряды падали на батарею, а минометчики, не замечая их, били и били по врагу, мстя за своего комиссара. И за тебя также, Николай. Ты был хорошим военкомом, мой друг. Это ничего, что я частенько отчитывал тебя за горячность, непоседливость. Может быть, таким и положено быть комиссару?» [183]

Николай на минуту забывается. Заплаканная Ася Гасанова обмахивает газетой мокрое от пота лицо комиссара. Приходят санитары с носилками. Николая сейчас отправят на крейсер, который доставит его на Большую землю. Когда Николая трогают с места, он открывает глаза, мечется на носилках. Не хочет, чтобы его эвакуировали. Требует, чтобы лечили здесь, в Севастополе. Успокаиваю его:

— Ты там быстрее поправишься. И тогда снова вернешься в нашу бригаду. Помни: все мы тебя ждем.

Тысячи тонн металла обрушили фашисты на позиции севастопольцев в первый день нового штурма. Мы понесли серьезные потери, но прорвать фронт враг так и не смог.

Северная сторона

10 июня меня вызвали к командующему Севастопольским оборонительным районом. Машина с трудом пробирается по улицам, засыпанным обломками разрушенных зданий. Туманом стелется горячий удушливый дым. Жара убийственная, и впечатление такое, что это не южное солнце, а пламя пожарищ раскалило город. Нет больше различия между передним краем и тылом. В рокочущий гул недалекого фронта вплетаются резкие, отдающиеся болью в ушах взрывы; от них сотрясается мостовая и с потрескавшихся закопченных стен еще уцелевших домов сыплется штукатурка. Снаряды и бомбы падают на город. После этого шума кажется невероятной строгая тишина помещений флагманского командного пункта. Но напряжение боя чувствуется и здесь. Люди сосредоточенны и немногословны, работают с подчеркнутой быстротой и четкостью.

Адъютант вводит меня к командующему. Октябрьский ходит по кабинету и диктует распоряжения. Начальник штаба капитан 1 ранга А. Г. Васильев записывает их в большой блокнот. За столом сидят генерал Петров и дивизионный комиссар Кулаков. По воспаленным провалившимся глазам видно, что люди давно забыли об отдыхе. Петров чаще обычного подергивает головой (старая контузия все дает себя знать). По фразам, которые диктует Октябрьский, понимаю, что речь идет о прорыве блокады Севастополя с моря, о подвозе с моря в город [184] войск и боеприпасов. Ответив на мое приветствие, командующий флотом говорит генералу Петрову:

— Иван Ефимович, давай задание Жидилову.

— Садитесь, товарищ полковник, и слушайте. — Петров вынимает из планшета и разворачивает исчерченную, потертую карту. — Впрочем, вы и без карты знаете каждый куст, каждый бугор. Вот станция Мекензиевы горы. Пехота и танки противника вклинились здесь между Чапаевской и девяносто пятой стрелковыми дивизиями, рвутся к Северной бухте. Положение угрожающее. Необходимо ликвидировать прорыв, отрезать вклинившиеся вражеские части и уничтожить их. На вас лично, — генерал делает ударение на слове «лично», — с двумя батальонами, артиллерийской и минометной батареями возлагается выполнить эту задачу во взаимодействии с Чапаевской дивизией. Исходный рубеж для наступления — огневая позиция тридцатой береговой батареи. Завтра к исходу дня вы должны выйти к виадуку у отметки десять ноль, где встретитесь с частями Чапаевской дивизии, которые будут наступать от хутора Мекензи № 1. На время этого боя вы поступаете в оперативное подчинение к командиру четвертого сектора полковнику Капитохину.

— Кто за вас останется у Итальянского кладбища? — спрашивает Октябрьский.

— Начальник штаба Кольницкий.

— Ну что же, он, пожалуй, справится, — соглашается адмирал.

— Пусть и Ищенко идет с тобой, — включается в разговор Н. М. Кулаков. — Дело серьезное, одному тебе будет тяжело. Жалко, что нет Ехлакова, там сибиряк развернулся бы. Лежит, брат, в Пятигорске твой боевой друг. Ну ничего, Ищенко тоже хороший комиссар.

По плану, разработанному мною и начальником штаба Васильевым, переброску нашего отряда на Северную сторону намечается произвести завтра, в 5 часов утра. Закончив дела в штабе флота, я выхожу с КП и поднимаюсь на улицу Ленина. Отсюда, с высокого берега Южной бухты, хорошо видна Северная сторона. Станция Мекензиевы горы скрыта в дыму. Громовые раскаты доносятся оттуда. Через несколько часов мы ринемся в это пекло... Мне захотелось заглянуть к себе домой. На машине проехать оказалось невозможным. Груды битого кирпича, глубокие воронки преграждают путь. Но дом [185] наш пока цел. В квартире все сохранилось так, как было оставлено в августе прошлого года. Из жильцов в доме — никого: одни эвакуировались, другие в бомбоубежищах.

Сажусь за стол и пишу в Сухуми своей семье. Жена сохранила это письмо:

«Мои родные Шура и Кларочка!

Пишу вам под грохот бомб. Он не прекращается с утра до ночи. Все превращается в развалины. Даже наша «неприкосновенная» квартира, наверное, не уцелеет. Вот уже третий день бомбы сыплются на город.

Что можно сказать о себе? Исполняем свой долг. Все напряжено до предела. Мне сейчас приходится мало спать. Мы держимся, ободряя друг друга. Ведь это теперь главное. Выйдет победителем тот, у кого крепче нервы.

Приходится заканчивать письмо. Снова налет, бомбы падают где-то очень близко.

Кларуся! Ты пишешь, что предстоят ожесточенные бои. Да, это верно. Надо быть готовыми ко всему. Но мы тут люди привычные, всякое видели. Не дрогнем.

Мои дорогие! Желаю вам больше бодрости. Не теряйте надежды на лучшие времена.

Целую вас крепко».

Прежде чем направиться на свой КП, заезжаю на Куликово поле, приказываю командиру третьего батальона капитану Я. А. Рудь подготовиться к переброске на Северную сторону.

Пока я ездил на флагманский командный пункт, наши батальоны на переднем крае отражали очередную атаку противника. В первом батальоне, расположенном на Федюхиных высотах, ранило командира — майора Запорощенко. В командование вступил начальник штаба батальона капитан Головин. Теперь не проходит дня, чтобы мы не несли потерь в командном составе. Случается, утром назначаю одного командира, а к вечеру узнаю, что подразделением командует уже другой офицер.

Полковник Кольницкий не особенно доволен тем, что остается один в такой трудный момент. Противник уже четвертый день атакует наш правый фланг.

— У нас сейчас очень крепкий штаб, — стараюсь поднять дух Кольницкого. — Смотрите, какие у вас помощники: капитан 1 ранга Евсеев, капитан 3 ранга Бабурин, начальник артиллерии майор Черенков. И все службы [186] остаются здесь. Никакого штаба с собой я не беру. У меня будет лишь адъютант да группа связи.

— А моим заместителем здесь останется комиссар первого батальона Крыжановский, — добавляет Ищенко.

Мы прощаемся с товарищами. Расставание грустное. Увидимся ли снова?

Ночь проходит в хлопотах. В темноте наши второй и третий батальоны, четырехорудийная артиллерийская батарея 76-миллиметровых пушек и рота 82-миллиметровых минометов подтягиваются к бывшей Царской пристани в Южной бухте. На двух баржах еще до рассвета переправляемся на Инженерную пристань Северной стороны. Надо спешить, чтобы с утра начать наступление. Направив свой отряд к совхозу имени Софьи Перовской, мы с Ищенко разыскиваем командный пункт четвертого сектора. Перед нами Братское кладбище. Здесь похоронены герои первой обороны Севастополя. Кипарисовая аллея поднимается к часовне. Прекрасна планировка этого некрополя. Радиально расходящиеся от центра дорожки, посыпанные светлой морской галькой, обсажены вечнозелеными кустарниками. В тени высоких пирамидальных кипарисов и приземистых густых туй стоят памятники-надгробия, рассказывающие о доблести русских воинов.

До войны я, как и все севастопольцы, любил бывать здесь, внимать торжественной тишине священных могил. Мне знаком здесь каждый камень. С волнением вновь и вновь перечитывал надписи на надгробиях. Вот и сейчас останавливаюсь у могилы генерала Хрулева и читаю вслух слова, высеченные на камне:

— «Пораздайтесь, холмы погребальные, потеснитесь и вы, благодетели, вот старатель ваш пришел доказать вам любовь свою, дабы видели все, что и в славных боях, и в могильных рядах не отстал он от вас.

Сомкните же теснее ряды свои, храбрецы беспримерные, и героя Севастопольской битвы окружите дружнее в вашей семейной могиле».

Мысленно представляю себе картину давнего боя. Армия генерала Хрулева отбивает атаки войск интервентов. Впереди русских полков верхом на коне старый Хрулев с окладистой бородой во всю грудь, в белой фуражке. Размахивая шашкой, кричит он солдатам: «Благодетели мои! За мной, вперед!» [187]

И вот лежит он, герой Севастопольской битвы, окруженный своими богатырями. Они с честью исполнили долг свой. Теперь очередь за нами. И тут же я вспоминаю другой памятник, тот, что высился над могилой адмирала Корнилова на Малаховом кургане. На цоколе его пламенела золотом короткая фраза:

«Отстаивайте же Севастополь!»

Нет уже этого памятника: его разрушили фашисты. Но призыв адмирала будет жить вечно. «Отстаивайте же Севастополь!» — эти слова у каждого из нас в сердце.

Сейчас вокруг перепаханного снарядами Братского кладбища разместились, зарывшись в землю, тыловые объекты войск сектора — кухни, склады, мастерские. А в самом центре кладбища, под высоким холмом, на котором стоит часовня, оборудован командный пункт командира сектора полковника Александра Григорьевича Капитохина.

КП сделан солидно. Потолком служит накат из стальных швеллерных балок в три ряда, над ними трехметровый слой камня.

— Вот такой бы командный пункт на Федюхиных высотах, — с завистью говорит Ищенко.

— Не завидуй, Саша, чужое всегда кажется лучше. Погоди, вернемся к себе — если вернемся, — мы еще раз сравним, чей КП лучше. А пока нам с тобой в подобном укрытии нечего делать.

Полковник Капитохин ожидал нашего прибытия. Он уже трое суток без отдыха руководил отражением вражеских атак. Все время был на передовой, совершенно потерял голос. Его длинный нос еще больше заострился. Рослый, стройный, он и в этой обширной землянке вынужден был нагибаться, при этом под гимнастеркой топорщились лопатки, подчеркивая его худобу.

— Очень рад вашему прибытию, — здороваясь со мной и Ищенко, хрипит Александр Григорьевич. — Дела у нас не совсем важно идут. Двумя дивизиями прет на нас немец. У него и авиация, и танки, и шестиствольные минометы. Хочет отрезать нас от своих: ведь мы на отшибе, левее нас никого нет. Отбиваемся как можем. Потери у врага громадные, но все же вклинился он в нашу оборону. Помогите нам отрезать этот клин. — Полковник резко проводит ногтем черту на карте от позиций 30-й батареи [188] до высоты 205,7 на Мекензиевых горах. — А тогда уж мы разделаемся с гадами.

— Задача ясна, — отвечаю я. — В десять часов мы начнем наступление.

— Желаю удачи. — Капитохин пожал нам руки, и мы покинули его КП.

— Здорово им, бедным, досталось, — говорит Ищенко. — Ведь еле на ногах держатся.

— Посмотрим, какие мы сами будем сегодня к вечеру, — усмехаюсь я. — Вон, полюбуйся.

В каком-нибудь километре от нас вырастает сплошная стена огня и взметенной взрывами земли.

Мы нагоняем свой отряд юго-западнее высоты 92,1, в глубокой лощине, где он остановился на короткий отдых. С командирами батальонов Рудем и Гегешидзе, командиром артиллерийской батареи Пелых и командиром минометной батареи Зайцевым отправляемся на рекогносцировку. Комиссар остается в отряде: хочет провести короткое совещание секретарей партийных организаций.

Забравшись на гребень высоты на правом фланге 30-й батареи, осматриваем Бельбекскую долину. Она вся занята немецкими войсками. Высота 107,2, примыкающая к долине с запада, тоже в руках противника. Наша задача выйти в виадуку, где скрещиваются шоссейная и железная дороги, идущие на Симферополь. Когда мы там встретимся с частями Чапаевской дивизии, немцы очутятся в мешке. Чтобы облегчить наше продвижение, 95-я стрелковая дивизия, входящая в четвертый сектор, сковывает фашистские резервы в Бельбекской долине и огневые средства противника на высоте 107,2.

Наступление я решил вести так: второй батальон Гегешидзе пойдет в первом эшелоне, за ним уступом влево — третий батальон капитана Рудя. Артиллерийская и минометная батареи будут поддерживать их с позиции у изгиба дороги, неподалеку от 30-й батареи. Затем по мере продвижения батальонов артиллерийские и минометные позиции переместим южнее высоты 92,1.

Мой командный пункт — в землянке, южнее 30-й батареи. Связь с подразделениями будет осуществляться по телефону и радио.

После рекогносцировки командиры спешат в свои подразделения. [189]

Солнце уже палит вовсю. Запыленная листва кустарника Кажется высохшей. Пепельно-серые бугры среди пожелтевшей травы выглядят нарывами. Когда-то здесь были виноградные плантации совхоза имени Софьи Перовской. Теперь они издали похожи на старый ковер, затоптанный грязным сапогом.

Артиллерия сектора открывает огонь по высоте 107,2. 122-миллиметровые фугасные снаряды взметают в воздух наспех оборудованные фашистами землянки и блиндажи. Орудия и минометы нашего отряда тоже бьют по обращенному к нам склону высоты.

— Эх, если бы еще 30-я батарея ударила! — потирает руки Ищенко.

— Пока ее вмешательство не требуется, — возражаю я. — Вот когда по дальним резервам понадобится двинуть, тогда мы ее попросим.

Двенадцатидюймовая батарея за нашей спиной застыла в грозном молчании, направив жерла своих огромных орудий на север. Батарейцев не видно: они укрыты в бетонных казематах, готовые в решающий момент оказать нам помощь.

В излучине дороги, южнее административного здания совхоза, наши батальоны развернулись в боевой порядок. Еще до начала артиллерийской подготовки разведчики прошли вперед и скрылись в кустах. Трудно вести разведку в полосе, где каждый метр просматривается и простреливается противником. Но разведчиков возглавляют опытные, проверенные в боях офицеры — командир взвода бригадной школы лейтенант Петр Степанович Пономарев и политрук разведывательной роты Иван Николаевич Павликов. Под гул артиллерийской стрельбы морякам удается пробраться в расположение противника. Вслед за разведкой продвигаются наши батальоны.

