Гунбин Николай Александрович

В грозовом небе

Гунбин Николай Александрович

В грозовом небе

Сорокалетию великой Победы посвящается

Глава I. Боевое крещение

Учебу закончим на фронте

Начало июля 1941 года. Во второй эскадрилье 220-го авиационного полка предстоит боевой вылет бомбардировщиков.

После завтрака адъютант эскадрильи привел нас, летчиков и штурманов, на стоянку самолетов, где комэск капитан Кулаков уже давал указания техническому составу готовить самолеты к выполнению предстоящего задания.

Вторую неделю идет кровавая битва с фашистскими захватчиками, вероломно напавшими на нашу Родину, а мы, так рвавшиеся в бой, не сделали еще ни одного боевого вылета.

…Война застала нас в Иванове, во 2-й высшей школе штурманов, где с января 41-го мы, летчики и штурманы, находимся на восьмимесячных курсах переподготовки. Экипажи бомбардировщиков дальнего действия готовят здесь к работе в сложных полетных условиях. Школа еще только делает первые шаги. Начальником ее стал прославленный штурман, Герой Советского Союза генерал-майор авиации И. Т. Спирин, заместителем - прибывший из Приморья лучший на Дальнем Востоке командир авиационного полка полковник Е. Ф. Логинов, будущий маршал, министр гражданской авиации.

На учебу все слушатели явились из строевых частей, а некоторые - уже с опытом боевых полетов в финской кампании и на Халхин-Голе. Многие из нас прибыли сюда с Дальнего Востока и уже немало полетали над бескрайними просторами страны.

Теоретический курс подкреплялся практическими полетами сначала на ТБ-3 - тяжелых бомбардировщиках, а затем на ДБ-3ф - дальних бомбардировщиках последней модификации, к серийному производству которых наша промышленность приступила недавно. Нас планируют выпустить в августе 41-го. Но… сбыться этому не суждено… [6]

…Раннее утро 22 июня. Сегодня воскресный день. С подъемом можно бы и не спешить, но дежурный бегает между койками и будит тех, кто еще не проснулся. Боевая тревога!

Быстро одевшись, бежим на аэродром. Причина тревоги пока не ясна. Только чуть позже узнаем - началась война. Известие не из приятных. Но мы люди военные и ко всему должны быть готовы.

Весь день находимся на аэродроме - роем щели, рассредоточиваем самолеты. На второй день новость: нас вызывают в кабинет И. Т. Спирина. Обрисовав сложившуюся обстановку, он объявил приказ о немедленной отправке на фронт первой девятки экипажей с предварительным заездом на воронежский завод.

Там, в кабинете начальника школы, судьба свела меня с человеком, который стал потом моим боевым другом. Вместе с ним, летчиком, командиром экипажа Степаном Харченко, голубоглазым, добродушным украинцем из-под Чернигова, мне довелось около 300 раз вылетать на боевые задания, выполнить сотни учебных полетов в военном и мирном небе… Но это будет позже, а пока все мы готовились к отъезду на фронт.

Первые дни войны. Они лишили буйное июньское цветение ярких красок, смешав их в одну, черную. Повсюду, на какой бы железнодорожной станции ни останавливался наш поезд, видим страдание, людское горе. Сердце сжимается от горьких сцен расставания матерей с сыновьями, жен с мужьями… Сколько таких нам пришлось увидеть за войну! Вот на полустанке, мимо которого проходит наш поезд, провожают близких на фронт. Высокого юношу обнимают и никак не могут оторваться от него, может быть, мать и жена, или сестры… И плачут, и улыбаются сквозь слезы. Мы до боли стискиваем зубы, а в голове одна только мысль: «Скорее отомстить врагу, бить его беспощадно!» И мы верим в свои силы, в то, что сможем одолеть его. Правда на нашей стороне. К тому же мы молоды, полны сил, энергии и умеем неплохо летать.

Среди тех, кто едет со мной на фронт, - Степан Харченко, летчики Александр Смирнов и Михаил Чуносов, штурманы Николай Стебловскнй, Леонтий Глущекко, Анатолий Булавка… Позднее они станут моими боевыми товарищами, с ними накрепко свяжет меня суровая военная служба.

В Москву приехали в полдень. До отправления вечернего поезда на Воронеж оставалось еще много времени. У Николая Стебловского жила здесь жена со своими родителями, [7] и штурман пригласил нас заехать к теще. Мы с удовольствием приняли приглашение. Каждому из нас хотелось хоть немножко домашнего тепла, уюта, хотелось по-русски отметить свой отъезд и вспомнить родных и близких. В доме на Большой Грузинской встретили нас как родных, и вскоре мы уже сидели за накрытым столом…

Но вот наступили минуты прощания. Для нас, холостяков, все было проще. А как тяжело женатому Стебловскому расставаться с любимой! Тогда никто из нас не предполагал, что видится он с ней в последний раз… Летом 1942 года Николай не вернулся с боевого задания. А у него, жизнерадостного, влюбленного в жизнь, столько еще всего могло быть впереди!

…Вечером с Казанского вокзала мы отъезжали к месту назначения. В нашем предписании указано, что направляемся в распоряжение военпреда авиационного завода.

Наутро поезд прибыл на узловую станцию, и мы увидели явный признак войны - эшелон с ранеными. Есть там и летчики. Мы с жадной нетерпеливостью спрашиваем их о том, что делается там, откуда они едут. Раненые рисуют довольно мрачные картины, но нас, еще не обстрелянных, эти вести не пугают. Мы рвемся на запад, хотим видеть все собственными глазами, попробовать свое оружие в боях с непрошеным «гостем». А для этого надо получить боевые самолеты.

Разместили нас в удобной и чистой, современной по тому времени, заводской гостинице, в заводской столовой поставили на довольствие. Представились военпреду. К нашему огорчению, оказалось, что самолеты, которые мы должны получить, предприятие сейчас не производит. Военный представитель предложил нам остаться на заводе испытателями. Но не к этому мы готовились, не этому учились. Решили послать телеграмму в нашу школу, чтобы та, в свою очередь, выяснила в Главном штабе ВВС, почему так получилось. Ждем, но ответа все нет и нет. Очевидно, там не до нас.

Такая неопределенность продолжалась бы, наверно, долго, если бы не случай. Один из нас, кажется Николай Стебловский, встретил двух знакомых ему капитанов-авиаторов, которые, как выяснилось, были командиром и штурманом нашей эскадрильи дальних бомбардировщиков и теперь искали своих будущих подчиненных. А этими подчиненными, оказывается, и были мы. Конечно, обрадовались и по распоряжению наших новых командиров тут же переехали на полевой аэродром Левая Россошь. [8]

В то время там базировался запасной авиаполк (ЗАП), которым командовал подполковник Н. Н. Царев, спешно готовивший экипажи к отправке на фронт. Там же стояли и предназначенные для нас боевые самолеты ДБ-3ф. После двух-трех дней пребывания в ЗАПе, где каждый экипаж сделал несколько полетов по кругу, вся ивановская девятка в традиционном строю «клин звеньев» направилась в район Курска, на действующий фронтовой аэродром Кшень. На нем базировался 220-й авиаполк. Командовал им майор Базиленко, его заместителем был майор Бровко, комиссаром - батальонный комиссар Федоров. С этого полевого аэродрома полк уже несколько раз с начала войны вылетал бомбить вражеские войска, прорвавшиеся на нашу территорию. В полетах многие штурманы выполняли работу воздушных стрелков, которых в экипажах не хватало. За это время полк понес значительные потеря, эскадрильи были недоукомплектованными.

Наша девятка (в полном штатном составе) стала 2-й эскадрильей полка. Первое время занимаемся в, основном расстановкой и маскировкой самолетов. Маскируем их специальными сетями, сверху набрасываем еще ветки. Несколько наших самолетов установлено между домами аэродромного поселка, некоторые стоят на краю поля, во ржи. Специальный экипаж полка каждый день совершает полет над аэродромом - проверяет качество укрытий. Ночью строго соблюдается светомаскировка, даже запрещают курить, хотя вряд ли с воздуха видно горящую спичку, тем более - папиросу.

По штурманской службе сразу же было приказано склеить карты-десятиверстки, которые должны охватить полосу западнее района нашего базирования до государственной границы и дальше. Каждый из нас строит догадки: где же наши цели? по ту или по эту сторону границы? Хотелось бы, чтобы по ту… Но так или иначе - скорее бы в бой. Скорее бы выполнить свой священный долг - защитить родную землю от вероломно напавшего врага.

Первые успехи

И вот наступил долгожданный момент: готовим самолеты к боевому вылету. На каждый подвешиваем по десять бомб ФАБ-100 и по две ротативно-рассеивающиеся авиабомбы РРАБ-250, начиненные более мелкими - десяти- и двадцатипятикилограммовыми осколочными бомбами по десять - двадцать штук в каждой. [9]

РРАБ - это большая металлическая бочка, стянутая обручами, с обтекателем (колпаком) и специальным стабилизатором, который, когда бомба отрывается от. самолета, заставляет ее вращаться. От вращения обручи разрываются, и осколочные бомбы разлетаются в стороны, поражая большую площадь. Что и говорить, хороший «подарок» фашистам. Как сейчас помню, на одном из обтекателей мелом было написано: «Шапка Гитлеру». Это сделал, очевидно, находчивый техник по вооружению. Надпись вызывала у всех невольную улыбку.

- Такой шапкой можно накрыть не только Гитлера, но и Геббельса в придачу, - шутит помогающий подвешивать бомбы стрелок-радист Бойко.

- Колпак же со второй бомбы подойдет, пожалуй, Герингу, - тут же подмечает стрелок Лойко. - Как раз по его комплекции.

- А бомб, которые под этими колпаками, хватит многим их молодчикам, - подытоживает техник по вооружению, подвешивая последнюю бомбу.

Машина заправлена горючим и маслом, моторы опробованы, и техник Ю. Иванов докладывает командиру экипажа, что самолет готов к выполнению боевой задачи. [10]

- Как работают моторы? - спрашивает командир. - Имей в виду, что мотор - сердце машины и от него зависит все.

- Работают четко, товарищ командир. Обороты, давление масла и другие показатели - без отклонения от нормы, - отвечает Иванов. - Сами слышали: на малых оборотах поют, на больших - ревут, как звери. Ручаюсь, товарищ командир, техника не подведет.

Проверив самолет и надев парашюты, сидим в кабинах, ждем команды на запуск и выруливание на старт, которую подаст нам командир эскадрильи - его самолет находится от нас метрах в трехстах. Радиосвязи между экипажами тогда еще не было, и все команды на земле передавались жестами рук и голосом, а в воздухе - покачиванием крыльев самолета…И вот выруливаем на старт. Ждем постановки боевой задачи.

Стоит тихое и ясное утро, мирно поют жаворонки. И кажется, что нет войны. Июльский зной, несмотря на ранний час, разливается по полю. От солнца прячемся под плоскостями машины. Все наше внимание теперь обращено на западную сторону неба, откуда ждем самолет, на котором привезут для нас из штаба дивизии боевое задание.

Вот послышался рокот мотора, и маленький одноместный УТИ-1 с ходу приземляется около наших машин: прибыл заместитель командира дивизии.

Согласно боевой задаче нам, девяти экипажам во главе с командиром эскадрильи капитаном Кулаковым, необходимо взлететь, собраться на круге в строй «клин звеньев» и следовать в район города Новоград-Волынский на уничтожение войск противника и переправы через реку Случь. Тут же, на старте, прокладывается, рассчитывается маршрут, и мы немедленно расходимся по машинам.

Самолеты один за другим выруливают на старт. Немного волнуемся: как оторвется машина от земли с большой бомбовой нагрузкой? Взлетать с грунта с таким весом нам еще не приходилось…

Машина нехотя трогается с места и набирает скорость, жестко стуча колесами на каждой неровности. Но вот хвост поднят, и самолет пошел повеселее. От все усиливающейся подъемной силы толчки о землю чувствуются меньше, и, наконец, самолет отрывается от земли. Но его почему-то ведет влево, потом - вправо. Догадываемся - это «бунтуют» неуклюжие РРАБы. Они и раскачивают нашу машину. Срочно убираем шасси. Самолет медленно, но уже несколько свободнее набирает скорость и высоту. [11]

Собираемся на большом левом полукруге. Этот маневр умело строит комэск Кулаков. Наше место в боевом порядке самое левое, и с этого флангу нам хорошо видна вся эскадрилья, единая боевая единица, единый организм. Четко вырисовывается строй. Таким боевым порядком берем курс на Киев, а точнее, на аэродром Борисполь, где нас должны встретить истребители сопровождения.

Спустя час погода резко ухудшается: пошли кучево-дождевые облака, нижняя кромка которых на высоте полторы - две тысячи метров. Идем под облачностью - согласно заданию.

Вот и Борисполь. Делаем под облаками круг над аэродромом и внимательно смотрим, не взлетают ли желанные самолеты. Но, увы, на аэродроме, по докладу стрелков, нет ни одного истребителя.

- Видать, их уж забрали другие, - с сожалением предполагает Степан.

- Будем рассчитывать на свои силы, командир, - подбадриваю его. - Теперь главное - добраться до цели и сбросить на нее груз, а там машина станет легче, маневреннее.

- Будьте внимательнее и еще раз как следует проверьте пулеметы, - предупреждает командир стрелка и стрелка-радиста.

Мы по- прежнему в составе девятки. Чем ближе к цели, тем четче просматривается на дорогах движущаяся фашистская техника. Это идут на восток войска противника, переправившиеся по наведенному им мосту: танки, автомашины, солдаты. Нам срочно надо разрушить переправу и тем самым помочь нашим наземным войскам, принявшим неравный бой, выиграть время для генерального сражения.

Плотным строем на повышенной скорости приближаемся к заданной цели. Но что это? Впереди, справа от наших самолетов, стали возникать шапки черного дыма. Догадываюсь - зенитная артиллерия. Никогда еще не приходилось видеть разрывы ее снарядов. Степану они не в диковинку, ему знакома эта картина еще по Халхин-Голу… Веду ориентировку, всматриваюсь в землю. Огненные вспышки там все чаще: враг старается не допустить нас к переправе.

Командир эскадрильи покачивает свой самолет с крыла на крыло - подает команду на увеличение интервалов. Это чтобы одним разрывом снаряда не поразило сразу два самолета (так нас учили), к тому же у каждого будут лучшие условия для противозенитного маневра.

Неприятель продолжает бить длинными очередями - [12] по пять-шесть в серии. Очевидно, стреляют тридцатисемимиллиметровые пушки «эрликон», или, как их еще называют, «шведки». Черные клубы дыма от разорвавшихся зенитных снарядов окружили звено комэска. Теперь стали подбираться к нашему звену. Серии разрывов то приближались к самолету, то удалялись от него: видно, фашисты уже пристрелялись по нашему строю и теперь ведут огонь наверняка.

Слышим доклад стрелков: сзади тоже появились зенитные разрывы. Значит, хотят взять нас «в вилку». Не успел Степан ответить воздушным стрелкам, что видит, это сам, как под самолетом раздался оглушающий треск и сразу запахло порохом. Командир резко отвернул влево. Очереди «шведок» проходят теперь метрах в пятидесяти от самолета, правее. Значит, маневр помог нам и враг промахнулся. Теперь действуем смелее. В том случае, когда разрывы приближаются к нам спереди, газ резко убираем, но от этого пронзительно начинает выть сирена у меня над головой. Это предупредительное устройство предусмотрено конструкцией самолета на случай, если летчик забудет при посадке выпустить шасси. Но сейчас мы не садимся, а совершаем противозенитный маневр, и этот вой нам ни к чему.

Разрывы перемещаются, теперь они впереди самолета, но долго так лететь нельзя - падают скорость и высота, поэтому увеличиваем обороты двигателей. От этого они бешено ревут, и самолет идет уже в прежнем режиме. Однако теперь мы не можем круто отворачивать, потому что находимся на боевом курсе и цель близка. Невольно входим в зону огня.

В то время, когда любому из нас грозила опасность быть сбитым, мы все же не могли не улыбнуться довольно курьезному событию, происходившему на наших глазах. В один из моментов боя масса зенитного огня сосредоточилась на правом звене и особенно на его левом ведомом. Стремясь выйти из разрывов, окружающих самолет, он дает полный газ и, обогнав командира эскадрильи, оказывается впереди всей девятки. Со стороны и странно, и смешно видеть такую необычную картину, но уж, видно, настолько припекло нашего товарища, что ничего иного ему не оставалось делать…

Внимание всех ведомых сосредоточено сейчас на самолете командира эскадрильи. По его сигналу мы открываем люки и сбрасываем бомбы на цель. Самолет сразу же становится значительно легче, а следовательно, и маневреннее. [13]

Теперь, когда груз сброшен, разворачиваемся за комэском, попутно следя за целью и разрывами наших бомб. А их на врага полетело более полутысячи, и добрая сотня фугасов предназначена для переправы. Остальные - осколочные - для скопившейся там живой силы и техники.

Высота у нас средняя - две с половиной тысячи метров. Бомбы с такой высоты летят считанные десятки секунд. Видим, как черные разрывы и красные вспышки накрывают переправу и все вокруг. Вражеские зенитки сразу смолкают: видно, гитлеровцам не до стрельбы, когда на земле все ухает и рвется. А пока они приходят в себя, мы уже за пределами их досягаемости.

Самолеты наши в сборе. Ложимся на обратный курс. Смыкаемся плотнее и, набирая высоту, идем поближе к облакам. Облачность для бомбардировщика, пожалуй, неплохая надежда на спасение от атак вражеских истребителей.

Но вот и Днепр. Сюда гитлеровские стервятники еще не добрались, и мы свободно вздыхаем… Приятно, что бой выдержан, боевая задача выполнена. Нас ждет свой аэродром, встреча с друзьями и, конечно, обмен впечатлениями, а их так много, что сразу всего и не выскажешь.

Заруливаем на свою стоянку. Техник не скрывает счастливой улыбки - его самолет вернулся на базу. Не торопясь, с сознанием выполненного долга, вылезаем из кабин. Немного усталые, закуриваем. Весь летный и технический - состав экипажа осматривает самолет. На плоскостях, фюзеляже и стабилизаторе десятки пробоин, больших и малых, но жизненно важные узлы самолета - управление, баки - целы.

Докладываем технику о работе материальной части. Она не отказала, не подвела. Тут же, при нас, рабочие из ремонтной бригады начинают заделывать пробоины. Машину готовят к завтрашнему боевому вылету. Надо спешить, надо всеми силами задержать продвижение вперед фашистских полчищ, рвущихся к Днепру, к столице Украины - Киеву.

После доклада на КП о результатах боевого вылета идем подкрепиться в столовую. Там встретили вернувшихся с задания летчиков и штурманов других эскадрилий. У них дела обстоят хуже: несколько экипажей сбиты вражескими истребителями и зенитками…

Нашим же успехом мы во многом обязаны командиру и штурману эскадрильи. Они сумели тактически грамотно провести наш строй по маршруту, и мы пробились сквозь [14] зенитный огонь к цели, метко поразили ее. К сожалению, вскоре наши замечательные боевые командиры не вернулись с боевого задания: были сбиты противником на четвертом боевом вылете.

Но первый боевой вылет прошел для нас удачно. Задачу, поставленную командованием, мы выполнили. Все самолеты, хотя и с большим количеством пробоин, вернулись на аэродром. Для нас, экипажей второй эскадрильи, этот вылет стал боевым крещением, из которого следовало, что коварного врага можно бить, и бить успешно. Лиха беда - начало… Но мы также знали, что все еще впереди, знали, что у немцев многочисленная и сильная истребительная авиация, с которой нам предстоит встретиться и помериться силами. [15]

Глава II. Бои продолжаются

Наш дальний бомбардировщик

На боевые порядки наших бомбардировщиков воздействовали два основных рода войск противовоздушной обороны противника - зенитная артиллерия и истребительная авиация. При этом для экипажей самолетов они были неравноценны и на разных этапах великой битвы представляли собой различную значимость и неодинаковую опасность.

К зенитной артиллерии врага мы уже в первые дни войны быстро подобрали «ключи» - необходимые тактические приемы. Так, например, в зонах зенитного огня стали летать на малой высоте, маневрировали по курсу, скорости, высоте, применяли другие меры, снижавшие воздействие вражеских зениток на наши боевые порядки. Однако опасность первого залпа зенитных батарей все же оставалась, так как в этот момент противник использовал фактор внезапности.

Впоследствии и эту опасность в той или иной мере мы преодолели: экипажи научились обнаруживать начало стрельбы по огневым вспышкам на земле, возникающим в момент выстрела зенитной батареи. В этом случае времени от момента выстрела (вспышки) до разрыва снарядов, которое для средних и больших высот исчислялось десятками секунд, вполне хватало для того, чтобы мы смогли что-то предпринять. Но и тут надо смотреть, как говорится, «в оба»: если не обнаружен момент первых выстрелов, это намного увеличивает вероятность того, что зенитки врага могут нас сбить. Нужно было знать или хотя бы предвидеть возможные районы расположения зенитных батарей и вести за ними тщательное наблюдение.

Труднее было бороться с истребителями. В отличие от зенитной артиллерии они были мобильны и порой преследовали нас по всему маршруту нашего полета, до самой линии фронта, а бывало, и дальше. Когда они действуют группами, то чем-то напоминают ос или надоедливых мух; чтобы избавиться от них, надо их убить. [16]

У самолета ДБ-3ф (Ил-4) конструкции Ильюшина при умелом его использовании были все данные для того, чтобы успешно бороться не только с зенитной артиллерией, но и с истребительной авиацией противника. В наших глазах он не имел себе равных и сразу пришелся нам по душе. Это был цельнометаллический моноплан с двумя моторами воздушного охлаждения, с низко расположенным крылом и удобной в воздухе остроносой и, я бы сказал, красивой формой фюзеляжа. Моторам воздушного охлаждения М-87, а позднее и М-88, конструкции С. К. Туманского по сравнению с моторами водяного охлаждения не грозила опасность утечки воды из пробоин, а следовательно, и их остановки (заклинивания) в воздухе. К тому же все топливные баки этого самолета (в отличие от других бомбардировщиков, например СБ), расположенные в крыльях, были защищены специальной резиной и перед линией фронта заполнялись инертным газом. Все это намного увеличивало живучесть самолета в бою.

Экипаж, как уже упоминалось, состоял из летчика, штурмана и двух воздушных стрелков. Один из стрелков во время полета стоял за турельной установкой и был одновременно радистом. Второй, лежа за пулеметом, следил за пространством внизу.

Стрелковое оружие самолета, предназначенное в основдом для отражения атак истребителей, состояло сначала из трех пулеметов ШКАС{1} конструкции инженеров Шпитального и Комарицкого: носового, турельного и нижнего хвостового. Позднее в хвосте самолета стали ставить четвертый пулемет той же конструкции. Он был неподвижен и предназначался для стрельбы по истребителям, заходящим в хвостовой, «мертвый», конус. В 1942 году турельный пулемет заменили 23-миллиметровой пушкой.

После таких реконструкций «мертвые» зоны в самолете, по существу, исключались, а стрелять по истребителям противника можно было как с ближних, так и дальних дистанций.

Шасси, убирающиеся в полете, были крепкими, как, между прочим, и весь самолет. Опытные летчики уже в то время отмечали, что все самолеты С. В. Ильюшина отличаются прочностью. Недаром некоторые авиаторы при посадке самолета с большим «плюхом», но с благополучным [17] исходом с облегчением говорили: «Спасибо конструктору и рабочему классу за крепкие шасси, иначе бы…»

Наш дальний бомбардировщик мог нести бомбовую нагрузку до 2700 килограммов. Скорость самолета на большой высоте доходила до 463 километров в час. В этом отношении ДБ-3ф совсем немного уступал немецкому истребителю МЕ-109 первой модификации.

Самолет по тому времени был высотным - мог набрать более восьми тысяч метров, но это приходилось делать лишь при полете в глубокий тыл противника. В таких условиях дальность полета достигала 2600 километров. Кроме того, в случае необходимости применялись два подвесных топливных бака разового пользования емкостью 325 литров каждый, с которыми можно было лететь на 450-480 километров. Подвешивались они на подфюзеляжные бомбодержатели и после того, как топливо в них кончалось, сбрасывались. Это позволяло использовать самолет при полетах на объекты глубокого тыла Германии и ее сателлитов.

Расположенная в носу самолета застекленная кабина штурмана, или, как мы ее в шутку называли, «моссельпром», создавала отличный обзор воздушного пространства и местности. К тому же, по сравнению со штурманскими кабинами других бомбардировщиков военных лет она была просторна: в ней можно сидеть, лежать или стоять. [18]

Кроме того, при необходимости, например при перебазировании на другие аэродромы, в этой кабине дополнительно могли поместиться один-два техника или офицера штаба.

И еще одно удобство было в кабине - второе управление. Оно использовалось для так называемой вывозки летчиков, проверки их техники пилотирования, а также в боевом полете при ранении летчика (при этом самолет пилотировал штурман). Было несколько случаев, когда штурман приводил самолет на аэродром и сажал его, спасая экипаж и машину.

Ручка управления в кабине штурмана съемная, а педали убираются в пол кабины. На левом борту, как дополнение к механизмам управления самолетом, расположены секторы газа и рукоятка триммера руля высоты. Приборная доска размещается также на левом борту с наклоном назад, так что все приборы, находящиеся на ней, отчетливо видны с сидения. Тут же, перед глазами штурмана, жидкостный компас, а слева, вверху, щиток управления радиополукомпасом (РПК-2).

Все это позволяло штурману сохранять ориентировку и без особых помех пилотировать самолет из своей кабины. В длительных полетах пилотирование самолета из кабины штурмана практиковалось и в нашем экипаже.

- Степан, отдохни, дай мне управление, - говорил я ему по самолетному переговорному устройству (СПУ).

- Бери, бери, только смотри, не теряй высоту - с нагрузкой ее набирать будет трудно. Курс, не сомневаюсь, выдержишь точно, - не без удовольствия отвечал мне командир, передавая управление самолетом.

Действительно, поскольку курс для штурмана был главным элементом навигации, мы всегда относились к этому со всей щепетильностью, строго смотрели за ним и старались точно выдерживать.

От пуль и снарядов при атаках фашистских истребителей рабочие места летчика со штурманом и стрелка-радиста были защищены с задней полусферы пуленепробиваемыми бронеспинками (бронеплитами), которые не раз спасали экипаж.

Первый вариант самолета был тупоносый и назывался ДБ-3А, или, как мы его любовно окрестили, «Аннушка». На нем мне довелось летать в 1939-1940 году на Дальнем Востоке сразу после окончания Челябинского авиационного училища штурманов.

На облегченном, специально оборудованном таком самолете В. К. Коккинаки и штурман А. М. Бряндинский в [19] июне 1938 года совершили беспосадочный полет из Москвы на Дальний Восток, а в апреле 1939 года Коккинаки и штурман М. X. Гордиенко - беспосадочный перелет Москва - США.

Для Коккинаки, говорили бывалые летчики и инженеры, ДБ-3 был одним из любимейших самолетов. Ему он уделял много времени и внимания. Коккинаки испытывал этот самолет и старался довести до совершенства. Летчик выполнил на нем все фигуры высшего пилотажа, в том числе и так называемую «мертвую» петлю Нестерова.

Да простит меня читатель за довольно пространную характеристику дальнего бомбардировщика прошедшей войны. К этому я обязан был прибегнуть еще и по той причине, что такой самолет, ставший основным в авиации дальнего действия (АДД) и, по существу, вынесший на себе главную тяжесть боевых действий с первых до последних дней великой битвы с фашизмом, больше не существует. Нет его и в музее Военно-Воздушных Сил. Не осталось и самой первой модификации этого самолета - ДБ-3А. Жаль, но это факт. Однако хочется верить, что самолет все же найдется, и его поставят в музее на одно из почетных мест.

Один против четырех

С вражескими истребителями нам пришлось встретиться уже в первых боевых вылетах - в середине июля 1941 года. Это было в небе Украины. Тогда танковые войска Клейста под прикрытием с воздуха рвались на восток, чтобы захватить Киев. Наши войска с боями отступали.

К этому времени неприятель занял Белую Церковь, город на реке Рось. Вражеские танки, прорвав наш фронт, устремились к Днепру.

О событиях, относящихся к нашим действиям того времени, рассказывает в книге «Так начиналась война» Маршал Советского Союза И. X. Баграмян{2}.

Узнав о прорыве вражескими танками нашей обороны, главнокомандующий войсками Юго-Западного направления маршал С. М. Буденный потребовал от командующего Юго-Западным фронтом генерала М. П. Кирпоноса решительных действий и приказал бросить против наступающих вражеских войск всю нашу авиацию. [20]

Генерал Кирпонос, связавшись с командующим ВВС фронта, приказал:

- Товарищ Астахов, соберите все, что сумеете, и нанесите удар по танковым колоннам противника у Белой Церкви.

Генерал Астахов направил против прорвавшихся вражеских группировок большую часть своих бомбардировщиков и штурмовиков. Они пробивались через заслоны истребителей и в этих весьма трудных условиях наносили удары по танковым колоннам врага.

Как потом стало известно, противник в этом направлении для прикрытия своих войск бросил большие силы истребительной авиации, занявшие аэродромы Фастов, Бердичев, Житомир и Белая Церковь. Пробиваться через такие заслоны пришлось и нашему экипажу.

Потери в полку были большие. Ремонтная бригада не успевала вводить в строй возвращавшиеся с заданий самолеты. Поэтому командование полка вынуждено было боевые вылеты делать не эскадрильями, а звеньями. Это требовало меньше самолетов, к тому же звенья были более маневренными подразделениями.

Итак, наше звено, которое ведет младший лейтенант Юрий Петелин, совершает очередной дневной боевой вылет. Как всегда, боевой порядок «клин» и, как всегда, мы. в нем левые. Звено получилось сборным: Юра - из третьей эскадрильи, а мы с правым ведомым - из второй.

Нашему сборному звену поставлена боевая задача: бомбить переправу через Рось в районе Белой Церкви. Бомбовая зарядка почти та же, что и в первые боевые вылеты, - фугасные стокилограммовые бомбы и неуклюжие РРАБы с осколочными и термитными зажигательными бомбами.

Погода почти благоприятствовала - по всему маршруту незначительная кучевая облачность на высоте в две-три тысячи метров. На пути к цели, еще на нашей территории, вдруг замечаем, что к нашим трем самолетам пристраивается неизвестно откуда взявшийся четвертый бомбардировщик: из какого полка, - не знаем.

- Какой-нибудь приблудился, - замечает Степан, мой командир. - Видать, потерял своих или опоздал со взлетом.

- Пусть пристраивается, - отвечаю, - лишний самолет при ударе по цели никогда не помешает.

Решаем, что, наверное, самолет отстал от своего боевого порядка и теперь рад встрече с нашим звеном. Наверное, [21] так оно и было. Главное, что неизвестный летчик стал в этом вылете нашим боевым товарищем.

При подходе к району цели на высоте три тысячи метров Юрий вывел звено за облака. Мне пришлось пересесть в самый нос самолета и внимательно наблюдать через просветы в облаках за землей и воздухом.

Обстановка как будто не предвещала ничего плохого. Но одно обстоятельство нас тревожило. В просвете между кучевыми облаками промелькнуло звено истребителей МЕ-109. Их легко можно было отличить от наших по прямоугольным, как будто обрубленным, крыльям. Они проследовали ниже нас, под облаками, под углом примерно девяносто градусов к нашему курсу, идя слева направо. Очевидно, звено истребителей неприятеля было поднято с аэродрома Белая Церковь для перехвата наших самолетов. Я доложил об этом экипажу. Мы надеялись, что вражеские самолеты нас не заметят и пройдут мимо. Однако получилось совсем не так.

Известно, что когда человек в работе, время для него проходит незаметно, быстро. Применительно к нашему боевому вылету это особенно характерно для штурмана, который в наиболее опасном районе - районе цели - оказывается занятым больше всех. Ему здесь не до того, чтобы смотреть еще и за действиями противника. Все его внимание в это время приковано к цели. Так случилось и. в районе Белой Церкви.

Несмотря на огонь зенитной артиллерии, оборонявшей цель, бомбы были сброшены и накрыли переправу и танки вокруг нее. Теперь на увеличенной скорости выходим из зоны зенитного огня. Звено разворачивается влево, чтобы лечь на обратный курс. Здесь особенно необходимо сохранять строй, идти как единая боевая единица. Но не тут-то было. На развороте заметили, что начинаем отставать от ведущего: мала тяга двигателей. Дело в том, что на нашем самолете стояли моторы М-87, более слабые, чем М-88, поставленные на других самолетах звена.

- Степан, не отставай! - говорю летчику, когда мы очутились на километр-два сзади ведущего.

- Теперь это от меня не зависит, - отвечает командир, - газ - до упора.

Замеченная нами ранее группа фашистских истребителей к этому времени уже набрала высоту большую, чем мы, и стала приближаться к нам.

Первым истребителей заметил сержант Бойко - он был за турельным пулеметом. [22]

- Командир, сзади, сверху, приближается четверка «мессеров». Дальность - три-четыре километра. Готовимся к бою.

- Зря патронов не тратить. Бить наверняка! - приказывает командир. - Учтите, буду совершать противоистребительный маневр.

Мы слышали, что последние серии «Мессершмитт-109» вооружены кроме пулеметов пушками «эрликон» с дальностью стрельбы большей, чем у наших ШКАСов. В этом было еще одно их преимущество. А чем вооружено это вражеское звено, оставалось только гадать. Готовимся к худшему варианту.

Встретившись впервые с истребителями противника, мы, конечно, не могли представить себе всю, если так можно выразиться, картину воздушного боя. Не могли предвидеть и его последствия. Но настоящий воздушный бой всегда скоротечен. Не успел я уточнить курс на свою территорию и пересесть на заднее сидение кабины, как возле самолета промелькнули трассы вражеских снарядов. Тут же ответили наши стрелки. Они начали бить по «мессерам» с короткой дистанции, когда те заканчивали атаку. Однако вышел промах. Как с той, так и с другой стороны. Степан вовремя сманеврировал - снаряды врага пролетели мимо.

Отвернув вправо, гитлеровцы начали вторую атаку. Два крупнокалиберных снаряда с треском прошивают штурманскую кабину сантиметров на десять выше моей головы. Вырвав большой кусок обшивки и разбив приборную доску, снаряды выходят через лобовое остекление, оставив в нем две большие дыры. В кабине поднялась пыль. Осколки приборной доски попали мне в лицо, по щеке потекла кровь. Ее следы потом увижу на полетной карте, но сейчас не до этого: гитлеровцы, чувствуя свое превосходство, продолжают наседать на нас и атаковать прежде всего с дальних дистанций. Но вот два их истребителя приближаются и пытаются атаковать уже с близкого расстояния, что нам на руку. Видно, кончились пушечные снаряды и они решили применить пулеметы. Но тут произошло событие, приумножившее наши силы: Бойко сбил одного «мессера» и неистово закричал по СПУ:

- Один сбит, командир! Задымил и пошел к земле!…

Но оставалось еще три. Окрыленные успехом, наши сержанты в одной из атак сбили еще один самолет. На этот раз отличился Лойко. Против нас теперь остается два «мессершмитта», и они тут же заходят в атаку. Их пулеметные [23] очереди прошивают правую плоскость нашего ДБ. На ней появились подтеки масла. Это хорошо видит Степан, Очевидно, пробит масляный бак и мотор скоро может остановиться. Главное сейчас - выиграть бой. В крайнем случае можно идти на одном моторе, хотя и со снижением. Чтобы сорвать прицельную стрельбу неприятеля, летчик при каждой его атаке резкими движениями самолета продолжает создавать рыскание машины, и это помогает.

Несмотря на яростные атаки численно превосходящего врага, пытавшегося во что бы то ни стало добить нас, ДБ шел как завороженный и… оставался управляемым. Задняя полусфера (там идет основной бой) из моей кабины просматривается слабо. Командир видит ее лучше. Точную картину боя в основном узнаем по докладам стрелков, по треску пулеметов…

Наконец, долгожданный доклад стрелка:

- Горит еще, командир! Третий!…

- Смотрите за последним, - обрадованно отвечает командир, - не выпускайте его из виду…

Как поведет себя четвертый? Воспользовавшись паузой, смотрю вниз: подходим к Днепру, а за ним - наверняка уже наши.

Но четвертый не захотел разделить участь своих собратьев и, развернувшись пошел на запад, восвояси.

- Видать, струсил, - доложив об этом, добавляет кормовой.

- Нагнали на него страху, - говорю я. - Теперь оставшийся в живых пилот надолго запомнит Белую Церковь.

Итак, первую схватку с вражескими истребителями мы выдержали. Бой выигран с крупным счетом: три - ноль, хотя соотношение сил было не в нашу пользу. Хладнокровие и верная тактика экипажа, особенно стрелков, подпускавших истребителей на близкое расстояние и затем в упор сбивавших их, спасли самолет и экипаж от неминуемой, казалось, гибели.

Когда все стихло и последние атаки были отражены, Харченко спросил:

- Стрелки, чего молчите? Докладывайте.

- Одну минуту, товарищ командир, - ответил Бойко, - У меня тлеет подожженный их пулями парашют. Сейчас загасим и доложим.

- Если фляжки с водой нет, попробуйте использовать собственный водопровод, - вполне серьезно советует Степан. [24]

Минуты через три Бойко доложил, что пожар ликвидирован и Лойко сам себе перевязывает рану.

- Какую еще рану? - спрашивает командир.

- Да тут в последней атаке задело ему пулей правую ногу - мякоть выше колена. Хорошо, что в бортовой аптечке остались йод и индивидуальный пакет. Он их и использует, а сядем на землю - перевяжем как следует.

Степан просит меня посмотреть по пути запасный аэродром. Из-за большой утечки масла давление в правом двигателе стало резко падать и, пока его не заклинило, надо садиться, до своего аэродрома не дотянуть.

- Скоро будет Обоянь. Лучше, чем этот аэродром, не придумаешь, - взглянув на полетную карту, советую командиру. - До него минут десять.

- Подойдет, - одобрительно заключает Степан. - Но смотри, не промахнись, помни о правом моторе.

- Идем точно, только что смотрел. Так держать, командир.

Про аэродром Обоянь, про то, что там тоже базируются ДБ-3, я знал еще раньше, из разговоров с другими штурманами. Теперь эта информация пришлась кстати.

Уже подходя к намеченному месту посадки, вдруг обнаружили, что к нам откуда ни возьмись пристроился самолет Ю. Петелина. Он все время был где-то впереди и вот неожиданно - рядом. Как же обрадовались! Теперь мы в воздухе не одни!

Видно, он беспокоился за нас - стал наблюдать, как мы приземляемся. Но вот мы благополучно сели, и он, еще раз зайдя на посадочный курс, на бреющем полете проносится над нами. Мы машем в ответ руками. Покачав приветственно крыльями, набирая высоту, наш ведущий взял курс на свой аэродром.

…Мы заруливаем на окраину незнакомого нам аэродрома, выключаем двигатели. Стрелок-радист, выскакивает первым. За ним, прихрамывая, шагает Лойко. У обоих сияющие лица. Мы обнимаем этих двух крепышей, белорусов по национальности, спасших весь экипаж и дорогостоящий самолет.

- Лойко, как нога? - спрашивает Харченко.

- Ничего, чуть поцарапана пулей. Перевязку сделал. Заживет.

- Оба вы сегодня герои. Вернемся в полк - буду ходатайствовать о представлении вас к награде, - торжественно говорит Степан.

Осматриваем самолет. В нем с десяток пробоин. Особенно [25] досталось штурманской кабине. Но масляный бак цел, пробит лишь радиатор - через него и выбивало масло на плоскость.

Было уже шесть вечера. Мне поручили сходить в штаб, на другую сторону летного поля, - доложить о вынужденной посадке, а на обратном пути взять в столовой еду для экипажа - не мешает и подкрепиться.

Доложил начальнику штаба стоявшего там полка о том, что с нами произошло. Он тут же вызвал инженера и приказал ему завтра, чуть свет, заменить на нашем самолете пробитый масляный радиатор.

Столовую найти нелегко. Она летнего, лагерного типа, приютилась в зарослях деревьев и орешника. Аэродром, как выяснилось, предназначался для лагерного базирования. Ужин уже закончился, и мне смогли дать на весь экипаж лишь буханку черного хлеба.

Пока я ходил в штаб и искал столовую, начало уже темнеть, а вскоре настоящая - прямо южная - темнота (ей «помогала» и маскировка аэродрома), хоть глаз выколи, обступила меня. Даже звезд не видно - небо затянуло облаками.

Конечно, не обошлось без приключений.

Идти пришлось на ощупь. Мои попытки отыскать самолет ни к чему не привели. Уже часов в одиннадцать ночи [26] случайно наткнулся на стог сена на окраине аэродрома и, поняв, что товарищей мне так и не найти, решил переждать до рассвета. В стогу спали еще несколько человек. Лежащий рядом был, очевидно, голоден и, учуяв запах хлеба, нащупал буханку (я положил ее рядом с собой) и, отломив краюху, с жадностью стал есть. Мне не оставалось ничего другого, как притвориться спящим. Постепенно сон и в самом деле сморил меня.

Проснулся на рассвете от легкого озноба. Каково же было мое удивление, когда увидел, что метрах в пятидесяти от стога стоит наш самолет. Жаль, что не донес до товарищей буханку хлеба. Правда, как выяснилось, они не были голодны - воспользовались продовольственным НЗ на борту самолета и сами беспокоились обо мне: куда это я мог запропаститься?

- В воздухе ориентировку не теряешь, а здесь не мог найти свой самолет, - упрекнул меня командир.

- Так ведь не было с собой компаса, основного штурманского прибора, - отшучиваюсь я. И уже серьезно докладываю, что с утра обещали прислать ремонтную бригаду.

Ремонтников прислали. Самолет, если не считать пробоин, в общем-то был готов к перелету на базу. Но, несмотря на наше огромное желание поскорее прибыть в полк, самолет мог взлететь только после обеда.

Много времени ушло на слишком скрупулезную проверку готовности нашего экипажа к перелету. Находившийся здесь в то время главный штурман бомбардировочного корпуса подполковник Читайшвили стал делать это по всем правилам мирного времени. А было-то до нашего аэродрома всего каких-нибудь восемьдесят километров.

Вот проверка закончена, и мы, быстро запустив моторы, выруливаем на старт. Но, как на грех, в это же время в районе аэродрома появилась большая, не меньше полка, группа легких самолетов Р-5: как видно, они спешно перебрасывались на запад для усиления нашей фронтовой авиации и этот аэродром использовали как промежуточный. Пока не сядет последний из этих самолетов, взлет нашему экипажу запретили.

Терпеливо ждем. Наблюдаем, как сажают машины молодые, видать, еще не обстрелянные экипажи, чтобы, заправившись, двинуться навстречу наступающему врагу. Посадка Р-5 затягивается. Переживаем, что домой вернемся слишком поздно.

Но вот взлет разрешен, и мы в воздухе. Радостные, спешим [27] в полк, не подозревая, что там ждут нас большие неприятности.

…Докладываем начальнику штаба полка капитану Вольфинзону о результатах боевого вылета. От него узнаем, что полк за вчерашний день понес большие потери на Западном направлении, под Ярцевом. Дальние бомбардировщики полка были привлечены туда в связи с изменившейся не в нашу пользу наземной обстановкой под Смоленском.

Под Смоленском

Наши войска после упорных оборонительных боев вынуждены были оставить Смоленск. Но готовилось контрнаступление. Упиваясь своим фанатизмом, гитлеровское командование, стремясь осуществить бредовую идею - захватить Москву, под прикрытием крупных сил истребительной авиации двинуло свои войска дальше, в район Ярцева. Там неприятель встретил яростное сопротивление наших войск, прикрывающих Вяземское направление, - войск Западного фронта под командованием К. К. Рокоссовского. Они должны были организовать мощное контрнаступление и вернуть Смоленск, важный форпост в направлении к столице нашей Родины.

Для поддержки войск Рокоссовского, помимо фронтовой, привлекалась и часть сил дальнебомбардировочной авиации, в том числе нашего 220-го полка.

Полку была поставлена боевая задача: всеми оставшимися силами уничтожить скопление танков и мотопехоты в районе западнее Ярцева. Было это 17 июля. В боевом порядке полка в тот день находился и мой давний друг лейтенант Леонтий Глущенко.

* * *

Вот что рассказал спустя некоторое время о том вылете Леонтий Петрович.

Наше звено в составе командира старшего лейтенанта Чуносова, летчиков лейтенантов Федорова и Земцова должно было уничтожить скопление войск противника и его артиллерийские позиции в районе Ярцева, Духовщикы.

Сильный огонь зенитной артиллерии обрушился на нас, когда подходили к цели. Умело маневрируя, Михаил Чуносов сумел избежать его. Это дало возможность прицельно сбросить бомбы на скопление автомашин и войск противника на восточной окраине населенного пункта. Зада [28] ние выполнено. Но, отходя от цели, на высоте три тысячи метров, попали под сильный зенитный обстрел. Один из снарядов с треском разорвался под самым крылом нашего самолета. Остановился левый мотор. Продолжая полет на одном, правом, Михаил искусно стал выводить звено из зоны зенитного огня… Казалось, опасность миновала. Но минут через десять в районе нечетко обозначенной линии фронта появилась в небе восьмерка истребителей противника. Наш подбитый самолет шел на малой скорости и терял высоту, но ведомые экипажи Федорова и Земцова не покидали своего командира. Чуносов, зная, что строй в таких условиях выдержать трудно, подал ведомым сигнал действовать самостоятельно. Это приказ, а приказ надо выполнять.

Силы вражеских истребителей раздвоились: часть пошла в атаку на ведомых, а основные их силы обрушились на поврежденный самолет. Завязался тяжелый и неравный воздушный бой. Фашистские истребители рассчитывали на легкую победу, но экипаж продолжал сражаться. Воздушные стрелки отбивали одну атаку за другой. Сбито уже два истребителя противника…

Но погиб стрелок-радист Сакун, воздушный стрелок Ковалев ранен. Очередью вражеского пулемета повредила бензобак, и правую плоскость охватило пламя. Скольжением самолета влево Чуносов пытается сбить его, но рули управления повреждены… Машина начала переворачиваться.

- Покинуть самолет! - приказывает командир звена.

Прыгаю через верхний, астрономический люк (в перевернутом самолете он теперь уже внизу). Пламя с правой плоскости резко обжигает лицо. Успеваю выдернуть кольцо… Приземляюсь невдалеке от нашего горящего самолета. Чуть подальше опустился раненый Ковалев. Прыгая с парашютом, видел, как один из вражеских истребителей готовится стрелять по спускающемуся командиру… дает очередь. Командир приземлился. Пренебрегая опасностью быть атакованными самолетами, проносящимися в небе, бежим к неподвижно лежащему на поле Чуносову. Он мертв. Так погибли за Родину отважные воины - командир звена старший лейтенант Михаил Степанович Чуносов и стрелок-радист сержант Сакун. Это случилось в тридцати километрах юго-западнее Спас-Дсменска, в районе расположения наших войск. Похоронили Чуносова на окраине небольшой деревни, рядом с шоссе Москва - Брест, Стрелок Сакун сгорел в самолете. [30]

Воздушного стрелка Ковалева с помощью солдат из наземных войск отправил на попутной машине в полевой госпиталь. У меня обгорело лицо, но двигаться я мог и через три дня на чем пришлось добрался до своей части. Доложил о воздушном бое, сдал документы командира.

В тот день, сражаясь с врагом, рвущимся к Москве, не вернулись с боевого задания еще многие наши экипажи, в том числе и мои ивановские друзья - летчик Иван Пелипас и штурман Иван Черкасов. Через некоторое время штурман, обгоревший, добрался до своего полка.

Первый ночной вылет

После больших потерь в дневных полетах и из-за того, что надо было наносить по врагу бесперебойные бомбовые удары, командование дивизии и полка стало спешно готовить передовые экипажи и к ночным боевым действиям. Собственно, нам нужна была только переподготовка, так как научились этому мы еще в летных училищах. Теперь требовалось лишь восстановить наши знания и поднять их до требований военного времени.

Для подготовки к полетам ночью и тренировок используем полевой аэродром Касторная в восьмидесяти километрах восточнее кшеньского. Руководит полетами заместитель командира полка И. К. Бровко. Вместе с другим опытным летчиком (на двух самолетах) он перевозит в Касторную выделенные для ночных полетов экипажи. Летаем по очереди. Полеты в основном по кругу - взлет, посадка; это главные элементы в подготовке летчиков. Ответственность штурманов при этом невелика - не потерять затемненный аэродром и информировать летчика о выдерживании высоты и скорости. Неплохо бы пролететь по маршруту, но это не планируется - нет времени. Очевидно, надеются на нашу ранее полученную подготовку в училищах.

Через два дня нас посылают уже в боевой ночной полет. Для страховки он совершается в составе звена. В ведущем экипаже - опытный летчик и не менее подготовленный штурман. В строю мы левые. Дается указание - строй выдерживать по огневым выхлопам из патрубков моторов, аэронавигационные огни не включать даже над своей территорией. Задача для летчиков нелегкая. В условиях темной ночи нелегка она и для штурманов. [31]

Чтобы нам выдержать направление при взлете, на границе аэродрома зажжено два костра - банки с мазутом. Ночь темная, безлунная, но и безоблачная. Взлетая и пристраиваясь на круге, стараемся не потерять ведущего, которого видно только по выхлопным огням. Бывалые летчики нам рассказывали, что в практике ночных полетов был случай, когда один экипаж, догоняя ведущего, перепутал огни самолета с яркой звездой и долго гнался за ней…

Но мы пристраиваемся удачно, сразу же после второго разворота, и всем звеном берем курс на цель. На этот раз целью для нас служит железнодорожный узел в районе Киева. Ориентировка сложная. Усложняется она еще и тем, что все населенные пункты по условиям военного времени затемнены. Надежда на штурмана звена, как более опытного «ночника», еще до войны летавшего по ночным маршрутам.

Линию фронта узнаем по многочисленным пожарам. Горят не только населенные пункты, но и неубранные поля. Гитлеровские захватчики нарушили весь ритм сельскохозяйственной жизни в нашей стране. За все это, за миллионы погубленных людей в разных странах они в ответе. Идет борьба добра и зла. Окончательное возмездие захватчики получат позже. Хочется, чтобы оно пришло как можно быстрее. Поэтому мы и бомбим их не только днем, но и ночью. Выполняется приказ Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина бить врага повсюду, не давать ему никакого покоя. Наш ночной полет тому пример.

…Ведущий кратковременным включением аэронавигационных огней предупреждает о подходе к цели. Открываем бомболюки и ждем второго сигнала - сбросить бомбы.

Начала бить вражеская зенитная артиллерия, прикрывающая железнодорожный узел. Но снаряды рвутся выше. Значит, немецкие зенитки еще не определили точно высоту нашего полета. Пользуясь этим, бросаем на заданную цель фугасные и зажигательные бомбы. Несколько десятков их накрывают стоящие на путях гитлеровские эшелоны. Они горят.

Чтобы уйти от зениток, ведущий немедленно разворачивается вправо и, снижаясь, уводит звено от цели. Но так темно, что на развороте мы теряем ведущего из вида. По одним только выхлопам, без аэронавигационных огней, мы едва ли сможем теперь его найти. Надежда только на себя. Волнуюсь. Впервые ночью идем по маршруту одни. Но выручает радиополукомпас: по нему без особого труда настраиваюсь на курскую широковещательную станцию… [32]

Колебания стрелки индикатора РПК-2 показывают, что под нами радиостанция «Курск». Но самого города и аэродрома не видно - они в стороне, и притом затемнены. Впереди, в восьмидесяти километрах, наш базовый кшеньский аэродром. Но туда нельзя - там давно сверкает молния; фронтальная гроза. Посоветовался с летчиком. Решаем садиться на курском аэродроме, но его надо еще найти. Делаем круг, даю две зеленые ракеты - установленный сигнал запроса на посадку, Сразу же слева от нас летчик замечает огни - зажглись посадочные прожекторы. Теперь, как говорится, дело техники, в данном случае - техники пилотирования, и Степан отлично справляется с этим.

На аэродроме нас встречают представители командования дивизии и на полуторке отвозят в расположение штаба. Командир дивизии подробно расспрашивает о полете.

- Решение вами принято правильное, - говорит он, - грозу на востоке обойти невозможно. - И, помедлив, сообщил: - Сейчас из Кшени передали: один ваш экипаж попал над аэродромом в грозу и погиб.

Это наш правый ведомый, замечательный молодой летчик со своим тоже молодым экипажем.

Оставшееся время ночи проводим в самолете, дожидаясь рассвета. Кто как может «добирает». У меня в штурманской кабине по сравнению с другими комфорт. Подложив парашют под голову, растянулся во весь рост… С рассветом к самолету прибывает бензозаправщик, и мы, заправившись горючим, не теряя времени, взлетаем. Всего восемьдесят километров отделяет нас от дома, от своего полка, но и на этом коротком пути натыкаемся на непредвиденный заслон - туман. Конца ему не видно. Волнуемся - открыт ли аэродром? На наше счастье, туман кончается. Садимся.

Радостно встречает нас техник самолета Иванов. На аэродроме ждут нас товарищи, боевая семья, хоть и значительно поредевшая.

Через день снова боевой вылет - на этот раз днем - на разведку танковых войск Клейста, в район юго-восточнее Киева.

На разведку

В августе - сентябре 1941 года кроме нанесения бомбардировочных ударов по врагу мы занимаемся и разведкой районов сосредоточения гитлеровцев, стремящихся окружить часть наших войск под командованием генерала Кирпоноса. [33]

В отличие от других боевых заданий такие полеты производим без бомб, что нам, экипажам бомбардировщиков, откровенно говоря, не по душе: пролетая над скоплениями фашистских войск, их хотелось не только фотографировать, но и бить. Можно бы в этом случае применить пулеметы, но высота на разведку, как правило, давалась не менее тысячи метров, и стрельба из пулемета при этом была малоэффективна.

Так было и в этом полете - в середине августа 1941 года, когда мы должны были установить район сосредоточения вражеских войск в треугольнике Прилуки - Конотоп - Бахмач. Данные разведки необходимо добыть в интересах нашей бомбардировочной авиации.

Полет выполняем днем, одиночным самолетом и, конечно, без сопровождения истребителей - их тогда и для больших групп не хватало. Мы с этим смирились и надеялись только на себя. Погода облачная. В интересах разведки полет выполняем под облаками. Обследовав район Конотоп - Бахмач, выводим самолет на Прилуки. Высота - тысяча двести метров. Еще издали видим - центральная площадь и все прилегающие к ней улицы буквально запружены фашистской техникой, танками прежде всего. Включаю фотоаппарат на автоматическую съемку. Но тут «заговорила» вражеская зенитная артиллерия. Разрывы ложатся и перед нами, и под нами. С работающим аппаратом маневрируем по высоте, увеличивая ее. На всякий случай поближе к облакам. Проходим над самой площадью, где наибольшее скопление вражеской техники. Вот тут-то я и пожалел, что в самолете нет ни одной бомбы. Они бы нам сейчас так пригодились! Не подозревая, что мы летим без боевого груза, вражеские солдаты шарахаются в стороны, мечутся в поисках укрытия. Это нам хорошо видно с высоты. В разрывах зенитных снарядов аэрофотоаппарат отсчитывает кадр за кадром…

Так мы при сильном обстреле и прошли над всем городом. Задание выполнили. Радист срочно сообщил на землю о скоплении вражеских войск. Спешим довезти дорогой ценой доставшиеся нам несколько метров заснятой аэрофотопленки. На основании этого будет задание бомбардировщикам. Самолет, хотя и управляем, наверняка изрешечен осколками вражеских зенитных снарядов, которые во множестве рвались вокруг нас.

