Гильермо дель Торо, Чак Хоган

Штамм. Книга 1. Начало

Лоренсе, Мариане и Марисе…

а также всем чудовищам моей детской.

Никогда не оставляйте меня!

ГДТ

Лайле.

ЧХ

Guillermo Del Toro, Chuck Hogan

THE STRAIN

Copyright © Guillermo Del Toro and Chuck Hogan, 2009

All rights reserved

Published by arrangement with HarperCollins Publishers

© В. Вебер, перевод, 2015

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Легенда о Юзефе Сарду

– Давным-давно жил-был великан, – завела рассказ бабушка.

Глаза маленького Авраама Сетракяна заблестели, и тут же борщ в деревянной миске стал гораздо вкуснее, – во всяком случае, он уже не так отдавал чесноком. За обедом бабушка всегда сидела напротив бледного, худенького, болезненного мальчугана и заговаривала ему зубы, чтобы тот съел побольше и чуть набрал вес.

А лучше всего для этого подходила «бобе майсе» – бабушкина сказка. Волшебная история. Легенда.

– Он был сыном польского дворянина, и звали его Юзеф Сарду. Мастер Сарду превосходил ростом любого другого мужчину. Он был выше любого дома в деревне. А чтобы пройти в дверь, ему приходилось наклоняться в три погибели. Рост доставлял ему очень много хлопот. Врожденная болезнь – не дар Божий. Юноша мучился. Его мышцам недоставало силы поддерживать длинные, тяжелые кости. Даже просто передвигаться ему было трудновато, поэтому он ходил с большой тростью, повыше тебя, а у трости был серебряный набалдашник в форме головы волка – зверя, который украшал родовой герб Сарду.

– Неужто, бобе? – вставил Авраам между ложками борща.

– Вот такая выпала Юзефу судьба, и она научила его покорности и состраданию – чувствам, весьма редким среди дворян. Сострадания Юзефа хватало на всех: и на бедняков, и на тех, кто непосильно трудился, и на больных. Деревенские дети в Юзефе души не чаяли – его карманы, большие и глубокие, как мешки для брюквы, всегда топорщились от сладостей и игрушек. У него самого детства-то не было – в восемь лет он сравнялся ростом с отцом, а в девять перерос его на голову. Отец втайне стыдился и слабости сына, и его гигантского роста. Но юный Сарду был добрым великаном, и люди его любили. Про него говорили: мастер Сарду смотрит на всех сверху вниз, а вот свысока не смотрит ни на кого.

Бабушка кивнула мальчику, напоминая, что пора отправлять в рот очередную ложку. Авраам прожевал кусок вареной свеклы. Этот сорт за цвет, форму и прожилки, похожие на кровеносные сосуды, люди прозвали «детским сердечком».

– А дальше, бобе?

– Юзеф Сарду любил природу, и жестокости охоты нисколько его не радовали. Но дворянам полагалось охотиться, и, когда Юзефу исполнилось пятнадцать, отец и дядья заставили его отправиться с ними в охотничью экспедицию. На долгие шесть недель. В Румынию.

– Куда, бобе? – переспросил Авраам. – Сюда? Этот великан, он что, приехал в нашу страну?

– Да, эйникл[1], только на север, в Карпаты. Там есть большие темные леса. Кабаны, медведи и лоси не интересовали охотников. Они отправились туда за волками, которые считались символом рода Сарду. Они собирались охотиться на охотников. В роду бытовало поверье, что волчье мясо придает мужчинам Сарду смелость и силу, и отец юного Юзефа надеялся, что это мясо сможет излечить слабые мышцы сына.

– А дальше, бобе?

– Путешествие выдалось долгим и утомительным. Не баловала путников и погода, так что Юзеф выбивался из сил. Никогда раньше он не выезжал за пределы своей деревни и стыдился взглядов, которыми его одаривали незнакомые люди. Когда же они добрались до темного леса, где собирались охотиться, выяснилось, что он кишит живностью. Стаи и стада животных бродили по лесу ночью, словно беженцы, изгнанные из нор, гнезд, лежбищ. Зверья было так много, что охотники, разбившие лагерь в лесу, не могли заснуть. Некоторые пожелали вернуться, но воля старшего Сарду была непреклонна. Отец Юзефа слышал, как в ночи воют волки, и хотел, чтобы одного из них убил его сын, его единственный сын, гигантский рост которого был словно чума в роду Сарду. Отец хотел освободить род от этого проклятия, а потом женить сына. Старший Сарду мечтал о десятке здоровых внуков. Так получилось, что к вечеру второго дня отец Юзефа, выслеживая волка, отделился от остальных охотников и пропал. Его прождали всю ночь, а на рассвете отправились на поиски. Но к заходу солнца в лагерь не вернулся один из двоюродных братьев Юзефа. Так и пошло, улавливаешь?

– А дальше, бобе?

– А дальше остался один Юзеф, юноша-великан. На следующее утро он отправился на поиски и в том месте, где уже бывал раньше, обнаружил тела отца, двоюродных братьев и дядей, лежащие у входа в пещеру. Их черепа были расплющены ударами невероятной мощи, а тела остались несъеденными, и это значило, что убил их зверь чудовищной силы, но не от голода или страха. По какой-то причине – по какой именно, он и представить себе не мог, – Юзеф почувствовал, что за ним наблюдает, а возможно, его даже изучает неведомая тварь, затаившаяся в этой самой пещере. Мастер Сарду одно за другим унес тела от пещеры и глубоко их зарыл. Конечно же, он невероятно устал и ослабел, совершенно выбился из сил, был, что называется, фармушет[2], однако, как бы ни был Юзеф одинок, испуган и изнурен, вечером он вернулся к пещере, чтобы встретиться лицом к лицу с тем злом, которое могло или должно было явиться с наступлением темноты. Встретиться – чтобы отомстить за своих старших родственников или умереть в бою. Все это стало известно из дневника Юзефа. Много лет спустя дневник этот нашли в лесу, запись о решении отомстить была последней.

Авраам даже рот разинул:

– А что же там случилось, бобе?

– Этого никто точно не знает. После отъезда охотников прошло шесть недель, потом восемь, десять, а вестей от них все не было и не было. Дома уже со страхом думали, что охотничья экспедиция пропала без следа. Но вот на одиннадцатой неделе, глубокой ночью, к поместью Сарду подкатила карета с зашторенными окнами. В ней прибыл мастер Сарду. Он заперся в замке, в том крыле, где пустовали все комнаты, и видели его крайне редко, если видели вообще. Следом за юным Сарду пришли и слухи о случившемся в румынском лесу. Те немногие, кому удалось увидеть Юзефа, – если, конечно, их словам можно верить – говорили, будто он излечился от своего недуга. Некоторые даже шептали, что мастер Сарду обрел великую силу, под стать его сверхчеловеческим размерам. Однако столь велика была для Сарду горечь утраты отца, дядей и двоюродных братьев, что он больше никогда не выходил из своих покоев в дневное время и уволил большинство слуг. Правда, по ночам замок оживал – в окнах видели отсветы горящих каминов, – но с годами поместье Сарду пришло в упадок. А потом… потом стали поговаривать, что ночами по деревне ходит великан. Особенно живо этой новостью делились между собой дети: мол, они слышали, как стучит, тук-тук-тук, трость, на которую Сарду больше не нужно опираться, и он использует ее, чтобы стуком выманить детей из кроватей, а затем раздать им сладости и игрушки. Тех, кто не верил, подводили к ямкам в земле – часто эти ямки обнаруживались под окнами спален – и объясняли, что эти ямки не что иное, как следы трости Сарду, той самой, с набалдашником в форме волчьей головы…

Глаза бобе потемнели. Она заглянула в миску Авраама: борща осталось совсем немного, на самом донышке.

– Но вскоре, Авраам, крестьянские дети стали пропадать. По слухам, дети исчезали и в окрестных селениях. Даже в моей родной деревне происходило то же самое. Да, Авраам, твоя бобе выросла в селении, которое находилось всего в полудне пешего хода от замка Сарду. Я помню двух сестер. Их тела нашли на поляне в лесу. Они были белые, как окружавший их снег, их раскрытые глаза заледенели на морозе. Однажды ночью я сама услышала невдалеке это «тук-тук-тук» – такое ритмичное, такое громкое, такое призывное, – но не встала, а натянула на голову одеяло, чтобы заглушить звук, и потом не могла спать еще много ночей.

Окончание истории Авраам проглотил с последней ложкой борща.

– Со временем деревня Сарду совсем опустела, и место это стало про́клятым. Иногда через наше селение проходил табор, и цыгане, продавая свои диковинные товары, рассказывали о всяких странностях, происходящих возле замка. О появляющихся там духах и привидениях. О великане, который, словно бог ночи, бродит по залитой лунным светом земле. Именно цыгане предупреждали нас: «Ешьте больше и набирайтесь сил… иначе Сарду доберется до вас». Вот почему это такая важная история, Авраам. Ess gezunterhait – ешь на здоровье. Ешь и набирайся сил. Не оставляй в миске ни капельки. Иначе он придет.

Бабушка вернулась из своих воспоминаний, словно вышла из темноты на свет, и ее глаза снова заблестели.

– Иначе придет Сарду. Тук-тук-тук.

Мальчик доел все, до последнего волоконца капусты, до последнего кусочка свеклы. Миска опорожнилась, история закончилась, зато заполнились желудок и голова, да и в сердце не осталось пустого уголка. Бобе была довольна, и в лице ее на Авраама глядела вся любовь, какая только бывает на свете.

В такие моменты, принадлежавшие только им, и никому другому, они, сидя за шатким семейным столом, беседовали на равных, несмотря на целое поколение между ними, и делили между собой пищу сердца и пищу души.

Десятью годами позже семье Сетракян пришлось покинуть и собственную столярную мастерскую, и саму деревню. Причем изгнал их не Сарду. Их изгнали немцы. В дом Сетракянов определили на постой офицера, и этот человек, смягчившись бесхитростным гостеприимством хозяев, которые разделили с ним хлеб за тем самым шатким столом, однажды вечером предупредил, что им лучше не являться утром на сбор, объявленный на железнодорожной станции, а под покровом ночи покинуть дом и деревню.

И они ушли, вся разросшаяся семья Сетракян – было их уже восемь человек, – ушли в ночь, в поля и леса, взяв с собой все, что смогли унести. Вот только бобе их задерживала, потому что не могла быстро передвигаться. Хуже того – она знала, что задерживает, знала, что ее медлительность ставит под удар всю семью, кляла себя и свои старые больные ноги. В конце концов все остальные члены семьи ушли вперед. Все, кроме Авраама – теперь уже сильного, подающего надежды юноши, резчика по дереву, весьма искусного даже в столь молодом возрасте, ревностного читателя Талмуда, особо интересовавшегося Книгой Зогар[3] и тайнами еврейского мистицизма, – Авраам остался с бабушкой. Когда до них дошла весть, что остальных членов семьи арестовали в ближайшем городке и запихнули в поезд, отправлявшийся в Польшу, бобе, терзаемая чувством вины, принялась настаивать, что ради спасения Авраама она тоже должна сдаться немцам.

– А ты беги, Авраам. Беги от нацистов. Беги, как от Сарду. Спасайся!

Но Авраам не побежал. Он не хотел расставаться с бабушкой.

А утром Авраам нашел свою бобе на полу возле кровати в доме, где сжалившийся над беглецами хозяин позволил им передохнуть в пути. Бабушка свалилась с постели ночью. Кожа на ее губах была угольно-черной и отслаивалась, и глотка тоже почернела настолько, что это было видно снаружи по темному горлу, – бобе умерла, приняв крысиный яд. С разрешения хозяина и его семьи Авраам Сетракян похоронил бабушку под цветущей белой березкой. Для надгробия он вырезал чудный деревянный крест, на котором изобразил множество цветов и птиц и все те вещи, что радовали бобе при жизни. Он плакал, и плакал, и плакал, скорбя о бабушке, а потом побежал.

Он во весь дух бежал от нацистов и все время слышал за спиной: тук-тук-тук.

Это зло гналось за ним по пятам…

Начало

Речевой самописец борта N323RG

Фрагмент записи, переданной в НСБТ[4]. Рейс 753 Берлин (TXL) – Нью-Йорк (JFK):

20:49:31 (микрофон СОП[5] включен).

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: Итак, друзья мои, снова говорит капитан Молдес из кабины экипажа. Мы совершим посадку через несколько минут, точно по расписанию. Я решил воспользоваться моментом и поблагодарить вас за то, что вы сделали выбор в пользу нашей авиакомпании «Реджис эйрлайнс». От имени второго пилота Нэша, от имени всего экипажа и от моего собственного имени, разумеется, выражаю надежду, что вы к нам еще вернетесь и в скором будущем мы опять полетим вместе…

20:49:44 (микрофон СОП отключен).

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: …и, таким образом, мы не лишимся работы. (Смех в кабине экипажа.)

20:50:01 Диспетчерский пункт управления воздушным движением (Нью-Йорк, JFK): Транспорт Реджис семь-пять-три, заход слева, курс один-ноль-ноль. Разрешаю посадку на 13R.

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: Транспорт Реджис семь-пять-три, захожу слева, один-ноль-ноль, посадка на полосу 13R, вас понял.

20:50:15 (микрофон СОП включен).

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: Бортпроводникам приготовиться к посадке.

20:50:18 (микрофон СОП отключен).

ВТОРОЙ ПИЛОТ РОНАЛЬД У. НЭШ IV: Шасси выпущены.

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: Как приятно возвращаться домой…

20:50:41 (Удар. Статические помехи. Шум высокого тона.)

КОНЕЦ ЗАПИСИ.

Посадка

Командно-диспетчерский пункт Международного аэропорта имени Джона Кеннеди

Тарелка – так они ее называли. Светящийся монохромный зеленый экран (новых цветных дисплеев в аэропорту имени Джона Кеннеди ждали уже больше двух лет), похожий на тарелку горохового супа с вкраплениями кодовых буквенных обозначений, привязанных к мерцающим точкам. И за каждой точкой были сотни человеческих жизней. Или, если говорить старым морским языком, который по сей день в ходу у воздушных перевозчиков, – душ.

Сотни душ.

Возможно, именно поэтому все прочие диспетчеры называли Джимми Мендеса Джимми Епископом. Мендес единственный из диспетчеров проводил по восемь часов смены на ногах – не сидел, а расхаживал взад-вперед, крутя в пальцах свой неизменный мягкий карандаш. Ведя переговоры с коммерческими лайнерами, следующими в Нью-Йорк, из кипучей кабины диспетчерской вышки, вознесенной на стометровую высоту над Международным аэропортом имени Джона Кеннеди, Мендес напоминал пастыря, беседующего со своей паствой. Важным инструментом для него был розовый ластик на конце карандаша – он превращал этот ластик в воздушное судно, которым управлял, и получал более наглядное представление о расположении в воздухе самолетов относительно друг друга, чем то, которое сообщало двухмерное изображение радарного экрана.

Экрана, где сотни душ каждую секунду заявляли о себе короткими звуковыми сигналами.

– Юнайтед шесть-четыре-два, возьмите вправо, курс один-ноль-ноль, поднимайтесь до пяти тысяч.

Души… Нет, нельзя так размышлять, когда находишься у тарелки. Нельзя философствовать о душах, когда от твоих действий зависят их судьбы – судьбы множества людей, набитых в крылатые снаряды, что несутся на высоте нескольких километров над землей. И ведь охватить картину целиком просто немыслимо: вот все самолеты на твоей тарелке, а вокруг сидят другие диспетчеры и переговариваются с бортами, бубня кодовые обозначения в свои гарнитуры, а вот все самолеты на их тарелках, и ведь есть еще диспетчерская вышка соседнего аэропорта Ла Гуардиа… и все вышки всех аэропортов во всех других городах Америки… и диспетчерские вышки по всему миру…

За плечом Епископа появился Калвин Басс, зональный руководитель воздушным движением и непосредственный начальник Мендеса. Басс вернулся с перерыва раньше чем следовало, – собственно, он дожевывал последний кусок.

– Что у тебя с Реджис семь-пять-три? – осведомился Басс.

– Семь-пять-три сел. – Джимми Епископ бросил наметанный взгляд на тарелку, чтобы убедиться в собственной правоте. – Направляется к шлюзу. – Он сверился с расписанием, чтобы уточнить, к какому шлюзу определили 753-й. – А что?

– Судя по данным наземного радара, на «Фокстроте» застрял какой-то самолет.

– На рулежной дорожке?

Джимми вновь глянул на тарелку, убедился, что все его «светлячки» в порядке, и включил канал связи с 753-м:

– Реджис семь-пять-три, это вышка, прием.

Тишина. Он попробовал еще раз:

– Реджис семь-пять-три, это вышка, как слышите? Прием.

За спиной Басса материализовался его помощник, ведающий движением в зоне аэропорта.

– Проблемы со связью? – предположил он.

– Скорее, серьезная механическая неисправность, – покачал головой Калвин Басс. – Мне сказали, что самолет стоит темный.

– Темный? – переспросил Джимми Епископ.

Он искренне обрадовался тому чудесному обстоятельству, что механика по-крупному поднагадила им все же после посадки, а не до. И он мысленно пообещал себе сделать остановку по пути домой и поставить в завтрашних «цифрах»[6] на 753.

Калвин подключил свой наушник к головному телефону Джимми:

– Реджис семь-пять-три, это вышка, пожалуйста, ответьте. Реджис семь-пять-три, это вышка, прием.

Подождал, вслушиваясь.

Ничего.

Джимми Епископ окинул взглядом светлячков на тарелке. Никаких потенциально опасных сближений, все его самолеты в порядке.

– Лучше дайте команду, чтобы все садились в обход «Фокстрота».

Калвин отключил свой наушник и отступил на шаг. В глазах его появилось рассеянное выражение – он смотрел не на пульт Джимми, а в окно кабины, примерно в том направлении, где располагалась обеспокоившая их рулежная дорожка. На лице Басса читались недоумение и тревога.

– Нужно очистить «Фокстрот». – Он повернулся к помощнику. – Отправь кого-нибудь, чтоб осмотрел там все.

Джимми Епископ схватился за живот, сожалея, что не может залезть внутрь и как-нибудь помассировать источник боли, ворочавшейся в желудке. В сущности, его профессия была сродни акушерству. Он помогал пилотам благополучно извлекать самолеты, полные душ, из чрева воздушного пространства и опускать их на землю. Теперь же Джимми ощущал колики страха, похожие на те, что овладевают врачом, впервые принявшим мертворожденного ребенка.

Летное поле у третьего терминала

Лоренса Руис выехала из здания терминала за рулем багажного трапа – по сути, это был просто гидравлический подъемник на колесах. Когда 753-го не оказалось за углом, Ло проехала чуть дальше, чтобы посмотреть, в чем дело: у нее приближался перерыв. На Ло были шумозащитные наушники, светоотражающий жилет, куртка с капюшоном, украшенная логотипом «Нью-Йорк метс»[7], и большие защитные очки – от песчинок, носящихся над летным полем, можно было остервенеть. Рядом с ней на сиденье лежали оранжевые рулежные жезлы.

«Что за чертовщина?!» – мысленно воскликнула Ло.

Она сдернула очки, словно надеясь изменить картину. Но увидела все то же: здоровенный «Боинг-777», одна из новинок флота авиакомпании «Реджис», стоял на «Фокстроте» без света. В полной тьме. Не горели даже навигационные огни на крыльях. Небо этой ночью было совершенно пустым. Глаз луны кто-то выбил, а звезды замалевал черным – вверху царила темень. Ло видела лишь гладкую округлую поверхность фюзеляжа и крылья, поблескивающие в отраженном свете посадочных огней других самолетов. Один из них – рейс «Люфтганза 1567» – лишь чудом не задел 753-й выпущенным шасси.

– Боже святейший! – вырвалось у Ло.

Она позвонила бригадиру.

– Мы уже едем, – ответил он. – «Воронье гнездо»[8] хочет, чтобы ты подкатила к самолету и посмотрела, что там к чему.

– Я? – удивилась Ло.

Лоренса нахмурилась. Вот к чему приводит излишнее любопытство. Однако она двинулась от терминала дальше по служебной дорожке, а затем, свернув, стала пересекать разметку, нанесенную на перрон. Руис немного нервничала – так далеко от здания она никогда не отъезжала. Федеральное авиационное управление установило строгие правила, определяющие дальность передвижений багажных трапов и транспортеров по летному полю, поэтому Ло зорко смотрела по сторонам, чтобы не попасть под какой-нибудь рулящий самолет.

Миновав цепочку синих огней, обозначавших границу очередной рулежной дорожки, Лоренса вывернула на «Фокстрот». Самолет высился перед ней черной громадой. От носа до хвоста – кромешная темень. Не горели сигнальные огни, не вспыхивали проблесковые маяки, не светились окна кабины пилотов. Обычно, даже стоя на земле перед кабиной, находящейся на десятиметровой высоте, можно было запрокинуть голову и сквозь лобовые стекла, похожие на раскосые глаза над характерным носом «боинга», увидеть часть верхнего пульта, отметить красноватое, словно в фотолаборатории, сияние ламп подсветки приборов. Но сейчас никакие лампы в кабине не горели.

Ло остановилась метрах в десяти от кончика длинного левого крыла. Если проработать на летном поле достаточно долго – а Ло проработала восемь лет, что будет побольше, чем оба ее замужества, вместе взятые, – обязательно наберешься кое-каких знаний. Закрылки и элероны, своего рода спойлеры на задней части крыла, вытянулись вверх на манер Полы Абдул[9] – именно в это положение переводят их пилоты после касания. Турбореактивные двигатели были тихи и неподвижны, хотя обычно даже после выключения движков требуется какое-то время, чтобы они перестали перемалывать воздух, втягивая вместе с ним пыль и насекомых, как гигантские ненасытные пылесосы. Получалось, что большая птичка прилетела в полном порядке, совершила посадку по всем правилам и спокойно прикатила сюда, прежде чем… прежде чем погас свет!

И вот что тревожило больше всего: если экипаж получил разрешение на посадку и благополучно совершил ее, то что-то неладное случилось в последние две, максимум три минуты. Но что могло произойти так быстро?

Ло приблизилась к фюзеляжу, осторожно огибая крыло сзади. Если двигатели ни с того ни с сего заработают, не хотелось бы, чтобы ее всосало и изрубило в лапшу, словно какую-нибудь залетную канадскую казарку. Далее она поехала к хвосту вдоль грузового отсека, наиболее знакомой ей части самолета. Ло остановилась под люком заднего выхода. Поставила трап на ручной тормоз, рукояткой привела в действие подъемник. В наивысшем положении он имел уклон в тридцать градусов. Не так чтобы много, но все-таки. Ло вылезла из кабины. Протянув руку, она захватила свои жезлы и стала подниматься по трапу к мертвому самолету.

«Мертвому»?

Почему она так подумала? Ведь эта штука никогда и не была живой…

Однако на мгновение перед внутренним взором Лоренсы промелькнул образ огромного гниющего кита, выбросившегося на берег. Именно так выглядел для нее этот самолет: разлагающимся трупом, издохшим левиафаном.

Когда Ло поднялась на вершину трапа, ветер неожиданно стих. Тут важно отметить одну климатическую особенность летного поля аэропорта имени Джона Кеннеди: ветер здесь не стихает никогда. То есть совсем никогда. Над летным полем всегда ветрено: постоянно взлетают и садятся самолеты, плюс близость солончаков, плюс чертов Атлантический океан сразу за проливом Рокауэй. И еще – внезапно стало тихо. Так тихо, что Ло для пущей убедительности стянула с головы шумозащитные наушники и оставила их болтаться на груди. Она подумала, что слышит, как внутри самолета кто-то барабанит кулаками по стенке, но потом до нее дошло, что тишину нарушают только гулкие удары ее собственного сердца. Лоренса включила фонарь и направила его на лоснящийся от влаги бок самолета.

Движущийся круг света подтвердил, что фюзеляж действительно мокрый; жемчужные капельки росы, образовавшейся после спуска с небес, все еще усеивали его, и пах он весенним дождем.

Ло прошлась лучом по длинному ряду иллюминаторов: все шторки опущены.

Удивительно, но факт: шторки опущены. Все до единой. Вот теперь Лоренсе стало страшно. Очень страшно. Мало того что рядом с летающей машиной весом триста восемьдесят три тонны и стоимостью двести пятьдесят миллионов долларов Ло казалась себе карликом, так еще ее накрыло мимолетное, но до жути реальное, холодное, как саван, ощущение, будто она стоит перед чудовищем, перед спящим драконом. И этот демон только притворяется спящим, а на самом деле в любой момент может открыть глаза и разинуть свою ужасную пасть. Это было как спиритический электрошок, это было как оргазм наоборот, лютый холод пронизал душу Лоренсы, все жилы ее натянулись, а затем связались в немыслимый узел.

И тут она вдруг увидела, что одна шторка поднята. Пушок на шее Лоренсы колко встал дыбом. Она подняла руку и пригладила волосы, словно успокаивая нервного домашнего питомца. Да нет, она просто не обратила внимания. Эта шторка с самого начала была поднята… с самого начала.

Может быть, и так…

В чреве самолета шевельнулась чернота, и Ло почувствовала, что изнутри за ней кто-то наблюдает.

Лоренса заскулила, как малый ребенок, но ничего не могла с собой поделать. Ее парализовало. Кровь, словно по чьей-то команде, запульсировала и прилила к шее, горло перехватило…

Лоренсе стало предельно ясно: нечто, затаившееся во тьме, собирается ее съесть…

Вновь задул ветер, словно и не стихал, и Ло в мгновение ока сообразила, как быть дальше. Задом, даже не поворачиваясь, она спустилась по трапу, прыгнула в кабину и включила задний ход одновременно с зуммером тревоги. Трап так и остался поднятым. Раздался хруст – колесо раздавило один из синих фонарей на границе рулежной дорожки. Но Лоренса, не оборачиваясь, катила дальше, то по траве, то по бетонке, – навстречу приближающимся огням пяти-шести машин аварийной службы, которые направлялись к самолету.

Диспетчерская вышка аэропорта имени Джона Кеннеди

Калвин Басс подключился к другому головному телефону и принялся отдавать приказы в строгом соответствии со сценарием, разработанным Федеральным управлением гражданской авиации для случаев неожиданных вторжений на рулежные дорожки. Все воздушное движение в радиусе десяти километров от аэропорта имени Джона Кеннеди было прекращено. Число задержек стремительно нарастало. Калвин отменил все перерывы на еду и потребовал, чтобы каждый диспетчер смены попытался установить связь с 753-м на любой доступной частоте. Такого хаоса в кабине диспетчерской вышки Епископ еще не видел.

За его спиной собралось несколько чиновников из Портового управления Нью-Йорка – эти мужчины в деловых костюмах то и дело что-то нашептывали в свои мобильные телефоны. Плохой знак. Оставалось только удивляться, как и почему люди естественным образом сбиваются в кучу при встрече с неведомым.

Джимми Епископ вновь попытался связаться с самолетом – никакого результата.

– Поступал сигнал о захвате? – спросил один из костюмов.

– Нет, – ответил Джимми Епископ. – Никаких сигналов.

– Пожарная сигнализация?

– Конечно нет.

– Сигнал о незакрытой двери кабины экипажа? – подхватил другой костюм.

Джимми Епископ понял, что гости вступили в фазу «глупых вопросов», и призвал на помощь выдержку и здравый смысл – качества, которые как раз и помогли ему стать успешным авиадиспетчером.

– Глиссада была чистой. Посадка – мягкой. Семь-пять-три подтвердил номер шлюза, к которому его направили, и свернул с посадочной полосы. Я снял его со своего радара и перевел на радар наблюдения за наземным движением.

– Может быть, пилоту пришлось отключить связь? – предположил Калвин, прикрыв одной рукой микрофон.

– Может быть, – согласился Джимми Епископ. – А может быть, связь отключила его.

– Тогда почему они не открыли люк? – спросил костюм.

Джимми Епископ и сам лихорадочно думал об этом. Как правило, пассажиры не желают провести в салоне ни минуты больше положенного. На прошлой неделе в самолете компании «Джетблу», летевшем из Флориды, едва не вспыхнул бунт из-за… черствых бубликов. А в 753-м люди тихонько сидели уже почти пятнадцать минут. Причем в полной темноте.

– Там становится жарковато, – заметил Джимми. – Если электричество отключилось, то и воздух не циркулирует. Вентиляторы-то не работают.

– Тогда чего они ждут, черт побери?! – воскликнул еще один костюм.

Джимми Епископ просто физически чувствовал, как во всех присутствующих нарастает тревога. То сосущее ощущение внутри, когда понимаешь: вот-вот что-то произойдет. Что-то очень, очень плохое.

– А если они не могут двигаться? – пробормотал он, прежде чем успел прикусить язык.

– Их взяли в заложники? – спросил костюм. – Вы это имеете в виду?

Епископ медленно кивнул… Но думал он о другом. По какой-то необъяснимой причине думать он мог только… о душах.

Рулежная дорожка «Фокстрот»

Спасательные автомобили Портового управления Нью-Йорка выехали на летное поле, как и положено при нештатной ситуации, в количестве шести единиц, включая машину с пеногенератором, пожарный автонасос и аварийно-спасательный грузовик с выдвижной лестницей. Все подтянулись к багажному трапу, застывшему возле синих огней, ограничивающих рулежную дорожку. Капитан Шон Наварро, в шлеме и огнезащитном костюме, спрыгнул с задней ступеньки грузовика и встал перед самолетом. Мигалки на крышах кабин отбрасывали на фюзеляж красные всполохи, отчего казалось, что самолет дурачит их, изображая пульс живого существа. Но больше всего он походил на пустой лайнер, отведенный для ночных учений.

Капитан Наварро подошел к кабине грузовика, забрался в нее и сел рядом с водителем Бенни Чуфером:

– Свяжись с наземной службой и попроси их подкатить прожекторы. Потом подъезжай к самолету и остановись за крылом.

– У нас приказ не приближаться, – напомнил Бенни.

– В самолете полно людей, – сказал капитан Наварро. – Нам платят не за то, чтобы мы тут героически изображали световую разметку. Наша работа – спасать жизни.

Бенни пожал плечами и сделал так, как ему велели. Капитан Наварро вышел из кабины и залез на крышу грузовика, а Бенни выдвинул лестницу, чтобы его начальник смог перебраться на крыло самолета. Капитан Наварро включил ручной фонарь и ступил на заднюю кромку крыла между двумя поднятыми закрылками, так что его ботинок опустился как раз на жирные черные буквы надписи: «НЕ НАСТУПАТЬ».

Шагая осторожно – все-таки он был в шести метрах от земли, – капитан прошел к люку аварийного выхода на крыло – единственной в самолете двери, снабженной устройством экстренного открывания снаружи. В люке был маленький иллюминатор без шторки, и капитан попытался рассмотреть хоть что-нибудь сквозь толстое двойное стекло, усеянное бисеринками конденсата, однако не увидел ничего, кроме темноты.

«Там, должно быть, духота, как в боксовом респираторе», – подумал Наварро.

Почему они не зовут на помощь? Почему изнутри не доносится ни звука? Если не было разгерметизации, значит в самолете сохраняется повышенное давление. Пассажиры уже должны испытывать нехватку кислорода.

Не снимая огнестойких перчаток, капитан вдавил внутрь две красные заслонки и высвободил из углубления дверную ручку. Он повернул ее по стрелке, нарисованной на люке, почти на сто восемьдесят градусов, потянул на себя. Люку полагалось выскочить наружу, тем не менее он не сдвинулся с места. Капитан потянул еще раз, хотя уже понял, что усилия напрасны, – люк не подался ни на миллиметр. Ни в каком случае его не могло заесть изнутри. Значит, заклинило ручку. Или что-то держало люк с той стороны.

Капитан вернулся по крылу к лестнице и увидел вдали вращающийся оранжевый огонек – к самолету от здания терминала двигалась электротележка. Наварро разглядел людей в синей форме – агентов УТБ, Управления транспортной безопасности.

– Ну пошло-поехало, – пробормотал он и ступил на лестницу.

Агентов было пятеро. Все по очереди представились, но капитан не стал утруждаться попыткой запомнить их фамилии. Он прибыл к самолету с пеногенераторами и пожарными автомобилями, они – с ноутбуками и коммуникаторами. Какое-то время капитан просто стоял и слушал, как агенты говорят в свои устройства и перебрасываются репликами:

– Нужно крепко подумать, прежде чем поднимать Министерство внутренней безопасности. Срач на пустом месте никому тут не сдался.

– Мы даже не знаем, с чем имеем дело. Если задумал бить во все колокола и звать сюда истребители с военно-воздушной базы Отис, подумай и о том, что поднимешь панику по всему восточному побережью.

– Если там действительно бомба, терпения им не занимать.

– Может, хотели взорвать ее непосредственно на американской земле?

– Не исключено, что они только изображают из себя мертвых. Не выходят на связь. Подманивают нас поближе. Ждут прессу.

Один агент читал с дисплея коммуникатора:

– Самолет прилетел из берлинского аэропорта Тегель.

Второй говорил в трубку:

– Мне нужен человек в аэропорту в Германии, который шпрехает по-английски. Мы хотим знать, не заметили ли они там чего-нибудь подозрительного, каких-либо сбоев системы безопасности. Также меня интересует, как у них строится процедура проверки багажа.

Третий приказал:

– Проверьте план полета и еще раз пройдитесь по списку пассажиров. Да, снова по всем фамилиям, без исключений. И на этот раз обратите внимание на вариативные написания.

– Есть, получил, – сказал четвертый и зачитал с дисплея коммуникатора: – Бортовой регистрационный знак – N триста двадцать три RG. «Боинг семьсот семьдесят семь двести LR». Последнюю транзитную проверку прошел четыре дня назад в аэропорту Атланта-Хартсфилд. Заменены сносившаяся заслонка в реверсере тяги левого двигателя и изношенная втулка подшипника в правом. Ремонт вмятины на каретке левого хвостового внутреннего закрылка отложен – не вписывался в график движения. В итоге выдана медицинская справка: самолет практически здоров.

– «Три семерки» – это ведь недавнее приобретение компании? Они добавились к флоту «Реджис» год-два назад.

– Максимальная пассажировместимость – триста один. В этом рейсе на борту двести десять человек. Сто девяносто девять пассажиров, два пилота, девять членов экипажа.

– Безбилетники?

Имелись в виду младенцы.

– По моим данным, ни одного.

– Классическая тактика, – гнул свое агент, выдвинувший версию теракта. – Организовать нарушение порядка, дождаться тех, кто откликнется первым, собрать аудиторию для максимального эффекта и – рвануть.

– Если так, считайте, мы покойники.

Агенты переглянулись. Чувствовалось, что им не по себе.

– Нужно отогнать спасательные машины. И кстати, что за дурень топтался там на крыле?

Капитан Наварро выдвинулся вперед, удивив их ответом:

– Это был я.

– А-а-а… Ну ладно. – Агент кашлянул в кулак. – Это разрешается только техническому персоналу, капитан. Правила ФАУ.

– Я знаю.

– Ну? И что вы там видели? Рассмотрели хоть что-нибудь?

– Ничего, – ответил Наварро. – Ничего не видел, ничего не слышал. Шторки всех иллюминаторов опущены.

– Вы говорите, опущены? Все?

– Все.

– Вы пробовали открыть люк над крылом?

– В общем, да.

– И что?

– Его заклинило.

– Заклинило? Это невозможно.

– Заклинило, – повторил капитан, демонстрируя перед этими пятью агентами еще большую выдержку, чем требовало общение с его собственными детьми.

Старший отошел в сторону, чтобы поговорить по коммуникатору. Капитан Наварро посмотрел на остальных:

– Так что мы собираемся здесь делать?

– Вот мы и ждем, чтобы это понять.

– Ждем? Вы знаете, сколько пассажиров на борту? И сколько раз они уже позвонили по девять-один-один.

Агент покачал головой:

– С этого самолета на девять-один-один еще не поступило ни одного звонка.

– До сих пор ни одного? – переспросил капитан Наварро.

– На сто девяносто девять человек ноль звонков, – подтвердил другой агент. – Это плохо.

– Это очень плохо.

Капитан Наварро в изумлении уставился на них:

– Мы должны что-то сделать, и немедленно. Я не собираюсь ждать никаких разрешений, я просто схвачу топор и начну крушить окна, если за ними умирают люди. В этом самолете нет воздуха.

Старший агент оторвался от разговора по коммуникатору:

– Резак уже везут. Будем вскрывать самолет.

Дарк-Харбор, Виргиния

Чесапикский залив, черный и пенный в этот поздний час…

В застекленном патио большого дома, оседлавшего живописный утес, что высился над заливом, в специально сконструированном инвалидном кресле вольно сидел мужчина. Для его удобства – и для вящей скромности – лампы были притушены. Промышленные термостаты, коих только в этом помещении было три штуки, поддерживали необходимую температуру – ровно семнадцать градусов. Тихо играл Стравинский. «Весна священная», изливавшаяся из скрытых динамиков, призвана была заглушить неустанное «шух-шух-шух» насоса диализной установки.

Легкий парок вырывался изо рта инвалида. Взглянув на него, сторонний наблюдатель пришел бы к выводу, что мужчина при смерти, и еще, возможно, подумал бы, что стал свидетелем последних дней – или недель – поразительно успешной, судя по семи гектарам поместья, жизни. Этот сторонний наблюдатель мог бы даже отметить иронию судьбы: при столь очевидном богатстве и высоком положении в обществе мужчину ждала та же участь, что и последнего нищего.

Вот только Элдрич Палмер в могилу не собирался. Ему шел семьдесят шестой год, и он не испытывал ни малейшего желания сдавать позиции. Даже на самую малую толику.

Известный инвестор, бизнесмен, теолог, доверенное лицо власть имущих, последние семь лет он каждый вечер тратил три-четыре часа на процедуру. Его здоровье и впрямь было хрупким, однако организм успешно сопротивлялся недугам. Врачи находились при Палмере круглые сутки, а медицинским оборудованием дом не уступал лучшим больницам.

Богатые люди могут позволить себе великолепное медицинское обслуживание, могут они позволить себе и эксцентричность. Свои странности Элдрич Палмер скрывал не только от широкой общественности, но и от близких. Он никогда не был женат. Он не произвел на свет ни единого наследника. Главным предметом слухов и сплетен было то, каким же образом Палмер распорядится своим состоянием после смерти. В «Стоунхарт груп», главной инвестиционной компании Палмера, у него не было ни заместителей, ни преемников. Он не был связан, во всяком случае открыто, с какими-либо фондами или благотворительными организациями, что резко отличало его от тех двух соперников, которые каждый год пытались обскакать его (и друг друга) в стремлении занять первую строчку списка самых богатых американцев по версии журнала «Форбс»: основателя «Майкрософта» Билла Гейтса и главы инвестиционной компании «Беркшир-Хатауэй» Уоррена Баффета. (Если бы журнал «Форбс» учел некоторые золотые резервы в Южной Америке и активы кое-каких теневых корпораций в Африке, Палмер утвердился бы на этой строчке единолично и навсегда.) Палмер даже не удосужился составить завещание, что было немыслимо для любого человека, обладающего хотя бы миллионной долей его богатства и влиятельности.

А все дело заключалось в том, что Элдрич Палмер просто не собирался умирать…

Гемодиализ – процедура, в ходе которой кровь выводится из организма по системе трубок и проходит через фильтры сверхтонкой очистки в диализаторе (он же «искусственная почка»), после чего возвращается в организм без всяких нежелательных продуктов выделения и примесей. Иглы для ввода и вывода крови вставляются в синтетическую артериовенозную фистулу, вживленную в предплечье. Диализная установка, новейшая модель компании «Фрезениус», вела постоянный мониторинг крови Палмера и, если какие-то параметры отклонялись от нормы, немедленно извещала доктора Фицуильяма, который никогда не находился дальше чем в двух комнатах от пациента.

Преданные инвесторы давно привыкли к изможденному виду Палмера. Болезненная внешность стала его фирменным знаком, ироническим символом кредитно-денежного могущества, которым этот хрупкий мертвенно-бледный человечек обладал в мире международных финансов и политики. Численность армии его преданных инвесторов приближалась к тридцати тысячам, это был клуб финансовой элиты: вступительный взнос составлял два миллиона долларов, и многие из тех, кто десятилетиями занимался с Палмером инвестициями, теперь располагали состояниями, исчислявшимися девятизначными числами. Покупательная способность «Стоунхарт груп» была едва ли не безграничной, и Палмер эффективно использовал свое неимоверное экономическое влияние – эффективно, а порой и безжалостно.

Западные двери отворились, и из широкого коридора в патио ступил господин Фицуильям, который возглавлял также личную службу безопасности Палмера. Он держал в руках поднос чистого серебра, на котором лежал портативный телефон засекреченной связи. В прошлом господин Фицуильям служил в морской пехоте. На его счету было сорок два убитых. Впрочем, он обладал еще и острым умом и по окончании службы получил медицинское образование, оплаченное Палмером.

– Заместитель министра внутренней безопасности, сэр, – произнес господин Фицуильям.

В холодной комнате и у него изо рта вырывался парок.

Обычно Палмер не позволял нарушать свой покой в ходе диализа: это время он использовал для размышлений. Но сегодняшнего звонка Палмер ждал. Он принял телефон от господина Фицуильяма и выждал, когда тот покорно удалится.

Палмер поднес к уху трубку. Ему доложили о застывшем на рулежной дорожке самолете и добавили, что руководство аэропорта имени Джона Кеннеди пребывает в недоумении относительно дальнейших действий. В голосе звонившего слышалось беспокойство, он произносил формальные фразы, но в этих формальностях сквозила застенчивость ребенка, который с гордостью сообщает, что совершил хороший поступок.

– Событие крайне необычное, сэр, и я подумал, что должен незамедлительно сообщить вам о нем.

– Да, – ответил Палмер. – Я ценю вашу любезность.

– Спо… спокойной ночи, сэр.

Палмер отключил связь и положил телефон на свои узкие колени. «Спокойной ночи», как же! Внутри остро кололось предчувствие. Он ждал этого события. И вот теперь, когда самолет совершил посадку, – началось! Да еще так эффектно!

В нетерпеливом возбуждении Палмер повернулся к большому телевизионному экрану на боковой стене и с помощью пульта, встроенного в ручку кресла, включил звук. О самолете пока ни слова. Ничего, ждать осталось недолго…

Он нажал кнопку интеркома.

– Да, сэр? – раздался голос Фицуильяма.

– Пусть подготовят вертолет, господин Фицуильям. У меня есть дело на Манхэттене.

Элдрич Палмер дал отбой и сквозь стеклянную стену воззрился на великий Чесапикский залив, черный, суровый, взмученный: там, чуть южнее, в его темные воды изливалась стальная лента Потомака.

Рулежная дорожка «Фокстрот»

Техники подкатили под фюзеляж баллоны с кислородом. К вскрытию корпуса при аварии прибегали в самом крайнем случае, когда испробовано все остальное. Конструкция всех коммерческих лайнеров предусматривала «зоны вырубки». У «трех семерок» такая зона находилась в задней части фюзеляжа. В названии «Боинг-777 200LR» LR означало «long range», то есть дальнемагистральный. Это был коммерческий лайнер с предельной дальностью полета семнадцать тысяч километров при полном запасе топлива двести тысяч литров, и горючее заливалось не только в обычные баки внутри крыльев, но также в три дополнительных бака, размещенных в заднем грузовом отсеке, – отсюда и необходимость в точно обозначенной «зоне вырубки».

Для вскрытия корпуса техники использовали систему «Аркэйр слайс» – экзотермические резаки, почитаемые спасателями не только за портативность, но и за то, что они работали на кислороде, исключая необходимость применять опасные вспомогательные газы вроде ацетилена. Чтобы прорезать толстую обшивку фюзеляжа, требовалось около часа.

Никто из находившихся на летном поле уже не рассчитывал на счастливый исход. От пассажиров и экипажа самолета не поступило ни единого звонка на номер 911. Ни один человек на борту «Реджис 753» не попытался дать о себе знать светом, звуком или каким бы то ни было иным образом. Ситуация обескураживающая.

Фургон аварийно-спасательной службы Портового управления получил добро на выезд на летное поле, и вскоре машина со спецназом остановилась за прожекторами, заливавшими самолет ярким светом. Этих бойцов готовили для эвакуации мирных граждан из зоны бедствия, освобождения заложников, нейтрализации террористов и отражения их атак на мосты, тоннели, автовокзалы, аэропорты, линии метро и морские порты Нью-Йорка и Нью-Джерси. Они прибыли в кевларовой броне, вооруженные пистолетами-пулеметами «хеклер-кох». На поле вывели двух немецких овчарок. Они внимательно обнюхали основное шасси – две стойки по шесть огромных колес, – а потом принялись беспокойно бегать, задрав голову, – возможно, тоже почуяли беду.

На секунду у капитана Наварро мелькнула мысль: а есть ли на борту вообще кто-нибудь? Кажется, в «Сумеречной зоне» был эпизод, в котором самолет приземлился совершенно пустой.

Техники уже поднесли электроды к обшивке и приступили к резке, как вдруг одна собака завыла. Даже не завыла, а истошно залаяла, крутясь на поводке вокруг кинолога.

Капитан Наварро увидел, что его водитель Бенни Чуфер показывает на срединную часть самолета. Он перевел взгляд вверх и заметил тонкую тень. Идеально гладкий бок фюзеляжа прорезала вертикальная щель – черная, чернейшая, чернее самого мрака.

То был люк аварийного выхода на крыло. Люк, который капитан Наварро не смог сдвинуть даже на миллиметр.

Теперь он был открыт.

Это не укладывалось в голове. Наварро даже не шевельнулся – зрелище словно пригвоздило его к месту. Может быть, какой-нибудь сбой замка или дефект дверной ручки… может, следовало нажать посильнее… а может быть – это ведь тоже не исключено, – кто-то наконец открыл люк…

…кто-то изнутри.

Диспетчерская вышка аэропорта имени Джона Кеннеди

Чиновники управления сидели в кабине и слушали запись радиообмена между Джимми Епископом и пилотом 753-го. Епископ, по своему обыкновению, стоял, ожидая, когда от него потребуются комментарии. Внезапно у гостей бешено затрезвонили мобильные телефоны.

– Самолет открыт, – сообщил один из парней. – Кто-то задействовал третий люк по левому борту.

Все подскочили к окну, стараясь хоть что-то разглядеть. Джимми Епископ тоже уставился из кабины на освещенный прожекторами самолет. Отсюда, сверху, люк не казался открытым.

– Изнутри? – спросил Калвин Басс. – И кто выходит?

Парень покачал головой, все еще не отрываясь от телефона:

– Никто. Пока никто.

Джимми Епископ схватил с полки полевой бинокль и навел его на «Реджис 753».

Вот она! Темная черта над крылом. Черный шов – точно рана на боку самолета.

Во рту у Джимми пересохло. При открытии самолетный люк сначала чуть выдвигается наружу, а потом, поворачиваясь на шарнире, уходит вглубь и откидывается к внутренней стене. То есть, строго говоря, все, что произошло, – это разгерметизация. Сам люк еще не открылся.

Епископ положил бинокль на полку и попятился. По какой-то причине рассудок твердил ему, что самое время бежать отсюда со всех ног.

Рулежная дорожка «Фокстрот»

Газоанализаторы и датчики радиации, поднесенные к щели, ничего не показали. Спецназовец, лежа на крыле, с помощью длинного изогнутого шеста смог приоткрыть люк еще на несколько сантиметров. Два других спецназовца прикрывали его с летного поля, держа люк на прицеле. В щель просунули параболический микрофон, который донес множество звуков: чириканье, прерывистые гудки, мелодии рингтонов, – звонки на мобильные телефоны пассажиров оставались без ответа. Рингтоны звучали жутко и жалобно, словно робкие сигналы бедствия.

Потом на конец шеста прикрепили зеркало, похожее на увеличенную копию стоматологического инструмента, с помощью которого дантисты осматривают задние зубы. Но увидеть удалось только два откидных сиденья в проходе между салонами. Оба пустовали.

Команды, которые спецназовец прокричал в портативный мегафон, не принесли результатов. Самолет оставался безответен: ни проблеска света, ни малейшего движения, ничего…

Два офицера спецподразделения, одетые в кевларовую броню, сошли с рулежной дорожки, чтобы посовещаться. Они внимательно рассмотрели схему самолета. Пассажиры сидели в нем по десять в ряд: три кресла у одного борта, три – у другого, четыре – в центральной части. В самолете было тесно, поэтому спецназовцы, готовясь к ближнему бою, сменили пистолеты-пулеметы «хеклер-кох» на более компактные пистолеты «Глок-17». Они прицепили к поясу баллончики со слезоточивым газом, пластиковые наручники и патронные сумки с дополнительными обоймами, надели шлемы, снабженные противогазными масками, радиопередатчиками и приборами ночного видения, а поверх шлемов прикрепили крохотные – размером с ватную палочку – видеокамеры с инфракрасными объективами.

По выдвижной лестнице офицеры поднялись на крыло, подошли к люку и распластались на обшивке по обе его стороны. Один спецназовец ногой втолкнул дверь – повернувшись на шарнире, она отъехала к внутренней стене, – после чего кубарем вкатился в самолет и замер на корточках у перегородки салона. Его партнер нырнул в люк следом.

Из мегафона раздалось предупреждение:

«Всем, кто находится на борту „Реджис семьсот пятьдесят три“. К вам обращаются представители Портового управления Нью-Йорка. Мы входим в самолет. Ради вашей безопасности, пожалуйста, оставайтесь на местах. Руки, сплетя пальцы, положите на голову».

Спецназовец, вошедший первым, вжался спиной в перегородку и прислушался. Его маска заглушала звуки, превращая их в неясный шум, словно он находился под стеклянным колпаком. Никакого движения офицер не улавливал. Он опустил на глаза прибор ночного видения, и внутренности самолета окрасились в горохово-зеленый цвет. Спецназовец кивнул напарнику, снял «глок» с предохранителя и на счет «три» вошел в салон.

В самолете

Уорт-стрит, Чайна-таун

Эфраим Гудвезер не мог сказать, донеслась сирена с улицы – иначе говоря, была реальной – или из «стрелялки», в которую он играл со своим сыном Заком.

– Почему ты все время меня убиваешь? – воскликнул Эф.

Рыжеволосый мальчуган пожал плечами, будто в вопросе не было ни малейшего смысла:

– В этом же суть игры, папа.

Телевизор стоял рядом с большим, выходящим на запад окном – без сомнения, главной достопримечательностью квартирки на втором этаже дома у южной границы Чайна-тауна. На кофейном столике валялись вскрытые контейнеры с китайской едой, пакет с комиксами из магазина «Форбидден планет», мобильник Эфа и мобильник Зака; на нем же покоились пахучие ноги самого Зака.

Игровая приставка была совсем новой – Эф приобрел эту забаву, конечно, для сына. Бабушка Эфа когда-то начисто выскребала половинку апельсина, готовя сок для внука, вот и Эф старался выжать максимум веселья и доброты из того ограниченного времени, которое мог провести с Заком. Эфраим души не чаял в единственном сыне. Зак был для него словно воздух, вода или пища, и всякий раз, когда представлялась возможность, он стремился надышаться, напиться и наесться до отвала. Однако иной раз за неделю они перезванивались только раз или два, и тогда Эфу казалось, что неделя прошла без солнца.

– Что за черт?!

Эф ткнул пальцем в беспроводной контроллер – совсем чужеродное для него устройство – и опять нажал не ту кнопку. Его солдат ткнулся носом в землю.

– По крайней мере, позволь мне встать.

– Слишком поздно. Ты снова убит.

Многие знакомые Эфа, оказавшиеся в такой же ситуации, разводились не только с женами, но и с детьми. Конечно же, они любили почесать языком о том, как им недостает деток, как во всем виноваты бывшие жены, которые только и делали, что разрушали семью, то да се, тра-ля-ля, но души в этих разговорах не было. Выходные, проведенные с детьми, становились для них выходными, вычеркнутыми из новой, свободной жизни. Для Эфраима же выходные с Заком как раз и были жизнью. Эф никогда не хотел развода. И теперь не хотел. Он признавал, что его супружеская жизнь закончилась – Келли ясно дала ему это понять, – но не желал уступать права на Зака. Родительское попечение оставалось последним нерешенным вопросом, и это было единственной причиной, по которой в глазах закона его с Келли по-прежнему связывали брачные узы.

Нынешние выходные были последним из испытаний, рекомендованных семейным консультантом, которого назначил суд. На следующей неделе Заку предстояло собеседование с консультантом, а вскоре после этого судья должен был вынести окончательное решение. Эф старался не думать, что его борьба за попечение имела мало шансов на успех; для него это была борьба за саму жизнь. У Келли ведь тоже было слабое место, и место это называлось «чувство вины». А чувство вины порождало главный принцип: «Делать все, чтобы Заку было хорошо». Именно поэтому Эф рассчитывал получить максимальные права на посещение ребенка. Однако, с точки зрения Эфа, ему самому будет хорошо только в том случае, если Зак останется с ним. Эф приложил немалые усилия, чтобы убедить своего работодателя, правительство США, перевести его команду в Нью-Йорк из Атланты, где находилась штаб-квартира ЦКПЗ[10], – и все лишь для того, чтобы жизнь Зака не омрачалась в большей степени, чем она была уже омрачена происшедшим в их семье.

Эф мог бы бороться жестче, использовать грязные методы, как и советовал адвокат – не раз и не два. Этот человек прекрасно знал всю кухню бракоразводных процессов. Однако Эф так и не смог заставить себя прислушаться к советам юриста. Тому были две причины. Во-первых, в Эфе сидела неизбывная грусть оттого, что их брак потерпел крушение. А во-вторых, мешало милосердие: именно то, что делало Эфраима Гудвезера потрясающим врачом, превращало его в совершенно никудышного клиента бракоразводного адвоката.

Он согласился со всеми финансовыми условиями, выдвинутыми адвокатом Келли. Он хотел только одного: чтобы с ним жил его единственный сын.

Который в этот момент забрасывал его гранатами.

– Как я могу отстреливаться, если ты оторвал мне руки? – спросил Эф.

– Не знаю. Попробуй пинаться.

– Теперь я понимаю, почему мама не покупает тебе игровую приставку.

– Потому что игры слишком возбуждают и способствуют развитию антисоциальных… Опа! Я тебя ЗАМОЧИЛ!

Столбик жизненной силы Эфа упал до ноля.

В этот самый момент зажужжал его мобильный телефон. Вибрируя, он пополз по столику меж контейнеров с китайской едой, напоминая большого голодного жука в серебристом панцире.

«Наверное, Келли, – подумал Эф. – Напоминает, что Зак должен попрыскать горло противоастматическим ингалятором. Или просто проверяет, не удрал ли я с Заком в Марокко либо куда-нибудь еще».

Эф дотянулся до мобильника и взглянул на дисплей. Код 718, звонок местный. Идентификатор номера гласил: «Изолятор аэропорта Кеннеди».

В систему ЦКПЗ входил карантинный пункт в Международном аэропорту имени Джона Кеннеди. Ни задержание пациентов, ни лечение там не предусматривалось. Карантинный пункт состоял всего из нескольких маленьких служебных комнат и смотрового кабинета – по сути, это была промежуточная станция, противопожарный барьер, предназначенный для того, чтобы распознать недуг и по возможности остановить вспышку заболевания, угрожающего населению Соединенных Штатов. В основном работа карантинного пункта заключалась в изоляции пассажиров, у которых в полете обнаружились те или иные симптомы, и оценивании состояния их здоровья. Иногда такая проверка выявляла действительно опасные инфекционные заболевания, например менингококковый менингит или атипичную пневмонию.

По вечерам отдел Эфраима Гудвезера не работал, никаких вызовов сегодня у него быть не могло, как, впрочем, до самого утра понедельника. Он расчистил свой график еще несколько недель назад – и все для того, чтобы посвятить все выходные Заку.

Эф выключил виброзвонок и положил телефон на столик возле контейнера с китайскими блинчиками, начиненными луком-пореем. Пусть все проблемы сегодня решает кто-нибудь другой.

– Это парень, который продал мне приставку, – сказал он Заку. – Хочет засыпать меня полезными советами.

Зак подцепил китайский пельмень.

– Не могу поверить, что ты достал билеты на завтрашнюю игру «Янкиз» с «Ред сокс»[11].

– Да уж, задача не из легких. И места хорошие. Напротив третьей базы. Пришлось даже залезть в деньги, отложенные на твой колледж. Да ты не волнуйся, при твоих способностях и школьного диплома хватит, далеко пойдешь.

– Ну, пап!

– Ты же знаешь, какой болью отзывается мне каждый доллар, который я кладу в карман Штайнбреннера[12]. Для меня это просто попрание собственных принципов.

– «Сокс» слабаки! Вперед, «Янкиз»!

– Сначала ты меня убиваешь, а потом еще и насмехаешься?

– Думаю, как болельщик «Ред сокс», ты к этому привык.

– Вот тебе за это!..

Эф обхватил сына и принялся щекотать его под мышками. Мальчик брыкался, заливаясь смехом.

«Зак становится все крепче», – подумал Эф.

Это чувствовалось по тому, с какой силой он вырывался. А ведь совсем недавно Эф запросто сажал сына на плечо и кружил по комнате.

Волосы у Закарии были материнские – такие же рыжеватые (природный цвет Келли, запавший в душу Эфа с первых же минут их знакомства в колледже) и шелковистые. А вот руки, к восторгу и радости Эфраима, точь-в-точь как у него; было даже жутковато видеть, как из запястий мальчика растут его собственные кисти, такие, какие они были у одиннадцатилетнего Эфа. Кисти с широкими выступающими костяшками пальцев; кисти, которые ненавидели пианино и которым больше всего на свете нравилось поглаживать воловью кожу бейсбольного мяча; кисти, которые просто мечтали хорошенько вцепиться в мир взрослых.

Да, жутковато видеть свои собственные детские руки. А с другой стороны, правильно говорят: дети – это наша смена. В генетическом отношении Закария был само совершенство, ведь в его ДНК уложилось все, что когда-то видели друг в друге Эф и Келли, – надежды, мечты, возможности. Не зря же они оба, и он и она, изо всех сил старались – пусть каждый по-своему, пусть противореча друг другу – выявить в себе лучшее, чтобы это лучшее досталось Заку. Так старались, что теперь мысль о том влиянии, которое будет оказывать на Зака сожитель Келли Мэтт – «милый» парень, «хороший» парень, но столь посредственный, что и в упор не разглядишь, – не давала Эфу спать по ночам. Он хотел для сына небывалых высот, порыва, вдохновения, величия! Борьба за попечение над физической оболочкой Зака, может, и близилась к концу, но только не борьба за попечение над его духом – над его сокровенной душой.

Телефон вновь завибрировал и пополз к краю стола, как игрушка «Клацающая челюсть», которую дядья Эфа постоянно дарили ему на Рождество. Оживший мобильник оборвал бурную возню. Эф отпустил Зака, с трудом подавляя желание взглянуть на дисплей. Что-то случилось. Иначе звонки ему просто не прошли бы. Вспышка инфекции? Заразный пассажир?

Эф заставил себя не брать трубку. Пусть разбирается кто-нибудь другой. Эти выходные принадлежат Заку.

Сын внимательно посмотрел на него.

– Не беспокойся. – Эф отодвинул мобильник подальше от края стола. Телефон уже переадресовал звонок на голосовую почту. – Все под контролем. Никакой работы в эти выходные.

Зак кивнул, вскинул голову и нащупал рядом с собой контроллер:

– Сыграем еще?

– Даже не знаю. Я все жду, когда мы доберемся до той части, где этот малыш Марио начинает скатывать бочки на обезьяну.

– Ну, пап!

– Мне просто спокойнее со старыми добрыми итальянскими ребятами, которые для набора очков всего-навсего пожирают грибы.

– Ага. Еще расскажи, сколько километров ты каждый день топал по колено в снегу, чтобы добраться до школы.

– Ах так!

Эф метнулся к сыну, но мальчик был начеку – он мгновенно прижал локти к бокам, защищая подмышки. Тогда Эф сменил направление атаки и нацелился на ахиллесовы сухожилия, тоже очень чувствительные к щекотке. Он заграбастал ноги сына, следя за тем, чтобы не получить пяткой по физиономии. Зак уже просил о пощаде, когда до Эфа дошло, что его мобильник снова вибрирует.

Эф раздосадованно вскочил – теперь он точно знал, что его работа, его профессия не дадут ему провести этот вечер с Заком. Эф посмотрел на идентификатор номера: судя по телефонному коду, звонили из Атланты. Значит, плохие новости. Очень плохие. Эф закрыл глаза и прижал вибрирующий мобильник ко лбу, пытаясь собраться с мыслями.

– Извини, Зи, – сказал он сыну, называя того по первой букве имени, как было принято у них в семье. – Я только разберусь, что там к чему.

С мобильником в руке Эф ушел на кухню и только там ответил на звонок.

– Эфраим? Это Эверетт Барнс.

Доктор Эверетт Барнс. Директор ЦКПЗ.

Эф стоял спиной к Заку. Он знал, что Зак наблюдает за ним, но не мог заставить себя повернуться к сыну лицом.

– Да, Эверетт, что такое?

– Мне только что позвонили из Вашингтона. Твоя команда уже едет в аэропорт?

– Э-э-э… сэр, дело в том, что…

– Видел по телевизору?..

– По телевизору?

Эфраим вернулся к дивану, поднял руку, призывая Зака к терпению, и взял пульт. Он поискал нужную кнопку или комбинацию кнопок, несколько раз нажал. Игра исчезла, но вместо нее ничего не возникло – экран был совершенно пуст. Зак отобрал у отца пульт и угрюмо переключил телевизор на кабельный канал.

Новости. Картинка: самолет стоит на летном поле. По периметру большого, словно очерченного страхом, круга – множество служебных автомобилей. Аэропорт, понятное дело, имени Джона Кеннеди.

– Думаю, что вижу, Эверетт.

– Со мной только что связался Джим Кент. Он собирает оборудование, необходимое твоей «Канарейке». Наша линия фронта – это ты, Эфраим. Без тебя они не сделают ни шагу.

– «Они» – это кто, сэр?

– Портовое управление Нью-Йорка. Управление транспортной безопасности. Национальный совет по безопасности на транспорте и Министерство внутренней безопасности уже гонят волну.

За названием «Канарейка» скрывалась эпидемиологическая группа быстрого реагирования. Этот проект был создан для того, чтобы обнаруживать и идентифицировать зарождающиеся биологические угрозы. В поле зрения группы входили как природные угрозы, например вирусные заболевания и риккетсиозы[13], имеющие естественное происхождение, так и угрозы, созданные человеком, – хотя финансирование проекта мотивировалось прежде всего необходимостью борьбы с биотерроризмом. Центр управления группой располагался в Нью-Йорке, но были еще и малые «Канарейки», созданные при университетских больницах в Майами, Лос-Анджелесе, Денвере и Чикаго.

Свое название проект получил благодаря давнишнему шахтерскому трюку: в целях безопасности горняки брали с собой под землю канарейку в клетке – это была своего рода «биологическая система раннего предупреждения», примитивная, но весьма эффективная. Канарейки крайне чувствительны к угарному газу и метану, и задолго до того, как уровень содержания этих газов в воздухе мог привести к отравлению людей или взрыву, обычно неумолчная птичка прекращала петь и принималась раскачиваться на жердочке.

В современном мире любой человек мог оказаться такой вот дежурной канарейкой. Работа команды Эфа заключалась в том, чтобы изолировать переносчиков инфекции, как только они прекращали «петь», распознать заболевание и предотвратить его распространение.

– А что случилось, Эверетт? – спросил Эф. – В самолете кто-то умер?

– Они все мертвы, Эфраим, – ответил директор. – Все до единого.

Келтон-стрит, Вудсайд, Куинс

Келли Гудвезер сидела за столиком напротив своего сожителя Мэтта Сейлса. Она так и называла его «сожитель»: «дружок» звучало слишком молодо, а «спутник жизни» – слишком старо. Они ели домашнюю пиццу – соус песто из пармезана и базилика, вяленые помидоры, козий сыр и несколько завитков прошутто (изюминки ради), – а пили годовалое мерло (одиннадцать долларов за бутылку). Кухонный телевизор был настроен на канал «Нью-Йорк 1», потому как Мэтт хотел смотреть новости. Что же касается Келли, то круглосуточные новостные каналы она считала своими злейшими врагами.

– Извини, – повторила она.

Мэтт, улыбнувшись, плавно взмахнул рукой, в которой держал бокал:

– Разумеется, это не моя вина. Насколько я помню, мы давно собирались провести эти выходные вдвоем…

Мэтт вытер губы салфеткой, заткнутой за воротник рубашки.

– Он всегда находит способ встать между нами. И я имею в виду вовсе не Зака…

Келли посмотрела на третий, пустующий стул. Мэтт, несомненно, ждал момента, когда Зака не будет дома. Во время затяжной битвы за попечение – битвы, посредником в которой выступал суд, – Заку разрешалось проводить выходные в квартире Эфа на Манхэттене. Для Келли отсутствие сына обычно означало, что будет домашний ужин на двоих, задушевная обстановка, интимность которой только усилится за счет всегдашних сексуальных ожиданий Мэтта, и Келли без зазрения совести пойдет навстречу этим ожиданиям, особенно если позволит себе выпить лишний бокал вина.

Обычно, но… не сегодня. Она, конечно, жалела Мэтта, но внутренне была даже рада, что ход событий нарушился.

– Я тебе все компенсирую, – подмигнула она сожителю.

– Договорились, – улыбнулся Мэтт, смирившись с поражением.

Вот почему Мэтт так ее устраивал. После Эфа – с его переменами настроения, вспышками эмоций, требовательностью, с его энергией, заставляющей подозревать, что в жилах этого мужчины пульсирует не кровь, а ртуть, – Келли требовалось более тихоходное судно. Она вышла замуж за Эфа слишком молодой и пожертвовала слишком многим – прежде всего своими собственными устремлениями, честолюбием, желаниями, – чтобы помочь ему в медицинской карьере. Если бы Келли вдруг захотела поделиться житейским опытом со своими девочками-четвероклассницами из 69-й средней школы в Джексон-Хайтсе, где она преподавала, то сказала бы им: никогда не выходите замуж за гения. Особенно за привлекательного гения. С Мэттом Келли чувствовала себя непринужденно. Более того, в их отношениях она главенствовала. Теперь ухаживали за ней, шли навстречу ее желаниям.

На экране маленького белого кухонного телевизора сменилась картинка – принялись раздувать шумиху вокруг солнечного затмения. Стоя у лотка с футболками в Центральном парке, корреспондент примерял различные солнцезащитные очки и рассуждал об их сравнительной полезности для глаз. Особой популярностью у покупателей пользовалась футболка с надписью «Поцелуй затМЕНиЯ». Ведущие рекламировали программу «Репортаж с места события», намеченную на завтрашний полдень и целиком посвященную затмению.

– Похоже, нас ждет большое шоу.

Этой фразой Мэтт давал понять, что не позволит своему разочарованию испортить им вечер.

– Крупнейшее небесное явление, – кивнула Келли, – а они тараторят о нем, как зимой болтают об очередном снегопаде.

На экране появилась заставка со словами «Экстренный выпуск». Обычно это служило Келли сигналом к немедленному переключению канала, но сейчас ее остановила необычная картинка. Снятый издалека самолет стоял в лучах света на летном поле аэропорта имени Джона Кеннеди. Самолет был освещен так эффектно и его окружало такое множество автомобилей и человечков, что создавалось ощущение, будто в Куинсе приземлился НЛО.

– Террористы, – предположил Мэтт.

Аэропорт Кеннеди находился всего в пятнадцати километрах от их дома. Комментатор сообщил, что самолет, ставший предметом экстренного выпуска, совершил самую обыкновенную посадку, после чего на нем полностью отключилась система энергоснабжения и пока не удалось установить контакт ни с членами экипажа, ни с пассажирами, все еще остающимися на борту. В качестве меры предосторожности все посадки в аэропорту Кеннеди временно приостановлены, а самолеты, находящиеся в воздухе, перенаправлены в аэропорты Ньюарк и Ла Гуардиа.

Келли сразу поняла, что именно из-за этого самолета Эф и везет Зака. И теперь ей захотелось, чтобы Зак как можно быстрее оказался под крышей ее дома. Келли всегда была паникершей, а дом означал безопасность. Это было единственное место в мире, где она могла держать все под контролем.

Келли встала, притушила свет и, подойдя к окну возле кухонной раковины, посмотрела в небо над соседним домом. Она увидела огоньки самолетов, кружащих над аэропортом Ла Гуардиа, – словно крохотные мерцающие обломки, затянутые в воронку гигантского смерча. Келли никогда не бывала в центральной части страны, где можно за много километров увидеть приближающийся торнадо, но сейчас ощущение было именно такое: будто надвигалось что-то жуткое и она ничего не могла с этим поделать.

Эф подъехал на служебном «форде-эксплорере», притерев его к бордюру. Келли принадлежал двухэтажный домик на ухоженном участке земли, окруженном низкой живой изгородью. Весь квартал состоял из точно таких же домов. Келли вышла навстречу Эфу по бетонной дорожке к самой калитке, словно опасалась пускать его на свою территорию. Эфу представлялось, что Келли относится к нему как к гриппу, которым болела целых десять лет и который наконец победила.

Светловолосая, миниатюрная и по-прежнему очень хорошенькая, теперь она стала для него совсем другим человеком. Слишком многое изменилось. Где-то, скорее всего в коробке из-под обуви, упрятанной в глубине стенного шкафа, лежали свадебные фотографии, на которых была запечатлена безмятежная молодая женщина с отброшенной назад фатой, победно улыбавшаяся своему жениху в смокинге. Как же они любили друг друга и как же были счастливы!

– Я заранее освободил все выходные, – принялся оправдываться Эф.

Он вылез из машины раньше Зака и первым прошел на участок, толкнув железную калитку.

– У нас чрезвычайная ситуация.

В освещенном дверном проеме появился Мэтт Сейлс. Он вышел на веранду и остановился там. Салфетка, заткнутая за его воротник, скрывала логотип «Сирс» над нагрудным карманом. Мэтт работал управляющим магазином этой сети в торговом центре «Парк Рего».

Эф никак не отреагировал на его появление, полностью сосредоточившись на Келли и Заке, который тоже вошел на участок. Келли улыбнулась сыну, но Эф заподозрил, что она была бы совсем не против, если бы мальчик провел эти два дня с отцом, оставив ее наедине с Мэттом.

Келли покровительственно обняла Зака:

– Все в порядке, Зи?

Зак кивнул.

– Готова спорить, ты расстроен.

Мальчик снова кивнул.

Келли только сейчас обратила внимание, что Зак держит в руках коробку и какие-то провода:

– Это что?

– Новая игровая приставка для Зака, – ответил Эф. – Он взял ее на выходные.

Эф посмотрел на сына, прижавшегося к матери: его взор был устремлен в пространство.

– Малыш, если только я найду способ освободиться… может, завтра… надеюсь, что завтра… если представится хоть малейшая возможность, я вернусь за тобой и мы наверстаем упущенное. Ладно? Я все восполню, ты ведь знаешь.

Зак еще раз кивнул, но на отца не посмотрел.

– Пойдем, Зак, – позвал Мэтт с верхней ступеньки. – Давай поглядим, как подключить эту штуковину.

Верный, надежный Мэтт, человек, на которого всегда можно положиться. Келли прекрасно его выдрессировала. Эф проследил, как Мэтт и Зак уходят в дом. На пороге Зак оглянулся, чтобы в последний раз посмотреть на отца.

Келли и Эф остались одни. Они стояли лицом друг к другу на траве, покрывавшей участок. Эф видел, как позади Келли, над крышей дома, в воздухе кружат самолеты. Вся транспортная система страны, что бы там ни говорили о различных правительственных учреждениях и правоохранительных ведомствах, ждала именно этого человека, стоявшего перед женщиной, которая заявила, что больше не любит его.

– Дело в том самолете?

– Они все мертвы, – кивнул Эф. – Там, на борту. Все до единого.

– Мертвы? – В глазах Келли вспыхнула тревога. – Почему? Что произошло?

– Вот это мне и предстоит выяснить.

Эф чувствовал, что ему пора. Провести выходные с Заком не удалось, но этот поезд уже ушел, и теперь его ждали в другом месте. Эф достал из кармана конверт с логотипом в тонкую полоску и протянул Келли:

– Билеты на завтрашнюю игру. Если я не успею подъехать.

Келли взглянула на билеты, и ее брови вскинулись, когда она увидела цену. Она засунула билеты в конверт и посмотрела на Эфа с выражением, которое можно было принять за симпатию.

– Не забудь о нашей встрече с доктором Кемпнер.

Келли говорила о семейном консультанте – той самой женщине, от решения которой зависело, с кем останется Зак.

– Кемпнер, ну конечно, – сказал Эф. – Я приду.

– И… береги себя, – добавила Келли.

Эф кивнул и направился к внедорожнику.

Международный аэропорт имени Джона Кеннеди

У аэропорта собралась толпа, людей притягивало неизвестное, странное, потенциально трагическое, – одним словом, событие. Радиокомментаторы – Эф слушал приемник по дороге в аэропорт – полагали, что самолет захвачен террористами, и связывали эту акцию с заморскими конфликтами.

Мимо Эфа проехали две электротележки. В одной сидела заплаканная мать, держащая за руки двоих испуганных детей, во второй – пожилой чернокожий мужчина с букетом красных роз на коленях. Эф осознал, что в самолете мог прилететь чей-то Зак. Или чья-то Келли. И он сосредоточился на этом, а не на своих проблемах.

Команда дожидалась Эфа у закрытой двери под выходом номер шесть. Джим Кент, как обычно, общался с кем-то по телефону через микрофон, соединенный проводком с наушником. Джим был заместителем Эфа, он улаживал бюрократические и политические вопросы, неизбежно возникающие при борьбе с заболеваниями. Прикрыв микрофон рукой, Кент, вместо приветствия, доложил:

– Никаких известий о вынужденных посадках в других аэропортах страны.

Эф забрался в электротележку и сел на заднее сиденье возле Норы Мартинес, его второго заместителя, биохимика по образованию. Она уже натянула на руки нейлоновые перчатки, белые, гладкие и скорбные, как лилии. Нора чуть отодвинулась, когда Эф устраивался рядом. Эф с досадой отметил напряженность, существовавшую между ними.

Электротележка тронулась с места. Эф вдохнул солоноватый воздух.

– Сколько времени самолет находился на земле, прежде чем погасли все огни? – спросил он.

– Шесть минут, – ответила Нора.

– Никаких радиоконтактов? Пилот тоже вырублен?

Джим повернулся к ним:

– Предположительно, но подтверждений нет. Спецназовцы управления вошли в салон, увидели, что он полон трупов, и тут же ретировались.

– Надеюсь, они были в масках и перчатках?

– Так точно.

Электромобиль обогнул угол, вдали показался самолет. Большой, ярко озаренный прожекторами, направленными на него со всех сторон, он сиял, как майский день. Туман, наплывающий с океана, создавал вокруг него светящийся ореол.

– Боже, – выдохнул Эф.

– «Три семерки», так они его называют. «Боинг семьсот семьдесят семь», самый большой в мире двухмоторник. Самолет новый, недавняя разработка. Вот почему в управлении психуют. По их мнению, никакой поломки быть не может. Они считают, это больше похоже на саботаж.

Колеса шасси сами по себе были огромными. Эф взглянул на открытый люк – черную дыру над широким левым крылом.

– Они провели анализ газового состава воздуха, – сообщил Джим. – Проверили на все, что только могло быть сотворено руками человека. Теперь не знают, как быть дальше. Разве что начать с нуля.

– Вот мы и есть тот самый нуль, – сказал Эф.

Замерший на летном поле самолет, полный трупов… С точки зрения специалистов по контролю за опасными материалами, это было все равно, как если бы человек, проснувшись утром, вдруг обнаружил у себя на спине опухоль. А команда Эфа являла собой нечто вроде лаборатории, которая должна была сделать биопсию и доложить Федеральному авиационному управлению, рак это или нет.

Не успела электротележка остановиться, как к Эфу подскочили несколько человек в синей форме – агенты УТБ, – чтобы сообщить сведения, которые он уже получил от Джима. А поскольку агентам самим ничего не было ясно, они принялись наперебой задавать вопросы, перекрикивая друг друга, точно свора репортеров.

– Слишком долго все это тянется, – заявил Эф. – В следующий раз, когда случится что-то необъяснимое, звоните нам во вторую очередь. Сначала в УКОМ[14], а потом уже нам. Понятно?

– Да, сэр… То есть да, доктор Гудвезер.

– Люди из УКОМа готовы?

– Ждут указаний.

Эф направился к микроавтобусу ЦКПЗ, уже ожидавшему их:

– Я только скажу, что это не похоже на спонтанное заражение. Шесть минут на земле? Слишком короткий элемент времени.

– Действовали явно умышленно, – предположил кто-то из агентов УТБ.

– Возможно, – согласился Эф. – Во всяком случае, что бы нас ни ожидало на борту, источники распространения локализованы.

Он открыл заднюю дверцу микроавтобуса, пропуская вперед Нору.

– Сейчас наденем защитные костюмы и посмотрим, что у нас там.

Его остановил чей-то голос:

– На борту был один из наших.

Эф обернулся:

– Из каких таких наших?

– Воздушный маршал[15]. Стандартное правило для международных рейсов наших авиакомпаний.

– Вооруженный?

– По идее, да.

– И вы не получили от него ни одного телефонного звонка? Ни одного предупреждения?

– Ровным счетом ничего.

– Должно быть, их поразило нечто мгновенного действия.

Эф сосредоточенно кивнул, затем оглядел встревоженные лица стоявших вокруг людей:

– Дайте мне номер его места. Мы начнем оттуда.

Эф с Норой нырнули в микроавтобус ЦКПЗ и плотно закрыли за собой створки задней двери, отрезав беспокойство, царившее на летном поле.

Они сняли с полок принадлежности костюмов высшей степени защиты. Эф разоблачился до футболки и трусов, Нора осталась в черном бюстгальтере и трусиках нежно-сиреневого цвета. К тесноте микроавтобуса они давно привыкли и, раздеваясь, почти не задевали друг друга коленями и локтями. У Норы были густые черные волосы, вызывающе длинные для полевого эпидемиолога, и она ловко и быстро стянула их эластичной лентой. Тело ее было изящно округлое, а кожа – нежного теплого оттенка, какой бывает у слегка поджаренного хлеба.