Мы с Ищенко наблюдаем за ними с кургана возле 30-й батареи. Вон, сгорбившись, сосредоточенно смотря вперед, идет Гегешидзе, и с ним трое связных. По его сигналу второй батальон развертывается. Левее и чуть позади него таким же рассредоточенным строем следует третий батальон.

Через 10–15 минут, как только разведчики врываются в расположение противника на высоте 92,1, завязывается перестрелка. А пройдена лишь треть пути. Автоматные очереди и огонь вражеских минометов вынуждают [190] разведчиков залечь. Лейтенант Пономарев с одним полувзводом ведет бой с гитлеровской ротой, которая находится всего в пятидесяти метрах от моряков. Метким огнем разведчики прижали немцев к земле. В это время Павликов с другим полувзводом заходит фашистам во фланг, бойцы устремляются в атаку, забрасывая противника гранатами. Маневр разведчиков настолько стремителен, что рота противника, потеряв не менее половины своего состава, разбегается, оставив на поле боя один миномет, одиннадцать автоматов и пять ручных пулеметов. Сюда спешит со своей четвертой ротой старший лейтенант Кирилл Георгиевич Русия. Он небольшого роста и, чтобы управлять бойцами в высоких зарослях, то и дело поднимает свою пилотку и энергично машет ею в сторону движения. Рота подошла вовремя, когда к месту боя немцы подтянули свежие силы с высоты 107,2. Завидя цепи фашистов, Русия скомандовал:

— Ложись!

Рота залегла и приготовилась к отражению атаки. Командир батальона Гегешидзе с шестой ротой в этот момент приблизился с правого фланга. В интервале между двумя стрелковыми ротами расположилась пулеметная рота.

— Соедините меня с КП бригады, — приказал Гегешидзе начальнику связи батальона старшему лейтенанту Василию Трофимовичу Вещикову. Предстояла ожесточенная схватка с противником, который по численности вдвое превосходил батальон Гегешидзе, и командир хотел заручиться огневой поддержкой. Начальник оперативной группы штаба бригады капитан-лейтенант Николай Федорович Матвиенко, выслушав доклад Гегешидзе, немедленно направил огонь минометной батареи на южные склоны высоты 107,2. Бой вспыхнул с новой силой. Немцы стремились любой ценой остановить наш наступающий батальон. Обе стороны несли потери. То там, то здесь возникали рукопашные схватки.

Вот старшина 2-й статьи Григорий Гостищев поднял свое отделение и с криком: «За мной, товарищи!» — кинулся вперед. Моряки выбили окопавшийся расчет станкового пулемета. Пулемет был уничтожен ручной гранатой. В другом месте главный старшина Виктор Погорелов повел свой взвод в атаку на вражеский дзот, пулемет которого наносил большой урон нашей четвертой роте. [191]

Пока взвод окружил пулеметную точку, многие краснофлотцы и сам Погорелов были ранены. И все-таки моряки, заставили дзот замолчать, при этом было уничтожено около десятка фашистов.

На отчаянное сопротивление врага натолкнулся и третий батальон. Восьмая рота старшего лейтенанта Николая Степановича Титова остановилась под ураганным огнем вражеской пехоты, засевшей в кустах. Титов доложил Рудю:

— Товарищ капитан, передо мной не меньше батальона фашистов.

— Атаковать немедленно, — последовал ответ.

— Есть, атаковать!

Титов с политруком Говтанюком подняли роту. Но вскоре пришлось снова залечь. Выждав ослабления стрельбы, Титов повел роту вперед.

— Не отставать! Не отставать! — кричал он бойцам.

Моряки следовали за ним. Но вот командир упал. К нему подбежал краснофлотец Петр Проскурин. Он поднял офицера. Сквозь гимнастерку Титова обильно текла кровь.

— Политрук, оставайся за меня, — слабеющим голосом сказал лейтенант.

— Рота, слушай мою команду! — крикнул политрук Говтанюк. — Вперед, за Севастополь! — И в то же мгновение его сразила вражеская пуля. На смену ему вышел заместитель политрука Николай Ульянович Скобчинский. Бойцы вслед за ним лавиной двинулись на позиции врага. Фашисты не выдержали и отступили.

Надвигается вечер, а бой все не стихает. Противник бросает все новые силы против моряков.

— Товарищ командир бригады, — докладывает по телефону комиссар третьего батальона Модин, — капитан Рудь тяжело ранен, я вступил в командование батальоном.

— А как обстановка?

— Сложная... — Голос Модина прервался. Телефонная трубка не продувается. Где-то на линии обрыв...

— Дела у нас там неважные, — говорю я Ищенко. — Пойдем-ка в батальоны.

— Я только что собирался предложить это, — отвечает комиссар, — пойдем. [192]

Я направляюсь в третий батальон, Ищенко — во второй.

Бой гремит в седловине между высотами 92,1 и 107,2, в полутора километрах восточнее 30-й батареи. Там вздымаются к небу густые серо-коричневые клубы дыма. Навстречу нам несут на носилках, на руках раненых. Получившие более легкие ранения идут самостоятельно. Вид у бойцов усталый, изнуренный, кровь и пот струятся по лицам. Каждый несет на себе свое оружие и, кроме того, оружие погибшего товарища или трофейные автоматы.

Временами противник переносит огонь по окопам четвертого сектора, расположенным в районе 30-й батареи, рассчитывая, вероятно, парализовать наши огневые средства в глубине обороны. Но это ему не удается. Наши орудия и минометы бьют не переставая. Вся 22-я немецкая дивизия скована нашими действиями, и врагу в этот день не удалось осуществить свой замысел — выйти к Северной бухте. Почти все свои силы на этом участке немцы бросили против наших двух батальонов.

Старшего политрука Модина я застаю в окопе позади своей восьмой роты. Он отдает по телефону распоряжения об укреплении позиций на ночь. Увидев меня, Модин рассказывает о действиях батальона, вытирая вспотевшее лицо платком, который сразу становится черным. Старший политрук без фуражки. Волосы кажутся седыми от пыли. Порадовать меня он ничем не может. За несколько часов боя батальон потерял половину своего состава. Люди измотаны. Ранены командир батальона капитан Рудь и помощник начальника штаба старший лейтенант Георгий Павлович Преучель. Самоотверженно сражалась восьмая рота. Ее ряды тоже сильно поредели. Тяжело ранен командир роты Титов, погиб политрук Говтанюк. Теперь ротой командует заместитель политрука старшина 1-й статьи Скобчинский.

— Потери у нас большие, и особенно в вашем батальоне, — говорю я, — и все же задачу мы должны выполнить. Используйте ночь, чтобы подготовиться к новому наступлению.

— Постараюсь. Я ведь должен искупить свою вину.

— Какую вину?

Признаться, я уже успел забыть эту историю. Было это месяц назад. Модин провожал раненых бойцов на [193] теплоход. В связи с налетом вражеской авиации теплоход срочно снялся со швартовов, не успев высадить провожающих. Так комиссар батальона Модин оказался на Кавказе. С первой же оказией он вернулся в Севастополь. Старший политрук сильно переживал этот случай. Мы с Ехлаковым не сочли нужным наказывать его: ведь все получилось без злого умысла. К тому же Модин заверил, что искупит свою вину. В значительной мере он уже сделал это сегодня, выдержав со своим батальоном бешеный натиск противника.

Мы с Модиным идем в расположение восьмой роты. В сумерках немцы время от времени открывают бесприцельную стрельбу. К этой трескотне мы относимся равнодушно, не замечаем ее. Так не замечаешь вечерний бриз после дневного шторма.

Как всегда бывает в наступательном бою, морякам приходится воевать без укрытий. Местность открытая. Вместо окопов воронки, вырытые тяжелыми снарядами. В каждой — три — четыре человека. Сейчас моряки лопатками нагребают небольшие холмики на краях воронок вместо бруствера. Дно воронок очищают от камней и твердых комьев земли, чтобы удобнее было лежать. Кто покончил с этим делом, растянулись на выжженной траве. Наслаждаются вечерней прохладой. Слышен кашель: за день люди наглотались пыли и сажи.

Я привык к своим матросам — веселому, неунывающему народу, который минуты не может прожить без шутки, пусть сказанной тихим шепотом, чтобы враг не услышал. Но сейчас все молчат. Значит, действительно вымотались вконец.

Офицеры рассказывают мне о своих людях. Кто из них не был героем в этот жаркий, боевой день!

Командир второго взвода Григореико представляет мне краснофлотца Якова Ивановича Рябова. Простоватый, неприметный паренек. А он вынес из-под огня двадцать раненых с их оружием. Даже когда путь преградил вражеский пулемет, Рябов бесстрашно бросился вперед, гранатами уничтожил расчет, а пулемет повернул в сторону противника и его очередями стал расчищать дорогу.

— Наконец, — сказал Григоренко, — товарищ Рябов спас мне жизнь. [194]

— Да что уж тут особенного, — смутился матрос. — Все мы тут друг за дружкой смотрели. Сам погибай, а товарища выручай — нас этому учили.

Допытываюсь, как было дело.

— Мы шли в атаку, — поясняет Григоренко, — вдруг из-за куста передо мной выскочил немецкий обер-лейтенант. Он уже пистолет поднял, чтобы в меня выстрелить, но внезапно рухнул прямо мне под ноги. А в следующий момент повалились два автоматчика, бежавшие на выручку обер-лейтенанта. В трех шагах от меня стоял Рябов. Ствол его автомата еще дымился. Тогда я и внимания на это не обратил: жаркая схватка была. И только позже осознал: верная гибель была бы мне, если бы Рябов не оказался рядом.

Собрав бойцов, ставлю им в пример действия краснофлотца Якова Рябова. Знакомлю с задачей, которая стоит перед нами на завтра. Прощаясь, крепко жму загрубелую сильную руку Рябова. Да, на таких людей можно положиться!

В темноте возвращаюсь на командный пункт. Здесь уже дожидается меня комиссар Ищенко. Он рассказывает о том, как проходил бой в полосе наступления батальона капитана Гегешидзе. Здесь тоже немцы оказали сильное противодействие. Беспримерную храбрость проявил политрук шестой роты младший политрук Николай Данилович Кривунь. В разгар боя один из взводов оказался отрезанным от своих. Заметив это, Кривунь сказал секретарю партийной организации роты Григорию Игнатенко:

— Спешим на выручку!

Скрываясь в кустах и переползая открытые места, Кривунь и Игнатенко прорвались в расположение взвода. Когда бойцы увидели, что с ними их любимец — политрук, будто силы у них удвоились. Кривунь собрал моряков и повел в атаку. В рукопашной схватке бойцы прорвали вражеское кольцо, уничтожив при этом до полуроты фашистов. Впереди шел коммунист Николай Кривунь. Людей спас, а себя не уберег: в этом бою он был тяжело ранен.

С волнением слушаю о героизме нашей девушки-разведчицы девятнадцатилетней Ольги Химич. Ольга была известна в бригаде своими дерзкими вылазками в расположение врага. Не раз она приносила ценные сведения [195] о противнике и даже приводила пленных. Одетая в красноармейскую форму, она была похожа на молодого красивого парня. У нее было смуглое продолговатое лицо, большие черные глаза. Ей немного мешали пышные темные волосы. Но Ольга искусно прятала их под пилоткой или шлемом. Сегодня разведывательный взвод, вклинившись в расположение противника, попал под ураганный пулеметный и минометный огонь. Было приказано выйти из зоны обстрела. Но рядом с Ольгой Химич упал раненый краснофлотец Иван Олейников. Девушка, быстро перевязав краснофлотцу ногу, взвалила его на себя и ползком вынесла с поля боя. Затем Ольга снова вернулась во взвод. Вместе с другими разведчиками она отбивалась от наседавших гитлеровцев. Вблизи разорвалась тяжелая мина. Девушке перебило обе ноги. Ольга из последних сил приподнялась на локтях рук. Пилотка упала с головы, прекрасные черные волосы рассыпались по плечам. Ольга взвела ручную гранату и швырнула в сторону немцев.

— Смерть вам, проклятые! — были ее последние слова.

Бойцы осторожно подняли разведчицу и отнесли в лощину.

— Да что там, — задумчиво проговорил Александр Митрофанович. — Столько героизма, что на месяц хватит рассказывать.

Докладываю об обстановке командиру сектора. Вскоре меня вызывает к телефону начальник штаба Приморской армии генерал Николай Иванович Крылов.

— Товарищ Жидилов, — спокойным тоном сказал он, — вы не выполнили задачу дня, не достигли виадука. Военный совет недоволен этим и приказывает с рассветом вновь перейти в наступление.

— Есть! — отвечаю. — Но сил у меня маловато. Из тысячи едва осталось четыреста человек.

— Пополнения вам дать неоткуда. Справляйтесь своими силами.

Вызываем на КП командиров батальонов и рот, комиссаров и политруков, уточняем задачу на следующий день. С рассветом снова будем наступать, пока не достигнем виадука. Разведка под руководством политрука Павликова выступит в 2 часа ночи, уточнит огневые средства противника в полосе наступления. Артиллерийская и минометная [196] батареи перейдут на новые позиции, на 500 метров вперед.

Ищенко поручает комиссарам и политрукам проверить, чтобы бойцы были накормлены и получили возможность хоть немного отдохнуть.

В 24 часа офицеры разошлись по своим подразделениям.

Начальник продовольственного снабжения артиллерийского дивизиона лейтенант Никита Кириллович Беломыльцев, который стал хозяйственником нашего отряда, распорядился принести ужин. Где-то на старом огороде в соседнем совхозе он нашел грядку щавеля, и коки приготовили зеленый мясной борщ.

— Молодцы продовольственники, — восхищается Ищенко, — сразу видна школа нашего Будякова. Давай, давай корми людей, — выпроваживает комиссар довольного похвалой Беломыльцева.

— Все будут накормлены, товарищ комиссар, — заверяет лейтенант.

После вкусного ужина люди веселеют. Слышится оживленный разговор, смех. Удивительные люди!

В 4 часа утра подразделения снова продвигаются вперед. Все горят желанием выполнить задачу. Капитан Гегешидзе торопит свой батальон. Пока немцы не спохватились, он хочет обойти высоту. Третий батальон Модина тоже пришел в движение. Разведчик, присланный Павликовым, ушедшим со своей группой далеко вперед, сообщает, что за высотой 107,2, у шоссейной дороги, стоят пять танков. Об этом сейчас же донесли начальнику артиллерии сектора. Мощный залп гаубиц накрыл цель, но три танка все же смогли выйти навстречу второму батальону. Помощник начальника штаба второго батальона лейтенант Николай Алексеевич Егоров со взводом противотанковых ружей выскочил навстречу стальным чудовищам. Метким огнем один танк был подбит, два других повернули влево, к шоссейной дороге. Пока подбитая машина вращалась вокруг своей оси, к ней подползли два краснофлотца и подорвали ее гранатами.