- А с бомбами летать лучше: можно душу отвести, - говорю по СПУ Степану.

- Приказ надо выполнять, - отвечает командир. [34]

Но в следующий разведывательный полет я все же попросил техника по вооружению подвесить на самолет хотя бы две сотки. Так, на всякий случай.

- Подвешиваю на свой риск, - предупредил техник по вооружению Василий Качан.

- Во-первых, Василий, риск - благородное дело, а, во-вторых, в результате этого риска на два десятка фашистов будет меньше. Так что действуй смело!

И, действительно, бомбы в том полете не пропали даром. Правда, в другой раз брать их не понадобилось, так как приказано было разведать расположение своих войск.

В середине сентября обстановка для наших войск в районе юго-западнее Киева сложилась крайне неблагоприятная. Некоторые наши части попали в окружение, потеряв связь со штабами.

В этом полете нам предстояло решить несколько необычную боевую задачу (единственную за всю войну) - уточнить место расположения и маршруты продвижения таких частей, чтобы в дальнейшем оказать им, очевидно, помощь при выходе из окружения, в первую очередь помощь с воздуха. Подобное же боевое задание выполняет экипаж Феодосия Паращенко.

Думаем, как осуществить это задание, как с воздуха отличить наши войска от немецких. Приходим к выводу - разведку делать на малой высоте, с которой можно было бы и уверенно вести ориентировку, и отличить своих от противника.

Вот и район предполагаемого расположения наших войск. В лесу, на большой поляне, скопление повозок, вокруг них - солдаты. Делаем круг. Они машут руками.

- Наши! - радостно кричу я по СПУ командиру.

- Звездочек на пилотках не видно? - шутит он.

- Хотя зрением бог не обидел, но до орлиного глаза еще далеко.

Шутка в любом полете была нашей спутницей. Она подбадривала экипаж, вселяла в нас веру в успех. Стоило кому-нибудь вставить в деловой разговор по СПУ подбадривающее слово, как поднималось настроение, удваивалась смелость.

Но сейчас, правда, не до шуток, надо как можно точнее нанести на карту расположение обнаруженных войск, поскорее закончить обследование всего заданного района. Мы над большим безлесным районом. Неубранные поля. По густым клубам пыли на полевой дороге обнаруживаем большую колонну техники; очевидно, танки. [35]

- Наверное, немцы, - сообщаю экипажу.

Но надо в этом убедиться точно, и мы, снизившись до бреющего, пересекаем колонну в головной ее части. И что же видим? На головном танке - красный флаг, а сами танки по виду не наши. Неприятель прикрепил флаг для маскировки? Но нас не проведешь, мы уже научились распознавать немецкую технику.

- Черноок, срочно передай на землю: в западной части заданного района большая колонна танков противника движется по полевой дороге от Прилук на восток, - даю я команду радисту, предварительно обсудив обстановку с летчиком.

Возвратившись на аэродром и докладывая о результатах разведки, мы не забыли рассказать и о флаге.

После того как экипаж успешно выполнил несколько разведывательных полетов, с нами стали отправляться на такие задания офицеры-разведчики штаба полка и дивизии. Они всегда бывали очень довольны совместно произведенными полетами и при каждой встрече с нами вспоминали об этом.

Едем в другой полк

В конце августа 1941 года из-за больших потерь в боевых вылетах на Смоленском и других направлениях в 220-м бомбардировочном полку из трех эскадрилий осталось (с учетом более ранних потерь) 9-10 самолетов и немного более того экипажей). В последних числах августа нас расформировали. Большую часть оставшихся летных экипажей и весь технический состав отправили для переподготовки в запасный авиационный полк. Но нам, четырем экипажам, посчастливилось: нас послали в новый действующий дальнебомбардировочный авиационный полк - 98-й ДБАП, только что перелетевший в Обоянь, что южнее Курска, на аэродром, уже знакомый нашему экипажу.

В числе счастливчиков - мы с Харченко, Паращенко со штурманом Сенатором, Петелин со штурманом Чичериным, штурман Глущенко и стрелок-радист Пашинкин. Все мы, достаточно обстрелянные в первых боях с гитлеровцами, имеем боевой опыт.

С этим авиационным полком, ставшим для нас родной семьей, мы надолго связали свою судьбу. Здесь совершены сотни боевых вылетов, здесь я закончил войну. [36]

История 98-го полка началась с мая 1940 года. Он был сформирован после финской кампании и тогда именовался 93-м. В начале войны полк базировался на одном из украинских аэродромов, где, по случайному совпадению, после окончания академии мне довелось служить старшим штурманом.

На обояньский аэродром нас отправляют на грузовике-полуторке. До Курска едем по проселочной дороге. Навстречу то и дело попадаются грузовые автомашины с беженцами и эвакуированными из западных районов - в основном женщины и дети.

За что же страдают эти люди с узлами в руках, бегущие из своих домов, от своих очагов? Что заставило их, бросив все, ехать на восток, в неизвестные для них места? Причина: коричневая чума - гитлеровская армия, вторгшаяся в нашу страну, сметая, сжигая и опустошая все на своем пути. То, что мы видим сейчас, вызывает ненависть к врагу, нарушившему нашу мирную жизнь.

И вот мы едем на запад, в новую действующую часть, чтобы претворить нашу ненависть в действие. Несмотря на большие потери, понесенные в первом военном полку, мы полны сил и энергии. Теперь у нас уже есть и некоторые навыки, мы, как нам кажется, умеем бороться с коварным и сильным врагом.

Ближе к Курску (к нему мы подъезжаем уже под вечер) нам встретились беженцы, в основном пешие. Свой скарб они везли на тачках, тележках или просто несли в руках, на спине.

Остановившись возле одной такой повозки, которую везли две еще не старые женщины, спрашиваем:

- Куда следуете, милые, на ночь глядя?

- Вторую ночь город бомбит немец, вот и бежим от него, - спеша и поэтому неохотно вступая с нами в разговор, сообщает одна из них.

- И сегодня, наверное, прилетит, - добавляет другая, как бы предупреждая нас об этом.

Извинившись, что задержали их, и пожелав им благополучия, следуем на своей полуторке дальше, стараясь проскочить Курск до наступления темноты, до ночного надета.

Но не успели мы въехать в город, как начали бить зенитки, обороняющие Курский железнодорожный узел. Тут же замечаем, как со стороны уже знакомого нам по ночной посадке аэродрома, расположенного недалеко от станции, по сигналу зеленой ракеты стали взлетать наши истребители. [37] Зенитная стрельба усиливается. Одна из батарей бьет совсем рядом с нами. Не остается ничего другого, как остановиться и, найдя укрытие от бомб и осколков зенитных снарядов, следить за происходящим.

К счастью, нам не пришлось долго укрываться от вражеского налета. К Курску, как потом выяснилось, пробилось всего несколько бомбардировщиков противника, сбросивших бомбы в районе железнодорожного вокзала. Остальные были рассеяны и перехвачены нашими истребителями еще на дальних подступах к городу. Батареи крупнокалиберной зенитной артиллерии, все время ухавшие где-то около нас, также сделали свое дело. Очевидно, учтя уроки прошлых ночей, боевые расчеты зениток сумели поставить фашистам сплошной огневой заслон и вместе с истребителями принудили их бросить свои бомбы куда попало. В эту ночь им так и не удалось причинить значительного ущерба ни железнодорожным, ни промышленным объектам. Часть бомб, как и в предыдущем налете, упала на жилые кварталы западной части города. Теперь стало понятно, почему жители Курска спешно покидали родные дома.

Но вот бомбежка кончилась. Было уже поздно, и мы решили заночевать на курском аэродроме, где нас после проверки пропустили на территорию авиагородка.

В аэродромной столовой сидим вместе с летчиками-истребителями ПВО, только что отражавшими налет фашистских бомбардировщиков. Из разговора с ними узнаем, что, как и в прошлые две ночи, вражеские бомбардировщики Ю-88 тремя волнами по десять - пятнадцать самолетов в каждой пытались прорваться к железнодорожному узлу. Но на этот раз у них ничего не вышло. Наши истребители в эту ночь уничтожили восемь бомбардировщиков, примерно столько же сбила зенитная артиллерия. Остальные самолеты были отогнаны и повернули на запад.

От летчиков ПВО мы узнали также, что кроме опыта прошлых налетов им помогала… вечерняя заря, на светло-красном фоне которой довольно четко вырисовывались силуэты гитлеровских самолетов. Позднее, при наших ночных боевых вылетах на объекты глубокого тыла фашистской Германии, мы вспоминали этот разговор и, выбирая момент удара, всегда брали во внимание и вечернюю зарю.

На другой день рано утром на той же полуторке выезжаем из Курска в свою Обоянь. Едем специально через город, чтобы рассмотреть его как следует, запечатлеть в своей памяти. И не зря - ведь потом он станет легендарным… [38] Красоту старинного русского города нарушают черные воронки, совсем свежие, остовы разрушенных домов, утопающих - вот парадокс - в садах уже со спелыми фруктами, которые от взрывов бомб разметаны по дворам. Около развалин копаются, как муравьи, люди, наверно, вчерашние беженцы: вернулись утром, а здесь - такое горе… Слышались проклятия Гитлеру и его армии, сеявшим на своем пути смерть.

Обоянь, куда мы следовали, - это большое село, через которое проходило шоссе Курск - Белгород. Переехали по мосту через реку Псел. Вода в ней была чистая, и мы соблазнились - искупались в одной из ее излучин, хотя и было начало сентября. Свежая вода смыла с нас дорожную пыль, придала бодрость.

Штаб полка располагался на краю летного поля в длинном бараке, сверху и с боков замаскированном под большую скирду соломы. На аэродроме кое-где стояли для маскировки чучела коней - также из соломы.

Вместе с дежурными по полку идем к начальнику штаба майору Бачинскому. Он знакомит нас с обстановкой. Полк воюет с первых дней войны. Есть потери, но не такие, как в 220-м. Видно, этот полк был подготовлен лучше, особенно командиры и штурманы эскадрилий и звеньев - они умело водили в бой свои подразделения.

Всех нас, прибывших, включают в состав первой эскадрильи, где командиром в то время был майор Н. М. Кичин, штурманом - капитан Д. Т. Антипов. Это бывалые авиаторы, с виду строгие, но не лишенные чувства юмора. Всеобщим любимцем в эскадрилье был штурман капитан Дмитрий Антипов. Он лет на десять старше нас, и мы относились к нему с большим уважением.

В одном из первых боевых вылетов Антипов был сбит истребителями противника над территорией, родной его Белоруссии, занятой врагом. Из горящего самолета Дмитрию удалось выпрыгнуть с парашютом. Приземлившись во ржи, дотемна пролежал там, а ночью пришел в село. Он хорошо знал белорусский язык, и это помогло ему войти в доверие к людям, знавшим местонахождение партизан. На другой день они проводили Дмитрия до партизанского лагеря. А вскоре народные мстители переправили его на нашу территорию. Вернувшись в свою часть, капитан Антипов называл себя второй раз рожденным и считал, что теперь ему все нипочем. Эта его веселая смелость передавалась и нам, молодым. Но он все же предостерегал нас от излишнего лихачества. [39]

- Не забывайте, молодежь, - учил он нас, - везде надо действовать с умом.

- Конечно, - соглашались мы, - но иногда чувства берут верх над разумом.

Однажды в августе 1942 года он выполнял боевое задание вместе с рядовым летчиком Н. Слюнкиным. Выполнив его, они погибли при посадке на аэродроме, зацепившись - это случилось темной ночью - за трубу приангарного здания. Очень жаль нам было нашего наставника. С почестями похоронили погибший экипаж и дали клятву с еще большим упорством бить заклятого врага.

Заместителем командира эскадрильи в то время был капитан Константин Григорьев, или, как мы его называли, дядя Костя. В первые дни войны он сделал несколько боевых вылетов, был сбит и, выбросившись с парашютом, повредил позвоночник. В конце войны был назначен начальником штаба нашего полка. Это он внес большой вклад в то, чтобы донести до потомков историю нашей части.

В первой эскадрилье, куда нас назначили, атмосфера была боевая, дружная, и мы, вновь прибывшие, как-то сразу стали здесь своими.

В Обояни весь личный состав 98-го полка жил в помещениях летнего, лагерного типа. Спать приходилось на соломе, покрытой брезентом, но это не мешало нашему крепкому сну. И в дальнейшем, несмотря на все перипетии войны, на плохой сон мы не жаловались - молодость брала свое.

- Ну как, молодежь, нравится наш комфорт? - весело спрашивал Антипов. - Кино здесь нет, танцев - тоже…

- Слава богу, не обижаемся, устроились как в лучших домах Филадельфии, - отвечал ему в тон Федя Паращенко.

- Кино будем показывать сами - при вылетах, - добавляет кто-то из нас. - Постараемся показать настоящие фильмы-боевики - с шумом и стрельбой. [40]

Здесь, на полевом аэродроме, все жилые здания и столовая были окружены зарослями орешника, и большую часть внеполетного времени, когда не лили дожди, мы проводили на свежем воздухе. Это поднимало настроение, и, несмотря на то, что наши войска отступали, мы не сомневались, что победа не за горами.

На устройство и проверку техники пилотирования в новом полку ушло не больше двух суток. На третьи - в бой, будем выполнять боевое задание в составе эскадрильи. Ведут эскадрилью ее командир майор Кичин и штурман капитан Антипов.

Наша задача - сбросить бомбы на скопление гитлеровских войск в районе Пирятина. Бывалый Антипов маршрут полета выбрал так, чтобы как можно меньше находиться над территорией противника.

Утро ясное. Традиционный сбор нашей девятки на круге. Вспоминается первый боевой вылет. Тогда тоже была девятка и такой же строй - «клин звеньев». Это наш второй с начала войны вылет таким составом. Первый был удачным. Каким-то будет этот? Теперь; конечно, мы стали опытнее, а стало быть, и смелее.

Идем на запад. Наши воздушные стрелки держатся за пулеметы и готовы к отражению атак вражеских истребителей. У нас, штурманов, сейчас одна забота - правильно ориентироваться для точного выхода на цель. На этот раз мы спокойны: нас ведет опытный штурман Антипов, и мы уверены, что цель будет найдена и поражена.

Вот и цель. Штурман эскадрильи построил маневр так, чтобы поднявшееся над горизонтом солнце светило на неприятеля. А это маскировка для нас. Сбрасываем бомбы. Они рвутся на окраине населенного пункта, сплошь забитого техникой противника, главным образом тайками и автомашинами. С высоты в четыре тысячи метров людей не видно - одна техника. Только теперь, после разрыва наших бомб, неприятель опомнился, и по нам начала бить его зенитка. Незамедлительно снижаясь, разворачиваемся на обратный курс.

Линию фронта пересекаем на высоте тысяча метров - лишь бы не достали нас вражеские зенитные пулеметы.

Вот и наша территория. Кичин сразу же переводит девятку на бреющий полет: «гонять гусей», как называют его некоторые. На такой высоте вражеские истребители нас не обнаружат. Это делается и для того, чтобы на своем [41] хвосте не привести на аэродром фашистские истребители, которые могли барражировать в районе линии фронта. По этой причине с дневного боевого задания каждый раз возвращаемся, как правило, на малой высоте. Идем так и сейчас… Все в этом полете получилось удачно. Значит, дела в новом полку пойдут.

Здесь порядка больше, жить стало интереснее. Боевые вылеты производим и дневные, и ночные. Трудно, конечно, но этого требует обстановка. На войне не до отдыха.

И здесь врагом номер один в дневных полетах, как и в первый месяц войны, оставались вражеские истребители. Стараемся применять эффективные приемы противодействия им. Но пока кроме огневого противодействия мы могли против них использовать лишь облака, вплоть до кучевых.

После одного из боевых вылетов экипаж нашего полка во главе с его командиром Василием Марокиным возвращался на свой аэродром. В районе линии фронта его атаковали вражеские истребители. Чтобы избежать дальнейших атак, летчик ввел свой самолет в единственное кучевое облако, что встретилось на пути, и, несмотря на резкую болтанку, старался не выходить из него до тех пор, пока у «мессеров» не кончилось горючее и они не ушли восвояси. Летчик уже в первых атаках был ранен, но, истекая кровью, не отпускал штурвал и снова и снова вводил самолет в спасительное облако. И только когда появилась уверенность, что преследовавшие его истребители ушли, экипаж взял курс на свою территорию. Выйдя из облаков, командир передал управление самолетом штурману Николаю Котову и стал перевязывать раны. Пилотируя из штурманской кабины, Котов, не имея в этом достаточной тренировки, сумел все же привести самолет на аэродром, а раненый летчик благополучно посадил его. Экипаж одержал победу над превосходящими силами противника.

Но все же потери от вражеской истребительной авиации были большими. И вот настала наша пора выполнять дневные боевые задания в сопровождении своих истребителей.

Для этих целей в сентябре 1941 года полку придается эскадрилья самолетов И-16, командовал которой капитан Кулагин. Эскадрилья базируется на аэродромах вместе с нами. Потери с ее появлением значительно уменьшились. Это подняло наш дух, придало в полетах еще больше уверенности. [42] При совместном выполнении боевых вылетов И-16 не только защищают нас от атак истребителей противника, но часто своим огнем подавляют и вражеские зенитные батареи.

Как- то в одном из таких вылетов в нашем звене не хватало левого ведомого. Сопровождающий нас истребитель Миша Агарков пристроил свою машину рядом с нашими. Приятно и в то же время как-то странно было видеть такой маленький, «курносый» самолетик в строю бомбардировщиков.

Но полег этим строем продолжался недолго. Вдруг забила вражеская зенитка, малокалиберная «шведка». Смотрим - Миша бросает самолет на стреляющую батарею и своими пулеметами заставляет ее замолчать. Обстреляв батарею, он тут же, круто набрав высоту, догнал нас и снова занял место в нашем боевом порядке. Все это он сделал по своей инициативе, чтобы помочь товарищам в бою. Он спас нас от вражеского огня.

- Молодец, Миша, - сказал Степан, мой командир. - Вовремя догадался.

- Только так и надо в бою, - откликаюсь я. - Врага надо бить совместно.

Находчивости и быстроты реакции Мише было не занимать. Однажды он сажал свой самолет с отказавшим мотором на маленький аэродром возле железнодорожной станции. Заход на посадку, как назло, был через нее. Самолет с неработающим мотором падал, как камень, на железнодорожные составы. Летчик видит, что ему не хватит высоты, чтобы дотянуть до аэродрома. Уже вот-вот он врежется в вагоны… Тут Агарков заметил, что у одного товарного вагона (он стоял как раз по направлению его полета) двери и с той, и с другой стороны открыты настежь. Деваться было некуда, и Миша нацелил туда свой «курносый» самолет. Конечно, плоскости остались в дверях вагона, а остальная часть проскочила сквозь них и закувыркалась по пристанционному пустырю…

Подбежавшие к самолету долго не могли вытащить летчика из кабины. Лицо его было окровавлено, срочно требовалась медицинская помощь. От удара у Михаила оказались выбитыми все передние зубы. Но, главное, сам он был невредим. А зубы - дело наживное. Вставив металлические, он выучился летать на дальнем бомбардировщике и до конца войны продолжал наносить бомбовые удары по объектам фашистской Германии. [43]

Но наши совместные полеты с истребителями продолжались недолго. Препятствием стала осенняя ненастная погода с низкой сплошной облачностью. В этих условиях нам пришлось действовать поодиночке и без сопровождения истребителями.

В это время - с октября по декабрь 1941 года - 98-й полк, ведя боевые действия против наступающих войск противника на Западном фронте, принимает непосредственное участие в обороне Москвы. Поскольку потребность в прикрытии наземных войск, оборонявших столицу, была большая, оставшиеся от эскадрильи Кулагина самолеты передали в другую истребительную часть. Но большинство ее летчиков остались в нашем полку и за короткое время здесь же, на месте, переучились для полетов на дальних бомбардировщиках и воевали на них до самой победы. Но в нашей памяти они больше сохранились как летчики-истребители, и нам еще не раз довелось вспомнить их самоотверженность в бою.

В начале октября аэродром Обоянь стал досягаем для неприятельских ближних бомбардировщиков и истребителей. Чтобы избежать потерь на земле, пришлось перебазироваться на восток, на полевой аэродром Чернянка, что между Старым и Новым Осколом.

Основным направлением боевых действий полка с этого аэродрома было тогда северо-западное, то есть в сторону Москвы, на которую нацеливались фашистские войска.

Осенняя непогода не позволяла выполнять боевые задания на средних и больших высотах, да и сами цели - танки, автомашины - можно было обнаружить только с высоты не более 400-500 метров.

В этих условиях нашим экипажам пришлось встретиться с очень интересным явлением, о котором все знали еще из школьных учебников, - с Курской магнитной аномалией. И хотя еще в первые месяцы войны нас предупреждали, что в этом районе магнитный компас может давать неправильные показания, столкнуться с этой «оказией» нам пришлось только в Чернянке.

Получив боевую задачу, поднимаем в воздух тяжело нагруженный самолет. Наша цель - скопление вражеских войск в районе Малоярославца. Низкие рваные дождевые облака не дают возможности набрать нужную высоту, и мы, вынужденные идти на малой, по магнитным компасам берем расчетный курс. Но по наземным ориентирам замечаем, что вместо северо-запада почему-то летим на северо-восток. [44] Догадываемся о коварном действии магнитного поля земли. Причина тому - огромные залежи железной руды. Ориентируясь визуально, направляем самолет в заданном, как нам кажется, направлении.

Стрелка компаса продолжает вести себя непривычно, странно: то прыгнет на 90 градусов вправо, то снова вернется в прежнее положение. Так продолжалось до тех пор, пока не вышли к Курску, где магнитная аномалия закончилась. Здесь наши компасы успокоились, и теперь по ним, более точно, берем нужное направление.

Все случалось на войне, но безвыходного положения не было. Врага били при любой аномалии, в том числе и магнитной.

Как- то после выполнения одного боевого задания садимся на аэродром и… видим -на старте стоит знакомый человек.

- Степан, это же наш прежний начальник, заместитель командира в 220-м.

- И то вижу, - отвечает он, - это майор Бровко. Очень хотелось бы с ним поговорить…

Заруливаем на стоянку и узнаем, что Бровко прибыл к нам, чтобы заменить командира полка Курочкина.

Вот подъезжает к самолету и сам Иван Карпович Бровко. Узнал нас, улыбается. Спрашивает, какие у нас есть просьбы, знакомится с нашими боевыми делами, размещением и питанием.

Мы рады, что командовать полком будет испытанный в боях командир, бывший штурман, участник сражений в Испании, депутат Верховного Совета РСФСР. И действительно, Иван Карпович Бровко своим умением, своим примером сумел приумножить боевые заслуги нашего полка, который стал потом гвардейским.

С новым командиром 98-й полк с еще большей энергией, чем прежде, продолжал осенью 1941 года бороться с наступающими фашистскими войсками.

Осенняя погода не позволяла нам наносить удары по врагу в одном строю, поэтому боевые задачи, в большинстве случаев решаем одиночными экипажами. Используем как укрытие от вражеских истребителей и осеннюю облачность. Однако при частых полетах в облаках у некоторых воздушных стрелков появлялась известная успокоенность (стрелять-то было невозможно). Наблюдалось это и в нашем экипаже. [45]

Раненому оказана помощь

Конец октября первого года войны. Сидим на аэродроме Чернянка. Непрерывно бомбим врага с воздуха, защищая столицу нашей Родины - Москву.

В сегодняшний полет идут девять экипажей полка, в том числе пять - из нашей эскадрильи. Кроме нас еще экипажи Феодосия Паращенко, Ивана Гросула, Константина Михалочкина, Василия Слюнкина. Боевая задача для всех одна - нанести удар по скоплению моторизованных резервов противника на восточной окраине Калуги.

К цели, над территорией противника, направляемся под низкими облаками. Идем одиночными экипажами, маршрут специально проложен над лесами, полями, болотами, в обход населенных пунктов - в каждом из них, по ту сторону линии фронта, могут быть вражеские войска, которые на этой высоте легко нас собьют из любого стрелкового оружия. Стараемся держаться как можно ниже. Это увеличивает угловую скорость нашего полета, а следовательно, уменьшает время нахождения в поле зрения вражеского стрелка, в зоне поражения зенитным оружием.

Подходим к району цели. Даю команду летчику набрать высоту не менее пятисот метров, так как бомбы, подвешенные на нашем самолете, снабжены взрывателями мгновенного действия. Облачность нам благоприятствует. Она двухслойная, с разрывами. Поднимаемся выше первого слоя кучево-дождевых облаков и в разрывах между ними пытаемся найти заданную цель. Нам помогает то, что мы нисколько не отклонились от заданного маршрута. Короткое прицеливание - и бомбы пошли на скопление вражеских автомашин на дороге, подходящей к небольшому населенному пункту.

Взяв обратный курс, набираем высоту и пробиваем второй слой облаков. Тут облачность поредела, и мы уже над «окном», но впереди, по курсу, видно большое темно-серое облако.

По нашим расчетам, через десять минут должны пройти линию фронта (это километрах в двадцати севернее Тулы). Не успел я об этом подумать, как через наш самолет - сверху, наискосок, - пронеслась трасса пулеметного огня. По переговорному устройству слышим голос стрелка Савенко:

- Матыцын упал, товарищ командир… Лежит на полу. [46]

- Встать за турель! - командует Харченко. - Смотреть за воздухом!

Интуитивно поворачиваюсь вправо. «Мессершмитт» тут как тут, разворачивается на нас.

- Степан, вправо! - не раздумывая, кричу летчику.

Поняв меня с полуслова (да и сам, конечно, увидел заходящего на нас «мессершмитта»), Харченко энергично направляет бомбардировщик ему навстречу, и мы, чуть не задев друг друга, расходимся. Савенко еще не успел, наверно, взять его в прицел. Теперь истребитель был слева от нас, километра на два сзади. Ожидая новую атаку, спешим к желанному облаку. Оно уже совсем рядом, но кажется, что мы приближаемся к нему слишком медленно. Наконец входим в него… Но мимо самолета снова промелькнули огненные трассы - фашист стреляет по нам уже не прицельно, а наугад. И хотя в кучевом облаке нас стало сильно болтать, мы уже считаем себя в относительной безопасности и берем курс на свою территорию. Но еще не знаем, велико ли облако, и опасаемся, что при выходе из него снова встретимся с «мессером». Минуты через три выскакиваем из облака, но вражеский истребитель потерял нас, вероятно: в воздухе его не видно.

Так что же случилось у нас после того, как сбросили бомбы? Наверно, стрелок-радист успокоился, что мы за облаками, и, забыв про осмотрительность, не заметил подкравшегося из-за облаков «мессершмитта», который и стрелял безнаказанно по нашему самолету. К счастью, самолет не загорелся и был управляем. Пострадал только Матыцын: пуля перебила ему голень левой ноги, он не мог стоять и упал. Это послужило нам уроком.

Полет продолжался. Самолет снова в облаках. Рассчитав по времени, где должна быть линия фронта, и пройдя ее, пробиваем облачность. Теперь срочно надо найти какой-нибудь аэродром - нашему стрелку-радисту нужна медицинская помощь.

Минуты через две увидели впереди бетонированную полосу и с ходу садимся на нее. Но тут же поняли, что аэродром пустой. Не выключая моторов, остановились в конце взлетно-посадочной полосы. Ждать пришлось недолго - к нам устремилась санитарная машина, а это нам и было нужно. На вид машина наша, отечественная, но могли это быть и враги: линия фронта рядом.

Из машины вышли шофер и медицинская сестра в солдатской форме. От души сразу отлегло: на аэродроме свои. [47]

Выскакиваю на землю, объясняю, что нам нужно. А летчик сидит в кабине, моторы работают.

Осторожно вытаскиваем раненого. На ногу ему накладывается жгут. Матыцын потерял много крови, просит пить. Хорошо, что в «санитарке» нашлась фляжка с водой.

Оказывается, этот аэродром, в двенадцати километрах от линии фронта, только что построили и ни один самолет сюда не успел еще сесть. Мы невольно опробовали его.

Первая помощь стрелку оказана, благодарим за это. Втаскиваем раненого в кабину. Медлить со взлетом нельзя: линия фронта рядом, и враг, узнав о нашей посадке, мог обстрелять аэродром. Теперь берем курс на Воронеж. Еще издали видим аэростаты заграждения. Это защита города от вражеских бомбардировщиков. Решаем обойти их с восточной стороны. Но аэростатов много, и на обход пришлось затратить порядочно времени, а значит, и топлива. Часть горючего и времени израсходовали на вынужденные посадку и взлет, поэтому не очень удивился, когда услышал от летчика, что горючее кончается и нужно искать место для посадки. Стали высматривать площадку в поле, невдалеке от населенного пункта: раненого надо было поместить в госпиталь или больницу.

Благополучно приземляемся. По счастливой случайноности, на месте нашего приземления оказался подросток верхом на лошади. От него узнали, что сели мы возле сахарного завода, где недавно разместился военный госпиталь.

Сажусь на лошаденку и галопом, как в детстве, скачу по полю, потом - по улице поселка, попутно спрашивая у прохожих, как быстрее доехать до госпиталя. Вскоре мы с врачом, уже на госпитальном газике, подъезжали к самолету. А через полчаса наш стрелок-радист был на операционном столе.

Становится темно, и мы с Харченко идем на завод договариваться об охране самолета.

Операция прошла удачно. Мы рады за товарища - врачи обещали через месяц ввести его в строй.

Дирекция завода отнеслась к нам очень доброжелательно и была готова оказать нашему экипажу посильную помощь. А она была нужна - срочно требовался бензин, чтобы отправиться на свой аэродром, где нас ждали боевые дела, боевые товарищи.

И такое везение - на заводе лежали две бочки авиационного бензина. Месяц назад здесь совершил вынужденную [48] посадку другой самолет: как мы догадывались, штурмовик Ил-2. Тогда с аэродрома, расположенного в этом районе, и было для него доставлено две бочки с горючим. Но самолет не удалось исправить, и горючее осталось нетронутым. Самолет будто бы был отправлен на ближайший аэродром по железной дороге.

Осмотрев бочки с горючим, приходим к заключению, что, хотя бензин и не совсем наш, да и мало его, но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. Решаем, что добраться на нем до ближайшего аэродрома мы сможем.

На сахарном заводе оказался и баллон со сжатым воздухом, необходимым для запуска моторов. Нашлась и трубка к нему. Да, очень нам повезло.

Директор завода пошутил при прощании:

- Вы с воздуха как будто видели, что здесь есть все необходимое для вас. Сели и не промахнулись.

- У вас как на хорошей авиационно-технической базе. Мы знали, куда садиться, - весело отвечали мы.

Бочки с горючим доставлены к самолету. Везти их пришлось по дороге сначала на лошади, потом - на волах.

Пока командир осматривал самолет, мы с Савенко принялись заправлять баки бензином. Савенко работал внизу так проворно, что я, стоя на плоскости, едва успевал принимать у него ведра с бензином. Выливаем его в баки осторожно - каждый литр на учете.

- Быстро заправили, - хвалит командир, - не хуже бензозаправщика.

- Могли и быстрее, - отвечаю, - да Савенко мал ростом, еле достает до плоскости.

Осмотрев самолет, атакованный во вчерашнем воздушном бою, увидели, что перебит трос управления триммером руля высоты, который служил для снятия нагрузки со штурвала при наборе высоты и снижении. Решаем поставить триммер в нейтральное положение и полет пока выполнять без него.

На свой аэродром намечаем отправиться утром следующего дня. Выбираем площадку для взлета. Договариваемся, что с рассветом к самолету пришлют гусеничный трактор, который привезет, баллон сжатого воздуха и отбуксирует самолет на взлетную площадку.

Позавтракав утром в заводской столовой, попрощавшись с Матыцыным, с гостеприимными хозяевами поселка, так много сделавшими для нас, пешком направляемся к [49] самолету. Но, едва выйдя за околицу, видим, что самолета на месте нет. Удивленно смотрим друг на друга.

- Смотрите, вон он, наш красавец, слева на горизонте, - первым увидел его воздушный стрелок.

- Да он стоит уже на нашем новом старте! - удивился командир.

Спешим к самолету. Издалека видим, что рядом с ним - трактор. Спрашиваем у тракториста, как ему одному удалось перетащить наш бомбардировщик.

- Зацепил тросом за колеса - нехитрое дело, - отвечает.

- Но самолет без тормозов, мог же наехать на тебя… - вразумляем его.

- Грязи-то сколько - по колено. Не мог он наехать. Вот и стоит теперь на месте.

Нам оставалось только поблагодарить его. Моторы запускаем сами - техников с нами нет. По команде летчика вместе с воздушным стрелком прокручиваю винты. Трудно. Зовем на помощь тракториста. Втроем стало полегче. Откручиваем вентиль баллона сжатого воздуха и, выскочив вперед, сигналим: «Можно запускать!».

К нашей радости, моторы запустились без особого труда. Пока они прогреваются, из-под самолета выкатываем баллон и, не теряя времени, забираемся в кабины. Даем полный газ. Взлет!

По жнивью самолет медленно набирает скорость, но поле большое… Наконец он отрывается от земли. Делаем прощальный вираж над госпиталем… Теперь надо сесть на один из ближайших аэродромов, где предстоит настоящая заправка. До такого лететь всего пять минут. И на этом аэродроме - он принадлежит истребительному училищу - находим знакомых летчиков и техников. Здесь тоже выполняют боевые задания: прикрывают от вражеских бомбардировщиков важный объект - железнодорожный мост через реку.

По нашей просьбе, к тому же и по знакомству, заправляют нас быстро. Спешим, так как погода портится - осень. Полет выполняем под низкой облачностью с дождем, но при нашей натренированности в боевых условиях этот перелет для нас прост, и выполняем его, по существу, без отклонений от намеченного маршрута.

В Чернянку прибыли под вечер. Осенью темнота наступает рано. Еще с воздуха увидели, что на стоянках всего [50] два-три самолета. В чем дело? От техников, с нетерпением дожидавшихся нас, узнали, что немецкие войска наступают как раз на этом направлении и находятся не так далеко от аэродрома. Полк вынужден был позавчера перебазироваться в новый район. На другой день отправляемся туда и мы, чтобы с нового аэродрома продолжать бить фашистские войска, рвущиеся к Туле и Москве.

Так закончились для нас первые четыре месяца войны. Они показали, что, несмотря на наше отступление, на наши неудачи, мы все же бьем гитлеровских захватчиков и можем бить еще сильнее. Было у нас такое чувство, что, хоть враг и силен, - мы сильнее его: хоть он и хитер, - мы ловчее. И будем бить его до тех пор, пока не освободим от фашистов нашу священную землю и порабощенные ими народы. [51]

Глава III. Оборона столицы

Дорога смерти для врага

На аэродром в районе Липецка полк перебазировался в конце октября 1941 года. Это совпало с периодом усиленных попыток врага захватить столицу нашей Родины - Москву.

В ту первую военную осень гитлеровское командование придавая огромное политическое и военно-стратегическое значение захвату столицы Советского государства, стремилось занять ее до конца года и тем самым продемонстрировать всему миру стратегию «молниеносной войны». Для достижения этой, явно авантюристической, операции под кодовым названием «Тайфун» Гитлер сконцентрировал на Московском направлении около двух миллионов солдат, тысячи танков, артиллерийских орудий, самолетов. Вся эта армада 30 сентября двинулась в наступление.

По шоссейной дороге Орел - Тула к Москве рвалась механизированная армия Гудериана, на которую фюрер возлагал большие надежды. Он должен был захватить Тулу, Рязань и завершить окружение столицы с юго-востока.

Нашему полку, в числе других частей, выпала ответственная задача - беспрерывно воздействовать на эту дорогу с воздуха и тем самым оказать помощь наземным войскам, обороняющим Тулу, форпост на пути к Москве. Впоследствии эту дорогу назвали дорогой смерти. Действительно, она стала местом смерти многих и многих тысяч гитлеровцев, пытавшихся войти в Москву с юга.

Наш аэродром в то время был весьма удобным местом, откуда можно было наносить фланговые бомбовые удары и осуществлять штурмовые действия по наступающим войскам врага, продвигающимся к Туле по этой важной магистрали страны. Такое расположение аэродрома давало возможность даже за короткий осенний день совершить не менее двух боевых вылетов.

В этом полете у экипажа задание: бомбовый удар и штурмовой налет на колонны неприятеля на участка Чернь - ст. Горбачево. Протяженность участка - 25 километров. [52] По картам крупного масштаба уточняем характер местности в районе цели. Местность, по существу, ровная, с небольшими подъемами и спусками; дорога обсажена деревьями, что способствует скрытому подходу к ней на малой высоте.

В полет кроме нас идут уже обстрелянные в предыдущих боевых вылетах в этом районе экипажи И. Гросула, Ф. Паращенко, Ю. Петелина, Н. Краснова, А. Никифорова, Н. Жугана и другие. Всего восемь экипажей. Не так уж много, но и они могут немало сделать, чтобы задержать на этом участке шоссе наступающих фашистов. Их замысел понятен: хотят взять Тулу или обойти ее стороной. Для этого подтягивают к ней все имеющиеся там войска. Им уже мерещится Москва. Взять ее приказывает фюрер.

А у нас задача одна - не допустить к Туле движущиеся моторизованные войска, изрядно потрепать их, сделать небоеспособными.

На каждом из наших самолетов подвешено по десять осколочно-фугасных стокилограммовых бомб (ОФАБ-100), в пулеметах - две тысячи патронов. Эти «гостинцы» предназначены для вражеских солдат, пришедших на нашу землю. Все советские люди своим неустанным трудом на заводах, на полях помогают фронту, приближают победу. Готовясь в полет, мы не забываем, что должны бить врага днем и ночью. И мы бьем его.

- Бомбы подвешены, пулеметы заряжены, - докладывает техник по вооружению. - Замедление на взрывателях - три секунды.

Это значит, что с момента падения бомбы на землю до ее взрыва пройдет три секунды, а мы за это короткое время уйдем от того места на триста-четыреста метров вперед, и осколки самолет не заденут. Но вражеским солдатам уйти от взрыва не удастся: не такие они прыткие. Их настигнет заслуженная кара. [53]

Впереди нас идет на взлет самолет Ивана Гросула. Иван без труда отрывает его от уже замерзшего грунта. Теперь стало взлетать значительно легче, чем раньше, по раскисшему от осенних дождей летному полю. Сейчас в воздухе мелькают уже снежинки. По приметам, зима ожидается ранняя и снежная. Посмотрим, как будут чувствовать себя в этих условиях гитлеровские молодчики. Невольно вспоминается история - зима 1812 года и участь наполеоновской армии.

Набирая высоту, подходим к облакам. Они низкие - нижняя кромка на высоте сто пятьдесят - двести метров.

Не входя в облачность, идем на высоте сто пятьдесят - двести метров. Когда до цели остается пятьдесят-шестьдесят километров, снижаемся до предела. Линия фронта в этом районе - сама дорога с прилегающей к ней местностью, то есть, по существу, наша цель. И вот уже идем на бреющем, чуть ниже деревьев, обозначающих шоссе.

Населенный пункт Чернь слева. С боевым разворотом, набирая высоту, выскакиваем на магистраль, запруженную тяжелыми машинами, затянутыми брезентом. Разглядывать их некогда. Нажимаю боевую кнопку. Осколочно-фугасные бомбы, кувыркаясь, сыплются на землю. Воздушные стрелки помогают пулеметной стрельбой.

Это только начало. Не теряя времени, перемещаюсь в нос кабины, к своему пулемету. Стрелок-радист Владимир Черноок, не переставая стрелять, докладывает, что все бомбы взорвались. Мы это слышим, но не отвечаем ему: некогда - идет стрельба из всех самолетных огневых точек. Под нами - враг, и патронов жалеть не надо.

Заходим с юго-запада - в хвост наступающему неприятелю. Наши пули - наполовину трассирующие, и под низкой сплошной облачностью хорошо видно, как их огненные пунктиры впиваются в брезентовые крыши семи- и десятитонных машин. Фашисты шарахаются к обочинам дороги. Все кругом горит.

Перед станцией Горбачево шоссе круто поворачивает вправо. Это наш последний этап. Пока нет гитлеровцев, делаем доворот и мы. Над врагом разворачиваться опасно - подставляем ему в таком случае большую площадь самолета.

На последнем этапе видим лишь отдельные автомашины вперемежку с мотоциклами. Стрельбу продолжаем в стремительном полете. Несемся, едва не зацепляя врага винтами моторов. Под треск наших пулеметов командиру веселее вести самолет. [54]

- Патронов не жалеть, - еще раз повторяет он. - Сейчас уйдем в облака.

- У меня патроны кончились, - докладываю экипажу.

- Черноок, бей с левого борта, доворачиваю специально для тебя, - слышен голос командира.

Жаль, что патроны кончились. С моего носового стрелять было куда удобнее. Теперь хвостовой воздушный стрелок Савенко бьет из своего ШКАСа прямо по капотам моторов и водительским кабинам врагов. Чернооку же с турельного удобнее стрелять по обочинам.

Тут на обочине появились вражеские танки. Пулеметами их не возьмешь. Отворачиваем вправо. Из фашистских танков стреляют по нам, но пули проскакивают мимо. Едва успевая снизиться, скрываемся за деревьями. Трассы фашистских пулеметов остаются выше нас.

- Кажется, слишком мы увлеклись - могли и сбить, - говорю я, когда уже взяли обратный курс.

- В следующий раз надо брать бомбы и против танков, тогда и они не будут страшны, - отвечают мне.

На аэродром возвращаемся с черными от пороховой копоти, как у трубочистов, лицами. Встречающий нас техник самолета иронизирует:

- Товарищ штурман, вы что, за гитлеровцами по дымоходным трубам гонялись?

- Если залезут, выгоним и оттуда, - парирую я. - А умыться успеем? Давай готовь скорее самолет. Там, на дороге, дел предстоит еще много.

И самолет немедленно готовится к повторному вылету. Через час-полтора снова старт. И так каждый день. Мы защищаем Москву.

Удар по ставке Гитлера

В середине ноября, когда фашистские войска прилагали все силы для захвата Москвы, наш полк должен был бомбить ставку Гитлера, которая находилась в то время в районе Варшавы в специальном железнодорожном составе. Как потом выяснилось, к выполнению этого боевого задания кроме нас были привлечены силы и других полков дальнебомбардировочной авиации. Гитлеру и его приспешникам надо было дать понять, что Москва не только не сдается, но и наступает. Так мы тогда думали, так оно, наверно, и было.

По инженерным и нашим, штурманским, расчетам, горючего хотя и было достаточно, чтобы долететь до цели и [55] обратно, но, что называется, в обрез, а масла для моторов, судя по его расходу в предыдущих полетах, не хватало. И мы заранее предполагали, что садиться, по всей вероятности, придется не долетев до своего аэродрома. Не зря поэтому единственный раз за время всей войны фронтовые сто граммов выдали экипажам в запечатанной бутылке прямо на борт самолета.

В ответственном полете участвовали и экипажи Юрия Петелина, Ивана Гросула, Феодосия Паращенко, командира эскадрильи Трофима Тихого.

* * *

Для нашего экипажа этот полет был неудачным - после взлета отказал один из моторов, и мы сели вынужденно. Остальные экипажи долетели до цели и вместе с экипажами других полков наделали в ставке бесноватого фюрера большой переполох. Враг, в то время, когда его армия находилась на подступах к Москве, такого смелого налета не ожидал и поэтому в панике большого противодействия нашим самолетам оказать не смог.

Вот что рассказал об этом непростом боевом вылете штурман из нашего звена, старший лейтенант Василий Сенатор.

После взлета для экономии горючего и масла решаем с Паращенко производить весь полет на большой высоте - около шести-семи тысяч метров. Но к линии фронта, которая проходила тогда несколько восточнее Орла, едва успеваем набрать пять тысяч. Еще светло, но темнота уже приближается. Внизу, судя по извилистым конденсационным. следам, барражируют вражеские истребители. Но мы подходим к облачности, и она очень кстати. Вошли в облака, чувствуем себя в относительной безопасности. Однако облачность скоро кончилась, и это дало возможность по земным ориентирам сделать детальную ориентировку. Идем севернее Брянска, над центром партизанского края. Хорошо, что внизу свои. Ориентируемся в основном по рекам; они здесь еще не успели замерзнуть. Особенно хорошо виден Днепр. За ним - Пинские болота, тоже партизанский край. Туда неприятель даже носа не кажет.

Через четыре часа мы у границы Польши. До цели - около двадцати минут полета. К Варшаве подходим на высоте семь тысяч метров. Ночь безоблачная, но и безлунная. На земле просматриваются лишь реки, и то только прямо под нами. Разворачиваясь, выходим на Вислу. В стороне видна Варшава. Она довольно ярко, не по военному времени, [56] освещена. Фашистские главари уверены, конечно, в своей недосягаемости и живут там, как в мирное время. Освещенность польской столицы помогает нам ориентироваться. По конфигурации реки находим железнодорожную станцию, где в тупике стоит состав фюрера, и серия бомб накрывает цель. Начала бить фашистская зенитная артиллерия, но поздно - задание мы выполнили. По всей станции рвутся бомбы - это «работают» другие наши экипажи. А главарь успел, наверное, скрыться. Но пусть знает, что возмездие его рано или поздно настигнет.

Берем обратный курс. Теперь одна забота - дотянуть до своей территории. Но не зря Федю Паращенко считают лучшим летчиком в полку. Он умело пилотирует бомбардировщик, строго следит за режимом полета и работой моторов. Вот и линия фронта, а бензина у нас остается только на полчаса. Но все же есть надежда добраться до своего аэродрома. Запрашиваем пеленг, уточняем курс. Чуть-чуть уклонились на юг - снесло северным ветром. Сколько осталось масла, не знаем - масломера на самолете нет. О количестве масла судим по его температуре: чем меньше масла, тем выше температура. А она начинает расти. Но до аэродрома еще десять минут. Снижаемся. Через восемь часов общего полета Паращенко просто чудом приводит самолет на аэродром и с ходу сажает. Уже полночь.

Наутро весь полк радостно приветствует экипаж. Спрашивают Феодосия, как удалось ему выполнить такое ответственное задание и вернуться домой.

- На самолюбии долетел, - как всегда, с улыбкой отвечает Федя.

- Уметь надо, - добавляет стрелок-радист. - Пусть знают враги, на что способен экипаж Паращенко.

- А бутылка, которую дали вам в полет, видать, не пригодилась?

- Бутылка пошла вместе с бомбами - лишний синяк фюреру, - весело отвечает за всех командир.

Уже десять утра, а о Гросуле и Петелине нет никаких вестей. Только к вечеру узнали, что Иван Гросул посадил свой самолет в поле, западнее Воронежа, - не хватило масла. Пришлось сажать его на «живот»; хорошо, что на своей территории.

Юры все еще нет. Переживаем. Экипаж вернулся в полк только через несколько дней. Рассказал, что на обратном пути, когда до линии фронта оставался только час пути, стали сильно нагреваться и давать перебои моторы. Тянули [57] до последнего километра. Вот высота уже двести метров. Принимают решение садиться на территории, вероятно, занятой врагом.

Когда сели на «живот», самолет от перегрева моторов и от резкого удара о землю загорелся. Экипаж успел выскочить. Невдалеке оказался лес. Едва успели добежать до него, как увидели на фоне пылающего самолета силуэты гитлеровцев. Нужно было срочно уходить на восток, к своим.

Шли, не отдыхая, всю ночь и утром встретились со своими. В тот же день Юрий и его экипаж - Чичерин, Дмитриенко и Хицко - дошли до ближайшей железнодорожной станции, сели на первый попутный поезд, стараясь побыстрее добраться до своей части.

Экипажам полка предстояли тяжелые бои. Враг был силен и отчаянно рвался на восток, где ему все еще мерещилась Москва.

Вскоре самолет Гросула поставили на шасси, установили на нем новые винты взамен погнутых. Словом, был готов к полету. Фашисты наступали как раз на этом направлении, и, чтобы самолет не захватили, нужно было срочно перегнать его в другой район, куда перед этим должен перебазироваться и весь полк. Перегонку самолета поручили нашему экипажу.

Самолет Гросула стоял на запорошенном снегом поле. Старший техник доложил, что самолет в полной исправности, заправлен маслом, но… без единой капли горючего. Мы знали, где его достать. Доставку бензина поручили мне. Для этого, по специальному документу, оформленному в полку, надо было получить бензин в Воронеже и доставить его на автомашине к самолету. Приехав в Воронеж и получив разрешение командира авиационной бригады на отпуск бензина, спешим на склад ГСМ. Но спешили, оказывается, зря. Кладовщик в отъезде и будет только часа через три, то есть после обеда. Чтобы скоротать время, решили с шофером пройтись по городу. Здесь начинался мой фронтовой путь. Но Воронеж выглядел совсем не таким, каким я видел его пять месяцев назад. Теперь это фронтовой город, и, естественно, его жителям не до того, чтобы со всей строгостью следить за чистотой и порядком на улицах, как это было раньше. К тому же зима наступила рано и неубранный снег лежал сугробами.

К назначенному времени приходим на склад. Старшина-кладовщик отпустил нам четыре бочки горючего и, помедлив, спросил: [58]

- А больше вам ничего не нужно?

Переминаясь с ноги на ногу, мы дали ему понять, что там, в поле, под самолетом, мерзнут люди.

- Несите посуду, - сказал понятливый старшина.

Через минуту алюминиевая фляжка была наполнена чем нужно.

Теперь надо скорее возвращаться к самолету: темнеет в эти ноябрьские дни рано, к тому же разыгралась метель.

От Воронежа до места стоянки самолета было километров тридцать, а добираться пришлось часа три. Дорогу во многих местах перемело, машина буксовала, и я должен был часто ее толкать. Уже в темноте прибыли на место, отведенное для ночлега. Нас давно ждали. Ждали с хорошим ужином. А узнав, что съездили мы не зря, обрадовались вдвойне.

Рано утром самолет заправили бензином. Нужно было срочно взлетать, так как обстановка на фронте довольно неясная. Несмотря на явно нелетную погоду, взлетаем и берем курс на новый аэродром, где теперь стоит наш полк. На этот аэродром нам садиться придется впервые.

Под низкими облаками выходим на город. Высота - метров двадцать, выше нельзя - облака и дымка. По-над крышами домов делаем круг, зорко всматриваясь в окраины. В одном месте на заснеженном поле замечаем черное посадочное «Т» и приземляемся.

С аэродрома едем в отведенное для нас общежитие и по пути осматриваем город. В центре его - высокая, метров под пятьдесят, колокольня. И сразу представилась опасность, которая была рядом с нами полчаса назад. Отклонись мы при плохой видимости чуть в сторону, и нам бы этой церковью теперь не любоваться. Это было для нас хорошим уроком. В дальнейшем, когда предстояло садиться на незнакомом аэродроме, прежде всего мы узнавали, какие препятствия есть в районе посадки.

И снова боевая работа. Завтра на этом же самолете мы должны в числе других экипажей оказать помощь наземным войскам, защищающим столицу.

Канал имени Москвы

Несмотря на ожесточенные бои, которые вели наши наземные войска и авиация, обстановка под Москвой оставалась сложной, а во второй половине ноября стала даже критической. С севера враг подошел к столице на визуальную [59] видимость. Цель его - окружить Москву. Однако войска, оборонявшие ее, намертво встали на подступах к городу, и все попытки фашистов прорваться туда были тщетными. Обороняющие Москву контрударами наносили врагу непоправимый ущерб.

Оборона наших войск к северу от столицы в это время проходила в ряде мест - это мы сами не раз наблюдали с воздуха - по замерзшему каналу имени Москвы. К югу от Москвы вражеские моторизованные войска, получив отпор в районе Тулы, заняли Елец, находящийся не так далеко от места нашего базирования. Поэтому полку и пришлось переместиться на восток. Обстановка к северу от столицы заставила нас, несмотря на очень сложные погодные условия, вести интенсивные боевые действия, чтобы остановить врага.

* * *

Непогода вынуждает нас выходить на цель только на предельно малой высоте. И если учесть, что в Подмосковье водоемы уже были скованы льдом, а земля покрыта снегом, то можно представить себе сложность пилотирования. При полетах на больших и средних высотах в этих условиях летчик переходит на пилотирование самолета по приборам, а на бреющем полете - у нас же преобладал именно он - сделать этого нельзя, так как малейшая неточность при выдерживании высоты в этом случае приведет к столкновению самолета с землей.

В один из дней конца ноября нас посылают бомбить скопление мотопехоты и танков противника на юго-западной окраине населенного пункта Ново-Завидовское. Заход на цель - со стороны Волжского водохранилища. Выполняют это задание пять одиночных экипажей - больше самолетов в полку нет.

Как и в другие дни, весь полет проходит под низкими облаками; временами вынуждены идти над самыми кронами хвойных деревьев, «сдувая» с них снег и иней.

На бреющем полете пересекаем линию фронта - канал имени Москвы. Хорошо видим стоящих насмерть наших мужественных солдат - они на льду канала и в окопах перед ним. Видим, как подбадривает их наш стремительный полет, как они обрадованно машут шапками, высоко подбрасывают их. Невольно хотелось крикнуть им:

- Вперед, братцы! Отстоим Москву!

А за каналом только что закончился бой. На свежем снегу видны его трагические следы: тела убитых, черные воронки, пятна крови, подбитая техника. На такой скорости нам трудно понять, где лежат наши, где - неприятель. [60]

Но по тому, что враг остался на западном берегу канала, понимаем, что наши выстояли.

Заданная цель впереди. Там вражеские танки и мотопехота. Скоро они могут прийти сюда. Спешим. Однако в районе западнее Конакова внезапно оказываемся над замерзшим и запорошенным снегом огромным водоемом и сразу попадаем будто в молоко. В подобных бы случаях срочно набирать высоту и уходить в облака. Но нам надо искать цель. Выход один: не теряя ни метра высоты, доворачивать к берегу - там есть хотя бы небольшие темные пятна, за которые можно зацепиться взглядом и таким образом выйти из этого пагубного молочного царства. Ситуация сложилась критическая, но опять же спасло высокое летное мастерство командира.

- Степан, берег слева, - помогаю я ему.

- Вижу, вижу, - отвечает он, доворачивая самолет к берегу.

С малым креном, «блинчиком», как у нас говорили, он сумел развернуть самолет на сушу, где снежные белые тона перемежались с темными пятнами.