После того как Эф покинул дом своей жены и Келли начала бракоразводный процесс, между Эфом и Норой вспыхнул роман. Правда, этот роман длился всего одну ночь, после которой наступило утро, полное неловкости и напряженности. Эта напряженность тянулась не один месяц… пока – всего несколько недель назад – не разгорелся второй роман, куда более страстный, чем первый. Оба хотели избежать ошибок, допущенных ранее, однако и на этот раз дело кончилось отчуждением, совсем уже нелепым и вместе с тем продолжительным…

До известной степени причину следовало искать в том, что Эф и Нора работали в очень тесном контакте. Сиди они в обычном офисе, за обычными столами, результат, возможно, был бы совсем иным, все прошло бы проще, но в данном случае речь шла о «любви в окопах». Слишком много они отдавали «Канарейке», почти ничего не оставляя ни друг другу, ни внешнему миру. Их совместная работа была настолько всепоглощающей, что ни один не мог спросить в минуту передышки: «Как прошел день?» – потому что такой минуты не выдавалось.

Вот и сейчас, стоя рядом друг с другом практически обнаженными, они не испытывали никаких любовных позывов, потому что облачение в защитный костюм – это антитеза соблазна. Полная противоположность чувственности. Погружение в бесстрастную стерильность.

Первый слой (он же первый уровень) защитного костюма: белый номексовый[16] комбинезон (с черными буквами «ЦКПЗ» на спине) на молнии от колен до подбородка, с застежками-липучками вокруг шеи и на запястьях, плюс высокие черные парашютистские ботинки, тщательно зашнурованные до самого верха.

Второй уровень: одноразовый белый комбинезон из тонкого, как бумага, тайвека[17]; на сапоги надеваются бахилы, а на руки – защитные перчатки «Серебряный щит» для работы с химикалиями, – и то и другое приклеивается скотчем к нейлоновым браслетам, плотно облегающим лодыжки и запястья. Далее следует автономный аппарат для дыхания: сбруя, легкий титановый баллон со сжатым воздухом, маска-респиратор, закрывающая все лицо. Дополняет этот набор персональная аварийная сигнализация, подобная той, которой оснащены пожарные: в чрезвычайной ситуации она позволяет мгновенно подать сигнал бедствия.

Наконец третий, внешний слой: желтая, скорее даже канареечно-желтая герметичная оболочка, похожая на космический скафандр; к ней прикрепляются шлем (угол обзора двести десять градусов) и перчатки.

Все вместе и представляло собой изолирующий костюм высшей степени защиты: двенадцать слоев разных тканевых материалов. После герметизации костюм полностью предохранял находящегося внутри его человека от агентов внешней среды.

Перед тем как надеть маски, оба замялись. Нора слабо улыбнулась и коснулась рукой щеки Эфа. А потом поцеловала его:

– Ты в порядке?

– Ну да.

– А по лицу не скажешь. Как Зак?

– Мрачен. Зол. Как и положено.

– Тут нет твоей вины.

– И что с того? Главное – я лишился выходных с сыном, и этих дней уже не вернешь. – Эф приготовил маску. – Знаешь, в моей жизни наступил период, когда нужно выбирать: семья или работа. Я думал, что выбрал семью. Наверное, недодумал.

В такие моменты – а это случается обычно в самое неподходящее время, например в кризисной ситуации, – ты смотришь на человека и понимаешь, что без него тебе будет плохо. Вот и Эф видел, что поступал с Норой несправедливо, цепляясь за Келли… даже не за Келли, а за прошлое, за семейную жизнь, какой она была когда-то, и все, казалось бы, ради Зака. А ведь Норе нравился Зак. И Заку нравилась Нора, в этом не могло быть сомнений.

Однако сейчас думать об этом было недосуг. Эф надел маску-респиратор, удостоверился, что воздух исправно поступает из баллона.

Нора проверила герметичность его костюма, он – ее. Люди, работающие в биологически опасных зонах, пользовались той же системой, что и водолазы-аквалангисты. Их костюмы чуть-чуть раздувались от циркулирующего внутри воздуха. Барьер, создаваемый для внешних патогенов, был одновременно и барьером для пота и тепла, выделяемых телом человека, поэтому температура внутри скафандра могла подниматься до сорока градусов Цельсия.

– На вид – герметичность полная, – сказал Эф в микрофон с речевым управлением, установленный в шлеме.

Нора кивнула и встретилась с ним взглядом сквозь разделяющие их маски. Какие-то секунды она не отводила глаз, словно хотела что-то сказать, но все-таки передумала. Только спросила:

– Готов?

– За работу, – утвердительно качнул шлемом Эф.

После того как они вышли на летное поле, Джим Кент включил свой пульт управления на колесном ходу и установил по разным линиям связь с видеокамерами, смонтированными на шлемах Эфа и Норы. Затем прикрепил к их плечевым ремням шнуры от маленьких, заранее включенных фонариков: многослойные толстые перчатки сильно ограничивали подвижность пальцев.

Вновь подошли парни из УТБ, попытались заговорить, но Эф прикинулся, будто ничего не слышит: покачал головой и коснулся шлема рукой.

Уже у самого «боинга» Кент продемонстрировал Эфу и Норе ламинированную план-схему самолета с проставленными цифрами; цифры соответствовали номерам в списках пассажиров и экипажа, имевшихся на оборотной стороне схемы. Джим указал на красную точку, которой было помечено кресло 18А.

– Воздушный маршал, – сказал Джим в свой микрофон. – Фамилия – Шарпантье. Место в первом же ряду у выхода, возле иллюминатора.

– Понял, – ответил Эф.

Джим перешел ко второй красной точке:

– УТБ отметило еще одного пассажира, представляющего интерес. Этим рейсом летел немецкий дипломат Рольф Губерман. Бизнес-класс, второй ряд, кресло Е. Он должен был принять участие в работе Совета Безопасности ООН, где предполагается обсуждение ситуации в Корее. Возможно, при нем дипломатический чемоданчик, из тех, что не подлежат досмотру. Скорее всего, там нет ничего особенного, но немцы из ООН уже едут сюда, чтобы забрать его.

– Ясно.

Джим оставил их на границе освещенного круга и вернулся к своим мониторам. В само́м круге было светлее, чем днем. Эф и Нора двигались, почти не отбрасывая теней. Эф первым поднялся по выдвижной лестнице на крыло, а затем по его расширяющейся плоскости продвинулся к открытому люку.

Первым он вошел и в самолет. Царящий внутри покой, казалось, можно было пощупать. Нора последовала за Эфом, и скоро они стояли плечом к плечу в начале среднего салона.

Лицами к ним ряд за рядом сидели трупы. Фонарики Эфа и Норы тускло отражались в мертвых самоцветах их распахнутых глаз.

Ни у кого не шла носом кровь. Ни у кого не вылезли глазные яблоки. Никаких вздутостей или пятен на коже. Ни пены, ни кровяных пятен в уголках рта. Все сидели на своих местах без каких бы то ни было признаков паники или борьбы. Руки свешивались в проход или лежали на коленях. Никаких явных травм.

Мобильные телефоны – на коленях, в карманах, в сумках и сумочках – либо сигнализировали о непринятых вызовах, либо то и дело звонили; веселые рингтоны накладывались друг на друга. Других звуков в салоне не было.

Они сразу нашли воздушного маршала – как им и рассказывали, тот сидел у иллюминатора в первом ряду среднего салона. На вид лет сорок пять. Черные редеющие волосы. Застегнутая на все пуговицы рубашка поло с сине-оранжевой окантовкой – цвета «Нью-Йорк метс»; на груди рубашки вышит талисман команды Мистер Мет – человечек с головой в виде бейсбольного мяча. Синие джинсы. Подбородок мужчина опустил на грудь, будто задремал.

Эф стал на одно колено – более широкий проход перед первым рядом предоставлял такую возможность. Он коснулся лба воздушного маршала, толкнул голову. Она легко откинулась назад. Нора, стоя рядом, поводила лучом фонарика по глазам мужчины: зрачки Шарпантье не реагировали. Взявшись за подбородок маршала, Эф оттянул вниз его челюсть, осветил полость рта, язык, верхнюю часть глотки. Все розовое, никаких признаков отравления.

Для Эфа здесь было слишком темно. Он потянулся и поднял шторку. Сияние прожекторов ворвалось в салон, словно яркий, ослепительно-белый вопль света.

Никаких следов рвотной массы, а ведь при вдыхании определенных газов рвота обязательно должна быть. У жертв отравления угарным газом кожа покрывается волдырями и обесцвечивается, лица при этом становятся пергаментными и вместе с тем опухшими. Здесь же Шарпантье и все остальные сидели как живые – в расслабленных позах, без единого признака предсмертных страданий. У соседки воздушного маршала, женщины средних лет в курортной одежде, на носу перед невидящими глазами висели очки. Спинки всех кресел были приведены в вертикальное положение. Трупы сидели как совершенно нормальные пассажиры, словно ожидая, когда погаснет табло «Пристегните ремни» и можно будет подняться и направиться к выходу.

Вещи пассажиров первого ряда этого салона лежали в проволочных контейнерах, прикрепленных к перегородке. Из контейнера, расположенного перед Шарпантье, Эф вынул мягкую дорожную сумку с логотипом авиакомпании «Вирджин Атлантик» и расстегнул молнию. Он достал спортивную фуфайку Университета Нотр-Дам, несколько потрепанных сборников кроссвордов, аудиокнигу (судя по всему, какой-то триллер), а затем выудил еще одну сумку – нейлоновую, овально-изогнутую и довольно тяжелую. Достаточно было слегка потянуть за молнию, чтобы понять: там лежит черный пистолет с обрезиненной рукояткой.

– Вы видите? – спросил Эф.

– Видим, – ответил Джим по радио.

Джим Кент, агенты УТБ и все остальные, кто имел на это право по чину, стояли у мониторов пульта управления, наблюдая картинку, которую передавала видеокамера, закрепленная на шлеме Эфа.

– Что бы это ни было, оно захватило всех врасплох, – сказал Эф. – В том числе и воздушного полицейского.

Эф застегнул сумку и оставил ее лежать на полу, затем встал, двинулся по проходу. Он шел, наклоняясь через мертвых пассажиров и поднимая каждую вторую или третью шторку. Яркий свет отбрасывал жуткие тени, заострял черты мертвецов, будто их наказали смертью именно за то, что они посмели приблизиться к солнцу.

Мобильные телефоны продолжали петь каждый свое, получался резкий диссонанс, как если бы десятки персональных сигналов бедствия пытались перекричать друг друга. Эф старался не думать о тех, кто пытался дозвониться до своих близких.

Нора наклонилась к одному из тел.

– Никаких повреждений, – отметила она.

– Вижу, – ответил Эф. – Черт, просто мороз по коже!..

Он встал лицом к галерее трупов, задумался.

– Джим, – наконец сказал Эф, – надо поднять тревогу в Европе. Свяжись с Всемирной организацией здравоохранения, введи в курс Министерство здравоохранения Германии – пусть там проверят больницы. Как ни мала вероятность, что это инфекция, но, если дело обстоит именно так, у них должны быть подобные случаи.

– Уже на связи, – сообщил Джим.

В бортовой кухне перед салонами первого и бизнес-класса сидели четверо – три стюардессы и один стюард, все на откидных сиденьях, все пристегнуты, тела, сдерживаемые ремнями безопасности, наклонены вперед. Когда Эф проходил мимо, у него родилось ощущение, что он под водой и плывет мимо жертв кораблекрушения.

– Я в хвостовой части, Эф, – послышался в наушниках голос Норы. – Ничего нового. Возвращаюсь.

– Хорошо.

Эф двинулся по салону бизнес-класса, освещенному прожекторами через иллюминаторы, отодвинул занавеску, отгораживающую салон первого класса. Там, в широком кресле в первом ряду, он нашел немецкого дипломата. Губерман сидел, сложив пухлые ручки на коленях и свесив голову; на открытые глаза падал локон рыжевато-седых волос.

Дипломатический чемоданчик, упомянутый Джимом, лежал под сиденьем. Эф открыл его. Внутри покоилась синяя виниловая сумка с молнией поверху.

В салон вошла Нора:

– Эф, у тебя нет полномочий на…

Эф расстегнул молнию, достал наполовину съеденный батончик «Тоблерон» и прозрачный пластиковый пузырек, полный синих таблеток.

– Что это? – спросила Нора.

– Полагаю, виагра, – ответил Эф, возвращая батончик и пузырек в сумку, а сумку – в чемоданчик.

Он остановился около матери и дочери, вместе летавших в Европу. Рука девочки уютно устроилась в ладони матери. Обе выглядели умиротворенными.

– Никакой паники, – произнес Эф, – ничего.

– Просто не укладывается в голове, – отозвалась Нора.

Вирусы передаются от человека к человеку, а на такую передачу требуется время. Пассажиры, заболевающие или теряющие сознание, порождают панику, независимо от того, горят таблички «Пристегните ремни» или нет. Если здесь поработал вирус, то он решительно отличался от всех патогенов, с которыми Эфу довелось иметь дело за многие годы работы в ЦКПЗ. Причем все свидетельствовало о том, что смертоносное отравляющее вещество было каким-то образом впрыснуто в герметизированный корпус самолета.

– Джим, пусть опять возьмут пробы воздуха, – сказал Эф.

– Они все проверили с точностью до миллионных, – ответил Кент. – Ничего не нашли.

– Я знаю… но ведь люди подверглись какой-то атаке, и без малейшего предупреждения. Может, эта субстанция рассеялась, после того как открыли люк. Я хочу, чтобы проверили ковры и другие пористые материалы. Как только перевезем трупы в стационар, нужно будет обратить особое внимание на легочную ткань.

– Хорошо, Эф. Сделаем.

Гудвезер быстро прошел через салон первого класса, с его просторно расположенными кожаными креслами, к закрытой двери в кабину экипажа. Дверь была зарешечена, окантована стальной полосой, в потолке над ней виднелась камера наблюдения. Гудвезер взялся за ручку.

– Эф, – раздался в его шлеме голос Джима, – мне тут сообщили, дверь на кодовом замке, ты не сможешь войти…

Всего один легкий толчок затянутой в перчатку руки, и дверь открылась.

Эф застыл на пороге. Свет прожекторов свободно вливался в кабину экипажа сквозь тонированное лобовое стекло. На приборных панелях не светилось ни одного огонька.

– Эф, они говорят, чтобы ты был осторожен, – сказал Джим.

– Поблагодари их от меня за первоклассный профессиональный совет, – ответил Эф, входя в кабину.

Индикаторы возле переключателей и рычагов управления тоже были мертвы. По правую руку от Эфа на откидном сиденье покоился, привалившись к перегородке, сутулый мужчина в форме пилота. Двое других – командир корабля и второй пилот – сидели в креслах перед панелью управления. Руки второго пилота, слегка сжатые в кулаки, лежали на коленях, голова в фуражке чуть свесилась налево. Левая рука командира оставалась на рычаге управления, правая свалилась с подлокотника, костяшки пальцев касались коврового покрытия. Голова была наклонена вперед, фуражка лежала на коленях.

Эф перегнулся через панель управления, расположенную между креслами, и приподнял голову командира. Он посветил фонариком в открытые глаза: расширенные зрачки не реагировали. Эф осторожно опустил голову командира на грудь. И замер.

Странное чувство посетило его. Некое легкое ощущение. Словно рядом кто-то был.

Гудвезер отступил от пульта и оглядел кабину, медленно поворачиваясь всем телом.

– Что такое, Эф? – спросил по рации Джим.

Эф провел среди мертвецов слишком много времени, чтобы они пугали его своим присутствием. Но тут было что-то другое. Где-то рядом. Совсем близко или чуть поодаль, он не мог сказать.

Странное ощущение прошло, как приступ головокружения. Эф несколько раз моргнул и покачал головой:

– Ничего особенного. Наверное, клаустрофобия.

Гудвезер повернулся к мужчине на откидном сиденье: голова низко наклонена, правое плечо упирается в перегородку, ремни безопасности висят свободно.

– Почему он не пристегнут? – вслух спросил себя Гудвезер.

– Эф, – позвала Нора, – ты в кабине пилотов? Я иду к тебе.

Эф посмотрел на серебряную булавку для галстука с логотипом «Реджис эйрлайнс», прочитал фамилию на нагрудной планке: «РЕДФЕРН», затем опустился перед мужчиной на колено, прижал к его вискам пальцы в толстых перчатках, чтобы поднять голову. Глаза мужчины были открыты и смотрели вниз. Эф проверил зрачки, и ему показалось, будто он что-то увидел. Некое мерцание. Эф пригляделся. Внезапно капитан Редферн содрогнулся всем телом и застонал.

Гудвезер отпрянул и с грохотом повалился спиной на панель управления между креслами пилотов. Тело второго пилота съехало на него. Эф на мгновение застыл, придавленный обмякшим мертвецом, а затем резко оттолкнул труп.

– Эф? – встревоженно позвал Джим.

– Эф, что случилось? – В голосе Норы послышались панические нотки.

Эпидемиолог и сам был на грани паники. Ужас вселил в него силы. Он вернул мертвеца в кресло и поднялся на ноги.

– Эф, ты в порядке? – спросила Нора.

Гудвезер посмотрел на капитана Редферна, сползшего на пол. Глаза его оставались открыты, взгляд был по-прежнему пуст, зато горло ходило ходуном, а рот дергался, словно хватая воздух.

Эф не мог прийти в себя от изумления.

– У нас выживший, – прошептал он.

– Что? – не поняла Нора.

– В кабине экипажа один человек жив. Джим, нам нужна спасательная капсула. Пусть ее доставят прямо к крылу. Нора? – Эф говорил быстро, не сводя глаз с корчащегося на полу пилота. – Нужно осмотреть весь самолет, пассажира за пассажиром.

Первая интерлюдия

Авраам Сетракян

Старик стоял в одиночестве посреди захламленного ломбарда на Восточной Сто восемнадцатой улице в Испанском Гарлеме. Час как он закрыл свое заведение, желудок его урчал, однако старику не хотелось подниматься наверх. Он уже опустил щиты на окна и двери: дом прикрыл свои стальные веки. Улицы теперь принадлежали людям ночи. По вечерам выходить наружу не следовало.

Старик подошел к длинному ряду реостатов позади его конторки и одну за другой притушил лампы. Он пребывал в элегическом настроении. Осмотрел свою лавку, скользнул взглядом по витринам из хромированного металла и стекла. Множество наручных часов (выставленных, конечно же, не на бархате, а на фетре)… Отполированные серебряные вещицы (от них никак не удавалось избавиться)… Золотые украшения с бриллиантами… Чайные сервизы… Кожаные куртки… Меховые вещи, небесспорные в наше время… Новые музыкальные плееры (эти уходили быстро, а вот радиоприемники и телевизоры он больше не брал)… Еще тут были настоящие сокровища: два прекрасных антикварных несгораемых шкафа (выстланные внутри асбестом, ну и что? ведь не есть же с них); видеомагнитофон «Квазар» образца 1970-х годов, выполненный из дерева и стали, размером с добрый чемодан; древний шестнадцатимиллиметровый кинопроектор…

Но конечно, хватало и барахла, которое оборачивалось медленно. Ломбард – это в чем-то базар, в чем-то музей, но в чем-то и хранилище реликвий местных жителей. Хозяин ломбарда предоставляет услуги, которые больше ни у кого не сыщешь. Он – банкир бедняков. Порой к нему приходят люди, чтобы занять двадцать пять долларов, и не нужно никакой кредитной истории, никакой справки с места работы, никаких рекомендательных писем. А во времена экономической рецессии двадцать пять долларов для многих – серьезные деньги. Двадцать пять долларов означают сон в ночлежке, а не на улице. Двадцать пять долларов означают лекарство, которое может спасти жизнь. И пока у мужчины или женщины остается что-то ценное, остается что-то такое, что можно заложить, этот мужчина или эта женщина всегда может выйти из его лавки с деньгами в руках. Вот и чудненько.

Сетракян тяжело поднимался по лестнице, на ходу продолжая гасить свет. Он был счастлив, что стал владельцем этого дома, – Сетракян купил его в начале семидесятых за семь долларов с мелочью. Ну хорошо, может, и не за такие гроши, но и не за миллион. В те времена сжигали дома, чтобы согреться. «Лавка древностей и ломбард Никербокера» (название досталось вместе с заведением) всегда была для Сетракяна не столько средством обогащения, сколько точкой проникновения в доинтернетовское пространство, потайным ходом к подземному рынку великого города, расположенного на перекрестке всех дорог, – волшебному рынку, предназначенному для людей, которые интересуются инструментами, изделиями, диковинами и тайнами Старого Света.

Тридцать пять лет он день за днем проводил в лавке, ожесточенно торгуясь за каждую побрякушку, а ночь за ночью копил орудия и вооружения. Тридцать пять лет он ждал своего часа, готовился и собирался с силами. А теперь его время истекало.

У двери он коснулся мезузы[18] и, прежде чем войти, поцеловал подушечки своих кривых, сморщенных пальцев. В коридоре стояло старинное зеркало, настолько поблекшее и исцарапанное, что приходилось вытягивать шею, дабы найти пятачок, в котором старик мог разглядеть свое отражение. Белые, как алебастр, волосы далеко отступили от морщинистого лба, но были все еще густы – они волной падали позади ушей на спину, и их давно требовалось подкоротить. Его лицо словно бы удлинялось: подбородок, подглазья, мочки ушей тянулись вниз, уступая известной бандитской силе – силе тяжести. Кисти рук, переломанные и неправильно сросшиеся много десятилетий назад, теперь, под действием артрита, и вовсе превратились в когтистые птичьи лапы, и Сетракян, скрывая их от чужих глаз, постоянно носил шерстяные перчатки с отрезанными кончиками пальцев. Однако за внешностью этой человеческой развалины таились сила и выдержка. Мужество. Юношеский пыл. Воля.

Откуда же брал начало столь неистребимый источник вечной молодости? Секрет прост.

Началом была – жажда мести.

Много лет назад в Варшаве, а потом в Будапеште жил человек по имени Авраам Сетракян. Он был известным ученым, профессором, специалистом в области восточноевропейской литературы и фольклора. Этот человек пережил холокост, пережил скандал, вызванный женитьбой на студентке. Он много чего пережил, потому что предмет его исследований заводил ученого в самые темные уголки мира.

Теперь же он был престарелым владельцем ломбарда в Америке, которого преследовало одно не доведенное до конца дело.

У него оставалось немного супа, очень вкусного куриного супа с креплах[19] и яичной лапшой, – один из постоянных посетителей не поленился привезти ему из самого ресторана Либмана в Бронксе. Сетракян поставил миску в микроволновку, скрюченными пальцами не без труда ослабил узел галстука. Дождавшись звоночка микроволновки, он отнес горячую миску на стол, вытащил из кольца льняную салфетку (бумажные ни в коем случае!), плотно заткнул за воротник.

Теперь надо подуть на суп. Это особый ритуал – ритуал, который успокаивает, вселяет уверенность. Он вспомнил бабушку, свою бобе, – и это было больше чем обыкновенное воспоминание, это было ощущение ее постоянного присутствия: сидя против маленького Авраама за шатким деревянным столом на холодной кухне их деревенского дома, она, прежде чем передать внуку миску с супом, всегда дула на него. Это было до того, как пришла беда. Старческое дыхание шевелило парок, поднимающийся из миски, он обдавал лицо Авраама – в этом простом действии таилась какая-то тихая магия. Казалось, бобе вдыхает в ребенка жизнь. Теперь на суп дул он сам, старик, и, наблюдая, как пар придает его дыханию форму, Авраам гадал, сколько же таких выдохов осталось ему в жизни.

Он достал ложку – в одном из ящиков стола было полно причудливой разнородной столовой утвари – и сжал ее кривыми пальцами левой руки. Подув теперь уже на ложку – озерцо бульона в ней пошло рябью, – Авраам отправил суп в рот. Вкус он почувствовал лишь на мгновение – вкусовые сосочки языка вымирали, как старые солдаты, павшие жертвами многих десятилетий курения трубки, одного из профессорских грехов.

Он нашел тонкий пульт от старенького «Сони» (белый корпус, кухонная модель), и тринадцатидюймовый экран ожил, добавив комнате света. Сетракян встал из-за стола и направился в кладовку, опираясь о стопки книг, превративших коридор в узкую тропку, застланную истертым ковром. Книги лежали повсюду, кипы высились у стен, и ни с одной Авраам не мог расстаться, хотя многие давно прочитал. Он достал из жестянки последнюю из припасенных буханок хорошего ржаного хлеба, принес ее, завернутую в бумагу, на кухню, тяжело уселся на мягкий стул, развернул и принялся отщипывать кусочки. Отправляя их по очереди в рот, Авраам заедал каждый ложкой вкусного супа и получал от пиршества необыкновенное наслаждение.

Не сразу, но происходящее на экране все же привлекло его внимание: где-то на летном поле стоял большой пассажирский лайнер; в свете прожекторов он выглядел как безделушка из слоновой кости на черном бархате в витрине ювелирного салона. Сетракян надел очки в темной роговой оправе, которые висели у него на груди, и прищурился, чтобы прочитать бегущую строку внизу экрана. Чрезвычайная ситуация. Причем совсем недалеко – на противоположном берегу реки, в аэропорту имени Джона Кеннеди.

Старый профессор смотрел, слушал и снова смотрел, не в силах отвести глаза от самолета. Одна минута превратилась в две, затем в три, комната вокруг перестала существовать. Сетракян словно впал в ступор. Но нет, это был не ступор – профессор просто окаменел от ужаса, слушая новости. Ложка с супом замерла в руке, забывшей про тремор.

Телевизионная картинка с недвижным самолетом на летном поле – картинка, маячившая перед стеклами его очков, – была словно видение будущего. Суп в миске остыл; поднимавшийся над ним парок истаял и сгинул навсегда; отломленный кусочек ржаного хлеба остался несъеденным.

Он так и знал.

Тук-тук-тук.

Старик знал…

Тук-тук-тук.

Изуродованные руки пронзила боль. То, что Сетракян видел перед собой, не было зловещим предзнаменованием. Это было само вторжение. Акт войны. То, чего он ждал. То, к чему готовился. Готовился всю жизнь, вплоть до этого самого момента.

Поначалу Авраам даже испытал облегчение: тот ужас снова явился в мир, однако он-то, Сетракян, жив; он не умер раньше времени; пусть в последнюю минуту, но у него появился шанс отомстить. Облегчение было мимолетным – оно мгновенно уступило место острому, мучительному, словно боль, страху.

Слова сами сорвались с губ вместе с легким парком дыхания:

– Он здесь… он здесь…

Прибытие

Ремонтный ангар авиакомпании «Реджис эйрлайнс»

Поскольку рулежную дорожку аэропорта имени Джона Кеннеди следовало освободить, самолет со всем содержимым отбуксировали в длинный и просторный ангар компании «Реджис эйрлайнс». Это произошло примерно за час до рассвета. Все люди на летном поле молчали, когда безжизненный 777-й, полный мертвых пассажиров, катился мимо, словно гигантский белый гроб.

Как только под колеса подложили колодки, обеспечив неподвижность самолета, бетонный пол вокруг него начали застилать черным брезентом. Часть ангара между левым крылом и носовой частью самолета огородили ширмами, позаимствованными в ближайшей больнице, – это была зона изоляции. Впрочем, и весь самолет был изолирован в ангаре, как труп в колоссальном морге.

По требованию Эфа Управление главного судебно-медицинского эксперта Нью-Йорка прислало нескольких старших судмедэкспертов из Манхэттена и Куинса, которые привезли ящики с резиновыми мешками для трупов. УГСМЭ – самое большое в мире судебно-медицинское учреждение – имело немалый опыт в делах такого рода, когда в катастрофах одновременно погибало множество людей, и его специалисты помогли грамотно организовать процесс извлечения трупов из самолета.

Сотрудники Портового управления Нью-Йорка, одетые в скафандры биозащиты, первым вынесли тело воздушного маршала. Как только мешок с трупом появился в люке над крылом, офицеры, выстроившиеся внизу, вскинули руки в военном приветствии. Затем люди в скафандрах с немалыми трудностями вынесли трупы пассажиров, сидевших в первом ряду. Освободившиеся кресла демонтировали, извлекли из самолета, и в салоне образовалась площадка, на которой стало удобнее упаковывать трупы. Каждый мешок с мертвым телом привязывали к носилкам, после чего спускали с крыла на застеленный брезентом бетонный пол ангара.

Процедура была длительной, размеренной и оттого особенно жуткой. В какой-то момент, когда на бетоне лежало уже около тридцати мешков, один из сотрудников управления, принимавших носилки внизу, внезапно отшатнулся и двинулся прочь от самолета, постанывая и хватаясь руками за шлем. Двое коллег подскочили к нему, но он отшвырнул их на ширмы, и те попадали, образовав брешь в границе изоляционной зоны. Возникла паника. Люди стали разбегаться, уступая дорогу офицеру, возможно отравившемуся неизвестным газом или заразившемуся непонятной болезнью, а тот шел к выходу из этой огромной металлической пещеры, пытаясь на ходу освободиться от защитного костюма. Эф настиг его на бетонной площадке перед ангаром. Офицер застыл на месте, словно остановленный светом давно поднявшегося солнца. Он отбросил шлем и принялся сдирать с себя верхнюю оболочку, как если бы это была кожа, внезапно ставшая тесной. Эф обхватил мужчину. Тот вывернулся и медленно осел на землю; по его щекам бежали слезы, смешанные с потом.

– Этот город… – зарыдал мужчина. – Этот чертов город…

Позднее выяснилось, что он работал на разборе завалов, оставшихся от башен Всемирного торгового центра, в первые, самые жуткие недели после катастрофы – сначала как спасатель, потом как поисковик. Призрак 11 сентября витал над многими сотрудниками управления; нынешняя картина ужасающей массовой гибели оказалась выше сил этого офицера – призрак обрушился именно на него.

Оперативная группа аналитиков и следователей Национального совета по безопасности на транспорте прилетела из Вашингтона на самолете «Гольфстрим», принадлежащем ФАУ. Им предстояло опросить всех вовлеченных в «инцидент» на борту рейса 753 авиакомпании «Реджис», задокументировать, как вел себя самолет в последние минуты перед отказом оборудования, и изъять «черный ящик», а также речевой самописец, находящийся в кабине экипажа. Следователи из департамента здравоохранения штата Нью-Йорк тоже хотели прибрать к рукам всю информацию, но группа ЦКПЗ уже во многом опередила их, а Эф и вовсе отказался принимать их притязания на юрисдикцию в данном вопросе. Он понимал, что его команда – главная сила, способная остановить распространение возможной инфекции, и, чтобы работа шла правильно, руководство должно оставаться за ним.

Представители компании «Боинг», летевшие из штата Вашингтон, уже заявили, что полный отказ оборудования на 777-м «технически невозможен». Вице-президент «Реджис эйрлайнс», поднятый с постели дома в Скарсдейле, настаивал, что первичный осмотр самолета после снятия медицинского карантина должны провести специалисты его компании. (На сей момент главной причиной смерти пассажиров и экипажа считался отказ вентиляционной системы.) Посол Германии в США и несколько сотрудников посольства по-прежнему ожидали, когда им передадут дипломатический чемоданчик. Эф пока держал их в Сенаторском зале «Люфтганзы» в первом терминале, чтобы они немного поостыли. Пресс-секретарь мэра строил планы насчет пресс-конференции во второй половине дня. Комиссар полиции прибыл со своим начальником контртеррористического отдела в передвижном командном пункте Нью-Йоркского управления полиции.

К десяти часам утра в самолете оставалось около восьмидесяти трупов. Идентификация шла быстро благодаря сканированию паспортов и детальному списку пассажиров с привязкой к креслам.

Во время перерыва, полагающегося, чтобы передохнуть от защитных костюмов, Эф и Нора решили посовещаться с Джимом, для чего им пришлось выйти за пределы изоляционной зоны. Фюзеляж «боинга» оставался в пределах видимости – он возвышался над ширмами. Аэропорт имени Джона Кеннеди возобновил работу: садились и взлетали самолеты; в вышине взвывали и затихали двигатели, меняя режимы тяги; даже в ангаре чувствовалось колыхание воздуха, вызванное движением больших машин.

– Сколько тел может принять Управление судмедэксперта на Манхэттене? – спросил Эф, прикладываясь к бутылке с водой.

– Территориально аэропорт относится к Куинсу, – напомнил Джим, – но ты прав: Манхэттен оснащен гораздо лучше. Мы собираемся распределить тела жертв между Манхэттеном, Куинсом, Бруклином и Бронксом. В каждое управление передадим примерно по пятьдесят тел.

– А как мы их доставим?

– На грузовиках-рефрижераторах. Судмедэксперты говорят, что так они перевозили останки погибших во Всемирном торговом центре. Грузовики возьмем на Фултонском рыбном рынке, это в южной части Манхэттена. С ними уже связались.

Эф часто думал, что их борьба с болезнями похожа на действия бойцов Сопротивления в годы Второй мировой войны. Он и его команда сражались из последних сил, в то время как весь остальной мир вел повседневную жизнь, пытаясь не придавать особого значения оккупантам – вирусам и бактериям, которые грозили его уничтожить. В этом сценарии Джим был ведущим подпольной радиостанции, бегло говорящим на трех языках; он мог обеспечить свободный вывоз из Марселя чего угодно – от сливочного масла до оружия.

– Из Германии нет ответа? – спросил Эф.

– Пока нет. Они закрыли аэропорт на два часа. Провели полную проверку. Больных среди сотрудников нет, в больницы никто с острым заболеванием не обращался.

– Как-то нелогично все! – с неожиданной горячностью воскликнула Нора. – Концы с концами не сходятся.

– Продолжай, – согласно кивнул Эф.

– У нас самолет, полный трупов. Если бы причиной смерти был газ или какой-то аэрозоль в вентиляционной системе – не важно, как он туда попал, по чьей-то воле или случайно, – они все не умерли бы так… Нет, я просто должна это сказать: не умерли бы так мирно. Они задыхались бы, размахивали руками. Блевали. Синели. Люди разного сложения и конституции умирают по-разному – кто быстро, кто долго. Плюс ко всему паника. А здесь… если произошло заражение, то мы имеем дело с каким-то совершенно новым, неизвестно откуда взявшимся патогенным фактором. Мы никогда раньше ни с чем подобным не сталкивались. И это говорит только об одном: перед нами дело рук человеческих, продукт, созданный в лаборатории. Но вместе с тем вспомните: умерли не только пассажиры, самолет тоже умер. Как если бы нечто, непостижимое нечто, способное распоряжаться жизнью, поразило самолет и выключило все, что там находилось, в том числе и людей. Но это ведь не совсем точное описание! По той причине, что… И вот тут я хочу задать, как мне представляется, самый важный вопрос: кто открыл люк? – Она пристально посмотрела на Эфа, потом на Джима, снова на Эфа. – Ну да, возможно, был перепад давления. Возможно, люк уже был открыт, его прижимало давлением, потом давление сравнялось, вот крышка немного и выдвинулась. Гладко? Вполне. Мы можем найти такие же милые объяснения всему чему угодно, ведь мы ученые, ученые-медики, это наша профессия.

– И еще шторки, – добавил Джим. – Во время приземления пассажиры всегда смотрят в иллюминаторы. Кто их опустил?

Эф кивнул. Все утро он пристально вглядывался в каждую мелочь, теперь же имело смысл сделать несколько шагов назад и взглянуть на эти странные события в более широком ракурсе.

– Вот почему четверо выживших могут быть ключом к разгадке. Если они что-то видели.

– Или хоть что-то поняли, – добавила Нора.

– Состояние всех четверых тяжелое, но стабильное, – сообщил Джим. – Они находятся в инфекционном отделении Медицинского центра Джамейки[20]. Капитан Редферн, третий пилот, тридцать два года. Адвокат из округа Уэстчестер, женщина, сорок один год. Программист из Бруклина, сорок четыре года. И музыкант, знаменитость Манхэттена и Майами-Бич, тридцать шесть лет. Его зовут Дуайт Муршейн.

Эф пожал плечами:

– Никогда о нем не слышал.

– Он выступает под псевдонимом Габриэль Боливар.

– Ого! – вырвалось у Эфа.

– Ну и ну! – удивилась Нора.

– Он летел инкогнито первым классом. Никакого жуткого грима, никаких идиотских контактных линз. Когда пресса прознает, будет жарко.

– Выжившие как-либо связаны между собой?

– Пока мы ничего не усмотрели. Возможно, медицинская экспертиза что-нибудь да выявит. Они были в разных салонах. Программист летел экономклассом, адвокатша – в бизнес-классе, певец – в первом. Капитан Редферн, само собой, – в кабине экипажа.

– Да, задачка, – произнес Эф. – Но уже кое-что. Если, конечно, они очнутся. И проживут достаточно долго, чтобы ответить на наши вопросы.

К ним подошел офицер управления.

– Доктор Гудвезер, вам лучше вернуться, – сказал он. – Они что-то нашли. В грузовом отсеке.

Через грузовой люк, расположенный в самом низу фюзеляжа 777-го, выкатывали металлические контейнеры с багажом, чтобы в ангаре их открыла и проверила служба биозащиты. Зайдя в грузовой отсек, Эф и Нора обогнули оставшиеся контейнеры – из них составился целый поезд, но колеса были пока застопорены – и прошли дальше.

В дальнем конце грузового отсека размещался длинный прямоугольный ящик – деревянный черный, очень тяжелый на вид, похожий на огромный шкаф из нелакированного эбенового дерева, лежащий лицевой частью вверх. Размеры впечатляли: примерно два с половиной метра в длину, чуть ли не полтора в ширину и метр в высоту. Побольше, чем солидный холодильник. По краям верхней крышки шла замысловатая резьба: лабиринт завитушек, сопровождаемый письменами на каком-то древнем или стилизованном под древний языке. Многие завитушки напоминали фигурки людей, эдакие плавные текучие человеческие формы… или же, если напрячь воображение, кричащие лица.

– Его еще никто не открывал? – спросил Эф.

Офицеры управления покачали головой:

– Мы к нему не прикасались.

Эф заглянул за ящик: на полу лежали три оранжевые стяжные ленты; стальные крючья на их концах, как и положено, были зацеплены за петли в полу.

– А ленты?

– Когда мы пришли, они уже были расстроплены.

Эф оглядел грузовой отсек.

– Это невозможно, – сказал он. – Не будь эта штука закреплена во время полета, она повредила бы багажные контейнеры, а может, и внутреннюю обшивку отсека. Где бирка? Что значится в списке грузов?

Один из офицеров держал в руке, облаченной в перчатку, несколько ламинированных листов бумаги, схваченных скрепкой:

– В списке его нет.

Эф подошел, чтобы взглянуть самому:

– Быть такого не может.

– Единственный нестандартный груз, указанный здесь, если не считать трех комплектов клюшек для гольфа, – это каяк.

Мужчина указал на боковую стену, у которой, закрепленный такими же оранжевыми лентами, лежал каяк, весь в багажных наклейках разных авиакомпаний.

– Позвоните в Берлин, – велел Эф. – Должна ведь у них быть какая-нибудь запись. Кто-то наверняка помнит этот ящик. Он весит самое малое килограммов двести.

– Уже позвонили. Никаких записей. Они собираются вызвать бригаду грузчиков и допросить всех, одного за другим.

Эф вновь повернулся к черному шкафу. Он не стал разглядывать гротескные резные фигурки, но зато, наклонившись, внимательно изучил боковины и обнаружил петли – по три штуки с каждой стороны. Таким образом, верхняя крышка была вовсе не крышкой ящика, а именно дверью шкафа, состоявшей из двух откидывающихся половинок. Рукой в перчатке Эф провел по резьбе, затем подсунул пальцы под одну из створок, пытаясь ее открыть. Створка была тяжелая.

– Никто не хочет мне помочь?

Один из офицеров выступил вперед и подсунул пальцы под вторую створку. На счет «три» они одновременно потянули.

Створки, укрепленные на прочных широких петлях, распахнулись. Из ящика потянуло трупным запахом, будто его не открывали добрую сотню лет. Он казался пустым, пока кто-то из офицеров не включил фонарь и не направил луч внутрь.

Эф протянул руку, и его затянутые в несколько слоев материи пальцы ушли в черную жирную землю. Земля была приятно мягкая, словно порошок для кекса, она даже как-то льнула к пальцам. Ящик был заполнен ею на две трети.

Нора отступила на шаг.

– Похоже на гроб, – сказала она.

Эф вытащил пальцы, стряхнул с них землю и повернулся к Норе, надеясь, что она улыбнется, но улыбка так и не появилась.

– Несколько великоват для гроба.

– Зачем кому-то везти через океан ящик с землей? – спросила она.

– Везли не землю, – ответил Эф. – В ней что-то лежало.

– И как же ты все это объяснишь? Куда это «что-то» делось? Здесь ведь тотальный карантин.

Эф пожал плечами:

– Так же, как мы объясняем все, что произошло на этом самолете. То есть никак. Доподлинно известно лишь следующее: в грузовом отсеке стоит незакрепленный и незапертый контейнер, грузовая накладная на который отсутствует. – Он повернулся к остальным. – Нужно взять образцы грунта. В земле хорошо сохраняются разные следы. Например, следы радиации.

– Вы думаете, – подал голос один из офицеров, – что смертоносный агент, который был применен против пассажиров…

– Находился в этом ящике? Лучшая версия из всех, которые мне доводилось сегодня слышать.

– Эф? Нора? – послышался в наушниках голос Джима, находившегося снаружи.

– Что такое, Джим? – отозвался Эф.

– Мне только что позвонили из инфекционного отделения Медицинского центра Джамейки. Уверен, вы сразу помчитесь туда.

Медицинский центр Джамейки

Больничный комплекс Джамейки находился всего в десяти минутах от аэропорта имени Джона Кеннеди, если ехать по скоростному шоссе Ван-Вик. Он был одним из четырех нью-йоркских медицинских центров, включенных в Программу планирования готовности к биотеррористическим действиям, и служил важным звеном системы синдромного мониторинга. Всего несколько месяцев назад Эф вел здесь семинар в рамках проекта «Канарейка», поэтому хорошо знал, как пройти в изолятор воздушной инфекции на пятом этаже.

На двустворчатой металлической двери красовался большой рельефный ярко-оранжевый трилистник – знак биологической опасности, указывавший на реальную или потенциальную угрозу для клеточных материалов и живых организмов. Предупредительная надпись гласила:

ИЗОЛЯТОР

КОНТАКТНАЯ ПРЕДОСТОРОЖНОСТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНА

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

За столом возле двери сидела дежурная. Гудвезер предъявил удостоверение ЦКПЗ, но женщина и так узнала Эфа: она хорошо помнила учения по биозащите, которые проводила здесь «Канарейка». Дежурная встала, чтобы провести Эфа в отделение.

– Что случилось? – спросил он.

– Хотела бы я обойтись без театральных эффектов. – Женщина приложила свой пропуск к сканеру, отпирая металлические двери. – Но вы должны все увидеть сами.

Им открылся довольно узкий проход, бо́льшую часть которого занимал сестринский пост. Отодвинув синюю занавеску, дежурная пропустила Эфа в просторный вестибюль, где на больших подносах лежали контактные принадлежности: халаты, защитные очки, перчатки, бахилы и одноразовые респираторы N95. Здесь же стоял большой круглый бак для мусора, на который тоже был нанесен красный знак биологической опасности. Респираторы N95 отфильтровывают 95 процентов частиц размером от 0,3 микрона и выше. Это означает, что они защищают человека от большинства воздушных вирусных и бактериальных патогенов, однако против смертоносных химических соединений и ядовитых газов эти средства бессильны.

После скафандра, в котором Эф работал в аэропорту, респиратор, хирургическая шапочка, очки, халат и бахилы не казались ему надежной защитой – он чувствовал себя едва ли не голым. Облачившаяся в такой же наряд дежурная с силой надавила на плунжерную кнопку, открывающую внутреннюю дверь изолятора, и Эф почувствовал, как его потянуло в проем, словно заработал вакуумный насос: в изоляторе поддерживалось давление ниже атмосферного, чтобы воздух мог только входить внутрь, но ни в коем случае не выходить, – ни одна вредоносная частица не должна была вырваться наружу.

В изоляторе вправо и влево уходили коридоры, а напротив двери размещался центральной пост. Эф увидел там ноутбук в пластиковом чехле, интерком для связи с внешним миром, дополнительные средства защиты; рядом стояла каталка, на которой были разложены лекарства и средства неотложной помощи.

Больничный покой состоял из восьми небольших боксов. Восемь боксов высшей степени защиты на два с четвертью миллиона жителей Куинса. У специалистов есть такой термин: «буферная емкость». Он означает способность системы здравоохранения быстро расширить свои возможности, чтобы адекватно удовлетворить нужды населения в случае широкомасштабного бедствия. Население только одного Нью-Йорка составляет 8,1 миллиона человек и продолжает расти. А больничных коек в Нью-Йорке около шестидесяти тысяч, и число их постоянно уменьшается. Проект «Канарейка» был создан в надежде хоть немного подправить эту удручающую статистику; он преподносился как некий промежуточный, «политически целесообразный» этап на пути к более эффективной системе борьбы с биологическими угрозами. В ЦКПЗ видели в этой целесообразности «оптимистическое начало». Эф предпочитал иную характеристику: «магическое мышление».

Следом за администратором он вошел в первую комнату. Это не был бокс высшей степени защиты – ни воздушного шлюза, ни стальных дверей; самая обыкновенная больничная палата с кафельным полом и лампами дневного света. Эф сразу обратил внимание на спасательную капсулу, придвинутую к боковой стене. В сущности, спасательная капсула – это не что иное, как носилки одноразового использования в виде прозрачного пластикового ящика, весьма похожего на стеклянный гроб. Снаружи на капсулу навешиваются кислородные баллоны, по бокам есть круглые отверстия, к которым крепятся пластиковые рукава, заканчивающиеся перчатками. Сейчас капсула пустовала, рядом валялись пиджак, рубашка и брюки, разрезанные хирургическими ножницами. Тут же лежала тульей вниз фуражка пилота – на околыше виднелась эмблема авиакомпании «Реджис», крылатая корона.

В центре палаты в шатре из прозрачного пластика стояла больничная койка с металлическими перилами. Возле шатра размещалось контрольное оборудование. Тут же возвышалась капельница, увешанная мешочками с жидкостями. Постельный набор состоял из зеленой простыни и двух больших белых подушек. Изголовье кровати было приведено в вертикальное положение.

На койке сидел, положив руки на колени, капитан Дойл Редферн. Босой, в одеянии из больничной сорочки с завязкой сзади, он выглядел вполне живехоньким. Если бы не канюля, вставленная в вену, и не искаженное гримасой исхудалое лицо – с тех пор как Эф нашел его в кабине экипажа, пилот, похоже, сбросил килограммов пять, – его можно было бы запросто принять за обычного пациента, ожидающего осмотра.

Капитан с надеждой посмотрел на посетителя:

– Вы из авиакомпании?

Эф покачал головой. Он ничего не понимал. Прошлой ночью этот человек лежал на полу кабины и, закатив глаза, жадно хватал ртом воздух; он был явно при смерти.

Пилот поменял положение тела, и тонкий матрас под ним скрипнул. Редферн поморщился, словно ему было неудобно сидеть.

– Что произошло в самолете? – спросил он.

Эф не мог скрыть разочарования:

– Я ехал сюда с надеждой услышать от вас ответ на этот вопрос.

Эф стоял перед рок-звездой Габриэлем Боливаром. Тот сидел, нахохлившись, на краешке кровати, как черноволосая горгулья в больничной сорочке. Без своего фирменного жуткого грима он оказался на удивление симпатичным. Свалявшиеся волосы придавали ему вид человека, которому жизнь далась нелегко.

– Адское похмелье, – пробормотал Боливар.

– Еще какой-нибудь дискомфорт ощущаете? – спросил Эф.

– Да выше крыши! – Боливар провел рукой по своим длинным черным волосам. – Я тебе так скажу, чел: никогда не летай коммерческими рейсами! Вот простая мораль всей этой истории.

– Господин Боливар, скажите, что последнее вам запомнилось при посадке?

– Какой посадке, чел? Я серьезно. Бо́льшую часть полета я налегал на водку с тоником, так что посадку точно проспал. – Он прищурился. – Как насчет демерола?[21] Может, привезут в тележке с напитками?

Эф увидел перекрестья шрамов на голых руках артиста и вспомнил, что Боливар любил полосовать себя на сцене, – это была его фишка.

– У нас возникли некоторые проблемы с идентификацией багажа пассажиров.

– Тут все просто. У меня с собой ничего не было. Никакого багажа, только мобильник. Чартерный самолет сломался, и я попал на этот рейс буквально в последнюю минуту. Разве мой менеджер вам не сказал?

– Я с ним еще не говорил. Меня особо интересует большой ящик.

Боливар уставился на Эфа:

– Это какой-то тест? Проверка соображалки?

– В грузовом отсеке. Старый шкаф, частично заполненный землей.

– Понятия не имею, о чем речь.

– Вы не везли его с собой из Германии? Такие люди, как вы, могут коллекционировать подобные вещи.

Боливар нахмурился:

– Это же игра на публику, чел. Гребаное шоу, спектакль. Готический грим, жесткие тексты. Набери меня в «Гугле» – сразу узнаешь, что мой отец был методистским священником, а я собираю кисок. И раз уж о них зашла речь, когда я, черт побери, смогу отсюда выйти?!

– Мы должны сделать еще несколько анализов, – ответил Эф. – Хотим отпустить вас совершенно здоровым человеком.

– А когда мне вернут телефон?

– Скоро, – пообещал Эф, направляясь к выходу.

Дежурная о чем-то спорила с тремя мужчинами перед входом в изолятор. Двое из них – верзилы, каждый на голову выше Эфа, – явно числились телохранителями Боливара. В третьем, невысоком, с портфелем в руке, все выдавало адвоката.

– Господа, это режимная зона, – заявил Эф.

– Я здесь для того, чтобы немедленно вызволить моего клиента Габриэля Боливара, – важно сказал адвокат.

– Господин Боливар проходит обследование. Его выпишут при первой возможности.

– И когда это произойдет?

– Через два дня, может, через три, если все будет хорошо, – пожал плечами Эф.

– Господин Боливар потребовал освобождения под ответственность его личного врача. Я не только представляю интересы господина Боливара, но и уполномочен вести его дела в случае полной или частичной недееспособности моего клиента.

– Кроме меня, к этому пациенту никто допущен не будет, – отрезал Эф и повернулся к дежурной. – Распорядитесь, чтобы здесь немедленно выставили охрану.

Адвокат выступил вперед:

– Послушайте, доктор, я не очень хорошо знаком с карантинным правом, но, как мне представляется, чтобы удерживать кого-либо в медицинском изоляторе, необходимо распоряжение президента. Кстати, мог бы я посмотреть на упомянутое распоряжение?

Эф улыбнулся:

– Господин Боливар отныне – мой пациент. Он выжил в катастрофе, повлекшей массовые человеческие жертвы. Если вы оставите номер своего телефона старшей сестре, я сделаю все возможное, чтобы вы получали своевременную информацию о ходе выздоровления господина Боливара. Разумеется, с его согласия.

– Слушай, док. – Адвокат непринужденно положил руку на плечо Гудвезера, и тому это очень не понравилось. – Я могу добиться своего быстрее, чем через суд. Стоит только призвать двинутых фанатов. Хочешь, чтобы толпа готок и прочих уродов устроила демонстрацию у больницы? А потом они ввалятся сюда и будут носиться по этим коридорам, пока не прорвутся к своему кумиру.

Эф смотрел на руку адвоката до тех пор, пока тот не снял пальцы с его плеча. Гудвезеру необходимо было повидаться еще с двумя выжившими.

– Послушайте и вы. У меня совершенно нет времени на пустые разговоры. Поэтому позвольте задать вам несколько прямых вопросов. Болеет ли ваш клиент заболеваниями, передающимися половым путем, о которых мне следовало бы знать? Есть ли сведения об употреблении им наркотиков? Я спрашиваю лишь потому, что, если мне потребуется заглянуть в его историю болезни, она… Знаете, случается, такие сведения попадают совершенно не в те руки. Вы же не хотите, чтобы полная история болезни вашего клиента стала достоянием прессы?

Адвокат изумленно уставился на Эфа:

– Это закрытая информация. Ее разглашение – уголовно наказуемое деяние.

– Сулящее вашему клиенту массу неприятностей. – Эф выдержал паузу, глядя в глаза адвокату, чтобы до того дошло. – Только вообразите себе: кто-то вывешивает в Интернете на всеобщее обозрение вашу историю болезни.

Адвокат потерял дар речи, а Эф обогнул двух телохранителей и был таков.

Джоан Ласс, партнер в юридической фирме, мать двоих детей, выпускница Суортморского колледжа[22], жительница Бронксвилла, член Молодежной лиги[23], сидела на поролоновом матрасе своей больничной койки в изоляторе, все еще в этой дурацкой больничной сорочке, и строчила карандашом на обратной стороне матрасного чехла. Она строчила, но при этом изнывала от нетерпения так, что у нее сводило пальцы ног. Поскольку мобильный телефон Джоан не вернули, ей пришлось унижаться и угрожать, чтобы получить хотя бы грифельный карандаш.

Она уже собралась вновь позвонить, когда открылась дверь и в палату вошла медсестра. Джоан мгновенно включила улыбку из серии «сейчас вы у меня попляшете»:

– Привет, ну вот, наконец-то. А то я уже начала беспокоиться. Как зовут доктора, который сюда приходил?

– Он не работает в нашей больнице.

– Понимаю. Но я спросила, как его зовут.

– Доктор Гудвезер.

– Гудвезер. – Джоан накорябала на чехле фамилию. – А имя?

– Доктор, – с вымученной улыбкой ответила медсестра. – Для меня у них у всех одно и то же имя – Доктор.

Джоан сощурилась, словно не зная, правильно ли она расслышала последнюю фразу. Она поерзала на грубой простыне.

– И его прислали сюда из Центра по контролю заболеваний?

– Полагаю, что да. Он распорядился сделать несколько анализов…

– Сколько еще людей выжило в катастрофе?

– А никакой катастрофы не было.

Джоан улыбнулась. Иногда приходилось притворяться, что английский – твой второй язык, иначе тебя просто не понимали.

– Я спрашиваю вот что: сколько еще людей не погибло на борту рейса семьсот пятьдесят три, прилетевшего из Берлина в Нью-Йорк?

– В этом крыле отделения, помимо вас, еще три человека. А теперь по назначению доктора Гудвезера я возьму у вас кровь и…

Джоан на секунду отключилась. Единственная причина, по которой она еще оставалась в этой тошнотной палате, была проста: разыгрывая из себя больную, Джоан хотела собрать как можно больше информации. Однако игра приближалась к концу. Джоан Ласс была специалистом по деликтному праву, а деликты, если кто не знает, – это гражданские правонарушения, служащие основанием для возбуждения иска. И вот картина: самолет, полный пассажиров, терпит аварию, все погибают, кроме четырех человек, и одна из этих четырех – виртуоз деликтных исков.

Бедная компания «Реджис эйрлайнс»! Для них все было бы куда проще, если бы выжил кто-нибудь другой.

Сестра принялась перечислять назначения, но Джоан оборвала ее:

– Мне нужен экземпляр моей истории болезни, полный список уже проведенных лабораторных анализов и их результаты…

– Госпожа Ласс! Вы уверены, что с вами все в порядке?

Джоан качнуло. Должно быть, сказывались остаточные явления кошмара, который приключился с ними в самом конце того ужасного полета. Она улыбнулась и энергично помотала головой. Джоан знала, что ярость, которую она испытывала, поможет ей прожить хоть тысячу, хоть две тысячи часов (тем более что они будут хорошо оплачены), но в конце концов она обязательно разберется в причинах катастрофы и посадит эту преступную авиакомпанию на скамью подсудимых.

– Конечно уверена, – ответила Джоан. – Я в полном порядке. А скоро мне будет еще лучше!

Ремонтный ангар авиакомпании «Реджис эйрлайнс»

– Мух нет, – отметил Эф.

– Что? – спросила Нора.

Они стояли между рядами мешков с трупами, выложенных возле самолета. Четыре фургона-рефрижератора уже закатили в ангар. Их борта были аккуратно занавешены черным брезентом, скрывающим эмблему рыбного рынка. Все тела опознали, ко всем мешкам прикрепили бирки Управления главного судебно-медицинского эксперта Нью-Йорка. На их жаргоне эта трагедия относилась к классу катастроф в «замкнутой вселенной» – количество жертв было легко определимо, – в отличие от той, что произошла при обвале башен-близнецов. Благодаря сканированию паспортов и имеющимся спискам пассажиров идентификация покойников не вызвала никаких затруднений, тем более что и состояние останков было, если можно так выразиться, идеальным. А вот определить причину смерти пока не удавалось никак.

Брезент под ногами печально поскрипывал, когда люди в костюмах биозащиты со всей предосторожностью – даже какой-то торжественностью – прикрепляли стропы к противоположным концам синих виниловых мешков и поднимали их в соответствующие рефрижераторы.

– Должны быть мухи, – заметил Эф.

В свете прожекторов было видно, что воздух над трупами абсолютно чист, если не считать одного-двух ленивых мотыльков.

– Почему нет мух?

После смерти человека бактерии пищеварительного тракта, ранее жившие в мире и согласии с телом, начинают заботиться только о себе. Сначала они принимаются за кишки, потом проедают себе дорогу в брюшную полость и набрасываются на внутренние органы. Мухи могут улавливать газы, выделяющиеся при разложении трупа, на расстоянии до полутора километров.

В ангаре лежали двести шесть мушиных обедов. Казалось бы, насекомые должны были слететься со всей округи.

Эф направился к двум офицерам, которые застегивали молнию очередного мешка, перед тем как отнести его к рефрижератору.

– Подождите, – остановил он их.

Офицеры выпрямились, а Эф опустился на колени и расстегнул молнию, снова явив свету покоившийся там труп.

В мешке лежала девочка, которая умерла, держа мать за руку. Эф безотчетно запомнил местоположение этого трупа на полу ангара. Умерших детей запоминаешь всегда.

Светлые волосы пригладились к голове. В ямке на шее лежал медальон в виде улыбающегося солнышка, прикрепленный к черному шнурку. В белом платье девочка выглядела почти как невеста.

Офицеры переместились к следующему мешку. Нора подошла к Эфу и стала наблюдать за его действиями. Затянутыми в перчатки руками Эф осторожно прикоснулся к голове девочки и повертел ее из стороны в сторону.

Трупное окоченение наступает примерно через двенадцать часов после смерти и в дальнейшем держится от двенадцати до двадцати четырех часов – прошла примерно половина этого срока, – пока в мышечных волокнах не понизится возросшая было концентрация ионов кальция, лишающая их гибкости. Потом тело вновь становится мягким.

– Гибкость сохраняется, – отметил Эф. – Никакого окоченения.

Он взялся за плечо и бедро девочки и перевернул ее на живот, расстегнул сзади пуговицы на платье, обнажив поясницу и спину с маленькими бугорками позвонков. Кожа была бледная, чуть тронутая веснушками.

После того как останавливается сердце, кровь продолжает наполнять сосудистую систему. Стенки капилляров, толщиной всего в одну клетку, вскоре не выдерживают давления и лопаются, выплескивая содержимое в окружающие ткани. Эта кровь скапливается в нижней, так называемой «зависимой» части тела (зависимой от того, в каком положении лежит труп) и быстро свертывается. Считается, что синюшность становится явной примерно через шестнадцать часов после смерти.

Этот срок тоже давно прошел.

Девочка умерла сидя, потом труп положили на спину. В связи с этим Эф ожидал, что скопившаяся в тканях кровь окрасит нижнюю часть спины в темно-фиолетовый цвет.

Он окинул взглядом ряды мешков:

– Почему тела не разлагаются, как положено?

Эф вновь перевернул девочку на спину, большим пальцем оттянул правое веко – это движение было у него заучено до автоматизма. Роговица помутневшая; склера – белочная оболочка глаза – сухая. Как и следовало ожидать. Эф осмотрел кончики пальцев правой руки девочки, той, которую она вложила в руку матери, – подушечки слегка сморщились: результат обезвоживания. Опять-таки ничего необычного.

Вот только синюшность. Точнее, ее отсутствие…

Эф сел на пятки и некоторое время не двигался, размышляя. Противоречивость картины ставила его в тупик. Потом он просунул большие пальцы рук между сухими губами девочки. Когда нижняя челюсть отошла от верхней, девочка словно выдохнула: это вышел газ, скопившийся во рту и верхней части горла.

В полости рта Эф поначалу не увидел ничего странного, но все же просунул внутрь палец и придавил язык, чтобы проверить его на сухость.

Нёбо и язык были действительно сухие и совершенно белые, словно вырезанные из слоновой кости. Этакое анатомическое нэцке. Язык обрел жесткость и, что удивительно, стоял торчком. Эф отодвинул его в сторону, чтобы посмотреть, что под ним, – там тоже все было сухо.

«Сухо? Обескровлено? – подумал он. – И что же дальше?»

В памяти всплыло: «Тела обескровлены… в них не осталось ни капли крови»[24]. А если эта строчка не так запомнилась, то вот другая – из телесериала «Мрачные тени» Дэна Кертиса[25], шедшего на экранах в начале семидесятых годов: «Лейтенант… эти трупы… они… они обескровлены!» И – органная музыка.

Усталость давала о себе знать. Ухватив жесткий язык девочки большим и указательным пальцем, Эф направил луч фонарика в белое горло. Оно выглядело как нечто гинекологическое. Порнонэцке?

И вдруг язык шевельнулся. Эф дернулся назад, вытащил изо рта пальцы:

– Господи Исусе!

Лицо девочки оставалось маской смерти, губы по-прежнему были слегка разомкнуты.

Стоявшая рядом Нора вздрогнула.

– Что это было? – спросила она.

Хотя пальцы были в перчатках, Эф все равно вытер их о брюки.

– Просто рефлекс, – сказал он, вставая.

Еще какое-то время Эф смотрел на лицо девочки, а когда больше не смог смотреть, наклонился и застегнул молнию, отрезав покойницу от окружающего мира.

– Что это может быть? – спросила Нора. – Что замедлило разложение тканей? Эти люди мертвы…

– Во всех смыслах. Вот только не разлагаются. – Эф встревоженно покачал головой. – Нельзя задерживать их транспортировку. Самое важное – доставить тела в морг. Проведем вскрытия. Может, эта история станет понятнее, если взглянуть на нее изнутри.

Он заметил, что Нора смотрит на ящик с резной крышкой, стоявший на полу ангара несколько в стороне от разгруженного багажа.

– Вряд ли. В этой истории вообще ничего не складывается.

Эф перевел взгляд вверх, на огромный самолет, возвышавшийся над ними. Ему захотелось вновь подняться на борт. Что-то они упустили. Ответ должен быть там.

Однако не успел Эф сделать и шага, как в ангар вошел директор ЦКПЗ Эверетт Барнс в сопровождении Джима Кента.

Барнсу было за шестьдесят, и выглядел он по-прежнему как сельский доктор с далекого Юга, где когда-то и начинал. Служба здравоохранения США, частью которой были Центры по контролю и профилактике заболеваний, когда-то принадлежала военно-морским силам, и, хотя служба давно уже оформилась в самостоятельное ведомство, многие высшие чиновники ЦКПЗ тяготели к военной форме, не исключая самого директора Барнса. Налицо было явное противоречие: с одной стороны, деревенский, очень домашнего вида джентльмен с седой козлиной бородкой, а с другой – отставной адмирал в приталенном кителе цвета хаки с цацками на груди. Более всего он напоминал полковника Сандерса[26], нацепившего боевые награды.

Выслушав короткий доклад Эфа и мельком осмотрев один из трупов, директор Барнс спросил о выживших.

– Никто не имеет ни малейшего представления о случившемся, – ответил Эф. – Они не в силах нам помочь.

– Симптомы?

– Головные боли, порой сильные. Мышечные боли. Звон в ушах. Дезориентация. Сухость во рту. Проблемы с координацией движений.

– В общем, примерно то же, что может испытать любой человек после трансатлантического перелета, – констатировал директор Барнс.

– Нет, Эверетт, это что-то необыкновенное, – возразил Эф. – Мы с Норой вошли в самолет первыми. Пассажиры, все до единого, были уже за чертой. Никто не дышал. Четыре минуты без кислорода – это предел, затем повреждение головного мозга становится необратимым. А эти люди, вероятно, оставались без кислорода больше часа.

– Получается, не так, – усомнился директор. – И что же выжившие? Они так-таки ничего тебе и не рассказали?

– Они задали мне больше вопросов, чем я им.

– Есть у этих четверых что-то общее?

– Я как раз это и выясняю. Хочу попросить у тебя помощи – нужно подержать их в изоляторе, пока мы не закончим работу.

– Помощи?

– Важно, чтобы эти четверо пациентов сотрудничали с нами.

– Так они и сотрудничают.

– Пока. Я просто хотел бы… В общем, мы не можем рисковать.

Директор пригладил свою аккуратную седую бородку – верный признак, что он скажет какую-то банальность.

– Я уверен, что, умело обращаясь с больными, применяя тактику мягкого убеждения, мы сможем эффективно использовать их признательность судьбе за чудесное спасение от страшной гибели и добьемся от них максимальной покладистости.

Барнс улыбнулся, продемонстрировав безупречные искусственные зубы, эмалированные, очевидно, в несколько слоев.

– Как насчет Закона об охране здоровья в чрезвычайной ситуации?

– Эфраим, ты ведь знаешь, есть гигантская разница между тем, чтобы поместить несколько пассажиров в изолятор для профилактического лечения на условиях полной добровольности, и тем, чтобы принудительно удерживать их в карантине. Тут следует задуматься об очень серьезных аспектах. Буду откровенен, прежде всего – об аспекте публичной огласки.

– Эверетт, при всем к тебе уважении я вынужден не согласиться…

Маленькая рука директора мягко опустилась на плечо Эфа. Он несколько усилил свой протяжный южный выговор – видимо, чтобы смягчить удар.

– Давай не будем тратить время попусту, Эфраим. Объективно глядя на все случившееся, отметим, что этот трагический инцидент, к счастью – а можно было бы сказать, слава богу, – локализован. Скоро восемнадцать часов, с тех пор как этот самолет совершил посадку, и за это время больше никто не умер – ни в других самолетах, ни в других аэропортах по всему миру. Это положительный момент, и мы должны делать упор именно на него. Следует дать знать широкой общественности, что наша система воздушных сообщений в полном порядке. Я уверен, Эфраим, что стоит воззвать к чувству долга и гражданской ответственности наших четверых счастливчиков, как они сразу согласятся на полное сотрудничество с нами.

Директор убрал руку и улыбнулся Эфу, как мог бы улыбаться кадровый военный, подтрунивающий над своим сыном-пацифистом.

– А кроме того, – подытожил Барнс, – налицо явные признаки утечки какого-то дьявольского газа. Все жертвы были обездвижены практически мгновенно – это раз. В замкнутой среде – это два. Выжившие быстро восстановили силы, после того как их удалили из самолета, – это три.

– Вот только вентиляционная система работала исправно вплоть до того момента, когда вырубилось электричество, – вставила Нора. – А это произошло сразу после посадки.

Директор Барнс кивнул и сложил руки на груди, словно обдумывая ее слова:

– Да, тут есть над чем поработать, не сомневаюсь. Но посмотрите еще вот с какой стороны – ваша команда, можно сказать, провела боевые учения. И вы отлично справились с задачей. Теперь же, когда ситуация, судя по всему, приходит в норму, давайте сделаем все, чтобы вы смогли докопаться до сути происшедшего. Но сначала надо провести эту чертову пресс-конференцию.

– Постой-постой! – вскинулся Эф. – Что ты сказал?

– Мэр и губернатор проводят пресс-конференцию с участием представителей авиакомпании, должностных лиц из Портового управления Нью-Йорка и прочих деятелей. Мы с тобой будем представлять федеральные органы здравоохранения.

– О нет! Сэр, у меня нет времени. Это может сделать Джим…

– Конечно, Джим может это сделать, но сегодня на пресс-конференцию пойдешь ты, Эфраим. Пора выступить человеку, который способен, как я только что сказал, докопаться до сути происшедшего. Ты – руководитель проекта «Канарейка», и я хочу, чтобы на пресс-конференции присутствовал кто-то, кто непосредственно контактировал с жертвами. Мы должны представить наши усилия в позитивном свете.

Вот откуда все это пустозвонство насчет «никакого удержания», «никакого карантина». Барнс выстраивал политическую линию.

– Но я действительно ничего еще не знаю, – сказал Эф. – И почему так быстро?

Директор Барнс улыбнулся, вновь сверкнув зубами:

– Принцип врача: «первым делом – не навреди». Принцип политика: «первым делом – выступи по телевидению». Плюс, как я понимаю, нужно учитывать фактор времени. Пресс-конференцию хотят провести до этого чертова солнечного затмения. Мол, солнечные пятна воздействуют на радиоволны, или что-то в этом роде.

– Солнечного затмения…

Эф совершенно упустил это из памяти. Около половины четвертого пополудни ожидалась большая редкость – полное солнечное затмение. Для Нью-Йорка – первое явление такого рода за четыреста с лишним лет, в сущности, за всю историю становления Америки.

– Господи, я совсем забыл!

– Мы должны донести до широкой американской общественности очень простую мысль. Погибло много людей, и ЦКПЗ ведет полномасштабное расследование. Это гуманитарная катастрофа, но инцидент локализован, событие явно единичное, поэтому нет абсолютно никаких поводов для тревоги.

Эф постарался скрыть от директора недовольство. Его заставляли встать перед камерами и заявить, что все тип-топ. Он покинул зону изоляции и, пройдя в узкую щель между створками гигантской двери ангара, вышел на свет обреченного дня. Эф все еще размышлял, как бы ему увернуться от тягостной обязанности, когда в кармане брюк завибрировал мобильник. Вытащив телефон, Эф увидел на экране иконку-конверт. Текстовое сообщение с мобильника Мэтта. Эф открыл его.

Янкиз 4 Сокс 2. отли4ные места, жаль 4то о5 без тебя, З.

Эф разглядывал электронное письмо от сына, пока оно не начало расплываться перед глазами. Он еще постоял, рассматривая собственную тень на бетоне, и ему показалось, что она, если только воображение не играло с ним злую шутку, уже немного изменила оттенок.

Затмение

Надвигается тьма

У наблюдателей Земли возбуждение нарастало с того момента, как крохотная щербинка в западной части Солнца – «первый контакт» с Луной – стала набирать темноту, превращаясь в ровный округлый след укуса, словно бы кто-то медленно пожирал послеполуденное светило. Лишь этот черный изъян высоко в небе, оставляющий от обычно круглого, такого надежного Солнца плавно сужающийся серпик, и выделял обыкновенный ясный день из всех прочих.

Термин «солнечное затмение» на самом деле неправильный. «Затмение» происходит, когда один объект заходит в тень – оказывается «за тенью», «за тьмой» – другого объекта. При солнечном затмении Луна не заходит в тень Солнца, наоборот, она проходит между Солнцем и Землей и сама заслоняет Солнце, служа источником тени. Поэтому правильный термин – «покрытие», «покрытие Луной». Луна покрывает Солнце, отбрасывает маленькую тень на поверхность Земли. По сути, это не солнечное затмение, а затмение Земли.

Расстояние от Земли до Солнца примерно в четыреста раз больше расстояния от Земли до Луны, а диаметр Солнца – так уж распорядилась природа, и это поразительное совпадение! – примерно в четыреста раз больше диаметра Луны. Вот почему размеры Луны и фотосферы Солнца – ее яркого диска – кажутся с Земли совершенно одинаковыми.

Полное покрытие Луной Солнца возможно только во время новолуния, при этом Луна должна располагаться вблизи своего перигея, то есть на минимальном расстоянии от Земли. Продолжительность полного покрытия зависит от того, как проходит орбита Луны, но в любом случае полное затмение Солнца никогда не длится больше семи минут сорока секунд. По предварительным расчетам, продолжительность данного затмения должна была составить четыре минуты пятьдесят семь секунд – почти пять минут противоестественной ночи в разгар прекрасного дня ранней осени.

Новая (и потому иначе невидимая) Луна уже наполовину закрыла Солнце, и все еще яркое небо начало понемногу темнеть – как при закате, только без присущих закату теплых оттенков. Солнечный свет казался с земли бледным, словно пропущенным через фильтр, или рассеянным. Тени теряли отчетливость. Мир тускнел, как если бы кто-то поворачивал ручку светорегулятора.

Серп истончался, съедаемый лунным диском; сияние Солнца убывало, но становилось все более ожесточенным, будто светило боролось с паникой. Затмение отчаянно набирало силу и скорость, а земной пейзаж перекрашивался в оттенки серого: солнечный спектр словно истекал кровью, теряя привычные цвета и обретая мертвенную бледность. По мере наползания лунной тени небо на западе темнело быстрее, чем на востоке.

На большей части территории США и Канады затмение было частным, полностью Луна закрывала Солнце лишь в пределах узкой зоны длиной в пятнадцать тысяч и шириной в сто пятьдесят километров. Эту зону, пролегающую в широтном направлении, называют «полосой полного затмения». Начиналась она на Африканском Роге, по дуге пересекала Атлантический океан и заканчивалась к западу от озера Мичиган. Тень Луны движется по ней со скоростью более трех тысяч километров в час.

Серп все истончался, к цвету неба добавился синюшный оттенок. Темень на западе набирала силу, она походила на беззвучный, безветренный грозовой фронт, который расползался по небу, собираясь поглотить ослабевшее Солнце, – так больной организм сдается болезни, давно подтачивавшей его силы.

Наконец от Солнца осталась лишь гибельно узкая полоска – при взгляде сквозь темные очки человеку казалось, что он находится на дне канализационного колодца, а вверху кто-то задвигает крышку люка, вытесняя остатки дневного света. Полоска ярко вспыхнула, полыхнув отполированным серебром.

Странные тени начали блуждать над землей. Это были колебания света, вызванные рефракцией в земной атмосфере, – примерно так же играет свет на дне бассейна в солнечный день, – но тем, кто смотрел в небо, мерещились темные змеи, извивающиеся на периферии зрения. От этой призрачной игры света и теней у всех наблюдателей волосы вставали дыбом.

Конец наступил быстро. Жуткая, мучительная агония света: серп превратился в тонкую кривую линию – словно резаная рана появилась в небе, – а затем рассыпался на ослепительно-белые жемчужинки: каждая из них была лучиком света, просочившимся сквозь глубокие низины лунной поверхности. Эти жемчужинки замигали и быстро погасли одна за другой – истаяли, словно умирающие огоньки свечей, поглощенные их собственным черным воском. В последнее, драгоценное мгновенье ярко блеснула алая полоска – хромосфера, верхняя часть солнечной атмосферы. А затем Солнце исчезло совсем.

Пришла тьма.

Келтон-стрит, Вудсайд, Куинс

Келли Гудвезер не могла поверить своим глазам – так быстро день становился ночью. Как и все соседи по Келтон-стрит, она стояла на тротуаре – на обычно солнечной в этот час стороне улицы – и всматривалась в темнеющее небо сквозь очки в картонной оправе, которые раздавались бесплатно при покупке пары двухлитровых бутылок газировки «Диет затмение». Келли была образованной женщиной. На интеллектуальном уровне она понимала, что происходит, и все равно ощущала головокружительный приступ паники. Ей хотелось куда-то бежать, где-то прятаться. Три небесных тела, выстроившиеся в одну линию; Луна, отбрасывающая на Землю тень, – эти явления странным образом дотянулись до самых глубин ее души. И обнаружили там боящегося темноты зверька, который сидит в каждом человеке.

Соседи явно чувствовали то же самое. В момент полного затмения улица замерла. И еще этот потусторонний мертвенный свет, заливающий все вокруг… И эти тени, которые можно поймать только краем глаза, – тени, извивающиеся на лужайке, словно гигантские черви; тени, пляшущие на стенах домов, будто несомые вихрем бесы. Такое ощущение, будто по улице веет холодный ветер, – только он не ерошит волосы, он лишь холодит нутро.

Когда тебя внезапно охватывает дрожь, люди, заметившие это, говорят: «Кто-то только что прошел по твоей могиле». Вот на что походило это «покрытие Луной»: кто-то шел – или что-то шло – по могилам всех живущих. Мертвая Луна пересекала небо над живой Землей.

И вдруг – все одновременно посмотрели вверх – вспыхнула солнечная корона. Антисолнце, черное и безликое, с пылающими космами легких седых волос, бешено сияло, окаймляя небытие Луны, и сквозь это небытие равнодушно смотрело на Землю. Лик смерти.

Соседи Келли – Бонни и Донна, которые арендовали дом, – стояли рядышком, приобняв друг друга. Руку Бонни засунула в задний карман обвислых джинсов Донны.

– Потрясающе! – крикнула Бонни, улыбаясь через плечо подруги.

Келли не нашлась с ответом. Неужели до них не доходит? Вот для Келли это затмение вовсе не было забавной диковиной. И послеполуденным развлечением тоже не было. Неужели никто не видит, что это предзнаменование? К черту объяснения астрономов и доводы рассудка! Не может такого быть, чтобы это затмение ничего не значило. Ну хорошо, никакой глубинной сути там, скорее всего, нет. Сути как таковой. Простое схождение орбит. Но мыслимо ли, чтобы разумное существо не придало этому событию вообще никакого значения – ни положительного, ни отрицательного, ни религиозного, ни сверхъестественного, ни какого-либо еще? То, что мы понимаем, как что-то работает, еще не означает, что мы понимаем это «что-то»…

Бонни и Донна вновь окликнули Келли, стоявшую перед своим домом в одиночестве, – сказали, что темные очки уже можно снять.

– Такое нельзя пропустить!

Но Келли не собиралась снимать очки, пусть по телевизору и говорили, что во время собственно «затмения» глазам ничего не вредит. По телевизору много чего говорят – например, что она не будет стареть, если накупит себе дорогих кремов и пилюль.

Охи и ахи раздавались по всей улице. Для соседей это был самый настоящий общественный праздник – они наслаждались моментом, радовались уникальности происходящего. Все, кроме Келли.

«Что со мной происходит?» – спросила она себя.