Третий батальон попал под сильный минометный огонь противника. Роты стремились как можно быстрее преодолеть обстреливаемый участок, но наткнулись на вражеские пулеметы. Бойцы залегли. Комиссар Модин поднялся и увлек своим примером девятую роту. Матросы [197] ринулись вперед. Скоро весь батальон дружно атаковал противника. Но в это время автоматная очередь сразила Модина.

Мне сообщают, что Модин погиб, в командование батальоном вступил его начальник штаба старший лейтенант Попов.

— Вот и искупил свою вину, — с грустью произносит Ишенко.

Кажется невероятным: ведь только что мы разговаривали с ним — нашим всегда жизнерадостным, энергичным политруком Модиным.

К 10 часам утра бой достигает наивысшего напряжения. Появляются немецкие бомбардировщики. Они налетают тройками, пикируют и, кажется, в упор бросают бомбы. Некоторые наши подразделения не выдержали и стали отступать. Мы молча переглянулись с комиссаром: теперь нам пора! Не сговариваясь, бежим вперед, останавливаем растерявшихся бойцов, ободряем их и вместе с ними вливаемся в боевые порядки третьего батальона. Положение восстановлено. Второй батальон тем временем достигает железнодорожного виадука.

Разведчики наши смотрят во все глаза. Частей Чапаевской дивизии не видно. У виадука мы одни. Дальше продвигаться не можем: и так каждую минуту висит над нами угроза оказаться во вражеском окружении. Развертываю остатки батальонов фронтом на север, приказываю окапываться.

В 12 часов докладываю по телефону оперативному дежурному штаба Приморской армии:

— Задача выполнена, вышел к виадуку. Частей 25-й дивизии не встретил. Сдерживаю натиск противника на рубеже — 30-я батарея, высота 107,2, виадук.

Тотчас же получаю ответ:

— Военный совет армии доволен вашими действиями.

Тут происходит небольшое недоразумение. Сорвалась деревянная полка, на которой стоял телефон. Вместе с телефоном упала граната, которую один из разведчиков оставил заряженной. В землянке ахнул взрыв. Меня оглушило и ослепило, небольшие осколки поцарапали лицо. Ко мне подбежал краснофлотец Александр Бардиков, перевел в другую землянку, обмыл и перевязал раны. Несколько часов я не мог открыть глаза. Потом понемногу прозрел, а глухота не проходила долго. [198]

Больше всего меня беспокоило, что случилось с частями Чапаевской дивизии. Позже нам стало известно, что им пришлось отбивать отчаянные атаки противника в районе станции Мекензиевы горы. Но хотя мы и не смогли замкнуть «клещи», враг был остановлен, он в те дни не смог выйти к Северной бухте.

В 15 часов меня снова вызывают к телефону. Я ничего не могу разобрать: в ушах стоит сплошной звон. Трубку берет связной старший краснофлотец Иван Власов. Он кричит мне в ухо: по приказанию генерала Петрова я должен возвратиться на Федюхины высоты, оставив подразделения на Северной стороне в оперативном подчинении командира четвертого сектора. Старшим здесь вместо себя оставляю капитана Гегешидзе.

Так закончилась наша экспедиция на Северную сторону. Я привел туда около тысячи человек. А остатки отряда, которые 20 июня вернулись из четвертого сектора в бригаду, едва насчитывали сотню бойцов.

Наши потери были велики, но противник в боях на Северной стороне потерял во много раз больше своих солдат и офицеров.

Манштейн, командующий 11-й немецкой армией, пишет в своих воспоминаниях:

«Эту борьбу, длившуюся беспрерывно около месяца в самое жаркое время года (уже рано утром температура достигала 50 градусов), невозможно хотя бы приблизительно описать так, чтобы это описание выражало то напряжение сил, с которым сражались как наступающие, так и обороняющиеся». Он также признается, что «судьба наступления в эти дни, казалось, висела на волоске. Еще не было никаких признаков ослабления воли противника к сопротивлению, а силы наших войск заметно уменьшились...» Фашистскому командованию пришлось в средине июня срочно менять части на фронте, так как «боевой состав многих рот исчислялся одним офицером и восемью рядовыми».

Бои становились все более напряженными. Чудеса стойкости, верности долгу показывали советские воины. Объятый пламенем, покрытый развалинами Севастополь продолжал яростно сопротивляться и наносить удары врагу. [199]

Последние дни

Нам все труднее

На Федюхины высоты прибываю вечером 12 июня. Командный пункт на прежнем месте. Вхожу в низкую, душную землянку, как в родной дом. Взволнованно бьется сердце. Будто год здесь не был. Меня обступают друзья. Небритые, измученные лица, воспаленные от бессонницы глаза. Но все улыбаются: тоже рады встрече. Начальник штаба Кольницкий разворачивает карту.

— Бригада занимает прежние рубежи. — В голосе полковника откровенная гордость. — Ни одного метра врагу не отдали. К сожалению, у соседа дела хуже. Немцы захватили деревню Камары. Сейчас у нас правый фланг что нарыв на теле: покоя не дает.

— Где первый батальон?

— На восточных склонах Федюхиных высот. Вот здесь, — показывает Кольницкий на карте.

— Срочно разверните его фронтом к Ялтинскому шоссе, — приказываю я. — Надо оседлать дорогу на Чоргун.

Командир первого батальона капитан Головин сразу понял задачу. Когда я ночью прихожу в расположение батальона, там уже кипит работа. Краснофлотцы роют новые окопы и ходы сообщения, сооружают стрелковые ячейки и пулеметные площадки.

О состоянии на нашем участке ставлю в известность штаб Приморской армии. Но внимание командования сейчас приковано к Северной стороне, где противник особенно [200] активен. «Действуйте по своему усмотрению», — отвечают мне.

172-я стрелковая дивизия под командованием полковника Ласкина, составлявшая костяк нашего второго сектора обороны, послана на Северную сторону и ведет там тяжелые бои. У нас теперь новый начальник — командир 388-й стрелковой дивизии полковник Кутейников. Связываюсь с ним. Он одобряет мое решение усилить наш правый фланг.

Ночью возвращается в бригаду Ищенко. Комиссар теперь тоже почти все время находится в подразделениях первого батальона.

А враг неистовствует. С рассвета дотемна воют над головой фашистские самолеты. Наши походные кухни стоят с погашенными топками: чуть покажется дымок — сверху падают бомбы. В течение дня кухня четвертого батальона трижды подвергалась ударам с воздуха, пока от нее ничего не осталось. Только к вечеру начальнику продовольственного снабжения батальона удалось организовать приготовление обеда, использовав плиту в одном из полуразрушенных домов на Лабораторном шоссе.

«Противник перешел к подавлению походных кухонь» — появляется запись в нашей оперативной сводке.

Беспрерывные бомбежки и обстрелы вынуждают нас перенести командный пункт с восточного на западный склон высоты. Подыскали другое место и для наблюдательного пункта. Каждый холм, каждый пригорок враг держит под огнем. Наш НП отныне — узкая щель на ровной возвышенной местности. Расстояние от него до позиций первого батальона не более двух километров. Днем отсюда весь наш правый фланг просматривается до мельчайших деталей.

На войне очень часто бывает, что хорошая погода, солнце, тепло становятся бедствием. Когда у противника перевес в авиации, ясное небо усложняет наше положение. Нам бы сейчас ночи потемнее да подлиннее, дождь, туман. А тут, как назло, ночи все короче, и с восхода до заката сияет солнце. Ни единого облачка. Наши истребители редко показываются над фронтом. Их мало осталось. Каждый взлет самолета с обстреливаемого Херсонесокого аэродрома — геройский подвиг. К тому же у морских летчиков сейчас наиважнейшая задача — прикрывать [201] с воздуха корабли, которые эвакуируют раненых и подвозят в Севастополь боеприпасы.

Молчат зенитки: на батареях почти не осталось снарядов.

Для фашистской авиации наступило приволье. Чуть забрезжит рассвет, слышится нарастающее завывание моторов. Самолеты низко проносятся над нашими позициями, разворачиваются над Балаклавой и на обратном пути обрушивают на нас свой груз. Две девятки «юнкерсов», растянувшись в цепочку, пикируют на высоту 166,7. Каждый самолет бросает шесть бомб. Несчастная высота! Сколько дней подряд падают на нее фугасные бомбы! Фашисты, похоже, хотят стереть ее с лица земли.

Гул взрывов катится по холмам и низинам. От него болят барабанные перепонки. Дым и пыль заволакивают окрестность. Мы сидим в своих щелях и ждем. Чуть самолеты удалятся на север, матросы поднимаются в окопах, стряхивают с себя землю. Но вновь приближается гул моторов, и следует новая бомбежка...

Черные столбы вырастают на вершине холма, там, где раньше был наш наблюдательный пункт.

— Вовремя мы убрались оттуда, — замечает артиллерийский наблюдатель.

Мы видим, как взлетают в воздух обломки перекрытий старого НП.

— Конец бы тебе был, — любовно поглаживает телефонный аппарат связной старшина 2-й статьи Даниил Кучер и довольным голосом кричит в трубку: — Алло! «Киев»! «Киев»! — Он дует в трубку, трясет ее. Но «Киев» не отвечает. — Видно, обрыв, — вздыхает телефонист. — Подержи малость, а я пробегу по линии. — Кучер передает трубку наблюдателю, а сам, взявшись за конец провода, выбирается из щели и ползет под ливнем осколков. Возвращается он еле живой, совершенно оглохший: бомба взорвалась в нескольких шагах. Но связь с командным пунктом налажена.

В грохоте и дыму мы не замечаем, что отдельные бомбы падают совсем близко от нас. Узкая щель в каменистом грунте надежно предохраняет людей, от осколков и ударной волны.

Не успела отбомбиться последняя девятка «юнкерсов», как на наш первый батальон и высоту с Итальянским кладбищем начинают сыпаться снаряды и мины. Вражеские [202] батареи бьют не смолкая. Наша артиллерия вступает в контрбатарейную стрельбу. Минометы пока молчат: бережем мины для отражения атаки. Знаем, что она сейчас начнется: повадки противника известны нам теперь назубок.

Гитлеровцы выскочили в ста метрах от переднего края бригады и бросились на наши окопы. Дружный огонь пулеметов, винтовок, а главное, мины, которые стали рваться в самой гуще наступающих, ошеломляют врага. Казалось бы, что может уцелеть на истерзанной, сплошь вскопанной бомбами и снарядами земле? И то, что полузасыпанные окопы оживают, кажется немыслимым, невероятным. Уже одно это действует на противника не меньше, чем меткие очереди наших пулеметов. Вражеская атака захлебывается. С большими потерями гитлеровцы откатываются на исходные позиции.

Противник снова бросает, на нас самолеты. Его артиллерия долбит и долбит наш передний край. А потом опять атака. В течение дня фашисты четыре раза возобновляли наступление на позиции нашего первого батальона, но не продвинулись ни на шаг.

Враг пошел на хитрость. В ночь на 14 июня его солдаты в темноте заползли в канавы и рытвины около дороги, идущей на Камары. Здесь они дождались утра и на рассвете, после короткой артиллерийской подготовки, хлынули на наши позиции. Атака с этого рубежа для моряков первого батальона была неожиданной. Командир роты лейтенант Хихлуха едва успел скомандовать «Огонь!», как фашисты оказались перед окопами. Минометы уже не могли действовать: они поражали бы своих. Оставалось одно — перейти в контратаку. Первым из окопа выбежал начальник штаба батальона лейтенант Александр Федорович Кусый, за ним связисты краснофлотцы Пискунов, Егоров и Красников. Поднялись рота лейтенанта Хихлухи и взводы лейтенантов Овчинникова и Иванова. Бойцы устремились навстречу пьяным фашистским солдатам, которые, беспорядочно стреляя на ходу, лезли вперед, падали, кричали, ползли как обезумевшие. Десяток метко пущенных краснофлотцами гранат немного отрезвил их. Не выдержали гитлеровцы, показали спины. Уничтожая бегущих немцев, наши подразделения ворвались на вражеские исходные позиции. Краснофлотец Тарасов заколол штыком немецкого пулеметчика [203] и из захваченного пулемета повел огонь по противнику. Храбро сражались краснофлотцы Москаленко, Сытников, Чаркин и Пискунов. Овладев минометной позицией врага, они из немецких минометов стали обстреливать дорогу на Ялту, на которой показались гитлеровцы. Краснофлотцы Нерода и Скляров, воодушевленные удавшейся контратакой, проникли далеко в глубь расположения противника и неожиданно напали на немецкий блиндаж. Засевшие там восемь фашистов не успели схватиться за оружие и были уничтожены. Наши смельчаки настолько увлеклись, что оказались отрезанными от своих подразделений. Когда моряки выбежали из блиндажа, на них посыпался град пуль. Отстреливаясь, Нерода и Скляров уходили к своим. Оставалось пробежать шагов двадцать, как Нерода упал. Скляров подхватил его на руки и принес в свой окоп.

Чуть поодаль в это время большая группировка немцев стремилась обойти левый фланг первого батальона. Заметив это, батальонный комиссар Крыжановский и лейтенанты Кузик и Дмитриев выбежали вперед, увлекли своим примером краснофлотцев левофланговой роты и рукопашной схваткой сорвали маневр врага. Краснофлотцы Бондарь, Иванов и Бахрев закололи штыками нескольких фашистов.

На помощь своим солдатам из-за горы выкатились восемь вражеских танков. За ними бежали, строча из автоматов, фашистские пехотинцы. Наступил страшный для нас момент. Танки, оттеснив боевое охранение, мчались на наши основные позиции.

Выручили бронебойщики первого батальона.

Противотанковые ружья мы получили еще в марте, но вначале не особенно доверяли им. Длинные, тяжелые, неуклюжие, они чем-то напоминали древние фузеи, которые можно увидеть в музеях. Моряки неохотно шли в бронебойщики. Нянчить эту пудовую игрушку — занятие не из приятных. Такое отношение к новому оружию сохранялось до боев на Северной стороне. Там впервые мы оценили ПТР Дегтярева. Не всегда и не везде потащишь с собой пушку, даже самую маленькую, да и уязвима она на открытой местности. А эти длинные ружья со смешными набалдашниками на дульном срезе в бою постоянно оказывались в первых рядах атакующих, били далеко и метко, и пули их свободно прошивали стальную [204] броню. Когда бронебойщики подбили на Северной стороне фашистский танк, бойцы глазам не поверили. Долго ощупывали аккуратные дырки в боках стального чудовища и поглядывали на скромные ПТР уже с уважением и гордостью.