И когда зрительно зацепились за землю, на сердце сразу отлегло. Стараемся уже не выпускать ее из виду, так как предстоит выполнить самое главное - найти цель. С помощью визуальной ориентировки выходим прямо на [61] поселок Ново-Завидовское. Проносимся над главной улицей, чуть не по крышам домов. Все мелькает перед глазами, но это не мешает нам видеть, как в страхе шарахаются в сторону фашисты. Но сейчас не до них, надо найти танки. И вскоре я их увидел - стоят замаскированные навесом для сельскохозяйственной техники, стоят и около него. Их можно отличить от тракторов только с малой высоты. На этой высоте мы как раз и выполняем полет. Нажатие боевой кнопки - и бомбы сыплются вниз. Наши фугасные и бронебойные «гостинцы» накрывают вражеские танки и автомашины.

Срочно взмываем вверх и входим в облака. Медлить с этим нельзя, так как если на прежней высоте, да еще при плохой видимости, встретится вдруг какая-нибудь вышка, антенна или иное высотное сооружение, то не успеть от него отвернуть. И будут все вытекающие отсюда печальные последствия. Ну, а облака - это наша стихия; в трудные минуты они не раз спасали нас от многих неприятностей. Харченко отлично водит самолет по приборам; набрав приличную высоту - метров триста, берем курс на свой аэродром. Там нас ждет встреча с боевыми товарищами, выполнявшими то же задание. Хочется поскорей увидеться со всеми, поделиться свежими впечатлениями об этом трудном боевом вылете. Мы свое задание выполнили успешно: вражеская танковая рота к каналу не пройдет. [62]

Глава IV. Мы наступаем

На митинге

В начале декабря 1941 года на фронте под Москвой произошел коренной перелом. В результате героического сопротивления советских войск враг здесь был остановлен и обескровлен. Согласно сводке Совинформбюро, только за двадцать дней боев - с 16 ноября по 5 декабря - немецко-фашистские захватчики потеряли на этом направлении до 155 тысяч человек убитыми и ранеными, около 800 танков, до 300 орудий и до 1500 самолетов. Стало ясно, что наступательные возможности неприятеля исчерпаны. Советские войска, не дав гитлеровцам закрепиться, 5-6 декабря перешли в решительное наступление и в течение месяца отбросили противника на 100-200 километров от занимаемых им рубежей. Днем и ночью мы вылетаем туда, где на земле идет ожесточенная битва.

Ранним утром 7 декабря, перед очередной постановкой боевой задачи, командир полка И. К. Бровко вышел к нашему строю особенно радостным и сообщил о том, что за истекшие двое суток наши войска после тяжелых оборонительных боев перешли в решительное наступление, в результате которого многие вражеские дивизии разгромлены и отброшены от Москвы. Это была наша первая большая победа в этой трудной войне. Радостно было и оттого, что в этой битве посильную помощь наземным войскам оказывали мы, экипажи 98-го дальнебомбардировочного авиационного полка.

Тут же, перед строем, выступили комиссар полка Н. Г. Тарасенко, летчики, штурманы, радисты боевых экипажей. Командир звена 3-й эскадрильи Николай Жуган призвал экипажи умело выполнять боевые задания, полнее использовать возможности самолета и его вооружения в борьбе с коварным и пока еще сильным врагом.

- Каждую бомбу - на врага, - так закончил свою короткую речь штурман звена нашей эскадрильи Леонтий Глущенко. [63]

От имени технического состава говорил техник 1-й эскадрильи Смирнов, заверивший командование, что технический состав использует все свои знания, энергию для оперативной подготовки самолетов к боевым вылетам. Он призвал техников самолетов, оружейников, прибористов не жалеть времени для подготовки материальной части, в любое время дня и ночи быть готовыми к выпуску самолетов на боевые задания.

Митинг завершился выступлением батальонного комиссара Н. Г. Тарасенко; он убедительно доказал авантюрность политики Гитлера, предсказал неминуемую гибель фашизма.

Спустя несколько часов мы уже северо-западнее нашей столицы и через минуту-другую сбросим бомбы на отступающего, но все еще отчаянно сопротивляющего врага.

Разгром неприятеля под Москвой

В отличие от прежних, летних и осенних, зимние фашистские войска выглядят уже по-иному: нет больше тех стройных длинных колонн, которые прошедшим летом и осенью двигались на восток и северо-восток по магистральным дорогам в районах Житомира и Орла, Тулы и Гжатска. И двигались, как правило, открыто, нагло. Теперь иное дело. И пусть геббельсовская пропаганда крикливо утверждает, что немецкая армия не отступает, а организованно отводит свои войска на зимние квартиры, нам с воздуха воочию виден этот «организованный» бег. По нашим наблюдениям, отступление фашистов на запад было довольно хаотичным. Теперь они двигались по извилистым проселочным дорогам разрозненными, потрепанными колоннами.

Несмотря на в общем-то нелетную погоду в первой половине декабря 1941 года, наш 98-й полк все это время при малейшем улучшении погоды наносил бомбардировочно-штурмовые удары по отступающим войскам противника и его технике в районах Рузы, Наро-Фоминска, Малоярославца. В этих вылетах каждому экипажу, как правило, указывался лишь район действия - участок в радиусе пятьдесят - шестьдесят километров, где необходимо было искать отступающие фашистские войска и бомбить их.

Теперь делать это нам стало сподручнее: удар производим, заходя с хвоста колонны, и тем самым снижаем возможности противника к противодействию. К тому же на [64] фоне заснеженных проселочных дорог неприятель стал просматриваться значительно лучше, чем в летние или осенние дни.

Приказ на вылет нередко ждем непосредственно в кабинах или под плоскостями самолета. Тут же, на стоянке, и технический состав, готовый немедленно запустить моторы и помочь экипажу при выруливании.

Телефонной, а тем более радиосвязи со стоянками самолетов тогда еще не было. Уточняли боевую задачу командир или офицеры штаба полка непосредственно у самолетов. Техник обычно первым замечал бегущего к самолету полкового начальника и сразу же докладывал нам:

- Товарищ командир, кажись, Перемот{3} с боевой задачей к нам бежит…

- Экипаж, приготовиться к вылету! - заметив это и сам, командовал Харченко.

Все, кроме штурмана, немедленно занимали места в самолете, надевали парашюты, летчик с техником готовили к запуску моторы. Штурман с картой ждал уточнения боевой задачи возле самолета. Перемот, отчертив на карте район расположения вражеской колонны, спешил уже к другому самолету.

Быстро забравшись по стремянке в кабину, по переговорному устройству объясняю командиру экипажа и воздушным стрелкам, что мы должны делать, где линия фронта (все это мне объяснил Перемот). К этому времени моторы уже прогреты, самолет и экипаж готовы к выруливанию и взлету. На прокладку маршрута нет времени - сделаем ее уже в полете. На все это уходит буквально две-три минуты, иначе нельзя - цель подвижная.

Взлетаем при низкой облачности. Такой же ожидается она и по всему маршруту. Линию фронта пересекаем на [65] малой, а точнее, на предельно малой высоте. Перед районом нашей цели, находящейся в пятидесяти, а иногда и более километрах от линии фронта, для лучшего обзора местности и прицеливания набираем 50-100-метровую высоту и начинаем искать вражескую колонну.

- Степан, доверни вправо. Впереди на дороге - колонна автомашин, - докладываю я.

- Вижу, доворачивзю и снижаюсь. Бери их в перекрестье по дальности, а по боковому справлюсь сам, - тут же отвечает он, направляя самолет вдоль колонны.

Цель в перекрестье. Нажимаю кнопку и быстро перемешаюсь к носовому пулемету. Одновременно командую стрелкам:

- Палить из всех точек!

После атаки этой колонны находим новую цель и атакуем ее оставшимися боеприпасами.

А вот еще на проселочной дороге замечена цель - смешанная колонна гитлеровцев.

- Приготовиться к атаке, - предупреждаю Черноока и Савенко и первым нажимаю на гашетку пулемета. Мы на бреющем, и гитлеровцы не успевают разбежаться в придорожные кусты и канавы. Получили то, что заслужили.

Обратный полет, как всегда, выполняется в облаках. Летим по приборам. Это труднее, но зато спокойнее. Здесь, в этом облачном царстве, можно, что называется, отдышаться и подвести некоторые итоги боя, учесть недостатки, чтобы не допустить их в других полетах. Но все равно каждый новый полет отличается от прежнего. И должен отличаться, так как шаблон на войне к хорошему не приводит. Но во всех вылетах помним одно: каждой бомбой, каждой пулеметной очередью причинить противнику как можно больше ущерба.

Однажды произошел случай, о котором до сих пор не могу спокойно вспоминать. Дело было так. После того, как были сброшены бомбы, мы стали искать новую цель, чтобы атаковать из стрелкового оружия. Летим на малой высоте. Смотрю по сторонам. Справа движется большая колонна: в пешем строю - люди, сзади - несколько повозок. По переговорному устройству даю экипажу команду:

- Вправо - сорок, приготовиться к стрельбе…

Сам уже сижу у пулемета… Но вдруг вижу то, от чего прошибает холодный пот: в колонне не вражеские солдаты с оружием, а женщины с лопатами. Дав команду летчику на разворот, кричу:

- Стрельбу не начинать! [66]

Попутно объясняю, в чем дело. Разворачиваемся прямо над колонной. Конвоиры ведут русских женщин, очевидно расчищать дороги. Один конвоир немного отстал.

- Черноок, справа - враг. Чесани-ка его, голубчика, - даю указание стрелку.

- Готов, товарищ штурман. Это ему не женщин охранять. Мой ШКАС бьет наверняка.

- Молодец, - говорю ему. - Но больше патронов не тратить, будем искать цель поважнее.

Вскоре на дороге показалась колонна из десятка длинных автомашин, а по бокам - две танкетки для охраны.

- Степан, пониже, а то они нас из танков могут снять…

Начинаю стрелять. Наш самолет дрожит - строчат все три пулемета. Трассирующие пули насквозь пронизывают тяжелые вражеские грузовики. Но боеприпасы кончаются. Чуть не касаясь винтами самолета автомашин противника, уходим за дорожные посадки. Это наше возмездие.

Дорогобужский мост

Поздней осенью и зимой 1941/42 г. основной железной дорогой, которую гитлеровцы использовали для обеспечения всем необходимым своих войск, находящихся в то время под Москвой, была двухколейная железная дорога Смоленск - Вязьма. Несколько севернее города Дорогобуж она пересекала Днепр. Из-за особо важного значения дороги мост через реку в этом районе всегда находился под воздействием ударов нашей авиации, в том числе и дальнебомбардировочной. Нашему полку не раз поручалась эта цель. Но сколько раз мы ее ни бомбили, - мост оставался целым. Стоял как заколдованный. К тому же он был основательно прикрыт зенитной артиллерией и зенитными пулеметами, а в условиях осенней непогоды бомбить его приходилось только с малой высоты.

Живучесть железнодорожных мостов вообще и дорогобужского в частности объяснялась прежде всего их большой прочностью, а также ферменной их конструкцией и малыми размерами. Даже когда бомбы попадали прямо в мост, они пролетали сквозь мостовые фермы и рвались только на дне реки. Мгновенного же взрыва бомб нельзя было производить по той причине, что наш полет проходил на малой высоте и взрыватели устанавливались на замедленное действие, так как в противном случае самолет мог быть поражен разрывами собственных бомб. К тому [67] же мост был двойным: состоял как бы из двух мостов, отстоящих друг от друга метров на двадцать - тридцать, и если выводился из строя один, то другой оставался невредим.

Основным же препятствием к успешному бомбометанию по мосту были многочисленные пулеметные огневые точки, расставленные неприятелем по обоим берегам реки. Поэтому при каждом вылете на эту цель экипажи всегда обстреливались, возвращались на аэродром с пробоинами. А мост все оставался целым. В течение недели два наших экипажа не вернулись с этой заколдованной цели.

Не вернулся и экипаж Николая Подлозного. В полку долго ждали его возвращения, но так и не дождались. В этом экипаже был наш общий друг, ленинградец, старший лейтенант Владислав Троянов, весельчак и душа всего полка. До сих пор вспоминается всегда жизнерадостное, с умной усмешкой лицо. Тонкий юмор Славы постоянно вызывал улыбки, смех товарищей. Настоящий Василий Теркин. С той разницей, что тот, в поэме, остался на фронте жив, а наш Владислав геройски погиб, защищая Москву.

- А что, если для подавления зенитных точек использовать наш носовой скорострельный пулемет? - говорю я. - Если даже и не подавим эти точки, то хотя бы перед бомбометанием перепугаем вражеских зенитчиков, а это даст возможность сбить их с прицельной стрельбы. Наши возможности в этом случае увеличатся.

- Но как ты будешь стрелять и одновременно прицеливаться? - сомневается Степан.

- Привяжу к спусковому крючку веревку и буду тянуть ее при прицеливании, - отвечаю ему.

- Давай попробуем. Только надо использовать для этого все три пулемета.

В то время на наших самолетах для бомбометания стоял оптический прицел ОПБ-1м, который устанавливался в специальную пяту в задней части штурманской кабины. Внешне он походил на трубу длиной около метра, к окуляру которой штурман при прицеливании прикладывал один глаз, закрывая при этом другой. Зимой 1942 года к нам стали поступать самолеты нового выпуска, и на них этот громоздкий прицел был заменен более удобным, простым и дешевым - коллиматорным, который устанавливался в передней части кабины, перед носовым пулеметом. В описываемом же эпизоде боевых действий этой замены еще не было, и приходилось идти на хитрость. [68]

И вот техник Мартынов приносит трос длиной метра в два, мы привязываем его к спусковому крючку носового пулемета. Выходим на цель под низкой облачностью. Высота - метров сто. Вот и мост. Ловлю его в прицел, а сам тяну за трос. Знакомый треск пулемета, сверкают огненные трассы. Однако все мое внимание сосредоточено на бомбардировочном прицеле. Заходим поперек моста. Боковой наводкой занимается Степан. Ему это делать легко, так как наш путь - вдоль реки. Под треск всех наших пулеметов сбрасываю бомбы. Стрелок-радист Черноок докладывает, что бомбы перекрыли мост. Вместе со стрелком Савенко он продолжает вести огонь по огневым точкам противника.

Снижаемся, чтобы поскорее выйти из зоны обстрела вражеских зениток. Для этого приходится идти буквально по макушкам деревьев.

Уже в облаках обмениваемся впечатлениями. У летчика их особенно много: ему было видно больше, чем другим.

- Замолкли гады, когда мы открыли огонь. Испугались его спереди, да и сзади Черноок строчил по ним неплохо, - в азарте рассказывал он.

- Выходит, товарищ командир, вопрос «кто кого» на этот раз решен в нашу пользу, - слышим мы по переговорному устройству обычно всегда молчавшего в полете стрелка Савенко.

…В землянке, где размещен командный пункт полка, собрались все летавшие на эту цель боевые экипажи. Докладываем о результатах вылета, не забываем и про трос. Все согласны, что задумано неплохо. Многие собираются применить то же самое и на своих самолетах.

- Васек, - приказывает своему штурману Паращенко, - завтра же у нас должен быть тросик, да подлиннее, такой, чтобы, когда надо, и я мог тянуть.

- Не беспокойся, командир, - отвечает Сенатор, - сделаем не хуже, чем у Харченко. Не будет тросика - найдем шнур, хоть во всю длину самолета.

Через несколько дней в полк пришло донесение. По данным фоторазведки, половина дорогобужского моста была полностью разрушена, а на второй ведутся ремонтные работы. Возможно, это результат и нашего экипажного удара. Мы рады, что боевая задача наконец выполнена. Теперь поток неприятельской техники и войск в сторону нашей столицы значительно уменьшится, а это, несомненно, облегчит наступление наших войск на запад, завершение разгрома противника под Москвой. [69]

По аэродромам противника!

В это же время большое значение имели наши удары по вражеским аэродромам, расположенным западнее Москвы. С них неприятельские бомбардировщики совершали налеты на наши войска, города. Вылетать на такую цель нам особенно рискованно. И хотя риск сопровождал каждый боевой вылет, в этом случае мы рисковали вдвойне. Во-первых, при выходе на цель, особенно на малой высоте, экипажи обстреливались не только средствами ПВО аэродрома, но и пулеметно-пушечными установками самолетов на стоянках, что и было основными объектами нашего удара. Кроме того, оттуда могли взлететь вражеские истребители и атаковать нас еще при подходе к цели.

Но весь расчет был на внезапность нашего бомбового удара, при котором истребители врага не успели бы взлететь, а их воздушные стрелки встать за свои бортовые пулеметные установки. Успех выполнения боевого задания обеспечивали малая высота и правильно выбранный нами маршрут полета.

Декабрь 1941 года. Из штаба дивизии срочно приказывают нашему полку уничтожить самолеты, базирующиеся на военном аэродроме Шаталово, расположенном возле железнодорожной станции Починок, что в пятидесяти километрах к юго-востоку от Смоленска. Надо нанести удар по бомбардировщикам Ю-88, которые готовились произвести очередной налет на наши города.

После эвакуации авиационных заводов на восток страна еще не наладила производство самолетов в нужном количестве, и, таким образом, пополнения самолетов и экипажей к этому времени, по существу, еще не было. На выполнение этого боевого задания полк мог послать всего пять-шесть самолетов. Поэтому экипажам давалась возможность самим выбрать удобный для них маршрут полета с учетом индивидуальных особенностей подготовки экипажа, прежде всего штурмана.

В тот день маршрут нами выбирался так, чтобы сначала выйти в точку разворота на цель (ТРЦ), расположенную на железнодорожной линии Смоленск - Рославль, в пятнадцати - двадцати километрах южнее объекта удара, и, зная наверняка, что цель находится справа, произвести нужный разворот и на малой высоте атаковать цель.

Полет проходит под низкой облачностью на высоте пятьдесят - семьдесят метров. По зеленым елочным посадкам узнаем железную дорогу и разворачиваемся над [70] ней. Снижаемся до бреющего, из-за этого визуальная видимость уменьшается до предела. Следуем вдоль железнодорожного полотна, оставляя его справа. Теперь мы абсолютно уверены, что цель впереди и скоро должна появиться в поле нашего зрения. Сквозь мглистую пелену, которой, кажется, нет конца, зорко всматриваемся вперед. Но вот на белом заснеженном поле показалась стоянка с тяжелыми двухмоторными неприятельскими самолетами и ангарами. Это искомая цель. С десяток «юнкерсов» стоят с раскапоченными моторами. Вокруг них суетится технический состав - готовят самолет к вылету, чтобы бомбить наши войска, объекты. Не выйдет! Мы на боевом пути, и бомбовые люки открыты… Из-за внезапного нашего появления фашисты даже не пытаются бежать. Может, считают, что это свой, а не чужой самолет?

Когда ты на боевом пути, то кажется, что движешься слишком медленно. Но это не так. Наша скорость - триста шестьдесят километров в час, каждую секунду продвигаемся вперед на сто метров. Для малой высоты это прилично. Но все же нервы сжаты в кулак: в любой момент на нас может обрушиться шквал вражеского огня. И вот цель, наконец, в перекрестье прицела. Нажимаю боевую кнопку - и бомбы пошли. Но до разрыва их еще несколько секунд… Даю команду воздушным стрелкам открыть огонь. Они уже давно к этому готовы. А сам тотчас же начинаю стрелять из носового пулемета. Все перемешалось: сзади самолета - разрывы бомб, кругом - огненные трассы снарядов наших и вражеских пулеметов. Воздушные стрелки Черноок и Савенко все это видят лучше, но докладывать нет времени, да, наверное, и ни к чему.

Мы с летчиком хорошо понимаем критическую обстановку и, разворачиваясь вправо, стремимся уйти в облака, но они, как назло, здесь выше, чем были на всем маршруте. Стреляют по нам и неприятельские зенитные установки - они вокруг аэродрома. Это хорошо видно по ярким вспышкам на земле. Но помогает наш маневр на облегченном после сбрасывания бомб самолете (разворот с набором высоты), срывающий прицельную стрельбу вражеских зениток. На развороте наконец-то входим в спасительную облачность. Земля теперь совсем не просматривается. Продолжая набирать высоту, уточняю обратный курс. Тут. стало светлее, засияло солнце. Мы - за облаками. От яркого солнца, голубизны неба и оттого, что опасные минуты позади, на душе особенно хорошо. Задание выполнили: с той стоянки, куда упали наши бомбы, враги [71] уже не взлетят. За нами - еще пять экипажей полка. Задача у них та же, только бомбят они другие стоянки, а экипажам Ю. Петелина и Н. Жугана приказано сбросить бомбы на летное поле, а точнее, - на взлетно-посадочную полосу, которая в зимнее время почти не заметна, и нужны немалые усилия, чтобы отыскать ее. Надеемся, что и они потрудились не хуже.

Обратный наш путь - по верхней кромке облаков, как по волнам. Рассекаем их, подобно катеру. Виден только нос самолета, остальное скрыто в облаках. Пилотировать самолет в таких условиях трудно. Но это надо для того, чтобы в случае появления истребителей противника скрыться от них, уйти от нежелательных атак, тем более, что, как мы не раз наблюдали, вражеские истребители умели маскироваться облачностью и при первом возможном случае атаковать из нее наши зазевавшиеся экипажи.

При полете за облаками курс нужно выдержать с точностью до одного градуса. Иначе нельзя: теряется ориентировка. Компас на самолете самый простой: в спирте плавает магнитная картушка, по которой и выдерживается направление полета. Но километров через сто нам будет помогать в этом радиополукомпас, который при хорошей работе и умелой его настройке поможет самолету прибыть на приводную радиостанцию своего аэродрома.

За линией фронта пытаемся пробивать облачность вниз. Она здесь слишком низкая. До земли остается только сто… восемьдесят метров, а «окна» все нет. Внимательно смотрим вниз. Но вот, наконец, замелькали желанные темные тона. Земля! Леса, поля, дороги… Все как на карте. По ним и восстанавливаем детальную ориентировку, вносим поправку в маршрут - мы уклонились вправо. Через десять минут - аэродром посадки, наш фронтовой дом.

Мешает непогода

Наши войска продолжают гнать врага от Москвы. Наступление идет на широком фронте, от Ельца до Калинина.

Для ускоренного продвижения наступающих войск, особенно войск 1-го гвардейского кавалерийского корпуса, командование решает высадить в тылу врага, на Вязьминском направлении, воздушный десант. Для операции были привлечены дальние бомбардировщики, в том числе и часть экипажей из нашего 98-го полка. Это оперативное задание должны были выполнять еще экипажи Ю. Петелина и [72] Ф. Парашенко. 20 декабря мы перебазируемся на новый аэродром, откуда и должна осуществляться эта операция. Там наши самолеты ДБ-3ф дооборудуются специальными приспособлениями. В основном это касается бомболюков; в них и в кабине радиста должны поместиться десяток солдат с вооружением.

Когда через два дня все было готово, начались тренировки экипажей и десантников: учились быстро размещаться в самолете, быстро покидать его после посадки.

Согласно боевой задаче каждый экипаж должен был за день сделать два-три рейса в тыл врага и, таким образом, высадить там двадцать - тридцать бойцов-десантников.

Но погода, как назло, не благоприятствовала этой операции. Каждый день и на аэродроме, и на месте высадки десанта беспрерывно, день и ночь валил снег. Если на аэродроме взлета его все время укатывают, то в тылу врага придется высаживаться на неподготовленных площадках, под носом у неприятеля. А снегу уже по колено, не меньше. И он все продолжает падать. С утра приходим на аэродром, но вылет каждый раз откладывается.

В один из таких дней по той же причине «отбой» получаем прямо с утра. Воспользовавшись этим, решаем посмотреть Москву. Поезда в столицу ходили тогда на паровозной тяге, но, несмотря на это, мы сравнительно быстро добрались до места. Москва в то время считалась прифронтовым городом, но она произвела на нас неплохое впечатление, во всяком случае лучше, чем мы ожидали. И хотя на улицах было немноголюдно, в столице работали магазины, театры и даже рестораны. Однако надо спешить на аэродром, где стоят наши самолеты. Приказ на вылет может быть дан в любую минуту. А поезда ходят редко, и мы два часа сидим в неотапливаемом зале ожидания.

В вокзальном буфете продают лишь черный кофе и ледяное пиво. Взяли по стакану кофе. Хотелось бы и пива, но и без него холодно. Тем более, что предстоит еще час езды в не менее холодных вагонах. Но молодость берет свое, и никакая хвороба к нам не пристала. Утром как ни в чем не бывало приходим на стоянку самолетов. Ждем уточнения боевой задачи, но, к нашему удивлению, получаем окончательный «отбои»: посадка в тылу врага из-за непомерной толщины снежного покрова не состоится. Это было 31 декабря 1941 года. В тот же день мы получили приказ вернуться в свой полк, который уже сменил место своей дислокации. С нового удобнее бить по отступающему врагу, по его тыловым аэродромам; и коммуникациям. [73]

Новый год - в воздухе

Итак, в последний день самого тяжелого для нашей страны 1941 года мы перебираемся на аэродром, тоже хорошо нам знакомый. Друзья встречают нас прямо на стоянке, радуются, что мы снова в их дружном боевом коллективе. Вечером нас приглашают за накрытый, конечно по-военному, по-походному, новогодний, праздничный стол. Поднимаем тост за нашу победу, в которую мы верили с первого дня войны. Пришедшие на вечер девушки украсили его своим присутствием, да к тому же помогли нам организовать музыку, танцы, и, конечно, мы пели…

Под утро нас разбудил адъютант эскадрильи, капитан Голубев.

- Срочно - на аэродром! - тормоша нас, передал он приказание командира эскадрильи.

- Сережа, дай немного добрать…

- Выспитесь после победы, - неумолимо поднимает нас вездесущий, всеми любимый Голубев, про которого говорят, что у него всегда одна нога здесь, другая - там.

Узнаем, что утром 1 января 1942 года два звена полка должны нанести удар по вражескому аэродрому в районе Смоленска.

Наше звено поведет сам И. К. Бровко со штурманом полка Г. А. Мазитовым. Погода ясная, морозная, поэтому наши техники, поднятые еще раньше нас, часа два старательно греют специальными печками укутанные ватными чехлами моторы; после запуска прогревают их сначала на малых, потом - на средних и больших оборотах… Рев моторов был для нас своеобразной предварительной командой на боевой полет. Сейчас предстоит взлететь с зимнего аэродрома, укатанного катками, выравненного самодельными, из бревен, грейдерами. Все это делали неутомимые труженики из БАО - батальона аэродромного обслуживания. И хотя подчас эту тыловую организацию критиковали, она, мне кажется, неплохо справлялась со своим предназначением, и аэродром наш всегда был в рабочем состоянии. Кроме того, рядом с основным аэродромом батальон должен был готовить и ложный аэродром, чтобы при налете противника спутать его карты и заставить бомбить ложную цель, а не действительную. В этом случае командир БАО представлялся к правительственной награде.

Помимо повседневной подготовки аэродромов, с которых велась боевая работа, на БАО ложились очень ответственные задачи: заправлять самолеты горюче-смазочными [74] материалами, кислородом, обеспечивать боеприпасами, питанием, размещать и снабжать необходимым летный и технический состав полка. От солдат, офицеров, вольнонаемных этого батальона во многом зависел успех выполнения полком боевых заданий.

Продолжительное время нас обслуживал батальон, которым руководил майор Ручкин. За два года совместной работы он и его подчиненные как-то сроднились с нами, с летным и техническим составом. Они жили нашей боевой повседневностью, и мы ценили их за это. Ведь в конце концов и мы, и они решали одну задачу - бить врага. Кстати, Ручкин был в числе первых командиров БАО, получивших правительственную награду за то, что по сооруженному его батальоном ложному аэродрому был нанесен вражеский бомбовый удар, тем самым предотвращено разрушение нашего аэродрома.

Наш «батя», Иван Карпович Бровко, опытный летчик и не менее опытный бывший штурман, ведет звено к цели. Высота - 5000-6000 метров. Ниже лететь нельзя: там, на высоте примерно в четыре тысячи метров, видны витиеватые конденсационные следы вражеских истребителей. На нашей высоте, в условиях определенной влажности и температуры, таких следов не возникает, и неприятелю здесь труднее нас обнаружить и атаковать. Нам помогает и морозная дымка.

Для удара выбрано раннее утро. Расчет на то, что противник в Смоленске еще спит после новогодней ночи. Но следы истребителей на нашем маршруте к цели настораживают. Мы понимаем, что, поскольку цель расположена в тылу врага, далеко за линией фронта, вражеские истребители в любое время могут подняться со своих тыловых аэродромов и атаковать наши боевые порядки.

Но выбранная высота полета и время удара позволяют нам выйти на объект удара почти незамеченными. На высоте 6000 метров подходим к цели. Стоянки неприятельских самолетов на снежном фоне теперь видны как на ладони. Мазитов выбирает ту, что ближе к ангарам и военному городку. По докладам летчика и стрелков (я в это время готовлюсь сбросить бомбы) узнаю, что начала бить зенитка. А теперь, когда нажата боевая кнопка, и сам вижу, как вражеская зенитная артиллерия прикрывает город. Разрывы впереди… Не дождавшись, пока разорвутся свои бомбы, делаем правый разворот. За результатами удара наблюдают кормовые стрелки. Через минуту они уже докладывают, что аэродром в пожарах. [75]

Нам помогло и звено старшего лейтенанта А. Никифорова, следовавшее за нами с некоторым интервалом.

Теперь предстоит не менее трудный обратный полет, большей частью - по вражеской территории. Идем, набирая высоту. Облегченные самолеты легко поднимаются еще на тысячу метров. Скорость наша на этой высоте больше. Сказывается и попутный ветер с запада.

Прошло уже десять минут. Враг пока нас не видит. Но Мазитов, обрадованный, очевидно, успешным ударом по цели, отклонился от маршрута и чуть не вывел звено на дорогобужский железнодорожный мост. Зная, какая там сильная противовоздушная оборона, мы встревожились. К счастью, отклонение ведущим своевременно замечено. Звено успело отвернуть и не попало в зону обстрела. Воспользовавшись выходом на этот, уже знакомый нашему экипажу объект, зорко оглядываю его. И, хотя расстояние приличное, все же замечаю, что один из пролетов моста так и не восстановлен. А после нашего удара по нему прошел уже месяц.

…Ведущий в этом полете, Иван Карпович Бровко, доволен. И причина для этого есть - задание выполнено, все экипажи полка вернулись на аэродром.

Второе рождение

В начале нового, 1942 года помимо ударов по аэродромам противника полк продолжал бомбить отступающие после разгрома под Москвой вражеские войска. На этот раз мы снова взаимодействуем с кавалерийским корпусом генерала Белова, конница которого совершала смелые рейды в тыл врага. В конце декабря 1941 года из-за непогоды нам не удалось помочь ему десантом. Теперь компенсируем это своими бомбовыми ударами по гитлеровским войскам, которые он преследует.

Ранним утром нас вызывают на командный пункт полка. Нашему звену и звену из третьей эскадрильи под командованием летчика Николая Жугана и штурмана Ивана Чиссова ставится срочная боевая задача: поддержать наступающие части кавалерийского корпуса. Первым взлетает наше звено, за нами - звено Жугана. Его цель - скопление вражеских войск - расположена в том же районе, что и наша, только несколько севернее. Погода стоит ясная, как и в тот новогодний день. Видимость хорошая. Дымки нет, а это не в нашу пользу. [76]

Как и прежде, днем, мы без сопровождения истребителей. Опасно, но так надо: этого требует обстановка. Учитывая метеорологические условия, решаем на этот раз высоко не забираться, чтобы в случае чего можно было быстро снизиться и перейти на малую высоту. Этим маневром нам и раньше удавалось избегать встречи с вражескими истребителями и выполнять боевые задания. И теперь эта тактика оказалась правильной. Все экипажи нашего звена вернулись на аэродром. Из другого звена нет экипажа Жугана. Его ведомые доложили, что самолет командира звена подбит вражескими истребителями и члены экипажа выбросились с парашютами. Вскоре командир звена прибыл в полк, но без штурмана и стрелков.

Вот что рассказал об этом полете старший лейтенант Николай Жуган.

Мы следовали сзади звена Харченко на расстоянии примерно трехминутного интервала и после удара по цели набрали высоту 7000 метров. Мы уже подходили к линии фронта на высоте 8000 метров, когда нас перехватили два звена «мессершмиттов». Завязался неравный бой. В одной из атак противник вывел из строя правый мотор нашего самолета, и мы стали отставать от других в звене. Противник, несмотря на наш ответный огонь, атакует еще и еще. Оба воздушных стрелка получили смертельные раны. Перебита тяга руля высоты, самолет неуправляем, круто снижается.

- Прыгать с парашютами! - приказываю экипажу.

- Понял, прыгаю, - ответил Чиссов. Остальные молчали - их уже не было в живых.

Я видел, как покинул самолет штурман, прыгнув из нижнего люка. Заметил, что высота была в это время около [77] 7000 метров. Так как кругом шныряли неприятельские истребители, Иван решил, очевидно, сделать затяжной прыжок, но на большой высоте, без кислорода, сразу же потерял сознание. Сам я покинул самолет позже, когда высота была уже меньше 5000 метров.

Наблюдавшие за воздушным боем наши кавалеристы, находившиеся в том же районе, видели, как от самолета отделилась черная точка и стала быстро увеличиваться. Все ждали, что парашют вот-вот раскроется, но он не раскрылся. В бессознательном состоянии Чиссов камнем падал на землю… Он упал в километре от наших бойцов. Трое из них вместе с командиром взвода помчались к тому месту. Человек лежал на дне глубокого заснеженного оврага. К их удивлению, он был жив и, когда они подошли к нему, то, придя в сознание, прежде всего спросил у них:

- Кто вы?

Убедившись, что это свои, позволил им отправить его в медсанбат.

Оказалось, что Чиссов - по самой счастливой случайности! - упал в повисший над оврагом толстый снежный сугроб (зима 1942 года была на редкость снежная). Снег смягчил удар, и Чиссов, скользя по снежному скату оврага, «погасил» скорость своего падения до минимума и остался жив. Это невероятно, но факт: нераскрытый парашют был на Чиссове.

Жуган приземлился на опушке леса. Его тоже встретили наши, советские бойцы и привели в деревню, куда уже принесли штурмана.

- Иван! Живой?!

Первую медицинскую помощь Чиссову оказал фельдшер медико-санитарного батальона М. А. Брехов. Но повреждения костей и органов таза были серьезные, и через некоторое время Ивана отправили во фронтовой госпиталь, где врач-хирург Я. В. Гудынский сделал ему несколько сложных операций. Больше месяца шла борьба за жизнь штурмана. Когда здоровье Ивана несколько улучшилось, его переправили в другой, тыловой госпиталь. Там коллектив медицинских работников во главе с опытным врачом И. П. Изотовым помог штурману окончательно встать на ноги.

О прыжке без парашюта с 7000-метровой высоты написал в те январские дни на страницах газеты «Красная звезда» военный корреспондент Н. Денисов. Случай, происшедший со штурманом 98-го полка, действительно фантастический. [78] Но, видно, было суждено и очень хотелось жить этому волевому человеку.

После выздоровления Чиссов попросился в свою часть продолжать боевые полеты, но ему отказали в этом и направили преподавателем в штурманское училище. До конца войны он готовил для фронта штурманов, передавая им свой боевой опыт. Его воспитанники не раз доказывали, как умеют они выполнять свой долг перед Родиной.

Летчику Жугану дали нового штурмана, Федора Василенко, прибывшего в наш полк из другой части. Он оказался достойным своего предшественника.

Встретиться вновь с Чиссовым мне довелось лишь в 1970 году на 30-летнем юбилее части. Там я увидел все такого же жизнерадостного человека. Человека, родившегося, как все говорили, второй раз. За это время он успел окончить Военно-политическую академию, уйти в запас и стать пропагандистом при Центральном Доме Советской. Армии имени М. В. Фрунзе. Наша встреча была интересна и желанна для нас обоих еще и потому, что к моменту невероятного прыжка этого человека мы, служа в одном полку, совершили с ним более чем по семьдесят боевых вылетов каждый.

Пополнение

В марте 1942 года полк получил первое пополнение летного состава - летчиков и штурманов. Они прибыли к нам из Туркменской ССР, куда летом 1941 года эвакуировалась 2-я Ивановская высшая школа штурманов, закончить которую мне помешала война. Теперь школа занимается переподготовкой экипажей дальних бомбардировщиков, чтобы они могли осуществлять боевые полеты ночью. Обученные там экипажи срочно отправляются на фронт, на восполнение летного состава.

Прибыв в действующий боевой полк, они, как и все новички, чувствуют себя не совсем смело, глядя на нас, обстрелянных штурманов и летчиков. Но обстановка требует срочно вводить их в строй. Как штурман звена я полностью отвечаю за подготовку штурманов своего подразделения. Несмотря на то, что прибывающие из ВШШ подготовлены в общем-то неплохо, в полку разработали специальную программу ввода их в строй.

Каждый штурман эскадрильи или штурман звена в свободное от боевых полетов дневное время проверяет, как [79] прибывшие ориентируются в районе аэродрома и на маршруте. Молодого штурмана проверяют прежде всего на ориентировку по радиомаяку, считавшемуся у нас в то время основным радионавигационным средством. Для этого новичка сажают в переднюю кабину вместе с инструктирующим его штурманом. В полете молодому штурману надевают на голову чехол от парашюта (более совершенного средства тогда не было), чтобы он не мог видеть ни местности, ни приборов. Для него это в полном смысле слепой полет. Минут через десять ему позволяют откинуть чехол. По радиополукомпасу новичок настраивается на аэродромный радиомаяк, прослушивает его волны. Курс на аэродром посадки, который он определит, через штурмана-инструктора сообщается летчику… После двух-трех успешных выходов на радиомаяк вновь прибывший штурман допускался к выполнению боевого задания в качестве дублера. Если квалифицированно справился со своими обязанностями, то в следующий раз он самостоятельно выполнит боевой вылет. Такова была в то время методика ввода в строй штурманского пополнения.

К нам в эскадрилью прибыли Александр Петров, Николай Вавилин, Анатолий Дрюк, Николай Курбатов и другие молодые штурманы, полные желания поскорее летать самостоятельно и громить ненавистного врага. Хватает у них и умения. Александр Петров, Николай Вавилин и Анатолий Дрюк к концу войны сделали каждый более чем по двести успешных боевых вылетов. Четвертый из них, Николай Курбатов, настойчивый, с быстрой реакцией, весной 1944 года не вернулся с боевого задания.

Но бывало, редко правда, пополнение и другого рода. Назначили к нам в эскадрилью прибывшего из училища лейтенанта Павленко, штурмана. Уже при первом с ним знакомстве он показался мне несколько странным. Вывозить его в пробные полеты пришлось долго, причем не только на ориентировку по радиомаяку, но и на простую, визуальную ориентировку, где он ухитрялся специально, как потом выяснилось, путать один большой город с другим. Пролетая над Липецком, говорил, что это Воронеж, и т. п. Создавалось - а позднее и укрепилось - впечатление, что он не хочет летать, просто трусит. Но трудная обстановка требовала как можно больше людей, и его послали на боевое задание. Послали с опытным летчиком, командиром звена Иваном Гросулом, чтобы тот вынес окончательное решение о профессиональной пригодности новичка. Готовили Павленко к боевому вылету под моим наблюдением [80] и контролем. В кабине самолета еще раз объясняю порядок его действий, вплоть до пользования ракетницей.

- Ну теперь, Павленко, все понятно?

- Все ясно, товарищ капитан, - быстро отвечает он.

- Докладывай о всех своих действиях в полете командиру экипажа, - напоминаю ему.

Едва успел отойти от самолета, чтобы поговорить с техником, как мимо нас, совсем рядом, сантиметрах в двадцати, пронеслась вылетевшая из самолета красная ракета. Оказалось, стрелял из ракетницы незадачливый штурман - проверял ее… Но все же в полет его решили выпустить.

По докладу И. Гросула, он вел себя странно, давал ошибочные курсы. И только благодаря опыту Ивана задание было выполнено и экипаж вернулся на аэродром. Больше горе-штурмана - а может, и просто труса - в полет не выпускали; он был списан с летной работы. Летали лишь отважные люди, специалисты своего дела.

В феврале 1942 года к нам прибыла первая партия новых самолетов. К этому времени в полку оставалось уже не больше десятка машин, не раз обстрелянных и изрядно побитых.

Новые самолеты прибыли к нам с Дальнего Востока как подарок от дальневосточной молодежи. Они были построены на средства комсомольцев Хабаровского края и Амурской области. Их получили лучшие экипажи полка - экипажи Николая Краснова, Юрия Петелина и наш. Самолеты передают им в торжественной обстановке. Весь личный состав полка построен на аэродроме Перед летчиками, штурманами, стрелками, техниками - три новеньких, поблескивающих свежей краской дальних бомбардировщика с красивыми надписями на фюзеляжах: «Хабаровский комсомол», «Амурский комсомол», «Комсомол Колымы»… У нашего экипажа самолет «Амурский комсомол».

Вместе с самолетами трудящиеся Дальнего Востока прислали нам подарки - часы, шарфы, теплые перчатки, ножи, одеколон, даже печенье. Большую заботу проявлял тыл нашей страны о воинах-фронтовиках.

На митинге, посвященном передаче полку боевых самолетов, летчики, штурманы, стрелки-радисты поклялись в том, что эти грозные машины будут максимально использоваться для окончательного разгрома ненавистного врага. [81]

На этом самолете наш экипаж совершил около сотни успешных боевых вылетов. Не раз обстрелянный, только в конце войны он был отправлен в ремонт. Другие экипажи успели произвести на нем последние завершающие удары по врагу на его собственной территории… Но сейчас нужно сломать противнику хребет. И мы наносим мощные бомбовые удары по скоплению войск и коммуникациям врага.

Вскоре после пополнения полка самолетами и людьми произошло еще одно радостное событие - Указом Президиума Верховного Совета СССР личный состав полка, отличившийся в боях с гитлеровскими захватчиками, награжден орденами и медалями. Наград Родины в первую очередь удостаиваются летчики и штурманы боевых кораблей. Орденом Красного Знамени награждены летчики Харченко, Гросул, Паращенко, Петелин, Краснов, штурманы Глущенко, Сенатор и другие. Этим же орденом награжден и я. Это первая в моей жизни правительственная награда, и я с большим волнением воспринял ее.

По поводу награждения - общее построение полка на аэродроме. Генерал Дубошин, командир 24-й дивизии, в которую входим и мы, торжественно вручает нам боевые награды. Летчик Иван Гросул и штурман Леонтий Глущенко от имени награжденных призвали личный состав 98-го полка приложить все силы и знания, не пощадить жизни для окончательной победы над гитлеровскими захватчиками. «Смерть фашистским оккупантам!» - так закончили они свои выступления.

Но долго митинговать некогда. Командир полка подполковник И. К. Бровко ставит уже боевую задачу, и вечером мы взлетаем для очередного бомбового удара по железнодорожной станции и центральной базе снабжения неприятельских войск на этом направлении - по Карачеву. [82]

Под постоянным воздействием нашего полка в это время находились также железнодорожные узлы в Орле и Брянске.

Вынужденная посадка

Весной 1942 года была сильная распутица. Наш аэродром окончательно развезло. Из-за этого в апреле полк перебазировался на другой аэродром, где была бетонированная взлетно-посадочная полоса, которую уже при нас очищали от снега почти все мобилизованные для этого жители города, в основном женщины, подростки. Это было сделано за одни сутки, и наши боевые действия продолжались.

С этого аэродрома полк вел боевые действия весь апрель 1942 года, до конца распутицы. Основными объектами нашего удара в то время были железнодорожные узлы и мосты - противник перевозил на восток живую силу и технику, готовясь, как мы потом узнали, к летней наступательной операции на этом направлении.

В этом боевом вылете мы должны были уничтожить железнодорожный мост через Днепр возле города Кременчуга. Нам подвешиваются на этот раз специальные, мостовые бомбы (МАБы). Это обычные фугаски, к хвостовой части которых прочно прикреплены толстые тросы с крючками на конце. Крючками бомба зацепляется за фермы моста, и мост должен взорваться. Вероятность разрушения моста такими бомбами больше, чем обычными, которыми нам приходилось уничтожать подобные цели осенью 1941 года. Тогда в полку таких бомб не было, и мы подвешивали обычные, фугасные.

Полет выполняется темной ночью. Ориентироваться в условиях весенней распутицы трудно. Но выйти на цель помогает могучий Днепр и не менее могучий мост, охраняемый крупнокалиберной зенитной артиллерией.

Хотя выход на цель и бомбометание считаются наиболее трудным делом, обратный полет оказался для нас куда сложнее: работа мотора, да и навигационная обстановка оставляли желать лучшего. Правый мотор был поврежден, очевидно вражеской зениткой, и стал барахлить. Что это такое, поймет лишь тот, кто испытал подобное в полете. Перебои в моторе - это прежде всего игра на нервах, а когда полет происходит ночью, то опасность увеличивается [83] вдвойне. Надо было садиться на запасный аэродром, но на нашем маршруте такого не было.

Беда, как говорят, не приходит одна. На обратном пути нельзя было, по существу, визуально ориентироваться, пестрая местность - результат интенсивного таяния снегов - спутала нам все карты. Даже самый маленький, незаметный летом ручей выглядел теперь большой, полноводной рекой…

Навигационная обстановка усложнялась еще и тем, что приводная радиостанция и радиомаяк все еще находились на прежнем аэродроме, который из-за распутицы не был готов к приему самолетов. Запрашиваем пеленг и по нему берем курс. Но в полете обнаруживаем, что пеленг дан с отклонением от правильного на 180 градусов. Однако возвращаться обратно, да еще и с неисправным мотором, поздно: горючее на исходе. Зная, что район под нами в основном степной, принимаем решение садиться. Такую сложную посадку, да еще ночью, нам предстоит выполнить впервые.

Садиться вынужденно днем и в боевых, и в учебных полетах нам приходилось не раз. Чаще всего причиной вынужденных посадок были неисправности двигателей. Помню, еще до войны в тренировочном полете нам с летчиком Иваном Евсеевым пришлось лететь около 500 километров над морем на одном моторе и сесть на первый попавшийся аэродром. Но то был день. А тут - темная ночь и ни одной посадочной площадки поблизости.

У меня в кабине для предварительного освещения местности, как и положено, лежат две небольшие осветительные ракеты с парашютами, которые могут висеть в воздухе минуты три и, хотя и слабо, но освещать район, выбранный для посадки. Бросать их раньше нам еще ни разу не доводилось.

Наша высота - около 1000 метров. Встаем в круг. Темно, хоть выколи глаз. По команде летчика сбрасываю первую ракету. Местность, видим, ровная, а главное - без леса. Ракета потухла. Остается еще одна. Она потребуется при заходе на посадку. Приземляться же придется совсем в темноте, поэтому садиться будем не выпуская шасси, «на живот».

Заканчивая круг, сбрасываю последнюю ракету. Теперь садиться уже надо обязательно. Степан умело заходит на посадку. Место ее еле освещено ракетой. Но вот она гаснет, становится совсем темно. Включаем посадочную фару, [84] но она почти не помогает. Садимся на ощупь… Характерный сильный удар о землю… Лечу в нос кабины, перед этим ударившись обо что-то боком, но боли не ощущаю. Мы на земле, и это уже хорошо.

Самолет лежит на пашне. Непривычно тихо. Мы вылезаем из кабин, радуясь, что сели в общем-то благополучно. Обойдя самолет вокруг, метрах в пятидесяти от него обнаружили крутой спуск в балку, где журчал ручей. Судьба, видно, смилостивилась над нами, и мы не свалились в нее. А могло обернуться все иначе…

Когда наступил рассвет, примерно в километре от нас увидели небольшой хутор. Оставив стрелков возле самолета, вдвоем с летчиком идем туда. Выясняется, что мы в пяти километрах от станции Митрофановка Донбасской железной дороги.

Гитлеровцы еще не побывали в этой местности, потому все дома целы, хозяйство колхозников в порядке. Нас приняли гостеприимно, накормили, обещали ночлег. Но прежде нам надо было сообщить в полк, где мы, что с нами, и командир экипажа с ближайшей станции выехал туда. Мы же остались охранять самолет.

Харченко вернулся к нам на У-2 имеете с Сашей Бариновым, «хозяином» этого самолета. Они посадили У-2 рядом с нашим ДБ-3.

На место вынужденной посадки выезжает бригада техников: она поставит самолет на шасси. Нам же приказано возвращаться в полк и продолжать боевые вылеты.

Но получилось не совсем так, как было задумано. Садясь в У-2, я внезапно ощутил в правом боку такую боль, что без посторонней помощи не смог забраться в кабину «кукурузника». Боль не прекращалась. Когда прилетели в полк, обратился к медикам. Они обнаружили перелом ребра. Очевидно, это произошло еще при нашей вынужденной посадке, но проявилось позднее. Мне предложили лечь в госпиталь. Но время горячее, не до лечения. Все же дней пять пришлось находиться в постели под медицинским контролем, ребро за это время срослось. Осталось на нем лишь утолщение - память на всю жизнь о вынужденной посадке в апреле 1942 года.

К нашему удивлению, оказалось, что в эту же ночь аналогичную посадку произвели Иван Гросул и штурман Леонтий Глущенко. Они посадили свою машину «на живот» недалеко от небольшого завода и, имея под рукой нехитрую техническую базу, решили поднять самолет, не вызывая [85] из полка техническую бригаду. Подрыли под колесами углубления с пологим скатом вперед. С помощью сжатого воздуха им удалось выпустить шасси самолета и трактором вытащить его. Осталось только выпрямить металлические трехлопастные винты, которые при посадке самолета загнулись рогульками. В этом помогли заводские рабочие.

Запустив и опробовав моторы и удостоверившись, что они работают, Иван Гросул мастерски поднял отремонтированный собственными силами самолет и благополучно приземлился на своем аэродроме.

Наш самолет подняли на шасси, устранили неисправности в моторе и, поставив новые винты, перегнали на базовый аэродром.

Сколько еще вынужденных посадок будет у нас впереди?!

Краткосрочный отпуск

Шел одиннадцатый месяц войны. Наш экипаж уже успел совершить добрую сотню боевых вылетов - и дневных, и ночных.

После вынужденной посадки (к тому же я все еще чувствовал боль от той травмы) командир полка дал нам краткосрочный отпуск. Откровенно говоря, это было для нас полной неожиданностью. Получить во время войны даже кратковременный отпуск казалось немыслимым. Но командир, тонкий, чуткий психолог, решил поступить именно так и дать экипажу после почти года упорных боев немного отдохнуть.

Бровко предложил нам не только отпуск, но и самолет. В полковых авиаремонтных мастерских только что был отремонтирован приданный полку По-2, или, как его тогда еще называли, У-2. Иван Карпович дал нам самолет с тем условием, что мы его в то же время и облетаем.

- Куда вы можете направиться?

Мы не ожидали подобной щедрости и долго молчим. Но, раз так, решили навестить мою родину - Ярославскую область. Бровко согласился. Лететь к родителям Харченко, под Запорожье, было невозможно - эта местность все еще занята врагом.

- Навестим Запорожье после освобождения, - успокаиваю товарища. [86]

Но знаю, он все равно рад этой поездке, и не меньше, чем я.

В Ярославской области в то время жили моя мать, Анна Дмитриевна, и сестры - Лидия и Варвара. Брат Дмитрий, сестры Екатерина и Анна находились в осажденном Ленинграде.

На родине, где прошло мое детство, я не был уже несколько лет. И вот представился редкий случай и этот необычный полет. Фантастика да и только! Мы были беспредельно рады оказанному нам доверию.

До Ярославщины более пятисот километров. Поэтому надо было предусмотреть, на каком аэродроме можно заправиться бензином. Определили, предусмотрели. Наиболее подходил нам полевой аэродром юго-восточнее Москвы. Накануне Степан сделал полет по кругу и убедился, что на У-2 летать можно. В продотделе получили сухой паек. Все в порядке, отправляемся в дорогу.

После боевых вылетов на дальнем бомбардировщике провести У-2 днем по выбранному нами маршруту ничего не стоило. Хотя и здесь не обошлось без некоторых трудностей. Совсем не работал компас, и курс приходилось держать буквально по солнцу. Использовали для ориентировки железные и шоссейные дороги. Сразу после взлета Степан передал управление самолетом мне.

- Тренируйся, Коля, пригодится! - кричит из своей кабины, убрав немного газ: переговорного устройства нет.

Конечно, трудно отказаться от такого соблазна, и я на всем пути пилотирую «кукурузник», строго следя за ориентировкой.

Научился я управлять самолетом еще в штурманском училище, где частенько разрешали пилотировать и У-2, и более тяжелый Р-5. Во время войны приходилось водить и наш дальний бомбардировщик.

Чтобы самолет не подвергался болтанке, летим на малой высоте - метров пять-десять. На такой высоте, говорят, можно увидеть, какие глаза у человека на земле. После ночных полетов на бомбардировщике все это кажется удивительным сном.

Через три часа выходим на аэродром, который выбрали для заправки. Правда, он почему-то пуст - ни одного самолета. Подруливаем к служебному зданию. К нам выходит старшина - комендант аэродрома. [87]

- Найдется ли бензин для нашего корабля? - спрашиваем его, представившись и показав документы.

- Как будто в одной из емкостей немного осталось… - отвечает и неторопливо идет к бензохранилищу. Мы - следом.

Горючее нашлось. Поскольку на аэродроме не оказалось заправочных средств, бензин черпаем из цистерн ведром. Бак у нас небольшой, как на автомашине, и вскоре заправка закончена. Благодарим старшину и, взлетев, берем курс на Ярославщину.

Я не могу скрыть радостного волнения, и это передается моему командиру. Вспоминается детство - самые незабываемые годы; наверно, поэтому кажутся они самыми продолжительными в жизни. Воображение рисует деревенскую улицу, знакомых…

Где- то посередине между двумя древнерусскими городами -Ростовом и Угличем - затерялась небольшая, домов в сорок, деревушка под названием Чухолза. Здесь я родился, здесь началось мое детство. С одной стороны деревни тогда простирались дремучие леса, с другой, безлесной, - пролегал старинный путь из Ростова Великого а Углич. Эта дорога в дни моего детства была большей частью вымощена камнем, а по обочинам в два ряда обсажена березами.

Детство мое пришлось на первые годы Советской власти. И у меня остались в памяти (конечно, по-детски воспринимаемые) события, связанные с окончанием гражданской войны, послевоенной разрухой.

Жили тогда бедно, одевались плохо. Помнится, многие из нас, деревенских мальчишек, зимой носили солдатские папахи и башлыки, что достались от отцов, солдат первой мировой войны. Деревенские жители ходили в лаптях, пахали сохой. Женщины пряли из льняного волокна суровые нитки, из которых на самодельных станках ткали холст.

Лен был одной из трудоемких технических культур, возделываемых на Ярославщине. Эта трудоемкость удваивалась в условиях единоличного, полунатурального хозяйства, когда все поля были разделены на узкие полосы, между которыми пролегали межи, заросшие сорняками. Когда лен поспевал, его выдирали руками и укладывали в бабки, оставляя на просушку в поле. Затем свозили на гумно, семена околачивали вальками. После этого лен расстилали на лугу, сушили, а привезя обратно, мяли ручными мялками. [88]

Трепанием и чесанием льняного волокна заканчивалась обработка его для пряжи. Четыре моих сестры - Лида, Катя, Варя и еще несовершеннолетняя Нюра - всю зиму, не переставая, пряли. К концу зимы, когда пряжа была готова, начинали ткать.