Отчасти причину следовало искать в том, что она увидела Эфа по телевизору. На пресс-конференции Эф был немногословен, но по его глазам и по тому, как он говорил, Келли поняла: дела плохи. Очень плохи. Что-то таилось за механическими заверениями губернатора и мэра, будто ситуация взята под контроль. Что-то стояло за внезапной и необъяснимой смертью двухсот шести пассажиров трансатлантического рейса.

Вирус? Атака террористов? Массовое самоубийство?

А теперь еще и это. Затмение.

Келли страстно захотелось, чтобы Мэтт и Зак оказались дома, рядом с ней. Немедленно, прямо сейчас. И еще ей захотелось, чтобы эта штука – солнечное покрытие, или как его там, – побыстрее закончилась и она, Келли, смогла поверить, что больше никогда в жизни не испытает подобных ощущений.

Келли посмотрела сквозь темные очки на убийственную Луну, мрачно торжествующую в небесах, и в ее душу закрался страх: увидит ли она Солнце хотя бы еще раз?

Бронкс, стадион «Янки»

Зак стоял на сиденье рядом с Мэттом, который взирал на затмение, вытаращив глаза и отвесив челюсть, – словно сидел за рулем и внезапно увидел поток машин, несущихся на него по его же полосе. Пятьдесят с лишним тысяч болельщиков «Янкиз» – на каждом фирменные темные очки в характерную для команды полоску, – задрав голову, смотрели, как Луна омрачает небо в этот идеальный для бейсбольного матча день. Смотрели все, кроме Зака Гудвезера. Затмение – это круто, понятное дело, но теперь, когда он его уже увидел, Зак сосредоточил все внимание на трибуне запасных. Он пытался разглядеть игроков «Янкиз». Джетер[27], точно в таких же очках, как у Зака, стоял, опершись одним коленом на верхнюю ступеньку трибуны, словно ждал, когда его пригласят отбивать мяч. Все игроки – и подающие, и принимающие – покинули свои площадки и дружески, как ни в чем не бывало, толпились на травке правого поля, во все глаза следя за происходящим.

– Дамы и господа, – объявил по громкой связи диктор Боб Шеппард, – мальчики и девочки, теперь можно снять темные очки.

И все сняли. Все пятьдесят тысяч человек, как один. Раздался общий восхищенный вздох, затем такие же, но редкие хлопки, а потом разразилась бешеная овация, словно болельщики пытались выманить для фирменного салюта излишне скромного, как всегда, Мацуи[28], после того как он, отбив мяч, запулил его в Монумент-парк[29].

В школе Зак узнал, что Солнце – это термоядерная топка с температурой в шесть тысяч градусов по шкале Кельвина, однако солнечная корона – внешняя оболочка светила, состоящая из перегретого водорода и видимая с Земли только во время полного затмения, – необъяснимо жарче: ее температура может достигать двух миллионов градусов.

Сняв очки, Зак увидел идеальный черный диск с тонким пылающе-алым ободком, окруженный белой дымчатой аурой. Это походило на глаз: Луна – большой черный зрачок, корона – белок глаза, а красные космы, словно стремящиеся оторваться от ободка, – петли перегретого газа, вырывающиеся из недр Солнца, – налитые кровью сосуды. Вроде как глаз зомби.

Клево.

«Зомбическое затмение». Нет, «Зомбическое небо». А еще лучше – «Зомбическая небыль». Или так: «Зомбическая нежить». «Зомбическая нежить с планеты Луна». Постойте, Луна – не планета. «Зомбическая Луна». Вот она, идея фильма, который он и его друзья снимут этой зимой. Лунные лучи во время полного солнечного затмения превращают игроков «Нью-Йорк янкиз» в зомби, выхлебывающих у людей мозги. Да, точно! А его друг Рон выглядит совсем как Хорхе Посада[30] в юности. «Эй, Хорхе Посада, я могу взять у вас автограф?.. Подождите, что вы дела… Эй, это моя голо… Что это у вас с гла… с глазами?.. Буль… Буль-буль… Нет… НЕ-Е-Е-Т!!!»

Уже играл орган; несколько принявших на грудь зрителей превратились в дирижеров: они размахивали руками и требовали, чтобы вся секция трибун принялась подпевать какой-то слащавой песне «Меня преследует лунная тень». Бейсбольные болельщики никогда не упускают повода пошуметь. Эти люди устроили бы овацию, даже если бы на них летел астероид.

Ух ты! Зак вдруг осознал, что именно эту фразу произнес бы его отец, окажись он сейчас на стадионе.

Мэтт восхищенно вертел в руках дармовые очки.

– Классный сувенир! – Мэтт пихнул Зака локтем. – Готов спорить, завтра к этому времени они станут хитом интернет-продаж.

Вдруг какой-то пьяный парень ткнулся в плечо Мэтта и плеснул пивом на его туфли. Мэтт на мгновение застыл, потом повернулся к Заку и закатил глаза, как бы говоря: «Ну что тут поделаешь?» Однако он ничего не произнес вслух и ничего не сделал. Мэтт даже не повернулся, чтобы посмотреть, кто же его облил. Зак вдруг вспомнил: он никогда не видел, чтобы Мэтт где-нибудь пил пиво, только белое вино, причем исключительно у них дома и с мамой. И Зак догадался, что Мэтт, при всем его интересе к игре, не на шутку боялся сидевших вокруг болельщиков.

Вот теперь Зак действительно захотел, чтобы отец оказался рядом. Он выудил мобильник Мэтта из кармана своих джинсов, чтобы проверить, не пришел ли ответ.

Однако на дисплее высветилось: «Сеть недоступна». Связи по-прежнему не было. Как и предупреждали ранее, солнечные вспышки и радиационные помехи вмешались в работу коммуникационных спутников. Зак убрал мобильник и наклонился над ограждением трибуны, вглядываясь в поле: ему снова захотелось увидеть Джетера.

Международная космическая станция

В трехстах сорока километрах над Землей американский астронавт Талия Чарльз – она была бортинженером восемнадцатой экспедиции, кроме нее, в экипаж входили командир, русский космонавт, и еще один бортинженер из Франции – проплыла в невесомости через гермоадаптер, соединяющий модуль «Юнити» с кормовым люком лабораторного модуля «Дестини». Международная космическая станция, двигаясь со скоростью примерно двадцать восемь тысяч километров в час, ежедневно шестнадцать раз облетала вокруг Земли, то есть совершала оборот каждые полтора часа. Покрытие Солнца на низкой околоземной орбите не считалось чем-то удивительным. Чтобы увидеть роскошную корону, достаточно было подплыть к иллюминатору и заслонить Солнце каким-нибудь круглым предметом. Так что Талию интересовало не выстраивание Солнца, Луны и Земли на одной линии – станция двигалась очень быстро, перспектива все время менялась, поэтому для астронавтов собственно затмения не существовало вовсе, – а скорее результат этого явления: продвижение лунной тени по медленно вращающейся Земле.

«Дестини», самый первый лабораторный модуль МКС, представлял собой цилиндр длиной восемь с половиной метров и диаметром четыре с небольшим. Внутреннее пространство – кстати, не круглого, а квадратного сечения – занимало научное оборудование, прикрепленное к стенам, и поэтому объем его, конечно же, был меньше: примерно пять человеческих ростов в длину и один рост в поперечнике. Все провода, трубы, узлы и соединения находились в пределах досягаемости, то есть на виду, таким образом каждая из четырех стен «Дестини» выглядела как обратная сторона гигантской материнской платы. Порой у Талии возникало ощущение, что она – крохотный микропроцессор, послушно производящий вычисления внутри большого космического компьютера.

Перебирая руками по надиру – «полу» модуля «Дестини» (в космосе нет верха или низа), – Талия подобралась к большому линзообразному диску в оправе, усеянной болтами. Окно во внешний мир было снабжено заслонкой, призванной защитить модуль от микрометеоритов и орбитального мусора. Талия зацепилась ногами – она была без обуви, но в носках – за стенной поручень, чтобы зафиксировать свое положение, после чего вручную открыла заслонку, обнажив большой, шестьдесят сантиметров в диаметре, иллюминатор из оптического стекла.

И увидела бело-голубой шар Земли.

Фотографирование Земли входило в круг обязанностей Талии. Снимки выполнялись укрепленной снаружи камерой «Хассельблад» с помощью пульта дистанционного управления. Но сегодня, впервые за день взглянув на планету, Талия содрогнулась. Большая черная круглая отметина – тень Луны – походила на трупное пятно на теле Земли. Темный, грозный изъян на безупречном в остальном голубом шаре – родном доме. Более всего раздражало то, что в центральной, самой темной части тени ничего не проглядывалось – огромный регион бесследно исчез в черной пустоте. Ощущение было, словно смотришь на спутниковую карту, сделанную после большой катастрофы, на космический снимок, демонстрирующий последствия страшного пожара, поглотившего Нью-Йорк. И пожар этот широкой полосой продвигался дальше по восточному побережью.

Манхэттен

Ньюйоркцы собрались в Центральном парке, заполнив главную лужайку площадью двадцать два гектара, словно предстоял какой-нибудь летний концерт. Те, кто еще с утра разложил одеяла и расставил раскладные стулья, теперь стояли в полный рост, как и все остальные. Дети сидели на плечах отцов. Матери держали младенцев на руках. Над парком серо-лиловой громадой нависал замок Бельведер – мрачная готическая нотка в этой зеленой пасторали, зажатой с востока и запада высотными зданиями.

Гигантская островная метрополия замерла в ожидании, и эту недвижность города ощущали все его жители. Тревожное чувство было как при аварии энергосистемы – мучительное и всеобщее. Затмение словно бы накрыло город со всеми его обитателями колпаком равенства, на пять минут сняв все социальные барьеры. Все стали равны под солнцем, точнее, в отсутствие оного.

Тут и там на лужайке звучали радиоприемники, настроенные на волну «Зед-100»; собравшиеся подпевали Бонни Тайлер, исполнявшей «Полное затмение сердца» – семиминутный хит, известный всем любителям караоке.

На мостах Ист-Сайда, соединяющих Манхэттен с остальным миром, машины не двигались – люди стояли рядом или сидели на капотах. Несколько фотографов, установив на объективы специальные фильтры, делали снимок за снимком.

На крышах гремели коктейльные вечеринки, совсем как в канун Нового года, только веселый новогодний праздник меркнул перед сегодняшним зловещим небесным спектаклем.

Гигантский экран «Панасоник астровижн», установленный на Таймс-сквер, словно внезапно погрузившейся в ночь, показывал затмение в режиме реального времени: призрачная солнечная корона, мерцающая над «Перекрестком мира», воспринималась как грозное предупреждение из дальнего района Галактики. По изображению то и дело шли полосы помех.

На номера 911 и 311 потоком лились звонки, в том числе от женщин на ранних сроках беременности, считавших, что у них начались роды, «спровоцированные затмением». Машины «скорой помощи» исправно выезжали на вызовы, хотя весь остальной транспорт на острове стоял.

В двух психиатрических клиниках на острове Рэндалла, в северной части Ист-Ривер, врачи распорядились запереть буйных пациентов в палатах и опустить все шторы. Небуйных собрали в кафетериях с занавешенными окнами и стали показывать им фильмы – конечно же, разнузданные комедии, – однако в минуты полного затмения многие пациенты в приступе нервозности захотели покинуть помещение, хотя внятно объяснить зачем – не могли. В «Бельвью» психиатрическое отделение испытало пик поступления новых пациентов еще утром, до начала затмения.

Между «Бельвью» и Медицинским центром Нью-Йоркского университета, двумя крупнейшими больницами в мире, стояло, возможно, самое уродливое сооружение на всем Манхэттене. Управление главного судебно-медицинского эксперта располагалось в бесформенном прямоугольном здании тошнотворно-бирюзового цвета. Когда из очередного рефрижератора выгрузили упакованные в мешки трупы и на каталках развезли их по секционным залам и подвальным холодильным камерам, Госсетт Беннетт, один из четырнадцати судмедэкспертов управления, вышел на улицу немного передохнуть. Из маленького парка позади больничных корпусов он не мог наблюдать за игрой Солнца и Луны – мешало здание самого управления, – зато хорошо видел людей, созерцающих затмение. Вдоль всего шоссе Франклина Делано Рузвельта, проходившего мимо парка, меж припаркованных автомобилей стояли зрители – и это на магистрали, где движение не замирало никогда. По ту сторону шоссе текла Ист-Ривер – она казалась потоком угольной смолы, в котором отражалось мертвое небо. На противоположном берегу реки мрак накрыл Куинс. Сияние солнечной короны отражалось только в немногих окнах верхних этажей высоких зданий, смотрящих на запад, – словно это были ослепительно-белые факелы какого-то загадочного химического завода.

«Вот так, пожалуй, начнется конец света», – подумал Беннетт, прежде чем вернуться в здание и продолжить перепись мертвецов.

Аэропорт имени Джона Кеннеди

Родственникам погибших пассажиров и членов экипажа рейса «Реджис 753» предложили оторваться от заполнения различных бумаг, отставить кофе, привезенный Красным Крестом (для скорбящих – без кофеина), и выйти на летное поле в закрытую зону позади третьего терминала. Там опечаленные родственники – люди с впавшими глазами и землистыми лицами, не имевшие между собой ничего общего, кроме горя, – собрались вместе и принялись наблюдать за солнечным затмением. Они взялись за руки – одни из солидарности, другим действительно требовалась поддержка, – лица их были обращены к темной западной части неба. Они еще не знали, что вскоре их разделят на четыре группы и на школьных автобусах развезут по соответствующим управлениям судебно-медицинских экспертов. Там родственников – семья за семьей – пригласят в просмотровый зал, покажут посмертные фотографии и попросят опознать усопших. Физические останки разрешат увидеть только тем, кто будет особо на этом настаивать. Потом скорбящим выдадут путевки на проживание в аэропортовском отеле «Шератон», отвезут туда, накормят бесплатным обедом и предоставят в их распоряжение психологов, которые будут с родственниками погибших всю ночь и весь следующий день.

Но пока они стояли на летном поле и смотрели, как черный диск, словно высвеченный лучом «антипрожектора», высасывает свет из их мира и возвращает его небесам. В этом убывании света они увидели идеальный символ постигшей их утраты. Для них затмение было полной противоположностью той величественности, которую должно было нести это явление. Казалось только правильным, что небо и сам Господь сочли возможным подчеркнуть их отчаяние.

Возле ремонтного ангара авиакомпании «Реджис эйрлайнс» стояла группа следователей. Нора держалась поодаль, дожидаясь возвращения Эфа и Джима с пресс-конференции. Ее глаза были обращены к черной зловещей дыре в небесах, но смотрела она куда-то вдаль. Подобно Солнцу, которое недоумевало, почему вдруг исчезло из поля зрения людей, Нора не понимала, что происходит вокруг. Как будто в ее жизни появился странный, новый, непостижимый враг. Мертвая Луна, покрывающая живое Солнце… Ночь, затмевающая день…

В этот самый момент мимо нее промелькнуло что-то темное. Нора краем глаза отметила лишь некое мерцание, словно рядом молниеносно прозмеилась одна из тех похожих на червя теней, которые стлались по летному полю непосредственно перед затмением. Что-то на периферии зрения, на самом пределе видимости. Будто из ангара, спасаясь бегством, ускользнул некий темный призрак. Тень, которую Нора даже не уловила, а почувствовала.

За ту долю секунды, которая потребовалась зрачку, чтобы сдвинуться вдогонку тени, она исчезла.

Лоренсу Руис, оператора багажного трапа, которая первой подъехала к мертвому самолету, воспоминание о тех минутах преследовало просто неотвязно. У нее не шло из головы, как она прошлой ночью стояла в тени огромного самолета. Ло так и не сумела заснуть, все ворочалась и ворочалась с боку на бок, потом поднялась, стала расхаживать по комнате. Стакан белого вина не унял бессонницу. Воспоминание давило тяжким грузом, и сбросить его Ло была не в состоянии. Когда наконец взошло солнце, Лоренса обнаружила, что постоянно поглядывает на часы, и поняла: ей не терпится вернуться на работу. Она больше не могла медлить ни минуты – так ее тянуло в аэропорт. И не только из-за болезненного любопытства. Образ замершего самолета накрепко впечатался в память – подобно яркой вспышке, которая долго остается на сетчатке глаза. Лоренса хотела только одного – увидеть самолет хотя бы еще раз.

А теперь началось затмение, и аэропорт закрыли во второй раз за последние двадцать четыре часа. Впрочем, эта остановка работы планировалась заранее. ФАУ еще несколько месяцев назад заложило пятнадцатиминутный простой в рабочий график всех аэропортов, попадавших в зону затмения: управление заботилось о зрении пилотов, ведь тем не полагалось совершать посадку или идти на взлет в темных очках. Однако для Ло арифметика была совсем не в этих пятнадцати минутах, она видела другую формулу, до жути простую и до жути скверную:

Мертвый Самолет + Солнечное Затмение = Ничего Хорошего.

Когда Луна накрыла Солнце, как рука накрывает раззявленный в крике рот, Ло ощутила такую же электризующую панику, как и в тот момент, когда стояла на вершине трапа под фюзеляжем темного 777-го. Ее снова охватило желание бежать куда глаза глядят, только на этот раз желание пришло не одно, а в паре с трезвым осознанием, что бежать-то некуда.

И еще Лоренса вновь услышала этот странный шум. Шум, который вернулся, когда она заступила на смену, только звук стал устойчивее, громче. Ровный гул. Или нет, скорее, низкое, мерное жужжание. Причем вот странность-то: Лоренса слышала его что в защитных наушниках, что без них. Жужжание это было сродни головной боли. Оно сидело внутри. Только когда Ло вернулась в аэропорт, шум в голове заметно усилился – словно в ее мозгу работал приводной радиомаяк.

Имея пятнадцать свободных минут, подаренных затмением, Лоренса решила найти источник этого шума – найти, просто следуя силе звука. И она нисколько не удивилась, когда поиски привели ее к окруженному кордоном ремонтному ангару авиакомпании «Реджис эйрлайнс», в котором и содержался мертвый 777-й.

Шум не походил ни на один механический звук, который доводилось слышать Лоренсе. Скорее, это было пение струящейся воды, стон водоворота. Или бормотание десятка голосов, даже сотни разных голосов, в котором не удавалось разобрать ни слова. Возможно, пломбы в ее зубах реагировали на излучение радаров, какой-нибудь там частотный резонанс…

У ангара стояла группа людей – судя по всему, чиновников, приехавших разобраться, что же произошло с самолетом. Они все смотрели на Солнце, покрытое Луной, – и, похоже, среди них не было ни одного человека, которого беспокоил бы этот шум или который отдавал бы себе отчет в существовании шума. Получается, Лоренса оставалась один на один со своим жужжанием. И все же непонятно, почему ей казалось очень важным, что она очутилась здесь именно в этот момент; казалось правильным, что она слышит звук и даже собирается забраться в ангар – зачем? потешить любопытство? или ею движет что-то другое? – лишь бы еще раз увидеть самолет. Как будто, увидев самолет, она решит проблему треньканья в голове.

Внезапно Лоренса почувствовала некую подвижку в атмосфере, будто ветерок поменял направление, и… да, действительно… источник шума тоже сместился, ушел куда-то вправо. Лоренсу сильно удивила эта перемена курса, но она двинулась следом, залитая негативным светом сияющей черной Луны, держа в руке наушники и защитные очки. Впереди располагались большие мусорные баки и вагончики-склады, за ними виднелись багажные контейнеры, а еще дальше росли кусты и стойкие, серые, иссеченные ветром сосны – их кроны были обильно усеяны застрявшим в ветках мусором. Далее шло противоветровое ограждение, за которым тянулись десятки гектаров поросшего кустарником пустыря.

Голоса. Теперь шум все больше походил на голоса. И вроде бы выделялся один голос, твердивший одно-единственное слово… но какое?

Когда Ло приблизилась к вагончикам, резкий шорох в кронах сосен, множественное движение, направленное вверх, заставили ее отпрянуть. Это были чайки, стая чаек с грязно-белыми брюшками. Вероятно, затмение напугало их, и птицы – словно пернатый взрыв! – тучей поднялись с ветвей и из мусорных контейнеров, как если бы кто-то высадил окно и осколки стекла, обретя крылья, разлетелись в разные стороны.

Жужжание в голове стало резким, почти болезненным. Кто-то звал Лоренсу. Голоса. Хор про́клятых, какофония, переходящая от шепота к реву и снова спадающая до шороха, бормотание, отчаянное желание выговорить слово, звучащее как… как… Все, что могла разобрать Лоренса, это: «…здддззздддззззддддзззддЗДЕЕЕЕСССЬ».

Лоренса положила наушники на край бетонки, а защитные очки оставила, чтобы надеть по окончании затмения. Она по широкой дуге обошла вонючие мусорные контейнеры и направилась к вагончикам-складам. Источником звука, похоже, были не сами вагончики, а что-то за ними.

Лоренса прошла между двумя двухметровыми контейнерами, обогнула полусгнившую самолетную шину и оказалась перед еще одним рядом контейнеров, более старых, с облупившейся бледно-зеленой краской. Теперь она почувствовала. Это было не жужжание и не треньканье, Лоренса чувствовала целый рой голосов, которые буквально вибрировали в ее голове и груди. Они манили ее. Лоренса прикоснулась рукой к зеленой стенке контейнера, но не ощутила никаких пульсаций. Она прошла дальше, перед самым углом замедлила ход и высунула голову.

На мусорной куче посреди выбеленной солнцем сорной травы стоял большой, по виду очень древний черный деревянный ящик с резной крышкой. Лоренса шагнула к нему, гадая, кто мог бросить здесь эту явно дорогую, хорошо сохранившуюся старинную вещь. Воровство – как организованное, так и индивидуальное – в аэропорту обычное дело.

«Может, кто-то спрятал его здесь, чтобы потом вывезти с территории?» – подумала Ло.

И тут она заметила кошек. Окраины аэропорта кишели кошками. Некоторые сбежали из клеток для перевозки. Многих выпускали на территорию аэропорта местные жители, когда хотели отделаться от домашних питомцев. Хуже всех были те воздушные путешественники, которые просто выбрасывали кошек, чтобы не платить высокие сборы за перевозку. Домашние кошки, которые не знали, как прокормиться самостоятельно, но сумели избежать смерти от когтей и клыков более крупных хищников, присоединялись к стаям диких кошек, бродивших по огромной неосвоенной аэродромной территории.

Вот эти дикие поджарые кошки и сидели сейчас на задних лапах, глядя на черный ящик. Их было несколько десятков – грязных, облезлых животных… Присмотревшись, Ло увидела кошек и под усеянным мусором деревом… и вдоль противоветрового ограждения… Нет, их было никак не меньше сотни… Они сидели и смотрели на деревянный ящик, не обращая на Лоренсу ни малейшего внимания.

Ящик не вибрировал; шум, звучавший у нее в голове, шел не из него. Лоренса ничего не понимала: прийти сюда, найти что-то странное на задворках аэропорта, но так и не добраться до источника бормочущих в голове голосов… Кстати, жужжащий хор никуда не делся. Интересно, кошки слышали его? Нет. Их внимание было приковано к закрытому черному ящику.

Ло уже начала пятиться, как вдруг кошки напряглись. Шерсть на их спинах встала дыбом. У всех сразу, одновременно. Покрытые струпьями головы повернулись к Лоренсе. Сотни кошачьих глаз уставились на нее в сумерках этого ночного дня. Ло замерла, ожидая нападения… а затем на ее сознание обрушилась черная волна, словно началось второе затмение.

Кошки отвернулись и побежали. Их как ветром сдуло – одни, бешено скребя когтями, перебирались через высокое ограждение, другие протискивались под ним сквозь заранее сделанные лазы…

Ло не могла повернуться. Она почувствовала, что ее спину обдало жаром, как если бы позади открыли печную заслонку. Что-то… Чье-то присутствие… Лоренса попыталась шевельнуться, но тут хор в ее голове слился в один ужасный голос: «ЗДЕСЬ!»

И ее оторвало от земли.

Вернувшись на место, сотни диких кошек обнаружили лишь труп Лоренсы. Голова ее была размозжена, а тело со страшной силой впечатано в стенку ограждения, словно кто-то метнул мешок с мусором. Первыми до тела добрались чайки, но кошки тут же распугали их и принялись за работу. Они начали жадно полосовать когтями одежду, чтобы быстрее добраться до лакомства, таящегося внутри.

«Лавка древностей и ломбард Никербокера», Восточная Сто восемнадцатая улица, Испанский Гарлем

Старик сидел перед тремя смежными окнами в западной части своей погруженной в сумрак квартиры и смотрел на покрытое Луной Солнце.

Пять минут ночи посреди дня. Величайшее природное небесное явление за последние четыре столетия.

События согласованы во времени, и это нельзя сбрасывать со счетов.

Но если согласованы, то с какой целью? Надо срочно что-то делать – эта безотлагательность холодной рукой сжимала сердце. Сегодня Авраам не стал открывать свою лавку. Вместо этого он с самого рассвета таскал из подвала наверх разные вещи. Всякие штуковины и редкости, которые собирал многие годы…

Инструменты, предназначение которых давно забыто… Необычные орудия таинственного происхождения… Оружие, прошедшее через неизвестно сколько рук…

Вот почему он сидел, придавленный усталостью, кривясь от боли в шишковатых скрюченных пальцах. Никто, кроме него, даже вообразить не мог, ЧТО должно явиться в этот мир. И что – по всем признакам – уже пришло.

И нет никого, кто бы поверил ему.

Гудфеллоу? Или Гудвиллинг? Как же фамилия человека, что выступал по телевизору на той дурацкой, в сущности, пресс-конференции? Он еще стоял рядом с врачом в военно-морской форме. А этот сдержанный оптимизм, который демонстрировали все остальные? Ликовали по четверым выжившим и в то же время утверждали, что точное число умерших им пока неизвестно. «Хотим заверить широкую общественность: угроза локализована». Только выборные должностные лица могут набраться наглости заявить, что все под контролем и опасность позади, не имея ни малейшего представления о том, в чем же эта опасность заключается.

Лишь тот мужчина, единственный из всех стоявших перед микрофонами, похоже, понимал, что неисправный самолет, полный мертвых пассажиров, – это лишь начало.

Гудвотер?

Вроде он был из Центра по контролю заболеваний. Того, что в Атланте. Сетракян не мог знать наверняка, но чувствовал: этот мужчина – его шанс. Возможно, единственный.

«Четверо выживших…» Если бы они только знали…

Авраам вновь уставился на черный сияющий диск в небе. Словно смотришь в глаз, пораженный катарактой.

Словно смотришь в будущее…

«Стоунхарт груп», Манхэттен

Вертолет приземлился на крыше манхэттенской штаб-квартиры «Стоунхарт груп» – здания из черной стали и стекла в сердце Уолл-стрит. Верхние три этажа занимала личная резиденция Элдрича Палмера – королевский пентхаус с ониксовыми полами, где на столах стояли скульптуры Брынкуши[31], а обоями служили работы Бэкона[32].

Палмер сидел один в телевизионной комнате. Все шторы были опущены. В этом помещении, так же как в его доме в Дарк-Харборе и в кабине его личного медицинского вертолета, температура воздуха составляла ровно семнадцать градусов Цельсия. С семидесятидвухдюймового экрана на него пялился раскаленный дочерна зрачок с огненно-красным ободком в окружении ослепительно-белых языков света.

Палмер мог бы выйти на улицу. В конце концов, сегодня для него достаточно прохладно. Он мог бы подняться на крышу, чтобы наблюдать затмение оттуда. Но техника позволяла ему приблизить картинку – не картинку тени, отбрасываемой на землю, но картинку Солнца, подчинившегося Луне, а это зрелище было для него сладостной прелюдией к полному разорению мира. Палмер знал, что не задержится на Манхэттене. Скоро, весьма скоро Нью-Йорк станет не столь уж приятным местом для прогулок.

Он сделал несколько звонков, осторожно переговорил кое с кем по линии засекреченной связи. Его груз действительно прибыл, как он и ожидал.

Улыбаясь, Палмер вылез из инвалидного кресла и медленно, но уверенно направился к гигантскому экрану, будто это был и не экран вовсе, а портал, через который он намеревался пройти в другой мир. Приблизившись вплотную, он дотронулся до жидкокристаллической панели, провел рукой по изображению злобного черного диска – жидкие пиксели, как бактерии, извивались под сморщенными подушечками пальцев. Словно его ладонь прошла насквозь и коснулась самого глаза смерти. Это покрытие Солнца Луной было небесным извращением, нарушением естественного хода вещей. Холодный, мертвый камень свергал с престола живую, горящую звезду! Для Элдрича Палмера сей факт служил доказательством, что возможно все – абсолютно все! – даже величайшее предательство законов природы.

Из всех людей, наблюдавших в этот день затмение – вживую, или по телевизору, или на больших уличных экранах по всей планете, – Палмер был, пожалуй, единственным, кто болел за команду Луны.

Диспетчерская вышка аэропорта имени Джона Кеннеди

Все, кто находился в кабине диспетчерской вышки, вознесенной над землей на стометровую высоту, увидели, что далеко на западе, за пределами великой лунной тени, по ту сторону границы тьмы, разлился зловещий сумеречный свет, похожий на грозовой закат. Полутень Луны, озаренная пылающей фотосферой Солнца и потому более слабая, чем тень, окрасила небо в желтый и оранжевый, словно вдали показался край огромной заживающей раны.

Стена света приближалась к Нью-Йорку, который пребывал в темноте уже четыре с половиной минуты.

– Надеть очки! – раздалась команда, и Джим Кент незамедлительно ее выполнил, с нетерпением дожидаясь возвращения солнечного света.

Он огляделся, выискивая Эфа – всех участников пресс-конференции, включая губернатора и мэра, пригласили в кабину вышки, чтобы те могли спокойно полюбоваться затмением, – и, не найдя его, решил, что Гудвезер под шумок ускользнул в ангар.

На самом деле Эф нашел вынужденному перерыву самое оптимальное применение, какое только мог придумать: едва исчезло Солнце, он плюхнулся на ближайший стул и погрузился в изучение пухлой стопки конструктивных схем внутреннего устройства «Боинга-777».

Окончание затмения

Конец затмения обернулся фантастическим зрелищем. По западному краю Луны пошли ослепительные всполохи, которые, разрывая тьму, слились в бусинку нестерпимого солнечного света – словно на серебряном кольце Луны засиял невиданной яркости бриллиант. Но за эту красоту пришлось заплатить немалую цену. Несмотря на энергичную кампанию правительственных служб по защите зрения граждан во время небесного явления, более двухсот семидесяти жителей Нью-Йорка, в том числе девяносто три ребенка, ослепли, наблюдая волнующую картину возвращения Солнца: они не позаботились о защите глаз. На сетчатке нет болевых рецепторов, и поражаемые слепотой люди не осознавали, что расстаются со зрением, пока не становилось слишком поздно.

Бриллиантовая часть кольца медленно расширялась, превращаясь в целую россыпь драгоценных камней, известную как «четки Бейли»[33]; потом эти «камешки» слились воедино, и заново рожденный серп Солнца принялся выталкивать Луну с незаконно занятой территории.

По земле вновь зазмеились тени – они мерцали, точно вызванные из небытия духи, возвещающие переход из одной формы существования в другую.

По мере возвращения естественного света ликование людей принимало просто эпический размах. Все кричали, обнимались, повсюду гремели аплодисменты. Город огласили автомобильные гудки. На стадионе «Янки» из мощных динамиков лился голос Кэти Смит.

Полтора часа спустя Луна полностью сошла с тропы Солнца, и покрытие закончилось. По большому счету, ничего особенного не произошло: в небесах ничего не изменилось и ничто не пострадало; ничего не случилось и на земле, разве что по северо-восточной части США ясным днем несколько минут скользила тень. Даже в Нью-Йорке, едва закончилось световое шоу, люди мгновенно вернулись к повседневным делам, а те, кого зрелище застало в дороге, быстро переключились с ужаса закончившегося затмения на кошмар начавшихся пробок. Разумеется, захватывающий небесный феномен не мог не оставить отпечатка тревоги и благоговения во всех пяти районах огромной метрополии. Однако Нью-Йорк есть Нью-Йорк: если шоу закончилось, значит так тому и быть.

Пробуждение

Ремонтный ангар авиакомпании «Реджис эйрлайнс»

Эф вернулся в ангар на электротележке, оставив Джима с директором Барнсом, иначе им с Норой от директора было не отвязаться.

Больничные ширмы из-под крыла самолета уже откатили, брезент убрали. К переднему и заднему аварийным люкам были подведены лестницы; около люка заднего грузового отсека работала целая толпа следователей Национального совета по безопасности на транспорте. Теперь самолет рассматривался как место преступления.

Эф увидел Нору – она была в блузе из тайвека и латексных перчатках, волосы убрала под бумажную шапочку. Этот наряд не предохранял от биологического заражения, он лишь говорил, что Нора собирает вещественные доказательства.

– Потрясающее было зрелище! – воскликнула Нора, поприветствовав Эфа.

– Да уж, – ответил Гудвезер. Под мышкой он держал пачку конструктивных схем. – Бывает раз в жизни.

На столе все уже было готово для кофе. Однако Эф взял из чаши со льдом пакет молока, надорвал его и осушил одним махом. С тех пор как бросил пить, Эф жаждал молока, словно ребенок, страдающий кальциевым дефицитом.

– Пока ничего не нашли, – принялась рассказывать Нора. – Ребята из НСБТ демонтируют речевой самописец и «черные ящики». Я не знаю, почему они думают, что «черные ящики» в порядке, если все остальное на самолете отказало самым катастрофическим образом, однако отдаю должное их оптимизму. До сих пор от технологий толку было мало. Мы здесь двадцать часов, а эта птичка по-прежнему открыта настежь.

Нора была, пожалуй, единственным известным Эфу человеком, кому эмоции помогали работать лучше и эффективнее, у всех остальных происходило наоборот.

– Кто-нибудь побывал в самолете после того, как вынесли трупы?

– Думаю, что нет. Пока нет.

Эф поднялся по трапу и вошел в салон, не забыв прихватить с собой схемы. Все кресла пустовали, в салоне царило нормальное освещение. С точки зрения Эфа и Норы, была еще одна важная вещь, отличавшая это посещение от предыдущего: освободившись от упаковки защитных костюмов, теперь они могли включить все пять органов чувств.

– Запах улавливаешь? – спросил Эф.

Нора принюхалась:

– Что это?

– Аммиак. Но не только.

– Еще… фосфор? – Нора поморщилась. – И что, из-за этого они отправились на тот свет?

– Нет. В самолете газовых примесей не обнаружено. Но…

Эф огляделся… Что же здесь такое, что они никак не могут увидеть?

– Нора, будь добра, принеси «волшебные палочки».

«Волшебными палочками» они называли компактные лампы черного света – невидимого глазу ультрафиолетового излучения. Именно от него ярко светятся свежестираные хлопчатобумажные рубашки посетителей во время «страшных поездок» в парках развлечений. Эф вспомнил, как они отмечали девятилетие Зака в «Космическом боулинге»: всякий раз, когда Зак улыбался, его зубы сверкали ослепительной белизной.

Пока Нора ходила за лампами, Эф прошелся по салону и опустил везде шторки, чтобы затемнить помещение.

Нора вернулась с двумя «волшебными палочками». Они с Эфом включили лампы, и мгновенно темный салон превратился в безумный калейдоскоп – на полу и на сиденьях вспыхнули пятна света, переливающиеся всеми цветами радуги. Темными остались только те участки кресел, которые когда-то были непосредственно скрыты телами пассажиров.

– О боже… – прошептала Нора.

Кое-где светящаяся субстанция покрывала даже потолок – словно кто-то плеснул красок и туда.

– Это не кровь, – сказал Эф.

Зрелище потрясло его. При попытке охватить взглядом весь салон, до задней стенки, создавалось ощущение, будто они попали в картину Джексона Поллока.

– И все же это какое-то биологическое вещество.

– Что бы это ни было, оно распылено по всему салону. Словно здесь что-то взорвалось. Но откуда пошел взрыв?

– Отсюда. С того самого места, где мы сейчас стоим.

Эф опустился на колени, чтобы осмотреть ковер. Едкий запах усилился.

– Нужно взять образец и отправить на анализ.

– Ты уверен? – спросила Нора.

Гудвезер поднялся. Он все еще не мог прийти в себя от изумления:

– Посмотри-ка сюда.

Он показал Норе одну из конструктивных схем. На ней изображался лаз аварийного доступа, предусмотренный в «боингах» 777-й серии.

– Видишь этот заштрихованный контур в передней части самолета?

– Похоже, какая-то лестница.

– Ну да, и она примыкает к кабине экипажа.

– А что означают буквы «ВМОЭ»?

Эф направился к камбузу, располагавшемуся рядом с кабиной экипажа. Эти же буквы были нанесены на одну из стенных панелей.

– Верхнее место отдыха экипажа. Стандартное решение для этих магистральных птичек.

Нора пристально посмотрела на Эфа:

– Кто-нибудь его проверял?

– Я точно знаю, что мы не проверяли, – ответил Гудвезер.

Он повернул ручку, утопленную в стене, и отодвинул панель в сторону. За трехстворчатой дверкой открылась узкая винтовая лестница, уходящая вверх, в темноту.

– Черт! – вырвалось у Норы.

Эф направил на ступени «волшебную палочку».

– Я так понимаю, это означает, что ты пропускаешь меня вперед, – улыбнулся он.

– Подожди. Давай позовем кого-нибудь.

– Нет. Они не знают, чего искать.

– А мы знаем?

Эф проигнорировал вопрос и начал подниматься по узкой спирали лестницы.

Отсек наверху был очень тесным, с низким потолком. Иллюминаторы отсутствовали. «Волшебные палочки» куда больше подходили для криминалистических исследований, чем для освещения.

Они разобрали очертания двух стоявших по бокам отсека кресел бизнес-класса. Спинки были опущены. За креслами, вплотную друг к другу, располагались две койки. Забираться в них можно было только ползком. Черного света хватало, чтобы понять: в помещении никого не было. И его было более чем достаточно, чтобы высветить то же многоцветное месиво, которое Эф и Нора обнаружили внизу. Пятна сливались в полосу, которая шла по полу, по сиденьям, по одной из низких коек. Она была смазана, словно что-то тащили, когда месиво было еще влажным.

– Какого черта?! – воскликнула Нора.

Аммиачная вонь чувствовалась и здесь… но к ней примешивалось что-то еще. Какой-то простой, заурядный запах. Эф напряг память, пытаясь подобрать соответствие.

Нора тоже почуяла его и поднесла к ноздрям тыльную сторону ладони:

– Что это?

Эф, согнувшись в три погибели, стоял между креслами. Он никак не мог выделить нужное воспоминание.

– Так пахли дождевые черви, – наконец сказал он. – В детстве мы выкапывали их из земли. Разрезали надвое, чтобы посмотреть, как будут расползаться половинки. Черви пахли землей – холодной землей, в которой они и ползали.

Эф провел лучом черного света по стенам и полу, словно совершая обряд очищения от скверны. Он уже готов был сдаться, как вдруг увидел что-то возле бахил Норы.

– Нора, не двигайся! – приказал он и склонился набок, чтобы рассмотреть ковровое покрытие под более выгодным углом.

Нора окаменела, словно осознав, что наступила на мину.

На узорчатом ковровом покрытии лежала кучка земли. Совсем крохотная, несколько граммов, не более. Даже не кучка, а мазок земли – жирный, черный.

– Это то, о чем я думаю, или мне только кажется? – спросила Нора.

– Ящик, – хрипло произнес Эф.

Они спустились по заднему трапу и прошли в ту часть ангара, где сложили весь груз рейса 753. Там как раз открывали и осматривали тележки, на которых по салонам развозили еду. Эф и Нора оглядели кучи чемоданов, сумки с клюшками для гольфа, каяк.

Черный деревянный ящик исчез. Место, где он раньше стоял, на краю брезента, пустовало.

– Кто-то, должно быть, передвинул его. – Эф отошел на несколько шагов, оглядывая ангар. – Он где-нибудь неподалеку.

Нора сверкнула глазами:

– Они ведь только начали осматривать багаж. Никто еще ничего не забирал.

– Одну вещь тем не менее забрали.

– Это же охраняемая территория, Эф. А размеры? Два с половиной метра на полтора на метр. И вес килограммов двести. Тут работка на четверых.

– Именно. Значит, кто-то знает, где он.

Они направились к дежурному офицеру, который занимал пост у дверей ангара, – у него должны быть все необходимые записи. Молодой военный сверился с табелем имущества, с журналом, где отмечались все приходы и уходы людей, все вносимые и выносимые предметы.

– Здесь ничего не отмечено.

Эф почувствовал нарастающее возмущение Норы и спросил, не дав ей заговорить:

– Как давно вы здесь? Я имею в виду, когда вы заступили на пост?

– В двенадцать, сэр.

– И не отлучались на перерыв? Даже во время затмения?

– Я все время стоял вон там. – Офицер указал на место в нескольких метрах от ворот. – Мимо меня никто не проходил.

Эф повернулся к Норе.

– Что здесь происходит, черт побери? – воскликнула она, сверля взглядом дежурного офицера. – Кто еще мог видеть этот большой здоровенный гроб?

Сочетание «большой здоровенный» позабавило Эфа, но при слове «гроб» он нахмурился.

Гудвезер оглядел ангар, скользнул взглядом по камерам наблюдения, установленным на стропильных балках, и указал на них Норе.

– Если кто и видел, так это они, – произнес Эф.

Эф, Нора и дежурный офицер поднялись по узкой стальной лестнице в комнату наблюдения, откуда открывался вид на весь ангар. Внизу механики снимали с «боинга» носовой обтекатель, чтобы добраться до внутренностей самолета.

В ангаре постоянно работали четыре камеры. Одна была нацелена на дверь, за которой пряталась лестница, ведущая к офисным помещениям; вторая – на дверь самого ангара; третья, также укрепленная на стропильной балке, – на нее и указал ранее Эф – давала общий план ангара, а четвертая была установлена в той самой комнате, где они сейчас находились. Все картинки выводились на один экран, разделенный на четыре сегмента.

– Зачем нужна камера в этой комнате? – спросил Эф старшего техника.

Тот пожал плечами:

– Наверно, затем, что здесь хранят денежки.

Техник уселся в свое видавшее виды кресло – подлокотники, истертые до белизны, были клеены-переклеены изоляционной лентой. Нажав несколько клавиш, техник вывел камеру общего плана в полноэкранный режим и прокрутил запись назад. Видеомагнитофон был цифровой, но устаревшей модели, поэтому при прокрутке разобрать что-либо на экране не получалось.

Техник остановил запись. На экране ящик лежал именно на том месте, куда его поместили при выгрузке, – на краю площадки, отведенной под багаж рейса 753.

– Вот он, – указал Эф.

– Точно, – кивнул дежурный офицер. – Теперь давайте посмотрим, куда он подевался.

Техник нажал клавишу. Запись прокручивалась вперед с меньшей скоростью, чем при прокрутке назад, но все же довольно быстро. Свет в ангаре во время полного затмения потускнел, а когда вновь стало светло, ящика и след простыл.

– Стоп, стоп! – воскликнул Эф. – Давайте назад.

Техник прокрутил запись назад, потом снова пустил, снизив скорость.

В ангаре потемнело, и ящик тут же исчез.

– Ни хрена себе… – Техник остановил запись.

– Чуть назад, – попросил Эф.

Техник так и сделал, а потом еще раз пустил запись, на этот раз в нормальном режиме.

В ангаре стемнело, его освещали только лампы. Ящик стоял на месте. А потом исчез.

– Ух ты! – вырвалось у дежурного офицера.

Техник остановил запись. Он тоже был сбит с толку.

– В записи разрыв, – предположил Эф. – Кусок вырезали.

– Нет никакого разрыва, – возразил техник. – Вы же видели временной код.

– Прокрутите назад. Еще чуток… хорошо… а теперь вперед.

Техник пустил запись заново.

И ящик опять исчез.

– Ну прям Гудини, – пробормотал техник.

Эф посмотрел на Нору.

– Он не просто так исчез, – заметил дежурный офицер и указал на багаж, находившийся рядом. – Все остальное лежит как лежало. Ничто даже не шевельнулось.

– Еще раз назад, – попросил Эф. – Пожалуйста.

Техник снова пустил запись. И ящик снова исчез.

– Подождите, – сказал Эф, что-то заметив на экране. – Давайте опять… только медленнее.

Техник сделал, как ему велели.

– Вот, – удовлетворенно прокомментировал Эф.

– Господи! – воскликнул техник. Он едва не выпрыгнул из своего скрипучего кресла. – Я видел!

– Видели что? – дуэтом спросили Нора и дежурный офицер.

Техник уже все понял, он прокручивал запись назад кадр за кадром.

– Сейчас… – придержал их Эф. – Сейчас…

Техник замер, держа руку над клавишей, – точь-в-точь участник игрового шоу, готовый ударить по кнопке, как только прозвучит вопрос.

– Вот! – выкрикнул Эф.

Ящик опять исчез. Нора наклонилась к экрану:

– Где?

Эф указал на край монитора:

– Посмотри сюда.

Справа, у самой кромки изображения, чернело смазанное пятно:

– Что-то пролетело мимо камеры, – сказал Эф.

– Где, под крышей? – спросила Нора. – Может, птица?

– Чертовски большая птица. – Эф покачал головой.

Дежурный офицер, наклонившись, всмотрелся в пятно.

– Глюк какой-то. Или тень.

– Допустим, – согласился Эф. – Но тень чего?

Офицер выпрямился.

– Можете опять показать кадр за кадром? – попросил он техника.

Техник попробовал. Ящик исчез с пола… практически одновременно с появлением пятна.

– Лучше на этой машине не получится.

Дежурный офицер еще раз всмотрелся в экран.

– Какая-то случайность, – объявил он. – Ничто не способно перемещаться с такой скоростью.

– Можете увеличить изображение? – спросил Эф.

Техник закатил глаза:

– Эй, здесь все-таки не «Место преступления: Майами». Обычное видеонаблюдение, обычные камеры-хренамеры.

– Итак, мы знаем, что он просто исчез. – Нора повернулась к Эфу. – Но почему? И каким образом?

Эф провел рукой по затылку и шее:

– Земля в ящике… должно быть, в комнате отдыха экипажа мы нашли такую же. А это означает…

– Мы что, сочиняем теорию таинственного проникновения в комнату отдыха из грузового отсека? – спросила Нора.

Гудвезер вспомнил ощущение, возникшее, когда он стоял в кабине с мертвыми пилотами… непосредственно перед тем, как обнаружилось, что Редферн жив. Он тогда почувствовал чье-то присутствие. Как будто рядом кто-то был.

Эф отвел Нору в сторону:

– Да, кто-то был в комнате отдыха… И наследил там… Принес с собой или на себе то биологическое вещество, которое расплескано по всему пассажирскому салону.

Нора снова посмотрела на монитор: там по-прежнему виднелось размытое черное пятно рядом со стропильной балкой.

– Думаю, кто-то прятался в комнате отдыха экипажа, когда мы впервые вошли в самолет, – добавил Эф.

– Ладно… – сказала Нора, пытаясь осознать услышанное. – Но тогда… где этот «кто-то» сейчас?

– Там же, где и ящик, – ответил Эф.

Гус

Гус шел вдоль ряда автомобилей, стоящих на долговременной парковке аэропорта имени Джона Кеннеди. От низкого потолка эхом отдавался визг покрышек автомобилей, выезжающих по спиральным пандусам. Гус достал из кармана рубашки сложенную вдвое картонную карточку и в который раз сверился с номером секции, написанным рукой того типа. Потом – опять же в который раз – огляделся, дабы убедиться, что поблизости нет ни души.

Белый микроавтобус «Эконолайн» – грязный, помятый, без окон в задних дверцах – Гус обнаружил в самом конце ряда. Машину поставили наискосок, так что она перегораживала угол парковки, обозначенный – видимо, с целью ремонта – дорожными конусами. Покрытие здесь было выщерблено, валялись куски брезента, в верхней части опор, поддерживающих потолок, шли трещины.

Гус достал из кармана тряпицу и, набросив ее на руку, попробовал открыть водительскую дверцу. Как и обещали, дверца была не заперта. Гус попятился от микроавтобуса и оглядел эту пустынную часть парковки. Все было тихо, если не считать отдаленного визга покрышек. В голове билась одна мысль: «Ловушка!» Они могли наблюдать за ним с помощью камеры, поставленной в каком-нибудь автомобиле. Как в «Копах»[34], он сам видел эту серию: частный детектив установил видеокамеры в кабинах пикапов, которые парковал на городских улицах, то ли в Кливленде, то ли где-то еще, и снимал местных подростков и прочих балбесов, угонявших автомобили, чтобы либо прокатиться с ветерком, либо же сдать их в ближайшую мастерскую на разбор. Попасться – уже плохо. Но попасться так, чтобы тебя еще и показали в прайм-тайм, – сущий кошмар. Гус считал, лучше уж пусть его застрелят в одних подштанниках, чем сделают всеобщим посмешищем.

Однако он уже взял пятьдесят баксов у типа, который предложил ему эту работенку. Легкие деньги, они и сейчас были при нем. Гус засунул купюры под внутреннюю ленту своей лихо заломленной шляпы, чтобы использовать в качестве вещественного доказательства, если дела пойдут наперекосяк.

Тот тип бродил по магазину, в который Гус зашел за бутылкой «спрайта», встал за Гусом в очередь в кассу. Отойдя полквартала от магазина, Гус услышал, что его кто-то нагоняет, и быстро обернулся. Это был тот самый тип, шедший за ним следом. Тип держал руки перед собой, показывая, что они пусты. Поинтересовался, хочет ли Гус быстро срубить деньжат.

Белый чел, в хорошем костюме, сразу видно – залетная птица. На копа не похож, на гея тоже. Скорее, выглядел каким-то миссионером.

– Микроавтобус в гараже аэропорта. Ты его возьмешь, отгонишь на Манхэттен, припаркуешь и уйдешь.

– Микроавтобус, – уточнил Гус.

– Микроавтобус.

– И что в нем?

Тип просто покачал головой. Протянул сложенную картонную карточку, в которой лежали пять новеньких десяток:

– Это для затравки.

Гус вытянул деньги, как кусок мяса из сэндвича:

– Если ты частный детектив, это ловушка.

– Тут написано время, когда ты должен забрать микроавтобус. Раньше не приходи, но и не опаздывай.

Гус потер десятки большим пальцем, как обычно пробуют хорошую ткань. Тип это заметил. Тип заметил также три кружка, вытатуированные на руке Гуса в ложбинке между большим и указательным пальцем. В мексиканских уличных бандах такой татуировкой метят воров. Но откуда тип мог это знать? Или он приметил Гуса в магазине как раз по этому признаку? И вообще, почему он выбрал именно его?

– Ключи и дальнейшие инструкции найдешь в бардачке.

Тип повернулся и пошел прочь.

– Эй! – бросил Гус ему вслед. – Я ведь еще не согласился.

Он открыл дверцу, подождал… Сигнализация не сработала. Он сел за руль. Видеокамер Гус не заметил, но это ведь не означало, что их нет. Кабину отделяла от грузового отсека сплошная, без намека на окошко, металлическая перегородка. Ее поставил хозяин микроавтобуса уже после покупки машины. Может, частный детектив удобно устроился в грузовом отсеке? И хочет, чтобы Гус приехал на микроавтобусе прямо под телекамеры?

Но, с другой стороны, в микроавтобусе царила тишина. Никаких звуков из грузового отсека не доносилось. Гус открыл бардачок медленно, осторожно, будто боялся, что оттуда выползет змея. Зажглась лампочка. В бардачке лежали ключ зажигания, квитанция, по которой его должны были выпустить с парковки, и большой конверт из плотной коричневой бумаги.

Гус заглянул в конверт и первым делом увидел причитающееся ему вознаграждение: пять новеньких стодолларовых банкнот. Деньги одновременно и обрадовали, и разозлили его. Обрадовали – потому что он получил больше, чем ожидал. Разозлили – потому что без свары никто не разменяет ему сотенную, особенно здесь, в округе. Даже в банке эти бумажки будут сканировать до посинения, потому что их вытащит из кармана восемнадцатилетний татуированный мексиканец.

Банкноты находились еще в одной сложенной пополам картонной карточке, на которой были написаны адрес пункта назначения и код от гаражных ворот. С предупреждением: «Код использовать только один раз».

Гус сравнил карточки. Тот же почерк.

Озабоченность уступила место радостному возбуждению.

«Ну и лох! Надо же, доверил мне микроавтобус!»

Гус с ходу мог назвать целых три точки в Южном Бронксе, куда можно отогнать эту малышку и перебить номера. А заодно выяснить, что за товар в грузовом отсеке.

В большом конверте лежал еще один конверт, поменьше, как для письма. Гус достал из него несколько листков бумаги, развернул, и его бросило в жар.

«АВГУСТИН ЭЛИСАЛЬДЕ» – вот какие два слова стояли в начале первого листка. Далее шел послужной список Гуса – перечень приводов в полицию и судимостей, включая срок за непредумышленное убийство, с упоминанием о том, что он условно-досрочно освобожден по достижении восемнадцати лет, то есть всего три недели назад.

На втором листке была копия его водительского удостоверения, а ниже – водительского удостоверения матери, с тем же, что и у него, адресом: Восточная Сто пятнадцатая улица. В самом низу красовалась маленькая фотография парадной двери их здания в комплексе «Дома Тафта»[35].

Долгие две минуты Гус смотрел на этот второй листок. Он думал о типе, похожем на миссионера, о том, как много, оказывается, тот знал, и о своей madre[36], и о дерьме, в которое вляпался по самое не хочу.

Гус не любил угрозы. Особенно угрозы, затрагивающие его madre. Он и так причинил ей слишком много горя.

На третьем листке Гус прочитал два слова, написанные почерком, который уже видел на карточках: «НИКАКИХ ОСТАНОВОК».

Гус сидел у окна в закусочной «Инсургентес», ел яичницу с соусом табаско и глядел на белый микроавтобус, припаркованный во втором ряду на бульваре Куинс. Гус любил завтраки и, после того как его выпустили на свободу, заказывал «завтраковую» еду каждый раз, когда садился за стол. На этот раз он позволил себе особый завтрак: прожаренный до хруста бекон и поджаренные до черноты тосты.

«НИКАКИХ ОСТАНОВОК». Да пошли они! Гусу не нравилась эта игра, потому что в нее впутали его madre. Он наблюдал за микроавтобусом, пытался понять, как ему быть дальше, и ждал, что произойдет. За ним следят? Если да, то как плотно его ведут? А если они могут следить за ним, то почему сами не отогнали микроавтобус к месту назначения? В какое же дерьмо он вляпался?

И что таится в грузовом отсеке микроавтобуса?

Микроавтобус заинтересовал каких-то двух козлов. Однако их словно ветром сдуло, едва Гус вышел из закусочной. Его фланелевая рубашка была застегнута до горла, но выпущена из брюк, и полы ее разлетались, развеваемые вечерним бризом; короткие рукава рубашки казались длинными из-за плотной татуировки на предплечьях: обводы ярко-красного вокруг тюремного черного. «Латинские султаны» нагоняли страх не только на Испанский Гарлем, но и на Куинс, не говоря уже о Бронксе. Они брали не числом, а сплоченностью. С ними старались не связываться, потому что тем, кто задел одного, грозила война со всеми.

Гус завел двигатель и поехал на запад, к Манхэттену, то и дело поглядывая в зеркало заднего обзора в поисках слежки. Когда микроавтобус подбрасывало на какой-нибудь неровности, Гус напрягал слух, но в грузовом отсеке ничего не сдвигалось. Однако, судя по просевшим рессорам, в нем находилось что-то тяжелое.

Гусу захотелось пить. Он остановил микроавтобус около углового магазинчика, купил две красные с золотом банки мексиканского пива «Текате» по ноль-семь литра, вбил одну из них в держатель для чашки и поехал дальше. По мере приближения к реке высоченные дома на другом берегу словно становились еще выше, за них садилось солнце. День катился к ночи. Гус подумал о брате. Этот паршивый торчок Криспин заявился в дом в тот момент, когда Гус пытался наладить отношения с матерью. Он валялся на диване в гостиной, потея какой-то химической дрянью, и Гуса так и подмывало вогнать ржавый нож ему под ребра. Его старший брат был самый конкретный упырь, настоящий зомби, но мать не вышвыривала Криспина за дверь. Разрешала слоняться по квартире, прикидывалась, будто не знает, что он ширяется в ее ванной, и ждала только, когда этот урод исчезнет вновь, прихватив какие-нибудь вещи.

Гус подумал, что должен отложить часть dinero sucio[37] для madre. Но отдаст он их ей только после того, как уйдет Криспин. Спрячет под лентой в шляпе, пусть там и лежат. А потом мать порадуется. Хоть что-то он сделает правильно.

Прежде чем въехать в тоннель, Гус достал мобильник:

– Феликс, чел. Подхвати меня.

– А ты где, брат?

– Буду в Бэттери-парке.

– В Бэттери? Ты чего, Густо? Это далеко.

– Давай-давай, сучка, доедешь до Девятой, потом сразу на юг. Сегодня гуляем, чел. Завалимся куда-нибудь. Те деньги, что я тебе должен… В общем, я тут срубил капусты. Привези мне пиджак или что-нибудь еще из одежды, чистые туфли. Пойдем в клуб.

– Мать твою!.. Что-нибудь еще?

– Просто вытащи пальцы из concha[38] своей сестры и приезжай. Подхватишь меня. Comprende?[39]

Гус выехал из тоннеля на Манхэттен и, добравшись до Шестой авеню, повернул на юг. Вырулив с Канал-стрит на Чёрч-стрит, сбросил скорость и стал приглядываться к указателям. По нужному ему адресу нашел дом, фасад которого закрывали строительные леса. Окна были залеплены разрешениями на строительство, но какой-либо строительной техники поблизости Гус не увидел. Тихая улица, сплошь из жилых домов. Гараж сработал, как и обещали. После введения кода стальная дверь поднялась – высоты проема едва хватило, чтобы прошел микроавтобус, – и по уходящему вниз пандусу Гус въехал под дом.

Он заглушил двигатель и некоторое время сидел прислушиваясь. Грязный, плохо освещенный гараж казался отменной ловушкой. В лучах заходящего солнца, проникающих сквозь открытую дверь, клубилась пыль. Гуса так и подмывало выскочить из кабины и задать стрекача, но ему хотелось убедиться, что нет ни слежки, ни скрытых камер. Он подождал немного, и гаражная дверь опустилась.

Гус сложил листки и конверты, которые нашел в бардачке, засунул их в карман, допил первую банку пива, сплющил ее, чтобы потом сдать в утиль, и вылез из кабины. Немного поразмыслив, он достал из кармана тряпицу, вернулся в кабину, протер руль, радиоприемник, дверку бардачка, ручки дверцы изнутри и снаружи, а также другие поверхности, к которым мог прикасаться.

Он оглядел гараж. Свет теперь проникал лишь меж лопастей вытяжного вентилятора. Пыль плавала в его слабеющих лучах, словно легкий туман. Гус вытер ключ зажигания, подошел сначала к боковой, потом к задним дверцам грузового отсека и подергал ручки. Заперто.

Он задумался, но любопытство все же взяло верх. Гус воспользовался ключом, однако ключ зажигания к этим замкам не подходил. В какой-то степени Гус испытал облегчение.

«Террористы, – подумал он. – Получается, я теперь – долбаный террорист. Перевозил взрывчатку».

Лучшее, что он мог сделать, – это немедленно вывести отсюда микроавтобус, припарковать его возле ближайшего полицейского участка, оставив под дворником записку. Пусть посмотрят, есть ли там что-нибудь в грузовом отсеке.

Но эти говнюки раздобыли его адрес. Адрес его madre. Кто же они такие?

Гус разозлился, от стыда его обдало жаром. Он стукнул кулаком по борту, демонстрируя свое недовольство создавшимся положением. Удар отразился эхом, нарушившим тяжелую тишину гаража. Гус сдался, бросил ключ на водительское сиденье, захлопнул дверцу локтем – грохот послужил еще одним свидетельством возмущения.

А потом… тишина не вернулась. Точнее, вернулась, но не совсем. Гус что-то услышал. Или подумал, что услышал. Из грузового отсека вроде бы донеслись какие-то звуки. Света, проникающего через вентиляционную решетку, оставалось немного. Гус подошел к запертым задним дверцам. Прислушался, чуть ли не касаясь ухом металла.

Что-то странное… Вроде как урчание живота… Такое же, как при сосущем, сводящем желудок голоде… Шевеление…

«Какого хрена?! – Гус отступил на шаг. – Дело сделано. И если бомба рванет не ближе Сто десятой улицы, что мне до того?»

Бум! Глухой, но отчетливый стук, донесшийся из грузового отсека, отбросил Гуса еще на шаг. Бумажный пакет со второй банкой cerveza[40] выскользнул из-под мышки. Банка лопнула, и из нее на грязный пол хлестнуло пиво.

Струя быстро иссякла, осталась лишь пенная лужа. Гус наклонился, чтобы навести хоть какой-нибудь порядок, и… замер, едва коснувшись рукой мокрого пакета.

Микроавтобус качнуло. Скрипнули рессоры.

Что-то внутри сдвинулось или повернулось.

Гус выпрямился, оставив пакет с лопнувшей банкой на полу, и попятился, шаркая подошвами по грязному полу. Отойдя на несколько шагов, он остановился и попытался прийти в себя. Единственная версия, которая вертелась в голове, была успокаивающе проста: тот, кто следил за ним, скорее всего, потерял терпение. Гус повернулся и неспешно направился к закрытой гаражной двери.

Рессоры скрипнули вновь. Гус споткнулся на ровном месте, но не остановился.

Дойдя до выхода, он протянул руку к черной панели с большой красной кнопкой, расположенной рядом с дверью, и с силой надавил. Ничего не произошло.

Гус надавил еще дважды – сначала медленно и осторожно, затем резко и быстро, чтобы пружина, если ее заклинило, отпустила кнопку.

Рессоры микроавтобуса вновь заскрипели, но Гус не позволил себе обернуться.

Гаражная дверь была сделана из безликой стали – ни ручек, ни поручней. Потянуть не за что. Гус раздраженно пнул дверь – она чуть слышно грохотнула.

Словно в ответ из микроавтобуса донесся новый удар, следом раздался страшный скрежет, и Гус подскочил к кнопке. Он жал и жал на нее, и наконец электродвигатель заурчал, цепь пришла в движение – и дверь поползла вверх.

Гус оказался на улице, не дожидаясь, когда дверь поднимется даже наполовину; он пролез под ней, словно краб, и выпрямился, хватая ртом воздух, затем повернулся лицом к гаражу. Дверь дошла до верхней точки, помедлила и двинулась вниз. Гус удостоверился, что она опустилась полностью и следом за ним из гаража никто не вышел.

Он огляделся, постоял еще немного, успокаивая нервы, проверил шляпу и быстро зашагал к углу, словно подгоняемый только что совершенным преступлением, – ему было важно оставить гараж как можно дальше позади. Он пересек Визи-стрит и уткнулся в забор, окружавший квартал, в котором ранее высились башни Всемирного торгового центра. Теперь на их месте вырыли огромный котлован – зияющую яму среди извилистых улиц южной части Манхэттена. Тут вздымались подъемные краны, сновали грузовики – стройка вновь кипела.

Гус уже пришел в себя. Он приложил к уху мобильник:

– Феликс, ты где, amigo?

– На Девятой, еду на юг. А что?

– Ничего. Просто поторопись. Я тут натворил что-то такое, о чем хочется поскорее забыть.

Инфекционное отделение Медицинского центра Джамейки

Эф приехал в Медицинский центр Джамейки, кипя от ярости:

– Что значит «они ушли»?

– Доктор Гудвезер, мы не смогли убедить их остаться, – ответила дежурная.

– Я же просил выставить охрану, чтобы не подпускать к ним этого слизняка, адвоката Боливара.

– Мы и выставили. Здесь был офицер полиции. Но ему предъявили распоряжение о правовой защите, и он сказал, что ничего не может сделать. Кстати… адвокат рок-звезды тут ни при чем. Это госпожа Ласс, правовед. Распоряжение – дело рук ее юридической фирмы. Они обратились напрямую к руководству больницы. Меня никто не поставил в известность.

– Тогда почему не сообщили мне?

– Мы пытались связаться с вами. Позвонили вашему представителю.

Эф повернулся. Джим Кент стоял рядом с Норой. На его лице отразилось изумление. Он вытащил телефон, начал просматривать принятые звонки.

– Не вижу… – Джим сконфуженно посмотрел на Эфа. – Может, солнечные вспышки во время затмения или что-то еще… Входящих звонков нет.

– Я оставила сообщение на вашей голосовой почте, – сказала дежурная.

Джим проверил вновь:

– Подождите… Вот… Несколько пропущенных звонков… – Он опять виновато посмотрел на Гудвезера. – Столько всего навалилось, Эф… Боюсь, тут мое упущение.

Эта новость словно бы выхолостила ярость Эфа. Джим никогда раньше не допускал подобной ошибки, особенно в критической ситуации. Эф смотрел на помощника, которому всегда полностью доверял, и его гнев испарялся, уступая место глубокому разочарованию.

– Четыре человека, с помощью которых мне, возможно, удалось бы разрешить эту загадку, взяли и ушли.

– Не четыре, – поправила его дежурная. – Три.

Эф повернулся к ней:

– Что вы имеете в виду?

Капитан Дойл Редферн сидел на больничной койке, установленной в пластиковом шатре. Он осунулся. Его бледные руки покоились на подушке, лежавшей на коленях. Медсестра сказала, что он не ест, жалуется на оцепенелость в горле и постоянную тошноту, отказывается даже от воды. От обезвоживания его спасают, вводя через вену физиологический раствор.

Эф и Нора стояли возле пилота. Они были в масках и перчатках на всякий случай.

– Мой профсоюз хочет, чтобы я вышел отсюда, – говорил Редферн. – Такова политика авиакомпании: «Всегда виноват пилот». Сама авиакомпания во всех случаях ни при чем – перегрузка графика, сбой оборудования роли не играют. Независимо от настоящей причины трагедии они сделают козлом отпущения капитана Молдеса. А может, и меня. Но со мной… что-то не так. Внутри. Будто я – это уже не я.

– Нам крайне необходимо ваше сотрудничество, – сказал Эф. – Я не нахожу слов, чтобы выразить благодарность за то, что вы остались в больнице, и мы сделаем все возможное, чтобы вас вылечить.

Редферн кивнул. Эф отметил, что его шея стала малоподвижной. Он коснулся горла пилота, пощупал лимфатические узлы. Они заметно распухли. Пилот определенно боролся с какой-то болезнью. То ли связанной с массовой гибелью людей в самолете… то ли подхваченной во время путешествий по миру.

– Самолет совсем новый, прекрасная машина. Я просто представить себе не могу, почему вырубились все системы. Это наверняка саботаж.

– Мы проверили кислородные баллоны и баки с водой. Все чисто. Ничего такого, что дало бы понять, почему умерли люди и полностью обесточился самолет.

Эф ощупал подмышки пилота и там тоже обнаружил увеличенные лимфоузлы.

– Вы по-прежнему ничего не помните о посадке?

– Ничего. И это сводит меня с ума.

– Можете назвать причину, по которой дверь в кабину экипажа осталась незапертой?

– Нет. Инструкции ФАУ такое категорически запрещают.

– Вы поднимались в комнату отдыха экипажа? – спросила Нора.

– Наверх? Да. Вздремнул пару часиков, когда летели над Атлантикой.

– Не помните, спинки кресел были опущены?

– Они всегда опущены. Нужно место, если хочешь вытянуть ноги. А что?

– Не заметили там чего-нибудь необычного? – подхватил Эф.

– Наверху? Нет. А что я там мог заметить?

Эф выпрямился, отступил от койки:

– Вы что-нибудь знаете о большом черном ящике, который стоял в грузовом отсеке?

Капитан Редферн покачал головой, стараясь уловить суть вопросов:

– Не имею ни малейшего представления. Но такое ощущение, что вы взяли след.

– Не совсем. Мы пребываем в таком же недоумении, как и вы. – Эф сложил руки на груди.

Нора включила «волшебную палочку», прошлась черным светом по рукам Редферна.

– Вот почему ваше решение остаться в палате так важно для нас, – снова заговорил Гудвезер. – Я хочу, чтобы вас здесь полностью обследовали.

Капитан Редферн посмотрел на свои руки:

– Если вы думаете, что это поможет найти причину случившегося, я готов стать подопытным кроликом.

Эф одобрительно кивнул.

– Откуда у вас этот шрам? – спросила Нора.

– Какой шрам?

Нора смотрела на шею Редферна. Пилот немного отвел голову назад, чтобы Нора смогла коснуться тонкой линии, обретшей отчетливый темно-синий цвет в ультрафиолетовых лучах «волшебной палочки».

– Выглядит как хирургический надрез.

Редферн ощупал свою шею в том же месте:

– Ничего не чувствую.

И действительно, как только Нора выключила лампу, линия стала невидимой. Она снова включила «волшебную палочку», и теперь линию обследовал Эф. Длиной она была сантиметра полтора, шириной – несколько миллиметров. Рана зарубцевалась, похоже, совсем недавно.

– Вечером сделаем интроскопию. МРТ нам что-нибудь да покажет.

Редферн кивнул. Нора погасила черный свет.

– Знаете… есть еще один момент… – Редферн замялся, на его лице отразилась неуверенность. – Я кое-что помню, но не думаю, что это будет сколько-нибудь вам полезно…

– Мы выслушаем все, что вы сможете нам рассказать, – заверил пилота Эф.

– Видите ли, когда я отключился… мне кое-что приснилось… кое-что очень давнее… – Капитан огляделся, словно ему вдруг стало стыдно своих слов, и продолжил уже шепотом: – Когда я был маленьким… по ночам… я спал на большой кровати в доме бабушки. И каждую ночь, в полночь, когда в расположенной неподалеку церкви били часы, я видел тварь, которая появлялась из-за старого гардероба. Каждую ночь, без исключений, тварь высовывалась из-за гардероба… у нее была черная голова, длинные руки, костлявые плечи… высовывалась и впивалась в меня…

– Впивалась? – переспросил Эф.

– Я хочу сказать, впивалась взглядом… Рот кривой, словно иззубренный… Черные тонкие губы… Она смотрела на меня и… и улыбалась.

Эф и Нора слушали как зачарованные. Они вовсе не ожидали такого откровенного признания, да и интонация производила впечатление: пилот говорил сонным голосом, словно пребывал в трансе.

– Потом я начинал кричать. Бабушка включала свет и брала меня в свою кровать. Это продолжалось год. Я называл тварь «господин Кровосос». Из-за кожи… Его черная кожа выглядела так же, как у пиявок, которых мы ловили в соседнем ручье. Меня осматривали детские психиатры, они беседовали со мной, потом назвали все это «ночными страхами» и объяснили причины, вызывающие их появление… Но каждую ночь Кровосос возвращался. Каждую ночь я прятал голову под подушку, чтобы укрыться от него… только это не помогало. Я знал, что он рядом, в моей комнате… – Редферн поморщился. – Спустя несколько лет мы переехали, бабушка продала гардероб, и больше я эту тварь не видел. Впоследствии она мне никогда не снилась.

Эф внимательно выслушал пилота:

– Вы уж извините, капитан… но каким образом ваши детские воспоминания связаны с…

– Я к этому и веду, – ответил Редферн. – Между посадкой и моим пробуждением здесь прошло какое-то время. Из всего этого времени я помню только одно: он вернулся. Вернулся в мои сны. Я снова увидел господина Кровососа… И он улыбался.

Вторая интерлюдия

Пылающая яма

Его ночные кошмары разнообразием не отличались: голый Авраам, старый или молодой, стоял на коленях у края огромной ямы. Внизу горели тела, а нацистский офицер шел вдоль ряда поставленных на колени узников и стрелял им в затылок. Пылающая яма находилась позади лазарета в концентрационном лагере, который назывался Треблинкой. Узников, слишком старых или больных, которые уже не могли работать, уводили в бараки с красными крестами на белых стенах, а потом отправляли в яму. Юный Авраам видел многих, кто умер там, а однажды сам едва не последовал за ними.

Он старался не привлекать к себе внимания, работал молча, беспрекословно выполнял все приказы. Каждое утро он накалывал себе палец и втирал по капле крови в каждую щеку, чтобы на поверке выглядеть здоровым.

Впервые он увидел яму, когда ремонтировал нары в лазарете. В шестнадцать лет Авраам Сетракян носил желтую нашивку мастерового. Он не получал за это никаких льгот, не был чьим-то любимцем, он был невольником с талантом к работе по дереву, а в лагере смерти это приравнивалось к таланту к жизни. Сетракян представлял определенную ценность для нацистского гауптмана, который безжалостно его эксплуатировал, не давал отдыха, но при этом не убивал. Сетракян ставил столбы, на которые потом натягивали колючую проволоку, выстругивал доски для библиотечных стеллажей, ремонтировал железнодорожные пути. А на Рождество 1942 года вырезал несколько красивых курительных трубок для старшины украинских охранников.

Благодаря своему умению Аврааму удавалось держаться подальше от пылающей ямы. В сумерках он видел ее жуткий отблеск; иногда до его мастерской доносились запах горящей плоти и вонь бензина, и тогда они смешивались с ароматом опилок. А сердце охватывал страх, словно яма навеки вошла в него.

До нынешних дней Сетракян ощущал эту яму в сердце всякий раз, когда испытывал приступ страха, – при переходе через темную улицу, при закрытии магазина, при пробуждении от кошмарного сна, – и тогда обрывки воспоминаний возвращались. Он на коленях… голый… молящийся… В своих снах он физически ощущал приставленный к затылку ствол пистолета…

Концентрационные лагеря выполняли одну функцию – убивать. Треблинка выглядела как железнодорожная станция – с расписаниями, туристическими плакатами, зелеными насаждениями, скрывающими колючую проволоку. Сетракяна доставили туда в сентябре 1942-го, и с тех пор он все время работал. «Зарабатывал на возможность дышать» – так он это называл. Тихий, молодой, хорошо воспитанный, исполненный мудрости и сострадания, он помогал всем, кому мог, и все время молился. Разумеется, молча. И пусть не проходило дня, чтобы Авраам не видел, сколь жестоко одни люди относятся к другим, он верил, что Бог приглядывает за всеми.

Но вот пришла зимняя ночь, когда Авраам, взглянув в глаза ходячего мертвеца, увидел дьявола. И тогда понял, что мир устроен не так, как ему думалось раньше.

Случилось это после полуночи. Лагерь был необыкновенно тих. Ветер не шумел в кронах лесных деревьев, а холод пробирал до костей. Сетракян бесшумно ерзал на нарах и слепо смотрел в окружающую его темноту. И вдруг услышал:

Тук-тук-тук.

Как и рассказывала бабушка… точно такой звук, как она говорила… от этого стало еще страшнее.

У Авраама перехватило дыхание, он ощутил в сердце пылающую яму. В углу барака шевельнулся мрак. Огромная тварь, гигантская костлявая фигура, отслоившись от чернильной темноты, шла среди спящих товарищей Авраама.

Тук-тук-тук.

Сарду! Или тварь, которая когда-то вселилась в него. Кожа монстра сморщилась, потемнела, слилась со складками болтающейся на нем одежды. Тварь напоминала ожившую чернильную кляксу. Двигалась легко, без всяких усилий, будто фантом, плывущий над полом. Ногти на ногах, скорее, когти мягко скребли по деревянному полу.

Но ведь… такого не может быть! Авраам живет в реальном мире. И зло реально. Реальное зло окружает его со всех сторон. А этот монстр реальным быть не может. Он – персонаж бобе майсе, бабушкиной сказки… Ах, бобе…

Тук-тук-тук.

В считаные секунды давно умершая тварь поравнялась с Авраамом. Юноша почувствовал ее запах – запах прелых листьев, земли и плесени. Даже смог разглядеть контуры лица и тела. А потом тварь повернулась к нарам по другую сторону прохода. Наклонилась, принюхалась к шее Задавского, молодого, очень трудолюбивого поляка. Тварь чуть ли не доставала головой до крыши барака, она дышала тяжело, возбужденно, словно ее обуревал голод. Монстр перешел к следующим нарам, и его лицо попало в полосу света, струившегося из окна.

Потемневшая кожа стала полупрозрачной – такой бывает пластинка сушеного мяса, если смотреть сквозь нее на свет. Весь он был сухим и матовым, за исключением глаз – двух сверкающих полусфер, которые светились, разгораясь и угасая, как два раскаленных уголька, когда их кто-то раздувает, то и дело набирая воздуха. Сухие губы растянулись в оскале, обнажив пятнистые десны и два ряда маленьких желтоватых, невероятно острых зубов.

Монстр навис над Ладиславом Заяком, туберкулезным стариком из Гродно, прибывшим недавно. Сетракян помогал Заяку, показывал, что к чему, защищал от беды. Его болезнь прямым ходом вела в пылающую яму, но Сетракян взял Заяка в помощники и в критические моменты укрывал его от надсмотрщиков-эсэсовцев и украинских охранников. Ладислав, однако, умирал. Легкие отказывали, и он потерял желание жить: ушел в себя, постоянно плакал, говорил редко. Заяк превратился в помеху для Сетракяна, он все глубже опускался в пучину отчаяния. По ночам, чуть ли не до самой зари, старик кашлял и тихонько рыдал.

И вот теперь, наклонившись над Заяком, монстр разглядывал его. Ему, похоже, нравилось тяжелое дыхание старика. Как ангел смерти, он укрыл своей чернотой хрупкое тело Заяка и жадно зацокал сухим языком.

Что монстр сделал потом… Сетракян этого не увидел. Были какие-то звуки, но его уши отказывались их слышать. Огромная, злорадно сопящая тварь склонилась над головой и шеей старика. И что-то в этой позе говорило о том, что монстр… кормится. Тело Заяка подрагивало, но – удивительное дело! – старик не просыпался.

Он так и не проснулся…

Сетракян зажал себе рукой рот. Однако монстру, похоже, не было до него дела. Тварь интересовали только больные и увечные. К рассвету в бараке появилось три новых трупа, а монстр выглядел куда более упитанным, его кожа стала упругой и эластичной, хотя и осталась темной.