И теперь, когда фашистские танки с лязгом мчались на наши позиции, сокрушая и давя все своими гусеницами, моряки-бронебойщики спокойно, не спеша развернули в их сторону стволы своих ружей. Последовало несколько громких, пронзительных хлопков. Моряки стреляли на очень близком расстоянии, стреляли наверняка. Две передние машины, словно споткнувшись, замерли на месте. Это решило исход атаки. Уцелевшие танки подцепили поврежденные машины на буксир и вместе с ними скрылись за горой, оставив свою пехоту на произвол судьбы.

Обучением бронебойщиков занимается неутомимый Ной Адамия. Бригадный инструктор-снайпер неспроста заинтересовался противотанковыми ружьями. Их длинные стволы обещали исключительную точность и дальность боя. Главный старшина все чаще откладывал в сторону свою испытанную подругу-винтовку с прикладом, испещренным многими десятками засечек — по числу уничтоженных немцев, и брался за тяжелый ПТР. Он снимал им цели с такого расстояния, что мы только диву давались.

Наблюдатели заметили запряженную парой лошадей повозку, которая спускалась из деревни Камары к Ялтинскому шоссе. На развилке дорог она остановилась, к ней подошел немецкий офицер. На виду у всего батальона Адамия прицелился. До повозки было километра полтора, и все же снайпер попал в голову лошади. Та вздыбилась, обескураженные немцы выскочили из повозки. Советский снайпер не дал им прийти в себя. Следующими выстрелами он сразил наповал офицера и двух солдат. Моряки шумно восторгались искусством главного старшины.

Ной Адамия подготовил целое отделение метких стрелков-бронебойщиков. Это они нынче подбили два вражеских танка. Сейчас бронебойщики не сводят глаз с Ялтинского шоссе, по которому немцы подбрасывают свои подкрепления. Вот в двух километрах от нас показались [205] автомашины с орудиями на прицепе. В кузовах тесно сидят солдаты. Бронебойщики открывают огонь. По-видимому заслышав свист пуль, шоферы прибавляют скорость. Внезапно передняя машина вильнула в сторону и ткнулась носом в кювет. Орудие, которое катилось за ней, встало поперек дороги, и задняя машина врезается в него. Дело, начатое бронебойщиками, завершают минометчики. В застывшие машины летят мины. Враг открывает огонь по нашим позициям. Поздно: на дороге уже пылает жаркий костер, вокруг которого вперемежку с обломками машин валяются десятки мертвых и раненых гитлеровцев. Событие это настолько потрясло фашистов, что до конца дня они больше не атакуют нас.

Которые уже сутки враг беспрерывно штурмует наши позиции! Мы выстояли. Фашисты так и не продвинулись. Это стоило нам неимоверных усилий. Как могли люди вынести такое напряжение? Каждый из нас знает, что у врага огромное превосходство в количестве войск, в технике. Хотя противник несет страшные потери, нам час от часу труднее. Ведь мы тоже теряем людей. И без того немногочисленные ряды защитников Севастополя быстро тают. А все же немцы не могут пройти. Почему?

Много тому причин. Люди у нас особые. Простые рабочие и крестьянские парни становятся в бою героями, бесстрашными, несгибаемыми богатырями. Их делает такими беззаветная любовь к советской Родине, готовность отдать во имя нее все, даже жизнь. Но одной отваги мало в бою. Нужны и умение и величайшая организованность. Бойцы хорошо, дружно, храбро дерутся — значит, неплохо поработали их воспитатели — от офицера до старшины, от комиссара до рядового коммуниста. И, гордясь стойкостью бойцов, мы гордимся делом рук своих. Не напрасен наш труд!

Утро 15 июня на нашем участке начинается сравнительно спокойно. Немцы не показываются из окопов. Видать, порядком мы их потрепали. Но нас ожидает новое испытание. Легкий ветер дует со стороны противника. Он несет с собой страшный смрад. На «ничейной» полосе разлагаются сотни немецких трупов, которые противник и не собирается убирать. В жарком воздухе стоит такая вонь, что людей тошнит. От нее нет спасения нигде. Моряки, никогда не страдавшие отсутствием аппетита, не прикасаются к пище. [206]

Когда во второй половине дня немцы пошли в атаку, наши бойцы даже обрадовались: бой заставляет забыть о невыносимом трупном зловонии. Моряки дерутся с остервенением и брезгливостью.

— Мертвяки лезут, — бормочет Саша Федоров, заряжая на всякий случай винтовку.

И верно, бегущие и ползущие к нашим окопам зеленые фигуры кажутся ожившими мертвецами, отравляющими воздух запахом падали.

Отбрасываем одну волну атакующих, за ней вторую, третью. Снова и снова снаряды и мины перепахивают наши позиции. Орудия и минометы наших батарей отвечают редкими выстрелами: экономим боезапас, его у нас остается совсем мало.

Противник все накапливает силы. Новые и новые фашистские подразделения прибывают к линии фронта. Гуще всего они сосредоточиваются против нашего правого фланга. Участок бригады теперь полуостровом вдается в расположение противника. Прорвется враг с флангов — мы окажемся в окружении.

Генерал И. Е. Петров созвал командиров соединений. Командный пункт его перенесен в район Карантинной бухты, в опустевший артиллерийский погреб старой батареи, вырытый в скале. Но Петров верен себе. Прятаться под землей его не заставишь. Для себя он облюбовал небольшой домик, бывшее караульное помещение. Здесь, в маленькой комнате, собралось сейчас человек двадцать: командиры секторов, дивизий и бригад. Все хорошо знают друг друга. Хоть наши участки и разделяют порой значительные расстояния, мы всегда знаем, как сражается каждый наш сосед. Мы вместе отбиваем вражеские атаки, помогаем друг другу чем можем. В самые тяжелые минуты ощущение локтя соседа помогает, придает новые силы.

Петров стоит перед нами, поправляя время от времени пенсне. Он, как всегда, сдержан, но еще больше похудел, и голова болезненно подергивается чаще обычного, но генерал ровным, спокойным голосом знакомит нас с обстановкой. Положение сильно ухудшилось. На Северной стороне противник оттеснил наши части к Братскому кладбищу, овладев районом тридцатой батареи. Артиллеристы батареи продолжают сражаться. Двенадцатидюймовые орудия ведут огонь. Уже несколько [207] дней немцы пытаются штурмом взять батарею, но моряки, укрываясь в толще бетона, держатся. Сотни своих солдат потерял враг в бесплодных атаках. Упорно дерется и небольшой гарнизон Константиновского равелина. На южном участке противник оттеснил 8-ю бригаду морской пехоты к горе Сахарная головка. На правом фланге части 388-й стрелковой дивизии под натиском превосходящих сил врага оставили деревню Камары и высоту 166,7.

11-я немецкая армия Манштейна значительно пополнилась авиацией, артиллерией крупных калибров, танками, минометами. Фашистское командование бросает против нас все, что имеет. Немцы несут огромные потери, но упрямо рвутся в Севастополь.

— Можем ли мы противостоять такой силе, вдвое и втрое, а подчас и вдесятеро превосходящей нашу численность и вооружение? — спрашивает Петров, пытливо вглядываясь в лица командиров. И сам же отвечает: — Можем! Наши люди доказывают это повседневно. Исключительный героизм проявляют наши командиры, политработники, краснофлотцы и красноармейцы. Мы сожмемся в крепкий, упругий кулак и измотаем врага!

В штабе армии получаем указания, как действовать дальше. Нашей бригаде приказано отойти передним краем на Федюхины высоты, чтобы выровнять фронт, избежать угрозы окружения.

17 июня осуществляем этот приказ. Я и не ожидал, что это так тяжело. Полгода мы удерживали горы Гасфорта (с Итальянским кладбищем), Телеграфную и высоту 154,7. Моряки обильно омыли их своей кровью, но не отступили ни на шаг. А теперь мы оставляем эти позиции...

Я отвожу наши поредевшие части на следующий рубеж, и сердце сжимается от обиды. Вот она, горечь отступления. Злой, подавленный, иду на свой командный пункт, чтобы по телефону доложить о выполнении приказа. Начальник штаба Приморской армии Николай Иванович Крылов прерывает мой рапорт:

— Поздравляю вас, товарищ генерал!

Что это, шутит начальник штаба? Нашел время!

Но он официально сообщает, что мне присвоено звание генерал-майора. Я благодарю без особой радости. [208]

— Эх, Николай Иванович! Я согласился бы быть ефрейтором, лишь бы не отступать...

Крылов молчит. Он понимает меня. И генеральское звание не радует, когда дела на фронте плохи.

Иначе восприняли весть мои подчиненные. Они наперебой поздравляют меня. Заботливые вещевики уже к вечеру соорудили генеральский костюм. Я подержал его в руках, но надеть в Севастополе так и не довелось. Уйма забот навалилась на нас.

Не успели мы как следует обосноваться на Федюхиных высотах, как соседи справа и слева вынуждены были отойти. Наша бригада опять оказалась с открытыми флангами.

Командный пункт на Федюхиных высотах теперь явно не на месте. Переводим его в район Максимовой дачи. Туда я направляю начальника штаба полковника Кольницкого, который совсем расхворался. Сам обосновываюсь на Сапун-горе, левее Ялтинской дороги. Мой наблюдательный пункт теперь — железобетонный колпак, поставленный над котлованом. Стены котлована выложены камнем и обиты досками. Амбразура колпака позволяет обозревать весь фронт от Балаклавы до Мекензиевых гор.

Вместе с Ищенко наблюдаем отсюда за полем боя. Впереди — Федюхины высоты, за ними в серой дымке маячит разбитая часовня на горе Гасфорта. Там уже прекратились вспышки разрывов, не поднимаются клубы дыма. Как и холмы возле деревни Камары, правее Ялтинского шоссе, они перестали быть объектом боя и превратились для нас в несущественные географические точки в тылу врага. Фашисты полукольцом охватили Федюхины высоты. На юго-востоке они всего в километре от Сапун-горы. Их артиллерия, не жалея снарядов, бьет по нашим позициям.

— Кажется, по нашему блиндажу метит, — с беспокойством говорит Ищенко, когда вблизи разрывается артиллерийский снаряд.

— Не каждая пуля в лоб, как говорил адмирал Нахимов.

— Ты забываешь, что именно после этой фразы Павел Степанович и был сражен вражеской пулей в голову. Смотри, как бы и у нас не случилось такое совпадение...

Напророчил комиссар. Следующий снаряд попадает в [209] основание нашего блиндажа. Взрывом сдвигает с места переднюю стенку, и мы оказываемся придавленными. Я кое-как выползаю из-под обломков. Тяну Ищенко, но у него сильно зажало ноги. Приходится разбирать деревянную опалубку. Комиссар выбирается наконец, но идти не может: в доске, прижавшей его, оказался длинный гвоздь, который воткнулся ему в ногу. Врач Сеземов перевязывает комиссару рану. Я жалуюсь на боль в груди. Сеземов наскоро осматривает и определяет: простуда. Он вручает мне десять порошков, которые я должен принимать через каждые четыре часа. Я, конечно, тотчас забываю и о болезни и о порошках (через неделю я нашел их в кармане гимнастерки). Позже, уже на Большой земле, врачи обнаружили у меня на сросшихся концах ребер следы переломов — мозоли, о которых я и не подозревал.

Бои не ослабевают. Стиснутые с трех сторон сражаются наши батальоны: первый — капитана Попова (назначен после ранения Головина), четвертый — капитана Родина и пятый — капитана Филиппова. В каждом осталось не более трехсот человек. Артиллерийский и минометный дивизионы переведены на Максимову дачу.

В полдень 20 июня генерал Петров приказывает мне «навести порядок на Федюхиных высотах». «Беспорядок» заключается в том, что фашисты подошли к нам слишком близко.

Со связным от четвертого батальона пробираемся на передний край. Временами приходится прятаться в воронках и опустевших окопах, пережидая очередной шквал снарядов и мин. Усталость валит с ног. Пока нельзя идти, я, примостившись в окопе, засыпаю и просыпаюсь лишь тогда, когда связной трясет за плечо:

— Можно идти...

— Ну и бьет, ну и бьет, — удивляется мой спутник. — И откуда он только берет снаряды?

— Этого добра у него много. Вся промышленность Европы работает теперь на немцев. Пускай фашисты побольше стреляют по пустым местам, как сейчас.

Продвигаемся вперед, прыгая через рвы и воронки. Встречаем нескольких краснофлотцев.

— Куда вы идете? — спрашиваю их.

— Разыскиваем нашу роту.

Во время последней атаки здесь все перемешалось. [210]

Наши подразделения оказались вместе с подразделениями соседних частей. А случалось и так: в окопах моряков вдруг появляется немец, отбившийся от своих.

Вместе с капитаном Родиным собираем четвертый батальон, располагаем его на высоте 138,4. Пятый батальон держит оборону левее. Первый батальон — на Безымянной высоте, юго-западнее Федюхиных высот.

Ночью получаем указание держаться на Федюхиных высотах до последней возможности и в критический момент отойти на Сапун-гору.

Правее нас высоты Карагач обороняет 9-я бригада морской пехоты, которая оперативно подчиняется мне. Она только что прибыла на кораблях из Новороссийска. Командует ею полковник Николай Васильевич Благовещенский, образованный, инициативный офицер, за плечами которого большая школа строевой службы и опыт боев на Керченском полуострове.

Я поручаю ему выбить противника с высоты 157,6, покинутой 1330-м стрелковым полком. Это очень выгодная позиция, и оставлять на ней немцев опасно. Бойцы и офицеры бригады Благовещенского приложили все старания, чтобы взять высоту. Ночью бесшумно подошли к ней, охватили с трех сторон, с боями поднялись по склону. Но утром оказалось, что занята лишь небольшая часть высоты. Отбив многочисленные атаки гитлеровцев, бригада возобновила наступление в следующую ночь, но сил не хватило, и пришлось отойти. Тем временем наши разведчики пытались блокировать занятый немцами дот у самого подножия Сапун-горы. Не раз моряки подбирались к этой огневой точке. Немцы без выстрела подпускали их шагов на десять, а потом из амбразуры вылетала синяя ракета, и тотчас со стороны противника следовали прицельные залпы минометов прямо по доту. Разведчики несли потери. Тогда начальник химической службы бригады капитан Владимир Васильевич Богданов предложил использовать ампулометы. Стеклянный шар выстреливался устройством, похожим на миномет. При ударе шар разбивался, содержимое его вспыхивало жарким пламенем. Разведчики после многократных попыток ухитрились попасть ампулой в амбразуру. Немцы выскочили как ошпаренные, и победители прочно обосновались в доте.

