Медников Анатолий Михайлович

Открытый счет

Памяти отца моего, комдива М. Л. Медникова

В дивизии генерала Свиридова ожидали приезда командующего фронтом.

Над небольшим немецким городком взошло солнце, озарив нежным светом чистую мостовую, дома с черепичными островерхими крышами, аккуратные палисадники, где среди деревьев возилась, скромно чирикая, какая-то птичья мелочь.

Солнце уже пригревало, парила земля, не так давно освобождённая от снега, и всё дышало весенним пробуждением. Свиридов услышал птичье чириканье потому, что нигде не стреляли в этот ранний час: ни вблизи, ни в отдалении, так, словно уже не было войны или она ещё не успела проснуться после ночного затишья.

Но вот прошло несколько минут, и послышался резко нарастающий рёв моторов, а затем Свиридов увидел несущуюся по дороге на бешеной скорости группу бронетранспортёров с большой чёрной машиной посредине.

Бронетранспортёры, подлетев к дому, развернулись, перекрыв улицу с двух сторон. Из чёрной машины быстро вышел командующий фронтом, за ним член Военного Совета и командующий армией. Все трое направились к Свиридову, который в свою очередь, чеканя твёрдый шаг по гулкой брусчатке мостовой, зашагал им навстречу, чтобы отдать рапорт.

Но маршал прервал его коротким жестом. Свиридов отступил на шаг в сторону, провожая глазами невысокую, крепко сбитую, почти атлетическую фигуру с крупной головой и немного утяжелённым, широким подбородком, который и на портретах, и в жизни придавал суровому лицу командующего подчёркнутое выражение непреклонной решимости и воли.

Войдя в штаб, маршал потребовал у Свиридова карту и лишь затем выслушал его краткий рапорт о боевой готовности дивизии. Докладывая, Свиридов волновался и, заметив это, стал волноваться ещё больше, просто потому, что разговаривал с человеком, одно появление которого на фронте немцы приравнивали к силе новых четырёх дивизий. Существовала у них и такая «шкала» психологического воздействия славы русских генералов на состояние немецких войск.

Маршал слушал Свиридова, чуть сдвигая длинные, красиво очерченные брови, несколько раз прошёлся из угла в угол, и крепкая его поступь как бы подчёркивалась скрипом до блеска начищенных сапог.

— Когда в последний раз был в частях? — спросил он.

Маршал говорил «ты» почти всем своим подчинённым генералам, но «вы» солдатам и сержантам, в первом случае вне зависимости от степени личной близости. Свиридов об этом слышал, и поэтому грубовато-требовательный тон командующего не посчитал для себя исключением.

— Был ночью, — ответил он.

— Где?

— В полку на выступе у Одера.

— Покажи на карте.

Свиридов показал линию переднего края, которая на этом участке в последние дни усиленно обстреливалась артиллерией и миномётным огнём противника.

— Там у тебя наблюдательный пункт? — спросил маршал.

— Да.

— Можно к тебе приехать на НП?

— Не рекомендую. Открытая местность. Для вашей безопасности, товарищ маршал, лучше этот участок осмотреть ночью.

— Едем сейчас, — отрезал командующий.

— Слушаюсь, — сказал Свиридов.

К чему такая срочность, этого, конечно, он не мог спросить, однако, набравшись смелости, всё же добавил:

— Бронетранспортёры надо оставить здесь, немцы их услышат. Могут заподозрить рекогносцировку.

На НП Свиридова командующий и его свита прошли пешком. Однако маршал в блиндаже не остался, а вышел в открытую траншею, чтобы в бинокль осмотреть и оценить местность за Одером. При этом он высовывался по пояс из окопа, и немцы могли, конечно, в бинокль разглядеть крупные звёзды на погонах и высокую фуражку.

Свиридов, снова рискуя получить резкое замечание, всё же тронул командующего за локоть:

— Снимите хоть фуражку, кого вы удивите вашей храбростью — немецких снайперов?

— Обойдусь без твоей опеки, — резко ответил маршал и продолжал смотреть в бинокль. Однако фуражку он через минуту снял и чистым платком вытер слегка вспотевший лоб.

Вернувшись в блиндаж, он потребовал карту разведотдела с нанесёнными на неё данными о противнике, и пока он изучал её, член Военного Совета в другом углу блиндажа начал негромко рассказывать командующему армией о недавнем совещании в Кремле, куда Ставка вызывала командующих фронтами, чьи войска подходили к Германии.

Член Военного Совета живо передавал этот разговор в лицах, позволяя себе даже слегка имитировать кавказский акцент Верховного и его манеру говорить тихо, растягивая гласные и проглатывая окончания слов…

…Сталин, стоя перед командующими фронтами, держал в руке телеграмму генерала Суслопарова, советского военного представителя при штабе союзных войск. Суслопаров телеграфировал о намерении Эйзенхауэра и Монтгомери быстро продвинуться по Западной Германии, рассчитывая на то, что основные силы рейха связаны на Восточном фронте.

— Кто же будет брать Берлин? — спросил Сталин. — Столицу Германии, — после паузы добавил он и слегка покашлял. Слово Берлин он произносил с ударением на первом слоге и две последние буквы так тихо, что они и вовсе словно бы растворились в его глуховатом голосе.

Первым ответил командующий Украинским фронтом. Его войска занимали по фронту примерно четыреста километров немецкой территории.

— Мы возьмём, — твёрдо сказал он.

— А как?

— Перегруппируем войска. Возможен вариант поворота танковых армий на север. С тем чтобы взять Берлин в кольцо.

— Теперь послушаем Первый Белорусский. Какая у вас полоса?

— Сто семьдесят километров.

— Я слушаю вас.

— Брать Берлин будем мы. Я к этому готов, — ответил командующий фронтом.

Сталин, обойдя письменный стол, подошёл к карте, занимавшей целую стену его кабинета, и толстым красным карандашом провёл разграничительную линию между двумя фронтами, но до Берлина её не довёл, а остановил черту у города Люббена, примерно километрах в ста шестидесяти от Берлина, южнее Фюрстенберга и устья реки Нейсе…

— Почему, думаете, Верховный остановил разграничительную линию у Люббена, а? — спросил член Военного Совета и тут же сам ответил: — А для того, чтобы дать возможность фронтам проявить инициативу. Дальше, мол, действуйте сами. Кто быстрее сломит сопротивление, тот и первым попадёт в Берлин. Вот так поставлен вопрос!

— Я понимаю, но всё-таки, мне кажется, Берлинскую операцию фронты должны, видимо, решать вместе, как одну общую задачу, — сказал командующий армией.

— Ну, конечно, вы правы. Германию будем сокрушать силами всех трёх фронтов. Предусматривается согласованность, координация и взаимопомощь. Но… пока только до Люббена!

И член Военного Совета рассмеялся негромко, но с удовольствием от какой-то мысли или догадки, пришедшей ему в голову.

— Наш-то, наверно, настроен агрессивно, — шепнул командующий армией, — мы ведь знаем его характер. Соседей оставить за спиной и вырваться вперёд. И правильно!

Но, сказав это, он осёкся и оглянулся на маршала.

Член Военного Совета и Свиридов при этом тоже оглянулись на маршала и промолчали…

— Пойду завяжу разговор с солдатами, не заскучали ли в обороне? — сказал член Военного Совета и вышел из блиндажа.

Когда минут через двадцать Свиридов тоже очутился в траншее, он услышал голоса солдат, смех и густой басок генерала, ведущего беседу. Чувствовалось, что он быстро установил с людьми контакт, душевный и непринуждённый.

«Умеет, массовик!» — одобрительно подумал Свиридов.

— Одер-фронт, товарищи, последняя остановка нацистов, — говорил член Военного Совета, — так они и сами об этом пишут. Как выбьем их с этой остановки, так уж, будьте уверены, фашисты начнут драпать безо всякой остановки. Скоро, скоро развалим окончательно гитлеровскую машину, но войну, — уже немного осталось, — надо нам, товарищи, довоевать хорошо.

— Сделаем, товарищ генерал!

— Кто же сомневается, — сказал член Военного Совета.

— Однако Гитлер, он ещё острые зубы показывает!

— А куда же фашистам податься, зажали со всех концов!

— Сам народ уже размяк, — по всему видать, пардону просит.

— Немец уже не тот, давно уже не тот немец, душа у него с места стронулась. Сами, наверно, чувствуете, товарищи? — сказал генерал.

— Так точно, чувствуем, очень даже хорошо! — ответило сразу несколько громких голосов, и кто-то даже засмеялся, вероятно от удовольствия, что «немец размяк» и «уже не тот».

Свиридов постоял, послушал этот разговор в траншее, приятный уже по одному тому, что солдаты были настроены весело, боевито, как и подобает тем, кому немила оборона, а хочется поскорее прикончить противника, а вместе с ним и всю войну.

Маршал к тому времени закончил рекогносцировку и позвал всех в блиндаж. Здесь командующий совершенно неожиданно объявил, что дивизии предстоит перегруппироваться южнее, с правого крыла фронта в его центр. А на этот участок придут части другого фронта. Рокировка должна происходить незаметно, только ночными переходами.

Свиридов кратко ответил: «Слушаюсь!»

Приказ этот означал, по-видимому, передвижение по направлению главного удара и ближе к Берлину. Поэтому Свиридов тут же посчитал нужным заявить командованию фронта, что все они — и солдаты, и офицеры, и сам он — готовы к боям и будут счастливы, если им выпадет такая честь — штурмовать Берлин.

— Сам Берлин пока не обещаю, но, возможно, пройдёте севернее, — сказал командующий. И добавил: — Скоро получите приказ на перемещение дивизии. Сейчас и в дальнейшем — сохранять тайну, по получении директивы всем исполнителям ставить задачи только в пределах выполняемых ими обязанностей. Письменных распоряжений не давать.

Свиридов выслушал наставления маршала, не удивляясь строгому тону. Таины просачивались через любые препоны, и это диктовало тройную осторожность и бдительность в канун наступления.

— Всё ясно, товарищ командующий!

Именно в это мгновение, уже не только разумом, но и тихо занывшим сердцем, Свиридов понял, что через два-три дня дивизия покинет этот участок фронта, к которому он привык, на изучение которого его люди потратили так много сил.

Никогда и нигде не следует устраиваться слишком фундаментально. На войне — особенно. Свиридов хорошо знал это. И всё же — человек привязывается к любому месту, где долго живёт. Таков человек! Фронтовой участок можно полюбить. Насиженное место, пусть даже на переднем крае, покидаешь с сожалением. Придёшь в новый район и там начинай всё сначала: и строй оборону, и веди разведку.

Свиридов выждал паузу, вздохнул и спросил у маршала:

— Мы запланировали выход разведпартии в ближайшие немецкие тылы. Может быть, отменить?..

— Почему же? Возможно, люди успеют вернуться. А нет, так разведку всё равно вести надо. Тебе ли, твоим ли наследникам. На войне и так бывает: ты подготовил, другой завершил. И слава ему.

Командующий впервые еле заметно улыбнулся, но не глазами, которые оставались суровыми, а только уголками губ.

— Солдаты служат Родине и потомству, — сказал он.

— Я всё понял, — твёрдо повторил Свиридов. — Разведка пойдёт.

— Добро, генерал!

— Большое нам предстоит дело, славное, но дай-то бог, чтобы последнее, — добавил член Военного Совета. — Обнимемся, и будь здоров, Михаил Николаевич, — сказал он сердечно, — вот маршал уже уходит. Успеха тебе лично, всей дивизии — боевого счастья!..

1

Василий Бурцев не любил дежурить на НП. Днём в блиндаже ещё можно было развлечься разглядыванием Одера. Его жёлто-серые, мутные после ледохода волны разлились широко и, смахивая с берегов, тащили на себе всякий древесный мусор, кусты, полусгоревшие брёвна, остатки разбитых домов, выброшенных взрывом прямо в реку.

Днём ещё хорошо просматривались на западном берегу огненные вспышки и пыльные облачка над дорогами, если продвигались по ним танки, орудия или машины.

Но ночью и Одер и западный берег затягивались плотной темнотой, как чёрным сукном, в котором пунктир трассирующих пуль, пышные цветы ракет или похожая на молнию спираль после выстрела пушки прожигали свои чёрточки, полосы и большие ярко-красные звёзды, вспыхивающие и умирающие мгновенно. И вот по этим прочеркам войны на чёрном полотне неба и должен был Бурцев засекать огневые позиции немцев, определять калибры пушек и миномётов, результаты наблюдения докладывать по телефону капитану Самсонову, командиру разведроты, или майору Окуневу, начальнику разведотдела дивизии.

Если Самсонов не отдыхал ночью, он сам звонил на НП и спрашивал, что происходит у противника. Он позвонил и в эту ночь, интересуясь, не появились ли какие-либо новые признаки усиления огневой обороны немцев.

Бурцеву само сидение у стереотрубы напоминало работу астронома, разглядывающего звёзды на небе, и деятельной его натуре казалось делом скучным, а оттого и утомительным.

— Я тут засёк несколько новых огневых, — ответил он, — похоже, товарищ десятый, что немец подкидывает на Одер-фронт новые стволы. — И Бурцев продиктовал координаты обнаруженных им позиций.

— Хорошо, — сказал ему Самсонов, — а как вообще — самочувствие? НИ у вас удобный?

— Комфорт, Илья Ильич, куда там! У нас НИ — другим наука, но, боже мой, какая скука с трубой сидеть и день и ночь, не отходя ни шагу прочь, — продекламировал Бурцев.

Самсонов рассмеялся:

— Ну, вот что, Евгений Онегин, от скуки на войне ещё никто не умер. Мне бы, как говорится, твои заботы. Бывай здоров!

В блиндаже наблюдательного пункта ночью дежурило двое разведчиков и кто-нибудь из офицеров, который ночью обычно отдыхал на топчане или сидел у стола с телефоном и рацией. Спать на НП не полагалось, и поэтому младший лейтенант Свиридов просил его тормошить, если он, притулившись на топчане и поджав под себя ноги калачиком, как спят мальчишки, всё-таки задремлет.

Бурцев и сержант Петушков младшего лейтенанта не будили, даже когда он сладко посвистывал во сне, если только не зуммерил телефон. Время от времени то Бурцев, то Петушков, чтобы освежиться и прогнать сонливость, вылезали из блиндажа в траншею на ночной прохладный ветерок от Одера.

Река плескалась рядом, шагах в десяти, пахла мокрой глиной, водорослями, рыбой, которую глушили падающие в воду снаряды, и она потом всплывала у мелкого прибрежного кустарника.

Бурцев закурил, пряча огонёк папиросы в рукав гимнастёрки. Над траншеей, над головой Бурцева слышался посвист невидимых пуль и мягкий шлепок, когда они всасывались в землю. Ночь настраивала на раздумья, и сердце остро томила близость реки, вольно катящей свои волны мимо окопов, куда-то словно бы мимо войны.

На фронте Бурцев не особенно-то любил вспоминать о своём довоенном житье-бытье, это не приносило радости. Жизнь его до войны шла не так, как хотелось Бурцеву, а вроде бы так, как хотелось этой самой жизни, потому что достаточно было Бурцеву подумать о чём-нибудь: «Вот этого со мной не произойдёт», как это именно и происходило.

Иной раз Бурцеву казалось, что какой-то злой чёртик сидит в нём, подслушивает его мысли и желания, чтобы тут же перепутать все карты.

Всё это, по убеждению Бурцева, происходило потому, что до войны у него не было цельного характера. У старшего брата Николая был такой характер, а у него нет.

Он, Бурцев, хотел получить образование, брат закончил институт, а он работал слесарем на заводе, не учился, хотя в душе и понимал, что надо бы заложить сначала под судьбу крепкий фундамент образования.

Он не хотел рано жениться, лет до тридцати. Но вот познакомился с одной женщиной и поторопился, не разглядел человека. Да, как выяснилось потом, и разглядывать-то было нечего: тряпичные интересы, мелкое себялюбие. Бурцев думал, что жене кто-то вставил в глаза окуляры от бинокля: на чью жизнь ни посмотрит, всё зависть увеличивает в десятикратном размере.

От жены ушёл. Уходя, вспомнил, как подумал, впервые её увидев: «Вот на такой я бы не женился». А что вышло? Словно бы этот самый чёртик и подтолкнул его.

Бурцев рано стал выпивать, и не потому, что водка казалась уж очень хороша, а больше из озорства и душевного неустройства.

До войны рестораны в Москве закрывались поздно, часа в три ночи, а вставать надо было в полшестого, и Бурцев опоздал к смене раз и два. Его предупредили. Бурцев знал, чем всё это может кончиться, но опоздал и в третий раз, всего-то на двадцать минут. И суд!.. Таков был в те годы железный указ, приравнивавший опоздание к уголовному преступлению.

Бурцев получил шесть месяцев принудработ, сидел в тюрьме на Новинском бульваре, днём работал, по вечерам слышал, как звенят трамваи по Садовому кольцу и в парке звучит музыка. Тогда-то впервые в его душу и запала горечь осознанной несправедливости, которая, если от неё не освободишься, постепенно разъедает душу.

«Всё равно жизнь поломатая!» — как говорили «корешки» из мелкой уголовной братии, с которыми тогда в камере, на беду свою, познакомился Бурцев.

Из тюрьмы он вышел обогащённый запасом горьких блатных песен, от которых хотелось плакать, и ещё чувством разъединённости с теми, у которых в жизни всё хорошо и гладко. И хотя снова Бурцев осознал, что становится на пагубный путь, он всё же потянулся не к старым заводским товарищам, смотря на них отчуждённо, с высоты своего тюремного опыта, а к новым бесшабашным дружкам.

Через полгода он унёс пишущую машинку из редакции газеты, куда сам же написал заметку о неполадках в цехе. Накатило! Потом Бурцев сам не мог попять, зачем это ему было нужно, и поехал обдумывать несоответствие своего сознания и характера за Полярный круг, в трудовой лагерь.

Оттуда его вытащила война. Шёл сорок второй, в армию брали добровольцев из числа уголовников, бытовиков с малыми сроками. Бурцев записался одним из первых, рвался на фронт, как на свободу, может быть, даже сильнее. Надеялся разом переломить судьбу.

И вот лагерь запасной части в глубине мордовских лесов. Местных заключённых вывезли, привезли будущих воинов в знакомые бараки, полуврытые в землю, с нарами в два ряда, с подслеповатыми окошками и земляным полом. Но оттого, что на Бурцеве была уже красноармейская форма, даже и потолок в этом бараке казался ему и лучше и выше.

Начались занятия: строевые, тактические. Физическая нагрузка — велика, обед — скуден. Вшестером садились около котелка с кашей, строго по очереди зачерпывали, набирая не полную, а только половину ложки.

Чувство голода Бурцева не оставляло никогда, только было острее или слабее, и вот это «слабее» и считалось сытостью. Как-то случилось, что чужой «сидор» — мешок с продуктами, захваченными из дома, — оказался под рукой, вытащить полбуханки хлеба было делом пустяковым, а желудок Бурцева аж стонал от голода. Но Бурцев только наглотался липкой слюны, пока тянул в себя чуть горьковатый запах подсоленного сала. Оно лежало в мешке.

Он поборол искушение, потому что дал себе клятву стать настоящим, цельным человеком. И таким поехать на фронт. Дня отправки Бурцев ждал, как праздника, считал оставшиеся дни так, как не считал в лагере, и наконец дождался.

Их везли в красных, товарных вагонах, вчерашних лагерников, молодых красноармейцев, ещё со старыми привычками ничего не покупать за деньги на маленьких привокзальных базарах. Поторговаться — это другое дело, а потом вспрыгнуть в вагон за спины людей и тотчас рассовать «добычу» по рукам, посмеиваясь над тем, как истошно вопят обманутые алчные торговки.

А как только тронется поезд — делёжка на всех без исключения, а там дальше новая станция и новый базар. И хотя Бурцеву очень хотелось есть и он бы не прочь подкормиться в ожидании фронтового, более обильного пайка, но таким образом «реквизированное» не брал, в дороге водку не пил — воспитывал в себе характер.

Когда новое пополнение начали разбирать по подразделениям, Бурцев вызвался в разведку. Туда потянулись и многие его спутники по вагону, зная, что по неписаным фронтовым законам в разведке жизнь особая для людей храбрых и постоянно рискующих. Бурцеву разведка нравилась как военная работа, а что касается опасностей, то ведь смерти боится каждый, а вот много не думать о ней — это и есть смелость.

«Пока мы живы, смерти нет, а смерть придёт, нас не будет». Это Бурцев где-то вычитал и запомнил. Хорошая формулировка.

Пули его обходили, может быть, потому, что он, как казалось ему, стал цельным человеком, характер подравняв к разуму. Правда, царапнуло несколько раз осколками, но не серьёзно, и Бурцев отлёживался в своём медсанбате, дальше не уезжая, чтобы не потерять дивизию.

Он уже имел и «Красную Звезду», и две «Славы», и медаль «За отвагу», и, если двигался лёгким, стремительным, слегка пружинящим шагом, гимнастёрка его начинала позванивать металлом. Поэтому даже на НП Бурцев не надевал знаков отличия.

Иногда он удивлялся тому, какой бог бережёт его.

В разведке вот уже три года. В разведроте даже офицеры сменялись быстро. Молодой Свиридов был уже не то девятым, не то десятым командиром бурцевского взвода, его предшественник погиб, когда сам повёл разведпартию в немецкий тыл.

В роте поговаривали, что, вероятно, снова придётся идти к немцам в тыл, разведать, что там и как на Одер-фронте. И когда, проснувшись, младший лейтенант Сергей Свиридов вылез из блиндажа в траншею и встал рядом, долго и сладко потягиваясь, Бурцев посмотрел на него, как на самого вероятного кандидата в командиры разведпартии.

И, должно быть, взгляд его, сочувственный и растроганно-печальный, насторожил Свиридова.

— Что случилось, Бурцев? — спросил он.

— Ничего выдающегося, товарищ младший лейтенант. Я в рассуждении того, что ожидается перемена ночи на утро и, так сказать, ещё один день разменяли. А утром начнём воевать обратно.

— Куда? — не понял Свиридов.

— Так говорится: мол, солдат, обратно война! Вскорости, я думаю, мы форвертс — нах Берлин!

— Действительно, светает, — сказал младший лейтенант, меняя тему. Бурцев понимал, что если бы Свиридов и знал что-либо насчёт наступления, то всё равно не сказал бы ему об этом.

Они одновременно подняли головы, и Свиридов при этом плотнее застегнул шинель: после сна его, должно быть, слегка знобило.

— Люблю вот это время перед рассветом, как-то на душе делается свежо, — сказал Бурцев, заметив, что там, в небе, что-то уже неуловимо изменилось, ещё не сами краски, а только как бы появилось предчувствие перемены. Просто более чёрные пятна, они оказались потом тучами, постепенно выделялись рельефнее. Так, словно бы в туманном море неба проявились островки с зубчатыми краями.

Ещё светила луна, и вначале казалось, что усиливается лунный свет, а не солнечный. Но вот и Одер начал отсвечивать чем-то металлическим, и воздух стал проясняться всё сильнее, а на востоке солнце уже прогревало тонкую красную полоску земли и воздуха.

— Вот вам и рассвет на Одере! — вздохнул Бурцев. — Когда ещё в жизни побываем здесь?

— Какой простор, Бурцев, действительно! Я вот у одного писателя-немца, Лихтенберга, прочёл: «Сегодня я позволил солнышку встать раньше меня». А сколько раз я встречал рассвет в горах, в степи, на море? Мало, Бурцев, очень мало!

— Вот то-то! А дни-то бегут.

— И мне жалко уходящие дни, Бурцев!

— Закурим махорки, Сергей Михайлович, на рассвете всегда хорошо курить махорку — примета!

Бурцев и сам не знал, почему это пришло ему в голову, но почувствовал, что Свиридов поверил. Чему не поверишь в такое утро, когда так хочется жить, а в воздухе посвистывают пули и тебе девятнадцать лет.

— Сменю Петушкова, — сказал Бурцев.

Он направился к входу в блиндаж и уже спустился на две ступеньки, как вдруг словно кто-то толкнул его в спину, и Бурцев обернулся. Мимо НП по траншее прошли капитан и подполковник, незнакомые Бурцеву, а сзади них, шагах в десяти, следовал ещё и лейтенант. Все трое были в новом обмундировании.

«Должно быть, из штаба дивизии, проверять оборону», — подумал Бурцев. Он ещё заметил, как Сергей Свиридов молодцевато вытянулся перед подполковником, когда тот молча пожал ему руку и так же молча проследовал дальше.

Бурцев потом не мог вспомнить и понять, почему он не спустился в блиндаж, а остался стоять на ступеньке. Словно кто-то сказал ему: «Постой, Бурцев, не торопись». А может быть, ничего этого не было, а только незнакомый лейтенант споткнулся о камень как раз у входа в блиндаж, как-то непонятно выругался, а когда он поднял голову, Бурцева удивил взгляд, который тот бросил на него: взгляд этот был какой-то скользящий в сторону, настороженный и полный внутреннего напряжения.

«Что это с ним?» — удивился Бурцев.

На сердце у него вдруг стало тяжело, и тяжесть эта всё стала усиливаться вместе с остро-томящим предчувствием беды. А потом это состояние сменилось тем воздушным холодком в груди, по которому Бурцев угадывал начало боя, это было состояние внутренней собранности, не поддающееся точному описанию, по тотчас, узнаваемое всяким, кто хоть раз пережил его.

— Так что же это такое? — громко сказал себе Бурцев и, вскинув автомат на руку, пошёл по траншее за офицерами.

Он даже не оглянулся — следует ли за ним младший лейтенант Свиридов, озабоченный только тем, чтобы офицеры не скрылись из виду за поворотом траншеи.

Он прошагал так метров сорок, вновь вспоминая, как прошли мимо НП эти офицеры и никто из них не сказал ни слова ему или Свиридову, не попросили огонька, не улыбнулись даже…

— Стой! — негромко, как бы для пробы, крикнул Бурцев. Потом он резче повторил: — Стой!

И когда он увидел, что офицеры, которые не могли не слышать его, даже не обернулись на голос, а только прибавили шаг, он даже почувствовал облегчение оттого, что сразу отпали все сомнения, можно было выпустить первую очередь из автомата в небо, переполошив всю траншею.

И теперь его уже не удивляло, что шагавший впереди «подполковник» пригнул голову, побежал к лесу, а «лейтенант», тот самый, что споткнулся у блиндажа, обернулся, как бы недоумённо развёл руками, и на лице его отразилось то смешанное чувство отчаянья и злобы, которое выдавало его.

Когда Бурцев подскочил к нему, «лейтенант» поднял руки и дал себя обыскать. Поднятые стрельбой на ноги, солдаты сбили с ног «капитана», не позволив ему даже вытащить оружие, и кто-то сгоряча ранил в ногу «подполковника».

Прошло, наверно, минуты три или пять, и всё было кончено.

Бурцев вернулся в блиндаж и, не обращая внимания на ошеломлённого всем происходившим Сергея Свиридова, позвонил в роту, а затем Самсонов соединил его с Окуневым.

— Я пожал ему руку — диверсанту в форме подполковника, ты понимаешь, Бурцев! Какой я идиот! — прокричал Свиридов Бурцеву уже в блиндаже, с отвращением рассматривая ладонь правой руки.

Диверсантов затащили на НП. Петушков, оторвавшись от стереотрубы, с удивлением, кажется, не меньшим, чем у Свиридова, разглядывал немцев, которые уселись на тот самый топчан, где ещё десять минут назад спал командир взвода.

Двое солдат из боевого охранения обнаружили в прибрежных кустах мину с часовым механизмом, рассчитанным на срок замедленного действия от пятнадцати минут до десяти часов. Мину они тоже доставили на НП.

— Гостинец оставили, — один из солдат кивнул на немцев, — она, между прочим, под водой плыла с ними. Тяжёлая, сволочь!

Он обращался к Свиридову, как к старшему на НП.

— А я пожал этому диверсанту руку, — снова сказал Свиридов, и голос его дрогнул. — Как это глупо!

— Бывает, — успокаивающе заметил Бурцев. Ему стало жаль сейчас младшего лейтенанта.

— Нет, вы подумайте, какой бред! — всё не мог успокоиться Свиридов.

— Я вас не понял, товарищ младший лейтенант? — сказал тот самый солдат, который притащил мину, полагая, что слова Свиридова относятся к нему.

— Вы свободны, идите к себе, — сказал Свиридов.

— Вы бы допросили этих молодцов, пока Окунева нет, интересно всё-таки, откуда берутся такие самоубийцы!

— Почему самоубийцы, Бурцев?

— К нам в тыл, в нашей форме. Конечно, смертники. Нас с вами проскочили бы, всё равно засыпались бы дальше.

— Да, это верно, — кивнул Свиридов и снова покраснел.

Нет, Бурцев вовсе не хотел подразнить этого лейтенантика, который даже нравился ему тем, что был простодушно-искренен и не пристроился в штабе, а пошёл в разведку.

— Сергей Михайлович, поскребите этих фрицев, что у них там под котелком, какая начинка? — снова попросил Бурцев.

Свиридов приступил к допросу. Диверсанты не отпирались. Они показали, что являются группой из диверсионных соединений морского флота и до недавнего времени находились в Италии, но месяц назад их перевели в рейх и направили на Одер-фронт. В Шведте инструктировал их штурмбанфюрер Карл Мунд, поставив задачу: вести разведку на Одере, узнать, когда и где русские собираются наступать, а пока взрывать переправы, отравлять колодцы, убивать одиночных солдат.

— А как добрались сюда? — поинтересовался Бурцев.

— Ночью на лодках, — охотно пояснил «капитан», — замаскировали их кустами, плыли бесшумно, несколько раз меняли направление.

— Учтём ваш опыт, — сказал Бурцев.

Свиридов узнал у «подполковника», что всеми диверсионными группами командует адмирал Хайер.

— Смотрите-ка, развернули диверсионную работу по всему Одер-фронту, — вслух удивился Свиридов, — и это под закат войны.

— Да, да, от Франкфурта до Балтики, — тотчас подтверждая, закивал «лейтенант», видно понимающий по-русски. Вообще диверсанты оказались довольно-таки словоохотливыми. Они проиграли войну и понимали, что скоро в Германии некому будет оценить их «стойкость».

Сергей Свиридов расспрашивал диверсантов о Карле Мунде, когда на НП появился начальник разведки Окунев. Вслед за ним вошёл Самсонов.

— Ну, где же эти молодчики? — спросил Окунев, хотя, распахнув дверь, он конечно же сразу заметил пленных. — Так ты говоришь, Мунд? — обратился он к Сергею. — Слыхали, слыхали. Есть такой!

Окунев, подойдя вплотную к Самсонову, зашептал ему что-то на ухо. Бурцев, стоявший рядом, уловил только несколько слов: «Маршал!» «Вот был бы скандал!» «Удачно, удачно!»

Капитан Самсонов при этом покраснел и выглядел возбуждённым.

— Когда? — спросил он.

— Да утром, сегодня утром, — с многозначительным лицом произнёс Окунев.

— Товарищ майор, — вмешался Бурцев, — разрешите спросить — эти мои трофеи на медаль тянут? — Он показал на немцев. — Три «языка». Как расцениваете?

— Молодчик, молодчик, старшина! Что там медаль. Подымай выше: стоишь, брат, хорошей песни.

Окунев хлопнул Бурцева по плечу.

— Без артподготовки, расхода горючего и потерь, — классная, я считаю, работа! — не унимался Бурцев, чувствуя себя в центре общего уважительного внимания. — Сверлить мне на гимнастёрке дырку или рано? — спросил он.

— Можешь вполне. Но я тебе в придачу к «Славе» или «Звёздочке» дал бы отпуск на Родину. Хотя официально отпусков нет, но можно оформить, как командировку.

— Сейчас не поеду, — отрезал Бурцев, — не время!

— Боишься, что без тебя Гитлера поймают? — улыбнулся Окунев.

— Точно! Вы угадали, товарищ майор. Эта охота мне по душе. А ещё сердце болит за брата Николая. Он где-то там за Одером, в плену. Если жив, конечно.

— Я сочувствую, — сказал Окунев.

— Так кто же этот Мунд? — спросил Свиридов у Окунева.

— Есть на него данные. Убийца, вешатель. Был в банде эсэсовца Отто Скорцени. Сейчас вот здесь орудует.

— Матёрый, гад! — выдохнул Петушков.

— Вот бы, Бурцев, схватить этого типа. То-то была бы добыча! — подзадорил Окунев.

— Я готов, — сказал Бурцев.

— Скажи, Самсонов, где ты достаёшь таких орлов? Ведь чистые орлы!

— Сами воспитываем, в своём коллективе.

— Скажи-ка! Загордился. Ну ладно, немцев я возьму сначала к себе, потом отдам Особому отделу. Распорядись, Илья Ильич, насчёт конвойных. И выйдем-ка на минутку из блиндажа.

Бурцев не слышал, о чём в траншее договаривались Окунев и Самсонов. Только потом начальник разведки дивизии бросил на Бурцева тот словно бы мимолётный, но благожелательно-оценивающий взгляд, в значении которого Бурцев по своему большому опыту уже не мог ошибиться.

«Скоро, скоро в разведку», — решил он и, подумав об этом, прислушался к своему сердцу: оно было спокойно — верный признак того, что задуманное осуществится.

— Ну пока, Бурцев, заканчивай дежурство и не говори мне больше, что тебе скучно, буйная ты головушка! — намекая на недавний их телефонный разговор, сказал Самсонов, собираясь уходить.

— Эти пять минут мне не было скучно, товарищ капитан, признаюсь. — Бурцев приложил руку к сердцу. — Но есть с моей стороны просьба. Если ответный визит состоится на запад, старшину Бурцева не позабудьте — сработаю всё в самом чистом виде, — сказал он улыбающемуся Самсонову и, пользуясь в эту минуту привилегией успеха, уверенный в том, что он может себе это позволить, Бурцев дружески и даже с некиим озорством подмигнул командиру разведроты.

2

Лиза проснулась так внезапно, как обычно просыпалась на фронте, словно бы от выстрела. Однако всюду было тихо. Сквозь полу задёрнутую штору в комнату проникал свет тихого и ясного утра. Где-то жалобно, всем своим измученным, голодным нутром промычала корова, за окном щебетали и посвистывали пичужки, сквозь форточку сочилась в комнату знобкая прохлада, которую хотелось сосать, как освежающий мятный леденец.

Лизе вдруг вспомнилась строчка поэта: «…чистый, как утро, немецкий мотив». И она подумала: «Земля на рассвете всюду прекрасна своей целебной и удивительной свежестью». Вставать ей не хотелось, не хотелось вылезать из-под шинели, хранившей накопленное за ночь, пригревшееся на груди, как котёнок, какое-то уж очень своё и очень уютное тепло.

Война давно уже зачеркнула многие довоенные привычки, но, проснувшись, Лиза старалась всё же минут пять поваляться, не вставая, как когда-то дома. Это были минуты раздумий, исповеди, допроса с пристрастием — всё ли хорошо и правильно в твоей жизни? И если приходило к ней иногда острое и горькое недовольство собою, то чаще всего почему-то именно в эти «пятиминутки самокритики», как мысленно называла их Лиза.

По утрам Лиза чаще всего проникалась к себе бабьей жалостью, когда вспоминала, что уже полтора года на фронте и делит на равных с мужчинами все тяготы фронта. Конечно, она не водила роты в атаку и не сидела в траншеях переднего края. Но сколько раз ей приходилось попадать под бомбёжки, под обстрел, сколько раз она одна, даже без автоматчика, конвоировала на газике здоровенных мордастых эсэсовцев, и где-нибудь ночью на дороге они могли бы придушить шофёра-солдата и её, вооружённую лишь маленьким, изящным «вальтером».

Как-то вблизи избы, где она допрашивала немецкого ефрейтора, разорвался снаряд, осколки вместе с раздробленным стеклом хлынули в окно, убили её товарища — инструктора, впились ей в руку, а немец остался целёхонек и даже не уронил пепел с папиросы, которой его угостила Лиза.

Когда в сорок третьем на Десне был убит её муж, Лизе выпало горькое счастье самой похоронить его. Она приезжала тогда на фронт с делегацией рабочих от завода.

Приехала женой — уехала вдовой. Что привело её снова на фронт? Потеряв мужа, которого очень любила, Лиза первое время не представляла себе жизни без него, и тоска по родному человеку, почти отчаянье, ничем не заглушаемое в тылу, тянули Лизу туда, где погиб Евгений. Там за короткое время она успела узнать многих хороших людей, сильных, смелых, и это тоже влекло Лизу. И чтобы остаться честной в своих мыслях, Лиза не могла не признать, что в ней живо ещё романтическое влечение к опасностям и та молодая душевная сила, которую хотя и придавило горе, но не смогло выжечь и истребить совершенно.

Но если бы кто-то назвал её поступок патриотическим порывом, Лиза признала бы правоту и в таком суждении.

Во всяком случае, её отъезд на фронт прибавил ей самоуважения, а оно должно расти и укрепляться, иначе для чего же жить?

Лиза была уверена, что война меняет не людей, а только привычки. Каков ты был в мирной жизни, таким, по главной своей душевной сути, будешь и на фронте.

Она частенько мысленно сравнивала себя довоенную и теперешнюю, пыталась себе представить своих сослуживцев — какими они выглядели в мирные годы, и особенно часто думала о Зубове — начальнике седьмого отделения политотдела армии.

Чуть выше среднего роста, полнеющий и лысоватый, хотя ему ещё не перевалило за сорок, с всегда немного застенчивой и доброй улыбкой на круглом лице, он внешне принадлежал к тому типу военных, в которых за формой, погонами и даже орденами на груди безошибочно угадывался человек, до войны не служивший в армии, не кадровик, принадлежавший, скорее всего, к какой-нибудь сугубо мирной и интеллигентной профессии.

Лиза знала, что Зубов, хорошо владея немецким языком да и пером, принадлежал к довоенному журналистскому племени и увлекался международной тематикой.

По слухам, с самого начала войны он был седьмоотделенцем, то есть занимался работой среди войск и населения противника, о которой мало кто знал и даже слышал в армии.

Это была особая область человековедения в жестокой науке войны. Она требовала и подготовки и увлечённости. И то и другое было у Зубова. Говорили, что он коллекционирует попадающиеся ему в руки немецкие письма, как документы времени и событий, в которых отражалась, меняющаяся год от года, массовая психология немецкого солдата и его родных в тылу.

С Зубовым Лизе было интересно работать.

С тех пор как Лиза появилась в седьмом отделении, Зубов постоянно оказывал ей знаки внимания. Однако его ухаживания она встретила холодно. На то было немало причин. Во-первых, память о муже. Во-вторых, Лиза не очень-то верила в серьёзность фронтовых увлечений.

Сложная это штука — жизнь на фронте, да ещё для женщины!

За четыре года война стала бытом со своими законами и даже традициями, и многое в этом необычном быте стало казаться обычным, а невероятное — привычным. В общем, та же материя жизни, только во много раз более уплотнённая событиями, переживаниями, наблюдениями, те же людские судьбы, только с более быстрыми исходами — то в смерть, то в славу, при жизни или посмертную.

Может быть, поэтому немало девушек и женщин связывали с мечтой о любви те краткие сроки, в которые всё делается на войне. И Лиза никогда не бросила бы камень осуждения в ту свою фронтовую подругу, которая сошлась бы с человеком не столько по любви (её-то многие и не успевали проверить), сколько от женского одиночества, особенно тягостного на фронте.

Но сама она отвергала такую возможность. Так называемая «полевая походная любовь» из опасения, что ты не дождёшься настоящей — могут ведь убить или искалечить, — такой облегчённый вариант любви претил ей.

Зубов мог бы об этом и догадаться, она не девушка, была любимой женой, знает цену истинным чувствам.

Однажды Зубов попытался её поцеловать, когда они остались одни в комнате, и Лиза маленьким своим крепким кулачком без слов, резко толкнула его в грудь.

Он склонил голову и отступил на шаг, а в глазах его можно было прочесть виноватое удивление и собственным поступком, и столь решительным отпором Лизы.

— Я очень прошу вас извиниться, товарищ майор, иначе я буду… разговаривать с вами только в рамках служебных обязанностей, — сказала ему Лиза, и Зубов тихо произнёс: «Извините меня».

Однако он не рассердился на Лизу, а внимание к ней только удвоил. И теперь Лиза часто ловила на себе его пристальный взгляд, выражающий не наигранный, а искренний интерес.

Однажды, как бы признаваясь в том, что ей не безразличны, что её беспокоят эти взгляды Зубова, она сказала:

— Не смотрите на меня так, очень вас прошу!

— Не буду, — согласился Зубов, но продолжал смотреть, и это, должно быть, ему не надоедало.

«Неужели серьёзное чувство?» — подумала сейчас Лиза, почему-то тяжко вздохнув. Не оттого ли, что почувствовала, как ей приятна эта надежда? После этого Лиза потянулась последний раз и, сбросив шинель на пол, наконец поднялась с дивана.

Первым делом утром она всегда направлялась в типографию. Типография, которая была её личной вотчиной, состояла из наборной кассы с немецкими литерами и разборной «американки» — маленького печатного станка, печатавшего материалы для войск и населения противника.

Когда Лиза вышла на улицу, она увидела двух маленьких немецких девочек, дочек фрау Эйлер, выселенных по военным обстоятельствам из зоны расположения штаба, из того самого дома, в котором жила сейчас Лиза.

Девочки стояли около чугунной ограды палисадника, от которой ложились на тротуар узорчатые тени, их перекрещения образовали квадраты «классов». Девочки играли в «классы». Одновременно они старались погреть в лучах восходящего солнца свои веснушчатые мордочки, и Лиза не сомневалась: они поджидали именно её.

Дети! Они всюду одинаковые — русские, немецкие, — податливый воск в руках человеческих. То, какими они вырастут, зависит от тех русских и немецких солдат, которые ещё сегодня на Одере стреляли друг в друга. Какую землю они унаследуют, каким увидят мир, какие изначальные понятия о прекрасном и о Человеке образуются в их душах?

Эти «дети военного производства» в недалёком времени пойдут в школу, сядут за букварь, и война в их памяти останется лишь смутным видением, какими-то разорванными, разбросанными, порою яркими, порою туманными зрительными образами, как всем нам обычно запоминается раннее детство.

Так что же надолго поразит воображение этих маленьких девочек? Вид русских танков? Или ледоход на Одере, которому помогают мины и снаряды, дробя сизые плиты? Летящий ли по улицам пух от разорванных перин, или же русские пушки, стреляющие с огородов их маленького селения? А может быть, беспризорные, безучастные ко всему коровы, лежащие на дорогах и неизвестно что думающие о людях, или же тележка с вещами, держась за которую рядом с матерью шагали дети из своего дома в чужой.

Что запоминает сейчас четырёхлетняя Луиза — маленькая тёзка Лизы? Вот это утро, и солнечные пятна на снегу, и золотистые блики в окнах, и то, как она говорит тётеньке в военной форме: «Фрау, их виль майне пуппе»?

Несколько дней назад Луиза пришла одна, и Лиза поняла, что девочку подослала мать. Она отдала её куклы, а на следующий день Луиза пришла со своей сестрёнкой постарше — Мартой — и попросила банки с вареньем, запрятанные где-то в подвале. Лиза разыскала и банки.

С тех пор девочки приходили чуть ли не каждый день.

— Ну, что вы ещё хотите взять сегодня? — спросила Лиза у старшей сестры, протягивая ей конфету.

— А у вас только одна конфета, фрау офицер? — И Марта заглянула Лизе в глаза.

Лиза вдруг вспомнила, что она росла без сестёр и братьев. То, что эта шестилетняя и несомненно голодная Марта не хотела съесть конфету потому, что не дали сестрёнке, и удивило и тронуло Лизу.

— Берите пока одну, я потом поищу дома. И вообще — подождите меня, дети, — сказала она.

В доме-типографии раздавался характерный пришлёпывающий звук, это «американка» печатала листовки. Когда Лиза вошла в комнату, где всё пропахло металлом и машинным маслом, а тусклая электрическая и две керосиновые лампы отбрасывали колеблющиеся круги света на кипы бумаги, стол, свинцовые ряды литер, печатник Альфрид Вендель размеренными движениями бросал под пресс лист за листом и вынимал готовые листовки.

Лизу он приветствовал широкой улыбкой, расшириться которой до бесконечности мешали разве что тяжёлые складки на его сморщившихся щеках.

— Гутен морген! — сказала Лиза.

— О, спасибо, надеюсь, что утро, товарищ старший лейтенант, будет доброе, — закивал Вендель.

— Как работается? Если устали, можете отдохнуть.

— О нет, ничего, как это говорят: «Нормально!» Я вполне нормально, — ответил Вендель по-русски и тыльной стороной ладони вытер на лбу масляное пятно.

— Покажите оттиск, — попросила Лиза.

Она взяла свежий ещё, влажный лист, остро пахнущий краской, заметила в тексте несколько ошибок, длинными стрелами, вынесенными на поля, пометила исправления.

— Вендель, подойдите на минутку, — позвала Лиза.

— Я тут, товарищ обер-лейтенант, — подскочил Вендель.

— Нет, уж не обер, а старший, запомните, Вендель, а то за «обера» нам с вами влетит.

Лиза спросила у Венделя, как он находит содержание листовки, потому что считалась с его мнением бывшего немецкого солдата, который недавно был сам читателем этих листовок.

— Неплохо, только мало, как это — «мату».

— Чего, чего? — удивилась Лиза.

— Простите, может быть, «мата»? Перцу больше. Гитлеровский солдат, — продолжал он, уже перейдя на немецкий, — отвык от интеллигентной речи, геббельсовская пропаганда приучила его к крепко поперчённым блюдам.

— Не можем же мы ругаться в листовках?

— А надо бы! Этих молодчиков из отборной дивизии морской пехоты «Гроссадмирал Дениц» иначе не проймёшь.

— Вы думаете? — нерешительно произнесла Лиза, проглядывая текст листовки. В ней говорилось:

«Солдаты морской пехоты!

Вы недавно прибыли на этот участок фронта, снятые с потопленных или поставленных на прикол кораблей. Вы ещё не пережили всей тяжести фронтовой жизни, и вам твердят, что оборона на этом участке определяет судьбу Германии…»

— Что тут можно сказать покрепче? — спросила Лиза.

— А то, чтобы не верили офицерам, кровавому палачу Адольфу Гитлеру. Надо написать, что Гитлер ради спасения своей шкуры пожертвует последним солдатом, последним фольксштурмовцем.

— Хорошо, внесём это. Итак, — продолжала читать Лиза. — «Судьба Германии уже решена, её скоро всю возьмут в кольцо окружения. Вы скажете — но ведь наш тыл свободен? Так знайте же: согласно приказу фюрера, даже взводным командирам присвоено право расстреливать каждого отступающего солдата. А ваш командир дивизии генерал-майор Шури обязал всех взводных командиров беспощадно применять этот приказ. Таким образом, скоро по вас начнут стрелять и с тыла. Вы обязаны умереть там, где вас поставили. Под выстрелами противника или под пулями своих собственных взводных командиров!»

— Вот это они поймут! — вставил Вендель. Он закурил свою трубочку.

— «Гитлер не может вам предложить ничего, кроме верной смерти, — читала Лиза, — теперь вам должно быть ясно, что есть только один путь к спасению — это сдача в плен…» Ну и дальше относительно пропуска в плен, жизни в лагерях военнопленных, всё это оставим, — сказала Лиза. — Вот в таком виде печатайте тираж и поскорее, Вендель, потому что в одиннадцать мы поедем на МГУ…

…Девочки терпеливо ждали Лизу около дома. Она вынесла им конфет.

— Данке шён! — сказала старшая и сделала книксен.

— Где ваш папа? — спросила Лиза. — Он в армии, в госпитале, в лагере?

— Там, — Марта махнула рукой в сторону Одера. — О, кто знает, жив ли он ещё? — со вздохом произнесла она, должно быть подражая матери.

— Ваш папа вернётся к вам, — с твёрдостью, не допускающей сомнений, заявила Лиза.

Она погладила Марту по голове. Вот тогда-то ей и пришла в голову мысль: а что, если попытаться использовать в пропагандистской передаче через мощную громковещательную установку… голоса немецких детей?

Правда, никто не мог поручиться за то, как выступят девочки. Не будут ли плакать от страха? Зато как сильно и впечатляюще может прозвучать рассказ ребёнка о том, как здесь, на восточном берегу Одера, живут немецкие женщины и дети.

«Посоветуюсь с Зубовым», — решила Лиза, направляясь к дому седьмого отделения.

Выслушав Лизино предложение, Зубов задумался. И при этом, как обычно, очень внимательно посмотрел ей в лицо.

— Соблазнительно, но и рискованно, потому что могут открыть огонь по МГУ, — сказал он через минуту. — Но если продумать все меры предосторожности. А? И ещё. Не подумают ли немцы, что мы заставляем детей выступать силой?

— Искренность у ребёнка подделать трудно, — возразила Лиза.

— А девочки согласятся?

— Я думаю… — не совсем уверенно произнесла Лиза.

— Хочу вам показать любопытный документик, — сказал Зубов. — Приказ командующего девятой немецкой армией генерала танковых войск фон Лоттвица. Относительно контрпропаганды. В основном это о Национальном комитете «Свободная Германия».

Он держал в руках этот приказ, отпечатанный в нескольких экземплярах. Один протянул Лизе.

В приказе сообщалось:

«Членами комитета „Свободная Германия“ сперва были исключительно бывшие немецкие коммунисты, частично еврейской расы, которые бежали в Советский Союз.

Их заявления и обращения так противоречат ясной, трезвой речи немецкого солдата и столь открыто носят следы типично еврейского образа речи, что даже самый простой немецкий солдат сможет в них увидеть происхождение из еврейско-большевистской кухни яда. Можно спорить лишь о том, скопированы ли подписи генералов ловкой подделкой, или же просто заставили писать текст под диктовку…»

— Ну, что скажете? — спросил Зубов.

Лиза только пожала плечами.

— Кстати, товарищи, — сказал Зубов, — в нашу армию приезжал сегодня утром командующий фронтом. Потребовал усилить пропагандистскую работу. Теперь относительно вашей программы, товарищ Копылова. Я её утверждаю. Поезжайте, вас ждут в дивизии Свиридова. Ну, желаю вам!

Зубов на какое-то мгновение задержал Лизину ладонь в своей, и, возможно, этого бы никто и не заметил, если бы Лиза сама не поспешила выдернуть руку.

— Разрешите приступить?

— Приступайте, — кивнул Зубов с улыбкой, которая как бы отметала уставную сухость этого служебного разговора и соединила Зубова и Лизу ещё чем-то иным, только им одним понятным.

Не отвечая на улыбку Зубова, Лиза, слегка нахмурив брови, резко козырнула и, повернувшись «кругом», вышла из комнаты.

Она назначила девочкам явиться в половине одиннадцатого. Они явились вовремя, но только не одни, а с перепуганной матерью.

— Куда, куда вы забираете моих детей? — закричала она ещё с порога.

— Успокойтесь, фрау Эйлер, вашим девочкам ничего не угрожает.

Лиза усадила фрау Эйлер за стол, предложила чашку чая.

— Мы только хотим, чтобы девочки выступили по радио, сказали бы несколько слов о том, как к ним относятся русские солдаты. Гитлеровцы пугали вас Сибирью, всякими ужасами, которые якобы причиняют большевики немецкому народу. Правда?

Фрау Эйлер кивнула с выражением лица всё же более испуганным, чем размышляющим.

— Вот в одной своей листовке, я вспомнила, — сказала Лиза, — так пишут: «Немецкий солдат должен бороться за жену и детей». А разве вам что-нибудь угрожает? Кстати, ваш муж на фронте? — спросила Лиза.

Фрау Эйлер необычайно смутилась. Полное лицо её, со вздёрнутым носом, миловидное, но уже поблекшее, с морщинками на лбу, припухшими мешочками у глаз, нездоровой желтизной кожи, которая, разливаясь по щекам, одолевала прежний, должно быть, пышный и задорный румянец, — лицо фрау Эйлер вдруг исказилось страхом.

— Да, — призналась она тихо. — Он тут близко.

— Откуда вы это знаете? — заинтересовалась Лиза.

— Их часть пришла на тот берег Одера, когда русских здесь… когда вас здесь ещё не было, — поправилась фрау Эйлер. — Мой муж даже приходил домой. Дети были так счастливы!

— Ну, тем более, тем более, — не скрывая, обрадовалась Лиза. — Значит, у вас есть возможность сказать и вашему мужу несколько слов.

— Как?! — не поняла фрау Эйлер.

— Через нашу МГУ… Это такая громкоговорящая установка. Одним словом, я вам официально предлагаю выступить с обращением к солдатам, которые там, за Одером. Ведь вы же хотите, чтобы война окончилась скорее? — спросила Лиза, уже не сомневаясь, что фрау Эйлер согласится.

— О да, фрау офицер, — закивала фрау Эйлер, — каждая немецкая женщина этого хочет.

— Ну и прекрасно, поедете с нами?

— Конечно, я поеду со своими детьми. Разве я их пущу одних?

Она вытерла платком вспотевший лоб, и в голосе её слышались решимость и отчаянье и готовность ко всему самому тяжёлому.

— Ну, успокойтесь же, право, всё обойдётся хорошо.

Лиза произнесла это уже с некоторым раздражением, заметив, что фрау Эйлер готова заплакать.

Часа через два спецмашина прибыла в распоряжение первого эшелона дивизии генерала Свиридова. Конечно, выезжать на передний край и вести передачу было бы безопаснее ночью. Но ночью спят и на войне. А в два часа дня пунктуально немцы обедали, не меняя своего распорядка дня и на Одере. В это время стихала пулемётная перестрелка, реже стреляли орудия. Только про-пищит где-нибудь миномёт, да затем сердито рявкнет мина, разметав вокруг себя тёмно-бурым веером комья мёрзлой земли и осколки.

Но это только так — напоминание, что противник-де не оставил своих позиций. Активных же действий в этот час не жди — немцы обедают.

В седьмом отделении считали, что обеденный час для передач лучший. Пусть немецкий солдат жуёт свой скудный паёк и слушает правду о Гитлере и положении на фронтах.

Майор Окунев, начальник разведки дивизии, встретивший спецмашину у штаба, сказал, чтобы МГУ заехала в расположение разведроты. Там Лиза захватит младшего лейтенанта Свиридова, он покажет боевую позицию, которую уже подготовили разведчики.

— Моему другу Самсонову — привет! — крикнул Лизе Окунев и подмигнул с прочно усваиваемой иными мужчинами фамильярностью.

Когда МГУ подъехала к домикам разведроты, Самсонов и младший лейтенант Свиридов вышли к машине. Капитан ещё издали улыбнулся, а подойдя ближе, отдал честь.

— С благополучным прибытием в наши края.

— Спасибо. Только как-то уж очень церемонно это звучит. «Наши края»! Вообще-то — немецкие, — сказала Лиза.

— Можно и так, — охотно согласился Самсонов. — Мы там выбрали для вас местечко, укрытое. У сосновой опушки. Впереди Одер, а за ним канал с дамбами, а уже за дамбами передний край противника. Это прерывчатые траншеи, оборудованные открытыми пулемётными площадками.

Пояснения Самсонова показались Лизе слишком обстоятельными.

— Я представляю себе обстановку, — заявила она.

— Пулемётного огня, я думаю, вам опасаться нечего — далеко, могут только накрыть артогнём.

— А у меня в машине немецкие девочки, — сказала Лиза.

— Там пути отхода хорошие — лесная просека, так, если что, не задерживайтесь и сразу же откатывайтесь в тыл. Младший лейтенант поедет с вами.

— Спасибо, конечно, но зачем? Мы ведь в бой вступать не будем? — спросила Лиза, взглянув на заинтересованно слушавшего разговор Сергея Свиридова.

— Всё-таки — передний край! Да он у нас и немецкий знает, — как бы гордясь тем, что у него есть такой образованный младший лейтенант, сообщил Самсонов.

Младший лейтенант Свиридов указывал машине дорогу на опушку леса. Он сидел рядом с Лизой, при толчках тщательно старался не прикасаться к ней, какой-то многозначительно молчаливый, и сосредоточенно разглядывал фрау Эйлер и Альфрида Венделя.

Разговаривать с молодым Свиридовым Лизе не хотелось. Да к тому же машину сильно трясло и на ухабах не мудрено было прикусить язык.

Укрытие для МГУ представляло собой бомбовую воронку с покатым в неё въездом, уже расширенным лопатами разведчиков. Ветви укрывали сверху и с боков «Мощную Гаубицу Увещеваний», как в шутку называли МГУ в Поарме. Торчащий над крышей кабины большой рупор в обрамлении зелени казался издали кудлатой вершиной ели, которая внезапно обрела громкий голос. Разорвав непрочную тишину резкими гортанными звуками немецкой речи, голос этот громом раскатился далеко по лесу и уплыл за синеву Одера.

Первым выступал Вендель. Лиза сидела рядом с ним, заглядывая в листки передачи, и, как того требовала инструкция, держала палец на кнопке микрофона. Будь к тому необходимость, она могла бы прервать передачу.

Вендель это видел, но вёл себя так, как будто бы он не замечал пальца Лизы, лежавшего на кнопке. Лизе было, конечно, неприятно столь явно и грубо демонстрировать эту меру предосторожности и недоверия, но что поделаешь — инструкция!

Сначала Вендель прочитал «Последние известия». Правда, это могла бы сделать и Лиза. Но она уступала Венделю в знании языка, и в устах бывшего немецкого солдата известия эти звучали убедительнее.

— Солдаты, — затем сказал Вендель, — я вам хочу сказать вот что: вы сидите в обороне и обольщаетесь надеждой, что весна пройдёт для вас спокойно. Вы, однако, мало знаете, как обстоят дела на фронте. Ваши офицеры скрывают от вас правду. Эту правду расскажу вам я. Дело Гитлера дрянь!..

Лиза прислушалась — за Одером было тихо. Немцы не стреляли, не мешали передаче. Впрочем, так всегда бывало вначале. Должно быть, последние известия о положении на фронтах в русской трактовке интересовали не только солдат.

В кабину постучали. Дежуривший на опушке Сергей рукой поманил Лизу. Она оставила Венделя одного у микрофона и спросила, в чём дело. Рядом с младшим лейтенантом стоял старшина в пятнистом маскхалате разведчика, темноволосый, с дерзкими глазами и цыганским профилем.

— Вот старшина Бурцев доставил немецкую листовку, — сказал Сергей, — нашли у «языка». По-моему, вам будет любопытно.

— Всё свеженькое — и «язык», и идейная подливка к нему, товарищ старший лейтенант, — вставил Бурцев.

— Хорошо, — сказала Лиза и вернулась в кабину.

Вендель всё ещё читал свой текст, и Лиза торопливо, боясь, что каждую секунду немцы огнём могут прервать передачу, пробежала глазами листовку. Она была издана ротой пропаганды «Айхкатер» и называлась: «На Одере мы должны удержаться!»

«…Борьба идёт за последнее! — вопила листовка. — Мы должны остановить большевистский натиск, иначе наш народ погибнет…»

В кабину влез Сергей Свиридов.

— Тихо, — сообщил он, и в глазах его Лиза прочла напряжённое ожидание начала обстрела.

— Я сама слышу, что тихо, — ответила она в паузе, пока Вендель прополаскивал своё уставшее горло водой.

— Ну, как листовка?

— А всё то же. Варево из заклинаний и угроз! И всё пугают Сибирью, ужасами. Надо бы дать Венделю прокомментировать её, попробуем, если успеем.

Но раньше Лиза решила «выпустить» самую маленькую из семейства Эйлер — Луизу. Девочка схватилась обеими ручонками за металлическую стойку и, поднявшись зачем-то на цыпочки, прокричала в микрофон, что она зовёт своего пану домой. Тонкий её голосок неожиданно и волнующе прозвенел над Одером, над притихшими немецкими траншеями. Там по-прежнему всё было спокойно.

После Луизы Марта, сбиваясь, но в общем-то довольно связно рассказала, как они живут с мамой в новом доме, но ходят и в старый, где им русские отдают неё те вещи, которые они забыли взять с собою.

Вслед за старшей дочкой сама фрау Эйлер неожиданно спокойно и внятно сказала солдатам, что немецкое население к востоку от Одера никто не преследует и никого не увозят в Сибирь и что её семья хотя и ощущает недостаток в продуктах, но не голодает. Все они надеются, что со временем жизнь станет лучше, лишь бы поскорее заканчивалась эта ужасная война.

Фрау Эйлер отложила в сторону бумажку, на которой Лиза для неё набросала тезисы выступления. Потом она придвинула стойку микрофона ближе к скамейке, на которой сидела, и поправила быстрым привычным движением выбившиеся из-под платка волосы, так словно бы микрофон был зеркалом, а те солдаты, которые слушали сейчас её голос, могли бы и увидеть фрау Эйлер.

— Георг! — вдруг закричала она. — Это говорит твоя жена Ганни Эйлер. Милый, родной! Я не имею от тебя известий. О, боже мой, Георг! Сколько я вынесла душевных мук! Я никогда не думала, что война может принести столько горя! Георг! Я тебя жду и дети. Вернись к нам. Как мне жить без тебя?

Фрау Эйлер расплакалась. Лиза не выключала микрофон. Нет, не потому, что растерялась. Конечно, слёзы фрау Эйлер не планировались в сценарии передачи, но раз уж так случилось, пусть солдаты за Одером выслушают всё, пусть над их окопами несутся рыдания этой немецкой женщины.

— Что я натворила? — в ужасе подняла руки фрау Эйлер, когда Лиза выключила микрофон.

— Ничего особенного, — сказала Лиза, — а теперь успокойтесь.

— Что мне будет за это? — Женщина продолжался заламывать руки.

— Вам ничего не будет, — повторила Лиза. Она думала сейчас о том, почему немцы так долго молчат, не стреляют. Передача продолжалась уже двадцать минут.

— Теперь коммюнике Ялтинской конференции, — сказала она Венделю. — Немецкие звуковики на батареях, наверно, уже засекли нас — начинайте.

— Геноссен, геноссен! — вновь гулко разнёсся голос Венделя. — Нашей дорогой родине нужны не ваши трупы, товарищи, а ваши рабочие руки. Только поражение спасёт грядущую Германию. А теперь слушайте решения Ялтинской конференции.

— Давайте, давайте, Вендель, — прошептала Лиза, — пока всё идёт хорошо.

…Обстрел начался внезапно. Это был артналёт, строенный, учетверённый залп батарей, похожий на мгновенный обвал в горах, потрясающий вокруг всю землю. Лизе казалось, что снаряды рвутся одновременно и впереди, и с боков, и сзади машины. На опушке резко запахло гарью.

— Колотыркин, заводи! — крикнула Лиза шофёру. — Поехали!

Машина рванулась задним ходом, но не сразу вылезла из воронки. В кабине заплакали девочки. Фрау Эйлер крестилась.

— Скорее, Колотыркин!

Открылась дверь, и в кабину вскочил бледный младший лейтенант Свиридов. Лизе показалось, что он несколько раз икнул, потому что вновь ударили немецкие орудия, и было ясно слышно, как осколки со свистом разрезают воздух. На опушке лес сразу поредел, снаряды валили сосны.

Машину подбросило так, что все свалились со скамеек. Колотыркин вывел машину из укрытия и погнал МГУ по просеке в ближний тыл. Лиза боялась за рессоры. На ухабах они стонали пронзительно и жалобно. И казалось, кабину вот-вот сорвёт при сильном ударе, она пролетит в сторону и шлёпнется среди деревьев.

Для тех, кто попадает под артналёт, секунды растягиваются в минуты, а минуты тянутся… вечность! Но эти маленькие вечности как вспышки молнии, как грохот обвала… Лизе казалось, что прошёл час, когда через десять минут они уже выехали из-под обстрела.

— Проскочили! — крикнул ей из кабины Колотыркин.

Лиза перевела дыхание. Теперь ей казалось, что, пока они мчались под огнём, она вообще не дышала.

— Ну всё! — сказала она громко по-русски, потом по-немецки: — Фрау Эйлер, успокойтесь и успокойте детей. Опасность миновала.

Потом Лиза добавила:

— За участие в передаче от имени советского командования вам спасибо, фрау Эйлер.

Но фрау Эйлер не ответила ей. Может быть, после пережитого она не могла ещё прийти в себя или боялась, что, заговорив, снова вызовет огонь заодерских батарей.

Лиза оставила её в покое. Она вытащила из полевой сумки тетрадь, пометила в ней час и продолжительность передачи. По возвращении в штарм она напишет очередное политдонесение, где будет сказано, что к звуковещанию на переднем крае обороны на Одере привлекались сегодня работающий в седьмом отделении антифашист Вендель и местное население.

И уже не в первый раз, как примечательный факт, Лиза отметит, что на стороне противника во время передачи последних известий, выступления антифашиста и жены немецкого солдата стояла тишина. Немцы открыли ожесточённый огонь нескольких батарей, как только диктор начал передавать решения Ялтинской конференции…

3

Бронированный чёрный лимузин с неотступным «хвостом» сзади — машиной охраны — продвигался по разрушенным бомбёжкой улицам восточной части Берлина — Карлхорст, затем по Франкфуртераллее, прямой как стрела, добрался до кольцевой берлинской автострады, опоясывающей город.

Гроссадмирал Дениц дотронулся рукой в перчатке до плеча шофёра.

— Налево по автостраде, а потом на северо-восток. Мы едем к Шведту.

Дениц сложил руки на коленях. Он любил сидеть в машине, распрямив плечи и торс, высоко и прямо держа голову, так, что и через боковое окошко машины был виден только его строгий, орлиный профиль. Его военно-морская фуражка с высокой тульёй и большим козырьком, низко надвинутым на лоб, держала в тени зеленоватые, как у кошки, с узким разрезом глаза, оттенённые ещё и желтизной подглазных мешочков — следа больной печени, бессонных ночей и усталости.

Дениц смотрел на дорогу, часто прикрывая веки, потому что берлинские улицы, автострада и особенно идущее на восток шоссе представляли собой картину хаоса и бедствия, однообразную и унылую, вызывающую у него отвращение.

Неисчерпаемые потоки беженцев из восточных провинций рейха заполнили собой всё вокруг. Эти потерявшие спокойствие, немецкую выдержку и организованность люди, эти женщины, и дети, и старики со своим жалким скарбом, тележками, тачками, велосипедами забили обочины дороги и близлежащие рощи, мешали продвижению танков и артиллерии и, конечно, дурно влияли на моральное состояние солдат.

К тому же краснобай Геббельс уговорил Гитлера применить после отхода от Варшавы тактику выжженной земли, подобно русским, которые, отступая, взрывали и жгли свои заводы, мосты, склады. Но у русских в период их неудач за спиной осталась ещё громаднейшая территория, на которой можно было бы разместить десять Германий. Слепое копирование тактики с потерей чувства реального — к чему оно могло привести? Конечно, только усилить общий хаос, затруднить маневрирование армий, подброску резервов к фронту. Конечно, эта тактика не облегчала и продвижение советских войск.

Германия напоминала огромный, развороченный муравейник. Машина Деница, с воздуха тоже, наверно, похожая на чёрную букашку с глянцевито поблёскивающим панцирем, всё время задерживаемая пробками на дорогах, беженцами, маршевыми ротами фольксштурмовцев, завалами, разбитыми мостами, хотя и медленнее, чем обычно, но всё же одолевала те шестьдесят, только шестьдесят километров, которые отделяли Берлин от линии фронта и русских.

Дениц, словно бы кусая невидимую соломинку, шевелил губами и думал о тех, с кем он говорил несколько часов назад, в Берлине, когда его провели по длинным коридорам, лестницам и переходам, через массивные железобетонные двери в комнату на подземном этаже Новой Имперской канцелярии. Это был «бункер фюрера».