Наконец Сетракян увидел, как чудище растворилось в темноте, покидая барак. Авраам осторожно поднялся и подошел к трупам. В слабом свете начинающегося утра он осмотрел тела. Он не нашел никаких повреждений, кроме разрезов на шее. Очень тонких, практически незаметных. Он тоже не заметил бы их, если бы сам не был свидетелем этого ужаса…

И тут до Авраама дошло. Эта тварь. Она же вернется… И очень скоро. Концентрационный лагерь – плодородное поле, где тварь будет пастись, пережевывая всех незаметных, всех позабытых, всех ненужных. Будет пастись… пока не сжует всех. Всех до единого.

Если только кто-то не восстанет, чтобы остановить ее.

Кто-то…

Он, Авраам…

Процесс пошел

Пассажир эконом-класса

Энсель Барбур, оставшийся в живых пассажир рейса 753, нежно обнимал жену Анну Марию и двоих своих детей – восьмилетнего Бенджи и пятилетнюю Хейли. Они сидели на синем ситцевом диване в залитой солнцем гостиной их дома во Флэтбуше. Не остались в стороне даже Пап и Герти, два больших сенбернара, которых по случаю важного события пустили в дом: собаки, донельзя обрадованные возвращением хозяина, устроились рядом, положив большущие лапы ему на колени и благодарно тычась в грудь.

В самолете Энсель сидел у прохода, в кресле 39G. Он возвращался с семинара по обеспечению безопасности баз данных, который проходил в Потсдаме, к юго-западу от Берлина. Барбур был программистом. Участие в семинаре оплатила торговая фирма из Нью-Джерси, которая заключила с Энселем четырехмесячный контракт, опасаясь вирусных атак: по всей стране из компьютеров были уже похищены миллионы номеров кредитных карточек клиентов. Ранее Энсель никогда не покидал Америку и очень тосковал по семье. В программе четырехдневного семинара были и свободное время, и экскурсионные туры, но Энсель не выходил из отеля. Он предпочитал сидеть в номере над своим ноутбуком: с помощью веб-камеры устраивал сеансы видеосвязи с детьми и играл с незнакомцами в «Червы» по Интернету.

Для Анны Марии, женщины суеверной и замкнутой, трагическое завершение рейса 753 только подтвердило обоснованность страха перед воздушными путешествиями, да и вообще всякими новшествами. Она не водила автомобиль. Строго соблюдала десятки различных ритуалов, в том числе обязательно прикасалась ко всем зеркалам в доме и протирала их, точно зная, что этим отгоняет беду. Ее родители погибли в автомобильной катастрофе, когда ей только-только исполнилось четыре года – сама она чудом выжила при аварии, – и девочку воспитывала незамужняя тетка, которая умерла за неделю до свадьбы Анны Марии и Энселя. Рождение детей лишь укрепило ее в отшельничестве и обострило страхи до такой степени, что Анна Мария, случалось, по нескольку дней подряд не выходила из дому, где чувствовала себя в относительной безопасности, полностью полагаясь на Энселя, который и связывал ее с внешним миром.

Известие о страшной беде в самолете потрясло ее до глубины души. То, что Энсель выжил, принесло ей безмерное облегчение, она восприняла это как знамение свыше, подтверждение того, что ее уход от мира и соблюдение ритуалов угодны Богу.

Энсель, со своей стороны, также от всей души радовался возвращению домой. Бен и Хейли пытались забраться на него, но он им не позволял этого из-за неутихающих болей в шее. Скованность – мышцы были как мучительно скрученные канаты – сосредоточилась в горле, но постепенно распространялась вверх, к ушам, охватывая углы нижней челюсти. Когда скручиваешь канат, длина его уменьшается. Нечто подобное происходило и с мышцами Энселя. Он повертел головой, надеясь, что такая хиропрактика принесет облегчение…

ЩЕЛК… КРАК… ХРУП…

От боли его согнуло вдвое. Зря он так. Никакая хиропрактика не стоит таких спазмов.

Позже Анна Мария, зайдя на кухню, увидела, что Энсель ставит в шкафчик над плитой пузырек с ибупрофеном. Он сразу выпил шесть таблеток – максимальную суточную дозу – и едва сумел протолкнуть их через горло.

Радость в глазах жены тут же сменилась страхом.

– Что случилось?

– Ничего, – ответил он, хотя от боли не мог даже покачать головой, но все же решил не волновать жену. – После самолета болит шея. Наверное, затекла. Неудобно сидел, когда летели.

Анна Мария стояла в дверях, нервно ломая пальцы:

– Может, не следовало уезжать из больницы?

– А как бы ты справилась одна? – ответил он резче, чем ему хотелось бы, да еще дернул головой.

ЩЕЛК, КРАК И ХРУП…

– Но что, если… если тебе придется вернуться туда? Что, если на этот раз они захотят, чтобы ты там остался?

Это было так мучительно – бороться с ее страхами, скрывая собственные.

– Я не могу пропускать работу. Ты же знаешь, с деньгами у нас туго.

Они жили только на его жалованье, тогда как в Америке практически во всех семьях работали двое. И он не мог взять вторую работу: кто бы тогда покупал продукты?

– Ты знаешь… – Анна Мария запнулась. – Мне без тебя не прожить.

Они никогда не обсуждали ее болезнь. Во всяком случае, не признавали, что это болезнь.

– Ты мне нужен. Ты нужен нам.

Кивок Энселя больше напоминал поклон, потому что согнулась не шея, а корпус.

– Господи, когда я думаю обо всех этих людях…

Он вспомнил тех, с кем летел через Атлантику. Семью с тремя взрослыми детьми, которые сидели через два ряда впереди. Пожилую пару по другую сторону прохода – старички проспали чуть ли не весь полет, их седовласые головы делили одну подушку. Стюардессу, крашеную блондинку, которая пролила ему на колени газировку.

– Почему я, ты не знаешь? Есть ли какая-то причина, по которой выжил именно я?

– Такая причина есть. – Анна Мария прижала руки к груди. – Эта причина – я.

Позже Энсель отвел собак в сарай, расположенный в глубине двора. Собственно говоря, дом они купили именно из-за этого двора: места для игры хватало и детям, и собакам. Пап и Герти появились у Энселя еще до того, как он познакомился с будущей женой, и Анна Мария влюбилась в них так же, как и в него. А собаки беззаветно любили ее. Так же, как Энсель… И дети… Хотя Бенджи, старший, уже задавался вопросами насчет ее эксцентричности. Особенно когда она перерастала в конфликты по поводу игр, в которые ему хотелось играть, и бейсбольных тренировок. Энсель замечал, что Анна Мария потихоньку отдаляется от Бенджи. А вот Пап и Герти не задавали никаких вопросов – при условии, что Анна Мария продолжит их перекармливать. Энсель боялся, что дети слишком быстро повзрослеют, перегонят в своем развитии мать и так и не смогут понять, почему она, похоже, отдает предпочтение собакам, а не им.

В деревянном сарае в земляной пол был вкопан металлический столб, к которому крепились две цепи. В этом году Герти как-то раз убежала, а потом вернулась с отметинами от хлыста на спине и лапах – кто-то отлупил ее. Поэтому на ночь они сажали собак на цепь, для их собственного блага.

Медленно, чтобы не крутить шеей, в которой каждое движение отдавалось дикой болью, Энсель в одни миски насыпал сухой корм, в другие налил воды, потрепал собак по большущим головам, когда те принялись за еду, – просто чтобы сделать им приятное, поблагодарить их за то, что они так хорошо вели себя в этот счастливый для него день. Он посадил собак на цепь, вышел и закрыл дверь, потом постоял, глядя на дом и пытаясь представить себе, каким стал бы этот маленький мир, если бы он не вернулся из мертвых. Энсель видел, как плакали сегодня дети, он и сам плакал вместе с ними. Семья нуждалась в нем.

Внезапно чудовищная боль пронзила шею. Чтобы не упасть, Энсель ухватился за угол сарая и на несколько секунд застыл, прислонившись к деревянной стенке, в ожидании, когда пройдет или хотя бы ослабнет эта жуткая режущая боль.

Боль отпустила, оставив в одном ухе шум, скорее, рев морской раковины. Энсель осторожно прикоснулся к шее, боясь надавить и вызвать новый приступ. Он легонько помассировал кожу, надеясь вернуть былую подвижность, затем, насколько мог, отвел голову назад и увидел огни самолетов, звезды.

«Я выжил, – подумал он. – Худшее позади. Боль скоро пройдет».

В ту ночь ему приснился ужасный сон. Его дети носились по дому, убегая от какого-то чудовища, но когда Энсель прибежал, чтобы спасти их, то увидел, что вместо рук у него когтистые лапы того самого чудовища. Он проснулся, почувствовав, что простыня под ним промокла от пота, поспешно вылез из кровати и… нарвался еще на один приступ боли.

ЩЕЛК…

Боль сковала уши, челюсть, горло, не позволяя глотнуть.

КРАК…

Кто бы мог подумать, что элементарное сокращение пищевода может так скрючить!

А еще ему хотелось пить. Никогда Энсель не испытывал такой жажды… такого неудержимого желания пить, пить и пить.

Когда к нему вернулась способность двигаться, он прошел через холл в темную кухню, открыл холодильник, налил себе большой стакан лимонада. Потом второй, третий… Скоро он уже пил прямо из кувшина. Однако ничто не могло утолить жажду. И почему он так сильно потеет?

От пятен пота на его футболке шел сильный запах, слегка отдающий мускусом, а сам пот приобрел какой-то янтарный оттенок. Какая же здесь жара!..

Поставив кувшин в холодильник, Энсель заметил блюдо с маринованным мясом. Сквозь смесь соуса и уксуса змеились тонкие разводы крови, и рот Энселя мгновенно наполнился слюной. Не от предвкушения жаренного на гриле мяса, нет – от самой идеи, что в это мясо можно вонзить зубы, рвать его на части, высасывать кровь. От идеи, что жажду можно утолить кровью!

ХРУП…

Он вышел в коридор и решил заглянуть в детскую. Бенджи свернулся калачиком под простынкой с изображением мультяшного пса Скуби-Ду. Хейли тихонько посапывала, свесив одну руку с кровати, словно тянулась к книжкам-картинкам, которые лежали на полу. От одного их вида плечи Энселя чуть расслабились, ему удалось вдохнуть. Он вышел во двор, чтобы немного остыть, холодный ночной воздух высушил пот на его коже. Здесь, дома, в кругу семьи, чувствовал Энсель, он излечится от любой болезни. Семья поможет ему. Она обеспечит его всем необходимым.

Управление главного судебно-медицинского эксперта, Манхэттен

На судмедэксперте, который встретил Эфа и Нору, крови не было. Что уже показалось им странным. Обычно на вскрытии водонепроницаемый халат патологоанатома забрызган кровью, а пластиковые нарукавники запятнаны до локтей. Но не сегодня. Этот судмедэксперт – смуглый мужчина с карими глазами, с решительным выражением лица, прикрытого пластиковым щитком, – скорее, напоминал гинеколога из Беверли-Хиллз.

Он представился как Госсетт Беннетт.

– В сущности, мы только начали.

Беннетт указал на столы. В секционном зале стоял шум. Если операционная – тихое и стерильное место, то в морге все наоборот: визжат пилы, льется вода, врачи диктуют ассистентам, описывая процесс вскрытия.

– У нас в работе восемь трупов с вашего самолета.

Тела, лежавшие на восьми столах из нержавеющей стали, были на разных стадиях вскрытия. Из двух, говоря на патологоанатомическом жаргоне, уже сделали «каноэ». Это означало, что грудная клетка и брюшная полость были вскрыты, вынутые внутренние органы лежали в раскрытом пластиковом мешке, расположенном на голенях, а патологоанатом делал срезы на специальной доске, словно каннибал, готовящий человеческое сашими. Шея у каждого трупа была рассечена, язык просунут в разрез, кожа с верхней части лица откинута вниз, как резиновая маска, обнажившиеся черепа распилены циркулярной пилой. Один головной мозг как раз в этот момент отделяли от спинного – в дальнейшем его поместят в раствор формалина, чтобы он отвердел, и это будет последним этапом вскрытия. Ассистент стоял рядом, держа наготове комок ваты, чтобы заполнить опустевший череп, и большую кривую иглу с продетой в ушко толстой вощеной нитью.

От одного стола к другому передали секатор с длинными ручками – очень похожий на те, которые продаются в магазинах для садоводов, – и еще один ассистент, стоя на металлической скамеечке и возвышаясь над телом, начал одно за другим перерубать ребра, чтобы вынуть сразу всю грудную клетку вместе с грудиной, как кровавую фигурную решетку. Запах стоял ужасный – всепоглощающая смесь пармезана, метана и тухлых яиц.

– После вашего звонка я начал проверять шеи, – рассказывал Беннетт. – У всех трупов обнаружился разрез, о котором вы говорили. Но не шрам. Открытая рана, очень ровная и чистая. Мне таких видеть не доводилось.

Он подвел их к еще не вскрытому трупу женщины, лежавшему на столе. Под шею был подложен пятнадцатисантиметровый металлический брусок, поэтому голова трупа завалилась назад, грудь выгнулась, а горло выпятилось. Эф провел по нему затянутыми в латексную перчатку пальцами и обнаружил тонкую линию, сравнимую с порезом, который оставляет бумага. Он мягко развел края раны, подивился аккуратности и глубине разреза. Когда Эф убрал руку, рана неторопливо закрылась, как сонный глаз или губы после робкой улыбки.

– И что могло быть причиной такой раны? – спросил он.

– В природе подобное не встречается, – покачал головой Беннетт. – Во всяком случае, я ничего похожего не видел. Обратите внимание на точность разреза, словно его нанесли скальпелем. Рана, можно сказать, выверенная – и по месту расположения, и по глубине. При этом края закруглены, то есть она, скорее, органического происхождения.

– А какова глубина? – спросила Нора.

– Точно до сонной артерии. Причем стенка артерии пробита только с одной стороны. Сквозной перфорации нет.

– Во всех случаях?! – поразилась Нора.

– Во всех без исключения. Я имею в виду трупы, которые я осмотрел лично. На каждом теле обязательно есть такой разрез, хотя, признаюсь, если бы вы меня не предупредили, я бы этого не заметил. Особенно если учесть все прочее, что творится с этими телами.

– Что значит – прочее?

– Мы сейчас к этому перейдем. Почти все разрезы на шее – впереди или чуть сбоку. За исключением одной женщины, у которой разрез обнаружился на груди, значительно выше сердца, и одного мужчины, которого нам пришлось осматривать особо. Разрез мы нашли и у него – на внутренней стороне бедра, над бедренной артерией. Каждая рана проходит сквозь кожу и мышцы, а заканчивается точнехонько внутри главной артерии.

– Может быть, игла? – предположил Эф.

– Что-то куда более тонкое. Я… Мне нужно продолжить исследования, мы ведь только начали. И тут еще столько непонятного, жуткого дерьма… Вы, полагаю, в курсе?

Беннетт подвел их к двери большой холодильной камеры. Размерами она превышала гараж на два автомобиля. В камере стояло около пятидесяти каталок, на большинстве лежали трупы в мешках, с молниями, расстегнутыми до середины груди. Лишь немногие трупы были полностью извлечены из мешков – эти обнаженные тела уже взвесили, измерили, сфотографировали – и подготовлены к вскрытию. Тут же лежали восемь или девять трупов, не имеющих отношения к рейсу 753. Они покоились на голых каталках, без мешков, со стандартными желтыми бирками на пальцах ног.

Холод замедляет гниение – в том же смысле, в каком он предохраняет фрукты, овощи и мясо от порчи. Однако на трупах, доставленных из аэропорта, не было следов разложения. С момента катастрофы прошло уже тридцать шесть часов, а они оставались такими же свеженькими, как и в ту минуту, когда Эф впервые увидел их, поднявшись на борт самолета. В отличие от трупов с желтыми бирками – те распухли, из всех отверстий, словно черный понос, сочились телесные выделения, плоть, лишенная испарившейся влаги, стала темно-зеленой и кожистой на вид.

– Для трупов они слишком хорошо выглядят, – заметил Беннетт.

По телу Эфа пробежала дрожь, не имеющая отношения к температуре холодильной камеры. Он и Нора прошли дальше, миновав три ряда каталок. Тела выглядели… нет, не здоровыми, потому что они слегка скукожились и обрели бескровный, сероватый вид… но уж точно нельзя было сказать, что эти люди давно умерли. На всех лицах была характерная маска смерти, однако создавалось впечатление, что смерть наступила не более получаса назад.

Вслед за Беннеттом Эф и Нора вернулись в секционный зал, к трупу той женщины, у которой разрез обнаружился на груди. На теле женщины – лет сорока с небольшим – не было никаких отметин, кроме разве что шрама, оставшегося от кесарева сечения примерно десятилетней давности. Ее уже приготовили к вскрытию. Но вместо скальпеля Беннетт взял инструмент, который никогда не использовался в морге. Стетофонендоскоп.

– Я заметил это раньше, – сказал Беннетт и предложил инструмент Эфу.

Эф вставил в уши оливы, а Беннетт призвал всех прекратить работу. Один из ассистентов побежал выключить льющуюся воду.

Беннетт приложил диафрагму к груди трупа чуть ниже грудины. Эф слушал с тревогой, боясь того, что может услышать. Но не услышал ничего. Он посмотрел на Беннетта – лицо патологоанатома оставалось бесстрастным, выжидательным. Эф закрыл глаза, сосредоточился.

И услышал. Слабый звук. Очень слабый. Как если бы что-то скользило и извивалось в грязи. Тихое шевеление, безумно тихое – Эф не мог понять, действительно ему что-то слышится или просто мерещится.

Он передал фонендоскоп Норе.

– Черви? – спросила она, послушав.

Беннетт покачал головой:

– Если уж на то пошло, заражения паразитами нет вовсе, в частности, потому, что нет разложения. Однако некие интригующие аномалии все же наличествуют…

Беннетт махнул рукой, чтобы все продолжили работу, а сам взял с подноса большой скальпель – шестой номер. Однако, вместо того чтобы начать с груди, с обычного Y-образного надреза, он потянулся другой рукой к эмалированному подносу за широкогорлой банкой для хранения препаратов, поставил ее под левую руку трупа, а потом, полоснув скальпелем по внутренней стороне запястья, взрезал его, словно собирался снять шкурку с апельсина.

Из руки женщины брызнула молочно-белая, с радужными переливами жидкость. Сначала струя пошла вбок, несколько капель попали на перчатку Беннетта и прикрытое халатом бедро, однако Беннетт тут же среагировал, и жидкость полилась в банку, со звоном ударяясь о дно. Она текла быстро, но, поскольку не подгонялась бьющимся сердцем, вскоре замедлила бег, а когда ее набралось около ста миллилитров, струйка и вовсе ослабла. Беннетт наклонил руку женщины, чтобы жидкости натекло побольше.

Эф, увидев столь грубо произведенный разрез, испытал шок, который мгновенно уступил место изумлению. Из запястья женщины струилась не кровь. Кровь после смерти застаивается и сворачивается. Она не вытекает, как машинное масло.

И не становится белой.

Беннетт вернул руку на стол и поднял банку, чтобы показать Эфу.

«Лейтенант… эти трупы… они… они обескровлены!»

– Поначалу я подумал, что происходит отделение белков, – сказал Беннетт. – Ну, примерно как водомасляная смесь в конечном итоге разделяется на воду и масло. Но это совсем не то.

Жидкость была мучнисто-белая, как если бы по жилам женщины текла простокваша.

«Лейтенант… О боже…»

Эф не верил своим глазам.

– Они все такие? – спросила Нора.

– Обескровленные, – кивнул Беннетт. – Крови в них нет.

Эф смотрел на белую жидкость в банке. У него скрутило желудок: он ведь так любил молоко.

– Это еще не все. Внутренняя температура повышается. Каким-то образом тела генерируют тепло. Более того, мы нашли на некоторых органах темные пятна. Не некроз, но что-то вроде… кровоподтеков.

Беннетт поставил банку с молочно-белой жидкостью на столик и подозвал ассистентку. Она принесла ему непрозрачный пластиковый контейнер с крышкой – в такие наливают суп навынос. Ассистентка сняла крышку, и Беннетт, достав из контейнера некий орган, положил его на разделочную доску, словно стейк, только что принесенный из мясной лавки. Это было человеческое сердце. Пальцем, затянутым в перчатку, Беннетт указал на те места, где оно соединялось с артериями:

– Видите клапаны? Такое ощущение, будто они открыты с рождения. В жизни такое невозможно. Клапаны должны открываться и закрываться, чтобы перекачивать кровь. То есть врожденным дефектом это быть не может.

Эф пришел в ужас. Такая патология означала верную смерть. Как известно любому анатому, внутри люди такие же разные, как и снаружи. Но ни один человек с таким сердцем не мог дожить до средних лет.

– У вас есть медицинская карта этого пациента? – спросила Нора. – Выписки из истории болезни? Хоть что-нибудь, с чем мы могли бы сопоставить увиденное.

– Пока нет. Наверное, не будет до утра, и это заставило меня притормозить весь процесс. Сильно притормозить. Через какое-то время мы приостановимся и отложим работу до утра, чтобы завтра иметь как можно больше данных. Я хочу проверить все, каждую деталь. Например – вот такую.

Беннетт подвел их к трупу взрослого мужчины среднего веса. Вскрытие его было уже завершено. Горло рассекли до задней стенки глотки, так что обнажились гортань и трахея, и теперь были видны голосовые связки, располагающиеся чуть выше гортани.

– Видите складки преддверия? – спросил Беннетт.

Складки преддверия гортани называются также ложными голосовыми связками – это толстые слизистые мембраны, единственная функция которых заключается в том, чтобы прикрывать и защищать настоящие голосовые связки. С анатомической точки зрения они совершенно необычны: складки преддверия могут полностью обновиться даже после хирургического удаления.

Эф и Нора наклонились ниже и увидели отросток, отходящий от складок, – розоватый, мясистый выступ, не проникающий извне сквозь стенку гортани, не бесформенный, как опухолевая масса, а именно отросток, ответвляющийся от внутренней стенки глотки несколько ниже языка. Свежее, казалось бы, спонтанное разрастание мягких тканей нижней челюсти.

Выйдя из секционного зала, они долго обрабатывали руки – гораздо старательнее, чем обычно. Обоих потрясло увиденное в морге.

Эф заговорил первым:

– Я вот все думаю: неужели привычный ход вещей когда-нибудь восстановится?..

Он высушил руки, остро ощущая прикосновение свежего воздуха к ладоням, наконец-то лишенным перчаток. Потом пощупал шею у себя под подбородком, примерно там, где у жертв располагались разрезы.

– Ровная глубокая колотая рана на шее… И вирус, который, с одной стороны, замедляет посмертное разложение, а с другой – явно вызывает спонтанный предсмертный рост тканей.

– Это что-то новое, – откликнулась Нора.

– Или… что-то очень, очень старое.

Они вышли из приемного отделения и направились к тому месту, где Эф неправильно припарковал свой «эксплорер», прилепив к ветровому стеклу пропуск «Срочная доставка крови». Последние полосы дневного тепла плавно сходили с неба.

– Мы должны проверить другие морги, – сказала Нора, – узнать, вдруг там обнаружили такие же отклонения.

Просигналил мобильный телефон Эфа. Пришло текстовое сообщение от Зака:

Посмо3 на 4асы. Ты где???? З

– Черт, – вырвалось у Гудвезера. – Я забыл… слушания о попечении…

– Прямо сейчас?! – огорченно спросила Нора и тут же осеклась. – Ну хорошо. Поезжай. Я встречу тебя, после того как…

– Нет. Я им позвоню… Этого будет достаточно. – Эф оглянулся по сторонам, чувствуя, что разрывается надвое. – Нам нужно еще раз взглянуть на пилота. Почему у него рана закрылась, а у остальных – нет? Очень важно хорошенько разобраться с патофизиологией этого дела.

– А также с другими выжившими, – подхватила Нора.

Эф нахмурился, вспомнив, что все прочие пациенты покинули инфекционное отделение:

– Надо же так лопухнуться!.. На Джима это не похоже.

Нора попробовала защитить Кента:

– Если им станет плохо, они вернутся.

– Только… возможно, будет уже поздно. И для них, и для нас.

– Что значит – для нас?

– Мы можем не успеть добраться до сути. Ведь должен же быть хоть какой-нибудь ответ, какое-нибудь объяснение. Логическое обоснование. Происходит что-то невероятное, и нам нужно понять, почему это происходит, а затем остановить.

На Первой улице, возле центрального входа в Управление главного судебно-медицинского эксперта, телевизионщики уже устанавливали оборудование, чтобы передать в прямой эфир последние новости. Собралась изрядная толпа прохожих – их нервозность ощущалась даже из-за угла. Тяжкая неизвестность просто витала в воздухе.

От толпы отделился мужчина – тот самый, которого Эф приметил еще на пути в морг. Это был старик с белыми, как березовая кора, волосами; в руке незнакомец держал трость, слишком высокую для него, поэтому он сжимал ее как жезл, обхватив пальцами под внушительным серебряным набалдашником. Больше всего он походил на Моисея из мюзикла, вот только одет этот человек был безупречно и торжественно, по старой моде: легкий черный плащ, под ним – габардиновый костюм, на жилетке провисает золотая цепочка часов. И – что совершенно не вязалось со всем остальным замечательным гардеробом – серые шерстяные перчатки с отрезанными пальцами.

– Господин Гудвезер?

Старик знал его фамилию. Эф еще раз окинул мужчину взором и спросил:

– Мы встречались?

– Я видел вас по ящику. – Мужчина говорил с акцентом, возможно славянским. – По телевизору. Я знал, что вы должны приехать сюда.

– Вы ждали именно меня?

– То, что я имею сказать, доктор, очень важно. Жизненно важно.

Эф немного отвлекся, рассматривая набалдашник, который венчал высокую трость старика. Это была серебряная голова волка.

– Знаете, не сейчас… Позвоните мне в офис, договоритесь о встрече…

И Эф двинулся прочь, на ходу набирая номер на мобильном телефоне.

На лице старика отразилась тревога; этот человек был сильно возбужден, но пытался говорить спокойно. Он напустил на лицо свою лучшую джентльменскую улыбку и представился, адресуясь не только Эфу, но и Норе:

– Авраам Сетракян, так меня зовут. Для вас это имя ничего не значит. Вы видели их там. – Он указал тростью на морг. – Пассажиров с самолета.

– Вы что-то об этом знаете? – спросила Нора.

– Конечно.

Старик благодарно улыбнулся ей и вновь посмотрел на морг с видом человека, который слишком долго ждал, чтобы высказаться, и теперь не знает, с чего начать.

– Вы обнаружили, что они не очень-то изменились?

Эф выключил телефон, прежде чем успел дозвониться. Слова старика прозвучали как эхо его собственных необъяснимых страхов.

– В каком смысле «не очень-то изменились»? – спросил он.

– Я говорю о мертвецах. Их тела не разлагаются.

– Так вот, значит, о чем здесь судачат, – сказал Эф скорее озабоченно, чем заинтригованно.

– Мне никто ничего не говорил, доктор. Я – знаю.

– Вы – знаете, – повторил Эф.

– Расскажите, что еще вам известно, – вмешалась Нора из-за спины Эфа.

Старик откашлялся:

– Вы нашли… гроб?

Гудвезер не увидел, но почувствовал, что Нора вытянулась сантиметров этак на десять.

– Что вы сказали? – вскинулся Эф.

– Гроб. Если гроб у вас, тогда он еще в вашей власти.

– «Он» – это кто? – спросила Нора.

– Уничтожьте его. Немедленно. Не оставляйте для исследований. Вы должны уничтожить гроб без малейшего промедления.

– Ящик исчез, – покачала головой Нора. – Мы не знаем, где он.

Сетракян с горьким разочарованием сглотнул слюну:

– Этого я и боялся.

– Зачем его уничтожать? – спросила Нора.

– Если пойдут такие разговоры, поднимется паника, – вставил Эф, обращаясь к Норе; он взглянул на старика. – Кто вы? Где вы услышали об этих вещах?

– Я владелец ломбарда. И я ничего не слышал. Об этих вещах я – знаю.

– Знаете? – переспросила Нора. – Как вы можете это знать?

– Ну пожалуйста! – Теперь Сетракян обращался только к Норе, считая ее более восприимчивой. – То, что я имею сказать, я буду говорить не с легким сердцем. Я буду говорить в отчаянии и с предельной честностью. Эти все тела… – Он указал на морг. – Говорю вам, их нужно уничтожить до прихода ночи.

– Уничтожить? – В голосе Норы впервые послышались враждебные нотки. – Но почему?

– Я рекомендую сжигание. Кремацию. Просто и наверняка.

– Вот он! – послышался голос от одной из боковых дверей.

Служащий морга вел к ним патрульного полицейского. Вел к Сетракяну.

Старик не обратил ни малейшего внимания на идущих к нему людей, только заговорил быстрее.

– Ну пожалуйста! – еще раз сказал он. – Вы и так почти что опоздали.

– Вот он, – повторил служащий морга, вышагивая к Сетракяну и указывая на него полицейскому. – Тот самый деятель.

– Сэр! – с добродушным и даже несколько скучающим, безразличным видом обратился к старику полицейский.

Сетракян опять проигнорировал патрульного. Он твердил свое, видя перед собой только Эфа и Нору:

– Нарушено перемирие. Нарушен древний священный договор. Нарушен человеком, который давно уже не человек, а сама мерзость. Ходячая всепожирающая мерзость!

– Сэр, – сказал полицейский, – могу я переговорить с вами?

Сетракян протянул руку и перехватил запястье Эфа, пытаясь привлечь его внимание:

– Он теперь здесь. Здесь, в Новом Свете. Именно в этом городе. Именно в этот день. Именно в эту ночь. Вы понимаете? Его нужно остановить.

Пальцы старика, торчавшие из обрезанных шерстяных перчаток, были шишковатые, кривые и больше походили на когти. Эф выдернул руку из хватки старика, не грубо, но достаточно сильно, чтобы тот подался назад. Трость ударила полицейского по плечу, едва не угодив в лицо, и безразличие патрульного мгновенно сменилось гневом.

– Ну, хватит! – воскликнул полицейский, выкрутил трость из руки старика и крепко взял его под локоть. – Пошли.

– Вы должны остановить его! – прокричал Сетракян, уводимый полицейским.

Нора повернулась к служащему морга:

– В чем дело? Что вы творите?!

Прежде чем ответить, тот скользнул взглядом по ламинированным карточкам, висевшим на шнурках на груди Норы и Эфа, – там были четкие красные буквы: «ЦКПЗ».

– Незадолго до вашего появления он пытался проникнуть в морг, прикидывался родственником кого-то из погибших. Настаивал, чтобы ему разрешили осмотреть тела. – Служащий посмотрел старику вслед. – Просто упырь какой-то.

Старик продолжал отстаивать свое.

– Ультрафиолетовый свет! – кричал он через плечо. – Пройдитесь по телам ультрафиолетовым светом…

Эф замер. Правильно ли он расслышал?

– Тогда вы поймете, что я прав! Поймете, что я прав! – вопил старик, пока полицейский запихивал его, сложив едва ли не вдвое, на заднее сиденье патрульной машины. – Уничтожьте их! Сию же минуту! Пока еще не поздно…

На глазах у Эфа дверца захлопнулась, приплюснув старика; полицейский забрался на водительское место, и патрульная машина уехала.

Перебор

Эф сильно опоздал со своим звонком. Его, Келли и Зака встреча с доктором Ингой Кемпнер, семейным консультантом, назначенным судом, – встреча, на которую было отведено пятьдесят минут, – началась сорок минут назад. Впрочем, Эф даже чувствовал облегчение, что не сидит в офисе доктора на первом этаже довоенного кирпичного дома в Астории – том месте, где будет принято окончательное решение по делу о попечении.

Сняв трубку, доктор Кемпнер включила в кабинете громкую связь, и Эф бросился на собственную защиту:

– Позвольте мне объяснить… Все эти выходные я занимаюсь чрезвычайной, просто невероятно чрезвычайной ситуацией. Я имею в виду самолет с мертвыми пассажирами в аэропорту Кеннеди. Я ничего не мог поделать.

– Это не первый раз, когда вы не являетесь на встречу, – заявила доктор Кемпнер.

– Где Зак?

– За дверью, в приемной, – ответила доктор Кемпнер.

Значит, они с Келли разговаривают без Зака. Решение уже принято. Все закончилось, даже не начавшись.

– Послушайте, доктор Кемпнер… я лишь прошу перенести нашу встречу на другой день…

– Доктор Гудвезер, боюсь, что…

– Нет… подождите… пожалуйста, подождите! – Эф ринулся в бой. – Послушайте, я похож на идеального отца? Конечно нет. Я признаю это. Вот уже несколько очков за честность. По сути, я даже не уверен, что хотел бы быть «идеальным» отцом и растить скучного стандартного ребенка, который впоследствии, став взрослым, и не подумает менять мир к лучшему. Но я знаю, что хочу быть максимально хорошим отцом, насколько могу. Потому что Зак этого заслуживает. И сейчас это моя единственная цель.

– Все говорит об обратном, – ответствовала доктор Кемпнер.

Эф показал мобильнику средний палец. Нора стояла в метре от него. Его распирала злость, но при этом он странным образом чувствовал себя незащищенным и уязвимым.

– Послушайте. – Эф изо всех сил пытался сохранить хладнокровие. – Я знаю, что вам известно, как я переустроил свою жизнь в соответствии со сложившейся ситуацией, переустроил ее ради Зака. Я разместил свой офис в Нью-Йорке именно для того, чтобы постоянно находиться здесь, неподалеку от его матери, с тем чтобы Зак получал пользу от общения с обоими родителями. В обычном режиме я работаю исключительно в положенное время, от и до, у меня строгий график, все дополнительные часы расписаны заранее. В рабочие субботы я беру двойную смену, чтобы получить два выходных за каждый отработанный.

– В эти выходные вы посещали собрание «Анонимных алкоголиков»?

Эф помолчал. Из него словно выпустили воздух.

– Вы что, не слышали, что я сказал? – спросил он.

– У вас не возникало потребности выпить?

– Нет, – проворчал Эф, прилагая невероятные усилия, чтобы не наорать на доктора Кемпнер. – Я не пью уже двадцать три месяца, и вы это знаете.

– Доктор Гудвезер, вопрос не в том, кто больше любит вашего сына. В таких ситуациях это даже и не вопрос. Прекрасно, что вы оба так искренне, так глубоко привязаны к ребенку. Ваша преданность Заку очевидна. Однако в вашем случае, как это чаще всего и бывает, вряд ли удастся найти способ предотвратить конкуренцию из-за сына. Предлагая судье мои рекомендации, я буду следовать руководящим принципам, принятым в штате Нью-Йорк.

Эф сглотнул, ощутив во рту горечь. Он попытался прервать доктора Кемпнер, но консультант продолжала:

– Вы не согласились с изначальным намерением суда лишить вас попечения над сыном, вы боролись с ним изо всех сил. И для меня это служит серьезным свидетельством вашей любви к Закарии. Вы также значительно изменили собственную жизнь, это очевидно и достойно восхищения. Но теперь мы видим, что вы сами, если угодно, стали для себя судом последней инстанции. И сами вынесли себе вердикт – именно в тех формулировках, которые мы используем для решения вопроса о попечении… Вопрос о лишении вас прав на свидания с сыном, конечно же, не стоит…

– Нет, нет, нет, – забормотал Эф, как водитель, внезапно увидевший, что в него вот-вот врежется встречный автомобиль.

Это было то же чувство беды, которое не отпускало его все выходные.

Эф попытался мысленно вернуться во вчерашний день: они с Заком в его квартире… едят китайскую еду… играют в видеоигры. Их ждали такие длинные выходные. Как же ему тогда было хорошо! А сейчас – просто какой-то перебор…

– Я хочу сказать, доктор Гудвезер, что не вижу смысла в продолжении наших консультаций, – подвела итог доктор Кемпнер.

Эф повернулся к Норе – та внимательно посмотрела на него и мгновенно поняла, что происходит.

– Вы, конечно, можете объявить мне, что все кончилось, – прошептал Эф в мобильный телефон. – Но на самом деле ничего не кончилось, доктор Кемпнер. И не закончится никогда.

С этим он отключил связь.

Эф отвернулся, зная, что Нора в этот момент особо уважает его чувства и не станет утешать, сострадательно заглядывая в лицо. Он был благодарен ей за это: на глазах выступили слезы, и Эф не хотел, чтобы Нора их увидела.

Первая ночь

Несколько часов спустя в подвальном морге Управления главного судебно-медицинского эксперта на Манхэттене доктор Беннетт заканчивал свои дела после очень долгого рабочего дня. Ему бы валиться с ног от усталости, однако на самом деле он был просто зачарован происходящим. Творилось нечто невероятное. Здесь, прямо в этом зале, переписывались привычные, такие, казалось бы, надежные правила смерти и разложения. Весь этот балаган выходил за пределы устоявшихся медицинских представлений, за пределы самой человеческой биологии… Может быть даже, они вторглись в область Чуда.

Как и планировалось, он приостановил все вскрытия до утра. Наверху продолжалась какая-то другая работа, судебно-медицинские следователи трудились в своих кабинках, но морг находился в полном распоряжении Беннетта. Он заметил кое-что еще во время визита специалистов из ЦКПЗ, кое-что связанное с образцом взятой им «крови» – той самой переливчатой белесой жидкости, которую собрал в банку. Беннетт спрятал ее в одном из кулеров, предназначенных для хранения образцов тканей, поставив за другие банки и пробирки, – как последний, годный еще десерт, скрываемый от чужих глаз в холодильнике общего пользования где-нибудь в больнице.

Беннетт достал банку, свинтил с нее крышку, сел на табуретку у рабочего столика, что стоял рядом с раковиной, поставил сосуд перед собой и уставился на жидкость. Через несколько секунд поверхность белой «крови» – ее объем составлял около ста семидесяти миллилитров – пошла рябью. По телу Беннетта пробежала дрожь. Он сделал глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, поразмыслил над тем, что можно сделать дальше, и снял с полки еще одну банку, только пустую. Наполнив ее таким же количеством воды, Беннетт поставил вторую банку рядом с первой. Ему нужно было убедиться, что рябь не вызвана какими-либо вибрациями, например от проехавшего мимо морга грузовика или чего-нибудь еще.

Беннетт смотрел и ждал.

И дождался. Поверхность вязкой белой жидкости пошла рябью – он это увидел! – тогда как поверхность значительно менее плотной воды даже не колыхнулась.

В глубине образца «крови» что-то двигалось.

Беннетт вновь немного подумал. Он вылил воду в раковину, а затем медленно перелил маслянистую «кровь» из первой банки во вторую. Беловатая жидкость, по консистенции напоминающая сироп, текла медленно, но очень четко. Как ни вглядывался Беннетт в струйку, он ничего не увидел. На дне первой банки осталась тонкая пленка белой «крови», однако и в ней Беннетт решительно ничего не углядел.

Он поставил вторую банку на столик и снова уставился на нее в ожидании.

Долго смотреть не пришлось. Поверхность опять пошла рябью. Беннетт едва не подпрыгнул на табуретке.

За его спиной раздался какой-то шум – то ли царапание, то ли шелест. Беннетт резко повернулся. Открытия этого дня сделали его совсем дерганым. Потолочные лампы освещали пустые столы из нержавеющей стали. Все поверхности были чисто вымыты, сливные отверстия тщательно вытерты. Жертвы рейса 753 хранились в запертой холодильной камере, герметичная дверь которой располагалась в противоположной стене.

Наверное, крысы, решил Беннетт. Никакими усилиями не удавалось избавить морг от этих вредителей – уж, казалось, перепробовали все средства. В стенах, наверное, подумал Беннетт. Или под сливными отверстиями. Еще несколько секунд он прислушивался, а затем вернулся к банкам.

Беннетт снова перелил жидкость из сосуда в сосуд, однако на этот раз остановился на полпути. Объемы «крови» в банках были примерно равными. Он поставил оба сосуда под потолочную лампу и стал поглядывать на молочную поверхность и там и там, ожидая увидеть признаки жизни.

Вот! В первой банке. Крохотный плюх – словно малек что-то склевал с поверхности мутного прудика.

Беннетт долго смотрел на вторую банку, пока не удостоверился, что там ничего живого нет, после чего вылил ее содержимое в раковину. Потом повторил опыт, снова разделив белую жидкость между двумя банками.

Вой сирены с улицы заставил его выпрямиться. Машина проехала, и в наступившей тишине он опять услышал звуки. Словно что-то двигалось за его спиной. Беннетт снова резко повернулся, чувствуя себя параноиком и дураком одновременно. Зал был пуст, в морге царили покой и стерильность.

И однако же… что-то ведь издавало эти звуки. Беннетт поднялся с табуретки и замер, слегка поводя головой из стороны в сторону, чтобы определить, где находится источник шума, – так действуют экстрасенсы, угадывающие мысли публики.

«Экстрасенсорика» навела его на стальную дверь холодильной камеры. Беннетт сделал по направлению к ней несколько шагов. Все его органы чувств работали как один точный, тонко настроенный механизм.

Шелест. Шевеление. Звуки вроде бы доносились изнутри. Беннетт провел в морге более чем достаточно времени, чтобы не пугаться мертвецов… и тут он вспомнил про посмертное разрастание тканей, которое наблюдалось в этих трупах. Ясно: беспокойство, порожденное увиденным, заставило его психику включить старые добрые табу, связанные с мертвецами. Все, что касалось его работы, бросало вызов обычным человеческим инстинктам. Вскрытие трупов. Осквернение мертвых. Сдирание лиц с черепов. Иссечение органов и кромсание гениталий. Стоя в пустом зале, Беннетт улыбнулся самому себе. Все-таки внутри он оставался самым обыкновенным, нормальным человеком.

Это все шутки психики. А причина звуков, скорее всего, какой-нибудь сбой охлаждающего вентилятора. В любом случае в холодильной камере был предусмотрен аварийный выключатель – большая красная кнопка, – на тот случай, если кого-нибудь случайно закроют внутри.

Беннетт вернулся к банкам и опять уставился на них, надеясь уловить хоть малейшее движение. Единственное, о чем он жалел, так это о том, что не принес сверху ноутбук, куда мог бы записывать свои мысли и впечатления.

Плюх!

На этот раз Беннетт был начеку. Его сердце едва не выпрыгнуло из груди, но тело осталось неподвижным. По-прежнему – в первой банке.

Беннетт опорожнил вторую банку и в третий раз разделил пополам содержимое первой. Теперь в каждой банке было чуть больше двадцати миллилитров жидкости.

В процессе переливания молочно-белой «крови» Беннетту показалось, что в струйке что-то проскользнуло из первой банки во вторую. Что-то очень тонкое, длиной никак не больше четырех сантиметров… Если действительно проскользнуло… Если ему это не привиделось…

Червь. Шистосома[41]. Паразитарная болезнь? Биология знает немало примеров того, как паразиты перестраивают своих хозяев, чтобы обеспечить самовоспроизводство. Может быть, этим объясняются те странные посмертные изменения, которые он видел в трупах на секционных столах?

Беннетт поднял банку, покачал остатки белой жидкости под светом потолочной лампы. Поднес к глазам, внимательно всмотрелся… Да! Не один, а даже два раза там что-то скользнуло. Что-то извивающееся. Тонкое, как проволока, и белое, как сама жидкость. И это «что-то» двигалось очень быстро.

Беннетту следовало изолировать паразита. Поместить в формалин, затем изучить и идентифицировать. Если есть один, то, может быть, их десятки… Или сотни… Или… Кто знает, сколько этих тварей циркулирует в телах, лежащих в холоди…

Бамм!

Резкий, сильный удар, донесшийся из холодильной камеры, привел Беннетта в состояние шока. Он дернулся, банка выскользнула из пальцев, упала на столик, но не разбилась, а отскочила в сторону и со звяканьем скатилась в раковину, расплескивая содержимое. Выдав целую серию ругательств, Беннетт склонился над чашей из нержавеющей стали, пытаясь отыскать червя. И вдруг ощутил тепло на левой кисти. Несколько капель белой «крови» попали на кожу и теперь жгли ее. Не сильно, но достаточно едко. Ощущение было неприятным. Беннетт пустил холодную воду, сунул под нее руку, смыл капли и вытер руку о полу лабораторного халата, пока жидкость не нанесла коже реального вреда.

А потом, крутанувшись на месте, повернулся лицом к холодильной камере. Удар, который он услышал, вряд ли можно было списать на сбой электрики. Скорее, одна каталка стукнулась о другую. Но ведь это невозможно… Беннетта вновь охватила ярость. Надо же, его червь ускользнул в сливное отверстие!.. Значит, чтобы изолировать паразита, придется взять другой образец белой «крови». Это открытие принадлежит ему, Беннетту, и только ему!

Продолжая вытирать руку о полу халата, доктор Беннетт подошел к металлической двери и потянул за рукоятку, распечатывая холодильную камеру. Раздалось шипение, доктора обдало спертым охлажденным воздухом, и дверь широко распахнулась.

Добившись освобождения своей собственной персоны и других пациентов из изолятора инфекционного отделения, Джоан Ласс наняла машину, чтобы та отвезла ее домой, в Бронксвилл. Дважды ей пришлось просить водителя остановить автомобиль по причине жуткой тошноты – ее рвало так, что она едва успевала открыть окно. Это просто грипп и нервы, успокаивала себя Джоан. Впрочем, не важно. Она была теперь не только адвокатом, но и представителем угнетенного класса. Пострадавшей стороной и одновременно защитником, вставшим на тропу войны. Она возглавит крестовый поход за возмещение убытков как семьям погибших, так и четверым счастливчикам, выжившим в катастрофе. Привилегированная юридическая фирма «Каминс, Питерс и Лилли» могла рассчитывать на сорок процентов крупнейшей в истории выплаты страховых возмещений по коллективному иску – выплаты куда большей, чем по виоксу[42]. Может быть, даже большей, чем по делу «Уорлдкома»[43].

Джоан Ласс, партнер. Звучит!

Если ты живешь в Бронксвилле, можешь считать, что у тебя все хорошо, пока… пока не попадаешь в Нью-Кейнан, штат Коннектикут, где располагается загородный дом Дори Каминса, старшего партнера-учредителя фирмы «Каминс, Питерс и Лилли». Дори Каминс жил там как феодал: его поместье включало три особняка, рыбоводный пруд, конюшни и беговую дорожку для лошадей.

Бронксвилл – это зеленый городок в округе Уэстчестер, в двадцати пяти километрах к северу от центра Манхэттена, всего двадцать восемь минут на электричке «Метро-Норт». Муж Джоан, Роджер Ласс, занимался международными финансами в компании «Клюм и Фэрстейн» и много недель в году проводил за пределами Соединенных Штатов. Ранее Джоан тоже часто путешествовала, правда после рождения детей поездки пришлось ограничить – такой образ жизни выглядел бы предосудительно. Ей сильно не хватало этих поездок, вот почему Джоан была в восторге от путешествия в Германию – прошлую неделю она провела в Берлине, в отеле «Риц-Карлтон» на Потсдамской площади. Джоан и Роджер, привыкнув к жизни в отелях, перенесли этот стиль и в собственный дом: подогретые полы в ванных, парилка на первом этаже, доставка свежих цветов два раза в неделю, благоустройство и озеленение участка семь дней в неделю, без выходных, и, разумеется, домоправительница и прачка. Все, кроме вечерней уборки номера горничной, подготовки постели ко сну и конфетки на подушке.

Покупка дома в Бронксвилле, где не велось новое строительство, а налоги были вызывающе высоки, стала для них большим шагом вверх по социальной лестнице. Это произошло всего несколько лет назад. Но сегодня, вспомнив о Нью-Кейнане, Джоан по возвращении из Нью-Йорка увидела Бронксвилл совсем другими глазами: это был всего лишь чудной, старомодный, провинциальный и даже немного усталый городок.

Приехав домой днем, Джоан прилегла отдохнуть в своем кабинете и проспала несколько часов – не проспала, а промучилась: сон был неровный и тревожный. Роджер все еще работал в Сингапуре. Сквозь дремоту Джоан слышала в доме какой-то шум – именно он в конце концов и разбудил ее, немало испугав. Беспокойство, тревога… Джоан отнесла свои ощущения на счет предстоящего совещания в фирме – возможно, самого важного совещания в ее жизни.

Она вышла из кабинета, спустилась вниз, придерживаясь рукой за стену, и поплелась на кухню, где Нива, замечательная няня ее детей, уже заканчивала убирать кавардак, оставшийся после обеда, и теперь сметала влажной тряпкой крошки со стола.

– Ох, Нива, я бы сама, – сказала Джоан, понимая, что лжет.

Она направилась к высокому застекленному шкафчику, где держала свои лекарства.

Нива, бабушка-гаитянка, жила в Йонкерсе, городе, располагавшемся через один от Бронксвилла. Ей было за шестьдесят, но годы совершенно не брали ее. Она всегда носила длинные, до пят, платья с цветочными узорами и удобные кеды «Конверс». В доме Лассов Нива была фактором спокойствия, столь необходимого этому занятому семейству. Роджер постоянно разъезжал, Джоан долгие часы проводила в Нью-Йорке, а дети, помимо школы, посещали различные кружки и секции, – словом, каждый двигался в шестнадцати направлениях. Нива с успехом рулила всеми эти процессами и, таким образом, была секретным оружием Джоан в деле поддержания семейного порядка.

– Джоан, ты вроде неважно себя чувствуешь.

«Джоан» Нива произносила как «Джон», а «чувствуешь» – как «чувствуш», в манере островитян опуская вторую гласную.

– Ох, просто немного переутомилась.

Джоан проглотила таблетку мотрина, следом две флексерила, после чего села к кухонному острову и открыла журнал «Прекрасный дом».

– Ты должна поесть, – сказала Нива.

– Трудно глотать, – ответила Джоан.

– Тогда суп, – провозгласила Нива и тут же перешла от слов к делу.

Нива была как мама для всех Лассов, не только для детей. А почему бы Джоан и впрямь не ощутить на себе материнскую заботу? Видит бог, ее настоящая мать – дважды разведенная, живущая в собственной квартире в городе Хайалиа во Флориде – лаской ее не баловала. А самое главное – если слепое обожание Нивы начинало очень уж донимать, Джоан всегда могла придумать для нее какое-либо поручение и отправить куда подальше в компании детей. Лучший. Семейный. Контракт. Всех. Времен.

– Я слышать про ароплан. – Нива взглянула на Джоан, орудуя консервным ножом. – Очень нехорошо. Злой дух.

Джоан улыбнулась: ох уж эта Нива и ее милые тропические суеверия… но улыбку оборвала острая боль в челюсти.

Пока миска с супом медленно вращалась в жужжащей микроволновке, Нива подошла к кухонному острову, внимательно посмотрела на хозяйку, приложила шероховатую коричневую ладонь к ее лбу, а затем легонько прошлась своими пальцами с сероватыми ногтями по шее Джоан в области гланд. От боли Джоан отшатнулась.

– Сильно пухла, – констатировала Нива.

Джоан закрыла журнал.

– Наверное, мне лучше вернуться в постель.

Нива отступила на шаг и как-то странно посмотрела на нее:

– Тебе лучше вернуться в больницу.

Джоан рассмеялась бы, если бы знала наверняка, что это не причинит боли. Вернуться в Куинс?

– Поверь, Нива. Мне гораздо лучше здесь, в твоих надежных руках. А кроме того… ты уж согласись с мнением специалиста. Вся эта история с больницей – страховой трюк, придуманный авиакомпанией. Она служит их выгоде, не моей.

Поглаживая опухшую зудящую шею, Джоан представила себе грядущий судебный процесс, и настроение у нее сразу улучшилось. Она окинула взором кухню. Удивительное дело: дом, на ремонт и обновление которого она потратила столько времени и денег, вдруг показался ей… бедным и убогим.

«Каминс, Питерс, Лилли… и Ласс»!

На кухню с воплями прибежали дети, Кин, старший, и Одри, совсем еще малышка: они поссорились из-за какой-то игрушки. Их пронзительные голоса огненными иглами пронзали голову Джоан, и она с трудом подавила желание навешать им оплеух, да так, чтобы эти сопливцы разлетелись в разные углы кухни. Взяв себя в руки, Джоан сделала то, к чему обычно прибегала в таких ситуациях: перевела агрессию, направленную против собственных детей, в русло притворного энтузиазма. За этим энтузиазмом ее злобная натура порой пряталась как за каменной стеной.

Джоан закрыла журнал и повысила голос, чтобы дети наконец умолкли:

– Хотите по собственному пони? А собственный бассейн хотите?

Джоан была уверена, что именно предложенная ею щедрая взятка утихомирила детей. Однако же Одри и Кин замолчали совсем по другой причине: они замерли на месте, до смерти испугавшись жуткой маминой улыбки, неестественной, приклеенной, клыкастой, – улыбки, в которой читалась неприкрытая ненависть.

И только для Джоан секунды мгновенно наступившей тишины были мигом наивысшего блаженства.

На номер 911 поступило сообщение: голый мужчина у выезда из тоннеля Куинс-Мидтаун. В полицейском радиообмене сигналу был присвоен код «10–50», что в переводе на обычный язык означало: «нарушение общественного порядка, приоритет низкий». Патрульное подразделение 17-го полицейского участка прибыло через восемь минут и обнаружило большую пробку, необычную для этого места в воскресный вечер. Несколько водителей жали на клаксоны и указывали пальцем в северном направлении. Подозреваемый направился туда, кричали они, толстяк, вся одежда на нем – красная бирка на большом пальце ноги.

– У меня в машине дети! – ревел водитель помятого «доджа-каравана».

Полицейский Карн, сидевший за рулем, переглянулся со своим напарником Лупо:

– Думаю, какой-нибудь тип с Парк-авеню. Завсегдатай секс-клубов. Перебрал перед групповухой.

Полицейский Лупо отстегнул ремень безопасности и открыл дверцу машины со своей стороны:

– Я разрулю движение. Красавчик твой.

– Ну спасибочки, – ответил Карн захлопнувшейся дверце.

Он включил мигалку и терпеливо подождал – за спешку ему не платили, – пока затор хоть немного рассеется, чтобы можно было двинуться дальше.

Карн медленно поехал по Первой авеню, пересек Тридцать восьмую улицу и тронулся дальше, поглядывая по сторонам на каждом перекрестке. Голого толстяка, свободно разгуливающего по улицам, вряд ли будет трудно заприметить. Люди на тротуарах выглядели нормальными, не извращенцами. Один добропорядочный гражданин, куривший возле какого-то бара, увидел ползущий патрульный автомобиль, подошел поближе и указал вперед.

На 911 поступили второй и третий звонки: по ним выходило, что голый мужчина бесчинствует уже около штаб-квартиры Организации Объединенных Наций. Карн нажал на газ – с этой историей пора было заканчивать. Он проехал мимо подсвеченных прожекторами флагов стран – членов ООН, развевающихся перед штаб-квартирой, и подкатил ко входу для посетителей в северной части здания. Здесь повсюду стояли синие заградительные барьеры и торчали бетонные надолбы, призванные не допустить прорыва к зданию автомобиля с террористом-смертником.

Карн притормозил у полицейского наряда, скучающего возле барьеров:

– Вот что, джентльмены, я тут ищу голого толстяка…

– Могу дать тебе парочку телефонов, – пожал плечами один из полицейских.

Габриэля Боливара на лимузине отвезли в его новый дом на Манхэттене. Недавно Боливар купил и объединил два таунхауса на Вестри-стрит в Трайбеке. Ремонт и перестройка продолжались. После завершения всех работ площадь его нового жилища должна была составить тысячу шестьсот квадратных метров: тридцать девять комнат, выложенный мозаикой бассейн, апартаменты для шестнадцати слуг, звукозаписывающая студия в подвале и кинотеатр на двадцать шесть мест.

Только пентхаус был полностью отремонтирован и обставлен – строители приложили все силы, чтобы закончить здесь работы до завершения европейского турне Боливара. Остальные комнаты на нижних этажах были готовы лишь вчерне. На стенах одних уже подсыхала штукатурка, панели других еще не освободили от пластиковой пленки и предохранительной упаковки. Древесные опилки забивали все щели, пыль лежала повсюду. Менеджер уже рассказал Боливару о проделанной работе, но рок-звезду интересовал не процесс, а итог. Ему хотелось знать только одно: когда все закончится и его пышный декадентский чертог станет пригодным для жизни.

Турне «Иисус плакал» закончилось на минорной ноте. Устроители гастролей и пиарщики приложили колоссальные усилия, дабы заполнить арены, и Боливар мог с чистой совестью утверждать, что собирает полные залы, – теперь так и было. Однако перед самым возвращением домой в Германии накрылся чартерный самолет, и, вместо того чтобы вместе со всей командой ждать, когда его починят, Боливар предпочел вскочить на первый попавшийся регулярный рейс. Он до сих пор ощущал физиологические последствия этой крупной ошибки. Более того, самочувствие его только ухудшалось.

Габриэль вошел в свой чертог через парадную дверь в сопровождении охраны и трех молодых леди, которых прихватил в клубе. Некоторые его крупногабаритные сокровища уже привезли в дом, в том числе двух пантер-близнецов из черного мрамора, которые теперь стояли по сторонам огромного вестибюля (высота потолка – шесть метров). Тут же стояли две синие бочки для промышленных отходов, вроде бы принадлежавшие Джеффри Дамеру[44], и нераспакованные картины в рамах – большие, дорогущие полотна Марка Райдена, Роберта Уильямса и Чета Зара[45]. Свободно болтающийся на стене выключатель зажигал гирлянду строительных осветительных приборов, которая вилась по мраморной лестнице. Гирлянда огибала большую, неопределенного происхождения скульптуру крылатого плачущего ангела, которого «спасли» из румынской церкви в период правления Чаушеску.

– Он прекрасен, – выдохнула одна из девушек, заглядывая в ветхое лицо ангела, скрывавшееся в тени.

Проходя мимо огромного ангела, Боливар покачнулся от резкой боли в животе, и это не походило на обычную колику – ощущение было такое, словно какой-то соседний орган с силой ударил в желудок. Габриэль ухватился за крыло ангела, чтобы не упасть, и девушки тут же окружили его.

– Ну же, детка, деточка, беби, – заворковали они, поддерживая его, а Боливар пытался подавить боль.

Неужели ему что-то подсунули в клубе? Такое уже случалось. Господи, бабы и раньше подсыпали ему наркотики – шли на что угодно, лишь бы сблизиться с Габриэлем Боливаром, переспать с легендой, узнать, какой он без грима.

Габриэль оттолкнул всех трех, махнул рукой телохранителям – мол, не приближайтесь – и выпрямился, несмотря на боль. Телохранители остались внизу, а он, орудуя своей тростью с серебряной инкрустацией, погнал девиц по изгибам беломраморной, с голубыми прожилками лестницы наверх, в пентхаус.

Там Боливар оставил девиц одних – пусть смешивают себе коктейли и прихорашиваются во второй ванной комнате, – а сам заперся в первой, личной, достал из тайника пузырек с викодином, отправил в рот две миленькие белые таблетки и запил глотком виски. Он потер шею, помассировал странное, недавно появившееся раздражение на горле, которое сильно беспокоило его: не повлияло бы на голос! Габриэлю очень хотелось пустить струю воды из крана в виде головы ворона и сполоснуть горящее лицо, но он еще не снял грим. Никто из приходивших на концерты Боливара в клубах не видел его без грима. Он всмотрелся в свое отражение: бледный тон, придающий коже болезненный вид; тени на щеках, создающие впалости; мертвенные черные радужки контактных линз. На самом деле Габриэль был красивым мужчиной, и никакой грим не мог этого скрыть. Боливар хорошо понимал, что в его красоте отчасти и таится секрет его успеха. Вся карьера Габриэля Боливара строилась на том, чтобы брать красоту и уродовать ее. Услаждать слух необыкновенной, чарующей музыкой и тут же топить ее в готических воплях и технических искажениях. Вот на что клевала молодежь. На порчу красоты. Низвержение добра.

«Прекрасная порча». Неплохое название для следующего диска.

Альбом «Жуткая страсть» разошелся тиражом в шестьсот тысяч экземпляров за первую неделю продаж в США. Хороший результат для «пост-эм-пэ-тришной» эры, но все-таки почти на полмиллиона не дотягивающий до успеха его предыдущего альбома – «Роскошные зверства». Люди привыкали к выходкам Боливара как на сцене, так и вне ее. Он уже не был тем злым гением с девизом «ПРОТИВ ВСЕГО НА СВЕТЕ!», которого обыватели так любили запрещать и которому религиозная Америка, в том числе его отец, так клялась противостоять. Забавно, что отец выступал единым фронтом с обывателями – это лишний раз доказывало папашин тезис, что все вокруг непроходимо глупы. И все-таки Боливару становилось все труднее шокировать людей, если, конечно, не считать религиозных экстремистов. Его карьера зашла в тупик, и он это знал. Пока еще Боливар не собирался переключиться на фолк-музыку для кофеен – хотя этим он уж точно шокировал бы мир, – но его театральное членовредительство на сцене, его кровопускания, его укусы и полосования самого себя приелись. От него теперь только этого и ждали. Он подыгрывал зрителям, вместо того чтобы играть против них. А ведь ему нужно бежать впереди толпы хотя бы на шаг, потому что, догнав, она затопчет его.

Неужели он достиг предела? Куда идти дальше?

Боливар опять услышал голоса. Звучали они вразнобой, будто неспевшийся хор – хор, кричавший от боли, и эта боль вторила его собственной. Он крутанулся в ванной, озираясь, чтобы убедиться в отсутствии посторонних, сильно потряс головой. Звуки напоминали те, что исходят из морских раковин, когда подносишь их к ушам, только вместо эха океана Боливар слышал стенания душ в преисподней.

Когда он вышел из ванной, Минди и Шерри целовались, а Клио лежала на большой кровати со стаканом в руке и улыбалась в потолок. При появлении Габриэля все вздрогнули и повернулись к нему в ожидании ласк. Он забрался на кровать, ощущая, что его желудок качается, словно каяк на волнах. «Эти девки – именно то, что мне сейчас нужно», – решил Габриэль. Энергичный оральный секс только прочистит систему. Блондинка Минди решила, что он начнет с нее, и пробежалась пальчиками по его шелковистым черным волосам, но первой Боливар выбрал все же Клио – что-то в ней такое было… Он провел своей бледной рукой по ее коричневой шее, и Клио тут же скинула топик, облегчая доступ к телу; ее ладони скользнули по тонкой коже брюк, облегающих его бедра.

– Я твоя поклонница с…

– Ш-ш-ш, – остановил он ее, надеясь, что на этот раз удастся обойтись без обычных ля-ля.

Таблетки определенно подействовали на голоса в голове – хор звучал тише и больше походил на невнятное бормотание или даже на гудение, схожее с жужжанием электропроводки, правда к этому гудению примешивались какие-то пульсации.

Две другие девицы тоже подползли ближе, их руки, словно крабы, ощупывали его, изучали. Они стали снимать с него одежду. Минди опять пробежалась пальцами по волосам, и Габриэль отпрянул, словно ее прикосновения ему не нравились. Шерри игриво пискнула, расстегивая пуговицы на ширинке. Боливар знал, что девушки рассказывают друг другу о внушительных размерах его мужского достоинства, о его мастерстве. Когда рука Шерри прошлась по промежности, он не услышал ни стона разочарования, ни восхищенного вздоха. Внизу пока ничего не менялось. Боливара это озадачило: пусть ему и нездоровилось, обычно его инструмент срабатывал и при куда более неблагоприятных обстоятельствах. Причем не раз, и не два, и не три.

Он сосредоточился на плечах Клио, ее шее, горле. Мило, но не более того. Или более? Более! В горле у Габриэля что-то вздыбилось. То была не тошнота, а совсем наоборот: возникла какая-то особая нужда, желание, размещающееся посредине большого спектра, на одном конце которого была жажда секса, а на другом – необходимость как следует подкрепиться. Нужда? Нет, гораздо сильнее! Тяга. Страсть. Неодолимое побуждение рвать, насиловать, пожирать.

Минди принялась покусывать ему шею, и Боливар наконец переключился на нее. Он набросился на девушку, повалил спиной на простыни и стал ласкать – сначала яростно, потом с притворной нежностью. Приподнял подбородок, так что вытянулась шея, провел теплыми пальцами по тонкому твердому горлу. Он почувствовал под кожей силу молодых мускулов – они-то его и влекли. Влекли больше, чем грудь, зад, лоно. Гудение, которое преследовало его, исходило именно оттуда.

Габриэль приник ртом к ее шее. Начал целовать, однако этого было мало. Он стал покусывать кожу и понял, что инстинкт вел его в правильном направлении, но метод… что-то в этом было не так.

Он хотел… чего-то… большего!

Гудение и вибрация распространились по всему телу Габриэля, его кожа походила на перепонку барабана, по которому бьют на древней ритуальной церемонии. Кровать, казалось, начала вращаться. Шея и грудь Боливара полнились, ходили ходуном от желания, смешанного с отвращением. Его разум отключился от процесса – как при очень хорошем сексе, только на этот раз, когда сознание вернулось, он услышал, что женщина пронзительно визжит. Оказалось, Габриэль держит ее за шею обеими руками и сосет кожу, как это делают подростки, но с такой силой, что прыщавым юнцам и присниться не может. Под кожей растекалась кровь из лопнувших сосудов, Минди вопила, две другие полуголые девицы пытались оторвать от нее Боливара.

Габриэль выпрямился. Огромный синяк, расползающийся на горле Минди, поначалу вызвал у него чувство стыда, но он тут же вспомнил, кто главный в этой четверке, и применил власть.

– Пошли вон! – гаркнул он, и они пошли, прижимая к телу одежду.

Спускаясь по лестнице, блондинка Минди глупо улыбалась и громко хлюпала носом.

Боливар выбрался из кровати и поплелся в ванную, к своему косметическому набору. Сев на кожаный табурет, он принялся очищать лицо от грима, как это делал каждый вечер. Грим сошел с кожи – Габриэль это понял, потому что увидел следы на тампонах, – однако лицо, судя по отражению в зеркале, совсем не изменилось. Боливар вновь принялся скрести щеки, даже поцарапал их ногтями, но больше с кожи ничего не сошло. Может, грим просто сильно въелся? Или он действительно болен? Отсюда и эта бледность, эта впалость щек…

Габриэль сорвал рубашку и оглядел тело. Оно было белое как мрамор, иссеченное зеленоватыми венами и усеянное фиолетовыми пятнами застоявшейся крови.

Боливар занялся контактными линзами. Он осторожно снял с глаз тонкие гелевые пластинки и аккуратно положил их в ванночки с раствором. Несколько раз облегченно моргнул, потер глаза пальцами, потом ощутил что-то необычное. Наклонившись к зеркалу, Габриэль, все еще моргая, уставился в собственные глаза.

Расширенные зрачки остались мертвенно-черными, словно он и не снимал линзы, – только стали более четкими, более реальными. Не переставая моргать, Габриэль заметил, что в глазу что-то происходит. Габриэль совсем уткнулся в зеркало и широко распахнул глаза – ему теперь было страшно их закрыть.

Под веком сформировалась мигательная перепонка – полупрозрачное второе веко; оно выходило из-под наружного века и свободно скользило по глазному яблоку. Словно тонкая пленка катаракты, она перекрывала черный зрачок, чуть смягчая безумный, полный ужаса взгляд Боливара.

Августин «Гус» Элисальде сидел в глубине маленького ресторана. Его заломленная спереди шляпа лежала на соседнем стуле. Ресторанчик находился в квартале к востоку от Таймс-сквер. В окнах сияли неоновые бургеры, на столах лежали красно-белые клетчатые скатерти. Недорогая столовка на Манхэттене. Входишь, делаешь у стойки заказ – сэндвичи, пицца, что-нибудь с гриля, – платишь и уносишь в зал, расположенную в глубине комнату без единого окна, заставленную столиками. Стены были расписаны видами Венеции, поэтому Гус и Феликс сидели в окружении каналов и гондол. Перед Феликсом стояла большая тарелка клейких макарон с сыром, и он вовсю налегал на них. Только это он и ел – макароны с сыром, причем с сыром непременно оранжевым, чем оранжевее, тем лучше. Цвет этот вызывал у Гуса отвращение. Гус посмотрел на свой недоеденный, истекающий жиром бургер. Куда больший интерес вызывала у него кола – ему требовались кофеин и сахар, чтобы дать организму встряску.

Гуса по-прежнему мучила совесть. Из-за микроавтобуса. Он перевернул под столом шляпу и проверил деньги, спрятанные внутри под лентой. Пять десяток, полученных от того типа, плюс пятьсот баксов, которые он заработал, перегнав микроавтобус через весь город. Деньги таили в себе огромный соблазн. Он и Феликс могли отлично поразвлечься даже на половину этой суммы. А вторую половину он отнес бы madre, которая очень нуждалась в деньгах, – уж она-то нашла бы им применение.

Гус знал, в чем его проблема. Как остановиться на половине? Как прекратить гульбу, если половина денег еще не потрачена?

Наверное, лучший вариант – уговорить Феликса прямо сейчас отвезти его домой. Он оставил бы там половину добычи. Отдал бы madre так, чтобы этот подонок, его братец Криспин, ни о чем не догадался. У торчка просто дьявольский нюх на баксы.

Но с другой стороны, деньги-то грязные. Чтобы заработать их, он сделал что-то нехорошее – в этом Гус не сомневался, пусть и не знал, что именно натворил, – поэтому отдать деньги madre – это все равно что перенести на нее проклятие. Грязные деньги лучше всего быстренько потратить, избавиться от них: пришло махом – ушло прахом.

Гус просто разрывался на части, не зная, что делать. Он понимал, что если начнет пить, то сразу потеряет голову. А когда рядом Феликс – это то же самое, что гасить пламя бензином. Вдвоем они просадили бы пятьсот пятьдесят долларов еще до рассвета, а потом, вместо того чтобы принести madre что-то красивое, вместо того чтобы принести домой какую-нибудь полезную вещь, он притащился бы сам, дурной от похмелья, с измятой донельзя шляпой и с вывернутыми наизнанку пустыми карманами.

– О чем призадумался, Густо? – спросил Феликс.

Гус покачал головой:

– Я – мой худший враг, mano[46]. Я как долбаный щенок, который умеет лишь обнюхивать углы и понятия не имеет, что такое «завтра». У меня есть темная сторона, amigo, и иногда эта темнота окутывает меня всего.

Феликс отпил колы из большущего, как его задница, стакана.

– Так что мы делаем в этой грязной забегаловке? Пойдем найдем себе каких-нибудь молоденьких леди.

Гус пробежался пальцем по ленте внутри шляпы, нащупал деньги, о которых Феликс ничего не знал. Может, достать сотку? Или две сотки, по одной на каждого? Вытащить ровно две купюры, не больше. Только две. Точка.

– За все надо платить, правильно, mano?

– Да, мать твою!

Гус оглянулся и увидел за соседним столиком семейство, наряженное явно для театра. Они поднялись, не доев десерт. Как догадался Гус, из-за лексикона Феликса. Судя по выражениям лиц детишек, они никогда в жизни не слышали грубого слова. Наверное, со Среднего Запада. Да пошли они! Если уж приехали в Нью-Йорк и не уложили детей спать до девяти вечера, будьте готовы к тому, что они многого тут наслушаются. И навидаются.

Феликс наконец-то доел свои помои, Гус нахлобучил набитую деньгами шляпу, и они неспешно двинулись в ночь. Некоторое время шли по Сорок четвертой, Феликс посасывал сигарету, и тут до них донеслись какие-то вопли. Крики в центральной части Манхэттена слышались часто, Гус и Феликс даже шагу не прибавили. А потом они увидели толстого голого парня, который, волоча ноги, переходил улицу.

Феликс, расхохотавшись, чуть не выплюнул сигарету:

– Густо, ты видишь это дерьмо? – И он затрусил вперед, как зевака, услышавший скороговорку балаганного зазывалы.

Гус не нашел в этом ничего интересного, но последовал за Феликсом, правда все так же медленно.

Люди на Таймс-сквер раздвигались перед толстяком, уступая дорогу ему и его мучнистому обвисшему заду. Женщины визжали, смеялись, одни прикрывали глаза, другие – рот, третьи – все лицо. Группа девушек, явно незамужних, собравшихся на девичник, фотографировала толстяка на мобильники. Всякий раз, когда парень поворачивался и люди могли лицезреть его крохотный сморщенный причиндал, прячущийся в складках жира, раздавалось улюлюканье.

Гус задался вопросом: а где копы? Вот она, Америка, во всей красе. Смуглому брату не дадут спокойно отлить в темной подворотне, зато белый парень может расхаживать голым по «Перекрестку мира» и никто ему слова не скажет.

– Продулся в жопу! – выкрикнул Феликс.

Он в толпе других зевак – многие уже хорошо подшофе – следовал за уличным идиотом, наслаждаясь бесплатным цирком.

Таймс-сквер – самый яркий перекресток в мире: здесь пересекаются Бродвей, Седьмая авеню и Сорок вторая улица, на стенах высоченных зданий играют всеми цветами радуги рекламные объявления, ползут бегущие строки, и по этому гигантскому пинболу еще умудряются ехать автомобили. Огни Таймс-сквер ослепили толстяка, и он завертелся на месте, шатаясь из стороны в сторону, как спущенный с привязи цирковой медведь.

Толпа зевак вместе с Феликсом со смехом подалась назад, когда мужчина повернулся и двинулся на них. Он явно стал смелее, а если и паниковал, то самую малость, и походил, скорее, на испуганное животное, не очень-то понимающее, где находится. Плюс ко всему мужчине, похоже, досаждала боль – время от времени он подносил руку к шее, будто от удушья. Все шло хорошо, пока бледнокожий толстяк не бросился на смеющуюся женщину и не схватил ее за затылок. Женщина закричала, извернулась, и половина ее головы осталась в руке голого мужчины. На мгновение создалось впечатление, будто толстяк вскрыл ей череп, но тут же стало ясно, что дама просто лишилась своих черных наращенных кудряшек.

Столь внезапное нападение стерло улыбки с лиц зевак. Забава грозила превратиться в драку. Толстяк повернулся и шагнул на проезжую часть, все еще сжимая в кулаке искусственные волосы. Толпа двинулась следом, напитываясь злобой и выкрикивая ругательства. Феликс возглавил шествие и направился к островку безопасности посреди площади. Увертываясь от сигналящих автомобилей, Гус двинулся следом, но в стороне от толпы. Он громко взывал к Феликсу, просил его не ввязываться в это дело: ясно было, что добром оно не кончится.

Толстяк приблизился к семье, которая стояла на островке, любуясь ночной Таймс-сквер, и начал оттеснять ее едва ли не под колеса проезжавших автомобилей. Когда глава семейства вмешался, толстяк с силой ударил его. Гус узнал ту самую семью, что сидела в ресторанчике за соседним столом. Мать, похоже, и не думала защищаться – она заботилась лишь о том, чтобы прикрыть глаза детей и уберечь их от вида обнаженной мужской плоти. Толстяк схватил ее сзади за шею и прижал к своим болтающимся жирным грудям и обвисшему животу. Рот безумца открылся, будто он хотел поцеловать женщину, но… поцелуя не последовало. Рот продолжал открываться, как змеиная пасть. Раздался тихий щелчок – нижняя челюсть явно вышла из суставов.

Гус не питал особой любви к туристам, но сейчас он даже не подумал о том, что делает: в считаные мгновения парень оказался позади толстяка и обеими руками захватил его шею в «стальной зажим», напряг мышцы, пытаясь перекрыть безумцу воздух, однако шея толстяка под всеми складками жира оказалась на удивление мускулистой. Впрочем, позиция Гуса была более удачной, так что толстяку пришлось отпустить мать, которая повалилась на отца перед кричащими детьми.

Теперь Гус оказался в сложном положении. Он крепко держал голого мужчину, а тот ворочался, как медведь, и молотил его локтями. Феликс шагнул к толстяку спереди, чтобы помочь Гусу, но остановился и вытаращился на лицо голого мужчины, будто увидел что-то совсем уж нехорошее. Несколько парней, оказавшихся позади Феликса, отреагировали точно так же, другие в ужасе отвернулись. Однако, в чем было дело, Гус видеть не мог. Он чувствовал, как шея голого парня ходит под его руками волнами, и это было очень неестественно, будто толстяк хотел проглотить что-то, но это что-то перемещалось не сверху вниз, а из стороны в сторону. На лице Феликса читалось крайнее отвращение. Гус подумал, что толстяк, возможно, задыхается, поэтому чуть ослабил захват, и…

…И этого хватило, чтобы голый мужчина со зверской силой безумца врезал ему в бок волосатым локтем.

Гус упал на пешеходный островок, шляпа слетела с его головы и покатилась под колеса автомобилей. Гус вскочил, ринулся за шляпой и деньгами, но дикий крик Феликса заставил его резко обернуться. Голый толстяк с маниакальной страстью заключил Феликса в объятие, прильнув ртом к его шее. Гус увидел, как рука его друга что-то вытащила из заднего кармана. Блеснуло выкидное лезвие.

Гус подбежал к Феликсу до того, как тот успел пустить в ход нож. Он врезался плечом в бок толстяка, послышался хруст ломающихся ребер, и эта куча жира повалилась на асфальт. Феликс тоже упал. Гус увидел кровь, текущую из горла Феликса, и – вот это испугало его больше всего – неприкрытый ужас на лице своего compadre. Феликс сел, отбросил нож и схватился за шею. Гус никогда не видел его таким. Он чувствовал, что произошло – нет, не произошло, а происходило что-то ненормальное, но не понимал, что именно. И знал, что должен действовать немедленно, если хочет, чтобы его друг был в порядке.

Гус потянулся к ножу. Его пальцы охватили черную узловатую рукоятку в тот самый момент, когда голый толстяк поднялся на ноги. Безумец стоял, прикрывая одной рукой рот, словно пытался что-то удержать внутри. Что-то шевелящееся. Кровь пятнала его толстые щеки и подбородок… кровь Феликса… а потом он двинулся на Гуса, вытянув перед собой другую руку.