Сколько уж лет прошло, а все вспоминается, как мой старший брат, Дмитрий, устанавливал в избе деревянный, довольно примитивный, громоздкий ткацкий станок. Мы, малолетние, с удивлением смотрели на эту технику, постепенно привыкая к ней, и уже с интересом наблюдали, как мать ткет, время от времени наматывая на вал узкую ленту готового полотна. Иногда ее заменяла старшая моя сестра.

На то, чтобы выткать полотно, уходило, помнится, около месяца, а то и два. Наконец, мать и сестры, измученные этой утомительной работой, расстилали готовый холст на снегу для отбеливания. Вот как трудно доставалась крестьянину домотканая льняная одежда!

Только создание колхозов и совхозов, индустриализация страны позволили в достаточном количестве вырабатывать ткани, освободили сельского жителя от этого тяжелого труда. Благодаря мудрой ленинской политике возрос жизненный и культурный уровень крестьянина. А ведь еще в конце двадцатых годов в ярославских деревнях можно было встретить оборванных нищих с сумами за плечами, которые ходили от избы к избе и просили кусок хлеба. Но подавали не везде. Там, где самим есть было нечего, тихо и как бы виновато отвечали: «Бог подаст». А что было делать, коли самим не доставало?…

«Наследие» старой, царской России ощущалось в деревне на каждом шагу. У нас не было даже избы-читальни, не говоря уж о библиотеке.

Но постепенно жизнь налаживалась. Стали набираться опыта и плодотворнее работать сельские Советы. В соседней деревне вскоре открыли избу-читальню, а в середине двадцатых годов у нас появилась кинопередвижка. Специального помещения для нее не было, и фильмы (тогда немые) показывали в сарае. Не было и электричества, и ребята вручную крутили генератор. Но и это уже серьезное достижение в культурной жизни села.

Однако работы был непочатый край. Взять хотя бы религию. Наши родители почти все ходили в церковь. Несмотря на то, что находилась она в трех километрах, заставляли туда ходить и нас, хотя в церковной службе мы [89] ровным счетом ничего не понимали. В церкви нас ставили отдельно, впереди, чтобы можно было за нами смотреть. Но стоять смирно не хватало терпения; потихоньку мы начинали шалить, за что частенько нас выводили вон, и мы этому, конечно, были рады…

* * *

А самолет наш все приближался к моему родному дому. Воспоминания все теснее обступали меня, и к горлу подкатывал комок от волнения…

На эту вот дорогу выходила фасадом моя первая, начальная школа. Школьные годы нельзя забыть. Помнишь все до мелочей…

Школа была небольшая. Преподавала в ней одна-единственная учительница - Фаина Николаевна Розова, она же заведующая. Преподавала сразу в двух классах, расположенных в смежных комнатах: один год - в первом и третьем, на другой - во втором и четвертом. По этой причине прием детей в школу производился через год. Помню, букварей и других учебных пособий не хватало, выдавалась одна книга на три-четыре ученика. Но, несмотря на это, мы не только своевременно научились читать и писать, но и получили первое представление о вселенной, о своей стране, помогали учительнице в ее просветительской работе на селе. Подготовка к выборам в сельский Совет, к революционным праздникам… - все это проходило при нашем активном участии.

Любопытство заставляло нас в те беззаботные годы обследовать буквально все уголки, что были в деревне и за ее пределами. Мы знали, какая глубина в двух больших прудах и нескольких малых. Знали, какая рыба водится в каждом из них.

Зимой на замерзших прудах катались на самодельных коньках, устраивали ледяные карусели. А в одном пруду мне пришлось в ту пору искупаться. Не успела вода еще как следует застыть, как захотелось нам побегать по тонкому льду. Он так заманчиво похрустывал под нашими ногами! Взявшись за руки, мы мчались от одного берега к другому. Но, не добежав шагов десять до противоположного берега - плотины (а глубина здесь была метра два), мы внезапно провалились и оказались в ледяной воде. Но от страха не почувствовали холода. Один из моих приятелей зацепился за кромку ледяной полыньи. А мы двое, перебираясь от льдины к льдине, карабкались к желанному берегу. Там уже собралась половина деревни» каждый [90] хотел нам как-нибудь помочь… Протягивают руки, и мы, босые, оказываемся на земле, запорошенной снегом. Большие, не по нашему возрасту, валенки, не успев утонуть, плавали в дальнем углу полыньи.

По приказанию наших спасителей бежим в ближайший дом и, раздевшись догола, забираемся на жарко натопленную русскую печь. Ждем, когда домашние принесут сухое белье и верхнюю одежду. Согрелись, и стало веселее. Правда, побаивались, что достанется от отцов. Но все обошлось. И простуда к нам не пристала: помогла хорошо натопленная печка. Правда, нашему товарищу, зацепившемуся за кромку льда, пришлось сидеть в ледяной воде дольше, пока не нашли длинный шест и не вытащили его, как на буксире, на берег.

Когда землю покрывало снегом, в ход шли самодельные лыжи, и мы катались с берегов большого ручья, который назывался Разлив. Горки там были большие и маленькие - на выбор. По укатанным местам неслись на санках, а больше - на козлах, досках, покрытых толстым слоем льда.

Летом были другие забавы: купались в прудах и бочагах, ходили по грибы и ягоды и, конечно, катались верхом.

Ближайшим к нам крупным населенным пунктом был районный центр Борисоглебские Слободы, или поселок Борисоглебский, на реке Устье. Эта река возле озера Неро впадала в Которосль, приток Волги. Борисоглебский славился своим кремлем с высокими крепостными стенами, с которых его жители не раз давали отпор недругам Руси. Такие крепости были почти во всех городах Ярославской области, в том числе и в ближайших от нас - Ростове и Угличе.

Ездили в те времена все больше на лошадях, а в Борисоглебские Слободы, что в 17 километрах от нас, часто добирались и пешком. Вспоминается лето 1932 года, когда я приехал в родную деревню на школьные каникулы из города. Тогда мне довелось идти в Борисоглебский райком комсомола по необычному делу - по случаю организации на селе комсомольской ячейки. Я и сам в том же году четырнадцатилетним подростком только что вступил в ряды ВЛКСМ. И вот, приехав домой на каникулы, сумел сагитировать вступить в комсомол пятерых моих деревенских товарищей. В райкоме, проинструктировав меня и рассказав о комсомольских мероприятиях, обещали дня через [91] три прислать в деревню инструктора для оформления вновь созданной организации. И действительно, через три дня у нас состоялось организационное собрание первых комсомольцев.

Год назад в Чухолзе был создан колхоз, и комсомольцы могли оказать помощь в его становлении. Первым делом нашей организации было создание рейдовой молодежной бригады по наблюдению за качеством уборки урожая. Руководил этой бригадой мой двоюродный брат Павел Гунбин, впоследствии первый в районе стахановец и орденоносец, а во время Великой Отечественной войны председатель местного сельсовета.

О работе рейдовой бригады рассказывалось в одновременно созданной колхозной стенной газете. Ее вывешивали на одном из центральных домов колхоза. Это была первая стенгазета в деревне, и жители с интересом читали или слушали, как читают другие, заметки о колхозных делах, с доброй усмешкой разглядывали карикатуры.

Еще два года я ездил домой на летние каникулы. Потом сдал экзамены в высшее учебное заведение… армия, война… И вот теперь, уже взрослым, я снова скоро увижу родные места.

У- 2 уже над дорогой Ростов -Углич. Знакомые с детства места кажутся с воздуха не такими, какими представлял их раньше. Многое изменилось, да и выглядит теперь в других, не в детских, масштабах.

Для посадки выбираем невспаханное поле на окраине деревни. К самолету бегут со всех сторон и стар, и млад. Рады, что можно поглядеть на него так близко и даже потрогать руками.

Катится наш «кукурузник» по полевой дороге… Заруливаем к дому и ставим самолет возле сарая. Навстречу мне - мать. На лице ее такая радость! И, конечно, слезы…

Мы со Степаном входим в дом, где я родился. Он также неузнаваем, как и все вокруг. Здесь еще неделю назад размещался детский дом, эвакуированный из осажденного Ленинграда. Мать помогала как могла. Но чем можно помочь малышам, оставшимся без отцов и матерей?!

В деревне лишь старики, женщины и дети. Остальные воюют, и все трудные дела взяли на себя они, наши славные женщины, старые люди да ребятишки. Стараются, работают. Знают, что это для фронта. И мы в эти три отпускных дня стараемся помочь им. Прощаясь, обещаем, что [92] враг обязательно будет разбит и в следующий раз мы прилетим с победой.

Покружив прощально над деревней, следуем сначала в Ярославль, где надо заправиться горючим. Вот и областной центр, величественный древний город на великой русской реке… Заправившись, берем курс на юг, на свой аэродром…

И вот мы снова в своей боевой части. Лето 1942 года. Враг в ста километрах от Москвы и готовится к новой наступательной операции. Нам, экипажам бомбардировщиков, предстоит выполнить еще немало боевых заданий, чтобы разрушить его коварные замыслы. [93]

Глава V. Бомбим вражеские логова

Авиация дальнего действия

Дальние бомбардировщики, как видно уже из названия, предназначены для нанесения бомбовых ударов по дальним целям, по тем, что находятся в глубоком тылу противника. Успех выполнения этой важной задачи определяется не только техническими возможностями самолета, с которыми читатели познакомились в начале книги, но и, безусловно, готовностью к таким полетам самого экипажа.

Большая ответственность лежит не только на летчике, но и на штурмане дальнего бомбардировщика. Он должен обеспечить полет самолета в условиях, когда нет визуальной видимости земли, по заданному, длиной в несколько тысяч километров, маршруту и выйти на цель, кстати, хорошо защищенную средствами противовоздушной обороны.

Штурман обязан также найти заданный объект удара, прицелиться и в нужный момент сбросить бомбы так, чтобы с максимальной эффективностью поразить цель. Здесь, на этом этапе, особенно проявляется ответственность штурмана перед командованием, поставившим боевую задачу. Проведя самолет с боевым грузом за тысячу, а то и больше километров от линии фронта, промахнуться, сбрасывая бомбы, равносильно преступлению. И вся вина за этот промах ложится на штурмана самолета.

Основы знаний по вождению самолетов к целям в тылу противника я получил в Челябинском военном авиационном училище штурманов, в которое был направлен по путевке Ленинградской комсомольской организации в августе 1936 года. Еще в январе 1931 года IX съезд ВЛКСМ принял специальное решение о шефстве над Военно-Воздушным Флотом. Десятки тысяч молодых людей по призыву комсомола пошли в авиационные училища, чтобы стать летчиками, штурманами, техниками, специалистами, нужными молодой, растущей Стране Советов. [94]

С Ленинградом судьба связала меня в конце двадцатых годов. Семья у нас была немаленькая: со мной девять человек. Частые недороды, пожары заставили отца, участника первой мировой войны, уехать в 1924 году из Ярославской области на строительство Волховстроя, а когда стройка завершилась, обосноваться в Сестрорецке Ленинградской области, куда после окончания трехклассной сельской школы поехал и я в сопровождении дяди.

В Ленинграде, на Московском вокзале, куда прибыл поезд ранним сентябрьским утром 1929 года, нас встретил отец. Он спешил на работу, и мы сразу же отправились трамваем на Финляндский вокзал, чтобы на пригородном поезде добраться до Сестрорецка. Огромный город, часть которого мы проехали от вокзала до вокзала, произвел на меня неизгладимое впечатление. Все здесь для меня было новым, величественным, неожиданным.

Понравился мне и Сестрорецк, сыгравший в дальнейшем большую роль в моей жизни. Он расположен в 30 километрах от Ленинграда, на северо-восточном берегу Финского залива. С другой стороны - озеро Разлив, образовавшееся после того, как по Указу Петра I река Сестра для использования ее энергии оружейным заводом была перегорожена плотиной. Позднее, во время Октябрьской социалистической революции, пролетариат этого завода сыграл немаловажную роль.

После гражданской войны завод был преобразован в инструментальный и вскоре стал именоваться инструментальным заводом имени Воскова, названного так в честь сестрорецкого рабочего-большевика, погибшего во время гражданской войны.

Рабочие завода, как составная часть петроградского пролетариата, всегда славились своими боевыми, революционными традициями, и, скорее всего, не случаен тот факт, что для укрытия В. И. Ленина от врагов в июле - августе 1917 года было выбрано именно это место, и Сестрорецкой партийной организации большевиков было оказано высокое доверие - обеспечить охрану подполья вождя революции.

Здесь были памятные места, связанные с именем В. И. Ленина: дом Н. А. Емельянова, где на чердаке сарая находился рабочий кабинет Ильича, мемориал «Шалаш В. И. Ленина» за озером Разлив. Мы, сестрорецкие пионеры и школьники, глубоко чтили и часто посещали эти места.

Пионеры, комсомольцы - учащиеся фабрично-заводской [95] семилетки - были тесно связаны с заводом, с его коллективом, его комсомольской организацией. Нас привлекали к работе и непосредственно в заводских цехах. Там мы проходили производственную практику и, чем могли, помогали заводу выполнять и перевыполнять план. «Пятилетку - в четыре года!» - было тогда у всех на устах.

Мой отец тоже стал рабочим. И я, как и мои товарищи, гордился, что сын рабочего. Рабочего прославленного завода.

Помимо прохождения учебы и производственной практики мы активно участвовали в военно-патриотической работе. Наша фабрично-заводская школа имени Максима Горького становится шефом пограничной заставы. Мы бывали в воинских подразделениях, а воины-пограничники посещали иногда наши школьные вечера.

Большую работу среди молодежи в это время проводит добровольное общество Осоавиахим. В составе этой организации вместе с многочисленным отрядом комсомольцев инструментального завода мы, старшеклассники, участвовали в походах со всей, как говорится, выкладкой - винтовками и противогазами. Мы понимали, что нам, комсомольцам 30-х годов, придется, наверное, вместе со старшими отстаивать честь и независимость своей Родины.

Но я и мои товарищи хотим стать не наземными, а воздушными бойцами. Мы под впечатлением челюскинской эпопеи. Экипаж ледокола «Челюскин», затонувшего подо льдами Северного Ледовитого океана весной 1934 года, спасен семью отважными летчиками: М. Водопьяновым, И. Дорониным, Н. Каманиным, А. Ляпидевским, С. Леваневским, В. Молоковым и М. Слепневым! Вся страна восхищена подвигом и мастерством наших летчиков. За проявленное мужество им первым в стране было присвоено звание Героя Советского Союза.

Нам, комсомольцам, дирекция школы поручила по газетным снимкам нарисовать портреты героев, которые были потом вывешены в школьном вестибюле.

Именно с челюскинской эпопеи авиация, как магнит, стала тянуть нас к своим неизведанным далям - меня и моих товарищей по школе: Аркадия Степанова, Константина Малыгина, Павла Киселева. Авиационная романтика как бы прописалась в наших сердцах, и мы искали пути для сближения с нею.

В то время в Ленинграде открылся аэроклуб, строились парашютные вышки. Но попасть в него - это была проблема» так как желающих ходить туда оказалось намного [96] больше, чем мог вместить аэроклуб. Прыжки с вышки разрешались только по специальным билетам, выдаваемым на предприятиях Ленинграда и его пригородов. Однажды мы оказались счастливчиками - получили на заводе такие билеты. В числе первых «парашютистов» были и девушки. После прыжков стремление летать еще больше укрепилось в нас.

Мы очень спешили в небо, и, не закончив среднюю школу, после девятого класса вчетвером подали заявления в институт гражданского воздушного флота. Вступительные экзамены сдали, однако оценки наши были не весьма высокими, и по конкурсу мы не прошли. Но сразу же подали заявления в другой институт (к авиации отношения, конечно, не имеющий), где прием еще продолжался. Надеялись, что через год-другой переведемся в авиационное учебное заведение. Вступительные экзамены я сдал успешно и был зачислен на первый курс.

Но об авиации не забывал. И когда летом 1936 года в институт пришло распоряжение о комсомольском наборе в Военно-Воздушные Силы, мы, комсомольцы-первокурсники, откликнулись на это первыми. И вот мечта сбылась. В конце июля после прохождения строгой медицинской и мандатной комиссий я вместе с институтским товарищем П. Шибановым по путевке Смольнинского районного комитета ВЛКСМ Ленинграда был направлен в Челябинское военное авиационное училище штурманов.

Вечером 6 августа 1936 года ленинградская группа отправлялась на место учебы. Я прощался с отцом. Было заметно, как он волнуется. Но он и гордился мной - сын уже вырос и будет летчиком. Увидеть отца мне. к сожалению, больше не пришлось - он умер в следующем году.

И вот я простился с Ленинградом, который считаю второй своей родиной, городом, давшим мне путевку в армию, путевку в жизнь.

Челябинское училище

Училище только что создавалось, и мы были первыми питомцами этого учебного заведения. Оказалось, что курсанты приехали сюда из институтов трех крупных городов страны - Москвы, Ленинграда и Киева.

К этому времени наша авиационная промышленность, созданная за годы первой и второй пятилеток, давала стране все новые и новые типы самолетов. Уже были пущены [97] в серийное производство разведывательные и бомбардировочные самолеты Р-5, ТБ-1, ТБ-3, Р-зет, на которых в училище нам предстояло летать. Но мы были несколько разочарованы тем, что в училище не только не оказалось самолетов, но и не были готовы ни аэродром, ни сколько-нибудь приличные учебные классы для наземной подготовки. И с первого же года пребывания в училище мы не только учились, готовились к полетам, но и строили главный учебный корпус, общежитие, служебные помещения.

Наконец весной 1938 года настал момент, когда мы впервые поднялись в воздух. С тех пор все наши дела в течение десятков лет связываются с полетами, небо становится нашей стихией.

Первый, ознакомительный полет был на У-2. На нем, я считаю, в большей степени, чем на других тогдашних, а тем более на современных самолетах, можно было прочувствовать полет в самом прямом смысле этого слова. Необыкновенно радостно то ощущение, что ты оказываешься вдруг в воздушном океане, проносишься над зданиями, деревьями, озерами, дорогами, над всей землей, которая с воздуха выглядит совсем по-иному. Теперь нам, будущим штурманам, надо зорко смотреть вниз и запоминать, как выглядят на земле объекты, предметы, чтобы использовать их для ориентировки при вождении воздушных кораблей.

За первым учебным полетом последовали десятки других с ориентировкой по заданному маршруту, бомбометанием, стрельбой по наземным и воздушным целям, разведкой, фотографированием заданных объектов, участков местности, радиосвязью и другими штурманскими обязанностями. Причем полетные упражнения с каждым разом все больше усложняются.

После полетов на У-2 пересаживаемся на более сложные самолеты - Р-5, Р-зет, ТБ-1, ТБ-3, которые постепенно прибывают в училище.

Выпуск нашего курса намечался на декабрь 1939 года. Но вследствие обострения международной обстановки - нападения фашистской Германии на Польшу и продолжавшихся военный действий со стороны милитаристской Японии на Халхин-Голе - нас решили выпустить на два месяца раньше, в октябре.

Позади выпускные государственные экзамены. Нам сшили новое, офицерское обмундирование, в том числе темно-синюю шинель и такого же цвета парадный костюм, выдали темно-синий шлем-буденовку… Но еще недели две живем в ожидании, когда присвоят офицерское звание. [98]

Наконец из Москвы приходят сразу два приказа: о присвоении всем выпускникам звания «лейтенант» и о дальнейшем прохождении службы. Оба приказа нам, выстроившимся в шеренгу, объявляет начальник штаба полковник А. И. Марков в присутствии начальника училища генерал-майора авиации Ф. Е. Емельянова.

Строевая часть

В то время в мире было два очага войны - фашистская Германия на западе и милитаристская Япония на востоке. Нас, часть выпускников, направили на запад, часть - на восток. Мы, семеро, поедем на Дальний Восток, в дальнебомбардировочный авиационный полк.

Конец октября 1939 года. На вокзальной площади гремит музыка - играет духовой оркестр училища. Площадь заполнена отъезжающими и провожающими. Провожать нас пришли и челябинские девушки. Некоторые выпускники за несколько дней до отъезда срочно женились и везут жен с собой. Срочность в этом деле появилась потому, что прошла молва, будто бы там, на Востоке, слишком мало девушек - и не женишься. Но потом оказалось, что это не так, конечно.

В общем, отъезд наш училище организовало торжественно. И мы, в свою очередь, благодарили командование училища за то, что многому нас научило. Впереди у нас была работа, боевая, ответственная. Нас ждали новые боевые самолеты, которые доверяли нам для того, чтобы мы охраняли дальневосточные границы, охраняли мирный труд нашего народа.

Промелькнули полсотни туннелей, сверкнули серебристые волны озера Байкал. Золотая тайга, горные цепи Забайкалья…

В полку, базирующемся на Большом аэродроме, меня и моего друга Ф. Иванова определили в третью эскадрилью. Командует ею опытный летчик капитан Н. Колягин. Комиссар - Н. Зюзин, тоже летчик со стажем; впоследствии, на фронте, он стал командиром авиационного полка авиации дальнего действия; Ф. Голев, офицер «старой гвардии», - штурман эскадрильи.

В эскадрилье, как нам объяснили при встрече, не хватает штурманов, и нас сразу же включили в экипажи. Меня - в экипаж Ивана Евсеева.

После непродолжительной беседы-ознакомления комэск [99] ведет нас на стоянку, где идет предполетная подготовка материальной части. Там в линейку стоят поблескивающие серебристой краской красавцы ДБ-3А - дальние бомбардировщики новейшей по тому времени марки. Командир эскадрильи, представив меня командиру звена Н. Портову, подводит к одному из самолетов. Из-под плоскости выскакивает вдруг юркий младший лейтенант. Его большие глаза весело смеются.

- Товарищ командир эскадрильи, на самолете идет подготовка материальной части. Командир экипажа - младший лейтенант Евсеев, - четко докладывает он.

- Знакомься со своим штурманом, Евсеев. Лейтенант Гунбин. Окончил Челябинское училище, готов совершать дальние полеты, - отрекомендовал меня Колягин.

Мы крепко пожимаем друг другу руки, и в этом рукопожатии чувствуется не только приветствие, но и своеобразный обет на будущую сплоченность в предстоящих полетах.

Ознакомившись с самолетом, оборудованием, включаюсь в работу - чищу плоскости самолета.

- Не бойся, Николай, этой работы, - назидательно говорит Евсеев. - Чем меньше грязи, тем больше скорость. [100]

А скорость нам вот как нужна! Особенно при встрече с истребителями противника…

- Надо так тереть, чтобы не было зазора между рукой и плоскостью, - шутя подбадривал нас в этой нелегкой работе техник самолета Матвеев.

И действительно, самолеты нашей эскадрильи, да и всего дальнебомбардировочного полка, всегда отличались чистотой. Да и как иначе, если контролирующие нас руководители часто проверяли готовность самолета к полету в белых перчатках.

Так я познакомился с экипажем и самолетом. А сдав соответствующие зачеты, был допущен к полетам - сначала в районе аэродрома, позже и по маршруту, с бомбометанием и стрельбой на полигонах, имитирующих вражеские объекты.

Высока была боеготовность экипажей полка. Даже в нерабочее время все мы должны были находиться в расположении гарнизона; увольнение в город разрешалось лишь в исключительных случаях. Самолеты всегда были готовы к вылету, а если обнаруживалась неисправность или какая-то текущая работа, то ее немедленно выполнял весь экипаж, даже в ночное время. Все работают на аэродроме до тех пор, пока самолет не будет готов к выполнению боевой задачи. Дальневосточная практика помогла нам в грядущих боях, когда своевременный вылет играл решающую роль.

Результатом наших напряженных полетов с учениями, с вылетами по тревоге стало то, что осенью 1940 года наш экипаж вышел в полку в передовые. В качестве поощрения нам предоставили санаторные путевки: Ивану Евсееву под Владивосток, мне - под Благовещенск, в санаторий на реке Зее. До этого нам еще ни разу не доводилось отдыхать по таким путевкам. Санатории были достаточно благоустроены, с неплохой спортивной базой, культурным обслуживанием. Если прибавить к этому отличное питание да наш тройной аппетит, то все это оставило хорошее впечатление, а главное - укрепило здоровье.

И вот мы снова в полку. С новыми силами принимаемся за выполнение очередной учебной программы.

Но не так все идет у нас гладко, как кажется и как хотелось бы. Однажды, выполнив очередное полетное задание - а дело было зимой, - мы возвращались на аэродром и летели уже на 400-метровой высоте, как вдруг загорелся левый мотор. Все произошло молниеносно. Летчик Евсеев принял единственно правильное решение - снизиться [101] и посадить горящий самолет с выпущенными шасси прямо в мелкий кустарник.

Быстро выскакиваем из самолета. Мотор продолжает гореть, и надо срочно его тушить. Но подобраться к очагу пламени мешают шторки капота. Открыть их нечем. К счастью, возле самолета оказался подросток с топором, который заготовлял дрова в кустарнике. Мы воспользовались его орудием. В моторе горит масло, на которое, кроме того, из суперфлекса капает бензин. Пожар тушим всем, что попадается под руку; перчатки, краги, чехлы с пулеметов - все идет в ход. Но этого мало. Тут увидели, что к нам мчится пожарная машина. Но метрах в ста от самолета она остановилась: очевидно, мешала какая-то канава. Пожарникам-солдатам пришлось бежать к самолету по глубокому снегу. Я, тоже «по-пожарному», устремляюсь к ним навстречу и, схватив огнетушитель у первого же солдата, бегом - назад, ударяю штырем баллона о колесо самолета. Но, увы, огнетушитель не сработал. То же - со вторым, и только третий дает пенную струю. Наконец удалось сбить пламя.

Все облегченно вздохнули - могло быть гораздо хуже. Если бы огонь добрался до бензобака, дорогостоящий самолет взорвался бы.

К вечеру на пожарной машине добрались до дома. Есть что рассказать товарищам! Пожар в воздухе считался, да и считается в авиации самым опасным явлением. У экипажа был первый опыт борьбы с пожаром в воздухе и на земле, а также опыт посадки самолета вне аэродрома с одним работающим мотором. Мы чувствовали, что все это может пригодиться в предстоящих боях. На западе в это время назревала зловещая опасность войны. Гитлер всюду громыхал оружием.

Наш 8- й дальнебомбардировочный полк всегда в боеготовности. Знания по выполнению полетов в глубокий тыл противника, полученные в штурманском училище, достаточно прочно закреплены в строевой части, в которой прослужил до нового, 1941 года.

В конце декабря - перевод. Прощаюсь с моим командиром Иваном Евсеевым. Многому мы научились с Иваном в совместных полетах, многое довелось пережить. К сожалению, встретиться с ним мне так больше и не пришлось. Очень хотелось бы узнать, как сложилась его дальнейшая судьба.

С июня 1941 года я летал с другим летчиком, человеком иного характера, но по смелости и умению водить самолет [102] ничуть не уступающим моему первому командиру.

Судьба экипажей дальних бомбардировщиков, наша судьба, во многом была предопределена тем, что в марте 1942 года создалось новое авиационное объединение - авиация дальнего действия (АДД) как средство Верховного Главнокомандования. Командующим АДД был назначен командир дивизии, генерал Александр Евгеньевич Голованов{4}.

До образования АДД, особенно в первые месяцы войны, полки дальнебомбардировочной авиации, объединенные в авиационные дивизии и корпусы, в оперативном отношении подчинялись командующим ВВС фронтов. Такое подчинение нужно было, очевидно, потому, что большинство заданий мы выполняли в интересах наземных войск. Созданному перед самой войной, в мае 1941 года, при Главном штабе ВВС управлению ДБА в этих условиях было трудно руководить авиационными частями. Поэтому Ставка Верховного Главнокомандования разрешила использовать соединения дальних бомбардировщиков непосредственно командующим ВВС фронтов. Так, наш первый военный 220-й полк в первые месяцы войны находился в оперативном подчинении ВВС Юго-Западного фронта, и дальние бомбардировщики в то тяжелое время использовались, главным образом, как фронтовые, ближние бомбардировщики.

С образованием же авиации дальнего действия помимо ударов в интересах наземных войск мы вновь начали выполнять основную свою задачу - бомбить военные объекты в тылу противника. На основе боевого опыта предшествующих, хотя и немногочисленных, таких полетов разработали тактику массированных ударов по вражеским объектам преимущественно с их предварительным освещением и обозначением. Для этого основные самолеты АДД - ДБ-3ф были дооборудованы для действия ночью, увеличена дальность их полета.

В авиацию дальнего действия вошел и наш теперешний, 98-й авиационный полк, в котором к этому времени было около двух десятков экипажей, подготовленных к полетам в глубокий тыл противника.

Цель - в перекрестье прицела

В июне 1942 года в полку появились первые герои. Указом Президиума Верховного Совета СССР звания Героя [103] Советского Союза были удостоены командир звена, командир моего самолета Степан Харченко и командир звена 2-й эскадрильи Юрий Петелин. Высокие награды глубоко взволновали весь личный состав полка. Особенно радовался я за своего командира. В оценке его боевой деятельности была оценка и моей работы. Но никаких митингов, торжеств по этому поводу не проводится. Время горячее. Полк, не прекращая боевых вылетов - помощи наземным войскам, - готовится к перебазированию на оперативный аэродром для выполнения особо важного задания.

Нас довольно часто стала беспокоить неприятельская бомбардировочная авиация. Было уже два вражеских налета на аэродром: один - днем, другой - ночью. В одной из таких бомбежек меня чудом спас от смерти стрелок-радист. Когда метрах в пятидесяти от нас разорвалась бомба, сброшенная с МЕ-110, Черноок, увидев это первым, сбил меня с ног. Падая, я слышал свист и горячее дыхание осколка вражеской бомбы и мысленно благодарил своего спасителя.

В тот день пришлось понюхать пороху не только в воздухе, но и на земле. Враг мешал нам работать, и полк в конце июня перебазировался восточнее, откуда отправляемся на оперативный аэродром. К сожалению, тот перелет закончился для нас вынужденной посадкой в поле.

Полет по маршруту совершаем девяткой в строю «клин звеньев». Наше место, как обычно, крайнее левое. Июль - самая грозовая пора, и в день перелета мощное грозовое облако стояло как раз на нашем маршруте. Ведущий группы - командир полка Бровко - вел девятку так, чтобы обойти грозу с правой стороны. Высота - около двух тысяч метров. Облако оказывается совсем рядом с нашим самолетом; отчетливо видны клочья его лохматых краев. Заходить в такое облако нельзя - самолет может разлететься в щепки. Не успел я об этом подумать, как какая-то неведомая [104] сила бросила нас вниз, и в одно мгновение, «потеряв» полторы тысячи метров, мы оказались у самой земли. Наверно, вблизи грозового облака возник мощный нисходящий поток, создавший воздушную яму, и в результате самолет камнем полетел вниз. Будь высота нашего полета меньше, кто знает, что могло случиться. Другие наши самолеты, летевшие подальше от облака, меньше подверглись этому потоку, и им почти удалось сохранить свой строй.

Но на этом история с нашим самолетом не закончилась. От резкого падения отказал левый мотор. Земля - рядом, и раздумывать некогда: идем на вынужденную посадку. Под нами оказалось клеверное поле, и, едва перетянув через дорогу, мы садимся на него, выпустив шасси. Садимся в двух километрах от какой-то деревушки.

К самолету бегут дети. Посовещались, убежали. Минут через двадцать подошла подвода, на ней - два милиционера. Не доехав нескольких метров до самолета, останавливаются. Идем к повозке сами. Выяснилось, что ребята, которые только что были здесь, уверяли: «самолет немецкий, и летчики разговаривают не по-нашему».

Наш самолет, действительно, был немного похож на немецкие бомбардировщики Ю-88 или Х-111, а за разговор «не по-нашему» ребята приняли, видно, наш обычный, без местного диалекта, язык.

О месте нашего приземления экипажи из девятки сообщили на землю. В тот же день на место вынужденной посадки прибыл самолет с техниками, чтобы исправить неполадки в моторе. На этом же самолете нас доставили на оперативный аэродром, и мы успели получить новое боевое задание.

Нам предстояло бомбить военные объекты в административно-политическом центре Восточной Пруссии - Кенигсберге. До него от линии фронта 1200 километров - глубокий тыл. На подготовку к этому ответственному боевому вылету дают одни сутки. На следующие, под вечер, назначен взлет. По сигналу командира полка наши тяжело нагруженные машины выруливают на самую дальнюю точку взлетно-посадочной полосы - на старт. В самолет погрузили еще несколько больших пачек листовок на немецком языке. В них - правда о провале затеянной Гитлером войны, о скором разгроме фашистской армии. В некоторых пачках - большой список немецких солдат и офицеров, взятых в плен нашими войсками.

Каждый самолет до самого взлета сопровождают техники. [105] С нами техник Шубенко. Он уже несколько месяцев состоит в нашем наземном экипаже. На подготовленном им самолете можно смело выполнять самое трудное боевое задание. Сейчас он шагает с левой стороны машины и внимательно прислушивается к выхлопам мотора, следит за движениями командира, Я замечаю улыбку Степана.

- Чему улыбаешься? - спрашиваю.

- Шубенко худой, как спичка, а шагает бойко, не отстает, - отвечает он.

- Тяжелые это были для него дни, да и не только для него, для всех технарей…

Впереди нас рулит на своем самолете Иван Гросул. В астролюке видна высокая фигура штурмана Леонтия Глушенко. Едва оторвался их самолет от земли - даем полный газ. Медленно набираем скорость. Моя основная обязанность на взлете - держать газ и следить за указателем скорости. Слежу и за направлением - это очень важно, так как ДБ-3ф при взлете имеет тенденцию к развороту вправо. Но вот самолет набрал нужную скорость, и командир начинает отрывать его от земли. Медлить с этим нельзя: кончается взлетная полоса, а впереди - лес. Самолет отрывается. Немного погодя убираем шасси. Скорость заметно растет. И только на краю аэродрома перегруженный самолет, перевалив через деревья, начинает набирать высоту.

Берем курс на первый контрольный ориентир - город Даугавпилс на Западной Двине. Ночь темная, безлунная. Ориентировка сложная. На земле просматриваются только крупные, в основном водные, ориентиры. После Даугавпилса, набрав 5000 метров, через 3 часа полета выходим к цели. Уже издали видны повисшие над Кенигсбергом САБы, разрывы зенитной артиллерии, бьющей по впереди идущим экипажам.

Цель нашего экипажа - портовые сооружения, склады. Находим их по едва просматривающимся водным поверхностям. Чтобы лучше прицелиться, открываю нижний лючок. Врывается ледяная струя воздуха, но зато цель стало видно лучше. Делаем противозенитный маневр, сочетая его с боковой наводкой. Разрывы зениток в основном выше нас - значит, высота полета выбрана верно. Цель - в перекрестье прицела. Открываем бомболюки, сбрасываем десять фугасных и две осветительные бомбы. На развороте хороши видим, как от разрывов наших бомб возникают пожары.

Но выполнена только часть задачи. Теперь нужно снизиться и из бортового стрелкового оружия обстрелять железнодорожный [106] узел. Снижаемся до полутора тысяч метров, и по моей команде «огонь» из всех стрелковых точек самолета начинается стрельба. Пусть фашисты и в тылу узнают, что такое война. Это наше возмездие за разрушенные города и села, за миллионы убитых и раненых советских граждан, за смерть женщин и детей. По нам бьют теперь зенитки малого калибра. Задание выполнено, и мы, маневрируя, берем курс на аэродром посадки. Идем, по существу, по прямой, так как горючего остается в обрез, а до аэродрома еще целая тысяча километров.

Возвращаемся с почти пустыми баками. На КП собралось больше десятка экипажей, приземлившихся раньше нас. Доклады принимает начальник штаба полка М. Г. Мягкий, бывший кавалерист и отлетавшийся летчик-наблюдатель. Написав краткое донесение, на рассвете спешим в столовую, чтобы, поскорее позавтракав, успеть до обеда выспаться. Ночной сон уже давно заменяем дневным. Во второй половине дня перед нами ставят новую боевую задачу.

Это было лето 1942 года. Фашисты стояли еще под Москвой, а на юге, на Дону, они уже предприняли часть своего летнего, «генерального» наступления. Наша авиация дальнего действия своими массированными ударами по военным объектам фашистской Германии и ее пособников активно мешала планам неприятеля. Не только в Кенигсберге бомбит наш полк вражеские военные объекты, но и в Тильзите, Инстербурге, в районах Данцига, Будапешта, Бухареста, Констанцы, Варшавы и, наконец, Берлина.

Полеты на предельную дальность для штурмана по сложности выполнения наиболее трудные. Их производили тогда только в темное время суток, самолеты вели с помощью визуальной ориентировки, которую в безлунную ночь делать весьма затруднительно. Использование радиополукомпаса над территорией противника почти исключалось, потому что, как правило, мы не знали ни места расположения, ни частоты и позывных приводных вражеских радиостанций. Вся надежда - на правильные расчеты, на точное выдерживание курса и, конечно, на свои глаза, такие глаза, которые и в темноте (да еще при большой высоте) могли бы обнаружить на земле ориентиры - в первую очередь железные дороги, шоссе.

В лунную ночь и на вечерней или утренней заре как ориентиры используем большие и средние реки, озера. При этом согласно известному закону оптики, по которому [107] угол падения равен углу отражения, водная поверхность просматривается только в направлении источника света. Бот этот момент, когда в поле зрения появляется водный ориентир, мы и стараемся не пропустить.

Трудность полета на предельную дальность связана и с тем, что в этом случае запас горючего в баках ограничен и даже незначительные отклонения от заданного маршрута могут привести к нехватке горючего и - как следствие - к вынужденной посадке; иногда приходится покидать самолет с парашютом, и даже над чужой территорией.

В середине августа мы готовимся совершить боевой полет на предельную дальность. Для этого используем подвесные топливные баки. Будем бомбить военные объекты врага. На задание идут все подготовленные к таким полетам экипажи полка: экипажи Гросула, Паращенко, Петелина, Краснова, Душкина, Барашева, Борисова и другие, более молодые, но уже опытные.

Базовым остается пока все тот же аэродром. Но назначается и так называемый аэродром подскока - он расположен всего километрах в пятидесяти от линии фронта. Перелет на этот аэродром производим в первой половине дня. Берем бомбы и пустые подвесные топливные баки, которые заправят на новом месте. Для маскировки летим на малой высоте. Проходя над озерами, внимательно следим за стаями уток и чаек - при столкновении с ними разбивается стекло кабин, появляются вмятины на плоскостях. В моей кабине сидит комиссар полка Н. Г. Тарасенко, а в кабине стрелка-радиста - техник самолета. Комиссар, штурман по специальности, помогает мне советами.

Сюда, на аэродром подскока, прибыли экипажи и из других полков. Всего здесь около сотни самолетов. Неприятель мог знать это, поэтому ввиду возможного нападения с воздуха аэродром прикрывается истребителями, беспрерывно барражирующими над нами.

Вот поступает команда запускать моторы, выруливать на старт. Но в этот момент на летном поле раздаются взрывы: несмотря на усиленное прикрытие с воздуха, один вражеский самолет прорвался все же сквозь заслон. Это был, очевидно, разведчик, в задачу которого входило еще и блокировать аэродром, то есть не дать нашим самолетам взлететь. Но вражеский летчик промахнулся, и бомбы упали в стороне от взлетной полосы. Взлететь мы можем. Но самое опасное ожидает впереди: если разведчик вызовет по радио основную группу своей авиации, то нас накроют еще до взлета. В воздухе в этом случае чувствуешь [108] себя гораздо спокойнее, чем на земле. Экипажи спешат поскорее взлететь. На старте - уже очередь. Выруливаем на самый край аэродрома, чтобы хоть немного была длиннее взлетная грунтовая полоса. Иногда самолет застревал, и техникам, сопровождавшим нас до старта, приходилось усиленно раскачивать его за хвост.

Перед нами взлетает самолет другого полка. Как раз ему не хватило взлетной дистанции, и он, упав в болото, загорелся. Экипажу как будто удалось выскочить из самолета.

Может такое произойти и с нами. Мы на старте. Держим самолет на тормозах. Невзирая на опасность, взлетаем прямо через горящий самолет, едва набрав над ним метров десять.

Наш маршрут проходит над районами Львова, Ужгорода, через Дунай. Погода благоприятствует полету, лишь кое-где в низинах земля под нами затянута вечерним туманом. Время взлета выбрано из такого расчета, чтобы линию фронта проходить в темноте. Так и вышло. По трассам огня и осветительным ракетам определяем, что мы уже на территории, занятой противником. Впереди - еще больше восьми часов полета. Сразу от Львова - он остается слева - начинается облачность. Впереди - Карпаты, а за ними, через 400 километров, - цель. Земли не видно, но на цель во что бы то ни стало надо выйти. Пробую настроить свой РПК-2 на широковещательную радиостанцию противника, хотя вряд ли она работает в такой поздний час. Но, к моему удивлению и, конечно, к радости, я ее поймал.

Точной координаты широковещательной радиостанции мы не знаем, но радиополукомпас ведет нас к югу. Видим - справа зажглись прожекторы, замелькали огненные вспышки…

Цели пока не видно - под нами облака. Но вскоре облачность кончилась. Теперь перед нами Дунай. Удостоверяемся, что уклонились влево. Это нас «увела» неприятельская радиостанция, оказавшаяся километров на тридцать южнее объекта. К тому же был сильный северный ветер, «струйное течение», направление и скорость которого за облаками определить трудно.

Река из- за дымки просматривалась слабо, но общее ее направление определить было можно. К тому же впереди рыскали многочисленные прожекторы, небо расцвечивалось гирляндами огней: стреляла малокалиберная зенитная артиллерия, Но мы на высоте около семи тысяч метров, [109] и эти снаряды нам не страшны. Однако мимо самолета то и дело проносятся снаряды среднего и крупного калибров. Это хорошо видно по их разрывам вверху и внизу, а иногда и на нашей высоте. Но прицельный огонь по нам вести трудно, поскольку перед вражескими прожекторами, с которыми зенитная артиллерия взаимодействует, возникает как бы заслон из облачности и дыма от пожаров. Это стараются впереди летящие наши экипажи. Нам сверху, особенно со стороны, хорошо видно преломление лучей неприятельских прожекторов, и в их свет мы почти не попадаем.

Земля в таких условиях просматривается только под небольшим углом, но для прицеливания при сбрасывании бомб на большой высоте этого достаточно. К тому же идем при сильном встречном ветре, что намного уменьшает нашу путевую скорость. А вот обнаружена и цель, освещенная САБами. Нажимаем боевую кнопку, и бомбы пошли на врага. Самолет сразу же с облегчением вздрогнул, увеличились высота и скорость. Усиливается огонь зенитной артиллерии, но мы уходим от него.

Обратный наш полет - преимущественно за облаками, и только уже у самой линии фронта, где нас встречает рассвет, земля стала едва просматриваться. Но, к нашему сожалению, ориентироваться визуально почти невозможно: каждая низина, на которую лег утренний туман, кажется большой рекой. Вся надежда теперь на РПК-2. Однако при первой же попытке настроиться на волну приводной радиостанции аэродрома подскока у нас сразу же возникает сомнение в правильности показаний радиополукомпаса. РПК почему-то «тянул» самолет на территорию противника. Кроме того, при прослушивании позывных обнаружили, что помимо названных нам перед полетом букв дается азбукой Морзе дополнительная цифра. Выходит, на этой же волне работает приводная радиостанция противника и, видимо, с провокационной целью, чтобы сбить нас с правильного курса. Начинаю «отстраиваться» и сразу же обнаруживаю едва различимый тон более высокой частоты - наши позывные! РПК стал вести себя более «прилично». Появилась надежда, что после десятичасового полета мы сможем на рассвете с минимальным остатком топлива выйти к намеченному пункту…

И вот знакомые очертания аэродрома, с которого вчера взлетели. Он весь в черных точках - воронках от разрывов бомб. Садиться опасно, но выбора нет - горючее вот-вот кончится. Горючее кончилось, когда самолет заканчивал [110] пробег. Случись это двумя минутами раньше, пришлось бы садиться на лес или в болото. Но нам опять повезло.

Подбежали пятеро техников, и наш Шубенко тоже. Трактор отбуксировал нас на стоянку. Самолет спешно заправили бензином - надо скорее на базовый аэродром, тем более, что с болотных низин на летное поле наплывал уже туман. Техники, пережившие интенсивную ночную бомбежку, работали быстро, и вот мы, взяв их на борт нашего самолета, уже выруливаем на старт. Туман еще не успел полностью закрыть взлетную полосу, и мы успеваем взлететь. Торопились не зря: вскоре туман покрыл весь аэродром.

Через полтора часа мы на месте. Но вернулись не все. Пока нет никаких вестей об экипажах Барашева, Душкина, Лукиенко. Часть экипажей - на запасных аэродромах. Наши боевые друзья - экипажи Ю. Петелина, Ф. Паращенко, И, Гросула - приземлились благополучно на запасном аэродроме. Ждем их возвращения. После выполнения такого ответственного боевого задания нам есть о чем поговорить, порадоваться, что все мы живы и здоровы.

Через несколько дней радости прибавилось. В полк пришла весть, что возвращается пропавший экипаж летчика Дмитрия Барашева и штурмана Травина. Оказалось, что на обратный путь не хватило горючего. На рассвете Барашев посадил самолет в поле на захваченной немцами территории. Сели благополучно, но навстречу уже бежали вражеские автоматчики. Экипаж поджег самолет и успел скрыться в лесу. Оттуда Барашев и его товарищи в последний раз увидели то, что было когда-то их машиной. Потом экипаж с помощью партизан переправился через линию фронта. И вот он снова в строю.

Дмитрий Барашев, несмотря на то, что прибыл к нам только в начале 1942 года, показал себя при выполнении заданий командования волевым, инициативным летчиком. Он сделал сотни успешных боевых вылетов.

Вскоре вернулся в полк и еще один экипаж - летчика Душкина и штурмана Сухарева. Ему также пришлось сесть на территории противника: самолет был подбит и на одном моторе долго тянуть не мог.

О судьбе экипажа командира 2-й эскадрильи майора П. А. Лукиенко мы ничего не знали до самого конца войны. Когда она кончилась, Лукиенко вернулся из плена, приезжал к нам в часть.

Это была волнующая встреча. Он рассказал, что самолет был подбит над целью, загорелся. Он спрыгнул с парашютом. [111] Штурман эскадрильи Василий Чичерин и воздушные стрелки погибли, очевидно, в самолете.

Жаль нам было погибших товарищей. Жаль Петра Лукиенко. Так много мог бы он сделать на фронте! А вместо этого три года испытывал ужасы гитлеровских лагерей.

На Берлин!

Уничтожая военные объекты врага в его глубоком тылу, мы думали: «Неужели не дотянем до Берлина? Неужели не долетим?» Но все шло к тому, что будем и там. По нашим расчетам выходило так: с учетом возможных изгибов маршрута на Берлин лететь примерно на час больше, чем длился наш предыдущий дальний полет, то есть около 11 часов. Это, конечно, много, но так надо. Именно сейчас, когда враг еще под Москвой, следует показать, что его ждет.

Как позже выяснилось, предыдущий полет был лишь репетицией удара авиации дальнего действия по Берлину. Но мы пока об этом не знаем. И когда 28 августа нам приказали получить и склеить карты, а направление - на Берлин, стало ясно, что наконец мы ударим по самому логову фашистов.

Самый первый удар по Берлину нашей авиацией был нанесен в ночь на 8 августа 1941 года. Правда, только шестью экипажами ВВС Краснознаменного Балтийского флота во главе с командиром полка Е. Н. Преображенским. Боевой вылет производился тогда с ближайшего к Берлину аэродрома, расположенного на острове Сааремаа в Балтийском море. Это был ответ на воздушный налет фашистов на Москву. Через три дня полет повторили экипажи дальних бомбардировщиков. На этот раз удар по столице фашистской Германии был нанесен уже десятью экипажами на самолетах ДБ-3ф и ТБ-7. Налет на Берлин в ту ночь продолжался больше двух часов. Несмотря на интенсивный огонь вражеских зениток и истребителей, большинство наших бомбардировщиков вернулось на свои аэродромы.

Подобные полеты продолжались до начала сентября 1941 года, до тех пор, когда подниматься с острова Сааремаа нашей авиации стало невозможно, а новый аэродром базирования был далеко от цели, что не позволяло дальним бомбардировщикам совершать боевые вылеты на Берлин и другие города глубокого тыла фашистской Германии. [112]

Сейчас соединения авиации дальнего действия готовились наносить уже массированные бомбовые удары по логову фашизма. Это доверено экипажам дальних бомбардировщиков. В отличие от удара «сорок один» удар «сорок два» будет сделан после того, как фашистская армия потерпела поражение под Москвой, но еще не отказалась от ее захвата.

Для того чтобы Москва осталась нашей, советской, теперь мы и складываем в длинные полосы наши полетные карты. Они такие длинные, что не помещаются ни на одном столе. На них мы прокладываем маршрут боевого полета, производим необходимые расчеты. Результаты записываем в бортовой журнал, который потом, чтобы удобнее было писать на нем в воздухе, кладем в специальный планшет.

Готовимся к полету под руководством штурмана эскадрильи, офицера старой штурманской гвардии Дмитрия Антипова. Он на десяток лет старше нас и относится к нам как к молодежи, но молодежи, умеющей летать не хуже его. В нужный момент он может подбодрить шуткой и воодушевить весомыми патриотическими словами.

Рядом со мной готовятся к полету штурманы Сенатор, Глущенко, Сухарев… Помогаем друг другу, уточняем детали полета. По плану Берлина изучаем расположение объектов предстоящего удара. Штурман звена В. Сенатор, который отличается особой аккуратностью при подготовке к любому полету, а к этому - тем более, помогает мне укладывать в планшет длинные ленты карт. Сам подтянутый, быстрый, он и здесь все делает оперативно и даже красиво.

- Как гармошка, - улыбается он, - хоть играй. Пусть-ка завтра фашисты попляшут.

Подготовка к этому ответственному полету идет до позднего вечера. Нам нужно еще выспаться, а рано утром перелететь на аэродром подскока, откуда будет дан старт на Берлин.

…Аэродром в районе Андреаполя. Самолеты заправлены горючим, загружены бомбами и листовками; проверено оборудование, осмотрены подвесные топливные баки. Еще до наступления темноты подается команда на выруливание и взлет. Линию фронта проходим в сумерках, чтобы над фашистской столицей быть к полуночи.

Наш полет проходит через занятые неприятелем Советскую Белоруссию и Литву и далее, по южной части Балтийского моря. Проходим мимо Кенигсберга.

До цели еще два часа полета, и все наши думы направлены только на одно - долететь. Но вот несчастье: правый [113] мотор начал давать перебои. Об этом мне встревоженно сообщает командир. Я и сам это чувствовал, но считал, что «дерганье» возникает от переключения бензобаков.

- Сколько осталось до цели? - спрашивает Харченко. - Два часа, - посмотрев на карту, докладываю командиру.

- Придется, наверное, идти на запасную цель, - с сожалением констатирует командир. - Но попробуем пройти еще немного.

Степан резко дает газ, но это не помогает, мотор все чаще стал нарушать свой обычный ритм. Разворачиваемся на Кенигсберг. Успокаиваем себя тем, что и там враг, которого нужно бить.

На запасную цель заходим с северо-запада и сбрасываем бомбы. Туда же летят и листовки. Фашисты отчаянно стреляют, бороздят небо прожекторами. Нас спасает тонкая пелена облачности. Выходим из зоны обстрела. Мотор по-прежнему дает перебои. К тому же и погода ухудшается. Впереди сверкает молния. Хорошо, что мы на высоте 8000 метров, надеемся пройти над грозой. Добраться до базового аэродрома, наверно, не удастся. Сориентировались. Будем садиться в районе Андреаполя, а еще лучше - в районе Калинина. Но впереди - гроза. Обходить стороной ее нельзя - не дотянем и до линии фронта. Стараемся не терять высоту. Идем прямо на грозу, намереваясь пройти выше ее. И вот она под нами, а мы теперь вошли в какую-то пелену, из которой прямо в кабину просачивается снег, мелкий, как пыль. Им уже покрыта вся приборная доска, приходится разгребать его руками. Стрелок-радист Черноок держится за пулемет. При очередной вспышке молнии его сильно трясет.

- Как под током, - докладывает он.

Смотрю на консоли плоскостей. Они в ореоле огней - электрических зарядов.

- Не держитесь за металлические части, - советую товарищам и, не отрываясь, продолжаю смотреть вперед - как бы не врезаться в очередное грозовое облако.

Но тут облачность кончилась, появились звезды. А вот и земля. За время полета в облаках потеряно около тысячи метров высоты. Самолет с барахлящим мотором продолжает снижаться. Ориентироваться теперь приходится только по земным ориентирам - радиополукомпас из-за грозы не работает, да и приводных радиостанций поблизости нет. От Андреаполя проходим немного в стороне. Теперь наша высота - около трех тысяч метров. На Калинин [114] выходим на высоте тысяча метров. Садимся на ближайший аэродром. Ночь кончается. На востоке алеет заря, а далеко на западе продолжает сверкать молния. Почти целый день техники ремонтируют мотор. Уже под вечер берем старт на свою базу…

Полк в эту ночь успешно выполнил важное боевое задание. На логово фашистского зверя сброшены десятки тысяч килограммов смертоносного груза и большое количество листовок, раскрывающих немцам правду о войне.

С этого боевого задания вернулись все экипажи полка, кроме экипажа Ивана Душкина, летевшего в этот раз со штурманом дивизии Журавлевым. Не повезло. Вот и летчик умелый, опытный, пришел к нам в полк из гражданского воздушного флота. Что с экипажем, самолетом - пока ничего не знаем.

По докладу экипажей, вернувшихся с задания, налет наших дальних бомбардировщиков был для врага явно неожиданным. Поэтому он не сумел противопоставить ему сколько-нибудь организованную противовоздушную оборону. И хотя по нашим самолетам стреляли десятки батарей крупного и среднего калибра и были подняты на перехват десятки ночных истребителей, все экипажи нашего полка, достигшие Берлина, сбросили свой груз по заданным целям.

В этом исключительно важном боевом вылете отличились экипажи Феодосия Паращенко, Юрия Петелина, Ивана Душкина, Дмитрия Барашева, Сергея Захарова, Леонида Филина и других летчиков.

* * *

Вот что рассказал про этот полет штурман звена нашей эскадрильи, мой боевой товарищ Василий Сенатор, выполнявший это боевое задание вместе со своим командиром Феодосием Паращенко.

Уже над поворотным пунктом - Штеттином по нам стала бить зенитная артиллерия. Хорошо охранялся этот крупный морской и речной порт. На зенитную стрельбу мы вовремя отреагировали; не дойдя до города километров десять, развернулись, взяв курс на Берлин. Кстати, хорошо бы в дальнейшем маршруты прокладывать так, чтобы, идя к конечной цели полета, не проходить через крупные города противника.