Гитлер принял его, прилетевшего из Гамбурга, в три часа ночи. Обычно фюрер не ложился спать раньше четырёх, дремал же он утром или днём, и, приноравливаясь к странному режиму этого человека, именно за полночь интенсивнее всего работал ОКБ — оперативный штаб руководства войсками, рассылая во все концы боевые директивы.

Дежурный адъютант Гитлера генерал Будгдорф, встретив Деница в приёмной, сообщил ему, что Гитлер просит подождать, потому что занят сейчас важным делом. И Будгдорф шепнул Деницу, что фюрер взял из сейфа какие-то документы и сжигает их.

— Там! — Будгдорф показал глазами на потолок.

Дениц понял — во дворе Имперской канцелярии.

— С ним только Гюнше, — добавил он.

Дениц хорошо знал гиганта эсэсовца Гюнше, преданного телохранителя Гитлера, и сейчас представил себе две фигуры — худощавую, сутулую Гитлера и высокую, атлетическую Гюнше, склонившиеся над красным пламенем костра, где сгорают секретные документы.

И он молча кивнул Будгдорфу, так, словно бы оценил всю важность того, что делает фюрер, однако сердце его овеял холодок предчувствия близкой развязки событий.

Сейчас откровенность Будгдорфа он мог объяснить только тем, что он, Дениц, входил в тот узкий круг высших чиновников империи, в тот самый кружок людей «номер один», с которыми встречался Гитлер. Даже руководящие генералы вермахта почти никогда не виделись лично с Гитлером, воспринимавшим свой штаб не более, чем хорошо налаженный часовой механизм, отдельные детали которого были ему совершенно не интересны.

Но и Дениц не находился с фюрером в личных отношениях, да и, кажется, никто из его ближайшего окружения, даже лечивший Гитлера доктор Морель. Объяснение этому надо искать в бесконечной настороженности и подозрительности Гитлера, а также в его почти мистическом отношении к себе, как к избраннику нации и верховному руководителю войны.

В годы успехов Германии Деница не только завораживала, но и подавляла воля Гитлера. Он — кадровый морской офицер — увлёкся нацистскими идеями, громом побед, великогерманским шовинизмом, всё это импонировало ему. Все они в те годы, опьянённые податливостью не только немецкого народа, но и, казалось, самой истории, потеряли чувство реального. Всякая бесконтрольная власть развращает. Абсолютная власть развращает абсолютно. Сейчас Дениц мог себе в этом признаться.

Что он думал о Гитлере? Разве его одно время не удивляло, что немецкие генералы и учёные получали приказы от бывшего ефрейтора, освобождённого по душевной болезни от военной службы? Удивляло, ну и что же? Ведь он, Дениц, уже имел не раз возможность наблюдать, как высшей стратегией занимаются вовсе не генералы и в конце концов военными командуют штатские.

Но когда победы сменяются поражениями, штатские становятся ответственными за неудачи. Так будет и с Гитлером в конечном счёте, ибо немецкая армия всегда непогрешима.

В последнее время Дениц всё чаще спрашивал себя — представляет ли Гитлер, что ждёт их всех?

Однажды в своей Растенбургской ставке, в Восточной Пруссии, Гитлер наедине сообщил Деницу трагическим шёпотом: «Я принял одно очень важное решение, Дениц, когда-нибудь вы о нём узнаете».

Это было ещё в конце сорок четвёртого года. Что он имел в виду? В случае поражения — самоубийство? Понимал, что война проиграна? Но почему же тогда все попытки военных советников объяснить ему ситуацию на фронтах Гитлер отметал своей волей и никого не хотел слушать?

А они, генералы и адмиралы, всё равно шли за Гитлером. Они шли и пойдут за ним до конца. А почему? Это другой вопрос, и об этом Дениц не хотел сейчас думать.

Так почему же фюрер всё время кричит о предательстве, о коррупции в руководстве войсками и даже о предательстве в СС — его, фюрера, любимом детище?

Ещё неделю назад во время очередного приёма в атом же подземном бункере, где Деницу всегда было душно, он, осмелившись, спросил:

— Мой фюрер! Вы так много говорите о предательстве военных руководителей и войск. Верите ли вы в это?

И что же Гитлер? Он посмотрел на него в ответ почти страдальчески, и взгляд его говорил, что только дурак мог бы задать такой вопрос.

— Все неудачи на Востоке только результат предательства, — сухо изрёк он.

Конечно, себя он считал безупречным. В таком случае он — Дениц — полагал, что фюрер, столько раз твердивший о своей чудодейственной воле, которая одна позволяет ему успешно вести войну, мог бы под конец оставить для себя лишнюю её толику. И держаться покрепче.

…Когда Гитлер сжёг свои бумаги на костре и вернулся в бункер, его внешний вид не понравился Деницу. Особенно усилившаяся сутулость, заметное дрожание левой руки, а также блуждающий взгляд, словно бы Гитлер всё время нервно искал что-то, но ни на чём не мог остановиться.

— Здравствуйте, Дениц, — глухо произнёс он, и Дениц ощутил вялое пожатие его тёплой и немного потной ладони.

Дениц хотел спросить, как чувствует себя Гитлер, но вовремя спохватился. Один знакомый генерал, вслух заметивший, что фюрер выглядит неважно, был тут же отправлен на фронт с понижением, и Дениц вспомнил об этом. Человек, который решил заменить собой бога, не мог плохо выглядеть.

— Ваши моряки, списанные с кораблей, отправлены на Восточный фронт? Я на них надеюсь, — сказал Гитлер.

— Это верные вам войска, мой фюрер, — ответил Дениц.

— И всё-таки я прошу вас поехать на Восточный фронт. Передать им мой привет. Это их воодушевит.

— Конечно, мой фюрер, — с пафосом произнёс Дениц, разглядывая какие-то волокнистые пятна на щеках Гитлера и то, как он, прищурившись, держал близко около глаз лист бумаги. Будгдорф рассказывал ему, что у Гитлера начало слабеть зрение, и в Имперской канцелярии существовала специальная «пишущая машинка фюрера», литеры на которой были в четыре раза больше нормальных.

— Мы выстоим, создав несокрушимый Одер-фронт. У Кюстрина, у Шведта, на Зееловских высотах приготовим русским кровавую баню. И начнём большое наступление. Как русские под Москвой. И наши армии вновь обретут силу и славу! Вы слышите, Дениц!

Гитлер, по обыкновению своему, бросил подозрительно-настороженный взгляд на Деница. Проверял — вериг ли он ему?

Гитлер оживился, даже стал меньше сутулиться, как обычно самовозбуждаясь от звуков собственного голоса.

— Конечно, конечно, мой фюрер, — быстро склонил голову Дениц.

«На что же он надеется, что мы снова дойдём до Москвы?» — подумал Дениц. Однако он не возразил Гитлеру. Вспомнил, что фюрер очень чуток даже к интонациям голоса, и человек, который чем-либо обнаружит малейшее недоверие к его словам, многим рискует.

— Наше противодействие очень важно, Дениц. Вот увидите, я скоро столкну русских с американцами, наше противодействие имеет огромное значение, и тогда мы победим.

Схватив Деница за пуговицу его френча и подёргав, словно пробуя, крепко ли пришита, Гитлер вдруг истерично выкрикнул:

— Мы будем воевать до последнего, до последнего солдата, до последнего фольксштурмовца. Пусть это знают все!

— Я готов, мой фюрер, я и мои моряки, — произнёс Дениц как можно внушительнее, надеясь этим охладить мгновенно вспыхивающий гнев Гитлера.

— На Восточный фронт я уже посылал Риббентропа и Геринга, — сообщил Гитлер, действительно немного успокоившись. — Геринг отправил в Шведт свой личный охранный батальон, беспокоится за свой замок в Киринхалле.

Губы Гитлера под тёмной бабочкой усов изобразили некое подобие улыбки…

Дениц тотчас понял её значение. Он, фюрер, не уставал подчёркивать всегда, что стоит над всем личным, мелким, суетным, живя только высшими заботами государства и своей целью. Дениц поспешил улыбкой показать, что вполне оценил замечание фюрера.

В ту ночь, выезжая на фронт, Дениц не получил от Гитлера никаких оперативных указаний. Да и был ли у фюрера какой-то определённый план войны? Порою у Деница создавалось впечатление, что всю стратегию Гитлеру заменяло заклинание: «Держаться, держаться любой ценой!»

И сейчас в машине, вспоминая эту встречу в «фюрер-бункере», Дениц вновь ощутил тот же гнетущий холодок предчувствия развязки, как и в тот момент, когда Будгдорф со значительным лицом сообщил ему, что фюрер сжигает бумаги.

«Нет, с Гитлером мы не сможем больше работать, он износился морально», — подумал Дениц.

Эта мысль, острая, как прикосновение бритвы, согнала с него дремоту.

Дениц смотрел на дорогу и всё удивлялся. Что стало с Германией? Всюду пепелища, разрушения. Этот жирный Геринг когда-то хвастал, что повесится, если хоть одна бомба упадёт на территорию рейха. Теперь Геринг получает в изобилии анонимные открытки с напоминанием: «Давно пора повеситься, господин рейхсмаршал!»

И действительно, бомбы сейчас падают, как чёрный град с неба. А Геринг смылся из Берлина и сидит в Берхтесгадене. Говорят, что фюрер послал его налаживать связь. С кем? С американцами. Давно пора, если уже не поздно.

Дениц думал о Геринге с раздражением и даже завистью. Этот болтун раньше всех успел удрать из Берлина в горы Южной Баварии.

— Мы едем прямо в Шведт? — спросил Деница шофёр.

— Да, мой милый, если это можно назвать ездой.

— Но что я могу сделать, не давить же людей, господин гроссадмирал.

— И всё же побыстрее, нас ждут, — сказал Дениц.

Его ждали на главной городской площади, где стоял серый дом местной ратуши, с башенками и шпилями, точь-в-точь такой же, как и подобные здания в других маленьких городках, словно бы их всех проектировали под копирку. Ещё издали он увидел пёструю группу людей — в чёрных мундирах (СС), в коричневых (СА), в серо-голубых (армия) и несколько штатских костюмов.

Впереди всех приближался к машине Деница темноволосый, с пробором и усиками «а-ля Гитлер», с твёрдыми скулами и густыми бровями эсэсовец в чине штурм-банфюрера. Он представился, как человек, который осуществлял всю полноту власти в районе города Шведт. Звали его Карл Мунд.

«Почему эсэсовец, а не армейский офицер?» — удивился Дениц.

— Здравствуйте, майор, — сказал он Мунду, подчёркивая его армейский, а не эсэсовский чин.

Ну конечно, Гиммлер, став командующим группой армий «Висла», всюду расставил своих людей. «Не хватает только, чтобы их назначали командирами дивизий», — подумал Дениц.

Тёмные брови штурмбанфюрера, чем-то похожие на мохнатых гусениц, время от времени сдвигались к переносице. Брови-гусеницы и тяжёлый подбородок придавали лицу Мунда тяжеловесность, и вообще оно чем-то напоминало стиснутый кулак, поросший тёмными волосами.

— Как дела в Шведте?

— Много предателей. Наш лозунг: «Не возиться!» Мы вздёргиваем этих негодяев.

— Да, я вижу, — сказал Дениц, потому что действительно в этот момент увидел у здания ратуши, вблизи дороги, висящий на дереве труп человека в штатском платье и щитом на груди, на котором было что-то написано.

— Кто это? — спросил Дениц, не выражая в голосе удивления.

— На щите написано, — пояснил Мунд: — «Я, Курт Флетчер, повешен за то, что бросил свой город в беде». Это бургомистр города Кёнигсберга в округе Неймарк. Мы повесили его в Шведте для наглядного примера всем, кто захочет бежать.

— Так, что ещё? — спросил Дениц. Он хотел узнать, какие меры приняты для обороны города, но Мунд понял его по-своему:

— Если бы вы, господин гроссадмирал, имели время пройти по городу, вы бы увидели и других предателей.

— Население эвакуировано?

— Да, но всех мужчин, способных носить оружие, мы взяли в фольксштурм, остальных на рытьё траншей. Лёд на Одере взорвали, а мосты на плотинах подготовлены к взрыву.

— Что ж, неплохо, фюрер, я думаю, останется доволен. Геринг был у вас? — спросил Дениц, вспомнив усмешку Гитлера, когда речь зашла о рейхсмаршале и его замке.

— Неделю назад, осмотрел город и свой замок.

— Он уже эвакуировал свои сокровища? — иронически осведомился Дениц.

Он-то хорошо знал Германа и Эмми Геринг, семейку, пожалуй, самых грандиозных воров во всей империи. Особой их страстью было искусство. Геринг как-то сам сказал Деницу, что свою картинную галерею в Каринхалле он поставит в один ряд с Лувром, Британским музеем и Эрмитажем. О том, как он это сделает, Геринг не распространялся.

Но увы! Каринхалл находился на расстоянии выстрела из дальнобойного орудия.

«Интересно, куда сейчас перевезёт свои картины Герман?» — подумал Дениц, но спросил о другом:

— Рейхсмаршал посетил линию фронта?

— Да, и выступил перед солдатами. Я слышал, — добавил Мунд, — как потом солдаты говорили: «Раз уж такие высокопоставленные лица приходят к нам, то этот участок действительно очень серьёзный».

— Это хорошо, но пусть они также знают, что сзади стоят войска СС, которые в случае бегства перестреляют их, как куропаток.

— О, это они знают, — сдвинул свои гусеницы Мунд. — Немецкий солдат благодаря нашему фюреру лишён размагничивающих иллюзий!

Дениц промолчал. Странно, что ему вспомнился один давнишний разговор с Герингом, ещё в начале войны. Они сидели где-то за бутылкой вина, и Геринг поведал ему о своей мечте когда-нибудь сделать так, чтобы остались жить только белокурые немцы, а темноволосых немцев постепенно уничтожить.

— Но это, конечно, не сразу, не сейчас, потом, в будущем, — прошептал ему Геринг на ухо. — Это пока ещё только моя заветная мечта! — повторил он.

Дениц тогда удивлённо посмотрел на Геринга — неужели он так пьян, что болтает такое?

— Ну, ну, мой дорогой, будем считать, что я ничего не слышал, — сказал Дениц.

— А я могу повторить, — Геринг стукнул по столу своим тяжёлым, как гиря, кулаком.

— Это уж слишком, мой дорогой рейхсмаршал!

Дениц принуждённо рассмеялся, как бы превращая этим странный разговор в пьяную шутку.

Но всё-то дело было в том, что Геринг, кажется, не шутил. Да, он определённо тогда не шутил.

Сам Дениц был шатен. Но вот этот штурмбанфюрер темноволос. «Хорошо, чёрт побери, что он не знает о мечте Геринга. Нет, всё это было уже бредом! Геринг просто надутый болван, болтун и прохвост, — решил Дениц, — и вот печальный результат: мы обороняемся на Одере».

— Поедем к фронту? — спросил Мунд, пристально вглядываясь в хмурое лицо гроссадмирала. — Солдаты вас ждут с нетерпением.

Он определённо раздражал, этот «чёрненький», своим настойчивым желанием вытащить Деница поскорее в первую траншею, как будто бы Дениц и сам не знал, что и когда ему делать.

— Нетерпеливым не место на фронте. Немецкий солдат всегда терпелив, майор! — резко и сухо ответил Дениц и пошёл к своей машине.

От города до фронта было совсем недалеко. Пришлось оставить машину в укрытии и пойти пешком, когда показались пойма реки и канал, ограждённый береговыми дамбами. Правый берег, занятый немецкими войсками, был высокий, господствовал над местностью, а если учесть ещё и то, что пойма реки была затоплена, на дамбах разрушены мосты и шлюзы, форсировать русским это водное пространство было весьма и весьма затруднительно.

Встретивший Деница на своём командном пункте командир дивизии морской пехоты генерал-майор Шури объяснил систему укреплений и заградительного артиллерийского огня. Первая позиция, за ней, в глубине двух километров, — вторая позиция. Много артиллерии. Крупные калибры. Бетонные доты, врытые в землю танки! Здесь чувствовалась сила! Солдаты крепко сидели в обороне за весенними, серопенными водами разливающегося Одера.

— Огневой мощи у нас достаточно! — сказал Шури.

— И крепкие части. Морская пехота — это отборный людской материал! — похвастался Дениц.

Настроение его стало улучшаться.

— Русские обломают зубы об этот оборонительный орешек, — сказал Шури.

— Приятно видеть в вас такую преданность долгу, генерал, — улыбнулся Дениц.

Несмотря на протесты Шури, пренебрегая опасностью, он всё же решил пройти вдоль первой траншеи.

— Я такой же солдат фюрера, как и все! — громко произнёс Дениц, рассчитывая, что его слова услышат офицеры из штаба дивизии и передадут солдатам, как крылатую его, Деница, фразу.

— Русские сейчас, кажется, обедают? — понизив голос, спросил он у Шури. — Как будто бы затишье?

— Да, вообще, но у русских нет нашей точности в распорядке дня, — заметил Шури с осуждением, — так что осторожность!..

Дениц усмехнулся, как человек, которому не надо занимать храбрости. Затем он прошагал по ходам сообщения первой позиции, прокричав всем, кто его мог слышать в ячейках, окопах и на артиллерийских позициях: «Хайль моряки! Вся надежда на вас! Не позорьте флага военно-морского флота!»

И солдаты морской пехоты, ещё не бывавшие в боях на Восточном фронте, физически сильные, все взятые во флот по особому отбору, крепыши-матросы с эсминцев и крейсеров, выносливые подводники отвечали простуженными на весеннем ветру голосами: «Хайль Гитлер!», «Хайль гроссадмирал Дениц!»

Довольный, Дениц прошёл по линии обороны дальше, на участок, где к морской пехоте примыкали части из дивизии «Герман Геринг», дивизии «Шведт», полки фольксштурма, батальон берлинских зенитчиков.

Здесь в траншее Дениц задержался около пулемётной ячейки. Молодой, ещё безусый солдат в запачканной глиной шинели и ефрейтор лет тридцати пяти, гладко выбритый, вытянулись перед гроссадмиралом. Дениц остановился.

— Что за вид! — зло сказал он молодому солдату, который в волнении зачем-то снял с себя каску, обнаружив комок спутанных волос, а затем снова надел. — Вывалялись в грязи, как свинья. Разве это немецкий солдат? Вот каким надо быть! — Дениц показал на ефрейтора. — Фамилия?

— Георг Эйлер, — ответил ефрейтор.

— Давно на фронте?

— Больше года.

— Это немало, молодец! Я вижу достойного представителя нашего хорошего, прилежного, верного народа, который фюрер из ничтожества возвёл на несокрушимую вершину истории! Наши временные неудачи мы преодолеем, надо только оставаться верными фюреру! — уже с меньшим пафосом добавил Дениц. Он почувствовал, что перехватил насчёт «несокрушимых вершин». Такие речи были хороши год назад, но не на Одере.

Дениц хотел ещё что-то ободряющее сказать ефрейтору, но в этот момент услышал громкий голос, по-немецки читающий сводку последних известий. Голос доносился из-за Одера, от русских.

— Русская пропаганда, — прошипел у него над самым ухом штурмбанфюрер Мунд.

— Гм! — произнёс Дениц удивлённо. — Однако как хорошо слышно! Что же, мощная установка?

— Мы ведём по ней огонь, но трудно поймать, — это кочующая установка, — вмешался Шури.

— И ветер, как назло, с их стороны! — воскликнул Мунд.

— Я бы хотел немного послушать, чтобы лично доложить фюреру о методах большевистской пропаганды. Фюрер уверен, что она не оказывает никакого воздействия на наших доблестных солдат, — сказал Дениц.

В конце концов он мог позволить себе такое щекочущее нервы любопытство, хотя бы потому, что сам он пропаганде никогда не придавал большого значения, это дело политиков, а не военных.

Так он и остался стоять около пулемётной ячейки с еле заметной снисходительной улыбкой на губах, смотря на покатое, лесистое правобережье Одера с болотами и низинками, затянутыми лёгкой дымкой. Оттуда вела передачу эта русская МГУ. Дениц слышал голос с резким саксонским выговором какого-то солдата по фамилии Вендель, сдавшегося в плен, несмотря на то, что Карл Мунд и его эсэсовцы вывесили в городе плакаты: «Русский плен — хуже смерти! Пусть уж лучше солдат застрелится, чем сдастся в плен!»

И вдруг ему в голову пришла неприятная мысль, что и он, по воле нелепого случая, может оказаться в русском плену, не успев застрелиться, как того требуют плакаты эсэсовцев. «Но когда это может случиться? Не сейчас и не через месяц. Может быть, только через полгода. Мы ещё продержимся», — подумал Дениц.

А если и случится, решил он затем, успокаивая себя, то в тот последний час, когда уже, верно, не будет ни фюрера, ни рейха, ни СС и некому будет вздёрнуть его на виселицу, как это сделал Мунд с бургомистром маленького городка Кёнигсберг.

И мысль эта позабавила Деница на какое-то мгновение как раз тогда, когда очередь дошла до выступления детей, какой-то женщины и коммюнике Ялтинской конференции.

И тогда Дениц резко бросил стоящему рядом Шури короткое: «Огонь!»

О, эта проклятая конференция, слухи о которой уже дошли до немецкого народа, само упоминание о которой вызывало у Гитлера приступы бешеной и бессильной ярости, когда он падал на пол своего кабинета и кусал ковёр.

— Огонь, генерал, по-моему, она работает вон в том леску. Видите, срочно перенацельте туда огонь батареи, нет, двух, трёх! И подавите установку, — приказал он.

И пока Шури передавал команду своему начальнику артиллерии, а тот побежал на командный пункт батальона, чтобы по телефону связаться с командирами батарей, этот пленный солдат продолжал безнаказанно говорить о гибели нацистского государства и предстоящем разделе Германии.

А затем произошло нечто странное: бравый ефрейтор Георг Эйлер, тот самый, которого Дениц ещё десять минут назад выставил как примерного солдата фюрера, вдруг обратился к нему:

— Не надо открывать огонь, господин гроссадмирал, там дети!

— Что? — переспросил поражённый Дениц, ему показалось, что он ослышался.

— Дети, мои дети, моя жена. Я узнал их голос. Не надо открывать огонь!

Ефрейтор стоял перед Деницем с бледным лицом и трясущимися губами.

— Они сейчас закончат передачу и уедут. Мои девочки. О, господин гроссадмирал!

И этот здоровый мужчина, год уже воюющий на Восточном фронте, забыв о дисциплине, робко протянул было руку, чтобы дотронуться до плеча Деница, и… заплакал, громко, с надрывными всхлипываниями и стонами, как плачут мужчины впервые в жизни, внезапно потеряв самообладание.

— Бы с ума сошли! Позор! Там враги рейха! — Дениц театрально выбросил руку в сторону Одера. — Остальное не имеет значения. Огонь! Только огонь!

Не взглянув более, на ефрейтора, Дениц быстро зашагал по траншее…

…Через час он выбрался из окопов и сел в свой чёрный лимузин, чтобы ехать в Берлин. Его провожали генерал Шури и штурмбанфюрер Мунд. Дениц пожелал им обоим удачи и пожал руки, уже не думая о них и почти не замечая. От того минутного хорошего настроения, которое овладело им, когда он кричал своим матросам «Хайль!», не осталось и следа.

Дорогой Дениц вспомнил виселицы в Шведте: на площади у ратуши, на городских мостах, даже на чугунной кладбищенской ограде, вспомнил лицо этого штурмбанфюрера с двигающимися бровями-гусеницами, готового расстреливать и вешать, вешать и расстреливать военных и штатских, вспомнил жалкое лицо плачущего ефрейтора Эйлера.

«Всё это начало конца, Одер-фронт не задержит русских», — сказал он себе и тут же решил, насколько это будет для него возможным, держаться подальше от Восточного фронта и Берлина…

4

Сергей Свиридов прилёг отдохнуть после поездки к Одеру и, казалось, только заснул, когда кто-то начал тормошить его за плечо. Это был связной от майора Окунева.

— Вызывают до майора, срочным порядком, — объявил этот пожилой и рябоватый солдат, не отходя от Сергея, словно боясь, что он снова заснёт.

— Не знаете зачем?

Сергей спросил это не то чтобы надеясь услышать что-либо определённое, а всё же в надежде, что связной, который крутится вокруг начальства, захочет похвастаться своей осведомлённостью.

Но солдат лишь пожал плечами, снисходительно наблюдая за тем, как Сергей долго и с истомой потягивался на топчане и широко зевал.

— А я майора видел утром и днём у Одера, он ничего не сказал, — сделал Сергей повторную попытку вызвать связного на откровенность.

Солдат снова промолчал, только добавил, что командира роты тоже вызывают.

— Ну ладно, подождите меня, вместе пойдём, — сказал Сергей.

Майор Окунев разместил свой штаб не в домах, как это делали в Германии почти все службы первого и второго эшелонов дивизии, а приказал отрыть нормальный, под тремя накатами брёвен блиндаж в лесу, который часто подвергался артобстрелу немцев из-за Одера.

От разведроты до разведотдела пройти надо было километра полтора, а ночь была по-весеннему тёмной, безлунной. Не только в лесу, но и на поле не мудрено было заблудиться, если бы не провожатый — связной, который, что-то мурлыкая себе под нос, крупно шагал по заученной дорожке.

Сергей держался за его спиной, но чуть приотстав, лишь бы не потерять из виду, и от того ли тревожного чувства, неизвестно почему закравшегося в сердце, от пережитого за день, темноты, настраивавшей на размышления, просто от посещавшей каждого человека время от времени потребности подумать о себе и своей жизни — Сергей неожиданно для себя предался сладкому удовольствию воспоминаний. Прошло уже более месяца, как он воевал в разведроте, и сейчас Сергею вспомнились первые дни, его приезд на фронт, встреча с отцом.

…Всё началось в ясное февральское утро, когда Москва оборвалась за двумя девятиэтажными, башенного вида домами и по обеим сторонам шоссе потянулись аккуратные ёлочки — мохнатые и толстые от налипшего снега. Над подмосковными рощами клубился холодный дымок. Было морозно, около двадцати градусов.

Крытая машина седьмого отделения политотдела армии быстро листала километры по асфальтированной, но местами скользкой дороге, ведущей прямо из Москвы в Германию, к берегам далёкой немецкой реки, на которые уже выходили наши части. Рядом с Сергеем сидел хозяин этой спецмашины майор Зубов, ездивший в Москву за радиооборудованием, и капитан Самсонов, возвращавшийся на фронт из госпиталя. Он-то по просьбе своего командира дивизии и захватил Сергея, который по дороге на фронт из училища на два дня заехал домой, повидаться с матерью.

Они торопились и не сворачивали в сторону от дороги в поисках обеда, а дорожные питательные пункты попадались редко. Уже миновав границу Белоруссии, где-то около Могилева остановились на часок, чтобы пообедать по аттестатам.

Чуть в стороне от дороги виднелся дом, взятый в кольцо машинами. Здесь было шумно от прогреваемых моторов, пахло бензином, маслом. У самого дорожного пункта и поодаль виднелись в поле полузанесённые снегом остатки разбитых и сгоревших немецких машин, танков и орудий.

Зубов сказал Сергею, что именно в этом районе попалась в наш «котёл» вторично созданная немцами 9-я армия, которую Рокоссовский гнал от Курской дуги. В сорок третьем ею командовал генерал-полковник Штраусс, в сорок четвёртом в «котле варилась» вся группа армий «Центр» фельдмаршала Буша.

— Вы помните, Александр Петрович, вот именно здесь? — переспросил Сергей, впервые увидевший не в кино, а в поле разбитую технику немцев.

Он тогда с явным уважением отнёсся к военной осведомлённости Зубова и хотел даже побежать на поле, чтобы пощупать руками буро-красные от ржавчины куски железа. Но Зубов его остановил:

— Некогда!

В столовой дорожного пункта спутники впервые, почти за сутки езды, смогли снять шинели, вымыть руки.

Сергею запомнилась потом надолго и эта комната с сизым воздухом от солдатских самокруток, и аляповатые белые бумажные цветы на чёрном фоне маскировочных оконных штор, и большой портрет маршала рядом с репродуктором, который вдруг ожил знакомым, торжественно-ликующим басом диктора Левитана.

Москва передавала коммюнике Ялтинской конференции союзных держав.

— Внимание! — крикнул Зубов.

Главы трёх держав объявили всему миру, что целью их является уничтожение германского милитаризма и нацизма. Что они распустят все германские вооружённые силы и уничтожат генеральный штаб. Что они подвергнут всех преступников войны справедливому и быстрому наказанию. Что они сотрут с лица земли нацистскую партию, нацистские законы, организации и учреждения.

В репродукторе послышалось бульканье воды, наливаемой в стакан, это диктор в паузе, должно быть, сам волнуясь, отпил несколько глотков.

В столовой негромко гудели голоса, офицеры обменивались первыми впечатлениями.

— Сроки — будь здоров! — сказал Самсонов.

Кто-то добавил:

— Успеем ли уложить Гитлера в могилу?

— Мирная конференция в апреле.

— А сейчас уже февраль, — напомнил Самсонов.

— Да, осталось немного — взять Германию. А это — орешек! — сказал Зубов.

…Голос Левитана, только ещё более громкий, слышался и на шоссе. Внезапно пошёл густой снег. Крупные хлопья быстро побелили чёрный раструб репродуктора, висевший на высокой сосне и уже не отличимый от снеговых наростов на ветвях. И казалось, что это сам лес многоголосым, помноженным на эхо грозным гулом повторяет: «Капитуляция. Капитуляция!..»

…В Минск приехали ночью. Остановились где-то на окраине и остаток ночи проспали в машине.

Руины Минска произвели на Сергея тяжёлое впечатление. Когда же к вечеру второго дня пути въезжали в Варшаву, увиденное в Минске потускнело перед новым каменным адом, в который руками немцев был превращён город.

Гитлер приказал Варшаву «сбрить» с лица земли. Зубов сказал, что так и было написано в приказе: «поляков нельзя ни убедить, ни сломить, поэтому сбрить Варшаву». И её сбривали.

Города не существовало. Лишь по некоторым улицам — Маршалковской, Краковскому предместью — могли двигаться машины и повозки. Каменными островками торчали одинокие уцелевшие дома, на углу Маршалковской и аллеи Ерусалимской высилось обгоревшее здание гостиницы «Полония», в ней ещё недавно жили эсэсовцы.

Шофёр Колотыркин остановил машину около «Полонии», офицеры ступили на разбитую снарядами мостовую. Невдалеке несколько польских жолнеров сбивали со стен табличку с надписью: «Адольфгитлерплац». Казалось, город ещё дымился, снег всюду был испачкан сажей, запах гари и несчастья витал над недавно ещё прекрасной, стройной и изящной столицей Польши.

После Варшавы проехали старую Лодзь, которая ещё две-три недели назад называлась Лицманштадтом, по имени какого-то немецкого генерала, потом мимо Кутно, дальше на запад.

— Едем по пути нашей великой армии, — часто повторял Зубов.

А Сергей всё спрашивал: «Это генерал-губернаторство или уже рейх?», когда машина проносилась мимо очередного населённого пункта или небольшого городка, точь-в-точь похожего на своего соседа аккуратно нарезанными улицами и островерхими скатами серых и красных черепичных крыш.

А за городками тянулись заснеженные поля, с колючим, низкорослым кустарником, с редкими деревцами, невысокими холмами и маленькими домиками, там и здесь разбросанными вдоль дороги.

В полдень сделали небольшую остановку в Познани. Дул сильный ветер, слепил глаза. Сам город был уже освобождён от немцев, но в Познанской цитадели ещё сидели и яростно оборонялись нацисты. Поэтому город выглядел, как фронтовой, с безлюдными улицами.

Пока ездили по городу, выбирались на берлинскую дорогу, Зубов рассказал Сергею о том, что Познань считалась у Гитлера уже не «протекторатом», а рейхом, собственно немецким государством, или, как говорили нацисты, «третьим присоединением».

От Познани выскочили на широкую автостраду, на кратчайшую дорогу к Одеру. Ветер закручивал в поле снежные смерчи, выбрасывая их на полотно шоссе, стонали телеграфные столбы, небо казалось тёмным, разыгралась настоящая зимняя вьюга.

Но она словно бы только подхлёстывала поток машин, самоходных орудий, танков, устремлявшихся на запад. Автострада теперь приобрела вид военной дороги с многочисленными щитами-указателями, с регулировщиками на перекрёстках. Одним словом, запахло фронтом.

Зубов, развернув на коленях лист свёрнутой карты, следил за маршрутом. Однако то место, где проскочили границу Польши и Германии, не заметил, привязался к какому-то «Дорфу», когда уже отмахали по Бранденбургской провинции километров тридцать.

«Неужели уже сама Германия?!» — несколько раз восклицал Сергей. Он поражался: ничего не изменилось — всё тот же лес, поляны, вроде бы русские сосны и берёзы, всё тот же поток по дороге машин и танков.

Штаб армии они отыскали в городе Гудене. Бомбёжки и артналёты пощадили это селение, которое в равной степени могло называться и маленьким городом и большим селом. Здесь Сергей расстался с Зубовым, который пообещал позвонить в дивизию к отцу и сообщить о приезде сына. Потом подошла очередь попрощаться и с Самсоновым…

И вот штаб дивизии генерала Свиридова: раскрашенная балка, перегораживающая мостовую, а за нею дом и около него двое часовых — автоматчиков.

— Я хочу видеть генерала Свиридова, — сказал Сергей лейтенанту, которого вызвал часовой.

Лейтенант сердито и с удивлением посмотрел на Сергея, старательно козырнувшего и при этом щёлкнувшего каблуками.

— Кто такой, зачем?

— Комдив знает, моя фамилия Свиридов, — сказал Сергей, насупившись.

— А, доложу, придётся обождать, — произнёс лейтенант уже мягче, с проснувшимся интересом скользнув взглядом по Серёжиной фигуре, и взгляд его как бы говорил: «Ишь ты, свеженький! Наверно, только что из училища!»

А через несколько минут, войдя в дом, Сергей услышал знакомый, с хрипотцой, словно слегка простуженный голос, с тем мягким произношением буквы «г», которое характерно для русских, долго живших на Украине.

— Прибыл, товарищ генерал!.. — начал Сергей, увидев отца, и вдруг запнулся, но не оттого, что позабыл слова уставного рапорта, а потому, что слова эти словно бы застряли у него в гортани.

— Прибыл и какой орёл! Посмотри, Олег Вячеславович. Гитлеру теперь крышка! — сказал отец и подмигнул стоявшему рядом полковнику. А «орёл», смущённо улыбаясь, молча стоял в двух шагах от генерала, всё ещё не зная, обнять ли ему отца или же оставаться в положении «смирно».

— Ты, Михаил Николаевич, скомандовал бы сыну «вольно», — сказал полковник, подняв на Сергея усталые глаза. — У нашего генерала начальник штаба Волков, — представился он.

— Вольно, сын, и давай поцелуемся, — сказал генерал Свиридов.

Полковник Волков сделал какие-то пометки на карте, вышел из комнаты, хотел, видно, оставить отца и сына одних. А Свиридов-старший взглянул на карту и на пометки начальника штаба, сказал Сергею:

— Вот, видишь, они контратакуют из района Альтдамм-Пиритц. И отсюда, от города Шведт.

Потом, спустя много дней, вспоминая встречу с отцом, Сергей всякий раз с удивлением думал о том, что первая фраза, которую после приветствия произнёс Свиридов-старший, относилась не к домашним новостям, здоровью мамы, поездке Сергея на фронт, а к тому, о чём говорили красные и синие стрелы, кружки и зубчатые полукружья, нарисованные на оперативной карте.

Но в ту минуту?.. Он и сам спросил: «Неужели наступают?», но смотрел при этом не на карту, а на родное лицо со следами усталости, мешочками под глазами, новыми морщинами на лбу.

— Да, стараются улучшить свои позиции, — ответил генерал. — А ты что, удивился?

— По дороге слышал решения Ялтинской конференции. Германию делят на зоны, есть даже договорённость насчёт общей администрации.

— А Германию ещё надо брать с большими боями. И прольётся кровь. Ну ладно, рассказывай, как доехал? Письмо привёз от мамы?

— Привёз, — сказал Сергей.

Вошёл Волков, не отвлекая комдива, молча положил на стол бумаги и тут же вышел. Отец прочитал письмо, спросил, знает ли Сергей его содержание?

— Мама просила вручить лично.

— Она пишет, чтобы я поберёг тебя.

— Ты же знаешь маму, её вечные страхи?!

Сергей пожал плечами, как бы объединяя себя и отца в едином мнении относительно «этих страхов».

— Но, но, полегче насчёт матери!

Отец вздохнул, потом крикнул адъютанту, чтобы он принёс два стакана чаю и чего-нибудь поесть.

— Обедал?

— Да.

— Выпьешь чего-нибудь с дороги?

— Не хочется.

— Тебе надо определиться в часть сегодня же. У меня жить не будешь.

— Конечно, — кивнул Сергей, — пусти меня в развед-роту. Прошу в разведроту, — поспешно повторил Сергей, предчувствуя колебания отца: просьба матери, единственный сын, можно устроить в штабе, во втором эшелоне, благо война идёт к концу.

Говоря это, Сергей следил за глазами, которые смотрели на него немного сердито и очень внимательно, тем собранным, полным внутренней энергии взглядом, которым отец всегда вольно или невольно умел привлекать к себе симпатию собеседника.

— Значит, в разведроту?

— Не боги горшки обжигают.

— Нет, это вредная поговорка, именно боги, точнее — мастера своего дела. Не хочу пугать, но в разведке риска больше на солдатскую и офицерскую душу, чем где-либо ещё.

— А по-моему, ты запугиваешь меня, отец! — сказал Сергей.

— Нисколько. Я хочу тебе сказать прямо. В разведке ты будешь заметен, на виду, а у командира дивизии не может быть сына… труса!

И, видя, как Сергей покраснел, не находя что ответить, отец добавил:

— Не обижайся, Серёга, я тебя знаю, как… сына, по вместе мы не воевали.

— Тебе не придётся за меня краснеть, произнёс тогда Сергей, всё же обидевшись на отца в той мере, в какой он вообще мог на него обижаться.

«О тебе я знаю больше, чем ты обо мне», — хотел сказать он, но промолчал.

«Во всяком случае, — думал Сергей, пока отец просматривал какую-то бумагу, взяв её со стола, — в семье Свиридовых сын знает об отце многое, хотя бы потому, что всегда испытывал к нему уважение как к личности, к его боевой биографии, куда входила гражданская война, и Первая Конная, и борьба с басмачами в Средней Азии».

Свиридовы часто переезжали всей семьёй из города в город, больше трёх-четырёх лет не задерживались на одном месте. Сын военного, Сергей понимал необходимость этих переездов и даже гордился тем, что много путешествует вместе с отцом.

Каждое лето он гостил в военных лагерях. Ещё мальчиком он полюбил порядок и строгую красоту летнего военного городка: и марширующие по плацу батальоны, и запах кавалерийских конюшен, и пушки, катящиеся в конной упряжке, и чадящие дымом и бензином танки и танкетки, оставляющие на земле крупный рубчатый след от гусениц.

Ему было лет одиннадцать, когда, стоя рядом с отцом в тире, он впервые стрелял из настоящего нагана, испытывая при выстрелах и страх, и жгучее удовольствие.

Однажды его посадили в настоящую танкетку на командирское место рядом с водителем, сверху накрыли бронированной плитой, и весь видимый мир сжался до размеров узкой прыгающей прорези на металле — смотровой щели. А рядом, как живой, жарко дышал мотор, скрежетали рычаги фрикционов, и Серёжу больно подкидывало на жёстком сиденье… Но он был счастлив — прокатился в танкетке!..

Обычно из летних военных лагерей мальчика было трудно выманить в пионерские. А зимой, когда он ходил в школу и мало видел папу дома, его образ всегда связывался с пением лагерных сигнальных труб, громкими командами, гулким топотом сапог под звуки походной песни. И запах кожаной отцовской тужурки, опоясанной широким ремнём с маленьким браунингом на боку, запах ремней, прикосновение тёплых, сильных рук с загрубевшими ладонями — всё это часто вспоминалось Сергею, когда отца уже не было рядом и началась война.

С годами он догонял отца высоким ростом и гордился тем, что всё более становился похож на Свиридова-старшего. Когда в декабре сорок четвёртого, за два месяца до выпуска из училища, он на несколько часов заехал домой, вошёл твёрдым шагом в столовую и мама увидела его в военной форме, — она вдруг почему-то заплакала, прижавшись лицом к Серёжиной щеке, сразу ставшей влажной.

Он тогда растерялся, не мог понять, отчего мама плачет, и она сама не могла объяснить ему этого.

— Ну ладно, ладно, мама, я ведь ещё не уезжаю на фронт, — успокаивающе сказал он ей, думая, что отгадал причину слёз.

— Я не поэтому, глупый, — ответила мама, вытирая платком покрасневшие глаза, — просто ты вырос, и я вспомнила твоего отца молодым.

— Береги себя и пиши, Серёжа, часто, твой отец не балует меня письмами, — сказала она, провожая Сергея на фронт.

Конечно, он пообещал ей это, как и любой другой сын на его месте. Но про себя подумал, что вряд ли сможет писать так часто, как это ей хотелось бы. Ведь его ждёт фронт и боевая жизнь…

…Сергей был уверен, что эта жизнь уже началась счастливой встречей с отцом.

«Пришла героическая пора и для моего поколения, пришёл мой час показать себя!» — думал Сергей.

— Неужели ты хочешь, чтобы я устроился где-нибудь в штабе? — сказал он через минуту отцу. — Ты же сам не уважал бы меня за эту просьбу и себя за то, что подтолкнул меня к ней. И потом, — Сергей даже повысил голос, — чем наше поколение хуже вашего? Мы должны испытать всё.

Отец не ответил, промолчал и, кажется, был рад тому, что в комнату снова вошёл Волков. Сергей же подумал, что несколько странный приём, оказанный ему отцом, лишь защитней оболочка любви и поэтому он не испортит ему настроения.

«Боится отправить в разведку, потому и сердится», — решил он, снисходительно прощая отцу эту слабость.

— У нас есть вакансия в разведроте? — спросил генерал у Волкова.

— И в штабе.

— Не хочет.

— Сын своего отца, — рассмеялся Волков.

— Ну, тогда ты, «сын своего отца», шагом марш в другую комнату, отдохни, а мы подумаем, куда тебя определить, — приказал отец. И, может быть почувствовав в эту минуту, что разговор всё-таки жестковат, он неожиданно весело подмигнул сначала Сергею, а потом Волкову…

…Утром отец вызвал в штаб капитана Самсонова, дал указание усилить разведку, а затем при Сергее сказал:

— Возьми сына к себе, Илья Ильич, и забудь о том, что это мой сын. Учи его, требуй, как положено. Парень он неплохой…

— Мы уже знакомы, товарищ генерал, — ответил Самсонов и улыбнулся смущённому Сергею. — Попросился к нам — хорошо!

— Да, попросился. И я не говорю тебе, Самсонов, побереги сына, но и на первых порах не давай ему лезть куда не надо, очертя голову. Учи, требуй, — ещё раз повторил он. — Ну всё, поезжайте вдвоём!

…В это же утро Сергей с вещмешком за плечами трясся в кузове попутного грузовика, который довёз его и капитана Самсонова до развилки, откуда виднелся небольшой немецкий хутор. Дальше пошли пешком. Падал редкий снежок, и в воздухе словно бы летали большие белые мухи… Вдали виднелась грязно-белая полоса с высоким правым берегом. Одер!.. Даже издали было заметно, что лёд на реке уже подточен и сильно пропитался водой, вот-вот вздуется.

В доме, куда пришли Самсонов и Сергей, размещались офицеры разведроты.

— Землянки мы теперь редко роем, — заметил Самсонов, — много домов каменных, да и Гитлер с авиацией ослаб. Если бомбит, то переправы. Только вот артиллерии у него ещё порядком и крупные калибры, зенитную использует по наземным целям. Так что артналётов надо опасаться. Вот «свободный окоп» направо, занимайте, — пошутил капитан, — сейчас пришлю ваших людей. А вот тут общая зала, — показал он на большую комнату, служившую одновременно и коридором, куда выходили двери боковых помещений.

Сергей, сбросив вещмешок в «окопе», оказавшемся небольшой комнатой, вернулся в «залу», где на столе лежали кипы немецких иллюстрированных журналов и газет, брошенных удравшими хозяевами.

С интересом он начал рыться в этой куче, но вскоре его отвлекли вошедшие в дом разведчики. Стройный, темноволосый старшина с чётким профилем и сержант — коренастый, круглолицый, с немного припухшими, точно детскими губами.

Первый назвался Василием Бурцевым. До приезда Сергея он исполнял должность командира взвода. Фамилия второго была — Петушков, он оказался командиром отделения.

— Вот вам новый командир взвода, — представил Сергея Самсонов, — гроза врагам — отец солдатам. Любите его, ребята.

Шутка Самсонова покоробила Сергея, потому что разведчики и без того пристально разглядывали новенькое обмундирование, скрипящие ремни и скрипящие кирзовые сапоги. Но Сергей решил на первых порах не чиниться и пройти мимо этой шутки.

— Повоюем вместе, товарищи, — сказал он, беря начальственный тон, — пойду сейчас знакомиться со взводом, вот только сменю подворотничок.

Выйти из дома разведчикам не удалось. Пока Сергей, торопясь и несколько раз уколов себя иголкой, подшивал чистый подворотничок, в воздухе над хутором что-то прошелестело, и раздался очень сильный взрыв, так что затряслась земля и стены дома.

Бурцев, а вслед за ним и Сергей выскочили на крыльцо. Небо было чистым. Неподалёку дымилась воронка.

— «Скрипухи» бьют, — сказал Бурцев.

— Какие старухи? — не расслышав, переспросил Сергей.

— Реактивные, фугасные снаряды. «Скрипухами» зовём за то, что они при выстреле действительно вроде старух с железными голосами — заскрежещут, застонут: И снаряд летит тяжело, вроде бы бултыхается в небе.

Когда они вернулись в дом, «скрипухи» начали рваться ещё ближе. В «зале» пронзительно и жалобно звенели стёкла. Сергей почувствовал, что под сердцем у него внезапно образовался холодный и твёрдый комок, мешающий вздохнуть свободно и глубоко. И почему-то пересохло во рту.

Потом к «скрипухам» присоединилась артбатарея. Казалось, всё небо налилось тугим свистом, удары посыпались один за другим, сдвоенные, строенные, и всюду резко запахло горячим металлом.

«Вот оно!» — мысленно произнёс Сергей, ещё не совсем понимая, что же собой представляет это самое «оно», ибо никогда в своей жизни не попадал ни под артиллерийский огонь, ни под бомбёжку, но сразу почувствовал, что начинается что-то серьёзное и по-настоящему опасное.

Он подошёл к окну, не понимая зачем, может быть, затем, чтобы увидеть поле, и он действительно увидел, как повалились растущие вблизи дома две высоких сосны, а рядом тотчас выперли в небо два других серых, мохнатых дерева из земли и снега и, застыв там на мгновение, распались в воздухе.

— Артналёт, — спокойно определил Бурцев.

— На нас? — отшатнувшись от окна, спросил Сергей и вдруг непроизвольно икнул.

— Бьют сюда частенько, чуют, гады!

— Ага, понятно… — проглотив слюну, кивнул Сергей и снова громко икнул.

В доме сразу стало неуютно, и Сергею казалось, что даже холоднее. Самсонов куда-то ушёл, Сергей остался один со своими подчинёнными. Он не знал, что ему сейчас предпринять: бежать в расположение взвода? Зачем? Да и может убить. Оставаться здесь? Но прямое попадание снаряда наверняка разворотит слабую крышу.

— Тут есть подвал, — сообщил Петушков, — можно спуститься.

Разведчик перебирал журналы на столе, информация насчёт подвала была адресована Сергею. Он понял это.

— А вы спускаетесь?

— Как когда, — ответил ему Бурцев, — и если начальство приказывает.

Икота у Сергея повторилась. Казалось, она превращается в постоянную. С паузой в минуту-две. Словно кто-то завёл в его теле икотный будильник и он регулярно напоминает о себе.

«Отчего это у меня?» — подумал Сергей, пытаясь подавить икоту судорожным глотанием слюны. Он выпил кружку воды, пожевал чёрствую корочку хлеба. Икота продолжалась.

Бурцев делал вид, что ничего не замечает.

«Неужели от страха?» — подумал Сергей, не решаясь признаться себе в этом, но уже догадываясь, что непроизвольная эта икота, с которой он, к стыду своему, не может справиться, пришла к нему от страха.

И чтобы не думать об этом, Сергей старался вслушиваться в то, о чём громко говорил Бурцев, а порою и кричал, чтобы голос не утонул в грохоте артналёта.

— Бомбёжку я больше уважаю, — разглагольствовал Бурцев. — Когда самолёты в небе — видишь, куда они летят и как бомбы капают. Если их относит в сторону, то нечего и волноваться. Теперь возьмём артобстрел. Ничего не видишь, что и откуда?! Бухнуло здесь, бухнуло там. А третий, может, летит к тебе?

— Вот именно. Я тоже испытываю это мучительное чувство ожидания. Каждую секунду может ударить. Я согласен с вами, старшина, — признался Сергей, прислушиваясь к звуку разрыва.

Как будто бы икотный будильник в желудке остановился.

— Прошло, — с облегчением сообщил он… но тут же снова громко икнул.

Петушков закрыл лицо газетой, но плечи, выдавая его, дрожали от смеха.

— Привычка свыше нам дана, товарищ младший лейтенант, — с серьёзно-невозмутимым лицом продолжал Бурцев. — Привычка — это главное. Я, повторяю, к бомбёжке быстрее привык. И потом есть такая песенка: «Не страшна нам бомбёжка любая».

— Бомбёжки я переношу лучше, — сообщил Сергей и снова не удержал предательскую икоту.

— Может, спустимся, — предложил Бурцев, — немец что-то разозлился.

— Да, спустимся, товарищи, — уступая всё нарастающему в нём чувству липкой тошноты, согласился Сергей, и, пока они втроём перебегали по двору к тёмной дыре подвала, он, уже не стесняясь подчинённых и проклиная своё тело, дал себе волю и, плюясь и икая и снова плюясь, шёл за Бурцевым, низко наклонив голову.

В подвале было сыро, пахло прелым навозом, ещё какой-то гадостью. Грохот снарядов доносился сюда уже слабее, только разрывы передавались подземными толчками, высыпая на шинель, на пилотку, на лицо опилочную труху с бревенчатого потолка.

Немцы стреляли методично, с перерывами, словно бы для отдыха, но, спохватившись, что разбили ещё не все дома на восточном берегу Одера, снова начинали молотить по нашей обороне.

Как хорошо, что в подвале было темно и Бурцев лишь изредка зажигал свой фонарь. Разведчики не видели лица Сергея, и слава богу!

«У командира дивизии не может быть сына труса!» Так сказал отец, и он, Сергей, с возмущением отверг саму мысль об этом.

«Неужели я трус? — думал он с болью в сердце. — Это было бы ужасным открытием. Разве это не зависит от человека, от его воли? Разве я могу быть трусом, если я не хочу этого? Привычка, — говорит Бурцев. У меня нет привычки. И эта проклятая икота! Но, может быть, я привыкну, я должен привыкнуть!»

Ещё несколько часов назад Сергей чувствовал себя отлично, в душе его пели фанфары, и казалось ему, он готов и способен на любой подвиг. А сейчас он сидел в подвале, подавленный своей слабостью и ошеломлённый случившимся, той неуправляемостью тела, которую он вдруг почувствовал в себе.

— Как вы себя чувствуете, товарищ младший лейтенант? — участливо спросил Бурцев. Может быть, он услышал, как Сергей что-то бормочет про себя.

— Лучше, — соврал Сергей. — В общем-то немного лучше, — уточнил он. — Спасибо!..

…Всё кончается рано или поздно, даже артиллерийские обстрелы. Когда разведчики вылезли из подвала и вошли в дом, Самсонов как ни в чём не бывало разговаривал с кем-то по телефону.

Сергея поразила тишина, воцарившаяся кругом, от тишины словно бы резало уши. Взрывная волна выбила стекло в окне, и Сергей ясно слышал чириканье немецких воробьёв, таких же серых, непоседливых и драчливых, как и их русские сородичи. Возможно, они обменивались впечатлениями об артналёте?

В воздухе ещё носилась гарь, как после потухшего пожара, но небо быстро очищалось, восточный ветер уносил дымное облако за Одер, как бы возвращая немецким артиллеристам смрадный запах горелого дерева, спёкшейся глины, раздробленного камня, запах разрушений.

Самсонов, наверно, заметил рыжие пятна глины на шинели Сергея, но глаза его не выдали этого огоньками насмешки. Сергей, всё равно смущённый и подавленный, остановился у косяка двери и не слушал, о чём Самсонов говорил по телефону.

— Слушай, Свиридов. Ты пойдёшь к своему взводу или пообедаем сначала? — спросил Самсонов.

— Мне не хочется есть, — сказал Сергей и не соврал. Тошнота постепенно проходила, но сердце всё ещё неприятно ныло, и волнение убило аппетит.

— Дело хозяйское. Ну бывай!

— Я пошёл, — сказал Сергей, забыв козырнуть и щёлкнуть каблуками, и с понурой головой вышел из дома, глубоко презирая себя сейчас и за икоту, и за проявившуюся внезапно слабость духа, и за то чувство неуверенности в своей воле и храбрости, которое, обнаружив себя, долго ещё, наверно, будет мучить его.

Таким был первый, памятный и позорный для Сергея, день. Он и потом попадал под артиллерийский обстрел немцев из-за Одера. И снова испытывал липкое чувство тошноты и икоту. Но раз от разу Сергею удавалось всё быстрее справляться с этим. Он утешал себя тем, что, наверно, молодые матросы вот так же постепенно преодолевают в себе приступы морской болезни, но до поры ненавидят свою плоть — слабую оболочку духа. «Пройдёт со временем, пройдёт и это», — утешал себя Сергей.

В остальном военная его служба в разведке протекала нормально. Правда, серьёзных заданий Сергей не получал, в разведку на передний край его не брали, давали время привыкнуть к фронту, «акклиматизироваться», как говорил Самсонов.

С отцом Сергей не виделся, только несколько раз разговаривал по телефону. Наверно, телефонисты удивлялись краткости их родственных бесед.

«Как самочувствие, что пишет мама?» — спрашивал генерал. Сергей чувствовал, что всё остальное хорошо известно ему.

«Ну, давай, воюй, воюй с умом, я слежу за тобою!» — обычно заканчивал напутствием отец, а Сергей отвечал не «прощай» или «пока», а «слушаюсь, товарищ третий!».

…«Зачем Окунев меня вызвал?» — снова с шевельнувшейся тревогой подумал Сергей, вслед за связным влезая в дверь хорошо замаскированного под двумя соснами блиндажа.

— Сергей Михайлович явился! — приветствовал его майор Окунев, величая по имени и отчеству, с той игриво-подчёркнутой интонацией уважения, в которой, однако, не чувствовалось заискивания перед «сынком нашего генерала». — Категорический привет, садись рядом! — Он показал на скамейку, где уже сидел и, дуя на кружку, пил чай капитан Самсонов.

— Я слушаю вас, товарищ майор!

Сергей по лицу Окунева пытался догадаться — что ждёт его?

— Ну, слушай, готовим выброс разведпартии. Группа сопровождения пойдёт через Одер и вернётся. Оставим там двух-трёх разведчиков. На командира группы сопровождения есть твоя кандидатура.

«Наконец-то!» — подумал Сергей, и сердце его забилось сильно и тревожно.

— Капитан тебя поддерживает, Сергей Михайлович.

Самсонов чуть повёл бровями и кивком головы подтвердил.

— Теперь так. Можешь отказаться, тут нужен доброволец. А ты ещё молодой у нас и в поиск не ходил, можешь отказаться, — добавил Окунев, и Сергей понял: майор в нём не уверен, и, возможно, до прихода Сергея, он спорил с Самсоновым — можно ли ему доверить задание?

— Нет, я готов выполнить, товарищ майор, а то, что в первый раз, то ведь когда-то надо начинать, раз я в разведке…

Он даже привстал, начав говорить это, потому что понимал, что берёт на себя ответственность за целую группу и успех операции. Лоб у Сергея слегка вспотел, и он вытер его платком.

— Ты садись, садись! Скажи только… там… возражений не будет?

И Окунев сделал неопределённый жест рукой, показывая не то в потолок блиндажа, не то в сторону стены, и Сергей понял, что он думает о генерале Свиридове.

— При чём тут он? Я служу в разведке. Конечно, вы доложите, я думаю, он… утвердит. — Сергей пожал плечами, не находя слов, но всё в нём протестовало против мысли о возможности каких-либо поблажек ему со стороны командира дивизии.

— Значит, просишь доверить. Ясно. Теперь пей чай, вот консервы, хлеб, — сказал Окунев.

— Спасибо.

Сергей поискал взгляда Самсонова, к которому ещё со дня поездки на фронт из Москвы питал уважение и симпатию.

— Да, воина к концу, а людей ещё терять будем, — раздумчиво произнёс Самсонов, пододвигая к Сергею чайник. И вдруг он улыбнулся, и улыбка эта просияла для Сергея одобрением и поддержкой.

— Война есть война! — вздохнул Окунев. — Между прочим, я предполагал, что она ещё в прошлом году окончится.

— Немец крепко держится за каждую пядь: глубокие он здесь пустил корни, — сказал Самсонов.

И тут вмешался Сергей. Он даже не знал, почему он сейчас вспомнил про Бурцева. Просто ему хотелось что-то сказать, чтобы подавить в себе охватившее его возбуждение.

— Мой Бурцев-то как разыграл меня? Я, говорит, товарищ младший лейтенант, недавно за Одером на самую высокую отметку вылез и смотрел в бинокль на запад. А «Его» не увидел! Спрашиваю — кого не увидел? А он отвечает — конца, мол, войны!

— Шалун старшина, но парень жох. Ты его с собой возьмёшь, Сергей Михайлович, и можешь на него вполне опереться, — сказал Окунев.

— Хорошо, разрешите быть свободным? — спросил Сергей, которому сейчас захотелось уйти в расположение роты, и не столько потому, что его ждали дела, а из потребности подумать в одиночестве и подготовить себя душевно к тому, что скоро ему предстоит.

— Свободными мы будем после войны, да и то не все. А отдыхать — иди. Ты больше мне не нужен!

— Слушаюсь! — козырнул Сергей.

Вылезая из блиндажа, он подумал: «Решилось, иду за Одер!»

Страха Сергей не ощущал, тревоги тоже. Только в груди у него появился холодок ожидания, как бывало, когда он собирался уезжать, надолго отрываясь от дома.

Войдя в лес, Сергей втянул в себя воздух полной грудью. И вдруг почувствовал, что ещё никогда раньше, за всё то время, что он был на фронте, эти шорохи в чаще сосен и берёз, и густой запах оттаявшей земли, и свежий, с лесной горчинкой ветер не казались ему такими остро-волнующими и необыкновенно приятными.

5

Майора Зубова ночью внезапно вызвали в штаб дивизии. Дежурившая у аппарата Лиза передала, что звонил сам комдив Свиридов — захвачены-де какие-то очень важные немецкие письма.

— Какие ещё письма, чёрт побери, разве в дивизии нет переводчика? — выругался Зубов, продирая слипающиеся веки, и, когда наконец ладонью протёр их, зло посмотрел на Лизу.

Было часа два ночи. Кругом было тихо, ещё не пели и немецкие первые петухи, и даже со стороны Одера не доносился грохот орудий. Весенняя ночь со свежим, чуть знобящим ветерком через приоткрытую форточку, когда так хочется спать.

— Много?

— Два мешка, — сказала Лиза.

— Что? Откуда столько? Ограбили, что ли, немецкий почтамт?

— Возможно. — Лиза была готова поддержать любую самую бредовую догадку, потому что и ей хотелось спать.

— Что же, я один всю ночь буду копаться в этих паршивых мешках?

— Возьмите Венделя, — зевая, предложила Лиза, конечно же снова первое, что пришло в её, одолеваемую дремотой, голову.

— Немца в штаб дивизии?

— А что?

— А то! — пробурчал Зубов. — Ну ладно, идите к аппарату. — И начал одеваться.

В газике он сел рядом с Венделем, позади пригнувшегося к ветровому стеклу молчаливого и исполнительного шофёра Колотыркина, с которым Зубов воевал уже три года.

— В хозяйство Свиридова, давай в темпе! — сказал Зубов.

— Не холодно вам будет, сильный ветер? — спросил он у Венделя, разглядев, что тот надел серый плащ без погон и пилотку без звёздочки.

— Ничего, в Германии теплее, чем в России, — ответил Вендель, поёживаясь.

— Да, теплее. Но я и в Москве шубы не носил даже зимой, все в деми и деми. А пальто из ратина, между прочим, ожидает хозяина уже четвёртый год и скучает в шкафу.

Сказав это, Зубов ощутил приятную теплоту только оттого, что воспоминание это относилось к той далёкой, мирной, довоенной жизни, когда можно было выбирать, в чём ходить, в шубе или пальто.

Колотыркин нажимал на всю «железку», ветер хлестал по раме куском жёсткой парусины, сердито и протяжно гудел в сосновом лесу, а навстречу по шоссе, мигая притушенными фарами, мчались машины. Когда же кончался лес и по обеим сторонам дороги тянулись поля, ночную темень то здесь, то там прожигали отсветы дальних пожарищ. И от этого всё видимое пространство приобретало как бы новую, гулкую ёмкость и глубину…

Два мешка немецких писем лежали на полу. Два пленных солдата и полудремлющий Окунев сидели в комнате. Майор поднял глаза, едва Зубов хлопнул входной дверью.

— Ага, привет! Вот мешки, вот и фрицы.

Он кивнул на немцев, которые с испуганными лицами тотчас поднялись на ноги и вытянули руки по швам.

— Послушайте, как попали к нам эти мешки? Умора! — начал тут же рассказывать Окунев действительно смешную историю о том, как разведчики Самсонова захватили этих двух солдат.

А дело было так: проходил обычный разведывательный поиск, группа старшины Бурцева на лодках переправилась на западный берег Одера. Там в леску, примыкавшему к болотистой пойме, разведчики натолкнулись на двух солдат, которые тащили за собой тележку с какой-то поклажей.

Разведчики оглушили и связали солдат, не замеченные никем, потому что ночь была тёмная, беззвёздная, а немецкая оборона не образовала здесь сплошной линии. Потом солдат потащили к берегу, к лодке вместе с этими тяжёлыми и таинственными мешками.

Правда, лодки были замечены на реке всполошившимися немцами, они открыли огонь, но Бурцев благополучно доставил пленных и только на берегу обнаружил, что «языки» — это батальонные почтальоны, а в брезентовых мешках письма и маленькие посылки до одного килограмма весом с печеньем, сухарями и плиточками эрзац-шоколада.

— Да, забавно, — сказал Зубов, но не улыбнулся. — Допрос снимали?

Обычно разведчики первыми допрашивали пленных, потом они попадали в Особый отдел, а уже затем, основательно выжатыми, в седьмое отделение.

— Наш переводчик их потрошил немного. Скудно. Это молодцы из батальона дивизии «Шведт», недавно переброшенной с запада, но это мы и без них знаем. Солдаты в батальоне давно не получали ни писем, ни посылок, ждут их с нетерпением. Первая у них почта на Восточном фронте, и вот где она!

Окунев со смехом показал на мешки.

— Ты бы дал мне этих молодцов на денёк побеседовать, — сказал Зубов, только сейчас разглядев пленных солдат: пожилого, лет под сорок пять, с небритой рыжей щетиной бороды, и помоложе, остроносого, в очках, вернее, с одной дужкой и потерянными стёклами, должно быть, во время пленения. Рыжий немец всё время озабоченно поглядывал на мешки, мялся, и чувствовалось, что он хочет что-то спросить.

— Что вы смотрите на мешки? — спросил Зубов.

Немец пояснил, что его так быстро и неожиданно схватили, что он не успел посмотреть, есть ли в мешках ему письма от родных?

— Фамилия?

— Клорен, Ганс Клорен.

Зубов сказал, чтобы Вендель просмотрел содержимое мешков. Он действительно нашёл письмо Гансу Клорену от матери из Киля и отдал солдату.

С любопытством и шевельнувшимся в нём человеческим участием Зубов смотрел на то, как этот рыжий солдат-почтальон, нервно разорвав конверт, начал читать письмо, держа листки дрожащими руками. И по щекам его потекли слёзы.

— Возьмите письмо себе, — разрешил Зубов.

— Это хорошо, что вы так поступили, товарищ майор, — сказал Вендель, явно взволнованный этой сценой.

Когда Зубов прочитал десятка два писем, он подумал, что генерал Свиридов вряд ли бы стал вызывать его ночью, знай он, что в мешках только письма из тыла на фронт, не содержавшие ценных оперативных сведений. Зато они свидетельствовали о разложении гитлеровского тыла.

Правда, даже и в сорок первом письма от родных к солдатам были заполнены жалобами на нехватку продуктов и вещей, на скудные карточки, по которым даже папиросы выдавались одна штука на день.

Но сейчас письма, приходившие на Одер-фронт, выливали на солдатские души такие потоки стенаний и воплей, что можно было не сомневаться: жизнь гражданского населения в Германии превратилась в сплошной ад. Никто уже не помышлял о победе, о делёжке добычи, письма из тыла приносили лишь молитвы о сохранении жизни солдатам, единственное, что можно было послать им в неограниченном количестве…

…Писем в мешках оказалось много. Зубов и Вендель прилегли отдохнуть на часок лишь на рассвете, но вскоре майор Окунев разбудил их.

— Как результаты, звонил генерал, интересуется.

— Не те письма. Годятся лишь как материал по состоянию немецкого тыла. Чего-либо сугубо интересного для дивизии я не заметил. Передайте генералу, что, когда мы обработаем все письма, я напишу подробное донесение.

Окунев выслушал Зубова и выругался:

— Из-за этих вшивых бумажек я не выспался… Не те письма! А какие те? Да и всё это немецкая сентиментальная болтовня. Ни черта они не дают! Сейчас до зарезу нужен хороший «язык», а тут подвернулись под руки эти почтари! Придётся опять моим ребятам плыть через Одер.

— Ты что-то сегодня не в духе, Игорь Иванович, не с той ноги, что ли, встал? Тяжёлый участок — река. Я понимаю. Всё просматривается, разведчики, наверно, несут потери? — сказал Зубов с сочувствием к Окуневу, от которого, он знал, начальство требовало самой по-дробной разведки обороны противника на этом участке Одер-фронта.

— Участок сволочной — хуже не придумаешь! Недаром Гитлер именно здесь зубами держался за плацдарм на восточном берегу. И на западном фрицы влезли в землю: доты, дзоты! Артиллерии тут масса. Кажется, всё, что мог наскрести у себя Адольф, — все сюда. А этот паршивый немецкий городишко, размером с наш Елец или Сухиничи. Шведт! Кто о нём слышал раньше? Никто! Вот увидишь, Александр Петрович, как они будут за него держаться, всю землю вокруг перерыли, взорвали мосты, все эти дамбы, каналы! Ох, и прольётся здесь русская кровушка! А ты говоришь — письма, охи, вздохи, страдания мирного населения. Всё это беллетристика, понимаешь, — распалился Окунев и помахал кулаком в сторону Одера. — Ну ничего, фрицы! И под Шведтом будем вас бить, как шведов под Полтавой!