Толстяк метнулся вперед – очень быстро, гораздо быстрее, чем можно было ожидать от человека таких размеров, – и резко толкнул Гуса в грудь, прежде чем тот успел среагировать. Гус упал, стукнувшись головой об асфальт, и все звуки на мгновение исчезли. Он лишь увидел, как над ним неспешно плывут рекламные щиты Таймс-сквер, словно снятые рапидом… Вот на него уставилась фотомодель в одних лишь трусиках и лифчике… А вот ее место занял кто-то большой… Этот большой навис над Гусом, загораживая весь мир… Он смотрел на Гуса пустыми черными глазами, и во рту у него что-то шевелилось…

Мужчина упал на одно колено, выхаркивая из себя эту штуковину. Розовая и голодная, она метнулась к Гусу со скоростью языка лягушки, охотящейся на насекомых. Гус рубанул по штуковине ножом, потом еще и еще раз – так спящий человек сражается в кошмарном сне с неведомым чудовищем. Гус не знал, что это такое, – он хотел лишь, чтобы эта дрянь не прикасалась к нему, хотел ее убить. Голый отпрянул, заверещал, а Гус махал ножом, нанося удар за ударом в шею, кромсая горло толстяка в клочья.

Гус откатился в сторону, а голый мужик встал во весь рост. Из его ран текла не красная кровь – это была какая-то белая жирная субстанция, более густая и блескучая, чем молоко. Толстяк оступился на бордюрном камне и повалился на спину под автомобили.

Водитель пикапа попытался затормозить, лучше б он этого не делал: передние колеса перекатились через толстяка, а вот одно из задних остановилось точно на его голове, расплющив череп.

Гус с трудом поднялся на ноги. Голова еще кружилась после падения. Он посмотрел на нож Феликса, который держал в руке. На лезвии были белые пятна.

И тут кто-то врезался в него сзади, обхватил руки, снова повалил на мостовую, больно приложив плечом. Гус отреагировал, словно толстяк напал на него снова, – начал извиваться и молотить ногами.

– Брось нож! Брось его!

Гус сумел обернуться и увидел трех красномордых копов, а за ними еще двух, уже нацеливших на него пистолеты.

Парень выпустил нож, позволил завернуть руки себе за спину, где на них защелкнули наручники. В его крови вновь забурлил адреналин.

– Теперь-то вы тут как тут, вашу мать!

– Не сопротивляйся! – Один из копов с треском ткнул Гуса лицом в асфальт.

– Он напал на семью. Спросите вон их!

Гус повернул голову.

Туристов и след простыл.

Толпа зевак тоже рассосалась. Остался только Феликс, который оцепенело сидел на краю островка безопасности, держась за шею. Один из копов – на нем были синие перчатки – подскочил к Феликсу и повалил, прижав коленом к асфальту.

А позади Феликса Гус увидел некий черный предмет, укатывающийся все дальше от островка безопасности. Это была его шляпа, с грязными деньгами под лентой внутри. Колеса такси превратили шляпу в плоский блин, и Гус подумал: «Вот тебе и Америка…»

Гэри Гилбартон налил себе виски. Семья – родственники с обеих сторон – и друзья наконец-то ушли, оставив в холодильнике кое-какую еду, переложенную в четыре контейнерa, и кучу салфеток в корзинках для мусора. Завтра они вернутся к привычной жизни, а потом будут еще долгие годы рассказывать о случившемся…

«Моя двенадцатилетняя племянница была в том самолете…»

«Моя двенадцатилетняя кузина была в том самолете…»

«Двенадцатилетняя дочь моего соседа была в том самолете…»

Бродя по своему девятикомнатному дому в зеленом пригороде Фрибурга, Гэри ощущал себя призраком. Он прикасался к разным вещам – к стулу, стене… и ничего не чувствовал. Жизнь потеряла смысл. Конечно, оставались воспоминания, они могли облегчить боль, но, скорее, грозили свести с ума.

Он отключил все телефоны, после того как начали звонить репортеры, желая узнать хоть что-нибудь о самой юной из умерших в самолете. Якобы чтобы добавить истории трогательности. Какая она была? – спрашивали они. Гэри потребовался бы остаток жизни, чтобы написать один абзац о своей дочери Эмме. И это был бы самый длинный абзац в истории.

Он в большей степени скорбел об Эмме, чем о Бервин, своей жене, потому что дети – наше второе «я». Он любил Бервин, но она… как бы просто погибла, и все. А вот вокруг маленькой мертвой девочки его память крутилась, как вода, которая бесконечно утекала и никак не могла уйти в сливное отверстие.

Один из приехавших друзей, адвокат, – за последний год он ни разу не побывал в этом доме – увел Гэри на несколько минут в кабинет. Усадил и сказал, что в самом скором времени он, Гэри, станет очень богатым человеком. Такая юная жертва, как Эм, жизнь которой закончилась, практически не начавшись, гарантировала огромные выплаты в результате внесудебного соглашения.

Гэри не отреагировал. Долларовые значки не запрыгали у него перед глазами. И этого парня он не выбросил из дому. Ему было все равно. Он ничего не чувствовал.

Несколько родственников и друзей предложили ему провести эту ночь у них, чтобы не оставаться одному. Гэри убедил всех, что в этом нет никакой необходимости, хотя мысли о самоубийстве уже приходили ему в голову. Это были не просто мысли – твердая решимость, неизбежность. Но позже. Не теперь. И эта неизбежность действовала как бальзам. Только такое «соглашение» будет что-то значить для него. Но сначала предстоит кое-что сделать, а уж потом он поставит точку – после того, как уладит все формальности. После того, как построит в честь Эммы мемориальную детскую площадку. После того, как учредит именную стипендию. Но до того, как этот дом, населенный призраками, будет продан.

Он стоял посреди гостиной, когда раздался дверной звонок. Времени было уже хорошо за полночь. «Если это репортер, – решил Гэри, – я наброшусь на него и убью». Вот так. Заявляться в скорбный дом в столь поздний час. Да он просто разорвет пришельца на части!

Гэри распахнул дверь, и бурлящая в нем ярость разом сошла на нет.

На коврике стояла босоногая девочка. Его Эмма.

На лице Гэри Гилбартона отразилось изумление, и он медленно опустился перед дочерью на колени. Лицо Эммы напоминало маску – ни реакции, ни эмоций. Гэри протянул к девочке руку – и заколебался. А вдруг при прикосновении дочь лопнет как мыльный пузырь и исчезнет навсегда?

Потом он все-таки коснулся ее руки, сжал тоненький бицепс. Ощутил материю платья. Дочь была – настоящая. И она была – здесь, рядом. Гэри привлек Эмму к себе, обнял, прижал к груди.

Он отстранился, вновь посмотрел на дочь, откинул пряди волос с ее веснушчатого личика. Как такое могло быть? Гэри окинул взором лужайку с поволокой тумана, оглядел улицу, пытаясь понять, кто же привез Эмму.

Подъездная дорожка была пуста. И никакого шума отъезжающего автомобиля.

Эмма одна? А где тогда ее мать?

– Эмма… – только и сказал он.

Гэри поднялся, провел дочь в дом, закрыл дверь, включил свет. Эмма будто оцепенела. На ней было платье, купленное матерью специально для этого путешествия. Надев его в первый раз, она показалась в нем такой взрослой. Один рукав испачкан грязью… а может, кровью? Гэри оглядел дочь со всех сторон, обнаружил кровь на босых ногах – а где же туфли? – царапины на ладонях, синяки на шее. И еще она была очень грязной.

– Что случилось, Эм? – спросил он, взяв ее лицо в ладони. – Как тебе удалось спас…

Волна облегчения снова прокатилась по нему – он едва не упал от избытка чувств и крепко прижал Эмму к себе, затем поднял, перенес на диван, усадил. Она была измученна и при этом оставалась странно пассивной. Так не похоже на его всегда улыбающуюся, энергичную Эмму!

Гэри пощупал лицо девочки, как всегда делала мать, если Эмма вела себя необычно, и обнаружил, что оно горячее. Очень горячее. А кожа – ужасно бледная, чуть ли не прозрачная. Гари увидел и вены, четко проступающие красные вены, которых никогда раньше не замечал.

Синева глаз Эммы, казалось, поблекла. Наверное, она получила травму головы и, скорее всего, находится в шоке.

Мелькнула мысль о больнице, но нет, Гэри больше не отпустит дочь. Ни за что!

– Ты дома, Эмма, – улыбнулся он девочке. – Все будет хорошо.

Гэри взял ее за руку, потянул, чтобы она встала, и повел на кухню. Еда – вот что сейчас нужно. Он усадил девочку на ее стул и не спускал с дочери глаз, пока в тостере поджаривались два вафельных коржа с шоколадной крошкой – ее любимое лакомство. Эмма сидела, безвольно свесив руки, и тоже наблюдала за ним, но не смотрела в упор. И кухню не оглядывала вовсе. Вообще не реагировала – никаких милых глупых историй, никакой болтовни о школе.

Вафли выпрыгнули из тостера. Он намазал одну маслом, полил сиропом, накрыл сверху второй, положил на тарелку и поставил перед девочкой. Сел и сам. Третий стул – стул мамули – по-прежнему пустовал. Но ведь дверной звонок мог вновь подать голос.

– Ешь, – сказал он.

Эмма еще не взяла вилку. Он отрезал кусочек вафли, поднес к ее рту. Девочка не разжала губ.

– Не хочешь?

Он отправил отрезанный кусок в рот, пожевал, показывая, как это делается, и предпринял вторую попытку – снова никакой реакции. Слеза скатилась по щеке Гэри. Теперь он понял, что с его дочерью произошло что-то ужасное, но решительно отогнал эти мысли.

Она была рядом, она вернулась домой.

– Пойдем.

Он повел девочку в спальню на втором этаже. Вошел в комнату, Эмма осталась на пороге. Огляделась. Вроде бы узнала, увидела что-то знакомое из далекого прошлого. Такой взгляд мог бы быть у глубокой старухи, которая каким-то чудом вернулась в спальню своей молодости.

– Тебе нужно поспать, – сказал Гэри и начал рыться в ящиках комода в поисках пижамы.

Эмма по-прежнему стояла в дверях, свесив руки по бокам. Гэри повернулся, держа в руке пижаму:

– Хочешь, чтобы я тебя переодел?

Он опустился на колени и снял с Эммы платье – его обычно очень скромная дочь не запротестовала. Гэри увидел новые ссадины, большой синяк на груди. Ее ноги были ужасно грязные, в трещинках больших пальцев запеклась кровь. Тело Эммы пылало.

Никакой больницы! Свою дочь он больше никуда не отпустит, глаз с нее не спустит!

Гэри наполнил ванну теплой водой и посадил в нее дочь. Сам он присел рядом и аккуратно провел намыленным платком по ссадинам. Эмма даже не поморщилась. Он вымыл шампунем и кондиционером ее грязные прямые волосы.

Эмма смотрела на него темными глазами, но никак не реагировала. Она пребывала в трансе. Или в шоке. Травма…

Он сделает все, чтобы ей стало лучше!

Гэри надел на Эмму пижаму, достал из плетеной корзины в углу большой гребень и принялся расчесывать светлые волосы дочери. Гребень застревал в путанице волос, но девочка не морщилась, не жаловалась.

«Это галлюцинация, – подумал Гэри. – Я потерял связь с реальностью».

Потом – он все еще расчесывал дочке волосы – пришла новая мысль: «А наплевать, черт побери!»

Гэри откинул одеяло, уложил дочь в кровать, как привык укладывать, когда она была совсем маленькой, укрыл, подоткнул одеяло. Эмма лежала не шевелясь, ее черные глаза были открыты.

Гэри замялся, прежде чем наклониться и поцеловать ее в горячий, пылающий лоб. Она больше походила на призрак его дочери, чем на реальную, живую Эмму. Призрак, чье присутствие он мог только приветствовать. Призрак, который он мог любить.

Гилбартон оросил лоб Эммы слезами благодарности.

– Спокойной ночи, – пожелал он дочери и не получил никакого ответа.

Эмма лежала неподвижно в розовом свете ночника, уставившись в потолок. Она не признавала отца… Не закрывала глаз… Она ждала не сна. Ждала… чего-то еще.

Гэри прошел в свою спальню, разделся, лег, но, конечно же, не заснул. Он тоже чего-то ждал, только не знал, чего именно.

Пока не услышал.

С порога его спальни донесся мягкий скрип. Гэри повернул голову и увидел силуэт Эммы. Его дочь стояла в дверях. Она подошла поближе, вынырнув из тени, – фигурка в ночном сумраке комнаты. Остановившись у его кровати, дочь помедлила, а затем широко раскрыла рот, будто в сладком зевке.

Его Эмма к нему вернулась. Только это и имело значение…

Зак засыпал с трудом и спал плохо. Все говорили, что это он унаследовал от отца. Слишком маленький, чтобы нажить язву, но уже достаточно большой, чтобы взвалить на плечи все проблемы мира. Он был чувствительный мальчик, серьезный ребенок, за что и страдал.

Эф говорил, что таким он был всегда. Даже в колыбельке лежал с выражением тревоги на лице, а его озабоченные черные глаза постоянно что-то выискивали. Тревога на маленьком лице всегда смешила Эфа. Потому что таким он самого себя и представлял в далеком детстве: озабоченным младенцем в колыбели.

За последние несколько лет ноша проблем только утяжелилась: родители разъехались, развелись, теперь вот сражались за попечение. Мальчику потребовалось немало времени, чтобы убедить себя: случившееся – не его вина. Однако сердце-то знало: если копнуть как следует, там, в глубине, обнаружатся злость, раздражение, досада, и эта досада как-то связана с ним. Годы сердитого шепота за его спиной… эхо ночных споров… просыпание от приглушенных ударов в стену… Все это давало о себе знать. И вот теперь, в одиннадцать лет, Зак страдал бессонницей.

Иногда он глушил шумы дома айподом и разглядывал ночь из окна спальни. Случалось, открывал окно и прислушивался к звукам ночи, вникая в них так напряженно, что в ушах начинала шуметь кровь.

Он лелеял надежду, свойственную многим мальчикам, что его улица – ночью, в полной уверенности, что за ней никто не наблюдает, – откроет ему свои тайны. Призраки, убийства, страсть… Но все, что удавалось увидеть, пока не вставало солнце, – это гипнотизирующее голубое мерцание далекого телевизора в доме напротив.

В мире не было ни героев, ни монстров, но в своем воображении Зак неустанно выискивал и тех и других. Бессонница, само собой, сказывалась днем: мальчик постоянно клевал носом. Он засыпал в школе, и другие дети, которые всегда замечали отклонения от нормы, тут же придумали ему целую серию прозвищ – от обычного Дрочилы до загадочного Некрономика, кому что больше нравилось.

И Зак тащился сквозь дни унижения, пока не подходил срок очередной встречи с отцом.

С Эфом он чувствовал себя уютно. Даже когда они молчали… особенно когда они молчали. Мать была слишком безупречной, слишком наблюдательной, слишком доброй – ее не высказываемым вслух стандартам, установленным «для блага» Зака, просто невозможно было соответствовать, и в душе Зак знал, что разочаровал ее с самого рождения. Потому что появился на свет мальчиком… да еще во всем похожим на отца.

С Эфом он чувствовал себя живым. Мог запросто сказать ему все то, что матери так не терпелось у него вызнать: что-нибудь из ряда вон выходящее. А ничего из ряда вон выходящего и не было – просто личное, но достаточно важное, чтобы держать при себе. И достаточно важное, чтобы приберечь для отца. Именно так Зак и поступал.

И вот теперь, лежа на покрывале, Зак думал о своем будущем. Он уже понимал, что единство семьи не вернуть. На это не было ни малейшего шанса. Его занимал другой вопрос: насколько хуже все может стать? Собственно, именно этим вопросом Зак постоянно и задавался: «Насколько хуже все может стать?»

И всегда получал один ответ: «Гораздо хуже».

Во всяком случае, он надеялся, что теперь эта армия озабоченных взрослых наконец-то исчезнет из его жизни. Психотерапевты, судьи, социальные работники, дружки его матери… Все они держали его заложником своих потребностей и глупых идей. Все они «заботились» о нем, о его «благе», но на самом-то деле плевать они хотели и на него, и на благо.

Группа «Май блади Валентайн» затихла в айподе, и Зак вытащил наушники. Небо за окном еще не просветлело, но он наконец-то почувствовал усталость. Чувство усталости ему сейчас нравилось. Ему нравилось не думать.

Зак уже приготовился заснуть, но, едва закрыв глаза, услышал шаги.

Шлеп-шлеп-шлеп. Словно босые ноги по асфальту. Зак выглянул из окна и увидел мужчину. Голого мужчину.

Он шел по улице, мертвенно-бледный в лунном свете; морщины, испещрявшие его отвисший живот, словно бы светились сами по себе. Не вызывало сомнений, что мужчина когда-то был толстым, а потом сильно похудел, вот кожа и стянулась – по-разному и в разных направлениях, – поэтому сделать вывод о его фигуре было трудновато.

Мужчина явно был стар и тем не менее выглядел так, словно время его не трогало. Лысеющая голова с плохо выкрашенными волосами и варикозные вены на ногах говорили о том, что ему лет семьдесят, однако шел он энергичной пружинистой походкой молодого человека. Зак подумал обо всем этом и запомнил все это, потому что очень походил на Эфа. Мать велела бы ему отойти от окна и позвонить по 911. А Эф указал бы на все странности, которые отличали этого ночного пешехода.

Бледное существо обогнуло дом на противоположной стороне улицы. Зак услышал тихий стон, а затем грохот забора на заднем дворе – словно кто-то с силой тряс ограждение. Потом голый мужчина вернулся и направился к парадной двери. Зак подумал, что надо бы позвонить в полицию, но такой звонок сильно усложнил бы ему жизнь: мальчик скрывал от матери свою бессонницу, иначе его ждали бы новые походы к врачам и скрупулезное выполнение всех их предписаний, не говоря уже о том, что мать встревожилась бы не на шутку.

Мужчина вышел на середину улицы, остановился. Дряблые руки висели по бокам, грудь не поднималась – дышал ли он вообще? – легкий ночной ветерок шевелил волосы, обнажая бледные корни, не поддавшиеся краске «Только для мужчин» дурного красно-коричневого оттенка.

Существо посмотрело в сторону окна Зака, и на мгновение их взгляды встретились. Сердце мальчика заколотилось в груди. Впервые он увидел этого человека анфас, до этого – только в профиль или со спины. Но теперь мужчина повернулся к Заку грудью, на которой отчетливо виднелся… большущий Y-образный бледный шрам.

А глаза существа – мертвые, остекленевшие – оставались тусклыми даже в лунном свете. И что хуже всего, они горели бешеной энергией, бегали из стороны в сторону и наконец остановились на Заке. Мужчина смотрел на него снизу вверх, и выражение его глаз было трудно определить.

Зак сжался, отпрянул от окна, испуганный до смерти и шрамом, и этими пустыми глазами. Что они выражали?..

Он узнал этот шрам, и что он означал, Зак тоже знал. Шрам, оставшийся после вскрытия трупа. Но как такое могло быть?

Он вновь рискнул выглянуть из окна, очень осторожно, – улица была пуста. Голый мужчина ушел.

А был ли он? Может, от недосыпа начались галлюцинации? Голые мужские трупы, шагающие по улице… Мальчику, родители которого были в разводе, пожалуй, не следовало говорить о таком с психотерапевтом.

И тут Зака осенило: голод. Вот что это было. В мертвых глазах, которые на него смотрели, читался неутолимый голод.

Зак накрылся одеялом и зарылся лицом в подушку. Исчезновение голого мужчины не успокоило его, скорее наоборот. Мужчина ушел и теперь мог быть где угодно. Скажем, на первом этаже, куда можно попасть, разбив кухонное окно. Вот он поднимается по лестнице, идет очень медленно – что, шаги уже слышны? – выходит в коридор рядом с комнатой Зака. Тихо трясет ручку двери – замок там давно сломан. Вот он входит, приближается к кровати, а потом… Что потом? Заку было страшно – он боялся голоса мужчины, боялся его мертвого взгляда. Потому что нисколько не сомневался, что видел мертвеца, пусть тот и двигался.

Зомби!

Зак спрятал голову под подушку, его сердце и разум переполнял страх. Мальчик молился о скорейшем приходе рассвета, который только и мог его спасти. Он не любил первые лучи солнца, потому что ненавидел школу, но сейчас он просил утро прийти как можно скорее.

На другой стороне, в доме напротив, погас свет телевизора. По пустой улице далеко разнесся звук разбившегося стекла…

Энсель Барбур тихо бормотал себе под нос, бродя по второму этажу своего дома. Он был в тех же футболке и трусах, в каких лег в постель, когда пытался уснуть. Его волосы торчали в разные стороны, потому что он постоянно их дергал. Энсель не понимал, что с ним происходит. Анна Мария подозревала, что у него температура, но, когда подошла к мужу с термометром, Энсель пришел в ужас от мысли о том, что эту штуку придется сунуть под воспаленный язык. У них был и ушной термометр, для детей, но Энсель не мог усидеть на месте достаточно долго, чтобы получить достоверный результат. Анна Мария положила руку ему на лоб и определила, что он горячий, очень горячий, впрочем, это Энсель мог и сказать.

Жена была вне себя от ужаса, он видел. И Анна Мария не пыталась этого скрыть. Для нее болезнь означала подрыв священных устоев их семейной жизни. Любые желудочные недомогания детей воспринимались с тем же страхом, с каким кто-либо иной отнесся бы к плохому анализу крови или появлению необъяснимого вздутия на коже.

«Вот оно! – читалось на лице Анны Марии. – Начало жуткой трагедии, я так и знала, что она обрушится на нас!»

А Энсель уже с трудом терпел странности жены. Потому что с ним происходило что-то серьезное и он нуждался в помощи, а не в дополнительных проблемах. В сложившейся ситуации он не мог быть сильной половиной, опорой семьи и хотел бы, чтобы эту роль взяла на себя жена.

Даже дети сторонились отца, испуганные нездешним взглядом его глаз, а может – он смутно это подозревал, – ощущая запах его болезни, который ассоциировался у него с вонью прогорклого кулинарного жира, слишком долго хранившегося в ржавой жестянке под раковиной. Он видел, что они прятались за балюстрадой лестницы в самом ее низу, в холле, наблюдая, как он бродит по второму этажу. Энсель хотел развеять их страхи, но боялся, что выйдет из себя, пытаясь объяснить свое состояние, и сделает только хуже. Так что успокоить их он мог лишь одним способом – если пойдет на поправку. Переборет приступы боли, настолько сильной, что теряешь ориентацию в пространстве.

Он зашел в спальню дочери, решил, что фиолетовые стены слишком уж фиолетовы, и вернулся в коридор. Энсель постоял на лестничной площадке, застыв, как памятник, пока снова не услышал эти звуки. Постукивания. Потрескивания. Биение… не отдаленное, а тихое и близкое. Оно никак не было связано с болью, рокочущей в голове. Почти… как в кинотеатрах маленьких городов, где можно услышать, когда в зале вдруг наступает тишина, потрескивание пленки, бегущей через проектор. Эти звуки отвлекают от фильма, напоминают о том, что реальность, которую ты видишь на экране, нереальна, и возникает ощущение, что во всем зале только ты и осознаешь эту истину.

Энсель потряс головой, его лицо тут же перекосило от боли, и он попытался использовать эту муку, чтобы вернуть ясность мысли, избавиться от этих звуков… Этого постукивания… Биения… Оно окружало его со всех сторон.

Собаки… Пап и Герти, большие неуклюжие сенбернары… Они тоже вели себя странно рядом с ним. Рычали, словно чуяли чужака.

Анна Мария пришла позже и увидела, что муж сидит на краю супружеской кровати, обхватив голову руками.

– Ты должен поспать.

Он схватился за волосы, словно за поводья обезумевшей лошади, и с трудом подавил желание обругать жену. Что-то происходило с его шеей. Стоило ему полежать какое-то время, и надгортанник перекрывал поток воздуха, душил его, Энселю приходилось откашливаться, чтобы восстановить дыхание. Он стал бояться, что умрет во сне.

– Что мне сделать? – спросила Анна Мария от дверей, прижав ко лбу ладонь правой руки.

– Принеси воды, – с трудом произнес Энсель.

Голос свистел в воспаленном горле, жег, как вырывающийся из котла пар.

– Теплой. Раствори в ней адвил, ибупрофен… что угодно.

Анна Мария не двинулась с места. Она в тревоге смотрела на мужа:

– Тебе не становится хоть немного лучше?

Ее боязливость, обычно вызывающая желание защитить, уберечь, на этот раз привела только к вспышке ярости.

– Анна Мария, принеси мне проклятую воду, а потом уведи детей во двор или куда-нибудь еще. Только, черт подери, держи их подальше от меня!

Жена убежала в слезах.

Услышав, что семья вышла во двор, в сгущающиеся сумерки, Энсель рискнул спуститься вниз, держась одной рукой за перила. На столике рядом с раковиной, на сложенной салфетке, стоял стакан. Вода в нем была мутноватая от растворенных таблеток. Он поднял стакан к губам и, держа его обеими руками, заставил себя выпить воду – просто налил ее в рот, не оставив горлу выбора, кроме как проглотить. Часть жидкости все-таки проскочила внутрь, прежде чем все остальное выплеснулось на окно, выходящее во двор. Тяжело дыша, Энсель смотрел, как мутная вода стекает по стеклу, искажая силуэт Анны Марии. Жена стояла возле детей, качавшихся на качелях, устремив взор в темнеющее небо и скрестив на груди руки. Лишь изредка она нарушала эту позу, чтобы качнуть Хейли.

Стакан выскользнул из рук и упал в раковину. Из кухни Энсель перешел в гостиную, плюхнулся на диван и застыл как в ступоре. В его глотке что-то непомерно раздулось, ему становилось все хуже.

Энсель понимал, что должен вернуться в больницу. Анне Марии придется еще какое-то время побыть одной. Справится, если у нее не останется выбора. Может, ей даже пойдет это на пользу…

Он попытался сосредоточиться, решить, что необходимо сделать до отъезда. В гостиную вошла Герти, мягко ступая лапами. Пап следовал за ней. Пес остановился у камина, сел, тихонько зарычал, и тут же биение с новой силой ударило в уши Энселю. Он вдруг понял: звук исходит от собак.

Или нет? Энсель сполз с дивана и на четвереньках двинулся к Папу, чтобы проверить, так ли это. Герти заскулила, попятилась, но Пап остался на месте. Только рычание чуть усилилось. Энсель схватил пса за ошейник в ту самую секунду, когда тот собирался вскочить и убежать.

Брррум… брррум… брррум…

Звук раздавался внутри собак. Каким-то образом… где-то там… билось что-то…

Пап вырывался и скулил, но Энсель, крупный мужчина, которому редко приходилось пускать в ход всю свою силу, обхватил сенбернара за шею и держал крепко, потом прижался ухом к шее собаки, не обращая внимания на шерсть, которая лезла в слуховой проход.

Да. Вот оно, биение. Пульс. Так что же, звуки издавала кровь, которую гнало собачье сердце?

Раздался шум – это залаял Пап, пытаясь вырваться. Но Энсель еще крепче прижал ухо к шее собаки, чтобы убедиться в своей правоте.

– Энсель!

Он повернулся – быстро… слишком быстро… его ослепил приступ боли – и увидел у двери Анну Марию, а за ней Бенджи и Хейли. Хейли прижималась к ноге матери, мальчик стоял чуть в стороне, оба во все глаза смотрели на него. Энсель ослабил хватку, и Пап высвободился.

Энсель все еще стоял на коленях.

– Что тебе нужно? – выкрикнул он.

Анна Мария застыла в дверях, от страха она даже начала запинаться:

– Я… я не… Я хочу пойти с ними погулять.

– Отлично!

Под взглядами детей переполнявшая его злость начала уходить, только горло саднило все сильнее.

– Папочке уже лучше… – Он смотрел на них, вытирая с подбородка слюну. – Папочка скоро поправится.

Энсель повернул голову к кухне, куда убежали собаки. Все благие мысли ушли под напором вернувшегося биения. Оно стало еще громче. Пульсировало в ушах.

К ним!

Изнутри вдруг поднялась тошнотворная волна стыда, по телу пробежала дрожь. Энсель прижал руки к вискам.

– Я выпущу собак, – услышал он голос Анны Марии.

– Нет! – рявкнул Энсель.

Мужчина взял себя в руки.

– Нет, – повторил он ровным голосом, не вставая с колен. – Им тут хорошо. Оставь их здесь.

Анна Мария замялась. Похоже, она хотела сказать что-то еще или что-то сделать, но вместо этого повернулась и вышла, уводя с собой Бенджи и Хейли.

Энсель поднялся, опираясь о стену, и, держась за нее, добрался до ванной на первом этаже. Включив свет над зеркалом, он уставился в собственные глаза. Злобные, с красными сосудами, змеящимися по белкам. Энсель вытер пот со лба и верхней губы и раскрыл рот, чтобы заглянуть в горло. Он ожидал увидеть воспалившиеся миндалины или гнойники с белыми головками, но ничего такого не обнаружил. Любое шевеление языка отзывалось болью, однако ему удалось поднять его и заглянуть ниже. Слизистая воспалена, просто горит огнем. Энсель прикоснулся к ней кончиком пальца – боль мгновенно пронзила его, распространившись по челюсти на шею. Горло сдавил лающий кашель, от которого на зеркале остались темные точки. Кровь, смешанная с чем-то белым – может, мокротой? Некоторые брызги выглядели чуть ли не черными, будто он выхаркнул из себя что-то более плотное, начав уже гнить изнутри. Энсель потянулся к одной из менее темных крупиц и кончиком среднего пальца снял ее с зеркала, поднес к носу, понюхал, растер большим пальцем. Вроде бы кровь, но обесцвеченная. Он сунул палец в рот и тут же потянулся за второй крупицей, которую сразу отправил в рот. Никакого вкуса он не почувствовал, зато создалось ощущение, что с языка немного спало воспаление.

Энсель наклонился и слизнул кровяные сгустки с холодного стекла. Он ожидал, что его вновь пронзит боль, но нет, как раз наоборот: жжение во рту и горле пошло на убыль. Даже слизистая под языком поблекла, не говоря уж о том, что и боль практически сошла на нет. Постукивание тоже притихло, хотя полностью не исчезло. Он всмотрелся в свое отражение, пытаясь понять, что происходит.

Облегчение пришло лишь на короткое, безумно короткое мгновение. Горло вновь сжало, словно перехваченное чьей-то могучей рукой. Энсель оторвал глаза от зеркала.

Герти заскулила и бочком подалась от него, затрусила в гостиную. Пап на кухне царапал дверь черного хода, просясь во двор. Увидев Энселя на пороге кухни, он весь сжался. Энсель постоял – горло саднило все сильнее, – потом полез в шкафчик, где хранилась собачья еда, и достал коробку собачьего печенья «Милк боун». Зажав одну «косточку» между пальцами, как делал всегда, Энсель направился в гостиную.

Ноздри Герти раздулись, она принюхалась.

Брррум… брррум…

– Ну иди же, девочка. Возьми печенинку.

Герти медленно поднялась на все четыре лапы, сделала маленький шажок вперед, остановилась, снова принюхалась. Она инстинктивно чувствовала какой-то подвох.

Энсель, однако, оставался на месте, и это успокоило собаку. Она двинулась по ковру, наклонив голову и настороженно поглядывая на хозяина. Энсель одобрительно кивал. Биение в голове с приближением собаки усиливалось.

– Ну же, Герти! Вот умница.

Герти подошла и толстым языком лизнула печенье, задев пальцы хозяина. Потом еще раз. Ей хотелось довериться ему, хотелось получить угощение. Энсель положил на голову собаки свободную руку и начал поглаживать – обычно ей это очень нравилось. Слезы потекли у него из глаз. Герти потянулась вперед, чтобы зубами взять печенье из его пальцев, и тут Энсель вцепился в ошейник и навалился на собаку всем своим весом.

Герти принялась вырываться. Грозно зарычав, она попыталась укусить хозяина, но ее испуг только разжег ярость Энселя. Сунув руку под нижнюю челюсть Герти, он крепко сжал пасть собаки, задрал ее голову, прижался ртом к пушистой шее и впился в нее зубами.

Прокусив шелковистый, чуть сальный покров, Энсель вгрызся глубже. Собака дико завыла, а Энсель, не обращая на это внимания, прокусывал ее шерсть, кожу, мягкую плоть, и наконец в его рот хлынул горячий поток крови. Герти забилась от боли, но Энсель держал ее крепко, он все сильнее задирал собаке голову, обнажая шею.

Кровь! Он пил кровь собаки! Пил каким-то странным образом – не глотая и не переваривая. Словно у него в шее появился некий новый орган, о существовании которого он ранее не подозревал. Энсель не понимал, что творит, он знал только, что происходящее приносит ему безмерное удовлетворение. Боль уходила. И он ощущал власть. Да… власть. Он высасывал жизнь из другого существа.

Пап вбежал в гостиную и завыл. Он выл громко, печально, словно в комнате звучал скорбный фагот. Энсель понял, что это надо немедленно прекратить, пока не переполошились соседи. Он оставил на полу подергивающуюся Герти, вскочил – сила и энергия просто переполняли его, – метнулся через комнату к Папу, опрокинув по пути торшер, и настиг неуклюжего пса, когда тот попытался улизнуть в коридор.

Какое же наслаждение доставила ему кровь второй собаки! Он чувствовал, что наступил переломный момент, как если бы он был сифоном и желаемая перемена давления наконец наступила. Живительная влага, насыщая его, сама текла в рот, подгоняемая сердцем Папа.

Закончив, Энсель некоторое время тупо сидел на полу, медленно приходя в себя, возвращаясь в реальность. Посмотрев на мертвого пса, он словно очнулся, и его прошиб холодный пот раскаяния.

Энсель поднялся, увидел лежащую на ковре Герти, посмотрел на свою грудь, пощупал прилипшую к телу футболку, мокрую от собачьей крови.

«Что со мной происходит?» – недоуменно спросил он себя.

Кровь образовала на клетчатом ковре отвратительное черное пятно. Однако ее натекло не так уж и много. Только сейчас Энсель вспомнил, что пил собачью кровь.

Он начал с Герти. Подошел к ней, коснулся шерсти, зная, что собака мертва – что он убил ее! – а потом, пересиливая отвращение, закатал сенбернара в запачканный ковер. Энсель поднял сверток, через кухню вынес во двор и прошел к сараю, где они держали собак. Войдя внутрь, Энсель опустился на колени, раскатал ковер и вывалил Герти на землю, после чего отправился за Папом.

Он уложил собак у стены с садовыми инструментами. Отвращение к себе Энсель уже не испытывал. Напряжение в шее сохранилось, но зато она больше не болела. Воспаление в горле как рукой сняло. Прояснилось и в голове. Энсель посмотрел на свои окровавленные руки и, пусть с неохотой, тем не менее принял то, чего не мог постичь.

Важно то, что от содеянного ему стало явно лучше.

В доме Энсель поднялся в ванную на втором этаже, снял запачканные кровью футболку и трусы, надел старый спортивный костюм, зная, что Анна Мария и дети могут вернуться в любую минуту. Разыскивая в спальне кроссовки, Энсель почувствовал, что биение возвращается. Не услышал – именно почувствовал. И пришел в ужас, осознав, что означает такое биение.

Голоса у парадной двери.

Семья вернулась.

Энсель скатился вниз и, успев незаметно выскочить из двери черного хода, побежал по двору; под босыми ногами он ощущал травяной покров. Он убегал прежде всего от биения, которое заполняло его голову.

Энсель повернул к подъездной дорожке, но услышал на темной улице голоса. Тогда он нырнул в собачий сарай, дверь которого оставил открытой, и тут же захлопнул за собой обе створки. А вот что делать дальше, он уже не знал.

У боковой стены лежали мертвые Герти и Пап. Энсель с трудом удержал внутри вопль:

«ЧТО Я НАДЕЛАЛ?!!»

Нью-йоркские зимы искривили створки сарайной двери, так что они уже неплотно прилегали друг к другу. В щель Энсель увидел, как на кухне Бенджи наливает из-под крана стакан воды: его голова возвышалась над подоконником. Потом в поле зрения появилась тянущаяся к стакану ручонка Хейли.

«Что со мной происходит?!» – билась в голове мысль.

Энсель подумал, что сам похож на собаку – собаку, которая резко изменилась. Он стал похож на бешеного пса.

«Я заболел какой-то формой бешенства», – решил Энсель.

Раздались детские голоса. Бенджи и Хейли вышли на заднее крыльцо, освещенное лампой над дверью, и принялись звать собак. Энсель огляделся, схватил стоящие в углу грабли и быстро, бесшумно всунул черенок в ручки двери. Главное, чтобы дети не вошли в сарай. И чтобы он сам не вышел из сарая.

– Гер-ти-и-и! Па-ап!

В голосах детей не слышалось тревоги. Пока не слышалось. За последние два месяца сенбернары убегали несколько раз, вот почему Энсель вбил в пол сарая железный столб и на ночь сажал собак на цепь.

Голоса стихали, а вот постукивание в голове усилилось – это было ровное биение крови, циркулирующей в юных артериях. Маленькие сердца качали и качали ее.

«Господи ты боже мой!» – едва не завыл Энсель.

К двери сарая подошла Хейли. Сквозь щель между дверью и порогом Энсель увидел ее розовые кроссовки. Хейли попыталась открыть дверь – та тряслась, но не поддавалась.

Девочка позвала брата. Бенджи подошел и рванул дверь со всей силой восьмилетнего ребенка. Теперь затряслись даже стены, но черенок грабель все-таки держался.

Брррум-брум… Брррум-брум… Брум…

Кровь… Кровь его детей… Она звала его… Энсель содрогнулся и перевел взгляд на собачий столб. Он был закопан в землю на целых два метра и внизу укреплен бетоном. Столб был достаточно прочен, чтобы удержать двух сенбернаров, рвущихся с цепи в летнюю грозу. Энсель осмотрел полки и увидел запасной ошейник, еще с ценником. Он не сомневался, что найдет в сарае и старый висячий замок.

Энсель дождался, когда дети отойдут на безопасное расстояние, а потом протянул руку и взял с полки стальной ошейник.

Капитан Редферн, одетый в больничную сорочку, лежал на койке в шатре из прозрачного пластика. Губы его были чуть приоткрыты, лицо искажала гримаса, дышал он глубоко и натужно. С приближением ночи беспокойство капитана нарастало, поэтому ему вкололи дозу транквилизаторов, достаточную, чтобы отключить его на несколько часов. Врачи по-прежнему хотели провести магнитно-резонансную томографию. Эф притушил свет в шатре, включил ультрафиолетовую лампу и нацелил темно-синее пятно на шею Редферна, чтобы еще раз взглянуть на шрам. И вот теперь, когда верхнего света стало меньше, он увидел кое-что еще. Кожа Редферна обрела странную волнистость, вернее, волнистым было то, что находилось под кожей. И еще под поверхностью кожи проявились пятна – разных оттенков черного и серого, – как при пятнистом поражении или при подкожном псориазе.

Когда Эф поднес лампу ближе, пятна под кожей отреагировали. Они завертелись, начали извиваться, словно пытались выбраться из-под света.

Отпрянув, Эф отвел лампу в сторону. Как только пятно черного света ушло с кожи Редферна, спящий мужчина вновь стал казаться нормальным человеком.

Гудвезер опять наклонился над ним, только на этот раз направил ультрафиолетовый свет на лицо Редферна. И снова под кожей проявилась пятнистая плоть, образовав некое подобие маски. Словно проступило второе «я», ранее прятавшееся под лицом пилота, – старое, бесформенное… Некая мрачная сущность, зло, пробудившееся в больном человеке, пока тот спал… Эф поднес лампу ближе. Тени под кожей опять пошли волнами, пытаясь ускользнуть от света, – маска словно строила гримасы.

Глаза Редферна открылись. Казалось, черный свет разбудил его. Эф отшатнулся, потрясенный увиденным. Пилоту дали дозу секобарбитала, способную усыпить двоих. Он просто не мог прийти в сознание.

Теперь глаза Редферна были широко распахнуты. Он смотрел в потолок, на лице отражался страх. Эф убрал лампу и встал так, чтобы пилот мог его видеть:

– Капитан Редферн.

Губы пилота шевельнулись. Эф наклонился ниже, чтобы расслышать слова, которые пытался произнести Редферн.

– Он здесь, – вновь шевельнулись сухие губы.

– Кто здесь, капитан Редферн?

В глазах Редферна застыл ужас, будто он видел перед собой некую чудовищную картину.

– Господин Кровосос, – прошептал капитан.

Нора вернулась много позже и нашла Эфа в коридоре рентгенологического отделения. Они говорили, стоя у стены, сплошь покрытой рисунками благодарных юных пациентов. Эф рассказал Норе о том, что увидел под кожей Редферна.

– Черный свет наших ламп… это ведь длинноволновая часть ультрафиолетового диапазона? – спросила Нора.

Эф кивнул. Он тоже думал о старике, который обратился к нему около морга.

– Я хочу это увидеть.

– Редферн сейчас в рентгенологии, – ответил Эф. – Нужно ввести ему дополнительную дозу транквилизаторов перед томографией.

– Я получила анализы с самолета. – Нора сменила тему. – Того вещества, которым забрызган весь салон. Ты прав. В нем нашли и аммиак, и фосфор…

– Я так и думал…

– Но еще мочевую и щавелевую кислоты, хлорное железо. Это плазма.

– Что?

– Плазма. И в ней уйма ферментов.

Эф прижал руку ко лбу, будто хотел пощупать температуру:

– Как при пищеварении?

– И о чем это тебе говорит?

– Экскременты? Выделения птиц, летучих мышей… Как гуано. Но каким образом…

Нора покачала головой – ее переполняло возбуждение, но и обескуражена она была не меньше.

– Тот, кто находился в этом самолете… обосрал весь салон.

Пока Эф пытался осознать, что бы это значило, в коридор выбежал мужчина в больничной униформе, выкрикивая его фамилию. Эф узнал в нем техника, который обслуживал магнитно-резонансный томограф.

– Доктор Гудвезер… я не знаю, как это произошло. Я вышел выпить чашечку кофе, отсутствовал не больше пяти минут.

– О чем вы? Что случилось?

– Ваш пациент. Он сбежал из кабинета томографии.

Джим Кент был на первом этаже. Он стоял в стороне от других возле закрытой сувенирной лавки и разговаривал с кем-то по мобильному телефону.

– Они сейчас сканируют его, – говорил он своему собеседнику. – Его состояние быстро ухудшается, сэр. Да, результаты будут через несколько часов. Нет… о других выживших ни слова. Я подумал, вам будет интересно. Да, сэр, я один…

Джима отвлекло появление высокого рыжеватого мужчины в больничной сорочке. Тот, пошатываясь, шел по коридору, а за ним по полу тянулись трубки капельниц. Если только Джим не ошибался, он видел перед собой капитана Редферна.

– Сэр, я… что-то случилось… позвольте, перезвоню позже.

Джим отключил связь, вытащил наушник из уха, запихнул его в карман пиджака и последовал за мужчиной, держась на расстоянии пары десятков метров. Пациент на мгновение замедлил шаг и повернул голову, словно почувствовав, что его преследуют.

– Капитан Редферн! – позвал Джим.

Пациент скрылся за углом. Джим поспешил за ним, но, обогнув тот же угол, обнаружил, что коридор пуст.

Джим изучил таблички на дверях. На одной было написано: «Лестница». Он открыл ее, вышел на площадку между пролетами, посмотрел вниз и успел увидеть конец трубки для внутривенного вливания, волочащейся по ступенькам.

– Капитан Редферн! – позвал Джим.

Его голос эхом отразился от стен и потолка. Спускаясь, он вытащил мобильный телефон, чтобы позвонить Эфу. На дисплее высветилось: «Нет связи», – Джим находился ниже уровня земли. Он открыл дверь, прошел в коридор подвала и, отвлекшись на телефон, не увидел Редферна, который подбежал к нему сбоку.

Когда Нора, разыскивая сбежавшего пациента, спустилась по лестнице и попала в подвальный коридор, первым делом она увидела Джима – Кент сидел на полу, привалившись спиной к стене и раскинув ноги. На лице его было странное сонное выражение.

Над Джимом стоял капитан Редферн – босой, в больничной сорочке, его спина, обращенная к Норе, была обнажена. Что-то свисало у него изо рта, и с этого «чего-то» на бетонный пол капала кровь.

– Джим! – закричала Нора.

Джим никак не среагировал на ее голос, зато Редферн напрягся. Когда он повернулся к Норе, из его рта уже ничего не торчало. Вид пилота потряс ее. От мертвенной бледности не осталось и следа. Он выглядел цветущим мужчиной. На груди сорочку пятнала кровь, губы тоже были в крови. Первым делом Нора подумала, что у Редферна случился какой-то припадок. Она испугалась, что он откусил кусок языка и теперь его рот заливает кровь.

Но когда расстояние между ними уменьшилось, Нора засомневалась в своем диагнозе. Зрачки Редферна были мертвенно-черные, белки налились кровью. Рот не закрывался, нижняя челюсть странно отвисала, словно выйдя из суставов. И от него шел невероятный жар, температура тела была куда выше, чем даже при сильной лихорадке.

– Капитан Редферн, капитан Редферн, – повторяла Нора, пытаясь вывести его из этого состояния.

Пилот приблизился, в его глазах, словно бы прикрытых пленкой, горел дикий, хищный голод. Джим все еще сидел на полу, он не шевелился с того момента, как Нора увидела его. Редферн явно был настроен агрессивно, и Нора пожалела, что у нее нет оружия. Она огляделась, но увидела только внутрибольничный телефон. Код тревоги – 555.

Нора сдернула трубку со стены, однако не успела нажать ни одной кнопки: Редферн набросился на нее и швырнул на пол. Нора не выпустила трубку, поэтому шнур вылетел из настенной розетки. Редферн, обретший поистине маниакальную силу, навалился на Нору и прижал ее руки к полу. Его лицо напряглось, горло раздулось. Нора подумала, что сейчас его вырвет прямо на нее, и завизжала что есть силы.

Из двери, ведшей на лестницу, выскочил Эф и всем телом врезался в Редферна. Пилот, отлетев в сторону, распластался на полу, но тут же стал медленно подниматься. Эф не пошел к нему, лишь успокаивающе протянул руку в сторону пациента:

– Подождите…

Редферн зашипел. Не как змея – звуки шли откуда-то из горла. Его черные глаза были пусты. И тут рот капитана раздвинулся в улыбке. Точнее, могло показаться, что человек улыбается, потому что пришли в движение соответствующие лицевые мышцы, однако улыбкой это не было. Рот распахнулся… распахнулся шире… он открывался и открывался, и этому процессу, казалось, не было конца.

Нижняя челюсть ушла вниз, и изо рта пилота вылезло что-то розовое и мясистое, но не язык, а нечто более длинное, мускулистое, сложносоставное… и извивающееся. Будто Редферн проглотил живого кальмара и одно щупальце торчало изо рта.

Эф отпрыгнул назад. Пытаясь удержаться на ногах, он ухватился за подвернувшийся штатив для капельницы и выставил его перед собой, как пику, не подпуская Редферна и торчащую из его рта мерзопакость. Редферн вцепился в обращенный к нему конец металлического шеста, и тут эта дрянь стрелой вылетела из его рта, легко преодолев два метра штатива. Эф едва успел увернуться.

Шлеп! – это оконечность щупальца, узкая, заостренная, как мясистое жало, ударилась о стену.

Редферн рванул штатив с такой силой, что тот переломился пополам, а Эфа отбросило к двери, ведущей в одно из подсобных помещений. Пилот двинулся за ним с голодным блеском в черно-красных глазах. Эф вбежал в помещение, оглядываясь в поисках чего-нибудь такого, чем можно было бы остановить Редферна. На глаза ему сразу попался лежавший на полке и подключенный к зарядному устройству трефин – хирургический инструмент с вращающейся зубчатой коронкой, который обычно используется при краниотомии.

Эф включил трефин, коронка завертелась. Редферн был уже совсем близко, щупальце почти целиком ушло в рот, но кончик его все еще торчал между губами – по краям этого кончика раздувались и опадали какие-то мясистые пузыри. Эф попытался отсечь жало до того, как Редферн ринется в новую атаку, но промахнулся, зато отхватил от шеи пилота.

Из раны хлынула белая жидкость, которую Эф с Норой уже видели в морге, только она не ударила струей, как человеческая кровь при повреждении артерии, а потекла по больничной сорочке. Эф отбросил трефин, чтобы белая жидкость, разбрызгиваемая вращающейся коронкой, не попала ему на кожу. Редферн схватился за шею, а Гудвезер попытался нашарить какой-нибудь тяжелый предмет. Таковым оказался огнетушитель. Эф схватил его и основанием цилиндра с силой ударил Редферна в лицо – метил он, разумеется, в мерзопакостное щупальце с жалом на конце. За первым ударом последовали второй, третий… Наконец с последним ударом голова пилота резко откинулась назад, послышался треск позвоночника.

Редферн рухнул, тело больше не могло служить ему. Эф выронил огнетушитель и попятился, в ужасе глядя на то, что натворил.

В комнату влетела Нора, выставив перед собой половинку сломанного штатива. Она увидела лежавшего на полу Редферна, отбросила шест и метнулась к Эфу. Гудвезер мягко приобнял ее.

– Все хорошо? – спросил он.

Нора кивнула, прижимая руку ко рту. Она указала на Редферна: из разрезанной шеи выползали черви. Красноватые черви, словно насосавшиеся крови, покидали тело – так тараканы разбегаются из комнаты, где включили свет.

Эф и Нора попятились к открытой двери.

– Что, черт побери, произошло? – спросил Эф.

Нора отняла руку ото рта.

– Господин Кровосос, – медленно произнесла она.

Из коридора донесся стон.

«Джим!» – вспомнили оба и бросились к своему товарищу.

Третья интерлюдия

Восстание, 1943 год

Июль жарил вовсю, август обещал быть таким же. Аврааму Сетракяну, занятому ремонтом крыши, доставалось больше других. Солнце палило немилосердно, с утра до вечера, изо дня в день, но еще больше, чем солнце, он ненавидел ночи – особенно свою койку и свои сны о доме, которые раньше были единственным убежищем от ужасов лагеря смерти. Таким образом, Авраам был заложником сразу двух хозяев, одинаково безжалостных.

Темный монстр Сарду теперь приходил дважды в неделю, чтобы подкормиться в бараке Сетракяна. Возможно, с той же регулярностью он появлялся и в других бараках, но этих смертей ни надзиратели, ни другие заключенные словно не замечали. Украинские охранники списывали смерти на самоубийства, а эсэсовцы просто вносили поправки в реестр.

За месяцы, прошедшие после первого визита монстра Сарду, Сетракян, одержимый идеей победить чудовище, многое узнал от других узников, происходивших из этих мест, – например, ему рассказали о древней римской усыпальнице, которая располагалась в лесу, прилегающем к лагерю. Именно там, Авраам в этом не сомневался, монстр устроил свое лежбище, именно оттуда приходил по ночам, чтобы утолить дьявольскую жажду крови.

Если когда-либо Сетракян и испытал настоящую жажду, то случилось это в тот день в самом начале августа. Разносчики воды постоянно сновали среди заключенных, хотя многие из них сами становились жертвами тепловых ударов. Пылающую яму в тот день набили под завязку. К этому времени Сетракян уже успел раздобыть то, что ему требовалось: кол из белого дуба и немного серебра для наконечника. Таким способом раньше избавлялись от стригоев[47], вампиров. Кол этот Сетракян заострял много дней, прежде чем снабдить его маленьким серебряным наконечником. Целых две недели Авраам планировал, как лучше пронести кол в барак и где спрятать. В конце концов он вырезал для него нишу в досках, из которых сбивали нары. Если бы охранники нашли кол, Сетракяна расстреляли бы на месте: заостренный деревянный брусок ничем, кроме оружия, быть не мог.

Ночью Сарду пришел в лагерь позже, чем обычно. Сетракян лежал недвижно, терпеливо дожидаясь момента, когда монстр начнет пить кровь молодого румына. Авраам испытывал жуткое отвращение, его мучила совесть, он молился о прощении… но это было частью его плана: сытая тварь будет менее бдительной.

Наконец сквозь зарешеченные окошки в восточной стене барака проник синий свет приближающейся зари. Именно этого момента и ждал Сетракян. Он наколол указательный палец – на сухой коже появилась алая капелька – и… оказался совершенно не готов к тому, что произошло дальше.

Никогда раньше он не слышал, чтобы монстр издавал какие-то звуки. Но теперь, учуяв запах крови юного Сетракяна, тварь застонала. Будто затрещало сухое дерево или вода заклокотала в засоренном сливном отверстии.

Через несколько секунд монстр уже стоял рядом с Сетракяном.

Авраам осторожно потянулся к припрятанному колу. Взгляды человека и чудовища встретились. Сетракяну ничего не оставалось, как всем телом повернуться к Сарду, когда тот навис над его койкой.

Монстр улыбнулся Аврааму.

– Давно уже мы не кормились, глядя в живые глаза, – произнесло чудовище. – Давно…

Дыхание монстра пахло землей и медью, он причмокнул языком, перекатывая во рту остатки предыдущей трапезы. Низкий голос его звучал так, словно в нем слилась речь множества людей; слова легко выскальзывали изо рта, будто смазанные человеческой кровью.

– Сарду… – прошептал Сетракян, не сумев удержать это имя внутри.

Маленькие жгучие глаза монстра распахнулись, и на какое-то мгновение в нем проступило что-то человеческое.

– Он не один в этом теле, – прошипела тварь. – Как ты посмел произнести вслух его имя?

Рука Сетракяна, крепко сжимающая кол, двинулась.

– Человек имеет право быть названным по имени перед встречей с Богом, – ответил Сетракян с юношеской решимостью.

Монстр забулькал от радости:

– Тогда, юное создание, можешь представиться…

В этот момент Сетракян и нанес удар, но серебряный наконечник чиркнул обо что-то, выдав себя за долю секунды до того, как устремился к сердцу монстра.

Этого мгновения хватило. Чудовище перехватило руку Сетракяна, и наконечник остановился в каком-то сантиметре от его груди.

Пытаясь высвободиться, Сетракян ударил другой рукой, но монстр схватил и ее. Чудовище с молниеносной быстротой полоснуло по шее Авраама кончиком жала – полоснуло легко, оставив не разрез, а всего лишь царапину, но этого хватило, чтобы впрыснуть в тело Сетракяна парализующее вещество.

Крепко держа молодого человека за обе руки, тварь подняла его в воздух.

– Нет, ты не встретишься с Богом, – сказал монстр. – Потому что я лично знаком с Ним и знаю, что Он удалился от дел…

Сетракян был на грани сознания – так сильно монстр сжимал его руки. Те самые руки, благодаря которым Авраам до сих пор оставался жив. Боль сверлила мозг, рот Сетракяна открылся, легкие пытались набрать воздух, но он не мог даже закричать.

Монстр заглянул в глаза Сетракяна так глубоко, что увидел его душу.

– Авраам Сетракян, – проворковал он. – Имя слишком мягкое, слишком нежное для юноши, столь сильного духом.

Монстр почти уткнулся своей рожей в лицо Авраама:

– Но зачем же убивать меня, мальчик? Чем я заслужил твой гнев, если в мое отсутствие ты видишь смерть гораздо чаще? Чудовище здесь не я. Чудовище – Бог. Твой Бог и мой, тот самый сбежавший Отец, который покинул нас так давно… По твоим глазам я вижу, чего ты боишься больше всего, юный Авраам, и речь не обо мне… Ты боишься пылающей ямы. И ты сам увидишь, что случится, когда я скормлю тебя ей, а Бог ничего не сделает, чтобы остановить меня.

На этих словах раздался резкий отвратительный треск – сжав кулаки, монстр раздробил все кости в кистях Авраама.

Юноша рухнул на пол. От дикой боли он свернулся калачиком, прижимая к груди сломанные пальцы. Но упал он в пятно солнечного света.

Пришла заря.

Монстр зашипел, пытаясь снова приблизиться к нему.

Но тут зашевелились, просыпаясь, другие заключенные, и юный Авраам потерял сознание, а монстр исчез.

Авраама нашли перед самой утренней поверкой – он был сильно искалечен и истекал кровью. Его отправили в лазарет, откуда раненые и заболевшие заключенные никогда не возвращались. Плотник со сломанными руками не представлял никакой ценности для лагеря, и главный надсмотрщик немедленно одобрил его ликвидацию. Сетракяна подвели к пылающей яме вместе с другими заключенными, признанными на утренней поверке не годными к работе. Из нее поднимался жирный черный дым, закрывающий солнце над головой. Раскаленная и безжалостная, яма ждала новой партии человеческих дров. Юношу раздели, подтащили к самому краю, поставили на колени. Прижимая к груди сломанные руки, он с ужасом смотрел в яму.

В пылающую яму.

Голодные языки пламени тянулись к нему, поднимающийся черный дым гипнотизировал его танцем. Этому танцу вторил расстрельный ритм: выстрел, передергивание затвора, мягкий шлепок гильзы о землю… выстрел, клацанье затвора, шлепок… Авраам впал в предсмертный транс. Глядя вниз, на огонь, пожирающий плоть и кости, он со всей отчетливостью понял, что такое человек на этой земле: всего лишь вещество, материя, не более. Вещь одноразового использования, легко разделяемая на части, легко воспламеняющаяся… без труда превращающаяся в углерод.

Монстр хорошо разбирался в ужасе, однако этот ужас – сотворенный человеком – превосходил любую беду, любую жуткую участь, какая только могла существовать. Здесь не просто не было жалости, здесь хладнокровно, без всякого сострадания уничтожали людей. Их смерть не имела отношения к большой войне и служила только злу. Просто одни люди решили так поступить с другими людьми, вот и придумали резоны, места и мифы, с тем чтобы удовлетворить свое желание наиболее рациональным и методическим образом.

Нацистский офицер механически стрелял человеку в затылок, пинком сталкивал в пылающую яму и переходил к следующему, с каждым шагом приближаясь к Сетракяну. И тут воля Авраама дала слабину. Он ощутил тошноту – не от запахов, не от того, что видел, а от внезапного осознания, что в сердце его больше нет Бога. Там осталась только эта пылающая яма.

Юноша зарыдал. Он плакал, скорбя о себе и о потере веры, и тут в его затылок уперся ствол люгера.

Еще один хищный рот, прильнувший к его шее…

Внезапно Авраам услышал выстрелы. На другой стороне плаца рабочая команда заключенных захватила наблюдательные вышки и теперь продвигалась по лагерю, убивая всех, кто носил форму.

Офицера за его спиной как ветром сдуло. Сетракян остался на краю пылающей ямы. Поляк, стоявший на коленях рядом, поднялся и побежал. Вот тут сила и воля вернулись в тело Сетракяна. Прижав к груди искалеченные руки, он тоже поднялся и побежал, голый, к замаскированному зелеными насаждениями забору из колючей проволоки.

Вокруг гремели выстрелы. Охранники и заключенные убивали друг друга, падали, захлебываясь кровью. Дым поднимался теперь не только из ямы – пожары пылали по всему лагерю. Авраам добежал до забора и каким-то образом, с помощью рук неизвестных ему людей, сумел сделать то, в чем ему не могли помочь его собственные руки, переломанные монстром: забрался на забор, а потом свалился по другую сторону.

Некоторое время он лежал на земле, винтовочные и автоматные пули вонзались в грязь совсем рядом, и вновь чьи-то руки помогли ему подняться.

Нескольких невидимых помощников изрешетили очереди, а Сетракян все бежал, бежал, бежал… Вдруг он понял, что опять рыдает в голос. Он плакал, потому что в отсутствие Бога нашел Человека. Человек убивал человека, но человек и помогал человеку, и никто не знал никого в лицо…

Бич – и благословение.

Бич или благословение.

Вопрос выбора.

Авраам сумел пробежать много километров, хотя срочно переброшенные к лагерю австрийские подразделения взяли его в плотное кольцо. Он изрезал ноги о камни, однако ничто не могло остановить его, раз уж он вырвался на свободу. И когда Авраам наконец-то добрался до леса и упал в темноте, прячась в ночи, он понял, что у него в жизни осталась только одна цель.

Рассвет

17-й полицейский участок, Восточная Пятьдесят первая улица, Манхэттен

Сетракян поерзал, пытаясь поудобнее устроиться на жесткой скамье камеры предварительного содержания. Он просидел тут всю ночь в окружении воров, пьяниц и извращенцев. У него было достаточно времени поразмыслить о сцене, которую он устроил около морга, и прийти к выводу, что он, Сетракян, упустил свой лучший шанс объяснить происходящее федеральному ведомству, борющемуся с распространением заболеваний, – во всяком случае, ведомству в лице доктора Гудвезера.

Разумеется, он вел себя как безумный старик. Может, у него и правда стало плохо с головой? Может быть, годы ожидания, все это время, проведенное между ужасом и надеждой, сделало свое черное дело?

Неизбежная составляющая старости – постоянная самопроверка. Проверка, не утеряна ли связь с реальностью. Проверка, что ты – по-прежнему ты.

Но нет. К голове никаких претензий. Сетракян пребывал в здравом уме и твердой памяти. Упрекнуть себя он мог лишь в том, что поддался отчаянию. Отчаяние просто сводило его с ума. Он сидел в камере полицейского участка в центре Манхэттена, тогда как вокруг него…

Ну прояви же смекалку, старый дурак. Найти способ выбраться отсюда. Тебе удавалось выбираться из мест и похуже.

Сетракян снова вспомнил сцену, свидетелем которой стал, когда его регистрировали в участке. Дежурный офицер спросил имя, фамилию, адрес, объяснил суть предъявленных обвинений – «нарушение общественного спокойствия, преступное нарушение режимной территории», – дал подписать бумагу о сохранении за Сетракяном трости («Для меня эта вещь очень дорога», – объяснил он сержанту) и сердечных пилюль, и тут в участок привели мексиканца лет восемнадцати-девятнадцати. Его руки были схвачены за спиной наручниками. Парню, похоже, досталось: исцарапанное лицо, порванная рубашка…

Внимание Сетракяна привлекли обгорелые дыры на брюках и рубашке.

– Это все чушь собачья, чел, – говорил парень.

Он шел, откинувшись назад, потому что его руки были скованы очень крепко, и патрульным приходилось подталкивать его.

– Тот puto[48] просто псих. Loco[49]. Бегал голым по улицам. Нападал на людей. Он и на нас накинулся!

Патрульные силой усадили парня на стул.

– Ты же не видел его, чел. Из этого козла текла белая кровь! И во рту у него была какая-то гребаная… какая-то гребаная хрень! Это вообще был не человек, мать твою!

Один из патрульных, вытирая лоб бумажным полотенцем, подошел к дежурному сержанту, который записывал показания Сетракяна:

– Паршивый мекс. Уже дважды сидел в колонии для несовершеннолетних. Ему только-только исполнилось восемнадцать. На этот раз убил человека. В драке. Он и его дружок, должно быть, набросились на парня, сорвали с него всю одежду. И где – прямо на Таймс-сквер!

Сержант закатил глаза, продолжая тюкать пальцами по клавиатуре. Он задал Сетракяну очередной вопрос, но тот его не услышал. Сетракян не чувствовал под собой стула, не чувствовал своих старых сломанных рук. При мысли о том, что ему опять предстоит столкнуться лицом к лицу с тем, у чего лица нет вовсе, Авраама охватила паника. Он увидел будущее. Увидел разрушение семей. Истребление человечества. Агонию. Апокалипсис. Увидел, как мрак побеждает свет. Увидел ад на Земле.

В этот момент Сетракян почувствовал, что превратился в самого старого человека на планете.

Но внезапно острая паника уступила место не менее острому желанию: отомстить. Он получил второй шанс. Сопротивление, борьба… грядущая война… Положить начало всему этому мог только он.

Итак, стригой объявился.

Пришло время чумы.

Инфекционное отделение Медицинского центра Джамейки

Джим Кент, в той же одежде, что и был, лежал на больничной койке.

– Это нелепо! – выкрикивал он, едва не брызжа слюной. – Я прекрасно себя чувствую!

Возле койки стояли Эф и Нора.

– Назовем это предосторожностью, – сказал Эф.

– Ничего же не произошло! – яростно метался Джим. – Он, должно быть, врезал мне, когда я входил в дверь. Просто я на минуту отключился. Ну, может, легкое сотрясение мозга.

Нора кивнула:

– Просто дело в том… В общем, ты – один из нас, Джим. И мы хотим быть уверены, что у тебя все в порядке.

– Да, но почему изолятор?

– А почему бы нет? – Эф выдавил из себя улыбку. – Мы все равно уже здесь. И посмотри – весь изолятор в полном твоем распоряжении. В Нью-Йорке никого не устраивают с такими удобствами.

Кривая ответная улыбка Джима показала, что они его не убедили.

– Ладно, – наконец смирился он. – Мне могут отдать мобильник, чтобы я хоть какую-то пользу приносил?

– Думаю, мы это устроим, – кивнул Эф. – После того как у тебя возьмут анализы.

– И пожалуйста, скажите Сильвии, что я в порядке. А то она будет паниковать.

– Конечно, – заверил его Эф. – Скажем, как только выйдем отсюда.

Они покинули палату, потрясенные происшедшим. Остановились, прежде чем покинуть изолятор.

– Мы должны сказать ему, – заявила Нора.

– Сказать что? – спросил Эф чуть более резко, чем ему хотелось бы. – Сначала необходимо выяснить, с чем мы имеем дело.

За порогом изолятора они увидели женщину с вьющимися волосами, забранными под широкую ленту. Она тут же вскочила с пластикового стула, который притащила сюда из вестибюля. Это была Сильвия, подруга Джима, с которой он делил квартиру в доме где-то на Восточных Восьмидесятых улицах. Сильвия составляла гороскопы для «Нью-Йорк пост». Она привезла в квартиру пять кошек, а Джим – амадину, поэтому в их домашнем хозяйстве сразу возникла нешуточная напряженность.

– Могу я зайти к нему? – спросила Сильвия.

– Извини, Сильвия, в изолятор пускают только медицинский персонал. Но Джим просил передать тебе, что прекрасно себя чувствует.

Сильвия схватила Эфа за руку:

– А что скажешь ты?

– Он выглядит совершенно здоровым, – тактично ответил Эф. – Но мы хотим сделать кое-какие анализы – так, на всякий случай.

– Мне сказали, он отключился, у него немного закружилась голова. Но зачем изолятор?

– Ты знаешь, как мы работаем, Сильвия. Сначала надо убедиться, что нет ничего плохого. Будем двигаться шаг за шагом.

Сильвия повернулась к Норе в ожидании женского участия.

– Мы вернем его тебе, как только сможем, – кивнула Нора.

В подвале больницы, у двери морга, Эфа и Нору поджидала администратор.

– Доктор Гудвезер, то, что вы затеяли, идет вразрез с действующими инструкциями, – заявила она. – Эта дверь никогда не запирается, и администрация больницы настаивает на том, чтобы ее информировали…

– Извините, миссис Грэм, – Эф прочитал ее фамилию на нагрудной карточке, – но это дело находится исключительно в компетенции Центра по контролю и профилактике заболеваний.

Он не любил изображать из себя бюрократа, однако иногда статус федерального чиновника давал определенные преимущества. Эф достал ключ, открыл дверь и прошел в морг, пропустив Нору вперед.

– Благодарю за содействие, – вежливо улыбнулся он администратору, после чего закрыл и запер за собой дверь.

Свет включился автоматически. Тело Редферна лежало под простыней на стальном столе. Из коробки, стоявшей возле выключателя, Эф достал две пары перчаток, затем открыл тележку с инструментами для вскрытия.

– Эф, – сказала Нора, натягивая перчатки, – у нас даже нет свидетельства о смерти. Ты не можешь просто взять и вскрыть его.

– Времени на формальности у нас тоже нет. Особенно после случившегося с Джимом. А кроме того… я даже не знаю, как мы вообще объясним эту смерть. Получается, что я убил человека. Убил своего пациента.

– Это была самозащита.

– Я знаю. И ты знаешь. Но я категорически не хочу тратить время, объясняя это полиции.

Он взял большой скальпель и сделал Y-образный надрез: рассек тело по двум косым линиям от правой и левой ключиц к грудине, а потом по прямой до лобковой кости. Раздвинул кожу и мышцы, обнажив грудную клетку и брюшину. У Эфа не хватало времени на полное вскрытие, но ему было невероятно важно подтвердить то, что они увидели на снимках, сделанных при неполной магнитно-резонансной томографии Редферна.

Из резинового шланга Эф смыл белую, похожую на кровь жидкость, которая натекла в разрезы, и оглядел главные органы грудной клетки. Грудную полость заполняла какая-то темная плотная масса, питаемая тоненькими сосудами, отводки которых тянулись к сморщенным внутренним органам.

– Господи боже, – выдохнула Нора.

Эф разглядывал новообразования, раздвигая ребра:

– Эта штука все взяла на себя. Посмотри на сердце. Сердце потеряло форму, скукожилось. Изменилась и структура артерий, кровеносная система упростилась, сами артерии покрылись какой-то черной слизью.

– Невероятно, – вырвалось у Норы. – После посадки самолета прошло только тридцать шесть часов.

Эф вскрыл шею Редферна, обнажив гортань. Там появился новый орган, выросший из складок преддверия. Этот вырост – именно он выступал в роли жала – был сейчас втянут внутрь. Он соединялся непосредственно с трахеей, даже сливался с ней, словно раковая опухоль. Эф решил не резать дальше, не отделять этот мускул… или орган… в общем, чем бы он ни был, – надеясь сделать это позднее, когда изучит более тщательно и определит его функцию.

Зазвонил телефон Эфа, и он повернулся так, чтобы Нора смогла достать мобильник из его кармана чистой перчаткой.

– Это из Управления главного судмедэксперта, – сообщила она, взглянув на дисплей.

Нора ответила за Эфа, послушала несколько секунд и сказала в трубку:

– Уже едем.

Управление главного судебно-медицинского эксперта, Манхэттен

Директор Барнс прибыл в УГСМЭ, расположенное на углу Тридцатой улицы и Первой авеню, одновременно с Эфом и Норой. Не узнать его было невозможно – благодаря козлиной бородке и форме, практически неотличимой от военно-морской. На перекрестке стояли патрульные автомобили, перекрывая движение. Непосредственно перед моргом обосновались телевизионщики.

Удостоверения позволили им не только войти в здание, но и пробиться к доктору Джулиусу Мирнстейну, главному судебно-медицинскому эксперту Нью-Йорка, мужчине средних лет с обширной лысиной, окруженной венчиком каштановых волос. Поверх его серого костюма был накинут белый халат.

– Мы думаем, что ночью к нам кто-то вломился. – Доктор Мирнстейн обвел рукой опрокинутый компьютерный монитор, рассыпанные карандаши. – Но по телефону не можем найти никого из сотрудников ночной смены.

Он посмотрел на свою помощницу, которая не отрывала мобильник от уха. Та кивнула, подтверждая слова начальника.

– Пойдемте со мной.

Внизу, в подвальном морге, царил полный порядок. Чистые секционные столы, весы и прочие измерительные устройства на своих местах, никаких признаков вандализма. Доктор Мирнстейн прямиком направился к холодильной камере, подождал, пока Эф, Нора и директор Барнс не присоединятся к нему.

Камера была пуста. То есть каталки, конечно, стояли: на некоторых только простыни, на других – предметы одежды, – а у левой стены размещалось несколько трупов, которые лежали здесь не один день, только вот трупов пассажиров рейса 753 не было. Ни одного.

– Где они? – спросил Эф.

– В этом все и дело, – вздохнул доктор Мирнстейн. – Мы не знаем.

Директор Барнс уставился на него:

– Вы хотите сказать, что, по вашему мнению, кто-то вломился сюда ночью и украл более сорока трупов?

– Ваша догадка мало чем отличается от моей, доктор Барнс. Я надеялся, ваши люди смогут внести ясность.

– Что ж, они определенно не могли просто взять и уйти, – изрек Барнс.

– А что в Куинсе? – спросила Нора. – В Бруклине?

– Из Куинса пока нет информации, – ответил доктор Мирнстейн. – Но в Бруклине та же история.

– Та же история? – переспросила Нора. – Трупы пассажиров рейса семьсот пятьдесят три встали и ушли?

– Именно, – подтвердил Мирнстейн. – Я вызвал вас сюда в надежде, что ваше ведомство забрало эти трупы, не сообщив мне.

Барнс посмотрел на Эфа и Нору. Те покачали головой.

– Господи, – выдохнул Барнс. – Я должен позвонить в Федеральное авиационное управление.

Эф и Нора перехватили его, прежде чем он успел набрать номер, и постарались сделать это подальше от доктора Мирнстейна.

– Нам нужно поговорить, – сказал Эф.

Глаза директора забегали. Он перевел взгляд с Эфа на Нору, потом снова уставился на Эфа:

– Как Джим Кент?

– Выглядит неплохо. Говорит, что и чувствует себя хорошо.

– Это радует, – сказал Барнс. – Что еще?

– У него такой же надрез на шее, как и у пассажиров рейса семьсот пятьдесят три.

Барнс нахмурился:

– Как такое возможно?

Эф рассказал о побеге Редферна из кабинета томографии и последующем нападении на Джима. Он достал из большого конверта результаты магнитно-резонансного исследования, которое делали пилоту до злосчастного полета, приложил к настенной панели для просмотра рентгеновских снимков, включил подсветку:

– Так все было «до».

Главные внутренние органы были отчетливо видны, никаких отклонений не просматривалось.

– И что? – спросил Барнс.

– А вот это – «после».

Он приложил к панели другой снимок – грудную полость Редферна испещряли темные тени.

Барнс надел очки с половинными стеклами:

– Опухоли?

– Э… трудно объяснить, – сказал Эф, – но это новые ткани, пожирающие органы, которые были совершенно здоровы еще двадцать четыре часа назад.

Директор Барнс снял очки и опять нахмурился:

– Новые ткани? Что ты, черт побери, хочешь этим сказать?

– А вот что.

Эф перешел к третьему снимку, сделанному с шейного отдела Редферна. На нем четко виднелся новый орган, расположенный в горле ниже языка.

– Что это? – спросил Барнс.

– Жало, – ответила Нора. – Или что-то в этом роде. По структуре – мускул. Убирается внутрь. Достаточно мясистый.

Барнс посмотрел на нее как на чокнутую:

– Жало?

– Да, сэр. – Эф поспешил поддержать Нору. – Мы уверены, что именно этим органом нанесен разрез на шее Джима.

Глаза Барнса снова забегали.

– Вы хотите сказать, что один из выживших в этой авиакатастрофе отрастил жало, которое и вонзил в шею Джима?

Эф кивнул и снова показал на третий снимок:

– Эверетт, мы должны отправить остальных выживших в карантин.

Барнс взглянул на Нору – та согласно закивала.

– То, о чем вы говорите… эти новообразования, это перерождение органов… Такие вещи заразны?

– Именно этого мы и опасаемся, – ответил Эф. – Джим, скорее всего, заражен. Мы должны посмотреть, как прогрессирует эта болезнь, если хотим остановить ее развитие и вылечить его.

– Ты говоришь, сам видел это… это втягивающееся жало, как вы его называете?

– Мы оба видели.

– А где сейчас капитан Редферн?

– В больнице.

– И каков прогноз?

– Ничего определенного, – ответил Эф, прежде чем Нора успела открыть рот.

Барнс уставился на Эфа, только теперь начиная понимать, что дело пахнет жареным.

– Помещение трех людей в карантин означает потенциальную панику среди трехсот миллионов. – Барнс вновь окинул взглядом их лица, ища подтверждение своим словам. – Вы думаете, это как-то связано с исчезновением тел из моргов?

– Не знаю, – ответил Эф, хотя с языка едва не сорвалось: «Об этом даже подумать страшно».

– Хорошо, – кивнул Барнс. – Я запущу соответствующие процедуры.

– Запустишь процедуры?

– Потребуется некоторая возня.

– Это нужно сделать немедленно! – воскликнул Эф. – Прямо сейчас.

– Эфраим, то, что ты мне рассказываешь, необычно и тревожно, но инцидент, вероятно, уже изолирован. Я знаю, ты озабочен здоровьем коллеги, однако, чтобы объявить федеральное распоряжение о карантине, я должен запросить и получить приказ президента, я ведь не ношу такой приказ в бумажнике. На данный момент я не вижу свидетельств потенциальной пандемии, а потому должен запустить соответствующие процедуры по обычным каналам. Пока нет приказа, я не хочу, чтобы ты беспокоил других выживших.

– «Беспокоил»?!

– Паника и так будет. Зачем раньше времени выходить за установленные законом рамки? И вот что я тебе скажу: если другие выжившие тоже заболели, почему мы до сих пор ничего о них не слышали?

На это Эф не нашел ответа.

– Я с вами свяжусь, – объявил Барнс и отправился звонить в Федеральное авиационное управление.

Нора посмотрела на Эфа:

– Не делай этого.

– Не делай чего?

Но она-то его знала.

– Не ищи других выживших. Не ставь под угрозу наш шанс спасти Джима, разозлив эту адвокатшу или напугав остальных.

Эф не успел ответить. Открылись наружные двери, и двое фельдшеров скорой помощи ввезли в секционный зал каталку, на которой лежал мешок с телом. К ним тут же подошли двое санитаров морга. Мертвые не собирались дожидаться, когда прояснится тайна исчезновения трупов. Они просто продолжали поступать. Эф легко мог вообразить, что будет с Нью-Йорком, если разразится настоящая жестокая эпидемия. Муниципальные ресурсы – полиция, медицина, санитарные службы, морги – будут быстро смяты превосходящими силами противника, и Манхэттен в считаные недели превратится в огромную вонючую компостную кучу.

Санитар наполовину расстегнул молнию мешка и, изумленно вскрикнув, отпрыгнул от стола. С его перчатки на пол капало что-то белое. Переливчатая жидкость молочного цвета потекла из мешка на стол, потом на пол…

– Что это, черт побери, такое? – спросил санитар фельдшеров скорой помощи, которые пятились к дверям с выражением крайнего отвращения на лице.

– Дорожное происшествие, – ответил один из фельдшеров. – Попал под колеса после драки. Ну, не знаю… может, грузовик перевозил молоко или что-то в этом роде…

Эф натянул латексные перчатки, которые взял из коробки на столике, подошел к мешку и заглянул в него:

– А где голова?

– Там, внутри, – ответил второй фельдшер. – В общем, где-то там.

