Юлия Рыженкова

Эмотестер

Подумать только: стать террористкой на старости лет! Старость – она для женщины наступает в восемнадцать, а мне уж скоро тридцать пять, старуха, совсем старуха, а туда же; как девочка скачу – ах-ах, любовь – играюсь с государством в кошки-мышки. На кой черт мы затеяли все это: тайные встречи, страсти, от которых эмотестеры зашкаливают, а полиция сбивается с ног, прятки, будто свободное время – это единственное, чем мы располагаем?

Но тут я вспомнила его руки, по-хозяйски прижимающие, его губы, целующие стремительно и страстно, его глаза, синие, будто у сына Посейдона. По телу пробежала волна желания, непроизвольно вырвался стон, к счастью, заглушенный лязгом колес. Низ живота налился тяжестью. Полтора месяца не целовать, не обнимать, не трогать, не вдыхать запах и даже не смотреть! Полтора месяца страданий и метаний, и вот я снова готова рискнуть жизнью.

Я срочно начала думать о плохом: о начальнике, срезавшем премию на прошлой неделе; о воротнике платья, сожженном утюгом; о разбившейся плитке в ванной и перегоревшей лампочке, так хитро расположенной, что поменять ее способен лишь муж. Нет, о лампочке не надо. Поезд подъезжал к нужной станции, и эмоции требовалось погасить, хотя бы до желтого уровня. Глубокий вдох – медленный выдох. Начальник – гад, завтра начинаю новый проект, не забыть Маринке обещанную книжку. Вдох – выдох.

Я встрепенулась, отгоняя мысли и слезы, грозящие уже прорвать плотину и покатиться по бледным щекам, от которых, несмотря на июльскую жару и переполненный вагон метро, отливала кровь каждый раз, как я играла в террористку. Поток пассажиров, слившийся для меня в стены, сжимающие со всех сторон, вынес на перрон и потащил дальше, к лестницам и эскалаторам, на переход, не давая возможности ни вздохнуть, ни подумать, ни остановиться. Наконец выплеснул, будто океанская волна медузу на берег, отхлынул, оставив меня на перроне.

– Докажи! Нет, ты докажи! – билось на краю сознания, и я медленно всплыла на поверхность реальности. Шагах в пяти ругалась парочка шестнадцатилетних, чей запах феромонов и тестостерона чувствовался за версту.

«Ох ты ж, малолетние идиоты», – сразу поняла я, что происходит. И ведь не остановить, не убедить молодую и горячую кровь, что беда будет. Не послушают они старую тридцатипятилетнюю тетку, неумело пытающуюся обуздать чужие эмоции, хотя не научилась обуздывать свои.

Испуганно тянулась девчушка к тощему самоуверенному птенцу, но тот хорохорился, отстранялся, повторяя:

– Я вот люблю тебя. А ты меня?

Абстрактные пассажиры превращались в конкретную сгорбленную старушку с авоськой, элегантную бизнесвумен, работягу-электрика в фирменном синем комбинезоне, студентов-двоечников с тубусами и рюкзаками – все оборачивались на парочку, замечая вдруг окружающий мир, и кто раньше, кто позже, понимали, что сейчас произойдет.

Не успел подойти поезд, как возник страж в обязательном черном костюме и шлеме; глядя на них, всегда дежуривших на станциях метро, автобусных остановках, патрулирующих улицы и парки, меня начинало знобить даже в такую жару, как сегодня. Рука стража порядка крепко сжимала эмотестер, чья ртуть, хотя это, конечно, не она, но все земляне называли ее так, стремительно прошла синий и зеленый сектора, проскочила через желтый и остановилась в красном. Эмотестер завопил.

– Внимание! Вы нарушили Соглашение номер один. Повторяю, вы нарушили Соглашение номер один, вы обязаны пройти со мной. Неподчинение будет расценено как попытка сопротивления и карается тюремным заключением сроком до года, – громко, будто через «матюгальник» говорил черный страж, застегивая наручники на трясущейся от страха девчушке. Как блюдца большие глаза, не отрываясь, вглядывались в возлюбленного, с которого вдруг слетела вся спесь и уверенность.