— Вот это ты сказал хорошо, а ругаешься зря, Игорь Иванович, если тебе трудно «языка» брать, давай поможем. У меня случай был такой: пленных немцев в немецкой форме по их доброй воле и желанию, но и с нашего разрешения, конечно, отправили через линию фронта, уж больно они хотели помочь нам, чтобы война скорее кончилась, и даже оружие им вернули и ордена, чтобы они прихватили там кого-нибудь из своих. Конечно, был риск, что не вернутся. Наш офицер проводил их до линии фронта. Даже ППШ там им свой отдал — не побоялся. Что же ты думаешь? Вернулись и притащили с собой «языка».

— Банки рассказываешь?

— Ну ног! развёл руками Зубов. — Хочешь, я тебе копию донесения покажу, надо только разыскать её.

— Ладно, на этот раз обойдёмся как-нибудь без вашей помощи! — сказал Окунев, кажется рассердившись. — Погостишь у нас ещё? спросил он через минуту.

Зубов сказал, что останется, а Венделя отправит в штаб, ему надо сегодня отпечатать новую листовку на немецком языке.

— Всё кричим, шумим! — покачал головой Окунев. — Вы им лозунги, они вам в ответ мины!

— Бывает! Но всё же слово западает в голову, остаётся, это точно, — возразил Зубов, впрочем не имея сейчас желания опровергать, к сожалению, не одному Окуневу свойственное представление об устной пропаганде как о некой причуде политработников…

…Вендель уехал, а Зубов рано утром пошёл к переднему краю. Он шёл быстро, что не мешало ему разглядывать местность, серую и невзрачную, в тех ещё блеклых, бурых, приглушённых красках, которыми ранняя весна решительно стирала с земли её былое зимнее великолепие.

Покатый восточный берег Одера в одном месте под острым углом выпирал в реку, образуя большой выступ, похожий на нос корабля. Отсюда открывался широкий обзор реки и левобережья. На выступе располагалось боевое охранение батальона. И разведчики оборудовали свой НП, замаскировав ветками и кустарником широко расставленные рога стереотрубы.

Вырытая в полный профиль траншея привела Зубова на позицию боевого охранения.

— Кто у вас рупорист? — спросил он у солдат.

— Из разведки младший лейтенант. Только он подальше отошёл, чтобы по его голосу ихний НП фрицы не обнаружили, — сказал Зубову сержант, командир охранения.

— А как противник?

— Да тихо пока. Не тревожит.

Зубов посмотрел на Одер, катящий свои мелкие грязно-серые волны, на серый барашек леса, выглядывающий на левом крутом берегу, на противоположную пойму, и ему показалось, что слышит, как булькает рыба в воде и где-то вблизи верещат какие-то птички.

— Вот, товарищи, запоминайте, когда ещё мы увидим с вами Одер. Вот так он выглядел в конце войны, — сказал Зубов сержанту. — А у вас тут на передке хорошо, даже поэтично, — добавил он.

— На войне, товарищ майор, самые хорошие места, как в кино, которые сзади, — ответил сержант. — Может, угостите папироской? Я вижу с длинным мундштуком — душистые, а?

— Пожалуйста, — раскрыл портсигар Зубов, но в это время услышал, как знакомый голос метрах в пятидесяти вправо от траншеи прокричал по-немецки: «Сдавайтесь!», и гулкое эхо пронеслось над Одером, достигнув немецких передовых траншей на дамбе, которые находились от выступа не далее двухсот метров.

Зубов прошёл на этот голос и увидел… Сергея Свиридова с рупором в руке.

— А, Серёжа, вот встреча, я рад, — сказал Зубов, — вот где окопались — самая западная точка восточного берега. Хорошо.

— Александр Петрович, — обрадовался Сергей, подбегая к Зубову, рупор мешал ему, и он бросил его на дно окопа. — Вы-то тут зачем?

— Послушать, как вы агитируете солдат противника. Правильно ли произносите слова, а то ведь бывает и так: мы кричим, а немцы нас не понимают.

— Ага, проверка, — помрачнел Сергей. — Вот видите, акыном определили. Кричи, понимаешь ли, в никуда!

— Как это в никуда?

— А что вы думаете, немцы слушают меня? Плевать им!

— Но вы же знаете немного немецкий и своих разведчиков можете научить кричать лозунги. Прокричите лозунг о сдаче в плен, — приказал Зубов.

Сергей с хмурым лицом поднёс ко рту рупор.

— «Seit gefangen!»

— Есть ошибки, — сказал Зубов. — Сейчас за Одером немало берлинцев, которые говорят на «берлинершпрахе». Вы слишком ученически произносите gefangen, берлинцы глотают окончание: жёстче, жёстче. Теперь попробуйте вот этот лозунг:

«Gefangenschaft ist keine Schande,

Schande ist Kampf für Hitlerbande!» —

продиктовал он.

— «Плен — это не позор, позор быть в гитлеровской банде», — прозой перевёл Сергей это двустишье.

— Давайте!

Но едва Сергей прокричал этот лозунг, как с дамбы западного берега донёсся ответный возглас какого-то немецкого солдата, достаточно ясно различимый, а затем вопрос: сколько дают хлеба немецким солдатам в русском плену?

— Что это? — удивился Сергей.

— Вы что, не слышите, вам задают вопрос, отвечайте же быстрее. Нет, лучше я сам, — сказал Зубов и схватил рупор.

Второй вопрос, уже другого немца, был о том, всех ли сдавшихся в плен отправляют в Сибирь.

Зубов ответил, что лагеря для военнопленных размещены в разных зонах страны.

Последовала длинная пауза. Зубов напряжённо ждал. И на лице Сергея засветилось внимание и интерес.

— Спрашивают? Смотри-ка! — прошептал он, словно бы немцы там за Одером могли его услышать.

Сейчас Зубов боялся только одного: чтобы начавшаяся перестрелка не прерывала этот интересный разговор через Одер, непосредственный контакт с солдатами противника.

— Рус, скажи! — опять раздался крик, а затем по-немецки новый вопрос: какие льготы получают солдаты, сдавшиеся добровольно?

— Дополнительное питание, — ответил тут же Зубов, — размещение в специальных лагерях, в особо благоприятных климатических условиях, преимущества при выборе работы, при переписке с родными, возвращение на родину ускоренным порядком…

Разговор завязался. Он длился минут двадцать. И немцы не прервали его ни пулемётным огнём, ни артналётом. Может быть, поблизости не оказалось в это время офицеров.

Потом, когда Зубов вместе с Сергеем выбирался по траншее с выступа, он, возбуждённый этой перекличкой через линию фронта и как бы ища у Сергея подтверждения своим мыслям, несколько раз повторил:

— Ведь если солдаты спрашивают об условиях плена, значит, кое у кого боевой дух поколеблен? И наша задача дальше раскачать его правдивой информацией? Как считаете, Сергей?

— Точно, и потом они рискуют. Кто-то донесёт, и поставят к стенке.

— И всё же спрашивают! А! Значит, уже накипело до крайности.

— Мне это понравилось, Александр Петрович. Не то что кричать в пустое небо. Тут живое общение.

— Ещё бы, — сказал Зубов.

Так они, разговаривая, дошли до землянки командира роты, здесь Зубов отпустил Сергея Свиридова, а сам позвонил в разведотдел майору Окуневу.

— Игорь Иванович, где эти почтари, которых я допрашивал ночью? Не отправил ещё?

— Нет, где-то тут у меня.

— Пришли мне одного.

— Зачем? — удивился Окунев. — Ах вы, алхимики, всё из дерьма золото добываете! Ну ладно, подброшу, только верни живым. Фрицы уже заприходованы.

— Если я вернусь живой, то и немец. Будет порядок. Игорь Иванович, спасибо! — крикнул в трубку обрадованный Зубов.

…И вот снова выступ на Одере, и рядом с Зубовым стоит один из пленных почтальонов, тот самый рыжий Ганс Клорен, которому Зубов ночью передал письмо от его матери.

В траншее Зубов сказал немцу:

— Клорен, вот вам рупор, расскажите своим бывшим сослуживцам, как вы попали в плен. Я буду стоять рядом, но я не контролирую ваших мыслей.

— Яволь! — сказал Клорен и вытер пот с лица. Может быть, он боялся, что его привели на передний край для расстрела.

Зубов же хотел проверить — не заговорят ли немцы ещё раз, но уже не с ним, а со своим почтальоном, он назовёт им имена знакомых солдат и даже их родных, и поэтому слова Клорена не вызовут сомнений в немецких траншеях.

Клорен заговорил. Ему ответили с западного берега, но не вопросами, а упрёками в том, что Клорен говорит под диктовку комиссара с наганом.

Тогда Зубов взял у Клорена рупор, закричал, что он, русский майор, действительно стоит рядом, но вовсе не диктует и не угрожает оружием.

Затем Зубов ответил на несколько вопросов, однако всё закончилось тем, что немцы всё-таки открыли по выступу огонь из миномётов.

Было бы по меньшей степени наивно думать, что такая прямая агитация из траншеи в траншею будет сходить безнаказанной. Не перевелись же на немецкой дамбе офицеры и эсэсовцы. Зубову было не привыкать к такому финалу, немало хороших и храбрых офицеров из седьмого отделения сложили свои головы под огнём нацистов, взбешённых нашей радио- и голосовой пропагандой.

Мины рвались густо, воздух заволокло дымом. Клорен побледнел, и в глазах его отразилось отчаяние. Он, настроившись уже на безопасную жизнь в плену, сейчас мог погибнуть от немецкой мины.

— Пошли! — махнул ему рукой Зубов.

Они начали отход по траншее. Надо было проявить усилие воли, чтобы не побежать сразу и впереди немца.

Но вот Клорен, натянув пилотку поглубже на голову и пригнувшись, понёсся по траншее длинными прыжками, смешно вскидывая худощавый зад, потому что мина рявкнула где-то совсем рядом, а за ним, с минутным душевным облегчением, смог побежать и Зубов, чувствуя своё бурно колотящееся сердце…

…В траншее, неподалёку от переднего края, они натолкнулись на майора Окунева.

— А, приветик! Фрица сохранил? Да вижу, вижу — в целости. О нём спрашивали сверху. А вы здорово запыхались. Даёт прикурить!

Окунев улыбался, однако в тоне его трудно было отыскать сочувствие.

— Мины кидает?

— Густо, — сказал Зубов.

— Невежливо, грубые люди. А сколько всё-таки ожидается к вечеру перебежчиков? Сможем ли всех принять?

Озабоченность, которую пытался изобразить на лице Окунев, больше смахивала на издёвку.

— К чему столько иронии, Игорь Иванович? — спросил Зубов.

— Поражён состоявшимся братанием; правда, только руки не протянуть — Одер разделяет.

— Не братание, а интересная форма пропаганды, немцы спрашивают, мы отвечаем.

— Не верю я немцам, Александр Петрович, фашистам не верю. Если отвечать им, то только огнём! Ну, бывайте, — сказал Окунев с сердитым лицом, затем протиснулся в узкой траншее мимо Зубова и Клорена, плюнул себе под ноги и, не обернувшись, зашагал дальше вдоль берега.

6

Зубова и Лизу вызвал к себе начальник политотдела армии. Он сам позвонил и назначил встречу.

Есть что-то всегда безошибочно верное в интонации первых же слов, сказанных по телефону, даже в том случае, если словами этими ещё ничего не сказано. Зубов, опустив трубку на рычаг, начал уже готовить себя к возможным неприятностям.

И сейчас, сидя в газике, который вёз его в политотдел, Зубов вспомнил и выступ на Одере, и всё, что произошло, когда он находился там, сначала с Сергеем Свиридовым, потом с немцем Клореном.

Прошёл уже месяц, как Зубов приехал на фронт из Москвы. Тогда была зима. А сейчас в последней декаде марта бурно наступающая весна прочно укрепилась на берегах Одера.

На переднем крае от Силезии до моря наблюдалось в эти дни затишье, и казалась несколько странной общая установка командования на упорную и длительную оборону.

Союзники на западе подходили к границам рейха. Берлин лежал за Одер-фронтом всего лишь в шестидесяти километрах. Гитлер, по агентурным данным, только и жил надеждой столкнуть лбами советские и союзные армии на территории Германии. Да и не таков был характер у Верховного, чтобы медлить с завершающим ударом. Одним словом, в длительную оборону что-то не верилось.

Но приказ есть приказ. И Зубов твердил своим сотрудникам об обороне, а те повторяли эту версию, возможно и воспринимая её как средство преднамеренной дезинформации противника.

Тем более что достаточно было выехать на любую асфальтированную дорогу, ведущую на восток, чтобы увидеть, как подтягиваются к фронту новые части, а в лесах, невидимые, но слышимые, мощно гудят танковые моторы.

Солнце в этот день грело по-летнему, бурая и прелая листва уже вытеснялась свежей зеленью, цвели дубки, клёны. Берёзы, распушив ветки, стояли, словно бы в нежно-лимонном тумане, и разогретая земля пахла густо и сладко.

— Хорошо! — несколько раз повторила Лиза. — Боже, как хорошо! Даже не верится, что может быть так верной в этой проклятой неметчине.

…В приёмной начальника политотдела Рыжих у окна работал адъютант полковника, за другим столом вольнонаёмная машинистка сердито стучала по клавишам машинки, и в воздухе мелькали её наманикюренные ногти. Зубов заметил, что Лиза посмотрела на свои, давно уже не видевшие лака.

Дом, который занимал начальник политотдела в отгороженном шлагбаумом квартале города Зельдина, принадлежал богатому немцу. Панели в приёмной обиты красным деревом. По углам стояли красивые вазы в виде древнегреческих амфор, на стенах рога, обилие их особенно поражало в самом кабинете Рыжих, где был камин, ковры и пальма около письменного стола.

Зубов и Лиза осторожно присели на краешек дивана под какой-то массивной рамой, не слишком уверенные в крепости крюков, на которых держалась картина. Вместе с ними тут находилось ещё несколько офицеров из дивизии, подполковник — лектор из Главпура и корреспондент Всесоюзного радио.

Рыжих, плотный, кряжистый, с крупным лицом, почти всегда улыбающийся, с выпяченными вперёд губами, которые только усиливали впечатление добродушия и уравновешенности характера, кивнул Зубову, показал глазами на офицеров, как бы говоря: придётся подождать, видишь, сколько дел!

Дел и забот у него сейчас действительно было много. Зубов и сам видел, как осложнилась политическая работа в частях за немецкой границей. Пропагандировавшийся в течение всей войны лозунг: «Где бы ты ни увидел немца — убей его!» — нуждался теперь в серьёзных поправках. На повестку дня остро встал вопрос об отношении к немецкому населению, к тем, кто не имел непосредственного касательства к нацистским зверствам и всей гитлеровской военной и политической машине.

Стоявший около начальника политотдела незнакомый Зубову майор зачитывал вслух выдержки из своего политдонесения, и Рыжих, подняв палец, отмечал таким образом поучительную серьёзность излагаемых фактов.

— «В России немцы не считались с нашими семьями, сжигали дома, вешали народ, расстреливали, а мы их жалеем, да ещё кормить начинаем — недостойны они этого». Это заявил старшина Скотько, — пояснил майор.

— Понятно, читай ещё, — приказал Рыжих.

— «Мне жаль отдавать немцу не только хлеб, но даже воду». Слова лейтенанта Шехонцева.

— Дальше.

— «Мы слишком добры стали к немцам. Даже материальные условия жизни обеспечиваем. Скоро забыли об их злодеяниях, которые они совершали на нашей земле…» Солдат Горбунов.

— Хватит. Какой даёшь анализ этому? — спросил Рыжих майора и тут же сам ответил: — А вот такой — недоработка наша, товарищи! Слабо разъясняем великую освободительную миссию нашей армии и на тему: будущее свободной демократической Германии.

— Ясно, товарищ полковник, — отчеканил майор.

— Ясно, да, видать, не очень. Если бы тут не посторонние, я бы тебе напомнил, какие у вас в дивизии есть безобразные факты. Недисциплинированность, грубое отношение к немкам, пьянки. И ещё кое-что похуже. Мы всё тут знаем и будем строго взыскивать.

— Ясно, товарищ полковник! — уже упавшим голосом повторил майор.

— Лектора из Главпура, — Рыжих кивнул на подполковника, — в первую очередь направим к вам. Обеспечьте все условия и так далее. И я сам приеду в дивизию, помогу вам, — закончил он, кивком головы отпуская майора.

И тут же спросил: «Чем могу служить?» — у корреспондента Радиокомитета.

Корреспондент — офицер с погонами капитана — попросил машину для переброски звукозаписывающей аппаратуры. Он искал героев прошедших боёв, чтобы записать их рассказы на плёнку.

— Машину дадим из автобата. В отношении героев я вас нацелю. Героев у нас много. Вы правильно выбрали нашу армию. Мы первыми выскочили к Одеру. Советую связаться с редакцией нашей армейской газеты. У них много героического материала. А в полках обращайтесь от моего имени к замполитам.

Когда ушли майор и корреспондент, Рыжих вздохнул, встал из-за стола, открыл форточку в сад, примыкавший к дому, и с минуту постоял у окна, дыша свежим воздухом.

— Я читал твоё донесение, Зубов, и хочу тебя спросить: ты давно в армии?

Так начал Рыжих. Тон его, хотя и спокойный, не предвещал хорошего продолжения.

— С начала войны.

— А в гражданке ты, кажется, был хорошо знаком с немцами из бывшего Коминтерна?

— Бывал там.

— И книги о них писал?

— Одну, об антифашисте, герое Интернациональной бригады, он погиб в Испании, — сказал Зубов, удивляясь тому, откуда Рыжих знает об этой его, к сожалению, лишь единственной брошюре, которую ему удалось выпустить до войны. — Простите, а в какой это связи?

Рыжих на прямой вопрос не ответил, словно бы не расслышал его, а спросил о другом:

— Что у тебя там произошло на выступе?

— Кричали немцам призывы, они ответили. Вопросы насчёт условий сдачи в плен. А что?

— Ты на такие разговоры от кого получил санкцию?

— Не получал, товарищ полковник. Первый такой случай, никогда не бывало, чтобы немцы вступали в переговоры. Дисциплина упала.

— У кого?

— Как у кого? — опешил Зубов. — У солдат противника.

— А у тебя — нет? Как сам расцениваешь этот личный контакт, тесное общение с противником?

— Неожиданно получилось, вроде импровизации.

— Вот именно. Эх, Зубов, Зубов, четыре года ты в армии, а не усвоил, что такие вещи, как общение с противником, требуют разрешения вышестоящих политических органов. Горе мне с тобой!

— Как общение? Какое общение? — удивился Зубов.

— Я не говорю, что за ручку здоровались. Но ведь разговаривали.

— Я! — воскликнул Зубов… и запнулся. Он был поражён тем, что Рыжих нашёл для его опыта именно это зловеще прозвучавшее слово. — Общения не было! — Зубов решительно покачал головой.

— Ты погоди. Вот послушай. Есть такой анекдот: что такое обмен мнениями? А это когда к приятелю ты приходишь со своим мнением, а от него уходишь с его мнением… Вот немцы там что-то кричали в рупор, ты отвечал, а слушали многие солдаты в окопах. Ну, а кому какое мнение в голову западёт — это ещё неизвестно?

Рыжих поднял палец, указующе подержал его.

— Не будешь же ты отрицать, Зубов, что идейная закалка не у всех солдат одинаковая? — спросил он. — Не будешь. Вот пример. У нас служат молдаване, пережили немецкую оккупацию. Немцы недавно организовали передачу на молдавском языке, призывали молдаван не стрелять, а когда, мол, немцы появятся в их расположении, вместе уничтожать русских. За это, мол, их отпустят по домам.

— Тут же другое, — возразил Зубов, по голос его дрогнул, потому что на какое-то мгновение ему самому почудилось в словах Рыжих какая-то логика. «Общение» — это слово действовало сейчас на Зубова, как гипноз, тяжёлой ртутью какого-то противного, зародившегося страха оно билось в висках, это было как дурное наваждение, от которого усилием воли надо немедленно освободиться.

— Противник ещё передавал, — продолжал Рыжих в том же горестно-обвинительном тоне, — что поскольку русские находятся сейчас на германской территории, здесь скоро восстанет всё немецкое население, вплоть до организации партизанских отрядов. А у Красной-де Армии польются слёзы… и… так далее.

Рыжих укоризненно смотрел на Зубова, затем перевёл взгляд на Лизу.

— Чем мы ответили? Обнаружили немецкий передатчик и открыли по нему артиллерийский огонь.

— Леонид Яковлевич, всё это правильно, но в моём случае… какие же аналогии?

— Не видишь?! — как бы жалея Зубова, покачал головой Рыжих. — А подумал ли, что сегодня ты разговариваешь с противником, завтра этот сынок комдива, который у тебя рупорист, а по вашему примеру и солдаты, когда вас не будет в траншеях. Ночью, скажем. Долго ли сделать рупор. А кто сможет тогда проконтролировать это общение? Вот немцы и прокричат нам ту самую гнусную листовку, о которой я рассказывал.

— Не станут слушать, откроют огонь, — возразил Зубов.

— Возможно. А вдруг кто-нибудь из солдат скажет: вот, мол, майор-политработник разговаривал, а нам почему нельзя послушать?

Зубов промолчал, просто не находил сразу, что ответить на обвинения начальника политотдела.

— Вот и вы, старший лейтенант, — Рыжих повернулся к Лизе, — мне докладывают, входите в слишком тесное запанибратское общение с антифашистом, который у вас там в типографии. Во-первых, он подчинённый, есть дисциплина, а во-вторых, немец. Забываете про определённые рамки.

— Конкретнее, товарищ полковник, — Лиза упрямо мотнула головой, поправив прядь волос, упавшую на лоб.

— Конкретнее, вы мне доложите. Чего вы цацкаетесь с ними, роняете офицерский авторитет.

— Примеры, — попросила Лиза.

— Вот вам и пример. Военнопленный Вендель утащил у какого-то немца из подвала ведро яблок, а когда его поймали с поличным, заявил: «У товарища лейтенанта больной есть желудок!» — с предполагаемым произношением Венделя сказал Рыжих. — У вас действительно больной желудок?

— Нет, — резко ответила Лиза.

Зубов поразился осведомлённости полковника Рыжих даже в таких мелочах. Сам он впервые слышал об этом ведре яблок.

— Как вы это объясняете?

— Что именно?

— Вот этот факт.

— Яблоки? Да, припоминаю, дом был брошенный, всё раскрыто настежь, так мне объяснил Вендель. Вообще-то он ко мне хорошо относится.

— «Хорошо относится». Вот так анализ!

Рыжих сердито отбросил карандаш, поднялся за столом. Сейчас его лицо не казалось Зубову добродушным. Но всё же то, что произнёс он затем сухо и твёрдо, было неожиданно, как удар грома.

— Принято решение укрепить руководство седьмым отделением. Ты, Зубов, пойдёшь в дивизию Свиридова инструктором подива по работе среди войск и населения противника.

Рыжих выдержал паузу, словно бы давая Зубову возможность «переварить» этот первый удар. Потом, должно быть рассчитывая, что смягчает его, добавил:

— Я защищал тебя на Военном Совете, а то бы не видать тебе и дивизии. Работай, покажи, что ты правильно понял критику.

— Сказанное так же относится и к вам, Копылова, — вновь после паузы произнёс Рыжих. — Учтите! И считайте наш разговор равносильным официальному замечанию, которое я вам делаю. Всё, вы свободны.

Полковник Рыжих сделал знак войти следующему…

— Что же это такое, Александр Петрович, я ошеломлена! — сказала Лиза, когда вместе с Зубовым она вышла на улицу. — Сняли? За что, собственно? За этот разговор с немцами через Одер. В дивизию. Понижение!

— Ничего страшного, ничего. Знаете, как говорят солдаты: ниже рядового не назначат, дальше фронта не пошлют, а мы все солдаты.

Зубов попытался улыбнуться; наверно, это у него получилось не слишком убедительно.

— Ваше спокойствие выдаёт вас. Не верю, что вы можете принять такую несправедливость.

Лиза рубанула кулачком воздух.

— Бедная Лиза, вы, кажется, принимаете всё к сердцу ближе, чем я. Мне ничего не страшно, пока вы рядом со мной.

Зубов вздохнул, расстегнул воротничок гимнастёрки, там в кабинете полковника он не мог этого сделать, а сейчас ему стало жарко.

«Ведь иногда хочется перевести разговор в шутку, когда серьёзное его продолжение приносит боль. Лиза могла бы это понять», — подумал он.

— Я не «Бедная Лиза», вы не Карамзин, чёрт побери! Что, в гражданке вы тоже так заглатывали горькие пилюли с кисло-сладкой улыбкой?

Лиза толкнула носком сапога камень, лежавший на дороге. Когда она сердилась, губы её чуть вздрагивали, как у обиженной девочки, и казалось, что она вот-вот заплачет.

— Вы уже топаете ножкой, — сказал Зубов.

— Ах, оставьте. Терпеть не могу, когда со мной так разговаривают. Что я вам, дама на балу, я ваш товарищ, офицер. Я ваш товарищ, который хочет понять: непротивление — это что, от слабости или же сознательное торможение чувств. Одним словом, вы слабый человек или сильный?

— Влюблённый.

— А ну вас!

Лиза, огорчившись, даже отошла от Зубова шагов на пять, и так они шли по мостовой, перебрасываясь репликами на расстоянии: Лиза — сердито, Зубов — уже не отступая от шутливого тона.

— Вот, должно быть, тогда, в гражданке, мало заложили в вас твёрдости? Вы вообще-то умели постоять за себя? Какой вы были?

— Да как и все люди — разный, — уже серьёзно ответил Зубов и, подойдя к Лизе решительным шагом, взял её за руку. — Да, разный: в чём-то сильный, в чём-то слабый. Но всегда старался сгоряча не принимать никаких решений. И вам советую. На фронте — особенно! Мы люди военные: получен приказ — надо ответить «есть!». Поехали домой — дорогой всё обсудим. Вот уж и Колотыркин нас увидал — рулит сюда, — сказал Зубов, подходя к машине и помогая Лизе влезть на заднее сиденье газика.

7

Прошлой осенью Зубов был ранен неподалёку от границ Польши, и армейский госпиталь, в который он попал, находился ещё в полосе боевых действий.

Был жаркий день, когда Зубов лежал на столе в крестьянской избе, временно превращённой в операционную. Там стояло несколько таких столов, рядом с Зубовым громко стонал пожилой солдат, и сестра, лишь прикрыв марлей открытую рану Зубова, всё время отходила к этому солдату, кричавшему от боли или от страха.

Зубов лежал спокойно и видел, как над ним летают по избе крупные, назойливые мухи и садятся на его рану. Ему надо бы крикнуть сестре: «Бросьте вы этого истерика солдата и закончите мою перевязку!» Но он не сделал этого.

Мухи посидели на ране Зубова и улетели, а когда плечо его и грудь охватила затвердевшая «рубашка», на ране, под гипсом… появились… черви!

Сейчас Зубов только лёгким вздохом отметил про себя мелькнувшее перед ним воспоминание. Только тот, кто сам испытал, как черви, которых ты не видишь, но чувствуешь, копошатся в твоей ране, только тот может себе представить, что испытал Зубов, когда ещё в армейском санбате он нечаянно сделал это «открытие». Почёсывая нестерпимо зудящую кожу, он просунул тоненькую палочку в отверстие гипсового манжета и вытащил… живого белого червя!

Долгожданная летучка появилась на следующий день. И он дал себя погрузить в пульмановский вагон, оборудованный двумя рядами нар.

Шло большое наступление, главный поток грузов двигался на запад, сначала танки, пушки, потом уже раненые. Это война.

Их санпоезд долго тащился к Калуге. Но когда подъехали, выяснилось, что калужские эвакогоспитали переполнены до отказа. Санпоезд повернули на другую ветку, повезли… на запад, куда-то в район Ржева. Но об этом Зубов узнал позже.

Место его оказалось у маленького окошка на верхних нарах, и оттого, что вместе со свежим воздухом в душный вагон влетели шум ветра в лесах, и тяжкое дыхание паровоза, и громкий перестук колёс, Зубов острее чувствовал, как свеж и прекрасен живой мир природы за красной стеною вагона.

Но, может быть, именно поэтому зуд в ране так нестерпимо мучил его. Он признался соседу в своих мучениях, тот вызвал врача, ответившего Зубов у, что в условиях санлетучки никто не будет, да и невозможно снять гипс.

— Они, к вашему сведению, майор, — сказал дежурный врач, — пожирают гной и даже полезны.

— А мясо они не прихватывают? — спросил Зубов. — Вы можете поручиться?

— Вы не думайте об этом, майор, — сказал врач. — Тогда будет легче.

— Не думать! Вам хорошо советовать. А я уже не могу, не в силах больше терпеть! — закричал он врачу и уткнулся головой в подушку.

О, как в ту душную ночь метался Зубов на трясущихся нарах вагона!

Как мучительна была эта боль, да и не боль даже, а невыносимый зуд, покалывания и словно бы укусы, хотя Зубов и понимал, что они не кусаются. Какие тут нужны крепкие нервы и отсутствие воображения, ибо, живое, непрерывно воспламеняющееся, оно стало главным его врагом в ту ночь. Измученный, он забылся коротким сном, но вдруг просыпался от резкого толчка вагона, и снова накатывали на него муки плоти и воображения, и минутами Зубову казалось, что он теряет над собой контроль.

И может быть, он закричал бы или заплакал, если бы почему-то не боялся разбудить храпящий, посапывающий, сладко зевающий во сне вагон.

Да, теперь он мог признаться себе, что подумывал тогда о самоубийстве. Открыть окно или дверь и… броситься под колёса. Сама мысль о возможности самоубийства приносила ему тогда лишь краткое облегчение…

Долго, очень долго длилась та ночь душевной слабости, упадка сил, глубокого отвращения к себе, своему телу.

Но все ночи проходят. А на рассвете Зубов забылся сном. Утром они подъехали к месту назначения. Это был госпиталь где-то подо Ржевом, прямо в лесу, около которого сбилось много санитарных поездов.

Раненых перенесли в вагоны узкоколейки и повезли в глубину леса. Он весь по верхушкам был оплетён маскировочной сеткой. Дорога вела к баракам, полувры-тым в землю, и подземным бункерам, совершенно незаметным с поверхности.

Зубов был ходячим, сам двигался и поэтому быстрее других попал в операционную, тут же потребовав, чтобы с него сняли гипс. Но врачи не торопились. Это ведь целая морока. Никогда в госпиталях не торопятся снять гипс. И тогда Зубов закричал. Он кричал, что будет биться об стену, чтобы расколотить на себе гипсовую рубашку.

Да, он «психанул» тогда, наверно, постыдно «психанул», потому что уже не мог больше терпеть и ждать, и крик его, полный неподдельного страдания, привлёк внимание врачей. Им занялись.

Воспоминания были не из приятных, хотя остроту их уже успело сгладить время. Почему Зубову всё же вспомнилось всё это? Только ли потому, что этот армейский госпиталь, к которому он сейчас подъехал, был скорее похож на санаторий в лесу, чем на те полуврытые в землю бараки, где он лежал на излечении. Или же цель его поездки заставляла думать о себе, оценивать себя и искать в себе нечто такое, что утвердило бы Зубова в принятом решении.

«Смогу ли? — всю дорогу он спрашивал себя. И отвечал себе: — Должен!»

…Он поторопился уехать в дивизию без прощальных церемоний. Только распил военторговские пол-литра с шофёром Колотыркиным, к которому привязался, и жалел, что расстаётся с ним. Колотыркин ни о чём не расспрашивал, два раза коротко вздохнул и просил Зубова взять его в шофёры, поелико будет возможность. Зубов обещал.

Окунев в штабе дивизии пригласил Зубова пожить с ним в одном доме, имеется свободная комната, при этом сказал, улыбаясь:

— Чует моё сердце — мы накануне больших событий. Работёнки будет хватать, пока не возьмём Берлин, а как возьмём, начнутся другие дела. Армия всегда есть армия, а мы её глаза и уши.

— Возможно, — суховато ответил Зубов. Он подозревал, что «сигнал» в политотдел подал именно Окунев. Но никому Зубов не говорил об этом: ни Лизе, ни другим сослуживцам, он не хотел жаловаться на Окунева даже друзьям.

Подчёркнутое и какое-то даже возбуждённое радушие, с каким в дивизии Зубова встретил Окунев, тоже почему-то настораживало. Но ведь прямо же не спросишь — ты или не ты? А то ведь если Окунев подал первый «сигнал», то подаст и второй: майор Зубов-де неправильно воспринимает критику.

Но Окунев неожиданно сам пошёл навстречу своему саморазоблачению. Он заговорил о понижении Зубова в должности.

— Круто очень. Могли бы выговор, строгача на крайний случай, — сказал он с сочувствием, — ну, пообщался с немцами, в следующий раз не будешь.

И Окунев ободряюще подмигнул Зубову.

А Зубов в этот момент подумал, что откуда бы Окуневу знать о содержании разговора в политотделе, не сообщи он сам полковнику Рыжих.

«Он!» — удостоверился в своей догадке Зубов.

Должно быть, внешне Зубов ничем не выдал себя, потому что Окунев всё в том же немного возбуждённом тоне продолжал говорить об обстановке на их участке фронта.

— Есть приказ подготовить тыловую разведпартию, а это тоже симптомчик определённого рода.

Одним словом, он старательно намекал на готовящееся наступление. Настороженной сдержанности Зубова Окунев по-прежнему не замечал или делал вид, что не замечает.

А Зубову вдруг пришла в голову мысль — а не пойти ли ему в эту самую тыловую разведпартию? Попросить об этом генерала. Он, Зубов, знает язык, страну, вполне подготовлен для такой задачи.

Позже он устроил себе допрос с пристрастием. Приступ самолюбия? Поиски исцеления от обиды? Но разве он столь слаб, чтобы поддаться такому искушению слабонервных. Нет. Тогда что же? Просто он хочет послужить своей армии, как солдат под занавес войны, которая принадлежит его поколению и для его поколения второй такой уже не будет.

Кто бы мог поставить под сомнение искренность его помыслов?! Однако такой человек нашёлся, и это был генерал Свиридов.

— Не дури, Зубов, сказал он ему, выслушав по телефону, — если в тебе говорит обиженное самолюбие, то это плохой советчик.

— Уверен, что принесу пользу, вы плохо обо мне думаете, товарищ генерал.

— Плохо бы думал, то вообще не открывал бы с тобой прений, тем более что времени в обрез, сейчас уезжаю в госпиталь вручать раненым награды.

— И всё-таки, — продолжал настаивать Зубов, почувствовав какую-то надежду в нетвёрдой интонации генерала. Его даже не обескуражило и то, что Свиридов просто бросил трубку. Ведь чёрт побери, он действительно окажется очень полезным в тыловой разведпартии.

И Зубов поехал в госпиталь, чтобы ещё раз поговорить с генералом. В хирургическом отделении он нашёл большую палату с широкими окнами, через которые щедро лилось солнце на белые столики, стены, на белый сверкающий линолеум пола. Солнце плясало точёными бликами на эмали кроватных спинок, посуды, тонуло во множестве склянок и пузырьков с разноцветной жидкостью лекарства. В этой палате, где сама весна создавала праздничное настроение, Зубов застал генерала Свиридова, вручавшего награды.

Происходило это по-фронтовому просто, к тому же никакой торжественный ритуал тут и соблюсти было невозможно — большинство награждённых не поднимались с постелей.

Генерал в белом халате, распахнутом на груди, так что виднелась его собственная «выставка» из орденов и медалей и кусочек золотого погона, зачитав у кровати Указ Верховного Совета, наклонялся и сначала крепко целовал награждённого, а потом, сам раскрыв продолговатую коробочку, вынимал оттуда знак, орденское удостоверение.

Генерал снова повторял фамилию, имя и, если награждённый владел правой или левой рукой, вкладывал ему орден в ладонь. При этом он разглядывал орденские документы так сосредоточенно, словно бы получал их сам, и это не ускользало от взглядов раненых. Три-четыре минуты неподдельного душевного внимания, люди настраивались на волну торжественнопраздничного настроения, не тушевались перед генералом и разговаривали с ним, как со старшим товарищем.

Зубов заметил, как у иных быстро увлажнялись глаза, кто-то от обилия чувств всплакнул, на засопевшего носом цыкнули.

— Ничего, ничего! — сказал Свиридов. — Это можно, такая слеза мужчине не в укор, а душу она промывает. Вот вы все тут лежащие, можно считать — отвоевались. Берлин будем брать без вас, а вам дорога до дома, до хаты. Каждый в свою местность, но только всюду с вами поедет победа и мир, которые мы тут с вами омыли большой кровью. Не забывайте этого, товарищи! Потому что пути, нами пройденного, уже никто больше не повторит. И то, что было нашим, нашим и останется. Вы меня поняли?

Палата гулом голосов ответила дружно, что поняли. Зубов тоже почувствовал щекотанье в гортани, вышел из палаты, растроганный этой немудрёной процедурой, в которой отразилась та простота и простодушие, с каким всё совершалось на фронте — и ратный труд, и любовь, и смерть, и подвиги.

…Генерал, выйдя из хирургического отделения, курил в парке, прислонясь плечом к сосне. Отдыхая, он смотрел в небо. Там по голубому плавали серые тучки, и ветер вытаскивал из них, размётывая по всему небосклону, длинные и лохматые нити.

— Ещё раз здравствуй, — сказал он Зубову, — всё хочешь тянуть резину — утренний наш разговор?

— Убеждён, потому и настойчив, товарищ генерал, — твёрдо произнёс Зубов. — Разведчикам без меня будет трудно ориентироваться в немецком тылу.

— Ну, знаю, а к чему мне говоришь это?

— Как важно сейчас уяснить, на что именно надеется Гитлер, обещая своим генералам мощное контрнаступление. Есть ли за этим реальные силы, или же это очередной блеф. Во всяком случае, вокруг Зеелов-ских высот командование группы «Виола» сосредоточило…

— Ты что же, в госпитале меня поймал, чтобы прочесть лекцию об оперативных планах Гитлера? А я, Зубов, сводки разведотдела читаю каждое утро.

— Я знаю, товарищ генерал, но…

— Меня пойми, упрямая голова, на тебя разрешения я должен испросить в поарме.

— Полковник Рыжих разрешит, — заявил Зубов с уверенностью, которую потом сам себе, не мог объяснить.

— Хорошо, посоветуемся. Однако ты, Александр Петрович, скажу откровенно…

— Чудак, — обрадованно пытался подсказать Зубов, уже твёрдо уповая на поддержку Свиридова.

Затем Зубов попросил разрешения у генерала заехать в штаб армии забрать там оставленные вещи, книги, кое-какие бумаги.

На старой квартире у Зубова оставалась ещё и увесистая пачка немецких писем, которые он возил с собой. Он спросил у своих бывших сослуживцев, где старший лейтенант Копылова, и, узнав, что она несколько минут назад ушла в типографию, решил её увидеть, потому что толком не успел проститься с Лизой, уезжая в дивизию. Тогда не хватило времени и настроение было такое, что не хотелось расстраиваться от сочувствующих, а может быть, даже и жалеющих его взглядов этой женщины.

В доме, где находилась типография, стояла тишина, печатная машина не работала. Зубову было приятно, что, увидев его, Лиза просияла.

— Какими судьбами, Александр Петрович?

— За книгами. И вас повидать. Увидеть — это первое, — поправил себя Зубов. — Книги — второе. Что новенького, Лизонька?

— Война, а это уж не ново! — улыбнулась Лиза. — Но события на войне происходят всё-таки удивительные, большие и малые. Вы знаете Альфрида Венделя?

— Это который вас яблоками подкармливал? Ну, знаю, — равнодушно ответил Зубов, ему сейчас не о Венделе хотелось говорить с Лизой.

— Смотрите, запомнил! Случай-то пустяковый. А вот Вендель просит себе настоящее дело.

— Он им и занимается.

— Да нет, в разведке хочет повоевать, сходить в тыл врага. Несколько раз заявлял.

— Ну, это не наша функция — подбирать разведчиков. И потом, военнопленных можно использовать только на добровольной основе, — предостерегающе заметил Зубов.

— А я о какой основе вам толкую? — уже немного рассердилась Лиза. — Просит же человек. Значит, душевно готов…

— Рисковать головой после того, как попал в плен? — прервал Зубов.

— Да, вот так. Это и удивительно. Значит, накал ненависти таков, что не даёт ему покоя.

Венделя они нашли на кухне, он топтался у плиты, и густой, ароматный запах ухи вздымался над кастрюлей.

— Рыба из озерца в парке, — сказала Лиза.

Растерянное лицо Венделя, не ожидавшего прихода офицеров, подтверждало эту догадку. Он смешно выглядел в ситцевом переднике, с бумажным колпаком, с той плотоядной улыбкой гурмана, которая относила Венделя к редкой категории мужчин, любящих поколдовать на кухне.

— О, фрау Лиза! — покраснел Вендель. — У вас чутьё, попали на уху!

— Сколько раз я вам говорила, не называйте меня «фрау Лиза», я старший лейтенант, — сердито начала Лиза. — Вы были в самовольной отлучке, на рыбалке? И сбросьте этот бабий передник, вы разговариваете с офицером.

Вендель явно оторопел, впервые Лиза говорила с ним таким тоном. Он рванул передник так, что затрещали тесёмки.

— Распустила я вас, правильно меня взгрели в политотделе, — вздохнула она.

— И колпак снимите, — подсказал Зубов, потому что Вендель, в замешательстве приложив к нему ладонь, поспешно начал объяснять, что рыбу он ловил на рассвете, за счёт своего сна, а не служебного времени, и хотел угостить всех товарищей.

— Всё равно надо просить разрешения, хотя бы отлучились на десять минут. Тут армия, не туристический поход. Мне ли говорить вам это? — всё ещё сердилась Лиза.

— Виноват, исправлюсь.

Вендель вытянулся в положении «смирно».

— Пойдёмте в комнату, — сказала Лиза.

— Альфрид, — сказала Лиза, — мне звонил майор Окунев из разведки дивизии. Я ему сообщила о вашей просьбе. Человек им такой нужен — знающий язык, Германию, смелый, готовый рисковать жизнью. Я понимаю, что разведка в тылу противника совпадает с вашим желанием, но всё же это надо ещё и ещё раз…

— Когда? — резко спросил Вендель, прервав Лизу.

— Что когда?

— Когда выступать?

— Ну, подождите, уже решили, так быстро? А вы бы взвесили… свои силы, состояние здоровья… трудности. Нельзя же так просто… — Лизе опять не удалось договорить.

— Просто! Вы сказали — просто! — удивлённо и даже, кажется, с обидой повторил он. И пока Лиза недоумённо размышляла над тем, чем она могла обидеть Венделя, он вдруг быстро расстегнул гимнастёрку и обнажил правую сторону груди, где на коже резко выделялись выжженные чёрными точками цифры номера 73125.

— Что это, Альфрид?

— Это Заксенхаузен. Зак-сен-хау-зен! — по слогам произнёс Вендель. — Концентрационный лагерь под Берлином. Существует с тридцать шестого года. Рядом авиационные заводы «Хейнкель». Главный лагерь уничтожения и рядом с ним лагерь для заключённых, работавших на заводе. Человек, который стоит перед вами, был пригнан туда, когда лагеря ещё не существовало, был дачный посёлок Заксенхаузен, маленькие коттеджи и большой густой лес. Я сам вот этими руками строил для себя тюрьму, мы валили столетние деревья, корчевали пни, тянули для себя проволоку, строили бараки. От восхода до захода, месяц за месяцем, год за годом мы —.узники-рабы — трудились на этой страшной стройке.

Вендель глубоко вздохнул, голос его дрожал от волнения.

— Бывший заключённый Заксенхаузена с номером на груди 73125,— Вендель дрожащими пальцами быстро застегнул гимнастёрку, — который два раза убегал из лагеря, был пойман, сидел в бункере, бит плетьми, но, не сломленный никакими муками коммунист, — он готов до конца драться с нацистами. И идти в тыл, и всё, что угодно.

— Вы успокойтесь, — сказала Лиза, — просто я полагала, что такие вещи надо решать обдуманно, неторопливо, но ваша горячность, товарищ Вендель, меня взволновала. Поверьте, — Лиза приложила руку к сердцу, — я не хотела, не думала поставить под сомнение вашу решимость.

— Спасибо, — произнёс Вендель; он вытер платком лоб и лицо и, успокоившись, сел в кресло. — Спасибо вам, товарищи, за это доверие.

«Вот и этот немец рвётся в тыл к фашистам, у него свои причины, — подумал Зубов. — Солдаты говорят: „Вот с этим я бы пошёл в разведку, а с этим нет“. Есть чутьё на характер — вырабатывает война. Что оно мне сейчас подсказывает? Вендель сработает или нет? Да, пожалуй, всё будет в порядке».

И, решив перевести беседу из бурно-эмоционального в более деловое русло, Зубов спросил, бывал ли Вендель в городе Шведте.

— Я жил в Шведте и вообще хорошо знаю этот район, — сказал Вендель.

— С радиопередатчиком знакомы?

— Да, я ведь немного электрик. На заводах «Хейн-кель» я работал электриком, и потом, какой же подпольщик не умеет пользоваться радиопередатчиком.

— Ценный опыт!

Лиза гордилась Венделем, лицо её сияло.

— А чьё воспитание?

Зубов хотел сделать ей приятное.

— Не преувеличивайте, этого человека воспитала суровая жизнь, немецкие коммунисты. Я думаю, — сказала Лиза с уверенностью, — мы сделали правильный выбор.

Вендель, которого, кажется, не смущало, что такой откровенно-оценочный разговор происходит в его присутствии, улыбался, как человек, знающий себе цену и довольный, что его хвалят другие.

— Ждите команду, я доложу начальству, — сказала ему Лиза на прощанье.

Когда они вышли из типографии, Зубов предложил Лизе погулять около пруда, того самого, в котором Вендель ловил рыбу. До пруда ходьбы минут десять.

— У вас есть время? — спросила Лиза.

— Времени никогда нет, но очень захотелось поговорить немного по душам. Когда ещё увидимся.

— А что случилось? Уезжаете? Задание?

Лиза встревожилась.

— Нет, ничего. Может человек просто поговорить с другим хорошим человеком, не о делах, не о службе, о любви, наконец!

— Может, может, Александр Петрович, валяйте, — сказала Лиза, почему-то вздохнув.

Пруд около селения выглядел живописно. По нему давно уж, видно, не скользили лодки, вода у берегов заросла колеблющимся, лёгким зеленоватым ковриком из водорослей и каких-то широколистных цветов. Чистоголубой посредине и тёмно-зелёный по краям пруд напоминал зеркало, с которого местами сошёл блестящий слой, обнажив тёмное, слепое стекло.

Они присели у берега на одинокую скамейку с чугунными кривыми ножками.

— Каков всё-таки этот немец. Человек! Просто человечище настоящий. А мне за него досталось от полковника Рыжих, — сказала Лиза, всё ещё, видно, находясь под впечатлением от разговора с Венделем. — Я-то по-бабьи часто думаю, что просто проявляю человеческую доброту к товарищам-немцам, которые столько выстрадали.

— «Спешите делать добро». Знаете, кто это сказал? Гейне. Мы гуманисты потому, что уничтожаем нацизм и воюем за человека.

Лиза посмотрела на Зубова снизу вверх, с лёгким прищуром глаз и той улыбкой, с какой люди, склонные к юмору и иронии, встречают слова, претендующие на афоризм или крылатость.

— А что? — почувствовав это, спросил Зубов.

— В общем, правда. Только мы ведь редко в быту говорим об этом.

— Важно, что так думаем, — сказал Зубов. При этом он взял в свои ладони её руку и погладил. Пальцы у Лизы оказались тёплыми и слегка подрагивали. Зубов подумал, что, может быть, это их последняя встреча, о чём она не догадывается, и, уйдя за линию фронта, он больше никогда не увидит Лизу, к которой так влечёт его.

«Я люблю её и мог бы, оставаясь на своей должности, видеть её часто. Изо всех путей к её сердцу я выбрал сейчас, пожалуй, самый длинный, — думал Зубов, — путь через тыл врага, через разлуку».

И ему вдруг вспомнились несколько строк из песни, которую он слышал в санлетучке, когда его везли в госпиталь, очень грустной песни, навеянной тоской фронтовых дорог, расставаниями и бедой.

С любимыми не расставайтесь,

С любимыми не расставайтесь,

С любимыми не расставайтесь,

Всей кровью прорастайте в них.

И каждый раз навек прощайтесь,

И каждый раз навек прощайтесь,

И каждый раз навек прощайтесь,

Когда уходите на миг.

Что же, может быть, остаться, позвонить генералу, придумать какую-нибудь болезнь, открывшуюся старую рану? Он ведь сам вызвался, найдут замену.

— О чём вы думаете сейчас, Александр Петрович? — спросила Лиза.

— А вы о чём?

— О том, что молчание тоже сближает иногда. Разве неверно?

— Верно.

Зубов смотрел на Лизу, на её заблестевшие глаза. Женское красноречие часто ведь выражается не в словах, а в жестах, позе, во взоре.

— Знаете, что мне напомнил этот пруд? До войны я как-то приехала к маме в деревню. Она врач, работала в сельской больнице под Рязанью. Больница была в бывшей барской усадьбе, а вокруг большой заброшенный парк и пруд — такой старый и печальный! Около него хотелось плакать. Я тогда любила бродить по парку, — сказала Лиза, — и мне передавалась его грусть и одиночество. Боже, как тогда остро чувствовалась жизнь, и природа, и даже это девичье глупое и такое сладко-тоскливое одиночество.

— Да, — сказал Зубов. — Да, да!

У него была манера произносить это «да», вкладывая в ёмкое словечко самый разный смысл и эмоциональные оттенки.

— Да, — произнёс Зубов, — я вас понимаю, Лиза.

Вместе с тем если он что-то понимал сейчас, так это то, что в таком разговоре важны не вопросы и ответы, а тот особенный чувственный подтекст, который был понятен им обоим и волновал Зубова. И ещё он твёрдо знал, что не изменит своего решения, что бы ни сулили ему свидания с Лизой, не изменит потому, что не может изменить. Ибо он — это он! Зубов перестал бы себя уважать, если бы поступил иначе.

Он взял руку Лизы, нагнулся и поцеловал её, потом перевернул ладошкой вверх и поцеловал ладошку.

— Вот сидим у пруда — и как будто бы нет войны и не было. Как в мирное время: сад, тишина!..

Зубов не договорил. Где-то сравнительно близко раздался взрыв, над озером прошла воздушная волна, оставив лёгкую зыбь на воде.

Лиза от неожиданности вздрогнула и инстинктивно прижалась к Зубову.

— Неужели орудия достают из-за Одера?

— Нет, это мина, наверно, своя, может быть, подрывают что-то?

— Вот вам: сад и тишина!

Она засмеялась, отодвигаясь от Зубова, и, смущённая, поправила причёску.

— Улыбаться нечему, подумаешь — вздрогнула! Я всё-таки женщина. А вот вы, Александр Петрович, что-то темните или замалчиваете. Не туда ли собрались? — Лиза махнула рукой на запад. — Нет, не пустят! — произнесла она тоном, в котором было больше надежды, чем уверенности.

Зубов промолчал, не поддерживая этой темы.

— А мне с вами работалось легко. И определённо будет не хватать вас. Примите это запоздалое признание, — сказала Лиза. Она казалась искренне опечаленной.

— Я же не за горами, сможем видеться, пока нет боёв.

— Ах, боже мой, какие у нас тут свидания! Берлин будем брать.

И Лиза сделала решительный жест рукой, немного насмешивший Зубова.

Он поймал её руку и снова притянул к себе. Лиза склонила голову на плечо Зубова.

— Я буду думать о вас, Лиза, всегда и везде, — сказал он.

Потом, через полчаса, в нагретой солнцем кабине попутной машины, где от мотора несло бензином, а проникавший в кабину воздух не приносил прохлады, Зубов, вспоминая минуты прощания, чувствовал на своих губах тепло Лизиных губ — мягких, казалось, с чуть запёкшейся корочкой, солоноватых и нежных.

И сладкая грусть, как перед дальней дорогой, полной неизвестности и тревог, и щемящая тоска в предчувствии долгой разлуки с этой женщиной обволакивала и томила его сердце.

8

О том, что он включён в состав разведпартии, Бурцев узнал ещё неделю назад. Началась томительная подготовка. Разведчики изучали по карте местность, проходили специальную тренировку на укромной поляне в лесу, майор Окунев познакомил их с данными, взятыми из допросов захваченных ранее «языков».

Поиск был назначен в ночь с воскресенья на понедельник. Утром группа сопровождения получила запасные диски к автоматам, по пистолету ТТ, тридцать гранат, ножи, ватные куртки, а тыловая группа, состоящая из майора Зубова, антифашиста Венделя и старшины Бурцева, — ещё и штатские костюмы, с тем чтобы надеть их уже за линией фронта. Предполагалось, что в ближнем немецком тылу, поскольку немцы не в состоянии эвакуировать оттуда всё население, наши лазутчики смогут сойти за русских, угнанных из России в Германию на работы, раствориться в толпе беженцев и местных жителей.

После того как разведчики осмотрели оружие и, надев его на себя, всё примерили и подогнали таким образом, чтобы ни одна граната не звякнула при быстром и бесшумном движении, пришёл к ним майор Окунев и объявил свободный день до вечера.

И сначала сам этот «подарок» начальства ошеломил солдат прежде всего своей неожиданностью и ещё тем, что люди не знали, что с этим свободным днём делать на фронте, куда пойти и как провести драгоценное время.

Дома Бурцев в выходной любил смотаться на стадиончик — «поболеть» на футболе. Шёл он туда не один, одному неинтересно, если не с кем поговорить и обсудить игру, а с дружками захватывали стакан и четвертинку водки, которую до войны звали «чекушкой».

Водку или пиво с бутербродами из буфета распивали прямо на трибуне, бутылки бросали под скамейку, а уже после матча орава мальчишек собирала эту «добычу», за сданные бутылки платили какую-то мелочь.

Вообще же выходной день, особенно если он совпадал с «большим футболом», ожидался с нетерпением и таким чувством, словно бы и вся-то жизнь состоит в предвкушении выходного, а затем в ожидании следующего свободного дня.

Бурцев сейчас подумал об этом со сладостной остротой воспоминания о далёкой, мирной и словно бы уже забытой жизни.

Свободный день! Куда его к чёрту денешь тут на Одер-фронте? Ни театра, ни футбола, ни пивной, ни кино. Спать? Нет уж — отоспимся после конца войны или на том свете.

И вдруг Петушков сообщил (откуда только всё знает?), что в штабе предполагается днём концерт силами дивизионного ансамбля. А у штадива и лавка Военторга.

— Володька, ты ушлый парень, всё рассчитал! Искусство почерпнём — раз и выпьем на дальнюю дорожку — два! Приятное с полезным. Замётано, едем! — обрадовался Бурцев. — Настоящий выходной организуем, не суррогат какой-нибудь!..

До штаба дивизии добрались на попутных машинах. Но оказалось, что до концерта ещё ждать два часа, и поэтому в повестке выходного дня на первое место переместился Военторг. Хотя и мало денег у ребят, но на пол-литра наскребли. Устроились неподалёку под соснами, только замаскировав ветвями свой «пикник», прямо как в подмосковном бору — и странно, и забавно, и даже до слёз приятно. А всё так потому, что хотя никто не говорил об этом, но все помнили: отдыхают перед уходом в тыл немцев, откуда не все вернутся.

Выпив, Бурцев стал думать о брате Николае и о том, как он страдает сейчас у фашистов в лагере, представил его себе в полосатой одежде с большим пятизначным номером на спине, бритоголового, худого. Вот бы найти этот лагерь и освободить брата! От одной мысли Бурцеву стало жарко, он расстегнул ворот гимнастёрки и, хотя выпил стакан водки, сейчас не чувствовал опьянения.

— Не берёт, только тяжелит сердце, — признался он Петушкову.

— Слышь, Бурцев, верно говорят: с каким настроением начнёшь пить — такое водка и усиливает. Если хорошее — станешь веселее, с плохим-то и вовсе затоскуешь.

— Сам ты, Володька, пьёшь как курица, а всё знаешь. Всё-то ты, брат, знаешь! — повторил Бурцев, взглянув на этого сталевара из подмосковного городка, милого, с открытой душой пария, к которому он питал симпатию.

Петушков махнул рукой: дескать, не цепляйся. А Бурцев отодвинул бутылку. Пить ему больше не хотелось. Он давно уже заметил, что всякий раз, как начинал думать о брате, сильнее водки пьянила его жаркая, острая, подступавшая к горлу ненависть к немцам в серо-голубых и чёрных мундирах, которых Бурцев видел не только в кино, а сам брал в плен живых, «ещё тёпленькими». И неутолимое желание мести часто вскипало в нём с такой силой, что пружиной подбрасывало с земли. Бурцев вскакивал на ноги и, к удивлению Петушкова, начинал быстро ходить, а иногда и пробегал по дороге десяток метров без всякой видимой к тому причины. Вот и сейчас потребность немедленной физической разрядки овладела им, и Бурцев шагал, размахивая руками, по дороге к той лесной опушке, где должен был состояться концерт.

Через полчаса около небольшой эстрады, которую сколотили сапёры, Бурцева изловил незнакомый капитан, представившийся корреспондентом Радиокомитета.

Фамилия его была не то Ковалёв, не то Ковалевский, он подтащил Бурцева к какому-то тёмному ящику, оказавшемуся звукозаписывающим аппаратом, и чуть ли не в зубы сунул ему похожий на грушу микрофон в металлической сетчатой оплётке.

— О ваших подвигах. Вы, говорят, недавно задержали трёх немецких диверсантов?

— Речь?

— Можно и речь, — кивнул капитан, — но лучше несколько слов: бывалый разведчик делится своим опытом. И коротенько о себе, где родился, где учился, что чувствуете обычно перед уходом в поиск, ваши мечты?

— По радио будут передавать? — осведомился Бурцев.

— Из Москвы.

— И мои мечты?

— Обязательно.

— Вы тоже из Москвы?

— И недавно, — сказал капитан, — можете, товарищ Бурцев, передать также привет вашим родным или друзьям на производстве.

— А Синявского вы знаете? — спросил Бурцев, удивив неожиданным вопросом капитана.

Упоминание о радио вызвало сейчас в памяти Бурцева голос довоенного спортивного комментатора, которого он никогда не видел, но тотчас узнавал, едва где-нибудь в квартире или на улице раздавалась его быстрая, энергичная речь с хрипотцой и взволнованным придыханием. Так, словно бы диктор сам бегал по футбольному полю и, волнуясь в критические моменты, готов был ударить по мячу.

— Помните? «Левый крайний подаёт на центр, вратарь выходит на перехват, но рано, рано! Сейчас можно бить по воротам! Кто же будет бить?! Удар!.. Гол!»

Бурцев закричал громко и ликующе, подражая Синявскому, и на него обернулись.

— Вадим? А как же, это мой товарищ, — обрадованно заметил капитан. — А вы, значит, болельщик?

— Бывший. А какой он из себя? — спросил Бурцев.

— Кто?

— Ваш друг.

— Какой? Обыкновенный. Среднего роста, худощав. Один глаз у него вставной, стеклянный. Это он в сорок втором на Малаховом кургане вёл репортаж из Севастополя. А вблизи — мина. Ну и осколок в глаз.

— Скажите? — с удивлением протянул Бурцев. — Корреспондентам, значит, тоже достаётся?

— А вы как думаете, я могу записать шум боя на плёнку… по рассказам раненых в госпитале за сто километров от фронта? А?

Бурцев расхохотался.

— Это вы намекаете. Я понял.

— Не намекаю, только мы тоже разные — корреспонденты. Между прочим, в Москве уже начался футбол…

Первенство страны. Календарь и всё такое, как до войны. И Вадим в своей комментаторской будке.

— Он, Синявский, я помню, обязательно скажет: «Вы, товарищи, пришли на стадион отдыхать, а я работать». А потом пошёл и пошёл: «назревают голевые моменты», «время играет в команде хозяев поля» и так далее. А вот ещё вспоминаю эпизодик давнишний, — оживился Бурцев и даже потрогал пуговицу на гимнастёрке капитана. — В Сокольниках. Репортаж он вёл с дерева. Будки специальной ещё не было. Точно, сам видел. Сидел на суку. А сук возьми да обломись. Синявский исчез, а микрофон остался на дереве. Или сук был гнилой, или горячился очень комментатор. Полез он обратно к микрофону и говорит: «Товарищи радиослушатели, мы с вами упали с дерева. Продолжаем репортаж…»

Теперь рассмеялся капитан и зачем-то подошёл к ящику, потрогал там какие-то рычажки.

— Значит, разыгрывают первенство, — вздохнул Бурцев.

У него даже защекотало в горле от того, что он представил себе сейчас стадион, трибуны, его дружки горланят на них, а он, Бурцев, готовится уйти ночью за линию фронта, в бой, возможно, смертельный.

Но капитану он только сказал: «Неплохо бы и на футболе „поболеть“. Протянутый же ему микрофон отстранил ладонью.

— Почему, может быть, вам помочь, тезисы написать? — по-своему понял капитан жест Бурцева.

— Тезисов не употребляю, — вдруг жёстко сказал Бурцев.

Он вспомнил о брате Николае, и ему захотелось сказать корреспонденту, что плёнка не выдержит, если он заговорит о том, чем болеет душа.

— Диверсанты — мелочь. Я хочу какого-нибудь генерала поймать и повесить на дереве. Вот такая мечта. Вы не записывайте — не годится для эфира. Люди мечтают о чём-нибудь хорошем, а я о мести. За брата. Он в концлагере. Если его найду, на радостях убью десять фашистов. Нет, пятнадцать. Вот всё моё выступление. Для вас не подойдёт. Извините. Может, что не так вырвалось. Понять нас, я думаю, можно.

Капитан-корреспондент выслушал бурцевскую „речь“ с такой удовлетворённой и даже умильной улыбкой, словно бы смотрел сейчас на понравившуюся ему девушку, а не на разведчика, у которого то ли от волнения, то ли от водки резко блестели и чуть косили зрачки.

Через минуту Бурцев уяснил себе загадочность этой улыбки, когда капитан признался, что незаметно включил магнитофон. Бурцев не обратил внимания на лёгкое шипение ящика, и импровизированное его „выступление“ оказалось записанным на плёнку.

— На память себе, — пояснил капитан. — Или прозвучит в эфире. Кое-что надо смыть, почистить. А в общем-то искренне, сильно получилось… о мести!

— Валяйте! — махнув рукой, разрешил Бурцев и отошёл в сторону.

Начавшийся вскоре концерт он почти не слушал. Смотрел на сцену, а мысли его были далеко. Вспоминался деревянный домик с остеклённой террасой в Петровском парке, напоминавшем дачный посёлок, если бы не близость глубокой каменной чаши стадиона „Динамо“ с рёвом возбуждённой многотысячной толпы болельщиков на трибунах и аплодисментами, в которых тонул слабый шелест крыльев, когда в честь забитых голов выпускали болельщики в воздух голубей. Они потом пролетали над домом Бурцевых.

И ещё вспомнил Бурцев мать и брата и то время, когда маленькими они дрались и ругались с братом дома, но зато на улице стояли друг за друга горой. Бурцев думал о своём детстве, приукрашивая его в воспоминаниях, как делают все люди, а уж на фронте особенно; на сцене же тем временем плясали солдаты из дивизионного ансамбля, выступал хор и приехавший из Москвы композитор играл на аккордеоне и „показывал“ фронтовикам свои новые песни.

— После меня будет выступать солист, — заявил композитор, — а я, товарищи, сам начавший свой творческий путь в красноармейской самодеятельности, покажу вам свой „Солдатский вальс“ композиторским голосом.

Но Бурцева не заинтересовал и композиторский голос, и он больше смотрел на сидевшего неподалёку командира дивизии генерала Свиридова и младшего лейтенанта Сергея Свиридова. Отец обнял сына, уходящего этой ночью в немецкий тыл. О чём они говорили, Бурцев, конечно, не слышал. Он только видел тыльную сторону крупной ладони, крепко сжимавшей узкое в кости плечо сына, и коротко стриженную голову младшего лейтенанта Свиридова, прислонившегося к отцу.

И то, что выражала эта сильная рука и чуть сжавшиеся в напряжении лопатки, было сильнее и полнее всяких слов, поэтому у Бурцева защекотало где-то в горле, и он, никогда не знавший за собою таких слабостей, в смущении начал пристально смотреть на сцену.

…Когда после концерта разведчики добрались до своего домика у Одера — начало темнеть. Самсонов распорядился, чтобы люди ложились спать, а в полночь поднялись бы, освежённые сном и готовые к напряжению ночного поиска. Но, как обычно перед боем, что-то мешало заснуть.

Это „что-то“ и было смутным томлением души и с трудом подавляемым возбуждением, которое в этот вечер с особой силой овладело Бурцевым. Он то и дело выходил на улицу, много курил, старался успокоить себя быстрой ходьбой.

„Замандражировал! — подумал Бурцев. — А почему? То ли бывало“.

Он мысленно подбадривал себя и вместе с тем старался доискаться до причины беспокойства. Но никакой особой причины он не видел.

Сколько раз, бывало, он уходил ночью в разведку, конечно, щемило сердце, на то оно и живое, но всё же над всеми страхами и волнениями поднималась необъяснимая, неизвестно откуда берущаяся, подспудная уверенность, что для него не пробил ещё смертный час.

А сейчас! Была она, эта уверенность, или нет? Бурцев что-то не мог разобраться в своих предчувствиях.

— А чёрт с ними! — выругался Бурцев и, войдя в дом, сел к столу, чтобы написать письмо матери. Но тут же передумал и решил написать не письмо, а открытое завещание товарищам, тем, которые остаются на восточном берегу Одера.

И сначала это впервые мысленно произнесённое слово „завещание“ испугало его. „Неужели я умирать собрался? — подумал Бурцев. — Нет, зачем же! Просто назову так: „Открытое письмо товарищам по роте“. На всякий случай. А внизу: „Просьба“. Когда Бурцев начал писать, он зачеркнул и слово „открытое“ и „просьба“, а большими буквами вывел всё же слово „завещание“. И странно, как только он это сделал, так сразу же успокоился и даже повеселел.

„Ты смотри-ка, оказывается, какая петрушка!“ — сказал он себе с удивлением и даже покачал головой, мысленно укоряя себя за такое странное поведение сердца.

И ещё он сказал своему сердцу: „Вот видишь, ты какое?!“ — и улыбнулся, хотя и понимал, что сердце не увидит и не оценит его улыбки.

Потом он начертал в правом углу листа: „Прочитать в разведроте в случае моей смерти“. И, подумав, добавил: „Пусть эти слова заменят надгробную речь и будут моим завещанием“.

А вслед за этим Бурцев написал следующее:

„Я простой русский человек, до войны работал слесарем на заводе в Москве и в разные годы делал в своей жизни разные ошибки, но не со зла, товарищи, а, как говорится, по молодости. В дальнейшем жизнь меня сурово учила, как быть человеком. И особенно исправляла меня Красная Армия, за что я очень благодарен ей и своим боевым товарищам.

Я воевал честно, это все знают и признают, потому что имею правительственные награды. А в Москве у меня живёт старуха-мать и есть ещё старший брат Николай, в настоящее время угнанный в немецкую неволю. И, возможно, он тут где-то недалеко за Одером. У меня нет слов выразить свою ненависть к врагу, который украл у меня брата.

Это завещание я пишу на всякий случай. Хочу отыскать брата и отомстить за него. Я уже близок к цели и хочу, чтобы эта цель в случае моей смерти стала целью моих товарищей-бойцов. Я всегда верил и верю, что они выполнят мою волю“.

Бурцев размял уставшие от напряжения пальцы — он сильно сжимал ими карандаш — и написал ещё:

„Товарищи, найдите моего брата Николая Константиновича Бурцева и скажите, что я спешил к нему, но смерть встала на дороге. Пусть он и мать живут счастливо и долго без меня, пусть любят нашу Родину, нашу родную Москву.