Эф увидел, что голова отрезана по самые плечи, а обрубок шеи сочится белым.

– И этот парень был голый, – добавил фельдшер. – Та еще ночка.

Эф расстегнул молнию до конца.

Безголовый труп принадлежал полному мужчине лет пятидесяти. И тут Эф обратил внимание на стопы мертвеца. На большом пальце виднелась кольцевая рана, словно совсем недавно этот палец был обмотан проволокой… А к проволоке могла крепиться бирка, какими помечают трупы в моргах.

Нора тоже увидела след от проволоки и побледнела.

– Драка, говорите? – переспросил Эф.

– Так нам сказали, – ответил фельдшер. Он открывал наружные двери, чтобы выкатить каталку. – Счастливо оставаться. Удачи вам.

Эф застегнул молнию. Он не хотел, чтобы кто-либо еще увидел след от проволоки. Не хотел вопросов, на которые не мог ответить.

Он повернулся к Норе:

– Тот старик…

Нора кивнула.

– Велел нам уничтожить трупы, – вспомнила она.

– Он знал об ультрафиолете.

Эф стянул перчатки, думая о Джиме, который лежал один в изоляторе… и кто мог сказать, что росло у него внутри.

– Мы должны выяснить, что еще он знает.

17-й полицейский участок, Восточная Пятьдесят первая улица, Манхэттен

Сетракян насчитал в камере тринадцать человек, в том числе помешанного бедолагу со свежими царапинами на шее, который сидел на корточках в углу, плевал на руки и растирал слюну.

В своей жизни Сетракяну доводилось видеть вещи и похуже, гораздо хуже. На другом континенте, в другом столетии, во время Второй мировой войны, его, румынского еврея с армянской фамилией, привезли в концентрационный лагерь, который назывался Треблинкой. В 1943 году, когда лагерь прекратил свое существование, Сетракяну было девятнадцать. Попади он туда сейчас, не протянул бы и нескольких дней, а может, даже не пережил бы дороги в лагерь.

Сетракян взглянул на соседа по скамье, мексиканского юношу лет восемнадцати. С синяком на скуле, с запекшейся кровью от царапины под глазом. Но вроде бы незараженного.

Куда больше тревожил Сетракяна друг парня, который недвижно лежал, свернувшись калачиком, с другой стороны от мексиканца.

Гус, злой, раздраженный, испуганный – адреналин-то весь вышел, – заметил взгляды, которые бросал на него сидящий рядом старик.

– Проблемы?

Остальные обитатели камеры вскинули голову в ожидании драки между мексиканским уличным бандитом и старым евреем.

– У меня действительно очень большая проблема.

Гус мрачно взглянул на него:

– Как и у всех нас.

Сетракян почувствовал, что другие сокамерники отвернулись, – развлечения не будет, поняли они. Сетракян пристально посмотрел на друга мексиканца: тот лежал, прикрыв рукой лицо и шею и подтянув колени к груди.

Гус еще раз взглянул на Сетракяна и наконец вспомнил:

– А я тебя знаю.

Сетракян кивнул. К этому он привык.

– Сто восемнадцатая улица, – сказал он.

– «Ломбард Никербокера». Да… черт. Ты однажды надрал моему брату задницу.

– Он что-то украл?

– Пытался. Золотую цепочку. Теперь он торчит, ничего не соображает. Но тогда был крутым. Брат на несколько лет меня старше.

– Не следовало ему и пытаться.

– Он знал, что не следовало. Потому и попытался. Золотая цепочка стала бы военным трофеем. Он хотел показать улице, на что способен. Все предупреждали его: «Не связывайся с этим ломбардщиком».

– В первую же неделю после покупки ломбарда кто-то разбил мне витрину. Я поменял стекла и стал ждать. Поймал тех, кто пришел, чтобы разбить ее вновь. Я дал им некую пищу для размышлений, и они захотели рассказать об этом своим друзьям. Это случилось тридцать лет назад. С тех пор мне никто не бил витрину.

Гус посмотрел на скрюченные пальцы старика, выглядывающие из шерстяных перчаток.

– Что случилось? Попался на воровстве?

– Не на воровстве, нет. – Старик потер руки. – Давняя травма. Переломы. А залечить их как следует не было возможности.

Гус показал ему татуировку на руке, сжав кулак так, что кожа между большим и указательным пальцем вздулась. Там были три черных кружка.

– Смотри, как на вывеске твоего магазина.

– Три шара – древний символ ломбарда. Но у твоей татуировки другое значение.

– Бандитский символ, – сказал Гус, откидываясь спиной к стене. – Означает – вор.

– Но ты никогда не воровал у меня.

– Во всяком случае, ты меня не ловил, – улыбнулся Гус.

Сетракян посмотрел на брюки Гуса, оглядел дыры, прожженные на черной материи.

– Я слышал, ты убил человека.

Улыбка Гуса исчезла.

– Он тебя не ранил? У тебя на лице ссадина. От копов досталось?

Теперь Гус смотрел на него как на полицейского стукача:

– Тебе-то что до этого?

– Ты видел, что у него во рту?

Глаза Гуса широко открылись. Старик наклонился вперед, словно для молитвы.

– Что ты об этом знаешь? – прошептал Гус.

– Знаю, – сказал старик, не поднимая головы. – Это чума, которая обрушилась на город. А скоро в беде будет весь мир.

– Никакая это не чума. Просто какой-то псих с… с гребаным языком, торчащим из его… – Гус понял, как нелепо звучат его слова. – Так что это было, мать твою?

– Ты дрался с мертвецом, пораженным заразной болезнью.

Гус вспомнил глаза толстяка, пустые и голодные:

– Он что, типа pinche[50] зомби, что ли?

– Лучше подумай о нем как о человеке в черном плаще. С клыками. С забавным акцентом. – Он повернул голову к Гусу, чтобы тот лучше его слышал. – А теперь убери плащ и клыки. Убери забавный акцент. Вообще убери все забавное, с ним связанное.

Гус жадно ловил каждое слово. Ему очень надо было все узнать. Эта мрачная интонация в голосе старика, этот тщательно скрываемый страх – они были просто заразительны.

– Послушай, что я тебе скажу, – продолжал старик. – Этот твой друг… Он заражен. Можно сказать, укушен.

Гус посмотрел на недвижного Феликса:

– Нет. Да нет же! Он просто… Это копы. Они сильно ему врезали.

– Он меняется. Он во власти того, чего ты даже представить себе не можешь. Эта болезнь превращает людей в нелюдей. Он тебе больше не друг. Он – обращенный…

Гус вспомнил толстяка, надвинувшегося на Феликса, его объятия, его рот у шеи Феликса. И выражение лица Феликса – взгляд ужаса и… благоговения.

– Чувствуешь, какой он горячий? В его теле сейчас происходят катастрофические изменения. Они требуют огромных затрат энергии. В нем развивается система паразитных органов, которая будет лучше соответствовать его новому бытию. Он преображается в организм, питающийся совсем по-другому. Это занимает от двенадцати до тридцати шести часов с момента заражения. Скоро, вернее всего этой ночью, он встанет. Почувствует жажду. И не остановится ни перед чем, чтобы ее утолить.

Гус как завороженный смотрел на старика.

– Ты любишь своего друга? – спросил Сетракян.

– Что? – вскинулся Гус.

– Под любовью я понимаю честь, уважение. Если ты любишь своего друга… ты уничтожишь его до того, как он полностью переродится.

Глаза Гуса потемнели.

– Уничтожу его?

– Ты должен убить его. Иначе он обратит тебя.

Гус медленно покачал головой:

– Но… если ты говоришь, что он уже мертв… как я могу его убить?

– Есть способы, – ответил Сетракян. – Как ты убил того, кто напал на тебя?

– Ножом. Хрень, которая лезла из его рта… Я отрезал это дерьмо.

– Полоснул по шее?

– И это тоже, – кивнул Гус. – Потом его раздавил пикап, он-то и довершил дело.

– Отделить голову от туловища – вернейший способ. Срабатывает и солнечный свет… прямой солнечный свет. Имеются и другие, более древние методы.

Гус посмотрел на Феликса. Тот лежал не шевелясь. Едва дышал.

– Почему никто не знает об этом? – Гус повернулся к Сетракяну, размышляя, кто из них двоих сошел с ума. – Кто ты такой, старик, на самом-то деле?

– Элисальде! Торрес!

Гус так увлекся разговором, что не заметил, как в камеру вошли копы. Заслышав свою и Феликса фамилии, он поднял голову и увидел четырех полицейских в латексных перчатках, с дубинками на изготовку – на случай, если начнется драка. Гуса поставили на ноги, прежде чем он понял, что происходит.

Полицейские похлопали Феликса по плечу, шлепнули несколько раз по колену. Когда он не отреагировал, копы подняли парня и, подсунув под него руки, потащили за собой. Ноги Феликса волочились по полу.

– Пожалуйста, послушайте. – Сетракян тоже поднялся. – Этот человек… Он болен. У него опасная болезнь. Очень заразная.

– Именно поэтому мы и в перчатках, папаша, – ответил один из полицейских.

Они заломили безвольные руки Феликса, протаскивая его в дверной проем.

– Постоянно имеем дело с венериками да спидозниками.

– Его нужно отделить от остальных, – гнул свое Сетракян. – Вы меня слышите? Заприте его отдельно.

– Не волнуйся, папаша. Убийцам мы всегда предлагаем первоклассное обслуживание.

Гус не отрывал глаз от старика, пока перед его носом не захлопнулась дверь камеры. Подхватив Гуса под руки, копы повели его прочь по коридору.

«Стоунхарт груп», Манхэттен

Вот какой была спальня великого человека.

Параметры воздуха в ней постоянно контролировала и поддерживала автоматика. Тонкие изменения всегда можно было внести с маленького пульта, находившегося на расстоянии вытянутой руки Палмера. Увлажнители воздуха шелестели в полном согласии с тихим мерным гудением ионизатора и шепотом системы фильтрации, по-матерински напевая нежную колыбельную.

«Каждый человек должен ночью возвращаться в матку, – думал Элдрич Палмер. – И спать, как младенец».

До сумерек оставалось еще много часов, но он уже с нетерпением ожидал прихода ночи. Все пришло в движение – штамм распространялся по Нью-Йорку с экспоненциальной скоростью, каждую ночь число зараженных удваивалось. Ни один финансовый успех, а таких в его жизни хватало, не доставлял Палмеру большей радости, чем удачное начало этого гигантского предприятия.

Коротко звякнул телефон на ночном столике, замигала лампочка. На этот аппарат звонки проходили лишь с одобрения его няньки и помощника, господина Фицуильяма, человека чрезвычайно проницательного, мудрого и преданного.

– Добрый день, сэр.

– Кто это, господин Фицуильям?

– Господин Джим Кент, сэр. Говорит, по срочному делу. Соединяю.

Через мгновение в трубке раздался голос господина Кента, одного из множества членов общества «Стоунхарт», которые занимали посты, обеспечивающие доступ к критически важной информации:

– Алло!

– Говорите, господин Кент.

– Да… Вы меня слышите? Мне приходится говорить тихо…

– Я вас слышу, господин Кент. В прошлый раз нас прервали.

– Да. Пилот сбежал. Ушел, когда ему делали томографию.

Палмер улыбнулся:

– Так он покинул больницу?

– Нет. Я не знал, что с ним делать, поэтому просто шел следом, пока его не догнали доктор Гудвезер и доктор Мартинес. Они говорят, что Редферн в порядке, но я не могу подтвердить это. Зато я слышал, как одна из медсестер сказала, что в изоляторе, кроме меня, никого нет. И что «Канарейка» завладела комнатой в подвале. Комнатой, запирающейся на замок.

Палмер помрачнел:

– Где, говорите, вы находитесь?

– В изоляторе. Простая мера предосторожности. Редферн, должно быть, ударил меня, потому что я потерял сознание.

Палмер помолчал.

– Понимаю.

– Если вы объясните, на что именно мне следует обращать внимание, я смогу лучше вам содействовать…

– Говорите, они забрали под себя комнату в больнице?

– В подвале. Возможно, речь о морге. Я выясню позже.

– Когда? – спросил Палмер.

– Как только выберусь отсюда. Они хотят сделать какие-то анализы.

Палмер напомнил себе, что Джим Кент тоже эпидемиолог, но в проекте «Канарейка» играет роль пресс-секретаря, а не исследователя.

– Судя по голосу, у вас болит горло, господин Кент.

– Да. Наверное, простудился.

– Мм… Доброго вам дня, господин Кент.

Палмер положил трубку. Разоблачение Кента немного осложняло ситуацию, не более того, но вот информация о больничном морге настораживала. Впрочем, трудности возникают всегда. Вся долгая жизнь Палмера, представлявшая собой непрерывную цепь различных сделок, учила его, что победа особенно сладка, если по пути к ней приходится преодолеть не одно препятствие.

Он снова взял трубку, нажал клавишу со звездочкой.

– Да, сэр.

– Господин Фицуильям, мы потеряли агента в проекте «Канарейка». Пожалуйста, более не обращайте внимания на звонки с его мобильного телефона.

– Да, сэр.

– И вышлите команду в Куинс. Возможно, понадобится забрать кое-что из подвала Медицинского центра Джамейки.

Флэтбуш, Бруклин

Анна Мария Барбур снова удостоверилась, что все двери заперты, потом дважды обошла дом, комнату за комнатой, прикасаясь по два раза к каждому зеркалу, чтобы успокоиться. Она не могла пройти мимо любой отражающей поверхности, не прикоснувшись к ней сначала указательным, а потом средним пальцем правой руки и не кивнув после каждого прикосновения. Ритуал этот в чем-то напоминал коленопреклонение. Потом она прошла по дому в третий раз, начисто протирая каждое зеркало смесью «Уиндекса» и святой воды в равных пропорциях, и лишь тогда решила, что все хорошо.

Наконец-то взяв себя в руки, Анна Мария позвонила сестре Энселя Джейни, которая жила в центральной части Нью-Джерси.

– Они в полном порядке. – Джейни имела в виду детей, которых забрала к себе. – Ведут себя очень хорошо. А как Энсель?

Анна Мария закрыла глаза. По ее щекам потекли слезы.

– Не знаю.

– Ему лучше? Ты дала ему куриный бульон, который я привезла?

Анна Мария боялась, что дрожь нижней челюсти скажется на ее дикции.

– Я дам. Я… я позвоню позже.

Она положила трубку и через окно посмотрела на могилы. Два прямоугольника вскопанной земли. Анна Мария подумала о собаках. И об Энселе. О том, что он с ними сделал.

Она потерла руки, вновь прошлась по дому, правда ограничилась первым этажом. Выдвинула ящик буфета, стоящего в столовой, в котором лежали серебряные приборы, – ее свадебное серебро, сверкающее, отполированное. Она дотронулась до каждой ложки, вилки, ножа, кончики пальцев летали от серебра к губам и обратно. Анне Марии казалось, что она просто рассыплется в прах, если не прикоснется к каждой серебряной вещице.

Потом Анна Мария направилась к черному ходу. Она остановилась, совершенно вымотанная, схватилась за ручку двери, постояла, набираясь сил. Помолилась, прося Господа помочь ей понять, что происходит, наставить на путь истинный.

Открыв дверь, она спустилась по ступеням во двор и двинулась к сараю. К тому самому сараю, из которого вытащила трупы собак на середину двора, не зная, что и делать. К счастью, под передним крыльцом нашлась лопата, поэтому ей не пришлось возвращаться в сарай. Она похоронила собак и поплакала над могилами. Она плакала по Герти и Папу… по детям… по себе…

Анна Мария задержалась у боковой стены, где под маленьким окном в простом крестообразном переплете росли желтые и красные хризантемы. После короткой паузы она заглянула внутрь, ладонью прикрывая глаза от солнечного света. На стене висели садовые инструменты; плотницкие, столярные и слесарные лежали на полках и на маленьком верстаке. Солнечный свет, проходивший сквозь окно, рисовал на земляном полу четкий прямоугольник. Тень Анны Марии падала на металлический столб, вбитый в пол. Конец одной цепи, прикрепленной к столбу, – вторую сняли – терялся в тени. Земля по ту сторону столба была вскопана.

Она вернулась к фасаду сарая, остановилась перед дверью – ручки на створках обматывала та самая цепь, отцепленная от столба, – прислушалась.

– Энсель?

Только ее шепот, ничего больше. Некоторое время она прислушивалась, но, ничего не услышав, приникла ртом к щели между створками двери. Щель была узкая, сантиметра полтора, не более.

– Энсель?

Шуршание. Звук этот привел ее в ужас… и одновременно успокоил.

Он все еще в сарае. Все еще с ней.

– Энсель… я не знаю, что делать… пожалуйста, скажи, что мне делать… я не могу без тебя. Ты мне нужен, дорогой. Пожалуйста, ответь мне. Что мне делать?

Анна Мария сунула руку за пазуху, достала из-под блузки короткий ключ на обувном шнурке. Взяв в другую руку висячий замок, закреплявший цепь в дверных ручках, она вставила ключ в замочную скважину и долго поворачивала, пока скоба не отщелкнулась. Она сняла замок, распутала цепь, позволив ей упасть на траву.

Створки разошлись на десяток сантиметров. Солнце стояло высоко, свет в сарай попадал только через маленькое оконце, так что бо́льшая часть помещения пряталась в тени. Анна Мария стояла на пороге, пытаясь разглядеть, что же там внутри.

– Энсель?

Она увидела, как в тени что-то шевельнулось.

– Энсель… ты не должен так шуметь… ночью. Господин Отиш, который живет на другой стороне улицы, звонил в полицию, думал, это собаки… собаки.

На глаза Анны Марии навернулись слезы, она сдержала их с огромным трудом.

– Я… я почти сказала ему о тебе. Я не знаю, что делать, Энсель. Правильно ли я поступила? Я такая беспомощная. Пожалуйста… ты мне очень нужен.

Она уже взялась за ручки, когда услышала стон, сразу же перешедший в крик.

Энсель бросился на дверь… Он бросился на нее, Анну Марию… Вылетел откуда-то изнутри. Только цепь остановила его, оборвав звериный рев, рвавшийся из горла.

Двери распахнулись шире, и она – прежде чем закричать, прежде чем захлопнуть створки, как захлопывают ставни при приближении урагана, – увидела своего мужа, сидевшего на корточках на полу, с черным раззявленным ртом. Энсель был абсолютно голый, если не считать собачьего ошейника. Бо́льшую часть волос он с себя сорвал, точно так же как ранее сорвал с себя всю одежду. Его бледное, с синими венами тело было ужасно грязным, оттого что он спал – прятался – в земле, как мертвец, получивший возможность вырыть себе собственную могилу. Энсель оскалил запятнанные кровью зубы и попятился от света. Демон, истинный демон… Закрыв створки, Анна Мария трясущимися руками обмотала ручки цепью, навесила замок, заперла его на ключ, повернулась и убежала в дом.

Трайбека

Лимузин доставил Габриэля Боливара в офис его личного врача, расположенный в доме с подземным гаражом. Доктор Рональд Бокс пользовал многих нью-йоркских знаменитостей из мира кино, телевидения и музыки. Он не был модным доктором или доктором Кайфом, функции которого сводились бы к выписыванию рецептов, хотя ни в чем не отказывал пациентам. Дело свое он знал и имел высокую репутацию среди специалистов, занимающихся лечением наркотической зависимости, венерических заболеваний, гепатита С и других недугов, обычно сопутствующих славе.

Боливар поднялся на лифте в инвалидном кресле, одетый только в черный халат. Он весь ушел в себя и выглядел глубоким стариком. Его длинные шелковистые волосы стали сухими, они выпадали клочьями. Он закрывал лицо тонкими скрюченными артритом руками, чтобы никто его не узнал. Горло распухло и так воспалилось, что Боливар едва мог говорить.

Доктор Бокс принял его сразу же. Он просматривал снимки, переданные по Интернету из клиники. Заведующий отделением томографии, который видел только результаты обследования, а не пациента, прислал записку с извинениями, пообещав завтра же починить томограф и провести новое обследование через день-другой. Но, увидев Боливара, доктор Бокс засомневался в неисправности оборудования. Вооружившись фонендоскопом, он уже прослушал сердце Боливара и его легкие, попытался заглянуть в горло, но пациент отказался раскрыть рот, его черно-красные глаза горели болью.

– Как давно ты носишь эти контактные линзы? – спросил доктор Бокс.

Губы Боливара злобно изогнулись, он покачал головой.

Доктор Бокс взглянул на здоровяка в униформе шофера, стоявшего у двери. Телохранитель Боливара Илия – рост два метра, сто двадцать килограммов мышц и костей – казался очень взволнованным, и доктор Бокс действительно испугался. Он посмотрел на больные старческие руки рок-звезды, которые определенно не потеряли силу, затем попытался прощупать лимфатические узлы под челюстью, однако и эта процедура отозвалась слишком сильной болью. Перед томографией Боливару замерили температуру – 50,5 градуса Цельсия, температура невозможная для человеческого тела, однако, стоя рядом с Боливаром, ощущая идущий от него жар, доктор Бокс понимал, что она реальна.

Доктор отошел на несколько шагов:

– Даже не знаю, как тебе это сказать, Габриэль. Твое тело, похоже, усеяно злокачественными новообразованиями. Это рак. Я вижу карциному, саркому и лимфому при огромном количестве метастаз. Я не могу назвать ни одного медицинского прецедента, хотя, разумеется, буду настаивать на привлечении лучших специалистов в этой области.

Боливар сидел и слушал, в его глазах горела злоба.

– Я не знаю, что это такое, но что-то крепко взяло тебя в оборот. В буквальном смысле. Я могу сказать, что твое сердце перестало биться само по себе. Судя по всему, этим органом управляет рак. Заставляет его биться. То же самое и с легкими. Они чем-то заполнены… почти съедены чем-то… во что-то трансформировались… Словно ты… – В этот самый момент доктор Бокс осознал, что происходит. – Словно ты находишься в самом разгаре какого-то метаморфоза. Клинически тебя можно считать мертвым. Только этот рак и поддерживает твою жизнь. Я не знаю, что еще сказать. Твои внутренние органы уже отказали, но рак… что ж, у твоего рака все идет прекрасно.

Боливар сидел, глядя куда-то вдаль. Своими жуткими глазами. Горло чуть раздулось, будто ему хотелось что-то сказать, но голос не мог преодолеть возникшую на пути преграду.

– Я хочу, чтобы ты немедленно лег в «Слоун-Кеттеринг». Мы можем устроить тебя туда под вымышленной фамилией и с несуществующим номером карточки социального страхования. Это лучший онкологический центр в стране. Пусть мистер Илия отвезет тебя туда немедленно.

Из груди Боливара донесся стон, который мог означать только одно – «нет». Он положил руки на подлокотники, а когда Илия подошел и взялся за ручки кресла, Боливар встал. Он покачнулся, но устоял на ногах, потом взялся руками за пояс халата и распустил его, полы распахнулись.

Глазам доктора Бакса предстал обвисший пенис, почерневший и сморщенный, готовый отвалиться от паха, словно гнилой плод инжира от гибнущего дерева.

Бронксвилл

Нива, няня семейства Ласс, потрясенная событиями последних двадцати четырех часов, поручила детей заботам своей племянницы Эмили, после чего Себастьяна, дочь Нивы, отвезла мать обратно в Бронксвилл.

Кин и его восьмилетняя сестра Одри уже съели хлопья «Фростид флейкс» и нарезанные кубиками фрукты – все, что Нива взяла с собой из кухни Лассов, когда в спешке покидала дом.

Теперь она возвращалась за добавкой. Дети Лассов гаитянских блюд не ели, и, что еще важнее, Нива забыла взять с собой пульмикорт, противоастматический спрей Кина. Мальчик чихал, лицо у него опухало.

Свернув на подъездную дорожку, они увидели зеленый автомобиль миссис Гилд. Нива велела Себастьяне подождать за рулем, поправила комбинацию под платьем и направилась к боковому входу со своим ключом. Дверь открылась тихо, охранную сигнализацию, похоже, не включили. Нива пересекла раздевалку с ячейками для обуви, крючками для верхней одежды, подогреваемым полом и через французские двери прошла на кухню.

Создавалось ощущение, что никто не заходил сюда, после того как она увезла детей. Нива переступила порог, прислушалась, затаив дыхание, но ничего не услышала.

– Есть здесь кто-нибудь?

Она несколько раз повторила вопрос, гадая, ответит ли госпожа Гилд, которая никогда с ней не разговаривала (Нива считала домоправительницу скрытой расисткой), и ответит ли Джоан, мать, которая была начисто лишена материнского инстинкта и, при всех ее адвокатских успехах, ничем не отличалась от ребенка.

Ничего не уловив, Нива подошла к кухонному острову и поставила на него сумку. Она открыла шкаф, где хранились закуски, и быстро, словно вор, начала наполнять большой пакет крекерами, фруктовыми рулетами, попкорном, время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться.

Забрав из холодильника упаковки нарезанного сыра и йогурты, она заметила на стене рядом с телефонным аппаратом листочек с номером господина Ласса. Но что она могла ему сказать? «Ваша жена больна. Она не в себе. Я забрала детей». Нет. И если на то пошло, за все время, проведенное в доме, она обменялась с этим человеком лишь парой слов. В этом великолепном доме поселилось зло, и свою первейшую обязанность, как няня и как мать, Нива видела в обеспечении безопасности детей.

Она проверила отделение над холодильной камерой для вина и обнаружила, что коробка пульмикорта пуста. Этого она и боялась. То есть ей предстояло идти в подвальную кладовую. Перед тем как спуститься по винтовой, устланной ковром лестнице, Нива достала из сумки черный эмалированный крест. Идя вниз, она прижимала его к боку – на всякий случай. Добравшись до нижней ступени, Нива обнаружила, что для этого времени дня в подвале слишком темно, и повернула все выключатели, прислушиваясь к щелканью ламп.

Они называли этот этаж подвалом, но на самом деле использовали, как и любой другой. В одной комнате располагался домашний кинотеатр с креслами, как в обычном кинотеатре, и тележкой с попкорном; в другой валялись игрушки и стояли столы для настольных игр; третью занимала прачечная. Там же госпожа Гилд держала постельное белье. С ними соседствовали четвертая ванная, кладовка, а недавно появился винный погреб с контролируемой пониженной температурой. Его строили на манер европейских, поэтому рабочим пришлось пробивать бетонное основание и вкапываться в землю.

Урчание нагревательного котла из-за двери едва не заставило Ниву метнуться вверх по лестнице. Она уже повернулась к ступеням, но мальчику требовалось противоастматическое лекарство, слишком уж опухло его лицо.

Нива решительно пересекла подвал и, уже добравшись до кожаных кресел домашнего кинотеатра, на полпути к кладовой заметила, что окна заложены разными вещами: вот почему ясным днем в подвале было так темно. Старые коробки и игрушки были навалены грудами у стены, закрывая маленькие окна, а тряпки и газеты отсекали оставшиеся солнечные лучи.

Нива никак не могла взять в толк, кто мог это сделать, но раздумывать не стала, а поспешила в кладовку. Она нашла спрей Кина на одной полке с витаминами Джоан и пастилками, понижающими кислотность желудка, взяла две коробки с пластиковыми флаконами и поспешила назад, даже не закрыв дверь.

Оглядывая подвал, она заметила, что дверь в прачечную приоткрыта. И что-то в этой двери, которую никогда не оставляли открытой, красноречивее всего символизировало нарушение заведенного порядка, которое так явственно ощущала Нива.

Вот тут-то она и увидела черные земляные пятна на ковре, напоминающие следы. Ее взгляд проследил их до двери в винный погреб, мимо которой Ниве предстояло пройти, если она хотела подняться по лестнице. Землю она увидела и на дверной ручке.

Нива почувствовала зло, приблизившись к погребу. Оно таилось в чернильной темноте за дверью. Зло, лишенное души. Но не холодное. Наоборот, горячее. Но все равно зло, высматривающее добычу. Ручка начала поворачиваться, когда Нива проскочила мимо двери к лестнице. А потом няня, шестидесятитрехлетняя женщина с больными коленями, не поднялась, а взлетела по ступеням. На одной из последних она споткнулась и оперлась рукой с крестом о стену, отбив штукатурку. Что-то преследовало ее. Она закричала по-креольски, выскочив на залитый солнцем первый этаж. Добежав до кухонного острова, Нива схватила сумку и при этом перевернула пакет – его содержимое вывалилось на пол. Однако она была слишком испугана, чтобы обернуться.

При виде матери, с криком выбегающей из дома, в цветастом платье до лодыжек и черных туфлях, Себастьяна выскочила из автомобиля.

– Нет! – крикнула Нива, взмахами руки загоняя ее обратно за руль.

Она бежала так, будто за ней кто-то гнался, но на самом деле никто ее не преследовал. Себастьяна, встревоженная столь странным поведением Нивы, села за руль:

– Мама, что случилось?

– Поехали! – крикнула Нива, ее большая грудь тяжело вздымалась, в глазах все еще стоял страх, она не отрывала взгляда от открытой боковой двери.

– Мама… – Себастьяна включила заднюю передачу. – Это же похищение. У них тут законы. Ты позвонила ее мужу? Ты сказала, что позвонишь ему.

Нива разжала пальцы и обнаружила, что ладонь в крови. Она так крепко сжимала крест, что поперечина врезалась в кожу. Нива разжала кулак, и крест упал на пол.

17-й полицейский участок, Восточная Пятьдесят первая улица, Манхэттен

В камере старый профессор сидел на самом краю скамьи, как можно дальше от храпящего, голого по пояс мужчины, который только что справил малую нужду, не пожелав беспокоить кого-либо вопросом о том, как добраться до унитаза в углу; не пожелал он также предварительно снять штаны.

– Сетрайкин… Сетаркян… Сетрайняк…

– Здесь, – отозвался профессор.

Он встал со скамьи и подошел к чтецу коррективного курса в форме полицейского офицера, стоявшему у открытой двери в камеру. Офицер выпустил его и запер дверь.

– Я свободен? – спросил Сетракян.

– Полагаю, что да. За вами приехал ваш сын.

– Мой…

Сетракян придержал язык и последовал за офицером в комнату для допросов. Полицейский открыл дверь и предложил ему войти.

Сетракяну потребовалось лишь несколько мгновений, пока за ним закрывалась дверь, чтобы узнать мужчину, который сидел по другую сторону стола. Это был доктор Эфраим Гудвезер из Центра по контролю и профилактике заболеваний.

Рядом с ним сидела женщина, которую он видел возле морга. Сетракян улыбнулся их уловке, хотя появление этих двоих его особо не удивило.

– Значит, началось, – кивнул он.

Темные мешки, свидетельства усталости и недосыпания, набрякли под глазами доктора Гудвезера. Он оглядел старика с головы до ног:

– Вы хотите выбраться отсюда, и я могу вас вытащить. Но слушаю ваши объяснения. Мне нужна информация.

– Я могу ответить на многие ваши вопросы. Но мы уже потеряли уйму времени. Нужно действовать немедленно, сию минуту, если хотим сдержать эту напасть.

– О том я и говорю. Что же это за напасть?

– Пассажиры с самолета. Мертвые ожили.

Эф не знал, что на это ответить. А если бы и знал, не сказал бы ни слова.

– Вам придется многое переосмыслить, доктор Гудвезер, – сказал Сетракян. – Я понимаю, вы думаете, что пойдете на риск, поверив слову незнакомого старика. Но если уж на то пошло, я рискую в тысячу раз больше, доверяясь вам. Мы сейчас говорим о спасении человечества… пусть я и сомневаюсь, что вы в это верите… или хотя бы понимаете, о чем я. Вы думаете, что вербуете меня в свою команду. На самом деле это я вербую вас.

Старый профессор

«Лавка древностей и ломбард Никербокера»

Эф прилепил к ветровому стеклу плакатик «Срочная доставка крови» и припарковался на Восточной Сто девятнадцатой улице, в зоне, где разрешалась только короткая остановка для доставки товаров в окрестные магазинчики, а потом последовал за Сетракяном и Норой к ломбарду, расположенному на соседней улице. Дверь закрывала решетка, окна – металлические жалюзи. Несмотря на табличку «ЗАКРЫТО», у двери отирался мужчина в облегающей куртке из черной шерстяной ткани и высокой вязаной шапке, какие носят растаманы, правда дредов у мужчины не было, вот шапка и обвисала, как схлопнувшееся суфле. Он переминался с ноги на ногу, держа в руках коробку из-под обуви.

Сетракян достал кольцо с ключами, начал отпирать замки на решетке. Со скрюченными пальцами эта задача требовала определенной сноровки.

– Сегодня ломбард не работает. – Он искоса глянул на коробку.

– Взгляните. – Мужчина достал из коробки льняную салфетку и развернул ее – там лежали девять или десять столовых приборов. – Хорошее серебро. Вы покупаете серебро, я знаю.

– Да, покупаю.

Сетракян, открыв замки на решетке, приставил высокую трость к своему плечу, отобрал один нож, прикинул его вес, провел пальцами по лезвию. Похлопав по карманам жилетки, повернулся к Эфу:

– Доктор, у вас есть десять долларов?

Чтобы побыстрее добраться до главного, Эф достал из кармана деньги, отделил десятку и протянул мужчине с коробкой.

Сетракян отдал ему и салфетку с приборами:

– Забирай. Серебро ненастоящее.

Мужчина с благодарностью взял все и попятился с коробкой под мышкой:

– Благослови вас Бог.

– Что ж, довольно скоро увидим. – И с этими словами Сетракян вошел в ломбард.

Эф проводил взглядом свои деньги, уходящие по улице, потом последовал за стариком.

– Свет на стене справа.

Сетракян вновь запер решетку.

Нора щелкнула всеми тремя выключателями сразу, осветив стеклянные выставочные шкафы, полки с товаром и прихожую, где они стояли. Магазин был маленький, словно вбитый в городской квартал ударом деревянного молотка. Первым делом в голову Эфа пришло слово «утиль». Горы и горы утиля. Старые стереосистемы, видеомагнитофоны и прочая устаревшая электроника. Стена музыкальных инструментов, включая банджо и пульты для электронных гитар из восьмидесятых годов. Культовые статуэтки и коллекционные тарелки. Несколько проигрывателей и маленькие микшерные пульты. Запертый стеклянный прилавок с дешевыми брошами и разной бижутерией. Одежда, главным образом зимние пальто с меховыми воротниками.

При виде всего этого барахла сердце у него упало. Он тратит драгоценное время на безумца?

– Послушайте, – обратился Эф к старику, – один наш коллега… мы думаем, он заражен.

Сетракян прошел мимо него, постукивая по полу большой тростью. Рукой в перчатке он поднял прилавок, закрепленный с одной стороны на петлях, пригласил Эфа и Нору пройти:

– Мы поднимемся наверх.

Лестница привела их к двери на втором этаже. Прислонив трость к стене, старик, прежде чем войти, прикоснулся к мезузе. Они очутились в старой квартире с низкими потолками и истертыми коврами. Мебель не сдвигали с места лет тридцать.

– Вы голодны? – спросил Сетракян. – Поищите тут, что-нибудь да найдете.

Он поднял крышку со стоявшего на столе замысловатого контейнера из-под пирожных и достал изнутри пачку бисквитов «Девил догз». Старик достал один, снял с него целлофановую упаковку:

– Нельзя истощать запасы энергии. Их нужно пополнять. Она вам понадобится.

Старик с бисквитом в руке ушел в спальню, чтобы переодеться. Эф оглядел маленькую кухню, потом посмотрел на Нору. Помещение пахло чистотой, несмотря на беспорядок. Нора взяла со стола, у которого стоял только один стул, рамку с черно-белой фотографией молодой женщины. Черные как смоль волосы, простое темное платье. Женщина позировала на громадной скале, выпиравшей из пустынного пляжа, симпатичное лицо озаряла победная улыбка. Эф вернулся в коридор, через который они прошли, посмотрел на старые зеркала, развешенные по стенам, десятки зеркал, самого разного размера. Потемневшие от времени, они едва отражали свет. Старые книги стопками лежали у стен, сужая коридор до узкой тропы.

Старик вернулся, поменяв один костюм на другой, твидовый, тоже с жилеткой, при галстуке, в коричневых кожаных туфлях. Только перчатки на изуродованных руках остались прежние.

– Я вижу, вы коллекционируете зеркала, – заметил Эф.

– Определенные зеркала. Я обнаружил, что в старинных зеркалах истина видна лучше всего.

– Вы готовы рассказать нам, что происходит?

Старик склонил голову набок:

– Доктор, это будет не рассказ. Откровение.

Мимо Эфа он направился к двери, через которую они вошли в квартиру.

– Пожалуйста… пойдемте.

Эф спустился за ним по лестнице, Нора – следом. Они миновали торговый зал на первом этаже и далее спустились уже по винтовой лестнице. Старик переступал со ступени на ступень осторожно, держась одной рукой за железные перила. Его голос наполнял узкий проход:

– Я считаю себя хранилищем древних знаний, полученных от умерших людей и почерпнутых из давно забытых книг. Знаний, собранных за долгую жизнь…

– Остановив нас у морга, вы кое-что сказали, – прервала его Нора. – Дали понять, что вам кое-что известно о трупах, доставленных с самолета. О том, что они не разлагаются, как положено.

– Совершенно верно.

– И на чем основывается это ваше предположение?

– На моем опыте.

На лице Норы отразилось недоумение.

– На опыте, связанном с другими авиационными инцидентами?

– Тот факт, что трупы находились в самолете, чистая случайность. Я сталкивался с этим феноменом раньше. В Будапеште. В Басре. В Праге и в десяти километрах от Парижа. Я видел такое в маленькой рыбацкой деревушке на берегу Желтой реки. Я видел это на высоте двух тысяч метров в Монголии. И – о да! – я сталкивался с этим в Америке. Находил следы. Обычно от этого отмахивались как от случайности или объясняли бешенством, шизофренией, безумием, а в последнее время заговорили о серийных убийствах…

– Подождите-подождите. Вы видели трупы, которые не разлагались?

– Это первая стадия, да.

– Первая стадия, – повторил Эф.

Витая лестница привела к запертой двери. Сетракян достал ключи, отделил нужные, отпер два висячих замка, большой и маленький. Дверь распахнулась внутрь, автоматически зажегся яркий свет, они вошли в большой подвал.

Прежде всего взгляд Эфа упал на древнее оружие, выставленное у стены: полный комплект рыцарских доспехов, железные пластины, защищающие торс и шею японского самурая, плетеные кожаные нагрудники и многое, многое другое. Хватало здесь мечей, кинжалов, ножей с клинками из сверкающей стали. Более современные вещицы лежали на длинном деревянном столе, с аккумуляторами, вставленными в зарядные устройства. Эф узнал приборы ночного видения и модифицированные гвоздезабивные пистолеты. И зеркала, по большей части карманные, поставленные так, что он мог видеть себя, изумленно уставившегося на эту выставку… чего?

– Магазин… – старик указал на потолок, – обеспечивает меня средствами на жизнь, но я занялся этим делом не из любви к транзисторам или фамильным драгоценностям.

Он закрыл дверь, и вокруг нее по всему периметру загорелся черный свет: в светящихся трубках Эф узнал ультрафиолетовые лампы. Световой барьер создавался с тем, чтобы не пропускать в подвал микробы?

Или что-то еще?

– Нет, – говорил старик, – я купил ломбард, потому что он обеспечивал мне доступ к подпольному рынку, имеющему отношение к эзотерике. Старинные вещи, книги. Приобреталось все тайком, но по большей части законным путем. Для моей личной коллекции. Для моих исследований.

Эф вновь огляделся. Представленное в подвале скорее походило не на музейную коллекцию, а на маленький арсенал.

– Для ваших исследований? – переспросил он.

– Именно. Многие годы я был профессором восточноевропейской литературы и фольклора в Венском университете.

Эф посмотрел на старика. Действительно, он одевался, как венский профессор.

– Вы ушли на пенсию, чтобы стать владельцем ломбарда в Гарлеме?

– Я не ушел на пенсию. Меня заставили уйти. С позором. Некие силы объединились против меня. И однако, я оглядываюсь назад и понимаю, что, канув тогда в небытие, спас свою жизнь. – Он повернулся к ним лицом, заложил руки за спину, по-профессорски. – Это бедствие, ранние стадии которого мы сейчас видим, существовало столетия. Тысячелетия. Я подозреваю, хотя и не могу этого доказать, что его история восходит к началу веков.

Эф кивнул, но не потому, что понимал старика. Просто радовался, что наконец-то они сдвинулись с мертвой точки.

– Так мы говорим о вирусе?

– Да. В каком-то смысле. О штамме болезни, которая разлагает как тело, так и душу.

Старик стоял так, что мечи на стене справа и слева от него казались Эфу и Норе стальными крыльями.

– Вы говорите, вирус? Да. Но я предпочитаю другое слово, тоже начинающееся с буквы «в».

– И что это за слово? – спросил Эф.

– Вампир.

Слово, произнесенное с жаром, на мгновение, казалось, повисло в воздухе.

– Вы думаете, – продолжал Сетракян, бывший профессор, – о мрачном типе в черном атласном плаще. Или об отчаянном властолюбце со скрытыми клыками. Или о какой-то экзистенциальной душе, обремененной проклятием вечной жизни. Или… в общем, о Беле Лугоши в компании Эббота и Костелло[51].

Нора снова оглядела подвал:

– Я не вижу ни распятий, ни святой воды. И чеснока вроде бы нет.

– Чеснок определенно повышает иммунитет и зачастую очень полезен. Поэтому его присутствие в мифологии биологически оправданно. Но распятия и святая вода? – Сетракян пожал плечами. – Продукты своего времени. Продукты воспаленного воображения викторианского писателя и религиозного климата той эпохи.

Сомнение на лицах Эфа и Норы не удивило старика.

– Они существовали всегда, – продолжал он. – Гнездились, кормились. Тайно и в темноте, такая уж у них природа. Их семеро, они известны как Патриархи. Владыки. Их больше чем по одному на континент. Как правило, они не одиночки, живут кланами. До последнего времени… последнего с учетом их бесконечного жизненного цикла… они селились на огромной территории, объединяющей то, что сегодня нам известно как Европа, Азия, территория России, арабский мир и Африканский континент. То есть в Старом Свете. Потом среди них произошел раскол. Причина конфликта мне неизвестна. Знаю только, что случилось это за много столетий до открытия Нового Света. Потом создание американских колоний открыло дверь в новый, богатый, стремительно развивающийся мир. Трое Патриархов остались в Старом Свете, трое отправились в Новый. И первые и вторые уважали сферу влияния каждой стороны, поэтому сохранялось установленное перемирие. Проблемой стал седьмой Патриарх. Он – отшельник, одиночка, повернувшийся спиной к обоим кланам. И пусть пока я не могу ничего доказать, внезапность случившегося наводит меня на мысль, что это его рук дело.

– Это? – спросила Нора.

– Вторжение в Новый Свет. Срыв перемирия. Нарушение баланса их существования. Развязывание войны.

– Войны вампиров, – уточнил Эф.

Сетракян сухо улыбнулся:

– Вы все упрощаете, потому что не можете поверить. Уменьшаете, принижаете… Потому что приучены сомневаться и разоблачать. Сводить все к известным фактам, чтобы находить легкие решения. Потому что вы – доктор эпидемиологии, человек науки, и потому что это Америка, где все известно и понятно, Бог – милосердный диктатор, а будущее всегда светлое. – Сетракян как мог, мешали скрюченные пальцы, хлопнул в ладоши. – Такой здесь настрой, и это прекрасно. Я говорю не в насмешку. Это прекрасно – верить только в то, во что хочется верить, и пренебрегать всем остальным. Я уважаю ваш скептицизм, доктор Гудвезер. И говорю это вам в надежде, что вы с уважением отнесетесь к моему опыту в этом вопросе и допустите мои доводы в ваш высокоорганизованный, нацеленный на решение научных проблем разум.

– Так вы говорите, самолет… Один из них прилетел на нем. Этот одиночка.

– Совершенно верно.

– В гробу. В грузовом отсеке.

– В гробу, заполненном землей, – уточнил Сетракян. – Они из земли, вот и любят возвращаться туда, откуда поднялись. Как черви. Vermis. Они зарываются в землю. Мы бы назвали это сном.

– Подальше от дневного света, – вставила Нора.

– Да, от солнечного света. Они наиболее уязвимы вне своих гнезд.

– Но вы сказали, это война вампиров. Не против людей? А как же все эти мертвые пассажиры?

– И это вам будет сложно принять. Для них мы не враги. Мы – недостойный их противник. Они нас таковым не считают. Для них мы – добыча. Мы – еда и питье. Животные в загоне. Бутылки на полке.

Эф почувствовал на спине холодок, однако быстро взял себя в руки:

– Но ведь для любого ваши слова звучат как научная фантастика.

Сетракян нацелил на него скрюченный палец:

– Это устройство в вашем кармане. Ваш мобильный телефон. Вы набираете номер и тут же говорите с человеком, который находится на другом конце света. Вот это научная фантастика, доктор Гудвезер. Научная фантастика, ставшая реальностью. – Тут Сетракян улыбнулся. – Вам нужны доказательства?

Он подошел к низкой скамье у длинной стены. На ней что-то стояло под черным шелковым покрывалом, и этого покрывала Сетракян коснулся странным образом: вытянув руку и взявшись за самый край, стараясь находиться как можно дальше, а потом сдернул его.

Они увидели стеклянную банку, в каких обычно хранят лабораторные образцы. Такие продаются в любом медицинском магазине.

Внутри, в темной жидкости, плавало хорошо сохранившееся человеческое сердце.

Эф присмотрелся:

– Судя по размеру, сердце взрослой женщины. Здоровой. Достаточно молодой. Свежий образец. – Он повернулся к Сетракяну. – И что это доказывает?

– Я вырезал его из груди молодой вдовы около Шкодера, в Северной Албании, весной тысяча девятьсот семьдесят первого года.

Эф улыбнулся этой стариковской байке и наклонился, чтобы лучше рассмотреть сердце.

Что-то похожее на щупальце вырвалось из него, конец присосался к стеклу прямо напротив глаза Эфа.

Тот быстро выпрямился и замер, глядя на банку.

– Э-э-э… что это было? – спросила Нора.

Сердце пришло в движение.

Оно пульсировало.

Билось.

Эф наблюдал, как распластанная, похожая на рот присоска ползает по стеклу. Он посмотрел на Нору, которая, стоя рядом с ним, не отрывала глаз от сердца, затем посмотрел на Сетракяна, сунувшего руки в карманы.

– Оно оживает, как только рядом оказывается человеческая кровь.

На лице Эфа отразилось недоверие. Он сместился вправо от щупальца – присоска тут же отделилась от стекла, и щупальце вновь попыталось его атаковать.

– Господи! – воскликнул Эф.

Пульсирующий орган плавал в растворе, как мясистая рыба-мутант.

– Оно живет без…

Поступления крови к органу не было. Эф осмотрел обрубки сосудов, аорты, полой вены.

– Оно не живое и не мертвое, – подсказал Сетракян. – Оно анимированное. Одержимое, можно сказать. Только вселился в него не бес. Присмотритесь, и вы увидите.

Эф некоторое время наблюдал за пульсациями и скоро понял, что ритм нерегулярный, не такой, как у настоящего сердца. А потом заметил, что внутри что-то движется. Извивается.

– Это… червь? – спросила Нора.

Тонкий и бледный, цвета губ, пяти-семи сантиметров длиной. Они наблюдали, как он кружит по сердцу, будто одинокий часовой, патрулирующий давно брошенную войсками базу.

– Кровяной червь, – уточнил Сетракян. – Капиллярный паразит, который размножается в инфицированных организмах. Я подозреваю, хотя доказательств у меня нет, что он и есть переносчик вируса.

Эф качал головой, не в силах поверить в услышанное:

– А как насчет этой… присоски?

– Вирус видоизменяет хозяина, перестраивает его жизненно важные органы под себя. Другими словами, колонизирует и приспосабливает хозяина для собственного выживания. В данном случае хозяин – вырезанный человеческий орган, плавающий в банке, и вирус нашел способ перестроить его для получения питания.

– Питания? – переспросила Нора.

– Червь живет на крови. Человеческой крови.

– Крови? – Эф смотрел на сердце, в которое вселился червь. – Чьей?

Сетракян вынул из кармана левую руку. В перчатке, из которой торчали кончики пальцев. Подушечку среднего покрывали шрамы.

– Ему хватает нескольких капель, а кормить надо каждые два дня. Он проголодался. Меня же не было.

Старик подошел к скамье, снял с банки крышку. Эф встал так, чтобы все видеть. Сетракян наколол палец острием перочинного ножа. Даже не поморщился, это привычное действие больше не вызывало боли.

Кровь капнула в раствор.

Присоска втянула в себя красные капли, как голодная рыба.

Закончив с кормлением, старик залепил ранку на пальце медицинским клеем из маленького пузырька, который стоял на скамье, и накрыл банку крышкой.

На глазах Эфа присоска стала красной. Червь в сердце задвигался более плавно, сил у него явно прибавилось.

– Так вы говорите, что держите у себя это…

– С весны тысяча девятьсот семьдесят первого года. Отпуск я беру редко… – Сетракян улыбнулся, посмотрел на уколотый палец, потер засохший клей. – Она была выходцем с того света, зараженной. Обращенной. Патриархи, которые не хотят выдавать своего присутствия, убивают жертву, покормившись, чтобы предотвратить распространение вируса. Один человек как-то выжил, вернулся домой и заразил родных, друзей и соседей, – всех в его маленькой деревне. В тело вдовы вирус попал за четыре часа до того, как я ее нашел.

– Четыре часа? Как вы узнали?

– Я видел метку. Метку стригоя.

– Стригоя? – переспросил Эф.

– В Старом Свете так называют вампиров.

– А метка?

– Место проникновения. Узкая полоска на шее, которую, как я понимаю, вы уже встречали.

Эф и Нора кивнули, думая о Джиме.

– Я не из тех людей, для которых вырезать сердце – обычное дело, – печально улыбнулся Сетракян. – Я столкнулся с вдовой совершенно случайно. Но понимал, что без этого никак не обойтись.

– И вы с тех пор держите этого червя у себя? – спросила Нора. – Кормите… как домашнюю зверюшку?

– Да. – Сетракян глянул на банку чуть ли не с любовью. – Он служит мне каждодневным напоминанием. О том, что мне противостоит. О том, что противостоит всем нам.

Эф пришел в ужас:

– И все это время… почему вы никому не показывали? Медицинскому центру? Репортерам?

– Будь все так просто, доктор, об этом секрете узнали бы давным-давно. Но есть силы, которые действуют против нас. Это древний секрет, корни его уходят глубоко, затрагивают интересы многих. Правду никогда не позволили бы донести до широкой общественности, ее подавили бы, а вместе с ней и меня. Вот почему я прятался… прятался у всех на виду… долгие годы. И ждал.

От этого разговора волосы на затылке у Эфа встали дыбом. Вот она, правда, перед ним: человеческое сердце в стеклянной банке, ставшее домом для червя, который набирал силу от крови старика.

– На меня нельзя рассчитывать в качестве хранителя секретов, угрожающих будущему человечества. Больше никто об этом не знает?

– Кто-то знает. Да. Кто-то могущественный. Владыка… он не может путешествовать без помощи. Охрану и безопасный перелет через океан обеспечил ему союзник-человек. Видите ли, вампиры не способны пересекать водные пространства без помощи человека. Человек должен их пригласить. А теперь договоренность… перемирие… нарушено. Этим союзом между стригоем и человеком. Вот почему вторжение получилось столь внезапным. И крайне опасным.

Нора повернулась к Сетракяну:

– И сколько у нас времени?

Старик уже все подсчитал:

– Им понадобится меньше недели, чтобы покончить с Манхэттеном, и менее трех месяцев, чтобы захватить всю страну. А через шесть месяцев – весь мир.

– Никогда, – мотнул головой Эф. – Этому не бывать никогда!

– Я восхищаюсь вашей уверенностью, – сказал Сетракян. – Но вы просто не знаете, с чем вам предстоит столкнуться.

– Ладно, – кивнул Эф. – Тогда скажите… с чего начнем.

Парк-плейс, Трайбека

Василий Фет подъехал на фургоне, принадлежащем муниципалитету Нью-Йорка, о чем говорила соответствующая маркировка на бортах, к многоквартирному дому в южной части Манхэттена. Снаружи дом ничем не выделялся, разве что навесом над входной дверью и швейцаром. Все-таки Трайбека. Он бы дважды проверил адрес, если бы перед домом не стоял микроавтобус департамента здравоохранения с включенной желтой мигалкой. Что любопытно, в большинстве домов и районов города крысоловов встречали с распростертыми объятиями, точно полицейских, прибывающих на место преступления. Но Василий сомневался, что это тот самый случай.

Борта и задние дверцы его фургона украшала надпись: «Дератизационная служба, Нью-Йорк». Инспектор департамента здравоохранения Билл Фербер ждал его на лестнице у входной двери. Его пшеничные усы пребывали в непрерывном движении, потому что он постоянно жевал антиникотиновую резинку.

– Вас, – позвал его Фербер, еще больше сокращая имя Вася, уменьшительное от Василия, полученного при рождении.

Вас, или Ви, как звали его многие, родился в Америке в семье эмигрантов из России. Характерные интонации выдавали в нем бруклинца. Мужчина он был крупный, заполнил собой чуть ли не всю лестницу.

Билли хлопнул его по плечу, поблагодарил за приезд:

– Здесь живет моя племянница. Крыса укусила ее в губу. Знаю, такой дом мне не по карману, но что делать, муж кузины из очень богатой семьи. Понимаешь, родственники есть родственники. Я сказал им, что привезу лучшего крысолова во всем Нью-Йорке.

Василий кивнул со сдержанной гордостью, отличающей крысоловов. Крысолов достигает успеха в тишине. Успех для него – это полное отсутствие следов, исчезновение самой проблемы, любых ее признаков, когда никто и заподозрить бы не мог существование хоть одного грызуна, возможность установки хоть одной ловушки. Успех – это восстановленный порядок.

Василий катил за собой ящик на колесах, напоминающий тот, каким пользуются специалисты по ремонту компьютеров. Они поднялись в квартиру с высокими потолками и просторными комнатами площадью сто семьдесят квадратных метров и стоимостью три миллиона долларов. В одной из комнат, отделанной стеклом, тиком и хромом, на диване цвета баскетбольного мяча сидели девочка, сжимающая куклу, и ее мать. Широкая повязка закрывала верхнюю губу и щеку девочки. Мать, коротко стриженная, в очках с узкими прямоугольными стеклами, была в зеленом шерстяном платье до колен. Василию она показалась гостьей из унылого бесполого будущего. Девочка, лет пяти или шести, еще не отошла от случившегося, в глазах ее стоял страх. Вася улыбнулся малышке, но такие лица, как у него, обычно не располагают к себе детей. Челюсть что обух топора, широко посаженные глаза.

Телевизионная панель висела на стене, словно забранная под стекло картина. Мэр выступал перед букетом микрофонов: пытался ответить на вопросы о пропавших мертвецах с самолета, телах, исчезнувших из городских моргов. Департамент полиции Нью-Йорка уже активно включился в поиски. На мостах и на выезде из тоннелей досматривались все рефрижераторы. Полиция открыла и горячую линию в надежде получить важную информацию. Родственники жертв негодовали, похороны откладывались.

Билл отвел Василия в спальню девочки. Кровать под пологом, телевизор «Братц», инкрустированный драгоценными камнями, такой же компьютер, в углу – аниматронный пони цвета ирисок. Глаза Василия остановились на раскрытом пакете около кровати. Обжаренные крекеры с арахисовым маслом. Ему они тоже нравились.

– Девочка спала днем, – пояснил Билли. – Проснулась, почувствовав, что кто-то грызет ее губу. Вас, эта тварь сидела на подушке. Крыса в кровати. Ребенок теперь месяц не сможет уснуть. Ты слыхал о таком?

Василий покачал головой. Крысы жили внутри и вокруг каждого дома на Манхэттене, что бы ни говорили владельцы и ни думали жильцы, – они просто не афишировали свое присутствие, особенно при свете дня. Крыса нападает на детей, чаще всего кусает в область рта, потому что рот – источник запаха пищи. У серых крыс (Rattus norvegicus) сильно развиты обоняние и вкус. Передние резцы у крыс длинные и острые, крепче алюминия, меди, свинца и железа. Крысы виноваты в четверти случаев нарушений подачи электроэнергии, и, скорее всего, по их вине происходит немалая доля пожаров, причину возникновения которых не удается установить. По прочности их зубы сравнимы со сталью, а строение челюстей, как у крокодилов, позволяет создавать в месте укуса огромное давление. Они могут прогрызать бетон и даже камень.

– Она видела крысу? – спросил Василий.

– Она не знала, что это было. Закричала, вскочила, и тварь убежала. В больнице сказали, что это была крыса.

Василий подошел к окну, приоткрытому на несколько сантиметров, поднял стекло, посмотрел на вымощенный камнем проулок тремя этажами ниже. Пожарная лестница находилась в трех – трех с половиной метрах от окна, но на кирпичах хватало неровностей и трещин. Люди думают, что крысы неуклюжи и медлительны, но на самом деле они могут подниматься по стенам с проворностью белки. Особенно если их влечет еда или подгоняет страх.

Фет отодвинул кровать от стены, перетряс постельное белье, отодвинул кукольный домик, бюро и книжный шкаф, чтобы заглянуть за них, – он не ожидал найти крысу в спальне, просто исключал очевидное.

Он вышел в коридор, катя ящик следом по гладкому навощенному паркету. Зрение у крыс плохое, полагаются они главным образом на обоняние, прокладывают дорожки вдоль стен, редко отходят дальше чем на двадцать метров от своих гнезд. Не доверяют незнакомым местам. Эта крыса нашла дверь и обогнула угол, держась у стены по правую руку, ее жесткая шерсть терлась об пол. Следующая открытая дверь вела в ванную, предназначенную только для девочки, с ковриком-клубничкой, светло-розовой занавеской и корзиной с флаконами пены для ванн и игрушками. Василий огляделся, выискивая места, где могла спрятаться крыса, принюхался, кивнул Билли и закрыл дверь перед его носом.

Билли потоптался у двери, прислушиваясь, потом решил вернуться в гостиную, чтобы успокоить мать, и уже почти туда добрался, когда в ванной что-то грохнуло – пластиковые флаконы с пеной посыпались, Вася фыркнул, а потом произнес какое-то крепкое русское слово.

На лице матери и дочери отразился испуг. Билли поднял руку, призывая к спокойствию (сам он от неожиданности проглотил жвачку), и поспешил обратно.

Фет уже открыл дверь. Его руки чуть ли не до локтей защищали перчатки с кевларовыми пластинками. В правой он держал мешок. В мешке что-то дергалось и извивалось. Что-то большое.

Василий кивнул и протянул мешок Билли.

Билли ничего не оставалось, как взять его, иначе мешок упал бы на пол, а крыса убежала бы. Он надеялся, что материя окажется достаточно прочной (такой она, во всяком случае, выглядела) и большая крыса, беснующаяся внутри, ее не порвет. Билли держал мешок в вытянутой руке, подальше от тела, чтобы крыса не добралась и до него. Василий тем временем спокойно (но очень уж неторопливо) открыл ящик и достал герметически запечатанную коробочку, в которой лежала губка, пропитанная галотаном. Он забрал мешок, чем безмерно обрадовал Билли, приоткрыл, чтобы бросить в него губку, снова закрыл. Крыса все билась, потом начала успокаиваться. Василий потряс мешок, чтобы ускорить процесс.

Он подождал несколько мгновений, пока крыса не затихла, открыл мешок, сунул в него руку, вытащил сначала крысиный хвост. Наркоз уже действовал, но сознания крыса еще не потеряла. Острые когти передних лап рвали воздух, челюсти щелкали, блестящие черные глаза были открыты. Крыса попалась немаленькая, длина тела около двадцати сантиметров, еще столько же приходилось на хвост. Темно-серая шерсть на спинке, грязно-белая на животе. Не сбежавшая от кого-то домашняя любимица, а обычная дикая городская крыса.

Билли давно уже отошел подальше. В свое время он навидался крыс, но так к ним и не привык. Василия компания грызунов совершенно не смущала.

– Она беременна, – указал он.

Крысы вынашивают детенышей двадцать один день и могут принести в одном помете до двадцати штук. То есть одна здоровая самка способна каждый год вынашивать двести пятьдесят крысят, и обычно самок в помете больше, чем самцов.

– Хочешь, чтоб я взял у нее кровь для лаборатории?

Билли покачал головой, на лице у него отразилось такое отвращение, будто Василий предложил ему отведать крысятины.

– В больнице девочке сделали все необходимые уколы. Вас, смотри, какая крыса-то здоровенная! Господи, я хочу сказать, это же не какая-нибудь трущоба в Бушвике, понимаешь?

Василий понимал. Его родители поселились в Бушвике, приехав в страну. На Бушвик волны эмигрантов накатывали с середины девятнадцатого века: немцы, англичане, ирландцы, русские, поляки, итальянцы. Хватало в Бушвике и афроамериканцев, и пуэрториканцев. Теперь там селились доминиканцы, ямайцы, эквадорцы, корейцы, выходцы из стран Юго-Восточной Азии. Василий проводил много времени в беднейших кварталах Нью-Йорка. Он знал семьи, которые диванными подушками, книгами и мебелью отгораживали на ночь часть квартиры от крыс.

Но это нападение действительно выделялось: при свете дня, такое дерзкое. Обычно только самые слабые крысы, изгнанные из колонии, отправлялись на поиски еды на поверхность. А тут сильная, здоровая крыса. Очень необычная ситуация. Крысы существуют, поддерживая хрупкое равновесие в отношениях с человеком, находят уязвимые места цивилизации, кормятся отбросами, стараются не попадаться на глаза, укрываются в стенах или под половицами. Появление крысы символизирует для человека озабоченность и страх. Любой выход крысы за рамки привычного поведения указывает на изменения среды обитания. Как и человек, крысы не любят идти на излишний риск: их могли только заставить выбраться на поверхность.

– Хочешь, чтобы я вычесал шерсть, поискал блох?

– Господи, нет. Просто избавься от нее. И что бы ты ни делал, не показывай девочке. Хватит с бедняжки.

Василий достал из ящика большой пластиковый пакет, запечатал в него крысу вместе еще с одной галотановой губкой – на этот раз со смертельной дозой, – сунул пакет с грызуном в мешок, чтобы скрыть результаты своих трудов, а потом вернулся к работе, начав с кухни. Он отодвинул тяжелую восьмиконфорочную плиту и посудомоечную машину, проверил отверстия для труб под раковиной. Не увидел ни испражнений, ни нор, но все равно оставил приманку за шкафами, раз уж пришел. Обитателям квартиры ничего говорить не стал. Люди нервничают, когда речь заходит о яде, особенно родители, но, сказать по правде, крысиный яд можно найти в каждом доме и на каждой улице Манхэттена. В любом случае, если вы видите что-то напоминающее синие или зеленые дробинки, знайте – неподалеку замечены крысы.

Билли последовал за Василием в подвал. Он содержался в идеальном порядке, никакой рухляди или мусора они не увидели. Василий осмотрел помещение, принюхался. Испражнения крыс он чувствовал за версту, точно так же как крысы чувствовали человеческие запахи. Василий погасил свет, из-за чего Билл сразу занервничал. Фет включил фонарь, который висел на ремне его светло-синего комбинезона, прошелся лиловым, а не белым лучом по полу. В этом свете моча грызунов становилась синей, но здесь он ничего такого не увидел. Тем не менее Василий посыпал пол у стен ядом, по углам расставил ловушки на всякий случай, а потом вместе с Билли вернулся в вестибюль.

Билли поблагодарил Василия, сказал, что он у него в долгу, после чего они расстались. Василий, по-прежнему пребывая в недоумении, убрал ящик на колесиках и дохлую крысу в грузовой отсек своего микроавтобуса, закурил доминиканскую сигару и зашагал по улице к вымощенному камнем проулку, в который выходило окно детской. На всем Манхэттене такие проулки оставались только в Трайбеке.

Буквально через несколько шагов Василий увидел первую крысу. Она кралась, принюхиваясь, вдоль стены здания. Потом заметил вторую, на ветви невысокого дерева, растущего у кирпичной стены. И третью, сидящую в ливневой канаве. Та пила коричневую воду, текущую неизвестно откуда.

Пока он стоял, наблюдая, крысы появлялись между камнями брусчатки, словно вырастали из-под земли. Кости у крыс гибкие, так что они могут пролезть в любую дыру, которая по размерам чуть больше их черепа. То есть диаметр дыры должен составлять каких-нибудь два сантиметра. Они вылезали – по две, по три и быстро разбегались. Используя камни брусчатки как линейку, Василий определил, что длина тел крыс составляла от двадцати до двадцати пяти сантиметров плюс такой же длинный хвост. Другими словами, из-под земли вылезали взрослые особи.

Два мешка для мусора, которые стояли неподалеку, покачивались и раздувались: крысы знакомились с их содержимым. Маленькая крыса попыталась пробежать мимо, но Василий пнул ее рабочим ботинком. Она взлетела в воздух и приземлилась посреди проулка без движения. Тут же на нее набросились другие крысы, их желтые резцы прокусывали шерсть. Самый эффективный способ избавиться от крыс – лишить их еды, чтобы они сожрали друг друга.

Эти крысы хотели есть, и их согнали с насиженного места. Появление такого количества крыс на поверхности ясным днем не могло не вызывать удивления. Такое случалось разве что в преддверии землетрясения или обрушения дома.

Или, иногда, при активных строительных работах.

Василий прошел еще квартал на юг, пересек Баркли-стрит. Небоскребы расступились, и перед глазами Василия распахнулось небо над строительной площадкой площадью в шесть с половиной гектаров.

Он поднялся на одну из обзорных платформ, с которых открывался вид на котлован, появившийся на месте башен Всемирного торгового центра. Сооружение фундамента близилось к завершению, к поверхности земли уже начали подниматься бетонные и стальные колонны, но пока котлован напоминал оспину на лице города.

Василий не забыл апокалипсис сентября 2001-го. Несколько дней после обрушения башен ВТЦ он работал здесь в составе команд департамента здравоохранения. Они начали с разрушенных ресторанов, расположенных по периметру, вычищая остатки еды. Потом спустились в подвалы, на более глубокие уровни, не встречая ни единой живой крысы – только многочисленные следы их присутствия, в том числе цепочки следов на осевшей пыли. Лучше всего он запомнил кондитерскую некой миссис Филдс, где крысы съели практически все. Популяция крыс в районе уничтоженного ВТЦ резко возросла, появилась опасность, что в поисках новых источников еды крысы начнут наводнять окрестные улицы. И вот тогда началась реализация обширной программы, субсидированной федеральным правительством. Под руинами ВТЦ и вокруг них установили десятки тысяч ловушек, рассыпали тонны яда, и благодаря эффективной работе Василия и его коллег вторжения крыс не случилось.

Василий Фет по-прежнему трудился по контракту с государством. Его команда следила за популяцией крыс внутри и вокруг Бэттери-парка, поэтому он прекрасно знал, как обстоит дело с крысами в здешних краях. И до этого дня ничего необычного не замечал.

Он смотрел на бетономешалки, из которых выливался цемент, на краны, перемещающие строительные конструкции. Подождав три минуты, пока молодой человек не освободит подзорную трубу, точно такую же, какие стояли на Эмпайр-стейт-билдинге, он бросил в нее два четвертака и оглядел строительную площадку.

И тут же увидел их, маленькие серые точки, вылезающие из всех щелей, обегающие груды строительного мусора, поднимающиеся по подъездной дороге к Либерти-стрит. Они огибали стальные сваи, вбитые в основание Башни свободы, словно гребаные слаломисты. Фет посмотрел на разрыв в стене: там вскрыли тоннель подземки. По окончании строительства тоннель собирались восстановить. Василий поднял подзорную трубу чуть выше. Крысы бежали и по рельсам, и по технологической бетонной дорожке, что тянулась вдоль них. Они в панике покидали котлован, используя все доступные пути.

Инфекционное отделение Медицинского центра Джамейки

Уже в изоляторе Эф натянул латексные перчатки. Он настоял бы на том, чтобы и Сетракян сделал то же самое, но, еще раз взглянув на искалеченные руки старика, пришел к выводу, что это едва ли получится.

Они вошли в палату Джима Кента, единственную занятую во всем изоляторе. Джим спал, по-прежнему в повседневной одежде, проводки от груди и руки вели к приборам. Дежурная медсестра пояснила: показания (частота сердцебиений, кровяное давление, частота дыхания, уровень кислорода) стали такими низкими, что тревожную сигнализацию пришлось отключить, – звонки не умолкали.

Эф откинул полог из прозрачного пластика и почувствовал, как за его спиной напрягся Сетракян. По мере того как они приближались к кровати, показания параметров жизнедеятельности на мониторах нарастали, что не могло не удивить Эфа.

– Как червь в банке, – пояснил Сетракян. – Он чувствует нас. Чувствует, что кровь близка.

– Не может такого быть, – возразил Эф.

Он шагнул к кровати. Все показатели и активность мозга возросли еще больше.

– Джим… – позвал Эф.

Лицо Кента во сне оставалось расслабленным. Темная кожа приобрела серый оттенок. Эф видел, как под веками быстро двигаются зрачки.

Сетракян придержал полог серебряной головой волка – набалдашником своей трости.

– Не так близко, – предупредил профессор. – Он превращается в вампира. – Старик сунул руку в карман. – Ваше зеркало. Достаньте его.

Во внутреннем кармане пиджака Эфа лежало зеркало размером восемь на десять сантиметров в серебряной рамке, одно из многих, собранных Сетракяном в его подземном арсенале.

– Вы видите в нем свое отражение?

Эф посмотрел в старинное зеркало:

– Конечно.

– А теперь, пожалуйста, посмотрите на меня.

Гудвезер повернул зеркало, поймал отражение:

– И вас вижу.

– У вампиров нет отражений, – вставила Нора.

– Не совсем так, – возразил Сетракян. – Но, пожалуйста… только осторожно, попытайтесь взглянуть на него.

Из-за малых размеров зеркала Эфу пришлось еще на шаг приблизиться к койке. Он вытянул руку, держа зеркало над головой Джима.

Поначалу поймать отражение не получалось. А потом… отражение выглядело так, будто рука Эфа сильно тряслась. Но фон, подушка и изголовье при этом не потеряли четкости.

А вот лицо Джима превратилось в смазанное пятно. Казалось, голова вибрирует с невероятной частотой, поэтому разглядеть черты лица невозможно.

Эф быстро убрал руку.

– Серебряная амальгама. – Сетракян постучал пальцем по своему зеркалу. – В ней дело. В нынешних зеркалах напыление из хрома, вот они ничего и не показывают. Но зеркало с серебряной амальгамой всегда говорит правду.

Гудвезер вновь посмотрелся в зеркало. Нормальное лицо. Разве что рука чуть дрожит.

Он поставил зеркало под углом, нацелил на Джима и вновь вместо лица увидел смазанное пятно. Судя по отражению, голова продолжала вибрировать, хотя на самом деле недвижно лежала на подушке.

Эф протянул зеркало Норе, разделившей его изумление и страх.

– Так это означает… он превращается в… в такого же, как капитан Редферн.

– При обычном заражении на трансформацию и переход к кормлению уходит день и ночь. Для полного преобразования требуются семь ночей. За это время болезнь поглощает тело и трансформирует его под собственные нужды. Для достижения зрелости нужны тридцать ночей.

– Зрелости? – переспросила Нора.

– Молитесь, чтобы мы не увидели этой стадии. – Старик указал на Джима. – Артерии на шее – кратчайший путь к нашей крови. Еще один путь – бедренная артерия.

Надрез на шее Джима был таким аккуратным, невидимым.

– Почему кровь? – спросил Эф.

– Кислород, железо, другие питательные вещества.

– Кислород? – повторила Нора.

Сетракян кивнул:

– Вирус изменяет тело хозяина. Часть превращения – слияние сосудистой и пищеварительной систем в одну. Как у насекомых. В их крови отсутствует комбинация кислорода и железа, которая придает красный цвет человеческой крови. Их кровь – белая.

– А внутренние органы? – спросил Эф. – У Редферна они выглядели так, будто покрылись раковыми опухолями.

– Все тело захватывается и трансформируется. Вирус меняет его под себя. Они больше не дышат. Вдыхают, это остаточный рефлекс, но не получают кислорода. Легкие не используются по назначению, они съеживаются и изменяются.

– У Редферна при нападении изо рта выскакивал некий хорошо развитый орган с жалом на конце.

Сетракян кивнул с таким видом, будто согласился с тривиальным высказыванием Эфа о погоде:

– Да, он увеличивается в размерах во время кормежки. Их плоть становится чуть ли не алой, белки глаз, ногти. Жало, как вы его называете, – это новый орган, видоизмененные глотка, трахея и легкие. Вампир может выстреливать этим органом из грудной клетки на расстояние от полутора до двух метров. Если вскрыть взрослого вампира, обнаружится, что он состоит из мышечной ткани и соединяется с резервуаром, в который поступает кровь. Им необходимо регулярное поступление человеческой крови. В этом смысле они похожи на диабетиков. Не знаю, врач у нас – вы.

– Я тоже так думал, – пробормотал Эф. – Теперь уверенности нет.

– Мне казалось, что вампиры пьют кровь девственниц, – подала голос Нора. – Они способны к гипнозу… превращаются в летучих мышей…

– Их очень уж романтизировали. Правда более… как бы это сказать?

– Ужасна, – предложил Эф.

– Отвратительна, – добавила Нора.

– Нет, – качнул головой Сетракян. – Банальна. Вы почувствовали запах аммиака?

Эф кивнул.

– У них очень компактная пищеварительная система, – пояснил Сетракян. – В ней нет емкостей для хранения пищи. Непереваренная плазма и другие остатки выбрасываются, чтобы освободить место вновь поступающей пище. Зачастую выбрасываются во время кормления.

Внезапно атмосфера внутри пластикового шатра, поставленного над больничной кроватью Джима, изменилась. Голос Сетракяна упал.

– Стригой, – прошипел он. – Здесь.

Гудвезер посмотрел на Джима. Его глаза открылись: черные зрачки, сероватые с оранжевым отливом белки, совсем как небо в сумерках. Он лежал, уставившись в потолок.

Эф почувствовал укол страха. Сетракян подобрался, готовясь нанести удар. Скрюченные пальцы обхватили трость чуть ниже набалдашника в форме волчьей головы. Эфа поразили глубина и сила ненависти в глазах старика.

– Профессор… – прошептал Джим, с его губ сорвался стон.

Веки упали, он вновь погрузился… не в сон – в транс.

Эф повернулся к старику:

– Откуда он… знает вас?

– Он не знает, – ответил Сетракян, не расслабляясь, по-прежнему оставаясь начеку. – Он теперь тот же трутень, часть улья. Общность из многих тел, объединенная единым разумом.

Старик посмотрел на Эфа:

– Эту тварь необходимо уничтожить.

– Что? – вскинулся Эф. – Нет.

– Он более не ваш друг, – настаивал Сетракян. – Он – ваш враг.

– Даже если так, он мой пациент.

– Этот человек не болен. Он перешел в состояние, где болезней более нет. Через несколько часов он переменится полностью. А кроме того, это чрезвычайно опасно – держать его здесь. Как и в случае с пилотом, вы подвергаете опасности людей, находящихся в этом здании.

– А что, если… если он не получит крови?

– Без пищи он начнет пожирать себя. Не получив крови в течение сорока восьми часов, червь берется за мышцы и жировые клетки, процесс этот медленный и болезненный. И так будет продолжаться, пока не останутся только вампирские системы.

Эф все качал головой:

– Мне необходимо составить программу лечения. Если болезнь вызвана вирусом, нужно искать лекарство.

– Лекарство есть только одно, – ответил Сетракян. – Смерть. Уничтожение тела. Милосердная смерть.

– Мы не ветеринары, – отрезал Эф. – Мы не можем убивать людей, которые больны слишком тяжело, чтобы выжить.

– Вы убили пилота.

– Там другое, – пробормотал Гудвезер. – Он напал на Нору и Джима… бросился на меня.

– Ваша философия самозащиты, правильно истолкованная, полностью соответствует и сложившейся ситуации.

– Тогда это философия геноцида.

– А если их цель – уничтожение человечества… каков ваш ответ?

Эф не хотел общих рассуждений. Он смотрел на коллегу. Друга. Сетракян понял, что ему их не переубедить. Пока.

– Отведите меня к останкам пилота, – сказал он. – Возможно, вы измените свою позицию.

Они спускались в подвал молча. Дверь в морг была открыта. Рядом стояли полицейские и администратор больницы.

Эф направился к ним:

– И что тут?..

Он увидел, что металлическая коробка погнута, замок взломан.

Администратор не открывала дверь. Кто-то ее взломал.

Гудвезер быстро заглянул внутрь.

Пустой стол. Останки Редферна исчезли.

Эф повернулся к администратору, но, к собственному изумлению, увидел, что та отошла на несколько шагов и уже что-то говорит полицейским.

Сетракян взял его за руку.

– Нам лучше уйти.

– Но я должен выяснить, где его останки.

– Их нет, – сказал Сетракян. – И нам их уже не найти. – Старик с удивительной силой потянул Эфа за собой. – Я думаю, они сделали свое дело.

– Какое дело? О чем вы?

– Главным образом, отвлекли. И эти останки не мертвее пассажиров с того самолета, чьи тела когда-то лежали в моргах.

Шипсхед-Бей, Бруклин

Только-только овдовевшая, Глори Мюллер искала в Интернете советы тем, чей муж умер, не оставив завещания, когда заметила новостное сообщение об исчезновении трупов пассажиров рейса 753. Она прошла по ссылке, прочитала заметку над названием «Никакой ясности нет». Федеральное бюро расследований через час назначило пресс-конференцию, чтобы объявить об увеличении вознаграждения за любую информацию, связанную с исчезновением из моргов трупов пассажиров, прибывших в Америку рейсом авиакомпании «Реджис эйрлайнс». Заметка пугала. Почему-то Глори вспомнила прошлую ночь: она проснулась от кошмара и услышала шорохи на чердаке.

Из того сна, что разбудил ее, она помнила только одно: Герман, ее муж, вернулся из мертвых. Произошла ошибка; этой странной трагедии с пассажирами и экипажем рейса 753 в действительности не было, и Герман прибыл к двери черного хода их дома в Шипсхед-Бее с улыбкой на лице – улыбкой типа «а ты думала, что избавилась от меня?» – в ожидании ужина.