23 июня нам приказывают отойти с Федюхиных высот [211] на Сапун-гору. В центре нашего участка находится теперь Ялтинское шоссе, спускающееся серпантинной лентой вниз. Пятый батальон занял позицию левее дороги, четвертый — правее, первый — во втором эшелоне на склоне горы. Соседями с флангов у нас части 386-й стрелковой дивизии полковника Кутейникова и 9-й бригады морской пехоты.

Сколько времени продолжается наша бессменная боевая вахта! Мы ведем бои и днем и ночью. Для отдыха урываем минуты. Чуть затихнет стрельба, ляжешь на раскаленную солнцем землю где-нибудь в воронке около наблюдательного пункта, подложишь полевую сумку под голову и вздремнешь, пока не разбудит шум новой атаки.

26 июня поблизости от НП упал тяжелый бронебойный снаряд. Приказываю покинуть наблюдательный пункт. Вышли все, кроме радиста старшины 1-й статьи Игоря Иванова. Он принимал важную радиограмму. Торопливо заполняя бланк, старшина успокаивал меня:

— Сейчас, сейчас, вот только закончу прием.

Следующий снаряд попал в НП, и отважный радист погиб. Когда мы откопали его, в крепко стиснутой руке старшины нашли листок радиограммы, которую он все же принял до конца.

Севастопольцы несут большие потери. Но боевой дух их не сломлен. Ни малейших признаков паники, уныния, неверия в свои силы. Только десятками тысяч снарядов, мин и авиабомб противнику удается пробивать бреши в нашей обороне. И что же? После каждого, казалось, все разрушившего налета пехота врага не может пройти безнаказанно. Наши контратаки, все чаще переходящие в рукопашные схватки, по-прежнему наводят ужас на фашистов, и они откатываются, устилая поле боя тысячами своих трупов. Только перед лавиной огня мы вынуждены отходить. Но при этом у нас все время сохраняется стройная организация, четкое боевое управление. А неутомимая партийно-политическая работа укрепляет дух бойцов, воодушевляет их на подвиги.

Печатное слово

По ходам сообщения то во весь рост, то пригибаясь как можно ниже, если взрыв гремит рядом, бежит боец в ватнике, сжимая под мышкой пачку газет. В подразделениях [212] его встречают с радостью. Листы с еще не просохшей типографской краской переходят из рук в руки.

Газета маленькая, величиной в развернутый тетрадочный лист. Но для моряков она дорога. Это их родная газета. Вся она, от первой до последней строки, посвящена им. Боец читает в ней о своих товарищах, о подвигах, совершенных ими, о себе самом. Вырезки с этими заметками он хранит в кармане гимнастерки так же бережно, как комсомольский билет, письмо из дому, карточку любимой.

Принес газету секретарь редакции старшина 1-й статьи Михаил Марфин. Его ежедневно видят на переднем крае. Раздавая экземпляры свежего номера газеты, Марфин тут же беседует с моряками. Одних усаживает писать, других подробно расспрашивает, быстро строча в своем потрепанном блокноте. Очень часто ему приходится прятать блокнот в карман и браться за автомат, с которым наш газетчик никогда не расстается. Вместе с другими бойцами Марфин отбивает вражеские атаки или сам идет в атаку. А чуть наступит передышка, он спешит закончить беседу с будущим автором заметки. Правда, случается, что это не удается: бойца уже не оказывается в живых.

А наступает вечер, Марфин спешит на Максимову дачу, где ночью будет обрабатывать материал, читать корректуру, верстать новый номер.

«В бой за Родину!» — так называется наша газета. Она сопровождает нас всюду. Даже во время первых боев под Перекопом редакция и типография следовали за нами на полуторатонной автомашине.

Штат редакции немногочислен: редактор политрук В. Кузьмин, секретарь редакции М. Марфин, литсотрудник старшина 2-й статьи А. Корнеев — все хорошие журналисты и отважные бойцы. В типографии работают старшина 1-й статьи С. Черников, который числился начальником типографии и в то же время наборщиком; второй наборщик — старшина 1-й статьи А. Манусенко и печатник — здоровенный матрос К. Козлов. Все они вооружены автоматами и гранатами. Лишь шофер Демиденко — пожилой краснофлотец из запасных — не расстается с винтовкой, штык которой он всегда носит на поясном ремне. Оружие необходимо. Не раз уже нашим газетчикам приходилось вступать в бой с группами немцев, прорывавщимися [213] к самому зданию Максимовой дачи. В спокойные минуты любимое занятие всего штата редакции и типографии — тренировка в стрельбе. Редактор Кузьмин настойчиво добивается, чтобы его работники были отличными стрелками.

Оборудование типографии более чем скромное: несколько наборных касс с небольшим количеством шрифтов и печатный станок «американка», который приводится в движение ногой. Только великан Костя Козлов может управиться с адской работой на этой машине, да и то, отпечатав тираж, он тут же валится с ног, и разбудить его не может никакая бомбежка.

Когда бригада вела жаркие бои на Мекензиевых горах, Кузьмин, Марфин и Корнеев распределили между собой «сферы влияния», и каждый старался ежедневно бывать в своих подразделениях. Марфин и Корнеев умудрились попасть даже в роту, совершавшую рейд в тыл противника, и вскоре мы с волнением читали о славных делах наших разведчиков.

В дни отражения декабрьского наступления немцев Кузьмин и Марфин были во втором батальоне, который, мужественно сражаясь, оттеснил врага и даже продвинулся вперед. Ночью газетчики добрались до КП батальона. Здесь Марфин записал рассказ комбата Гегешидзе и комиссара Турулина о прекрасном подвиге замполитрука Ивана Личкатого и краснофлотца Якова Федорова. Пробитый фашистской пулей партбилет Личкатого хранится теперь в Севастопольском музее. Заслуга в сохранении этой драгоценной реликвии принадлежит Григорию Кадигробу, одному из активных военкоров нашей газеты.

Под Новый год, 31 декабря, когда моряки решили по-севастопольски «поздравить» гитлеровцев с праздником, в рядах наступавших бойцов пятого батальона капитана Подчашинского находился Саша Корнеев. В редакцию он вернулся измученный, смертельно уставший, но полный живых впечатлений. И почти весь очередной номер газеты был составлен из написанных и организованных им материалов.

Газета много писала о снайперском движении, широко развернувшемся в подразделениях бригады по почину Васильева, Денисенко, Винника, Ковалева, Адамия. В апреле, когда некоторые подразделения бригады находились [214] на отдыхе, политотделу и редакции удалось провести несколько читательских конференций.

У редакции не счесть добровольных помощников. Неутомимыми военкорами были лихие, никогда не унывающие разведчики минометного дивизиона Владимир Филимонов и Борис Шершень. В редком номере газеты не появлялись корреспонденции лейтенанта Кравцова. Любовно заботились о своей газете политработники. Ищенко, как бы ни был занят, находил время, чтобы заглянуть в редакцию: узнать, как идут дела, посоветовать, ободрить газетчиков. Любимцем наших журналистов был работник политотдела старший политрук Крыжановский. Возвращаясь с переднего края, он, усталый до полусмерти, уже пожилой, с сединой в волосах человек, идет в редакцию. И тут всем уже не до сна. У Крыжановского всегда полно вестей, захватывающе интересных и поучительных. Старший политрук, примостившись поближе к коптилке, принимается писать. Тут же лист за листом Черников и Манусенко набирает его корреспонденцию. А на рассвете Крыжановский, так и не сомкнув глаз, берет с собой пачку только что отпечатанных газет и снова отправляется в подразделения.

Сейчас нашим газетчикам крепко достается. Бои уже идут возле Максимовой дачи. Типография расположена в подвале, по соседству с медсанбатом. Враг нащупал здание, бомбит чуть ли не каждый день. 20 июня бомба попала в склад, где были баллоны серного ангидрида. Начался пожар. Раненые в подвале оказались под угрозой. Марфин, Черников и Козлов, надев противогазы, кинулись тушить огонь, не обращая внимания на то, что противник, заметив дым и пламя пожара, стал еще сильнее бомбить район.

Госпиталь спасли. Спасли и набор только что сверстанной газеты, и очередной ее номер утром читали бойцы.

Последний номер бригадной газеты вышел 27 июня. Он стал боевой реликвией обороны Севастополя и ныне хранится в Центральном музее Советской Армии. Бойцы получали его, когда бои шли уже на Сапун-rope, а от Севастополя остались одни развалины.

Немцы прорвались к Максимовой даче. Работники редакции получили приказание перебазироваться. 29 июня они на машине направились в Севастополь, потом на мыс [215] Херсонес. Возобновить выпуск газеты уже не довелось. Началась эвакуация войск. Так как типографию спасти было невозможно, моряки уничтожили ее.

Сапун-гора

Ночь от дня для нас теперь отличается только тем, что несколько стихает перестрелка и спадает жара. Покоя и сна мы не знаем круглые сутки. Пока над головой не висят «юнкерсы», стремимся закрепиться, восстановить разрушенные огневые точки, отправить в тыл раненых. Без отдыха трудятся разведчики, напрягают слух и зрение наблюдатели, командиры тщательно взвешивают каждое донесение: надо предугадать, откуда враг готовит новый удар.

Я не покидаю своего наблюдательного пункта. 28 июня, в четыре часа утра, нас настораживает шум со стороны Ялтинского шоссе. На повороте дороги показывается мотоцикл, потом еще один, а за ним легковая машина. В предрассветной мгле трудно разглядеть подробности, но зоркие матросы все же замечают: и в машине и на мотоциклах — фашистские офицеры. Вот они уже на расстоянии винтовочного выстрела. Останавливаются, поднимаются на пригорок. Рассматривают Сапун-гору в бинокли.

Что же молчат наши снайперы? Неужели не видят?

Берусь уже за телефонную трубку, чтобы отдать распоряжение, когда с переднего края долетают отрывистые щелчки противотанковых ружей. Немецкие офицеры мечутся в страхе. Через несколько секунд все они лежат на земле. Молодцы Ной Адамия и его ученики!

Группы офицеров замечены и в других местах. Враг производит рекогносцировку. Значит, жди новых атак.

Собираю командиров и комиссаров. Тяжелые бои последних дней отразились на наших людях. Командиры батальонов капитаны Попов и Филиппов совсем молодые, а выглядят стариками. На утомленных, заросших лицах появились морщины, глубоко запали воспаленные глаза. Разговор не вяжется. Даже командир артиллерийского дивизиона Иванов, наш неугомонный весельчак, и тот молчит.

— Что-то не узнаю вас, — говорю я ему. [216]

— Да, да, — подхватывает Ищенко, — совсем не похож на себя наш Иванов. Ни одной шутки сегодня от него не услышали.

— Снаряды кончаются, — вздыхает Иванов. — Вот и не до веселья.

Объясняю собравшимся, зачем я их вызвал. Сапун-гора — последний наш рубеж. Отступать нам некуда. За нашей спиной Севастополь. Мы должны использовать все, чем располагаем, чтобы задержать врага.

Сил у нас немного осталось. В трех батальонах и тысячи бойцов не наберется. В артиллерийском и минометных дивизионах в строю не более четверти стволов, да и те вот-вот окажутся без боезапаса. Поддерживает нас еще батарея 130-миллиметровых пушек с позиций у Малахова кургана, но ее командир капитан Драпушко тоже жалуется: снаряды подходят к концу.

Мало, очень мало у нас осталось людей и техники. Примерно столько, сколько выделяли мы тогда на Северную сторону. Там этих сил нам хватило на два дня боев...

Товарищи, сидящие вокруг меня, все это знают. Знают, что подкреплений мы не получим. Всем частям фронта сейчас так же тяжело, а может, еще тяжелее, чем нам.

Будем сражаться до конца. Командиры докладывают свои соображения по организации обороны. Комиссары с уверенностью утверждают: люди выполнят свой долг. В последних боях еще более усилилось влияние коммунистов.

Расставаясь, крепко жмем друг другу руки: кто знает, удастся ли нам еще раз собраться вместе.

Будяков обещает максимально сократить тыловые подразделения, чтобы выделить людей на передовую. Он уже сформировал роту из 90 человек, командиром которой назначен капитан Минчонок. Она готова вступить в бой.

Штурм наших позиций немцы начали 29 июня в необычное время — в 2 часа 30 минут, когда было еще совсем темно. Сигналом послужил первый залп тяжелой немецкой батареи из района Сухой речки. И пошло... Привыкли мы ко всему, но такого еще не переживали. Ищенко кричит мне в самое ухо, а я не могу разобрать слов: все заглушает грохот взрывов. От беспрерывных [217] вспышек светло как днем. Сплошным пламенем озарен передний край: фашисты пустили в ход огнеметы. Их оранжевые мохнатые струи мечутся над «ничейной» полосой, обливают землю горящей жидкостью. Возле наших окопов вырастает стена огня. Люди задыхаются от жара и дыма. Яркое пламя ослепляет моряков, скрывает от них противника. Мы на своем наблюдательном пункте стоим, как над огнедышащей пропастью.

Уцелел ли кто-нибудь на нашем переднем крае? Связываюсь с командирами батальонов. В трубке телефона скрежет, визг. С трудом различаю голос капитана Филиппова. Ожидаю самое страшное. Но комбат говорит спокойно, невероятно спокойно:

— Район батальона сплошь накрывается снарядами и минами. Роты укрываются в щелях и окопах. Все в порядке, товарищ генерал!

Я знаю, чего стоит Филиппову этот успокаивающий доклад. Какая сила воли у человека! Ведь наверняка в батальоне есть и раненые и убитые. И с каждой минутой их все больше. Но в словах капитана нет и тени растерянности.

То же я слышу и от Родина и от Попова. Люди держатся наперекор всему.

Вражеский огонь нарастает. С рассветом прилетают «юнкерсы». Они бомбят наши вторые эшелоны и тылы. Оглядываюсь по сторонам. Всюду одно и то же — черные столбы земли и дыма, яркие, как молнии, вспышки. И справа, и слева, и позади нас. Гитлеровцы наносят удар не только по позициям нашей бригады. У соседей не легче. Весь фронт в огне.

— На левом фланге движение, — слышу тревожный крик начальника оперативной части капитана 3 ранга Бабурина.

— Значит, живы наши соседи, — радуется Ищенко.