Разыщите разбойников и накажите их без жалости, без пощады. К этому я вас и призываю.

Остаюсь Василий Бурцев, старшина разведки!“

Бурцев глубоко вздохнул и, низко наклонив голову, поставил дату и подпись. Потом он отложил в сторону бумагу и карандаш, ещё раз прочитал про себя „завещание“ и… заплакал. Хотя, может быть, и не заплакал — трудно было определить, что это такое — слёзы катились у него по щекам, но без единого звука из груди. И слёзы омыли его душу.

— Нервы, — сказал он себе. Это были первые его нечаянно и негаданно скатившиеся слёзы из глаз за все те годы, что Бурцев сидел в лагере и воевал на фронте.

— Ну хорошо, и хватит, — сказал он себе, вытер ладонью глаза и стал думать над тем, кому же отдать „завещание“.

„Отдам старшине, как будем выходить к передовой“, — решил он и запечатал бумажку в конверт, на котором сделал надпись: „Командованию от Бурцева В. К. Вскрыть, если не вернусь с задания“.

— С этим делом — всё, Василий Константинович, — сказал он себе, как обычно в такие важные и решающие минуты своей жизни называя себя по имени и отчеству. — Всё, Бурцев, идём спать.

Но крепкий сон не шёл к нему, он просыпался и снова погружался в тревожную дремоту и всё поглядывал на трофейные немецкие часы со светящимся циферблатом. Это была добротная штамповка, и Бурцев, узнав, что такие недорогие часы немецкое командование выдавало своим офицерам, гордился тем, что добыл их в бою.

…Он поднялся задолго до сигнала. Чем ближе к бою, тем Бурцев становился спокойнее. Дневные тревоги и думы сдунуло словно ветром. Бурцев ощущал даже душевный подъём, который и посчитал за добрый знак удачи.

„Психанул немного, бывает, я живой человек“, — подумал Бурцев, оправдывая себя.

Перед самым выходом сели ужинать. Бурцев поковырял ложкой кашу, даже малое волнение всегда убивало у него аппетит, к тому же накануне боя лучше не есть вообще: и бежать легче, и если, не дай бог, ранят в живот — больше шансов выжить.

„Завещание“ он незаметно вручил старшине в то время, как другие разведчики отдавали ему написанные домой письма. Младший лейтенант Свиридов отдал сразу два. Он казался осунувшимся.

„Мандражирует“, — подумал о нём Бурцев с сочувственной иронией человека бывалого и, как равного, ободряя, похлопал младшего лейтенанта по плечу. Свиридов не обратил внимания на такую фамильярность. Перед боем на такие вещи никто не обращал внимания.

— Мандраж пройдёт, Сергей Михайлович, это точно, — сказал Бурцев.

…Вышли ровно в двенадцать, около Одера нашли в кустах привязанные лодки и бесшумно отплыли в тумане. К счастью, он стлался низко, над самой водой. Кроме гребцов, все полулежали в лодках, прислушиваясь к тому, как с мягким чавкающим звуком ходят вёсла по тёмному Одеру.

Луна то и дело скрывалась за тучами, но прожектора из-за реки всё же пытались разорвать пелену тумана, белыми длинными руками шарили они по небу, и, когда словно белой острой косой прожектор подсекал воздух над лодками, все затихали и замолкали в напряжении и даже задерживали дыхание, словно бы луч этот мог „услышать“ шёпот разведчиков!

Рулевые часто меняли направление. Лодки продвигались по воде зигзагами, но всё ближе к западному берегу. Бурцев вспомнил рассказы задержанных им диверсантов. „Перенимаем опыт“, — усмехнулся он про себя.

Лодки обогнули одну дамбу, вошли в проток. Река была здесь широка. Вскоре ветром стало доносить голоса немецких солдат, сидевших в сторожевом охранении. Бурцев — старший в передней лодке — шепнул, чтобы рулевые взяли правее. Берег был уже рядом.

И вот передняя лодка мягко вошла носом в песок. Кругом тишина.

Высадка проходила почти бесшумно, немцы, должно быть не заметив лодок, пока не подавали признаков беспокойства, как обычно, шла ленивая перестрелка через Одер и изредка возникали вспышки пулемётной дуэли, мгновенно взрывающейся и так же быстро затихающей.

Бурцев вылезал из своей лодки последним, видя перед собой полусогнутую спину Сергея Свиридова и его голову, слегка втянутую в плечи. Бурцев видел, как младший лейтенант неосторожно наступил на край лодки, резко накреня её, он хотел ему крикнуть, но не мог — это бы всполошило немцев, и, когда Бурцев сам приблизился к краю лодки, лейтенант, неловко оттолкнувшись и взмахнув руками, и вовсе потопил её. Так Бурцев вместо того, чтобы прыгнуть на берег, очутился по грудь в холодной воде.

— Руку! — не сдержав себя, всё же крикнул он Свиридову.

На Бурцева зашикали.

„Раззява!“ — выругался Бурцев и, держа над головой пистолет, чтобы не замочить его, начал с трудом выкарабкиваться на высокий мокрый берег. Холод проник к его телу, разом отяжелели насквозь промокшие галифе, гимнастёрка и ватник. Бурцев понимал, что теперь ему всю ночь ходить в мокром и не согреться, не просушиться, не сменить одежду.

„Не повезло, воспаление лёгких ещё схватишь“, — подумал он.

Дул холодный апрельский ветер. Но ватник не просыхал, а становился словно бы ещё тяжелее от того, что пропитавшая его вода промёрзла. Бурцеву казалось, что и гимнастёрка, и майка — одним словом, всё на нём твердеет и обледеневает.

Сейчас он не мог даже громко выругаться, чтобы как-то облегчить душу. Ему оставалось только одно — быстро двигаться, чтобы окончательно не замёрзнуть и не простудиться, ругаться про себя, терпеть и холод, и бьющий тело озноб и… ждать, ждать боя.

9

После своей поездки к Одер-фронту, которую вслед за ним повторил Геббельс, гроссадмирал Карл Дениц почти месяц не видел Гитлера в лицо, хотя и много раз разговаривал с ним по телефону из своего штаба в Цоссене.

Но вот второго апреля ночью позвонил Будгдорф и передал приказ — явиться в Имперскую канцелярию. Дениц поинтересовался причиной столь срочного вызова.

— Фюрер хочет беседовать с вами по важному делу, — сказал Будгдорф, и такой неопределённый ответ можно было истолковать как знак особой секретности (не для телефона) и особой доверительности фюрера, который мало кого принимал лично в последние недели. Дениц на всякий случай захватил папку с материалами о состоянии имперского флота надводного и подводного, уже почти не действовавшего. Часть кораблей была потоплена или разбита, другая — интернирована в чужих портах, а команды, сойдя на берег, сражались в сухопутных частях, образуя полки и дивизии морской пехоты.

Чёрный бронированный лимузин доставил Деница из Цоссена в Берлин за полчаса. Затем ещё минут тридцать езды по разбитым берлинским улицам, и вот Дениц показал своё удостоверение первому посту охраны у входа в Имперскую канцелярию. Он прошёл через подъезд министерства иностранных дел, ибо тот, что вёл в наземный кабинет Гитлера, был разрушен бомбой.

В самом министерстве и особенно во внутреннем саду, где росли большие дубы и клёны, на дорожке, посыпанной жёлтым песком, буквально через каждые двадцать метров приходилось останавливаться, с тем чтобы показать эсэсовским офицерам свои документы. То, что все они отлично знали гроссадмирала в лицо, не имело никакого значения. Дениц, так и не закрывая удостоверения, прошагал до входа в подземный бункер, где в последний раз молодой плечистый штурмфюрер сверил пронизывающим взглядом осунувшееся, с желтизной усталости, но гладко выбритое лицо Деница с его более молодым изображением на карточке.

— Прошу, — показал рукой офицер на бетонную, полутёмную лестницу, круто идущую под землю.

Прежде чем застучать каблуками по её гулким ступеням, Дениц поднял голову и посмотрел на небо, вернее, на тот квадратный клочок неба, который словно был вырезан карнизами зданий, тоже сдвинутых в замкнутый квадрат вокруг садика Имперской канцелярии.

Светила луна, и лимонно-жёлтый свет её причудливо окрашивал листву цветущих клёнов. Пахло липами и гарью. Где-то, должно быть невдалеке, потрескивал пожар. И весенняя свежесть воздуха, которую не могли испортить ни дым, ни запах пороха, ни вонь от трупов, собираемых по ночам на улицах похоронными командами, возбуждающе щекотала ноздри. Дениц глубоко вздохнул и, слегка вобрав в плечи голову, нырнул в подземелье „фюрербункера“.

Квартира Гитлера находилась на третьем подземном этаже. Собственно, это было особое крыло бетонного корпуса, где вокруг кабинета, приёмной и спальни располагались комнаты всей той челяди, охраны, врача Мореля, шеф-повара, адъютантов и секретарей, которые составляли личный штат фюрера.

Когда Будгдорф в приёмной, приветствуя обычным „хайль“ и вытянутой вперёд рукой, впустил гроссадмирала в кабинет Гитлера, Дениц увидел здесь за длинным столом у бетонной стены Мартина Бормана, начальника штаба ОКБ генерала Кребса и личную секретаршу Гитлера фрау Винтёр.

Угрюмый, с высокими скулами и большим покатым лбом — Борман; блондин с холёным, тонкогубым лицом, сохранивший ещё военную выправку и даже изящество, — Кребс и худощавая фрау Винтёр с лицом богородицы и неестественно блестящими глазами на бледном лице — все они смотрели на шагавшего по ковровой дорожке Гитлера. Он же, по обыкновению не глядя на собеседников, а куда-то поверх их голов, говорил так же, как он и говорил обычно на митингах, модулируя голосом, то тихо, то громко, даже яростно, исступлённо, а затем опять тихо, каким-то свистящим шёпотом.

Дениц остановился в дверях, не рискуя прервать фюрера и ожидая, пока тот сам его заметит. Гитлер заканчивал длинную фразу.

— …мои ученики ещё не успели достичь полной зрелости. Мне, по существу, были бы нужны ещё двадцать лет, чтобы сделать зрелой эту новую элиту, элиту юности, погружённую с самого раннего детства в философию национал-социализма. Трагедией для нас, немцев, является то, что нам всегда не хватало времени. Обстоятельства всегда складывались так, что мы вынуждены были спешить. И если у нас сейчас нет времени, то это объясняется главным образом тем, что у нас не хватает пространства. Русские с их огромными просторами могут позволить себе роскошь отказаться от спешки…

Дойдя до русских, Гитлер остановился, но не затем, чтобы повернуться к Деницу, а с тем, чтобы сделать замечание фрау Винтёр.

— Не стенографируйте этого, пусть только делает пометки Борман.

— Слушаюсь, мой фюрер, — торопливо ответила она и спрятала блокнот.

Дениц понял, что он попал на так называемую „застольную беседу“ фюрера, которые он, начиная с сорок первого года, время от времени проводил в своём кабинете, главным образом по ночам. „Беседа“ заключалась в том, что говорил один Гитлер. О себе, о своих планах и взглядах на будущее.

После того как дела на фронте изменились к худшему, право делать записи во время бесед принадлежало одному Борману. Он, видимо, и хранил у себя все эти материалы.

Сейчас Борман что-то шепнул фрау Винтёр, и она вышла из кабинета. Значит, то, о чём Гитлер хотел говорить с Деницем, не предназначалось для ушей даже фанатически преданной фюреру секретарши.

— Здравствуйте, Дениц, садитесь, — наконец-то сказал Гитлер и протянул руку, почти не сжимая при этом пальцы.

Дениц привык к этому вялому рукопожатию холодной руки фюрера и сам ответил лёгким прикосновением к ладони Гитлера.

— Мы сейчас говорим о германской политике будущего, — продолжал между тем Гитлер, — и я бы хотел, Дениц, услышать ваше мнение относительно некоторых моих мыслей. Я думаю, что вас не удивит это приглашение, вы ведь присутствовали на наших застольных беседах и раньше.

— Да, конечно, мой фюрер, — ответил Дениц, — благодарю вас за доверие. Но не кажется ли вам, — он слегка замялся, — что сейчас как будто бы не время думать о будущем, положение на фронтах настолько серьёзно…

Никогда раньше Дениц не позволил бы себе в такой резкой форме возразить Гитлеру. Однако сильнее всех опасений была угроза русского наступления на Одере! Донесения и материалы, которые он привёз, могли бы оправдать сейчас любую степень его невежливой тревоги, если бы фюрер согласился внимательно выслушать…

— Оставьте вашу папку в покое, — прервал его Гитлер. — Оставим на время военные дела, Дениц. Кстати, другого времени подумать о будущем у нас может и не быть. У меня во всяком случае, — грустно закончил он.

И Борман, на которого в недоумении Дениц перевёл взгляд, кивком подтвердил то, что эта фраза фюрера не оговорка, что за ней какой-то глубокий и тайный смысл. Одновременно недовольство сверкнуло и погасло в его цепких колючих глазах.

Дениц понял, что попал не в тон, и насторожился.

— Я весь внимание, мой фюрер, — сказал он.

— Дениц, не исключено, что именно вам придётся сыграть некоторую роль в том самом будущем, к которому вы сейчас отнеслись с легкомысленным пренебрежением.

Намёк был туманен, однако в нём пробивалась надежда на то, что Гитлер решил приблизить его, Деница, к себе.

И Дениц вспомнил, как ещё в феврале во время такой же застольной беседы Гитлер разглагольствовал о том, что судьба ему выделила слишком мало времени для его великих дел. Между прочим, он сказал: „В то время как другие имеют в своём распоряжении вечность, у меня немногие, жалкие годы. Другие знают, что их сменят те, кто продолжит там, где они кончили, точно вспахивая борозду в том же направлении и тем же плугом. Я теперь дожил до такого времени, когда задумываюсь над тем, найдётся ли в моём ближайшем окружении человек, избранный судьбой, чтобы поднять и понести дальше факел, когда он выпадет из моих рук“.

Дениц слишком хорошо знал фюрера, чтобы расценить это заявление как призыв к поискам себе преемников. Скорее это было обычное для фюрера провозглашение своей незаменимости и исключительности.

Что же теперь? Неужели уже трясётся рука, держащая факел?

— Обстановка серьёзная, очень серьёзная, — продолжал Гитлер, оглянувшись на сумрачного Бормана и Кребса, меланхолически, с отсутствующим лицом чистившего пилочкой ногти. — Она представляется даже безвыходной. Мы легко можем позволить усталости и истощению овладеть нами, мы можем утратить дух до такой степени, что станем слепы к слабостям наших врагов. Однако, как бы то ни было, эти слабости существуют. Перед нами стоит неоднородная коалиция, скованная вместе ненавистью и завистью, сцементированная страхом, который возбуждает доктрина национал-социализма. Пока мы продолжаем сражаться, всё ещё существует надежда. Ни одна игра не проигрывается до последнего свистка. Мы ещё можем схватить победу в последнем рывке! Хватило бы только нам времени для этого!

„Ага, раскол между союзниками“, — сказал себе Дениц. Любимая тема фюрера в „застольных беседах“.

И он подумал, что, наверно, в бумагах Бормана хранится уже немало подобного рода записей, выражающих последнюю надежду Гитлера на конфликт между Западом и Востоком, и вместе с тем его ненависть и презрение к англичанам, французам и даже к недавним союзникам — итальянцам.

— Дениц, вы беспартийный, — продолжал тем временем Гитлер. — Но я вам верю, вы верный сын немецкого народа, я не сомневаюсь, что вы разделяете со мной уверенность в том, что на Восток и только на Восток должен устремиться в будущем наш народ. Сама природа указывает это направление для германской экспансии. Суровый климат на Востоке позволит немцу сохранить свои качества крепкого и жизнеспособного человека, а резкие контрасты, которые, он найдёт там, помогут сохранить его любовь и тоску по родине.

Дениц согласно и искренне кивнул, ибо он разделял эту точку зрения фюрера.

— Садитесь же наконец, Дениц, вы не на параде.

Фюрер ухмыльнулся, он часто приходил в хорошее настроение от… собственного красноречия, будучи необычайно чутким к тому, захватывали ли собеседника его речи, будили ли ответный огонь веры. Если же собеседник ещё внутренне сопротивлялся, если ещё не плыл с Гитлером по волнам его исступлённых мечтаний, Гитлер хмурился и с новой яростью обрушивал на него град своих заклинаний.

Пока Гитлер прополаскивал пересохшее горло водой, Дениц перекинулся с Кребсом несколькими фразами относительно последних фронтовых сводок. Они не утешали.

— Всё бросим на Восточный фронт. Всё, что наскребём. Есть такое мнение, — Кребс налил себе полный стакан вермута, — лучше сдать Берлин американцам, чем пустить в него русских.

— Чьё мнение?

Дениц недолюбливал Кребса. Он презирал его, как кадровый офицер, давно занимающий высокие посты, может презирать выскочку. Кребс был военным атташе в России и заменил сейчас вблизи фюрера Кейтеля. Правда, благосклонность фюрера железной цепью привязала Кребса к этому бункеру и к призраку смерти, уже витающему над ним.

Кребс допивал свой вермут. Его спокойствие было лишь синонимом осознанной обречённости. Говорили, что он много пьёт. Дениц видел это.

— Чьё же мнение? — переспросил он, хорошо зная, что только один человек мог здесь иметь решающее мнение.

— Доктора Геббельса.

Дениц усмехнулся.

— Внимание, господа, — провозгласил Борман, — фюрер продолжает излагать свои мысли.

Кребс шепнул Деницу:

— Это завещание.

— Что, что? — переспросил Дениц, но Кребс не ответил, он смотрел в потолок, он делал вид, что вообще ничего не говорил. Но слово вылетело.

Завещание?! Да, похоже. Как Борман тщательно всё записывает! Дениц заметил, что Борман даже расписывается на каждом исписанном листе, чтобы удостоверить подлинность этих заметок. И ставит даты. Он-то, наверно, надеется выжить и сохранить этот документ. А фюрер? Что думает фюрер о своей судьбе? Быть может, эти беседы попытка потом, через многие годы объяснить потомкам себя и свои планы, а пока в этих длинных речах „перевоевать“ уже, по сути дела, окончательно проигранную войну?!

И Дениц вдруг поёжился от внутреннего озноба, словно только сейчас почувствовал, как сыро в этой продолговатой комнате с голыми бетонными стенами и низким потолком, каким могильным холодом веет от всего этого бункера, в котором Дениц так не любил бывать.

— Германская политика будущего. Слушайте внимательно, Дениц, — сказал Гитлер, вновь начав ходить по ковру. — Что же мы можем посоветовать, какую линию поведения мы можем рекомендовать тем, кто выживет, сохранив чистую душу и неразбитое сердце? Потерпевший поражение, обречённый в одиночку бороться за собственное спасение, живущий только как сторож в тёмной ночи, германский народ должен сделать всё, чтобы повиноваться дарованным ему нами расовым законам.

О, сколько раз и раньше Дениц слышал от Гитлера, что историческая заслуга национал-социализма в том, что они воспитали у немецкого народа чувство расовой гордости.

Как-то Гитлер признался: „Антисемитизм — это самое сильное оружие в моём пропагандистском арсенале“. А Дениц спросил фюрера — нет ли у него намерения истребить сразу всех евреев? „Нет, — ответил Гитлер, — тогда мы были бы должны снова кого-то искать. Существенно всегда иметь перед собой осязаемого противника, а не голую абстракцию“.

— О чём вы задумались, Дениц? — вдруг спросил Гитлер. Он не любил, когда люди задумывались, пока он говорит. Рассуждения убивают веру, расовая интуиция — вот её главное подспорье.

— Я думаю о ваших словах, фюрер, и о будущем нашей Германии.

— Ага, ну так вот, запомните, Дениц, мы и в будущем должны стремиться к завоеванию земель на Востоке. Наши усилия и жертвы были столь велики, что они не могут быть напрасными. Ну, а в отношении Запада? Франция всё ещё может стать опасной для нас. Нашими лозунгами, следовательно, должны быть: недоверие и бдительность. Бдительность и недоверие.

— Конечно, мой фюрер, — склонил голову Дениц.

Поучения Гитлера уже начинали утомлять его. Дениц считал, что сначала надо выжить, а потом уже думать о будущем страны. Пускай Борман готовит „завещание“ фюрера, которого уже можно считать дезертиром с того света. Он своё отыграл, его историческая роль исчерпана. А он, Дениц, ещё хочет жить, и поэтому у него другие заботы.

В конце беседы Дениц стал менее внимателен. Гитлер повторялся. Дениц вдруг поймал себя на том, что он прислушивается к звукам в „фюрербункере“. Шаркающие шаги Гитлера по мягкому ковру, он немного волочил левую ногу. Кребс время от времени хрустел пальцами, и булькало вино, наливаемое им в бокал. В этой мёртвой тишине, более глухой, чем в самых глубоких шахтах, можно было услышать, как сопит Борман, наклонив толстую шею и скрипя пером, едва успевая стенографировать быструю речь фюрера.

Гитлер выглядел усталым, и Дениц видел: фюреру всё труднее поддерживать горячечное самовозбуждение.

„Должно быть, он сейчас закончит“, — подумал Дениц.

Вошёл Будгдорф и протянул Кребсу телефонограмму.

— От кого? — вяло спросил Гитлер.

— От Хейнрици, мой фюрер. Просит сапёров для фортификационных работ на Зееловских высотах.

— Послать. Мы создадим на этих высотах такую крепость, о которую русские обломают зубы.

Фюрер оживился.

— Мобилизуйте всех способных держать кирку и лопату. Никакого снисхождения, Кребс, к болезням и слабости. Пусть каждый немец — носит он военную форму или нет — знает, что если суждено нам погибнуть, то вместе с нами погибнет и немецкий народ.

— Я понял, мой фюрер, — склонил голову Кребс. — Разрешите выйти в аппаратную, чтобы позвонить Хейнрици.

— Передайте ему, что я надеюсь на командующего и всю группу армии „Висла“.

— На чём мы остановились? — спросил Гитлер у Бормана, когда Кребс прикрыл за собой дверь.

— Судьба Америки, мой фюрер.

— Ах, да, так вот, если Северной Америке не удастся разработать доктрины менее пустой, чем та, которая основывается на возвышенных, но химерических принципах так называемой христианской науки, тогда сомнительно, чтобы этот континент остался белым… — сказал Гитлер. Он сделал маленькую паузу.

Дениц и Борман молчали.

— Скоро станет очевидно, что у колосса на глиняных ногах после его удивительного возвышения осталось силы лишь для того, чтобы дать толчок собственному падению.

Дениц вспомнил, что то же самое о колоссе на глиняных ногах фюрер говорил о Советской России в начале войны.

— Итак, — сорвавшимся на хрип голосом продолжал Гитлер, — в этом жестоком мире, в который вновь ввергли нас две войны, становится очевидно, что лишь те белые народы имеют какие-либо шансы выжить и процветать, которые знают, что такое страдание, и всё ещё сохраняют волю к борьбе, даже когда обстановка безвыходна, к борьбе до самой смерти. И только те народы имеют право претендовать на эти качества, кто показал себя способным уничтожить у себя смертельный еврейский яд.

Гитлер замолк и, проковыляв к креслу, сел в него.

Наступило длительное молчание. Борман заканчивал свои записи…

Дениц пробыл в Рейхсканцелярии до рассвета. Когда он выехал на машине в Цоссен, солнце ещё не взошло, но было уже совсем светло. Дениц мог даже разглядеть лица сапёров, которые невдалеке от Имперской канцелярии разрыли мостовую, чтобы установить противотанковые надолбы. В другом месте сооружалось нечто вроде баррикады из разбитых бомбёжкой трамваев.

„Вот где будет проходить линия обороны! В самом центре столицы!“ — подумал Дениц и поёжился от озноба. В бункере фюрера было холодно, и Дениц всё не мог согреться.

Уже за Шпрее и Ландверканалом ему попались навстречу пожарные машины, летящие к Тиргартену. Судя по столбам дыма, в той стороне горели дома.

Ушла ночь, и утренний свет только ещё резче проявил мрачный колорит картины разрушения, как бы составленной каким-то бесноватым художником из серой громады разбитых домов и иззубренных стен, взрытого бомбами асфальта, переплетённых проволокой перекрёстков и глубоких траншей, которые рылись уже на самих берлинских улицах. Город выглядел зловеще.

Дениц вспомнил хриплый голос фюрера, его кликушеские проклятия, предрекаемые всему миру, и эти аккуратные листки „завещания“, исписанные рукой Бормана.

„Пока нам остаётся тяжёлое наследство, — со вздохом подумал Дениц, — очень, очень тяжёлое! И всё же мы военные, мы должны и выполним свой долг до конца“.

„Борьба до смерти“, „борьба до смерти“, — как привязавшийся мотив, повторял про себя Дениц слова Гитлера. И вдруг подумал: — Нет, лучше сказать — „борьба после смерти“. После ухода одних, для других, пришедших на смену. Для всех тех, кто выживет и понесёт в новую эпоху зажжённый нами факел“.

10

От быстрой ходьбы Бурцев, кажется, совсем согрелся, и, хотя гимнастёрка, подсохнув, отвердела, словно лёгкая кольчуга, озноб прошёл, в сапогах уже не хлюпала вода и тепло от ног постепенно прогревало портянки. Бурцев уже не сердился на Сергея Свиридова, который свалил его в воду, он ведь не выругал его и в тот первый момент, когда мокрый выкарабкался на берег, и потому, что это было бесполезно, и к тому же нельзя — могли услышать немцы. Сейчас же повеселевшему Бурцеву захотелось даже поговорить со своим командиром, он нагнал Сергея Свиридова, возглавлявшего цепочку разведчиков, и спросил, как его самочувствие.

— В каком смысле?

Сергей быстро обернулся, болезненно чуткий к малейшей иронии в весёлом тоне Бурцева.

— В смысле точного выхода на цель, на домик лесника?

— Веду по азимуту. Вы бывали в этом лесу, Бурцев? Тут сложно ориентироваться.

— Бывал, как же. С Германом, как его… Герингом. Охотились на оленей. Тут и замок его недалече. Эх, угодье! Помню: он стрельнёт, я стрельну. Насшибали этих оленей много. Герман мне рожки от маленькой козули подарил. Храни, говорит, эти рога, но не на голове, а на стене. Намекал, гад. А я как раз перед войной развёлся, рога-то мне наставлять некому.

Сергей больше не оборачивался, должно быть, не хотел вниманием своим поддержать балагурство старшины, а Бурцев это объяснял себе тем, что младший лейтенант нервничает, впервые ведя группу разведчиков по азимуту, ночью, на вражеской территории и в лесу. Это-то и забавляло Бурцева.

— Сергей Михайлович, вы невесте вашей написали письмо вечером? — спросил он, снова подступая с вопросами к Сергею, подогретый беззлобным намерением „покачать воду“ из младшего лейтенанта и хоть таким образом „скомпенсировать“ своё купанье в холодном Одере по его вине.

— Одной знакомой, а что? — спросил Сергей, однако и на этот раз не повернул головы к Бурцеву.

— Зря!

— Почему?

— Перед боем писать письма — плохая примета для разведчика.

— Я не знал, — упавшим голосом произнёс Сергей.

— Фото имеется?

— Маленькая карточка. Лежит в комсомольском билете. Но билет-то я оставил в сейфе роты вместе с другими документами.

— А вот это зря! — изрёк Бурцев. — Карточку невесты надо брать с собой, как раз хорошая примета.

— Меня же никто не предупредил, — вздохнул Сергей. — Вы тоже, — сказал он Бурцеву с укором.

— Хорошенькая хоть девушка?

— Симпатичная.

— Все они симпатичные, пока невесты, откуда только злые жёны берутся? — сказал Бурцев и тихонько толкнул локтем Сергея. — Вы на карту поглядывайте чаще, не потеряли планшета-то?

— Ещё чего? — пробурчал Сергей.

Бурцев посмеялся в кулак, негромко.

— Ещё один вопросик, только вы, я думаю, можете объяснить, Сергей Михайлович! Вот сколько мне немецких карт ни попадалось, а все они нашу страну показывают только до Урала. Я слышал так — это Гитлер приказал, чтобы, значит, не пугать своих солдат, что, дескать, Россия такая громадная. До Урала, дескать, в крайнем случае шагать не так далеко, не волнуйся, фриц! А всё-таки несерьёзно это получается со стороны Адольфа, как считаете?

— Я первый раз слышу об этом, Бурцев. Но если так, то, конечно, Гитлер, обманывая армию, и сам станет жертвой своей лжи.

— Вот то-то и оно! Погорел Адольф с этими картами, вчистую погорел. А вы-то, Сергей Михайлович, на свою карту чаще поглядывайте, — снова повторил Бурцев, а Сергей промолчал, может быть, наконец почувствовал, что старшина подтрунивает над ним, по форме — мягко, а по существу — с задевающим всегда Сергея бурцевским снисходительным добродушием.

Появилась луна и, просветлив верхушки леса, проложила и по земле меж деревьев тускло-серебристые дорожки. Разведчики вышли на поляну с травой, которая казалась шелковистой в мягком лунном свете. Здесь чётче прорисовывались фигуры солдат, можно было рассмотреть лица и даже выражение глаз.

Бурцев на поляне случайно взглянул на шею и затылок Сергея Свиридова и вдруг заметил, что кожа у него молочно-нежная, розоватая, как у девушки, чуть тронутая загаром, должно быть, очень мягкая и приятная на ощупь. Бурцев давно уже не видал на фронте, у людей, шагающих рядом с ним в строю, такой молодой кожи, правда, и строем разведчики почти никогда не ходили вблизи передовой.

И пока группа бесшумно двигалась на поляне и тени солдат чуть покачивались в длинном строю, плыли рядом по траве, Бурцев с неожиданно кольнувшей в сердце завистью любовался затылком и кожей Сергея Свиридова, которая могла быть у цветущего и очень здорового юноши, только начинающего жить.

…На домик лесника, обозначенный на карте, вышли точно. Разведчики незаметно подобрались к нему и залегли в кустах у самой ограды. Лесник, видимо, спал, сквозь зашторенные окна не пробивался ни один луч света. От Одера разведчиков уже отделяло пять километров, и этот страж зелёного царства, наверно, полагал, что он в тылу у своих и, конечно, в безопасности.

Майор Зубов шепнул Сергею:

— Нужно уточнить дорогу у лесничего, войдём в дом.

— А если там немцы?

— Ну, тогда ворвёмся, мне нужен „язык“.

Не успел Сергей подать команду группе, как Бурцев рывком вскочил с земли и побежал к дому.

Он всегда поднимался первым и знал за собой эту привычку, как и холодок нервного озноба, охватывающий его перед тем, как вспыхнет в душе коротким, жгучим пламенем этот азарт и потребность мгновенной физической разрядки. Они всегда выталкивали его вперёд, так, словно бы без него некому поднять людей в атаку или возглавить, как сейчас, захват домика лесника.

— Эй! Кто тут есть, выходи! — скомандовал Бурцев, распахнув дверь дома.

— Хальт! Хэндэ хох! — прокричал затем Бурцев. Он всегда это кричал немцам, если только сначала молча не глушил их ударом приклада по голове.

Прошла минута или полторы, наконец, кажется, зажёгся свет, и вслед за этим из спальни вышел старик немец лет шестидесяти в нижней длинной рубахе и с какой-то белой тряпкой в руках. Она оказалась кальсонами.

Не в силах выдавить из себя ни одного слова, лесник только дрожащей рукой махал перед собой кальсонами. Жалкая его фигура и эти летающие в воздухе кальсоны в иное время вызвали бы у разведчиков смех, но сейчас за спиной у Бурцева никто даже не хихикнул.

— Ну, ясно, вы сдаётесь, мы поняли, — сказал леснику Зубов. — Успокойтесь.

Немец обрёл дар речи через минуту, но только для того, чтобы несколько раз повторить:

— Вот моя жена, моя жена!

Седая голова женщины показалась и скрылась в дверях спальни.

— Видим, что законная супруга, да кончай ты махать исподними, старик, это ведь всё-таки не флаг. — И Бурцев, вырвав у старика кальсоны, бросил их на диван.

Он прошёл затем в спальню — посмотреть, нет ли там ещё кого-нибудь. Пока Зубов допрашивал лесника, Бурцев заглянул на чердак, спустился в подвал, сунулся даже в сарай, где хрюкали три поросёнка. В доме он не обнаружил более никого, но зато, когда вернулся к спальне, в коридоре, который вёл туда, вдруг заметил прикрытый матерчатой грелкой — „бабой“ — аппарат телефона.

— Ты смотри, этот лесной хрыч имеет связь?! — удивился Бурцев и обрадовался, когда, сняв с рычага трубку, услышал тонкое гудение проводов и лёгкий шорох в мембране, потом длинные гудки автоматического набора. Телефон работал.

Бурцев побежал в гостиную домика, чтобы сообщить эту новость. Лесник подтвердил, что за Одером работает пока исправно и телефонная сеть и электросистема.

— Это мы знаем. До последних дней пользовались и на восточном берегу энергией от берлинского кольца, — сказал Зубов.

— От Гитлера? — удивился Петушков.

— От немецких электростанций. Но сейчас они уже сняли нас со снабжения, — улыбнулся Зубов.

— Ну, ясно, денег-то мы не платим им, — вставил Бурцев, — а немцы — народ расчётливый.

— Вот именно, — кивнул Зубов и тут же спросил у лесника по-немецки: — Ваш аппарат связан с близлежащими городами?

— Я звоню в Берлин, там автоматическая станция в порядке.

Лесник уже не казался таким перепуганным, почувствовав, что русские не собираются его убивать. А сейчас, когда он заговорил о Берлине, даже горделивая нотка прозвучала в его осипшем от пережитого волнения и по-старчески скрипучем голосе.

— Ишь ты, встрепенулся! — поморщился Бурцев, брезгливо разглядывая старика.

Затем он вместе с Зубовым подошёл к телефону.

— Позвонить, что ли, в Шведт? — спросил Зубов.

— Нет, опасно, слишком близко, могут нащупать, — возразил Бурцев.

— Тогда в Штраусберг, это под Берлином, километров двадцать пять.

Зубов по-немецки вызвал междугородную.

— Дайте Штраусберг.

— Хэлло, кто говорит? — пропищал в трубке голос телефонистки.

— Майор Мюллер. Русские у вас есть?

— Ну, что вы, господин майор. Русские за Одером.

— А наших много частей?

— О, я не знаю, я не могу отлучиться, господин майор, я только вижу из своего окна: два наших танка стоят на углу и группа солдат с ними, господин капитан, — верещала дура-телефонистка, — позвать его?

— Не надо, позвоню попозже…

— Оказывается, и таким образом можно собирать информацию — по телефону, — сказал Зубов, когда повесил трубку. — Как тебе это правится, Бурцев?

— Мне лично правится. Вот если старик не врёт, то можно позвонить в Берлин. Соблазнительно и даже щекотно, товарищ майор!

— Да, интересно, чёрт побери, попробуем!

Бурцев подтащил стул к аппарату и уселся рядом с Зубовым.

— Живым вернусь, напишу матери, мать ты моя родная, твой Васька уже звонил в Берлин, в хату самого Гитлера.

Лицо Бурцева сияло. Возможность поговорить с Берлином отсюда, из затерянной в чаще лесной сторожки, казалась и невероятной и удивительной. Возбуждённое любопытство светилось в глазах других разведчиков. Зубов, откашлявшись и сделав серьёзное лицо, снял трубку.

— Дайте мне Берлин и соедините с бургомистром, — строго произнёс он в трубку, но смеющимися глазами подмигнул Сергею и Бурцеву.

— Секунду, соединяю.

— Алло! — отозвался в трубке отчётливо слышимый голос секретаря бургомистра. — Багге слушает, — сказал он Зубову.

— Мне бы господина бургомистра.

— Он отсутствует, может быть, я могу быть вам полезен?

— Хорошо, потолкуем с вами. Как дела в Берлине, как настроение?

— Кто говорит?

— Бургомистр Шведта, — нашёлся Зубов.

— Дела средние. Говорят, что они там, за Одером, готовят новое наступление.

— Да уж ударят, наверно, и крепко.

— Мы готовимся к отпору, все, как один! — на всякий случай заверил Зубова секретарь Багге, чтобы „бургомистр Шведта“ не отыскал и его голосе никакой слабости или неверия в победу.

— Понятно, понятно.

— А как у вас дела? — спросил Багге.

— Неплохо. Русские разведчики проникают за Одер, берут пленных.

— Вы шутите, бросьте глупые шутки, я пожалуюсь господину бургомистру.

— Жалуйтесь хоть самому Гитлеру.

— ?! Кто это говорит?

— Советский офицер. Скоро увидимся. Тогда продолжим разговор лично. До скорого свидания, герр Багге, до свидания в Берлине.

Зубов опустил трубку на рычаг и отёр ладонью пот, выступивший на лбу, словно бы эта трёхминутная беседа стоила ему большого физического напряжения.

— Ну вот и поговорили с Берлином, моральная зарядка получена, — сказал Зубов. — Можно, ребята, двигаться дальше.

Но Бурцев всё же ещё раз снял с рычага трубку, ему хотелось самому послушать гудение на линии, шорохи и обрывки чужой, резкой, словно бы дерущей ухо речи и усталое, полусонное бормотание телефонисток, поддерживающих связь Берлина с городами Западной Померании. Затем он порвал провод.

…Перед уходом из домика лесника вся группа Зубова переоделась в штатское, а своё военное обмундирование Зубов, Бурцев и Вендель передали тем, кто к утру должен вернуться в свои траншеи.

Штатская одежда показалась Бурцеву удивительно лёгкой, попахивала молью, чёрт те знает, откуда её раздобыли тыловики со склада, рукава пиджака оказались длинноватыми. Да и брюки немного жали в паху. Он впервые переодевался в штатское на фронте, и, должно быть, от этого Бурцева не покидало странное ощущение какой-то случившейся в его судьбе перемены и вспоминалась вольная довоенная жизнь, которой „пахла“ эта гражданская одежда.

…Лесник показал разведчикам направление, по которому, обходя Шведт, можно было пройти южнее города. Однако он подтвердил опасения Бурцева, что многие дороги здесь заминированы. Кроме того, немцы, замаскировав, установили ещё и проволочные заграждения на подступах к многим населённым пунктам. Поэтому, прежде чем поставить во главе группы Сергея Свиридова, Зубов приказал ему быть внимательным, осторожным и точно вести разведчиков по линии, которую они наметили на карте.

Бурцев слышал, как майор предупреждал:

— Если почувствуешь, что сбился, лучше остановись, и ещё раз выверим маршрут.

— Мне, товарищ майор, не надо повторять такие вещи дважды, — ответил Сергей.

— Но всё-таки учти, — заметил Зубов.

Сергей вздохнул с чувством уязвлённого самолюбия, негромко подал команду „Вперёд!“, и разведчики, как и шли раньше, в затылок друг другу, шаг в шаг, тронулись по лесной тропе.

Прошло ещё полчаса. Лес то редел, прерываясь небольшими полянами, где ноги тонули в мякоти бугорчатых, чавкающих под ногами кочек, то снова густел, и узкая тропа, пробитая впереди идущими, петляла между деревьями.

Луна часто уходила за тёмно-серые тучи и подсвечивала их изнутри, отчего тучи просветлялись и плыли по небу как бы на лёгкой серебристо-шёлковой подкладке. А в лесу после этого становилось темнее и глуше, и хруст раздавленных сапогами сучьев, шорох прошлогодней свалявшейся листвы казался в темноте более громким.

Разведчики не курили, не зажигали карманных фонарей и без особой нужды не шептались. И хотя они уходили всё дальше от Одера, состояние тревоги и ежесекундной готовности ко всяким неожиданностям не ослабевало.

Бурцев, шагавший в середине цепочки, не видел Сергея Свиридова, который, как командир группы сопровождения, шёл первым. Он только иногда слышал его команды, шёпотом передаваемые по цепи: „Взять левее или правее, пригнуться“, когда ветки низко нависали над тропой, а иногда и хлестали по лицам разведчиков, иди же по тревожному возгласу: „Под ноги“ — пристально всматриваться в землю, опасаясь ям, колючей проволоки или мин.

Когда идёшь в середине цепочки, не надо особенно напрягать внимание, обо всём тебя предупреждают впереди шагающие, и Бурцев, внутренне посмеиваясь, слово за словом вспоминал так позабавивший всех разговор по телефону из лесной сторожки с секретарём бургомистра Берлина. Поэтому он не заметил, как голова их маленькой колонны вышла из леса к опушке, откуда были видны крайние дома какого-то селения.

Бурцев только почувствовал, что группа внезапно и как-то тревожно остановилась, и это состояние тревоги и нарастающей опасности мгновенно, как током, прошло по цепи, проникая каждому в сердце. Через секунду тишину разорвал испуганный выкрик кого-то из разведчиков, Бурцев даже не мог узнать — чей это голос, искажённый болью и страхом?

И тут же вскрикнул ещё кто-то и ещё, и по опушке дробно раскатился громкий звон жестяных банок и бьющихся друг о друга бутылок. Звон этот был печально знаком Бурцеву, и он тут же понял, что вся эта „музыка“ привязана к замаскированной в кустах колючей проволоке, которую немцы, как ловушку, поставили у выхода на дорогу.

„Напоролись!“ — мысленно произнёс Бурцев, и сердце его сжалось.

Но уже через несколько секунд Бурцев лежал в траве на опушке рядом с Сергеем Свиридовым и Зубовым, и все трое они, приподняв головы, пытались разглядеть в темноте проволочный забор, а за ним пулемётные гнёзда, которые могли находиться вблизи и держать под огнём это заграждение.

— Эх, Сергей, Сергей, куда же ты вывел нас! — прошептал Бурцев. — Неспроста немцы поставили здесь забор!

В том, что эта проволока пристреляна, никто не сомневался. Сейчас всем хотелось только поскорее определить — откуда можно ожидать секущий смертельный фланкирующий огонь пулемётов? Эти проклятые банки и бутылки всё ещё звенели, и немцы, конечно, уже насторожились и вот-вот зажгут прожектора, чтобы обнаружить разведчиков.

Представление о сложившейся ситуации сформировалось мгновенно. И не в привычных, мысленно произносимых фразах, на это не хватало времени, а, как это обычно бывало у Бурцева в бою, одним пронизывающим всё тело ощущением внезапно свалившейся беды. Горячий клубок подкатил к горлу Бурцева. Он жил сейчас только одной властной необходимостью немедленно найти какой-то выход.

Как исправить ошибку? Прорываться вперёд через проволочное заграждение? Или отступить в лес и блуждать там, а тем временем всполошённые немцы, конечно, окружат этот небольшой массив и возьмут в плен или перестреляют разведчиков? И вместе с тем Бурцев знал: сейчас нельзя долго лежать на траве и раздумывать, потому что каждая лишняя минута давала возможность немцам лучше подготовиться к бою.

И, словно бы в подтверждение этих опасений Бурцева, где-то за селением на вышке зажёгся прожектор, яркий его луч, полоснув сначала по вершинам деревьев, начал шарить по траве, выискивая затаившихся разведчиков. Опушка осветилась, как днём.

Прячась от луча, Бурцев, как и все, уткнул голову в траву. Приятным, густым, материнским запахом несло от влажной земли. Так было сладостно прикоснуться к ней грудью, что Бурцев забылся на секунду или на две, и его поразило тогда спокойствие, которое он вдруг ощутил в себе. Странное спокойствие физически собранного и напряжённого тела.

Да, он был спокоен в такой степени, что мог разглядеть цвет молодой травы в сильном свете прожекторного луча, нежный и глянцевито-зелёный, похожий на радостный и весёлый цвет зелёного футбольного поля, когда его вечером вдруг осветят на стадионе гроздья нанизанных на перекладины круглых прожекторных глаз.

Он был настолько спокоен, что мог сделать такое сравнение. И то, что он вспомнил в это мгновение стадион и футбольное поле, обрадовало его и теплотой прошлось по сердцу…

Вот от этого он замешкался, когда Зубов вместо растерявшегося Свиридова подал команду: „Вперёд!“ Бурцев чуть опоздал подняться, хотя и был готов к этой команде всем напрягшимся для броска телом. Но прежде чем подняться с земли, он погладил ладонью эту мягкую и шелковистую траву и уж потом, набрав в грудь воздуха, приказал себе, как обычно: „Пошёл!“

Энергично он полз к заграждению по-пластунски, пожалев в эту минуту, что не захватил с собой ножницы для перекусывания проволоки. Разве мог кто-либо предположить, что уже далеко за Одером им придётся ползком преодолевать этот проволочный забор, как на переднем крае.

Но вот кто-то вскрикнул, зацепившись за колючки. Рядом заныл от боли Петушков, и в то же мгновение Бурцев увидел бледное лицо Сергея Свиридова, окровавленными руками хватавшегося за проволоку. Разведчики, сжав зубы, ругались, проклиная эти колючки, впивающиеся в тело, они барахтались в этой проржавленной стальной ловушке, и Бурцев понял, что дело плохо.

А прожектор уже нащупал разведчиков белым, слепящим, словно бы физически давящим столбом света. А затем тишину разорвала первая пулемётная очередь. Её пули с резким посвистом прошли над проволочным забором, и сразу же застонало ещё несколько солдат, свистнула новая очередь уже с другого фланга — снова стоны и крики, и очевидным для всех стало, что пулемёты немцев охлёстывают разведчиков смертельным кольцом огня.

„Перебьют, как бабочек, наколотых на иголки, всех перебьют!“ — подумал Бурцев.

Он видел, как Зубов сбросил с себя ватник и накинул его на проволоку. То же за ним проделал Петушков и Вендель. Немецкие пулемёты, остервенясь, застучали ещё быстрее, надрывно, словно бы от неукротимой злобы захлёбываясь собственным огнём…

Теперь каждая секунда промедления у проволоки оплачивалась кровью. Бурцеву казалось, что вражеские пулемёты беспощадными короткими очередями, точно невидимыми гвоздями, прибивают к земле распластанные на проволоке и на траве тела разведчиков.

— Ах, гады! — во всю силу лёгких закричал Бурцев и вскочил на ноги.

Он видел всех своих товарищей, лежащих у проволоки, ослеплённых и подавленных режущим глаза светом прожектора, успел заметить тревогу в глазах Зубова, искажённое недоумением и болью лицо Сергея Свиридова, до ушей его донёсся предостерегающий выкрик Володьки Петушкова и, кажется, голос Венделя…

— Ах, гады! — снова выкрикнул Бурцев, потому что ему надо было что-то крикнуть, разряжая страшное напряжение в груди, затем он выпрямился во весь рост, шагнул вперёд, схватился обеими руками за крестовину, обмотанную проволокой, и… приподнял её от земли. Он приподнял её сначала немного, словно бы взвесив тяжесть, и, поверив в свои силы, поднатужился и вздёрнул крестовину повыше, так, чтобы нижний край проволоки поднялся над травой.

Физическое напряжение, сотрясавшее тело, мешало Бурцеву говорить, он только раскрыл рот, мысленно крича разведчикам: „Ползите под проволокой, скорее, скорее!“ Он видел, что товарищи поняли его и поползли вперёд.

„Скорее!“ — беззвучно вопил Бурцев.

…Вот прополз Володька Петушков, друг ситный Володька, с которым столько пройдено дорог, и антифашист прополз с чёрным ящиком рации на спине и в штатском костюме, интересный немец, с ним хотел Бурцев поговорить по душам, да не успел… вот замешкался, но всё-таки прополз за проволоку Сергей Свиридов, младший лейтенант, виновник всего случившегося, но сейчас Бурцев не желал ему зла и не упрекал его ни в чём.

Он только мысленно крикнул ему:

„Живи! Ты молодой, ещё ничего не видел. Живи!“

Он всех их так провожал, проползавших мимо под проволокой, под крестовиной, которую Бурцев из последних сил держал на груди. Он каждому говорил про себя:

„Живи. Живите все и помните старшину Ваську Бурцева!“

…Сколько прошло времени: секунда, десять?! Время растягивалось, Бурцев потерял его ощущение. Он всё ещё стоял, весь открытый немцам, держа в руках крестовину, как плаху, к которой его пришьют пули немецких пулемётов.

И только в какое-то мгновение он подумал: „А зачем я это сделал?“ И ему стало жалко себя, и слёзы, глубинные, не на глазах, а в душе, смягчили Бурцеву горечь этой роковой минуты и страшную тоску по жизни, потому что он знал, что его убьют, не могут не убить, ведь он был великолепной мишенью с крестовиной на груди в свете прожектора.

„Прощай, Бурцев!“ — сказал он себе, и в то же мгновение первая пуля вошла в его плечо. Он качнулся, но не выпустил из рук крестовину, потому что последние разведчики ещё проползали под проволокой.

Пуля, прожёгшая ему плечо, помешала Бурцеву как следует произнести про себя последние слова, поэтому он мысленно повторил:

„Ещё раз прощай, Бурцев!“

И вспомнил о „завещании“, написанном перед уходом из роты, и сейчас удивился тому, как это пришло ему в голову вчера вечером, ведь, честное слово, тогда он не собирался умирать и не верил, что умрёт. Вот написал, и хорошо, и, может быть, ребята выполнят его просьбу и найдут брата Николая.

Вторая пуля ударила Бурцева в грудь, и он почувствовал, что ранен смертельно. Теперь он выпустил из рук крестовину, и она упала на землю. А Бурцеву сразу стало легче, потому что он сделал то, что задумал, как настоящий цельный человек, и спас товарищей ценой своей жизни.

И, радуясь этому, он захотел глубоко вздохнуть всей грудью, но уже не смог. Разведчики всё проползли вперёд и теперь из оврага кричали Бурцеву, чтобы он спрятался в траве и последовал за ними, но Бурцев уже не слышал их голоса.

Он уже ничего не слышал и ничего не видел, но только почувствовал, как ещё одна пуля, а может быть, две вошли в его тело, не причинив сильной боли.

„Живите, ребята!“ — снова хотел крикнуть Бурцев, но желание это зажглось в его мозгу слабым импульсом и тут же потухло, подавленное всё сокрушающей слабостью… Качнулась земля, и Бурцев полетел в тёмную, бездонную пропасть.

— Мама! — крикнул Бурцев, собрав последние силы. — Мама моя родная!

И Бурцева не стало. Но тело его ещё стояло ногами на земле.

Разведчики по другую сторону проволоки видели, как Бурцев вытянул правую руку вперёд, словно бы ощупывая пространство, потом сделал шаг, на мгновение застыл в ярком луче замершего вместе с ним прожектора и рухнул лицом в траву…

11

Сосновый лес, подступавший к городу с юга, обрывался у шоссе, за которым тянулись голые поля, перемежающиеся отдельными каменными строениями. Здесь Зубов и Вендель с глубоким вздохом сожаления оставили за спиной последнее укрытие — придорожные кусты — и вступили на широкую, открытую дорогу.

— Дорога к жизни или на эшафот, — сказал Зубов, принуждая себя к шутке, чтобы смягчить тошноватый приступ страха.

Метрах в ста от них налево виднелся дорожный щит с надписью: „Schwedt“.

— Вот он! — шёпотом произнёс Вендель.

Они всё ещё не решались двинуться по дороге и несколько минут наблюдали за тем, как резиновой, тягучей лентой тянется по дороге колонна беженцев. Сколько таких колонн видел Зубов там, к востоку от Одера, но никогда ещё не стоял он вот так, как теперь, в штатском платье, испачканный после боя в лесу, небритый, не то немец, не то пригнанный в Германию иноземец, бредущий на запад вместе с хозяевами, на которых работал.

С той самой минуты, как закончился бой и группа Зубова с присвоенным ей кодовым названием „Бывалый“ уже без сопровождающего отряда разведчиков продолжала свой путь, Зубова не оставляло ощущение человека, словно бы выброшенного с корабля на остров, где живёт незнакомое и враждебное племя. Корабль скрылся за горизонтом, а Зубов и Вендель должны незаметно раствориться в этом племени, ежеминутно рискуя быть опознанными и убитыми.

Да, конечно, под пиджаками у них пистолеты, есть и парочка спрятанных гранат, но это лишь средство достойно умереть и не сдаться живыми эсэсовцам.

Немцы здесь, за Одером, выглядели иначе, чем на земле, освобождённой советскими войсками.

Вот сидят они наверху гружёных повозок, зорко, хозяйским глазом следя за своим скарбом и живностью. Мычат коровы, блеют овцы, кудахчут куры, кричат дети и лают собаки, носясь вокруг лошадей. Обгоняя телеги, по шоссе пронёсся красивый чёрный шарабан с кучером, куртка которого отливала позолотой, за отдёрнутой занавеской мелькнуло лицо дамы, она прокричала что-то лакею на запятках, держащему в руках связанную чёрную овцу. И шум, грохот, вопли, как будто катится по дороге цыганский табор.

— Неужели это немцы?! — спросил Вендель.

Он стоял рядом, и Зубов чувствовал теплоту его плеча и видел его глаза, в которых застыло удивление и усталость и ещё отблеск той внутренней боли, о которой Зубов мог только догадываться.

— Неужели это немцы? — повторил Вендель. — До войны такое можно было увидеть только в кинофильмах о золотоискателях, о переселенцах, где-нибудь на американском диком Западе. Но здесь у нас, в Германии. Дико!

— Это немцы, Вендель, и тем опаснее, что страна охвачена психозом страха и подозрительности. А нам надо идти к Шведту, — сказал Зубов.

— Вы больше помалкивайте, говорить буду я, запомните, вы русский, пригнанный на работу. Откуда? Ну, скажем, из Сухиничей. Держитесь спокойнее, но не слишком равнодушно. Равнодушие всегда подозрительно. Итак, пошли, — сказал Вендель и шагнул на дорогу.

В толпе беженцев никто не обратил на них внимания. Полицейские на шоссе встречались редко, было много военных, особенно из гитлерюгенд, пятнадцатисемнадцатилетних подростков в коричневых рубашках или зелёных френчах. Худые мальчишеские шеи выглядывали из-под стоячих воротников, тонкие руки держали автоматы, почти у всех были лихо сдвинуты набекрень пилотки, и лица выражали любопытство, азарт и напускную решимость.

Знавший о гитлерюгенд по документам, Зубов воочию увидел этих мальчишек и рядом с ними фольксштурмовцев. Молодость нации и её дряхлость, облачённые в военные мундиры! Это их имел в виду Геббельс в своих воззваниях, когда кричал, что наконец-то начинается настоящая тотальная война. Молодое поколение немцев, ставшее первой жертвой нацистской лжи, здесь, под Берлином, окажется и последней жертвой войны.

Гитлерюгенд, фольксштурм, колонны, колонны! Зубов знал, что гражданское население Шведта почти всё разбежалось. Окрестности опустели, земля во многих местах оказалась затопленной после взрывов дамб на каналах. Запустение.

— Работа эсэсовцев! — мрачно оглядываясь вокруг, пробормотал Вендель.

Он уверенно шагал по шоссе, лишь иногда обмениваясь с едущими на запад короткими фразами. Никто не спрашивал у них, зачем они идут в Шведт. И Зубов подумал, что немецкие мужчины и женщины потеряли интерес ко всему, что не касалось сохранения маленького беззащитного ручейка их собственной жизни в этом мутном, бурном, нескончаемом потоке людского несчастья, который заполнил собою до краёв все дороги Германии.

Перед самым городом Зубов предложил свернуть в лес, примыкавший к окраине Шведта. Здесь Вендель зарыл под сосной свою рацию. На дороге перед самым городом могли оказаться посты заградительных отрядов.

Затем, минуя маленькие озерца, разведчики проникли на улицы Шведта с их небольшими особняками, сложенными, как и почти все старинные дома в Германии, из тёмно-красного кирпича.

Тихие улицы вели к центру города и его торговому центру. Там на площади возвышалось видное издали конусообразное, с острым шпилем здание ратуши. Как и все малые города Померании, Шведт как бы каменными кругами разрастался от базара, как от эпицентра жизненных интересов населения.

— Смотрите, Александр Петрович, сколько в Шведте пивнушек, — сказал Вендель, когда они шли по улице к ратуше. — Уйма!

— А промышленности никакой. Церкви и пивные.

— Мы, немцы, обожаем пиво. Немецкая пивная — это ведь больше чем, как это по-русски, „забегаловка“. Это и клуб, и маленький театр, и микропарламент. Споры, новости, вырабатывается общественное мнение.

— А мюнхенскую пивную помните, где выступал Гитлер? Надо бы после войны это здание сжечь, а пепел развеять.

— Да, верно, а всё же мы, немцы, любим пиво…

…От окраины до центра ходьбы не больше пятнадцати минут. Чем ближе к центру, тем больше разрушенных домов. От бомбёжки и взорванных нацистами. Они выполняли директиву о выжженной земле.

Вендель подсчитал — разрушенным оказывался чуть ли не каждый третий дом. Город поредел, словно бы его проборонили взрывами.

— Работа эсэсовцев! — снова с ненавистью пробормотал Вендель.

Группа „Бывалый“ шла в город, чтобы разведать инженерные сооружения противника, систему зенитной обороны. Дивизия Свиридова стояла как раз напротив этого города. С фронта ли, с флангов, а именно ей придётся брать Шведт. Так думал Зубов.

Вендель не стал отговаривать Зубова идти в город, хотя и не преуменьшал опасности: документов у них не было, как, впрочем, и у многих немцев, потерявших бумаги в кутерьме принудительной эвакуации. Провалиться можно было при встрече с патрулями, при облаве, задав нелепый вопрос случайному прохожему.

И всё же Зубов надеялся на осведомлённость Венделя, а Вендель на то, что его никто не опознает из старых знакомых или нацистов, оба же они надеялись на то, что им повезёт.

— Обойдём город и тут же будем пробираться в лес, — сказал Зубов, думая этим приободрить Венделя. — Час, полтора, не больше.

— Как выйдет. Часа может хватить… на то, чтобы стать похожими на этих! — Вендель показал на виселицы, там болтались два трупа с досками на груди. Зубов прочёл: „За бегство от врага“.

— Сволочи! — выругался он.

Рядом с трупами, у скверика расположилась зенитная батарея. Около орудий сновали солдаты. Иногда исподлобья поглядывали на виселицы, как на свою Голгофу: их ожидала или перекладина, или смерть от русских снарядов.

Зубов отмстил про себя противотанковые заграждения, надолбы, ежи, крестовины, обмотанные колючей проволокой. Всюду продолжали рыть траншеи. Он считал зенитные орудия на площади и в прилегающих переулках, когда воздух потряс пронзительный вой сирены. Воздушная тревога! Солдаты и штатские, рывшие окопы, разом побросали лопаты и ломы, кинувшись к ратуше, под которой, наверно, находилось бомбоубежище.

Затукали немецкие зенитки, как бы проверяя голос и предупреждая о своём существовании наши самолёты, которые ещё не появлялись в небе. За несколько минут площадь опустела.

Зубов и Вендель неожиданно остались одни на площади. Ветер тащил по отполированной солдатскими сапогами каменной брусчатке обрывки газет, мусор. Только наводчики копошились у зениток, остальная артиллерийская прислуга попрыгала в отрытые около орудий ровики.

— Убирайтесь к чёрту! — крикнул разведчикам артиллерийский офицер и зло посмотрел в их сторону.

— Вот именно, к чёрту, к дьяволу в зубы, что же нам лезть в убежище?! — вполголоса выругался Вендель.

Зубов внутренне похолодел от необходимости спускаться в подвал в самую гущу нацистов. Но если бы они побежали по площади, офицер наверняка заподозрил бы в них шпионов и начал стрелять.

— Надо идти, Альфрид! Будь что будет! — сказал Зубов. Он только подумал, что в убежище им надо держаться ближе к двери, чтобы можно было раньше немцев выскочить на площадь.

Бомбоубежище оказалось очень большим, с обычными приспособлениями под жильё и убогий быт для тех, кто из-за частых тревог почти не вылезал из подвалов и ночами спал здесь. Вдоль стен тянулись ряды нар, в тёмных углах стояли деревянные топчаны, длинный стол посредине, к которому с потолка спускалась на шнуре тусклая лампочка.

Воздух всюду был устойчиво сырой и затхлый. Пахло мокрым бетоном, грязной одеждой, давно не мытыми телами. На нарах белели повязки раненых или больных, которых не успели отправить из города.

Зубов, и вообще-то не любивший бомбоубежищ, брезгливо поёжился. Вендель потянул его за рукав к себе, и они примостились за бетонным выступом массивной железной двери с устрашающе-длинной перекладиной засова.

В убежище царил полумрак. Можно было разглядеть лица только у сидящих за столом гитлерюгенд, которые резались в карты. Зубов плохо видел стоящего рядом Венделя. Всё это их вполне устраивало. Вендель поймал своей ладонью руку Зубова, ободряюще и с надеждой пожал её. Нервная дрожь прошлась по его телу. Зубову казалось, что он слышит, как громко стучит у него сердце.

„Спокойнее! — приказал он себе мысленно. — Наблюдай, слушай, это поможет преодолеть волнение“.

Массивные двери надёжно отгораживали подвал от внешнего мира. Грохочущие волны разрывов стихали, разбившись о железные перегородки. Но вот это-то и угнетало: удушающе тяжкая, мёртвая тишина! Словно бы физически весомая, как во всех убежищах в те минуты, когда сидящие в подземелье знают: над их головами рвутся бомбы.

Неожиданно тишину нарушил резкий, властный голос, идущий от стола с лампой. Там уже не видно было безусых картёжников, а стоял коренастый эсэсовец с погонами штурмбанфюрера и бровастым, крупноскулым лицом. Он стоял в центре колеблющегося круга от лампочки и смотрел куда-то поверх замерших голов и плеч, говорил и смотрел, долго не опуская голову, по привычке тех ораторов, которым лишь важно создать впечатление, что они интересуются реакцией слушателей, на самом же деле они слушают только свои голос.

— Великое чудо-бога мы имеем в лице, нашего фюрера! — с напряжением выкрикнул штурмбанфюрер и тут же выбросил правую руку вперёд, как бы приветствуя образ Гитлера, который он вызвал сейчас в своём воображении.

„Кто это?“ — чуть было не вырвалось у Зубова, но, спохватившись, он испугался, что таким вопросом может выдать себя. По тому напряжению, сковавшему толпу, которое ощутил и он сам, по серьёзным лицам гитлерюгенд, стоящих в кругу света, Зубов понял: этого штурмбанфюрера здесь знают все.

— Фюрер осуществляет высшую форму стратегии, — громко сказал он, и Зубов заметил, как при этом тёмные брови-гусеницы эсэсовца сдвинулись к переносице. — Только маловеры и предатели могут сомневаться в нашей победе!

— Карл Мунд, — шепнул Вендель, — это он сам.

Зубов вспомнил всё, что он знал об этом эсэсовце, и его охватил холодок волнения от чувства внезапной удачи и одновременно усилившейся опасности и оттого, что он видит так близко и с внутренней усмешкой может слушать разглагольствования того, кто принадлежал к нацистской элите.

— Господа, доблестные воины в Шведте! — выспренне продолжал Мунд. — Мы должны знать, что наша окончательная победа будет, конечно, стоить нам неизмеримых жертв. Наши герои-солдаты умирают прекрасной смертью. Час искупления настал, но это и час испытаний! Фюрер скоро даст нам новое чудесное оружие!

Зубов оглянулся. Он хотел бы увидеть лица стоящих рядом с ним. Молодые и старые. Что написано на них: вера, фанатизм, ирония, равнодушие?! Неужели эти вопли о „новом оружии“, гении фюрера, его мистической интуиции, — неужели всё это бредовое варево, замешенное на мутной водице нацистской патетики, может ещё найти отклик в душах солдат, согнанных бомбёжкой в этот подвал?

Что мог видеть Зубов в подвале — только затылки да в полумраке лица тех, кто находился за световой чертой у стола. Но настроение аудитории Зубов чувствовал. Бредовый пафос Мунда явственно будоражил толпу в бомбоубежище, её завораживала истерическая экзальтация громогласного штурмбанфюрера.

Кто-то в тёмных углах повторял за ним слова, кто-то повизгивал от восторга. И, почувствовав свою власть над аудиторией, Мунд начал бросать в толпу обрубленные фразы, не заботясь об их связи, смысле, ясности.

— На первый взгляд всё выглядит ужасно, но это только для маловеров, — вопил он, — меня ничего не может потрясти! Наша вера становится только сильнее! Наконец-то у нас начинается тотальная мобилизация всех сил. Мы двинем наши железные резервы! Гитлерюгенд и фольксштурм — их нельзя недооценивать. Мальчики фюрера!..

Мунд передохнул, и в это время открылась железная дверь, в убежище внесли двух раненых. В подвал проник свежий воздух, в нём был запах гари и горячей пыли. На площади рвались бомбы.

Раненые стонали, на них зашикали, — мешали говорить Мунду. И тогда он вытянул руку, царственно взмахнул ей, как бы отодвигая носилки куда-то в сторону… И заговорил о расовом инстинкте, который является истинно немецким оружием в борьбе.

— Для нас, немцев, решает раса, сначала раса, потом способности и характер. Все эти добродетели мы находим в различных классах нашего общества, ибо расовый вопрос для нас и есть вопрос классовый. Мы хотим и создадим из наших ребят молодых львов, не знающих страха, не заражённых гуманизмом, мы создадим истинную молодую гвардию Гитлера и сделаем, таким образом, большое дело…

И Зубов вдруг вспомнил. В одном из последних приказов Гитлера в армии, и только на Восточном фронте, вводился институт национал-социалистских руководителей офицеров, так называемых НСФО. Эти отборные кадры проверенной нацистской элиты имели задачу укрепить моральный дух армии, поколебленный непрерывными поражениями.

Ранее нацистской обработкой солдат занимались сами командиры частей. Однажды в нашем лагере для немецких военнопленных, куда по делам службы приехал Зубов, он попросил бывшего капитана пронести показательную беседу со своими бывшими солдатами.

— Делайте всё так, как вы бы делали в гитлеровской армии, — сказал Зубов капитану.

Тот долго отнекивался, пока не получил заверение в том, что ему ничто не грозит. Затем собрал солдат, посадил в кружок на лужайке и начал речь, очень похожую на ту, что произносил Мунд. И когда капитан в конце вдруг резко спросил сидевшего около его ног солдата — верит ли он, истинный немец, в победу великой Германии? — солдат вскочил на ноги и по старой привычке, вытянув руки по швам, выкрикнул: „Яволь, господин гауптман!“ Так же ответил и другой, и третий…

И Зубов подумал о Венделе. Как он чувствует себя в этом убежище? Коммунист в прошлом, но в прошлом и гитлеровский солдат. Сколь прочен его душевный иммунитет против националистической отравы?

Вот он стоит в двух шагах от Зубова — немец среди немцев, среди кричащих, взвизгивающих, фанатически настроенных юнцов, равнодушных фольксштурмовцев и разъярённых эсэсовцев. А вдруг он повернётся и укажет пальцем на Зубова?!

И Зубов сам вздрогнул от этих мыслей. О, как ему хотелось, чтобы Вендель сейчас повернул голову и Зубов мог бы увидеть в его глазах ну хотя бы усмешку, доверительную и успокаивающую. Но ведь не крикнешь ему: „Вендель, повернись!“ И вот первое липкое прикосновение страха, вызванное первым сомнением, и вот страх расползается, как потное, тёплое пятно на спине, и вот уже горячий лоб и влажные ладони.

„Стоп! — мысленно крикнул себе Зубов. — Разве можно так не верить товарищу! Откуда это во мне? Почему? Война, война!! Её первыми жертвами становятся правда и мораль, человеколюбие и доверие. Да, прежде всего доверие. Вендель! Он ведь коммунист, а потом уже немец. В эту формулу надо всегда свято верить…“

„Больше об этом не думать“, — приказал себе Зубов.