Едва вырвавшись из зоны обстрела в Штеттине, замечаем вспышки снарядов зенитной артиллерии и рыскание [115] прожекторов противовоздушной обороны Берлина. Разрывы снарядов видны на нашей высоте и выше - значит, бьют батареи крупного калибра. Зенитный огонь встречает нас еще на дальних подступах к фашистской столице. Набрав высоту семь с половиной тысяч метров, маневрируя в огне зенитной артиллерии, с севера выходим на цель. Внизу, под нами, дымка, потому-то прожекторы противника лишь едва пробивают ее. Наша точка прицеливания - здания администрации и военные объекты в центре фашистского логова. До того момента, как сбросим бомбы, остается минуты три полета, а зенитный огонь все интенсивней.

Маневрируя по курсу, при~ изливаемся по освещенным с воздуха военным объектам - над Берлином висят десятки наших, осветительных, бомб. Отчетливо видны магистральные улицы и площади. Наконец наш самолет над центром Берлина и заданная цель - в перекрестье прицела. Как никогда, с остервенением нажимаю боевую кнопку. На развороте Паращенко умело маневрирует сквозь разрывы зенитных, снарядов. Стрелок Пашинкин зорко следит, нет ли поблизости ночных истребителей врага. Они где-то здесь и в любой момент могут нас атаковать.

Берлин остался позади. Облегченный самолет набирает высоту. Впереди - гроза. Постепенно поднимаемся еще на тысячу метров и буквально переваливаем через грозовые облака.

Вот и линия фронта, Паращенко сообщает, что горючего осталось на час полета. Это значит, до основного аэродрома можем не дотянуть. Решаем садиться на один из запасных. Выйти на него помогает река, блестящая поверхность которой видна в темноте. После десятичасового полета Федор Паращенко мастерски сажает самолет.

Через несколько дней после нашего полета на Берлин в полк вернулся Иван Душкин, Но вернулся один. Его самолет [116] на обратном пути попал в грозовое облако и развалился на части. Иван выпрыгнул с парашютом, благополучно приземлился в лесу. Долго искал он свой экипаж - штурмана дивизии Журавлева и двух стрелков. Не нашел. Случайно наткнулся на партизанский отряд. Партизаны и помогли ему переправиться в расположение своих войск. Позднее партизаны нашли обломки самолета. Что стало с экипажем, неизвестно.

Иван Душкин снова в строю. В его экипаж после госпиталя вернулся штурман Михаил Сухарев.

Впереди еще много боев. Война продолжается. [117]

Глава VI. Бьем врага и днем, и ночью

В районе Ржева

В августе 1942 года, на следующий день после нанесения удара по военно-промышленным объектам города Инстербурга, полку срочно ставится боевая задача другого характера - действовать по обороне противника в районе Ржева.

После успешной наступательной операции Красной Армии под Москвой зимой 1942 года немцы сильно укрепили этот участок фронта, и поэтому сейчас для прорыва обороны противника сюда была привлечена часть сил авиации дальнего действия. Бомбим резервы фашистских войск, располагающиеся в населенном пункте севернее Ржева.

Полет выполняется темной ночью, что создает большие трудности. И хотя истребителей противника здесь не ожидалось, была опасность столкновения со своими самолетами, которые в большом количестве действовали вместе с нами в этом районе. Еще при выходе на боевой курс мы едва не столкнулись с тяжелым четырехмоторным бомбардировщиком ТБ-3, этой громадиной, проследовавшей навстречу нам, чуть ниже (очевидно, возвращался с задания). Командир еще раз предупреждает всех об особой осмотрительности.

Отыскать заданную цель в этих сложных условиях помогает Волга-матушка, великая русская река, протекающая через Ржев. Ее заметно даже в эту темную ночь. Следуем вдоль реки. Заход на цель - с северо-запада. Вот и опорный пункт неприятеля, к которому мы шли. Противник ведет интенсивный зенитный огонь - значит, цель важная. Северный ветер сносит самолет вправо - делаем поправку на него. Два-три доворота, и цель - в перекрестье прицела. Десяток фугасных бомб крупного калибра пошло на врага. Высота у нас небольшая, около тысячи метров, и ждать результата недолго: на земле вспыхивает извилистая трасса разрывов наших бомб. [118]

Но вслед за тем случилось невероятное. Внизу, там, где рвались наши бомбы, что-то ярко вспыхнуло, и какая-то неведомая сила стремительно подбросила нас вверх. Смотрю на стрелки высотомера, и глазам не верю: вместо тысячи метров прибор показывает почти три тысячи. Два месяца назад нисходящий поток воздуха бросил нас вниз, но чтобы вверх… Такого еще с нами никогда не бывало, да и слышать об этом не приходилось.

Когда выполнили боевое задание и были уже на своей территории, попытались выяснить причину того, что произошло над целью. Пришли к выводу: наверное, от наших бомб взорвался какой-то большой склад боеприпасов, а образовавшаяся мощная взрывная волна подбросила самолет на такую высоту.

- Тогда кинуло на две тысячи вниз, теперь - на две тысячи вверх. Стало быть, по нулям… - шучу я.

- Почаще бы так подбрасывало. Не надо для обратного полета набирать высоту. Да и неприятелю от этого, наверно, не сладко, - откликается командир.

Высоту, на которой мы так неожиданно очутились, не пришлось менять до самого аэродрома.

На аэродроме нас ждала еще одна неожиданность, на этот раз неприятная. После выполнения боевого задания, заходя на посадку, погиб экипаж Василия Слюнкина, погиб штурман эскадрильи Дмитрий Антипов. Это произошло на наших глазах; приземлившись, мы заруливали на стоянку. На посадочной прямой - а ночь была темная и видимость плохая - самолет Слюнкина левой плоскостью задел за трубу приангарного здания и, перевернувшись, упал на землю, загорелся… Боевых товарищей мы похоронили на местном кладбище.

В этой катастрофе уцелел стрелок-радист экипажа сержант Колесниченко. Во время удара самолета о землю в хвостовой кабине образовалась дыра, в которую он сумел выскочить из объятого пламенем самолета.

Сержант долго находился в шоковом состоянии. После выздоровления был включен в состава экипажа Ивана Душкина. Ему еще предстоит сделать с ним десятки боевых вылетов.

Сталинград

В начале сентября 1942 года нас подняли по тревоге на выполнение нового задания - бомбить скопление железнодорожных эшелонов на станциях и перегонах восточнее [119] Ростова-на-Дону. Этот вылет насторожил нас. Он был, нам кажется, связан с быстрым продвижением неприятельских войск на Нижнем Дону в направлении Сталинграда.

Экипажи, подготовленные для действий ночью, ведет командир полка И. К. Бровко. После ударов по дальним целям этот вылет для нас - «семечки». Правда, отыскивать железнодорожные эшелоны на перегонах ночью - все еще проблема.

Отправляемся на задание часов в одиннадцать ночи. Ночь осенняя - темная, звезд не видно, мешает облачность. Но Харченко уверенно поднимает с бетонной дорожки нагруженный бомбами самолет. Поскольку было еще неясно, как долго мы пробудем на новом аэродроме, в самолет кроме бомб берем и свои небогатые фронтовые вещи. Чтобы они не мешали в полете, кладем их в отсеках шасси.

Сегодня наша цель - эшелоны на станции Морозовская. Неприятель еще не успел организовать противовоздушную оборону станции и противодействия нашему удару, по существу, не оказывает.

Выполнив задание, на рассвете садимся на новый аэродром.

С этого дня полк открыл счет боевым вылетам в Сталинградской битве. Они продолжались до февраля 1943-го, до полного разгрома окруженной трехсоттысячной армии Паулюса. Вот итог: меньше чем за шесть месяцев наших действий в Сталинградской операции полк совершил несколько тысяч боевых вылетов. Наши самолеты в воздухе днем и ночью. Об интенсивности усилий полка в этой исторической битве на Волге можно судить хотя бы по количеству боевых вылетов каждым отдельным экипажем. Многие из них делали в район Сталинграда до двух-трех вылетов в день. Наш экипаж - экипаж командира эскадрильи - успевал выполнить за месяц тридцать и даже больше боевых вылетов. Если учесть нашу занятость по подготовке молодых экипажей, прибывающих в эскадрилью, то это выше всяких норм.

Особенно отличался в полку экипаж старшего лейтенанта Дмитрия Барашева, который за зимнюю ночь 1942/43 г. делал порой по три вылета, каждый продолжительностью не меньше трех-четырех часов. Технический состав едва успевал готовить самолет. Это, казалось, было вне человеческих возможностей, но в борьбе с врагом Барашев и его экипаж не знали усталости.

Боевые вылеты в район Сталинграда производились, по существу, в любую погоду, В одну из ноябрьских ночей [120] 1942 года бомбить неприятеля в районе западнее Сталинграда пришлось почта на бреющем полете. Но иначе нельзя: сверху прижимала сплошная облачность. Внизу была цель - боевые порядки фанатично сопротивляющейся окруженной армии Паулюса. Ее в этих условиях можно обнаружить лишь визуально. А как это сделать ночью?

Но к этому времени были уже созданы специальные подразделения - службы земного обеспечения самолетовождения (ЗОС). Они, где только было возможно, делали все, чтобы помочь экипажам выйти на цель, особенно ночью, в сложных метеоусловиях.

На этот раз мы ищем стрелу, выложенную из костров в направлении на нашу цель. Но найти ее нелегко. Здесь кругом пожары, идут ожесточенные бои. И только очень точно выдержанный маршрут позволяет вывести самолет на нужный, направляющий знак.

Слева и справа от нас по окруженной фашистской армии бьет артиллерия, в том числе и гвардейские минометы «катюши». От их «работы» создается целая световая полоса. В этом море огней наши фугасно-осколочные бомбы накрывают войска и технику гитлеровцев, стремящихся вырваться из огненного кольца. Но кольцо окружения с каждым днем сжимается вокруг города, вытянувшегося на несколько десятков километров по правому берегу Волги и расчлененного фашистскими войсками, рвавшимися к русской реке.

Когда мы бомбили войска противника непосредственно в городе, где на одной стороне улицы или площади - наши войска, а на другой - неприятель, без наземной помощи ориентироваться было почти невозможно. И, хотя в каждый полет мы брали план города или карту крупного масштаба, в этой сложной обстановке возникала опасность удара по своим, а это было бы преступлением. Чтобы избежать такой случайности, заходим на цель всегда со стороны Волги, где на левом, восточном ее берегу, против позиций противника, подразделение службы ЗОС выставляло прожекторный пост, выйдя на который, мы, как правило, без труда находили заданную цель.

Издалека видим луч прожектора. Он направлен обычно вертикально вверх, в зенит. Выходим на него, берем расчетный курс. Прожекторный луч ложится в направлении на объект удара, указывая, куда самолету следовать.

Летящий впереди нас самолет отклонился от курса. Мы понимаем это потому, что луч, слегка касаясь его, заставляет экипаж довернуть до нужного направления. Прожекторист, [121] выполнив свою задачу, снова поднимает луч вверх, что значит: он готов к наведению следующего самолета.

Вражеские самолеты не раз бомбили прожекторный пост, пытаясь вывести его из строя. Но тщетно. Каждый раз он встречал нас бодрым покачиванием своего тонкого луча. Как потом стало известно, «расчет» поста состоял всего из одного человека - старшины, который и прожектор врыл в землю, и сам сидел в укрытии, управляя им дистанционно. Даже во время вражеской бомбежки он, находясь в сравнительно безопасном месте, наводил нас на цель.

Возвращаясь с задания, когда самое опасное было уже позади и ожило наше переговорное устройство, Степан сказал:

- Надо будет доложить командиру полка, чтобы он походатайствовал о награждении прожектористов. Как они помогают нам! Как четко работают!

Да, это верно, помогают здорово. Вот и сегодня с помощью волшебника-луча мы отыскали цель в одном из занятых фашистами кварталов Сталинграда.

В середине января окруженная в Сталинграде группировка Паулюса была основательно сжата. Теперь нас посылали на боевые задания туда уже днем и без прикрытия, считая, что в этом огненном кольце не может быть достойного противодействия со стороны вражеской истребительной авиации. Но оказалось совсем не так. Обреченные на полное поражение, гитлеровцы отчаянно сопротивлялись, надеясь на помощь фюрера. С оставшихся в кольце 2-3-х аэродромов, таких, как Большая Рассошка, Питомник, Гумрак, они все же поднимали против нас свои истребители, и в некоторых случаях им удавалось сбивать наши самолеты. Наши воздушные стрелки не всегда могли противодействовать атакам «мессеров» последней модификации. В этом сказывался, очевидно, и наш годичный перерыв в дневных полетах. К тому же многих опытных воздушных стрелков уже не было среди нас. Теперь у пулеметов стояла в большинстве своем еще не обстрелянная в воздушных боях молодежь.

В начале января 1943 года с дневного боевого задания, которое выполняли в районе Сталинграда, не вернулись экипажи Феодосия Паращенко и Ефима Парахина. Все переживали за судьбу товарищей. Однако через несколько дней в полк пришло радостное известие - Паращенко и его штурман находятся на одном из аэродромов 16-й воздушной армии, что в 15-20 километрах северо-западнее [122] кольца окружения вражеской группировки. Нас с Харченко на боевом самолете немедленно послали за ними.

Через полтора часа полета находим полевой заснеженный аэродром. Приземляемся. Еще заруливая на стоянку, увидели стоящих там Паращенко и Сенатора, радостно машущих нам руками.

Не выключая моторов, сажаем их к себе: Сенатора - в мою штурманскую кабину, Паращенко - к воздушным стрелкам. На ходу расспрашиваем, что с ними произошло. Когда возвратились на базовый аэродром, Паращенко рассказал о случившемся с экипажем подробнее.

На цель - скопление окруженных гитлеровцев - вышли на высоте 2500 метров. Сенатору после ночных полетов особенно легко было найти ее и сбросить осколочно-фугасные бомбы. Однако привычное спокойствие экипажа было нарушено. Сразу после разворота стрелок-радист Пашинкин доложил, что сверху приближается звено «мессершмиттов». Началась пальба… Пашинкин сбил истребителя, но и сам вдруг перестал стрелять. Вызываю по СПУ второго стрелка, Гершера, - он стрелял по «мессерам», атакующим снизу. Но вскоре и его не стало слышно. Убиты?! Теперь гитлеровцам легко было расправиться с нами. Оставалось единственное - маневр по курсу и высоте. Иду со снижением - хочется поскорее выйти на свою территорию.

Но фашистские пули еще раз прошивают самолет. На правой плоскости появляется пламя: немецкий истребитель с малой дистанции угодил в бензобак. Пробую сбить пламя скольжением. Но из-за малой высоты сделать это трудно, почти невозможно. Даю Сенатору команду покинуть самолет, а потом сам - уже метров с пятисот - переваливаюсь через борт и, едва успев раскрыть парашют, приземляюсь недалеко от штурмана на заснеженное, изрытое воронками поле. Прячемся в них, свертывая свои парашюты. Сенатор - метрах в пятидесяти, ползет ко мне. Видим столб черного дыма - горит наш самолет. Горит на территории, занятой врагом. Что же делать дальше? Ждем затишья, но оно не наступает. Наконец метрах в ста замечаем наших солдат. Они тоже видят нас и подают сигналы, чтобы мы оставались на месте.

Когда стемнело, к нам подползли два бойца. Они переправили нас к своим. С болью в сердце еще раз посмотрели мы на то место, где сгорел наш самолет с погибшими в нем отважными бойцами - воздушными стрелками Сергеем Пашинкиным и Кубой Гершером, не раз спасавшими нас [123] от атак вражеских истребителей. В неравном бою они пали смертью храбрых.

О судьбе экипажа Парахина в полку стало известно лишь после победы советских войск в Сталинградской битве. Сначала прибыл в часть стрелок-радист Габачиев. Он и сообщил первые сведения об экипаже. Парахин вернулся в полк месяца через два, после лечения во фронтовом госпитале.

Вот его рассказ.

После того, как сбросили бомбы, я стал разворачивать самолет влево, в обход разрывов малокалиберной зенитной артиллерии, стрелявшей по шедшему впереди нас экипажу. Но тут один из зенитных снарядов разорвался прямо в хвосте нашего самолета. Он стал плохо управляемым, не слушался руля поворота. По докладу воздушного стрелка, руль был поврежден вражеским снарядом. С трудом выйдя из зоны обстрела зенитной артиллерии, спешим на свою территорию. Моторы помогают рулям делать разворот, взять нужный курс. Внезапно появляются два неприятельских истребителя и атакуют уже пострадавшую нашу машину. Слышу, стрелок-радист Габачиев из своей пушки дает длинную ответную очередь. Но силы неравные. После очередной атаки противника самолет, потеряв управление, резко пошел вниз. Даю команду покинуть машину. Вижу, как штурман Яков Соломонов выпрыгнул из нижнего люка передней кабины; покинул самолет и воздушный стрелок.

Собравшись после приземления в крутой балке, решаем, что делать дальше. Кругом - заснеженное поле, но снег неглубокий. Судя по всему, немцев в этом районе нет. Спрятавшись в густых зарослях кустов, надеемся дождаться здесь темноты и потом, ориентируясь по звездам, следовать на запад, где слышна канонада - видимо, наступают наши войска. Но осуществить это намерение нам не удалось. Вражеские солдаты шли по нашим следам и внезапно окружили нас.

…Допрашивают нас по одному. Соломонова, еврея по национальности, в тот же день расстреляли. Нас с Габачиевым отправили под Сталинград, в лагерь для военнопленных. До прихода сюда врага в этом помещении была животноводческая ферма. Но коров там давно уже не было - наверно, съели окруженные гитлеровцы. Спали мы кто на грязной соломе, кто - на навозе, покрытом брезентом. Помещение не отапливалось, но нас спасало летное обмундирование - унты и меховой комбинезон. Однако холод все больше давал о себе знать. [124]

Недели через две от голода и холода силы совсем оставили меня, и, чтобы экономить их, пришлось лежать не двигаясь. Выручал Габачиев, который пробирался ночью из соседнего барака к нам, в офицерское отделение, чтобы чем-нибудь накормить меня и укрыть от холода.

В таких условиях пробыли мы почти месяц. Две последние недели нам совсем перестали выдавать пищу. Кто мог ходить, искал ее на территории лагеря, на свалке.

Но однажды рано утром стала слышна артиллерийская стрельба. Она все приближалась. Это было 1 февраля 1943 года. К вечеру лагерь был освобожден нашими войсками. Меня и многих других, неподвижно, почти в бессознательном состоянии лежавших на соломе, отправили в медсанбат. Голодным, нам прежде всего дали там по полчашки теплого кофе. Постепенно доводили наши желудки до нормального состояния, лечили обмороженные руки и ноги, почерневшие пальцы которых опухли и не двигались.

Почти два месяца врачи боролись за мою жизнь. Пролежав в санбате около месяца, я уже смог передвигаться и на поезде возвратился в свою часть. Теперь лечение мое продолжается.

За жизнь Парахина врачи боролись несколько месяцев. И победили. Летчик Ефим Парахин (он был призван на фронт в начале войны из гражданского воздушного флота) вернулся в строй, снова на своем бомбардировщике выполняет боевые задания, громит врага до самой Победы. В июне 1945 года ему присвоено звание Героя Советского Союза. После завершения Сталинградской операции полк сразу же перебазировался на запад. За активную боевую деятельность по разгрому фашистских войск под Сталинградом наш 98-й полк дальних бомбардировщиков стал называться 10-м Сталинградским гвардейским авиационным полком авиации дальнего действия.

С командиром полка

С командиром полка Иваном Карповичем Бровко мне не раз доводилось выполнять в воздухе боевые и учебные задания.

Этот человек просто жить не мог без полетов. На чем угодно, когда угодно - лишь бы летать. Аэродром был основным местом его деятельности. Во время подготовки полка к боевому вылету он готов был проверить в воздухе каждую только что отремонтированную машину. В боевых вылетах Иван Карпович личным примером увлекал своих [125] подчиненных на выполнение самых сложных заданий командования. В полку был учебный самолет По-2. Зная о желании штурманов пилотировать самолеты, о их большой помощи летчикам при вождении тяжелых машин, он организовал вывозку наиболее опытных штурманов полка. Некоторых, после нескольких тренировок, выпустил в самостоятельный полет.

Штурманом Бровко воевал в Испании; за это награжден орденом Красного Знамени. Переучившись на летчика, в начале Великой Отечественной войны в звании майора становится заместителем, а затем и командиром полка.

Однажды перед боевым вылетом - было это зимой 1943 года - Бровко вызвал к себе летчика Харченко, моего командира.

- Имею намерение слетать сегодня на боевое задание с твоим штурманом. Передай ему, что полетим на моем самолете; пусть проверит оборудование и вооружение.

Еще раньше он заинтересовался, почему наш экипаж возвращается домой, как правило, первым. И теперь на стоянке самолетов спросил меня, как нам это удается.

- Очень просто, товарищ командир: применяю активный способ полета на приводную радиостанцию, - доложил я.

- А чем он отличается от пассивного?

- Тем, товарищ командир, - отвечаю, - что полет в этом случае производится не по кривой, а по прямой, с учетом угла сноса, а прямая, как известно, всегда короче кривой.

- Кроме кривой вокруг начальства, там она короче, - улыбаясь, добавляет Харченко.

И вот полет с Бровко, или батей, как мы его называем. Запустили моторы, взлетаем. Бровко мастерски пилотирует самолет, точно выдерживает заданный мною курс на цель. Согласно боевой задаче мы должны бомбить железнодорожный узел Вязьма. Радистом в этом полете - начальник связи полка майор Иван Нагорянский.

На цель выходим с ходу, без крутого доворота, что Ивану Карповичу, очевидно, понравилось. С высоты 4000 метров сбрасываю бомбы, и на железнодорожной станции возникают пожары, в чем, накренив машину на развороте, убеждается сам командир. Неприятель отвечает зенитным огнем. Немедленно докладываю об этом командиру экипажа.

- Вижу! Ничего, сманеврируем, - бодро отвечает Бровко. [126]

Но зенитка продолжает бить. Бровко умело пилотирует самолет, маневрируя среди разрывов снарядов. Уходя от цели, замечаем, что начинает сдавать левый мотор, а вскоре и совсем прекращает работать. Теперь Иван Карпович ведет самолет уже на одном правом. Выполнение полета о минимальной потерей высоты - основная задача летчика в этом случае, что зависит прежде всего от его искусства пилотирования. Бровко блестяще справляется с этой задачей. После двухчасового полета на одном моторе мы потеряли всего около полутора тысяч метров высоты. Полет к аэродрому продолжался.

Командир приказал радисту передать на землю, что отказал левый мотор, на что Нагорянский, порывшись в кодовых таблицах, через некоторое время ответил:

- Товарищ командир, могу только передать, что отказала матчасть.

- Какая там матчасть?! - возмущается Бровко. - Передай, что иду на одном моторе!

Но нужный код в таблице, которую Нагорянский сам же и составлял, не нашелся, и он передал это на землю, очевидно, открытым текстом.

Иван Карпович, устав держать управление правой ногой, попросил меня помочь ему. На ДБ-3 двойное управление, и я мог это сделать и очень жалел, что своевременно не догадался предложить командиру эту услугу сам.

- Сейчас, товарищ командир, - ответил я.

Но тут же вспомнил, что после недавней аварии самолета у меня повреждено колено правой ноги, как раз той, которой придется удерживать самолет от разворота. Уже хотел было ответить, что не могу помочь ему, но сообразил, что если ручку управления вынуть из муфты, то правую педаль можно с успехом держать левой ногой, что немедленно и сделал. Рулем поворота стараюсь как можно лучше помочь командиру выдерживать направление. Не забываю и основные свои обязанности: на расчетном рубеже настраиваю свою «чайку» - так называли РПК-2 - на приводную радиостанцию аэродрома и, вспомнив об активном способе полета на нее, с учетом аэродинамической поправки устанавливаю рамку радиополукомпаса на угол сноса.

- Можете вести самолет по РПК, - сообщаю я Ивану Карповичу. - До аэродрома осталось километров двести.

- Ничего, дотянем, - отвечает он. - Жаль, что впереди как будто облачность. [127]

Когда до аэродрома оставалось 150 километров, землю, действительно, затянуло облаками. Нам пришлось теперь идти над ними. Бровко доверчиво отнесся к показаниям радиополукомпаса к, несмотря на то, что летим на одном моторе, спокойно ведет самолет, стараясь как можно меньше терять высоты.

Характерное колебание стрелки РПК дает знать, что мы находимся над приводной радиостанцией. К тому же сквозь облака просматривается светлое пятно посадочного прожектора. Докладываю, что под нами аэродром. Бровко резко пускает самолет на снижение и почему-то громко кричит. Я даже опешил от неожиданности.

- Что с вами, товарищ командир?

- Да ничего. Это я уши продуваю. Ты тоже так поступай, а то заболят.

Отвечаю, что привык в таких случаях делать глотательные движения.

Пробив облачность, Бровко мастерски повел самолет на посадку - на одном моторе! - и блестяще приземлил его у самого посадочного «Т».

Несмотря на трудности, которые мы испытали, времени в полете затратили не больше, чем другие, и садились почти вместе, со всеми экипажами полка, выполнявшими в эту ночь боевое задание. Иван Карпович поверил в активный способ полета по радиополукомпасу.

Бровко всегда тяжело переживал, если с кем-нибудь из выполнявших задание случалось несчастье или кто-то не вернулся вовремя на посадку.

Зимой 1943 года наш аэродром был завален снегом. Расчищалась и укатывалась только неширокая взлетная полоса, а по краям ее высились метровые сугробы.

В одну из февральских ночей полк в составе нескольких экипажей отправлялся на боевое задание. Бровко на старте - руководит полетами. Наш экипаж выпускается первым. В середине разбега самолет вдруг начало вести влево: [128] возможно, попало что-то под колесо. Задев левым шасси за высокий сугроб, он развернулся в снегу на девяносто градусов и остановился. Зная, что после нас взлетает экипаж Феодосия Паращенко, спешу дать красную ракету. Но, как назло, происходит осечка. Быстро перезарядив ракетницу, стреляю еще, но… опоздал: очередной самолет, уже набрав скорость, проносится мимо. Слышится треск, удар о землю. И все стихло… Степан побежал вперед, чтобы узнать, в чем дело.

Вот уж и Бровко возле нашего самолета. С тревогой спрашивает:

- Что такое? Что с Паращенко? - И, не дождавшись ответа, бежит дальше.

А произошло следующее. Когда наша ракета взвилась, она осветила взлетавшую машину Паращенко. Летчик как раз убирал шасси и был ослеплен ярким светом - самолет стал терять высоту. Зацепившись за землю, он с подогнутыми винтами скользил по ней, пока не остановился. Экипаж был невредим. Правда, штурмана Павла Власова выбросило в нижний люк, но он успел ухватиться за передний край кабины и так держался до полной остановки самолета. Спасло его еще и то, что был он небольшого роста и под самолетом лежал глубокий, рыхлый снег.

Несмотря на то, что самолет Паращенко лежал «на животе», а наш стоял с подломленным колесом, лицо командира полка сияло. Экипажи живы! Ведь впереди так много работы! Враг все еще был под Москвой.

В лучах прожекторов

Основной противоборствующей силой в дневных боевых вылетах были для нас тогда истребители «Мессершмитт-109» различных модификаций, или «мессеры». От них было наибольшее зло, и борьба с ними велась не на жизнь, а на смерть, по принципу кто - кого. А по ночам немецкие истребители до 1944 года крайне редко «выходили на охоту»: у врага в то время еще не было радиолокаторов, и фашистская истребительная авиация вела боевые действия, главным образом, днем. Однако ночью над важными оперативно-стратегическими объектами неприятеля в 1942 - 1943 годах появилась для нас новая опасность - прожекторы. Они ослепляли экипажи наших бомбардировщиков и одновременно давали точные координаты для стрельбы расчетам зенитных батарей. Как только самолет оказывался [129] в лучах прожекторов, тут же возле него появлялись разрывы зенитных снарядов.

До зимы 1942 года наш экипаж ни разу не встречался с прожекторами. Впервые это произошло в конце февраля, когда мы бомбили железнодорожный узел Орша. Хотя мы знали о существовании прожекторов, их появление было для нас несколько неожиданным.

В том полете с нами были экипажи Паращенко, Петелина, Краснова, Гросула. Мы идем на цель первыми. Ночь темная. Приходится до боли в глазах вглядываться в землю, чтобы точно сбросить бомбы… Цель обнаружена, мы на боевом курсе. Вдруг перед нами возникла световая стена - светили десятки прожекторов. Они появились так внезапно! Что же делать?…

- Отворот вправо! - командую Степану, кратко объясняя задуманный маневр.

Итак, идем мимо Орши. Курс - на запад. Прожекторы, ощерившись, ищут самолет, словно отпугивают нас.

Минут через пять стрелок докладывает, что прожекторы погасли.

- Ну что? Будем разворачиваться, Микола?

- Не сейчас. Минуты через две, чтобы они подумали, будто мы уходим совсем, - отвечаю Степану, засекая время.

Ровно через две минуты разворачиваемся на 180 градусов и идем на цель с запада. Уже вижу Оршу и железнодорожную станцию, а неприятель все еще молчит и не зажигает прожекторы. И только когда цель была на прицеле, прожекторы ожили, но поймать нас им удается лишь после того, как на цель посыпались наши стокилограммовые фугаски. Нас ослепило. В кабине стало светло, как в хорошо освещенной зеркальной комнате. Заговорили вражеские зенитки. То и дело с грохотом рвутся снаряды. Но самолету уже легче, бомболюки закрыты, и мы начинаем набирать высоту.

Но делаем это напрасно. Набирая высоту, мы теряли скорость и из-за этого долго, минут пять, пожалуй, никак не могли выйти из световой зоны, прожекторов и зенитной артиллерии. А в самолете и вокруг него - настоящая иллюминация: прожекторы, вспыхивающие и ухающие разрывы снарядов. Немецкие зенитки стараются сбить нас. Но прямо в самолет им попасть не удается. С большим трудом мы выходим из обширной полосы огня и света. Как удалось это сделать, и самим невдомек. Прожекторы теперь светят в хвост машины. Можно вздохнуть с облегчением [130] - самое страшное осталось позади. Тут же делаем вывод - в лучах прожекторов надо идти, не набирая высоту, а, наоборот, энергично снижаясь и увеличивая при этом скорость с одновременным маневром по курсу. Этот урок мы уже не забудем.

* * *

Зимой и весной 1943 года полк занят в основном объектами в глубине обороны гитлеровской армии. Железнодорожные узлы и аэродромы к западу от нас - наши главные цели.

Поскольку на этом направлении стоит Орел с его крупным железнодорожным узлом и аэродромом, эта цель как бы закрепляется за полком. Мы совершаем туда с десятой вылетов в месяц. Часто эта цель дается нам как запасная, когда на основную выйти почему-либо невозможно. Орловский аэродром тогда широко использовался неприятелем для его бомбардировщиков, бомбивших наши войска и города. Через Орловский железнодорожный узел снабжался всем необходимым восточный фронт врага, поэтому не случайно этот объект был прикрыт сотней прожекторов, большим количеством зенитных батарей. Однако многочисленные наши налеты на эту цель многому нас научили; мы уже хорошо знали ее ПВО и соответствующим образом реагировали.

Один из вылетов на Орловский железнодорожный узел запомнился особенно. На этот раз я, будучи штурманом эскадрильи, лечу с командиром звена. Иваном Гросулом. Он хотя и молодой по возрасту, но опытный, смелый летчик. Воевал Гросул с первого дня войны.

Учитывая большое количество прожекторов и зенитных батарей среднего и крупного калибра, прикрывавших этот объект, высоту мы должны набрать не менее 5000 метров. Однако сделать это нам не пришлось. Когда наш высотомер показывал уже 3000 метров, обнаружилось, что на одном моторе не включается вторая скорость нагнетателя воздуха. Из-за этого мы не могли набрать заданную высоту, и в районе цели она едва достигла 3500 метров. Делать нечего - на этой высоте летим на заданный объект. По небу рыскают прожекторы: ищут самолеты, которые идут на большой высоте. Ждем, что в первую очередь в полосу света попадет наш самолет, но этого не случилось. Километрах в десяти впереди и выше нас следуют два наших бомбардировщика, на которые и раздвоились все шнырявшие до этого в нашем направлении вражеские прожекторы. Мы летим ниже и поэтому оказываемся как бы в лощине, между [131] двух конусов, образованных большим количеством прожекторов, поймавших своими зловещими лучами эти самолеты. Впечатление такое, что мы движемся в глубоком и темном ущелье, впереди которого - наша цель, а справа и слева - огромные световые вершины.

Нам остается только воспользоваться благоприятной ситуацией и поскорее отыскать цель - железнодорожный узел, чтобы сбросить на него свой бомбовый груз. Но, как только бомбы посыпались, два пучка прожекторов сомкнулись уже на нашем самолете. В кабине стало ослепительно светло; нам показалось, что даже значительно светлее, чем это было над Оршей, где мы находились на полторы тысячи метров выше. Сразу же вокруг самолета начали рваться зенитные снаряды. Медлить нельзя. Успеваю сказать Гросулу: «Ваня, маневрируй!» Он как будто ждал этой команды: резко развернувшись влево, бросает самолет вниз. Но прожекторы буквально вцепились в нас и не отпускают. Вокруг - хоровод снарядов, но точно прицелиться по нам враг, видать, не может - самолет непрерывно меняет направление и стремительно снижается.

Вскоре высота уже метров 500. Мы за пределами светового прожекторного поля, они светят только в хвост. Продолжая снижаться, выходим, наконец, и из зоны зенитного огня. А вскоре прожекторы и совсем теряют нас из виду. Теперь вокруг темно, тихо. Уточнив курс на аэродром, снова набираем высоту, так как впереди уже виднеется линия фронта и на высоте, на которой мы оказались после такого маневра, нас легко можно сбить даже пулеметным огнем.

Так, в сложной боевой обстановке, учтя опыт Орши, мы сумели перехитрить врага и, успешно решив поставленную перед нами боевую задачу, благополучно вернуться на свой аэродром. Ну а несколько пробоин на плоскостях и фюзеляже нашего самолета не считаются.

Чтобы выйти победителями, такую тактику борьбы с прожекторами противника пришлось применить и во многих других боевых вылетах на крупные военные и промышленные центры противника.

Штурман Емец

В марте 1943 года в связи с организационными мероприятиями штурман нашего полка Г. Мазитов был назначен штурманом дивизии. На его место пришел штурман эскадрильи 9-го гвардейского полка Александр Емец. [132]

Этот полк был с нашим по соседству, в одной дивизии. При встрече мы называли соседей казаками, а они нас в ответ - саперами. Сейчас уж и не помню, почему появились эти прозвища. Мы знали всех наиболее отличившихся в этом полку летчиков и штурманов: командира полка Юханова, его заместителя, Героя Советского Союза Зайкина, летчиков Юрченко, Репина, Чистова, Парыгина, Косихина, Фомина, Санаева, штурманов Конькова, Каширкина, Кошелева, Бжеленко. Знали боевые успехи соседей, знали и неудачи. Общему знакомству способствовало и то обстоятельство, что часто, особенно во время выполнения оперативных заданий, нам приходилось сидеть с ними на одних аэродромах. При таких встречах происходило, как принято было говорить, братание: братья казаки и братья саперы. Контакты становились теснее и оттого, что некоторые летчики и штурманы 9-го полка по той или иной причине переводились в наш полк. Еще в конце 1942 года к нам пришли летчик Е. Андреенко и штурман А. Доморацкий.

А сейчас вот прибыл оттуда на должность штурмана части Александр Емец. С ним я знаком еще по Дальнему Востоку: там мы служили в одном полку, правда, в разных эскадрильях. Он был известен как деловой, грамотный штурман, много летавший и любивший свое штурманское дело. И поэтому нам, тем, кто знал Александра раньше, известие о назначении его штурманом нашего полка было особенно приятно. Поскольку я в то время был штурманом эскадрильи, Емец стал теперь моим непосредственным начальником по штурманской службе.

Не только мастерским умением летать, но и аккуратностью при подготовке к полету отличался Емец. С его появлением в полку вводится новшество: постановка боевой задачи летному составу оформляется наглядно. Красивый каллиграфический почерк нового штурмана, умение чертить - все помогало делу. Не беда, что не было бумаги и специальной доски - использовалась обратная сторона полетных карт. Александр Емец четко, с изящной легкостью чертил заданный маршрут, схему цели, маневра. У нас же было после этого ясное представление о характере боевой задачи и порядке ее выполнения.

В это же время в полк пришло радостное сообщение: особо отличившиеся при выполнении боевых задач летчики, штурманы, воздушные стрелки, а также техники, механики и мотористы были награждены орденами и медалями Советского Союза. [133]

До этого были учреждены награды фронтовикам - ордена Суворова, Кутузова, Александра Невского, орден Отечественной войны первой и второй степеней. В числе первых награжденных этими орденами были и наши товарищи. Орденом Александра Невского награждены штурман дивизии Г. Мазитов, командир моего самолета С. Харченко… Ордена Отечественной войны были удостоены кроме меня летчики Н. Краснов, И. Гросул, штурман Л. Глушенко, некоторые стрелки-радисты. Этим орденом награжден и новый штурман полка А. Емец. Многие наши техники и воздушные стрелки были удостоены ордена Красной Звезды. [134]

Глава VII. Решающие удары

Возмездие

Наступила весна 1943 года. После Сталинградской и других крупных операций на юге страны полк снова возвращается на свой аэродром и возобновляет удары по объектам глубокого тыла фашистской Германии. На этот раз наша задача - бомбить военно-промышленные и административные центры Восточной Пруссии и вражеские порты на Балтике.

Прошло семь месяцев после того, как части авиации дальнего действия (в июле - сентябре 1942 года) наносили сокрушительные удары по неприятельским городам, по вражеской столице - Берлину. За это время возросло наше военное мастерство, организованнее стали наши действия. Применяются сильные, массированные удары, более эффективное освещение целей и фотоконтроль.

В отличие от прошлого года для выполнения таких полетов привлекаются и экипажи, состоящие из новичков, которые раньше посылались лишь на ближние цели. В первой эскадрилье это молодежные экипажи Гульченко (штурман Вавилин) и Ларина (штурман Дрюк). Они, как и мы, «ветераны», любят и умеют летать. Особенно отличается Николай Вавилин, выпускник челябинского училища. Командиру экипажа Гульченко есть на кого опираться в дальних полетах. В полку знали, что этот самолет всегда пройдет точно по намеченному маршруту, а бомбы, сброшенные Вавилиным, упадут на заданную цель.

Для выполнения боевых заданий на новом аэродроме сосредоточилось около пятнадцати экипажей. Остальные остались на основной базе - отрабатывают учебные полеты, летают на ближние цели. Ими руководит заместитель командира полка, бывший командир нашей эскадрильи подполковник Н. Кичин.

А здесь, у нас, - основные силы. Им в составе других полков авиации дальнего действия предстоит произвести [135] целый ряд бомбовых ударов по объектам глубокого тыла гитлеровской Германии.

Сегодня мы направляемся на Данциг, главный порт и военно-морскую базу фашистов на Восточной Балтике. На этот раз - без подвесных топливных баков. А полет без них на такое расстояние - это уже предельная дальность действия нашего бомбардировщика.

Весна в этот год в центральные районы европейской территории нашей страны пришла рано, и погода давно уже стоит по-летнему теплая. Однако синоптическая обстановка в западной части нашего маршрута не предвещает ничего хорошего - сразу за линией фронта входим в облака, и им как будто конца и края нет. Учитывая погодные условия, да еще то, что полет производится на предельный радиус, все внимание сосредоточиваем на точном выдерживании курса и пилотировании самолета по приборам.

- А помнишь, Степа, как в прошлом году здесь попали в грозу? Едва тогда выбрались, - напоминаю командиру экипажа.

- Апрель не август, теперь совсем другое, - отвечает он.

А кругом темным-темно, только фосфорические стрелки приборов едва светятся в кабине.

- Уже час, как за линией фронта, а все еще не выберемся из этой хмары, - слышу по переговорному устройству голос Харченко.

- Потерпи немного, как будто вверху стали проглядывать звезды.

Действительно, чем ближе к побережью Балтийского моря, тем все чаще просветы между облаками, и сквозь них видно не только звезды, но и землю. По береговой черте Балтийского моря уже можно определить наше местонахождение.

Пристально смотрим вниз. На земле - сплошная темнота: ни огня, ни ориентира. Глаза напряжены до предела. Но во что бы то ни стало именно сейчас надо определить, где мы, находимся: через минуту-другую будет уже поздно - начнется море. Вижу прямо под самолетом едва заметный во тьме характерный мыс Куршской косы - длинного полуострова, который тянется вдоль юго-восточного берега Балтики. Отклонились километров на двадцать к северу. Даю поправку.

Мы над морем. Только звезды видны, но вскоре и они исчезают. Попадаем в густую дымку. Теперь вся надежда на наш компас. Хотя и простой прибор, а направление [136] по нему можно выдержать с большой точностью. Здесь многое зависит от летчика, я Степан старается держать курс градус в градус. Выдерживать направление ночью, без звезд, летчику помогает гироскопический прибор ГП-2 - гирополукомпас. На его показания не влияют ускорения самолета, возникающие в полете.

Но вот снова земля - южный берег Балтийского моря. Вдали засверкали вспышки красных огней. Это знакомые нам разрывы зенитных снарядов крупного калибра. По всем данным, цель совсем рядом. Всматриваемся в очертания еле различимого берега.

- Подходим к цели, - извещаю экипаж и даю команду на доворот самолета влево.

- Внимательно смотреть за воздухом, здесь могут быть морские перехватчики, - предупреждает командир.

Над целью повисли осветительные бомбы. Их сбросили наши экипажи-осветители. Это по ним так сильно били зенитки. Теперь, при освещении, уже стали видны корабли на рейде и пирсы, где тоже стоят суда. Наши бомбы летят туда, на вражеские боевые корабли. Разворачиваясь, в разрывах зенитных снарядов, ложимся на обратный курс.

Теперь весь наш маршрут будет проходить над сушей. Это во многих отношениях лучше, чем над водной поверхностью. Мы, сухопутные летчики, не любим летать над морем. Если что случится с самолетом, - окажешься в холодной воде, где слопают за милую душу акулы. Но при полете над сушей надо быть очень внимательным, иначе незаметно окажешься над бдительно охраняемыми объектами противника. Их обходим стороной. Вот и важный рубеж - линия фронта. На душе становится намного легче: теперь внизу свои, враг остался позади.

Приводная радиостанция на поворотном пункте маршрута помогает выйти на свой аэродром. Садимся тоже в темноте. Позади - семь часов полета над вражеской территорией. Несмотря на то, что на аэродроме темно, техник [137] Шубенко каким-то образом узнает, что сел именно его самолет, и бежит с фонариком, освещая нам путь на знакомую стоянку.

В землянке, которая служит командным пунктом, докладываем начальнику штаба полка о результатах полета, заполняем карточку боевого донесения. Уже на рассвете идем в летную столовую и, конечно, «реализуем» свои сто граммов. Еще одна ночь без сна осталась позади.

Следующие цели - Кенигсберг, снова Данцинг, Тильзит, Инстербург. До конца апреля полк сделал сотни боевых вылетов на важные военные объекты Восточной Пруссии и немецкие порты Балтийского моря. Сброшены тысячи фугасных и зажигательных бомб, сотни пачек листовок.

Войну теперь враг чувствует не только на фронте, но и в своем глубоком тылу. Это ответ на все его злодеяния, заслуженное возмездие. И оно продолжается. Неприятель чувствует это по апрельским ударам наших дальних бомбардировщиков.

Курская дуга

Зима 1943 года, как и предыдущая, для Красной Армии была наступательной. После Сталинградской битвы армия фашистской Германии терпела поражение за поражением. Этот наступательный порыв сказывался, конечно, и на наших боевых действиях, на нашем настроении.

В начале мая мы снова возвращаемся в район основной базы. Теперь наша задача - производить вылеты на коммуникаций противника на Западном и Юго-Западном направлениях. Как позже выяснилось, после крупного, по существу, для них непоправимого, поражения под Сталинградом фашисты готовили наступление на наши войска под Курском, чтобы взять реванш за Сталинград. Наш аэродром расположен как раз на Курском направлении, и полку предстоит участвовать в очень крупной операции - Курской битве.

На картах линия фронта в районе Курска вырисовывалась в виде дуги, вытянутой на запад, в середине хорды которой находился Курск; на концах ее - Белгород и Орел. Сама Курская дуга образовалась в результате стремительного наступления войск Воронежского фронта, освободивших от врага Курск, и линия фронта продвинулась далеко на запад. Однако Орел и Белгород все еще оставались у фашистов, и отсюда они готовились начать окружение наших войск, то есть замкнуть Курскую дугу. Готовя эту операцию, основную, ставку в ней Гитлер делал на свои [138] новые бронированные машины - «тигры» и «пантеры».

Командование Советской Армии своевременно разгадало маневр врага и еще до начала его наступления сделало все, чтобы помешать сосредоточению немецких войск южнее и севернее Курска. Немалую роль здесь сыграла авиация дальнего действия. Наши дальние бомбардировщики, особенно с началом вражеского наступления, с 5 июля 1943 года, непрерывно привлекаются для боевых действий на этом направлении. Объекты наших полетов - железнодорожные узлы, войска противника на поле боя или вблизи его. Главными целями здесь, непосредственно на Курской дуге, стали для нас оперативные резервы противника. На них полк сделал в это время несколько сот боевых вылетов, сбросил на головы гитлеровцев тысячи бомб среднего и крупного калибра.

Места сосредоточения резервов фашистской армии и опорные пункты ее обороны были тщательно прикрыты зенитными средствами, чаще всего - пушками «эрликон». Однако штаб дивизии, ставивший полку боевую задачу, высоту бомбометания дает нам зачастую без учета высоты, на которой стреляют зенитки. Так было и в этом боевом вылете на танковые и мотомеханизированные резервы противника в населенном пункте Томаровка, что севернее Белгорода. Как и в предыдущих вылетах по аналогичным целям, высота полета предписывалась нам в пределах 2800 - 3000 метров.

С нами в полете начальник штаба дивизии полковник Дьяченко. Он рядом со мной, в носу штурманской кабины. К самолетному переговорному устройству он не подсоединен и, поскольку задание выполняется темной ночью, всю информацию о полете получает через меня.

Подходя к линии фронта, где днем и ночью идут ожесточенные бои, набираем высоту 3000 метров и берем боевой курс. Наша цель находится километрах в тридцати от передовой. Она заметна издалека - по интенсивному огню малокалиберной зенитной артиллерии, снопу трассирующих снарядов. Высота, на которой они разрываются, доходит до четырех с лишним тысяч метров. Мы же летим на трехтысячной высоте. Но приказ есть приказ, тем более, что в самолете сидит начальник, издавший его. Летим прямо в сноп разрывов. Вдруг контролирующий оборачивается ко мне и на ухо кричит:

- Для нас высота не обязательна! Можно набрать побольше.

«То- то! -думаю я, передавая приказание старшего командиру [139] корабля. - В следующий раз будут знать, какую высоту назначать…»

Пришлось сделать небольшой маневр, чтобы несколько удлинить боевой путь и набрать недостающие полторы тысячи метров. Эти лишние несколько минут пригодились и нашему проверяющему - он смог подольше понаблюдать за бомбометание экипажей нашего полка по укрепленному району и резервам противника.

Несмотря на то, что многие самолеты летели на меньшей высоте, боевая задача была успешно выполнена, и все экипажи, кроме одного, приземлились на своем аэродроме. Не обошлось и без пробоин.

Не вернулся с боевого задания экипаж Дмитрия Барашева из второй эскадрильи. Его самолет столкнулся в воздухе с Ли-2, летевшим на цель с соседнего аэродрома. Оба самолета вместе с экипажами, упали на землю и сгорели. Погиб любимец полка Герой Советского Союза Дмитрий Иванович Барашев, смелый пилот, командир, умело водивший экипаж на задания в любую погоду, в любое время суток. Вместе с ним погибли и члены его экипажа - штурман самолета, ст. лейтенант Василий Травин, сотни раз глядевший в глаза смерти, стрелок-радист, старшина Подчуфаров, смело защищавший экипаж в воздушных боях с вражескими истребителями. Придя к нам в полк в начале 1942-го, Дмитрий Барашев за полтора года успел сделать около двухсот боевых вылетов. Звания Героя Советского Союза он был удостоен 25 марта 1943 года.

Барашев уже видел ночной старт на аэродроме посадки и через своего радиста докладывал командованию о выполнении боевой задачи и готовности экипажа выполнить повторный вылет. Его жизнь оборвалась внезапно. Уже без Барашева полку предстояло совершить на огненной дуге сотни боевых вылетов, действуя по наступающим и отступающим вражеским наземным войскам, штабам и коммуникациям.

Советские войска вели оборонительные бои на Курской дуге с 5 по 12 июля. За это время враг был измотан и обескровлен. Не помогли ему ни «тигры», ни «пантеры». 12 июля Красная Армия перешла в контрнаступление, которое длилось до 23 августа. На помощь наземным войскам в самые опасные моменты боя вместе с другими родами авиации привлекались полки дальних бомбардировщиков. Они наносили сокрушительные удары по боевым порядкам и резервам противника, пытавшегося сомкнуть кольцо Курской дуги. 5 августа были освобождены Орел и Белгород, [140] 23 августа после упорных боев полностью очищен от врага Харьков.

Победа советских войск на Курской дуге имела огромное военно-политическое значение. Последнее крупное наступление противника на Восточном фронте было окончательно пресечено. За это время наши войска продвинулись на Юго-Западном направлений на 140 километров. Создались благоприятные условия для освобождения левобережной Украины и выхода на Днепр. Но в это время нас перебрасывают на север, для помощи осажденному Ленинграду.

Оборона Ленинграда

Героическая оборона Ленинграда навсегда войдет в славную летопись Великой Отечественной войны.

Захвату Ленинграда - колыбели Великого Октября - гитлеровское командование придавало огромное значение. Оно бросило на Ленинградское направление группу армий «Север» и взаимодействующие с ними соединения группы армий «Центр». В общей сложности здесь было, не считая финских войск, около миллиона солдат и офицеров, более 13 тысяч орудий и минометов, около полутора тысяч танков, более тысячи самолетов.

Ценою огромных потерь врагу удалось подойти к стенам города на Неве и блокировать его. Но благодаря героическим усилиям воинов и горожан ни одному гитлеровскому подразделению, ни одному танку не удалось ворваться в город Ленина.

Тогда Гитлер решает стереть город с лица земли. Начался варварский артиллерийский обстрел Ленинграда. Но ленинградцы не сдались. В январе 1943 года войска Ленинградского и Волховского фронтов прорвали кольцо блокады города. И хотя коридор, пробитый советскими войсками, был неширок - всего 8-11 километров, сухопутная связь Ленинграда со страной была восстановлена. По железнодорожному пути, проложенному в этом узком коридоре, хотя и насквозь простреливаемому гитлеровцами, пошли поезда с продовольствием, топливом, людскими резервами, боевой техникой и боеприпасами. Но враг все еще оставался у стен Ленинграда.

Для помощи наземным войскам, обороняющим Ленинград, Ставка Верховного Главнокомандующего в августе 1943 года привлекает часть сил авиации дальнего действия. [141] В отличие от фронтовых бомбардировщиков, действующих, как правило, на одном фронте, дальние бомбардировщики для решения своих задач по заданию Ставки часто перебрасывались с одного фронта на другой.

Так произошло и летом 1943 года. С Курского направления нас перебазируют на север, на один из аэродромов в районе Калинина. Отсюда мы ведем боевые действия против войск противника и, таким образом, становимся непосредственными участниками обороны Ленинграда.

К этому времени враг вновь, после некоторого перерыва, возобновляет беспощадный артиллерийский обстрел города. Вполне понятно поэтому наше горячее желание как можно скорее помочь населению Ленинграда и войскам, обороняющим его. К общему чувству патриотизма у меня добавляются еще и личные мотивы. Ленинград и Сестрорецк - вторая моя родина. Здесь я вырос и был призван в Красную Армию, в авиацию. В Ленинграде жили мой многочисленные родственники, в том числе мой старший брат Дмитрий, который лежал в то время после ранения в одном из ленинградских госпиталей.

Нам теперь предстоит с воздуха помочь блокированному, находящемуся в тисках гитлеровских войск городу. От этого еще больше увеличивается чувство ответственности за выполнение предстоящих боевых заданий, за весь боевой груз, предназначенный для уничтожения врага, варварски обстреливавшего этот исторический город на Неве.

Аэродром, на котором мы сидим, уже знаком нашему экипажу по вынужденной посадке на него летом 1942 года. Аэродром примыкает непосредственно к Волге, на нем бетонированная взлетно-посадочная полоса, правда, очень поврежденная. Аэродромный городок разрушен фашистами при отступлении в декабре 1941 года, и нас размещают на квартирах в рабочем поселке.

Первая на новом месте боевая задача - разрушить укрепленные вражеские позиции в районе станции Мга. Для детальной ориентировки в районе цели у нас есть карты крупного масштаба. На них мы наносим расположение оборонительных полос и позиций неприятеля на этом участке. Тщательно изучаем обстановку, в которой вот-вот окажемся.

Полку приказано произвести бомбовый удар по второй и третьей вражеским траншеям, где расположены резервы рот и батальонов. Удар предполагается осуществить таким образом: за 3-5 минут до бомбометания цель будет освещена специально выделенными для этого самолетами. Точный [142] выход на нее произведем с помощью приводной радиостанции и светомаяков, которые будут размещены на нашем маршруте До цели.

Исходя из расположения немецких войск, блокировавших Ленинград, заход на цель предполагается сделать со стороны Ладожского озера. Это удобно тем, что для выхода на цель кроме средств земного обеспечения самолетовождения можно применить детальную ориентировку, использовав для этого береговую черту самого большого в Европе озера.

Теперь, после тщательной подготовки, мы спешим на помощь осажденному Ленинграду. Темная августовская ночь. Впереди сверкает молния, зловеще освещая мощные кучевые облака, которые идут с северо-востока. Обходим их с запада, правда, при этом выскакиваем на территорию, занятую неприятелем. Гроза - это тоже враг для авиации. И неправильное решение принимают сейчас те экипажи, которые обходят грозу с востока и, таким образом, оказываются в самой гуще грозовых облаков.

Подходя к Ладоге, настраиваемся на волну приводной радиостанции. Она работает четко, по ней берем заданный боевой курс. Но впереди, на нашей высоте, видны следы-полосы, оставленные барражирующими вражескими истребителями. Снижаемся, чтобы скрыться от них. Теперь видим, что в направлении нашей цели на земле, как мы и ожидали, выложена стрела - треугольник из фонарей. Следовательно, идем правильно. Вскоре впереди нас повисли светящиеся авиационные бомбы, сброшенные нашими осветителями. Бомбы медленно спускаются на парашютах, освещая землю. Теперь отчетливо вырисовывается вся гитлеровская оборона: траншеи, ходы сообщений, блиндажи. Видны даже сотни бегущих от страха в тыл своей обороны фашистских солдат. Тщательно прицеливаюсь, и весь смертоносный груз летит на вражеский укрепрайон. Бомбы накрывают большой участок траншей и ходов сообщения. Мы знаем, что результаты удара видны с наблюдательных пунктов наших наземных войск, готовых к окончательному прорыву блокады города Ленина.