На людях Глори играла роль скромной скорбящей вдовы и не собиралась отступать от нее во время расследования и судебного разбирательства. Она никому не расскажет, что полагает подарком судьбы трагические обстоятельства, забравшие жизнь мужа, с которым прожила тринадцать лет.

Тринадцать лет семейной жизни. Тринадцать лет оскорблений и побоев, в последнее время все чаще и чаще в присутствии их мальчиков, девяти и одиннадцати лет. Глори жила в постоянном страхе перед переменами настроения мужа и даже позволяла себе (только в мечтах, ни о какой реальности речь не шла) задаться вопросом: а не забрать ли ей мальчиков и не уехать ли, пока он навещает умирающую мать в Гейдельберге? Но куда она могла уехать? А главное, что бы он сделал с ней и с детьми, когда нашел бы их? И она знала, он найдет.

Но Бог проявил милосердие. Наконец-то услышал молитвы. Спас ее и мальчиков. Убрал черную тень, которая столько лет накрывала их дом.

Она поднялась на второй этаж, посмотрела на крышку чердачного люка, на болтающуюся веревку, опускающую крышку.

Еноты. Они вернулись. Герман поймал одного на чердаке, вынес обезумевшего от страха зверька во двор и при детях показательно казнил.

Но это уже в прошлом. Теперь бояться нечего. До прихода детей из школы оставался час, и Глори решила подняться наверх, все равно хотела просмотреть вещи Германа. Старые вещи собирали по четвергам, почему бы не подготовить все к этому дню?

Ей требовалось оружие, и прежде всего в голову пришла мысль о мачете Германа. Он купил его несколько лет назад и держал в запертом сарайчике, примыкавшем к дому. Когда Глори спросила его, зачем покупать мачете, вещь, уместную в джунглях, но не в Шипсхед-Бее, Герман просто фыркнул: «Не твоего ума дело».

И так всегда. Он давно уже не считал ее за человека. Глори отцепила ключ с крючка на обратной стороне двери кладовой, вышла из дому, сняла замок, открыла двери сарая. Она нашла мачете, завернутый в клеенку, под старым набором для крикета, подаренным им на свадьбу (теперь она использует его на растопку). Принесла сверток на кухню, положила на стол, замялась, прежде чем развернуть.

Она всегда связывала мачете со злом. Всегда представляла себе, что мачете сыграет злую роль в судьбе их семьи. Возможно, именно этим мачете Герман ее и убьет. Тем не менее она развернула его, но очень осторожно, словно спящего маленького демона. Герман никогда не позволял ей прикасаться к его вещам.

Глори увидела длинное, широкое, толстое лезвие, рукоятку в коричневой коже, чуть истертой рукой прежнего владельца. Она подняла, повертела, почувствовав вес этого необычного большого ножа. Увидела свое отражение в стеклянной дверце микроволновки, испугалась. Женщина с мачете посреди кухни.

Она чокнулась, и только из-за него, из-за Германа.

Глори пошла наверх с мачете в руке. Она встала под крышкой люка, взялась за веревку. Потянула. Крышка пошла вниз, на скрипучих пружинах повернулась на сорок пять градусов. Шум этот мог напугать любых зверьков. Глори замерла, прислушиваясь к звукам наверху, но там стояла тишина.

Она повернула выключатель, однако свет на чердаке не зажегся. Еще две попытки ни к чему не привели. После Рождества на чердак она не поднималась, так что лампочка могла перегореть. Но мансардное окно в крыше давало достаточно света.

Глори раздвинула закрепленную на крышке люка лестницу, начала подниматься. Три ступеньки, и ее голова оказалась выше уровня пола. Отделку чердака они еще не закончили, поэтому между брусьями лежали полотна теплоизоляции из розового стекловолокна. Листы фанеры позволяли подойти к четырем квадратам, где пол уже настелили. На них и складывали всякое старье.

На чердаке оказалось темнее, чем ожидала Глори, и она сразу поняла почему. Два тюка с ее одеждой, приваленные к низкому мансардному окну, эффективно блокировали свет. Эту одежду Глори носила еще до того, как вышла замуж за Германа, и тряпки тринадцать лет пролежали в пластиковых, застегнутых на молнию тюках. По листам фанеры Глори добралась до окна, откинула от него тюки и подумала, что хорошо бы просмотреть свою старую одежду, вспомнить себя молодой. Но потом увидела там, где заканчивалась фанерная дорожка, пустую полосу между двумя брусьями. Кто-то зачем-то снял изоляцию.

Она заметила вторую пустую полосу.

Еще одну.

Глори замерла, спиной что-то почувствовала. Она боялась обернуться, но вспомнила про зажатый в руке мачете.

У вертикальной стены чердака, вдали от мансардного окна, кучей лежали снятые полотна изоляции. Вокруг валялись клочки стекловолокна, словно какое-то животное строило себе гнездо.

Не енот. Размером побольше. Гораздо больше.

Куча лежала неподвижно, устроенная как укрытие. Неужели Герман что-то тут делал без ее ведома? И какой страшный секрет хранился под розовым стекловолокном?

Подняв мачете правой рукой, левой она потянула за конец полоски, вытаскивая ее из кучи.

Ничего ее глазам не открылось.

Она вытянула вторую полоску и тут увидела волосатую мужскую руку.

Глори узнала эту руку. Поняла, кому она принадлежит.

Она не могла поверить своим глазам.

По-прежнему с поднятым мачете, Глори потянула на себя полотно изоляции.

Его рубашка. С коротким рукавом, какие ему нравились. Герман носил их даже зимой, гордился своими мускулистыми волосатыми руками. А вот часы и обручальное кольцо исчезли. Она не могла этого осознать. Не могла с этим сжиться. Муж, от которого вроде бы избавилась. Тиран. Погромщик. Садист.

Она стояла над его спящим телом с мачете, занесенным, как дамоклов меч, и ударила бы, если б он шевельнулся.

Глори медленно опустила руку с мачете, и та повисла как плеть. И тут до Глори дошло: он – призрак, вернувшийся из мертвых, чтобы преследовать ее до самой смерти, от него никогда не избавиться.

В этот самый момент Герман открыл глаза.

Веки поднялись, он смотрел прямо перед собой.

Глори замерла. Она хотела убежать, хотела закричать, но не могла.

Глаза Германа поворачивались, пока не остановились на ней. Все тот же злобный взгляд. Все та же ухмылка. Предвестники беды.

И тут в ее голове что-то щелкнуло.

В это же время четырехлетняя Люси Нидем стояла на подъездной дорожке одного из соседних домов и кормила крекерами куклу, которой дала имя Дорогая Крошка. Вдруг Люси перестала жевать хрустящие крекеры и прислушалась к сдавленным крикам и звукам сильных ударов – чпок! чпок! – раздававшимся… где-то неподалеку. Она посмотрела на свой дом, в одну сторону, в другую, наморщила носик. Люси стояла очень тихо, с торчащим изо рта крекером, прислушиваясь к этим странным звукам. Она уже собиралась пойти к папуле и рассказать ему, и тут он сам вышел на подъездную дорожку, разговаривая по мобильнику. Но так уж случилось, что крекеры высыпались у Люси из пакета, она присела на корточки, начала их есть прямо с земли, а после того как на нее наорали, напрочь забыла и о сдавленных криках, и о всяких там «чпок! чпок!».

Глори стояла на чердаке, тяжело дыша. Она держала мачете обеими руками. Герман, разрубленный на куски, лежал на липкой розовой теплоизоляции, весь чердак забрызгало что-то белое. Белое?! Глори трясло, к горлу подкатила тошнота. Она оглядела содеянное.

Дважды лезвие попадало в деревянный брус, и у Глори создавалось ощущение, будто Герман пытается вырвать у нее мачете. Она яростно выдергивала его из дерева и вновь принималась рубить.

Глори отступила на шаг. Она не могла поверить, что все это – ее работа.

Отрубленная голова Германа закатилась меж двух брусьев и лежала лицом вниз. Кусочек розовой теплоизоляции прилип к щеке, как сахарная вата. Несколько ударов пришлись в ребра, она отрубила ему одну ногу, промежность сочилась белым.

Белым…

Глори почувствовала, как что-то капает ей на шлепанец. Она увидела кровь, красную кровь, и поняла, что зацепила мачете себя, левую руку, хотя и не чувствовала боли. Она подняла руку к лицу, чтобы осмотреть рану, разбрасывая красные капли по фанере.

И здесь белое?

Нет, она увидела что-то темное, маленькое, извивающееся. Глаза у нее слезились, она моргала, ее все еще не отпускала ярость. Она не могла доверять своим глазам.

Глори почувствовала, как зачесалась лодыжка над окровавленным шлепанцем. Потом зачесалось выше, выше, она потерла по бедру тупой стороной мачете, покрытого белой липкой жидкостью.

Зачесалась другая нога. И… тут же… где-то на талии. Она поняла, что у нее истерика, ей кажется, будто по телу ползают насекомые. Она отступила еще на шаг и едва не свалилась с дорожки, выложенной листами фанеры.

Более всего нервировали неприятные ощущения в промежности, потом они сместились к анусу. Инстинктивно Глори сжала ягодицы, словно боясь, что обделается. Сфинктер сузился, и она надолго застыла в таком положении, как парализованная, пока неприятные ощущения не начали уходить. Она разжала ягодицы, расслабилась. Поняла, что необходимо спуститься в ванную, принять душ. Но тут же ей показалось, будто что-то ползает под блузкой. И царапину на левой руке вдруг стало жечь, как огнем.

Боль, пронзившая кишки, заставила согнуться вдвое. Пальцы разжались, мачете упал на фанеру, крик душевной боли сорвался с губ Глори. Она чувствовала, как что-то ползет у нее под кожей, и, пока рот оставался открытым, еще один капиллярный червь переместился с шеи на челюсть и, миновав губу, нырнул в рот, чтобы пробраться в горло.

Фрибург, Нью-Йорк

Ночь быстро приближалась. Эф мчал на восток по автостраде Кросс-айленд в округ Нассау.

– Так вы говорите, что пассажиры из городских моргов, те, которых ищет весь город… просто разошлись по домам?

Старый профессор сидел на заднем сиденье, шляпа лежала на коленях.

– Кровь хочет крови, – ответил он. – Обращенные, эти выходцы с того света, прежде всего отыскивают родственников и друзей, которые еще не инфицированы. Они возвращаются ночью к тем, с кем связаны эмоционально. К своим близким. Полагаю, это домашний инстинкт. Тот самый, что направляет собак, которые пробегают сотни километров, чтобы вернуться к хозяевам. Когда разум отказывает, животные инстинкты выходят на первый план. Этими существами движут самые примитивные желания. Есть. Прятаться. Гнездиться.

– Возвращаться к людям, которые скорбят о них. – Нора, ехавшая на переднем сиденье рядом с Эфом, покачала головой. – Чтобы напасть и заразить?

Гудвезер в молчании свернул с автострады. Эта история с вампирами была для него все равно что несъедобная еда: разум отказывался ее принимать. Он жевал и жевал, но никак не мог проглотить.

Когда Сетракян попросил его взять список пассажиров рейса 753, Эф сразу подумал о девочке, Эмме Гилбартон. Он видел ее еще в самолете. Она сидела рядом с матерью, держа ее за руку. Лучшей возможности проверить версию Сетракяна быть не могло. Уж если двенадцатилетняя девочка смогла дойти из морга в Куинсе до своего дома во Фрибурге…

Но теперь, остановившись у нужного здания, красивого особняка на широкой улице (и особняки стояли на хорошем расстоянии друг от друга), Эф осознал, что они поступают неправильно, что через несколько минут разбудят мужчину, который внезапно остался без семьи, потеряв жену и единственного ребенка.

Эф по себе знал, каково это.

Сетракян вышел из «эксплорера», надел шляпу. В руке он нес длинную трость, на которую никогда не опирался при ходьбе. В этот вечерний час улица затихла. В некоторых домах светились окна, но люди не прогуливались по тротуарам, мимо не проезжали автомобили. Дом Гилбартонов смотрел на них темными окнами. Сетракян вручил Эфу и Норе фонари с синими лампочками – похожие на лампы черного света, которыми они пользовались, но более тяжелые.

Они подошли к двери, и Сетракян нажал кнопку звонка набалдашником трости. Никто не ответил, и старик попытался повернуть ручку двери, не прикасаясь к ней голыми пальцами. Не оставляя отпечатков.

Эф понял, что для старика такое не впервой.

Парадную дверь, похоже, заперли на все замки.

– Пойдемте.

Профессор первым спустился с крыльца и двинулся вокруг дома. Они попали на просторный двор, за которым начинался лес. В свете поднявшейся молодой луны их тени скользили по подстриженной траве.

Сетракян остановился, указал на навес, под которым виднелась широко раскрытая дверь в подвал.

Старик повернул к навесу. Эф и Нора последовали за ним. Каменные ступени уходили в темноту. Сетракян оглядел высокие деревья, окружавшие двор.

– Мы не можем просто взять и войти в чужой дом, – запротестовал Эф.

– После заката солнца это крайне неосмотрительно, – согласился Сетракян, – но ждать нет никакой возможности.

– Нет, я про нарушение частной собственности, – гнул свое Гудвезер. – Сначала нужно позвонить в полицию.

Сетракян взял у Эфа фонарь, сурово посмотрел на него:

– То, что мы должны здесь сделать… они не поймут.

Он включил фонарь – зажглись две синие лампы. Черный свет мало чем отличался от того, что излучали «волшебные палочки», которыми пользовались Эф и Нора, разве только был ярче и выделял больше тепла: в фонарях Сетракяна стояли более мощные батарейки.

– Черный свет? – уточнил Эф.

– Черный свет – всего лишь длинноволновое ультрафиолетовое излучение, или ДУИ. Он совершенно безвреден. Ультрафиолет среднего диапазона вызывает ожог кожи и может привести к раку. Вот это, – он направлял фонарь в сторону от них, – коротковолновый ультрафиолет. Убивает микроорганизмы, используется для стерилизации. Разрушает связи ДНК. Прямые лучи очень вредны для человеческой кожи. Но против вампиров – это смертоносное оружие.

Старик зашагал по ступеням с фонарем в одной руке и тростью в другой. Освещенности ультрафиолетовый диапазон практически не прибавляет, так что свет фонаря только нагонял мрака. На каменных стенах, меж которых они спускались, белым светился мох.

В подвале Эф разглядел лестницу, которая вела на первый этаж. Рядом стояли стиральная машина и автомат для игры в пинбол.

На бетонном полу лежало тело.

Мужчина в пижаме. Эф рванулся к нему, как требовал врачебный долг, но вдруг остановился. Нора щелкнула выключателем на стене. Свет не зажегся.

Сетракян наклонился над мужчиной, направил фонарь на его шею: высветился короткий прямой синий шрам, слева от горла.

– Он обращен, – констатировал Сетракян.

Старик отдал фонарь Эфу. Нора включила свой и осветила лицо мужчины: ее глазам открылась подкожная маска. И вновь, как и у Редферна, пятна, формирующие внутреннее лицо, изменили форму, сложились в гримасу, пытаясь ускользнуть от света.

Сетракян порыскал немного и быстро нашел нужную ему вещь: новенький топор с деревянной ручкой и сверкающим стальным лезвием, который был прислонен к угловому верстаку. Профессор вернулся, держа его обеими руками.

– Подождите, – попытался остановить его Эф.

– Пожалуйста, отойдите, доктор, – ровным голосом велел старик.

– Он же просто лежит.

– Он скоро встанет.

Сетракян указал на лестницу, которая вела во двор, но взор его не отрывался от мужчины.

– Девочка уже вышла на охоту. Кормится. – Сетракян занес топор. – Я не прошу вас оправдывать мои действия, доктор. Пожалуйста, отойдите.

По решимости, написанной на лице старика, Эф понял, что топор опустится, будет он стоять на пути или нет. Эф отступил на несколько шагов. Топор выглядел тяжеловатым, с учетом габаритов и возраста Сетракяна, но, зажатый в обеих руках, легко взлетел над его головой.

А потом руки расслабились. Локти опустились.

Голова повернулась к лестнице во двор. Старик прислушался.

Эф тоже услышал. Хруст сухих листьев.

Поначалу он предположил, что это какое-то животное, но быстро понял: идет двуногое существо.

Шаги. Человека. Или… «когда-то-человека». Шаги приближались.

Сетракян опустил топор:

– Встаньте у входа. Молчите. Закройте за ней дверь. – Он взял у Эфа фонарь, отдал топор. – Она не должна уйти.

Сам старик отошел к тому месту, где прислонил к стене трость.

Эф встал позади открытой двери в подвал, прижался спиной к стене. Нора – рядом с ним. Обоих трясло от вторжения в чужой дом. Шаги все приближались, легкие и тихие.

Остановились на верхней ступени. Едва заметная тень, отбрасываемая лунным светом, легла на пол: голова и плечи.

Шаги начали спускаться.

Вновь остановились, на этот раз у самой двери. Эф стоял совсем рядом, прижимая топор к груди. В щель между дверью и косяком он видел девочку: маленькую, со светлыми волосами, падающими на плечи, в пижаме. Босоногая, она застыла с висящими как плети руками. Грудь поднималась и опускалась, но парка́ дыхания, срывающегося с губ, Эф в лунном свете не увидел.

Позже Гудвезер узнал о вампирах гораздо больше. А в тот момент он не представлял себе, что у девочки значительно обострились слух и обоняние. Она слышала кровь, пульсирующую в его теле, в телах Норы и старого профессора, ощущала углекислый газ, который они выдыхали. Она уже плохо различала цвета, а вот термовидение, способность определять живых существ по тепловой ауре, у нее еще не развилось.

Она сделала еще несколько шагов вперед, из прямоугольника лунного света в полную темноту подвала. В дом вошел призрак. Эфу следовало захлопнуть дверь, но само присутствие девочки парализовало его.

Она повернулась в ту сторону, где стоял Сетракян, определяя его местоположение. Старик включил фонарь. Девочка с застывшим лицом тупо смотрела на него. Сетракян двинулся к ней. Она почувствовала тепло лампы и повернулась к дверному проему, чтобы убежать.

Эф толкнул тяжелую, обшитую металлом дверь – она с грохотом захлопнулась, фундамент завибрировал. Эф даже испугался, что сейчас рухнет весь дом.

Девочка Эмма Гилбартон теперь видела их всех. В ультрафиолете Эф разглядел синие следы на губах и маленьком подбородке девочки, словно она испачкалась во флуоресцентной краске.

Потом вспомнил: в ультрафиолетовом свете кровь светится синим.

Сетракян держал фонарь в вытянутой руке, не подпуская девочку к себе. Она пятилась от него, словно зверь от горящего факела. Сетракян подошел ближе, и девочка прижалась спиной к стене. Из ее горла вырвался низкий стон отчаяния.

– Доктор, – позвал Сетракян. – Доктор, идите сюда. Быстро!

Эф подошел, взял фонарь у старика, отдал ему топор; все это время девочку заливал черный свет.

Сетракян отступил на шаг. Отброшенный топор загремел по бетонному полу; старик ухватил трость под серебряной рукоятью и резким движением отсоединил набалдашник.

Из деревянных ножен Сетракян вытащил серебряный меч.

– Поторопитесь, – выдохнул Эф, наблюдая, как девочка корчится у стены в смертоносных лучах фонаря.

Она увидела белое лезвие, и на ее лице отразилось нечто вроде страха. Но тут же страх сменился яростью.

– Поторопитесь! – повторил Эф, он хотел, чтобы все побыстрее закончилось.

Девочка зашипела, и в ней, под кожей, Эф увидел темную тень: демон рвался наружу.

Нора наблюдала за мужчиной, лежавшим на полу. Его тело шевельнулось, глаза открылись.

– Профессор! – позвала Нора.

Но старик не отрывал взгляда от девочки. Тем временем Гэри Гилбартон сел, потом поднялся. В пижаме, босой, с открытыми глазами.

– Профессор! – Нора включила свой фонарь.

В нем что-то треснуло. Она потрясла фонарь, ударила по дну, где находились батарейки. Черный свет замигал, погас, вновь зажегся.

– Профессор! – крикнула Нора.

Мигающий свет привлек внимание Сетракяна. Он повернулся к мертвецу, еще нетвердо держащемуся на ногах. Полагаясь скорее на мастерство, чем на силу, двумя ударами меча в живот и грудь старик заставил Гилбартона согнуться пополам. Из ран потекла белая жидкость.

Эф, оставленный один на один с девочкой, с ужасом смотрел, как демон в ней готовится к прыжку. Не зная, что происходит у него за спиной, он крикнул:

– Профессор Сетракян!

Сетракян нанес два удара в плечи Гилбартона – руки мертвеца повисли, – потом перерезал подколенные сухожилия. Мертвец теперь стоял на четвереньках, подняв голову и вытянув шею. Сетракян вскинул меч и произнес несколько слов на иностранном языке, произнес торжественно, после чего меч опустился, рассек шею и отделил голову от туловища, которое повалилось на бетонный пол.

– Профессор! – вновь крикнул Эф.

Он направил фонарь на девочку, терзая ее светом… девочку примерно того же возраста, что и Зак… ее широко распахнутые глаза налились синевой… то были кровавые слезы!.. а тварь, сидевшая внутри, исходила яростью.

Рот девочки открылся, словно она хотела что-то сказать. Словно собралась запеть. Рот раскрывался все шире, и из него показалось то самое щупальце с жалом на конце. Щупальце раздувалось, голодные глаза девочки засверкали, словно предчувствуя поживу.

Старик уже стоял рядом с Эфом, выставив перед собой меч.

– Назад, стригой! – крикнул он.

Девочка повернулась к нему, ее глаза по-прежнему сверкали. Серебряное лезвие меча было липким от белой жидкости. Сетракян произнес те же слова и занес меч, держа его обеими руками. Эф подался назад, чтобы не оказаться на пути лезвия.

В последний момент девочка подняла руку, и меч отсек кисть, прежде чем отделить голову от шеи. Одного удара вполне хватило. Белая жидкость выплеснулась на стену – не как из артерии, скорее как из ведра. Тело, кисть, голова упали на пол, голова чуть откатилась.

Сетракян опустил меч, взял у Эфа фонарь и торжествующе направил свет на шею девочки. Но, как сразу понял Эф, не для того, чтобы отметить победу: в луже густой белой крови копошились твари.

Черви-паразиты. Они сворачивались клубком и застывали, когда на них падал ультрафиолетовый свет. Старик обеззараживал место казни.

Эф услышал шаги на каменных ступенях: Нора поднималась по лестнице. Он побежал следом, чуть не споткнувшись об обезглавленное тело Гилбартона. Гудвезер выскочил на траву, в ночной воздух.

Нора бежала к темным деревьям. Он успел догнать ее, прежде чем она добралась до леса, остановил, обнял, крепко прижал к себе. Она рыдала, уткнувшись ему в грудь, и он не отпускал ее, пока Сетракян не вышел во двор.

Дыхание старика паром вырывалось в холодный воздух, грудь высоко поднималась. Он прижимал руку к сердцу. Спутанные седые волосы сверкали в лунном свете, отчего Сетракян мог показаться безумцем (впрочем, в тот момент для Эфа безумием было все, что происходило вокруг).

Он вытер лезвие о траву, прежде чем сунуть в деревянные ножны и, повернув, превратить в обычную с виду трость.

– Она освобождена, – сказал Сетракян. – Дочь и отец могут теперь упокоиться.

При свете луны он проверил туфли и манжеты брюк – нет ли где пятен вампирской крови. Нора не отрывала от него глаз.

– Кто вы? – спросила она.

– Простой пилигрим, – ответил старик. – Такой же, как и вы.

Они направились к «эксплореру». Эфа трясло, когда они пересекали лужайку перед домом, он оглядывался, в любой момент ожидая нападения вампиров. Сетракян открыл заднюю дверцу, взял с сиденья запасные батареи, установил их в один из фонарей, убедился, что тот светит.

– Подождите здесь, пожалуйста, – попросил он.

– Подождать чего? – спросил Эф.

– Вы видели кровь на ее губах, на подбородке. Она напилась крови. Работа не закончена.

Старик направился к соседнему дому. Эф уставился на него. Нора, привалившись к борту внедорожника, шумно глотала слюну.

– Вы только что убили двух человек в подвале их собственного дома.

– Эта зараза распространяется людьми. Точнее, нелюдями.

И старик ушел.

– Вампиры, господи… – минуту спустя выдохнула Нора.

– Правило номер один, – сказал Эф. – Борись с болезнью, не с жертвами.

– Нельзя демонизировать больных, – кивнула Нора.

– Но теперь… теперь больные и есть демоны. – Эф понимал, что противоречит сам себе. – Зараженные – активные распространители болезни, и их надо остановить. Убить. Уничтожить.

– А что скажет об этом директор Барнс?

– Мы не можем ждать, пока он что-то скажет, – ответил Эф. – Похоже, мы и так ждали слишком долго.

Они замолчали. Вскоре вернулся Сетракян с тростью-мечом и еще теплым фонарем:

– Дело сделано.

– Сделано? – Нора все еще пребывала в ужасе от увиденного. – И что теперь? Вы понимаете, что на борту находилось более двухсот человек?

– Все гораздо хуже, – поправил ее Сетракян. – На нас надвигается вторая ночь. Вторая волна распространения заразы.

Вторая ночь

Патриция энергично провела рукой по волосам, ото лба к затылку, словно отбрасывая потерянные часы еще одного дня. Она с нетерпением ожидала возвращения Марка, и не потому, что испытала бы чувство глубокого удовлетворения, сбросив ему детей с коротким: «Вот». Ей хотелось поделиться с ним новостью дня: няня Лассов (за ней Патриция следила через щель между шторами гостиной) выбежала из дома буквально через пять минут после того, как вошла. Детей Патриция не увидела, а темнокожая старуха бежала так, словно за ней гнался дьявол.

Ух-х-х, эти Лассы! И как же соседи могут тебя достать! Особенно эта тощая Джоан, обожавшая рассказывать об их винном погребе в европейском стиле, «вырытом прямо в земле». Патриция привычно показала средний палец дому Лассов. Ей не терпелось выяснить, что известно Марку о Роджере Лассе, находился ли он все еще за океаном. Она хотела сравнить впечатления. Похоже, она и ее муж ладили, лишь когда мыли косточки друзьям, родственникам и соседям. Возможно, мусоля супружеские проблемы и семейные неудачи других, они обращали меньше внимания на собственные неурядицы.

Скандал всегда получался лучше после бокала-другого белого вина, и Патриция одним большим глотком допила второй. Сверившись с кухонными часами, она решила притормозить, учитывая предсказуемое недовольство Марка: ну как же, прийти домой и обнаружить, что жена вырвалась вперед на два бокала. А впрочем – пошел он! Сидит весь день в офисе, ходит на ленч, встречается с людьми, домой вернуться не спешит, успевает только на последний поезд. А она торчит тут с малышкой, Маркусом, няней и садовником…

Патриция налила себе еще вина, гадая, сколько пройдет времени, прежде чем Маркус, этот маленький ревнивый демон, разбудит сестричку. Няня, прежде чем уйти, уложила Жаклин спать, и малышка еще не проснулась. Патриция вновь посмотрела на часы, отметив, что тихий час сегодня затянулся. Надо же, эти дети просто чемпионы сна! Подкрепившись еще одним глотком вина и думая о своем маленьком озорном четырехлетнем террористе, она отложила забитый рекламой журнал «Куки» и по черной лестнице поднялась на второй этаж.

Сначала Патриция заглянула к Маркусу. Он лежал лицом вниз на сине-красно-белом ковре с эмблемой «Нью-Йорк рейнджерс» рядом с кроватью в виде саней. Включенная электронная игра соседствовала с его вытянутой рукой. Вымотался. И конечно же, придется дорого заплатить за столь долгий дневной сон. Когда теперь удастся угомонить этого бандита?.. Но, опять же, это уже вахта Марка.

Патриция пошла по коридору, недоумевая и хмурясь при виде комков черной земли на ковровой дорожке, – ох уж этот маленький демон! Она остановилась у закрытой двери, с ручки на ленточке свешивалась шелковая подушечка в виде сердца с надписью: «Ш-Ш-Ш! АНГЕЛ СПИТ!» Патриция открыла дверь, вошла в полутемную теплую детскую и вздрогнула, увидев силуэт взрослого человека, раскачивающегося в кресле-качалке у детской кроватки. Это была женщина, и в руках она держала маленький сверток.

Незнакомка качала ее Жаклин! Но в теплой комнате, устланной толстым ковром, при мягком приглушенном свете в этом не усматривалось ничего предосудительного.

– Кто?..

Патриция приблизилась еще на шаг.

– Джоан? Джоан… это ты? – Она подошла ближе. – Как ты?.. Ты прошла через гараж?

Джоан – это действительно была она – перестала раскачиваться и встала. Лампа с розовым абажуром находилась у нее за спиной, так что Патриция не могла разглядеть лицо соседки, отметила только как-то странно искривленный рот. И пахло от Джоан грязью. Патриция тут же вспомнила свою сестру, тот ужасный, ужасный День благодарения в прошлом году. Неужели у Джоан такой же нервный срыв?

И почему она здесь, почему держит на руках крошку Жаклин?

Джоан подняла руки, протягивая младенца Патриции. Та взяла дочку и сразу поняла – что-то не так. Неподвижность девочки отличалась от сонной расслабленности.

В тревоге Патриция отбросила край одеяла с личика дочки.

Розовые губки младенца чуть разошлись. Темные глазки смотрели в одну точку. У самой шейки одеяло было мокрым. Патриция дотронулась до него и тут же отдернула руку – два пальца стали липкими от крови.

Крик, поднявшийся из груди Патриции, не успел сорваться с губ…

Анна Мария была на грани безумия в прямом смысле этого слова. Она стояла на кухне и шептала молитвы, ухватившись за край раковины, словно дом, в котором она столько лет прожила с мужем, превратился в утлый челн, застигнутый жестоким штормом посреди океана. Она просила Бога подсказать, что делать, облегчить страдания, дать надежду. Она знала, что ее Энсель – не зло. Не такой, каким кажется сейчас. Просто он очень, очень болен. (Но он убил собак!) И какой бы ни была болезнь, она в конце концов пройдет, и Энсель опять станет нормальным.

Анна Мария посмотрела на запертый сарай в темном дворе. Вроде бы там пока все тихо.

Сомнения вернулись, как и в тот момент, когда она услышала сообщение об исчезновении из моргов тел пассажиров рейса 753. Что-то происходило, что-то ужасное (он убил собак!), и предчувствие беды, грозившее сокрушить ее, удавалось остановить только регулярными походами к зеркалам и раковине. Анна Мария мыла руки и прикасалась к собственному отражению, тревожилась и молилась.

Почему Энсель на день закапывался в землю? (Он убил собак!) Почему не говорил ни слова, только рычал и повизгивал? (Как собаки, которых он убил!)

Ночь вновь захватывала небо… чего Анна Мария страшилась весь день.

Почему он сейчас такой тихий?

Прежде чем успела подумать о том, что делает, прежде чем потеряла ту толику решимости, что еще оставалась в ней, Анна Мария вышла из дому и спустилась по ступеням заднего крыльца. Не посмотрела на могилы собак, не поддалась этому безумию. Теперь она должна быть сильной. Еще какое-то время…

Двери сарая. Замок и цепь. Она постояла, прислушиваясь и с такой силой вдавливая кулак в рот, что заболели передние зубы.

Что бы сделал Энсель? Открыл бы он дверь, если бы в сарае находилась она? Заставил бы себя взглянуть на нее?

Да, безусловно.

Анна Мария отперла замок ключом, который висел на груди. Размотала цепь. Отступила назад, встав так, чтобы он не достал ее (от столба Энсель мог отойти лишь на длину цепи), и распахнула створки.

Ужасный запах. Дикая вонь, от которой заслезились глаза. И там ее Энсель.

Она ничего не видела. Вслушалась. Ничто не заставило бы ее войти в сарай.

– Энсель?

Ее едва слышный шепот. И ни звука в ответ.

– Энсель.

Шуршание. Движение земли. Ох, ну почему она не взяла с собой ручной фонарик?

Она потянулась вперед, чтобы пошире распахнуть одну створку и впустить в сарай лунный свет.

И увидела Энселя. Наполовину выбравшись из земли, он смотрел на дверной проем, в его запавших глазах стояла боль. Анна Мария сразу поняла, что он умирает. Ее Энсель умирает. Она вновь подумала о собаках, которые раньше спали в сарае, о Папе и Герти, дорогих ее сердцу сенбернарах, которых он убил и чье место сознательно занял… да… чтобы спасти ее, Анну Марию, и детей.

И тут она поняла. Ему требовалось причинить кому-то боль, чтобы спасти себя. Чтобы ожить.

Анна Мария дрожала под лунным светом как лист на ветру, глядя на страдающее существо, в которое превратился ее муж.

Он хотел, чтобы она принесла себя в жертву. Анна Мария это знала. Чувствовала.

Энсель застонал. Стон этот шел из глубины, словно с самого дна его голодного, пустого желудка.

Анна Мария не могла этого сделать. Плача, она закрыла створки и навалилась на них всем телом, будто навеки запечатывая этот труп, уже не живой, но еще и не мертвый. Энсель слишком ослаб, чтобы вновь броситься на дверь. Анна Мария услышала еще один стон.

Она уже продела в ручки цепь, когда услышала хруст гравия у себя за спиной, и обмерла, боясь, что вновь пришел полицейский. Шаги приближались, она обернулась и увидела господина Отиша, вдовца, пожилого лысоватого мужчину, в рубашке с воротником-стойкой, в расстегнутом кардигане, мешковатых брюках. Того самого соседа, живущего на другой стороне улицы, который вызывал полицию. Из тех соседей, что сгребают опавшие листья со своего участка на улицу, чтобы ветром их унесло тебе на лужайку. Человека, которого они с мужем никогда не видели и не слышали, пока не возникало некое неудобство, виновниками которого он полагал их самих или детей.

– Ваши собаки все более изобретательны в стремлении не дать мне уснуть, – начал господин Отиш, даже не поздоровавшись.

Его присутствие, его вторжение в кошмар поставило Анну Марию в тупик. «Собаки?»

Он говорил об Энселе, о том, как тот шумел в ночи.

– Если ваши животные болеют, их нужно отвезти к ветеринару, который их либо вылечит, либо усыпит.

Потрясенная, Анна Мария не могла даже ответить. А господин Отиш миновал подъездную дорожку и через двор направился к ней, с пренебрежением глянув на сарай, из которого тут же донесся тягостный стон.

Лицо господина Отиша недовольно дернулось.

– Вы должны что-то сделать с этими собаками. Не то я снова вызову полицию, прямо сейчас.

– Нет!

Страх вырвался прежде, чем Анна Мария сумела его удержать.

Господин Отиш улыбнулся, удивленный ее смятением, наслаждаясь тем, что теперь она в его власти.

– Тогда что вы собираетесь делать?

Ее рот открылся, но она не могла найти ответ:

– Я… я постараюсь… только я не знаю, что делать.

Он посмотрел на заднее крыльцо, на свет в кухне:

– Есть в доме мужчина? Я бы лучше поговорил с ним.

Анна Мария покачала головой.

Из сарая донесся очередной стон.

– Что ж, вам придется что-то с ними сделать… а не то это сделаю я. Любой, кто вырос на ферме, скажет вам, госпожа Барбур, что собаки – служебные животные и церемониться с ними нет нужды. Плетка им куда полезнее, чем ласка. Особенно таким неуклюжим ленивцам, как сенбернары.

Что-то из сказанного дошло до нее. Что-то о собаках…

Плетка.

Столб и цепи появились в сарае только потому, что Пап и Герти несколько раз убегали… и однажды, совсем недавно… Герти, более добрая из них двоих, более доверчивая, вернулась с исхлестанными спиной и лапами…

Словно кто-то пустил в ход плетку.

Обычно сдержанная и застенчивая, Анна Мария в этот момент забыла всякий страх. Она смотрела на этого мужчину, этого черствого сухаря так, словно пелена упала с ее глаз.

– Так это вы! – Ее подбородок задрожал, но уже от ярости. – Вы это сделали. С Герти. Мучили собаку…

Глаза господина Отиша блеснули – он не привык к отпору – и тем самым выдали его.

– Если я это и сделал, – к нему вернулась привычная самоуверенность, – то потому, что он это заслужил.

Анна Мария закипела от ярости. Все, что копилось в последние дни… уехавшие дети… похороненные собаки… заболевший муж.

– Она… – процедила Анна Мария.

– Что?

– Она. Герти. Она…

Опять стон. Жуткий, протяжный.

Энселю было плохо. Он изнывал от… от голода?..

Анна Мария попятилась, дрожа, – устрашившись не соседа, а собственной ярости.

– Хотите все увидеть? – услышала Анна Мария свой голос.

– А что там такое?

Сарай за ее спиной и сам был словно изготовившийся к прыжку зверь.

– Идите посмотрите. Хотите научить их вести себя, как должно? Давайте поглядим, что вам удастся сделать.

В его глазах читалось негодование. Женщина посмела бросить ему вызов.

– Вы серьезно?

– Хотите навести порядок? Хотите тишины и спокойствия? Что ж, я тоже. – Анна Мария вытерла с подбородка капельки слюны, потрясла мокрым пальцем. – Я тоже!

Господин Отиш долго смотрел на нее:

– Соседи правы. Вы сумасшедшая.

Анна Мария ответила безумной улыбкой, и он направился к деревьям, которые росли по другую сторону забора. Сосед сломал длинную ветку, со свистом резанул ей воздух, удовлетворенно кивнул и двинулся к сараю.

– Я хочу, чтобы вы знали. – Господин Отиш повернулся к Анне Марии, протянув свободную руку к цепи. – Я делаю это скорее для вас, чем для себя.

Анну Марию трясло: она наблюдала, как господин Отиш вытягивает из ручек цепь. Створки разошлись, и он оказался в пределах досягаемости сидевшего на цепи Энселя.

– Так где ваши собаки? – успел спросить он.

Анна Мария услышала нечеловеческий рев, цепь звякнула, будто кто-то рассыпал по бетону монеты, створки широко распахнулись, господин Отиш шагнул вперед, а через мгновение его крик, который только начал набирать силу, оборвался. Она подбежала и бросилась всем телом на створки, не давая мистеру Отишу выскочить из сарая, просунула цепь в ручки, замотала ее, навесила замок, повернула ключ и помчалась домой, подальше от сарая и безжалостного поступка, который только что совершила.

Марк Блессидж стоял в холле своего дома с коммуникатором в руке, не зная, что и делать. Никаких сообщений от жены. Ее мобильный телефон лежал в сумочке, автомобиль «вольво-универсал», стоял на подъездной дорожке, переносное детское креслице он видел в прихожей. Не нашел он записки и на кухонном острове, где оставили недопитый бокал вина. Патриция, Маркус и крошка Жаклин исчезли.

Марк проверил гараж: все автомобили и детские коляски на месте.

Он проверил календарь в коридоре: никаких встреч. Жена разозлилась на него за очередную задержку и решила таким образом наказать его? Марк включил телевизор в попытке скоротать время, но понял, что ему действительно тревожно. Дважды он снимал телефонную трубку, чтобы позвонить в полицию, но так и не решился: появление патрульной машины у его дома грозило публичным скандалом. Он вышел из парадной двери, постоял на крыльце, оглядывая лужайку и цветочные клумбы. Посмотрел направо-налево – может, жена и дети пошли к соседям? – но заметил, что практически во всех домах не горит свет. Ни мягкого желтого свечения настольных ламп, ни отсвета компьютерных мониторов на дорогих сатиновых занавесках, ни сияния плазменных панелей сквозь кружево ручной работы.

Он посмотрел на дом Лассов на другой стороне улицы. Красивый фасад, почтенного возраста белый кирпич. И там, похоже, никого. Произошла катастрофа местного масштаба, о которой он ничего не знал? Объявлена и проведена эвакуация?

Потом он увидел, как кто-то прошел сквозь зеленую изгородь, разделяющую участки Лассов и Берри. Женщина. В лунном свете, пробивающемся сквозь кроны дубов, Марк увидел, что ее волосы всклокочены, а одежда в беспорядке. Она держала на руках спящего ребенка пяти или шести лет. Женщина пересекла подъездную дорожку, на мгновение скрылась за «лексусом», на котором ездила Джоан Ласс, потом через боковую дверь вошла в гараж. Прежде чем войти, женщина повернула голову и увидела Марка, стоявшего на крыльце. Не помахала рукой, не кивнула, но от ее взгляда в груди Марка похолодело.

Он понял, что это не Джоан Ласс. Но возможно, домоправительница Лассов.

Марк решил подождать, пока в доме не зажжется свет. Однако окна остались темными. Более чем странно, но, как бы то ни было, за весь этот вечер он больше никого не увидел. Поэтому Марк спустился с крыльца, вышел по дорожке на улицу, пересек ее и по подъездной дорожке Лассов зашагал к той самой двери, через которую вошла в гараж женщина.

Наружная застекленная дверь была закрыта, а внутренняя – распахнута. Вместо звонка он постучал по стеклу, повернул ручку, открыл дверь:

– Есть кто-нибудь?

По выложенному плиткой полу прихожей Марк прошел на кухню, включил свет:

– Джоан? Роджер?

На полу чернели земляные следы, оставленные босыми ногами. Кто-то хватался грязными, тоже в земле, руками за ручки шкафчиков и края столиков. На кухонном острове в проволочной вазе лежали груши.

– Кто-нибудь дома?

Марк уже понял, что Джоан и Роджера нет, но все равно хотел поговорить с домоправительницей. Она не стала бы рассказывать соседям, что Блессиджи не знают, куда подевались их дети, а Марк Блессидж не может найти свою пристрастившуюся к бутылке жену. И если он ошибается и Джоан все-таки дома, что ж, он спросит, где его семейство, словно заглянул ненароком. «Дети нынче такие деловые, как за ними уследить?» А если услышит, как кто-то судачит о его странном поведении, то, пожалуй, приведет в дом к тому человеку орду босоногих крестьян, которую Лассы, очевидно, прогнали сквозь свою кухню.

– Это Марк Блессидж, что живет напротив. Есть здесь кто-нибудь?

Он не был в их доме с мая, со дня рождения мальчика. Родители купили ему детский гоночный электромобиль, но, поскольку устройство для крепления прицепа на этой модели отсутствовало (а ребенок, похоже, грезил тягово-сцепными устройствами), мальчик направил автомобиль в стол с праздничным тортом, аккурат после того, как нанятые официанты в костюмах Губки Боба Квадратные Штаны наполнили все чашки соком. «Что ж, – прокомментировал тогда Роджер, – по крайней мере, он знает, что ему нравится». Шутка всех рассмешила, а сока хватило, чтобы вновь наполнить чашки.

Марк прошел через распашные двери в гостиную, откуда через большие окна смог взглянуть на собственный дом. Он понаслаждался видом – эта перспектива ему открывалась нечасто. Чертовски красивый дом. Хотя этот тупоголовый мексиканец опять неровно подстриг зеленую изгородь с западной стороны.

Из подвала донеслись шаги. По лестнице поднимался не один человек – несколько.

– Эй, привет! – позвал он, подумав, что эти босоногие крестьяне, похоже, здесь уже освоились. – Я Марк Блессидж, живу напротив.

Ему никто не ответил.

– Извините, что вошел без спроса, но я подумал…

Он вернулся на кухню и замер на пороге. Перед ним стояли человек десять. Двое детей, они вышли из-за кухонного острова. Дети были чужие. Некоторые лица он узнал. Жители Бронксвилла, он их видел в кофейне, или на станции, или в клубе. Одна женщина, Кэрол, была матерью приятеля Маркуса. Еще один мужчина – посыльным «Ю-пи-эс» в фирменной коричневой рубашке и шортах. Очень разношерстная компания… Ни Лассов, ни Блессиджей Марк не увидел.

– Извините, если я помешал…

Только теперь он хорошенько разглядел этих людей, цвет их лиц, глаза. Они смотрели на него, не произнося ни слова. Такими он людей никогда не видел. И чувствовал исходящее от них тепло.

Позади всех стояла домоправительница. С раскрасневшимся лицом, с красными глазами. На ее блузе краснело пятно, немытые волосы висели патлами. Одежда и кожа выглядели так, словно она спала на вспаханной земле.

Марк откинул со лба прядь волос, наткнулся спиной на дверь и понял, что пятится. Люди двинулись на него, за исключением домоправительницы, которая стояла в стороне и наблюдала. Один ребенок, шустрый чернобровый парнишка, залез на кухонный остров и стал на голову выше всех взрослых. Он разбежался по гранитной поверхности, оттолкнулся и прыгнул на Марка, которому не оставалось ничего другого, как выставить руки и поймать его. В полете рот мальчика открылся, и, когда руки вцепились Марку в плечи, изо рта показалось что-то вроде хвоста скорпиона с жалом на конце. Жало вонзилось Марку в шею, пробило кожу и мышцы, достало до сонной артерии. Боль была такая, будто в шею воткнули раскаленный шампур.

Марка отбросило назад, он врезался в дверь, повалился на пол. Мальчишка держался крепко, словно привязанный к шее. Он уселся Марку на грудь, и Марк почувствовал, как из него уходит кровь. Высасывается. Перетекает в ребенка.

Он попытался что-то сказать, попытался закричать, но слова застряли в горле. Марка словно парализовало. Что-то изменилось и в его пульсе… и он по-прежнему не мог издать ни звука.

Грудью мальчишка прижимался к груди Марка, и тот чувствовал слабое биение детского сердца… или чего-то еще. По мере того как кровь покидала Марка, биение учащалось и набирало силу – тук-тук-тук, – переходило в радостный галоп.

Мышца с жалом раздувалась, белки глаз мальчишки наливались алым, а пальцы с возрастающей силой впивались в плечи, удерживая жертву, не давая ей вырваться.

Все остальные тоже протиснулись в дверь и принялись сдирать с Марка одежду, их жала впивались в плоть, из него высасывали последние капли крови.

В нос ударил резкий запах аммиака, заслезились глаза. Марк почувствовал, как на грудь полилось что-то теплое, будто только что сваренный, но уже подостывший суп, и руки Марка, которыми тот пытался оторвать от себя тельце, стали влажными. Мальчишка обделался, обделал Марка, продолжая кормиться, только его экскременты вонью превосходили человеческие.

Боль распространилась по всему телу, дошла до кончиков пальцев, пронзила грудь, мозг. Шею больше ничего не сдавливало, но Марк уже и не мог кричать. Раскаленная добела звезда немыслимой боли разом погасла, сменившись кромешной тьмой.

Нива приоткрыла дверь спальни, чтобы убедиться, что дети наконец-то заснули. Кин и Одри лежали в спальных мешках на полу, рядом с кроватью ее внучки Нарушты. Дети Джоан все время вели себя хорошо, все-таки Нива стала их няней довольно давно, едва Одри исполнилось четыре месяца, но вечером расплакались. Заскучали по своим кроватям. Спрашивали, когда смогут вернуться домой, когда Нива отвезет их обратно. Себастьяна, дочь Нивы, постоянно интересовалась, не пришла ли еще полиция. Но Нива боялась не полиции.

Себастьяна родилась в Соединенных Штатах, получила образование в американских школах, на ней стояла печать американского невежества. Раз в год Нива возила дочь на Гаити, но остров так и не стал для нее родным домом. Дочь отвергала и тамошний образ жизни, и тамошние традиции. Она отвергала древнее знание, потому что новое привлекало ее внешним блеском. Нива злилась на дочь, которая полагала ее суеверной дурой. Особенно теперь, когда она, спасая двух избалованных, но еще не до конца испорченных детей, поставила под удар собственную семью.

Ниву воспитали в лоне католической церкви, но ее дедушка по линии матери исповедовал вудуизм, был деревенским бокором, иначе говоря, уиганом, жрецом (некоторые называли их колдунами), практиковал как белую, так и черную магию. Говорили, что он обладает великой силой, защищающей от злой энергии, и не раз целительства ради создавал астральных зомби, то есть заключал душу больного в фетиш (неживой предмет). Однако дедушка никогда не обращался к самому черному из искусств вуду – не оживлял трупы, не создавал зомби из тел, покинутых душой. Он никогда не делал этого, говоря, что слишком уважает черную сторону и пересечение черты между живым и неживым – прямое оскорбление лоа, духов вуду (для вудуистов они вроде святых или ангелов), которые служили посредниками между человеком и безразличным Создателем. При этом дедушка участвовал в службах, которые по существу ничем не отличались от экзорцизма, изгонял зло из других, сбившихся с пути уинганов. Нива порой присутствовала на этих церемониях и видела лица несмертных.

Когда Джоан заперлась в своей комнате в первую ночь (ее богато обставленная спальня ничем не уступала спальням «люксов» в тех отелях на Манхэттене, в которых Нива прибиралась, когда приехала в Америку) и стоны наконец-то прекратились, Нива заглянула туда, чтобы проведать ее. Мертвые глаза Джоан смотрели в никуда, сердце учащенно билось; простыни промокли от пота. Подушку запачкала выхаркнутая беловатая кровь. Ниве доводилось ухаживать за больными и умирающими, поэтому она, увидев Джоан Ласс, поняла, что происходящее с ее работодательницей – не болезнь, а что-то другое, намного хуже. Вот почему, выйдя из спальни Джоан, она забрала детей и уехала.

Нива прошлась по квартире, проверяя окна. Они жили на первом этаже дома, рассчитанного на три семьи, так что улицу и соседние дома она видела сквозь железные решетки. Решетки хорошо защищали от грабителей, но Нива сомневалась, что они сдержат кого-то еще. После полудня она уже выходила из дому, чтобы подергать решетки, убедиться в их крепости. Но, решив подстраховаться – Себастьяне она ничего не сказала, чтобы избежать лекции о мерах противопожарной безопасности, – прибила рамы к подоконникам, а потом задвинула окно в детскую книжным шкафом. Более того, она, разумеется никого не поставив в известность, натерла чесноком все железные решетки. Помнила она и о литровой бутыли святой воды, которую принесла из своей церкви, хотя сомневалась в ее эффективности: распятие ничем ей не помогло в подвале дома Лассов.

Нервничая, однако не теряя присутствия духа, Нива задернула все шторы и зажгла все лампы, потом села в кресло и положила ноги на кофейный столик. Туфли на низком широком каблуке (ортопедические, Нива страдала плоскостопием) поставила рядом, на случай, если придется куда-то бежать, и приготовилась ко второй ночной вахте. Она включила телевизор, приглушив звук, – лишь для того, чтобы скрасить одиночество. На экран не смотрела, занятая своими мыслями.

Пренебрежительное отношение дочери к обычаям предков тревожило Ниву. Пожалуй, даже больше, чем следовало. В этом проявлялась озабоченность каждого иммигранта тем, что его или ее отпрыски заменят новой культурой традиции родной страны. Однако страхи Нивы были куда более конкретны: она опасалась, что чрезмерная самоуверенность американизированной дочери в конце концов причинит ей вред. Для Себастьяны темнота ночи представляла собой всего лишь неудобство, дефицит света, который легко восполнялся с щелчком выключателя. Ночь она воспринимала как время отдыха, время расслабления, когда могла распустить волосы и забыть о бдительности. Нива не считала электричество талисманом, защищающим от темноты. Ночь – это реальность. Ночь – не отсутствие света, наоборот, день – короткая передышка от нависающей над миром тьмы…

Тихое поскребывание будто вытолкнуло ее из сна. По телевизору показывали рекламу: губка на экране буквально всасывала в себя грязь. Нива застыла, прислушиваясь. Поскребывание доносилось от входной двери. Поначалу она подумала, что Эмиль вернулся домой (ее племянник работал таксистом в ночную смену), но если бы он забыл ключ, то позвонил бы.

Кто-то стоял у входной двери. Но не стучал и не звонил.

Нива прокралась по коридору, замерла у двери, прислушиваясь. Только деревянная перегородка отделяла ее от того, что находилось снаружи.

Она чувствовала чье-то присутствие. Она представила себе, что, прикоснувшись к двери (чего не сделала), почувствует и тепло.

Дверь была самой обычной, с достаточно надежным врезным замком, без глазка, без наружной сетки. Зато со старомодной почтовой щелью в нижней части дверного полотна, в тридцати сантиметрах от пола.

Петли крышки над прорезью скрипнули. Латунная пластинка поднялась, и Нива бросилась в коридор. Постояла там – подальше от двери, она была очень напугана, – потом метнулась в ванную, к корзине с детскими купальными игрушками. Она схватила водяной пистолет своей внучки, открыла бутылку святой воды и залила ее в крошечное отверстие, пролив не меньше того, что попало в пластиковый ствол.

С игрушкой она вернулась к двери. По ту сторону царила тишина, но чье-то присутствие по-прежнему чувствовалось. Нива неуклюже опустилась на распухшее колено, зацепив чулком шершавую половицу. От щели она находилась достаточно близко, чтобы почувствовать дуновение холодного ночного воздуха.

У игрушечного пистолета был длинный тонкий ствол. Нива вспомнила, что нужно отвести назад помпу, чтобы создать давление, потом сунула ствол в щель, а когда латунная крышка скрипнула и ствол прошел наружу, нажала на спусковой крючок.

Нива стреляла вслепую, вверх-вниз, в стороны, разбрызгивая воду во всех направлениях. Она представляла себе, как Джоан Ласс горит огнем, как вода, ставшая кислотой, прожигает ее тело, словно сам Иисус разит ее золотым мечом… но не услышала никаких воплей боли.

А потом в щели появилась рука. Пальцы ухватились за ствол, пытаясь вырвать водяной пистолет. Нива потянула игрушку на себя, она хорошо разглядела пальцы. Грязные, в земле, как у гробокопателя, с кроваво-красными ногтевыми ложами. Святая вода текла по коже, размазывала грязь, но не дымилась и не прожигала.

Никакого эффекта.

Рука тянула ствол на себя, пыталась протащить через щель. И вот тут Нива поняла, что рука пытается добраться до нее. Она отпустила игрушку. Конечность принялась мять и вертеть ее, пока пластмасса не треснула. Остатки святой воды вылились. Нива поползла назад, отталкиваясь руками и ногами; незваный гость ломился в дверь. Он наваливался на нее всем телом, дергал за ручку. Петли вибрировали, стены дрожали, фотография мужчины и мальчика на охоте слетела с крючка. Стекло разбилось. Нива тем временем добралась до дальнего края маленькой прихожей. Она плечом ткнулась в стойку для зонтов, из которой, помимо зонтов, торчала бейсбольная бита. Нива, не поднимаясь с пола, схватила ее, обеими руками сжала черную рукоятку.

Дерево держалось. Старая дверь, которую Нива ненавидела, потому что летом она расширялась от жары и залипала в дверной коробке, противостояла ударам. Как и врезной замок. Как и ручка. И существо, находившееся за дверью, угомонилось. Может, даже ушло.

Ждать света дня. Вот и все, что могла Нива.

– Нива?

Кин, мальчик Лассов, стоял позади нее в тренировочных штанах и футболке. Нива и не ожидала от себя такой прыти. Она подскочила к нему, закрыла рот рукой, увела за угол. Она встала спиной к стене, прижимая к себе мальчика.

Тварь за дверью узнала голос собственного сына?

Нива прислушалась. Мальчик рвался из ее рук, пытаясь заговорить.

– Тише, дитя.

И она услышала. Поскребывание. Еще крепче прижав к себе ребенка, Нива выглянула из-за угла.

Из почтовой щели торчал грязный палец. Нива вновь нырнула за угол. Но успела заметить в щели два горящих красных глаза, оглядывавшие прихожую.

Руди Уэйн, агент Габриэля Боливара, приехал на такси к его дому после позднего обеда-совещания с господином Чоу из «Би-эм-джи». Он не смог связаться с Габом по телефону, но поползли слухи об ухудшении его здоровья после этой истории с рейсом 753. Папарацци сфотографировал Габа в инвалидном кресле, и Руди хотел убедиться, что все это чушь. Подходя к двери дома на Вестри-стрит, репортеров он не заметил. На тротуаре сидела лишь горстка обкуренных готов.

Они вскочили, когда Руди поднялся по ступеням.

– И как там? – спросил он.

– Мы слышали, он сегодня принимает посетителей.

Руди вскинул голову: не светилось ни одного окна, даже в пентхаусе.

– Похоже, вечеринка закончилась.

– Никакой вечеринки нет, – ответила пухленькая девица с цветными эластичными ленточками, свисающими с булавки в ее щеке. – Он пустил в дом и папарацци.

Руди пожал плечами, набрал на пульте код, вошел, закрыл за собой дверь. По крайней мере, самочувствие Габа улучшилось. Мимо черных пантер Руди проследовал в темный вестибюль. Лампочки на лестнице не горели, выключатели не сработали. Подумав, Руди достал мобильный телефон и перевел дисплей в режим «постоянная подсветка». Поведя рукой, в голубом свете дисплея он увидел у ног крылатого ангела цифровые фотоаппараты и видеокамеры – оружие папарацци. Они лежали грудой, как обувь у плавательного бассейна.

– Эй!

Эхо его голоса быстро затихло на недостроенных этажах. Руди двинулся вверх по мраморной лестнице, освещая путь голубым электронным светом. Ему предстояло уговорить Габа поучаствовать в шоу на следующей неделе, да и даты выступления в канун и после Хеллоуина требовали согласования.

Он добрался до верхнего этажа. Свет не горел и в огромной спальне Боливара.

– Эй, Габ? Это я, приятель. Надеюсь, ничего непристойного не увижу.

Ему никто не ответил. Тишина в пентхаусе стояла мертвая. Руди посветил на кровать и обнаружил смятые простыни, но не принявшего лишнего Габа. Вероятно, отправился куда-нибудь поразвлечься. Как обычно.

Руди прошел в большую ванную, чтобы отлить. Он увидел на столике пузырек викодина, хрустальный фужер, уловил запах виски. После короткой паузы Руди вытряс на ладонь две таблетки, помыл фужер в раковине, запил таблетки водой из-под крана.

Он уже ставил фужер на столик, когда уловил за спиной движение. Руди быстро повернулся и увидел Габа, входящего из темноты в ванную. Зеркала по обе стороны от двери создавали ощущение, будто в ванную вошли сотни Габов.

– Габ, господи, ты меня напугал!

Искренняя улыбка Руди увяла, потому что Габ молчал, глядя на него. В слабом свете дисплея кожа певца казалась темной, а глаза блестели красным. Тонкий черный халат Габриэль надел на голое тело. Руки висели вдоль туловища. Он никак не поприветствовал своего агента.

– Что не так, приятель? – Руди заметил, какие грязные у Габа руки и грудь. – Ты в угольном ящике ночевал?

Габ молча стоял, размноженный зеркалами.

– От тебя просто несет, приятель. – Руди поднес руку к носу. – Что с тобой происходит?

Тут он почувствовал странное тепло, идущее от Габа, и посветил дисплеем на лицо рок-звезды. Глаза никак не отреагировали на свет.

– Приятель, ты слишком давно не смывал грим.

Таблетки начали действовать. Комната, зеркала расширились, как мехи аккордеона. Руди махнул рукой с мобильником, и вся ванная замерцала.

– Послушай, приятель. – Отсутствие всякой реакции тревожило Руди. – Если ты чем-то закинулся, давай я завтра зайду.

Он попытался обойти Габа слева, то тот его не пропустил. Руди отступил на шаг и направил дисплей на лицо своего давнишнего клиента:

– Габ, приятель, какого?..

Боливар распахнул халат, раскинул руки, как крылья, прежде чем тот упал на пол.

Руди ахнул. Тело Габа стало серым, костлявым, но поразила агента, конечно же, промежность.

Без единого волоска, гладкая, как у куклы. Гениталии исчезли бесследно.

Рука Габа закрыла Руди рот. Тот попытался вырваться, но опоздал. Руди увидел, что Габ улыбается, а потом нижняя челюсть его отвалилась и во рту начал извиваться какой-то хлыст. В слабом свете дисплея Руди набрал девятку, единицу, единицу, и тут хлыст вылетел изо рта. Два нароста по бокам сдувались и раздувались.

Руди увидел все это за мгновение до того, как жало впилось в его шею. Мобильник упал на пол, под дергающиеся ноги. Клавишу вызова Руди нажать не успел.

Девятилетняя Джини Миллсам не чувствовала усталости, возвращаясь домой с матерью. Красочный мюзикл потряс ее до глубины души, спать совершенно не хотелось. Теперь она точно знала, кем станет, когда вырастет. Не педагогом балетной школы – особенно после того, как Синди Вили сломала два пальца, неудачно приземлившись после прыжка, – не олимпийской чемпионкой по гимнастике – конь наводил на нее страх. Она станет – барабанная дробь! – Бродвейской Актрисой! Выкрасит волосы в коралловый цвет, сыграет Ариэль, главную роль в «Русалочке», после окончания спектакля будет раз за разом, под гром аплодисментов, выходить на поклоны, а потом отправится на встречу с юными театралами, будет подписывать программки и улыбаться в камеры мобильников… И наконец после одного из выступлений выберет самую вежливую и искреннюю девочку из всех зрителей, пригласит ее в дублерши и научит всему, что знает сама. Мама станет ее парикмахером-стилистом, а папочка, который остался дома с Джастином, – агентом, как отец Ханны Монтаны. И Джастин… ну, Джастин может оставаться дома и заниматься, чем ему заблагорассудится.

Она сидела в мчащемся на юг вагоне подземки, обхватив подбородок рукой, и мечтала. Она видела свое отражение в окне, видела ярко освещенный вагон, но лампы иногда гасли, и в один из таких моментов Джини увидела за окном открытое пространство: вагон выскочил из тоннеля и еще не въехал в другой. Увидела она и еще кое-что, буквально на долю секунды. Образ этот промелькнул так быстро, что сознание девятилетней девочки не смогло его переварить. Она даже не поняла, что увидела. И не могла сказать, почему вдруг расплакалась. Ее рыдания разбудили мать, такую красивую, в нарядных пальто и платье. Она успокаивала дочку, пытаясь понять, что спровоцировало рыдания. Джини могла только ткнуть пальцем в окно. И остаток пути провела, прижавшись к матери, под ее оберегающей рукой.

Но Владыка увидел ее. Владыка видел все. Даже (и прежде всего) когда кормился. У него было невероятное, чуть ли не телескопическое ночное зрение, и в мире, сотканном из оттенков серого, источники тепла светились для него яркой белизной.

Закончив, но не утолив жажду (всегда неутолимую), он позволил добыче соскользнуть по его телу, могучие руки освободили обращенного человека, который мешком свалился на землю. В тоннелях вокруг шептал ветер, раздувая его черный плащ, вдали гремели поезда подземки. Железо билось о сталь, и это клацанье было словно истошный вопль самого мира, который внезапно осознал, КТО в него пришел.

Явление

Штаб-квартира проекта «Канарейка», угол Одиннадцатой авеню и Двадцать седьмой улицы

На третье утро после приземления рейса 753 Эф привел Сетракяна в штаб-квартиру проекта «Канарейка». Она находилась в западной части Челси, в квартале к востоку от Гудзона. До того как Эф организовал проект «Канарейка», в трехкомнатном офисе располагалось подразделение ЦКПЗ, занимавшееся медицинским скринингом рабочих и добровольцев, которые участвовали в разборе завалов на месте бывшего Всемирного торгового центра.

Настроение Эфа поднялось, когда они свернули на Одиннадцатую авеню. У подъезда стояли две патрульные машины и два автомобиля без опознавательных знаков, но с правительственными номерами. Директор Барнс начал действовать, и теперь можно было рассчитывать на столь необходимую помощь. Конечно же, Эф, Нора и Сетракян не могли самостоятельно справиться с этой бедой.

Дверь в офис на третьем этаже была открыта. Барнс разговаривал с мужчиной в штатском, который представился специальным агентом ФБР.

– Эверетт, как хорошо, что ты здесь, – обрадовался Эф, увидев директора. – Именно ты мне и нужен.

Он подошел к маленькому холодильнику у двери, достал квартовую бутылку цельного молока и начал жадно пить. Ему требовались молочные жиры и кальций, точно так же как когда-то требовалось спиртное.

«Одну зависимость меняем на другую», – подумал он.

К примеру, еще на прошлой неделе он полагался только на законы науки и природы. А теперь – на серебряные мечи и ультрафиолет.

Он опустил ополовиненную бутылку, вдруг осознав, что утолял жажду жидким продуктом, полученным от другого млекопитающего.

– Кто это? – спросил директор Барнс.

– Это… – Эф вытер молоко с верхней губы. – Это профессор Авраам Сетракян.

Свою шляпу старик держал в руке. Под светильниками низкого потолка его алебастровые волосы ярко сияли.

– Так много произошло, Эверетт… – Эф еще отпил молока, гася пожар в желудке. – Даже не знаю, с чего начать.

– Почему бы не начать с тел, пропавших из моргов?

Эф опустил бутылку. За его спиной возник полицейский и загородил дверной проем. Второй агент ФБР сидел за ноутбуком Эфа и тюкал по клавишам.

– Эй, позвольте!.. – воскликнул Эф.

– Эфраим, что ты знаешь о пропавших трупах? – спросил Барнс.

Какую-то секунду Эф всматривался в лицо директора ЦКПЗ, пытаясь что-то прочитать, но ничего не понял. Затем перевел взгляд на Сетракяна. Старик ничем ему не помог – он стоял совершенно неподвижно, держа шляпу в искалеченных руках.

Эф повернулся к боссу:

– Они ушли домой.

– Домой? – переспросил Барнс. – На небо?

– К своим семьям, Эверетт.

Барнс посмотрел на агента ФБР, который не отрывал взгляда от Эфа.

– Они же мертвы! – воскликнул Барнс.

– Они не мертвы. По крайней мере в том смысле, как мы это понимаем.

– Мертвые все одинаковые, Эфраим.

Эф покачал головой:

– Теперь уже нет.

– Эфраим… – Барнс приблизился на шаг, в его голосе слышалось сочувствие. – Я знаю, в последнее время ты отдавал работе очень много сил. И я слышал о твоих семейных неурядицах…

– Погоди-ка. Я ведь не говорю, будто до конца понимаю, что все это значит.

– Речь пойдет о вашем пациенте, доктор, – подал голос агент ФБР. – О пилоте рейса семьсот пятьдесят три авиакомпании «Реджис эйрлайнс». Капитане Дойле Редферне. У нас есть несколько вопросов касательно его лечения.

Эф не подал вида, что по его спине пробежал холодок.

– Получите соответствующий судебный ордер, и я отвечу на ваши вопросы.

– Может, вы объясните вот это?

Фэбээровец открыл маленький видеоплеер, который стоял на краю стола, включил его. На экране появилась комната в подвале больницы. Редферна снимали сзади. Он покачивался, выглядел растерянным, сбитым с толку, отнюдь не разъяренным хищником. Конечно же, не показала камера и жало, торчащее изо рта.

Зато она показала Эфа с трефином в руке. Коронка вращалась. Мгновение спустя она вгрызлась в шею Редферна.

Экран погас – часть пленки вырезали – и тут же вспыхнул: на нем появились Нора, стоящая чуть позади и прикрывающая рот рукой, тяжело дышащий Эф и лежащий на полу Редферн.

Потом на экране появилась запись другой камеры, установленной под потолком в коридоре. Два человека, мужчина и женщина, взламывали дверь в запертый морг, где лежало тело Редферна. А чуть позже камера зафиксировала, как они выходили из морга, таща тяжелый мешок.

Эти двое очень напоминали Эфа и Нору.

Запись закончилась. Эф посмотрел на Нору – на ее лице отражалось крайнее изумление, потом на агента ФБР и Барнса.

– Это ведь… Монтаж! Часть записи вырезана. Редферн…

– Где останки капитана Редферна?

Эф растерялся. Он не мог прийти в себя от чудовищной лжи, которую только что увидел.

– Это не мы. Камера находилась слишком высоко…

– То есть вы утверждаете, что это не вы и доктор Мартинес?

Эф посмотрел на Нору – она лишь недоуменно качала головой. Оба пребывали в таком замешательстве, что даже не находили слов в свою защиту.

– Позволь мне еще раз спросить тебя, Эфраим, – вмешался директор Барнс. – Где тела из моргов?

Гудвезер посмотрел на стоявшего у двери Сетракяна. Потом на Барнса. И снова не нашел слов.

– Эфраим, я закрываю проект «Канарейка». С этого самого момента.

– Что? – вскинулся Эф. – Подожди, Эверетт.

Эф двинулся к Барнсу. Полицейские шагнули навстречу, словно видели в нем опасность. Их реакция остановила Эфа, встревожив еще больше.

– Доктор Гудвезер, вам придется пройти с нами, – отчеканил агент ФБР. – Вы все… Эй!

Эф обернулся: Сетракян исчез.

Агент послал за ним двух полицейских.

Эф посмотрел на Барнса:

– Эверетт, ты меня знаешь. Ты знаешь, кто я. Послушай, что я тебе скажу. По этому городу расползается зараза… болезнь, не похожая на все те, с чем нам приходилось сталкиваться.

– Доктор Гудвезер, – заговорил агент ФБР, – мы хотим знать, что вы впрыснули Джиму Кенту.

– Что я… Что?!!

– Эфраим, я пошел с ними на сделку, – пояснил директор Барнс. – Они не тронут Нору, если ты согласишься сотрудничать. Замнут скандал, связанный с арестом, сохранят ее профессиональную репутацию. Я знаю, что вы… близки.

– И откуда же ты это знаешь? – Эф глянул на агентов ФБР, недоумение сменялось злостью. – Все это чушь собачья.

– На видео зафиксировано, Эф, что ты напал на пациента и убил его. Ты сообщил фантастические результаты анализов, которые не поддаются объяснению с позиции здравого смысла, ничем не подкреплены и, скорее всего, сфабрикованы. Приехал бы я сюда, если бы у меня был выбор? Или если бы у тебя был выбор?

Эф повернулся к Норе. Хоть ее не заберут. Она сможет бороться.

– Только ты не останавливайся, – сказал он ей. – Ты, возможно, единственная, кто знает, что происходит.

Нора кивнула и посмотрела на Барнса:

– Сэр, это заговор, сознательно вы в нем участвуете или нет…

– Пожалуйста, доктор Мартинес. Перестаньте себя компрометировать, и так достаточно.

Агент забрал ноутбуки Эфа и Норы, и все двинулись вниз по лестнице.

На площадке второго этажа Эф увидел двух полицейских, посланных за Сетракяном. Они стояли спиной к спине, скованные наручниками.

Сетракян возник позади группы с мечом в руке. Он приставил острие к шее старшего агента. В другой руке он держал кинжал с серебряным лезвием. Сетракян поднес его к горлу директора Барнса:

– Господа, вы – пешки в игре, которую и представить себе не можете. Доктор, возьмите кинжал.

Эф взял оружие, приставленное к шее директора.

– Господи, Эфраим, – выдохнул Барнс, – ты сошел с ума?

– Эверетт, ты действительно не понимаешь, что происходит. Эта напасть не по зубам не только нашей службе, но, боюсь, и всей правоохранительной системе. По городу распространяется катастрофическая болезнь, с какой мы никогда не сталкивались. И это только полбеды.

Нора взяла оба ноутбука у второго агента ФБР:

– В офисе нам больше ничего не нужно. Похоже, мы можем туда не возвращаться.

– Ради бога, Эфраим, опомнись! – воскликнул Барнс.

– Ты нанял меня, Эверетт, ради конкретного дела. Я призван поднимать тревогу, когда возникает угроза здоровью граждан нашей страны. Мы стоим на пороге пандемии, которая полностью уничтожит человечество. И кто-то где-то прилагает все силы к тому, чтобы провалились любые попытки помешать распространению этой заразы.

«Стоунхарт груп», Манхэттен

Элдрич Палмер включил мониторы – они стояли в два ряда, по три в каждом, – по которым шла трансляция шести круглосуточных новостных каналов. Больше всего его заинтересовал нижний левый. Он чуть наклонил кресло, в котором сидел, и сосредоточился только на этом канале. Прибавил звук, отключив его на остальных.

Возле 17-го полицейского участка на Восточной Пятьдесят первой улице репортер только что обратился к полицейскому с вопросом о пропавших людях – заявления такого рода в последние дни поступали из всех районов Нью-Йорка – и в ответ получил очередное «Без комментариев». Показали длинную очередь (участок просто не мог вместить всех), люди заполняли бланки прямо на тротуаре. Репортер рассказывал и о других, не находящих объяснения инцидентах, скажем о взломах домов и квартир, после которых ничего не пропадало, исчезали только жильцы. А самым странным представлялся тот факт, что современные научно-технические достижения в поиске нисколько не помогали: мобильные телефоны, почти все включенные в систему глобального позиционирования, пропадали вместе с владельцами. Все это наводило на мысли о том, что люди, возможно, добровольно оставляли как семью, так и работу. Отмечалось, что пик этих исчезновений практически совпадал с солнечным затмением, – возможно, между первым и вторым была некая связь. Известный психолог высказался в том смысле, что небесные феномены всегда инициировали массовую истерию. Закончился репортаж появлением заплаканной женщины, державшей в руках фотографию пропавшей матери двоих детей.

После чего пошла реклама крема, препятствующего старению кожи, созданного исключительно для того, чтобы «вы жили дольше и лучше».

Неизлечимо больной магнат выключил звук, так что теперь слышалось только мерное гудение машины для диализа.

На другом мониторе графики демонстрировали падение на фондовых биржах, сочетающееся с ослаблением доллара. Палмер приложил к этому руку, целенаправленно избавляясь от акций и вкладываясь в драгоценные металлы: золото, серебро, платину и палладий.

Комментатор говорил, что рецессия открывает новые возможности для фьючерсных контрактов. То есть речь шла о будущем. Палмер категорически с ним не соглашался. В будущее, за исключением собственного, он не верил.

Раздался телефонный звонок, одобренный господином Фицуильямом. Звонил высокопоставленный сотрудник Федерального бюро расследований, чтобы сообщить, что руководитель проекта «Канарейка» доктор Эфраим Гудвезер сбежал.

– Сбежал? – переспросил Палмер. – Как ему это удалось?

– Его сопровождал пожилой мужчина, который оказался проворнее, чем мы думали. При нем был длинный серебряный меч.

Палмер на мгновение замер. А потом улыбнулся.

Враги объединяются. И хорошо. Пусть сбиваются в кучу. Их будет легче уничтожить.

– Сэр? – донеслось с другого конца провода.

– Ничего особенного, – сказал Палмер. – Просто вспомнил давнего друга.

«Лавка древностей и ломбард Никербокера»

Эф и Нора стояли рядом с Сетракяном, который только что запер за ними дверь ломбарда. Эпидемиологи никак не могли прийти в себя.

– Я назвал им вашу фамилию, – сказал Эф, выглянув в окно.

– Здание записано на мою жену, так что пока мы здесь в безопасности.

Сетракяну не терпелось спуститься в подвальный арсенал, но врачи никак не могли успокоиться.

– Они попытаются нас найти, – добавил Эф.

– Чтобы расчистить путь заразе, – кивнул Сетракян. – В спокойном обществе штамм будет распространяться гораздо быстрее, чем в готовом к отпору.

– Они – кто? – спросила Нора.

– Те, у кого достаточно влияния, чтобы в век терроризма незаметно переправить через океан тот самый гроб, – ответил Сетракян.

– Они нас подставили, – сказал Эф. – Послали кого-то, чтобы выкрасть останки Редферна… и эти люди выглядели как мы.

– Вы же сами сказали, что у вас есть право поднимать тревогу в случае выявления опасной болезни. Скажите спасибо, что они попытались только дискредитировать вас.

– Теперь, без поддержки Барнса, никакого права у нас нет, – вставила Нора.

– Будем действовать самостоятельно, – ответил Сетракян. – Держать болезнь под контролем.

Нора посмотрела на него:

– То есть… убивать?

– А что вы хотите? Стать, как они… или ждать, пока кто-нибудь нас спасет?

– Так или иначе это убийство, – поддержал Нору Эф. – И вообще, легче сказать, чем сделать. Сколько голов мы сможем отрезать? Нас всего трое.

– Есть способы и помимо разрубания позвоночного столба. Солнечный свет, к примеру. Наш самый могучий союзник.

В кармане Эфа завибрировал мобильный телефон. Он настороженно вытащил его, посмотрел на дисплей. Звонили из Атланты. Из штаб-квартиры ЦКПЗ.

– Пит О’Коннелл, – сказал Эф Норе и принял звонок.

Нора повернулась к Сетракяну:

– А где они сейчас, я имею в виду, днем?

– Под землей. В подвалах и канализационных коллекторах. В темном нутре города. Иногда в стенах. А чаще всего – просто в земле. Там они устраивают гнезда.

– Так… днем они спят?

– О, это было бы очень удобно: несколько гробов в подвале, а там спят вампиры. Но нет, они вообще не спят. В том смысле, в каком мы это понимаем. Они на некоторое время угомоняются, если наедаются до отвала. Переваривание крови их утомляет. Но ненадолго. Они уходят под землю в дневные часы лишь для того, чтобы не попасть под смертоносные солнечные лучи.

Нора побледнела. Сейчас она выглядела как маленькая девочка, которой сказали, что умершие люди не отращивают крылья и не улетают на небо, чтобы стать ангелами, а вместо этого остаются в земле, отращивают жало и превращаются в вампиров.

– Вы что-то произносили, перед тем как отрубить им головы. Какую-то фразу на чужом языке, словно приговор или заклинание.

Старик поморщился. Произносил-то он для того, чтобы успокоить себя. Чтобы укрепить руку для финального удара.

Нора ждала. И Сетракян понял, что ей необходимо услышать эту фразу.

– Я говорил: «Стригой, мой меч поет серебром». – Он вновь поморщился. – На древнем языке это звучало лучше.

И Нора поняла, что истребитель вампиров человек очень скромный.

– Серебро, – повторила она.

– Только серебро, – кивнул Сетракян. – Во все века оно ценилось за антисептические и бактерицидные свойства. Можно рубить вампиров сталью и простреливать свинцом, но только серебро причиняет им боль.

Эф зажимал свободной рукой второе ухо, чтобы расслышать Пита, который ехал в автомобиле неподалеку от Атланты.

– Что там у вас происходит? – спрашивал Пит.

– Ну… а что ты слышал?