…Наверно, на площади прошла бомбёжка. Или истощился Мунд и замолк. Да, тревоге конец, открылись двери, и луч дневного света, скользнув по лестнице, робко лёг на цементный пол убежища. Все зашевелились.

— Пошли, — шепнул Вендель, протискиваясь к выходу.

Над площадью ещё курился дымок, как всегда после сильного артналёта. Лохматыми кострами разгорались несколько домов на площади. Мостовая зияла свежими ямами с рваными краями.

Разведчиков никто не заметил и не остановил на площади, и они нырнули в один из узких переулков.

— Куда теперь? — шёпотом спросил Вендель так, словно бы они ещё находились в подвале.

— Посмотрим, что они роют на окраине? Может быть, увидим разрекламированное „чудесное оружие Гитлера“, о котором трепался в бомбоубежище этот Мунд.

— Нет никакого оружия. Да и откуда ему быть. Гитлер всегда, а особенно в последние годы, не любил учёных. Я это знаю точно. — Вендель положил ладонь на сердце, призывая ему верить. — Существует такой „список Гитлера“ — освобождённые от призыва: тысячи имён, там танцоры, артисты, киноактёры, астрологи, только не учёные.

— А может быть, всё-таки есть „чудо-оружие“, Вендель?

Зубова всё ещё терзали сомнения.

— „Новое оружие“ — это то, что мы видели — молодёжь и старики, отданные на заклание нацизму.

— Гитлер, конечно, нуждался в учёных, — сказал Зубов, — но он не любил их, как и любой невежественный диктатор. Не мог любить.

И, сказав это, Зубов вдруг удивился ходу мыслей и течению их спокойной беседы, словно бы они гуляли сейчас в Москве, по улице Горького, а не по фашистскому Шведту.

— Чего стоит весь этот бред догматизма, — оказал он Венделю, — с такими понятиями, как „арийская наука“, „неарийская наука“. Да и вообще научное мышление не может диктоваться каким-нибудь „фюрером“, который мнит себя всеобъемлющим специалистом во всех областях знаний.

Вендель выражал согласие тем, что энергично рубил воздух рукою. Он был возбуждён тем, что унидел и услышал в бомбоубежище.

— Мунд! — вдруг выкрикнул Вендель и остановился, как человек, которому гнев мешает идти. — Никто сильнее нас, немцев, не может ненавидеть этих наших соплеменников, таких, как Мунд! — заявил он Зубову, и в голосе его прозвучала созревшая ненависть и страсть ненависти.

…Так разговаривая, они выбрались из города вновь на шоссе, забитое беженцами, слились с толпой, а затем незаметно свернули в лес, где была спрятана рация. Вендель сразу же сел за неё, чтобы связаться с дивизией. Однако радиопередатчик разведотдела ответил не сразу. Зубов начал волноваться, пока Вендель минут десять выстукивал позывные, прося „Комету“ выйти на связь с „Бывалым“. Наконец-то Венделю ответила „Комета“.

Зубов, подготовивший заранее донесение, включил в него описание поймы реки напротив города Шведта, которая была болотистой, с илистым дном, затоплена. По наблюдениям „Бывалого“, передний край обороны немцев не имел здесь сплошной линии. Обращали на себя внимание дамбы, высотой до пяти метров.

Основываясь на наблюдениях разведгруппы, „Бывалый“ полагал, что участок Альте — Одер невыгоден для форсирования, хорошо укреплён немцами и даст возможность противнику обстреливать реку артиллерией с обоих флангов.

Затем „Бывалый“ передал данные о числе зенитных батарей, замеченных в Шведте.

— Хорошо, молодцы! Это ценно! Что ещё у вас? — ответила „Комета“.

— Мы потеряли Бурцева. Где группа Свиридова? — спросил „Бывалый“.

— О Бурцеве знаем, группа Свиридова дома.

Далее „Комета“ передала, что на старом участке „Бывалому“ возвращаться домой не надо. Пусть разведчики, выполняя свою задачу, продвигаются южнее, вдоль фронта. И держат связь с „Кометой“.

„Счастливого пути!“ — передала „Комета“.

„Я понял вас“, — ответил „Бывалый“.

— Наверно, „Комета“ передвинулась куда-то, — сказал Зубов.

Вендель сбросил с головы наушники. Вид у него был напуганный.

— Вот так, Альфрид!

— Да, товарищ майор! — только и мог сказать Вендель.

— Положение наше — сложное.

Зубов вздохнул. Он снял свои тёмные очки, подержал их какое-то мгновение перед глазами, словно это могло помочь ему сосредоточиться. И снова ощущение глухого одиночества в стане врагов, ещё более острое, чем то, что испытал он в бомбоубежище, холодом сковало грудь.

Чтобы растопить этот холод, Зубов поднялся с земли, распрямил плечи, вздохнул. Можно было бы побродить между сосен, жадно куря, можно было бы подумать пять — десять минут, не более, и тут же решать, что им делать дальше.

12

Сергей Свиридов сидел рядом с Самсоновым в небольшом каменном домике, одиноко торчащем на болотистой, с редкими кустиками земле, когда в доме зазуммерил телефон и Окунев вызвал их к себе.

Было одиннадцать часов вечера с минутами. На плацдарме, сравнительно узкой полосе земли, отбитой у немцев с трудом, большой кровью и жертвами, стояла относительная тишина. До противника рукой подать — не более полукилометра. Позади передовой, тоже в полукилометре, расположились батареи, на обратном скате насыпи, у самой воды, в земляных норах-конюшнях, похрапывали артиллерийские битюги, да на переправе монотонно гудели танки.

И шум этот чем-то напоминал Сергею слабый гул проносящегося в отдалении поезда, который то нарастал, то шёл на убыль и, уже совсем ослабевший, сливался с мягким шорохом дождя, с вечера поливавшего и без того раскисшую почву.

— Надо идти на „Большую землю“, — сказал Самсонов. Он имел в виду восточный берег Одера. — Собирайся, Сергей.

— Совещание. Приспичило. Можно бы утром. Сейчас по переправе сплошь идут танки. И не просунешься.

Сергей ворчал, как человек, прекрасно понимавший бесполезность сетований, но получающий от ворчания какое-то удовольствие.

— Просунемся, — ответил Самсонов спокойно. — А ты, я вижу, полюбил плацдарм, тягачом не вырвешь отсюда.

— Ну, почему же, — вяло сказал Сергей, безо всякой охоты развивать эту тему.

На самом же деле он действительно старался не отходить никуда от передовой, из той зоны, где часто рвались мины и посвистывали пули.

Он стал замкнутым и нелюдимым, и эта разительная внешняя перемена произошла с ним в ту ночь, когда Сергей уходил с разведчиками за Одер, в немецкий тыл. То, что случилось там, на опушке леса, около проволочного забора: его ошибка, исправленная и искупленная кровью товарищей, гибелью Бурцева, — всё это ошеломило и до глубины души потрясло Сергея.

Когда на рассвете того дня разведчики перебрались к своим через Одер, вынеся тело Бурцева, уже в нашей траншее, Сергей, заметив в руках солдата маленькое, полуоблупившееся зеркальце, взглянул в него с внутренней дрожью и уверенностью, что обнаружит сейчас поседевшую голову. Нет, волосы у него не стали белее, не засеребрились даже виски, только потемнели щёки от проступившей за ночь щетины.

Но Сергей увидел в зеркальце свои глаза с тем новым, странным выражением отчуждённости и жалости к себе, глаза, которые вдруг поразили его больше, чем предполагаемая седина. Нет, ничего не изменилось, только словно бы пепел осел в глубине зрачков. Сергей с тех пор старался не заглядывать в свои глаза, даже когда брился, держа перед лицом зеркало.

Бурцева хоронили в расположении разведроты и наспех, потому что вышел приказ о переходе на другой участок. Разведчики выстроились около отрытой могилы с автоматами в руках, траурный митинг начал и закончил Самсонов тем, что огласил переданное ему старшиной „завещание“ Бурцева.

Грянула автоматная очередь, солдаты склонились над ямой, побросали горстями землю на гроб. А через пять минут после того, как вырос над могилой земляной холм, вместо цветов украшенный свеженарубленными ветками елей, старшина скомандовал построение.

В те минуты, когда Самсонов читал „завещание“ Бурцева, Сергей, смертельно уставший после ночного боя и похорон, воспринимал всё, что происходило в лесу, как некую киноленту, на которую он сам, Сергей, отчуждённо смотрел откуда-то издалека, не имея ко всему случившемуся прямого отношения.

Настоящая острая боль пришла позже. Она пришла, когда Сергей поспал в кузове автомашины и проснулся ночью, в дороге, на марше. Он лежал на груде каких-то мешков и смотрел, как прочерчивают сумеречную синеву неба качающиеся вершины деревьев.

Он снова вспомнил „завещание“, поражённый мыслью о том, что оно было написано Бурцевым в ночь ухода в немецкий тыл, как бы в предчувствии и его, Сергея, оплошности, и кровавого боя, и необходимости пожертвовать собой.

„Чем я обязан Бурцеву? — думал Сергей. — Своей жизнью. А что я могу сделать, чтобы снять с души тяжесть своей ошибки? Совершить подвиг или умереть? Но если я умру, то кто выполнит волю Бурцева — разыщет его брата. Найдутся товарищи. Да, наверно“.

Так думал Сергей, лёжа на мешках, и то, что он думал именно об этом, приносило ему если не чувство внутреннего оправдания, то какого-то возвышенного облегчения. А вместе с тем в душе его жило и другое стремление — остаться невредимым, пройдя через все испытания, и выжить, выжить, как того требовала вся его плоть и кровь, жаждущие радостей существования.

И Сергей ворочался на мешках от предчувствия того, что вся эта внутренняя борьба только начинается для него, что самое тяжёлое ещё впереди, что надо побороть в себе инстинктивное чувство самосохранения.

Уже он слышал в роте краем уха, что Окунев ищет виноватых, но не верил, что отец пошлёт его в штрафбат. Зато неотвратимость встречи с ним всерьёз пугала Сергея.

— Чего шевелишь губами, точно молишься, — толкнул Сергея в бок Самсонов.

— Задумался. Сам с собою разговариваю. Это у меня с детства привычка. Иногда и руками размахивал, люди оглядывались — смеялись. А сейчас прошло — вот только что губами шевелю, — признался Сергей с простодушной искренностью в ответ на такое же, как ему казалось, простодушие Самсонова.

Самсонов, рекомендовав Сергея в поиск за Одер, взял на себя и прямую ответственность за него.

В то утро, когда группа вернулась, Самсонов сам встречал разведчиков. Молча, с потемневшим лицом, выслушал рапорт Сергея и спросил только, как был убит Бурцев, а потом сообщил, что дивизия уже на марше, через полчаса снимается и разведрота.

— А как же наши товарищи? — воскликнул тогда Сергей, подумав о группе „Бывалый“, которая теперь может остаться без связи и должна будет искать новое место для перехода фронта.

— Вы думайте о своих задачах, — оборвал его Самсонов. Потом, помолчав, добавил, что Сергей и его люди смогут отдохнуть, забравшись в кузова нагруженных ротным имуществом машин. Других возможностей на марше нет.

Самсонов любил Бурцева, давно с ним воевал, и Сергей видел — Самсонов тяжко переживал его гибель. Сергей мог ожидать от него всего: и ругани, и презрительного молчания. Он мог наказать Сергея и подчёркнутым равнодушном, и официальной сухостью в их отношениях. Но Самсонов разговаривал с Сергеем так, словно бы ничего не произошло. И Сергей оценил сдержанность командира роты и его дружеское к себе отношение.

…Эта ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля выдалась звёздной и не по-весеннему холодной. Луна не появлялась, но всё же небо казалось ярким и просветлённым, словно кто-то ещё с вечера тщательно протёр тряпочкой все его крупные и мелкие светильники.

Самсонов шёл первым по гребню насыпи. От воды тянуло свежестью. Ночь полнилась каким-то неясным шумом, в котором можно было выделить шёпот, вздохи, кряхтение, разговоры солдат, едва-едва различимых в темноте.

— Народ прибывает, — сказал Самсонов, как мог гм сказать о весеннем разливе — „вода прибывает“.

И у Сергея было такое ощущение, что через переправу на западный плацдарм всё время густой струёй вливается невидимая, но плотная людская масса.

Это поднимало настроение, и Самсонов шагал всё энергичнее, всё веселее, они быстро проскочили переправу, воспользовавшись паузой между танковыми колоннами.

В доме Окунева Самсонов остался для разговора, а Сергею не пришлось там задержаться и трёх минут, потому что майор Окунев с сердитым лицом приказал ему немедленно явиться к командиру дивизии.

КП комдива находился недалеко в большом блиндаже, отрытом на окраине селения. Сергей спустился в блиндаж и попал в комнату, где находилось много офицеров штаба. Отца он увидел склонившимся над картой у столика около задней стенки блиндажа.

Никто не обратил внимания на вошедшего младшего лейтенанта. И только когда Сергей громко доложил о себе — генерал медленно поднял голову, оторвал уставшие глаза от карты, но тут же опустил их. И то, что он даже не кивнул сыну, ничего хорошего не обещало Сергею.

В блиндаже было шумно. Несколько человек одновременно разговаривали или звонили по телефонам.

Начальник артиллерии дивизии звонил на батареи, поочерёдно проверяя их готовность „номер один“. Начальник политотдела созывал через час всех агитаторов полков на совещание. Дивизионный инженер что-то докладывал комдиву, показывая карту минных полей. С другой стороны стола стоял начальник штаба полковник Волков со своими бумагами.

— Вот странная вещь: подсчитано, что любая новость на четвёртый день становится известной противнику. Через фронт. Как это происходит, чёрт его знает! — сказал незнакомый полковник.

Волков на это лишь пожал плечами.

„Где подсчитано?“ — хотелось спросить Сергею, но он понимал, что никто ему здесь не ответит, да и спрашивать он не имеет права.

Но одно было несомненно: во всём, что делалось и говорилось сейчас в блиндаже, в поведении всех офицеров Сергей почувствовал тот резкий, нервный подъём, который непроизвольно возводит голоса в степень крика, хотя собеседники могут стоять друг от друга в двух шагах.

Он вспомнил необычное оживление на плацдарме и уже не сомневался, что ночью или на рассвете на этом участке фронта что-то должно произойти.

„Наступление — вот что произойдёт!“ — подумал Сергей, чувствуя, как нервный озноб, властно охватывая его, заставляет волноваться тем сильнее, чем дольше затягивалась эта томительная пауза. Сергей всё ждал, когда же отец обратит на него внимание. А генерал говорил по телефону и, тоже явно волнуясь, просил для усиления дивизии ещё несколько батарей реактивных установок. При этом он, держа трубку, поднялся за столом, вытянулся, и Сергей понял, что отец говорит с командующим.

— Тут у нас есть для них все данные и позиции готовы. Да, мы ждём и готовы! Сделаем всё, что в наших силах. Да и больше того! — И, прежде чем опустить трубку на рычаг, отец поманил Сергея рукой к своему столу.

„Лучше в штрафбат, чем в резерв, если он захочет меня наказать, — чувствуя в себе мрачную решимость, подумал Сергей. — Хоть штрафником, да останусь на фронте“.

Около стола Сергей при свете электрической лампы смог лучше разглядеть лицо отца. Они не виделись больше месяца. Свиридов-старший выглядел утомлённым и более, чем обычно, суровым. Желтизна разлилась у него под глазами, потрескались губы — от простуды ли, от внутреннего жара?

В любой другой момент Сергея охватила бы волна нежности к отцу, которому предстоят ещё бессонные ночи, и бои, и ответственность за всю дивизию, за тысячи вверенных ему жизнен. Но сейчас!! Сейчас он только с трепетом ожидал первого взгляда, того первого решающего взгляда, который определит его, Сергея, дальнейшую судьбу.

— Ну вот что, младший лейтенант Свиридов, есть разные степени фронтового везения и невезения, — сухо произнёс отец, не взглянув даже Сергею в глаза, так, словно бы он уже знал всё, что можно прочесть в них. — Считай, что тебе сейчас повезло, потому что до начала большой операции осталось всего четыре часа. Нет времени разбираться в твоих проступках. Если даже и заслуживаешь штрафбата, то раньше надо было туда отправлять. А сейчас просто не успеешь добраться.

„Да, конечно“, — хотел сказать Сергей, но промолчал, потому что его радость могла быть превратно истолкована стоящими вблизи офицерами. Они с интересом прислушивались к разговору отца с сыном. К тому же у Сергея мелькнула мысль, что отец, если бы хотел, мог бы и раньше принять иное решение.

И, словно бы догадавшись об этом, генерал Свиридов резче насупил брови.

— Для тебя, младший лейтенант Свиридов, есть возможность, и, может быть, последняя, в бою искупить свою вину перед товарищами. Ты это должен понять, глубоко понять.

— Да, да, я понял, — произнёс Сергей тихо, кивнул, судорожно глотнув слюну.

Конечно же он всё понял и оценил в эту минуту: великодушие, проявленное к нему, и ту внутреннюю борьбу, которую, должно быть, выдержал отец.

— Я… — начал было Сергей в волнении.

— Ты, — перебил отец, — останешься в разведроте. Я дал указание. Получишь задание, когда мы прорвём оборону противника и разведка пройдёт вперёд. Сергей, — голос отца напрягся, — запомни, ты должен вернуться с войны человеком или…

„Папа!“ — чуть было не вскрикнул Сергей, потому что заметил, как от нервной судороги исказилось на мгновение чуть побледневшее лицо отца.

„Папа, родной! — уже мысленно прокричал Сергей, чувствуя, что сердце его тонет в бурном приливе волнения. — Я понимаю, что это, быть может, самое жестокое напутствие, с которым отец может провожать сына в бой, но я не обижаюсь. Нет, я принимаю этот наказ всем существом своим…“

Так про себя говорил Сергей, стоя навытяжку перед отцом и не в силах произнести ничего, кроме несколько раз повторенного: „Слушаюсь, товарищ генерал, слушаюсь…“

— Да, да, прислушайся. Вот всё, что я могу для тебя сделать, Сергей, всё. Иди! — сказал отец. — Воюй честно. Желаю тебе боевого счастья!

И Сергей вышел из блиндажа. Сколько продолжалась эта встреча? Пять минут? Десять? Двадцать? Сергей тогда потерял ощущение времени. Он только помнил, что повернулся, как положено, кругом, но только через правое плечо, спохватился и снова, исправляя ошибку, повернулся через левое, хотя уже никто не смотрел на него.

Потом как-то глупо для этой минуты и обстановки Сергей прошагал, чеканя твёрдо шаг, за дверью впервые свободно и глубоко вздохнул и козырял всем идущим ему навстречу офицерам.

…Через час Сергей подходил к переправе. Он шёл и вспоминал разговоры в блиндаже комдива и как кто-то обмолвился о прожекторах, которые должны превратить ночь в день и ослепить противника.

„Интересно!“ — подумал Сергей.

Он шагал, прижимаясь к обочине дороги, потому что к переправе колонною, уже не боясь вражеской авиации, шли танки, и Сергей видел, как они по одному медленно и осторожно сползают с насыпи на полотно. Впереди каждого танка двигался солдат с фонариком в руке, показывая водителю направление, и казалось, он приманивает танк, как живое существо, послушно, вполголоса рокочущее мотором.

Что видит и знает командир взвода на фронте? У него нет даже своей карты, перед ним участок траншеи, кусок ничейной земли, за ним, видный в лучшем случае, такой же кусок траншеи вражеской.

Стреляют впереди, слева или справа, и по звуку можно определить, что делается в пяти — десяти километрах в стороне. Есть ещё слухи, „солдатский телеграф“, но на них нельзя полагаться.

И всё же предчувствие большого наступления ещё не обмануло никого. Есть на это сотни точных примет, а главное — неподдельна та атмосфера напряжения, через которую, как током, от сердца к сердцу передаётся ожидание штурма. Зародившись в штабах вышестоящих, оно спускается к нижестоящим и доходит до самой „глубинки“, до самого „передка“, до крайней точки „Малой земли“ на узкой полоске плацдарма.

Лейтенант, командир взвода мало знает, но много чувствует. Сейчас Сергей не сомневался, что начинается решительное наступление на Берлин, ибо отсюда к нему вела одна из кратчайших дорог.

И он подумал о немцах, о тех, кто находился совсем близко на переднем крае противника. Догадываются ли они о чём-нибудь? А что сейчас происходит в Берлине? Трёхмиллионный город! Знает ли он о приближении окончательной развязки всей войны? В разведотделе говорили, что, по их данным, гитлеровское командование ожидает удара со дня на день, хотя газеты и пытаются внушить народу надежду на стабилизацию фронта. Но кто верит газетам?

Сергей смотрел в сторону Берлина. Когда авиация бомбила город, отсюда, с гребня насыпи, были хорошо видны снующие по небу лучи прожекторов и огненные разрывы снарядов. Вот и сейчас на горизонте забегали узкие полоски света и докатился приглушённый расстоянием гул, похожий на отзвук дальнего землетрясения.

„Бомбят!“ — подумал Сергей. Само сознание того, что он видит разрывы бомб над Берлином, волновало его. Он ощущал принадлежность свою к этой могучей силе на берегах Одера. Несколько минут он стоял, впитывая в себя звуки и шорохи необыкновенной ночи и аромат воздуха, настоянного на запахах весенних трав, влажной земли, бензина и горького дымка от танковых моторов, который, подобно туману, стлался над тёмной водой Одера.

Через час после посещения штадива Сергей, миновав переправу, подходил к своему одиноко стоявшему домику. Теперь он знал, что до начала наступления остались считанные часы. Скоро поставят задачу младшим офицерам и солдатам. Сергей взглянул на часы, ему казалось, что стрелки движутся очень медленно, волнение растягивает время.

Самсонов, вернувшийся раньше, встретил Сергея около дома.

— Обошлось, Сергей Михайлович, да, да, обошлось, можешь не отвечать. Вижу по лицу. Ну и добро! Знаешь, друг, война одну имеет хорошую сторону: ошибки быстро смываются… кровью. Всё будет хорошо, я уверен.

— Спасибо, Илья Ильич, за хорошее слово в этот момент… Одним словом — спасибо! — Сергей прижал ладонь к сердцу.

— Вот-вот начнётся… большое дело, — сказал Самсонов.

— А мы где будем?

— Пока в резерве. Но быть по команде — „товьсь!“. Тут у немцев знаешь какая оборона, полоса за полосой, говорят, аж до Берлина. Да и сам населённый пункт — Берлин — ого! Возьми его! Так что могут временно использовать как штурмовую группу.

— Понятно.

— Вот дошли сюда. Последние рубежи берём, а последнее всегда самое тяжёлое. Это точно!

И Самсонов вдруг улыбнулся неопределённо и загадочно, словно бы каким-то мыслям, которые и удивили и растрогали его.

В улыбке этой Сергею почудились гордость Самсонова за то, что „дошли“, и от того, что надо брать эти „последние рубежи“, на которых ещё прольётся немало крови, и естественная тревога перед наступлением, и естественное желание уцелеть и увидеть сияющее солнце полной победы.

Думал ли так Самсонов? Или же это были мысли самого Сергея и поэтому он именно так прочёл улыбку Самсонова?

Кто знает?!

Сергей ответил Самсонову глубоким, со стеснённым сердцем, многозначительным вздохом.

— Ладно, Серёга, вздыхать нам или ещё рано, или уже поздно! Иди к своим солдатам. Там Окунев уже зачитывает „Обращение Военного Совета“. Скоро грянет гром!

В траншее, где находился взвод, Сергей действительно увидел майора Окунева. Подсвечивая бумагу карманным фонарём, майор читал „Обращение“ группе солдат. В других траншеях это делали сейчас многие офицеры и политработники полков и дивизии. В „Обращении“ говорилось:

„Боевые друзья!.. Пришло время нанести врагу последний удар и навсегда избавить нашу Родину от угрозы войны со стороны немецких разбойников.

Пришло время вызволить из ярма фашистской неволи ещё томящихся у немцев наших отцов и матерей, братьев и сестёр, жён и детей наших.

Пришло время подвести итог страшным злодеяниям, совершённым гитлеровскими людоедами на нашей земле, и покарать преступников. Пришло время добить врага и победно закончить войну!..“

Окунев на минуту остановился и вздохнул так, что это услышали все. Спокойный, грубоватый, насмешливый человек, он сейчас был взволнован, и это чувствовалось по его голосу. И Сергей подумал, что нет солдата, которого бы оставила равнодушным эта поистине историческая минута. Да и кто мог оставаться спокойным, слушая такие слова здесь, на переднем крае, в темноте траншеи, прижавшись плечом к плечу товарища, за несколько минут до штурма, до той временной грани, за которой начинается бой и каждому уготована то ли жизнь, то ли смерть.

По телу Сергея прошёл холодок нервного возбуждения.

Вдруг кто-то из солдат шёпотом, но так, словно это был крик, зовущий в атаку, выплеснул ото всей души:

— Товарищи, даёшь Берлин!

— Ура! — вырвалось у Петушкова.

— Тише, ты! — зашикали на него со всех сторон.

— Душа не терпит!

— Добить, добить зверя!

— Слава тем, кто первыми ворвётся в Берлин! — бросил призыв Окунев.

„Слава!“ — мысленно повторил Сергей.

— Ура… а… а! — снова громче разрешённого крикнул Петушков.

— Товарищи, товарищи, тише, митинг будем закруглять. Ваши чувства понятны. Но шуметь нельзя. Сейчас каждый имеет немного времени подготовиться к бою. Свиридов здесь? — спросил Окунев.

— Здесь, — ответил Сергей.

— Ну давай, лейтенант, шуруй, как положено. Чтоб задачу выполнить! Народ у тебя, сам видишь, орлы! — Окунев пожал руку Сергею. — Бывай, Сергей Михайлович! Я пошёл дальше. „Обращение“ приказано довести до каждого солдата…

…Артподготовка началась ровно в пять часов по московскому времени. Было ещё темно, но на горизонте кто-то словно приподнимал над землёй тёмное лохматое одеяло из туч и тумана.

А потом разом раскололась земля. Всё вокруг заполнилось таким грохотом, что стало трудно не только говорить, но и словно бы дышать. Сергей спрыгнул в отрытую разведчиками земляную щель. Он бы лёг там на землю, закрыв ладонями уши, если бы вдруг не увидел, как зажглось „солнце“. Свет его — непривычно резкий и сине-голубой — растёкся вокруг широкой полосой, и нельзя было понять, откуда он исходит.

— Прожектора! — произнёс Самсонов, стоящий рядом с Сергеем.

Их было сто сорок три мощных прожекторных установки — миллионы электроламп. В ту минуту Сергей не знал этого. Он увидел только, как в синем трепетном свете на стороне противника поднялась в воздух земля огромным тёмным валом, и эта стена дыма и пыли, не пропускавшая даже лучей прожекторов, двигалась в глубину немецкой обороны.

13

Зубов и Вендель нырнули в подвал дома, когда услышали знакомый протяжный свист. Звук родился где-то далеко, но с каждым мгновением нарастал, и, казалось, мина, пробивая своим тупым носом воздух, ищет себе дорогу именно в этот глубокий каменный колодец двора. Она летела с восточной окраины Врицена.

В подвал вела каменная лестница со стёртыми ступенями. Снизу тянуло сыростью, ржавчиной, какой-то затхлой вонью. С трудом нащупав дверь в темноте, Зубов толкнул её и очутился в помещении с низкими сводами, уставленном топчанами, детскими кроватками и колясками.

У дальней от двери стены испуганно сбились в кучку полуодетые женщины, старики, в углах подвала стонали больные или раненые. Зубов заметил и несколько молодых лиц с выражением крайней тревоги и настороженности, это могли быть и дезертиры, ускользнувшие от эсэсовских облав.

Чувствовалось, что все они с минуту на минуту ждут появления русских и готовы ко всему самому ужасному.

— Здравствуйте, господа! Уж очень у вас темно на лестнице, голову сломишь, ей-богу! Да и дверь можно держать открытой, бомба сюда всё равно не достанет, — сказал Вендель. Его немецкая речь с „берлинершпрахе“ — типичным берлинским произношением, которое трудно подделать, — должно быть, успокоила женщин.

Они снова зашушукались, правда тихо; подойдя ближе, Зубов услышал, как одна спросила другую, что означает русское слово „давай, давай!“. А та, что стояла рядом, ответила, что во всех случаях надо говорить по-русски: „ничего!“ — и это помогает.

Зубов подумал, что женщины эти эвакуировались с востока и наслушались той гнусной лжи о наших солдатах, которую распространяло ведомство Геббельса. Такие листовки, плакаты и немецкие газетёнки попадались в руки разведчиков в изрядном количестве.

Прошла всего неделя, как „Бывалый“ находился за Одером. Но Зубову и Венделю казалось, что миновал по меньшей мере месяц. Каждый день, полный напряжения, опасностей и смены впечатлений, казался им самым длинным изо всех прожитых дней.

Можно ли привыкнуть к состоянию постоянной опасности? До войны Зубов думал, что нельзя. До войны он не мог заснуть, если слышал у соседа за стеной радио, а на фронте спал под звуки артиллерийского обстрела.

Теперь за линией фронта Зубов вновь ощутил себя новобранцем. Здесь требовался от человека иной характер душевной стойкости и готовность самому принимать важные, порой роковые решения. Раньше Зубов как-то не замечал, насколько облегчает его жизнь необходимость подчиниться чужой воле и приказам. Став хозяином всех своих поступков, он ощутил всю тяжесть свободного выбора.

Получив приказ прибыть в город Врицен, группа „Бывалый“ двигалась короткими переходами, часто останавливаясь, чтобы замечать всё, что творится вокруг. Разведчики старались держаться подальше от дорог и населённых пунктов, где шныряли заградительные отряды и всюду были натыканы посты военно-полевой полиции. Иногда сливались с группами беженцев или людьми в штатском, но с военной выправкой и той постоянной нервной напряжённостью в глазах, которая ещё более выдавала в них дезертиров.

Порою случалось так, что разведчики и эти немцы дружно кидались в лесную чащу, заметив впереди зелёные фуражки полевой комендатуры, а потом, отдышавшись где-нибудь в кустах, вытирали пот с лица и шли рядом дальше, связанные молчаливою солидарностью людей, бредущих одной дорогой, хотя и подозревающих друг у друга разные цели.

С тех пор, как группа „Бывалый“ перешла через Одер, Зубов всё чаще вспоминал Лизу. Достаточно было ему встретить где-нибудь немку, чем-то напоминающую её фигурой, лёгкой походкой и этой милой манерой, говоря, слегка откидывать назад голову, как Зубов всякий раз вздрагивал, вопреки абсолютной уверенности, что Лиза никак не может оказаться по эту сторону фронта.

Мысли о Лизе согревали Зубова и ночью, если он мёрз, укрывшись своей курткой где-нибудь в заброшенном сарае, в домике лесника, в каком-нибудь шалаше. Никогда за время войны Зубов не испытывал такого острого желания остаться в живых, и, пожалуй, никогда у него не оставалось так мало шансов на это.

Снова и снова Зубов с нежностью вспоминал о Лизе. И сердце его сжималось от постоянных тревожных предчувствий и тоски по этой женщине.

Как-то во время одной из ночёвок в сарае на краю какого-то селения случайный сосед, беженец из Кюстрина, по фамилии Гюнше, он служил мелким чиновником у бургомистра, показал Зубову листовку, которая была любопытна уже одним тем, что называлась „Когда наступит конец!“. С этими словами берлинские нацисты обращались к своим фольксштурмовцам. Зубов при свете фонаря пробежал её содержание:

„Если немецкий народ в этой войне получает тяжёлые раны, то это как раз подчёркивает необходимость того, что наши дети должны жить, чтобы они могли передать наследство, за которое мы сейчас с тройным напряжением сил должны бороться. Если мы этого не сделаем, то тогда наступит конец!“

— Вам лично очень нужно это самое наследство Гитлера? — прямо спросил чиновника Вендель, рискуя выдать себя той иронией, которая прозвучала в его раздражённом голосе.

Гюнше даже вздрогнул при неуважительном упоминании имени фюрера.

— Как вы можете так говорить! А что же ещё у нас остаётся? — пробормотал он, правда не слишком уверенно, и тут же сообщил, что в народе ходят разные слухи.

— Какие же? — заинтересовался Зубов.

— О Риббентропе, например. Как будто бы он выехал в Швецию для переговоров.

— О чём?

— Между Россией и англо-американцами уже началась война.

— Враньё! — сказал Вендель.

— А из Англии вернулся Гесс, имея согласие англо-американцев на совместную с немцами борьбу с большевизмом. Так я слышал, — настаивал Гюнше.

— Гнусная выдумка для болванов! — не удержался от резкости Вендель, хотя Зубов и толкнул его локтем в бок.

— Нет, это так, — вдруг распалился этот чиновник Гюнше и бросил на Венделя откровенно злобный взгляд. — В нашей армии теперь такой лозунг: „Не оглядывайся на запад. Воюй до последней капли крови, отстаивай каждую пядь земли. И особенно Берлин от русских!“ Понятно вам?

— Да, конечно, — кивнул Зубов.

Правда, он тогда удивился этому сообщению. И когда на рассвете кюстринский чиновник поспешил выскочить из сарая и ушёл по шоссе к Берлину, Зубов сказал Венделю:

— Альфрид! Вот это новость! Неужели немцы прекратили войну на два фронта?

— Нет, воюют, но совсем не так, как на востоке. Я расспрашивал беженцев, кое-кто видел движение немецких войск с Эльбинского рубежа сюда на восток. Видно, снимают части.

— Да, Восточный фронт им страшнее, куда как страшнее, — согласился Зубов. — Я думаю, надо передать эти сведения в дивизию.

В следующую ночь, настроив свой передатчик, „Бывалый“ связался с „Кометой“.

Каждую ночь теперь „Бывалый“ выходил на связь с „Кометой“, передавая разведывательные данные о немецких частях, перебрасываемых с запада к Одер-фронту, о характере оборонительных сооружений, которые немцы продолжали спешно возводить и укреплять, о беженцах, запрудивших все дороги к западу от Одера, и способствующей этому нацистской пропаганде, которая занималась фабрикацией „большевистских зверств“, небылиц о каких-то „монгольских истребительных полках“.

„Бывалый“ сообщал, что нацистская пропаганда, по его мнению, не столько воспламеняет у населения ненависть к русским, сколько вселяет страх, а отсюда массовое бегство населения, вызывающее быстрый распад тыла, срыв военных перебросок и перевозок по дорогам.

„Комета“ благодарила за сообщения, приказывала продолжать наблюдения.

Попав в город Врицен, Зубов и Вендель только раз на рассвете вышли на связь с „Кометой“. В конце второй ночи их разбудил какой-то странный и мощный гул. Так, наверно, могла реветь чем-то растревоженная земля. Казалось, страшный её голос, постепенно выбираясь из бездонной глубины пластов, заполняет собой весь город. Вскоре Зубов различил в этом грохоте металлическое надсадное пение моторов и понял: летят самолёты.

Он выглянул в окно. На востоке весь горизонт пылал яркими зарницами, хотя небо было чистым и вряд ли на Одере могла бушевать такая сильная гроза.

— На Одере что-то происходит серьёзное, наверно, наши начали наступление, — сказал Зубов, разбудив Венделя.

А через несколько минут на Врицен обрушился удар ночных бомбардировщиков.

Бомбёжка в городе переносится легче, чем в открытом поле, где единственной твоей защитой остаётся окоп и холодная земля, которая и сама-то беззащитна, а тебе всё же хочется зарыться в неё всем телом. В городе достаточно сделать несколько шагов по лестнице, и ты уже под каменным сводом. Но никогда ещё Зубову не приходилось прятаться от своих бомб, хотя и нацеленных на вражеский город. Новое, странное, двойственное это чувство, замешенное и на радости, и на острой тревоге, заставило разведчиков спешно покинуть чужую, давно уж, видно, оставленную хозяевами квартиру.

Русские самолёты отбомбились, но канонада на Одере не утихала. Более того, казалось, что она всё усиливается. Все разбуженные жители города Врицена, а возможно, и самого Берлина со страхом и суеверным ужасом взирали на то, как за Одером, на востоке, поднималось в небо, опередив на целый час рассвет, огромное солнечное зарево — от света прожекторов и огненных зарниц орудий.

Наконец, разорвав туман, поднялось настоящее солнце, и наступил долгий, очень долгий день боя, ко да Зубову и Венделю пришлось особенно тщательно скрываться в подвалах домов, чтобы не быть обнаруженными каким-нибудь эсэсовским патрулём или заградительным отрядом.

В конце дня наши части завязали бой на восточных окраинах Врицена. Потянулись томительные часы ожидания.

Зубов, к удивлению своему, почувствовал, что он заражается настроением этих жалких и напуганных, исстрадавшихся в неведении своей судьбы женщин и стариков, со страхом взирающих на железную дверь убежища, в которой с минуты на минуту мог показаться русский солдат.

Для этого солдата и Зубов и Вендель были сейчас немцы, враги. Кто мог поручиться, что какой-нибудь автоматчик с пылу и жару не заподозрит в разведчиках переодетых офицеров и не полоснёт на всякий случай очередью вдоль стены подвала?!

…Первый русский предстал перед ними в образе веснушчатого темноволосого ефрейтора лет двадцати, с мокрой прядью волос, свисающей на лоб из-под пилотки, в плащ-палатке с завязанными тесёмками на груди и автоматом в левой руке.

Он скатился по лестнице, гремя сапогами, и оглядел ошалевшими от возбуждения глазами подвал.

В подвале воцарилась зловещая тишина. Зубов видел, как побледнели женщины, наверно чувствующие себя уже приговорёнными. Они не двигались с места.

— Что ты тут ищешь, ефрейтор? — спокойно, по-русски спросил Зубов.

Если бы в подвале разорвалась бомба, это произвело, наверно, меньшее впечатление на ефрейтора. Отпрянув, он вскинул на руку автомат, потом крикнул: „Кто такой?“ Но в голосе его было больше растерянности, чем гнева, и смущённое удивление вдруг засветилось в его широко раскрытых глазах с блестящими точками зрачков.

— Я майор Зубов, русский разведчик. А ну давай быстро выйдем отсюда. Вендель, за мной! — скомандовал Зубов, властным тоном стараясь сразу же подчинить себе всё ещё недоумённо колеблющегося ефрейтора.

Когда они выскочили из подвала, вблизи ещё слышались выстрелы. Бой перекатился вперёд не дальше одного квартала. Зубов приказал ефрейтору провести его в штаб полка.

— Ваши документы? — хмуро потребовал ефрейтор.

— Вот наши документы! — Зубов похлопал ладонью по сумке, в которой Вендель таскал передатчик. — Другие доставать долго, покажем в штабе.

— Ладно, — согласился провожатый, однако велел Зубову и Венделю идти вперёд, а свой автомат взял на изготовку.

На КП полка Зубова узнали и командир и замполит. Пчёлкин не успел „доложиться“ по форме, как командир полка кивнул ему:

— Ты иди, ефрейтор, возвращайся к себе. Как там воюете?

— Нормально.

— Вот хороший ответ, солдатский. Но что значит „нормально“ в данной обстановке? Это вперёд и вперёд! Ну иди, — повторил командир полка.

Он позвонил начальнику штаба Волкову, и тот приказал разведчикам пробираться на КП комдива.

— Это рядом, — пояснил замполит. — Вообще-то уж очень близко наш генерал расположился от линии боя. Это нашему брату полагается тут сидеть, где каждую пулю словишь, а не комдиву.

— Смотря какому, — ответил Зубов.

Он уже подходил к КП, оставалось метров триста, когда Вендель толкнул Зубова в бок и произнёс:

— Лиза!

Да, это Лиза Копылова пробиралась по развалинам навстречу разведчикам, случайно ли или узнав от Волкова о возвращении „Бывалого“.

— Майор! — крикнула она ещё издали Зубову и замолкла, словно задохнулась от накатившего волнения.

— Я, — сказал Зубов.

— Да, вижу.

Прошла минута, может быть, три. Они молча и жадно разглядывали друг друга.

— Живой?

— Ещё живой!

— Шуточки! — произнесла Лиза укоризненно.

Зубов сейчас предвидел много вопросов, на которые готов был отвечать главным образом улыбкой.

— Досталось?

— Немного.

— Приятно вернуться к своим?

— Вы даже себе не представляете, как это приятно! Как в дом родной.

Зубов наклонился к самому уху Лизы, жарко шепнул ей: „Здравствуйте“. Лиза залилась краской, это заметил Вендель и, отойдя шагов на десять в сторону, разглядывал камень под ногами.

— Пойдём всё-таки на КП, а то ненароком заденет шальной осколок-дурак, — сказал Зубов, увлекая за собой Лизу.

Он вспоминал потом, что разговор у них в те минуты лепился как бы в такт быстрому шагу, из фраз коротких и скользящих лишь по самым внешним приметам событий и чувств. А ведь они могли бы рассказать друг другу так много, если бы всё то многоликое, пережитое за время разлуки вообще вмещалось в какие-либо слова.

— Что у вас тут? — спросил Зубов.

— Прогрызаем немецкую оборону. Она глубокая, мощная, в несколько полос. Противотанковые рвы, минные поля, доты. — Лиза вздохнула. — Каждый дом — это опорный пункт противника. И всё это простреливается многослойным, перекрёстным огнём. И пулемётами и артиллерией. Особенно досталось нашим на Зееловских высотах и вот здесь, у Врицена. Трое суток пробивались через эту круговерть из заградительного огня — бетон, сталь, рвы, снова рвы, бетон, сталь.

— Дивизия понесла потери?

— Да, есть. Последние рубежи — кровавые. Но здесь у нас на Вриценском направлении наметился успех. Город возьмём с часу на час. Ходит слух, что наши армии довернут круче на северо-запад, в обход Берлина, с тем чтобы выйти к столице с севера.

— Понятно, — сказал Зубов. — Нацисты бросают под Берлин всё, что могут наскрести у себя. Мы это наблюдали. Идёт последняя схватка — не на жизнь, а на смерть!

— Вы расскажете свои впечатления… оттуда?

— А как же. Вот только выберем время.

— Когда? — вздохнула Лиза.

— Скоро.

— В шесть часов вечера после войны?

— Хотя бы. Когда получим право на воспоминания.

— А какое это право?

— Ну, как сказать… Убеждённость, что войну прошёл честно и есть что вспоминать с чистой душой.

— Ну, этого нам не занимать, — сказала Лиза. — А что ещё?

— Живыми ещё остаться.

— Вот это да. Это существенно, — улыбнулась она.

Так разговаривая, они подошли к дому, где оборудовал свой КП генерал Свиридов. Сам он ушёл в полк, и в комнате, где к окнам были пристроены две стереотрубы, находился только майор Окунев.

— А, Зубов, заходи! — произнёс Окунев таким тоном, словно бы они виделись полчаса назад.

Зубов начал было докладывать ему о своей работе в немецком тылу, но Окунев остановил его, сказав, что он всё знает.

— А чего не знаю, ты изложи в донесении комдиву. Коротенько. А затем сможешь эту ночь отдохнуть. Так наш генерал распорядился. А вы, Копылова, — взглянув на Лизу, добавил Окунев, — вы поможете майору составить другой отчёт, побольше, подробный — обо всём.

Это для штаба армии и фронта. К утру сдадите мне. Ясно?

„Хочет оставить нас вдвоём, — подумал Зубов, — ну что ж, за чуткость спасибо“.

Написав донесение для комдива о том, что он видел во Врицене, Зубов спросил у Окунева, где находится разведрота.

— Тут близко. Ты там и найди квартирку, отдыхай, отдыхай, друже, только предупреди Самсонова, где тебя искать, — сказал Окунев, недвусмысленно подмигнул и с чувством полного расположения и даже мужской доброй зависти хлопнул Зубова по плечу.

14

Сергея вызвал капитан Самсонов. Он оборудовал себе для КП комнату на пятом этаже серого, из крупных каменных блоков здания. Пол здесь был засыпан какой-то трухой, рамы выбиты, мебель перевёрнута воздушной волной, уцелел только письменный стол, за которым и восседал Самсонов среди этого хаоса запустения и мерзости.

От стола через окно виднелся Берлин, точнее, верхняя часть зданий, состоящая из косых, прямоугольных, ровных и разорванных снарядами плоскостей крыш, последних этажей домов с пустыми глазницами окон.

— Здравствуй! — сказал Самсонов, отрывая от глаз бинокль. — Командир дивизии приказал взять „языка“ до двадцати двух ноль-ноль.

— Мне? — удивился Сергей, и это была первая его реакция на слова Самсонова.

— Нам, — сказал Самсонов, объединяя в этом „нам“ себя и Сергея полной мерой общей ответственности.

Сергей промолчал, ожидая, что ещё скажет капитан. Он понял, что задание предназначается ему, и ощутил первый холодок в груди, верный признак нарастающей тревоги.

— Вылезем на крышу, оттуда шире обзор, — предложил Самсонов.

Теперь перед ними, видный во все стороны света, простирался полуразрушенный город, подвергшийся тяжким ударам бомб и артиллерии. Почти на каждой улице вздымался вверх факел пламени с чадящей шапкой дыма, который колебал и ветер, и взрывы тяжко ухающих мин.

Самсонов долго шарил биноклем по западной части города, по крышам, постройкам, баррикадам, перегородившим улицы, пока не остановился на массивном доме с остроугольной крышей и полуобгоревшей квадратной трубой на ней.

— Видишь вон этот домик с трубой?

— Вижу.

У Сергея даже защемило сердце, когда он разглядел этот „домик“, четырёхэтажный, с толстыми стенами, с окнами, которые все были заделаны мешками и песком, и пули сыпались чуть ли не из каждого окопного проёма.

— Вот этот, — указал Самсонов. — Там есть чем поживиться. Как взять немца, а лучше двоих — обмозгуй сам. Вот вам мои советы. Внутри дома действуйте не по одному, а вдвоём, втроём, лучше всей группой, один не заметишь, как тебя сзади стукнут. Дом начинайте очищать снизу, так лучше. В дверь сразу не лезьте. Дайте сначала очередь, забросайте гранатами, а ещё лучше проломай стену, если не капитальная. Впитываешь?

— Впитываю, товарищ капитан, — сказал Сергей.

— Теперь ещё. Обопрись на Петушкова, он парень с опытом. Комдив приказал взять „языка“ до двадцати двух часов, — снова повторил он так, словно бы эта фраза могла служить не только приказом, но и руководством к действию.

— Я подумаю, — сказал Сергей и вдруг добавил: — Спасибо.

— Что? — удивлённо переспросил Самсонов. — Ну, брат, не за что! — сказал он, когда понял, что не ослы-шалея. — Действуй, — бросил он и спустился на свой КП.

А Сергей тотчас вызвал на крышу группу разведчиков, человек восемь. Своим заместителем, на тот случай, если он выйдет из строя, Сергей тут же назначил Петушкова.

— Мы отомстим за Бурцева, — сказал он.

— Точно! Давно сердце горит, товарищ лейтенант. Немцев надо шугануть с верхних этажей вниз.

— Шугануть? Зачем? Ах, да! Ты, пожалуй, прав, Петушков. Артиллерией.

Сергей посмотрел в глаза Петушкову, удивившись тому, что они чем-то ему напомнили бурцевские глаза перед атакой — широко расставленные, округлившиеся от напряжения, пронзительные и горевшие тем азартом, который часто наблюдал Сергей у своего старшины и сейчас ощущал в себе.

„Вот случай, когда можно принять смелое и яркое решение“, — сказал себе Сергей.

— Товарищ лейтенант, у вас уже созрел план? — торопил его Петушков.

— Да, созрел. Вот что, Петушков, делать будем так: до дома с чёрной трубой двигаемся по крышам; пока мы подойдём к нему, наша артиллерия выкурит немцев с чердака и двух верхних этажей. Я сейчас попрошу капитана Самсонова, а он артиллеристов, чтобы тридцать минут вели огонь по чердаку, а после перенесли его на первый и второй этажи. Ты спрашиваешь, зачем это? — перебил себя Сергей, хотя Петушков ни о чём не спрашивал. — В начале артобстрела немцы спустятся на нижние этажи, а потом, после перенесения огня, часть их побежит в подвалы, а часть наверх, тут мы их и накроем. Возвращаться будем тем же путём, — говорил Сергей и чувствовал по лицу Петушкова, что этот опытный разведчик, видавший виды и немало притащивший „языков“ вместе с покойным Бурцевым, сейчас, видимо, одобряюще относится к его плану.

Самсонов, выслушав план Сергея, дал своё „добро“.

— Позвоню Окуневу, и „огонька“ вам подкинем. Всё будет в норме. Давай, Сергей, делай свой подвиг! А я тебе желаю — возвращайся живой с живым „языком“.

В городе слегка темнело, но бой ещё не затихал. Всё так же ухали орудия и трещали пулемёты. Только на фоне сереющего неба языки пламени становились всё более красными и зловещими.

Сергей объяснил разведчикам задачу. Под грохот начавшей работать для них артиллерии разведчики выкурили по сигаретке и пошли. Двигались по крышам, два метра друг от друга, Сергей „впереди, замыкали цепочку Петушков и солдат Фуат Габбидулин, татарин из Уфы, пришедший в разведроту с недавним пополнением.

Когда подобрались к самому дому, паши миномёты ещё вели огонь по крыше, но вдруг на минуту всё стихло. Сергей махнул рукой. Разведчики быстро подскочили к пролому в крыше. Сначала Сергей, а потом Петушков бросили туда по гранате. После разрывов разведчики один за другим проникли на чердак.

— Пустой! — ликующе крикнул Петушков.

Действительно, чердак был пуст. Только у одного слухового окна стоял заряжённый пулемёт, телефон и лежал убитый немец в форме фольксштурма.

— Возьми у него документы, — сказал Сергей Петушкову, и тот сразу понял, у кого.

Потом Сергей вспоминал не без удивления, что в бою он об убитых говорил, как о живых: „он“, „у него“, может быть, потому, что в какие-то секунды всё менялось: живой становится мёртвым, истошно кричавший — вечно немым.

Петушков забрал не только документы, но и снял с убитого погоны: один для отчёта начальству, другой себе на память. К нему подошёл Габбидулин, вдвоём они подняли пулемёт. Затем вся группа начала осторожно спускаться на четвёртый этаж. В этот момент артиллерия открыла огонь по нижним этажам дома. Очутившись на площадке четвёртого этажа, Сергей осмотрелся, чтобы принять решение, что делать дальше.

Он увидел, что с площадки вниз уходит лестница, а слева и справа — двери, ведущие в квартиры. Сергей, долго не раздумывая, открыл одну из них, оставил Петушкова и Габбидулина наблюдать за площадкой в замочную скважину, а с остальными разведчиками прошёлся по всем комнатам.

Квартиры, брошенные хозяевами перед паническим бегством из города и загаженные потом немецкой солдатнёй! Какое они представляли собой омерзительное зрелище! Здесь никому и ничего не было дорого. Эсэсовцы и фольксштурмовцы, солдаты и офицеры в предчувствии скорой развязки и возможной гибели с пренебрежением и даже ненавистью относились к чужим вещам, которых нельзя унести и которые наверняка переживут многих из тех, кто валялся на этих кроватях, испражнялся прямо на полу и стрелял из окон, превратив их в амбразуры.

Сколько уже видел таких квартир Сергей, сам жил в них, а всё же не мог привыкнуть к этой картине истребления имущества, тошнотворному запаху грязи, дерьма, гари и всепроникающей пыли, которая, словно бы не падая, висела сейчас над Берлином, как серовато-жёлтая туча.

Сергей посмотрел на часы. Прошло минут десять. Огонь нашей артиллерии стал реже. Автоматы и пулемёты почти молчали. Неожиданно в комнату вбежал Габбидулин и передал, что немцы поднимаются по лестнице, слышны шаги.

„Вот сейчас это произойдёт“, — подумал Сергей, чувствуя, что сердце начинает брать разгон в уже знакомом нервном напряжении, которое особенно сильно не в момент боя, а вот в такую минуту томительного и мучительного ожидания.

Он подошёл к двери, около неё на корточках, смотря в скважину замка, сидел Петушков.

А тем временем по лестнице топали подбитые металлическими подковами ботинки. Немцев было двое или трое. Кто они, что за люди? Сейчас разведчики возьмут их в плен живыми или убьют и бросят трупы на этом бетонном полу лестницы.

Так кто же они? Раньше Сергей никогда не задумывался над этим.

Командир взвода редко видит своего противника в лицо, во всяком случае пока идёт бой. Пленный же солдат мало что имеет общего с тем, у кого в руках оружие.

„Немец!“ Этим словом определялось всё.

Для солдата в атакующем строю нет человека по ту сторону фронта, нет личностей, есть только противник. А для разведчика? Для разведчика иное дело. Он видит вблизи глаза того, кому приказывает, борясь с ним, слышит его дыхание. Он может сломить волю врага, а может и не сломить. Он что-то кричит „языку“, и тот может ему ответить. Разведчику не безразлично, с кем он имеет дело — с матёрым ли эсэсовцем, юношей фолькстурмовцем, бывшим рабочим или бывшим лавочником. Коротка эта минута схватки, поединка разных воль, но и она всегда стычка характеров.

Но начать думать о противнике — каков он, имеет ли семью, детей, хорош ли, плох, — вдвойне опасней для разведчика, ибо это обращает его мысленный взор и на себя самого, ведёт к воспоминаниям о своей жизни, а их-то в эту минуту надо решительно отбросить.

С чего начинается любой решительный поступок на войне? С того, что человек перестаёт думать о себе. Любое проявление трусости начинается тогда, когда человек начинает думать только о себе.

Это Сергей понял не сейчас, а в том бою за Одером, когда они потеряли Бурцева. Человек может испытывать страх, но всё равно быть способным на решительные поступки.

„Бойся, но не трусь! — так не раз говорил ему Самсонов. — Боятся даже самые храбрые люди“. Теперь Сергей уже твёрдо знал, что не надо страшиться этой боязни, и если у тебя вот так, как сейчас, чуть подрагивают руки, то это ещё не значит, что ты трус и не выполнишь своей задачи.

Одного боялся Сергей: как бы предательски не начал тикать в его теле икотный будильник.

„Только не это, — твердил он себе, — только не это!“

А немцы тем временем топали по каменным ступеням всё громче, и вот на площадку вышли двое солдат с ручным пулемётом в руках и направились к двери, за которой притаились разведчики.

Ещё за минуту до этого Сергею не хотелось, чтобы пленными оказались молодые ребята из гитлерюгенд или фольксштурма.

— Пусть будет какая-нибудь злобная и старая сволочь, больше знает, — шепнул он Петушкову.

И вот, словно по заказу, оба появившихся солдата были лет под сорок. Один с костлявым, заросшим чёрной щетиной лицом и в очках, а другой был рыж, ослепительно рыж, с нежной, как у всех рыжеволосых, кожей шеи.

— Тише, все! Внимание! — шёпотом выдавил Сергей.

Медленно открывалась дверь… и, как только немцы вошли в комнату, Сергей, вспомнив, как всегда в таких случаях Бурцев ликующе кричал „Хэндэ хох!“, тоже крикнул „Руки вверх!“, одновременно с Петушковым обрушив приклады на головы и черноволосого и рыжего.

В ту же минуту остальные разведчики выскочили на площадку, установили трофейный пулемёт, и Сергей, Петушков и Габбидулин начали приводить в чувство упавших немцев.

Сергей уже совершенно не волновался. Он даже удивился тому спокойствию, с каким обыскал пленных. Тут Петушков сказал ему, что черноволосый уже не „язык“, потому что умер. „Да, умер“, — ответил про себя Сергей, взглянув на костлявое лицо, с которого отхлынула кровь, и начал энергично тормошить второго немца, страшась того, что и этот рыжий солдат не придёт в сознание.

Но этого не случилось, и, к счастью, рыжий солдат встал. Сергей тут же обрадованно приказал ему не кричать и повёл пленного на чердак. Вскоре туда забрались и разведчики с трофейным пулемётом. Здесь Сергей их опять оставил временно охранять лестницу на чердак, а сам с „языком“ вылез на крышу.

Уже наступали сумерки, однако ещё были хорошо видны и крыши и белые стены, на которых большими чёрными буквами были намалёваны лозунги Геббельса: „Берлин был и остаётся немецким“, „Новые силы подходят“, „Мы сражаемся под командованием фюрера“.

Как всегда, в темноте стрельба немного затихла, зато становился явственнее сухой треск пожаров, грохот рушившихся стен со всеми этими лозунгами Геббельса, гудение и даже стон пламени.

Как и предполагал Сергей, разведчики возвращались тем же путём. Сергей торопил солдат, волнуясь даже больше, чем тогда, когда они приближались к домику с чёрной трубой. Ему всё казалось, что с „языком“ что-нибудь случится. Вдруг умрёт, не дай бог? Или онемеет от страха.

Ещё не доведя пленного до штаба, Сергей уже чувствовал первые симптомы тщеславия. Оно выражалось в беспокойстве, что „язык“ окажется не таким уж ценным, как хотелось бы.

При этом Сергей на обратном пути ни разу не взглянул в лицо немцу. Что-то его удерживало — брезгливость? Нет, скорее, отсутствие интереса. Теперь, когда пленный лишь некая абстракция „языка“ вообще, какая разница, как он выглядит?

Позже Сергей узнал, что „языки“ всегда запоминают тех, кто их пленил, разведчики же не помнят в лицо пленных — это его удивило.

Солдатам понадобилось минут двадцать, чтобы пробраться через простреливаемую пулемётным огнём улицу на КП командира роты. Без потерь, не имея даже раненых, группа Сергея Свиридова благополучно вернулась „домой“.

…Самсонов решил отправить пленного в штаб дивизии.

— Комдив им интересуется, — он кивнул на „языка“. — Доведи его сам.

Самсонов послал в штаб Сергея, хотя мог послать любого сержанта. Добросердечие часто складывается из всякой душевной малости. Ну, что особенного сделал капитан Самсонов, а у Сергея уже защемило в груди от признательности за его желание свести сына с отцом в такой выигрышный час, когда сын конвоирует добытого им „языка“.

Штадив и разведотдел занимали дома на северной окраине Берлина. Сергей поднялся на второй этаж дома, где находилась раньше сапожная мастерская. Всюду на иолу и на лестницах валялись колодки, ящики с гвоздями, обрезки, груды старой обуви. Даже та комната, где сейчас вместо Окунева встретила Сергея старший лейтенант Копылова, комната, где висела на стене большая карта, несмотря на открытые окна, всё же попахивала кожей и клеем.

— Силён сапожный дух, товарищ старший лейтенант. Вот вам „язык“, доложите комдиву. Вы что, будете его допрашивать? — спросил Сергей, догадываясь, зачем здесь Лиза.

— Вы на редкость проницательны. — Лиза улыбнулась Сергею, она была в хорошем настроении.

— Посидишь здесь с полчасика, и захочется напиться в стельку. Вообще-то я люблю, когда пахнет кожей, клеем. Сытый запах, городской, — сказал Сергей, на минуту забыв о пленном и тоже улыбаясь Лизе, потому что хорошее настроение заразительно.

— А я люблю, когда свежим хлебом пахнет по утрам на улицах Москвы. Ах, я многое люблю в мирной жизни, которой пока ещё нет, — произнесла Лиза, повернув голову к пленному.

Он сидел на стуле перед Лизой — солдат в разодранном и грязном френче, мокрый от усталости и страха, со слипшимися и спутанными на лбу волосами. Иногда солдат поднимал глаза и искоса, с оживляющим его лицо любопытством, с каким всякий военный человек даже в плену смотрит на карту, оценивающе взирал на красные флажки, клином бегущие к центру Берлина.

Звали пленного Курт Манке. Сергею показалось, что вот только сейчас в разведотделе дивизии немец пришёл в себя, осознав резкую и необратимую перемену своей судьбы.

Он начал отвечать на вопросы Лизы, но, говоря и вспоминая, уже примешивал горькую щепоть иронии ко всему, во что ещё час назад частично или полностью верил. Более того, он готов был уже истерично смеяться над своей незадачливостью, над глупостью товарищей, и это в его положении было единственным, что могло как-то смягчить Курту Манке всю боль самобичевания.

— Он приезжал к нам, даже посетил штаб батальона, гроссадмирал Дениц, — сказал солдат Манке и скривил пересохшие от жажды губы.

— Выпейте, — Лиза подала ему стакан воды.

— Он офицерам нашим приказал: надо продержаться ещё два дня, сдержать русских, а затем наступит поворотный пункт в войне. Поворотный пункт! Поворотный пункт! Дениц твердил об этом. Напрягите силы и продержитесь! Ещё два дня. А потом Германия и Америка пойдут в наступление против русских… Все солдаты с нетерпением отсчитывали часы и даже минуты. Ну и, конечно, потом ничего не произошло.

Манке отпил ещё глоток воды, но не проглотил, а прополоскал им рот. И выражение лица у него было такое, словно он хотел выплюнуть из себя всю оскомину и горечь лжи, которой накормил его два дня назад гроссадмирал Дениц.

Потом пленный начал рассказывать о том, что он пережил в первые дни русского наступления на Берлин. Наверно, он считал, что делает приятное русскому офицеру-женщине, и сам, уже находясь в безопасности, получает особое удовольствие от того, что, охватив ладонями голову, повторяет: „Адский огонь!.. Невероятно! Всё сметал! Как я не сошёл с ума! О, я не верю, что ещё жив!“

— Понятно, назовите части в Берлине, которые вы знаете. Вновь прибывшие дивизии, полки фольксштурма, зенитчиков, — остановила Лиза вдруг ставшего столь словоохотливым немца.

Сергей видел, что она записывает показания „языка“, очищая от шелухи восклицаний и почти истеричной экспрессии. Иногда ожидала, пока пленный успокоится и, вспомнив, сообщит что-либо важное.

Сергей уже мог уйти, но ему хотелось побыть ещё немного в этой комнате разведотдела, отдохнуть, послушать показания пленного. Увидев на столе свежую „Правду“, Сергей взял газету.

Газеты сообщали о прорыве немецкой обороны по широкому фронту. Первый Украинский на Нейсе и Шпрее. Второй в Австрии освободил город Цистердорф. Третий — брал города на Дунае и в Югославии, Четвёртый — воевал в Закарпатье на территории Чехословакии. Немцев вышибали отовсюду — от Балтики до Адриатики.

А в тылу? Танковая промышленность увеличила производительность на двадцать пять процентов. Она ещё целиком работала на войну. Сергей увидел список новых дважды Героев: Белобородов, Гареев, Кунгурцев, Хрюкин. Установились дипломатические отношения с республикой Боливией.

— Чёрт побери! Я уже не видал газет несколько дней, — сказал Сергей и уже хотел было поговорить о новостях с Лизой, как открылась дверь и в комнату вошёл Окунев.

— А, Сергей Михайлович, привет, с „языком“ тебя первым. Лиха беда начало. А там пойдёт ходом.

Окунев кивнул Сергею, пожал руку Лизе и спросил её, о чём болтает это рыжий фриц.

— Курт Манке, — поправила Лиза. — Вот послушайте, товарищ майор, как немцы иронизируют над своим Геббельсом. Это мне пленный сейчас рассказал.

— А ну давайте, — сказал Окунев, — анекдот хороший — это моя страсть.

— Значит, так. Это вроде бы разговор двух солдат, которые что-то там ковыряют на противотанковых сооружениях. По приказу доктора Геббельса. Один солдат спрашивает: „Как ты думаешь, сколько времени понадобится русским танкистам, чтобы овладеть нашими укреплениями?“ — „Четыре с половиной минуты“, — отвечает другой. „Позволь? — удивляется первый. — Откуда у тебя такая точность расчёта?“ — „Очень просто: когда русские танкисты увидят наши укрепления, они вылезут из машин и четыре минуты будут смеяться над ними. А потом им понадобится ещё полминуты на преодоление этих препятствий“.

— Ха-ха! — залился Окунев. — Неплохо.

Пленный Манке, услышав, как Лиза произносит имя Геббельса, должно быть, догадался, что речь идёт о его анекдоте. Он услужливо заухмылялся, как бы и себя присоединяя к общему разговору.

— Цыц! — огрызнулся на него Окунев. — Тебе, фриц, смеяться не положено. Ты ещё этот юмор отработать должен в лагерях, понятно?

Понял Манке или нет, но он весь съёжился и потупил голову под взглядом Окунева.

— Нам надо искать новые формы пропаганды, — заметила Лиза. — Надо рассеивать эту чёрную пелену страха в глазах рядового немецкого гражданина. Геббельс всё время болтает о русских зверствах. А наше командование напоминает нам уже давно о гуманном отношении к тем, кто непосредственно не связан с военными преступлениями. Вылавливать только крупных нацистских функционеров. В городах будем ставить бургомистрами немцев. Вообще поворачивать Германию к демократической жизни.

— Между прочим, — добавила Лиза, — надо бы в листовках использовать такой факт. Гитлер запретил под страхом расстрела всем гаулейтерам покидать свои гау. Геббельс будет сидеть в Имперской канцелярии до конца — пока его не убьют или сам не застрелится. Ведь он новый гаулейтер Берлина. Деваться ему некуда. Вот тут недавно гаулейтер Кёнигсберга Кох сбежал из города, явился к Гитлеру, но получил от него такую трёпку, что вообще где-то скрылся в Берлине.

— Это интересно, — подхватил Окунев. — Теперь вы послушайте немецкую байку. Как известно, немкам нравятся наши мужики. Вот один наш Иван-солдат забегает в немецкий дом, торопится куда-то. „Вассер, вассер!“ — кричит. Немка подаёт ему кружку воды. Он выпил и бежит дальше. А немка кричит ему вслед: „Эй, русиш, куда, куда? А где же зверства?“

— Ну, знаете, — Лиза поёжилась. — Это уже из другой оперы.

— Да нет, из этой же, я точно вам говорю. Такие случаи сплошь и рядом. Вот, наверно, и фриц может подтвердить. Окунев кивнул на пленного.

— Нет уж, увольте меня от этих расспросов, товарищ майор, — решительно заявила Лиза, — а пленного я сейчас отправлю куда надо. Как вы правильно заметили, он нам ещё не собеседник.

Лиза вызнала часового, чтобы он увёл Курта Манке в пункт для военнопленных. Потом села вместе с Окуневым писать срочное донесение генералу Свиридову.

— А ты, Сергеи Михайлович, шагай домой, — тепло сказал Сергею майор. — За „языка“ спасибо. Отдыхай, друже, потому что ночью, возможно, предстоит ещё работёнка.

„Отца мне не увидеть сегодня“, — подумал Сергей, майору Окуневу он ответил: „Слушаюсь!“ — и пошёл из этого сапожного домика с таким полным и глубоким чувством удачи, какого он ещё ни разу не испытывал с того самого дня, как впервые прибыл в разведроту.

15

Лиза оглядела свою новую комнату с равнодушием, которое выработала война. И особенно последние месяцы боёв на вражеской земле. Примелькался уже и этот чужой уют, и чужая мебель, и чужие разрушенные города. Война выметала из них жителей, и, убегая, они захватывали с собой лишь самое необходимое, что можно было запихнуть в чемоданы или тачку, бросая всё остальное на произвол судьбы.

И вот эта комната как комната. Чья-то бывшая спальня. Посредине две большие сдвоенные кровати с высокими резными спинками из какого-то тёмного и, должно быть, дорогого дерева. У стены тёмный платяной шкаф, у окна зеркало, тумбочки с флаконами и ещё один столик, за которым можно писать.

Лиза, войдя, даже не взглянула на содержимое шкафа, одна дверца которого оказалась приоткрытой, а за нею виднелось что-то пёстрое, должно быть женское платье и халаты.