На обратном пути все та же гроза преграждает нам путь. Но самолет пустой, легкий. Набираем высоту и, едва не попав в грозовое облако, обходим его сверху.

На другой день - повторный вылет. На этот раз дается новая цель - батареи дальнобойных орудий, обстреливающих Ленинград. Это так называемая беззаботинская группировка фашистской артиллерии. Организация удара та [143] же, но цель теперь найти труднее. Гитлеровцы тщательно замаскировали свои артиллерийские батареи. Но хорошее освещение и зоркий, наметанный глаз делают свое дело. Кроме фугасных соток летят с наших самолетов и двухсотпятидесятикилограммовые бомбы, от разрывов которых враги не сразу придут в себя, не сразу смогут вернуться к своим покалеченным орудиям.

С боевого вылета не вернулся экипаж Ивана Душкина из первой эскадрильи. Не везет ему. За один год такое третий раз - многовато. Через несколько дней в часть прибыл его стрелок-радист Колесниченко. Тот самый Колесниченко, который летом 1942 года, при катастрофе самолета летчика Слюнкина и штурмана Антипова, чудом остался жив, выскочив через дыру из перевернутого вверх колесами горящего самолета. И теперь он жив и здоров. Про такого говорят: «Родился в рубашке».

Вот как, по его словам, проходил этот полет.

Несмотря на сильную грозу, на непроглядно темную ночь, экипаж вышел на цель и сумел сбросить бомбы. Но тут нас внезапно атаковал вражеский истребитель. Вышел из строя левый мотор. Самолет Душкина искусным маневром ускользнул от второй атаки. Но домой все же пришлось возвращаться на одном моторе. Самолет снижается, а впереди сверкает та же злополучная гроза. Пытались ее обойти, но грозовое облако шло широким фронтом. Ничего другого не оставалось, как пробить облачность и идти - на одном моторе! - под облаками. Для этого (в темноте, во время грозового разряда) «нащупали» место, где облачности как будто не было. Туда и направили с помощью штурмана Сухарева самолет.

Но судьба не была милостивой. Ослепительная молния прошила самолет, и он начал падать. На мои запросы командир и штурман не отвечали. А летели уже низко, и медлить нельзя. Когда высота была тысяча метров, я выпрыгнул из полуразрушенного самолета через нижний люк. Парашют сразу же раскрылся, и я тут же ногами, всем телом стукнулся о землю. От боли долго не мог пошевелиться. Лежу в кустарнике. А дождь все льет. И эта проклятая молния! Ощупываю ноги - целы. Только сильно ушибся. Зная, что нахожусь на своей территории, чтобы дать знать о себе, делаю несколько выстрелов из пистолета. Но ответа нет. Под ближайшим деревом дожидаюсь утра, а чуть забрезжило, начал внимательно смотреть, не найдутся ли следы самолета или экипажа. Но вокруг было непроходимое болото. После двух или трех часов поиска [144] удалось найти тропу, которая к вечеру привела меня наконец к деревне.

В тех местах остались лежать летчик, боец-труженик Иван Ефимович Душкин и штурман Михаил Сухарев.

* * *

Любили Душкина в полку. Любили как летчика, как командира, как доброго товарища. Бывалый авиатор гражданского воздушного флота, он всегда всем был нужен, всегда был в окружении летчиков, штурманов - на стоянке самолетов, в общежитии. Ему, немало полетавшему по трассам страны, было что рассказать, особенно молодежи.

Его находчивости, выдумке оставалось только завидовать. Была у Ивана страсть - охота, о которой он не забывал даже в суровые военные годы, о которой помнил даже в самолете. Как-то при посадке - самолет уже кончал пробег - он заметил зайцев. В следующий раз увидел их опять на том же месте. И решил Иван взять в полет винтовку, позаимствовав у механика самолета.

Посадив самолет, Душкин не спешит тормозить - самолет катится к заветному месту. И заяц тут как тут, не заставил себя ждать: прыгнув, затаился в траве. Но сверху, из кабины, его хорошо видно. Не промахнулся Иван. Смотрит, чуть дальше сидит второй заяц - снова трофей. Вылезший из кабины стрелок только успевал подбирать добычу. Правда, третьего, маленького зайчишку, Иван пожалел - пусть растет до следующей осени.

Заруливают на стоянку - техник глазам своим не верит: «Зайцы?!» А Душкин шутит: «Это привет от фрицев».

Однажды самолет Душкина не возвратился на аэродром после боевого полета на Кенигсберг: отказали оба двигателя, и пришлось выпрыгнуть с парашютами. И снова - в строю, и снова - в бой.

Иван Душкин 146 раз поднимал в воздух самолет, чтобы нанести врагу очередной удар, мастерски выполнял боевые задания. И вот в августе 1943 года Ивана Душкина не стало. За мужество, проявленное в борьбе с гитлеровскими оккупантами, он посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

* * *

Целый месяц ведем боевые действия на Ленинградском фронте. Желание у всех одно - быстрее освободить город Ленина от осады. За это время 10-й гвардейский полк АДД совершил уже более пятисот боевых вылетов, на фашистских захватчиков сброшено под Ленинградом полмиллиона килограммов смертоносного груза. [145]

В сентябре Указом Президиума Верховного Совета СССР группа летчиков и штурманов была удостоена звания Героя Советского Союза. В их числе - командиры звеньев Ф. Паращенко, И. Гросул, И. Доценко, штурманы В. Сенатор, Л. Глущенко, Г. Безобразов. Я награжден высшей правительственной наградой - орденом Ленина. Указ Президиума Верховного Совета СССР зачитывает перед строем полка командир дивизии полковник И. Бровко. На эту должность он был выдвинут в мае 1943 года. Командиром полка вместо него стал бывший командир 1-й эскадрильи Н. Кичин.

Заместитель командира дивизии по политической части Н. Тарасенко от имени командования и политотдела горячо поздравляет награжденных.

- Я надеюсь, - говорит он, - что летчики, штурманы, воздушные стрелки гвардейского полка будут с еще большим упорством громить с воздуха гитлеровские войска, бить их до полного изгнания с нашей территории, до окончательной победы над фашизмом.

Парашютисты

Летом 1943 года отдельным экипажам полка пришлось выполнять несколько необычные для дальних бомбардировщиков боевые задания, в частности выброску парашютистов в тыл врага. К таким полетам привлекались опытные экипажи - летчика Паращенко со штурманом Сенатором, Борисова с Сенько, Сидоришина с Козьяковым и другие.

Выброска парашютистов производилась как в интересах партизанского движения, так и для выполнения других, специальных операций против фашистских оккупантов на захваченной ими территории Украины и Белоруссии. Среди парашютистов были и девушки. [146]

В июне 1943 года экипаж В. Борисова должен был в район западнее Киева сбросить с парашютами двух отважных разведчиц. Поскольку при высадке десанта надо было исключительно точно определить место его приземления - а полет проходил ночью, - высота полета назначалась минимальная.

Парашютистки должны были приземлиться на опушке леса, невдалеке от населенного пункта, чтобы до рассвета успеть переодеться в другую одежду и под видом местных жителей выполнить важную операцию.

Вместе с разведчиками надо было сбросить также и необходимое им оборудование, но сбросить так, чтобы они могли легко его найти даже в темноте. Все это еще раз подтверждало, какие высокие требования предъявлялись к этому полету, к экипажу и особенно штурману самолета. От умения штурмана и летчика зависел не только успех намеченной операции, но и судьба разведчика.

Помню, перед полетом мы зашли в аэродромную землянку, рядом с КП полка. Смотрим, там совершенно спокойно сидят две симпатичные смуглые девушки. Собрались как будто бы не на опасное задание, а на молодежный вечер. Захотелось пошутить с ними, поговорить о том, о сем. Но улыбчивые девчата вежливо дали понять, что для шуток не время. Обидно. Но что поделаешь?

И вот команда на вылет… Больше нам с ними, да и экипажу Владимира Борисова тоже, встретиться не пришлось. Однако через две недели после этого в штаб полка пришло донесение о том, что отважные парашютистки приземлились в точно заданном районе и успешно выполнили ответственное задание.

Фронт сокращается

В ноябре 1943 года с одного из украинских аэродромов, куда мы перебрались в сентябре, полку было приказано срочно перебазироваться на уже знакомый нам по прошлогодним дальним полетам оперативный аэродром в районе Андреаполя. Как стало известно позже, с него нам предстояло нанести ряд бомбардировочных ударов по боевым кораблям и другим важным военным объектам неприятеля, расположенным в районе столицы Финляндии - Хельсинки.

Финляндия с первых дней войны была союзником гитлеровской Германии. На ее территории находились действовавшие [147] против нас на протяжении двух тысяч километров гитлеровские войска. И хотя в последние месяцы активные боевые действия там не велись, Красная Армия вынуждена была держать на этом фронте большое количество войск и техники, в том числе и авиации. Все это тормозило наше общее продвижение на запад для окончательного разгрома врага. Несмотря на то, что после мощных операций, осуществленных советскими войсками в 1943 году, таких, как Сталинградская и Курская битвы, союзники Германии стали менее активны, Финляндия все еще не выходила из войны. Нужно было «помочь» ей в этом, заставить отказаться от союзничества с Гитлером.

Перелет на оперативный аэродром производим звеньями. Строй традиционный - «клин». Конец осени, и погода соответствующая - низкая облачность, снегопады. Ведомыми в нашем звене - летчики Гульченко и Ларин. Во главе звеньев - опытные командиры и штурманы, и молодые экипажи крепко держатся своих наставников. Идем под облаками. Высота - метров пятьдесят. Входить в облачность опасно: самолет сразу же начинает обрастать льдом и падать.

Километрах в ста от места назначения нижний край облачности прижимает нас почти к самой земле. В некоторых местах облака буквально сливаются с местностью. Несмотря на наш опыт полетов в таких метеорологических условиях и стремление поскорее прийти к аэродрому посадки, полет приходится прервать. Выбираем подходящий запасный аэродром, там ночуем. На утро погода улучшилась. Мы благополучно прибыли на место и приступили к «репетиции» предстоящих боевых вылетов.

Но на другой же день после прибытия я оказался в полевом лазарете. Диагноз - грипп. Простудился на запасном аэродроме, где нам отвели для ночлега холодное помещение - летний солдатский клуб; лишь в центре его стояла бочка-буржуйка. Кто лег поближе к ней, тому было еще сносно. Мне же досталось место у стены. И вот - лазарет.

Через три дня температура приходит в норму, я здоров. Все бы хорошо, если бы не одна беда. В лазарете на моих глазах умер штурман звена нашего полка, старший лейтенант Николай Кузьмин. И обидно, что произошло это не в небе, а от обычной, земной болезни. Жаль товарища, провоевавшего вместе с нами первые, самые трудные два с половиной года.

На новом аэродроме полк занял готовность номер один, [148] когда в любой момент предстояло сняться с места для выполнения боевого задания. Разместили нас неподалеку от аэродрома, в домах колхозников, по 4-5 человек. Вместе со мной поселились Федя Паращенко, Василий Сенатор и Евгений Андреенко. Все это боевые, обстрелянные ребята. По сравнению с другими мы оказываемся в более выгодном положении: наш дом расположен рядом с летной столовой, не надо тащиться километры по заметенным снегом дорогам.

На новом месте полетов меньше, но каждый день идет боевое дежурство - скоро, очевидно, предстоит решать основные задачи. Однако в свободные от дежурств вечера нам показывают кино, даже ходим на танцы. Танцы устраиваются в разбитом гитлеровцами при их отступлении зимой 1942 года цехе кирпичного завода, рядом с которым стоит большая кирпичная труба. Поэтому и клуб называют «трубой». В этой «трубе» и познакомился я на танцах с Ниной Журавлевой, моей будущей женой и матерью моих будущих детей - Александра и Елены.

Кстати, бесхитростные эти танцы прошли вместе с нами всю войну и были всегда украшением нашего отдыха. Танцевали мы везде и под разную музыку. Она вселяла в нас бодрость, так необходимую в предстоящих боевых вылетах. Примерно то же испытывали на таких вечерах и наши партнерши - местные девушки и девчата, работающие в штабах, которые в эти суровые годы были лишены многих радостей. А танцевальные вечера стали для всех нас своеобразным отвлечением от суровых часов боя, от тяжелого труда. На какое-то время мы как будто даже забывали, что идет кровопролитная война.

* * *

Каждый день ждем приказа на боевой вылет. Наконец 6 февраля 1944 года поступает такая команда.

Хотя это не полет на предельную дальность и продолжительность, однако по важности и ответственности его относят к специальным полетам.

Наш маршрут проходит по оси: Андреаполь - Нарва - точка в море - цель. Согласно боевой задаче первыми на цель выходят осветители и экипажи обозначения цели. Они должны не только осветить, но и зажигательными бомбами обозначить объекты удара.

Нам, провоевавшим почти три года, нетрудно отыскать эти объекты и без освещения. Как и сам город, они расположены на полуострове и на фоне незамерзающего Финского залива должны хорошо просматриваться. Но наш вылет [149] задуман по классической, как говорится, схеме: вначале идет группа освещения, затем - обозначения, ударная группа и фотоконтроль.

Несмотря на такую четкую организацию, в ней, к сожалению, был недостаток: экипажи в полете не имели достаточно полных разведывательных данных о противовоздушной обороне в этом районе. До самой цели мы не знали, что там нас ждет.

Но ждать пришлось недолго. Километрах в двадцати от цели под самолетом с треском разорвался зенитный снаряд. Маневрируем. Разрывы остаются в стороне. Догадываемся - по нам бьют крупнокалиберные зенитные батареи с мелких островов, фортов. Маневрируя, делаем боковую наводку, ищем заданную цель. Освещенная САБами, она видна теперь как на ладони. Теперь нетрудно отыскать портовую часть, боевые корабли. Туда и сбрасываем фугасные бомбы. Разрывы от них вызывают пожары, рушатся портовые сооружения с фашистской техникой в них.

Разворачиваясь вправо, пересекаем Финский залив, ложимся на обратный курс. Слева, вдали от нас, остался затемненный, израненный блокадный Ленинград. Очень хочется, чтобы наши сегодняшние удары помогли ему. Глядя В ту сторону, представил, как там, на передовой, сражается с гитлеровцами мой брат Дмитрий. Нелегко ему…

Но вот и аэродром. Садимся. Техники осматривают наш Самолет. Серьезных повреждений нет. Сразу же начинаем готовиться к новому вылету. Удар по неприятелю в ту же ночь повторяется, и в следующую ночь - тоже.

В середине марта Финляндия выходит из войны, затеяной Гитлером. Советско-германский фронт сокращается примерно на две тысячи километров. Очевидно, какую-то, пусть небольшую, роль сыграли в этом и наши боевые вылеты.

Морские цели

Весна 1944 года в разгаре. После выполнения специального задания на севере полк снова перебрасывается на юг, на этот раз в район Белой Церкви.

Место расположения нашего нового аэродрома было самым, пожалуй, лучшим из всех, где приходилось нам находиться за время войны. К аэродрому были открытые подходы, на нем хотя и неширокая (всего метров пятьдесят), зато асфальтированная взлетно-посадочная полоса, позволяющая [150] выполнять боевые задания при любой погоде, при любом состоянии грунта. До этого нам очень редко приходилось бывать на аэродромах с искусственными взлетно-посадочными полосами, и мы уже привыкли к грунту и к трудностям, с ним связанным.

Белая Церковь, где нам приходилось бывать, воспетая еще А. С. Пушкиным, знаменита своим старинным парком, живописной рекой Рось. Мы используем эти красивые места для своего короткого отдыха, для восстановления сил перед новым боем. Возможность искупаться в реке, побродить по тенистым аллеям парка предоставлена нам впервые за войну. А она в разгаре, еще не открыт так ожидаемый всеми второй фронт и предстоит выполнить много боевых вылетов.

С этого аэродрома полк всю весну и лето ведет боевые действия. Участвуем почти во всех крупных операциях, проводимых Верховным Главнокомандованием в 1944 году по окончательному освобождению нашей страны от фашистских захватчиков, - в освобождении Севастополя и всего Крыма, Белоруссии, Западной Украины, Молдавии, Румынии, Венгрии…

Большая часть боевых вылетов в этот период приходится на морские объекты противника, в первую очередь на его корабли в бухтах Севастополя, в портах Галаце и Констанце. Производятся бомбовые удары по важным железнодорожным узлам - Минску, Барановичам, Молодечно, Бресту, Лиде.

Отступая, враг делает последние усилия, пытаясь сосредоточить вокруг этих объектов множество зенитных орудий и прожекторов. Кроме того, у гитлеровцев появляется к этому времени большое количество ночных истребителей и аэростатов заграждения. Наши потери возрастают. Не возвращаются с боевых заданий Герои Советского Союза летчик Иван Доценко и его штурман Григорий Безобразов, комиссар эскадрильи летчик Михаил Бельчиков со штурманом, лейтенантом Кириковым, летчик, старший лейтенант Несмаков и штурман, лейтенант Ваганов, летчик Баринов… Некоторые из них, например Бельчиков, попадают к партизанам и снова возвращаются в часть, чтобы продолжать борьбу с захватчиками. У комиссара Бельчикова сильно обгорело лицо, но, вылечившись, он снова в строю.

Вылеты на морские объекты противника всегда представляли для нас наибольшую трудность. Чтобы отыскать цели - корабли на рейде или у причалов, - применяем [151] светящиеся авиационные бомбы. Они же используются и для контроля за результатами наших налетов.

Город Констанца в Румынии был в то время основным для фашистов портом в Черном море. Через него производилось снабжение продовольствием и вооружением немецких войск, находящихся в Крыму. Поэтому не случайно в один из апрельских дней нам приказано было произвести бомбовый удар по кораблям противника именно в этом порту. Наш маршрут на Констанцу проходит через Умань, Тирасполь, устье Дуная и далее - по западному побережью Черного моря. Из-за большой удаленности цели полет выполняем на большой высоте - шесть-семь тысяч метров. Наивыгоднейшая высота для нашего самолета. Удовлетворяет она нас и потому, что в этом случае мы наиболее успешно преодолеваем противовоздушную оборону противника, особенно зенитную артиллерию.

После осуществления войсками нашей армии Корсунь-Шевченковской операции линия фронта далеко отодвинулась на юго-запад и проходила теперь в основном по реке Днестр. Однако наша цель все еще была удалена от расположения наших войск километров на триста и, таким образом, оставалась в глубоком тылу противника.

За линией фронта погода ухудшилась. Появились облака. Сказывалась, очевидно, близость моря. Применяя навигационные расчеты, следуем за облаками вдоль береговой черты, надеясь, что цель согласно прогнозу все же откроется перед нами. Действительно, минут через десять до цели, по расчетному времени, в облаках появились «окна» и кое-где уже просматривалась береговая черта. На душе сразу стало легче: теперь можно будет произвести прицельное бомбометание. Но тут появилась другая трудность, усложнившая прицеливание: разрывы снарядов крупнокалиберной зенитной артиллерии становились все ближе к нам, и мы должны были делать противозенитный маневр.

Сообщив летчику общее направление полета на цель, даю ему возможность более свободно менять положение самолета.

Снаряды рвутся впереди, на нашей высоте. Снижаемся, чтобы идти под разрывами. Это значительно безопаснее, так как самолет в этом случае может быть поражен лишь при прямом попадании снаряда. Меняя направление полета, следуем на бухту. Там, на рейде и у причалов, гитлеровские корабли, но пока они не видны. Согласно заданию, нашими самолетами-осветителями должны быть сброшены САБы. Но пока их нет. Неужели не подсветят? Пока что [152] надежда на собственные глаза. Прицеливаюсь по тому месту, где должны стоять корабли… А вот повисли и долгожданные светящиеся бомбы. Теперь видно все, что находится внизу. Уже не обращая внимания на разрывы вражеских снарядов, следуем в направлении причалов… Сыплются наши бомбы…

На облегченном самолете можно быстрее сманеврировать и уйти от зениток. Но теперь надо опасаться истребителей-ночников. Они могут дежурить даже во внешних зонах. Командир предупреждает стрелков об этом и, дав моторам полный газ, выводит самолет из зоны обстрела.

Следуем над морем. Кругом темно и, кроме звезд, ничего не видно. Но главное сделано: важное задание выполнено. И с вражескими истребителями не встретились, и самолет наш, хоть и обстрелян зенитками неприятеля, не потерял управления и в целости и сохранности идет к своему аэродрому.

Приземлившись, делимся впечатлениями со штурманами нашей эскадрильи. Все они: Николай Вавилин, Василий Сенатор, Анатолий Дрюк - тоже слетали успешно. Их самолеты шли сзади нас, и этим экипажам хорошо было видно, как горят вражеские корабли и склады. Туда упали и их фугасные и зажигательные бомбы.

Следующая цель - Севастополь. На него полк совершает несколько боевых вылетов. Немецкие войска долго не оставляли этот город, который, как и захваченная ими западная часть Крыма, уже был в тылу наших войск. Неприятель понимает, как важен Севастополь для того, чтобы удержать весь Крымский полуостров, и держит там большой флот, который нужен ему также и для эвакуации своих отступающих войск. Наша задача - нанести здесь врагу как можно больший урон. Это поможет нашим наземным войскам окончательно освободить Крым и взять город-крепость Севастополь.

Боевые вылеты на Севастополь ведет вся наша 3-я гвардейская дивизия во главе с И. К. Бровко, теперь уже генералом. В дивизию кроме 10-го гвардейского полка вошел и вновь созданный 20-й полк, ставший также гвардейским. В полку хотя и молодой, но опытный летный состав. Часть летчиков и штурманов знакомы мне еще по дальневосточному бомбардировочному, полку: летчики П. Тананаев, В. Шеморанов, В. Соляник, В. Морозов, Н. Санаев, В. Родионов, штурманы X. Насипов, С. Резун, А. Опарышев…

В один из таких вылетов на Севастополь нашему экипажу [153] особенно повезло. После точного прицеливания по освещенной САБами цели отмечено два прямых попадания в тяжелый транспортный корабль противника. Всего же после этой боевой ночи в результате бомбардировочного удара дивизии фашисты, несмотря на действие своих зенитных средств, не досчитались нескольких транспортных и боевых кораблей.

В результате успешных боевых действий по кораблям и другим объектам противника в районе Севастополя наш сосед - 20-й полк АДД - получил наименование Севастопольский. Мы рады за своих друзей.

…Однажды не вернулся с боевого задания экипаж К. Михалочкина из нашей эскадрильи. А случилось вот что… Через пятнадцать минут после взлета из-за крайне сложных метеорологических условий на маршруте и в районе цели экипажам полка дается циркулярная радиограмма: «Всем вернуться на свой аэродром». Вскоре самолеты если на аэродром взлета. Все, кроме экипажа Михалочкина. Что с ним, было неясно. Может быть, экипаж не принял радиограмму и, продолжая выполнять боевое задание, был сбит над целью? Может, возвращаясь на аэродром посадки - опять же в сложных метеоусловиях, - врезался в землю или сделал вынужденную посадку? Но все это были, конечно, только предположения.

Командование полка отдало приказ искать экипаж в предполагаемом районе аварии или вынужденной посадки.

На поиск послали меня, в то время штурмана эскадрильи, и летчика Евгения Андреенко. Для нас подготовили самолет ДБ-3ф. Задача была - обследовать район южнее Белой Церкви в квадрате размером 200 на 200 километров, пристально осмотреть все находящиеся на земле самолеты или их части и определить их принадлежность.

Дело, прямо скажем, не из легких. К тому же оно осложнилось тем, что месяц тому назад здесь, как раз в районе поиска, нашей армией осуществлялась Корсунь-Шевченковская операция, где и с той, и с другой стороны участвовало большое количество самолетов. Теперь здесь валялись разбитые «юнкерсы», «хейнкели», «мессершмитты». Попадались и наши самолеты. Здесь же, на месте окруженной когда-то группировки гитлеровцев, немало было и другой вражеской техники.

Поиск ведем на высоте 100-200 метров, а после обнаружения какого-либо самолета снижаемся, чтобы осмотреть его и опознать. Подобным образом осмотрели больше десятка самолетов, но нужного все нет. Андреенко решает сам повнимательнее вглядываться в землю и управление [154] самолетом передает мне… Проходит полчаса, час. Вдруг видим: на поле самолет, похожий на ДБ-3ф. Вокруг толпятся люди. Чтобы разглядеть его, круто снижаемся. Но тут же видим, что совсем не то, что ищем. Начинаем выходить из снижения, но это удается нам с большим трудом. Высота совсем незначительная. Чтобы избежать опасного сближения с землей, энергично кручу ручку триммера руля высоты, отчего самолет пошел теперь слишком круто вверх. Чтобы вывести его в горизонтальное положение, нужно резко отжать от себя ручку управления, но… она мне почти не поддается. Самолет тем временем продолжает идти вверх. «Потеряю скорость и сорвусь в штопор», - молниеносно проносится мысль. Чтобы избежать этой неприятности, теперь триммер резко кручу вниз. Но тут случилось совсем непредвиденное. Центробежная сила поднимает нас к потолкам кабин, и мы оказываемся в состоянии невесомости. Хорошо, что это продолжалось всего секунды три-четыре… Как только самолет перешел в горизонтальный полет, невольно опускаемся в свои кресла. Впервые наш экипаж прочувствовал в воздухе, что такое невесомость.

Осмотрев на участке поиска около двадцати поврежденных самолетов, мы так и не обнаружили машину Кости Михалочкина. Не обнаружили его следов и в последующие дни и месяцы. Экипаж пропал без вести. Ничего не прояснилось о нем и после войны. Наиболее вероятной можно считать версию, что он, не приняв радиограммы на возвращение, пошел на цель и был сбит. Погибли опытный летчик с молодым штурманом Николаем Курбатовым и стрелком-радистом сержантом Колесниченко, с тем самым легендарным Колесниченко, который дважды выходил живым из, казалось бы, безвыходных положений, А в третий раз не повезло.

* * *

После освобождения Севастополя полк участвовал в знаменитой Белорусской операции, разрушая коммуникации и аэродромы отступающих гитлеровцев. Основные объекты удара в этот период - железнодорожные узлы. Здесь враг оказывает нам упорное сопротивление в воздухе. Перед началом операции наших войск в Белоруссии фашисты сильно укрепили ПВО своих важных объектов на этом направлении, особенно Минск. Противовоздушная оборона этого города насчитывала тогда сотни прожекторов, десятки зенитных батарей. Кроме того, на подступах к Минску действовали управляемые с земли с помощью только что [155] появившихся у неприятеля радиолокаторов ночные его истребители.

Основные удары по железнодорожным узлам Белоруссии полк совершает в июле - августе 1944 года. В ночь на 14 июля наша цель - железнодорожный узел Минск. Бомбовая нагрузка для этого расстояния предельная: десять стокилограммовых фугасных бомб и две фугасных по двести пятьдесят. Мы уже почти у цели. Неприятель старается поймать прожекторами впереди летящие наши экипажи, но светящиеся бомбы, сброшенные осветителями, несколько уменьшают силу света прожекторов. Это, в свою очередь, дает возможность экипажам выйти на цель. На железнодорожном узле рвутся наши бомбы, пылают пожары.

По плану после того, как мы сбросим бомбы, разворот должен быть влево. Но там - слепящие лучи прожекторов. Справа же темно. Решаем делать правый разворот. Но то была для нас ловушка. Не успели развернуться и на 90 градусов, то есть встать на северный курс, как перед самолетом засветилось необозримое прожекторное поле. Но назад возврата уже нет… Часть прожекторов тут же ловит нас. В ослепительных их лучах наш самолет зверски обстреливается вражескими зенитными батареями.

Харченко переводит самолет, в крутое снижение… Небольшие довороты в стороны… В результате такого маневра большинство разрывов остается позади самолета, и мы избегаем прямых попаданий зенитных снарядов. Разрывы снарядов хорошо видит стрелок-радист, начальник связи эскадрильи Алексей Фатин. Он хладнокровно молчит, чтобы не вызывать тревогу в экипаже, лишь в исключительных случаях предупреждает командира.

В таком аду идем минуты три, а кажется, что значительно дольше. Но наконец мы на малой высоте и выходим из зоны обстрела и лучей прожекторов. Под нами пригород Минска. Несмотря на отчаянное противодействие врага, победили мы. Цель поражена, самолет невредим. Радостно возбужденные, приближаемся к линии фронта. Как созвучие нашей победе - впереди море артиллерийского огня, простирающееся с востока на запад. Это гвардейские минометы «катюши» ведут артподготовку. Мы становимся очевидцами начала Белорусской операции.

Высокая награда

В разгар наших массированных ударов в Западной Белоруссии 19 августа 1944 года мы услышали по радио Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами [156] и медалями Советского Союза большой группы личного состава ВВС, особо отличившихся в боях с фашистскими захватчиками. Нескольким летчикам и штурманам нашего полка присваивается высшая степень отличия в СССР - звание Героя Советского Союза. Его удостаиваются командиры звеньев В. Борисов, И. Мусатов, А. Филин, В. Алин, штурманы А. Кот, Г. Мазитов, Н. Куроедов, Н. Козьяков и я.

Н.а следующий день выполняем очередное боевое задание. Наш удар - по воинским эшелонам, скопившимся на железнодорожном узле Лида.

По сообщениям Совинформбюро и данным разведки, доведенным до нас при постановке боевой задачи, узнаем, что на Западном направлении наши войска кое-где уже подходят к государственной границе СССР. А это значит, что дальнейшие бои будут вестись уже на территории врага.

В связи с быстрым продвижением наших войск почти по всей линии фронта, протянувшейся теперь от Черного моря до Балтийского, полк перебазируется дальше на запад. Ведем боевые действия с небольшого полевого аэродрома на территории Западной Украины. До нас здесь базировались штурмовики Ил-2, которые много легче наших дальних бомбардировщиков. Проверить возможность взлета с этого аэродрома с бомбовой нагрузкой поручается нашему экипажу. Для этого на самолет подвешиваются три фугасные бомбы по 250 килограммов, а бензобаки почти доверху заполняются горючим. После взлета убеждаемся, что длины аэродрома хватит при взлете для выполнения боевых задач на среднюю дальность полета, до Берлина включительно, о чем сразу же докладываем командованию. Под вечер полк отправляется на боевое задание. Теперь нам определено уже другое направление боевых действий: бомбовые удары по железнодорожным узлам и аэродромам, расположенным в Румынии и Венгрии. [157]

С этого же аэродрома в середине сентября нас, удостоенных звания Героя Советского Союза, отправляют на корпусном самолете СИ-47 в Москву за получением высоких правительственных наград. Кроме девяти Героев Советского Союза летит еще и всеми нами уважаемый командир дивизии генерал И. К. Бровко, награжденный орденом Суворова I степени, хотя за его храбрость, умение и желание летать, по нашему убеждению, он был достоин еще более высокой награды.

Несмотря на дождливую погоду, в назначенное время взлетаем. Летим в облаках, и только перед Москвой проясняется…

Поселяют нас в гостинице ВВС в Чапаевском переулке. Особого комфорта в гостинице, конечно, не было - не мирное время. Все еще чувствовалось, что идет война. Но Москва за эти два года - с августа 1942 года, - пока мы в ней не были, заметно похорошела: стала чище, народу больше.

На другой день в Кремле, где нам довелось быть впервые, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин вручает награды. Потом фотографируемся с ним на память. Перед вручением наград нас предупреждали, чтобы мы из-за понятного всем волнения не слишком сильно жали руку Всесоюзного старосты.

Со словами благодарности партии и правительству от имени награжденных нашего полка выступил штурман дивизии Г. Мазитов, а от всех награжденных в тот день - маршал бронетанковых войск П. С. Рыбалко, которые заверили Председателя Президиума Верховного Совета СССР, что они и их боевые товарищи будут беспощадно бить фашистских захватчиков до полного их разгрома.

Нам предоставили возможность посмотреть Москву. У нас билеты в Большой театр, где вечером слушаем оперу «Евгений Онегин». Главные роли исполняют народные артисты СССР Козловский, Михайлов и другие известные всем певцы. С удовольствием слушаем неповторимую музыку Чайковского.

На другой день идем на концерт в Дом летчиков на Ленинградском проспекте (сейчас там находится гостиница «Советская», а до революции, говорят, пел цыганский хор). Это клуб авиаторов, где можно посмотреть спектакль или кино, поиграть в биллиард, поужинать. Для нас, прибывших с фронта, все это, конечно, приятно.

Примечательно, что ужинать нам пришлось вместе с английскими летчиками. Была товарищеская атмосфера. [158]

Так как запас английских слов у нас был весьма ограничен, как и у них русских, нас выручали переводчицы, студентки института иностранных языков.

В Москве нам дали возможность пробыть три дня. После этого большая часть награжденных на том же самолете вернулась в полк, а мы, трое, - Алексей Кот, Николай Крзьяков и я - отбываем в небольшой городок под Подольском, где открывались трехнедельные курсы заместителей штурманов полков авиации дальнего действия. Мы должны были изучать новую радионавигационную технику. Руководил курсами заместитель главного штурмана АДД инженер-полковник Евгений Федорович Титов. Приезжал на курсы и сам главный - генерал Иван Иванович Петухов, который с 1942 года руководил штурманской службой АДД и не раз бывал у нас в полку с инструктажем.

Сдав зачеты, мы возвращались в свои части, чтобы с новыми знаниями, полученными на курсах, еще смелее бить врага, способствуя победоносному окончанию войны.

Но у меня было еще дополнительное задание - съездить на пять дней во 2-ю высшую школу штурманов в Иванове, чтобы ознакомиться с подготовкой экипажей АДД и передать им наш боевой опыт. Кроме того, были у меня в Иванове и личные дела.

С вокзала иду по знакомой дороге, по которой ходил перед самой войной. С тех пор прошло уже почти четыре года. За это время город изменился: непроезжая часть нецентральных улиц была вскопана под картошку - война. И город по-военному суровый, да еще осень придавала ему не тот облик, который запечатлелся у меня раньше. Но по-хорошему вспоминаются предвоенные месяцы, проведенные в Иванове…

Помню, в конце декабря 1940 года четверых штурманов 8-го ДБАП вызвали в штаь полка за новым назначением. Нам предписывалось ехать с Дальнего Востока в Иваново для учебы во вновь создаваемой Высшей школе штурманов. Вместе со мной едут Л. Глущенко, В, Игнатьев и И. Кривоконь - все, кроме Глущенко, выпускники челябинского училища.

Отправляемся числа 26 декабря и в поезде, где-то на пути между Свердловском и Пермью, встречаем новый, 1941 год.

В Москву прибыли утром 2 января и в тот же вечер выехали в Иваново. Надо было спешить, так как занятия должны были начаться с первых дней нового года. На вокзальной площади нас встретили на машине и привезли [159] прямо к общежитию авиационного городка, где разместилась школа.

Там все уже готово для нас: кровати, тумбочки, стулья. Помещение большое - человек на сто. Тут же кроме штурманов должны быть размещены и слушатели-летчики, с которыми нам придется летать в одних экипажах.

Настроение у всех приподнятое. Предстоит изучение нового, и это вызывает повышенный интерес. Кроме того, многие из нас тут же, в первые минуты, встречают своих «однокашников», в том числе и по челябинскому училищу, с которыми не виделись со дня выпуска. И, конечно, было о чем поговорить.

Наши занятия насыщены изучением новой техники, навигационной и бомбардировочной, тактики. И все это, как нам казалось, здесь на порядок выше, чем это было раньше, например в училище или непосредственно в строевой части.

Наконец, через месяц-полтора начались полеты. Сначала они выполняются на тяжелых самолетах ТБ-3, в который размещаются кроме экипажа еще семь-восемь слушателей, а затем - на дальних бомбардировщиках поэкипажно: летчик и штурман - из слушателей ВШШ, радист - из постоянного состава школы.

Помнится, в Иванове у меня закончился кандидатский стаж в партию. Так как для вступления в члены ВКП(б) нужны были две рекомендации коммунистов, знающих меня не менее года, их пришлось запросить по прежнему месту службы - в Хабаровске. Рекомендации дали командиры звеньев нашей эскадрильи - коммунисты Гусев и Лещинский, которые меня хорошо знали. В апреле 1941 года я был принят в члены ВКП(б). Вскоре мне вручили партийный билет, с которым я не расставался всю Великую Отечественную войну и который с гордостью ношу и сегодня.

Получая партийный билет, клянусь перед своими старшими товарищами не уронить звание коммуниста ни в труде, ни в бою. Это была, по существу, клятва перед боем, так как ровно через два месяца я, молодой член партий, отправился на выполнение первого боевого задания.

С тех пор прошло три с лишним военных года.

Теперь, прибыв в эту же школу, прямо у проходной (вот так встреча!) вижу своего бывшего командира роты капитана Баранова. Оба мы обрадовались неожиданной встрече. По моей просьбе он проводил меня к начальнику школы генералу И. Т. Спирину.

Узнав, что я приехал для ознакомления с методикой [160] подготовки экипажей АДД и передачи боевого опыта, И. Т. Спирин много расспрашивает меня о фронтовой жизни, о том, как воюют его питомцы. Рассказываю. В свою очередь он вкратце знакомит меня с тем, что меня интересует. Иван Тимофеевич спрашивает, не требуется ли мне какая-либо помощь. Я говорю, что хотел бы повидать мать, проживающую в Борисоглебском районе Ярославской области, а добираться к ней очень долго, да и дни командировки уже истекают. Вот если бы по пути, на самолете…

- Если там есть подходящий аэродром посадки, - сказал генерал, подумав, - то могу дать Ли-2. Его после смены моторов нужно облетать.

Я ответил, что в нескольких десятках километров от моей деревни был полевой аэродром, который можно бы использовать для посадки. Генерал посмотрел на карту и согласился со мной.

…И вот Ли-2 берет курс на Углич… Минут через десять я перешел в пилотскую кабину - одному в салоне сидеть непривычно. К тому же у меня не было карты и, значит, возможности ориентироваться.

Маршрут проходил несколько в стороне от моей родной деревни. Я не удержался и попросил пилота «довернуть», сделать над деревней круг, и он это сделал.

Выйти на древний Углич легко. Издалека видны купола его церквей и плотина на Волге. Не злая точного местонахождения аэродрома, делаем сначала малый круг, затем - большой, но аэродрома не видим. Покружившись так минут 15 - 20, летчик уже стал поговаривать о возвращении обратно, но сделал еще контрольный круг, теперь уже на меньшей высоте. На этот раз замечаем на поле зеленую полосу шириной метров пятьдесят. По краям этой полосы - вспаханное поле. Пилот надеется сесть. Пролетев над полосой и посмотрев, какой здесь грунт, он дает команду борттехнику выпустить шасси. Приземлились.

К самолету уже бегут вездесущие мальчишки. Они сообщают нам, что аэродром только что вспахали, а невспаханной осталась пока одна эта полоска. Вовремя же мы сели!

Горячо благодарю экипаж. Жду, пока самолет взлетит. На попутке добираюсь до центра города, чтобы искать транспорт уже до своей деревни. Однако туда машины не ходят. Надо что-то придумать. Так близко от цели и не попасть, куда нужно, - не может такого быть! Решаю зайти в райком партии. Секретарь райкома отнесся ко мне очень внимательно. Созвонившись с кем-то, пообещал мне, что я попаду домой - скоро подойдет полуторка, которая следует [161] в село Ильинское, что на полпути от Углича до моей Чухолзы. Позвонил он и в Борисоглебский райком партии:

- Ваш герой находится у меня в кабинете. Встречайте его.

Признаться, я не ожидал такого ко мне участия и очень был благодарен секретарю райкома.

Добрался до Ильинского, где подождал присланную за мной повозку. Возницей оказалась девушка лет пятнадцати. Да, девчата военных лет многое умели. Война заставила их вместо учебы работать и за себя, и за тех, кто на фронте. Часов в 12 ночи я у родного дома. Мама меня уже поджидала…

- Наутро, не успел я еще встать, вбежал председатель сельсовета - узнать, когда устраивать митинг. Оказывается, такая команда поступила «сверху». Я посоветовал не устраивать митинга: народ и так устал, да и народу-то - почти одни женщины. Согласившись со мной, он поспешил по своим делам. А дел у председателя хоть отбавляй: обеспечивать фронт продовольствием, ремонтировать дороги, по которым оно отправлялось. Да мало ли еще дел?!

Хотя митинг не состоялся, были беседы с земляками. На их лицах я видел не только усталость. Они чем могли помогали фронту, и это делало колхозников твердыми, решительными, способными вынести все, что понадобится для победы.

Вот и кончилась моя короткая встреча с родиной. На другой день на присланном за мной из Борисоглебского райкома «козлике» добрался до Ростова, чтобы сесть на московский поезд и следовать в свою часть.

В Москве мне тоже повезло. На центральном аэродроме стоял наш корпусной транспортный самолет. На нем я и прибыл в свой полк, чтобы продолжать боевую работу. Шел октябрь 1944 года. Впереди уже виднелась желанная победа. [162]

Глава VIII. Конец войны

На Кенигсберг, Одер

Начало 1945 года ознаменовалось проведением ряда крупных наступательных операций Красной Армии против гитлеровской Германии. Из них особо выделялась Висло-Одерская, целью которой было завершить освобождение Польши и выйти на подступы к Берлину. Не менее важная операция - Восточно-Прусская.

В результате стремительного наступления наших войск 17 января была взята столица Польши - Варшава. Это радостное сообщение «От Советского информбюро», зачитанное, как всегда, диктором Ю. Левитаном, мы услышали по радио как раз в тот момент, когда собрались, чтобы отметить день моего рождения. Впервые за всю войну у нас появилась такая возможность - раньше было не до того.

Наши боевые усилия в это время сосредоточены на северном участке советско-германского фронта. Это Восточно-Прусская операция. Активное участие в ней принимают и экипажи нашего полка. Вместе с опытными, ветеранами посылают на боевые задания молодых, продолжающих прибывать к нам из ивановской школы, и они очень скоро начинают летать не хуже нас.

В феврале - марте наш 10-й гвардейский полк совершает бомбовые удары по войскам противника в районе Кенигсберга, где были окружены основные силы восточно-прусской группировки неприятеля.

Боевые задания полк выполняет теперь не только ночью, но и днем. Невольно вспоминается 1941 год. Но теперь наступаем мы, и мы подходим к столице противника. Только в результате одного полкового вылета на вражеские войска обрушиваются сотни фугасных и зажигательных бомб.

И вот мы снова летим на Кенигсберг, но уже окруженный и не являющийся теперь объектом глубокого тыла Германии, как это было, скажем, при бомбовых ударах по нему в 1942 и 1943 годах. [163]

Стараясь удержать свой форпост от воздействия нашей авиации, неприятель укрепил его большим количеством зениток разного калибра. Но, несмотря на это, наши экипажи, используя все боевые возможности ДБ-3ф, смелым маневром преодолевают это противодействие, метко поражая оборонительные позиции окруженных войск.

Но без потерь не обходится. Из одного такого боевого вылета не возвращается экипаж вновь назначенного командира полка А. Аверьянова. Самолет попадает под сильный обстрел, и прямым попаданием снаряда в штурманскую кабину вражеские зенитки сбивают его. От осколков зенитных снарядов гибнет штурман самолета Емец, ранен воздушный стрелок-радист Кутах, повреждено управление самолета. Только Аверьянову удалось спастись с помощью парашюта. Приземлился он в расположении гитлеровских войск. После войны вернулся из плена.

Весь полк переживал гибель любимого штурмана, способного офицера и чистой души человека, гибель воздушного стрелка. Еще смелее идем мы в бой и своими делами, меткими ударами стараемся нанести врагу как можно больший урон.

В начале апреля штурмом взят Кенигсберг. Теперь наши бомбовые удары сосредоточиваются уже на Одере - последнем рубеже сопротивления неприятеля.

Несмотря на стремительное наступление наших войск на всех фронтах, Гитлер делает отчаянную попытку удержать наступательный порыв Красной Армии. Для этого все основные силы, в том числе и противовоздушные, противник перебрасывает на Восточный фронт.

Это мы чувствуем на себе, в частности в одном из боевых вылетов при ударе по морскому и речному порту Штеттин. Этот город, расположенный в устье Одера, был основным портом, через который враг поддерживал свои окруженные в районе Кенигсберга войска.

Ожидая противодействия крупнокалиберной зенитной артиллерии, следуем на высоте 6500 метров. Но уже при подходе к, цели, которую теперь осветили впереди летящие экипажи, прямо под самолетом ощущаем разрывы зенитных снарядов. Производим противозенитный маневр по курсу и набираем еще метров триста высоты.

Особенно ответственна работа в это время штурмана. Выполняя прицеливание, все внимание теперь он сосредоточивает на объекте удара, который захватил в перекрестье прицела. Потому среди летного состава ходила шутка, будто бы штурман больше других сохранил нервы, так как [164] не видел и половины того, что творилось вокруг самолета. Может быть, в этой шутке есть доля правды.

Так и на этот раз, прицеливаясь, уже не замечаю всех разрывов снарядов, то и дело появляющихся возле нашего самолета. Об этом расскажут мне товарищи позже.

Но вот наступает наконец момент, когда нужно нажать боевую кнопку. Сработал электросбрасыватель, и бомбы посыпались на порт, на корабли неприятеля. Основное дело в боевом вылете сделано, и теперь можно с облегчением вздохнуть. Но тут под самолетом, под левой плоскостью, раздается страшный треск, уже знакомый нам треск разрыва зенитного снаряда. Вновь в кабине запахло порохом. Но, несмотря на это, самолет остается управляемым. Командир резко переводит его в правый разворот. Этот маневр нужен нам для выхода из зоны огня. Но вдруг левый мотор начал барахлить. К тому же он стал сильно греться. Харченко выключает его. Самолет идет теперь со значительным снижением, и мы понимаем, что до аэродрома нам не дотянуть. Следовательно, надо готовиться к вынужденной посадке, очевидно, в поле, так как аэродромов с ночным стартом на пути нашего следования над территорией Польши, по всем данным, нет.

Не долетая километров двести до своего аэродрома, когда наша высота была уже около трех тысяч метров, мы настроились на приводную радиостанцию. Это помогает выдерживать направление полета. Но самолет все продолжает снижаться. Реку Южный Буг - нашу границу с Польшей - пересекаем теперь на высоте тысяча метров. Пока не поздно, нужно искать площадку для приземления. В этой обстановке мы уже не можем применить парашютные посадочные ракеты, как это бывало раньше при вынужденных посадках. Но тогда было два работающих мотора. Здесь же мы идем на одном, с постоянным снижением. Выручает нас то обстоятельство, что в конце февраля в этой местности образовался небольшой снежный покров, который даже ночью контрастно выделяет лесные массивы на фоне полей. Этот контраст мы и используем для выбора посадочной площадки.

Увидев впереди заснеженную поляну, Степан надеется посадить самолет «на живот». У него уже есть опыт такой посадки, но не при снежном покрове. Само приземление происходит плавно, однако сразу же замечаем, что самолет не останавливается, как это должно быть при посадке без шасси, а стремительно несется вперед. И, что самое [165] главное, впереди вырисовывается что-то большое, черное. Но, к счастью, перед черной стеной самолет останавливается. Выбравшись из кабин, видим, что впереди, метрах в тридцати от нас, стоит огромная скирда соломы, с которой, прокатившись еще немного, мы могли бы столкнуться. А большой пробег, как потом выяснилось, был из-за того, что сели не на ровную поверхность, а на наклонное, слегка заснеженное поле, и нас несло по нему вниз, как с горы на лыжах.

В Западной Украине, где мы приземлились, оккупанты восстановили единоличные крестьянские хозяйства, и поля вновь были изрезаны длинными полосами. При холмистой местности эти полосы оказались в виде террас, уступами. Но ночью заметить их, конечно, трудно. Вдоль таких полос мы и приземлились. Но хорошо, что вдоль, а не поперек. В противном случае еще неизвестно, что бы могло быть… Однако, в общем-то, все обошлось лучше, чем предполагали и, вылезая из кабин, мы радовались благополучному исходу.

Надо было уточнить место посадки. Радист, прослушав радиомаяк, определил позиционную линию положения нашего самолета. Маяк подтвердил мои предположения. Утешало и то, что сидим на нашей территории. По расчетам, мы находимся в десяти километрах от польской границы. Было уже часа четыре утра. Вокруг нас, вдалеке, то и дело слышалась стрельба - стреляли из винтовок. Очевидно, орудуют банды бандеровцев, гитлеровских прислужников, - они вершили свое грязное дело в основном по ночам.

Дождавшись рассвета, увидели, что примерно в километре от нас находится большая деревня, и мы с командиром экипажа, оставив воздушных стрелков Черноока и Савенко охранять самолет, отправились на разведку. Подойдя к первому же дому, стоявшему на отшибе, стучим в дверь. Выходит пожилая женщина. Степан спрашивает ее по-украински, как называется эта деревня и не стоят ли в ней какие-либо войска. Она назвала деревню, сказала, что «вийск немае», и посоветовала обратиться к «голове сельрады» (председателю сельсовета). Указала, как к нему пройти. Мы довольно быстро нашли этот дом. Тучный мужчина, по костюму ни дать ни взять Тарас Бульба, и есть голова. Узнав, кто мы такие, он наказывает женщине, топившей печь, накрывать на стол. Та с готовностью засуетилась, и вскоре на столе появились горшки и плошки, а сам хозяин, достав из буфета графин, наполнил рюмку и, [166] выпив сначала сам (вполне, мол, годится к употреблению), налил нам. После необычной ночи и всех волнений, связанных с вынужденной посадкой, мы не могли отказаться от этого предложения и с удовольствием позавтракали в гостеприимном доме.

К самолету хозяин отвез нас на своей повозке. Мы еще издали заметили, что вокруг самолета собрались люди, с любопытством осматривали его. Почти вся деревня была здесь. Мы с Харченко на этой же повозке отправились в пограничный городок, где, по слухам, должны находиться наши войсковые подразделения. Там нам выделили охрану для самолета, а нас, весь экипаж, отправили на автомашине в Луцк, в штаб нашей дивизии. И. К. Бровко рад, что благополучно закончился наш боевой вылет, и на другой день на боевом самолете перебрасывает нас в родной полк.

На подступах к Берлину. Победа!

Шел завершающий этап войны. Полк перебазировался на территорию Польши. Аэродром расположен около города Люблина, в котором осенью 1944 года было образовано первое польское демократическое правительство во главе с Болеславом Берутом.

С этого аэродрома полку предстоит сбросить последнюю бомбу на врага. До Берлина отсюда около 600 километров. Для дальних бомбардировщиков это, как говорят, рукой подать. Не то, что в 1942 году, когда расстояние от аэродрома нашего базирования до логова фашизма составляло более полутора тысяч километров.

На новом месте сразу же готовимся к боевым вылетам, изучаем район полетов - территорию Польши и Германии. Живем мы в пяти километрах от аэродрома, в местечке с костелом. Здешнее население - в основном старики и дети. Все рады с нами поговорить. Говорят по-польски, но и по-русски понимают. Понимаем и мы их. Мы и они - славяне.

Через день - 10 апреля - поступает боевая задача: бомбить вражеские корабли в портах Балтийского моря. Такая задача для нас не новая, фашистские корабли нам и раньше приходилось бомбить.

Наша цель - корабли в одном из таких портов. При ударе по нему, несмотря на яростный обстрел зенитной артиллерии, врагу наносится огромный ущерб. Многие корабли потоплены, разрушены портовые сооружения. И хотя все экипажи вернулись, однако часть самолетов из-за повреждений, [167] полученных при зенитном обстреле, сели на запасные аэродромы соседних дивизий.

На этот порт и другие близлежащие порты Балтийского моря, через которые неприятель стремится эвакуировать свои войска из Восточной Пруссии, в апреле 1945 года мы сделали еще три полковых боевых вылета, не давая остаткам фашистских войск в этом районе высадиться со своих кораблей и следовать на помощь берлинскому гарнизону. Теперь наши войска наступают на Берлин со всех сторон.

Чтобы облегчить их продвижение вперед, 17 апреля полку поставлена задача - произвести бомбовый удар по укрепленному району на левом берегу Одера.

Вылетаем в темноте. В эту боевую ночь для освещения и ослепления гитлеровских войск впервые за всю войну применяются не светящиеся бомбы, как это делалось раньше, а наземные прожекторы, расположенные на правом берегу Одера. Таких прожекторов на участке в десяток километров сосредоточивается более сотни. Направленные на запад, они по условному сигналу все сразу зажигаются. Ослепленные войска неприятеля, вся его оборона стали видны нам как, на ладони. Ослеплены и зенитчики врага. Тем самым сопротивление их с земли в этом районе практически сводится к нулю.

Наши доблестные войска 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов 25 апреля полностью окружили столицу фашистской Германии. Перед этим, 20 апреля, полк, согласно поставленной боевой задаче, производит по Берлину мощный бомбовый удар. Первый удар по фашистскому логову был совершен три года назад при налете нашей авиации дальнего действия. Тогда враг стоял под Москвой. Теперь дело другое: берлинская группировка неприятельских войск находится в полуокружении. По сопротивляющимся гитлеровцам бьет дальнобойная артиллерия. От наших бомб и артиллерийских снарядов город в пожарах. Это возмездие.

В конце апреля, чтобы вынудить врага к скорейшей капитуляции, мы еще несколько раз бомбим окруженные в Берлине войска.

Последняя бомба полка на Берлин сброшена экипажем летчика Николая Жугана и штурмана Федора Василенко 28 апреля 1945 года. Это был без малого девятитысячный боевой вылет 10-го гвардейского полка АДД.

Вечером 30 апреля на гитлеровском рейхстаге наши героические воины водружают знамя Победы, а вскоре, 8 мая 1945 года, в пригороде Берлина подписывается акт о безоговорочной [168] капитуляции фашистской Германии. На другой день, 9 мая, столица нашей Родины Москва тридцатью артиллерийскими залпами возвестила миру о долгожданной Победе.

Оглянемся назад

Так для летного и всего личного состава 10-го Сталинградско-Катовицкого гвардейского полка АДД закончилась Великая Отечественная война, боевые действия в которой он вел с июня 1941 года. Было радостно, но в голову приходили и грустные мысли. Более трехсот летчиков, штурманов, стрелков, радистов и техников не дожили до этих заветных дней, пали смертью храбрых за свободу и независимость нашей Родины.

Вспоминается начало этой великой и трудной битвы. Многие из моих будущих фронтовых товарищей включились в боевые действия с самых первых дней и приняли на себя всю тяжесть тех горьких месяцев. Им пришлось столкнуться с неизвестным, сильным и опытным противником. Тогда только еще вырабатывались наша тактика, приемы борьбы с коварным врагом. Все это приводило к большим потерям, особенно летного состава авиационных полков первой линии, с начала войны вылетавших на отражение натиска вероломно напавшего на нас противника.