– А я? А как же я? – растерянно воскликнул подстрекатель, видя, что остается на свободе.

– Ваш уровень эмоций не выходит за границу дозволенного, – ответил блюститель правопорядка, уводя влюбленную деву.

– Эй! Это неправда! Тестер неисправен! Я люблю тебя, слышишь! Не верь ему, я люблю тебя! Забери и меня тоже! – орал он, но крик потонул в грохоте поезда, наконец подошедшего к платформе, забитой уже толпой, вновь ставшей абстрактной.

Меня внесло людской волной в вагон и накрыло паникой: у нас обоих уже по два привода. Вновь в памяти всплыло Аленкино лицо, удивленное и наивное, будто у мартышкиного дитеныша, потерявшего мамку. «Почему?» – плескался в глазах единственный вопрос. Черная стража забрала ее прямо из спальни – два привода не оставляли шансов, – и Аленка, успев накинуть халатик, шелковый, с расписными драконами, подаренный мужем на пятую годовщину, вышла вслед за ними, исчезнув навсегда.

Я, оставшись ночевать у сестренки, стояла в коридоре рядом с ее мужем и не шевелилась. Виски пульсировали «слава богу, не меня», благоразумно радовалась, что не ночую в одной квартире с собственным мужем, а сердце ухало – «Аленка, младшая моя, любимая, как же так?». Аленкиной любови заломили руки и отправили следом за женой, с той лишь разницей, что через день его отпустят: унизительное клеймо он получал всего первый раз.

Вместо прохлады улица чуть не сбила с ног асфальтовым жаром, идущим будто из жерла Земли. Ни деться от него никуда, ни спрятаться, внутренний жар желания и страсти доводит до исступления, кажется, брызни сейчас дождь, и капли зашипят, испаряясь, коснувшись моей кожи. Руки чуть дрожали, зубы стиснулись непроизвольно: ооо! Как я жаждала этой встречи, как летела на нее!

У стены, чуть скрывшись от чужих глаз за колонной, целовались. Уже не шестнадцатилетние, постарше, но такие же безалаберные, не способные обуздать свою тягу друг к другу, готовые рискнуть жизнями ради объятий любимого. Будто в зеркале увидела я в этих поцелуях нас, и ушат страха выплеснулся мне на голову.

– Идиоты! Брысь отсюда! – громко зашипела, подойдя к ним чуть не вплотную. – Сюда стражник идет!

Оба дернулись, будто пойманные зайцы, отскочили друг от друга, делая вид, что ничего не было, и, лишь увидев, что я без эмотестера, вспомнили, как дышать.

– Уходим! Я позвоню! – юный Ромео решительно пошел прочь, не оглядываясь.

– Спасибо, – прошептала мне Джульетта и бросилась бегом в другую сторону, вытирая тыльной стороной руки мокрые глаза.

Черного стража не было, но ворковать у входа в вестибюль – это нарваться на первый же патруль. Проверено на собственной шкуре.

До автобусной остановки оставалось метров двести, но сине-бело-голубую футболку «Зенита» я увидела раньше. Купленная еще до Контакта, она служила объектом моего подтрунивания и приколов, сейчас же один вид ее вызывал в памяти запах тела, от которого я сходила с ума, отбрасывая налет цивилизации и ныряя в первобытное естество.

Усиленно думая о боссе и Маринке, о новой помаде и покупке плитки, я стояла на другом конце остановки, жадно впитывая глазами загорелые сильные руки, светлые брюки, купленные уже без меня, взъерошенные волосы, давно не встречавшиеся с ножницами из парикмахерской, лазурно-синие глаза и мягкую полуулыбку. Знаю, что он тоже старался думать о поломанной машине, невыброшенном мусоре и прочей дребедени, лишь бы сдерживаться, лишь бы не нарваться на стражника.