„Вот так мы входим в чужие квартиры, спим на чужих постелях, нимало не интересуясь тем, кто спал в них раньше, потом уйдём и не оглянемся даже, — подумала Лиза. — Я женщина, и удивительно, что тоже стала равнодушна к этим тряпкам, которые вон торчат из шкафа, вообще ко всякому барахлу“.

Но, подумав это, Лиза всё же открыла дверцу шкафа, но, не увидев там ничего примечательного, быстро захлопнула её.

Она прикрыла за собой дверь, решила отдохнуть, пока не пришёл Зубов. Он сказал, что зайдёт. Адреса она ему не дала, какой тут к чёрту адрес, так объяснила, начертив на листке бумаги. Найдёт и в темноте. Разведчик!

Зубов сказал, что у него к ней важное дело. Лиза мысленно улыбнулась и не очень-то поверила.

В последний раз они виделись три дня назад, во Ври-цене, когда Зубов появился из-за линии фронта и Окунев послал Лизу помочь Зубову написать пространное донесение в штаб армии.

Они нашли тогда комнатёнку, чем-то похожую на эту, Зубов зашторил окна, зажёг коптилку из снарядной гильзы, которую взял у разведчиков. Одно окно в спальне оказалось разбитым, и в комнату входил ветер, колебля, но не сбивая пламя.

Зубов писал, время от времени сверяясь с пометками в своей записной книжке. Лиза сидела рядом. Задумавшись, она смотрела на прыгающее пламя привычной „медной свечи“.

— Чем же я могу помочь вам? — спросила она.

— Сидите рядом, вдохновляйте, — сказал Зубов. — В мирное время вот так же хотелось работать в своём кабинете, и чтобы рядом жена — любимый человек. Что-то вяжет, читает — как хорошо!

— Довоенная идиллия. Вяжет — это вы точно, а читает, так это прибавили, чтобы показать заботу о духовном росте жены. Первое вам, мужчинам, важнее.

— Ну, почему же, — немного смутился Зубов. — Я всегда выбирал себе женщин в товарищи не по принципу экономии интеллекта.

— „Выбирал“, „по принципу“, „экономия интеллекта“. Все словечки-то холодные, умозрительные. Тьфу! — в сердцах произнесла Лиза. — Нет, не то, Александр Петрович. Любить нас надо, самозабвенно любить, холить и нежить.

Зубов тогда рассмеялся и погладил Лизу по руке.

— Ну, это тоже в вас говорит женщина.

— Конечно, женщина, а кто же ещё! — Лиза убрала свою руку. — Пишите, товарищ майор, пишите, времени у нас мало.

Потом Лиза прочла донесение.

Зубов писал о настроениях немцев, которых видел, с которыми разговаривал и в городах, и на дорогах, о чувстве обречённости у забитого, запуганного нацистами, отупевшего от страха и страданий населения. Он писал о том, что объявленная Гитлером тактика выжженной земли, сплошных разрушений городов и заводов не может способствовать деятельности немецких „партизанских“ отрядов, так называемых „вервольф“. Вряд ли немцы поднимутся для сопротивления нашей армии, как это сделал русский народ в годы тяжелейших испытаний. Немцы в большинстве своём нравственно сломлены военными неудачами, крахом всех нацистских обещаний, страданиями, которые война обрушила на их города и селения.

Далее следовала чисто военная часть сообщений — те сведения о немецких частях, которые удалось собрать группе „Бывалый“.

— Проредактируйте. Я знаю ваше перо, вы можете и обыкновенной служебной записке придать литературный блеск, — сказал Зубов полушутя, и Лиза это восприняла не столько как комплимент, а как опасение Зубова, что сейчас, усталый, после многих бессонных ночей, он дурно и не слишком связно описал свои впечатления и мысли.

— Вообще-то толково, — сказала Лиза. — Убедительно, но, если разрешите, я кое-что поправлю. — И когда она минут через двадцать, закончив редактуру донесения, подняла голову, Зубов, устроившись в кресле у столика, крепко спал, надвинув фуражку на глаза.

Лиза осторожно, чтобы не разбудить, расстегнула ему воротничок гимнастёрки. Задув медную свечу, она тоже прилегла на кровать, сняв только сапоги.

„Не много же мы поговорили, — подумала Лиза, — обещал рассказать о немецком тыле, а сам свалился от усталости“.

Она не сразу уснула, из окна дул ветер. Он усилился и резко щёлкал полотняной занавеской так, словно бы это вдалеке кто-то постреливал из пистолета. Потом рядом ухнула пушка, и осколки разбитого стекла, ещё торчащие в раме, упали со звоном на подоконник.

Бой шёл невдалеке. Жёлтые отсветы пожаров ползли по тёмному небу. Пахло гарью. Время от времени спросонья что-то буркал пулемёт, ненадолго успокаивался, а потом резко тараторил невидимому в темноте противнику.

Странное, прерывистое, напряжённое дыхание города словно бы прибоем накатывалось в комнату. И под этот хотя и привычный, но всё же волнующий шум Лиза думала о… своих чувствах к Зубову.

Любовь есть любовь, и на войне тоже. А кто в любви мог предписать определённый ритуал, какой-то кодекс отношений. У каждого это складывается по-своему.

Лиза, начиная думать о своих отношениях с Зубовым, всякий раз невольно сердилась на себя, потому что чувствовала, что сама себя она уговаривала в своей правоте.

Ну, что меняется от того, что они видятся редко, да и на то короткое время, отводимое им войной на свидания, когда не можешь, не успеваешь, а порой и просто не та обстановка, чтобы два офицера начали объясняться друг другу в любви.

Ну, конечно, найдётся ханжа, циник или тот самый, хорошо знакомый, недремлющий, внутренний судья, который судит все Лизины поступки, и могут они бросить ей упрёк в отсутствии глубоких и пылких чувств, долгих любовных переживаний, в кажущейся внешней холодности их отношений.

Но где тот градусник, которым можно измерить накал переживаний? Есть разные люди. Вот с Зубовым она сошлась даже в этой душевной сдержанности, которая немногословна и чурается громкой фразы, внешней экспансивности. А вместе с тем, была бы такая возможность и позови Зубов, Лиза, наверно, ушла бы с группой за линию фронта. А надо бы — и умерла. Не ради. Зубова, конечно, ради Родины, но легче ей было бы умереть рядом с ним.

„В общем, ты уже до чего-то созрела, дурочка“, — сказала себе Лиза, и от этой мысли ей стало теплее под плащом, который она набросила на себя.

Потом Лиза отдалась любимому своему занятию и стала представлять себе Зубова и других офицеров в штатских костюмах и то, как сложится послевоенная их судьба. Эти мысли почему-то успокаивали Лизу и быстро клонили ко сну.

Ей вдруг вспомнилась подруга ещё студенческих лет, которая утверждала, что не сможет выйти замуж за человека, который зимой носит кальсоны и бреется сидя. И Лиза тихонько засмеялась.

От чего? Оттого ли, что тогда, в бесконечно далёкое время, она с серьёзным лицом выслушивала эту грозную „программу“ подруги, от счастливого ли предчувствия, подкатившего к сердцу?

..„Ну, хватит баловаться, надо спать, девочка“, — сказала себе Лиза и скоро заснула…

Это было во Врицене три дня назад. А сейчас в Берлине, в этой комнатке, куда Лиза уже не вернётся завтра ночью, она ожидала Зубова с волнением, в котором не хотела себе признаться.

Зубов пришёл через полчаса, снял плащ и ремень с пистолетом, сел к маленькому столику и тут же заговорил о Германской государственной радиостанции, захваченной разведчиками Самсонова ещё до того, как дивизия ворвалась в Берлин.

Лиза слышала об этом.

— Это около лесного заповедника „Ремате“?

— Да, да. Там находилась небольшая охрана, но она разбежалась. Поймали двух немцев-радиотехников, заставили их включить микрофоны, — живо рассказывал Зубов, мысленно представляя себе картину быстрого, лихого захвата разведчиками радиостанции, которую нацисты не успели даже взорвать.

Зубов отдохнул, выглядел посвежевшим, приятно возбуждённым. Лиза с удовольствием наблюдала за его лицом.

— Одним словом, мы устроили оттуда свою передачу на немецком языке. Прочитали антифашистскую листовку, тем особо интересную, что её отпечатали в подполье, в каком-то концентрационном лагере под Берлином.

— Да что вы! — удивилась Лиза.

— Молодцы, что и говорить. Листовку я принёс с собой. Лиза, вы, наверно, догадываетесь зачем.

— Надо её гаснуть.

— Непременно. И как можно скорее. Приказ полковника Рыжих. Завтра на рассвете придётся вам поехать в штарм. Типография на ходу? — спросил Зубов.

— Если и нет, то это быстро делается. Дайте-ка я посмотрю листовку.

Лиза вслух прочла начало:

— „Берлинские рабочие! Бросайте работу и уходите с заводов. Солдаты в Берлине, объединяйтесь с рабочими. Берлинские женщины, не терпите больше бессмысленного убийства ваших мужей, братьев, сыновей…“

— Всё не могу себе представить, что в концлагере можно оборудовать пусть крохотную, но всё же действующую типографию, — пожала плечами Лиза. — Геройство не только в том, чтобы выжить в таком лагере, трижды геройство в том, чтобы не сломиться.

— Да, да. — Зубов ещё раз пробегал глазами листовку. — Это сильный человеческий документ.

— Александр Петрович, я всё ещё, как наивная дура, продолжаю удивляться тому, что мы вот твердим по любому случаю: „немцы, немцы!“ Словно они все одинаковые, как деревья в лесу. А вместе с тем…

— А вместе с тем, — подхватил Зубов, — такое определение понравилось бы самим нацистам. Как они говорили: „Одно государство, один народ, один фюрер“.

— Я слышала, — заметила Лиза, — что Гитлер ещё с первой мировой войны был под негласным присмотром психиатров, болел болезнью Паркинсона. Этот „мозг номер один“ в третьем рейхе был мозгом вырождающимся. А немцы, немцы, которые кичились споим практическим расчётом, деловой трезвостью, организованностью. Мудрые немцы, давшие миру и великих философов, и великих поэтов, пошли за этим больным мозгом прямо в пропасть национальной катастрофы. Вот вам и высокая техника!

— А что техника, техника, — сама по себе она ещё не многое определяет, важен ещё и уровень идеологии, — сказал Зубов с какой-то выношенной болью, и Лиза почувствовала это.

— Это социология, а я вам скажу, как женщина, — Лиза вздохнула, — когда я вижу развалины городов и несчастных старух, детей, на меня накатывает! Душит что-то. Мы ещё не ветераны войны, как нас, постаревших, будут называть лет через десять, двадцать. Мы ещё не успели забыть. Ну, да ладно, хватит об этом. Просто тема такая, вот и разговорились, как на митинге, — Лиза улыбнулась.

— Вот именно хватит. Чтобы прекратить фашизм, мы и в Берлин притопали.

Зубов встал, прошёлся по комнате, постоял у окна и долго смотрел на тёмный город. А Лиза устроилась в мягком кресле, её словно бы вдавила туда накопившаяся за день усталость. Она даже прикрыла глаза и с закрытыми глазами почувствовала, что Зубов приблизился к ней.

„Сейчас он меня поцелует“, — подумала она.

И действительно, Зубов нагнулся и поцеловал Лизу в лоб.

Лиза не шелохнулась.

Зубов снова поцеловал её в лоб, потом ещё, ещё раз, едва касаясь губами.

„Сколько нужно времени, чтобы ощутить счастье? — подумала Лиза. — Минуту, две? Не больше, чем для заводки часов“.

Было только ещё часов девять, и впереди оставалась вся ночь, длинная, счастливая ночь, которую им впервые, расщедрившись, выдала война.

— Я люблю тебя, — сказал Зубов, и тогда Лиза тотчас открыла глаза.

А Зубов сказал, что один глаз у неё выглядит сонным, а другой смотрит пугливо и настороженно. И он рассмеялся.

Потом Зубов мягко снял с Лизиных ног сапоги и размотал портянки. А Лиза в тёмных носках осторожно прошлась по истёртому коврику, лежавшему на полу около кровати.

Ночью вблизи дома всё время слышалась стрельба, ухали миномёты, била тяжёлая артиллерия. Просыпаясь, Лиза различала крики солдат, какие-то команды. Потом она засыпала снова, и ей всё казалось, что, прерываясь, продолжается какой-то длинный и странный сон: как будто бы она с Зубовым сидит в громадном кинотеатре, на экране потух свет, ничего не видно, и только по знакомым звукам Лиза живо представляет себе ночной бой, постепенно уходящий на запад.

16

— Смотри, Темпельгоф! — сказал Мунд.

Они стояли перед продолговатым зданием воздушного вокзала в северо-западной части Берлина. Лётное поле — огромное серое зеркало асфальта — сверкало в лучах солнца.

Эйлер вспомнил, как однажды до войны он летел отсюда в Мюнхен, где жила его тётка, и ему казалось, что тяжело нагруженный ревущий моторами „кондор“ так и не оторвётся от бетонной полосы, врежется своим тупым носом в окружающие аэродром дома.

Но самолёт взлетел и сделал круг над Берлином, который с высоты казался игрушечной площадкой, составленной детьми из кубиков, цилиндров, изогнутых пластинок мостов, серых полосок улиц и голубых шнурков реки Шпрее и её каналов.

Эйлер мысленно представил себе, каким бы он сейчас увидел с высоты разбомблённый, разрушенный город, и ему стало тягостно на сердце. Унылое настроение усиливалось при взгляде и на совершенно пустынное поле Темпельгофа, где не было ни одного самолёта, бензозаправщика, трапа или даже какой-нибудь грузовой тележки. Ничего!

— Сюда достаёт уже русская артиллерия, — пояснил Мунд, уловив, должно быть, растерянный взгляд Эйлера. — Бон зенитки, видишь?

Замаскированные сетками длинноствольные орудия торчали около ангаров, складов и багажной стойки, где раньше выдавали пассажирам чемоданы, а сейчас зенитчики подтаскивали к орудиям ящики со снарядами.

— Они не сядут здесь, — вслух подумал Эйлер.

— Сядут, но в последний раз. Аэродром переносится на Шарлоттенбургершоссе. Знаешь, где это? — спросил Мунд.

— Ещё бы! — вздохнул Эйлер.

Он вспомнил широкую магистраль со старыми клёнами и липами, с высокими фонарями и украшающий эту улицу памятник с бронзовым орлом, парящим в воздухе в честь победы немцев над Францией. Что ж там сейчас — вырывают деревья, фонари, расчищают взлётную полосу?! И это вблизи Бранденбургских ворот, в каких-нибудь пятистах метрах от Имперской канцелярии.

— Дожили! — выдохнул Эйлер.

— Что ты говоришь? — спросил Мунд.

— Ничего. Вон летят, слышите, господин штурмбанфюрер, я их вижу, — крикнул Эйлер, показывая на небо, где над Темпельгофом показались три больших двухмоторных моноплана, похожие на колоссальных летящих рыб с широкими плавниками-крыльями. Эйлер ещё до войны видел на парадах такие самолёты, они предназначались для перевозки парашютистов-десантников.

Наверно, русские не заметили самолёты, потому что дали им приземлиться, и только когда из открывшихся широких дверей, прыгая без трапов, на землю начали вываливаться люди в чёрных морских шинелях — над Темпельгофом разорвалось несколько бризантных снарядов. Потом ударили дальнобойные пушки, кромсая асфальтовое зеркало, воздух над лётным полем заволокло сизым дымом, и сквозь этот дым и гарь тёмные фигурки, низко согнувшись, поспешно перебегали к зданию аэровокзала.

— Проскочили, молодцы! — воскликнул Мунд. — Мы направимся с ними в Рейхсканцелярию, слышишь, Эйлер. Ты не отставай от меня, я пойду в голове колонны.

— Слушаюсь, — сказал Эйлер.

Он подошёл к прибывшим. Это были молодые моряки, в большинстве своём ещё юноши лет шестнадцати — восемнадцати с крепкими, спортивными фигурами, с раскрасневшимися после бега и пережитого волнения лицами. Три роты курсантов морской пехоты в городе Росток по приказу гроссадмирала Деница прибыли в Берлин. Мунд сказал, что из них будет сформирован особый батальон СС и моряков примет сам Гитлер.

Всю эту последнюю неделю, попав в Берлин, Эйлер жил со странным, неослабевающим чувством удивления от того, как переменилась его судьба. Он был ошеломлён той цепочкой событий, которая начала свиваться ещё на Одере, где он валялся целый месяц в траншеях и где, не совладав с собою, он прокричал на ухо гросс-адмиралу Деницу: „Не надо открывать огонь, там дети!“

Дениц уехал в Берлин, а его, Эйлера, на следующий день убрали с передовой, как солдата, чьё моральное состояние не внушало доверия. Его перевели в город Шведт и зачислили рядовым в артиллерийскую прислугу при зенитной батарее, стоявшей на площади у ратуши.

Но нет худа без добра, и в городе всё же лучше, чем в траншее. Правда, и здесь большей частью Эйлер спал прямо в окопе, отрытом около орудий, но всё же иногда и в доме, а если не дежурил, то при бомбёжке мог спуститься в убежище под ратушей.

Там-то его однажды и заприметил Мунд, подошёл, напомнил о гроссадмирале и при этом смотрел испытующе, сверля Эйлера буравчиками тёмных и сухих зрачков. Наверно, ждал, что Эйлер смутится при одном воспоминании о своей слабости, но Эйлер выдержал этот безмолвный натиск с равнодушием опустошённой и истерзанной страданиями души.

Понравилось это Мунду или нет, Эйлеру было безразлично. Он вяло отвечал на вопросы штурмбанфюрера. Да, был до войны электромонтёром и после её начала долгое время имел броню, потому что компания изготовляла оборудование к какому-то секретному оружию. Но в начале сорок четвёртого его разбронировали и отправили в армию. Всегда увлекался только электротехникой, от политики старался держаться подальше…

— Подальше от политики — это ошибка! — резко прервал его Мунд. — Хуже того, это глупость! Политика — воздух, которым дышит великая нация. Скажи, пожалуйста, ты знаешь у нас такое местечко, где бы не звучала политика?

— Наверно, нет, — подумав, ответил Эйлер.

Конечно, он знал не так уж много: завод, армию, в других кругах он не вращался, но в словах этого штурмбанфюрера чувствовалась уверенность, что так оно и есть.

— Фюрер говорит: „Кто не со мной, тот против меня“. И я тебя спрашиваю, Эйлер, ты с кем?

Вопрос был поставлен так резко, что исключал какие-либо варианты ответа, кроме одного. Да и этого Мунд не стал дожидаться, показал Эйлеру спину, отойдя к столу в центре бомбоубежища, откуда и начал свою речь.

Он говорил о близкой победе. Страсть, с которой Мунд произносил свои заклинания, и вызванное ею воодушевление юнцов из фольксштурма, а главное, страх Эйлера за свою семью заставляли его вместе с другими кричать в подвале: „Хайль!“

Прошла неделя. Командир батареи сказал, чтобы Эйлер явился в ратушу к штурмбанфюреру.

Эйлер спокойно направился к ратуше, ни на что хорошее не надеясь, ничего плохого не страшась. Но оказалось всё же, что штурмбанфюрер удивил Эйлера.

— Я просмотрел твоё личное дело, — сказал Мунд, — биография сравнительно чистая, ты неплохой немец.

Эйлер молча ждал, что же штурмбанфюрер скажет дальше.

— У тебя в Берлине живёт тётка, у неё продуктовый магазин. Её зовут Эльза Тоска. Странно, не немецкая фамилия. Отчего это?

— По мужу. У мужа была итальянская кровь. Двадцать пять процентов.

— Ага, двадцать пять процентов, — повторил Мунд, — процент не очень большой.

— Она раньше жила в Мюнхене, а перед самой войной купила часть дома в Берлине, вблизи Силезского вокзала, магазин небольшой — овощи, фрукты, — оживившись, рассказывал Эйлер, которому приятно было вспомнить о тётке, толстой, доброй женщине, потерявшей мужа ещё в первую мировую войну. Эйлер мальчиком частенько гостил у неё.

— Магазин сохранился, не разбомбили?

— Ещё месяц назад она писала мне, что дом невредим. Но сейчас, — Эйлер развёл руками, — и русские и американцы бомбят Берлин каждую ночь. Тётка писала, целые кварталы истолкли в каменную муку. Они не вылезают из бомбоубежища…

— Ладно, — прервал его Мунд, — мы им — всем врагам рейха — отомстим за нашу столицу. Вот что, ефрейтор, слушай меня внимательно: фюрер издал приказ, объявляющий все города между Одером и Берлином „крепостями“. Позаботиться об их несокрушимости теперь должны военные. Мы — эсэсовцы — здесь своё дело сделали. Меня вызывают в Берлин.

Эйлер кивнул, не понимая, зачем штурмбанфюрер говорит всё это ему.

— Я беру тебя с собой, — изрёк Мунд тоном приказа, — мне нужен человек для охраны. Беру с собою, хотя ты и подал солдатам унижающий немца пример малодушия. Ты понимаешь, конечно, что я мог выбрать эсэсовца, а не беспартийного, но, надеюсь, всё же честного немца. Возможно, мы остановимся у твоей тётки, если даже магазин разбомбили, но остались же, чёрт побери, у неё в подвалах какие-то припасы. Нам это не повредит, в Берлине тяжёлое положение с продовольствием. Мы, национал-социалисты, именно сейчас должны быть тверды, как сталь Круппа, нам не нужно никакое сострадание. Я имею в виду этот самый эпизод на Одере. Только не размягчайся, Эйлер, только не размягчайся. Война — тяжёлая штука!

Эйлер не возражал. Поездка в Берлин от линии фронта вполне его устраивала. Какой фронтовик, просидевший год в траншеях и видящий всегда перед собою лишь малую толику земли, не шире сектора обстрела его пулемёта или миномёта, простой солдат без карт, не захотел бы побывать там, где нажимаются кнопки главной машины войны? Она разболталась, скрипела и стонала всеми своими болтами, но ещё двигалась, дышала и каждый день, час и минуту могла смолоть жизнь ефрейтора Эйлера и тысяч людей, подобных ему.

С берлинской вышки виднее, думал Эйлер. Германия ещё имеет силы. Ведь всюду по дорогам стояли щиты, на которых чёрными буквами, так что невозможно не заметить эти надписи ещё издали, были начертаны лозунги: „Большевизм стоит перед решающим поражением в своей истории“, „Кто верит фюреру, тот верит в победу!“

К тому же Мунд уже по дороге в Берлин всё время твердил о новом „чудо-оружии“. Они сидели вдвоём в машине, никто не мог их подслушать, и Мунд намекнул, что командование подготовило „новинку“ для русских на Одере.

— О, это страшное дело! Оно заставит русских содрогнуться от ужаса и остановиться, — воскликнул он, — а потом мы перейдём в наступление.

Правда, Мунд более ничего не сообщил, только упомянул о каких-то особых самолётах, но тут же спохватился, нахмурился и замолчал. А Эйлер не спрашивал. Его устраивало, что он не знает подробностей. Таинственная неизвестность, дававшая пищу воображению, внушала больше уверенности, что фюрер ещё покажет врагам силу Германии.

Магазина с вывеской „Эльза Тоска — Овощи и фрукты“ Эйлер не нашёл. Пятиэтажный каменный дом превратился в большую гору из битого и обгоревшего кирпича. О судьбе тётки тоже никто не мог сказать ничего определённого. Одни соседи утверждали, что она погибла под обломками, другие же, что её видели, когда вытаскивали раненых из бомбоубежища, в котором рухнул потолок.

„Бедная тётя Эльза!“ Эйлер долго бродил вокруг кирпичного холма, пока Мунд не крикнул ему: „Пошли, нечего размягчаться, тебе же сказали — её видели живой, значит, вылечат. Нам надо подыскать себе квартиру“.

Они поселились неподалёку от Александерплац, в брошенной квартире, с окнами без стёкол, с водопроводом, из которого едва-едва капала вода.

Однажды, раздеваясь на ночь при свете карманного фонаря, Эйлер, взглянув на Мунда, заметил странный номер 12329, не то выжженный, не то тушью наколотый на теле штурмбанфюрера, под левой рукой на боку.

— Что это у вас, господин штурмбанфюрер? — спросил он, стараясь не слишком выдавать своё удивление, ибо не хотел проявлять интереса к прошлому своего спутника.

Но сам Мунд заговорил с охотой и даже некоторым воодушевлением. Это личный номер СС, обязательный для всех руководящих лиц, даже для рейхсминистра СС Гиммлера. Не без гордости Мунд обратил внимание Эйлера на число, сравнительно небольшое, знак его, Мунда, принадлежности к эсэсовской элите и в то же время символ пожизненной обречённости на служение фюреру.

И так как Эйлер не сразу понял, почему пожизненной, Мунд добавил, что всякий попавший в плен крупный эсэсовец может быть немедленно узнан по этому номеру и, конечно, должен предпочесть смерть пленению.

— Теперь я понял, — кивнул Эйлер, обрадовавшись, что у него нет такой пожизненной метки на теле, которую, наверно, ничем нельзя свести, даже если и захочешь.

— Эсэсовское братство, Эйлер, вот что это означает! — высокопарно произнёс Мунд.

Эйлер поспешил накрыться периной с головой. Полуголый Мунд, со своей короткой, бычьей шеей, мохнатой грудью и смрадным запахом давно не мытого тела, всей своей грубой, самодовольной плотью был в ту минуту неприятен ему.

…Когда русские, ворвались на восточные окраины города, на район Александерплац обрушился с воздуха град бомб. Они падали всё ближе и ближе к дворику, куда однажды полуодетые выскочили Эйлер и Мунд, чувствуя, как вместе с грохотом падающих зданий в этот замкнутый с четырёх сторон каменный колодец влетает горячая, плотная, как морской прибой, волна воздуха…

…Бомбёжка продолжалась немногим больше часа. Самолёты улетели, но над городом всё ещё висела плотная туча из взметённой в небо красноватой пыли. Багровыми языками метались над городом огни пожарищ. Их тушили медленно, в Берлине не хватало пожарных. И казалось, всё ещё длится ночь. Бомбёжка задержала рассвет, и сейчас он с трудом просачивался на землю.

Прошло ещё полчаса, и ветер расчистил небо. Мунд приказал Эйлеру следовать за ним. Они выбрались из подвала, вышли на улицу.

На первой же круглой будке для объявлений, которую они увидели на перекрёстке, висел приказ, обязывающий всех военнослужащих, которые находятся в Берлине вне частей, всех командированных и проезжающих через город немедленно, с суточным запасом продовольствия явиться в Потсдам, в Зектказармы…

Мунд скользнул взглядом по объявлению, еле заметно усмехнулся.

Рядом с будкой валялся газетный лист, носящий название сразу шести прежних берлинских газет. Эйлер обратил внимание на заметку, кем-то обведённую карандашом. Там сообщалось о создании особых военных судов для фольксштурма, верховным судьёй провозгласил себя Гитлер.

— Пошли, пошли, потом почитаем, — торопил Мунд.

Трамваи в Берлине не ходили. Подвесная воздушная дорога сломалась. Но в метро можно было ездить.

Станция метро открытым маршем бетонной лестницы вывела Мунда и Эйлера на площадь, примыкавшую к Фоссштрассе.

В то раннее утро Фоссштрассе казалась вымершей. Нигде ни души. Как всегда после бомбёжки, слух резала та непрочная тишина, в которой больше тревоги, чем в привычных раскатах орудий. Чётко и звонко печатался шаг подбитых железными подковами сапог, когда Мунд и Эйлер прошагали к углу площади, откуда, если посмотреть направо, виднелся каменный высокий прямоугольник Бранденбургских ворот и западная часть овального здания рейхстага с полушаром огромного купола.

Мунд зашёл в здание министерства пропаганды, чтобы узнать новости и поговорить со своим знакомым, референтом доктора Геббельса — Хейрисдорфом.

Какой-то старик в демисезонном пальто, с темнобелой повязкой фольксштурмиста и стальной палкой фаустпатрона, дежуривший около входа в метро, сказал Эйлеру, что бомбёжки Берлина стали в последнее время непрерывными. Часто отбоя не дают вовсе.

— Как дела на Восточном фронте, вы оттуда? — спросил он.

— Русские наступают.

— Но мы их держим, правда ведь? Я слышал по радио речь доктора Геббельса.

Старик переложил с правого плеча на левое свой фаустпатрон, а потом вовсе поставил рядом с собой и вытер платком запотевшую лысину.

— Тяжело? — Эйлер кивнул на грушевидный набалдашник патрона.

— Ещё как! И больно бьёт в грудь. Но, говорят, здорово продырявливает русские танки. Если, конечно, попадёшь, — добавил старик.

— И если танк тебя раньше самого не продырявит, — сказал Эйлер.

Скоро вернулся Мунд.

— Дела неплохие, — запыхавшись, произнёс он, подбегая к входу в метро.

— А именно, господин штурмбанфюрер? — позволил себе поинтересоваться Эйлер. И тут же пожалел об атом. Мунд, враждебно воспринимающий малейшее недоверие к своим словам, выраженное даже только в интонации, сердито посмотрел, готовый что-то ответить. Но это неожиданно сделал за него рупор, укреплённый на столбе около входа в метро. Диктор передавал: „Послание Гитлера войскам Восточного фронта“.

„Наступает решающий поворот в войне!“ — восклицал диктор, накачивая в свой голос максимум твёрдости и восторга. В подражание самому Гитлеру, которого Эйлер слышал не раз по радио, диктор доводил окончания фраз до исступлённого крика, потом резко приглушал голосовые фанфары до шёпота и вновь быстро взбирался на крутую спираль пафоса и декламации.

Когда-то Эйлера невольно зажигали и будоражили эти бурные эмоциональные переходы. Они вызывали у него что-то вроде позывов к тому, чтобы кричать, шептать и снова кричать, он подражал манере фюрера, даже когда рассказывал о его выступлениях своим домашним. Но сейчас, разносясь по пустынной площади, голос диктора оставлял Эйлера равнодушным.

Не дослушав фразы о том, что русские могут истребить немецкий народ, а остаткам его придётся маршировать в Сибирь, Мунд потянул Эйлера за рукав в метро:

— Пошли.

— Куда?

— В Сибирь, — сказал Мунд, — пешком.

Он позволял себе шутить, и это говорило о том, что настроение штурмбанфюрера действительно улучшилось.

— Эйлер, — шепнул он уже в вагоне метро, — ты слышал, что Рузвельт умер в Америке?

— Нет.

— Теперь мы закончим войну с Ами. И крепко возьмёмся за русских. Фюрер всегда говорил, что война на два фронта губительна для Германии. Нас вынуждали так поступать. Теперь сразу всё изменится.

— Да?! — протянул Эйлер. И тут же сам испугался недостатка веры и решимости в своём голосе.

Они снова поднялись на поверхность в другом, восточном районе Берлина. Мунд подошёл к особняку, окружённому садом и высокой чугунной решёткой, вдоль которой выстроилось с десяток грузовиков. Все они были закрыты брезентом, натянутым на шатёр кузова.

— Чей это дом? — на этот раз робко, но всё же поинтересовался Эйлер, впрочем не рассчитывая даже на ответ.

Однако Мунд, с интересом разглядывая грузовики и часовых в военно-морской форме, бродящих вокруг ограды, охотно объяснил, что это дом гроссадмирала Деница, того самого, с кем ефрейтор Эйлер имел честь беседовать в траншее на Одере.

— Вот ты тогда огорчил его, а сейчас, возможно, придётся работать вместе, — загадочно произнёс он, — будем держаться ближе к Деницу.

Эйлер, понимая, что всякого рода „почему“ совершенно бесполезны и могут только рассердить Мунда, промолчал.

— Вот так сводит порою судьба людей, будь всегда осторожен с большими людьми, никогда не знаешь, чем это кончится, — произнёс Мунд назидательно.

Деница Эйлер увидел издали, когда уже наступали синие сумерки. У чугунной ограды маячила высокая фигура в тёмной военно-морской шинели и с простой пилоткой на голове. Рядом стоял Мунд.

О чём они там говорили? Это навсегда останется тайной для Эйлера. Да и зачем ему знать, его мозги не созданы для высокой политики.

…Пока Эйлер вспоминал дни, проведённые в Берлине, батальон курсантов выстроился в колонну. Прилетевший с ними майор подал команду: „Шагом марш!“ Курсанты взяли с места парадным шагом, молодцевато стуча по асфальту подошвами своих чёрных ботинок.

Ещё не видевшие ни тягот фронта, ни боёв, ещё не знающие страха, юноши-курсанты победно оглядывались по сторонам, увидев редких прохожих. Эйлеру казалось, что они смотрит на разбитый Берлин, на эти пожарища без сожаления, без тоски, словно это были лишь декорации сцепы, на которой они сейчас выступают, как герои, спасающие город.

Когда же около Тиргартена колонну вдруг накрыл артиллерийский огонь русских, эти бравые ребята быстро смешали строгие ряды и, как мыши, заметались по улице в поисках укрытия.

К Рейхсканцелярии они подошли в десять утра, но не по Фоссштрассе, а со стороны дома министерства иностранных дел.

Тройная цепь охраны стояла перед зданием на улице, и курсанты сдали оружие, прежде чем ряд за рядом начали подниматься по ступенькам отделанного серым шведским мрамором подъезда.

Из здания министерства они прошли во внутренний двор и оказались в саду с желтеющими песком дорожками. Меж клумб и деревьев шатались здоровенные эсэсовцы, охраняя массивную, железобетонную дверь на торце здания.

Мунд, наклонившись к самому уху, доверительно шепнул Эйлеру, что это и есть выход из „фюрербункера“, который находится глубоко под зданием Рейхсканцелярии.

Батальон вытянулся в три шеренги вдоль большой аллеи, метрах в тридцати от выхода из подземного бункера. Пьяных эсэсовцев словно ветром выдуло из садика. Зато мгновенно утроилась охрана у железобетонной двери. По рядам курсантов пронёсся возбуждённый шепоток: „Фюрер!“

Гитлер!

„Это наше счастье, что Германия имеет такого вождя!“ — трубили каждый день радио, газеты, книги.

Эйлер хорошо помнил заявление фюрера, которое в самом начале войны с русскими передавалось по радио.

„Перед лицом немецкой нации и истории я торжественно заявляю и клянусь вам, что если нога хоть одного русского солдата вступит на немецкую землю, я сложу с себя полномочия фюрера и уйду на фронт рядовым солдатом!“

„Как фюрер сказал, так и будет, — писали в газетах. — Всё, что предсказывает фюрер, сбывается“.

Правда, сбылось не всё. Нога русского солдата вступила на немецкую землю, она вступила уже и на улицы Берлина, а Гитлер ещё не сложил с себя полномочия фюрера.

Что же скажет он батальону курсантов? Есть мера человеческого любопытства, которая на какое-то мгновение заслоняет собою всё: и душевные сомнения, и мрачную картину, стоящую перед глазами, и даже страх за свою жизнь. Такая минута настала для Эйлера. Он ждал фюрера. Рядом вздрагивало тесно прижавшееся к нему плечо Мунда. Казалось, было слышно, как шумно дышат стоящие в передней шеренге курсанты…

Гитлер вышел в сад. Его сопровождала небольшая группа близких ему людей и охранников. Их было человек десять.

Эйлер от волнения не сразу даже заметил в группе генералов невысокую, сутулую фигуру в сером френче и тёмных брюках. Гитлер не торопился выходить к строю курсантов. Поэтому Мунд успел восхищённым шёпотом назвать Эйлеру фамилии лиц, стоящих вблизи великого человека.

— Да, да, вижу, вижу! — повторял за ним Эйлер.

Геббельса, Бормана и однорукого Аксмана, руководителя гитлеровской молодёжи, он быстро бы узнал и сам по фотоизображениям. Но как, оказывается, врут фотографии и ретушёры! Портреты представляли Геббельса если не очень красивым, то уж во всяком случае импозантным, с холёным лицом и задумчивыми глазами мечтательного интеллигента. А сейчас Эйлер видел маленького, худого, прихрамывающего на одну ногу, довольно-таки плюгавого на вид человека с выпирающими скулами и лицом большой обезьяны.

Борман был похож на мясника с медвежьими глазками и тяжёлыми чёрными бровями. Лицо Аксмана поражало желтизной кожи и густой сеткой морщин и недобрыми глазами.

— Вон Монке, комендант Рейхсканцелярии, — продолжал шептать Мунд, — рядом высокий — это генерал Будгдорф, адъютант Гитлера, толстый — это генерал Врубель, начальник медицинской части полиции Берлина, а около него доктор Морель, личный врач фюрера.

— А кто этот верзила за спиною Гитлера?

— Отто Гюнше! О, это силач с сердцем ребёнка. Телохранитель фюрера, чистая, преданнейшая душа.

— О да, этот надёжен, наверно, — сказал Эйлер, скользнув взглядом по громадной фигуре Гюнше.

Мунд не успел назвать Эйлеру всех, кто окружал фюрера, потому что Гитлер отделился от свиты, сопровождаемый только Гюнше, который следовал за ним на три шага сзади, с рукой, засунутой в оттопыренный карман френча.

Но вот Гитлер подошёл к правофланговым колонны, как раз туда, где, замерев в положении „смирно“, стояли Мунд и Эйлер.

Четыре шага, всего четыре шага отделяли Эйлера от живого фюрера. Эйлер смотрел на Гитлера во все глаза, поражённый тем, что перед ним стоял не тот, кого он привык видеть на портретах, а почти старик с одутловатым лицом и какими-то волокнистыми пятнами на щеках, на вид не меньше шестидесяти пяти лет, хотя Эйлер прекрасно помнил, что всего несколько дней назад справлялась пятьдесят шестая годовщина со дня рождения Гитлера.

Эйлер обратил внимание на нездоровый цвет лица, какой появляется после длительного пребывания в относительной неподвижности и без доступа свежего воздуха. Он удивился выражению тусклых, равнодушных глаз фюрера, смотрящих не на курсантов, а словно бы сквозь строй их.

При ходьбе фюрер волочил левую ногу, и левая рука его мелко дрожала.

Эйлер поражался всё больше: вот те знаменитые усики, и чуть скошенный подбородок, и маленькие розоватые уши, и тёмная прядь, косо пересекающая лоб, и всё же это только физическая оболочка былого Гитлера.

Всё ещё борясь с этим тягостным ощущением и не доверяя ему, Эйлер с нетерпением и трепетом ожидал минуты, когда Гитлер, наконец, заговорит и, заговорив, рассеет его, Эйлера, самые мучительные предположения.

Но фюрер не торопился начать речь. Он чего-то ожидал, искоса поглядывая на небо, синее и чистое, с лёгкими барашками туч, рядом с которыми мохнатыми клубками распускались разрывы зенитных снарядов. Некоторое время эти пушистые клубки плыли, как маленькие тучки, пока не таяли бесследно.

И Эйлеру вдруг показалось, что Гитлер смотрит на небо с собачьей тоской во взоре, как узник, выведенный из тюрьмы на прогулку, которая может оказаться последней.

Вскоре в сад вошли двое эсэсовцев, они вели с собою… мальчика в мешковатой не по росту форме фольксштурмовца и с тяжёлым фаустпатроном в руках.

Мальчишке было лет одиннадцать или двенадцать. Ещё лёгкий пушок не пробивался над губой, Эйлер разглядел веснушки, залепившие этому солдату и щёки и нос. Веснушки взбирались и на лоб, куда, закрыв собою полголовы, наползала большая пилотка.

„Каких детей посылают в бой! — содрогнувшись, подумал Эйлер. — Что же он мог натворить: струсил, убежал домой к матери под юбку?“

Но оказалось, что этот фольксштурмовец — герой! Он подбил фаустпатроном русский танк.

Да, Эйлеру приходилось видеть, как фольксштурмовцы, прячась в развалинах домов на узких улицах, где танкам было трудно маневрировать, становились опасными противниками русских „тридцатьчетвёрок“, если сами не погибали тут же от неосторожного обращения с фаустпатронами.

А вот этот рыжий, веснушчатый, должно быть, случайно попал фаустпатроном в танк и… доставлен немедленно в Имперскую канцелярию, чтобы стать отмеченным самим фюрером.

— Пусть все фольксштурмовцы берут пример с этого героя! — крикнул Аксман.

— Хайль! — пронеслось по шеренге курсантов.

— А мы все за нашим фюрером, окончательная победа близка! — завопил Геббельс.

— Зиг хайль! Зиг хайль! — проревели натренированными глотками курсанты.

Гитлер казался растроганным, а мальчишка напуганным всем происходящим. Эйлер всматривался в лицо фюрера. Боже мой! Почему же оно выглядит таким удручённо-жалким? Конечно, это заметил и юный фольксштурмовец. Он даже инстинктивно отступил на шаг назад, когда по дряблой щеке фюрера скатилась стариковская слеза умиления.

Прошла минута, другая. Гитлер почему-то застыл на месте и только слегка переминался с ноги на ногу, словно кто-то его приклеил к этой посыпанной жёлтым песком дорожке. Может быть, он просто хотел побольше побыть на свежем воздухе?

Эйлер всё ждал, когда же Гитлер подойдёт и обнимет героя-фольксштурмовца? Подбежавший Аксман что-то шепнул Гитлеру. И фюрер раскрыл ладонь. Аксман тут же вложил в неё награду — железный крест. Долго и неловко, одной рукой Гитлер прикреплял этот крест к френчу двенадцатилетнего солдата.

И тут же заговорил Геббельс. Батальону курсантов присваивалось высокое звание „Батальон СС особого назначения“. Сам фюрер поручает этому батальону оборону рейхстага, района Бранденбургских ворот, Кюрфюрстендамм и Кенигсплац.

Эйлер почти не слушал Геббельса. Он смотрел на Гитлера. Почему он сейчас молчит, почему не скажет им, что ожидает Германию в эти роковые часы истории? Почему молчит он, который так любил говорить, чей голос двенадцать лет гремел из всех репродукторов, кого каждый день называли в газетах „величайшим полководцем всех времён и пародов“?

Разве это не он торжественно заявил, выступая перед старыми бойцами национал-социалистской гвардии:

„Когда-то кайзер сложил оружие без четверти двенадцать, а я принципиально всегда прекращаю то, за что берусь, лишь пять минут первого“.

А какой сейчас час по циферблату истории? Конечно, стрелка близится к двенадцати, если их батальону поручают охрану Бранденбургских ворот, рейхстага. Что же остаётся за ними? Вот это здание, этот сад и подземный бункер. Так почему же молчит фюрер?

Эйлер впился взглядом в его лицо и вдруг вспомнил. Он ведь слышал от Мунда, что у Гитлера есть шесть двойников, иногда они прогуливаются по саду или входят в покинутое всеми здание Рейхсканцелярии, в бывший кабинет Гитлера, где сейчас хозяйничают лишь жирные крысы.

„Неужели двойник?“

Эта догадка обожгла Эйлера. Он даже сейчас был бы рад верить, что перед ним стоит двойник, тогда возникала надежда, что сам фюрер не таков, не эта трясущаяся развалина, что тот, настоящий Гитлер ещё может что-то сделать.

„Двойник или он сам?!“ Эйлер мучительно ждал, что фюрер всё-таки заговорит. Вот он двинулся вдоль строя курсантов, поднимая и опуская правую руку в знак нацистского приветствия.

„Пусть он скажет всего лишь несколько слов, — твердил себе Эйлер, — пусть он хотя бы объяснит, почему русские в Берлине, пусть он откроет рот, чёрт побери!“

Но фюрер молчал. Он медленно обошёл строй курсантов и свернул к двери бункера, исчезнув там вместе со всей свитой. И всё закончилось.

…Через час батальон морских курсантов занимал позиции на Кенигсплац, в траншее, вырытой посреди площади и ведущей от рейхстага к зданию министерства внутренних дел. Эйлер заметил, что некоторые траншеи вели под землю, должно быть соединяясь с подвалами рейхстага.

На площадь уже ложились тяжёлые снаряды, и в траншее было трудно дышать от гари и густой пыли, не успевавшей оседать на землю, как вновь и вновь её вздымала в воздух русская артиллерия. Даже солнце в этом мрачном аду светило лишь мутным расплывающимся пятном, с трудом пробиваясь на землю сквозь дымную завесу, окутавшую весь центр Берлина.

Мунд отозвал Эйлера к запасному ходу сообщения, и они поднялись на разбитые ступеньки рейхстага, спрятавшись ото всех взоров за толстой колонной.

— Ну? — спросил Мунд, отдышавшись после быстрой ходьбы.

— Я думаю, что это был двойник, как вы мне рассказывали, господин штурмбанфюрер, — сказал Эйлер, с волнением ожидая ответа.

— Что?! — открыл рот Мунд.

— Двойник, — начал Эйлер.

— Нет, это он сам.

Неужели?

— О чём ты думаешь, болван?

— О нашем фюрере.

— Нашёл время! Фюрер кончился. Он надорвался в этой войне с русскими. Физическая жизнь Адольфа Гитлера сейчас уже не имеет для нас значения, — сказал Мунд, — но его идеи останутся в наших сердцах. Идеи выше личности. Понял?

— Не всё. А что же будет с Берлином? — спросил поражённый Эйлер.

— Берлин тоже спёкся. Временно мы теряем его. Нам здесь больше нечего делать — в этой будущей русской колонии. Я лично предпочитаю американскую провинцию. А сейчас надо сматываться.

— Куда?

— К чёрту! — крикнул Мунд в самое ухо Эйлеру, потому что рядом разорвалась мина. — Мы уходим на запад!

17

Генерал Свиридов сумел сохранить дивизионную разведку для… разведки, не поддавшись соблазну, а порой и жестокой необходимости разбросать людей в штурмовые группы. Он сумел сохранить людей, хотя не раз находился почти на грани решения отдать разведчиков в полки и батальоны и при штурме Одерской обороны, и б тяжёлых боях за Врицен, и теперь, в Берлине, где каждый квартал, улицу и дом приходилось брать, как крепость, где немцы вели, по сути дела, „трёхэтажную войну“ — в воздухе, на земле и под землёй — в тоннелях и станциях метро.

Об этом Самсонову и Сергею рассказывал майор Окунев со всем уважением к дальновидной выдержке комдива.

Не только от Окунева, но и в солдатских разговорах Сергей теперь частенько слышал фразу, которую приписывали отцу: в Берлине, мол, войска тают, как масло на сковородке. Может быть, содержалось в этой фразе и образное преувеличение, но была, конечно, и доля жестокой и горькой правды. Дивизия имела потери. Нацисты оборонялись с отчаянием обречённых, лилось много крови.

Войну надо было ещё довоевать. А пока она шла так, как и шла раньше до Берлина, в других, малых и больших городах, с той разницей, что немецкая столица казалась простым солдатам, людям без карт и биноклей, чем-то вроде каменных джунглей, которые тянутся без конца и края, от горизонта до горизонта.

Как только дивизия вошла в северные районы самого Берлина, во взводе Сергея разведчики стали всё чаще вспоминать имена Гитлера, Геббельса, Геринга, передавали различные слухи о них, которые просачивались из штабов, где офицеры ловили передачи ещё действовавшей берлинской радиостанции.

Сергей не раз думал, что, пожалуй, ещё не было войны, где бы всё зло её и преступления так бы персонифицировались в одном имени — Гитлер, и этот Гитлер уже не миф, не злобный демон, царствующий в недосягаемых далях, а теперь „житель“ того самого города, в котором находились и разведчики, и не сегодня, так завтра до него можно будет достать автоматной очередью…

Под вечер одного из дней борьбы за Берлин майор Окунев появился в разведроте. Он вошёл в зал бывшего ресторана, где на первом этаже разместились разведчики. Одни отдыхали, сидя за мраморными столиками, другие чистили оружие, положив автоматы на полукруглую стойку бара.

Майор Окунев, порывшись в своей планшетке, вытащил оттуда карту. Она вся была размечена кружками и стрелками и какими-то знаками, проставленными толстым чёрным карандашом майора.

— Узнаю наш район! — воскликнул Петушков, стоявший рядом. — Вот метро, вот ещё одна станция, а это, наверно, наш дом, а это какое озеро и река впереди?.. Ха… фе… ль! — прочёл он и спросил у майора, что это за крепость обведена кружком в северном углу карты Берлина?

— Эта крепость Шпандау. Вот только, товарищ сержант, карту начальника разведки дивизии не каждому дано смотреть, — строго произнёс Окунев.

— Виноват, товарищ майор, случайно получилось, вы раскрыли, а я рядом, — оправдывался Петушков.

— Ладно, ладно, — махнул рукой Окунев. — Теперь у меня к тебе, Петушков, будет один вопрос, как к разведчику опытному, со стажем, и к Сергею Михайловичу, и к уважаемому капитану. Вопрос такой: откуда немцы группами по пятнадцать — двадцать человек проникают в наш тыл?

— Какие группы? — удивился Сергей.

— Отмечено несколько случаев нападения на огневые позиции нашей артиллерии, на маши обозы. Мы тут прочесали два-три, так сказать, тыловых квартала — результатов нет, — пояснил Окунев, — противник внезапно появляется, ночью, конечно, и так же внезапно скрывается. Привидений тут не должно быть. Как считаешь, Самсонов?

— Диверсанты, — хмуро произнёс Самсонов и таким тоном, словно бы он ничего странного не видел в том, что в русском тылу появляются диверсионные группы немцев. — Берлин — большая деревня, разве тут негде пролезть через дырки в развалинах метро, да и по крышам даже могут перебежать.

— По крышам они не летают — не ангелы, а вот насчёт метро, если дыра есть — её надо найти и заткнуть. Это вам задача на сегодняшний вечер. Я думаю, Илья Ильич, надо бы опытному разведчику поручить это дело, у которого был бы орлиный острый глаз. В помощь ему человек пять — восемь, на тот случай, если столкнутся вдруг с группой немцев.

— Эх, нет у нас старшины Бурцева. Вот кто любил такие задачи, — сказал Самсонов. — Ну что ж. Найдём этот потайной ходок. Кто у нас может Бурцева заменить? Петушков — вот кто! А группу сопровождения надо поручить младшему лейтенанту Свиридову. Найти, устроить потом засаду и в бою уничтожить.

— Правильное решение, утверждаю. Сергей Михайлович, давай действуй. За „языка“, что притащил третьего дня, медаль тебе обеспечена, а это задание тянет на „Звёздочку“ и тебе и Петушкову. Слово Окунева — железо!

Он подошёл и похлопал Сергея по плечу резко и довольно больно. Жест этот должен был выражать поощрение, а вместе с тем бурное проявление эмоций у Окунева носило, как ни странно, черты флегматичной снисходительности. Откуда оно проистекало, в этом Сергей ещё не успел разобраться. Душевных застёжек Окунев хранил немало, при своей общительности и словоохотливости он был, конечно, куда более скрытен, чем молчаливый и сдержанный Самсонов.

— Смотри сюда, Сергей Михайлович, — Окунев снова раскрыл свою карту, — давай прикинем — вот места, где отмечались нападения противника, — карандаш Окунева очертил несколько кружков.

На карту теперь смотрели и Самсонов и Петушков. Сергей мысленно представил себе близлежащий район города.

— Вот подозрительные места, — продолжал Окунев, — вот эта улица, под ней проходит линия метро, и вот эта. И там и здесь станции подземки. Однако они охраняются. И всё-таки осмотрите их. А также обшарьте все подвалы и все переулки в указанном районе. Если нет вопросов, то у меня всё. Желаю успеха!

Окунев ушёл, а Сергей и Петушков начали быстренько собираться в разведку, отобрав себе в помощь на всякий случай ещё пять солдат.

— Много не надо, не числом тут брать, смекалкой, — рассудил Петушков, и Сергей согласился с ним.

Они надели маскхалаты, сдали документы, взяли гранаты, автоматы и каждый по фонарю. Посидели с полминуты друг против друга, как бывало в довоенной жизни перед всякой дорогой, помолчали, встали и пошли. И Сергея обрадовало то, что сердце его лежало в груди тихо, совсем спокойно и ничем не выдавало себя, не то, что раньше, когда и в дороге, и перед сборами Сергею всегда хотелось помять грудь и растереть кожу ладонью.

„Молодец, привыкнешь!“ — похвалил он своё сердце и, довольный, улыбнулся.

Пока в ближайшем своём „тылу“ они осмотрели всё, что внушало хоть какое-нибудь подозрение, прошло полтора часа.

Сергей чувствовал усталость от бегания по лестницам, лазания по тёмным норам бомбоубежищ, по траншеям, вырытым немцами для обороны и сейчас полуобвалившимся и измятым гусеницами танков.

Солнце садилось за высокие дома города, когда разведчики закончили осмотр всех подвалов во всех переулках в районе, указанном им Окуневым. Сергей с лёгкой завистью и удивлением посматривал на Петушкова, глаза которого горели охотничьим азартом и сам он выглядел совершенно „свеженьким“.

— Ты что, совсем не устал? — спросил Сергей.

— Устал, конечно, — сказал Петушков, покосившись на мокрый от пота лоб Сергея, — только ведь надо искать, искать! У меня, товарищ лейтенант, сердце за войну такой стал высокочувствительный орган, что даже удивительно. Прямо как собачий нос, всё чувствует, только сказать ничего не может.

— Ну и куда оно сейчас указывает? — спросил Сергей, улыбнувшись, потому что ему нравился Петушков, чьё простодушие было основано не на глупости, а на душевной широте и отзывчивости. Подобно Бурцеву, Петушков был искренен, а на фронте Сергей вслед за храбростью выше всего ценил это качество солдатской души.

— Я думаю, теперь надо подаваться нам к метро.

Больше некуда. Ведь линии-то идут от центра в наш тыл, — сказал Петушков.

Так и сделали. Когда разведчики подошли к открытому входу в метро, их окликнули по-русски: „Стой, кто идёт?“

Оказывается, это наши бойцы стерегли проход в метро. Сергей подошёл к старшему и узнал, что солдаты вот уже полтора суток сидят тут в засаде, но за это время ни один немец из-под земли здесь не вылезал.

— И всё-таки, товарищ лейтенант, обследуем метро, — настаивал Петушков, — чтобы уж, как говорится, совесть была чиста…

Сергей предупредил старшего патрульного и своих разведчиков, чтобы, если из тоннеля послышится какой-нибудь шум, сразу спускались вниз.

Сергей вскинул автомат на руки, первым полез в тёмное нутро станции, выглядевшей мрачным подземельем с устоявшимися запахами ржавчины, сырости, размокшего цемента, гари и дыма, которые после боя ещё не выветрились отсюда.

На ступеньках лестницы то там, то здесь валялись неубранные трупы немецких солдат, через которые перепрыгивал Петушков и брезгливо, широко расставляя ноги, перешагивал Сергей. Лестница оказалась короткой, и Сергей вскоре увидел выщербленный снарядами серый бетон перрона, около которого одиноко торчали три вагона, освещённые тонким, как белая рапира, лучом света. Он пробивался через пролом в потолке, — должно быть, от фугасного снаряда.

Этот предзакатный пучок света был как бы последним световым шлагбаумом, отгораживающим станцию от пугающей темноты и тишины тоннеля.

Влезать в тоннель было жутковато. Сергей не мог унять лёгкой дрожи, внезапно охватившей его.

На перроне он взглянул на часы и запомнил время. Было ровно 19 часов 30 минут. Через полчаса, если не торопясь шагать по тоннелю, они очутились бы в зоне, занятой противником.

В тоннеле Сергей переговаривался с Петушковым очень тихо, боясь, что даже шёпот может их выдать немцам.

Берлинская подземка не нравилась Сергею. Правда, он видел её сейчас полуразрушенную и в разбитом многомесячными бомбёжками городе, но, даже очистив её в своём представлении от всех этих обломков и грязи, Сергей не мог её поставить рядом с вестибюлями-дворцами московского метрополитена.

„И что это за вход на перрон! Точно как в Москве у нас лестницы в общественные уборные“, — хотелось ему сказать Петушкову, который, чуть согнувшись, двигался впереди шага на четыре, как и полагается солдату, оберегающему своего командира от всяких неожиданностей. Сергей был уверен, что Петушков так же брезгливо и с чувством превосходства относится к немецкой „метрошке“, да и ко всему мрачному „населённому пункту по имени Берлин“, как любил выражаться майор Окунев.

Помня о противнике, Сергей часто посматривал на часы. Прошло минут двадцать, когда под ногами у Петушкова что-то загремело, и Сергей от неожиданности даже присел на холодную полосу рельса. Петушков слегка осветил фонариком дно тоннеля, и они увидели валявшуюся немецкую каску.

— Ага! — воскликнул Сергей.

Теперь они стали тщательно осматривать это место. Вскоре обнаружили пять патронов от немецкого автомата, свежий окурок сигареты. Остроглазый Петушков увидел между рельсами какие-то пятна.

— След, товарищ лейтенант, кровавый след, и смотрите, куда ведёт, от нашей станции к противнику.

— Да что ты! Верно, след! — так же шёпотом ответил Сергей. — Молодец, Петушков, у тебя орлиное зрение, это вот то, что нам требуется.

Теперь Сергею стало ясно, что надо идти по кровавому следу, оставленному, наверно, раненым немецким диверсантом.

Петушков снова двинулся впереди, молча обогнав Сергея, и хотя Сергей не столько видел фигуру сержанта, сколько угадывал в темноте её очертания, он чувствовал, что Петушков напрягся ещё больше и ступает по скользким от сырости шпалам, как по тонкому льду.

Они прошли в обратную сторону минут пять и остановились в нерешительности, так как след кончился. Петушков нагнулся и снова, подсвечивая себе фонариком, тщательно исследовал всё вокруг. На этот раз Сергей первым увидел четыре прорезанных чехольчика от немецких индивидуальных пакетов и показал их сержанту.

— Точно, фрицевские, товарищ лейтенант, а вот ещё три окурка сигарет. А кровавый след в нашу сторону больше не идёт.

— Что же ты думаешь, Володя? — впервые по имени, а не по-уставному, просто как товарища, назвал его Сергей.

Волнение в минуту опасности передаётся, словно током, а в темноте, под бетонными сводами тоннеля, где каждую секунду можно ожидать взрыва или выстрела, одно лишь дрожание голоса подобно детонирующей волне. Сергей повторил свой вопрос твёрдо и как можно спокойнее.

— Я думаю, тут есть где-то другой ход.

Петушков осматривал пол и стены тоннеля. Однако ничего подозрительного они не могли обнаружить. Прошла минута, другая. Что же это такое? Куда девался след? Куда из тоннеля мог уползти раненый немец? Сергей ничего не мог понять.

— Смотрите, Сергей Михайлович! — толкнул его локтем Петушков и, посветив фонарём в потолок тоннеля, показал лучом на две решётки, находящиеся на высоте человеческого роста, размером до двух метров в поперечнике.

— Вижу, решётки, ну и что? — сказал Сергей.

— Я чую, тут что-то есть. Надо вырвать решётку, посмотреть, куда ведёт этот проход, — сказал Петушков, втягивая в себя носом воздух.

Действительно, из-за решётки пахло чем-то горелым и вместе с тем еле заметно, но всё же ощущался приток свежего воздуха.

— Это как в шахте вентиляционный, ходок. Вы в шахте бывали, Сергей Михайлович?

— На экскурсии только. Так ты считаешь, что тут может?.. — Сергей не договорил, потому что Петушков, подпрыгнув, повис на решётке, и она со скрипом открылась.

— Подсадите, товарищ лейтенант!

Петушков поправил на груди автомат. Жест выражал решимость, и без того прозвучавшую в голосе сержанта, готового лезть в эту узкую, диаметром не более полутора метров, трубу, ведущую неизвестно куда.

— А не боишься один?

Вопрос этот был явно лишний, потому что Петушков успел втянуть в трубу половину туловища, а если и выражал этот вопрос нечто существенное, так это было только уважение младшего лейтенанта Свиридова к сержанту Володе Петушкову, который смелостью своей напомнил храброе простодушие Василия Бурцева.

— В трубе есть! — не сдержавшись, громко закричал Петушков в следующее мгновение.

Сергей понял, что он обнаружил след, кровавый след, указывающий путь диверсантов из тоннеля метро на поверхность.

Через пять минут Петушков и Сергей вылезли по трубе в большую воронку, образованную бомбой или же, когда здесь была ещё немецкая оборона, специальным взрывом. На скате воронки при свете фонаря были отчётливо видны свежие следы немецких сапог.

— Немцы здесь копошились вчера, потому что позавчера, помните, Сергей Михайлович, шёл дождь, и если бы следы были старые, их бы размыло.

— Это верно, следопыт ты отличный! — теперь уже не боясь возвысить голос, радостно закричал Сергей и тут же сам побежал за теми разведчиками, которые остались у станции метро, чтобы оставить их в засаде у воронки.

…Вернувшись в разведроту, Сергей доложил о выполнении задания. А утром в штаб дивизии привели двух пленных. Сам Сергей их не видел, но позже узнал от Самсонова, что эти два фрица всё, что осталось в живых от группы диверсантов человек в тридцать. Ночью они, как обычно, пробирались в наш тыл через тоннель и трубу и нарвались на засаду в воронке.

— Воронка твоего имени, — сказал Сергей Петушкову.

— Точно, — улыбнулся Петушков, — и вашего, Сергеи Михайлович.

— Война кончится, в Берлине будешь кататься на метро, узнаешь этот перегон, а? — спросил Сергей с уверенностью, что он-то сам не забудет вовек эти полчаса в тёмном тоннеле, когда он во второй раз серьёзно испытал себя на храбрость и утвердился в своём мнении насчёт Петушкова — хорошего товарища и разведчика.

18

С тех пор как армия втянулась в бои за Берлин, Лиза почти всё время проводила в частях и более всего в дивизии генерала Свиридова, где одно время замещала Зубова, пока он находился за линией фронта. Но вот Зубов вернулся. Лиза собралась уже вернуться в поарм, как получила от полковника Рыжих приказ „поработать“ с немецким гарнизоном крепости Шпандау. Дивизия Свиридова подошла к крепости и, обтекая её, уходила дальше на запад.

Шпандау! На карте она обозначалась несколькими кружками, разбросанными на островках вокруг реки и озера Хафель в северной части немецкой столицы. Лиза уже слышала, что за её высокими и толстыми стенами сидел, не сдаваясь, и упорно оборонялся немецкий гарнизон, в котором кроме солдат и офицеров находились также и сотрудники химических лабораторий, в лазаретах крепости лежали больные и раненые, а в крепостных строениях находилось ещё свыше ста человек гражданского населения.

Полковник Рыжих сообщал Лизе по телефону, что Шпандау — это не только крепость, но и химическая академия Гитлера, и поэтому командование заинтересовано в том, чтобы оборудование лабораторий не было бы разбито артиллерийским обстрелом, да и химиков-учёных хорошо бы всех взять в плен живыми.

— Вот вам большая задача, думайте, действуйте, — напутствовал Лизу начальник политотдела. — И всё время информируйте, как идут дела. Желаю успеха!

„Вот так задачка! — подумала Лиза, опуская трубку. — Химическая академия Гитлера! Да, этих нацистских зубров-химиков не так-то просто распропагандировать. Какое слово на них производит наибольшее впечатление? Ну конечно, слово — огонь!“

Лиза разговаривала с начальником политотдела армии из штаба дивизии, и теперь ей надо было разыскать Зубова и Окунева, которые во время боёв за Берлин находились чаще всего вместе. Нигде, пожалуй, работа по разложению вражеских войск и разведка обороны противника не соприкасалась так близко, как здесь, в кварталах немецкой столицы.

Узнав, где находится разведотдел, Лиза на попутной машине проскочила к озеру Хафель. Здесь вблизи слияния озёрного канала и рукава реки Шпрее стоял трёхэтажный домик, облюбованный майором Окуневым. Это было удачное место для разведотдела: и скрытое парком от посторонних взоров и удобное для наблюдения за цитаделью.

Окунев расположился на первом этаже с группой штатских немцев. Увидев Лизу, он поднялся за столом.

— Вот вам стило, — он протянул ручку, — и в темпе подключайтесь к допросу. Рассказывают мало чего интересного, но все просят не разрушать город, не открывать огонь по цитадели, там сидят в основном местные жители. А эти, — Окунев махнул рукой, как бы мазнул по лицам притихших немцев, — родственники тех, кто в цитадели.

— Делегация?

— Вроде. Я бы шуганул отсюда всех к чёртовой матери. Бургомистр тоже прибежал. Вызвался даже письмо написать к коменданту, чтобы капитулировали, во избежание новых жертв со стороны населения.

— Пусть пишет. И нам интересно малой кровью взять цитадель. Я позвоню, нам подошлют сюда нашу МГУ. А эти цивильные немцы выступят.

— А! — покривился Окунев с нескрываемым презрением ко всей этой, как он сказал, „возне с немцами“.

— А где майор Зубов?

Лиза почувствовала, что краснеет, когда этим вопросом остановила Окунева в дверях.

— Интересуешься? Сердце сердцу зов подаёт. Да он там уже, около цитадели.

Лиза молчала, проводив взглядом Окунева, взяла в руки лежащий на столе незаконченный майором протокол допроса какого-то доктора Фридриха Шильцера и прочла его показания.

„В наш город, — сообщил Шильцер, — русские вошли днём двадцать шестого, но ещё двадцать четвёртого из магистрата Берлина к нам прибыл некий Ширманек и заявил, что городу Шпандау не угрожает никакая опасность со стороны русских. Мы ему поверили. А на следующий день все нацистские руководители куда-то удрали, бросив нас на произвол судьбы. Вообще появление русских войск западнее Берлина в то время, как бои с ними идут на северных и восточных окраинах столицы, явилось для жителей большой неожиданностью…“

— Вот как! — произнесла вслух Лиза. — Жизнь полна неожиданностями, иногда приятными, чаще неприятными. Господин Шильцер, вы здесь?

От стены отделился лысоватый, приземистый господин с брюшком, выпирающим из-под вязаного жилета, и поэтому выглядевший несколько странно в группе худощавых, с измождёнными лицами шпандаусцев.

— Кто вы, доктор Шильцер?

— Помощник бургомистра, фрау… — ответил Шильцер.

— Вольно! — махнула рукой Лиза. — Кого вы знаете в цитадели? Есть ли у вас там родственники? Кто комендант?

Шильцер, всё ещё стоя навытяжку, изобразил на своём лице радостную готовность немедленно ответить на все вопросы. В крепости знакомые у него есть, но не в среде военных, а сотрудников лаборатории. Это мирные люди, они в руках у эсэсовцев. Все родственники его, слава богу, дома, по совершенно случайно он знает коменданта крепости. Это министериаларт Юнг. Помощник его обербаурат Кох.

— Кох! Это не бывший ли гаулейтер Кёнигсберга? Эрих Кох, убежавший из Восточной Пруссии?

— Нет, нет, просто тыловой военный чиновник, в переводе на армейский чин — подполковник. Вы должны знать, фрау офицер, — Шильцер осторожно приблизился к Лизе и шепнул на ухо, — в крепости есть лаборатория, я точно „не знаю, чем они занимаются, кажется, проблемами химической защиты: противогазы, отравляющие вещества, что-то в этом духе. Поэтому господин министериаларт Юнг имеет звание профессора.

— Ах, ещё и профессор! — с удивлением, предназначенным более для Шильцера, приподняла брови Лиза. — Если он учёный, то почему же воюет против нас?

Шильцер пожал плечами и отступил на шаг назад. Он извиняюще улыбнулся, как бы прося не судить его за то, что не может объяснить всех причин, побуждающих гарнизон цитадели оказывать сопротивление. В том, что он, Шильцер, не одобряет такого бессмысленного упорства, фрау офицер может не сомневаться.

— Если я правильно вас поняла, вы могли бы выступить с призывом о сдаче, — сказала Лиза, в упор глядя на Шильцера, — во имя сохранения города, во имя женщин, которые могут стать вдовами, а их дети сиротами.

— Выступить? Я не уверен… что я… что… в крепости слушают радио.