Не забудутся имена погибших товарищей. Это штурманы Василий Сенатор, Николай Стебловский, Александр Емец (штурман полка), Дмитрий Антипов (штурман эскадрильи), капитан Ковалев (штурман эскадрильи), Владислав Троянов, Алексей Троилов, Василий Травин, Николай Курбатов, Василий Чичерин, Григорий Безобразов. Это летчики Трофим Тихий (заместитель командира полка), Николай Лозовой, Дмитрий Барашев, Иван Душкин, Константин Михалочкин, Михаил Чуносов, Александр Баринов, Иван Доценко, Николай Слюнкин, Николай Орлов, капитан Кулаков (командир эскадрильи)… Воздушные стрелки сержанты Пашинкин, Гершер, Подчуфаров, Андреевский, Ковалев, Колесниченко, Осмачко и многие, многие другие. Светлую память о наших боевых товарищах, отдавших жизнь за Родину, мы храним в своих сердцах.

* * *

В ходе войны росло и крепло наше мастерство. Такие опытные летчики 10-го гвардейского полка АДД, как Иван [169] Гросул, Юрий Петелин, Степан Харченко, Николай Краснов, Феодосии Парашенко, Сергей Захаров, и более молодые - Дмитрий Барашев, Алексей Сидоришин, Владимир Борисов, Илья Мусатов… - могли летать, по существу, в любых условиях, и днем и ночью. Они мастерски производили противозенитный, противопрожекторный и противоистребительный маневры, смело вступали в единоборство с превосходящими силами противника и большей частью выходили победителями. С точностью до градуса выдерживали заданный штурманом курс, используя для этого несовершенные с современной точки зрения магнитные компасы.

У штурманов полка Леонтия Глущенко, Василия Сенатора, Федора Василенко, Василия Сенько, Михаила Минченко, Алексея Кота, Николая Козьякова и других умение водить самолет, выполнять сложнейшие задания по отысканию целей, их поражению доходило до совершенства. Полет производился в основном, повторяю, с помощью самых простых навигационных приборов в штурманской кабине - жидкостного компаса и часов. При этом потерь ориентировки за последние два года войны в полку почти не наблюдалось, и меткость бомбометания по заданным целям была достаточно высокой. Это подтверждается снимками специальных фотоконтролеров, визуальным наблюдением экипажей и данными разведки и партизан.

В ходе боевых действий совершенствовались способы и приемы навигации и бомбометания. При ударе по целям, слабо защищенным средствами противовоздушной обороны противника, экипаж делал не один, а два захода на цель с одного и того же направления. На первом заходе сбрасывались 2-3 так называемые пристрелочные бомбы, по разрывам которых определялось, перелетели они цель или не долетели до нее. При повторном заходе самолета штурман смещал точку прицеливания на величину перелета [170] или недолета, оставшиеся бомбы уже наверняка накрывали цель. Кроме штурмана разрывы бомб наблюдали кормовые стрелки. Летчик мог видеть результаты удара только на развороте самолета.

Для того чтобы лучше отыскать цель ночью, по нашему предложению, которое теперь можно назвать рационализаторским, в штурманской кабине перед коллиматорным прицелом было вырезано окно, которой открывалось возле самой цели. Оно намного увеличивало возможности штурмана обнаружить цель и лучше прицелиться. До этого же осматривать местность через стекло кабины, наблюдать за целью мешали возникающие при этом блики, особенно при освещении самолета прожекторами. Вскоре это предложение было принято промышленностью и все новые самолеты ДБ-3ф авиации дальнего действия приходили с заводов уже с вырезанными в носовой части окошечками.

С первых же дней войны мы вырабатывали тактику противодействия средствам ПВО превосходящих сил противника - зенитной артиллерии и особенно истребительной авиации.

Тактике противодействия ПВО противника нас обучали (хотя, я считаю, и недостаточно) и в училище, и в летной школе. В строевой части на Дальнем Востоке этому уделялось почему-то совсем мало внимания. Даже в летно-тактические учения не всегда включались элементы преодоления противовоздушной обороны.

Но теоретически азы преодоления ПВО противника мы, конечно, знали. Основные приемы сводились к следующему. При входе в зону стрельбы зенитной артиллерии и других зенитных средств противника мы должны лететь по возможности выше действия этих средств. При полете строем в случае попадания в зону разрывов зенитных снарядов необходимо было рассредоточиться по фронту и глубине и одновременно производить противозенитный маневр по курсу.

Мы усвоили также, что при противодействии истребителям противника строй бомбардировщиков должен немедленно сомкнуться, чтобы общей массой пулеметов отражать атаки врага, и наклон боевых порядков подразделения «клин» и «пеленг» должен быть в сторону противника.

В первые же месяцы войны в тактику дальних бомбардировщиков были внесены существенные поправки. Во-первых, мы отказались от действия днем большими группами. Последний полет девяткой был совершен нами в конце [171] сентября 1941 года. Боевые действия днем в простых метеорологических условиях стали выполняться звеньями, а в сложных - преимущественно одиночными самолетами с полетом до цели под облаками, а от цели - в облаках или за ними. В последнем случае летели по верхней кромке облаков так, чтобы виден был только один нос самолета. Тем самым мы скрывались от наблюдения немецких истребителей, летавших также за облаками. В этом случае они могли атаковать нас лишь с верхней полусферы. Но и тогда наш самолет, скрывшись в облаках, мгновенно мог выйти из поля зрения истребителя противника.

Пробивание облачности вниз на обратном маршруте производилось только над своей территорией, километров за сто до аэродрома посадки, чтобы экипаж заранее, с помощью визуальной ориентировки, успел уточнить свое местонахождение и взять правильный курс.

Сильное противодействие истребителей противника в первые месяцы войны и нехватка у нас истребителей сопровождения привели к необходимости боевых действий дальних бомбардировщиков ночью. Для этого требовалась более тщательная подготовка экипажей по пилотированию в слепом полете и самолетовождению в условиях ограниченной визуальной видимости земли или тогда, когда она совсем не видна.

Полеты ночью в нашем военном полку сначала производились строем самолетов, как правило - звеньями, ведущим назначался наиболее подготовленный для ночных полетов экипаж. В дальнейшем, особенно с весны 1942 года, когда подготовка каждого экипажа была доведена до уровня ведущего, мы перешли на полеты ночью только одиночными экипажами. При этом дневные полеты производились лишь в крайних случаях, когда противодействие неприятеля в воздухе было незначительным.

Примерно с лета 1943 года ночные боевые действия совершались в основном с освещением цели с воздуха; при этом выделялись специальные экипажи-осветители. В качестве осветителя многих целей часто назначали экипаж штурмана 2-й эскадрильи Василия Васильевича Сенько. Он отыскивал и освещал цели не только для нашего полка, но и для всего корпуса. Освещение считалось очень ответственным заданием, требовало большого мастерства. От того, как штурман экипажа-осветителя найдет и потом осветит предназначенную для бомбового удара цель, зависел успех выполнения боевого задания всеми экипажами полка, дивизии или корпуса. [172]

Василий Сенько сделал в качестве осветителя сотни боевых вылетов. В 1943 году ему было присвоено, звание Героя Советского Союза, а в 1945 году этого звания он удостоен вторично.

Освещать цели доводилось и нашему экипажу. Особенно трудно при выполнении этого задания было отыскать заданные объекты удара летом, в темные ночи.

Вспоминается боевой вылет, когда с летчиком Евгением Андреенко летом 1943 года мы освещали для удара в такую вот темную ночь железнодорожный узел Ромны. Чтобы облегчить выполнение боевого задания, нам дали возможность маршрут выбрать самим. Мы проложили его через светомаяк, стоящий вблизи линии фронта… Следующий ориентир - железнодорожный мост через реку Сулу - был уже в десяти километрах от цели.

С большой ответственностью выполняли мы этот полет, точно выдерживая намеченный курс. Когда наша первая осветительная бомба повисла в воздухе, было видно, что мост - под нами. Значит, следующую серию бомб согласно расчету надо бросать через 2 минуты, следуя тем же курсом… Три сброшенных САБа осветили город с железнодорожным узлом. Это от нас и требовалось. Теперь идущие сзади самолеты полка могут бомбить освещенную нами цель.

При повторном заходе на цель мы уже видели, как на заданном объекте рвутся бомбы и полыхают пожары. Освещали цель до тех пор, пока не отбомбился последний экипаж.

Командование и все летавшие на эту цель экипажи полка благодарили нас за хорошее, своевременное в этих трудных условиях освещение, за помощь при решении поставленной перед полком боевой задачи.

До применения самолетов-осветителей каждый экипаж самостоятельно отыскивал и поражал цель. Это было, конечно, много трудней, особенно для экипажей из молодежи. Световой же ориентир, который было видно издалека, помогал выйти на объект удара и поразить его.

Для объективного контроля за результатами бомбовых ударов уже с первых дней войны экипажи дальних бомбардировщиков использовали аэрофотосъемку цели в момент разрыва бомб, что давало возможность оценить, как произведено бомбометание, и документально подтвердить его.

С переходом на массированные боевые действия ночью для фотосъемки стали выделять специальные экипажи - [173] фотоконтролеры, на борту которых устанавливался фотоаппарат для ночной съемки и несколько, по числу нужного количества кадров, фотобомб (фотаб) для мгновенного освещения местности при съемке. Такой фотоконтролер должен быть над целью через 5-10 минут после нанесения удара последним в боевом порядке экипажем.

Так совершенствовались организация наших бомбовых ударов и контроль за результатами боевых действий.

В ходе великой битвы степень трудности выполнения боевых заданий на различных этапах войны была неодинакова.

Наиболее трудно было, безусловно, в первом периоде войны. Он характерен превосходством сил противника на земле и в воздухе, нашим отступлением и большими потерями, в том числе и в авиации. По трудности ведения боевых действий этот этап ни в какой мере нельзя сравнить с последующими годами. Тот, кто не воевал в это время, не знает многих сложностей прошедшей войны.

В те первые месяцы главное было - не дрогнуть, выстоять. И мы выстояли. В ходе первых боев ковалась наша тактика действий против коварного, сильного и еще не вполне известного нам врага. Те экипажи, которые прибыли на фронт позже, уже применяли тактику и приемы, выработанные нами в первый период.

К концу этого периода в полках оставалось наименьшее за всю войну количество самолетов. Наша авиационная промышленность, основная часть которой была эвакуирована на восток, не успевала еще восполнять сбитые самолеты, в частности ДБ-3ф. К тому времени в частях было и наименьшее число экипажей, поскольку большие потери летного состава не могли компенсироваться пополнением из училищ и школ. Эти обстоятельства создавали удвоенную-утроенную нагрузку на каждый самолет, на каждый экипаж, особенно к осени 1941 года, когда к этим трудностям добавлялись еще и сложные метеоусловия, в которых мы действовали. К тому же земное обеспечение полетов к этому времени еще не было налажено и полеты приходилось выполнять, опираясь лишь на приобретенное ранее умение водить самолеты без помощи с земли.

Трудности, сложности первых месяцев войны испытывал и 220-й авиационный полк, в который в начале июля влилась наша 2-я эскадрилья. Потери в нем были настолько велики, что к середине августа в полку осталось только до 10 самолетов и чуть большее количество экипажей. Полк пришлось расформировать, некоторые экипажи, в том числе [174] и наш, были переведены в другие действующие полки для продолжения боевых действий, часть летчиков и штурманов отправлена на переподготовку.

Многие наши командиры, заместители командиров, штурманы полков, эскадрилий, звеньев не вернулись в то время с боевых заданий. Не возвратились на свой аэродром в июле - августе 1941 года командир нашей 2-й эскадрильи капитан Кулаков, командиры звеньев, старшие лейтенанты Чуносов и Яротенко, летчики, лейтенанты Пелипас, Земцов. Вместе с ними сбиты штурманы, стрелки-радисты.

Но если кому-то удавалось вернуться почти с того света, то есть не попасть в лапы врага, перейти линию фронта и возвратиться к своим, - вот было радости!

В первые дни войны в тылу противника был сбит вражескими истребителями экипаж Александра Смирнова. Летчику и штурману Анатолию Булавке удалось посадить подбитый самолет в поле, возле небольшой деревушки, а самим в одном из домов успеть переодеться в крестьянскую одежду и уйти подальше от места посадки. Немало пришлось им пройти километров по дорогам Украины, немало пережить, пока добрались до расположения наших войск, а потом приехали в свой полк, который не успел еще перебазироваться на новое место. Увидев в расположении части двух оборванных людей, все были сначала в недоумении, не узнали их.

- Да это же Смирнов и Булавка!… - присмотревшись, радостно закричали мы.

Несколько дней спустя они уже снова в боевом полете. Штурман Булавка в конце войны был награжден многими орденами и медалями. После расформирования 220-го полка о дальнейшей судьбе летчика Александра Смирнова, к сожалению, ничего не знаю, но на встречу с ним все еще надеюсь.

С весны 1942 года дальние бомбардировщики переходят на ночные боевые вылеты. В это время создается авиация дальнего действия (АДД), которой летом 1942 года и весной 1943-го проведены две мощные операции по уничтожению военных объектов в тылу фашистской Германии и ее сателлитов, в том числе в Берлине. На этом этапе вырабатывалась тактика ночных ударов дальних бомбардировщиков. Вырабатывалась классическая схема массированного удара АДД ночью: разведка погоды, освещение и обозначение цели, бомбовый удар, фотоконтроль. Всем этим добивались наибольшей эффективности бомбового удара. [175]

Авиация дальнего действия начинала представлять собой грозную силу и привлекалась к нанесению мощных массированных ударов по важным объектам тыла противника, по объектам в его оперативной глубине, особенно это практиковалось перед крупными наступательными операциями на фронтах. И наш полк в то время кроме нанесения ударов по объектам глубокого тыла неприятеля привлекался к участию в Сталинградской битве, освобождении Дона, в сражениях на Курской дуге, в прорыве блокады Ленинграда, в Белорусской операции, освобождении Крыма и многих других крупных операциях.

Наши потери в 1943 году были наименьшими за всю войну. Немецкое командование на этом этапе еще не начало применение в массовом масштабе своих ночных истребителей, и наши потери были в основном из-за зенитной артиллерии, которой мы успешно противодействовали.

На конечном этапе войны, примерно с лета 1944 года, окончательно выработалась и закрепилась наша тактика ночных массированных ударов. Однако этот период характеризуется появлением массы ночных истребителей противника и его аэростатов заграждения, что увеличило наши потери. Летом 1944 года не вернулись с задания экипажи летчика Доценко и штурмана Безобразова, летчика Орлова и штурмана Халанского, летчика Дудника и штурмана Троилова, экипаж Баринова и другие. В связи с этим мы снова, особенно при вылетах для удара по окруженным группировкам противника, стали применять дневные боевые полеты мелкими группами или отдельными самолетами.

Поскольку в конце 1944 года советские наземные войска подошли во многих местах к нашим западным границам, действия дальних бомбардировщиков были полностью перенесены за пределы нашей территории. 10-й гвардейский полк в это время принимает самое активное участие в освобождении Румынии, Венгрии, Чехословакии, Польши.

Этот период (1944-1945 гг.) характеризуется общим наступлением Красной Армии и, в конечном итоге, полной капитуляцией фашистской Германии.

Боевая дружба

Нигде так не помогала дружба, как в бою. Основой нашего коллектива было боевое ядро полка - экипажи, чаще и больше других летавшие на боевые задания. Сюда в начале войны входили экипажи Ю. Петелина, Ф. Паращенко, [176] И. Гросула, С. Харченко, немного позже - экипажи Н. Краснова, Н. Жугана.

* * *

Нашим главным заводилой был командир звена Юрий Петелин. Должность командира звена, а затем и командира эскадрильи ничуть не мешала ему быть среди нас самым остроумным, самым жизнерадостным.

Нашу боевую группу Юрий почему-то называл капеллой, хотя от музыки все мы были, пожалуй, довольно далеки, разве что в свободное от боев время ходили на вечера отдыха, где была музыка и, конечно, танцы. Да однажды, осенью 1941 года, коллективно приобрели патефон с несколькими пластинками, который был нашим спутником почти все годы войны. Были тогда у нас всего четыре пластинки с ариями из опер русских композиторов и музыкой из оперетты Кальмана «Сильва». Все это мы знали наизусть. К сожалению, в 1944 году этот исторический для нас музыкальный инструмент вместе с пластинками затерялся. А был бы сейчас неплохой реликвией военных лет…

Юрий Николаевич Петелин родом из Сибири… К началу войны был младшим лейтенантом, служил в Воронеже. Высокий, стройный, он поражал нас смелостью и твердостью характера. Никто не владел самолетом так, как он. Помню, в декабре 1941 года наш экипаж и экипаж Петелина прилетели на один аэродром для выполнения оперативного задания. Мы с Харченко посадили самолет первыми, а машина Юрия, смотрим, выделывает под низкими облаками такие выкрутасы! Через несколько минут приземлил самолет и Юрий. Оказалось, что не выпускалось шасси. Резкими движениями - крутыми виражами, боевыми разворотами, которые мы видели с земли, - он заставил все-таки шасси выпуститься и мастерски посадил самолет на заснеженный аэродром. Не раз выводил он свою машину из самых критических положений, спасая жизнь экипажу.

За время войны Юрий Петелин обучил боевому мастерству десятки прибывших в полк летчиков, штурманов и стрелков. По его примеру летали многие, молодежь старалась во всем подражать асу.

В эскадрилье Петелина выросло летное мастерство В В. Сенько, единственного штурмана Военно-Воздушных Сил СССР, дважды получившего высокое звание Героя Советского Союза.

Сам Петелин стал Героем Советского Союза в июне 1942 года. Этого звания к тому времени были удостоены в [177] полку только двое - он и командир нашего экипажа Степан Харченко. Первые у нас два Героя Советского Союза.

Летом 1944 года боевая деятельность Юрия Николаевича прервалась. Занимаясь на несовершенном тренировочном снаряде, откуда-то появившемся в расположении нашей части, он сломал обе ноги. А выздоровев, пытался летать, и, может быть, стал бы летать с прежней виртуозностью, если бы война вскоре не закончилась.

Юрию Петелину, с его большим мастерством, с его смелостью, явно не везло со штурманами экипажа. В начале войны он летал с человеком, который часто терял ориентировку, не мог похвалиться точностью в бомбометании. Сменившие его в экипаже два других штурмана, хотя и превзошли во многом предшественника, до уровня своего командира не поднялись.

* * *

Нельзя представить нашу дружную компанию и без любимца полка летчика Феодосия Паращенко, Феди. По словам командира полка И. К. Бровко, Паращенко был самым лучшим пилотом в полку. К тому же всегда с улыбкой, всегда с шуткой - без таких людей было бы скучно.

В начале войны мы оказались с ним в одном звене, а потом долгое время были в одной эскадрилье. Летал он почти всю войну со штурманом Василием Сенатором, опытным и смелым офицером, любившим, правда, выпить лишнее, на что Паращенко мне, штурману эскадрильи, бывало, жаловался. Но все это были житейские мелочи. Главное - героизм, который отличал все их боевые вылеты. В одном из полетов они были сбиты, но сумели остаться живыми.

Из другого боевого полета самолет их вернулся, по существу, на одном крыле. Бензобак - он расположен почти по всей плоскости самолета - взорвался от зенитного снаряда и вылетел вверх. От крыла осталась одна нижняя обшивка. Но опытный Паращенко сумел довести самолет до своего аэродрома и посадить. Во время Сталинградской битвы (я об этом уже упоминал), сбитые истребителями противника, они с парашютами приземлились на нейтральной полосе. Наши наземные войска отправили их на ближайший фронтовой аэродром.

Феодосии Паращенко и Василий Сенатор в 1943 году стали Героями Советского Союза и с еще большим упорством продолжали громить гитлеровских оккупантов. Осенью 1944 года Василий Сенатор погиб. Погиб от нелепой случайности.

Феодосии Паращенко еще два десятка лет после войны [178] продолжал летать, в том числе на современных реактивных тяжелых бомбардировщиках, обучая молодежь. Уйдя в отставку, поступает на текстильный комбинат в г. Энгельсе. И, как не мог плохо воевать, так не умел плохо работать. За высокопроизводительный труд ему было присвоено звание ударника коммунистического труда. В октябре 1979 года жизнь замечательного летчика, хорошего человека оборвалась. Похоронен он в Саратове.

* * *

Командир звена нашей первой эскадрильи Иван Тимофеевич Гросул считался самым смелым воином в полку. У него было, я бы сказал, природное мастерство летчика, летал он в любых условиях, летал днем и ночью. На самые трудные задания посылали именно Ивана Гросула, потому что знали: Иван всегда долетит до цели и, выполнив задание, вернется домой.

Родился он под Одессой, часто вспоминал свою Украину, мечтал об ее скорейшем освобождении и делал все, чтобы приблизить День Победы.

В 1943 году Иван Гросул и штурман его самолета Леонтий Глушенко были удостоены звания Героя Советского Союза.

После войны И. Гросула направили в школу переподготовки экипажей дальней авиации. На учебный, аэродром школы поступило с разных фронтов около сотни старых самолетов ДБ-3ф. Надо было определить, на каких еще можно летать, а какие послать на переплавку. Эта задача была поручена Ивану, так как кто же еще так почувствует машины и облетает их?! Риск здесь, конечно, был большой. На этих самолетах давно никто не летал, с ними не было обслуживающего персонала. Однако в течение недели Иван Гросул определил пригодность каждой машины к дальнейшим полетам.

После демобилизации Гросул жил и работал в Сочи. В 1973 году Иван Тимофеевич скоропостижно скончался на своей родине, под Одессой.

Хорошим штурманом был Леонтий Глущенко, с которым мы летали в одном звене еще на Дальнем Востоке. Он умел выйти на цель при любых обстоятельствах. Вместе с Гросулом их посылали на самые сложные боевые задания, выполнять которые помогала и их большая дружба.

Однажды, когда Паращенко на неисправном самолете вынужденно сел в поле, Гросул и Глущенко, увидя это с воздуха, не задумываясь, посадили свою машину рядом. Забрав с собой летчика и штурмана и оставив стрелков [179] охранять самолет, они отбыли на свой аэродром за помощью.

После войны Глущенко был старшим штурманом одного из авиасоединений дальних бомбардировщиков. Сейчас он в запасе.

В первой эскадрилье, командиром которой во время войны долгое время был летчик нашего экипажа С. А. Харченко,-12 летчиков и штурманов получили звание Героя Советского Союза, значительно больше, чем в других эскадрильях полка. Кроме выше упомянутых это Иван Душкин, Евгений Андреенко, Сергей Захаров, Ефим Парахин, Артемий Торопов и другие. Юрий Петелин также был выходцем из первой эскадрильи. Во вторую эскадрилью переведен с повышением (стал ее командиром). В последний год войны, когда Харченко назначили заместителем командира, а меня - заместителем штурмана полка, первая эскадрилья не утратила своих боевых качеств и, воспитанная на боевой дружбе, боевых примерах первого года великой битвы, до конца войны продолжала умело и достойно решать боевые задачи.

Я думаю, что именно боевой дружбе 10-й гвардейский полк авиации дальнего действия во многом обязан своими боевыми успехами и лучшими традициями.

А еще помогала в этом наша уверенность. Уверенность в том, что победим, ведь дело наше правое: уверенность в товарищах, которые не подведут, выручат в трудную минуту; помогало знание своего самолета, своего оружия.

Наши комиссары

В наших боевых успехах, в нашей вере в победу и уверенности в товарищах велика роль комиссаров полков и эскадрилий, парторгов и комсоргов. Многие из них были летчиками или штурманами и участвовали в боевых вылетах. [180]

Первый комиссар 10-го гвардейского полка, батальонный комиссар А. П. Михайличенко, отражая вероломное нападение гитлеровцев, не вернулся с боевого задания. Это был преданный Родине и партий человек, прекрасный летчик.

Замполит нашей эскадрильи, а затем полка А. Я. Яремчук совершил больше сотни боевых вылетов. Его штурману А. Д. Торопову, сделавшему еще большее количество боевых вылетов, в 1945 году было присвоено звание Героя Советского Союза. Мастерству и мужеству замполита Яремчука можно было только удивляться. Мне, как штурману эскадрильи, приходилось не раз летать вместе с ним. Вспоминаю, как при выполнении боевого задания, когда мы взлетали в темную ночь, у нашего самолета загорелся мотор. Высота в тот момент была около 100 метров. Яремчук, выключив горящий мотор, мастерски с ходу посадил машину. А перед заходом на посадку, чтобы облегчить машину, надо было еще с малой высоты сбросить бомбы, которые были в самолете. Но куда их сбросить? Вокруг аэродрома - населенные пункты, но в темноте осенней ночи они еле различимы. Пришлось с горящим мотором пройти по прямой еще полминуты, которые, кстати, показались часом, и сбросить бомбы уже наверняка, в поле. Чтобы не повредить бомбами свой самолет, еще не успевший набрать высоту, сбросили их, как и положено, на «невзрыв», и механизм сработал безукоризненно: все 10 бомб упали не разорвавшись. Для саперов сообщили координаты их падения.

Боевыми качествами, знанием психологии людей выделялся замполит второй эскадрильи Михаил Бельчиков. Авиаторы говорили: с ним можно дружить. На мой взгляд, это самая хорошая характеристика. Белорус Миша Бельчиков в 1944 году был подбит над территорией, оккупированной гитлеровцами. Бельчиков продолжал вести подожженный вражеским истребителем самолет, пока не выпрыгнул с парашютами весь экипаж. С обгоревшими лицом и руками он покинул машину последним. Его подобрали партизаны, оказали первую помощь и переправили на Большую землю. Михаил долго лечился от ожогов. Выздоровев, продолжал полеты.

Не раз летал на выполнение боевых заданий и замполит полка Н. Г. Тарасенко. Но основным его делом была, конечно, работа с людьми. Он всегда среди авиаторов - и на аэродроме, и на отдыхе. Умел работать с разными категориями людей, воспитывать их. Его беседы были пронизаны [181] духом патриотизма, духом ненависти к заклятому врагу.

Хорошо помню комиссара нашего 220-го полка С. Я. Федорова. После войны генерал-лейтенант авиации С. Я. Федоров долгое время был на политработе.

Во время войны ни на минуту не прекращалась партийная и комсомольская работа - большинство офицеров были коммунистами, большинство сержантов - комсомольцами. В полку умело вели эту работу парторг А. В. Юкельзон и комсорг М. М. Каценельсон. К тому же не раз в качестве дублеров штурманов или радистов они выполняли боевые задания. К концу войны оба награждены орденами Красной Звезды.

Так в 10- м Сталинградско-Катовицком гвардейском полку авиации дальнего действия осуществлялось партийное руководство нашими боевыми делами.

* * *

Несколько слов скажу о штабе полка.

После майора Бачинского с конца 1941 года его возглавлял подполковник Михаил Григорьевич Мягкий. Лихой кавалерист в гражданскую войну, он в тридцатые годы переучился на летчика-наблюдателя. В первые дни Великой Отечественной войны в одном из боевых вылетов его летчик был тяжело ранен. Мягкий взял управление на себя, привел самолет на нашу территорию и посадил его. Спас экипаж и дорогостоящую машину. За это был награжден орденом Красного Знамени.

Летом 1943 года Михаила Григорьевича назначили начальником штаба нашей дивизии.

Сейчас полковник в отставке Мягкий живет в Киеве, занимается военно-патриотической работой.

Его первым заместителем в штабе полка был начальник оперативного отдела капитан Константин Петрович Григорьев, бывалый летчик, командир звена, заместитель командира эскадрильи. Только после сильной контузии в боевом вылете в первые дни войны он вынужден оставить любимое летное дело. С 1943 года до увольнения в запас он начальник штаба нашего полка.

Начальником разведки у нас долгое время был Дмитрий Константинович Перемот. В 1943 году он возглавил штаб соседнего, 9-го гвардейского полка АДД. Генерал-майор запаса Перемот живет в Минске.

Начальником связи сначала полка, а потом и дивизии всю войну прошел майор Иван Николаевич Нагорянский. Говорили, что на телеграфном ключе он играет так же хорошо, как и на своем баяне. [182]

В его подчинении были сержанты и старшины - воздушные радисты полка. Он умело их обучал, воспитывал. Организовал полковую художественную самодеятельность; в концертах участвовали не только стрелки-радисты, но техники и мотористы, летчики и штурманы. Помню, как командир звена Иван Гросул лихо отплясывал гопак с женой своего штурмана, телефонисткой при штабе дивизии Женей Глущенко.

Иван Николаевич Нагорянский умер в конце семидесятых годов в Тбилиси.

Анатолий Гуров - врач полка. Очень толковый специалист и в то же время удивительно скромный человек. Он не только наблюдал за нашим здоровьем, но проводил с нами в свободное от наших боевых вылетов время беседы на медицинские темы. Скорее они напоминали вечера вопросов и ответов и были почти всегда с юмористическим уклоном, что поднимало наше настроение перед выполнением боевого задания.

В штабе полка почти всю войну работал техник по фоторазведке Иван Васильевич Болоздыня, который кроме своих основных обязанностей сумел запечатлеть на фотопленке немало бытовых эпизодов, сделал немало фотопортретов. Он занимался изобретательством, летал с нами на задания… Руки его умели делать многое.

Сейчас, как и все ветераны полка, Иван Васильевич в отставке, живет в городе Волжском под Волгоградом.

Технический состав

Много трудностей и лишений перенес за время войны наш инженерно-технический состав. Постоянная готовность самолетов и оборудования требовала от этих людей самоотверженного труда. И они трудились не зная устали.

Наши техники, мотористы, прибористы в большинстве случаев жили в землянках прямо на аэродроме, всегда были наготове и не уходили отдыхать до тех пор, пока не подготовят самолеты к очередному боевому вылету. Они хорошо понимали всю ответственность перед нами, летчиками, штурманами, стрелками, ответственность перед всей Родиной. Очень редко задерживался вылет самолета по вине техников. Такие случаи можно было пересчитать по пальцам. Техники, мотористы, прибористы ценили, уважали летный состав, громивший гитлеровцев с воздуха, поэтому готовили материальную часть самолетов не иначе, как с хорошим качеством. [183]

Особенно трудно было готовить ее в зимнее время 1941, 1942 и 1943 годов, когда базировались в восточных районах Европейской части страны, где морозы доходили порой до 35-40 градусов.

На летном поле, при таком морозе и ветре, лица и пальцы техников и мотористов чернели от стужи. В этих труднейших условиях они готовили самолеты к боевым вылетам, производили профилактический ремонт боевых машин, замену их частей. Почерневшие от стужи пальцы прилипали к металлу, но, несмотря на это, любые наши замечания по работе самолета или просьбы что-то улучшить в работе оборудования немедленно удовлетворялись. Техсостав хотел, чтобы мы как можно эффективнее выполняли боевые задания, точнее сбрасывали бомбы по войскам и важным объектам тыла противника.

За подготовку самолетов к боевым вылетам в нашей первой эскадрилье последние три военных года был ответственным инженер Григорий Матохин. При решении любого сложного вопроса он сохранял спокойствие, был уверен в своем решении, и эта спокойная уверенность передавалась другим.

С большой ответственностью, внимательно относились к своей нелегкой работе наши оружейники, особенно техник по вооружению эскадрильи Василий Качан. Очень доставалось им тогда, когда экипаж на одном самолете делал два, а то и три боевых вылета за день или за ночь. Претензий к Качану, да и вообще к работе бомбовооруження, за всю войну, пожалуй, не было. Кроме подвески бомб перед каждым боевым вылетом им необходимо было перезарядить на самолете все четыре пулемета, проверить их работу. И все это - за очень короткий промежуток времени.

Труд оружейников при подвеске бомб можно было сравнивать с работой тяжелоатлетов на спортивных соревнованиях. Даже при использовании лебедок им волей-неволей приходилось быть чемпионами по поднятию тяжестей.

Среди наших оружейников были и девушки-добровольцы, стремившиеся своей работой помочь Красной Армии скорее разгромить врага.

Четко выполняли свои обязанности техники и младшие специалисты по радио- и радионавигационному оборудованию самолетов. Примером здесь для других служили комсорг полка Каценельсон и инженер Иванов. После их работы летчики, штурманы, радисты, вылетая на боевые задания, были уверены, что материальная часть оборудования будет действовать безотказно. [184]

В первый год войны в обязанность инженера полка по радиооборудованию входило также и доведение до летного состава изменений или дополнений в работе приводных радиостанций.

- Товарищ штурман, запишите, пожалуйста, измененьице, - говорил, запыхавшись, бежавший к самолету инженер.

- Давай, давай, Иванов. В эту погоду без приводных мы как слепые, - отвечали мы, записывая в бортовой журнал новую частоту работы приводной радиостанции. А он, пожелав нам удачи, бежал уже к следующему самолету.

Осень и зиму 1942/43 г. мы стояли на одном полевом аэродроме, где зима отличалась особой суровостью (не сравнишь с Подмосковьем!). К тому же в этом районе не было лесов, и это давало простор разгулявшемуся ветру. В таких условиях при подготовке самолетов к боевым вы«летам технический состав проявлял настоящее мужество, выносливость.

- Ничего, братцы, - подбадривали мы этих мужественных людей, - после победы будем ходатайствовать, чтобы здесь, в самом центре города, поставили вам памятник. И пусть будет он на фоне большого термометра, показывающего сорок градусов ниже нуля.

Двадцать девять героев

За годы войны весь личный состав 10-го гвардейского полка АДД отмечен правительственными наградами. 29 человек - 17 летчиков и 12 штурманов - удостоены звания Героя Советского Союза. Одному из штурманов это высокое звание присвоено дважды.

Первыми героями, как раньше я уже упоминал, стали командиры звеньев С. Харченко и Ю. Петелин. Им это звание было присвоено через год после начала войны - в июне 1942 года; о их боевых делах говорилось в предыдущих главах книги.

* * *

В марте 1943 года звания Героя Советского Союза была удостоена вторая группа летного состава: летчики Д. Барашев и С. Захаров, штурманы В. Сенько и А. Петров. Расскажу о тех, кого знаю лучше, - о командире звена Дмитрии Барашеве и штурмане Василии Сенько.

Дмитрий Барашев поистине считается легендарным в [185] полку. Сотни раз поднимал он в воздух тяжело нагруженный бомбардировщик, чтобы наносить меткие бомбовые удары по войскам и технике противника.

Д. И. Барашев родился в 1920 году в селе Княжево на Тамбовщине. В 1939 году он поступил в Таганрогскую военную школу летчиков. Его внешние данные атлета, волевой характер - все говорило о том, что он рожден для неба, И Барашев покорил его, став смелым, технически грамотным летчиком. Не зная устали в долгие осенние и зимние ночи 1942-1943 годов по два-три раза поднимал он в небо Сталинграда свой бомбардировщик, и враг вместо одной получал тройную дозу разящего металла.

В наш полк он прибыл в 1942 году лейтенантом, уже обстрелянным летчиком, с орденом Красного Знамени на груди. Вскоре его назначили командиром звена второй эскадрильи, которой командовал Юрий Петелин. По примеру своего командира он мастерски совершает боевые вылеты. Вскоре его наградили вторым орденом Красного Знамени, присвоили звание старшего лейтенанта.

Умело действовал экипаж Барашева по крупным военно-административным центрам фашистской Германии. И в то же время он славился своими полетами на свободную «охоту» и блокирование вражеских аэродромов. Выйдя на действующий вражеский аэродром, боевая машина Барашева под покровом ночи смело пристраивалась к одному из самолетов противника, заходящих на посадку, и, выбрав момент, поджигала его огнем своих пулеметов. Сбросив бомбы на посадочную полосу неприятеля, штурман экипажа Василий Сенько давал знать командиру, что задание выполнено, и тот, переведя самолет на снижение, на глазах обескураженных врагов на малой высоте выводил его из зоны зенитного огня.

В августе 1942 года, когда противник находился в 120 километрах от Москвы, экипаж коммуниста Барашева, следуя в боевом порядке полка, нанес бомбовый удар по фашистскому логову - Берлину.

В звании Героя Советского Союза отважный летчик с еще большим умением продолжает наносить бомбовые удары по врагу, участвует в сражениях на Курской дуге.

В июле 1943 года, на 181-м боевом вылете, жизнь героя оборвалась. В темноте его самолет столкнулся с самолетом, следующим на боевое задание. Прах Дмитрия Барашева и членов его экипажа - штурмана Василия Травина, стрелка-радиста Николая Подчуфарова - покоится на одной из площадей Липецка. [186]

Десятки боевых вылетов Барашев совершил со штурманом Сенько, ставшим впоследствии дважды Героем Советского Союза.

Василий Васильевич Сенько - уроженец села Семеновка на Черниговщине. Его трудовая жизнь началась с самой что ни на есть мирной профессии - профессии учителя. Преподавать в Семеновской средней школе он стал после окончания в 1940 году учительского института. Но недолго пришлось трудиться молодому учителю. В том же предвоенном году по путевке Ленинского комсомола он идет учиться в военную авиационную школу. Войну Василий Васильевич встретил стрелком-бомбардиром, сержантом. Зимой он воевал в экипаже подразделения аэросаней и в качестве стрелка уничтожил немало наступающих под Ленинградом, гитлеровцев. В конце декабря он снова в небе, теперь уже штурман самолета. За короткое время он совершил на своем У-2 больше сотни боевых вылетов.

За время Великой Отечественной войны Василий Сенько сражался на многих фронтах, обрушивая бомбовые удары на объекты, живую силу и технику противника. Только под Сталинградом, с ноября 1942 по январь 1943 года, он успешно сделал 154 боевых вылета, из них 144 - ночью.

Вместе с летчиком Барашевым, а затем - с Владимиром Борисовым штурман Сенько многие десятки боевых вылетов делает в экипаже лидера-осветителя. По найденным и освещенным им в темноте ночи целям наносили удары не только экипажи полка и дивизии, но и всего авиационного корпуса.

После победы над врагом за 430 успешных боевых вылетов, в том числе десятки из них по глубокому тылу противника, штурман второй эскадрильи Василий Сенько награждается второй медалью «Золотая Звезда», становится единственным из штурманов ВВС дважды Героем Советского [187] Союза, Василий Сенько награжден также многими орденами и медалями.

В 1952 году Василий Васильевич успешно окончил Военно-воздушную академию и продолжал службу на руководящих штурманских должностях. В настоящее время он полковник запаса.

* * *

В сентябре 1943 года звания Героя Советского Союза удостоены командиры звеньев Ф. Паращенко, И. Гросул, И. Доценко и посмертно - И. Душкин, штурманы звеньев В. Сенатор, Л. Глущенко, Г. Безобразов.

О боевых делах многих из них уже говорилось в этой книге. Здесь я расскажу о командире звена 3-й эскадрильи Иване Доценко.

Украинец Иван Иванович Доценко родился на Полтавщине. В 1934 году, окончив семилетку, Иван решает быть зоотехником и поступает в сельскохозяйственный техникум. Но, окончив его, в 1937 году по призыву комсомола становится курсантом Оренбургского военно-авиационного училища летчиков, давшего ему путевку в небо.

Суровой школой испытаний стала для молодого пилота Великая Отечественная война, участником которой он стал с первых ее дней.

Большая физическая сила позволяла ему легко пилотировать довольно тяжелый ДБ-3ф. Десятки раз ночью водил он свой перегруженный самолет в глубокий тыл противника. Каждый такой полет был испытанием мужества, стойкости, боевого мастерства. И отважный летчик выдерживал все испытания.

Боевое мастерство летчика Доценко и его штурмана Безобразова растет изо дня в день. Вскоре старший лейтенант Доценко становится командиром звена. К сентябрю 1943 года на его счету уже 213 успешных боевых вылетов. За героизм при выполнении ответственных боевых заданий летчику и штурману присваивается звание Героя Советского Союза. Это вдохновляет летчика и его экипаж на новые подвиги. Но летом 1944 года самолет Ивана Доценко не возвратился с боевого задания. Никто не знал подробностей гибели экипажа, полк ждал его возвращения до самого конца войны.

Память об этих мужественных людях, их командире И. Доценко осталась в сердцах всех, кто знал их.

* * *

В марте 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР звания Героя Советского Союза удостаиваются [188] командир звена Николай Краснов и штурман звена Федор Василенко.

Николай Петрович Краснов - ветеран полка. С первых дней войны он громит гитлеровцев с воздуха.

В. П. Краснов родился в Самарской губернии. Девятнадцатилетним поступил, как и Иван Доценко, в Оренбургское военное авиационное училище летчиков. К моменту нападения гитлеровцев на нашу Родину он уже первоклассный летчик дальнего бомбардировщика. На тяжелом ДБ-3ф он бомбит вражеские объекты в районе Новограда-Волынского, Житомира и Киева, Сталинграда и Курска, Севастополя и Одессы, а затем вместе со своим штурманом Ф. Василенко наносит удары по военно-промышленным и политическим центрам глубокого тыла противника.

Одним из первых в полку Николай Краснов освоил ночные полеты. Многие ответственные задания по разведке глубокого тыла гитлеровцев поручали ему.

…Уже у цели самолет Краснова попал под сильный зенитный огонь, но задание экипаж выполнил. Однако, когда возвращался обратно, его атаковали три «мессершмитта». Бой был неравным. Один вражеский истребитель все же был сбит. Другие два продолжали атаковать экипаж Краснова. Погибли оба стрелка, тяжело ранен командир. Но он каким-то чудом сумел привести самолет на одном моторе с поврежденным крылом на свой аэродром.

К февралю 1944 года Николай совершил уже 274 боевых вылета, из них 201 - ночью. Герой Советского Союза Николай Краснов закончил войну под Берлином.

Но и после войны Краснов продолжает летать. Даже тогда, когда из-за трагического случая на аэродроме он остался с одним глазом. В 1956 году в звании подполковника он уволился в запас. В 1978 году Николай Петрович умер в Виннице.

* * *

Николай Краснов выполнял боевые задания со многими штурманами 10-го гвардейского полка, но основным его штурманом был Федор Емельянович Василенко, уроженец Полтавщины. В 1938 году после окончания педагогического техникума Федор Василенко был призван в ряды Красной Армии. Уже в 1940 году, в составе 4-го бомбардировочного авиаполка, он участвует в боях с белофиннами.

В начале Великой Отечественной войны Василенко - штурман звена, а потом и эскадрильи. На собственном примере учил он своих подчиненных выполнять боевые задания в любых, самых трудных условиях. [189]

Незаурядные штурманские способности и твердая воля коммуниста Ф. Е. Василенко особенно проявились в дальних ночных полетах в глубокий тыл противника. В 1942 - 1943 годах он не раз бомбил военно-промышленные объекты Кенигсберга, военные объекты в Тильзите, Инстербурге, корабли в порту Данцига.

После окончания Великой Отечественной войны еще 11 лет Федор Емельянович продолжает летать. Он старший штурман полка дальних бомбардировщиков и на опыте прошедших боев учит своих подчиненных. В 1956 году Федор Василенко уволился в запас.

* * *

Наиболее многочисленной группе летного состава полка звание Героя Советского Союза было присвоено 19 августа 1944 года. Были награждены командиры звеньев В. Алин, В. Борисов, Н. Жуган, И. Мусатов, Л. Филин, штурманы А. Кот, Н. Козьяков, Г. Мазитов, Н. Куроедов. Все это мои боевые товарищи, друзья. Расскажу немного об отважных летчиках Николае Жугане, Илье Мусатове и штурманах Гали Мазитове и Алексее Коте.

Николай Жуган (уроженец села Николаевка на Одессщине) - ровесник Октября, воспитанник Ленинского комсомола. В 1936 году по призыву комсомола добровольно вступил в ряды Красной Армии и стал курсантом Одесской военной школы летчиков. Учеба была недолгой, но напряженной. В конце 1938 года Николай уже пилот дальней бомбардировочной авиации.

Два с половиной предвоенных года были для него периодом овладения летным мастерством, что позднее помогло ему с честью выдержать фронтовые испытания. В. боевые действия Николай Жуган включился в первый же день войны. Под руководством опытного командира эскадрильи Николай и его товарищи успешно выполнили на Западном фронте первое боевое задание, но возвратились на аэродром [190] не все. Николай на подбитом вражескими истребителями самолете с трудом сумел приземлиться в поле, едва перелетев линию фронта.

Осенью 1941 года его перевели в наш 98-й полк дальних бомбардировщиков. Он участвует почти во всех крупных операциях Красной Армии, десятки раз выполняет особо важные полеты. Мужественный летчик и его экипаж не раз смотрели смерти в глаза. Жуган часто вспоминает случай со своим штурманом Иваном Чиссовым, который падал без парашюта с подбитого самолета с высоты семь тысяч метров и остался живым.

Жуган ни разу не дрогнул в бою, ни на миг не потерял самообладания. Твердая воля, решительность, высокое чувство воинского долга - вот характерные черты этого бесстрашного человека. За отличное выполнение боевых заданий он в 1943 году был награжден орденом Ленина и орденом Красного Знамени.

После окончания войны Николай продолжает полеты, но уже в мирном небе. Он становится генералом, командует авиационным соединением. В связи с ухудшением здоровья в 1960 году Н. Жуган увольняется в запас.

Вместе с Жуганом во время войны выполнял боевые задания не менее мужественный и умелый летчик - Илья Иванович Мусатов.

Илья Мусатов родился в 1920 году в Москве. В числе других комсомольцев Московской области учился в Кировабадской военной авиационной школе летчиков. Окончил ее уже тогда, когда началась война. Вместе с летчиком Николаем Орловым зимой 1943 года он прибыл в нашу часть - их полк был разбит, и они остались без самолетов. Командир полка И. К. Бровко, лично проверив технику пилотирования вновь прибывших, через некоторое время послал их на выполнение боевого задания, и они оправдали [191] доверие. Правда, Николай Орлов не дождался Дня Победы, погиб в одном из боевых полетов летом 1944 года.

Илья Иванович Мусатов совершил 287 боевых вылетов, в том числе несколько - в глубокий тыл врага. В одном из них в воздушном бою его самолет был сильно поврежден, все члены экипажа и он сам ранены. Но Мусатов, обливаясь кровью, привел самолет на свой аэродром. И еще было немало ситуаций, когда он побеждал смерть.

Отгремела Великая Отечественная война. Илья Мусатов окончил Военно-воздушную академию и академию Генерального штаба, командовал авиационным соединением.

И. И. Мусатов умер 3 апреля 1984 года. Похоронен в Москве.

До конца войны оставался в строю штурман полка, а потом и дивизии Гали Ахметович Мазитов.

Мазитов родился в Башкирии в 1912 году. В 1933-м он в рядах Красной Армии: сначала - в наземных войсках, а затем - в авиации. Началась война, и он наносит сокрушительные бомбовые удары по войскам и боевой технике противника, разрушает вражеские укрепленные районы, железнодорожные узлы, военно-промышленные объекты в глубоком тылу фашистской Германии и ее пособников.

Все это время он на руководящих штурманских должностях - от штурмана полка до старшего штурмана соединения. Несмотря на это, он часто совершает успешные боевые вылеты, и к февралю 1944 года их насчитывается уже 183. Ко времени присвоения ему звания Героя Советского Союза майор Мазитов был штурманом нашей авиационной дивизии.

После Великой Отечественной войны Гали Мазитов некоторое время продолжает летать, работает на руководящих штурманских должностях. Потом по возрасту увольняется в запас.

Другим ветераном-штурманом, удостоенным высокого звания Героя Советского Союза, был мой друг Алексей Кот. Алексей Николаевич - уроженец Запорожья. В свое время он был призван на службу в наземные войска. Но это не удовлетворяло его, и юноша пошел в авиацию, окончил Оренбургское военное авиационное училище штурманов.

В марте 1942 года Алексей Кот - в экипаже В. В. Решетникова, будущего командующего дальней авиацией, - прибыл на фронт. Затем его назначили в наш полк, в экипаж Василия Алина. Вместе с ним выполнил более двухсот боевых вылетов на железнодорожные узлы, аэродромы, [192] скопления войск и техники врага. В 1942-1943 годах он наносит бомбовые удары по военно-политическим и промышленным центрам противника. Политически и технически грамотный штурман умело выводил свой самолет на цель, метко ее поражал. Ни сложные метеорологические условия, ни темные ночи (а именно в это время часто он совершал вылеты), ни ожесточенное сопротивление ПВО противника - ничто не было помехой для выполнения задания штурманом Алексеем Котом.

К августу 1944 года, за два года участия в боях, капитан А. Н. Кот сделал 249 боевых вылетов, в том числе 244 - ночью, нанес врагам огромный ущерб. За это ему и было присвоено звание Героя Советского Союза. До конца войны Алексей Николаевич значительно умножил свой боевой счет.

После победы Алексей Кот длительное время служил в авиации на ответственных должностях. В 1956 году по болезни в звании полковника уволился в запас.

* * *

В июне 1945 года звания Героя Советского Союза была удостоена еще одна группа летчиков и штурманов: летчики Р… Андреенко, А. Сидоришин (посмертно) и штурман звена А. Торопов. О боевых делах многих из них говорилось в предыдущих главах книги.

Вот короткий рассказ о летчике А. П. Сидоришине.

Старший лейтенант Алексей Петрович Сидоришин, или, как все его называли, Леша, родился в 1921 году в селе Юзифовка на Украине. Когда Леша был еще совсем маленьким, родители его переехали в Москву; там он окончил семилетку.

В 1940 году добровольно вступил в Красную Армию, потом окончил военно-авиационную школу летчиков, вскоре - еще одну: школу подготовки экипажей дальних бомбардировщиков. Весной 1942 года он вместе с экипажем прибыл в наш полк и активно включился в боевую деятельность. [193]

Летом 1942 года Алексей вместе со своим штурманом Николаем Козьяковым наносит удары по военным объектам Берлина, Будапешта, Кенигсберга, Тильзита, Штеттина и других городов фашистской Германии и ее сателлитов. Обладающего безукоризненной техникой пилотирования, бесстрашного, волевого летчика часто посылали впереди боевого порядка полка для разведки метеообстановки. По его данным командир полка принимал решение о боевом вылете самолетов.

Однажды - было это весной 1944 года - экипаж Сидоришина вместе с другими экипажами получил боевое задание разбомбить вражеский аэродром. Вылетев ночью, он успешно преодолел на маршруте полета к цели систему противовоздушной обороны противника. Но, уже подходя к вражескому аэродрому, самолет попал в лучи прожекторов. Сильный свет слепил глаза, кругом рвались зенитные снаряды, но Алексей продолжал строго выдерживать боевой курс, определенный штурманом самолета Николаем Козьяковым. Вот бомбы сброшены, и внизу, на аэродроме загорелись вражеские самолеты. Но в этот момент самолет Сидоришина вздрогнул - под фюзеляжем разорвался зенитный снаряд, осколками ранило пилота в ногу. Превозмогая острую боль и слабость от потери крови, Алексей развернул подбитый самолет на обратный курс. И дотянул все-таки до линии фронта. Однако высота катастрофически падала, и Сидоришин дал команду экипажу прыгать с парашютами. Думая, что покидает самолет последним, он уже перевалился было через борт кабины, но вдруг услышал по переговорному устройству голос стрелка-радиста, не успевшего выпрыгнуть. Раненый Сидоришин снова залез в кабину и продолжал вести самолет, пока стрелок не покинул его…

Выпрыгнув с парашютом, Алексей сломал раненую ногу. Врачи отстранили летчика от полетов - нога и после лечения сгибалась плохо. Но Сидоришин добился своего и снова стал выполнять боевые вылеты.

И хотя летать было трудно - все же нога плохо повиновалась, отважный пилот продолжал наносить удары по врагу до самого Дня Победы.

В 1945 году он участвует еще в войне с милитаристской Японией. Снова возвращается в родной полк, где пользуется большим авторитетом, большой любовью.

В ноябре 1945 года Леша Сидоришин трагически погиб на Украине, на станции Шепетовка. Звание Героя Советского [194] Союза старшему лейтенанту Алексею Петровичу Сидоришину было присвоено 15 мая 1946 года посмертно.

* * *

Двадцать девять Героев Советского Союза! Уже по одному этому можно судить о ратных делах нашего 10-го Сталинградско-Катовицкого гвардейского полка авиации дальнего действия.

После войны

Отгремела война, наступили долгожданные мирные дни. За это мирное небо не на жизнь, а на смерть сражались солдаты и офицеры, танкисты, пехотинцы, моряки… За эти победные дни вели в грозовом военном небе свои самолеты гвардейцы нашего полка.

Бывшие воины начали восстанавливать разрушенное врагом народное хозяйство. Часть из них осталась в строю, продолжая летать и учить молодежь всему, что умеют сами. Уже не только на ставших родными Ил-4, но и на новых дальних бомбардировщиках, созданных после войны конструкторским бюро А. Н. Туполева, на поршневых Ту-4 и реактивных Ту-16.

В сентябре 1945 года я получил наконец отпуск, которого не было ровно пять лет, не считая краткосрочной поездки на родину.

Я снова в Ярославской области, где провел самые беззаботные и впечатляющие годы жизни - детство. Здесь все эти годы терпеливо ждала нас, шестерых детей, моя мать. Но вернулись не все. Погиб на Ленинградском фронте старший ее сын Дмитрий. Ох как трудно переживала она эту горькую весть вместе с невесткой Анастасией и ее пятилетним сыном! Пропала без вести в блокированном Ленинграде младшая дочь Анна. Одна из старших дочерей, Екатерина, угнана гитлеровцами на запад.

Следы войны были в каждом доме. Не пришли с войны мужья, отцы, сыновья, братья. Возвращались больше калеками.

Жители деревни трудятся не покладая рук - за себя и за тех, кто не вернулся. Трудятся и терпеливо ждут невернувшихся. А вдруг живы?! Ждет своих детей и моя седоволосая мать.

Приехал я, и в ее дом пришла радость. Справили, как [195] положено, мою свадьбу… Быстро летит время, и вот уже надо возвращаться в часть.

* * *

Опять я преодолеваю километры. И снова мысли не дают покоя. Все пережитое встает так ярко…

Большинство моих боевых товарищей, как и я сам, - ровесники Октября. История нашей страны делалась на наших глазах.

Мы помним две первые и очень трудные предвоенные пятилетки, превратившие нашу страну из отсталой аграрной в передовую индустриально-аграрную державу, в страну колхозного крестьянства. Выполнение третьего пятилетнего плана было прервано нападением на нас гитлеровской Германии.

Отрадно нашему поколению, что мы, хоть и мало, жили при Владимире Ильиче Ленине. В год смерти нашего вождя мне было уже шесть лет. Запомнился январский морозный день. Утром вбежала к нам в избу соседка Евдокия Мигунова, и в клубящихся от стужи парах мы услышали ее горестный крик: «Ильич умер!» Радио в те годы в деревне не было, и это скорбное известие мы узнали не сразу.

Вся страна была в трауре. Нашлись у нас ходоки, кто как мог добирались до Москвы прощаться с Ильичей. Рассказывали, что мороз на Красной площади в день похорон был такой, что оркестранты не могли играть: медь примерзала к губам. Дыхание захватывало, а люди пели любимую песню вождя: «Вы жертвою пали в борьбе роковой…»

Такую тяжелую утрату понес наш народ! Но Ленин остался в наших сердцах, страна продолжала идти по его пути. Каждый крестьянин знал, что по ленинскому декрету получил землю. Сбылась давнишняя мечта русского мужика! У Демьяна Бедного есть стихи, ставшие песней:

Как дела теперь пошли:

Любо- мило!