Автобус, как пес, помечающий территорию, заявил о своем приближении облаком бензина. Казалось, все живое, что еще не сварилось заживо и не задохнулось в миазмах города, должно умереть от его выхлопов, но мне уже было все равно: я была готова не дышать, не двигаться, не жить, лишь бы прикоснуться к этим рукам, получив разряд, сжигающий предохранители.

Нутро автобуса забилось несчастными, прячущими свою скуку за айпадами, включенными в режим игр, букридерами и скользкими глянцевыми пухлыми журналами, большую часть которых занимала манящая реклама. «Купи меня!», «Я хороший», «Я сделаю тебя счастливым». Обещания, будто в ЗАГСе. И такой же процент лжи.

Мы с тобой ничего не обещали друг другу. Наоборот, казалось, что понимают оба: счастья нам не видать, но это будет потом, когда-нибудь, может быть… А сейчас счастье есть. Его можно пощупать: шершавые штаны, где стремительно твердеет, мягкая футболка, прикрывающая нескромную мою ладонь, а… а дальше я не дотянусь. Час пик. Мы спрессованы и рассортированы. Мироздание швырнуло нас с тобой в этот автобус; я стою, прижимаясь своими ягодицами к твоим бедрам, держусь за руки, которыми ты обхватываешь меня сзади за талию и чуть выше. Легкое красно-зеленое в клеточку платье облипает тело, очерчивая все его изгибы. Широкая сухая ладонь накрывает грудь, и я вздрагиваю. По низу живота протекает истома, на нее откликаются соски, твердея до мужского естества.

Вторая ладонь скользит вниз, ныряя под подол, медленно, будто ленивый извозчик, ползет по ноге, все вверх и вверх; кажется, никогда не достигнет цели, отчего выть хочется, но я лишь закусываю губу и закатываю глаза.

Желание, вырывающееся от готового разорвать штаны, сбивает с ног, и устоять можно лишь из-за крепких рук и отсутствия места для падений. Ноги все же норовят подогнуться, притвориться, будто они из сахарной ваты, и тают, тают от огня чресел. Наконец проклятый ямщик добирается до цели и удивленно замирает: никаких преград, ни в форме кружев, ни даже в форме тонкой ниточки, так популярной у дам современности. Его тут ждут.

То ли вздох, то ли всхлип раздается над ухом, и обе ладони сжимают то, что давеча лишь ласкали. Этого уже не скрыть, но айпадно-ридеровая масса колышется в такт несущему ее железному механизму, не вбирая в зону внимания двоих несчастных, потеющих и стонущих вроде как от скуки, как и остальные.

Ладони твоей плевать на все. Зад платья задран, лишь немного красно-зеленых клеток прикрывают фасадную гордость. Я скольжу ягодицами, ощущая шершавое; пуговица, прохладная, металлическая, трется о них, а ладонь стремится изменить фасон платья, сделав его декольте. Будто сама собой молния расстегивается, и во время резкого торможения упругое упирается. Вскрики – несчастные выронили айпады, водитель дергает снова, будто не ты, а он пытается освободиться от оков бессмысленной одежды, в салоне снова охают, и в этом едином возгласе тонет мой нутряной стон невыносимого желания, обдирающего до костей.

Мелкая судорога, как рябь, пробегает по телу, сок щедро орошает твою руку, истома накрывает ватным одеялом с головой, что передается и тебе. И вот уже спина выгибается навстречу еще непонятно чему, но уже понятно – и ты входишь резко, в такт рывков автобуса – или это тот движется в твоем такте? – и волны удовольствия, смешанные с экстазом, проходят сквозь, одна за другой, и каждая следующая сильнее. Тела становятся сплошными проводниками, и… разве нас двое? Нет, мы – это одно существо, вне трех измерений, вне человеческих пересудов, вне оценок и вне категорий. Удовольствие полноты бытия, удовольствие наполненности – кто заметит, что в автобусе только что родился Бог?