— Живы-то живы, но они отходят, — с тревогой замечает Бабурин.

Да, это действительно так. Подразделения нашего левого соседа — 386-й стрелковой дивизии — медленно перемещаются к Сапун-горе. Телефонная связь с ними нарушена.

Мы видим, как отчаянно дерутся наши друзья — красноармейцы. Винтовочным огнем, гранатами, штыками отбиваются они от врага, но слишком неравны силы. [218]

И гитлеровцы хоть и медленно, но теснят красноармейцев. Наш пятый батальон пытается помочь соседу. Филиппов организует фланговый ружейный и пулеметный огонь по прорвавшемуся на гору противнику. Немцы думали, что они сожгли все живое на склоне горы. Но они ошиблись. Батальон моряков живет и борется. Меткие очереди наших пулеметчиков заставляют немцев залечь. Тогда противник вновь обрушивает на окопы батальона огонь минометов и пушек, подтянутых теперь вплотную к Сапун-горе.

— Прочно удерживаю позиции, — по-прежнему спокойно докладывает Филиппов.

Но прорыв на левом фланге уже не прикрыть. Войска противника обтекают наши позиции. Их головные отряды прорываются в двух направлениях — на Корабельную сторону Севастополя и на Английское кладбище.

Приказываю первому батальону развернуть одну стрелковую роту, усиленную двумя станковыми пулеметами и взводом противотанковых ружей, фронтом к Ялтинскому шоссе.

И тут телефон замолчал. Проводная связь прекратилась со всеми батальонами и со штабом армии. Восстановить ее не удается. Снаряды падают так часто, что линии рвутся сразу в нескольких местах. Действует пока лишь радиосвязь.

В 14 часов командир четвертого батальона капитан Родин доносит по радио, что начал отход и наш правый сосед — 9-я бригада морской пехоты. Минометная рота батальона расходует остатки своего боезапаса по прорывающейся пехоте врага.

На склонах Сапун-горы продолжают сражаться два наших батальона. С наблюдательного пункта не разглядеть, что там делается: все скрыто в дыму. Сквозь грохот взрывов долетают до нас то лающие выкрики гитлеровцев, то протяжное раскатистое русское «ура».

Вопросительно смотрят на меня Ищенко и Бабурин. Что же дальше? Мы не сомневаемся в стойкости наших людей. Но знаем, что силы батальонов с каждой минутой тают и тают...

После нескольких попыток удается связаться по радио со штабом армии. Докладываю обстановку на участке бригады. Кончаю словами: продолжаем упорно удерживать [219] наш рубеж. Радиограмма принята, и чуть легче становится на душе.

В 15 часов получаем приказание командующего армией отойти на рубеж Максимова дача — хутор Николаевка. Противник уже подходит к бывшему английскому редуту «Виктория» и к развилке дорог на Ялту и Симферополь. Автоматчики врага просочились к шоссейной дороге в пятистах метрах от нашего командного пункта. Мы обойдены противником с обоих флангов. Запоздай распоряжение генерала Петрова, бригада оказалась бы в окружении.

Батальоны начинают отход на новый рубеж в 16 часов. Я выжидаю, когда мимо НП пройдут последние подразделения, но краснофлотец-связной кричит:

— Немцы!

В ста шагах от нас со стороны шоссе в развернутом строю показался взвод фашистских автоматчиков. Командую: «В ружье!» Огнем автоматов останавливаем фашистов и заставляем их залечь. Нас всего пятеро: я, Ищенко, Бабурин, радист и связной.

Осматриваюсь. В полукилометре от нас начинается Хомутова балка. Приказываю пробираться к ней. Отстреливаясь, по одному перебегаем к балке, чтобы оторваться от наседающего врага.

С беспокойством слежу за своими спутниками. Пробежав десяток шагов, каждый падает на землю, стреляет, потом вновь бежит. То и дело на пути вырастают фонтаны земли. Вокруг свищут пули. Теряем Бабурина. Еще через сотню шагов падает радист: он погибает от пули автоматчика. Неподалеку от него смертельно ранен наш связной. Мы остаемся с комиссаром вдвоем. Силы наши на исходе. Добежав до первой глубокой воронки, бросаемся в нее и лежим, никак не можем отдышаться.

Над самой землей с ревом носятся немецкие самолеты. Они охотятся за людьми. Один из «юнкерсов» замечает нас. Он пикирует над нашей воронкой. Нарастающий вой мотора и леденящий душу визг сирены сливаются с дробью пулеметной очереди. Седая паутина трассирующих пуль тянется вниз. Там, где пули впиваются в землю, возникают крохотные облачка пыли. Их ровная, словно проложенная по линейке, строчка стремительно приближается к нам. Кажется, сейчас эта струйка стали пронзит тебя. Невольно сжимаешься. Хочется [220] стать как можно меньше. Пули швыряют пыль в лицо, но нас не задевают. Самолет прерывает стрельбу, выходит из пике, разворачивается и снова устремляется к нашей воронке. Снова трещат его пулеметы.

Мы лежим с Ищенко рядом. Я смотрю в его широко раскрытые глаза, гневно следящие за самолетом.

— Саша, а ведь мы выживем. Вот увидишь, выживем. — Черные запекшиеся губы комиссара дрогнули в улыбке:

— А куда мы денемся. Ясно, жить будем. Нам еще нужно отплатить гадам за такие минуты.

Стрекот пулеметов внезапно оборвался. Догадываемся, что у фашистского летчика кончились патроны. Мы поднимаемся из воронки и бежим. Самолет носится над нами настолько низко, что мы видим злое лицо фашистского летчика и кулак, которым в бессилии он грозит нам.

Южнее Максимовой дачи выходим на огневую позицию нашей 76-миллиметровой батареи. Три орудия ее разбиты, около них лежат трупы краснофлотцев. Возле уцелевшего четвертого орудия суетится один боец-заряжающий. Мы с комиссаром помогаем ему. Втроем собираем последние снаряды, валяющиеся у замолкнувших орудий, заряжаем пушку, стреляем в сторону противника. Произвели двенадцать выстрелов. Больше снарядов нет. Противотанковой гранатой уничтожаем последнее орудие батареи и идем дальше. Вскоре мы оказываемся у полуразрушенного здания госпиталя на Максимовой даче.

Так закончился врезавшийся нам на всю жизнь день 29 июня 1942 года. От бригады осталась горстка людей. Геройски сражавшийся под командой молодого капитана Филиппова пятый батальон почти весь погиб на склонах Сапун-горы. Храбрецы из первого батальона капитана Попова, десять часов сдерживали до полка пехоты противника у Ялтинского шоссе. Четвертый батальон капитана Родина, неоднократно переходивший в контратаки у высот Карагач, уничтожил несколько сотен фашистских солдат. Противник дорого заплатил за Сапун-гору.

Сейчас передо мной полтораста матросов — все, что уцелело от трех батальонов. Собираю их в одну роту. [221]

Под командой капитана Минчонок она утром занимает оборону в истоках Хомутовой балки.

Покидаем наш командный пункт на Максимовой даче. Тыловую группу возглавил полковник Кольницкий. Вместе с ним следуют капитан 1 ранга Евсеев и полковник Будяков. Погрузив на машины раненых и самое ценное из штабного имущества, они отправляются в Севастополь.

Старший сержант Григорий Кульчинский со своим отделением из пяти краснофлотцев обходит все помещения и землянки в районе КП: не остались ли раненые. За забором казармы разведчики слышат незнакомую речь. Обида взяла моряков: в землянке, которая еще вчера была их домом, теперь расположились фашисты.

— Не бывать им в Севастополе! — зло шепчет Кульчинский.

Он взводит гранату, бойцы следуют его примеру. Моряки подползают к забору. По сигналу своего командира разом бросают гранаты в землянку. Слышатся взрывы, а вслед за ними крики и стоны вражеских солдат.

— Теперь можем уходить, — говорит Кульчинский.

Мы оказываемся в балке Делегарди, недалеко от вокзала. Здесь располагаются взвод связи под руководством старшего лейтенанта Петра Михайловича Харченко и последняя наша 76-миллиметровая батарея под командованием старшего лейтенанта Иванова — две пушки и сто снарядов.

Ищенко побывал в роте, отбивающейся от врага, обошел артиллеристов. Возвращается ко мне молчаливый, грустный.

— Что будем дальше делать, товарищ генерал?

В последнее время Александр Митрофанович подчеркнуто величает меня генералом, словно в издевку. Никак не может смириться комиссар, что мы с ним командуем теперь всего сотней бойцов. А меня мучает другое: никак не можем связаться с командованием.

Бой не стихает. Значит, наши части существуют, сражаются. Даже потеря связи с командованием не вызывает паники, неразберихи.

— Какой же все-таки наш дальнейший план? — допытывается Ищенко. [222]

— План один: отбиваться от фашистов. А сейчас спать...

Я ложусь на еще теплую после дневного зноя землю и мгновенно засыпаю. Самый глубокий сон бывает в боевой обстановке, потому что смыкаешь веки, когда уже физически не можешь ни думать, ни чувствовать. Просто проваливаешься в темноту — и все...

Вскакиваю при первых звуках выстрелов. Только еще занимается рассвет, а стрельба уже со всех сторон. Секунду не могу прийти в себя: где мы? Остатки сна развеиваются мгновенно. Бой не терпит промедления.

Мы в узком овраге. Хомутова балка берет свое начало от водослива между Сапун-горой и высотами Карагач, проходит южнее Максимовой дачи, потом соединяется с балкой Сарадинаки и вместе с ней образует глубокую, с крутыми берегами балку Делегарди, которая выходит к вокзалу и сливается там с Южной бухтой. Эта извилистая и глубокая балка с целым рядом пещер в ее берегах, куда в прошлом загоняли отары овец, чтобы укрыть их от знойного солнца, стала нашей спасительницей.

Пехота, танки, самоходные орудия врага движутся к балке. Мы отбиваемся огнем винтовок и пулеметов, гранатами. Со дна оврага бьют наши две пушки, тратя последние снаряды. Бок о бок с нами сражаются другие части. Мы даже не знаем, кто наши соседи. Видим только, что народ самоотверженный, бьется до последнего. От Килен-бухты через редут «Виктория», высоту 171,0 и до хутора Николаевка — по всему второму обводу обороны — идет кровопролитный бой. Враг не осмеливается подойти к обрыву балки. Танки маневрируют в отдалении, пехота боится отрываться от них. Противник бросает против нас авиацию. Самолеты кружатся, выискивая цели, пикируют. Мы бежим в ближайшую пещеру-кошару и под толстым ее сводом укрываемся от бомб.

Один «юнкерс» сбрасывает свой груз на противоположный берег балки. Пять бомб из шести разорвались, все сотрясая вокруг. Шестая бомба ударилась о твердый грунт, подпрыгнула и скатилась на дно балки. Взрыва нет. Выждав минут десять, мы выбираемся из укрытия. В это время бомба разрывается, обдав нас горячим сухим воздухом. Оглядываю людей: никто не пострадал? [223]

И не узнаю товарищей: на черных, покрытых сажей лицах сверкают только белки глаз и зубы. В одном из этих «арабов» узнаю комиссара Ищенко. Хватаю его за руку.

— Саша, да ты настоящий негр.

— А ты, думаешь, лучше? — скалит ослепительно белые зубы Ищенко. — Погоди, погоди, а что это у тебя?

Трогаю ладонью лицо. Кровь. Ко мне подбегает медсестра, наскоро обмывает небольшую рану на голове и делает перевязку в виде белой чалмы.

— Ну вот, ты теперь не негр, а подлинный турок, — определяет комиссар.

Матросы улыбаются. И в самые трагические минуты они воспринимают веселую шутку.

Мы опять лежим под краем обрыва, отстреливаясь от немцев. Мимо проходят, поддерживая друг друга, раненые. Среди них вижу двух бронебойщиков с тяжелым противотанковым ружьем. Останавливаю их.

— Видите, танк стоит, — показываю на немецкий танк, который, встав на бугре, в пятистах шагах от нас, поводит своим орудием, как хоботом. — Ударьте по нему.

— Мы и сами его видим, — отвечает один из бойцов. — Да стрелять нечем: патронов нет.

Бронебойщики еще раз взглянули в сторону танка, зло плюнули и, обнявшись, прихрамывая пошли дальше, к вокзалу.

В арьергарде защитников Севастополя мы медленно отходили к городу. К нам присоединяются подразделения второго морского полка полковника Гусарова. Они стойко обороняли высоту 171,0. И только когда от полка осталось не более роты, моряки отошли и скрылись в балке. Вместе с Гусаровым мы начинали бои под Севастополем в ноябре на Мекензиевых горах и вот снова с ним встретились в последний день обороны — в балке Делегарди. Гусаров, узнав меня, молча жмет руку, качает головой. Мы идем в суровом молчании, с автоматами в руках. То и дело останавливаемся на короткое время, чтобы отбиться от наседающих фашистов, и снова идем. Нас преследуют танки врага. Они медленно, осторожно ползут по холмистой местности, стреляя из пушек. Полковник Гусаров, который все время шел рядом со мной, вдруг останавливается и медленно валится на бок. Подхватываю его, осторожно опускаю на землю. Он не дышит. Осколок сразил его насмерть. Обнажив головы, [224] склоняемся над бездыханным телом. Погиб еще один из героев, с именем которого была связана семимесячная эпопея ожесточенной борьбы за Севастополь. Морской полк Гусарова неоднократно отмечался в сводках верховного командования. Мы осторожно положили тело товарища на проходившую мимо грузовую машину и продолжили свой тяжкий путь.

Входим в Севастополь, вернее, в то, что осталось от красавца города. Немцы беспощадно бомбят его развалины, с Северной стороны прямой наводкой бьет по нему вражеская артиллерия. Огромные языки пламени колышутся то тут, то там. Густым облаком стелется едкий дым. На Корабельной стороне слышна пулеметная стрельба.

Поднявшись по лестнице к Историческому бульвару, я в последний раз смотрю на ту сторону Южной бухты, где зарождалась наша седьмая бригада морской пехоты.

Сколько событий минуло за это время! Сколько дорог исхожено с боями! Сколько потеряно дорогих сердцу людей!

Мы отстаивали тебя, Севастополь, не жалея жизни своей, но не смогли отстоять. Но мы вернемся к тебе, освободим тебя, и снова ты встанешь на берегу моря, славный и прекрасный город.

Прощаясь с израненным городом, мы как бы уносим с собой частицу его величия, военной доблести, беспредельного, воспетого в легендах мужества. Уносим, чтобы потом вернуть ему с лихвой.