Сколько сразу нам земли

Привалило!

Ленинская политика на наших глазах претворялась в жизнь. Как-то в майский день (было это в середине двадцатых годов) вся деревня от мала до велика была взбудоражена шумом: работал «Фордзон» - трактор завода «Красный путиловец». Его пригнали сюда, чтобы вспахать целину. За два-три часа этот большой участок земли был обработан. И взрослые, и дети удивлялись, радовались. [196]

Многие уже тогда понимали, что только благодаря такой технике и коллективному труду можно выйти из нищеты, только так можно прийти к светлому будущему. Но вместе с тем понимали и то, что жизнь советского народа, его продвижение по пути, начертанному Лениным, зависит от того, как Красная Армия сумеет защитить завоевания Октябрьской революции. Победа Красной Армии в гражданской войне, разгром интервентов окрылили наш народ, вселили уверенность в непобедимость его Вооруженных Сил.

Красные бойцы твердо знали, чту им нужно защищать, за что и против кого придется в случае необходимости воевать. И, пользуясь передышкой, готовились к этому. Но передышка оказалась небольшой. В 1929 году вспыхнули бои на Китайско-Восточной железной дороге. Мы тогда были уже школьниками и внимательно следили за событиями на наших границах. Войскам империалистов был дан достойный отпор.

И опять, к счастью, передышка для созидательного труда, для укрепления границ.

* * *

Не забывали советские люди и о своем интернациональном долге перед пролетариатом других стран.

Помню, как ликовало все прогрессивное человечество, когда в 1936 году в Испании победил на выборах Народный фронт. Но это оказалось не по душе заправилам некоторых буржуазных стран, и реакционные силы подняли мятеж.

Испанский народ под руководством своей Коммунистической партии героически отстаивал республику. Ему помогали интернационалисты-добровольцы других стран, в том числе, конечно, и Советского Союза. В боях против войск фашистских мятежников отличились многие советские добровольцы: летчики, танкисты, артиллеристы, пехотинцы. Им присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Некоторые стали впоследствии видными военачальниками. Это будущий Маршал Советского Союза Р. Малиновский, начальник ВВС РККА в 1939-1940 гг. Я. Смушкевич, командующий ВВС РККА в 1940-1941 гг. П. Рычагов, будущий маршал авиации Ф. Агальцов…

В боях в небе Испании отличились многие летчики и штурманы нашего Военно-Воздушного Флота. Кроме уже упомянутых это впоследствии, дважды Герой Советского Союза С. Грицевец, Герой Советского Союза, будущий командующий ВВС Ленинградского военного округа Е. Птухин, Герой Советского Союза, прославленный летчик А. Серов, [197] Герой Советского Союза, летчик-бомбардировщик В. Хользунов и многие другие.

Некоторые из воздушных бойцов-интернационалистов стали позднее моими командирами или сослуживцами: генерал-лейтенант авиации И. К. Бровко; генерал-майор авиации Г. М. Прокофьев, бывший заместитель начальника факультета академии имени Ю. А. Гагарина; бывший штурман эскадрильи капитан Евдокимов… Все они люди старшего по сравнению с нашим поколения, и мы гордились их подвигами. За мужество, проявленное в Испании в борьбе с мятежниками, они награждены орденами, а Г. М. Прокофьеву присвоено звание Героя Советского Союза.

Многим добровольцам-летчикам не довелось вернуться на Родину: они погибли смертью храбрых в Испании. Советские интернационалисты показали пример героизма и отваги, были в первых рядах защитников свободы Испании. «Испанский народ, - говорила Долорес Ибаррури, - никогда не забудет великодушную и бескорыстную помощь, которую он в этот драматический период получил от Советского Союза»{5}.

…Еще не утихли бои в Испании, как на наших дальневосточных границах начались провокации империалистической Японии. В 1938 году в районе озера Хасан она попыталась отторгнуть часть советской территории, но эта наглая попытка была пресечена. Благодаря мужеству и стойкости войск Красной Армии наша граница была полностью восстановлена.

В это время мы уже летали на учебных самолетах, чтобы вскоре пересесть на боевые. А про героев с озера Хасан пели песий.

Однако японские милитаристы не унимались. В мае 1939 года они начали военные действия против Монгольской Народной Республики в районе реки Халхин-Гол. Выполняя свой интернациональный долг, воины Красной Армии совместно с Монгольской Народно-революционной армией разгромили войска захватчиков и вынудили их покинуть территорию Монголии. Кроме истребительной авиации важную роль здесь сыграли наши бомбардировщики, которые выполняли боевые задания не только днем, но и ночью. В тех ночных полетах участвовал в качестве второго [198] летчика самолета ТБ-3 будущий командир нашего экипажа С. А. Харченко. На Халхин-Голе было его боевое крещение.

В авиационный полк, где я служил в 1939 году, начали прибывать участники воздушных боев над Халхин-Голом. На научно-практических конференциях, собраниях летного состава они делились с нами опытом борьбы с неприятелем. Большим счастьем было для нас видеть и слышать настоящих героев.

Первыми в стране дважды Героями Советского Союза стали отличившиеся над Халхин-Голом летчики-истребители Г. Кравченко, С. Грицевец, Я. Смушкевич. К сожалению, все они погибли в расцвете сил и энергии.

Я. В. Смушкевич{6} в 1918 году добровольцем вступил в ряды Красной Армии и мужественно защищал завоевания Октября. С 1922 года он служил в авиации, в 1932 году закончил военную школу летчиков. Затем комиссар эскадрильи, командир и комиссар авиабригады. После недолгого пребывания (ноябрь 1939 - начало 1940 гг.) в должности начальника ВВС РККА Яков Владимирович Смушкевич, будучи тяжело больным после того, как попал в катастрофу, переводится на должность помощника начальника Генерального штаба по авиации. 28 октября 1941 года жизнь Якова Владимировича Смушкевича оборвалась. Тело его перезахоронено на Монинском кладбище (Московская область).

Г. П. Кравченко{7}, как и Смушкевич, окончил военную школу летчиков. Командовал авиационным звеном, эскадрильей, полком, был летчиком-испытателем. Первой «Золотой Звезды» Героя Советского Союза Григорий Пантелеевич удостоен в 1939 году. После сражений на Халхин-Голе участвовал в боях с белофиннами. В годы Великой Отечественной войны командовал авиационными соединениями, позднее - Военно-Воздушными Силами армии. Погиб в воздушном бою с фашистскими захватчиками в феврале 1943 года. Григорий Пантелеевич навечно зачислен в списки воинов полка, которым командовал на Халхин-Голе.

Совсем короткую жизнь прожил дважды Герой Советского Союза Сергей Иванович Грицевец{8}. Был рабочим, [199] потом, в 1931 году, поступил в школу летчиков. Был командиром звена, отряда, полка. В боях в Испании и на Халхин-Голе сбил 40 самолетов противника. Второй раз его удостоили звания Героя Советского Союза за мужество, проявленное в боях, и спасение командира своего полка, опустившегося на парашюте в районе реки Халхин-Гол, на территории, занятой японскими войсками. Грицевец, бывший в полете рядом, не раздумывая, посадил свой самолет там же, взял командира на борт и на глазах бежавших к нему неприятельских солдат взлетел.

Сергей Иванович Грицевец погиб в авиационной катастрофе осенью 1939 года. В честь его на аэродроме установлен обелиск.

* * *

Не успели утихнуть бои на востоке, как началась вторая мировая война: гитлеровская Германия напала на Польшу и двигалась к нашим западным границам. Мы досрочно закончили училище, чтобы следовать в строевые части.

Гитлеровцы подтягивали свои войска к нашим границам и со стороны Финляндии.

Многие мои товарищи по училищу участвовали в войне с белофиннами. Некоторые при выполнении боевых заданий погибли.

Позднее, учитывая опыт финской войны, мы начали осваивать полеты в сложных метеорологических условиях и делали первые успехи. А зима тогда, в финскую, была ранняя и суровая, морозы превышали порой 40 градусов. В такие дни стояли туманы, в воздухе висела густая дымка.

Начальником ВВС РККА в то время был П. Рычагов, главным штурманом, или, как еще называли, флаг-штурманом ВВС, - полковник Б. Стерлигов. По их инициативе во время финской войны был создан специальный бомбардировочный полк для выполнения боевых задач в сложных метеорологических условиях и ночью. Все самолеты-бомбардировщики полка оснастили новейшими по тому времени средствами радионавигации, словом, всем необходимым для слепого полета оборудованием.

В трудных метеоусловиях, днем и ночью полк беспрерывно вел боевые действия, совершив за короткое время более 300 боевых вылетов. Другие же части из-за непогоды вынуждены были простаивать.

После окончания финской войны было принято решение создать осенью 1940 года две высшие школы штурманов [200] (в Рязани и Иванове), предназначенные для подготовка экипажей, в первую очередь штурманов дальних бомбардировщиков. Начальником 1-й (Рязанской) ВШШ был назначен Герой Советского Союза генерал-майор авиации А. В. Беляков, начальником 2-й ВШШ, как я уже упоминал в книге, - Герой Советского Союза генерал-майор авиации И. Т. Спирин. С 1 января 1941 года в обеих школах должны были начаться занятия. Сроки, конечно, сверхжесткие. Срочная подготовка авиационных кадров диктовалась международной обстановкой: на нашу страну надвигалась война.

С А. В. Беляковым мне не раз приходилось встречаться по долгу службы: многие годы он был начальником штурманского факультета в академии. Характерная черта А. В. Белякова: всю жизнь, всеми способами он старался пополнять свои знания в области аэронавигации и бомбометания. К тому же отличался исключительной пунктуальностью. Это мне пришлось почувствовать на себе. Я заканчивал второй курс академии, прошел уже стажировку в войсках, и так вышло, что по семейным обстоятельствам мне непременно нужно было отлучиться на три дня. Рапорт по этому поводу, подписанный начальником курса, был передан через секретаря генералу А. В. Белякову. На другой день вызывают в его кабинет. Перед тем как вести разговор по существу, он подробно расспросил о том, что я познал на стажировке, как в войсках решаются, те или иные вопросы, и только после этого, попутно ознакомившись с расписанием моих предстоящих занятий, положительно ответил на мой рапорт.

С такой же пунктуальностью написана А. В. Беляковым книга его воспоминаний «В полет сквозь годы».

Под руководством генерал-лейтенанта авиации А. В. Белякова за годы Великой Отечественной войны подготовлены сотни экипажей дальних бомбардировщиков, успешно громивших с воздуха гитлеровских захватчиков. Он и сам принял активное участие в боевых действиях по окончательному разгрому фашистской Германии.

* * *

В довоенные годы невиданными темпами создавалась и росла авиационная промышленность. Для обороны страны нужны были самолеты. Усиленно работали авиационные конструкторские бюро: Ильюшина, Поликарпова, Яковлева, Туполева, Архангельского, Микояна и других наших известных конструкторов. [201]

Нам, курсантам, не приходилось тогда бывать на авиационных заводах, но мы отчетливо ощущали разницу между новыми машинами и прежними. На наших глазах вошли в серийное производство бомбардировщики СБ, ДБ-3, истребители И-15, И-153, МиГ-3, непрерывно модернизировались самолеты старых конструкций. Истребитель И-15 был заменен самолетом И-16 с убирающимися шасси, тем самым значительно увеличилась скорость самолета. Не случайно в основном на нем летчики отражали атаки фашистских стервятников в начальный период войны. Дальний бомбардировщик ДБ-3А был переконструирован на ДБ-3ф, что дало возможность увеличить дальность и скорость полета машины.

К сожалению, конструкторам не удалось модернизировать скоростной средний бомбардировщик (СБ). Несмотря на высокие скоростные данные, он имел большой недостаток: легко загорался в воздухе, так как бензиновые баки его были без протекторов. Однако внешне, в полете, он выглядел весьма внушительно. Вспоминаю, как однажды, когда я был курсантом, на нашем учебном аэродроме сделал посадку полк СБ, перелетавший из своего расположения на новое место. А потом, через день, когда самолеты взлетали, мы, стоя на окраине летного поля, долго любовались этими серебристыми машинами. Но видели, как выяснилось, лишь внешнюю сторону. В боях самолеты не выдержали испытания.

Вскоре конструкторское бюро Ильюшина передало в серийное производство штурмовик Ил-2. Шварц тод (черная смерть) называли его гитлеровцы. Эта машина прошла, что называется, всю войну и только в самом конце ее стали заменять самолетом Ил-10.

Успевала за выпуском самолетов и подготовка летных кадров. Стране нужны были не только летчики, но и штурманские кадры высшей квалификации. До этого штурманов, или, как их раньше называли, летчиков-наблюдателей, готовили при училищах летчиков. С 1936 года в штурманские училища стали набирать студентов первых курсов институтов или последних курсов техникумов. Так и первый набор училища в Челябинске состоял из студентов ленинградских, московских, киевских и частично уральских вузов.

Разделили нас, вчерашних студентов, на отделения, взводы и роты, командирами назначили бывалых служак-пехотинцев, которые всячески выжимали и выживали из [202] нас гражданский дух. Особое внимание уделялось строевой и физической подготовке.

Жили мы в палаточном городке, раскинувшемся в березовом лесу. Каждое утро после подъема нам устраивали кросс по пересеченной местности до озера, где мы попробовали было купаться, да вода была слишком холодна. Бегущих каждое утро возглавлял, подбадривая на ходу, только что назначенный начальником политотдела училища полковой комиссар А. И. Пудинов… В сентябре наступили утренние заморозки, у края озера появился тонкий ледок, но наш распорядок в палаточном городке не менялся.

В лагерях мы числились студенческой ротой, и, видимо, поэтому местные военнослужащие - не только солдаты, но и командиры - относились к нам с уважением. И это несмотря на то, что наше обмундирование состояло из бывших в употреблении солдатских ботинок, обмоток длиной метра в два, солдатских брюк, гимнастерки и шинели, головной убор - пилотка.

Питались по солдатской норме: утром - каша с мясом, хлеб, чай; в обед - щи и тоже каша; вечером - рыба и чай. Столовая была на воздухе, под навесом. Деликатесов, конечно, никаких. Но свежий воздух, усиленные занятия в поле, на плацу и спортивных площадках вырабатывали такой аппетит, что мы почти всегда просили добавки.

Ну а вечером - костер, где шутки, песни. Находились и заводилы, такие, как москвич Николай Зубков, ленинградец Владимир Тихоненко. Зубков был не только хорошим спортсменом, но и музыкантом: играл на трубе, первый горнист. Все затеи исходили непременно от него. Под стать Зубкову был и Тихоненко, будущий старшина роты, специалист по юмористическим рассказам, заставляющий нас хохотать до упаду. А киевлянин Яков Карп даже организовал у нас эстрадный оркестр (к слову, играл в нем и я). Существовал оркестр до самого нашего выпуска. Выступали не только в училище, но и на предприятиях, в ближайших колхозах.

…Холода все усиливались, и вскоре нас перевезли в казармы, где мы продолжали учиться до 1938 года, пока не были построены два двухэтажных общежития, где разместились временно и учебные классы. После занятий строили учебный корпус. Теоретический курс к этому времени уже был в основном закончен. Началась подготовка к полетам, а вскоре и сами полеты.

История создания и строительства нашего училища - [203] это один из факторов, подтверждающих форсированную подготовку к отражению возможного агрессора. Обстановка в мире заставляла это делать. В газетах, журналах, в помещениях массового добровольного общества Осоавиахим висели лозунги, призывающие советских людей к обороне: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет», «Ни одной пяди чужой земли мы не хотим, но и своей ни одного вершка не отдадим»…

В книге А. В. Белякова «В полет сквозь годы» говорится:

«…В феврале памятного сорок первого года мне еще раз пришлось поехать в Москву, в Кремль. Созывались все недавно назначенные командиры авиационных корпусов, дивизий и школ. Выступил Сталин. Он перечислил нам новые самолеты, запущенные в серийное производство. По каждому типу назвал основные тактико-технические данные: скорость, потолок, вооружение. Когда дошел до самолета-штурмовика Ил-2 конструкции С. В. Ильюшина, под~ черкнул:

- Такого бронированного самолета, способного поражать цели с малых высот, в зарубежных армиях нет. А мы, взвесив все «за» и «против», решили пустить его в серию, и штурмовик уже выпускается…»{9}

Прощаясь с командирами, пишет далее А. В. Беляков Сталин советовал переучивать летчиков, штурманов и техников, ориентируясь на новые типы самолетов, и переучивать как можно быстрее{10}.

* * *

Наша летная работа, начавшаяся во второй половине тридцатых годов в штурманском училище, закончилась в середине шестидесятых. Таким образом, почти тридцать лет было отдано небу.

Страна отбирала для полетов своих лучших сыновей, а бывало - и дочерей. В Великой Отечественной войне действовали целые женские полки, и воевали они прекрасно.

Какие же деловые качества и свойства характера учитывались в наше время при отборе будущих курсантов в летные, штурманские училища? Какие требования предъявлялись к ним? Преданность Родине, честность - прежде всего. Эти понятия, эти требования связывались с пониманием тех задач, которые придется выполнять будущему воздушному [204] бойцу. На вражеской территории - а большую часть летного времени он находится над ней - летчик или штурман будет представлять частицу нашего государства. Поэтому все его решения и действия должны подчиняться целям и задачам страны, которую он защищает.

Немалую роль играла и любовь к авиации. Без нее нельзя научиться хорошо летать.

С этим связан и принцип добровольности при поступлении в летные училища. Не может быть такого летчика или штурмана, которого бы помимо его воли принудили учиться летать. А желающих летать всегда было больше требуемого количества, и поэтому производился отбор лучших.

Ну а как можно стать авиатором, если у тебя нет смелости, решительности?! Эти качества должны быть у всех членов экипажа. Не зря в народе говорят, что смелость города берет. С помощью смелости, помноженной на умение, можно сделать многое. Из опыта войны известно: кто боялся летать, тот скорее погибал… Погибал при взлете, погибал в полете или над целью, при посадке. Очень редко, но встречались и трусы.

Наши штурмовые действия под Москвой осенью 1941 года на не предназначенном для этой цели самолете-бомбардировщике - это было смелостью как для командования, ставившего такие боевые задачи, так и для экипажей, их выполнявших. Это решение принято из-за необходимости во что бы то ни стало остановить врага, который рвался к сердцу нашей Родины - Москве. Нам разрешили использовать стрелковое оружие для стрельбы по вражеским наземным войскам, гитлеровским механизированным колоннам, пытавшимся взять Тулу, чтобы выйти к нашей столице с юга.

При конструировании самолета ДБ-3ф, как и всякого другого бомбардировщика, предполагалось, что его пулеметы должны служить как оборонительное оружие против истребителей врага. Однако война внесла свои коррективы: пулеметы мы превратили из оборонительного оружия в наступательное.

Но эти действия были связаны с большим риском. Самолеты-бомбардировщики - это не штурмовики: моторы, баки и другие жизненно важные места ДБ-3ф снизу не защищены, как, например, у Ил-2. Правда, риск подкреплялся умением наших летчиков летать на бреющем полете, то есть предельно малой высоте, когда угловая скорость [205] во много раз возрастала, что затрудняло противнику возможность прицельно вести огонь из наземного стрелкового оружия.

У поступающих в училища учитывалась инициатива, чувство нового. А это тоже элементы смелости. Но инициатива должна быть, конечно, всегда разумной, к тому же и бою ее надо проявлять мгновенно. А это значит - нужна смекалка.

Нам было у кого учиться. И прежде всего мы учились у Валерия Чкалова. Этот летчик был нашим ярким маяком, Чапаевым в воздухе. Взять, к примеру, его перелет через Северный полюс в Америку на одномоторном самолете АНТ-25. Это был риск, но риск, что называется, проверенный. Проверенный во многих тренировочных полетах.

Таким был и перелет экипажа Чкалова по маршруту Москва - остров Удд (ныне остров Чкалов), во время которого авиаторы убедились, что самолет надежный и на нем можно смело лететь над бескрайними просторами Северного Ледовитого океана.

Чкалова с детства тянуло в воздух. Но в то время, на заре развития авиации, оказаться счастливцем было весьма трудно. И только самые решительные, самые упорные, такие, как Чкалов, добивались своего.

Валерий работал сборщиком самолетов в авиационном парке в Нижнем Новгороде. Шла гражданская, война, и наши авиационные отряды на фронте остро нуждались в исправных боевых самолетах.

Валерий внимательно присматривался к самолетам, а вскоре всерьез принялся изучать их устройство. Но он пока только собирал и ремонтировал самолеты. А так хотелось самому подняться в воздух! Он все настойчивее осаждал командира авиаотряда просьбами перевести его в учлеты{11}. Наконец, в 1921 году мечта Чкалова сбылась: за отличную работу в авиапарке его направили в Егорьевскую теоретическую школу. Так назывались первые училища летчиков, где изучали теорию полета, устройство самолетов. Полетов в то время в таких школах не производилось. Выпускников «терки» направляли в летную школу. Так Чкалов оказался курсантом только что организованной тогда Борисоглебской школы летчиков. Там учились летать все лето, и, когда вся программа была закончена, Чкалов в составе лучшей десятки выпускников был направлен в Москву, [206] в школу высшего пилотажа. Борисоглебская школа так аттестовала В. П. Чкалова:

«… являет пример осмысленного и внимательного летчика, который при прохождении летной программы был осмотрителен, дисциплинирован…»

После Москвы Чкалова направили в Ленинград, в истребительную эскадрилью. Там он «выжимает» из своего самолета все возможное, в совершенстве овладевает всеми известными фигурами высшего пилотажа, сам изобретает новые. Он мог, например, выполнить полет по кругу в перевернутом вверх колесами самолете и затем, выведя его на посадочный курс уже в нормальном положении, приземлиться. Все это достигалось упорным трудом и, конечно, любовью к своей машине. Небо было родным домом Чкалова, искусного летчика-истребителя. Не случайно он говорил, и с полным правом, что на самолете чувствует себя гораздо устойчивее, чем на земле.

Его упорство, даже упрямство в самом хорошем значении этого слова сказывались и в проведении воздушного боя. Он смело шел в лобовые атаки с «противником».

Известен его полет на разведку линкора «Марат». Выполняя его в штормовую погоду, Чкалов проявил исключительное мастерство, настойчивость. Летя над бушующим морем на бреющем полете, он читал надписи на бортах кораблей, пока не обнаружил «Марат»; Чкалов сбросил на его палубу вымпел с донесением. Очень сложные метеорологические условия оказались для него не помехой при выполнении задания. Правда, на обратный путь не хватило бензина, но, несмотря на это, Чкалов все же посадил самолет на берегу Финского залива. Летом 1936 года он так же мастерски посадил АНТ-25 на небольшую поляну не известного ему до этого острова Удд.

Чкаловские приемы применяли советские летчики и штурманы в годы Великой Отечественной войны. «Летать, как Чкалов, делать, как Чкалов…» - таков был девиз многих авиаторов нашего поколения.

А его пролет под Троицким мостом в Ленинграде?! Правда, поступок этот начальством был расценен как воздушное хулиганство. Но это был и смелый расчет! Так все рассчитать, чтобы с зазором меньше метра пролететь, не зацепившись за воду, за фермы моста, - это ли не мастерство?! Причем Чкалов выполнил этот полет на самолете с неубирающимися шасси.

Вот требования, которые предъявлялись к военному летчику в то время, когда летал В. П. Чкалов:

«Летчик [207] должен обладать: высоким воинским духом, основанным на гражданской доблести; решительным характером; быстрым темпераментом; умственным и физическим развитием; виртуозностью в пилотаже; виртуозностью в стрельбе; отличным знанием свойств своей машины и оружия».

Этими семью качествами в превосходной степени обладал Валерий Павлович Чкалов.

Очень и очень жаль, что жизнь Чкалова оборвалась так рано: ему было всего тридцать четыре года. Погиб Валерий Павлович при выполнении ответственного полета. Случилось это 15 декабря 1938 года. Я с товарищами по училищу был в то время в отпуске в Ленинграде. Услышав по радио это скорбное известие, мы горевали так, как если бы потеряли брата. Да и у многих на глазах мы видели в те дни слезы. Жаль было и хорошего человека, и мастера-летчика.

Летчики М. Водопьянов и В. Коккинаки так рассказывали о последнем полете Валерия Чкалова.

В середине декабря испытывался новый скоростной самолет конструкции Поликарпова. Чкалов приехал на аэродром на своей машине и, слегка озябший (мороз был под 30 градусов), вошел в комнату испытателей, пожал пуки товарищам. Быстро оделся в меховые кожаные брюки и куртку и поспешил к ангару, где стоял самолет, который предстояло испытать; механик заканчивал опробование мотора.

К Чкалову подошел ведущий инженер и сообщил, что шторок у мотора еще нет. Валерий Павлович призадумался: мороз крепкий; не отложить ли полет? Механик доложил, что мотор работает хорошо, параметры без отклонений.

- Вот и отлично, - облегченно вздохнул Чкалов. Откладывать испытательный полет было не в его характере.

Чкалов не обратил внимания еще на одну деталь: в спешке не утеплили всасывающий трубопровод.

Как всегда, при взлете у Валерия Павловича было веселое настроение. Он даже как будто что-то, напевал. Распрямив широкие плечи, Чкалов взялся за ручку управления, вырулил на старт. Перед ним на другом самолете взлетел Коккинаки и, как договорились, стал ждать его на высоте около двух тысяч метров. Связи тогда не было ни с землей, ни между самолетами. Погода стояла ясная, на небе - ни облачка, но в воздухе висела прозрачная морозная дымка. С земли видели, как Чкалов, набрав высоту, [208] пронесся над аэродромом. Ничто не предвещало несчастья.

…Несмотря на морозную дымку, Чкалову удалось встретиться в воздухе с Владимиром Коккинаки. Показав ему, что будет заходить на посадку, Валерий Павлович стал снижаться к посадочной полосе. Неожиданно мотор затих и замер. Наступила непривычная тишина. Безусловно, Чкалов стал в это время резко двигать сектором газа, но мотор не работал. Наверняка руки летчика по-прежнему крепко держали управление, а глаза зорко всматривались туда, где бы можно с крутого снижения посадить самолет. По всему было видно, что машина без работающего мотора идет с большим «недомазом». Внизу были строения, но летчику казалось, что еще можно дотянуть. Вот-вот, еще немного - и аэродром… Но нет, видно, не дотянуть.

Деваться было некуда. В этом стремительном полете Чкалову бросилась в глаза небольшая заснеженная площадка. Но неожиданно на пути вырос столб. Отворачивая от него, летчик уже у самой земли положил самолет в крен, но в следующий момент машина ударилась о землю, летчика выбросило из кабины, и он стукнулся головой о ребро катушки электрического кабеля. Сбежались люди. Чкалов еще был жив, но без сознания, дышал прерывисто. Через несколько часов его не стало. Великого летчика похоронили у Кремлевской стены.

* * *

Мы с еще большим рвением продолжали учиться летать. Летать, как Чкалов.

Дисциплинированность, осознанная привычка, - еще одно качество, которое необходимо при выполнении любого полета. Малейшее послабление к себе при выполнении задания, к работе материальной части приводило к неприятностям, а иногда и авариям.

При групповом полете должна быть строгая дисциплина строя, установленного боевого порядка. Без этого нельзя успешно выполнить поставленную задачу, особенно если осуществляется взаимодействие между подразделениями различных родов авиации, например при встрече с истребителями сопровождения или при освещении цели ночью.

При отборе кандидатов в авиационные училища не в меньшей степени учитывалась их общеобразовательная подготовка. Она должна была стать тем фундаментом, на который будут положены многие авиационные дисциплины. [209]

Здоровье и соответствующая моральная подготовка членов летного экипажа тоже обязательно брались в расчет при формировании летчика, штурмана.

А сам полет требовал выносливости организма и к перегрузкам, и к недостатку кислорода, и низким температурам. Кабины самолетов периода Великой Отечественной войны были негерметичны, неотапливаемы. Экипаж на высоте пользовался кислородом, но при длительном полете кислород экономили и маски надевали лишь начиная с 4000-4500 метров. При ограниченном запасе кислорода на большой высоте члены экипажа старались не делать резких движений, иначе у недостаточно тренированных людей это привело бы к головокружению, а иногда и потере сознания.

Температура воздуха внутри и вне самолета на высоте семь-восемь тысяч метров даже в летнее время доходила до тридцати - сорока градусов мороза. Поэтому при выполнении боевых вылетов на дальние цели всегда надевали меховые, обычно собачьи, унты, меховые комбинезоны, шлемофоны и перчатки. Иногда, на случай вынужденной посадки, брали с собой и сапоги. Словом, здоровью способствовало теплое и удобное обмундирование, отличное по тому времени питание.

Нашему становлению, мужанию помогало нравственное воспитание, которые мы получили в школе и дома. Большую роль в этом сыграла художественная литература. Любимыми книгами в то время помимо классиков русской литературы были «Как закалялась сталь» и «Рожденные бурей» Н. Островского. С Павки Корчагина мы брали пример, хотели быть такими, как он. Позднее зачитывались «Тихим Доном» и «Поднятой целиной» М. Шолохова, «Железным потоком» А. Серафимовича.

Думаю, немалую роль в нашем воспитании сыграло кино. А такие фильмы, как «Броненосец «Потемкин», «Чапаев», «Три товарища», «Семеро смелых», «Тайга золотая», «Путевка в жизнь», «Учитель», «Трилогия о Максиме», «Мы из Кронштадта», «Депутат Балтики», «Щорс» и другие, запомнились на всю жизнь. И, конечно, любили мы кинокомедии: «Веселые ребята», «Волга-Волга», «Цирк», «Трактористы»…

Полюбившихся нам героев играли популярные уже тогда Михаил Жаров, Борис Чирков, Николай Крючков, Вера Марецкая, Любовь Орлова, Игорь Ильинский…

Почти в каждой кинокартине были хорошие, запоминающиеся [210] песни. И мы их любили и часто пели, как и «Катюшу», «Синий платочек», «Полюшко-поле».

Нравились мне и моим сверстникам эстрадные оркестры тех лет, особенно оркестр под управлением Л. Утесова. И, конечно, песни И. Дунаевского, М. Фрадкина, К. Листова, Н. Богословского, Б. Мокроусова, братьев Покрасс.

Ходили в театр. Особенно часто, когда были курсантами. И в драматический, и в театр оперетты.

Все это повышало общую нашу культуру, повышало и боевой настрой. Но, находясь на земле, мы все время думали о небе. Там была наша жизнь, там была наша стихия.

…И воспоминания снова уносили меня в те суровые, грозовые, но незабываемые годы.

Делимся опытом

И вот мирное время. В часть пришло новое, послевоенное поколение. Ему надо передать наш боевой опыт. Одновременно учились сами, осваивая передовую технику.

Некоторые ветераны нашего полка после войны окончили Военно-воздушную академию имени Ю. А. Гагарина. Там учились дважды Герой Советского Союза В. Сенько, Герои Советского Союза И. Мусатов, В. Борисов, Л. Филин. Учился в этой академии и я. Участник войны летчик Г. Воскресенский окончил академию имени Н. Е. Жуковского, теперь доктор технических наук, лауреат Государственной премии СССР, премии Совета Министров СССР.

После окончания академии я, по моей просьбе, был назначен в строевую часть, на этот раз старшим штурманом полка, причем полка отстающего, особенно по навигационной и бомбардировочной подготовке.

Счастливая случайность привела меня в часть, которой командовал только что назначенный на должность командира мой фронтовой друг Степан Харченко. Вот было радости-то!

- Нас, Коля, война настолько спаяла, что никакой водой не разольешь, - говорил при встрече Степан. - Снова будем летать вместе, только теперь самолеты более мощные. А наши «старушки» ДБ-3ф все списали.

- Нам с тобой летать не привыкать, все получится, - успокаивал я друга. - А нашу боевую машину жаль.

И началась служба, летная работа. Снова совместные полеты, сотни полетов, но уже в мирной небе. Осваивали новые самолеты, учили молодые экипажи. Были и трудности [211] - ответственность нести надо было за всю часть, за ее боеготовность. И наши труды не пропали даром: за два года упорной работы полк из отстающих вышел в передовые.

…В 1954 году мне пришлось перейти на преподавательскую работу в Военно-воздушную академию, где очень пригодился и собственный боевой опыт. Обучал слушателей около двадцати лет.

* * *

Скоро исполнится 40 лет, как отгремела война, война длительная, жестокая, уничтожившая по вине фашистских захватчиков десятки миллионов людей. Вернувшиеся с фронта воины принялись за восстановление разрушенных гитлеровцами городов и сел. Благодаря героическим усилиям советского народа раны войны были залечены. Но осталась память. Память о четырех годах смертельных схваток с коварным и сильным врагом, память о погибших. Ее мы свято чтим.

На смену нам, ветеранам, и в армии, и в народном хозяйстве приходит молодежь, не видевшая, к счастью, ужасов прошедшей войны. Это те, кому принадлежит будущее на земле. Они хотят знать все о прошедших сражениях, о погибших в боях защитниках нашей Родины. А задача ветеранов войны и труда как раз в том и состоит, чтобы на своем примере показать следующим за нами поколениям правду о схватке с фашизмом, о нашей победе, победе во имя мира и процветания народов.

Идут годы. Ушли из жизни многие ветераны 10-го гвардейского бомбардировочного полка авиации дальнего действия: Герои Советского Союза С. Харченко, Ф. Паращенко, Н. Краснов, В. Борисов, Л. Филин, И. Гросул, Ф. Василенко, Н. Козьяков, И. Мусатов. Но оставшиеся в живых Герои Советского Союза (их из 29 сейчас живет и здравствует 14 человек) продолжают вести большую политическую, воспитательную деятельность на заводах, фабриках, в колхозах, воинских частях, школах.

Штурман Леонтий Глущенко и летчик Ефим Парахин ведут такую работу в Полтаве. Глущенко - член местного совета ветеранов.

Там же, в Полтаве, начиная с пятидесятых годов, жил и работал заместителем директора обсерватории мой близкий друг, Герой Советского Союза Федор Емельянович Василенко. В одном из районов города он заведовал секцией общества «Знание», был активным пропагандистом. В августе [212] 1983 года жизнь этого волевого, жизнерадостного человека оборвалась.

Герои Советского Союза Юрий Петелин, Александр Петров и бывший начальник штаба нашего полка Константин Григорьев, окончив службу, обосновались в Липецке. Юрий Николаевич долгое время был одним из руководителей автопредприятия. Организаторских способностей у него - хоть отбавляй, поэтому и дела на мирном поприще пошли хорошо. Но время летело, и все чаще сказывались раны войны. Теперь Юрий Николаевич Петелин на заслуженном отдыхе. У него уже внуки, которых он неплохо воспитывает.

Все липецкие ветераны нашего полка большие общественники, часто выступают на предприятиях города.

В Тамбове ведет военно-патриотическую работу дважды Герой Советского Союза Василий Сенько. Даже тяжелая болезнь не сломила этого мужественного человека.

Есть что рассказать сегодняшней молодежи бывшему командиру полка И. К. Бровко. С первых дней войны Иван Карпович в действующем 220-м дальнебомбардировочном авиационном полку: заместитель командира полка по летной подготовке. Используя личный опыт, который приобрел в боях в Испании, он сам участвует в боевых вылетах, учит людей.

После войны И. К. Бровко окончил академию Генерального штаба, стал командиром авиационного соединения. Летал почти на всех современных бомбардировщиках. Любовь к полетам не давала ему покоя долго. Только в 1964 году по состоянию здоровья он уволился в запас. Его внук Александр (и тоже Бровко) стал летчиком. Авиационная эстафета передана.

Огромную воспитательную работу проводит в Житомире бывший штурман Алексей Кот. Он занимается журналистикой, написал две книги воспоминаний. А. Н. Кот - внештатный корреспондент многих газет и журналов. За активное участие в военно-патриотическом и интернациональном воспитании, молодежи он в числе других награжден Почетной грамотой Президиума Верховного Совета Украинской ССР.

В г. Бердичеве Житомирской области на одном из заводов долгое время работал ветеран полка, Герой Советского Союза Василий Алин. К слову, был передовиком производства. Он и сейчас активно участвует в жизни завода, в военно-патриотической работе. [213]

В Краснодаре живет генерал в отставке Николай Жуган, в Ялте - полковник в отставке Гали Мазитов. Оба они летали в одном экипаже, оба Герои Советского Союза. В своих беседах с молодежью они рассказывают о том, как в первые, особенно трудные годы суровых испытаний вместе громили врага на подступах к Москве и Сталинграду.

Большую воспитательную работу ведут и другие воины нашего полка.

* * *

За сорок лет, прошедших после войны, во многих городах страны пришлось побывать нам, ветеранам. Но самым памятным был, пожалуй, Челябинск, а точнее - Челябинское училище штурманов, теперь уже высшее Краснознаменное имени 50-летия ВЛКСМ. В 1966 году меня в числе других летчиков и штурманов пригласили на 30-летие училища.

На юбилей приехали выпускники разных лет и, что нас особенно взволновало, бывшие курсанты первых его наборов. Для ветеранов из Москвы и Подмосковья командование Военно-Воздушных Сил выделило специальный самолет. На нем прибыли руководящий состав штурманской службы и ветераны училища: генерал, доктор технических наук, профессор В. И. Кириллов, полковник В. А. Одинцов, тоже доктор, профессор, кандидаты наук, полковники Б. П. Ярунин и М. А. Богуславский.

В училище мы увиделись с его выпускниками, Героями Советского Союза А. Ф. Петровым, А. А. Девятьяровым, В. П. Лакотошем, братьями Паничкиными… В Великую Отечественную войну 37 выпускников училища удостоены звания Героя Советского Союза. Все, конечно, приехать не смогли. Некоторые погибли при выполнении боевых заданий, в тренировочных полетах. Нам довелось присутствовать на открытии монумента в память погибших выпускников. Это была фигура штурмана и вонзившееся в землю крыло самолета…

Волнующие встречи с училищем начались буквально сразу же, как мы прибыли. Наш самолет приземлился на аэродроме, где учились летать, где тридцать лет тому назад получили путевки в авиацию. Тут же крепкие объятия с бывшими однокашниками.

На следующий день - митинг, потом - парад курсантов на том стадионе, где когда-то проходили наши спортивные занятия, состязания. Мы, ветераны, всматриваемся в юные [214] лица сегодняшних курсантов. Неужели и мы были такими же?! Пожалуй, такими же…

Митинг открыл начальник училища. От имени ветеранов слово предоставили мне. С волнением я передал молодому поколению штурманов приветствие курсантов первого выпуска, рассказал про те далекие годы и пожелал отличной учебы, чистого неба.

…Под звуки духового оркестра четким шагом идут сегодняшние курсанты. Вот новобранцы… вот выпускники. Как мужают ребята год от года, становятся увереннее!

Мы осматриваем город, знакомый и в то же время очень изменившийся. Он раздался и вширь, и вверх. Вот площадь, где мы принимали присягу на верность Родине. Она тоже стала лучше. А вот Драматический театр все тот же: небольшой, но красивый и, как помнится, уютный.

…Едем на место старых казарм, где начиналась наша упорная теоретическая подготовка. Но узнаем только одно здание; остальные - деревянные - снесены, и на их месте теперь современные жилые корпуса. Но улица, по которой спешили в город по увольнительным, осталась. Волнения, воспоминания…

Вечером состоялось торжественное собрание, посвященное юбилею. Нам, ветеранам, вручили памятные сувениры. На товарищеском ужине мы поднимали бокалы за нашу встречу, за то, чтобы небо больше не было грозовым.

…В курсантской казарме я с волнением подошел к койке, которая тридцать лет тому назад была моей. А рядом - койка Сергея Глинского, с которым мы в конце дня делились обычно впечатлениями… Теперь возле нее стоит подтянутый курсант, будущий штурман. Подходят еще ребята, и начинается волнующая беседа. Волнующая и для молодых, и для ветеранов.

В училище есть аллея героев. В память о посещении ее мы посадили несколько молодых лип.

Вот и прощание. От души надеемся, что не навсегда. Наступит и другой юбилей. Каким-то он будет?

* * *

Не менее волнующим событием за эти годы была встреча с моим боевым командиром Степаном Андреевичем Харченко. 1969 год. Он уже несколько лет в запасе, живет на Украине, в г. Нежине. Я в то время служил и, возвращаясь из командировки, решил (это было по пути) проведать боевого товарища, с которым не виделся лет пятнадцать. [215]

Прямо с вокзала позвонил ему на работу. Степан Андреевич, как мне было известно, после увольнения в запас работал начальником управления пищевой промышленности города. Может ли быть профессия более мирной?!

- Слушаю. Харченко, - раздался голос в трубке.

- Угадай, кто с тобой говорит, - решил я заинтриговать его.

В трубке - минутное молчание. Потом Степан назвал имя, еще какое-то… «Не то, не то», - отвечал я. Когда же сказал свою фамилию, в трубке раздался радостный крик…

…Вспоминалось многое. Как сотни раз вместе летали, рисковали, как смотрели смерти в глаза и, выйдя победителями, радовались…

На другой день он повел меня по своим «объектам». Мукомольный цех, колбасный, кондитерский, винный… Все за день не обойдешь - цехи разбросаны по всему городу.

- Мой боевой штурман, знакомьтесь, - радостно глядя на меня и все еще, видно, не веря нашей встрече, сообщал он всем.

В кондитерский цех мы пришли в обеденный перерыв. Нас обступили плотным кольцом.

- Степан Андреевич, - обращались сотрудники к своему начальнику, - расскажите о себе и о вашем боевом товарище. Как вы воевали?…

Мы говорили о боевых делах, о ребятах нашего гвардейского полка. Я не преминул рассказать сотрудникам Степана, каким лихим летчиком был их начальник.

Прощаясь, мы договорились, что на следующий год обязательно поедем на встречу ветеранов.

В пригласительном билете на этот юбилей, который каждый из нас получил, было сказано:

«В день тридцатилетия гвардейской Краснознаменной части командование и политический отдел сердечно поздравляют Вас, мужественного воина, внесшего значительный вклад в разгром гитлеровской Германии во второй мировой войне.

В годы суровых испытаний и в дни мирной учебы Вы Честно выполняли свой долг. В высоком мастерстве сегодняшних авиаторов… есть и Ваш благородный армейский труд.

От всей души желаем Вам и Вашей семье крепкого здоровья, счастья, успехов в жизни и труде на благо нашей социалистической Родины. [216]

Торжественное построение и вынос знамени назначены на 12 часов 30 мая 1970 года».

К сожалению, на эту встречу приехали не все, кого мы ждали. Не приехал из-за болезни и Степан. Забегая вперед, с прискорбием приходится писать такие строк»: 7 января 1983 года в г. Нежине Черниговской области скоропостижно скончался мой боевой командир и товарищ Степан Андреевич Харченко. Ушел из жизни полковник в отставке, летчик первого класса и просто хороший человек, с которым довелось совершить около 300 боевых вылетов, налетать больше двух тысяч часов, около миллиона километров.

…На встрече я увиделся с командиром полка И. Бровко, с Ф. Паращенко, Ю. Петелиным, Л. Глущенко, Е. Парахиным, Ф. Василенко, К. Григорьевым, И. Нагорянским, Е. Андреенко, И. Мусатовым…

Накануне этого дня под председательством старейшего летчика, бывшего начальника штаба части К. Григорьева состоялось торжественное собрание ветеранов. Члены совета ветеранов доложили о своей деятельности, минутой молчания мы почтили память погибших и умерших товарищей.

Вот и день юбилея. На стадионе построен летный состав. Под звуки оркестра выносится боевое знамя. Знаменосцы передают его в руки Героя Советского Союза Юрия Петелина. Рядом с ним ассистенты: Леонтий Глушенко и я.

На митинге перед молодыми летчиками, штурманами выступили наш бывший командир, прославленный летчик И. К. Бровко, бывший начальник штаба М. Г. Мягкий, штурман А. Н. Кот.

…И вот идут колонны. Следом за знаменем - убеленные сединой ветераны. У каждого на груди ордена и медали, у десяти человек - «Золотые Звезды» Героев Советского Союза. Дальше - молодежь: летный и технический состав. Они идут под маршевую песню, слова которой отражают боевую историю гвардейцев дальней авиации:

Нашей песне нет конца,

А начало мы ей положили

В грозном небе города Ельца,

В Сталинграде, где фашистов били…

Нет дерзанью нашему границ,

Будет нами Родина гордиться… [217]

Потом нас, гостей, провели на самолетные стоянки, ознакомили с современной техникой. Да, есть чем гордиться молодому поколению авиаторов! У него в руках грозная техника, и наши сыновья и внуки умело ею владеют.

Не так часто нам, воинам той великой битвы, приходится бывать вместе. Этот пробел компенсируется в Москве: совет ветеранов авиации дальнего действия каждый год организует такую встречу для участников Великой Отечественной войны Москвы и Московской области. Возглавляет совет бывший комиссар нашего первого военного полка, генерал-лейтенант в отставке С. Я. Федоров. Приглашают сюда ветеранов и из других областей. Время встречи - март, дата создания АДД.

На каждой такой встрече - объятия, воспоминания, беседы. Они начинаются уже перед входом в здание… Повестка дня насыщенная. Слушаем доклад одного из бывших начальников авиации дальнего действия. Рядом с ветеранами в зале сидят молодые летчики, штурманы - слушатели Военно-воздушной академии имени Ю. А. Гагарина, кузницы командных кадров. Среди них есть сыновья и внуки ветеранов прошедшей войны, воинов авиации дальнего действия. Идя дорогой дедов и отцов, они осваивают новую, еще более сложную технику, чтобы в любой момент пресечь происки врагов.

…Вот в зале оживление. На сцену поднимаются пионеры… В школе, где учились мои дети, а сейчас учатся внуки, я частый гость. Провожу беседы, уроки мужества. Беседовать в классе удобно: помогает классная доска. На ней черчу мелом баталии, проходившие на земле, воздушные бои и атаки, вынужденные посадки и места приземления с парашютом. Ребята хотят получить наглядное представление о нашем самолете, местах сражений, боевых маршрутах.

И каждый раз бесконечное количество вопросов, десятки поднятых рук. Вопросы - самые разнообразные: за что получил звание Героя Советского Союза, где сейчас мой самолет… Такие теперь пошли дети: хотят все знать.

В Ярославле, на родине, меня пригласили провести беседу в курсантском клубе «Азимут» высшего военного финансового училища имени генерала армии Хрулева. Будущие офицеры знакомятся здесь с бывшими авиаторами, танкистами, артиллеристами, пехотинцами. Они с большим вниманием слушают, как герои войны под огнем вражеской артиллерии форсировали реки, штурмом брали города, [218] как вели воздушные бои. Смотрю на лица курсантов и вижу, что все для них интересно, поучительно, что они стараются не пропустить ни слова.

Да, поле деятельности ветеранов по передаче молодежи своего опыта, знаний неограниченно.

* * *

Многим известен монинский музей Военно-Воздушных Сил. Посмотреть его экспонаты приезжают люди из разных уголков страны. Приходят сюда и бывалые воины, и молодые, приходят пионеры, школьники. Бывают здесь и те, кто когда-то летал или обслуживал летную технику. Подолгу смотрят такие люди на уникальные теперь самолеты, предметы, вспоминая свою молодость, свои боевые годы. Но и у неискушенных в этой области интерес ко всему этому огромный. Да это и вполне понятно: мы живем в век стремительного развития авиации.

В многочисленных залах, ангарах, на открытых площадках размещены машины отечественной конструкции, от первого самолета-разведчика Поликарпова (Р-1) начала двадцатых годов до сверхзвукового самолета последних лет. Здесь можно увидеть и первые самолеты иностранных конструкций, построенные на наших заводах, в наших мастерских во времена первой мировой и гражданской войн.

Один из уникальных экспонатов - гондола стратостата «СССР», в которой в 1933 году экипаж в составе Г. Прокофьева, Э. К. Бирнбаума и К. Д. Годунова установил мировой рекорд высоты, поднявшись на 19000 м над землей.

В музее собрано больше ста видов самолетов, вертолетов, планеров, больше 200 моделей отечественных самолетов, многочисленные коллекции авиационных двигателей, авиационных пулеметов, пушек различных конструкций, бомбардировочных и стрелковых прицелов. Посетители музея знакомятся с реликвиями боевой славы советских летчиков, штурманов, воздушных стрелков, личными вещами видных авиационных начальников, Героев Советского Союза, космонавтов.

Наиболее широко представлены советские Военно-Воздушные Силы времен Великой Отечественной войны. К этим залам приковано особое внимание. Здесь же, в зале Победы, экспонируется самолет Ла-7 трижды Героя Советского Союза И. Н. Кожедуба, на котором отважным летчиком-истребителем сбито 17 фашистских самолетов.

В одном из залов можно увидеть экспозицию, посвященную [219] шефству комсомола над Военно-Воздушным Флотом. Боевой призыв IX съезда ВЛКСМ «Комсомолец - на самолет!» нашел живейший отклик среди широких масс комсомольцев и несоюзной молодежи. После этого призыва тысячи молодых людей, девушек пошли в летные и технические училища, в аэроклубы Осоавиахима, на авиазаводы. Многочисленные документы экспозиции рассказывают, как молодежь того времени изучала конструкцию самолетов, моторов, как выполнялись полеты на планерах и самолетах. Шефство комсомола над авиацией сыграло огромную роль в развитии планерного и парашютного спорта. Фотодокументы и текстовые материалы музея раскрывают широкий размах работы комсомольских организаций в этом направлении.

Музей Военно-Воздушных Сил помимо своего основного назначения оказывает большую помощь школам, комсомольским и пионерским организациям, юным следопытам в розыске еще неизвестных героев, в уточнении места и хода событий. Всей своей большой работой музей прививает молодежи интерес к героической истории нашего народа, бережное отношение к его боевым традициям.

В залах музея можно увидеть боевые знамена многих частей и соединений Военно-Воздушных Сил, принимавших участие в разгроме гитлеровской Германии. Сегодняшние молодые воины, принимая под этими знаменами присягу, торжественно клянутся в верности Родине; здесь принимают ребят в пионеры, здесь вручают комсомольские билеты. В этих залах молодежь встречается с ветеранами, известными летчиками, видными советскими военачальниками. Здесь отмечаются важные военно-исторические даты и в связи с этим устраиваются тематические выставки.

Привлекает музей и нас, ветеранов. И каждый раз, посещая это поистине уникальное место, видишь, что музей всегда полон посетителей и перед зданием его стоят «Икарусы» с номерами многих городов нашей необъятной Родины.

Ведут экскурсии старейшие авиаторы, заслуженные летчики СССР, Герои Советского Союза. Один из самых опытных экскурсоводов - заместитель начальника музея, бывший штурман авиационного соединения, участник Великой Отечественной войны Владимир Кузьмич Тихоненко. Кстати, он выпускник первого набора Челябинского училища. Вот ведут экскурсантов по залам Герой Советского Союза, бывший летчик-испытатель, Юрий Александрович Антипов [220] и бывший командир подразделения дальних бомбардировщиков Василий Иванович Крючков. С интересом слушают экскурсанты начальника музея ВВС, участника Великой Отечественной войны, генерал-лейтенанта в отставке Сергея Яковлевича Федорова.

Музей Военно-Воздушных Сил все время пополняется новыми экспонатами. В поиске «потерянных» самолетов кроме его сотрудников участвуют многие организации и граждане всей нашей страны, а также других государств, в небе которых сражались герои-летчики СССР, выполняя интернациональный долг.

Летом 1977 года членами ДОСААФ города Новгорода в топком болоте были найдены останки двух самолетов Ил-2. Местные следопыты установили, что один из самолетов в декабре 1942 года подбит вражескими истребителями и совершил вынужденную посадку; летчик остался жив. Оба самолета восстановлены. Один стоит теперь в музее ВВС, другой - на постаменте в ОКБ С. В. Ильюшина.

В 1979 году работники Восточно-Сибирского управления гражданского воздушного флота обнаружили в болотистой местности самолет СБ. Как выяснилось, он еще зимой 1939 года в сложных метеорологических условиях совершил вынужденную посадку. К счастью, экипаж остался жив. Теперь самолет полностью восстановлен и стоит в ангаре музея.

Такой работы немало. Еще не поставлен в один из залов музея наш дальний бомбардировщик (ДБ-3ф). Нет здесь также самого тяжелого довоенного самолета-бомбардировщика ТБ-3, тяжелого самолета, времен Великой Отечественной войны ТБ-7 (Пе-8)… Результат этого труда во многом зависит от упорства в поиске, стремления найти все самолеты, на которых били врагов, отстаивая свободу и независимость страны.

Когда ко мне приезжают друзья или дети друзей, знакомые, они прежде всего просят поводить их по музею ВВС.

…Из Липецка с отцовским письмом приехал сын Юрия Петелина, инженер. Приехал не один, с друзьями. С большим удовольствием я провел их по залам боевой авиационной техники, показал самолеты, на которых воевали Юрий Петелин и его боевые товарищи.

Спустя несколько месяцев появился и сам Юрий.

- Не мог утерпеть, - говорил он взволнованно, - соскучился по самолетам…

Леонтий Глущенко навестил музей со своим десятилетним внуком. Разглядывали все с одинаковым интересом [221] оба. Ходили по музею без устали целый день, как завороженные. Один, конечно, больше показывал и рассказывал, другой задавал и задавал вопросы о технике, на которой дед летал.

Да, есть что вспомнить ветеранам, проходя по залам музея!

Сложная международная обстановка заставляет наш народ бдительно следить за происками империалистов и поддерживать обороноспособность страны на должном уровне. Коммунистическая партия проявляет большую заботу об укреплении боевой мощи Советских Вооруженных Сил, в том числе о дальнейшем развитии ВВС. ЦК КПСС, Советское правительство принимают необходимые меры по оснащению авиации новой, современной техникой, по подготовке высококвалифицированных авиационных кадров из молодежи, рвущейся в полет. Большую воспитательную роль в этом играют ветераны. И они всегда в строю.

Примечания

{1}Название пулемета ШКАС расшифровывалось так; Шпитальный, Комарицкий; авиационный, скорострельный.

{2} Баграмян И. X . Так начиналась война. М.: ордена Трудового Красного Знамени Военное издательство Министерства обороны СССР, 1971.

{3}Капитан Д. К. Перемот был в то время у нас начальником разведки полка.

{4}А. Е. Голованов - впоследствии главный маршал авиации.

{5} Ибаррури Долорес , Единственный путь, М.: Политиздат, 1962, с. 339.

{6}Я. В. Смушкевич родился в 1902 г. на Алтае.

{7}Г. П. Кравченко родился в 1912 г. на Украине.

{8}С. И. Грицевец родился в 1909 г. в Белоруссии.

{9} Беляков А. В . В полет сквозь годы. М.: Воениздат, 1982.

{10}См.: там же.

{11}Учлет - ученик летчика, курсант.

Content

Гунбин Николай Александрович В грозовом небе