Но и ему до нас нет дела. И вот оба стоять уже не в состоянии, белое и липкое течет по моим ногам, а автобус прибывает на конечную.

Мы вываливаемся на улицу, тут же расходясь в разные стороны, пошатываясь, будто пьяные. Если черный страж сейчас появится здесь, его эмотестер зашкалит, ртуть выскочит из корпуса, не выдержав накала наших эмоций.

«Боже, это было волшебно, изумительно, обалденно! Как же я хочу тебя!» – пискнула эсэмэс.

«Ты сводишь меня с ума», – отправила я ответное, расплываясь в улыбке.

Ныряю в спасительную тень листвы, уже который век судачащую о суетливых людишках – или это всего лишь ветер шумит? Парк, кажется, обсуждал влюбленных еще при царе, ничего удивительного, страсть чаще всего запретна, то ли из-за законов божьих, то ли из-за людских, а сейчас вот запрет пришел из космоса. Нам всегда приходится прятаться, и мы всегда есть – люди, которые любят.

Философствуя, привожу себя в порядок. Тут тоже небезопасно, патруль никогда не предупреждает о себе. Не знаю, куда рванул мой зенитовец, я же не в состоянии пока двигаться, бежать, прятаться; сил хватает лишь на то, чтобы лежать на траве, щурясь от солнца, да слушать стучащее сердце, кожей вспоминая тепло рук и нежность губ.

Увы, понежиться мне не дали. Завибрировал телефон, и, глянув на номер, я похолодела: муж мне звонил очень редко, и это означало беду.

– Срочно приезжай домой. Кое-что случилось. – Он старался говорить спокойно, но я поняла, что паника вот-вот накроет его с головой.

– Еду!

Иногда хорошо, что трясет от страха: страсти мои тут же улеглись, и ртуть эмотестеров сейчас бы не поднялась выше зеленой зоны, а это значит, что путь безопасен.

«Приезжай домой…» Как давно я хотела услышать эти слова, но они до сих пор для нас под запретом. Многие семьи, кстати, живут, как жили: что им Соглашение номер один, если эмоции у них не выходят за желтую, дозволенную зону? Другие быстро разбежались: обидно сходить с ума по человеку, чьи эмоции доходят лишь до зеленой зоны. Особо упертые, обжигаемые страстями, были признаны террористами, дескать, мы нарушаем Соглашение, а значит, разрушаем экономику.

Ох, сколько Контакт породил криков и истерик! Еще бы: инопланетяне, подарившие неизвестные доселе технологии, но требующие ввести запрет на любовь. Секс? Сколько хотите. Но без страсти, пожалуйста. Живите, рожайте, дружите, воюйте – вот вам, кстати, оружие, – но только не надо сильной любви. Спокойнее, без фанатизма. Поберегите нервы и здоровье – вот вам, кстати, лекарство от рака.

Конечно, все решили вначале, что пришельцам нужно, чтоб мы друг друга поубивали – зачем иначе они нам подарили оружие? Все просто и очевидно, мы так и думали… Но зачем тогда они подарили всем странам защиту от этого оружия? А потом еще и лекарства. Ведь люди перестали умирать от неизлечимых болезней – это для чего?

Под крики депутатов о недопустимости договоров с неизвестными существами раковые больные покидали больницы, под шум общественного мнения о том, что любовь – это базовое право человека, инвалиды вставали на горные лыжи, под марши протеста левых, правых и Гринписа старики тратили «похоронные» сбережения на кругосветные путешествия. Возгласы «да зачем нам эта любовь?» раздавались все громче и громче: хватило пяти лет, чтобы правительства ратифицировали Соглашение номер один – первое и единственное. Двадцать страниц мелким шрифтом – обязательства инопланетян, полстраницы – обязательства землян.

Черные стражи ворвались в нашу жизнь быстро, и эмотестер стал страшнее алкотестера. Что происходит с теми, кто трижды попался на «красных эмоциях»? Этого никто не знает и не пытается узнать. Сами виноваты. Не надо нарушать закон! Как там? Закон суров, но это закон.