На Херсонесской улице, у разрушенного здания городской больницы, встречаю командира артиллерийского дивизиона старшего лейтенанта Иванова. Последние наши два орудия установлены на западной окраине слободы Рудольфа. К четырнадцати часам здесь собралось до ста краснофлотцев бригады. Всех их я объединяю под началом старшего лейтенанта Иванова.

До командного пункта Приморской армии на берегу Карантинной бухты всего около километра. Я решил пройти туда, чтобы узнать обстановку и получить указания о дальнейших действиях.

На КП застаю лишь одного офицера оперативного отдела. Штаб уже убыл отсюда. Я коротко обрисовываю ему положение бригады, он передает по телефону мой доклад на новый командный пункт, расположенный теперь [225] на 35-й батарее, на мысе Херсонес. Вскоре следует приказание: «Генералу Жидилову прибыть к командующему флотом на 35-ю батарею».

— Через полчаса пойдет машина со свернутой связью и довезет вас, товарищ генерал, — сообщил офицер.

Во время этого вынужденного ожидания мы сидим со связным краснофлотцем Степаном Большаковым на скамейке перед входом в КП и наблюдаем за движением по дороге из города к Херсонесскому мысу. Мост через глубокую Карантинную балку обстреливается артиллерией противника с Северной стороны. Но, несмотря на обстрел, по мосту идут и идут автомашины. Кузова их наполнены чемоданами, а сверху на них сидят люди. Жители покидают город.

— Уходить-то некуда, кругом море, — с сожалением замечает Большаков.

— А уходить надо, — продолжаю я его мысль. — В городе оставаться невозможно, видите, что творится там. — Показываю рукой в сторону Севастополя, откуда в это время доносятся оглушительные взрывы крупнокалиберных бомб.

На грузовой автомашине вместе с личным составом свернутого КП и мы вливаемся в общий поток. По обочинам дороги, с ног до головы покрытые серой пылью, с узлами и чемоданами, идут, понурив головы, женщины и дети. Они часто оборачиваются назад и печально смотрят на пожарища.

Они идут в надежде попасть на корабли. Но не многим из них удается уйти. У развилки дорог на Омегу вереница наших машин попадает под пули: противник обходит город, чтобы замкнуть кольцо вокруг него.

В вечерних сумерках подъезжаем к 35-й береговой батарее.

Мы вернемся!

Оставленный советскими войсками Севастополь, разрушенный и сожженный вражескими бомбами, по-прежнему наводит страх на гитлеровцев. Отдельные их отряды зашли было в город и тотчас его покинули. Захватчики боятся Севастополя, развороченный асфальт его улиц жжет им ноги, а в каждом оконном проеме гитлеровцам мерещится дуло автомата. Они не осмеливаются жить в этом страшном для них городе, пока хоть один советский [226] солдат или матрос остается на крымской земле. Вот почему фашисты так остервенело атакуют наши части, стиснутые на Херсонесском мысу.

Район этот очень неудобен для эвакуации. Большие корабли не могут подойти к берегу из-за мелей и подводных скал. Использовать мелкие плавсредства — катера, шлюпки — тоже трудно: завидя их, немцы бьют по ним в упор и немедленно топят. Поэтому корабли стоят на рейде, и люди до них добираются вплавь. У западной, наиболее защищенной от вражеского огня части мыса наспех сооружен маленький причал. К нему могут по одному подходить небольшие катера. Здесь производится погрузка только раненых, женщин и детей.

Официально эвакуация объявлена 30 июня. Но вообще-то она началась раньше. На протяжении всей второй половины июня из Севастополя ежедневно вывозились на Большую землю сотни, и тысячи людей — раненые и больные воины, гражданское население. Эвакуация осуществлялась на транспортах, крейсерах, лидере, миноносцах, катерах, подводных лодках, самолетах. И все-таки сейчас на Херсонесском мысу оставались тысячи людей, которых надо было вывезти.

Задача трудная. Весь район простреливается артиллерией противника, подвергается ударам с воздуха. Но паники нет и в помине. Поддерживается крепкая дисциплина, погрузка на корабли проводится, несмотря на невероятные трудности, организованно, по плану.

Главное, что необходимо для успеха эвакуации, — это сдержать натиск врага. С этой целью выделяются части прикрытия. Командует ими генерал-майор Новиков, командир первого сектора обороны. Их поддерживает своими двенадцатидюймовыми орудиями 35-я батарея. Величайшая самоотверженность требуется от бойцов и командиров, сражающихся в частях прикрытия. От их стойкости зависит судьба тысяч людей. Сами же они оставят берег последними, если останутся к тому времени в живых и если корабли смогут подойти и взять их.

В состав войск прикрытия вместе с частями первого сектора входят остатки нашей бригады — полтораста моряков и две пушки с несколькими десятками снарядов, столь же малочисленные подразделения 8-й бригады полковника Горпищенко, 79-й бригады полковника Потапова, 388-й стрелковой дивизии полковника Кутельникова. Они [227] находятся в беспрерывных боях. Подходят к концу патроны и гранаты. Основным оружием становится штык. Временами в грохот вражеской канонады вплетается могучее «ура» красноармейцев и краснофлотцев. Геройскими контратаками они не только сковывают врага, но местами и далеко отбрасывают его. Это кажется чудом, но севастопольцы давно привыкли к подобным чудесам.

В ночь на 2 июля к роте старшего лейтенанта Иванова, обороняющейся на восточном берегу Казачьей бухты, присоединяется группа минометчиков во главе с командиром минометного дивизиона лейтенантом Б. А. Волошановичем. Они больше суток пробивались к Херсонесу по территории, занятой противником. Мины все были израсходованы. Моряки уничтожили ставшие бесполезными минометы и остались только с ручным оружием. Выйдя из вражеского кольца, они постарались разыскать позиции своей бригады и тут же вступили в бой.

Здесь же оказался и старший лейтенант Л. В. Гаев, офицер нашего штаба. Энергичный, находчивый, он собрал под свое командование до трех десятков автомашин, которые стали обслуживать все подразделения прикрытия, обеспечивая их маневренность.

На самых ответственных участках наши матросы видели рослого грузина с черными усиками. Ной Адамия, искуснейший снайпер бригады, остался верен себе. Винтовка его бьет без промаха.

Бойцы бригады вместе с другими воинами генерала Новикова сражались до конца и честно выполнили свой долг. Они сдерживали врага, пока шла эвакуация.

Мысленно окидываю путь, пройденный нашей бригадой. В качестве подвижного заслона на крымских дорогах она получила первое боевое крещение восемь месяцев назад. В качестве последнего заслона, грудью прикрывая боевых друзей, она и заканчивает существование...

Мне не довелось пробыть с ней до конца. Внезапно получаю приказание явиться к адмиралу Кулакову. В бесконечных коридорах 35-й батареи, заполненных ожидающими эвакуации людьми, с трудом разыскиваю члена Военного совета флота. Стою перед ним грязный, запыленный, с забинтованной головой, с автоматом на груди. Николай Михайлович с грустной улыбкой оглядел меня. [228]

— Ну, автоматчик, отстрелялся. Иди теперь на подводную лодку.

Не сразу доходит до меня смысл его слой. А когда понял, пытаюсь возразить:

— Не могу. Моя бригада еще воюет.

Кулаков хлопнул ладонью о стол:

— Мы с тобой люди военные. Приказ для нас — закон. Приказано тебе на подводную лодку — иди.

Он достает из ящика стола пачку печенья и сует мне в руку:

— Возьми на дорогу. Больше нечем угостить. Мы теперь ничего не имеем: ни продовольствия, ни воды, ни патронов. В диске твоего автомата еще есть патроны? Отдай какому-нибудь бойцу. На лодке тебе оружие не понадобится.

Адмирал легонько подталкивает меня в спину.

— А теперь ступай. Катер вот-вот отвалит.

Поздней ночью катер отходит от причала. Стрельба несколько стихла. Неподалеку с аэродрома доносится гудение моторов. Улетают самолеты. Возможно, последние. До отказа нагруженные людьми, они взлетают с поля, изрытого воронками. Чтобы взять побольше пассажиров, летчики слили лишний бензин. Горючего взяли в обрез, лишь бы дотянуть до Новороссийска.

Все дальше в море уходит катер. Мы с Ищенко стоим в толпе других пассажиров и не можем оторвать глаз от удаляющегося берега. Над Херсонесским мысом сверкают зарницы залпов вражеских батарей. А левее, на севере, полыхает огненное зарево. Горит Севастополь. Слезы навертываются на глаза. Думали ли мы когда-нибудь, что придется оставить этот город, с которым срослись сердцем? Прощаемся с ним, а губы невольно шепчут одно:

— Мы вернемся! Обязательно вернемся!

Подводная лодка Л-23 дожидается нас на рейде. Матросы помогают сойти на узкую, скользкую от воды палубу. Один за другим втискиваемся в круглый люк. В слабо освещенных отсеках невероятно тесно. Люди размещаются где только можно. Более ста пассажиров приняла лодка. Сидим плечо к плечу на стальном настиле, не имея возможности даже вытянуть затекшие ноги.

Оглядываюсь. Знакомые лица. Здесь секретарь городского комитета партии Борис Алексеевич Борисов, которого [229] знают все защитники Севастополя. Он много раз бывал в нашей бригаде, ходил по переднему краю, беседуя с матросами. В прошлом военный моряк, Борисов не расстается с флотской формой. На нем и сейчас темно-синий китель, на забинтованной голове флотская фуражка с потускневшей золотой эмблемой. Рядом с ним председатель горисполкома Василий Петрович Ефремов и секретарь горкома партии Антонина Алексеевна Сарина, мужественная, бесстрашная женщина, остававшаяся на своем посту до последних дней обороны города. Вижу известных севастопольских командиров: контр-адмирала Владимира Георгиевича Фадеева, полковника Александра Григорьевича Капитохина, капитана 1 ранга Андрея Григорьевича Васильева. В носовом отсеке, скорчившись, забившись за торпедные аппараты, спит совершенно измотавшийся в эти дни корреспондент «Красного Флота» лейтенант Николай Николаевич Ланин.

Над головой хлопнули клапаны вентиляции, с шумом врывается вода в балластные цистерны. Лодка погружается. В корме тихо, монотонно воют электромоторы и шелестят, рассекая воду, винты.

Чем дольше, тем труднее становится дышать. Расстегиваем воротники гимнастерок, снимаем пояса, но облегчения не чувствуем. Матросы любезно предлагают нам по кружке кислого сухого вина и по два сухаря. Мы хоть голодны, но есть не можем. Одолевает какая-то невыразимая тоска.

Подводный корабль не рассчитан на такое число пассажиров. Через несколько часов все обливаются потом и дышат, как рыбы, выброшенные на берег.

Командир лодки капитан 2 ранга Фартушный решает всплыть и провентилировать отсеки. Но лодку тотчас замечают вражеские катера-охотники. Срочно погружаемся снова. Противник сбрасывает глубинные бомбы. От близких взрывов лодку встряхивает, гаснут электрические лампочки.

Сосредоточенный, проходит по отсекам контр-адмирал Фадеев. Он идет в ходовую рубку. Так принято. Он старший, а старший в моменты опасности должен быть рядом с командиром корабля. Лодка маневрирует и уходит из-под удара. Разрывы бомб удаляются. Из центрального поста поступает распоряжение: не производить никакого шума. Электромоторы сбавляют обороты. Теперь их [230] почти не слышно. Ползем со скоростью полтора узла — около двух с половиной километров в час. Время тянется бесконечно. К утру оказываемся на траверзе Балаклавы. Катера противника все еще рыщут поблизости. Нет-нет да и снова грохочут взрывы.

Всплыть удается только через сутки, когда от недостатка кислорода многие уже начинают терять сознание. Запущены вентиляторы. Прохладный морской ветер гуляет по отсекам. Мы ловим его раскрытыми ртами и не можем надышаться.

Наконец прибываем в Новороссийск. Когда лодка всплыла, в ее легком корпусе насчитали множество больших и малых пробоин. Ведь более четырехсот глубинных бомб сбросил на нее враг во время пути.

В порту еще свежи последствия вчерашнего налета вражеской авиации. Над покрытой мазутом водой возвышаются надстройки разбитых, затопленных кораблей.

Среди этих кораблей лидер «Ташкент», который сделал много рейсов в осажденный Севастополь. Его водил славный командир — капитан 1 ранга Василий Николаевич Ерошенко.

Первое впечатление о Новороссийске — поражающая тишина. Беспрерывный шум, грохот в Севастополе стали чем-то обязательным. А тут тишина. К ней относишься недоверчиво, подозрительно. Так и кажется, что вот-вот из-за угла, из-за куста выползет фашистский зверь и оскалит на тебя зубы. Ночью снятся кошмары, беспрерывные атаки. Я думал, что это только у меня, но, оказывается, и Ищенко, и Васильев, и другие переживают то же самое.

Эвакуированных встречают заботливо, организуют для них бани, хорошее питание, отдых. Командир Севастопольского военного порта генерал-майор Павел Селиверстович Гавриков беседует с каждым из нас, за обедом угощает так, как давно уже мы не ели. А на другой день, утром, я прибываю в штаб флота на девятом километре от Новороссийска и пишу отчет о последних днях боев в Севастополе. Начальник оперативного управления флота капитан 1 ранга О. С. Жуковский объявляет мне:

— Все командиры соединений, в том числе и вы, Евгений Иванович, должны явиться в Ростов, в распоряжение штаба Южного фронта.

— Очень хорошо, — отвечаю я. [231]

— Но Филипп Сергеевич решил вас оставить на флоте, — уточняет Жуковский.

— На флоте так на флоте....

Теперь моя должность — заместитель начальника тыла флота. Отправляюсь в Поти к новому месту службы. По пути заезжаю в Сочи и встречаю там полковника Горпищенко с перевязанной рукой и полковника Потапова. Они тоже уже имеют назначения: Горпищенко командиром стрелковой дивизии поедет на Южный фронт, Потапов будет командовать морской стрелковой бригадой на Закавказском фронте.

Многие офицеры нашей бригады выступают в новой роли: подполковник Красников поставлен во главе батальона морской пехоты. Стал командиром стрелкового батальона капитан Рудь. Сотни наших командиров и краснофлотцев, эвакуированных из Севастополя и выписавшихся из госпиталей, вливаются в новые формирования и идут на фронт.

Каждый день связываюсь со всеми портами побережья: не прибыл ли еще кто-нибудь из наших с крымской земли?

Действительно, люди прибывают. Совинформбюро сообщило, что советские войска оставили Севастополь 3 июля. Но бои на Херсонесском мысу продолжались еще пять дней. И все это время к Крыму пробивались наши небольшие корабли и подводные лодки, забирая людей.