— У нас есть мощная установка. Что вас смущает?

Лиза старалась не дать Шильцеру опустить голову и тем самым оборвать ту незримую нить, которая протянулась между ними, соединяя её волю и терзающуюся от страха душу этого чиновника.

— Смущает? Нет, ничего не смущает, а только я думаю… — замялся Шильцер.

— Ну чего там думать, надо действовать, — оборвала Лиза, — ваш бургомистр написал письмо коменданту, а вы подготовьте себя и других жителей к выступлениям.

При упоминании о бургомистре Шильцер встрепенулся. Он даже слегка приподнялся на носках. Было заметно, что он возбуждён, загоревшись желанием выполнить просьбу Лизы.

— Если господин бургомистр, о, тогда все, все мы выступим! Эти тоже, — он показал на сидевших за его спиной и тихо шепчущихся немцев. — О, это будет иметь большое влияние. Русское великодушие! Я много слышал об этом!

"Когда же? — с внутренней усмешкой подумала Лиза. — Ещё три дня назад ты слышал, что русских разобьют под Берлином, — вспоминала она показания Шильцера, — и, возможно, верил в это. Но вот узнал, что бургомистр сделал первый шаг к сотрудничеству с победителями, теперь сделаешь десять. Кто вы, доктор Шильцер? Политический обыватель, в котором стадное чувство выше разума? Маленький винтик в политической машине? Тот самый винтик, на который и рассчитывал Гитлер, проектируя свой тысячелетний рейх?"

— Вот что, Шильцер, — сказала Лиза, — считайте, что я даю вам первое деловое поручение от советской администрации в Шпандау. Объясните вашим людям всю ответственность этого дела. Я скоро вернусь сюда.

Она решила поискать майора Окунева, чтобы узнать, нет ли новых разведданных о гарнизоне цитадели. Лиза поднялась на второй этаж, прошла по коридору с грязным, давно не мытым и не подметённым полом, раскрывая двери в комнаты, где витал спёртый и затхлый дух брошенного жилья, запах мусора, нечистот и пыли.

Неожиданно она услышала какие-то шорохи в последней, справа по коридору, комнате и, войдя в неё, к удивлению своему… застала Окунева вскрывающим стамеской крышку массивного сундука, стоящего у стены.

— Что вы делаете, Игорь Иванович? — спросила Лиза.

Окунев обернулся, чертыхаясь, и Лиза впервые увидела, как может яркий румянец, словно огнём, осветить щёки и лоб майора Окунева.

— Да вот тут, наверно, есть что-то интересное.

— Документы?

— Да, и документы, — ответил Окунев после паузы. — Тут на всякое можно напороться.

Однако в сундуке, крышку которого сорвал Окунев, оказались старые тряпки и несколько ношеных пальто — мужские и женские.

Окунев сжал кулаки и даже сплюнул на пол. И вдруг широким, царским жестом протянул Лизе дамское пальто:

— Дарю!

— Мне не надо.

— Смелее, смелее! В Берлине универсальные магазины откроются не так скоро. А это, может быть, даже наше имущество, награбленное в России.

Лиза чувствовала, что Окуневу очень хочется всучить ей это пальто. Разделить трофеи.

— Мне противно прикасаться к этим вещам, — жёстко произнесла она.

— А, дура! — выругался Окунев. Он терял самообладание. — Подумаешь, чистоплюи. Им противно. А как немцы грабили наш народ! Солдат, — крикнул он автоматчику, — возьми и брось всё это в машину. Найдём нуждающихся.

— А Окунев не Ротшильд! — вдруг резко выкрикнул он, подходя вплотную к Лизе. — У меня в Москве пустая комнатёнка и мебель мать-старуха чуть ли не всю пожгла в печке зимой сорок первого. И сеструха — вдова. Мужа-солдата убили под Орлом. И двое племянников, их поднять надо и в люди вывести. Вот демобилизуют после войны, а в гражданке я техник-строитель, человек пятнадцатого числа. Получка, косая в зубы — и привет!

— Чего вы беснуетесь? — спокойно спросила Лиза. — Я тоже вдова, майор Окунев. Перед кем вы льёте ваши слёзы? "Человек пятнадцатого числа"! — повторила она с презрением. — Что же вы хотите, войну скомпенсировать?

— С миром, Лиза, — вдруг успокоившись, сказал Окунев. — Всё это пыль, ерунда. Смешно нам, фронтовикам, ссориться сейчас, на пороге победы. Вы ничего не видели, я вам ничего не говорил. Хоп!

Окунев примирительно протянул руку. Лиза машинально пожала её. Но тут же, словно спохватившись, сказала жёстко и впервые называя Окунева на "ты":

— Смотри, погоришь ты на барахолке, Игорь Иванович, замараешь биографию. А жалко! Такой боевой заслуженный офицер. Жалко! — с искренней болью в голосе повторила Лиза.

А так как Окунев не ответил, насупившись, она продолжала уже в совсем ином, официальном тоне:

— Товарищ майор, для донесения в политотдел армии нет ли у вас новых данных о цитадели?

— Есть, есть кое-что. Пойдём вниз, но сначала я вышвырну из кабинета эту высшую расу. Пусть совещаются в соседнем доме, он тоже пустой, — зло пробурчал Окунев…

…Прибывшая из поарма МГУ остановилась за укрытием стены дома вне досягаемости даже для снайперского выстрела из амбразуры крепости. Лиза позаботилась о полной безопасности выступающих перед микрофоном немцев. Вскоре она предложила им по примеру бургомистра написать личные письма в цитадель, тем, у кого есть там родственники. И самим отнести их к крепостной стене.

Это было, конечно, рискованно. Кто мог гарантировать, что по группе, пусть даже с белым флагом, не хлестнёт пулемётная очередь. Хорошо бы посоветоваться с Окуневым, но он явно старался теперь поменьше попадаться Лизе на глаза. Тогда она решила позвонить в штаб дивизии.

Лизе повезло, трубку снял сам генерал Свиридов. Его штаб перебазировался дальше на запад.

— А как же Шпандауская цитадель? — спросила Лиза.

— Эту крепость штурмуйте агитацией, — рассмеялся генерал.

— А если не сдадутся?

— Их сопротивление бессмысленно. А мы проявим великодушие и терпение. Подождём, пока они одумаются. Время есть… до начала мирной конференции.

У генерала было хорошее настроение, Лиза это почувствовала по его весело и энергично рокочущему в трубке баритону.

— А если всё-таки не сдадутся? — настаивала Лиза. Её вдруг испугало, что дивизия уйдёт на запад, а около цитадели останутся одни работники седьмого отделения и небольшая комендатура. В крепости же около трёхсот хорошо вооружённых солдат, офицеров и военных чиновников. А что, если они сделают попытку пробиться на запад? Чем их остановить? Мощной громкоговорящей установкой?

Должно быть, генерал Свиридов тоже подумал об этом или почувствовал Лизино беспокойство.

— Я тут оставлю артдивизион и комендантскую роту, — сказал он после паузы, — хватит на крайний случай, но только на самый крайний. Сюда прибывает полковник Рыжих.

— Ясно, — сказала Лиза. — А как насчёт делегации немцев к цитадели?

— Пусть идут. Комендант Юнг не откроет огонь по своим, а откроет — тем хуже для него. Но вы пошлите кого-нибудь с ними, сами не ходите.

— Почему? — удивилась Лиза и подумала про себя: начинается старая песня, как только надо послать на рискованное задание женщину, то начальство начинает демонстрировать своё мужское великодушие и превосходство, как будто бы она не такой же офицер, как и все.

— Вас ожидает около цитадели один человек, — вывернулся генерал, а Лиза почувствовала, что он улыбнулся в трубку.

— Я знаю — Зубов! — сказала она.

Ох уж эта сочувственная снисходительность, замешенная на иронии, с какой почти всегда мужчины на фронте, вне зависимости от званий, говорят о чужой любви. Вот и сейчас генерал словно бы сливочным маслом смазал свой голос, когда начал прощаться и с шуточками и намёками, доставляющими тихую радость главным образом ему самому, пожелал Лизе "успехов во всех отношениях".

— Кончайте с цитаделью и догоняйте нас на Эльбе, — закончил он.

По дороге к цитадели Лиза вспомнила этот разговор с генералом.

"Легко сказать "кончайте", когда начинается какая-то странная война: бомбардировщики, реактивные снаряды, артиллерия, танки… и вот крепостная стена с узкими щелями амбразур". Из одной такой амбразуры высунулась худая, длинная рука, чтобы взять у Шильцера пачку писем.

"Не хватает только кольчуги и шлема с забралом", — подумала Лиза.

Немцы из цитадели не стреляли. Лиза видела множество любопытных глаз, сверкающих в глубине амбразур.

— Гарнизону приказано драться до последнего, — в ответ на письма отвечали шпандаусцы из-за стены — то один, то другой, а то и несколько голосов сразу.

— Идиоты! — шипел Шильцер.

Лиза сделала знак Шильцеру, чтобы он увёл назад группу. Кто-то сзади слегка постучался пальцем в её плечо. Лиза резко обернулась и… увидела Зубова.

— Вы?

— Я!

— Что вы тут делаете? — глуповато спросила Лиза.

— Вспоминаю фильм "Пётр Первый".

— А, штурм вражеской крепости? — после паузы догадалась Лиза.

— Вот-вот. Противник делает вылазку, навстречу ему Алексашка Меншиков с саблей наголо, за ним отряд, врывается в ворота, а тем временем русские гренадеры уже тащат лестницы к стенам…

— Ладно вам, — перебила Лиза, — подумаешь, какой гренадер из политуправления! На стену-то лезть не придётся во всяком случае, а вот подальше отсюда отойти лучше будет, — сказала она, — а то ещё какой-нибудь защитник цитадели саданёт из автомата.

И Лиза увлекла Зубова в ближайший переулок, отпустив там немцев по домам. Затем они вдвоём вернулись в дом разведотдела, но в кабинете Окунева вместо него увидели… полковника Рыжих.

— Заходи, Зубов, ты мне нужен, — сказал полковник. Он остановил рапорт Зубова.

— Всё знаю, вольно, — бросил Рыжих.

Лизе он показался утомлённым, с большими мешками под глазами от бессонницы. Посмотрев пристально на Лизу и перехватив её взгляд, Рыжих провёл ладонью ото лба к подбородку, словно бы хотел снять налёт усталости, как паутину с лица.

— Где твой антифашист, Зубов?

— Вендель?

— Где он? Давай его живо сюда!

— Слушаюсь.

Зубов выскочил в коридор, чтобы послать за Венделем солдата, а когда вернулся, то застал полковника Рыжих уже зачитывающим Лизе письмо-ультиматум, которое он писал для коменданта цитадели.

— Переоденем твоего антифашиста в нашу офицерскую форму, и он отнесёт письмо в самую цитадель, — пояснил Рыжих. И начал зачитывать текст письма, гласящего:

"При сложившейся в настоящее время военной обстановке и при данной политической ситуации ваша цитадель, оказавшаяся в глубоком тылу советских войск, не имеет теперь никакого военного значения, не может препятствовать дальнейшему быстрому продвижению советских войск и в ближайшее время всё равно будет взята.

Однако многие местные жители города Шпандау обратились к советскому командованию с просьбой склонить коменданта цитадели к капитуляции, дабы не погибли находящиеся в цитадели солдаты, офицеры армии фольксштурма, раненые и мирные жители, а также в городе скорее восстановились спокойствие и мир".

Далее в письме гарантировалась жизнь и безопасность сдавшимся, сохранение всех орденов и знаков различия военным, а мирным жителям — их имущества, в дальнейшем отправка в лагеря военнопленных, но не далеко, а в самой Германии. Больным и раненым медицинская помощь.

— Все мы даём, добрые мы люди, — сказал Рыжих, запечатывая конверт, — а как они обращались с нами, вспомни-ка, Зубов?

— Хорошее письмо, товарищ полковник, — ответил Зубов, — оно произведёт впечатление на гарнизон, если, конечно, комендант Юнг зачитает его своим подчинённым…

— Это правильно. Я тоже сомневаюсь… — сказал Рыжих.

Явился Вендель и представился начальнику политотдела.

— Хорошо! — сказал Рыжих мельком и без особого интереса взглянул на Венделя. — Ставлю вам боевую задачу — отнести письмо в цитадель. Подробности вам объяснит майор Зубов. Действуйте под его руководством. Выполняйте!

Вендель переоделся в офицерскую форму и через час, когда Лиза перевела письмо на немецкий, она вновь шагала рядом с Зубовым и Венделем в сторону цитадели. Однако к этой самой стене подошёл лишь один Вендель.

Лиза волновалась за него.

Как поступит комендант Юнг? Если он решит сам или же его заставят продолжать бессмысленное пролитие крови, то почему бы ему не начать с офицера, по безупречному берлинскому выговору заподозрив в нём немца. И тогда Венделя могут убить тут же у стены.

— Спокойнее, — сказал Зубов Лизе, почувствовав её тревогу, и мягко сжал ладонью кисть руки.

Вендель вернулся и доложил, что письмо у него принял обербаурат Кох, прочёл и заявил, что передаст коменданту, а ответ будет через два часа.

— Пусть совещаются, мы подождём, — сказал Зубов. И они снова вернулись в дом разведотдела.

Сюда всё время кто-нибудь звонил или приходили немцы всё с той же просьбой пощадить цитадель, а то и со своими бедами и нуждами, перепутав разведотдел, к которому они уже протоптали дорожку, с комендатурой, только-только начинавшей действовать в Шпандау.

Через некоторое время позвонил сам член Военного Совета фронта. Полковник Рыжих вытянулся у стола с трубкой в руках.

— Сделаем всё возможное, товарищ генерал-лейтенант, — громко и чеканно несколько раз повторил Рыжих. — Есть максимум терпения. Да, привлекаем местное население… — Он взглянул на справку, написанную для него Лизой. — По МГУ выступили уже тридцать семь местных жителей. Проявляют, проявляют активность. Немцы — они быстро ориентируются на новую волну…

…Прошло время, которое комендант цитадели взял себе для ответа на письмо-ультиматум, и Рыжих снова отправил Зубова и Венделя к воротам крепости.

Лиза получила приказ продолжать вещание по МГУ. Но прежде она в третий раз подошла к воротам цитадели, увидев на этот раз встречу Зубова и Венделя с самим комендантом Юнгом.

Это был грузный человек в сером полковничьем мундире с брюзгливо отвисшими щеками и водянистобеспощадными глазами, делавшими его похожим на Геринга. Появился он перед парламентёрами довольно странным способом… спустившись по верёвочной лестнице с балкона цитадели.

Такой же "цирковой номер" проделал и Кох, щуплого вида военный чиновник с белёсыми бровями и острым, как нож, профилем.

Оба они заявили Зубову, что лично могли бы капитулировать хоть сейчас. Но должны на это получить согласие со стороны всех руководящих офицеров гарнизона цитадели.

— Что, Гитлер отменил в армии единоначалие? У вас теперь коллективное руководство? — иронически спросил Зубов.

— Для окружённых гарнизонов есть особый приказ нашего фюрера, господин майор, — сурово и без тени улыбки ответил комендант, вряд ли способный в эту минуту воспринимать какую-либо иронию.

— Приказ? Какой?

— Приказ гласит, — пояснил Юнг, — что комендант окружённого гарнизона пользуется своими правами начальника лишь до тех пор, пока он руководит сопротивлением противнику. А как только он принимает решение о капитуляции — любой офицер имеет право его расстрелять, а затем объявить себя комендантом для дальнейшего сопротивления.

— М-да! — усмехнулся Зубов. — Узнаю милого по походке. Свирепый приказик! Герр комендант, ваше положение того… пиковое!

— Что? — не понял Юнг.

— Какая же это сволочь, Гитлер! — вырвалось у Венделя. — Что ему до больных, раненых, детей! Бейся до конца за фюрера, а нет, так получишь пулю в затылок.

Комендант не ответил Венделю. Он даже не посмотрел в его сторону. Всё его существо, должно быть, подчинил себе страх за свою судьбу. Если он мог, он бы, наверно, не вернулся в цитадель, где его ожидали эсэсовцы.

— Что же будем делать, господин комендант? — спросил Зубов.

Юнг пожал плечами.

— Я должен подняться в крепость.

— Поднимайтесь, — сказал Зубов, — и прошу вас, будьте красноречивы. Наверно, у вас есть дети в этом городе, не забывайте о них.

Комендант козырнул и направился к стене. Несмотря на всю драматичность этой минуты, Лиза не могла удержаться от внутреннего смеха, наблюдая за тем, как оба немца карабкаются по верёвочной лестнице, качаемой из стороны в сторону.

Через полчаса спустился вниз уже один Кох. Лицо у него было расстроенное.

— Ну? — нетерпеливо спросил Зубов.

Кох сообщил, что остальные офицеры гарнизона на капитуляцию не соглашаются.

— Нет? — удивился Зубов.

— Нет, — повторил Кох.

— Эсэсовцы запугали? Или сами ещё боятся Гитлера? — спросил Зубов, обращая этот полувопрос, полуутверждение не столько к помощнику коменданта, сколько к Лизе и Венделю.

Вот тогда-то Лиза и заметила на лице Зубова уже знакомое ей выражение быстро нарастающей решимости.

— Надо, чтобы кто-нибудь из офицеров поднялся вместе с Кохом наверх в цитадель, поговорить с теми, кто запугивает коменданта, — твёрдо произнёс он.

— Кому подняться? — с тревогой спросила Лиза.

— Я пойду и Вендель, — сказал Зубов.

— Это опасно, вы понимаете?

— Ничего, поднимемся как парламентёры.

— Нет, уж теперь как агитаторы, — горячо возразила Лиза, — а там, наверно, есть такие сволочи, которым терять нечего.

— Обойдётся. Мы группа "Бывалый", а внутри цитадели тоже тыл противника. Так что привычно.

— Напрасно вы шутите, Александр Петрович, напрасно, — повторила Лиза, пытаясь удержать Зубова и вместе с тем чувствуя, что ей трудно говорить от накатившего волнения.

Кох, которому Зубов заявил о желании подняться в крепость для переговоров, ответил согласием.

— Пошли, — заторопился Зубов, словно бы боясь, что его остановят, — пошли быстрее, Вендель!

— Александр Петрович! А попрощаться? Со мной-то! — крикнула Лиза.

Зубов не слышал или же сделал вид, что не слышит, но больше не обернулся. Лиза не успела опомниться, как он уже стоял у стены цитадели и, поддерживая верёвочную лестницу, помогал Коху поймать её ногой.

Так Лиза и не успела сказать Зубову что-то очень важное для них обоих, не успела даже обнять его на прощание. И только когда фигуры Зубова и Венделя, мелькнув на балконе крепости, скрылись затем за массивной дверью, у Лизы сразу резко и остро заболело сердце, как в предчувствии тяжкой разлуки.

19

— Вот и Эльба! — произнёс Мунд со вздохом облегчения. — Но посмотри, Эйлер, что здесь творится?!

— Мост взорван и две переправы тоже, господин штурмбанфюрер!

— Сколько раз я приказывал тебе называть меня просто Карлом! — зло прошипел Мунд.

Они стояли на набережной небольшого городка Ней-Руппина, улицы которого были забиты беженцами и отступающими немецкими частями. Эльба лежала перед ними светло-серой пустынной полосой, по которой лишь изредка проносились катера американцев.

Чуть правее взорванного моста торчали из воды, как гнилые зубы, обломанные бетонные "бычки". Эйлер заметил несколько прогулочных пароходов с разноцветными шезлонгами на верхней палубе. Казалось, они приплыли сюда из какой-то иной, довоенной жизни. На палубах — ни души, как и на пристани. При свете дня к ней никто не приближался из страха быть замеченными американскими патрулями с западного берега.

Мунд погрозил кулаком через реку.

— Лицемеры! Они демонстрируют перед Россией свою союзническую верность… на час, на два! Жестокие и лицемерные Ами!

— Значит, отказывают в переправе, — подтвердил вслух свою догадку Эйлер, — даже беженцам и раненым?

— Да, да, да! — взорвавшись, заорал Мунд. — А то какого чёрта мы бы топтались здесь!

Говоря это, Мунд пристально смотрел на плоскодонную металлическую лодку, проплывающую посредине Эльбы. У мотора на корме сидел солдат-негр в серой рубашке и брюках, а два американских солдата стояли в лодке, с усмешкой снисходительного превосходства разглядывая восточный берег.

— Ишь, хозяевами смотрят! — выругался Мунд.

— Так куда же нам идти? — спросил Эйлер.

— Всё-таки на запад. Только на запад! Слушай меня внимательно и запоминай, — жарко зашептал Мунд в ухо Эйлеру. — Пройдёт время, и всё изменится. Время — великий исцелитель. Оно смоет ту грязь, которой сейчас обливают фюрера. Новые поколения немцев оценят наше время великих походов и покорения чужих стран. Надо только переждать и перетерпеть… "Мы ещё живы, и мы ещё дышим!.." Так сказал доктор Геббельс. А пока я дышу, я надеюсь! Ночью мы переберёмся на ту сторону. Со мной не пропадёшь, — решительно заявил Мунд и схватил Эйлера чуть повыше кисти, сильно и ободряюще сжав руку.

Эйлер промолчал. Чего ему искать на том берегу? Где бы он хотел сейчас очутиться — так это на Одере, в своём городке, в родном доме. И, только зная вспыльчивый нрав скорого на расправу Мунда, Эйлер не решился признаться ему в этом.

"Подождать до ночи? Ну что ж, подождём, там видно будет", — подумал Эйлер.

Они вышли из Ней-Руппина и попали в лес южнее города. Он весь буквально кишел сторонящимися друг друга группами военных людей и в штатском. Все они искали способа перебраться через Эльбу.

Русские ожидались здесь со дня на день. Они гнали впереди себя разрозненные остатки 9-й и 12-й немецких армий. Непрерывными дневными и ночными переходами эти части старались оторваться от противника, в то время как их арьергарды сдерживали преследующих.

Среди беженцев, очутившихся на Эльбе, ходили слухи, что русские уже встретились с американцами неделю назад в районе Торгау, а немцы восточнее города Стендаля создают предмостное укрепление и строят там переправы, несмотря на официальный отказ американского командования.

Услышав об этом, Мунд уверенно заявил:

— Вот увидишь, американцы будут смотреть сквозь пальцы на эти переправы. В конце концов, они прикроют нас своими спинами. Главное — уйти от русского плена.

Эйлер кивал, но продолжал отмалчиваться. Для него наступил тяжёлый час испытания, час принятия решения, которое определит многое, если не всё в его будущей жизни. Перейти сейчас Эльбу — значит переломить свою судьбу. Здесь, в этом лесу вблизи Ней-Руппина, Эйлер это понял со всей ясностью. Надо сделать выбор, решающий, может быть, роковой.

"Ну что же, Эйлер, думай, — сказал он себе. — Думать много — это ещё не значит думать долго!"

Как же всё это сложно и трудно. Он жил с Мундом и в Берлине, разве мало он думал в бессонные ночи, когда смотрел на горящий город или бежал в убежище, слыша за спиной нарастающий свист бомбы, которая разрывалась где-то совсем рядом!

И всё-таки тогда в нём ещё не созрела решимость сделать окончательный выбор. Да, тогда он колебался, на что-то надеялся, мучительно ждал каких-то перемен, а пока подчинялся воле и приказам Мунда.

В тот день, когда штурмбанфюрер и он дезертировали из батальона особого назначения, они чудом выбрались из центра города через парк Тиргартен, а оттуда на Халензее и Целендорф, юго-западную окраину Берлина. К счастью, у Мунда нашлась карта города, и он показал на ней, как Берлин взят в клещи войсками двух русских фронтов, соединившихся у Кетцина.

— Что же делать? — спросил тогда Эйлер.

На это Мунд ответил, что если они переоденутся в штатское, то, возможно, им удастся проскочить через неплотные боевые порядки русских. По слухам, они, не обыскивая, пропускали беженцев и на восток и на запад…

В Целендорф Мунд и Эйлер попали как раз в тот момент, когда танковая часть русских, готовясь к дальнейшему продвижению вперёд, накапливала боевые машины на улице под прикрытием стен домов. Эйлер, к изумлению Мунда и удивившись сам своей смелости, подошёл к молоденькому лейтенанту в танковом комбинезоне и со шлемофоном на голове и попросил хлеба.

— Гляйх, — ответил лейтенант и почему-то заулыбался, словно бы обрадовался этой просьбе, потом через командирский люк полез в танк, вынеся оттуда полбуханки хлеба.

— Зачем вы идёте из города? — тут же спросил он, покровительственно похлопав Эйлера по плечу. — Мы тут на днях кончаем войну, и начнётся хорошая, мирная жизнь.

— У меня там… больная… тёща… — запихивая в рот большой кусок, с трудом выговорил Эйлер и неопределённо махнул рукой куда-то на юг.

— Он так любит тёщу, что рискует жизнью. Это редкий человек! — снова улыбнулся лейтенант. Он тут же повторил это по-русски, показывая на Эйлера другому танкисту, чья большая голова в шлеме, похожая на чёрный кочан капусты, высунулась из люка.

— А у того, — лейтенант кивнул на Мунда, — тоже тёща?

— Мать.

— Ну, привет старушке. Ауфвидерзеен!

Теперь он уже просто захохотал, открывая крупные, молочной белизны зубы.

— Данке шен, — пробормотал Эйлер, отходя.

…— А ты молодец! — шепнул Мунд, когда они, миновав танковую колонну, вышли на шоссе, ведущее к городу Бранденбург.

Здесь уже на дорогах и в лесах им начали встречаться группы немецких солдат, бредущие в разных направлениях. Сплошного фронта, видимо, не существовало. Однако они старались избегать своих ещё в большей степени, чем русских. Всюду шныряли отряды военно-полевой полиции, на месте расстреливавшие дезертиров.

В Бранденбурге очутились к вечеру. Город выглядел вымершим. Давно прошли для Германии те времена, когда люди под вечер выходили на улицы погулять в своё удовольствие. Правда, по слухам, там, за Эльбой, мало что изменилось: и города не разрушены, и немцы не боятся расхаживать по скверам. Но за Эльбой Эйлер не бывал. А в Бранденбурге… они прошли от окраины к центральной площади, где рядом с ратушей и торговым центром располагалось здание комендатуры, и не встретили… ни одной женщины.

Война давно загнала их в норы бомбоубежищ, в подвалы домов. Молодые рядились старухами, горбились, одевались похуже, и, глядя на них, Эйлер всё чаще с болью в сердце вспоминал свою Ганни, которая там, за Одером, тоже, наверно, боится выглянуть днём на улицу.

Что война несёт женщинам? Страх! Страх перед бомбёжкой, перед эсэсовцами, перед полицией и в ожидании прихода русских.

— Бедная Ганни! — вслух вырвалось у Эйлера.

— Что ты там бормочешь? Посмотри-ка, кто там болтается на виселице, у тебя острее зрение, — толкнул локтем Мунд.

Эйлер вгляделся. Действительно, там впереди, перед зданием комендатуры, на деревянной виселице, слегка раскачиваемой ветром, висел труп военного. Рядом не было часовых, и мертвец, вытянувший руки по швам, казался единственным бессменным караульным на этой площади…

— Наш офицер, господин штурмбанфюрер… вот только не могу различить погон.

— Вижу, что наш, — пробормотал Мунд.

К самой виселице они не подошли, остановились поодаль. Крупная надпись на доске, укреплённой на груди покойника, извещала:

"Начальник Бранденбургского гарнизона полковник Цильнер вчера предлагал гарнизону сдаться русским. За что и повешен. Вот что ждёт всех изменников и дезертиров!"

— Так! — шумно выдохнул Мунд. — Значит, это сам начальник гарнизона!

— Город всё равно сдадут завтра, послезавтра… Он, наверно, хотел избежать напрасных жертв!..

— Фюрер запретил сдаваться, — изрёк Мунд, и Эйлер осёкся. Он не посмел сказать Мунду, что они ведь тоже, по сути дела, дезертиры, убежавшие из Берлина. Есть люди, которым трудно возражать, такую слепую ярость они вкладывают в каждое своё слово.

Полковнику Цильнеру было, должно быть, около пятидесяти. Посиневшее его лицо с седой щетинкой усов и вылезавшими из орбит глазами словно бы в упор смотрело на Эйлера.

— Вы пойдёте в комендатуру, господин штурмбанфюрер?

— Я хотел увидеть… этого Цильнера. Видишь ли, Эйлер… я знал его немного раньше. Хотел именно с ним поговорить… Но раз такое дело… Лучше двинемся побыстрее в Ней-Руппину, — ответил Мунд.

…Когда они поспешно покинули Бранденбург, над городом и рекою Хафель сгущались сумерки. Так же, как и сейчас над Эльбой. Наползал туман, усиливая ту серую пелену, что висела в воздухе и размазывала очертания деревьев и берега.

— Переправимся сегодня в тумане, это удачно. — Мунд клацал зубами, точно от озноба, хотя в лесу и не было холодно. — Я договорился с одним капитаном, он берёт нас в лодку со своими людьми.

— Господина Деница мы не увидим больше? — спросил Эйлер, повинуясь внезапно появившемуся у него желанию подразнить самоуверенного штурмбанфюрера, умеющего так быстро менять свои суждения, и всякий раз у него выходило, что он прав.

— Иди ты к чёрту со своим Деницем! — выругался Мунд.

— Ну, ладно, — покорно согласился Эйлер.

Они сидели в оставленном кем-то шалаше, и, прислушиваясь к свисту ветра в лесу, Эйлер вдруг вспомнил радиопередачу русских на Одере и то, как Дениц приказал стрелять батарее на голос диктора, его жены и детей. Возможно, он тогда и убил их, пока Эйлер со слезами валялся у него в ногах, умолял гроссадмирала прекратить огонь.

И, припомнив это, Эйлер тихо застонал, как от боли.

Потом ему вспомнился фюрер, не открывая рта пославший на бессмысленную смерть мальчишек из школы морских курсантов, и русский офицер-танкист, давший Эйлеру кусок хлеба, и труп полковника Цильнера, хотевшего сохранить от разрушения Бранденбург.

Он многое вспомнил за двадцать минут, и всё пережитое Эйлером за последние месяцы поднялось в нём такой бурной волной тошноты и омерзения, что он вскочил на ноги, словно бы хотел сбросить с плеч своих давившую его тяжесть. Много, слишком много хлебнул он на фронте, в Шведте, в Берлине и на этой дороге бегства к Эльбе. Так много одно сердце не выдерживает, оно или разорвётся, или окаменеет.

"Пусть уж лучше разорвётся!" — подумал Эйлер.

— Пошли, — толкнул его Мунд.

Стемнело. Они вышли к берегу. Резко усиливался ветер и разогнал туман. Выглянула луна. Берег серебристо заблестел. Точёные блики двигались по металлическим уключинам старой рыбацкой лодки.

— Скорее, скорее! — торопил Мунд.

Эйлер подождал, пока все, кто вышел из леса к лодке, влезут в неё. И когда в лодку грузно прыгнул Мунд, Эйлер молча повернулся спиной и не торопясь зашагал к лесу.

— Куда, мы отплываем] — крикнули ему.

"Домой, — ответил про себя Эйлер, — домой, домой, а там будь что будет. Счастливой вам переправы, господин штурмбанфюрер, и чтобы мне не встречать вас больше до самой смерти".

— Стой, мерзавец! — завопил Мунд. — Идёшь сдаваться? А присяга?

Эйлер обернулся.

— Не ори, взбудоражишь американцев, тебе же будет хуже, — крикнул он в ответ и, повинуясь инстинктивному чувству опасности, бросился на землю.

Над головой его просвистела автоматная очередь.

— Убивать! За что?

Эйлер поднял свой автомат и ударил из него короткой очередью по темнеющему силуэту отплывающей лодки.

— Будьте вы все прокляты! — закричал он во весь голос и, не пригибаясь, бросился бежать к лесу, чтобы не видеть ни берега, ни лодки, ни Мунда, который от бешеной своей злобы может кинуться за Эйлером в погоню.

"Домой, домой, домой!" — вопило всё его существо. Он ломился в непроглядную темень леса. Ветви царапали ему лицо. Стволы деревьев больно толкали его. Эйлер падал, вскакивал и снова бежал, пока горячее сердце не подошло к самому горлу, и, чувствуя, что задыхается, Эйлер упал лицом в траву…

20

Пока Зубов поднимался по неудобной верёвочной лестнице, изгибавшейся под тяжестью его тела, он весь ещё был во власти порыва, охватившего его, и не думал о том, куда он попадёт. Между тем он влезал в казематы старинной и зловещей крепости.

За дверью небольшого балкона и коридором, через который провели парламентёров, Зубов увидел металлические двери с тяжёлыми металлическими засовами. За ними могли оказаться и своеобразные бастионы для ведения огня, и просто тюремные камеры, ныне приспособленные для каких-либо нужд располагавшегося здесь гарнизона.

Вскоре Зубова и Венделя ввели в продолговатую, угрюмую комнату с низким бетонным сводом, без окон и с единственной дверью, через которую можно было пройти, только слегка согнувшись.

Здесь вдоль левой стены выстроилась группа военных чиновников в чине майоров и подполковников и несколько, судя по погонам, строевых офицеров. Между ними были и эсэсовцы, однако никто из них не рискнул сейчас надеть чёрный мундир.

— Господа, — обратился к ним комендант Юнг, — перед вами представители русского командования с предложением о капитуляции.

В комнате наступила зловещая тишина. Зубов и Вендель почувствовали себя в фокусе всеобщего внимания. Два десятка глаз, сумрачных, напряжённых, более или менее откровенно враждебных, впились в них.

— О положении в Берлине вы знаете, господа, — тусклым голосом продолжал Юнг, — возможно, что война подходит к концу, по мы должны оставаться верными своему долгу и присяге. Весь гарнизон остаётся в цитадели, пока от Верховного командования немецкой армии не поступит общий приказ о капитуляции. Но я не препятствую желанию русских парламентёров сделать нам подробные разъяснения.

И Юнг кивнул Зубову, приглашай его начать речь.

Но Зубов прежде обежал взглядом ряды стоявших перед ним немцев. И увидел замкнутые, словно бы покрытые каким-то серым налётом лица, в большинстве своём немолодые. Почти у всех мятые, давно не чищенные мундиры.

"Да это военные чиновники, — подумал Зубов, — так бы они и оставались неказистыми тыловиками, если бы в силу случайностей войны не оказались бы подневольными защитниками последней в Германии и в этой войне цитадели".

— Господа, перед вами человек, который все последние дни находился в Берлине и многое видел, — начал Зубов, стараясь таким вступлением расположить этих офицеров к доверию. Он хотел, чтобы голос его звучал искренне. — Город падёт с часу на час. Сопротивление берлинского гарнизона, если оно ещё продолжается, бессмысленно, так же как и ваше, господа! Я хочу вам сообщить, что в освобождённых районах Берлина налаживается нормальная жизнь: открываются магазины, введены продовольственные карточки. Теперь о положении в Шпандау. Наши войска, обтекая цитадель, ушли далеко на запад. Взят Бранденбург, взят Кладов. Его гарнизон капитулировал. Один из его командиров, полковник Ганс Мюллер-Андерсен, находится у нас в штабе, и вы могли бы с ним поговорить о положении на немецком фронте, которого, по сути дела, уже нет, он распадается.

Зубов сделал паузу — хотел почувствовать, налаживается ли хоть какой-нибудь контакт с "аудиторией". Он привык допрашивать захваченных в плен гитлеровских офицеров, а не агитировать их, находясь в их же крепости. Как пробиться словом через наглухо застёгнутые серые френчи — к сердцу и разуму военных чиновников, запуганных эсэсовцами, одуревших от гитлеровских кровавых приказов, от неизвестности и страха перед ожидавшим их возмездием?

— Вы знаете, господин комендант, что сегодня, тридцатого апреля, в три часа дня Гитлер покончил с собою? — спросил Зубов, заметив, как бледнеет от его слов лицо Юнга, хотя вряд ли именно сейчас впервые комендант услышал об этом. Немецкое радио передавало о смерти Гитлера, а в цитадели имелся, конечно, приёмник. — Это уже не событие, это только известие, оно ничего не меняет в ходе войны, — добавил Зубов, словно бы хотел успокоить этим коменданта. При этом он даже чуть-чуть улыбнулся Юнгу, скорее непроизвольно, чем осмысленно, только из желания поскорее вытащить этих ошеломлённых событиями нацистов из явно затянувшегося кризиса безволия. Для их же пользы. Но всё же это была ошибка. Людям, привыкшим к деспотизму силы, любая человечность всегда кажется признаком слабости.

— Фюрер написал завещание, и теперь у нас есть президент гроссадмирал Карл Дениц! — громко и отчётливо, должно быть подбадривая себя звуками своего голоса, заявил Юнг с упрямой верой чиновника в то, что власть, которой он привык подчиняться, не оставит его своими заботами. — Дениц находится сейчас в Плене. Там есть радиостанция, и мы получили приказ.

— А какой это приказ? — спросил Зубов.

Он-то знал, что Дениц призвал все части вермахта "продолжать борьбу против большевиков".

— Так какой же приказ, господа? — после паузы повторил свой вопрос Зубов.

Юнг уклонился от ответа. Конечно, он понимал, что по логике своей содержание этого приказа должно было поставить Шпандаускую цитадель под огонь русских пушек. Тех, кто продолжает борьбу, уничтожают.

— Что же вы замолчали, господин комендант? — сказал Зубов с чувством нравственной брезгливости к явному двурушничеству Юнга, который хотел оставаться верным "присяге" и боялся утратить расположение русского командования.

Да, он смутился, этот комендант-профессор, и начал что-то бормотать насчёт англичан и американцев, против которых новый президент тоже якобы намерен сражаться, если они будут препятствовать достижению каких-то его, Деница, целей.

— Так как же с капитуляцией, господа? — строго спросил Зубов, заметив, что при упоминании о новом правительстве Деница лица военных чиновников оживились, в углах послышался шёпот и шевеление и даже в тусклых водянистых глазах коменданта Юнга забегали огоньки надежды.

Юнг зябко повёл плечами и оглянулся на сидящих сзади. У него было сейчас страдающее лицо человека, которому могут выстрелить в спину, едва он произнесёт хоть одно неосторожное слово.

"А ведь и могут действительно пристрелить согласно приказу Гитлера, не отменённого Деницем", — подумал Зубов и поймал себя на том, что на какое-то мгновение он сочувственно отнёсся к мучениям Юнга, на красном, покрывшемся пятнами лбу которого проступил крупный пот.

— Гарнизон обязуется не произвести ни одного выстрела, — наконец выдавил из себя Юнг.

— Этого нам мало, — резко сказал Зубов. — Имейте в виду, что, если капитуляция будет отклонена, советское командование ничего не сможет гарантировать гарнизону цитадели.

— Что же делать? Мы не можем изменить присяге!

— Кому, чёрт побери, Гитлер уже сдох! — не сдержавшись, выкрикнул Зубов. — Подумайте о ваших раненых, им нужна медицинская помощь, а не ваша присяга.

Вендель предостерегающе толкнул Зубова в бок. Но Зубов не мог остановиться, взбешённый упорством гитлеровцев и их жестокостью по отношению к своим же раненым.

— Чего вы тянете? — горячо продолжал Зубов, сейчас уже уверенный, что большинство офицеров склоняются к капитуляции и только не могут преодолеть последние колебания. — Вам мало информации? Не верите, что идёт массовая сдача в плен ваших солдат? Мы дадим вам возможность ещё раз убедиться в правдивости наших сообщений.

Он выкрикнул это, решительно наступая на притихших немцев. Всё получилось неожиданно. Ещё за минуту до этого Зубов не собирался делать коменданту никаких новых встречных предложений. Идея пришла ему в голову внезапно. И он тут же высказал её на свою ответственность и риск, всё равно он не смог связаться со штабом.

Он видел сейчас, что комендант вытянул шею в ожидании, глядя с удивлением на русского парламентёра, который так заботится о больных и раненых в цитадели, словно бы это были его соотечественники, а не немцы.

— Мы можем послать кого-нибудь из офицеров вашего гарнизона на… фронт, для ознакомления с положением немецких частей, — заявил Зубов, добавив, что этому "посланцу" в его "командировке" и после гарантируется безопасность и, конечно, благополучное возвращение.

Комендант неожиданно легко и с явной радостью согласился. Он видел в этом спасительную оттяжку и разделял с другими немцами, сидевшими в этом каменном мешке, желание из уст своего офицера узнать, что творится сейчас в Германии.

Быстро нашёлся и "делегат". Им, по рекомендации Юнга, оказался лейтенант по имени Альберт — длинноногий, стройный и едва ли не единственный по-военному подтянутый офицер, который молодцевато прищёлкнул каблуками, представляясь Зубову. Ему было лет двадцать пять, и Альберт выглядел "свежее" других офицеров.

Зубов тут же предположил, что этот лейтенантик пользуется довернём не только коменданта, но и эсэсовской части гарнизона.

— Вендель, вы спуститесь вниз и доложите в штабе обо всём, что здесь происходит. Я надеюсь, что там одобрят мою политику… А я останусь в цитадели… агитировать дальше…

Затем он с таким решительным видом протянул руку Венделю, словно, предвидя возражения, заранее предупреждал, что отметает их.

— Товарищ майор, зачем вам оставаться добровольным заложником?

— Выполняйте, Вендель, выполняйте, всякие "зачем" и "почему" будем выяснять после войны, — заметил Зубов, потому что Вендель пытался ещё что-то добавить, но, взглянув в лицо Зубову, замолчал.

— Ну вот, хорошо, идите, Вендель, — повторил Зубов, — немцы на нас смотрят и ждут… И привет там… на воле… — пошутил он, когда вместе с Юнгом вышел на балкой, чтобы помочь спуститься по верёвочной лестнице Венделю и Альберту.

Когда Зубов вернулся в комнату, здесь уже было пусто. Сославшись на дела службы, ушёл и комендант. С Зубовым остался Кох и часовой, выросший у дверей, не то охранять, не то сторожить парламентёра.

"Похоже на арест!" — подумал Зубов, но решил пока не протестовать, а поговорить с Кохом.

— Вы не родственник Эриха Коха из Кёнигсберга, — Зубов настраивался на "светскую" беседу, — и, надеюсь, не родственник Карла Коха, бывшего коменданта Бухенвальда?

— Но я работал в Бухеивальде на стройке, как военный инженер, — вдруг признался помощник коменданта.

— Да что вы? — воскликнул Зубов. — Любопытно! И знали Ильзу Кох?

— Знал, знал, но сейчас не хочется вспоминать эту красотку, — пробурчал Кох.

— Она, как жена коменданта, имела право выбирать молодых мужчин с красивой татуировкои на груди и спине и приказывала убивать, чтобы получить их кожу, — сказал Зубов.

— Не слышал, не слышал! А вы весьма осведомлённый человек, господин майор, — сказал Кох, приподняв свои тонкие брови. — Очень знающий русский разведчик, да? — спросил он уличающим тоном, и в глазах его даже блеснула радость сыщика, напавшего на след.

— Нет, не разведчик, но… я вам признаюсь, что в войну изучал вашу армию и ваш тыл… Такая уж моя военная служба. И поэтому со всем знанием дела и обстановки в Германии я вам убедительно советую сложить…

…Зубов не успел договорить. Дверь комнаты распахнулась. В неё ворвался комендант цитадели. Лицо его трудно было узнать. Ещё недавно выражавшее сомнение и нерешительность, оно сейчас горело воинствующей злобой. Молча он схватил Зубова за руку и потащил на балкон цитадели.

— Что вы нам болтали? Капитуляция, капитуляция! — в самое ухо Зубова заорал комендант. — Наступают немецкие части, колонны танков, пехота, видите, чёрт вас побери!

Поражённый Зубов действительно увидел колонну немецких танков, с грохотом и лязгом вкатывающуюся на площадь перед цитаделью. Танки с ходу били из орудий. В Шпандау всюду зарокотали пулемёты.

Комендант вытолкал Зубова с балкона, и его потащили не в ту комнату, где он беседовал с Кохом, а в другую сторону по длинному коридору с низким бетонным сводом, в самый его конец и втолкнули в камеру.

— Вы провокатор, а не парламентёр! И мы вас теперь расстреляем! — заорал комендант. Потом он больно толкнул Зубова кулаком в грудь.

Закрылась железная дверь, и лязгнули засовы.

— Позвольте, что вы делаете! Я парламентёр! — закричал Зубов, ударив кулаком в дверь.

— Взбесились, парламентёра в тюрьму! — продолжал он кричать по-русски, забыв, что комендант не может его понять да теперь уже и услышать, потому что его грузные шаги замерли в глубине тюремного коридора.

— Сволочи, фашисты! — ругался Зубов просто затем, чтобы успокоиться после всего, что произошло в эти несколько минут.

Сейчас он понимал, что случилось что-то непредвиденное и необъяснимое. Эти немецкие танки — откуда они? Свалились, как с неба! Что ему делать? Бить кулаками в железную дверь? Ждать? Смириться? Может быть, вначале осмотреть камеру, куда его засунул злобный толстяк комендант?

Зубов повернулся спиной к двери и в полутьме, разбавленной лишь слабым светом из высоко расположенного окошка, оглядел всю камеру. Это была маленькая одиночка с голым остовом кровати слева и баком параши справа, с деревянным щитом-"намордником" на окне, закрывающим небо, с зеленоватым от сырости бетоном стены. Зубов потрогал её рукою и тут же отдёрнул. Ладонь покрылась ржавой слизью.

На железном ребре кровати сидеть было больно. Зубов сел прямо на пол камеры, подстелив кожаную куртку, которую, по счастью, надел, направляясь в цитадель.

Конечно, он мог ожидать чего угодно от этого шага, но только не тюрьмы. Откуда появились в Шпандау немецкие танки? Уж не померещилось ли всё это? Нет, видно, не померещилось.

В нём постепенно остывало возбуждение, всегда взвинчивающее нервы в минуту внезапного несчастья. В камере было холодно, и Зубов начинал замерзать. Вместе с ознобом приходила холодная ясность мышления. Положение его тяжёлое. Об аресте не знают и не могут узнать в штабе. Если немцы прорвали здесь линию фронта, это ничего не сможет изменить надолго, но, чтобы разделаться с "парламентёром-обманщиком", времени у коменданта хватит.

Зубов где-то читал, что люди в тюрьме и особенно в камерах смертников утешают и умиляют свою душу картинами раннего детства. Он не испытывал этой потребности. Он был слишком полон войной, весь заряжен ожиданием великих времён, ещё несколько минут назад гордился своей причастностью к ним, пока вот этой дикой, нелепой случайностью не был вышиблен вдруг из деятельной жизни и борьбы.

И сейчас ему более всего хотелось вспоминать фронт в эти дни апреля, короткие свои встречи с Лизой и то счастье и духовной и телесной близости, которое он испытывал с нею.

"Неужели это не повторится более и я никогда не увижу Лизу?" — подумал Зубов.

И мысль о том, что его могут убить сейчас, когда до конца войны остались считанные дни, а может быть, и часы, снова острой болью вошла в сердце. Зубов даже застонал от щемящей жалости к себе.

На фронте он никогда не испытывал такого животного страха, который лишал бы его самообладания. От этого в нём укрепилась уверенность, что он не трус.

Но то на фронте. Любой бой оставляет не одну, а много надежд на спасение. Счастье неведения своей судьбы — вот что отнимает тюремная камера, где ты ждёшь расстрела. А это значит, что она отнимает надежду, всякую надежду, кроме надежды, что ты не потеря ешь мужества.

"Если конец, то пусть уж скорее!" — сказал себе Зубов.

Страх насильственной смерти! Тот, кто не испытал его, не знает, что это такое. Как боль в сердце, поражённом инфарктом, главная, становая боль, которую не спутаешь ни с какой другой, так и этот страх особый, становой, и его тем труднее преодолеть, чем крепче тело и больше в нём жажды жизни, энергии, молодости.

Это понял Зубов, едва он очутился в этой камере и услышал, что его расстреляют.

"Вот покажи, кто ты есть, покажи теперь, когда пришло твоё главное испытание!" — шептал он себе, ощущая всё время боль и тяжкое стеснение в груди. Время от времени они лишь слегка затихали, и тогда Зубов впадал в какую-то странную дремоту на несколько минут, внезапно просыпался и снова засыпал. В минуты бодрствования он чувствовал, что замерзает всё сильнее, но не боялся этого, а только страдал от голода. Отправляясь в цитадель, он не захватил с собою даже куска хлеба. Сейчас он был бы рад любому сухарю.

Когда Зубов не дремал, он прислушивался к звукам в тюремном коридоре. Только шорохи, должно быть от крыс, да монотонная капель с какой-то прохудившейся трубы. За стеной цитадели, в городе, как будто бы уже не стреляли. Тишина казалась зловещей и полной тревоги.

"Неужели обо мне забыли? — подумал Зубок. Почему не приходит комендант?"

От лежания на холодном полу в неудобной позе тело Зубова затекло и ныло. Во рту стало сухо, и мучила жажда. Он подошёл к двери и заглянул в глазок, оставшийся открытым. Никого в полутьме коридора.

— Эй вы там! — крикнул Зубов.

Хоть бы эхо ответило на его возглас! Ударившись о толстые перегородки, звук его голоса замер и потух, как и случайный закатный луч света, скользнувший от окна по бетонной стене.

21

Отдохнув немного в траве, Эйлер поднялся и решил надеть солдатскую форму, которую не бросил, а таскал с собой в вещмешке.

— Я солдат, им и останусь, — сказал себе Эйлер и пошёл дальше на восток, сторонясь дорог и селений.

На рассвете он поспал немного в кустах у дороги и снова продолжал свой путь. Он не знал точно, куда идёт и сколько прошагал километров. В полдень увидел знакомые очертания реки и подумал, что это Хафель.

Эйлер был голоден и предельно измучен. Он и не рассчитывал так, незамеченным, пройти до Одера через всю Восточную Германию.

"Всё равно мне не скрыться, да я и не хочу этого", — думал он.

И когда в полдень, выйдя к дороге, он неожиданно увидел русских офицеров, сидевших в открытой машине, и они заметили его, Эйлер решил сдаться им в плен.

Подняв руки и в правой автомат над головой, он направился к машине, где его поджидали.

— Сдаюсь, — сказал он и бросил автомат на землю. И вдруг, цепенея от ужаса, заметил на заднем сиденье немецкого лейтенанта, с холодной ненавистью в глазах смотревшего на него.

"Боже мой, кому я сдался?" — подумал Эйлер и, ничего не понимая, закрыл в отчаянии глаза.

Стоило ли убегать от Мунда, стоило ли полтора дня с великими муками пробираться на восток, чтобы снова попасть в руки к… немецкому офицеру, который сидел в машине при кортике и оружии, спокойно откинувшись на спинку сиденья.

Сейчас Эйлер мог ожидать всего, даже выстрела в упор.

— Будь я проклят! — сказал он себе и зажмурился ещё сильнее.

— Подойдите ближе, — кто-то приказал ему по-немецки. — И поднимите автомат.

Голос женщины? Да, это говорила женщина с той подчёркнутой старательной правильностью в произношении, которая всегда выдаёт иностранцев, изучавших немецкий язык в своей стране. Когда Эйлер открыл глаза, то увидел, что это миловидная женщина-офицер и она шепчет что-то немецкому лейтенанту. А тот с кислой, пренебрежительной миной на лице смотрит на Эйлера. Потом он спросил его, побывал ли уже Эйлер в русском плену.

— Нет… я только сдаюсь… — обалдело ответил Эйлер.

— Из какой части вы дезертировали? — продолжал допрос немецкий лейтенант, в то время как женщина-офицер о чём-то разговаривала с русским капитаном и оба они, казалось, нисколько не интересовались Эйлером. Всё это выглядело таким странным и тревожным, что Эйлер совершенно потерялся в догадках.

— Я… господин лейтенант… я не из части. Вернее, я был в батальоне особого назначения в Берлине… А потом ушёл…

Эйлер окончательно запутался.

— Берлине? А почему вы здесь? Откуда бежали?

Вопросы следовали один за другим, как удары хлыста по лицу.

Эйлер молчал.

— Где сейчас проходит линия фронта?

— Фронта нет.

— Как нет? Врёшь! — завопил лейтенант.

— Спокойнее, господин лейтенант, — остановила его женщина и, обращаясь к Эйлеру, спросила: — Всё же где вы оставили свою часть? Говорите спокойно, вам ничего не угрожает.

— Наш полк прорвался из Берлина, — соврал Эйлер, — но американцы не пускают через Эльбу. Я видел, многие переправляются тайно.

— Снова ложь, — вмешался немецкий лейтенант, — наше командование, конечно, организует оборону, а такие дезертиры, как вы, единицы. В каком городе вы были? Кто комендант?

Эйлер, уже немного успокоившись, ответил, что был он в Ней-Руппине, оборону там никто не занимает, а в окрестностях действительно есть отдельные воинские группы с такими названиями: "Винтёр", "Липман", "Бург", видимо по именам командиров. И ничего другого он сообщить не может, сколько на него ни кричи.

— Вот видите, лейтенант, — сказала тогда женщина, — и этот случайно встреченный нами солдат подтверждает: организованного сопротивления немецких войск не существует более. И можете быть уверены — уже началась массовая сдача в плен.

— Но общего приказа о капитуляции нет.

— А кто его отдаст? Гитлер застрелился. Генералы в бегах или следуют примеру главнокомандующего.

— Главнокомандующий теперь Дениц.

— Это упрямство труса, который боится взглянуть правде в глаза, — рассердилась женщина. Она тут же махнула рукой Эйлеру, показывая, чтобы он влез в машину, которая тотчас тронулась.

Русский капитан, сидевший рядом с немецким лейтенантом, называл эту женщину Лиза, хотя она имела погоны офицера.

Лиза! Это Эйлер запомнил. Теперь он почти всё время смотрел на неё, когда Лиза показывала немецкому лейтенанту то на колонну военнопленных, шаркающих подошвами по асфальту так, словно бы он был измазан клеем, то на брошенные вдоль дороги немецкие орудия, повозки и снаряжение.

Несколько раз машина останавливалась. Лейтенант в сопровождении капитана и Лизы подходил к пленным немецким офицерам или к местным жителям. Иногда они подзывали и Эйлера, повторявшего свой рассказ о том, что делается на Эльбе…

В Шпандау они приехали около двенадцати часов дня. Это был день Первого мая. Однако в Берлине ещё стреляли, то близко, то вдали, и это очень удивило Эйлера, потому что ему казалось, что война в столице уже закончилась.

Около крепости машину, где находился немецкий лейтенант и Эйлер, ожидало несколько русских офицеров, возбуждённых, как во время боя. Русский майор подошёл к капитану, который приехал вместе с Эйлером, что-то зашептал, потом обнял его.

— Какая радость у господина капитана? — осмелился шёпотом спросить Эйлер у Лизы.

— Он стал господином майором, — ответила она с улыбкой.

Но Эйлер заметил, что Лиза прислушивается к стрельбе и чем-то встревожена.

"Зупов", "Зупов", — несколько раз произнесла она, и лицо её в эту минуту выражало волнение.

В это время немецкий лейтенант заявил русским офицерам, что после своей поездки к фронту он будет настаивать перед командованием цитадели, чтобы оно приняло условия русских, но не ручается, что все остальные руководящие офицеры цитадели согласятся с ним.

Тогда майор покраснел и что-то гневно закричал.

Лиза тотчас перевела его слова. Это был ультиматум гарнизону цитадели, с которым советское командование, если через три часа не поступит ответа, никаких переговоров нести не будет.

— И ещё, — добавила Лиза, — вы, немцы, слишком долго испытываете наше великодушие. Почему задержали майора Зубова? Немедленно его освободите. А если уж вы окончательно потеряли благоразумие, то пеняйте потом на себя!

Немецкий лейтенант сказал, что он всё понял, передаст эти слова коменданту цитадели, а потом взял пакет с новым письмом-ультиматумом.

Тут Лиза подозвала к себе Эйлера и сказала, чтобы он тоже отправлялся в крепость.

— Вы солдат-фронтовик, расскажите этим тупым чиновникам, которые ничего не видят вокруг из-за стен своей крепости, обо всём, что вы сами пережили в эти дни.

Лиза поощрительно похлопала по плечу растерявшегося от неожиданного приказа Эйлера.

— Ну, что же вы? — спросила она, потому что Эйлер не двигался с места. Идти в крепость ему совсем не хотелось. Затем он и убежал от Мунда, рискуя головой, чтобы не видеть больше ни эсэсовцев, ни офицеров. Хватит! Он уже нажрался этой войной по горло.

"Да и что мне делать в крепости, — думал Эйлер, — какой я агитатор. Неужели эта фрау офицер хочет, чтобы я снова стал солдатом фюрера? О проклятье!" — шептал он про себя.

Голова у Эйлера слегка кружилась — от голода, от усталости. Ноги стали словно бы ватные. Он хотел попросить у этой женщины немного хлеба, но стеснялся это сделать, так же как и оспорить приказ.

— Почему же вы не идёте? — во второй раз повторила Лиза. Она нахмурилась. Что она прочла в глазах Эйлера: мольбу не посылать его в крепость, надежду на снисхождение, просто человеческую тоску?

"Наверно, она передаёт приказ старшего начальника", — решил Эйлер, и это почему-то немного примирило его со своей участью, ибо ему не хотелось думать, что это сама Лиза так жестока, что хочет подвергнуть новым испытаниям его, и так уже настрадавшегося в последние дни.

— Не тяните время, солдат, — сказала Лиза.

Немец-лейтенант уже подходил к стене.

"Ну, будь что будет!" — сказал себе Эйлер и заковылял за лейтенантом.

Он полагал, что войдёт в ворота крепости, но выяснилось, что надо… взбираться на стену по верёвочной лестнице.

После того, что Эйлер пережил за эти дни, ничто уже не могло удивить его. Лестница так лестница! Только бы не свалиться с неё вниз головой, на каменное основание бастиона.

Наверху, на небольшом выступе балкона, немца-лейтенанта встретил толстый полковник. По важному его виду Эйлер решил, что это комендант Шпандау. Лейтенант, едва спрыгнул с лестницы, отдал честь и отрапортовал о прибытии.

— Мы вас заждались, идёмте скорее, там уже все собрались, — сказал комендант. Лицо у него выглядело весьма озабоченным.

Эйлер хотел бы, чтобы его никто не заметил, тогда бы он забился куда-нибудь в глухую дыру. Однако комендант поманил его пальцем за собой.

Через минуту Эйлер очутился в большой продолговатой комнате с голыми бетонными стенами и грубой мебелью. Здесь коменданта и лейтенанта ожидало человек двадцать офицеров и чиновников гарнизона. Сдержанный гул голосов висел в воздухе.

— Господа офицеры, — начал комендант, и все затихли, — лейтенант Альберт вернулся, как видите, цел и невредим. В этом пункте русские сдержали слово. Теперь слово Альберту. Начинайте и помните о сугубой ответственности вашей миссии. Речь идёт о наших жизнях, — предостерегающе напутствовал комендант.

"Он чего-то боится, тот толстяк?" — подумал Эйлер.

И вдруг ему стало казаться, что он видит длинный и страшный сон. Ему нет конца, как и невероятным происшествиям, которые преследуют Эйлера. Кто же в конце концов он сейчас в этой крепости? Военнопленный или агитатор, посланный русскими? Солдат или дезертир, которого могут тут же немедленно расстрелять?

Теперь он пытался сосредоточиться на том, что рассказывал Альберт о положении на фронте.

Лейтенант не приукрашивал событий. Толпа офицеров слушала его с угрюмой настороженностью.

— Фронт рассыпался, как это ни больно сознавать, — заключил Альберт. И хотя он не произнёс слово "плен", смысл его информации, как понял её Эйлер, сводился к тому, что надо сдаваться.

— Провокация! — выкрикнул чей-то голос из задних рядов. — Фюрер запретил нам сдаваться!

Офицеры зашумели.

— Борьба до последнего человека — вот наш лозунг, мы спасаем не свои жизни, а своё лицо. Потомство оценит наши жертвы.

Эйлер не видел лица офицера, который выкрикивал это. Должно быть, какой-то эсэсовец. Зато Эйлер заметил, как резко побледнел Альберт.

— Один провокатор русский уже сидит в камере.

— Провокаторам — смерть!

— Мы ничего не знаем, будем ждать приказа!

— Русские откроют огонь и перебьют всех. У нас раненые.

— Тише, — остановил эти выкрики комендант. — Я хочу вам сделать важное сообщение. Наш радист перехватил переданное вчера по радио сообщение из Рейхсканцелярии. По-моему, это "завещание" фюрера или какая-то часть из него. Вот что удалось записать. Внимание!

Все затихли. Комендант прочёл:

— "Перед смертью я исключаю из партии бывшего рейхсмаршала Геринга и лишаю его всех прав, которые были ему даны указом от 29 июля 1941 года и в моей речи в рейхстаге 1 сентября 1939 года. На его место я назначаю адмирала Деница президентом рейха и главнокомандующим вооружёнными силами.

Перед своей смертью я исключаю из партии и лишаю прав бывшего рейхсфюрера СС и министра внутренних дел Генриха Гиммлера. На его место я назначаю гаулейтера Карла Ханке рейхсфюрером СС и начальником германской полиции и гаулейтера Пауля Гизлера — министром внутренних дел.

Помимо того, что Геринг и Гиммлер были неверны мне, они покрыли несмываемым позором нашу страну и нацию тем, что секретно и против моего желания вели переговоры с противником и пытались захватить власть в государстве.

Чтобы Германия имела правительство, состоящее из честных людей, которые будут продолжать войну всеми средствами, я, как лидер нации, назначаю…"

Ну дальше тут следует список правительства. Имперский канцлер — Геббельс, министр партии — Борман. Остальные фамилии сейчас нам не важны, — сказал комендант.

— Вы слышите, продолжать войну всеми средствами! — крикнул тот же эсэсовец, который назвал Альберта провокатором. — Кто подписал эту радиограмму? — спросил он.

— Геббельс и Борман.

— Вот видите! — торжествующе завопил тот, в ком Эйлер подозревал эсэсовца. — Это законные наследники, они осуществят волю фюрера.

— Я тоже так думал. Но! Час назад ставка гроссадмирала Деница передала по радио распоряжение задержать Геббельса и Бормана, если они появятся в расположении главной квартиры президента, то есть во Фленсбурге.

Комендант помахал над головой какой-то бумажкой, должно быть радиограммой.

Наступило гнетущее молчание. Стало слышно, как шумно дышит комендант и по-мальчишески шмыгает носом. Эйлеру показалось, что этот растерянный толстяк может сейчас заплакать от горя, страха, от сознания, что всё так трагически запуталось и противоречит одно другому.

Чему верить, кому подчиняться?! Геббельс и Борман от имени мёртвого уже фюрера вручили власть Деницу, а Дениц приказывает их арестовать.

"Перегрызлись", — со злостью подумал Эйлер. И с этой минуты даже с любопытством стал наблюдать за красным, вспотевшим лицом коменданта, на котором столь явственно проступили все его муки и сомнения.

— Что можно понять из всего этого, господа?! — Комендант развёл руки. — Я лично отказываюсь что-либо понять.

— Надо выполнять последний приказ, — крикнул кто-то.

— Какой? Все они последние.

— Это "завещание" не единственное. Я точно знаю — наш фюрер в последние дни много беседовал с Борманом, и записи хранятся у него. Там всё сказано о будущем Германии.

Высокий майор, произнёсший это, подошёл вплотную к коменданту, а комендант шагнул ему навстречу, и Эйлеру показалось, что они могут сейчас ударить друг друга.

— Сдаваться нам или умереть в этом каменном мешке, там тоже есть об этом указания?! А, господин умник?

— Вы забываетесь, речь идёт о Слове фюрера!

— Это вы забыли, с кем говорите. Комендант здесь я. Прекратить митинг, смирно! — вдруг завопил комендант, потеряв самообладание. — Я приказываю вам разойтись по своим местам. Мы немцы и выполним наш долг до конца. Но я ещё не принял окончательного решения. Надо изучить ультиматум русских. Каждый узнает, что ему делать… в… своё время!..

"Оно скоро наступит", — сказал про себя Эйлер. Пока комендант ещё что-то кричал своим офицерам, Эйлер, пользуясь тем, что в суматохе на него пока никто не обращал внимания, незаметно приоткрыл дверь и выскользнул в какой-то длинный и полутёмный, похожий на тюремный, коридор.

22

В то время, как Зубов был заключён в камеру Шпандауской тюрьмы, а Лиза не находила себе места, встревоженная долгим отсутствием Зубова, в то время, как полки дивизии Свиридова уже находились от Берлина километрах в двадцати на запад, а сам комдив перенёс туда свой КП, оставив в Шпандау лишь некоторые отделы штаба, — во второй половине тридцатого апреля несколько немецких танков появились около крепости и были замечены не сдавшимся ещё гарнизоном.

Танки эти были подбиты снарядами того самого артдивизиона, который "на всякий случай" генерал Свиридов оставил около цитадели. Однако утром следующего дня, первого мая, большая группа немцев, решившаяся на попытку прорвать внутреннее кольцо окружения Берлина, сосредоточилась на узком участке фронта юго-восточнее Шпандау.

Здесь им удалось пробить брешь в кольце, и затем отряды противника с бронетранспортёрами и танками начали продвигаться в двух направлениях: Шпандау — Фалькенхаген и Шпандау — Зеебург — Дебериц. Определился и тактический замысел прорвавшейся группировки — добраться до Эльбы и там укрыться за спинами американских войск, которые выходили на рубеж этой реки.

Всего этого ещё не знал генерал Свиридов, когда утром первого мая его вызвал к себе в город Бранденбург командир корпуса. Свиридов приехал в штаб корпуса на газике, торопясь к назначенному часу. В доме, который занимал комкор, Свиридов застал начальство уже… за праздничным столом.

Он доложил, что прибыл, а комкор указал ему на стол и сказал:

— Садись, бери стакан, выпьем за Первое мая и нашу победу.

— В честь праздника выпить не грех, но, может быть, попозже, товарищ генерал, я там оставил дивизию.

Свиридов махнул рукой на запад. На сердце у него почему-то было неспокойно. Сейчас ему не хотелось усаживаться за стол с водкой и закуской, ибо с утра пить вообще не любил, к тому же это "сидение" могло и затянуться.

— Твоя дивизия не сирота, есть кому и без тебя скомандовать. Садись, комдив, — повторил командир корпуса с той немного уже раздражённой настойчивостью, которая появляется у выпившего человека, непременно настаивающего, чтобы выпил и гость.

Но Свиридов всё же твёрдо отказался от завтрака, сославшись на срочные дела.

— Если нет указаний, то разрешите отбыть, товарищ генерал? — спросил Свиридов, недоумевая, зачем его вызвали в Бранденбург.

— Указание есть, Михаил Николаевич, — поднялся за столом начальник штаба, — твою дивизию переподчиняют нашему соседу, уходишь в другой корпус. А вызвали, чтобы попрощаться. Но если у нас не сидится, то поезжай, поезжай в свою единокровную…

— Да, поеду, — сказал Свиридов и, распрощавшись, сел в машину.

А когда он подъезжал к Шпандау, то ещё издали услышал пулемётную трескотню, и первой его догадкой было предположение, что это ловят какую-нибудь банду из нацистских головорезов, которые ещё бродили в лесах, пытаясь взорвать мосты, нападать на наши обозы и госпитали. Но вскоре он понял, что это не облава, а бой где-то в районе Шпандау.

По счастью, он захватил с собой в машину рацию и радиста, с которым вообще редко расставался в дни наступления, и приказал ему связаться со штабом дивизии. Волкова там уже не было. Но к микрофону подошёл полковник Рыжих, а за ним и майор Окунев. Оба они тут же запросили огня и подкреплений, потому что немцы силами до двух полков прорывались по шоссе прямо на запад.