Ностальгия обняла меня сразу за порогом квартиры, бывшей когда-то и моей. Муж в зенитовской футболке на секунду появился из комнаты, напряженный, со сжатыми губами и глубокой вертикальной складкой меж бровей. Махнул, чтобы я шла за ним, и часть его напряжения будто перешла на меня. Казалось, я готова увидеть уже что угодно, хоть черта лысого, но… оказалось, что не готова. Встречу с черным стражником я не ожидала совершенно.

Он сидел на стуле посреди комнаты, не шевелясь, традиционно в черной одежде и непрозрачном шлеме и действовал на меня как удав на кролика. Я не могла ни двигаться, ни моргать, ни дышать, ни думать.

– Он засек твоего мужа во дворе. – Только сейчас я обнаружила, что в комнате еще люди, мы их называли «наша террористическая группировка» – Ольга и Сашка, такая же влюбленная пара, наши давние друзья, рискующие после Соглашения жизнями, но не перестающие любить.

– Мы рядом были, и, в общем, вариантов-то не было, – будто извинялась Ольга.

– И чего нам с ним делать? – Такой растерянной я не чувствовала себя с семи лет, после того как кота Барсика стошнило на мою школьную форму утром первого сентября.

– Я тоже не знаю, – прошептал мой несчастный муж, понимая, что из-за него все близкие люди на волоске от смерти.

Я обняла его, мои кончики пальцев заскользили по его спине, окаменевшей от напряжения мышц, почувствовала, как те расслабляются, а ниже живота опять просыпается мужское желание, передается через кожу мне, пробуждая то, что я долго прятала. Эмотестер запищал, и с ним застонал черный страж:

– Нет, пожалуйста, только не это, не надо!

Мы переглянулись. Сашка первым обрел речь: спасатель, эмчеэсник, потеряться в незнакомой ситуации для него немыслимо.

– А то что?

– Больно. – Черный вцепился в края стула.

– Эй, да ему от эмоций больно! Давайте-ка дружно сейчас включим эмоции на полную и убьем гада! – сжала кулаки маленькая Ольга, чью пятнадцатилетнюю дочь два года назад навсегда забрали стражники.

– Спасибо, так лучше, – судорожно всхлипнул пленник, разжимая руки или что там у него на самом деле.

Мы переглянулись. Ладонь, лежащая все это время на моей пояснице, соскользнула, и мой муж шагнул вперед.

– Рассказывай. Почему вы так боитесь нашей любви?

– Эй, а может, стянуть с него этот чертов шлем и узнать наконец, как эти твари выглядят? – влез Сашка.

– Нет, – вдруг слова сами слетели с моих губ. Друзья обернулись, ожидая объяснений, и хотя мои страхи мне тут же показались глупыми, я о них сказала:

– Если увижу там какого-нибудь монстра, гигантского паука, кальмара или другую какую гадость, то сойду с ума. Может, хорошо, что они маскируются под людей? Я не готова сейчас узнать его настоящий облик, мне и так до истерики страшно.

Ольга кивнула. Сашка пожал плечами, мол, ну как хотите. Мой муж, казалось, не слышал этого разговора, вглядываясь в шлем со стеклом, будто измазанным копотью. Он прикрыл глаза; ртуть эмотестера потекла вверх, приближаясь к критической отметке, неумолимая, как температура больного пневмонией.

– Вы знаете, что надо делать, – прошептал он всем нам, не оборачиваясь.

Я сделала шаг и положила руки на его бедра, притянув к своим, и отпустила стоп-краны. Волна желания и страсти, доселе сдерживаемая, рванула, захлестывая меня, срывая все плотины. Я целовала такую загорелую и такую любимую шею, вдыхала запах, от которого кружилась голова, руки, будто сорвавшиеся с цепей щенки, носились, где им вздумается, залезая под футболку, под ремень, в карманы штанов и бог весть еще куда.