Неожиданно в Батуми заявляется наш «морской полковник», капитан 1 ранга Евсеев, а с ним еще полсотни севастопольцев. Они вышли из Стрелецкой бухты на трех старых, еле державшихся на воде катерах. По пути застал шторм, два суденышка затонули. Евсеев подобрал плававших среди волн матросов — всех до одного! — и довел единственный, перегруженный сверх всякой меры катер до Кавказского побережья. Когда катер ошвартовался в Батумском порту, в его баках был всего килограмм горючего.

В ночь на 3 июля старший лейтенант Леонид Кириллович Андреев, командир роты третьего батальона, собрал 77 бойцов и командиров и повел их на рейдовый буксир СП-2, который он заметил в Южной бухте. В мирное время никто бы не выпустил такое судно в открытое [232] море. А теперь капитан буксира М. Семенов охотно принял предложение Андреева. Старший лейтенант взял на себя командование этим рискованным переходом. Отдав швартовы, буксир в темноте, без ходовых огней направился в море. На берегу полыхали пожары, ослепительно вспыхивали разрывы снарядов. Но водная гладь была черной, и маленькое суденышко незамеченным проскользнуло на внешний рейд, обогнуло Херсонеоский мыс к взяло курс на Новороссийск. Утром на буксир напали вражеские самолеты. Они сделали двенадцать заходов, сбрасывая небольшие бомбы и обстреливая судно из пулеметов. Чуть погодя появилась новая шестерка самолетов, она совершила пятнадцать атак. Море вокруг буксира кипело от взрывов. Из 77 пассажиров, сгрудившихся на тесной палубе, 49 было ранено, двое — убито. Маневрируя, буксир уклонялся от удара. Вдруг оказалось, что кончился уголь. В топку полетели ящики из-под снарядов, доски от шлюпки. Соорудили парус из брезентовых чехлов и обвесов. Ветром буксир отнесло к турецким берегам. Здесь моряки раздобыли немного топлива и нейтральными водами дошли до Батуми. Ступив на Большую землю, наши мореплаватели сейчас же пошли во флотский экипаж, откуда попали во вновь формирующиеся части. В составе «команды» Андреева совершили путешествие на буксире капитан-лейтенант А. А. Косенко, старший лейтенант П. М. Харченко, лейтенант В. Г. Анохин, политрук И. Я. Лысенко и многие другие воины бригады.

Менее удачным был переход «морского охотника», на котором находились начальник штаба бригады Кольницкий и мой помощник по материально-техническому обеспечению Будяков. Самолеты противника потопили корабль. Немногим хватило сил вплавь добраться до Анатолийского побережья. Кольницкий и Будяков погибли.

Встретил я снова секретаря редакции Михаила Марфина, вплавь добравшегося до одного из последних «морских охотников», подходивших к Херсонесу, командира минометной батареи лейтенанта Бориса Михайловича Аганесова, сержанта Петра Широкова, бывшего шофера полковника Осипова, а затем служившего в нашей бригаде, и десятки других боевых друзей, геройски сражавшихся на крымской земле уже после того, как был оставлен Севастополь. [233]

Многие присылали письма с рассказами о своих товарищах. И в каждом письме, в каждом разговоре главенствовала мысль: Севастополь будет нашим, мы еще вернемся туда, на дорогую нам, политую нашей кровью землю!

По распоряжению командования я составляю наградные листы на отличившихся бойцов и командиров. Свыше трехсот воинов бригады удостаиваются правительственных наград. Двое из них — командир батальона майор Аркадий Спиридонович Гегешидзе и снайпер старшина Ной Петрович Адамия — стали Героями Советского Союза.

Далеко не всем морякам бригады довелось эвакуироваться. Многие погибли. Некоторые вместе с остатками других подразделений прикрытия, полуживые от усталости, голода, жажды и ран, были схвачены в плен гитлеровцами. Много позже мы узнали о их судьбе. Передо мной письмо бывшего краснофлотца минометного дивизиона Михаила Коновода. Он перенес все ужасы фашистского плена, но головы не склонил перед врагом. Пишет мне краснофлотец Сергей Стригунов, который, контуженным, попал в руки фашистов. Поправившись, он несколько раз пытался бежать из плена. Его ловили, избивали до полусмерти, но он не расставался с мечтой о свободе. Наконец, подговорив еще 48 пленных советских воинов, он организует новый побег из концентрационного лагеря. И вот Стригунов и все его товарищи на воле. Перейдя линию фронта, они вливаются в советские войска, принимают участие в ликвидации корсунь-шевченковской вражеской группировки, сражаются за освобождение Польши, Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии, Австрии. День Победы застал Стригунова в Альпах, в городе Штеер. Пол-Европы прошел простой севастопольский матрос, а после войны вернулся в родной Севастополь, где и сейчас работает шофером.

Добрым словом хочется помянуть воинов-женщин. На фронте им было куда труднее, чем нам. Но ни слова уныния не слышали мы от них. В трудную минуту они все были героинями. Когда шли завершающие бои на крымской земле, наш начальник медицинской службы Анна Яковлевна Полисская, военфельдшер Кето Хомерики, медсестры и санитарки оставались с ранеными. Вместе с ними они попали в плен. Даже находясь в фашистском [234] лагере, они всеми способами помогали раненым. Полисскую гитлеровцы расстреляли. А Кето долгие месяцы томилась в лагере смерти «Равенсбрюк». Когда после войны я увидел ее, трудно было узнать в седой, изможденной женщине нашу цветущую, неунывающую Хомерики. Но никакие муки и издевательства не смогли сломить ее волю. В душе она осталась такой, какой была, — энергичной и жизнерадостной, человеком большого, отзывчивого сердца.

Самоотверженно ухаживала за ранеными медсестра Елена Ивановна Седнева-Попова. Я не раз видел, как она выносила бойцов с поля боя. Маленькая, слабенькая на вид, она несла на себе раненого матроса и его оружие, несла под пулями, не думая об опасности. Елена Седнева сопровождала группу раненых на транспорте «Сванетия», когда транспорт атаковали вражеские торпедоносцы. Транспорт затонул. Мужественная девушка и в эти страшные минуты думала не о себе, а о товарищах, нуждавшихся в ее помощи. Плавая в холодной воде, она старалась поддержать ослабевших товарищей, пока не подоспел наш миноносец и не подобрал их.

Война разбросала людей нашей бригады. Но где бы они ни были, сердцем они оставались в Севастополе. С нетерпением ждали мы дня, когда снова ступим на его священную землю. [235]

Бессмертие подвига

Если вам доведется побывать в Севастополе, обязательно загляните на Малахов курган. На самой его вершине днем и ночью горит вечный огонь — символ бессмертия и славы. Этот неугасимый факел, трепетное пламя которого высоко вознесено над городом, зажгли советские люди в честь тех, кто сражался за Севастополь, мужеством и стойкостью своей изумляя мир.

Значение Севастопольской обороны в Великой Отечественной войне советского народа огромно. Сковывая десятки вражеских дивизий в один из самых тяжелых для нашей страны периодов войны, защитники Севастополя спутали и расстроили планы гитлеровского командования. Противник проиграл во времени, в темпах, понес несметные потери людьми.

Севастопольская оборона показала силу и благородство духа советского воина-гражданина, его беззаветную преданность Родине, высоким идеалам коммунизма.

Оборона Севастополя длилась двести пятьдесят дней. Это очень большой срок для беспрерывных боевых действий в одном районе, в одном пункте, в условиях полной его изоляции с суши и значительной блокады с моря и с воздуха. Непрерывное нервное напряжение быстро истощило бы силы защитников города, если бы в самой природе наших людей не было того неистощимого оптимизма, который порождается непоколебимой уверенностью в торжестве своего правого дела и который побеждает всюду наперекор всем трудностям и испытаниям. [236]

Севастопольцы жили и боролись единой семьей. Не было различий ни национальных, ни возрастных. Воины всех национальностей, рабочие, колхозники, интеллигенция, мужчины и женщины, старики и дети — все сражались, терпели лишения, погибали одинаково мужественно и гордо. Такими воспитала наших людей их великая мать — Коммунистическая партия.

Невозможно назвать всех героев Севастопольской обороны. Их тысячи и тысячи: пехотинцы и моряки, летчики и артиллеристы, железнодорожники, под огнем восстанавливавшие пути для бронепоездов, рабочие и работницы, трудившиеся в полуразрушенных цехах, домохозяйки, превратившиеся в боевых медсестер и санитарок. Героизм в Севастополе был поистине массовым. Это народный подвиг, который вечно будут помнить потомки.

Наша бригада морской пехоты — лишь один из отрядов, защищавших город. Моряки ее по праву гордятся своим участием в героической обороне, хотя и сознают, что вклад их был весьма скромным на фоне грандиозной борьбы.

Многому нас научил Севастополь. Закалка, полученная у стен черноморской твердыни, пригодилась в дальнейших боях. Моряки 7-й бригады после эвакуации из Крыма умело и храбро сражались в составе частей, освобождавших Новороссийск, Таманский полуостров, Керчь и Феодосию, Ростов и Таганрог, в рядах прославленной Приморской армии очищали от захватчиков Крым.

Перед высадкой десанта на Мысхако встречаю в Геленджике бывшего начальника бригадной разведки Д. В. Красникова. Высокий, широкоплечий, в своем неизменном кожаном реглане, в каракулевой кубанке на голове, он нисколько не изменился. Той же доброй улыбкой светятся слегка прищуренные карие глаза из-под белесых, выцветших на солнце бровей.

— Снова на Малую землю посылают, не считаются с моим ростом и весом, — шутит великан.

— Видно, знает командование, что ты не потерпишь неудобств и постараешься Малую землю превратить в Большую — по своей комплекции, — смеясь, отвечаю ему.

— Попробуем!

Повернувшись к строю матросов, он командует своим [237] громовым голосом, так запомнившимся каждому в бригаде:

— На посадку!

Любуюсь, как слаженно, четко, без малейшей суеты размещаются бойцы батальона на катерах. Чувствуется отличная выучка.

— Здесь много наших, из седьмой бригады, — говорит Красников. — Орлы ребята!

Через несколько минут катера с десантом отходят от причалов. На мостике головного корабля возвышается могучая фигура моего друга.

Вскоре узнаю, что батальон Красникова успешно высадился на Мысхако.

Отважным, инициативным командиром проявил себя Красников. В боях за Новороссийск он уже командовал бригадой морской пехоты.

Организуя материально-техническое обеспечение многих боевых операций Черноморского флота, я бывал в разных районах побережья. И всюду встречал бойцов и командиров своей бригады. Настало время, и вновь мы в Крыму. Вслед за нашим десантом прибываю на Керченский полуостров. Приморской армией, которая ведет здесь наступление, по-прежнему командует генерал Петров. Мы сидим на его КП, оба взволнованные, взбудораженные от счастья.

Приморская армия наступает с востока. На севере 4-й Украинский фронт готовится к форсированию Сиваша. Настал 1944-й год, год сокрушительных ударов по врагу на всех фронтах. Победа уже близка. Близость ее удесятеряет силы воинов.

Все туже сжимается кольцо блокады вокруг вражеских войск в Крыму. Гитлеровцы не выдерживают. Они бегут в Севастополь, надеясь отсидеться за его укреплениями. Напрасные надежды! Там, где наши войска оборонялись 250 дней, фашисты не могут продержаться и неделю. 7 мая 1944 года, прорвав мощные укрепления противника на Сапун-горе, наши войска подошли к городу. А 9 мая Севастополь был окончательно, освобожден от захватчиков. Прижатые к морю, войска гитлеровцев капитулируют.

Севастополь наш! В его порты вновь входят наши корабли. [238]

Бессмертен подвиг, совершенный во имя Родины. Он живет и будет жить вечно в благодарной памяти народа. Память о подвиге — это не только мрамор надгробий. Величайший памятник — сам город, увенчанный славой, любовно поднятый руками советских людей из руин и ставший еще более прекрасным, чем прежде.

Живут и люди — участники подвига, его творцы.

Давно отгремела война. Но дружба, скрепленная в огне боев, не слабеет. Бывшие однополчане продолжают встречаться друг с другом. Многие из них переоделись в гражданские костюмы, трудятся на мирном поприще, но по первому зову готовы стать на защиту родной земли.

В Тбилиси живет наш бесстрашный комбат Герой Советского Союза Гегешидзе. Там же работает воспитательницей в детском учреждении Кето Хомерики.

Дерзкий, решительный разведчик Павликов ныне служит на Балтийском флоте, передает свой боевой опыт молодому поколению моряков. Разведчик Иван Дмитришин заканчивает сельскохозяйственную академию УССР. Самоотверженно трудятся в народном хозяйстве бывшие командиры батальонов Головин и Филиппов, врачи Володин и Сеземов. Связной Саша Федоров вернулся в родной Орел. Часто встречаюсь я с комиссарами Ехлаковым и Ищенко. Ко мне приходят письма со всех концов страны. Друзья рассказывают в них о своей работе, вспоминают прошлое.

Товарищи предложили мне написать книгу о нашей бригаде. Человеку занятому — я до сих пор служу на флоте, — а главное, не привыкшему к литературному труду, это непосильное дело. Но мне помогли друзья — своими письмами, воспоминаниями, советами, замечаниями.

Так возникла эта книга. Мне хотелось в ней поделиться с читателем воспоминаниями о бессмертном подвиге простых советских людей, защищавших Севастополь, рассказать о своих однополчанах, их жизни и боевых делах, почтить память погибших.

Содержание

С кораблей в окопы [3]

Академией становится война [3]

Рождение бригады [12]

Комиссар прибыл [20]

Учимся у защитников Одессы [27]

Бои на дорогах [37]

На новые позиции [37]

Лицом к лицу [44]

Враг наседает [55]

Через горы [63]

Мекензиевы высоты [72]

«Пулеметная горка» [72]

«На подкрепление не рассчитывайте...» [79]

Ни шагу назад! [80]

«Мы все здесь коммунисты...» [95]

Второй штурм [104]

В резерве [104]

Разведка боем [109]

Держитесь, моряки! [120]

Выстояли! [129]

У нас на фронте без перемен [136]

Связной Саша [136]

Привет Большой земли [140]

Передний край отдыха не знает [147]

Так называемая «спокойная жизнь» [155]

Севастополь в огне [170]

Гроза надвигается [170]

Северная сторона [183]

Последние дни [199]

Нам все труднее [199]

Печатное слово [211]

Сапун-гора [215]

Мы вернемся! [225]

Бессмертие подвига [235]

Content

Жидилов Евгений Иванович Мы отстаивали Севастополь