— Все полки задействованы в наступлении, но я сейчас что-нибудь выскребу. Верну в Шпандау два батальона, а пока держите немцев. Там близко танковая бригада Шаргородского. Согласуйте действия, я еду к вам, — передал Свиридов по рации.

Он вытащил из планшета карту и по привычке промерял по ней расстояние пальцами, так, словно бы ощупывал своей рукой вставшие в воображении дороги, посёлки, рощи и каналы, отделявшие его сейчас от места боя.

— Хорош я был бы, бросив дивизию! Как считаешь, Матвеев? Ох, хорош был бы, если бы остался выпивать в Бранденбурге! — сказал Свиридов, обращаясь к радисту, хотя и знал, что смущённый сержант Матвеев вряд ли что-либо ответит самокритично настроенному генералу. — Вот тебе и первомайский праздник! Война — она до последней секунды война!

— Точно, товарищ генерал, — сказал сержант. — Тут в Германии уши всё время держи топориком!..

Наступление прорвавшейся группы оказалось столь же неожиданным и для той части штаба, которая ещё оставалась в Шпандау, для майора Окунева, находившегося около крепости, для Лизы, допрашивающей штатских немцев в разведотделе, и для Сергея Свиридова, ночевавшего в Шпандау. Вечером он сопровождал с передовой в штаб дивизии двух важных "языков" — капитана и майора из разбитой западнее Берлина 12-й армии Венка — и на следующий день собирался вернуться в разведроту.

Первомайское утро Сергей встретил с той удивительной свежестью и лёгкостью в теле, когда казалось, всё в нём звенит от радостного ощущения бытия. Только однажды, ещё мальчиком, ночуя с отцом в туркменских горах Копет-Даг, Сергей, спавший в саду, проснулся вот с такой же готовностью вскочить и голым проплясать по комнате, так ему было хорошо, легко и весело.

"Первомай, — подумал Сергей, вставая. — Первомай в Берлине!"

Это объясняло всё. Ещё вчера с вечера на изрытых снарядами мостовых можно было увидеть машины с красными полотнищами вдоль бортов, с флагами и цветами… Бронетранспортёры везли на передовую… нежную, похожую на клубы белого и голубоватого дыма сирень. Белые флаги капитуляции и красные победы расцветили почти весь город. Один из них уже взвился над куполом рейхстага.

И хотя между Шпандау и рейхстагом лежали почти сплошные руины, Сергей подумал, что у победы всегда красивое лицо, если даже это лик разрушенного и полусожженного города.

Едва в это утро Сергей оделся, как в его комнату вошёл майор Окунев с бутылкой тёмно-бордового рома и второй бутылкой вермута, которые он добыл, по его словам, в подвале крейслейтунга — районного комитета нацистской партии.

— С праздничком наступившим и с будущим, Сергей Михайлович, который вот-вот грянет, с победой! — сказал Окунев и, ополоснув вермутом стаканы, как водой, наполовину наполнил их ромом.

— И с международным праздником трудящихся, — добавил Сергей.

— Да, и с международным, — глотнул ром Окунев и тут же скорчил гримасу, потому что крепчайший ром обжёг ему гортань.

Сергей не смог удержаться от улыбки.

— Ну и дьявольский налиток, как наждаком по нёбу. Аж дух перехватило! Если бы я сам не прочёл этикетки, подумал бы — кислота!

Окунев, широко открыв рот, дышал, чтобы остудить горло.

— А что, может быть! Наклейку немцы подменили, чтобы травить советских разведчиков, — сказал Сергей.

— Шутишь! — махнул рукой Окунев. — Сегодня первое мая, не первое апреля. Ты сам тяпни по малой, не бойся.

Но ром Сергей пить не стал, а когда в комнату вошла Лиза, он поздравил её с праздником и предложил выпить по бокалу вермута.

— Я и так сегодня пьяна, товарищи, и от радости, и от тревоги, — чистосердечно призналась она, и Сергей понял, что Лиза думает о Зубове.

— И всё же надо выпить, — сказал Сергей.

Они чокнулись, подняв вверх стаканы.

Вермут показался Сергею необычно вкусным, с тонким букетом и ароматом, мало чем напоминающим тот горьковато-терпкий, креплённый водкой напиток, который он пил однажды ещё до войны из бутылки с тем же названием.

— Оказывается, есть вермут и вермут, Игорь Иванович!

— Ещё бы! — живо откликнулся Окунев. — Французский. Это, брат, знаешь откуда бутылочка… из подвалов гестапо! — горделиво произнёс он, забыв, наверное, что ранее назвал крейслейтунг. — И потом, — продолжал Окунев, — есть такое правило: вино усиливает то настроение, с каким ты начал пить. А сегодня май! Тебе, Сергей Михайлович, и лимонад будет как вино, потому что мы люди, которые Берлин взяли, поставили на колени всех этих гадов. Вот послушайте, смешная штука: наши разведчики из соседней дивизии наскочили на большой дом. Смотрят, флаг белый с красным кругом. Что такое? Оказывается, японское посольство. Ось Берлин — Рим — Токио. Это каждый солдат знает. Ворвались в здание — никаких дипломатов поблизости не оказалось. Что делать? Тогда ребята всех мужчин отделили в одну сторону, а женщин в другую, и сержант-командир стал выяснять личности.

— И кто же там? — заинтересовался Сергей.

— Посол.

— Фамилия?

Окунев заглянул в блокнот.

— Хороши Ошима. И военный атташе генерал-лейтенант Комотсу, и морской контр-адмирал Кайяма Фудзияма.

— Зачем вам фамилии? — удивилась Лиза, видя, что Окунев и сейчас что-то пометил в блокноте.

— А для истории. И для коллекции разных примечательных эпизодов.

— У военных какое с годами собирается богатство? Только рубцы от ран да воспоминания. Я, братцы, за коллекционирование разной сувенирной мелочи. Пройдёт война, годы, ну, кто мне поверит, что я вот этими руками Берлин брал. Скажут: много вас там было. А вот тебе сувенирчик, безделушка, а ей цены нет…

— Что же с японцами? — спросил Сергей, пытаясь вернуть майора к прежней теме.

— Японцами? Да вот сержант-разведчик толковый оказался. Объявил всех мужчин-дипломатов под домашним арестом. Сидите, мол, не рыпайтесь, союзнички Гитлера…

Но Окунев не договорил. Дверь комнаты распахнулась, и влетевший в неё солдат завопил так, как будто бы через секунду весь дом должен был взлететь на воздух:

— Товарищ майор, немцы… прорвались!

— Врёшь! — спокойно сказал Окунев. Уж больно диким казался этот переход от благодушной болтовни за завтраком к неотвратимости боя. — Паникуешь, солдат!

Но солдат не успел ответить. Совсем близко от дома разорвался снаряд, воздушной волной выбило раму, опрокинуло стол с закуской, сразу в комнате повеяло бедствием и тем знакомым запахом взметённой пыли, гари и горячего металла, который теперь действовал на Сергея, как пение сигнальной трубы на боевого коня.

Окунев вздрогнул и мазанул себя ладонью по лицу, словно хотел содрать с него что-то мешающее ему сейчас видеть комнату и лица офицеров, с ожиданием и тревогой смотрящих на него.

— В ружьё! — хрипло крикнул он, первым выбежав на улицу.

…И первомайский, праздничный завтрак на этом закончился.

Вначале Сергею было трудно разобраться в обстановке. Это всегда сложно, когда бой идёт в большом городе, а тут ещё немцы наступали со стороны нашего тыла. Но когда Сергей вместе с Окуневым очутился в штабе дивизии, положение стало проясняться.

Немцев удерживали на шоссе орудия артдивизиона, поставленные на прямую наводку. Выполняя приказ генерала, Окунев решил сам добраться в танковую бригаду и взял с собой Сергея.

Танками тяжело воевать на узких улицах, в каменных ущельях большого города, где они могут стать лёгкой добычей пушки, спрятанной в засаде, фаустника, огнемётчика, стреляющего из окна второго или третьего этажа.

Выбираясь на шоссе, танкисты начинают чувствовать себя уже лучше. Тут вступают в свои права скорость, и сила давящих траков, и широкий обзор, и широкий сектор обстрела. И танки всегда льнут к хорошим гудронированным дорогам.

Когда Окунев и Сергей, оба запыхавшиеся, обливаясь потом, добрались до КП комбрига, его танки уже выбирались из укрытий на чёрную полосу шоссе. Немцы как раз по этому шоссе старались прорваться на запад.

Комбриг сидел у стереотрубы на шестом этаже дома, когда к нему поднялись Окунев и Сергей. У него была крупная, если не сказать, монументальная фигура и вместе с тем удивительная лёгкость движений, какая бывает у иных полных и энергичных людей.

— А, царица полей — пехота! Соседям пламенный привет. Вы смотрите, что делают эти босяки! Они куда-то очень торопятся. Я полагаю, их надо остановить.

— Они торопятся к американцам, товарищ подполковник. Нельзя допустить, чтобы эти матёрые гады ушли за Эльбу. Я начальник разведки дивизии генерала Свиридова. Он сам скоро прибудет, — доложил Окунев, едва переводя дыхание.

— Я вас понял. Вы видите, наверно, невооружённым глазом, как мои машины вытягиваются на шоссе. Но пасаран!

— Что? — не понял Окунев.

— Но пасаран! То есть — они не пройдут. Испания, Мадрид, Гвадалахара! Помните, молодой человек?

— Помню, — сказал Окунев. — Товарищ подполковник, разрешите взглянуть в стереотрубу. Что там творится сейчас на шоссе?

— Давай, давай, майор, зри, как мои мальчики идут вперёд.

Сергей улыбнулся. Весёлость заражает даже в бою. Ему нравился этот командир танкистов, неунывающий южанин, приправляющий солью шутки каждое слово даже сейчас, в напряжённый момент боя.

— Как вам нравится, лейтенант, эта большая деревня?

— Какая деревня?

— Ну, этот населённый пункт — Берлин. Мне не нравится, сухой город, казённый. Я б не мог здесь жить. А вы? — спросил подполковник.

— Я?.. Как-то не думал об этом, — запинаясь, ответил Сергей, которому действительно никогда ещё не приходил в голову этот вопрос, звучавший как-то особенно не к месту.

"О чём он думает?" — поразился Сергей.

— Я лично люблю тёплые моря и солнечные города, мой милый. Люблю Одессу, Николаев, Херсон. Нет, я здесь бы определённо не смог бы жить! — заключил подполковник таким тоном, как будто ему сейчас же надо было решить — жить или не жить в городе Берлине.

— Чертенков! — закричал он, выхватив у сидевшего рядом радиста микрофон походной рации. — Ты слышишь меня, Чертенков! — вызывал он командира танкового батальона. — Вяло, вяло живёшь! Прикройся двумя танками слева и обходи их со стороны парка, обойди и бей, чего ты там утюжишь обочины!

Командир батальона что-то ответил. Рация хрипела. Сергей не всё мог разобрать.

— Всё вижу и понимаю. Давай преследуй фрицев. Не выпускай их из деревни в поле, там они разбредутся, и будет труднее ловить.

Комбат попросил "подкинуть огонька".

— Сделаем, — крикнул в микрофон подполковник. — Я тебе помогу, Чертенков, а ты поздравь нацистов с праздничком, дай им прикурить хорошенько! Не забывай, какой сегодня день!

Комбат Чертенков ответил, что он помнит.

Бой на шоссе разгорался. Окунев договорился с комбригом о связи по радио со штабом дивизии, куда, наверное, уже прибыл генерал Свиридов.

— Ну добре. Приходите вечером в гости. Этот день они нам немного испортили, фрицы, но у нас есть ещё второе мая. Я вас категорически приветствую, хлопцы! — крикнул на прощанье подполковник.

В эту минуту он вытирал платком вспотевший лоб и расстегнул воротник своего кителя. Горячий дым от подожжённых противником домов поднимался наверх и достигал КП командира бригады.

Ещё час назад казалось: в Шпандау вместе с тишиной устоялся мир. А сейчас, пробираясь по улицам, вновь приходилось прижиматься к стенам, заскакивать в подъезды домов, и если пересекать мостовую, то резко согнувшись, а то и по-пластунски.

Путь от КП командира танковой бригады в штадив проходил через небольшой парк, примыкавший к озеру. Сергей увидел, как павлиньей шеей мелькала между деревьями синева воды. Солнце, ещё не замутнённое дымом, освещало лужайки и аллеи, яркие солнечные пятна лежали на майской, свежезеленой траве.

И вдруг Окунев толкнул под локоть Сергея.

— Немцы! — тихо сказал он.

— Где, не вижу!

— Вот там, у самого берега, где развилка дорог, видишь, копошатся человек тридцать!

— Да, да, есть! — почти обрадованно воскликнул Сергей, удивившись, как это он раньше не заметил группу немецких солдат, которые сгрудились на опушке леса, не то занимая оборону, не то готовясь к прорыву через наши заслоны. И в ту же минуту Сергей увидел бронетранспортёр, катившийся прямо к тому месту, где стояли офицеры. — У меня идея, товарищ майор.

— Насчёт того иде… я? — пошутил Окунев.

— Нет, серьёзно, надо бы шугануть немцев.

— А как ты их шуганёшь?

— Ошеломить внезапностью. Товарищ майор, смотрите, бронетранспортёр-то фрицевский, трофейный. Мы влезаем в него и…

Сергей не договорил. Окунев всё понял и махнул рукой: мол, давай! И только на какое-то мгновение по лицу его, как тучка, прошла тень сомнения, прошла и исчезла, и та внутренняя борьба, на которую в бою отводятся секунды, — борьба между рискованным предложением Сергея и осторожностью опыта — разрешилась в пользу риска.

Сергей остановил бронетранспортёр. В нём сидели солдаты из прибывшего батальона подкрепления.

— Ложитесь все на дно кузова и молчите, вы на десять минут немцы, — скомандовал им Окунев.

Сам он спрятался в кузове. А Сергей сел рядом с шофёром. И пока бронетранспортёр бешено мотало и трясло на ямах и рытвинах парка, Сергей, уцепившись руками за железные пруты на щитке машины, мыслями об отце и Бурцеве подогревал в себе ярость воодушевления.

Бурцев! Бурцев! Уж наверно не думал ты, что лейтенант, сынок комдива, тот самый, к которому ты относился с ласковым снисхождением, будет чаще других мысленно и вслух вспоминать твоё имя.

Заменить тебя трудно, Бурцев, ибо личность неповторима. Но можно бить врага по-бурцевски, с твоей хваткой и яростью, с твоим гневом, с твоей силой ненависти к фашизму, которую ты завещал взводу. И Сергей старался это делать.

Бронетранспортёр внезапно выскочил к озеру из парка. Немцы, ничего не подозревая, сбежались к "своей машине". Сергей нашёл в себе силы выждать несколько минут, чтобы их собралось побольше на открытом месте, где негде укрыться от автоматного огня.

"Ну давай!" — скомандовал он себе. Поднявшись во весь рост, Сергей закричал вдруг по-русски:

— Сдавайтесь!

Его сначала не поняли, и передние даже качнулись поближе, чтобы услышать, что кричит этот человек, вылезший из бронетранспортёра. Потом разглядели форму и теперь уже резко попятились назад, потому что через несколько секунд вслед за Сергеем над бортами машины поднялись ещё восемь разведчиков с автоматами.

Оно продолжалось мгновение — это состояние взаимного изумления: у одних от шока страха, у других от своей храбрости. Решили эти секунды непрочной тишины, этой жуткой паузы и в ней маленькие, но могущие оказаться роковыми случайности: чей-то выкрик, испуг, непроизвольный выстрел, может быть, даже выражение лица Сергея, повторившего громко по-немецки свой призыв к сдаче.

А толпа немцев продолжала молча пятиться назад.

На какую-то секунду Сергей зажмурил глаза: шинели сливались в одну колышущуюся массу, лица слеплялись в бесформенную уродливую маску…

Может быть, кто-то уже целится в него, кто-то спускает курок и сейчас грянет выстрел. Он открытая и неподвижная мишень…

Что же произойдёт сейчас: бой или сдача в плен? Сергей собрал всю свою волю и вложил её в новый повелительный возглас:

— Сдавайтесь!

В толпе немцев что-то произошло, Сергей это почувствовал. Какой-то психологический перелом — мгновенный, но необратимый, превращающий солдат, которые ещё за секунду до этого могли яростно сражаться, в безвольных пленных.

— Вперёд! — крикнул Окунев.

Одни солдаты вслед за ним, спрыгнув из кузова бронетранспортёра на землю, начали преследование не сдавшихся немцев, в то время как другие отбирали оружие у поднявших руки вверх и складывали его в несколько кучек.

"Вот если бы отец мог увидеть меня, когда я стоял на бронетранспортёре!" — подумал Сергей и тут же выругал себя за телячий восторг, за то чувство ликования, которому он не хотел поддаваться, но оно помимо воли сейчас пьянило его.

— Молодцы мы, молодцы, ребята! — крикнул он солдату, считавшему немецкие автоматы, и, не получив ответа и эмоциональной разрядки, крикнул то же другому.

Но вдруг Сергей заметил, что группа немцев не сложила оружие, а, отбежав подальше, заняла оборону около небольшого, дачного типа домика в глубине парка.

— Петушков, ты видишь, где немцы засели? Давай подтягивай туда людей, — крикнул Сергей и, показывая пример подбежавшим солдатам, сначала во весь рост, потом согнувшись и, наконец, по-пластунски, ползком начал подбираться к дому, напомнившему Сергею тот лесничий домик, который они за Одером штурмовали вместе с Бурцевым.

Немцы заметили их и открыли огонь. Теперь Сергей слышал, как тонко посвистывают пули меж деревьев, срезая, как бритвой, ветки и листья, и они, кружась в воздухе, медленно опускались на траву. Иногда ветки падали на спину Сергея, и он ощущал то слабое дуновение воздуха, запахшего горячим металлом, которое создаёт невидимый, но плотный огневой заслон пулемётных и автоматных очередей.

Пока ты слышишь свист пули, это значит, что она ещё не попала в тебя, та, что ранит или убивает, приходит бесшумно.

"Неужели я могу погибнуть в эти последние часы войны, нет, даже минуты?" — подумал Сергей со всей той силой и молодой энергией, которая клокотала в нём, отвергая эту возможность.

Когда Сергей подполз достаточно близко, чтобы можно было бросить гранату, он заметил в окне домика дуло ручного пулемёта. Пулемётчик взбивал фонтанчики пыли на просёлке, и Сергею казалось, что он слышит, как пули с лёгким чмоком всасываются в мякоть земли.

"Окно надо закидать гранатами", — сказал себе Сергей. Он оглянулся, чтобы приказать солдатам окружить домик.

— Петушков, приготовь гранаты, — крикнул Сергей, приподнялся над землёй, и тут что-то остро и горячо кольнуло его в голову. Он не подумал в первое мгновение, что это пуля, может быть ударился о какой-то сучок? Но когда инстинктивно Сергей провёл рукой по голове, то ощутил тёплую, липкую кровь на ладони и понял, что ранен.

Он даже не успел испугаться, так всё произошло неожиданно. И не было времени, чтобы раздумывать, — надо было бросать гранату, и в руке жила прежняя сила, а в душе уверенность, что с ним ничего дурного не произойдёт в этот последний час.

То ли граната Сергея попала в окно, то ли брошенная Петушковым, но пулемётчик умолк. Немцы, оставив домик, побежали в глубину парка, их преследовали наши солдаты, а Сергей, почувствовав лёгкое головокружение, сел на траву. К нему подбежал Петушков с раскрытым индивидуальным пакетом, чтобы перевязать голову. Наверно, ему показалось страшным лицо Сергея с кровавой коркой, уже запёкшейся на лбу и щеках, сам Сергей не видел этого, но только чувствовал, что кожу стянуло, словно плотной резиновой маской, которую невозможно сбросить. И ещё на губы стекали густеющие капли, и кровь на вкус оказалась солёненькой.

— Меня видите, товарищ лейтенант? — запыхавшись, спросил Петушков и сел рядом с Сергеем на траву.

— Вижу, а что?

— Ну, вы раненый, а черепок работает?

— Работает. Вот ведь говорю с тобой.

— Ну тогда, наверно, только кожу срезало. Я перевяжу. Надо, товарищ лейтенант, в санбат.

— Нет, я останусь пока. Останусь, силы есть.

— Это зря, лучше пойдёмте, тут близко, — уговаривал Петушков.

— Ты перевязал и отстань, понял? Я ещё на ногах, значит, на ногах и останусь.

— А товарищ майор тяжело ранен. Он вас зовёт… — сказал тогда Петушков.

Окунев сидел на земле, прислонившись спиной к стволу молоденькой сосны. Крупный пот стекал по его побледневшему лбу, и первое, что заметил Сергей, было не выражение страдания и боли, а тот растерянный и удивлённый взгляд, с каким майор Окунев разглядывал свои ноги в лёгких маскировочных штанах, запачканных пятнами грязи и… крови.

— По обеим ногам полоснул, гад, из-за дерева. Я его не заметил, — сказал Окунев, когда Сергей наклонился к нему, чтобы спросить, как майор себя чувствует, но не спросил, потому что это было сейчас бессмысленно.

— Санитара! — закричал Сергей, косясь на неподвижно лежавшие, словно бы отдельно от тела, ноги Окунева. — Но это ничего… ноги, — произнёс он, словно бы винясь перед майором Окуневым в чём-то, хотя виниться ему было не в чем.

— На ногах ходят, мне ноги нужны. Ты кричи, кричи медицину, там сидел один с сумкой в транспортёре, я видел, — сказал Окунев.

Сергей снова во весь голос позвал санитара, который с большой сумкой на боку уже бежал к ним.

— Сейчас перевяжем и в санроту, потерпи, товарищ майор.

— Нет, везите меня прямо в санбат, там врачи лучше, на транспортёр и в санбат, — приказал Окунев и поманил к себе пальцем Сергея так, словно хотел сказать ему сейчас что-то очень важное.

— Я слушаю, Игорь Иванович, слушаю!

— Ты тоже ранен?

— Царапнуло, должно быть, по коже. Легко.

— Пометил и тебя Берлин.

Сергей опустился на колени рядом с Окуневым и наклонился к его лицу.

— Слушай, я в армию попал в сорок первом, давно. И когда увидел, какая она война, то решил — обязательно меня убьют или ранят. Ты слушаешь меня? — спросил Окунев.

— Конечно, убьют или ранят, — повторил Сергей последние слова, чтобы Окунев поверил: он слушает внимательно.

— Я бывал везде и всюду, сам за "языками" лазил, ходил в атаку и всё живой. И так я стал себя настраивать, что никакая пуля меня не возьмёт. И вроде бы получалось. Но вот и я схлопотал свою. В последний час. Как по радио передают: "В последний час!" Обидно!

Сергей, ожидавший от тяжело раненного Окунева каких-то иных признаний, в недоумении поднялся с колен, не зная, что и сказать.

— Бывает, товарищ майор, что же делать! Если не в кость попало, а в мягкие ткани, так это быстро, это быстро.

К ним подбежал санитар и первым делом разрезал у Окунева штанины маскировочных брюк.

Окунев громко застонал, когда пришлось пошевелить его ноги. Больше Сергей и Окунев уже не разговаривали, и во время перевязки, и пока ехали на бронетранспортёре в санбат. Там Сергей сдал майора в руки врачей, и ему самому сделали новую перевязку.

Когда он вернулся в штадив, бой в ближайших кварталах Шпандау хотя ещё продолжался, по уже стихал. Те немецкие группы, что просочились дальше на запад, преследовались теперь нашими танками и пехотой.

Комдив со своей опергруппой тоже уехал вперёд. Кто-то из штабных офицеров вспомнил про крепость, которая ещё не сдалась.

— А как же майор Зубов, товарищи, что с майором? — спросил Сергей, но никто в штабе не мог сказать ему сейчас ничего определённого. Должно быть, майор Зубов живой или мёртвый находился ещё за каменными стенами Шпандауской цитадели…

23

Пока человек жив, каждая секунда его существования таит в себе надежду. Зубов пролежал всю ночь в холодном и сыром углу камеры, мысленно подготовив себя к расстрелу. И всё же!.. Всё же он не давал погаснуть в своей душе надежде на то, что комендант в последнюю минуту одумается…

Было девять часов утра (немцы забыли отобрать у Зубова часы), когда заскрипела дверь камеры, и в неё просунулось остроносое лицо обербаурата Коха, с улыбкой на тонких губах, какую он выдавливал, как мазь из тюбика.

— Прошу вас, следуйте за мной, — сказал помощник коменданта.

Зубов, осторожно ступая на окоченевших ногах, поплёлся за Кохом по длинному коридору.

"Не расстреливать же он меня ведёт, один, без охраны?" — подумал он тогда со стеснённым, больно сжавшимся сердцем. Однако тревога в нём росла по мере того, как они гулко стучали сапогами по бетонному полу тюрьмы.

Вот одна камера, другая, третья. Круглые холодные глазки, словно рыбьи глаза. Одни из них прикрыты, в других тускло отражаются блики от ярких электрических лампочек к коридоре. На тюрьму никогда не жалеют света, об этом Зубов когда-то читал в книгах, сейчас он это увидел сам. Поразительно было то, что ещё действовала электростанция, должно быть имелся генератор в самой крепости.

Как ни был погружён сейчас Зубов в мысли о своей судьбе, он всё же непроизвольно запоминал всё вокруг. И грязь на бетонном полу, и царапины на степах, и то, что сетки, протянутые между балконами, слегка провисли от собственной тяжести и напоминали гигантские железные гамаки. Сетки отделяли этаж от этажа. Это для того, чтобы помешать заключённому броситься вниз головой, ища на дне бетонного колодца скорой смерти.

Ох этот противный озноб от холода ли, от возбуждения! Зубов хотел бы согреться, противно умирать замёрзшим. Изо рта у него шёл пар.

Они всё топали и топали по коридору. Открывались камеры, лязгали засовы. А Зубов-то думал, что он сидит один-одинёшенек во всём этом замке!

Вот двое заключённых вынесли из камеры большой серый бачок параши и потащили его в уборную. Они шлёпали впереди Зубова, и конвойный крикнул им, чтобы не оглядывались. Потом неожиданно впереди по коридору вывели из камеры какого-то человека и тут же поставили лицом к стене и с поднятыми вверх руками, чтобы он и Зубов не увидели и не узнали друг друга.

Правила для заключённых оказались устойчивее линии фронта. Она уже распалась, а нацистский тюремный кодекс продолжал действовать неуклонно.

"Куда он меня впихнёт, неужели снова в камеру? Если в другую — то дело плохо", — пронеслось в голове Зубова, ибо он слышал, что приговорённых к расстрелу обычно собирают изо всех камер в одну, специально для этого приспособленную.

Но Кох любезным жестом приоткрыл для него дверь без глазка, и Зубов тотчас узнал ту самую большую комнату, куда он попал, впервые проникнув в крепость, и где вёл переговоры с Юнгом и Кохом.

Сейчас в этой комнате было вновь много офицеров гарнизона. Зубов вдруг увидел лейтенанта Альберта, того самого, который должен был осматривать линию фронта.

"Вернулся, это хорошо", — с радостным облегчением подумал Зубов, понимая, что хоть на ближайшие полчаса угроза быть расстрелянным миновала.

Альберт, в свою очередь увидев Зубова, ещё издали улыбнулся ему, как старому знакомому, и даже еле заметно подмигнул ему, что выглядело уже совсем странно.

"Что тут происходит?" — спросил себя Зубов и, не найдя ответа, в нерешительности остановился у двери.

Тогда комендант сам поторопился к нему. Его речь началась с извинений за то, что произошло с Зубовым ночью. Комендант всё время повторял: "Танки, приказ, танки! Ввели в заблуждение!", и Зубов вынужден был прервать его, уловив в этом несвязном потоке объяснений твёрдое слово "ультиматум".

— Ближе к делу, господин комендант. Какой ультиматум?

— Русский. Последнее предупреждение. Очень строгое. Мы много совещались. И приняли трудное для нас решение.

— Давно пора, — сказал Зубов, стараясь не смотреть в лицо Юнгу, вновь источавшее подобострастие и от этого ставшее ему ещё более противным.

— Господин парламентёр, я должен вам признаться, что здесь нам в крепости приходилось сражаться на два фронта: и против ваших солдат, и против вашей агитации.

Комендант приложил ладонь к груди, что должно было свидетельствовать об его искренности.

— Ну, агитатор тут, положим, я один, — сказал Зубов.

— А эти голоса, которые мы слышали, наши женщины, дети, все они требуют мира. Солдаты тоже люди, и у них есть сердце. Потом эти ваши антифашисты…

— Ну, проще говоря, народ, немецкий народ, господин комендант, которому вы осточертели и с вашим фюрером, и с вашей войной, — зло перебил Юнга Зубов. — Но вы, кажется, ищете у меня сочувствия.

Красное лицо Юнга приобрело пунцовый оттенок. Он отошёл подальше от Альберта и, как бы прячась от посторонних ушей, негромко сообщил последовавшему за ним Зубову:

— Вы должны меня понять, за сдачу крепости я могу быть приговорён немецким полевым судом к расстрелу. Я, который не имел ни одного выговора за тридцать лет безупречной службы… — Комендант, видно, хотел добавить "фюреру", но осёкся. — Вы слышали о Петерсхагене, полковник, кавалер рыцарского креста. Это комендант Грайфсвальда. Сдал город русским и… приговорён, — правда, заочно.

— И что же. Он ведь жив?

— Наверно. Впрочем, я не знаю.

Комендант вопросительно и с заискивающей надеждой смотрел в глаза Зубову.

— И вы будете жить… А бояться, Юнг, вам надо другого суда. Суда совести и своего народа.

— Да, возможно. Но я солдат, я только выполнял приказы, и все только выполняли приказы! — бормотал комендант, но Зубову надоела эта "доверительная" беседа с Юнгом, и он сдержанно, но достаточно твёрдо напомнил ему, что именно по приказу коменданта Шпандау он, русский майор, просидел ночь в одиночке, голоден, измучен и сейчас требует от коменданта только одного — незамедлительных решений.

— Не тяните, господин полковник. Все сроки уже прошли. Вы играете с огнём.

Возможно, Юнгу и хотелось ещё потянуть время, когда, оставаясь комендантом, формально он ещё не был пленным офицером, может быть, он ещё ждал "чуда", того самого чуда спасения и победы, которое до последнего часа ему обещал Гитлер, не осуществили Геббельс и Борман и вряд ли уже подарит Дениц, а возможно, этот химик в военном мундире просто страшился решающей секунды, и все терзания души отражались на его пылающем лице.

Но всему приходит конец. И комендант решился. Он вобрал в себя воздух, замер так на мгновение, словно бы опасался, что произнесённое им сейчас слово… разорвёт ему грудь!

— Мы… капитулируем! — выдохнул из себя комендант и отёр со лба испарину.

— Когда? — взглянув на часы, спросил Зубов.

— Через час разминируем и разбаррикадируем ворота.

— Хорошо. И пусть весь гарнизон выстроится около ворот. Тут же сложит оружие!

— Яволь! — послушно и старательно кивнул комендант.

— А теперь, господин комендант, извольте отправить меня в мой штаб, чтобы мы подготовились к этой процедуре, — произнёс Зубов тоном, исключающим все колебания или проволочки. Перед Юнгом стоял уже не парламентёр, а офицер, диктующий условия сдачи крепости. — Вы тут постарайтесь-ка побыстрее собраться, — закончил Зубов, и Юнг почтительно склонил голову. С этой секунды их роли переменились решительно и бесповоротно.

И вот снова балкон, высокая стена и неудобная, болтающаяся под ногами верёвочная лестница. И последняя остро колющая сердце тревога: а не саданёт ли из автомата какой-нибудь эсэсовец, рассчитывая на безнаказанность в общей суматохе капитуляции и соблазнённый такой крупной и живой мишенью, видной изо всех амбразур?

Не продиктует ли такой выстрел ненависть, которая, вопреки отчаянью обречённости или же благодаря ему, сама конвульсивно сожмёт указательный палец на спусковом крючке? Ищи потом стрелявшего по всем закоулкам крепости. Да и искать-то будут уже без него, майора Зубова.

Противная мысль, но трудно от неё отвязаться. Зубов вспотел от напряжения, пока спускался по лестнице, торопливо ловя ногой ускользающие ступеньки.

А когда ступил ногой на твёрдую почву, изо всех сил стараясь не бежать, крупно зашагал подальше, подальше от стены! Шагов через пятьдесят он заставил себя остановиться. И только тогда оглянулся… Нет, ничего не произошло. Комендант уже не стоял на балконе, за Зубовым как будто бы никто не следил, и амбразуры на серой стене были пусты.

И вот он шагает по городу Шпандау. Когда человек выходит из тюрьмы, пусть даже он просидел в ней только одну ночь, он смотрит на мир с удивлением ребёнка и поэта. Как прекрасны деревья, и дома, и высокое небо, и зелёно-зеркальная гладь озера Хафель, на которой перевёрнутым силуэтом отразились зубчатые стены и башни Шпандауской цитадели.

Но как странно: в первое мгновение всё это великолепие живых красок природы представилось Зубову чем-то вроде яркого миража, словно бы блеснувшего в воспалённом мозгу человека, просидевшего ночь в камере смертников.

Зубов поводил головой из стороны в сторону, чтобы стряхнуть с себя это наваждение. Несмотря на усталость и бессонную ночь, он шагал легко и быстро. Он был весь полон молодой энергии, вновь обретя право на жизнь, и для полноты ощущений ему не хватало только друга, которому он мог бы рассказать всё, что случилось с ним в цитадели.

Зубов надеялся, что в штабе дивизии он застанет Лизу.

По дороге ему попались несколько немецких женщин в тёмных фартуках и с мётлами в руках, подметавшие шоссе. Ещё шла война, и вряд ли кто-либо мог приказать им производить уборку. Просто они вышли на улицу сами, едва смолкли здесь выстрелы, чтобы привести в порядок участок перед своим домом. Давно заведённый порядок и сложившаяся годами потребность в нём оказывались сильнее всей той сумятицы и хаоса, который приносила война.

"И притом это немки, — подумал Зубов, — немки, и этим многое сказано".

Одна из этих женщин с тёмной косынкой на голове, закрывавшей весь лоб, осмелев, подошла близко к Зубову, когда он остановился, чтобы просмотреть вывешенную нашей военной администрацией доску объявлений. Зубов ощутил на себе её пристально-изучающий взгляд. Что так удивило эту жительницу Шпандау?

Не то ли, что русский офицер так бегло читает по-немецки?

"Они приглядываются к нам, — подумал Зубов, — а мы приглядываемся к ним. Ведь история определила нам вместе подымать теперь эту страну…"

В штабе комдива не оказалось, и Зубов сообщил новости Волкову.

— Добро. Встретим, как положено, наконец-то у них мозги встали на место, — сказал Волков Зубову, по обыкновению своему разложив на столе бумаги и карты и что-то сверяя на карте по бумаге.

— Да, но пока у них мозги встали на место, я сам чуть было не лёг в землю. Ведь этот комендант хотел меня расстрелять.

— А чего же — мог вполне, — с печальной уверенностью подтвердил Волков и, подняв голову, пристально, словно бы удостоверяясь, что перед ним стоит действительно Зубов, посмотрел на него.

— Да, шуточки, — вздохнул Зубов, хотя Волков не шутил.

— Ты теперь в порядке, а мы тут повоевали малость. Немцы колонной вырвались из Берлина, с танками, с самоходками и прямо на нашу дивизию. Да, между прочим, знаешь, куда они рвались?

— Куда? — вяло спросил Зубов, ибо подумал в эту минуту о Лизе, и вообще этот предсмертный прорыв немцев из Берлина на запад не казался ему серьёзным.

Должно быть, Волков это почувствовал, ибо сказал громко и резко:

— Рвались в Шпандау! И как настойчиво рвались. Представляешь себе?

— Что?

— А то, что рвались они именно в эту цитадель. Пленные показали. Хотели соединиться с гарнизоном крепости, оружие там взять, боеприпасы, горючее. Немного отдохнуть и опять на запад рвануть, к американцам.

— Ты смотри! — вдруг искренне удивился Зубов. — Вот это да!

Только сейчас, выслушав это последнее замечание Волкова, Зубов ясно представил себе во всех перипетиях эту шпандаускую историю, которая могла бы иметь не благополучное, а трагическое продолжение, если бы не удалось так быстро добиться бескровной сдачи крепости.

О, тогда бы пролилось немало крови! И эти танки, самоходки, о которых рассказывал Волков, эти многотысячные немецкие колонны, получив в свои руки крепость, конечно бы оборонялись с отчаянной обречённостью. И тогда цитадель пришлось бы брать штурмом.

— Вовремя! — выдохнул Зубов, словно бы освобождаясь от какого-то тяжкого груза, который на мгновение сдавил ему грудь.

— Ещё как вовремя!

Волков неожиданно подмигнул Зубову: дескать, молодцы, ребята, — и сказал, что он представляет себе удивление немцев, когда вместо "помощи" около Шпандау их встретил огонь наших орудий.

Зубов давно уже не видел на лице Волкова такой озорной, такой удовлетворённой и счастливой улыбки. Но при этом он произнёс слова, смысл которых в общем-то мало вязался с этой улыбкой:

— Первомай у нас получился очень даже жаркий.

— Да, да, — подтвердил Зубов, — но последний такой на войне.

— Вот майора Окунева ранило тяжело, — погрустнев, сообщил Волков, — увезли его в госпиталь. И вообще есть потери.

И, склонившись над картой, Волков заговорил теперь с той знакомой Зубову деловито-спокойной интонацией занятого военного человека, для которого любой бой, и даже закончившийся час назад, уже история. Думать же надо о том, что предстоит.

И только когда Волков вновь вспомнил об Окуневе, в голосе его опять зазвучала боль.

— Да, жалко Игоря Ивановича, немного не довоевал.

Зубов помолчал с минуту и спросил, где Копылова. Волков почувствовал его тревогу и показал рукой на аппарат:

— Позвони в разведотдел.

Когда Лиза услышала голос Зубова в трубке, она вскрикнула "Ой!" — и тут же… заплакала. И сначала Зубов подумал, что ему это показалось. Только женщины могут так плакать от радости, давая разрядку своим измученным в тревогах нервам.

Лиза плакала, правда, тихо, но не могла сразу остановиться, а Зубов молчал, стесняясь при Волкове успокаивать Лизу, потому что это вообще выглядело бы странно по отношению к офицеру штаба армии.

Так Зубов и простоял молча с зардевшимися щеками и держа чуть на отлёте от уха трубку, пока не поймал недоумевающий взгляд Волкова. Тогда он положил трубку на рычаг.

…Когда Зубов в назначенное время вновь подошёл к разминированным воротам цитадели, весь гарнизон сдавшейся крепости уже выстроился во внутреннем дворе.

Впереди стояли офицеры, за ними солдаты, потом рабочие из химических лабораторий, в том числе и женщины, в общей сложности человек четыреста. Только больные и раненые оставались в лазарете.

Это была длинная, серая, уныло выглядевшая колонна измождённых людей, грязных и голодных. Хотя комендант и объявил о льготах, гарантированных советским командованием гарнизону, добровольно сдавшемуся в плен, Зубов чувствовал, что и солдаты и офицеры — все очень настороженны, с тревогой и мрачным ожиданием посматривают на ворота и страшатся встречи с русскими победителями, о зверствах которых им прожужжали уши офицеры и эсэсовцы, немецкое радио и газеты.

По другую сторону цитадели немецкую колонну встречал русский конвой.

Много жителей Шпандау вышли из своих домов на улицы и молчаливой цепочкой, вытянувшись вдоль тротуаров, провожали колонну военнопленных скорбносочувственными взорами.

— Слушай, дружище, ты теперь отвоевался. Всё, конец. Будет другая жизнь, — сказал Зубов немецкому ефрейтору, выбрав его в толпе пленных. Ефрейтор этот как-то странно посматривал на Зубова. — Фамилия? — спросил Зубов.

— Эйлер. Георг Эйлер, А я знаю фрау Лизу, — сказал ефрейтор, чем несказанно удивил Зубова.

— Как, откуда?

И немец ответил, но не сразу, почему-то начав рассказывать Зубову о том, как он воевал на Одере, как встретил там однажды гроссадмирала Деница, и о русской МГУ, передававшей голоса его жены и детей.

Он говорил быстро, захлёбываясь от волнения, и даже пытался держать Зубова за рукав, чтобы тот не ушёл и дослушал до конца рассказ о том, как Дениц приказал стрелять на голоса его жены и детей, и как затем Эйлер попал в Берлин, потом на Эльбу, бежал от какого-то эсэсовца и, наконец, набрёл на русских офицеров и фрау Лизу.

— Так, так!.. — повторил Зубов.

И хотя он всё время посматривал ил часы: надо было возвращаться в штаб, всё-таки что-то мешало ему оборвать пленного и уйти, не выслушав этой бурной, почти горячечной исповеди.

— Я всё понял. Вы правильно поступили, что добровольно сдались в плен, сказал Зубов и одобрительно хлопнул пленного по плечу.

А пленный вдруг заплакал. Он шагал рядом с Зубовым, опустив голову, но, должно быть, не стыдился своих слёз и не вытирал их.

24

Неповреждённые немецкие автострады напоминали асфальтовую гладь аэродромов. В машине слегка покачивало, как в самолёте. Зубов пытался задремать, когда шофёр произнёс слово: "Шпандау". Проступив в лёгком тумане, стлавшемся над озером, вдали появились знакомые контуры цитадели.

— Вспоминаете, товарищ майор? — участливо спросил шофёр.

— Не забуду вовек, — сказал Зубов и поёжился, словно бы от холода. — Дай-ка, друг, бинокль, вон лежит на сиденье.

Шпандау! Крепость-тюрьма!

Пройдёт несколько месяцев, пока Зубов узнает, что именно сюда после Нюрнбергского процесса привезут тех заправил третьего рейха, которые, миновав петлю, получат в приговоре лишь тюремное заключение. И среди них: Дениц, Редер, Ширах, Шпеер, Гесс.

Пройдёт десять лет, и Зубов узнает, что Дениц вышел из тюрьмы, получает пенсию и пишет мемуары. А ещё через некоторое время на свободе окажутся все крупные и мелкие нацистские главари. Вот совсем недавно из тюрьмы вышли Ширах и Шпеер, ещё полные сил и готовые насладиться жизнью. Всех их, между прочим, тянет к мемуарам.

Только Гесс, осуждённый пожизненно, и по сей день сидит в Шпандау. Уж не близко ли от того места, от той камеры, куда, обезумевший от страха, втолкнул Зубова комендант Юнг в ночь с тридцатого апреля на первое мая?!

А пока! Пока уже скрылись вдали очертания крепости, а Зубов, поглощённый воспоминаниями, всё ещё держал бинокль у глаз. Но вот он опустил руку и начал прислушиваться к любопытному разговору между генералом Свиридовым, который сидел впереди с шофёром, и Сергеем, возбуждённо задевающим Зубова то локтем, то плечом.

— Я спросил у генерала Киттинга, сколько немцев перешло Эльбу на его участке? Оказывается, мелкими группами до двух тысяч. Всё-таки! — многозначительно произнёс Сергей.

— Преуменьшает, — заметил генерал.

— Конечно. Вообще этот Киттинг шельма! Помнишь, когда он сообщил нам, что союзное командование разрешило немцам носить их старые отличия: железные рыцарские кресты, дубовые листья со всякими там мечами и лентами, какая у него была ехидная улыбочка. Я ему прямо сказал: "Зачем такие льготы и почему вы немцев-военнопленных отпускаете по домам? Они должны нам отработать за всю войну. Уж очень вы добренькие за счёт русского народа!"

— Так-то оно так. Но я видел, что ты целовался с Киттингом.

— Я?!.. Это ж официальная встреча… он тост поднял за Верховного… и потом музыка!

Зубов усмехнулся и вспомнил, что на этой встрече командиров советской и американской дивизий за Эльбой после взаимных приветствий и награждений американский оркестр два раза исполнил русский гимн… "Интернационал". Другого они не знали.

Сергей Свиридов, которого отец взял с собой на встречу, должно быть, имел в виду эту музыку.

— Я пить с ним пил, потому что этикет, но не забывал, что теперь задача разведки тоже оставаться начеку. Между разведчиками, как говорится, мирного сосуществования нет и не предвидится.

Генерал с улыбкой посмотрел на Зубова и подмигнул ему, как бы приглашая полюбоваться на искреннюю горячность сына.

Сергей же продолжал рассказывать о том, что американцы и англичане на оккупированной ими территории сохранили пока прежние органы власти, в том числе и полицию. И более того, организуют нелегальные бюро по вербовке фашистски настроенных поляков и югославов, якобы… для войны с Россией.

— Вот что делают союзники! Отец, ты понимаешь! — воскликнул он, кажется, впервые в присутствии других офицеров забыв про уставное обращение.

— Да, кое-что делают, но к этому надо относиться спокойнее! Вся эта подпольная возня не может изменить главного. Мы вступаем в длительную полосу мира и сосуществования. Остаётся, конечно, идейная борьба и наша готовность ко всяким неожиданностям… Фашизм надо искоренить в этой стране, вынуть его из немецких сердец. Вот сейчас главное. Надо вывести немцев в люди…

Они ехали из пограничного района на Эльбе в Берлин, в штаб советской военной администрации. Генерал Свиридов по своим делам, Зубов и Сергей — чтобы увидеть коменданта Берлина Берзарина, в чьём ведении находилось несколько бывших нацистских лагерей в районе Большого Берлина.

…На второй же день после падения немецкой столицы командир дивизии вызвал к себе Зубова и Лизу.

— Я думаю вас включить в комиссию по обследованию нацистских лагерей. Дело это тяжёлое, но необходимое. Фашизм сквозь эти лагеря просматривается до самых своих чудовищных корней. Там вы, седьмоотдельцы, почерпнёте пропагандистский материал исключительной силы. А заодно надо поискать брата нашего старшины Бурцева. "Завещание" его помните? То-то! — вздохнул генерал. — Трудно, конечно, найти его, но есть, друзья, долги сердца, которые надо отдавать тем, кто никогда сам о них не напомнит. В общем, действуйте!

И Зубов с Лизой начали действовать. Первым делом они побывали в лагере Заксенхаузен, расположенном рядом с Берлином, лагерь этот считался центральным в гитлеровском рейхе, здесь беспрерывно работал конвейер смерти.

…Линия железной дороги подходила к самым его воротам. Они были похожи на короткий тоннель, пробитый в стене белостенного здания с прямоугольными крыльями. Сквозь проём ворот просматривался пустынный двор с белым бетонным забором и высокая деревянная виселица. Виселица эта тоже "Главные ворота". Ими как бы заканчивался входной тоннель в лагерь.

Массивные железные створки дверей ворот с подъёмным механизмом автоматически поднимались и опускались вместе с надписью: "Труд освобождает".

Зубову рассказывали про надписи на воротах другого лагеря — Бухенвальда. Там их было две. Входивших встречало латинское изречение: "Каждому своё". Те, кого выгоняли из лагеря на работу, могли прочесть на внутренней стене: "Правда или неправда, но это твоя Родина".

В польском Освенциме, вблизи Кракова, когда там проходила их армия, Зубов видел ещё одни ворота, лёгкие, ажурные, из стальных балок, с крупными буквами из металла, протянувшимися во всю ширину асфальтированной дороги: "Труд делает свободным".

Слова, слова! Они поистине должны быть из железа, чтобы выдержать тяжесть этой лжи.

Что знали они о Николае Константиновиче Бурцеве? Да почти ничего. У них не имелось даже его фотографии.

И всё-таки Зубов и Лиза упорно рылись в канцеляриях лагерей, вглядывались в фотографии заключённых, хранившиеся в несожженных нацистами "делах", просматривали списочные журналы. Целыми днями бродили они по ужасным баракам и сравнительно удобным каменным домам, из которых составлялись городки СС.

Теперь в эти помещения, в комнаты и коридоры, служившие местом пыток заключённых, собирались и стаскивались отовсюду вещественные доказательства преступлений.

Кто это делал? Те, кто собирался здесь жить и работать: директора, сторожа, будущие экскурсоводы. Зубов знакомился с этими людьми. Они оказывались тоже главным образом бывшими заключёнными, теперь уже словно бы "вечными узниками" Заксенхаузена. Можно было только удивляться их решимости снова и снова, тревожа свою память, изо дня в день проходить по всем кругам пережитого ими ада.

Пришло повое время, и лагеря смерти превратились в музеи. И хотя необходимость таких всемирных антифашистских выставок была очевидна и принималась сознанием Зубова — от всей этой будничной деловитости новых музейных служащих веяло на него такой смертельной тоской и гнетущей душевной тяжестью, что Зубов с трудом дотягивал до конца своего "рабочего дня" в Заксенхаузене, под вечер торопясь поскорее сесть в поезд и уехать в Берлин.

…Паровоз резко брал с места, и за окном проплывали бетонный забор, опутанный поверху колючей проволокой, и белостенное здание караульной СС, и сторожевые вышки Заксенхаузена, торчащие над сосновым бором, как чёрные пики, вонзённые в небо.

Первая остановка в Эдене. Затем Ораниенбург. В мирное время здесь можно было с лагерной узкоколейки пересесть на электричку. Но в Берлине ещё не было электроэнергии, и наши технические части только-только принялись за восстановление первых железнодорожных линий. Помогали немцам. Солдат, ещё вчера державший автомат, взялся за лом и лопату.

На эти несколько Дней Зубов вместе с Лизой поселились в пустовавшей квартире, неподалёку от Александерплац. Можно было бы, конечно, выбрать себе более комфортабельную и удобную квартиру или занять даже целый коттедж в ряду брошенных зданий где-нибудь в восточном пригороде. Но Зубова одолевало желание в свободное время бродить в районе бывших гитлеровских министерств, рейхстага и Имперской канцелярии. Ему нравилось вдыхать в себя ещё не всюду выветрившийся запах дыма и гари, разглядывать груды развороченного бетона, истёртого в пыль камня, смотреть на это море развалин, похоронивших под собой останки разбитой вдребезги нацистской государственной машины.

Говорят, что труп врага хорошо пахнет. Развалины тоже иногда доставляют эстетическое удовольствие. И Зубов испытал его.

Он и Лиза возвращались из Заксенхаузена затемно. Вскоре ложились спать на составленные рядом супружеские кровати. Наконец-то, после долгих месяцев боёв и разлук, они могли остаться одни в комнате, не боясь, что им помешают наговориться вдосталь или разбудят среди ночи каким-нибудь вызовом к начальству.

За окнами не стреляли. В Берлин пришла тишина, но к ней ещё трудно было привыкнуть. Зубов с каким-то странным чувством робкой радости вступал в это непривычное состояние первых дней отдыха, всё ещё словно бы не веря, что четырёхлетняя война, в которую уже вжились люди, закончилась окончательно и безвозвратно.

Берлин был уже поделён на сектора союзными войсками. И ночью, часто глядя из окна дома на тёмный поверженный город, который скоро рассечёт видимая или невидимая черта границы, Зубов с грустью ощущал, что к полноте всей той ликующей и пьянящей радости, заполнившей его в первые часы победы, властно примешиваются иные тревоги и горечь новых забот, с которыми, как видно, и на войне, и после неё всегда живёт человек.

…Машина комдива въехала в западную часть города. Пока здесь не было союзников, и проезд по всему городу оставался свободным. Наши сапёры разминировали здания и подвалы, разбирали завалы, баррикады, на одной из улиц дорогу машине преградили… станки, их вытаскивали из-под обломков упавшей крыши завода и грузили на машины.

— Вывозим ценное имущество, пока не пришли сюда американцы, — сказал Сергей не слишком уверенно и покосился на отца, ожидая подтверждения.

— Надо бы, конечно, если вспомнить, сколько они у нас порушили добра, — ответил он, — но ты неправ. Станки мы оставим немцам. Более того, мы дадим им и продовольствие и поможем с товарами.

— Уже и карточки у них с нормами выше, чем в России, — произнёс Сергей, явно не выражая одобрения.

— Выше не выше, но нормы хорошие. Путь к сердцу немца лежит через его желудок, а мы должны завоевать их сердца. — И генерал усмехнулся, как бы сводя свой ответ к шутке, но вместе с тем какая-то сердитая нотка в его голосе не располагала к продолжению этого разговора.

Зубов смотрел по сторонам: немцы копошились на развалинах домов — мужчины в ватниках, старых пиджаках, женщины в поношенных платьях, — старательно, по конвейеру передавали из рук в руки кирпичи, обломки железа. Лица все мрачные, не слышно ни смеха, ни песен. Однако и следов тревоги или отчаяния не было на этих лицах. Усталость. Равнодушие, как слой серого пепла, под которым неприметным огоньком тлела и разгоралась надежда.

"За несколько месяцев не подымешь такой город, как Берлин. Тут нужны годы", — подумал Зубов.

Однако, когда проехали район Митте и попали в кварталы восточной части города, в Карлхорст, Зубов увидел здесь и целые дома, и почти неразрушенные кварталы. Союзная авиация бомбила больше всего центр, окраины же, особенно там, где натиск наших войск был стремителен, уцелели.

Машина свернула с Франкфуртераллее в переулок, перегороженный полосатым столбом. Вблизи высилось шестиэтажное серое здание со слегка облупившейся от осколков облицовкой. Городская комендатура!

Когда офицеры подходили к подъезду дома комендатуры, из дверей быстрым, энергичным шагом, в слегка поскрипывающих сапогах вышел командующий фронтом.

— Здравствуй, Свиридов, ну, как ты устроился? — спросил он.

— Хорошо, товарищ маршал. Я бы далее сказал — с комфортом.

— Стал твёрдой ногой на Эльбе?

— Так точно.

— Насчёт комфорта, отдохнуть, конечно, можно недельку, но не больше. Работу в войсках не ослабляйте, — командующий слегка погрозил Свиридову пальцем. — Мы здесь не на курорте. Учёба, учёба. Собираешь опыт войны?

— Изучаем, собираем, товарищ маршал. По всем ротам, батареям.

— И чтобы разведка смотрела в оба. Граница есть граница. Вот видишь, Свиридов, я своё обещание выполнил, твоя дивизия дралась за Берлин, — произнёс после паузы командующий, и Зубова удивила цепкость его памяти, сохранившей мимолётный разговор на Одере, на КП дивизии, почти месяц назад.

— И мы своё дело сделали, товарищ маршал. Солдаты довольны.

— Когда солдаты довольны, и маршалу хорошо, — сказал командующий. — Ты зайди ко мне сегодня в штаб.

И он махнул рукой в сторону здания, где временно расположилась советская военная администрация в Германии.

…Командующий уехал. Проводив его, Свиридов зашёл со своими офицерами к помощнику коменданта города генерал-полковника Берзарина, чтобы узнать о путях дальнейших поисков Николая Бурцева. Дело это осложнилось. Слишком тонка была нить надежды отыскать человека, неизвестно, живого или мёртвого, среди сотен тысяч заключённых изо всех лагерей, точного числа которых в те дни ещё никто не знал.

Помощник Берзарина записал фамилию и те скудные данные о брате Бурцева, которыми располагали Зубов и Сергей.

— Сделаем всё возможное, — пообещал он.

С этим Зубов и Сергей покинули комендатуру, чтобы проехать в госпиталь, где лежал майор Окунев.

Дорога туда лежала через Потсдам с его дворцами Сан-Суси и Цицилиенхоф. Первый был летней резиденцией короля Фридриха, второй принадлежал бывшему престолонаследнику Вильгельму Гогенцоллерну. Гитлер не мешал ему жить здесь в своё удовольствие. Только два месяца назад принц бежал отсюда на запад.

Машина Зубова переехала понтонный мост через Хафель, наведённый нашими сапёрами. Все другие мосты были взорваны нацистами при отступлении, а центр города был разрушен после большого налёта американцев четырнадцатого апреля.

Газик поднялся в гору и остановился около дворца Сан-Суси. У ворот уже стоял часовой с автоматом.

— Поглядим, что там внутри, а то мы люди военные, завтра прикажут и уедем далеко, — сказал Зубов.

Они вошли во дворец со стороны великолепного каскада лестниц, ведущих к парку, разбитому вокруг фонтанов.

После военной дороги Зубову показался почти сказочным этот переход в атмосферу роскоши, пышного, праздничного блеска. Залы, салоны, галереи! Всюду разноцветный мрамор колонн, зеркала, расположенные против высоких окоп и как бы бесчисленное количество раз повторяющие украшения стен.

Зубов скользил в мягких туфлях, их пришлось надеть поверх сапог, по паркету, хранившему зеркальный блеск. Обилие картин и скульптур, этот мощный каскад впечатлений, внезапно обрушившихся на фронтовиков, быстро утомляли своим богатством. Было даже что-то угнетающее в воздействии этого великолепия на людей, словно бы неожиданно забредших в далёкую, чужую жизнь, уже принадлежавшую истории и музеям.

Комендант расположенного через дорогу Цицилиенхофа, молоденький лейтенант, доверительно сообщил Зубову, что он лично насчитал в этом замке сто шестьдесят семь комнат.

— Тут что-то намечается, — шепнул он с выражением плохо скрываемой таинственности. — На днях приезжал генерал Соколовский с супругой, всё осмотрел, дал указания.

— Какие же именно? — спросил Зубов.

— Был намёк на какое-то важное совещание или конференцию.

— Ну что ж, милый мой, всё возможно. Война закончилась, как тебе известно, и надо устраивать мир.

— Так точно, — согласился лейтенант.

Зубов вспомнил, что ещё в начале войны один американский журналист опубликовал примечательную брошюру под названием: "Германия должна погибнуть". Он пропагандировал полный раздел Германии и стерилизацию всех переживших войну немецких мужчин и женщин. Большая часть немецкого населения в течение жизни одного поколения должна была постепенно вымереть.

Геббельс приказал распространить эту брошюру большим тиражом, чтобы вызвать ужас у немецкого населения и усилить его волю к сопротивлению… Отобранная у одного из пленных брошюра эта с геббельсовскими комментариями оказалась на столе у Зубова.

План превращения Германии "в поля и пастбища" выдавался Геббельсом за… советский план! Это была клевета. Советское правительство давно и решительно отвергло эту "идею". Вопрос о политическом устройстве Германии должен был решиться окончательно вот в эти дни.

…Цицилиенхоф был моложе Сан-Суси на полтора века. Пышное немецкое рококо сменилось здесь подражанием английским дворцовым образцам девятнадцатого века.

Потом, спустя полгода, Зубов часто вспоминал этот большой зал, в котором он очутился вместе с Сергеем Свиридовым. Зал как зал! Только больше других размерами, со стенами, облицованными тёмным деревом, с антресолями и лестницей, которая поднималась над резною красивой дверью.

Тогда, в майские дни, здесь ещё не было мебели, которую растащили по домам нацисты, и не стоял посредине круглый стол с памятным всем белым кружком подставки для флагов союзных наций. Не было и маленьких столов для секретарей, а на внутренний балкон ещё не принесли скамейки для пятидесяти иностранных журналистов, которые представляли на Потсдамской конференции печать и радио всего мира.

Из простого любопытства Зубов поднялся на балкон по слегка поскрипывающим ступенькам деревянной лестницы, сел на скамейку, посмотрел вниз.

Он бы очень тогда удивился, узнав, что вот так же здесь будет сидеть через два месяца журналист по имени Джон Фитцджеральд Кеннеди и разглядывать внизу лысину Трумена, чьё президентское кресло, сам того не подозревая, он, Кеннеди, займёт со временем.

…Потом по фотографиям в журналах Зубов узнавал салоны, ставшие на конференции рабочими кабинетами делегаций. По случайному совпадению стены советской комнаты оказались красного цвета. А окна её, что Зубов запомнил хорошо, выходили к озеру и в парк с нежной зеленью мая.

…Осмотр обоих дворцов занял два часа.

— Спишем на… общее развитие, — сказал Зубов, когда они вышли к машине.

Место для госпиталя было выбрано удачно. Зубов увидел берега того же, теперь на всю жизнь памятного ему, Хафеля, омывавшего и Потсдам, и стену Шпандауской цитадели. Вблизи лес и те небольшие луга, которые могут быть в Германии, где всюду асфальтированные ленты дорог и один городок почти примыкает к другому.

Вокруг здания бывшей военной школы, занятого под госпиталь, раскинулся парк. Свежая, по-майски сочная трава желтела головками ромашек, совсем как в России.

Майор Окунев в сером халате и шлёпанцах сидел в плетёном кресле и, жмурясь от удовольствия, поворачивал к солнцу то одну щеку, то другую. Рядом с ним грелись и нежились на солнце все те раненые, кто мог выбраться из палат на свежий воздух.

Окунев увидел офицеров, взмахнул руками, словно бы хотел подняться к ним навстречу, но был остановлен тяжестью гипсовых чулок, твёрдой бронёй охвативших его ноги. Порыв его был так естествен, а сознание своего бессилия, видно, ещё не стало привычкой, и Окунев с искренним изумлением посмотрел на свои ноги, как на нечто непонятное, неуклюжее, тяжёлое, совершенно случайно принадлежавшее ему.

— Вот!.. — произнёс он, как бы объясняя этим всё.

Вытянув затем обе руки, он не успокоился, прежде чем не обнял и Зубова и Сергея. Санитар принёс скамейку гостям, и, когда все расселись, наступила та неловкая пауза, когда люди, давно не видевшиеся, молча и сосредоточенно разглядывают друг друга и не знают, с чего начать разговор.

— Закончили все? — первым прервал паузу Окунев.

— Вы о чём? — спросил Зубов.

— Я слышал, ещё отдельные банды бродят в лесах. "Вервольф" и всё такое.

— Может быть, и бродят, да только на глаза не попадаются. В общем, "вервольф" у нацистов не состоялся. Всё кончилось. В Германии теперь — тишина.

— Да, да, это чувствуется, а мне вот не пришлось потопать по мирному Берлину, поплясать у Бранденбургских ворот. Да и придётся ли вообще ходить по земле, может, только ползать?! На одной-то ноге коленная чашечка разбита, не сгибается. Хромай теперь, Окунев, всю жизнь.

— Шпандау будем помнить, — сказал Зубов.

— Как поживает наша любовь? — спросил Окунев и тоскливо посмотрел куда-то вдаль, поверх голов.

Зубов понял: Окунев спрашивает о Лизе.

— Лиза сейчас в Берлине. Предлагают работать в нашей военной администрации. Послали пока обследовать район зоопарка. Вот случай какой смешной она рассказала. Значит, к одному повару, к его походной кухне наладилась ходить рыжая собака, лохматая, худущая, аж все рёбра видно. Повар ей налил миску борща — слопала, вторую — тоже, полведра — всё съел пёс. Тогда этот повар подозвал товарища. Посмотри, говорит, какая собачка ко мне прибилась, немецкая овчарка, я таких больших не видел ещё, сколько рыжей шерсти и морда огромная. Товарищ пришёл, посмотрел. Да это, говорит, лев! Повар чуть в обморок не упал.

Зубов первым рассмеялся, ему хотелось переменить грустную тему, как-то развлечь Окунева.

— Лев! Из зоопарка берлинского, клетки разбомбило, а зверей немцы не кормили, наверно, месяц или больше, не до них было, — продолжал Зубов, поддерживаемый хохотом, которым залился Сергей.

Но Окунев лишь слегка усмехнулся, больше из вежливости, чем от души. И Зубов удивился не столько лёгкой бледности его лица, сколько выражению того обретённого спокойствия и даже какой-то отрешённости от того, что происходит вокруг, которые Зубов не раз наблюдал у раненых в госпиталях. Так, словно бы теперь Окунев узнал такое, что неизвестно Зубову, ни Сергею, что-то такое мучительно-горькое и вместе с тем возвышающее над мелочностью житейской суеты.

— Александр Петрович и ты, Сергей Михайлович, — произнёс он, когда Сергей, почувствовав значение взгляда Окунева, резко оборвал свой смех. — Я, ребята, собирал в последний год войны "сувенирчики" разные. Представлял себя коллекционером. Что вещи — ерунда! Они нас переживают. Одним словом, теперь вижу, только душу запылил.

Зубов вспомнил, как Лиза однажды рассказала ему об "увлечении Окунева", и сейчас он молча выжидал, не понимая ещё, куда клонит Окунев своим непрошеным признанием.

Окунев вздохнул с облегчением, словно бы избавился от какой-то тяжести, и посмотрел сначала на растроганного Сергея, в глазах которого стояли слёзы, потом на смущённого Зубова.

Зубов молчал, боялся сейчас неловким словом причинить боль товарищу.

— Эх, Бурцев, Вася Бурцев, — вздохнул затем Окунев, — лихой был разведчик! "Завещание" оставил, помните, ещё на Одере?

Тогда Зубов ответил, что они искали брата Бурцева, но пока безрезультатно.

— Ещё я скоро включусь в это дело, Игорь Иванович. Вот только бы узнать, в каком лагере. Сколько их здесь? — спросил Сергей у Зубова.

Но Зубов, нахмурившись, не ответил. Он вновь думал о лагерях, поэтому, должно быть, вспомнил, как однажды в штабе офицеры заговорили о каком-то не то "труде", не то "завещании" Гитлера, в котором, по слухам, перед смертью он призывал немцев к новой войне с Россией и пытался оправдаться перед потомками.

"Если никогда не осуществятся эти "предначертания" Гитлера, то и "завещание" разведчика Бурцева в главном будет выполнено нами, его товарищами", — подумал Зубов со стеснённым сердцем, и оттого, что эта простая мысль так ясно и чётко отложилась в его сознании, Зубову стало легче на душе, и он твёрже взглянул в глаза Окуневу.

А Окунев начал расспрашивать о дивизии: как она расположилась в немецких городках, что слышно насчёт демобилизации.

— Старогодков-солдат вот-вот отправят домой, об остальных пока не слышно.

— А в разведке у нас таких возрастов нет, которым за пятьдесят, — вставил Сергей.

— Откуда же им быть в разведке? Люди в разведке долго не выживают, только вот мир на них, на таких людях, стоит вечно!

И, сказав это, Окунев вдруг подмигнул Сергею и Зубову с былой ухмылкой и озорством в глазах, как тот прежний, грубоватый, энергичный и насмешливый Окунев, которого хорошо знали разведчики.

— Послевоенные планы обдумываешь, Игорь Иванович?

Зубов почему-то рассчитывал услышать утвердительный ответ.

— Не спешу. Пусть починят, сколько можно. — Окунев показал глазами на загипсованные ноги. — Скажу одно — жить хочется!

Когда начали прощаться, Окунев долго тёрся колючей, небритой щекой о щёки и губы Зубова, поцеловал в лоб Сергея и несколько раз повторил:

— Единокровной моей дивизии и всей разведке пламенный привет!

Уже у самых ворот немецкого парка офицерам повстречался пожилой солдат-санитар. Он тащил ведро, заполненное до краёв большими и мелкими, уже поржавевшими и окрашенными свежей, алой кровью осколками металла. Это были куски стали, недавно извлечённые из ран.

И Зубов с замершим в волнении сердцем подумал в ту минуту, что война вовсе не заканчивается в День Победы. Нет, она ещё годами продолжается в госпиталях, очень долго после победных салютов люди носят в себе осколки рваной стали, а безногий или безрукий инвалид всю жизнь таскает войну с собой вместе со своим протезом.

Невольно Зубов проводил внимательным и грустным взглядом солдата с ведром. Тяжёлое, оно оттягивало ему руку. Заметив, что на него смотрят, санитар остановился, поправил пилотку на седой голове, подмигнул офицерам — дескать, радуйтесь, что вам жить да жить! — вздохнул и снова медленно пошёл с ведром, тяжело ступая и кренясь на правый бок.

Content

Медников Анатолий Михайлович Открытый счет