Эмотестер орал, как пожарная сигнализация, черный страж свалился со стула и выл, скребя по полу:

– Хватит! Хватит! Я все расскажу!

То, что мгновение назад составляло мою суть, отделилось, и от неожиданности я открыла глаза, загоняя чувства в тесную, но уже привычную конуру, они брыкались, как оседланные мустанги, но не долго. Остальные в комнате сделали то же самое, ртуть опустилась до желтого сектора, и черный страж вернулся на стул.

– Мне трудно будет объяснить.

– Будь добр, постарайся, – отозвалась Ольга.

– Ваша любовь… мы с таким никогда не сталкивались. Вы знаете, что вселенная, все пространство – это хаос? Все существует в нем, приспосабливаясь. И лишь ваша любовь меняет пространство, структурирует его.

– Это плохо?

– Это… непонятно. Может быть опасно. Вы можете создать другую вселенную. Можете изменять ее, подстраивая под себя. Понимаете? Не себя под нее, а наоборот. Мы так не умеем. Мы такого никогда не видели.

– Поэтому вы нам подарили оружие? – Моя подруга не сдерживала презрение, а ретранслятор пришельца не умел синтезировать эмоции.

– Мы не хотим, чтобы вы убивали друг друга. Живите. Мы дали вам лекарства, технологии. Но ненависть не созидает, она безопасна.

– Я не верю, что любовь может кого-то убить. – Как всегда, пока мы переваривали новую информацию, Сашкины мысли ускакали вперед. – Тебе правда больно от нее?

– Я… я не знаю, – замешкался черный страж. – Я не смог сопротивляться тройному накалу «красных эмоций», вы изменили пространство вокруг и захватили меня. Нам не надо дышать, есть и пить, в отличие от вас, но электромагнитные волны, которые вы излучаете… это все равно, что я отниму у вас кислород и дам другой газ. Вы задыхаетесь, но дышите. Убьет ли вас другой газ? Неизвестно, но вы бы предпочли вернуть кислород.

Мне вдруг стало нехорошо, будто меня со шпаргалкой застукали на экзамене, и преподаватель уже идет по проходу, и ты понимаешь, что произойдет дальше, но не можешь ничего изменить. Я прошептала:

– Кто-то еще из землян знает эту информацию?

– Нет, – ответил страж.

– Что теперь будет с нами?

– За вами будут охотиться.

– Хе, напугал ежа голым задом, – вдруг развеселилась Ольга. – За нами и так охотятся, у нас уже по два привода. Похищением инопланетянина больше, межгалактической тайной меньше… какая разница! Все равно убьют.

– Тех, кого забирают за нарушение Соглашения номер один, не убивают. Их… я не могу объяснить, у вас нет таких понятий. Их отправляют чинить вселенную.

– Чинить вселенную? Они живы?

– Не совсем…

– Мертвы? – не отставала Ольга.

– Не совсем… вы в таком состоянии не бываете, но мы можем вас в него ввести.

– А можете потом вывести из него? Чтобы человек жил?

– Не знаю, как ваш вид его переносит, но наш – да.

– Ладно, хватит болтать, – поднял ладонь мой муж. – Того и гляди сюда явится патруль, наши эмоции должны были переполошить эмотестеры всех стражников в округе! Инопланетянин, давай так: мы тебя отпускаем, а ты нас не трогаешь. Лучше вообще забываешь и о нас, и об этой встрече. Спрячь свой эмотестер, сбрось там все показатели на ноль.

– Я не могу. Он часть меня.

– Что?! – хором воскликнули мы.

– Это не прибор, это моя… плоть, да, вы так, кажется, называете это.

– Ох ты, едрид-мадрид, – пробормотал Сашка.

– Я вас не трону, но скрыть нашу встречу не получится. Вас будут искать.

– Ничего, мы знаем, как постоять за себя, – улыбнулась я. Когда черный страж уходил, мы все еще целовались.

Content

Юлия Рыженкова
Эмотестер