– Что я не должен говорить с тобой. Что у тебя неприятности. Что тебя отстранили от работы, или что-то в этом роде.

– Здесь все ужасно, Пит. Даже не знаю, как сказать.

– Я все равно тебе позвонил бы. Я провел предварительные исследования образцов, которые ты мне прислал.

Эф почувствовал, как еще один камень лег ему на сердце. Доктор Питер О’Коннелл руководил проектом «Необъяснимые внезапные смерти» в Национальном центре по природно-очаговым, трансмиссивным и кишечным заболеваниям, созданном при ЦКПЗ. В проекте «НВС» участвовали вирусологи, бактериологи, эпидемиологи, ветеринары и врачи-клиницисты, работающие как в ЦКПЗ, так и в других структурах. Каждый год в США остается неустановленной причина многих и многих смертей. О какой-то их части, примерно семистах в год, информацию передают в «НВС» для дальнейших исследований. Из этих семисот примерно в пятнадцати процентах случаев причину удается установить, тогда как по остальным идет систематизация сведений.

Каждый сотрудник ЦКПЗ, участвующий в проекте «НВС», занимал в этом ведомстве и какую-то другую, постоянную должность. Вот и Пит возглавлял отдел патологии инфекционных заболеваний; в вопросах о том, как и почему вирус воздействует на хозяина, он был настоящим экспертом. Эф и забыл, что отправил ему биопсии и образцы, взятые при первичном осмотре капитана Редферна.

– Это вирусный штамм, Эф. Нет никаких сомнений. Фрагменты ДНК просто поразительны…

– Пит, пожалуйста, послушай меня…

– Гликопротеин обладает удивительными характеристиками связывания. Прямо-таки ключ-отмычка. Потрясающе. Этот маленький мерзавец не просто похищает клетку-хозяина, не просто использует ее для репродукции. Нет, он проникает в РНК. Сливается с ней. Поглощает ее… и при этом не использует. Что он делает, так это воспроизводит копию себя, слитого с клеткой-хозяином. И он берет только те части, которые ему нужны. Я не знаю, что ты видишь у своего пациента, но теоретически этот вирус может воспроизводиться, воспроизводиться и воспроизводиться, чтобы спустя много миллионов поколений, а процесс идет очень быстро, создать свою собственную структуру органов. Он может изменить хозяина, превратить… Во что – не знаю… но мне хотелось бы это выяснить.

– Пит… – Голова у Эфа шла кругом.

Слова Пита многое проясняли. Вирус сокрушал клетку и трансформировал ее… точно так же как вампир сокрушал и трансформировал жертву.

Вампиры, как и вирусы, плодили себе подобных.

– Я бы хотел сам провести полное генетическое исследование, чтобы понять, каким образом…

– Пит, послушай меня. Я хочу, чтобы ты все уничтожил.

В установившейся тишине Эф расслышал, как шуршат дворники по ветровому стеклу.

– Что?

– Оставь все свои записи, но образцы уничтожь немедленно.

Вновь шуршание дворников.

– Уничтожить образец, с которым я сейчас работаю? Как ты знаешь, часть мы оставляем на хранение, на тот случай, если…

– Пит, я прошу тебя прямо сейчас поехать в лабораторию и все уничтожить.

– Эф…

Гудвезер услышал, как включился поворотник: Пит сворачивал на обочину, чтобы закончить разговор.

– Ты знаешь порядок работы со всеми потенциально опасными микроорганизмами. Мы принимаем все необходимые меры предосторожности и не подвергаемся риску. И у нас действуют очень строгие правила работы с образцами, которые я не могу нарушать по…

– Я допустил чудовищную ошибку, отправив образцы за пределы Нью-Йорка. Тогда я не знал того, что мне известно теперь.

– О какой проблеме мы говорим, Эф?

– Используй дезинфицирующий раствор. Если не получится, возьми кислоту. Сожги образцы, если придется. Я беру на себя полную ответственность.

– Дело не в ответственности, Эф. Мы говорим о научных исследованиях. Мне нужны внятные объяснения. Кто-то сказал, что о тебе говорили в новостях.

Эф понимал, что пора заканчивать:

– Пит, сделай, как я прошу… и я обещаю, что все объясню, когда смогу.

Он отключил связь. Сетракян и Нора услышали завершающую часть разговора.

– Вы отправили вирус куда-то еще? – спросил Сетракян.

– Пит его уничтожит. Он лучше перестрахуется, я его хорошо знаю.

Эф посмотрел на стоящие вдоль стены телевизоры.

«Обо мне говорили в новостях», – подумал он.

– Какой-нибудь из них работает? – спросил Эф.

Исправный телевизор нашелся. И очередной выпуск новостей не заставил себя ждать.

Показали фотографию Эфа с удостоверения, выданного ЦКПЗ. Затем две короткие видеозаписи: стычки с Редферном и двух человек, выносящих упакованное в мешок тело. В комментарии указывалось, что доктора Эфраима Гудвезера разыскивают, чтобы получить важную информацию о пропавших из моргов телах.

Эф замер. Он подумал о Келли, которая смотрела эту передачу. О Заке.

– Сволочи! – прошипел он.

Сетракян выключил телевизор:

– Хорошая новость в том, что они по-прежнему видят в вас угрозу. То есть время еще есть. Надежда. Шанс.

– Как я понимаю, у вас есть план, – сказала Нора.

– Не план. Стратегия.

– Расскажите нам, – попросил Эф.

– У вампиров есть свои законы, жестокие и древние. Один из них заключается в том, что вампир не может пересекать движущуюся воду. Не может без человеческого содействия.

– Но почему?

– Причина, возможно, кроется в самом их создании, в незапамятные времена. Вампиры присутствуют во всех известных культурах нашей планеты. Месопотамия, Древняя Греция, Египет, Иудея, Рим. Я стар и знаю очень много, но далеко не все. Запрет этот действует и сегодня, что дает нам определенные преимущества. Вам известно, что такое Большой Нью-Йорк?

Нора сразу схватила идею:

– Остров.

– Архипелаг, – поправил ее Сетракян. – Мы со всех сторон окружены водой. Пассажиров самолета отправили в морги всех пяти районов Большого Нью-Йорка?

– Нет, – ответила Нора, – четырех. За исключением Стейтен-Айленда.

– Значит, четырех. Куинс и Бруклин отделены от материка Ист-Ривер и проливом Лонг-Айленд соответственно. Бронкс – единственный район, связанный по суше с Соединенными Штатами.

– Если бы мы могли перекрыть мосты, – вздохнул Эф. – Установить кордоны к северу от Бронкса, к востоку от Куинса в округе Нассау…

– Мечтать не вредно, – кивнул Сетракян. – Но видите ли, нет необходимости уничтожать каждого вампира. У них всех единый мозг, ментально они функционируют, как улей. Контролируются одним разумом, который находится где-то на Манхэттене.

– Владыка, – догадался Эф.

– Тот самый, что прибыл в грузовом отсеке самолета. Хозяин исчезнувшего гроба.

– И откуда нам знать, что он не сидит где-то рядом с аэропортом? – спросила Нора. – Если он не мог самостоятельно пересечь Ист-Ривер?

Сетракян сухо улыбнулся:

– Я абсолютно уверен, что он прилетел в Америку не для того, чтобы прятаться в Куинсе. – Профессор открыл дверь, которая вела на лестницу в подвал. – И мы должны выследить его.

Либерти-стрит, строительная площадка на месте Всемирного торгового центра

Василий Фет, крысолов, сотрудник дератизационной службы муниципалитета Нью-Йорка, стоял у забора, огораживающего «ванну» – так стали называть котлован, вырытый на месте башен Всемирного торгового центра. «Ванна» уходила в глубину на семь этажей. Ящик на колесиках Василий оставил в микроавтобусе, припаркованном на Уэст-стрит, на стоянке, принадлежащей Портовому управлению Нью-Йорка. В одной руке он держал красно-черную спортивную сумку «Пума» с крысиным ядом и всем необходимым для работы под землей, в другой – стальной стержень длиной в метр, подобранный на какой-то другой строительной площадке, идеально подходящий, чтобы ворошить крысиные норы и проталкивать внутрь отравленную приманку. Иной раз этим стержнем Василию приходилось вышибать мозги чересчур агрессивному или испуганному грызуну.

Василий стоял у забора на перекрестке Либерти-стрит и Чёрч-стрит возле оранжево-белых щитов, призывающих пешеходов к осторожности. Их расставили вдоль широкого тротуара. Люди проходили мимо, направляясь к временному входу на станцию подземки в другом конце квартала. В самом воздухе здесь витала надежда, теплая, как и солнечный свет, благословляющий эту искалеченную часть города. После долгих лет проектирования и подготовки котлована новые здания наконец-то начали подниматься: ужасная черная рана на теле Нью-Йорка медленно заживала.

Только Фет замечал маслянистые бесцветные потеки на гранях бордюрных камней, помет около парковочных ограждений, царапины от когтей на крышках мусорных баков. Следы крыс, выбравшихся из-под земли.

Один из кессонщиков отвез его по подъездной дороге на дно котлована. Там строилась новая станция подземки, с пятью путями и тремя платформами. Пока же серебристые поезда вырывались на солнечный свет и открытый воздух, следуя по дну «ванны» к временным платформам.

Василий вылез из кабины пикапа и пошел вдоль бетонных оснований платформы, поглядывая на улицу, расположенную семью этажами выше. Он находился в огромной яме на том самом месте, где ранее стояли башни. От этого захватывало дух.

– Святое место, – вырвалось у Василия.

Кессонщик, во фланелевой куртке навыпуск и байковой рубашке, заправленной в синие джинсы, с рукавицами за ремнем, усмехнулся в пышные, тронутые сединой усы. Его каску покрывали наклейки.

– Я всегда так думал. Теперь не уверен.

Фет посмотрел на него:

– Из-за крыс?

– Поэтому тоже. Последние несколько дней они бегут из тоннелей, как будто мы напали на крысиную жилу. Но вроде бы поток иссякает.

Он покачал головой, посмотрел наверх, на стену, выложенную под Визи-стрит: двадцать с лишним метров бетона, утыканного оттяжками.

– Тогда в чем дело?

Мужчина пожал плечами. Кессонщики гордились своей работой. Они строили Нью-Йорк, его подземку и дренажные коллекторы, тоннели, пристани, фундаменты небоскребов и мостов. Семейная профессия, представители разных поколений работали бок о бок на одних и тех же строительных площадках. Выполняли тяжелую работу, и выполняли ее отлично. Вот мужчина и не хотел делиться страхами.

– Все в панике. Исчезли двое парней. Заступили на смену, ушли в тоннели и не вернулись. Нас тут двадцать семь человек, но теперь никто не хочет выходить в ночную. Никто не хочет идти под землю. И это молодежь, которая не боится ни Бога, ни черта.

Фет посмотрел на открытые участки тоннелей под Чёрч-стрит:

– То есть в последние дни строительство под землей не ведется? Новые тоннели не прокладывают?

– Нет.

– И одновременно началась история с крысами?

– Пожалуй. Что-то произошло с этим местом в последние несколько дней. – Кессонщик пожал плечами, протянул Василию белую каску. – Я-то думал, грязная работенка – это у нас. А что тогда говорить о крысоловах?

Василий надел каску. Он почувствовал, как у выхода из тоннеля ветерок поменял направление.

– Знаешь, просто я повернут на гламуре. Жить без него не могу.

Кессонщик оглядел башмаки Василия, сумку, стальной стержень:

– Раньше бывал под землей?

– Куда крысы, туда и я. Под этим городом есть еще один город.

– Это ты мне рассказываешь?! Надеюсь, фонарь при тебе? Хлебные крошки?

– Думаю, свое дело я знаю.

Василий пожал рабочему руку и шагнул в тоннель.

Поначалу тоннель казался чистым, через каждые десять метров его освещала лампа. Василий предположил, что в этом тоннеле проложат рельсы, которые соединят строящуюся станцию подземки с уже действующей линией. Другие тоннели предназначались для подвода воды, электроэнергии, отвода канализационных стоков.

Уходя все дальше, он видел на стенах толстый слой пыли. Место было тихое, напоминающее кладбище. Кладбище, где тела и дома распылили, разложили на атомы.

Василий видел крысиные норы, видел следы, но не самих крыс. Он шебаршил стальным стержнем в норах и прислушивался – ничего.

Лампы освещали тоннель только до поворота, далее лежала черная бархатная темнота. Василий о свете позаботился: в сумке был большой желтый фонарь «Гэррити» на миллион свечей, с ручкой, как у мегафона, и два обычных ручных фонарика «Маглайт». Но искусственный свет напрочь отключал ночное зрение, поэтому охотиться на крыс Василий предпочитал в темноте. Вот он и достал из сумки монокуляр ночного видения, который очень удобно крепился к каске, а опускаясь, оказывался точно перед левым глазом. И если Василий закрывал правый, то тоннель окрашивался зеленым. Крысовизор, так он называл монокуляр. Глазки грызунов блестели на зеленом фоне.

Только не в этот день. Несмотря на все свидетельства присутствия, крысы из тоннеля убежали. Их выгнали.

И вот это Василия удивляло. Он и представить не мог, что такое возможно. Даже если убрать все источники пищи, требовалась не одна неделя, чтобы крысы перебрались в другое место. И уж точно не несколько дней.

Тоннель пересекался с другими, более старыми тоннелями. Василий видел скрытые грязью рельсы, которые не использовались много лет. Характер грунта под ногами изменился: он покинул «новый Манхэттен» – насыпную землю, которую привезли, чтобы на месте болота создать Бэттери-парк, – перейдя в «старый Манхэттен», на основную островную породу.

Василий остановился на очередном перекрестке, чтобы сориентироваться. Он посмотрел в тоннель, который пересекал, через крысовизор и увидел пару глаз. Они блестели, как крысиные, но превосходили их размером и находились высоко над землей.

Глаза эти он видел лишь мгновение, они тут же исчезли.

– Эй! – крикнул Василий, его зов далеко разнесся по тоннелям. – Эй там!

Через мгновение ему ответил голос, эхом отражаясь от стен:

– Кто идет?

Фет уловил нотку страха. В глубине тоннеля вспыхнул фонарь – гораздо дальше того места, где Василий разглядел глаза. Он вовремя поднял монокуляр, спасая свою роговицу. Назвался, включил «Маглайт», зашагал на голос. Примерно в том месте, где мелькнули чьи-то глаза, старый ремонтный тоннель уходил параллельно другому, большому, с рельсовым путем, который, судя по всему, использовался. Крысовизор ничего не показал, никаких ярких пятен, и Василий проследовал к следующему перекрестку.

Там он нашел троих кессонщиков, в больших защитных очках и касках, в куртках, джинсах, высоких ботинках. Работал насос, откачивая воду из ямы. В новом тоннеле ярко горели установленные на треногах галогеновые лампы. Кессонщики сбились в кучку и стояли напрягшись, пока не разглядели Василия.

– Я там видел одного из ваших? – спросил Василий, указав в старый тоннель.

Мужчины переглянулись.

– И что ты видел?

– Кажется, кто-то перебегал тоннель.

Мужчины переглянулись вновь, двое начали собирать вещи. Третий спросил:

– Ты ищешь крыс?

– Да.

– Крыс здесь больше нет, – покачал головой кессонщик.

– Я не собираюсь с тобой спорить, но это практически невозможно. Как они могли исчезнуть?

– Наверное, у них больше ума, чем у нас.

Василий указал в глубину нового тоннеля:

– И куда он ведет?

– Не стоит тебе туда ходить, – покачал головой рабочий.

– Почему?

– Послушай, забудь о крысах. Иди за нами. Мы тут закончили.

В яме еще хватало воды.

– Я немного пройдусь.

– Как хочешь.

Кессонщик выключил лампу, которая крепилась на треноге, забросил рюкзак на плечо и зашагал следом за остальными.

Василий провожал их взглядом, пока они не скрылись за поворотом. Он подождал, когда утихнет грохот, и пошел дальше, пересек рельсы, дал глазам вновь привыкнут к темноте.

Фет опустил монокуляр: все вокруг вновь стало зеленым. Эхо его шагов изменилось, когда он вышел к заваленной мусором платформе. Металлические колонны стояли через равные интервалы. Справа Василий увидел будку ремонтников. Кирпичные стены частично выкрошились. На обращенной к Василию стене кто-то нарисовал горящие башни-близнецы. Около одной было написано «Саддам», около второй – «Гоморра».

На столбе висела табличка с предупреждением для ремонтных рабочих: «БЕРЕГИСЬ ПОЕЗДА».

Столб покосился, поезда здесь давно не ходили, и какой-то умник закрасил второе слово, написав поверх: «КРЫС».

И действительно, это место напоминало крысиный рай. Василий решил осмотреть его в черном свете. Он достал из сумки маленький ультрафиолетовый фонарик и включил его: в темноте вспыхнула синяя лампа. Моча грызунов флуоресцировала благодаря бактериям. Василий прошелся лучом по сухой земле. Следов грызунов хватало, но их самих не было. Наконец луч добрался до лежавшей на боку ржавой бочки. Бочка и земля вокруг светились гораздо ярче, чем любой след крысиной мочи, какой он когда-либо видел. И мочи этой было ой как много. Судя по количеству, крыса была длиной чуть ли не два метра.

Нужду тут справляло, и недавно, крупное животное. Возможно, человек.

Где-то вдали, там, куда уходили старые рельсы, капала вода. Василий уловил шуршание, какое-то движение. Возможно, на него просто начала действовать обстановка. Он убрал фонарь черного света, оглядел окружающую территорию через монокуляр. За одной из металлических колонн он заметил наблюдающие за ним глаза, которые тут же исчезли.

И Василий не мог сказать, сколь близко находится существо: монокуляр и ряд одинаковых колонн искажали перспективу.

На этот раз он не стал никого звать. Не произнес ни слова, зато крепче сжал стальной стержень. Бездомные, когда приходилось с ними сталкиваться, редко вели себя агрессивно, но Василий чувствовал, что это не бездомные. Наверное, включилось шестое чувство крысолова. То самое, что помогало учуять крысу. Василий вдруг осознал, что враги числом превосходят его.

Фет вытащил большой фонарь, посветил вправо-влево. Прежде чем двинуться в обратный путь, открыл картонную коробку с ядовитым порошком-трассером и щедро посыпал землю. Порошок срабатывал медленнее, чем пищевая приманка, но в итоге гарантировал уничтожение грызунов. А кроме того, следы родентицида позволяли выследить крысиные гнезда.

Опорожнив все три принесенные с собой коробки, Василий с включенным фонарем зашагал по тоннелям. В какой-то момент направление движения воздуха изменилось, крысолов повернулся и увидел, что за поворотом тоннель освещается все ярче. Он тут же отступил в нишу в стене. Мимо в оглушающем грохоте промчался поезд подземки. В окнах Василий успел увидеть пассажиров, но ему пришлось закрыть руками глаза от поднятой составом пыли.

Следуя за поездом, Василий добрался до освещенной платформы. Он вышел из тоннеля с сумкой и металлическим стержнем, поднялся на практически опустевшую платформу у щита с надписью: «ЕСЛИ ЧТО-ТО УВИДЕЛ, ЧТО-НИБУДЬ СКАЖИ». Никто, однако, ничего не сказал. Василий поднялся по ступеням, миновал турникет и вышел на улицу, в теплый солнечный свет. Он подошел к забору, вновь посмотрел на котлован на месте бывшего Всемирного торгового центра, затем достал сигару с обрезанными концами, закурил от синеватого бутанового огонька «Зиппо» и глубоко затянулся, изгоняя остатки страха, испытанного под землей. Идя мимо забора, он увидел два самодельных плаката с цветными фотографиями проходчиков, один был запечатлен в маске, с грязным лицом. Под каждой фотографией большими синими буквами значилось: «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК».

Последняя интерлюдия

Руины

В последовавшие за восстанием в Треблинке дни солдаты выследили и казнили большинство сбежавших заключенных. Но Сетракяну удалось выжить в чаще леса, прячась достаточно близко к лагерю. Питался он подножным кормом – корешками, ягодами, живностью, которую удавалось поймать даже со сломанными руками. С трупов он снял кое-какую одежду, даже разжился башмаками, пусть и от разных пар.

Днем он скрывался от патрулей и лающих собак, тогда как ночью искал.

Искал развалины той самой римской усыпальницы, о которой говорили местные поляки. На поиски ушла почти неделя, но как-то вечером, когда солнце уже скатывалось к горизонту, в умирающем свете сумерек Сетракян поднялся на холм по заросшим мхом ступеням. Если от усыпальницы что-то и осталось, так это подземная часть. На поверхности торчала лишь одна колонна, возвышаясь над грудой камней. На ней юноша даже разобрал несколько букв, которые, правда, не складывались ни в одно известное ему слово.

И его пробирала дрожь.

Авраам не сомневался – он нашел лежбище Сарду. Он это знал. Его охватил ужас, он почувствовал, как в груди разрастается пылающая яма.

Но решимость превозмогла заполнивший сердце страх. Авраам знал: его предназначение – найти этого монстра, это голодное чудовище, найти и убить. Оборвать его существование. Восстание в лагере лишило Авраама возможности реализовать намеченный план убийства (он остался без кола из белого дуба, который затачивал долгие недели), но жажда мести никуда не делась. В мире хватало зла, и с одной его частичкой Авраам мог покончить. Тем самым он оправдал бы свое появление на этой земле. И отступать не собирался.

Авраам нашел камень с острой кромкой, срубил с его помощью крепкую ветвь – не белого дуба, но решил, что сойдет и она, – и изготовил некое подобие кола. Он сделал все это искалеченными руками, чуть не воя от боли. Вооруженный, Авраам спустился в подземелье. Шаги глухо отдавались от каменных стен. Потолок нависал чуть ли не над головой – это удивляло, учитывая неестественно высокий рост монстра, – корни пробивались сквозь него, свешивались вниз. Из первой подземной комнаты Авраам переходил во вторую, в третью, все меньшего размера.

Он ничем не мог осветить себе путь, но потолок частично разрушился, так что сквозь щели в подземелье проникал слабый вечерний свет, чуть разгоняющий тьму. Шел Авраам осторожно, с гулко бьющимся сердцем, настраивая себя на убийство. Но его деревянный кол едва ли годился для того, чтобы победить голодного монстра. Да еще эти переломанные руки. Что он тут делает? Как собирается убить чудище?

И в тот момент, когда он зашел в последнюю комнату, желчь, выброшенная страхом из желудка, обожгла ему горло. Этот выброс желчи потом будет преследовать его всю жизнь. Комната пустовала, но в центре ее Авраам-плотник, Авраам-краснодеревщик увидел на земляном полу след от гроба. Огромного гроба, длиной в два с половиной метра, шириной в метр с четвертью, который мог подойти только для монстра-великана.

За спиной послышалось шарканье ног по каменному полу. Сетракян развернулся, выставив перед собой заостренный кол, – надо же, его поймали в самом дальнем углу подземелья! Чудовище возвращалось в гнездо, чтобы найти добычу в своей опочивальне.

В слабом свете появился силуэт. К Сетракяну приближался не монстр-великан, а человек нормального роста. Немецкий офицер в порванной, грязной форме. Его глаза, красные и слезящиеся, светились диким голодом. Сетракян узнал его: Дитер Зиммер, молодой мужчина, чуть старше Авраама, настоящий садист, который каждый вечер чистил сапоги, снимая щеткой корочку еврейской крови.

И теперь он жаждал этой крови. Крови Сетракяна. Любой крови. Чтобы насытить себя.

Сетракян не желал стать жертвой. Он сумел вырваться из лагеря и выдержал его ад не для того, чтобы этот проклятый нацист, обращенный в чудовище, высосал из него кровь.

Он бросился на монстра, наставив на него кол, но тот оказался проворнее, чем можно было ожидать, и ухватился за кол. Немец вырвал его из искалеченных рук Сетракяна, отбросил в сторону. Кол ударился о стену, упал на землю.

Монстр смотрел на Сетракяна, предвкушая поживу. Бывший узник пятился, пока не оказался на прямоугольнике, где стоял гроб. А потом, неожиданно для себя, ринулся к монстру и с силой впечатал его в стену. Пыль посыпалась из зазоров между камнями, словно заклубился дым. Тварь попыталась схватить Сетракяна за плечи, но тот успел податься назад, а потом вновь бросился на противника и сунул руки ему под подбородок, задирая голову кверху, чтобы тот не мог вонзить в него жало и выпить кровь.

Чудище отшвырнуло юношу – тот упал на землю рядом с колом и тут же схватил его. Монстр стоял, улыбаясь, готовый отнять оружие. Но Сетракян воткнул кол в зазор между камнями и налег всем телом. Камень подался и вывалился из стены, когда тварь раззявила пасть.

За первым камнем Сетракян успел вывернуть второй, и тут стена рухнула.

Юноша выскочил из-под камнепада. Комната наполнилась грохотом и пылью, съевшей остававшийся свет. Сетракян вслепую полз среди камней, когда чья-то рука схватила его. Сильная рука. Пыль почти рассеялась, и Сетракян увидел, что большой камень застрял в голове монстра, раскроив ее от макушки до челюсти, но чудовище по-прежнему жило. Его черное сердце, каким бы оно ни было, все еще билось. Сетракян пинал крепкую руку, пока пальцы монстра не разжались. Один пинок пришелся по камню в голове чудовища – череп треснул, разваливаясь на две части.

Сетракян схватил монстра за ногу и вытащил его из-под руин – под последние лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь кроны деревьев. Солнце уже сменило цвет на оранжевый, но его лучи все равно сделали свое дело. Тварь какие-то мгновения корчилась от невыносимой боли, а потом сдохла.

Юноша вскинул лицо к умирающему солнцу и издал нечеловеческий, звериный вопль. Он поступил неосмотрительно, потому что солдатские патрули выискивали беглецов из восставшего лагеря, но крик рвался из измученной души, пережившей гибель семьи, жуть концентрационного лагеря, новые ужасы, с которыми ему пришлось столкнуться. Авраам обращался к Богу, покинувшему и его, и многих, многих других.

Он дал себе слово, что к следующей встрече с этими тварями будет располагать соответствующим оружием. Чтобы не просто сразиться с ними, но и победить. И он уже знал, знал наверняка, что все грядущие годы будет идти по следу исчезнувшего гроба. Если понадобится, десятилетия. Эта уверенность задала направление, в котором ему следовало двигаться, и обретенный путь оказался длиной во всю оставшуюся жизнь.

Ответный удар

Медицинский центр Джамейки

По своим удостоверениям Эф и Нора прошли пост охраны в приемном отделении, не привлекая к себе внимания. Когда они поднимались по лестнице к инфекционному отделению, Сетракян заметил:

– Это неоправданный риск.

– Мы с Норой и Джимом Кентом больше года работали бок о бок, – сказал Эф. – Мы не можем бросить его.

– Он обращен. Чем вы ему поможете?

Эф остановился. Сетракян, который пыхтел сзади, оперся на трость, радуясь передышке. Гудвезер глянул на Нору, оба кивнули.

– Я могу освободить его, – ответил Эф.

Они вышли в коридор, посмотрели на дверь в изолятор в дальнем конце.

– Полиции нет, – прокомментировала Нора.

Сетракян огляделся. Он не разделял ее уверенности.

– Это Сильвия.

Подруга Джима сидела у двери на складном стуле.

Нора кивнула:

– Ладно, я пошла.

К Сильвии она направилась одна. Женщина встала ей навстречу:

– Нора.

– Как Джим?

– Они мне ничего не говорят. – Сильвия посмотрела через плечо Норы. – Эф не с тобой?

– Он уехал, – покачала головой Нора.

– Это же неправда – то, что они говорят?

– Ну конечно! Ты такая усталая. Тебе нужно что-нибудь съесть.

И пока Нора, отвлекая медсестер, спрашивала, как пройти в кафетерий, Эф и Сетракян проскользнули в изолятор. Эф прошел мимо стойки с перчатками и халатами прямиком в палату Джима.

В пластиковом шатре койка была пуста. Джим исчез.

Эф быстро обежал весь изолятор. Никого.

– Должно быть, они перевели Джима в другое место.

– Его подруга не сидела бы у дверей, если бы знала, что его здесь нет, – покачал головой Сетракян.

– Тогда…

– Они его увезли.

Эф уставился на пустую койку:

– Они?

– Пошли. – Сетракян потянул его к двери. – Это очень опасно. У нас нет времени.

– Подождите.

Гудвезер подошел к прикроватной тумбочке, увидев торчащий из ящика наушник. Он нашел мобильный телефон Джима, убедился, что тот заряжен, затем вытащил собственный мобильник, полностью отдавая себе отчет, что от него надо избавляться. Агенты ФБР могли достаточно точно определить его местонахождение по системе глобального позиционирования.

Он бросил свой телефон в ящик, оставив себе мобильник Джима.

– Доктор… – Сетракян явно терял терпение.

– Пожалуйста… зовите меня Эфом.

Направляясь к выходу из палаты, он сунул мобильный телефон Джима в карман.

– В последние дни что-то не ощущаю я себя доктором.

Вестсайдское скоростное шоссе, Манхэттен

Гус Элисальде сидел в кузове полицейского фургона для перевозки арестантов. Феликса усадили на скамью у другого борта, наискосок от Гуса. Он опустил голову и качался в такт движению, бледнея с каждой минутой. Судя по скорости, они были на Вестсайдском шоссе, нигде больше на Манхэттене так быстро ехать не получилось бы. Компанию им составляли еще двое. Один сидел напротив Гуса, второй – слева от него, напротив Феликса. Оба спали. Глупец, как известно, может проспать все.

Гус чувствовал сигаретный дым, который проникал в лишенный окошек кузов из кабины – через щели в перегородке. В фургон их загрузили, уже когда солнце скатывалось к горизонту и день сменялся сумерками. Гус поглядывал на Феликса, наклонившегося вперед. Он думал о словах старика, владельца ломбарда, и ждал.

Долго ждать не пришлось. Феликс рывком вскинул голову, повернулся к соседу, затем выпрямился и огляделся. Он уставился на Гуса, но по выражению глаз нельзя было сказать, что он узнал друга.

Глазами Феликса на него смотрела тьма. Пустота.

Громкий автомобильный гудок, раздавшийся у самого борта, разбудил соседа Гуса.

– Черт, – пробурчал парень, зазвенев наручниками. – Куда, на хрен, едем?

Гус не ответил. Парень посмотрел на Феликса, который теперь таращился на него. Ткнул ногу Феликса своей:

– Я спросил, куда едем, сосунок?

Феликс еще какое-то мгновение смотрел на него тупым, прямо-таки идиотским взглядом, потом его рот открылся, словно он собрался ответить, и из него выстрелило жало. Оно вонзилось в шею парня, пролетев через проход. Бедолаге ничего не оставалось, как только сучить ногами. Гус принялся колотить ногами в пол и кричать, чтобы разбудить второго парня, который сидел рядом с Феликсом. Тот проснулся, и они закричали вдвоем. Парень, что сидел рядом с Гусом, обмяк, а отросток, оканчивающийся жалом, который торчал изо рта Феликса, окрасился в кровавый цвет.

Сдвинулась заслонка в перегородке между кабиной и кузовом. Полицейский, сидевший на пассажирском сиденье, повернул голову:

– А ну заткнитесь, а не то я…

Он увидел, что Феликс пьет кровь арестанта, увидел разбухший отросток, протянувшийся через проход. Тут же Феликс отлип от жертвы и втянул жало в рот. Кровь стекала по шее бедолаги. Капли с отростка упали на грудь Феликса.

Полицейский с пассажирского сиденья закричал и отвернулся.

– Что там такое? – спросил водитель и попытался заглянуть в кузов.

Жало Феликса, выстрелив в дыру в перегородке, вонзилось в шею водителя. Раздался дикий крик, и фургон потерял управление. Гус едва успел схватиться за трубу, через которую была перекинута цепь наручников, иначе ему переломало бы запястья. Фургон бросило вправо, потом влево, и он завалился на борт.

Какое-то время фургон по инерции тащило по асфальту, потом он врезался в ограждение трассы, отскочил от него, завертелся на месте и замер. Гус лежал на боку, его сосед, со сломанными руками, орал от боли и страха. Защелка трубы, через которую были перекинуты наручники Феликса, открылась. Торчащий из его рта отросток извивался, как оживший электрический кабель, с конца капала человеческая кровь.

Мертвые глаза Феликса поднялись и остановились на Гусе.

Гус обнаружил, что его труба с одной стороны, у заднего борта, оторвалась от кронштейна. Он быстро придвинулся к свободному концу, скинул цепь наручников. Гус молотил ногами по искореженной дверце, пока она не открылась. Парень вывалился на обочину, в ушах у него шумело, будто рядом взорвалась бомба.

Руки по-прежнему были скованы за спиной. Проезжающие автомобили сбавляли ход, водители хотели посмотреть на аварию. Гус быстро откатился в сторону, просунул руки под ногами, перекидывая вперед. Он посмотрел на заднюю дверцу фургона, ожидая, что Феликс последует за ним.

Послышался крик. Гус огляделся в поисках какого-нибудь оружия и нашел только измятый колпак от колеса. Подняв его, он направился к задней дверце лежавшего на боку фургона и увидел Феликса, который пил кровь второго арестанта, все еще прицепленного наручниками к трубе. Тот сидел, широко раскрыв глаза.

Гус выругался, от увиденного его чуть не стошнило. Феликс вырвал жало из шеи арестанта и тут же выстрелил в шею Гуса. Гус поднял колпак, отразив удар, и тут же отскочил за фургон, прячась от Феликса.

И опять Феликс не пошел за ним. Гус постоял, приходя в себя и гадая, в чем тут дело, и тут заметил солнце. Оно смотрело на него меж двух зданий на другой стороне Гудзона, кроваво-красное, быстро катящееся за горизонт.

Феликс прятался в фургоне, дожидаясь захода солнца. Еще несколько минут, и он вылезет на дорогу.

Гус огляделся: осколки ветрового стекла ничем не могли ему помочь. По задней раме и колесу он забрался на борт фургона, добрался до кабины, пнул по шарниру бокового зеркала, тот треснул, и Гусу осталось только вырвать проводки, когда из кабины на него закричал полицейский:

– Стой!

Гус посмотрел на копа. Водитель, у которого из шеи текла кровь, одной рукой держался за ручку над окошком, а второй поднимал пистолет. Гус оторвал зеркало и спрыгнул на асфальт.

Солнце уходило. Гусу пришлось ловить последние лучи, высоко подняв зеркало над головой. Он увидел солнечный зайчик, мерцающий на асфальте, слишком слабый, чтобы быть полезным. Костяшками пальцев Гус ударил по плоскому стеклу, разбил его, но не дал осколкам ссыпаться. Отраженный свет стал ярче.

– Я сказал, стой!

Полицейский вылез из кабины с пистолетом в руке. Другую руку он не отрывал от шеи – от того места, куда Феликс его ужалил. Из ушей полицейского текла кровь. Он обошел фургон, заглянул в кузов. Феликс сидел внутри, наручники висели на одной руке. Вторую кисть срезало кольцом наручника, когда фургон перевернулся. Отсутствие кисти Феликса совершенно не беспокоило. Как и белая жидкость, которая лилась из раны.

Феликс улыбнулся, и полицейский открыл огонь. Пули пробивали Феликсу грудь, ноги, кусочки мышц и костей летели во все стороны. Семь выстрелов, восемь, и Феликс повалился на спину. Полицейский всадил в тело еще две пули, потом опустил пистолет. Феликс рывком сел. Он как ни в чем не бывало улыбался – по-прежнему жаждавший, теперь уже всегда жаждавший крови.

Гус оттолкнул полицейского в сторону и поднял зеркало. Над горизонтом оставалась лишь крупинка солнца. Гус в последний раз назвал друга по имени, словно имя волшебным образом могло переменить Феликса, вернуть в прежнее состояние…

Но Феликс более не был Феликсом. Он стал долбаным вампиром. Гус напомнил себе об этом, направляя оранжевый отблеск в кузов фургона.

Мертвые глаза Феликса округлились в ужасе, когда в него ударили отраженные солнечные лучи. Словно лучи лазера, они прожигали дыры в теле Феликса, воспламеняли плоть. Звериный вой вырвался из груди, он кричал, как человек, которого распыляли на атомы.

Вой этот бился в голове Гуса, но его руки крепко держали зеркало, пока солнечный свет не превратил Феликса в кучку дымящегося пепла.

Солнце зашло, Гус опустил руки и посмотрел на другой берег реки.

Ночь.

Гусу хотелось плакать, так много боли скопилось в сердце, но боль уже превратилась в ярость. Из пробитого бака на асфальт выливался бензин. Гус подошел к полицейскому, который, будто окаменев, сидел на обочине. Похлопал его по карманам, нашел зажигалку «Зиппо». Он откинул крышку, крутанул колесико, тут же вспыхнул язычок пламени.

– Крайне сожалею, дружище.

Гус поднес огонек к луже, и перевернутый фургон охватило пламя. Гус и полицейский отпрянули.

– Феликс… он ужалил тебя, – сказал Гус полицейскому, который по-прежнему держался за шею. – Ты становишься одним из них.

Гус поднял пистолет и направил на полицейского. Издалека послышался вой сирен, он нарастал с каждой секундой.

Полицейский посмотрел на Гуса, а в следующий миг его голова разлетелась, как брошенный на землю арбуз. Гус держал копа на мушке, пока не перебрался через ограждение, потом отбросил пистолет и подумал о ключах от наручников. Но с этим он опоздал. Мигалки стремительно приближались. Гус повернулся и побежал в надвигающуюся ночь.

Келтон-стрит, Вудсайд, Куинс

Келли еще не сняла учительский наряд: темную блузку, жилетку из мягкой ткани, длинную прямую юбку. Зак был наверху, вроде бы делал домашнюю работу, и Мэтт вернулся домой: на вторую половину дня в магазине, где он работал, была намечена инвентаризация.

Новости об Эфе ужаснули Келли. А теперь она не могла связаться с ним по мобильнику.

– Наконец-то ему удалось.

Мэтт сидел в кресле, выпустив из брюк фирменную рубашку сотрудника магазина «Сирс».

– Наконец-то он рехнулся.

– Да ладно тебе, Мэтт…

Впрочем, Келли его особо и не одернула. Но… неужели Эф и впрямь рехнулся? И что это значило для нее?

– Мания величия. Знаменитый охотник за вирусами. Он напоминает мне пожарных, которые устраивают поджоги, чтобы потом героически из потушить. – Мэтт откинулся на спинку кресла. – Не удивлюсь, если он делает все это ради тебя.

– Ради меня?

– Чтобы привлечь внимание, только и всего. Мол, посмотри, какой я важный.

Келли покачала головой, показывая, что он зря сотрясает воздух. Иногда она даже удивлялась, до какой же степени Мэтт не разбирается в людях.

Раздался звонок, и Келли перестала кружить по гостиной. Мэтт вскочил с кресла, но к двери первой поспела Келли.

На пороге стоял Эф, за его спиной – Нора и незнакомый старик в длинном твидовом пальто.

– Что ты тут делаешь? – Келли выглянула из двери, посмотрела направо-налево.

Эф протиснулся в дом:

– Приехал увидеться с Заком. Объяснить.

– Он не знает.

Эф огляделся, совершенно игнорируя Мэтта:

– Он наверху, занимается с ноутбуком?

– Да, – кивнула Келли.

– Если у него есть выход в Интернет, тогда он знает. – И Эф взбежал по лестнице, перепрыгивая ступеньки.

Нора осталась в дверях с Келли. Она шумно выдохнула:

– Извини. Нагрянули без приглашения.

Келли снова покачала головой – мол, ничего страшного – и оценивающе оглядела Нору. Она знала, что ее и Эфа теперь связывает не только работа. И прекрасно понимала, что Норе совершенно не хотелось появляться в ее доме.

– Как я понимаю, бывшая госпожа Гудвезер? – Сетракян протянул руку со всей галантностью ушедшего поколения. – Авраам Сетракян. Рад с вами познакомиться.

– Я тоже. – Келли обескураженно глянула на Мэтта.

– Он посчитал необходимым повидаться с вами, – сказала Нора. – Объясниться.

– Этот визит не сделает нас соучастниками преступления? – спросил Мэтт.

Келли пришлось сглаживать его грубость.

– Хотите что-нибудь выпить? – спросила она Сетракяна. – Может, воды?

– Господи, – вырвалось у Мэтта, – за этот стакан воды мы можем схлопотать по двадцатке…

Эф устроился на краю кровати, Зак сидел за столом перед включенным ноутбуком.

– Я влип во что-то, чего и сам не понимаю, – сказал Эф. – Но хочу, чтобы ты услышал об этом от меня. Все, что говорят в новостях, – ложь. За исключением того, что за мной гонятся.

– Они могут прийти и сюда? – спросил Зак.

– Могут.

На лице Зака отразилась тревога.

– Тебе нужно избавиться от мобильника.

– Уже избавился, – улыбнулся Эф.

Он хлопнул по плечу сына-заговорщика. Эф заметил рядом с ноутбуком на столе видеокамеру, которую подарил Заку на Рождество.

– Все еще снимаете тот фильм?

– Уже монтируем.

Гудвезер взял камеру. Маленькая и легкая, она как раз умещалась в кармане.

– Могу я позаимствовать ее на какое-то время?

Зак медленно кивнул:

– Это солнечное затмение, папа? Оно превращает людей в зомби?

Эф изумился – правда не очень-то отличалась от гипотезы Зака. Он попытался взглянуть на происходящее с позиции одиннадцатилетнего парнишки с богатым воображением, и тут же любовь к сыну выплеснулась наружу. Он встал, обнял мальчика. Оба замерли, наслаждаясь этим мгновением, хрупким и прекрасным. Эф взъерошил волосы сына. Никакие слова больше не требовались.

Келли и Мэтт шептались на кухне, оставив Нору и Сетракяна в застекленном солярии. Старик стоял, засунув руки в карманы, и глядел в наступившую ночь, третью после приземления проклятого самолета. Нора чувствовала его нетерпение.

– У него много нерешенных проблем с семьей. После развода.

Сетракян вынул правую руку из кармана, сунул за пазуху, пощупал маленький карман на жилетке – проверил, на месте ли коробочка с таблетками. Карманчик располагался в непосредственной близости к сердцу, словно соседство нитроглицерина способствовало работе стареющего насоса. Сейчас сердце билось ровно. И на сколько еще ударов он мог рассчитывать? Сетракян надеялся, что ресурса хватит, чтобы довести дело до конца.

– У меня нет детей, – заговорил он. – Моя жена Анна уже семнадцать лет как мертва. Господь не одарил нас потомством. Можно предположить, что желание иметь детей с годами угасает, но нет, с возрастом оно становится только сильнее. Я многому могу научить, а вот ученика у меня нет.

Нора посмотрела на его трость, прислоненную к стене рядом со стулом.

– Как вы… как вы пришли к этому?

– Вы спрашиваете, когда я узнал об их существовании?

– И как посвятили себя борьбе с ними.

Сетракян помолчал, собираясь с мыслями.

– Тогда я был совсем юным. Во время Второй мировой войны меня отправили в оккупированную Польшу, конечно же против моей воли. В лагерь к северо-востоку от Варшавы. Он назывался Треблинка.

– Концентрационный лагерь?

– Лагерь уничтожения. Это жестокие существа, дорогая моя. Более жестокие, чем любые хищники, с которыми приходится сталкиваться в этом мире. Они охотятся на молодых и больных. В лагере я и все остальные служили ему пищей.

– Ему?

– Владыке.

От интонации, с которой старик произнес это слово, по спине Норы пробежал холодок.

– Он – немец? Нацист?

– Нет-нет. Он ни с кем не связан. Он не хранит верность никому и ничему. Не принадлежит ни к одной нации или стране. Бродит, где ему заблагорассудится. Кормится там, где есть еда. Этот лагерь очень ему приглянулся. Легкая добыча, и в огромном количестве.

– Но вы… вы ведь выжили. Разве вы не могли кому-нибудь рассказать…

– И кто бы поверил россказням живого скелета? Мне потребовались недели, чтобы принять то, о чем вы сейчас узнаете, а ведь я при этом присутствовал. Я не хотел, чтобы меня записали в сумасшедшие. Как только источник еды иссякал, Владыка просто перебирался на другое место. Но в лагере я дал себе клятву, которую не забыл. Я шел по следу Владыки много лет. Через Центральную Европу, Балканы, Россию, Центральную Азию. Три десятилетия. Иногда приближался, но никогда не настигал. Я стал профессором Венского университета, изучал фольклор. Собирал книги, оружие, инструменты. И все это время я готовился к встрече с ним. Этого шанса я ждал больше шестидесяти лет.

– Но… тогда кто он?

– У него много обличий. В настоящее время он пребывает в теле польского дворянина, которого звали Юзеф Сарду. Тот пропал во время охотничьей экспедиции в Румынии весной тысяча восемьсот семьдесят третьего года.

– Тысяча восемьсот семьдесят третьего?

– Сарду страдал гигантизмом. Ко времени экспедиции его рост превышал два метра десять сантиметров. Он был таким высоким, что мышцы не держали веса костей. По слухам, его карманы не уступали размером мешкам для брюквы. При ходьбе он тяжело опирался на трость с набалдашником в форме геральдического символа его семьи.

Нора вновь посмотрела на длиннющую трость Сетракяна с серебряной насадкой. Ее глаза широко раскрылись.

– Головы волка?

– Останки других мужчин рода Сарду обнаружили много лет спустя вместе с дневником юного Юзефа. Он детально описал, как они выслеживали какого-то неведомого хищника, который выкрадывал и убивал охотников одного за другим. В последней записи указывалось, что Юзеф нашел тела у входа в пещеру. Он похоронил всех и собирался вернуться к пещере, чтобы встретиться с чудовищем лицом к лицу и отомстить за убитых родственников.

Нора не могла отвести глаз от набалдашника трости – серебряной головы волка:

– Как вы ее добыли?

– Я проследил путь этой трости до одного антиквара в Антверпене и купил летом тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Сарду вернулся домой, в семейное поместье в Польше, много недель спустя. Он сильно изменился. Ходил с тростью, но больше не опирался на нее, а потом перестал ее носить. Он не только излечился от болей, вызываемых гигантизмом, но и налился невероятной силой. Вскоре крестьяне стали пропадать, деревню объявили про́клятой, оставшиеся в живых разбежались. Замок Сарду пришел в полный упадок. Молодого хозяина больше никто не видел.

Нора взяла трость:

– В пятнадцать лет он был таким высоким?

– И продолжал расти.

– Гроб… два с половиной метра на полтора.

– Я знаю, – мрачно кивнул Сетракян.

На лице Норы отразилось недоумение.

– Подождите… а откуда вы знаете?

– Я видел… однажды… во всяком случае, видел след, оставленный им на земле. Давным-давно.

Келли и Эф стояли друг против друга на скромной кухне. Келли чуть осветлила и укоротила волосы. Их цвет и прическа придавали ей деловой вид. Она держалась пальцами за край столика, и Эф заметил порезы от бумаги на костяшках: вот они, опасности учительской профессии.

Келли уже предложила ему полулитровый пакет молока, который достала из холодильника.

– По-прежнему покупаешь цельное молоко? – спросил он.

– Зи его любит. Хочет быть как отец.

Эф открутил крышку, отпил из пакета. Молоко охладило его, но не успокоило, как обычно бывало. Сквозь проем в стене он увидел Мэтта – тот сидел на стуле и делал вид, будто и не смотрит на них.

– Он очень похож на тебя, – добавила Келли.

Она имела в виду Зака.

– Я знаю.

– Чем он становится старше, тем больше сходства. Целеустремленный. Упрямый. Требовательный. Умный.

– И все это в одиннадцать лет. С таким жить трудно.

Ее лицо расплылось в широкой улыбке.

– Боюсь, нести мне этот крест всю жизнь.

Улыбнулся и Эф. Он не знал, что получилось, улыбка или гримаса: за последние дни Эф отвык улыбаться.

– Послушай, у меня очень мало времени. Я просто хочу… хочу, чтобы все было хорошо. Во всяком случае, между нами. Кутерьма с попечением, все такое… я знаю, это не могло не сказаться на наших отношениях. Я рад, что все закончилось. И пришел не для того, чтобы произносить речи. Просто… сейчас самое время разрядить обстановку.

Келли стояла как громом пораженная. Она не находила слов.

– Можешь ничего не говорить, я…

– Нет, я хочу сказать. Я сожалею. Очень сожалею, что все так вышло. Правда. Я знаю, ты этого не хотел. Я знаю, ты хотел, чтобы мы оставались вместе. Ради Зака.

– Естественно.

– Видишь ли, я не смогла на это пойти… Не смогла! Ты высасывал из меня жизнь, Эф. Это и повлекло за собой то, что… В общем, мне хотелось причинить тебе боль. Хотелось. Признаю. И это был единственный способ, который я смогла придумать.

Эф глубоко вздохнул. Келли наконец-то призналась в том, что он и так знал. Но радости победы не ощутил.

– Мне нужен Зак, ты это знаешь, – снова заговорила Келли. – Зак… это Зак. Думаю, без него нет и меня. Не знаю, хорошо это или плохо, но со мной так. Он для меня все… как когда-то был ты.

Она выдержала паузу, чтобы последняя фраза дошла до обоих.

– Без него я буду совсем потерянной, буду неполноценной, я…

Келли замолчала.

– Будешь такой же, как я, – вставил Эф.

Она вздрогнула. Их взгляды встретились.

– Послушай, часть вины я беру на себя. Я знаю, что не был… парнем, с которым легко поладить, идеальным мужем. Я очень уж много отдавал работе. А Мэтт… знаю, раньше я говорил…

– Однажды ты назвал его моей «утехой».

Эф поморщился:

– Знаешь, что я тебе скажу? Если бы я работал в «Сирс», если бы у меня была обычная работа, а не… ну, не знаю, работа как вторая жена, ты бы не чувствовала себя такой брошенной. Такой обманутой. Такой… отодвинутой на задний план.

Они некоторое время молчали. Эф подумал, с какой легкостью большие проблемы оттирают малые. С какой живостью личные неурядицы отступают перед борьбой с настоящей бедой.

– Я знаю, что ты собираешься сказать, – прервала паузу Келли. – Ты собираешься сказать, что нам давно следовало поговорить об этом.

– Следовало, – кивнул он, – но мы бы не смогли. Не получилось бы. Сначала нужно было пройти через все это дерьмо. Поверь, я бы все отдал, чтобы этого избежать, но… мы имеем то, что имеем. Вот сидим разговариваем… Как давние знакомые.

– Жизнь складывается не так, как мы загадываем.

Эф кивнул:

– После всего, через что прошли мои родители, через что протащили меня, я всегда говорил себе: никогда, никогда, никогда, никогда.

– Знаю.

Эф закрыл пакет молока.

– Тогда забудем, кто прав, кто виноват. Что нам теперь нужно сделать, так это уберечь Зака от лишних переживаний и волнений.

– Согласна.

Келли кивнула. Эф кивнул. Он потряс пакет, чувствуя ладонью холод молока.

– Господи, ну и денек.

Он вновь подумал о маленькой девочке из Фрибурга, той самой, что держала за руку мать в салоне самолета, прилетевшего в Нью-Йорк рейсом 753. А ведь она примерно одного возраста с Заком.

– Помнишь, ты всегда говорила, если возникнет какая-то биологическая угроза и я не скажу тебе первой, ты со мной разведешься? Теперь, конечно, поезд ушел.

Она нахмурилась, вглядываясь в его лицо:

– Я знаю, у тебя неприятности.

– Дело не во мне. Я хочу, чтобы ты выслушала и не теряла самообладание. По городу распространяется вирус. Это что-то… невероятное… худшее из всего, с чем мне приходилось сталкиваться.

– Худшее? – Келли побледнела. – Атипичная пневмония?

Эф чуть не улыбнулся. Какой абсурд.

– Я хочу, чтобы ты взяла Зака и уехала из города. Мэтта тоже. Как можно скорее, прямо сейчас… и как можно дальше. Я хочу сказать, подальше от населенных мест. Твои родители… Я знаю, ты не любишь у них одалживаться, но они ведь до сих пор живут в Вермонте? На вершине холма?

– Что ты говоришь?!

– Поезжай туда. Хотя бы на несколько дней. Смотри новости, жди моего звонка.

– Постой, это ведь у меня паранойя, а не у тебя. Это я готова чуть что – бежать сломя голову. Но… как насчет школы? Как насчет моей работы? Учебы Зака? – Она сощурилась. – Почему ты не скажешь мне, что происходит?

– Потому что тогда ты не уедешь. Просто доверься мне. Уезжай и надейся, что нам удастся каким-то образом остановить эту заразу и все скоро закончится.

– Надейся? – переспросила Келли. – Вот теперь ты меня действительно пугаешь. А если вы не сможете это остановить? И… если что-то случится с тобой?

Он не мог стоять перед ней и выслушивать те самые сомнения, что терзали его:

– Келли… мне пора.

Он попытался уйти, но она схватила его за руку, заглянула в глаза, чтобы убедиться, что возражений не будет, потом обняла. То, что началось с символического объятия, переросло в нечто большее, она крепко прижалась к Эфу.

– Мне очень жаль, – прошептала Келли ему в ухо, а потом поцеловала в небритую щеку.

Вестри-стрит, Трайбека

Окутанный ночью, Элдрич Палмер сидел на жестком деревянном стуле в патио, расположенном на крыше нижнего из двух прилегающих друг к другу домов, и ждал. Темноту разгонял лишь газовый фонарь в углу. Пол был вымощен квадратными керамическими плитками – старинными, давно выбеленными солнцем. Низкая ступенька вела к высокой кирпичной северной стене. Рифленая терракотовая черепица покрывала верх арки и навесы с обеих сторон широких дверей под арками, которые вели в дом. Позади Палмера у оштукатуренной белой бетонной стены стояла безголовая статуя женщины в развевающихся одеждах, ее плечи и руки потемнели от времени. Каменное основание увивал плющ. Хотя на севере и востоке виднелись здания повыше, патио оставалось укрытым от посторонних взглядов, насколько это возможно на крыше дома в центре Манхэттена.

Палмер сидел, прислушиваясь к звукам города, доносившимся снизу. Звукам этим предстояло смолкнуть в самом скором времени. Если бы те, кто находился внизу, представляли себе, что несет им эта ночь… Все радости жизни становятся лишь слаще на пороге смерти. Палмер это знал лучше многих. Больной с самого детства, он всю жизнь боролся со своим недугом. Иногда он просыпался утром в изумлении, потому что не ожидал увидеть еще один день. Большинство людей понятия не имели, каково это – мерить жизнь рассветами. Хорошее здоровье даровалось им при рождении и жизнь представлялась бесконечной чередой дней, незаметно переходящих один в другой. Они не чувствовали близости смерти. Не ощущали нависшей над ними тьмы.

И скоро Палмеру предстояло самому испытать именно это блаженство. Бесконечная череда дней растянулась бы уже перед ним. И действительно, чего волноваться, доживешь ли до завтра, имея в запасе вечность?

Ветерок зашелестел листвой декоративных деревьев и кустарников, растущих в патио. Палмер, сидевший лицом к высокой кирпичной стене и дверям в дом, услышал за спиной шуршание. Словно по полу прошлись краем плаща. Черного плаща.

«Я думал, ты не захочешь никаких встреч в первую неделю».

От этого голоса, такого знакомого и чудовищного, по согнутой спине Палмера пробежал холодок. Если бы Палмер сознательно не сел спиной к большей части внутреннего дворика (как из уважения к собеседнику, так и из чисто человеческого отвращения), он бы увидел, что губы Владыки не шевелятся. Голос его не звучал в ночи. Владыка говорил непосредственно с мозгом человека.

Палмер почувствовал его у себя за плечом, но по-прежнему смотрел на двери под аркой:

– Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Слова эти он не произнес, а проскрипел. Потому что страх перед Владыкой сковывал голосовые связки.

Поскольку тот промолчал, Палмер попытался добавить себе уверенности:

– Должен сказать, не нравится мне этот Боливар. Не понимаю, по какой причине вы остановили на нем свой выбор.

«Кто он, значения для меня не имеет».

Палмер тут же понял, что Владыка прав. Боливар – рок-звезда, и что с того? Просто он, Палмер, думал как человек.

– Почему вы оставили четверых в сознании? Это создало много проблем.

«Ты сомневаешься в моем решении?»

Палмер шумно сглотнул слюну. Король жизни, он не подчинялся никому. А теперь вот приходилось примерять платье слуги.

– Один человек знает о вас, – быстро проговорил Палмер. – Ученый, выискивающий болезни. Здесь, в Нью-Йорке.

«Что мне один человек?»

– Он… его зовут Эфраим Гудвезер… специалист по эпидемиологическому контролю.

«Вы – зазнавшиеся маленькие мартышки. Эпидемия – для вашего вида, не для моего».

– У Гудвезера есть советник. Он многое знает о вашем виде. Не только легенды, но и некоторые биологические особенности. Полиция ищет его, но я думаю, что необходимо применить более решительные меры. Я уверен, только так можно добиться быстрой победы и избежать затяжной борьбы. Нам предстоит много сражений, как на человеческом фронте, так и на прочих…

«Я добьюсь своего».

В этом Палмер нисколько не сомневался:

– Да, разумеется.

Палмер хотел, чтобы старик достался ему. Хотел окончательно установить, кто он, прежде чем передавать сведения о нем Владыке. Вот и старался не думать о старике, зная, что в присутствии Владыки нужно защищать свои мысли…

«Я уже встречал этого старика. Когда он еще не был так стар».

Миллиардер похолодел, потерпев очередное поражение:

– Вы помните, мне понадобилось много времени, чтобы найти вас. Я объездил весь свет, шел окольными путями, постоянно заходил в тупик, встречал сопротивление множества людей. Гудвезер – один из них.

Палмер был бы рад сменить тему, но в голове стоял туман. В присутствии Владыки человек превращался в нефть, к которой подносили горящий фитиль.

«Я встречусь с этим Гудвезером. И разберусь с ним».

Палмер уже подготовил всю необходимую информацию по эпидемиологу из ЦКПЗ. Он достал из кармана сложенный лист, развернул, положил на столик:

– Всё здесь, Владыка. Ближайшие родственники, коллеги…

Шуршание – лист забрали. Периферийным зрением Палмер разглядел руку. Средний палец, кривой, с острым ногтем, превосходил остальные длиной и толщиной.

– Нам требуется всего лишь несколько дней, – добавил Палмер.

Шумная ссора разразилась в резиденции рок-звезды – двух соседствующих особняках, где еще не закончился ремонт. Палмеру пришлось пройти через них, чтобы попасть во внутренний дворик на крыше, где Владыка назначил ему встречу. Особую неприязнь вызвал у Палмера пентхаус, единственный законченный этаж, в частности большая спальня, кричаще обставленная, источающая похоть. Палмер никогда не был близок с женщиной. В юности – из-за болезни и под влиянием проповедей двух тетушек, которые воспитывали его. Став старше – по собственному выбору. Он исходил из того, что не должен пачкать страстью свою моральную чистоту.

Ссора набирала обороты, явно перерастала в драку.

«Твой человек в опасности».

Палмер наклонился вперед. Господин Фицуильям находился в доме. Палмер строго-настрого запретил ему выходить во внутренний дворик.

– Вы сказали, что ему гарантирована безопасность.

Палмер услышал топот, затем рычание, человеческий крик.

– Остановите их.

Голос Владыки, как обычно, звучал ровно и бесстрастно:

«Им нужен не он».

Палмер в панике поднялся. Владыка имел в виду его? Это ловушка?

– У нас договор.

«Он действителен, пока устраивает меня».

Палмер снова услышал крик, теперь ближе, тут же грохнули два выстрела. Одна из дверей распахнулась, во внутренний дворик выскочил господин Фицуильям, бывший морской пехотинец весом сто двадцать килограммов, в строгом дорогом костюме, с пистолетом в руке. В глазах его сверкала тревога.

– Сэр… они преследуют меня…

И вот тут его взгляд сместился с Палмера на невероятно высокую фигуру, возвышавшуюся у того за спиной. Пистолет выскользнул из руки господина Фицуильяма и упал на плиточный пол. Кровь разом отлила от лица, господин Фицуильям покачнулся, как иной раз покачивается канатоходец, идущий по натянутой струне, и плюхнулся на колени.

Следом появились обращенные. Вампиры в самой разной одежде, от деловых костюмов до готских кожанок и ветровок папарацци. Все вонючие, измазанные после ночевки в земле. Они ворвались во внутренний дворик, будто собаки, созванные неслышным для уха человека свистком.

Возглавлял их сам Боливар, истощенный, практически облысевший, в черном халате. Будучи вампиром первого поколения, в превращении из человека он прошел дальше остальных: кожа – алебастр, подсвеченный изнутри, глаза – мертвые луны.

Рядом с ним стояла фанатка, которой пуля господина Фицуильяма попала в лицо, разнесла скулу, отхватила пол-уха. Девица скалилась в злобной ухмылке.

Остальные толпились позади, не сводя с Владыки черных глаз. В них читались восторг и обожание.

«Дети».

Палмера – он стоял между ними и Владыкой – будто не замечали. Своим присутствием Владыка заставил их забыть обо всем. Более всего они напоминали язычников, стоящих перед святилищем.

Господин Фицуильям застыл на коленях, словно не мог подняться.

Владыка заговорил, и Палмер понял, что слова обращены исключительно к нему.

«Ты привез меня сюда. Не хочешь взглянуть?»

Однажды Палмер видел Владыку. В темном подвале на другом континенте. Смутно… и при этом достаточно ясно. Образ этот никогда не покидал его.

Но теперь ничего другого не оставалось. Палмер закрыл глаза, чтобы собраться с духом, открыл и приказал себе повернуться, рискуя ослепнуть, как при взгляде на солнце.

Его глаза поднялись от груди Владыки к…

…его лицу.

Жуть и… слава.

Нечестивость и… великолепие.

Дикость и… святость.

От немыслимого ужаса лицо Палмера вытянулось и превратилось в маску страха, но потом уголки его стиснутых губ приподнялись, и маску прорезала торжествующая улыбка.

Отвратительное и… запредельное совершенство.

Се Владыка ваш.

Келтон-стрит, Вудсайд, Куинс

Келли быстро пересекла гостиную, с чистой одеждой и батарейками в руках, прошла позади Мэтта и Зака, смотревших новости.

– Мы уезжаем.

Келли уложила все в сумку, стоявшую на стуле. Мэтт повернулся к ней с улыбкой, но Келли было не до улыбок.

– Да ладно тебе, детка, – сказал он.

– Ты меня не слушал?

– Слушал. И очень внимательно. – Он поднялся со стула. – Послушай, Кел, твой бывший муж делает это не впервые. Бросает гранату в нашу счастливую жизнь. Разве ты этого не видишь? Будь что-то серьезное, государство сообщило бы нам.

– Да, разумеется. Чиновники никогда не лгут.

Она ринулась к стенному шкафу в прихожей, чтобы достать пустые чемоданы и собранную дорожную сумку, которую держала там, следуя рекомендациям Управления по чрезвычайным ситуациям муниципалитета Нью-Йорка, – на случай срочной эвакуации. В сумке лежали бутылки с водой, мюсли, батончики, радиоприемник «Грюндик» AM/FM/УКВ с динамо-машиной, вечный фонарик Фарадея, аптечка первой помощи, сто долларов в мелких купюрах и копии всех важных документов в водонепроницаемом пакете.

– Для тебя его слова – пророчество, которое не может не сбыться, – зудел Мэтт, следуя за ней. – Разве ты не видишь? Он тебя знает. Знает, на какие нажать кнопки. Вот почему и совместная жизнь у вас не сложилась.

Келли нырнула вглубь стенного шкафа, отбросила две теннисные ракетки, попавшие под руку. Одна ударила Мэтта по ноге – за то, что он посмел так говорить в присутствии Зака.

– Все не так. Я ему верю.

– Его разыскивают. У него нервный срыв. Все так называемые гении отличаются хрупкой психикой. Как подсолнухи, которые ты постоянно пытаешься вырастить у забора. Головки у них слишком большие, вот и падают под собственным весом.

Келли вышвырнула из шкафа зимний ботинок, но Мэтт отбил его, чем спас свою голень от болезненного удара.

– Дело в тебе, ты знаешь. Это же патология. Он не может тебя отпустить. Все затеяно, чтобы держать тебя на коротком поводке.

Келли развернулась и посмотрела на Мэтта из-под пальто и шуб:

– Ты правда такой бестолковый?

– Мужчины не любят что-либо терять. Они не сдаются.

Келли попятилась, вытаскивая большой чемодан:

– Поэтому ты не хочешь ехать?

– Я не могу ехать, потому что должен идти на работу. Если бы очередной придуманный твоим мужем конец света помог мне увильнуть от инвентаризации, я бы уехал, поверь мне. Но в реальном мире, если ты не выходишь на работу, тебя увольняют.

Келли повернулась к Мэтту, раздраженная его упрямством.

– Эф велел уехать. Никогда раньше он так себя не вел, никогда так не говорил. Это реальная угроза.

– Всего лишь истерия, связанная с затмением. Об этом говорили по телевизору. Люди сходят с ума. Если бы я подумывал покинуть Нью-Йорк из-за местных психов, то сделал бы это давным-давно.

Мэтт протянул руки к ее плечам. Келли поначалу стряхнула их, потом позволила ему на мгновение прижать ее к себе.

– Я буду время от времени наведываться в отдел электроники, включать телевизор, смотреть, что происходит. Но мир продолжает вертеться. Для тех из нас, у кого есть реальная работа. Я хочу сказать… ты завтра пропустишь занятия?

Келли понимала, что ее ученики могут пострадать, но превыше всего ставила Зака.

– Может, они отменят уроки на несколько дней. Если на то пошло, сегодня очень многих не было в школе…

– Это же дети, Кел. Грипп.

– Я думаю, это затмение, – подал голос Зак. – Фред Фэлин сказал мне в школе. У всех, кто смотрел на луну без очков, изжарились мозги.

– С каких это пор ты увлекаешься зомби? – спросила Келли.

– Они уже здесь, – ответил мальчик. – Мы должны готовиться к отпору. Могу поспорить, вы не знаете, что необходимо иметь под рукой, чтобы пережить вторжение зомби.

Келли промолчала.

– Сдаюсь, – признал Мэтт.

– Мачете и вертолет.

– Мачете? – Мэтт покачал головой. – Я бы предпочел дробовик.

– Неправильно. Мачете не нужно перезаряжать.

Мэтт согласно кивнул, повернулся к Келли:

– Этот Фред Фэлин дело говорит.

– С меня хватит! – выпалила Келли.

Обычно она не срывалась на крик. Более того, радовалась, когда Мэтт и Зак находили общую тему.

– Зак… ты несешь чушь! Это вирус, и он настоящий. Мы должны уехать отсюда.

Мэтт смотрел, как Келли тащит большой чемодан к уже собранным сумкам:

– Кел, расслабься. – Он достал из кармана ключи от автомобиля. – Прими ванну, передохни. Подумай хорошенько, учитывая свой источник информации. – Мэтт направился к парадной двери. – Позже я позвоню.

Он ушел. Келли застыла, глядя на закрывшуюся дверь.

– Что сказал тебе папа? – спросил Зак.

– Он просто… он хочет, чтобы у нас все было хорошо.

Келли потерла лоб, прикрывая рукой глаза. Следует ли тревожить Зака? Должна ли она сесть в машину вместе с Заком, руководствуясь только указаниями Эфа, и уехать без Мэтта? Как поступить? И… если она верит Эфу, может, ее долг – предупредить остальных?

В соседнем доме залаяла собака Хейнсонов. Не сердито, как обычно, а пронзительно-жалобно, почти что испуганно. Этого хватило, чтобы Келли прошла на застекленную террасу, выходящую во двор. Она увидела, что на открытой веранде зажегся свет, – его включил детектор движения.

Келли постояла, скрестив руки, оглядела двор, но ничего подозрительного не заметила. Собака скулила, пока на заднее крыльцо не вышла госпожа Хейнсон и не увела неумолкающего пса в дом.

– Мама?

Келли подпрыгнула, испуганная прикосновением Зака. Нервы ее были на пределе.

– Ты в порядке?

– Как я все это ненавижу! – сказала она, возвращаясь с сыном в гостиную. – Ненавижу!

Она решила, что соберет все вещи – свои, Зака и Мэтта, чтобы в любой момент сорваться с места.

Но пока подождет.

Посмотрит…

Бронксвилл

К северу от Манхэттена, в тридцати минутах езды, Роджер Ласс сидел в отделанном дубовыми панелями баре загородного клуба «Сиваной» и возился с айфоном, ожидая, когда ему принесут первый мартини. Он попросил водителя лимузина высадить его у клуба, а не везти прямиком домой. Ему требовалась небольшая передышка. Если Джоан заболела, как следовало из сообщения няни, оставленного на голосовой почте, то заболели и дети и дома его ждут только хлопоты. Более чем уважительная причина, чтобы продлить деловую поездку на пару часов.

Обеденный зал, окна которого выходили на поле для гольфа, пустовал, хотя уже подошло время обеда. Лассу принесли мартини с тремя оливками – на подносе, покрытом белой салфеткой. Но принес не привычный официант, а какой-то мексиканец, вроде тех, что паркуют автомобили. Рубашка сзади вылезала из брюк, ремнем он не пользовался, руки не мыл, на что указывали грязные ногти. Роджер решил, что утром первым делом позвонит управляющему клубом.

– Вот и славненько.

Роджер взял стакан. Оливки на дне коктейльного стакана походили на глазки, замаринованные в уксусе.

– Где сегодня все? – как всегда, громогласно спросил он. – Или у нас какой-то праздник? Биржа закрылась раньше? Президент умер?

Официант пожал плечами.

– А где штатные сотрудники?

Мексиканец покачал головой. Роджер наконец понял, что мужчина сильно испуган.

И тут он узнал мексиканца. Его сбила с толку униформа.

– Ты садовник? Обычно ты подравниваешь зеленые изгороди.

Садовник в униформе официанта нервно кивнул и направился к парадному вестибюлю.

Дела-а-а! Роджер поднял стакан и огляделся, но не нашел никого, чтобы произнести тост, кивнуть или посудачить о городской жизни. А поскольку никто на него не смотрел, Роджер Ласс двумя большими глотками ополовинил стакан и удовлетворенно выдохнул. Он достал оливку, постучал о край, чтобы подсушить, бросил в рот, покатал языком, прежде чем раздавить коренными зубами.

На экране телевизора, встроенного в деревянную панель над зеркалом за стойкой бара, показывали отрывки пресс-конференции. Телевизор работал без звука. Мэр Нью-Йорка стоял в окружении чиновников с суровыми лицами. Потом появился самолет рейса 753 авиакомпании «Реджис эйрлайнс», застывший на летном поле аэропорта имени Джона Кеннеди.

Царящая в клубе тишина вновь заставила Роджера оглядеться.

«Куда, черт побери, все подевались?»

Что-то произошло. Что-то случилось, а он, Роджер Ласс, не имел об этом ни малейшего представления.

Он вновь отпил из стакана и еще разок, потом поставил его и поднялся. Роджер прошел в часть бара, отгороженную стойкой. И там никого. Увидев черную дверь кухни с раздаточным окошечком, он подошел, заглянул внутрь. Ни поваров, ни посудомоек. Официант-садовник курил и жарил себе стейк.

Роджер вернулся к парадной двери, где оставил багаж. Ни швейцара, ни коридорных, которые могли бы вызвать ему такси. Он достал айфон, вышел в Интернет, нашел ближайшую службу такси, вызвал машину.

Дожидаясь такси под ярко освещенными колоннами парадного входа, Роджер Ласс услышал крик – пронзительный крик, разорвавший ночь не так уж и далеко от него. Странно, это все-таки тихий Бронксвилл, а не Маунт-Вернон. Возможно, кричали на поле для гольфа.

Роджер стоял, не шевелясь и не дыша. Прислушивался.

И куда больше крика его напугала последовавшая за ним тишина.

Подъехало такси, за рулем сидел мужчина средних лет, судя по виду, выходец с Ближнего Востока, с ручкой за ухом. Он с улыбкой положил чемоданы Роджера в багажник, и они поехали.

На длинной частной дороге от здания клуба Роджер вглядывался в поле для гольфа и вроде бы увидел, как кто-то пересекает его в свете луны.

Дом Лассов находился в трех минутах езды. Другие автомобили им не встретились, большинство домов стояли темными. Когда они повернули на улицу Мидленд, Роджер увидел на тротуаре пешехода – странное для Бронксвилла зрелище, тем более что тот не выгуливал собаку. Это был Хал Чатфилд, сосед, один из двух членов «Сиваноя», давших Роджеру рекомендации для вступления в клуб, когда они с Джоан купили дом в Бронксвилле. Шагал Хал как-то странно, руки висели по бокам, да и одежда вызывала вопросы: распахнутый халат, футболка и семейные трусы.

Хал повернулся и уставился на такси, проезжавшее мимо. Когда же Роджер посмотрел в заднее стекло, чтобы понять, узнал ли его Хал, то увидел, что тот на прямых ногах бежит следом. Шестидесятилетний мужчина в развевающемся, как плащ, халате гнался за такси посреди улицы в Бронксвилле.

Роджер посмотрел на водителя, чтобы понять, видит ли тот преследователя, но мужчина по ходу движения корябал что-то на верхнем листке блокнота, закрепленного на приборном щитке.

– Эй, не знаете, что тут происходит? – спросил Роджер.

– Да. – Водитель улыбнулся и коротко кивнул.

Он не понимал, что говорит Роджер.

Еще два поворота привели их к дому Лассов. Водитель открыл багажник и вышел из машины вместе с Роджером. На улице царили тишина и покой, в доме Роджера, как и в соседних домах, не светилось ни одного окна.

– Знаете что, подождите здесь. Подождете? – Роджер указал на бордюрный камень. – Можете подождать?

– Ты платишь.

Роджер кивнул. Он не знал, зачем просит водителя задержаться. Но почему-то ему не хотелось оставаться здесь в полном одиночестве.

– У меня наличные в доме. Вы подождите. Хорошо?

Роджер оставил багаж в прихожей, куда вошел через боковую дверь, и переступил порог кухни.

– Эй, привет! – поздоровался он, нащупал выключатель, щелкнул им, но ничего не изменилось.

На микроволновке горели зеленым электронные часы, то есть электричество подавалось как положено. Роджер на ощупь добрался до шкафчика, в третьем ящике которого всегда лежал ручной фонарик. На кухне стоял неприятный запах, более резкий, чем от пищевых отходов в мусорном ведре. Запах этот только усилил его тревогу. Быстро выдвинув нужный ящик, Роджер достал фонарик. Включил.

Луч выхватил из темноты кухонный остров, стол за ним, плиту на восемь конфорок.

– Есть кто дома? – вновь позвал он и устыдился страха в собственном голосе.

На стеклянных дверцах буфета луч фонаря высветил темные потеки, будто оставшиеся после битвы кетчупа с майонезом. Роджер почувствовал закипающую злость. Он терпеть не мог беспорядка. И тут уже обратил внимание на перевернутые стулья и грязные следы – босых ног? – на сером граните кухонного острова.

А где домоправительница миссис Гилд? Где Джоан? Роджер подошел к потекам, направил на них луч фонаря. Насчет белого он ничего не мог сказать, но вот красное определенно не тянуло на кетчуп. Он, конечно, не мог утверждать наверняка, но подумал бы, что это кровь.

Роджер увидел отражение какого-то движения в стекле и прошелся лучом по кухне. Лестница черного хода была пуста, просто он задел плечом дверцу буфета. Изо всех сил пытаясь удержать воображение под контролем, Роджер взбежал на второй этаж, осветил фонарем каждую комнату:

– Кин? Одри?

В кабинете Джоан он нашел ее записки, касающиеся случившегося с рейсом «Реджис эйрлайнс». Два последних предложения были бессвязны. А самое последнее слово она написала более чем странно – «челоооооо».

В спальне простыни валялись на полу. Роджер зашел в ванную и обнаружил, что в унитазе плавает рвота, и не первый день. С пола он поднял полотенце, на котором краснели пятна крови, словно в него отхаркивался больной туберкулезом.

Роджер сбежал вниз по парадной лестнице, на кухне сдернул со стены телефонную трубку, набрал 911. После первого гудка записанный на пленку голос предложил ему оставаться на линии. Он повесил трубку, вновь набрал номер. И опять после первого гудка тот же голос начал произносить ту же фразу.

Роджер бросил телефон, потому что в подвале что-то грохнуло. Он открыл дверь, хотел спросить, кто там, в темноте… но что-то его остановило. Роджер прислушался… и услышал.

Шарканье. Кто-то поднимался по лестнице, и не один человек. Они уже были на полпути, чтобы развернуться на девяносто градусов и направиться к нему.

– Джоан? – крикнул Роджер. – Кин? Одри?

Он уже пятился. Через кухню к прихожей. И думал только о том, как выбраться из дому.

Роджер выбежал на подъездную дорожку и помчался к улице. Крича водителю, который не понимал английского, он открыл заднюю дверцу, прыгнул на сиденье:

– Заблокируйте двери! Заблокируйте двери!

Водитель повернул голову:

– Да. Восемь долларов и тридцать центов.

– Заблокируйте чертовы двери!

Роджер посмотрел на подъездную дорожку. Трое незнакомцев, двое мужчин и одна женщина, вышли из прихожей и через лужайку направлялись к улице.

– Поехали! Поехали! Поехали!

Водитель постучал по счетчику:

– Ты платишь! Я еду!

Теперь их стало четверо. Роджер смотрел, как мужчина в разорванной рубашке, показавшийся ему знакомым, оттолкнул остальных, чтобы добраться до такси первым. Это был Франко, их садовник. Он уставился через окно на Роджера, зрачки его глаз были белые, а ободки кроваво-красные, словно там полыхали алые короны. Франко открыл рот, будто собирался заорать, и тут же из него вылетела какая-то хреновина, ударилась о стекло, едва его не разбив, точно напротив лица Роджера, и вернулась в рот.

Роджер вытаращился в окно.

«Что же это я только что видел?» – мелькнула мысль.

Все повторилось. И вот тут до Роджера дошло, на уровне горошины под многими матрасами страха: Франко – или тварь, принявшая обличье Франко, – не знал, забыл или неправильно оценил свойства стекла. Он определенно не понимал, как прозрачное может быть твердым.

– Уезжайте! – завопил Роджер. – Уезжайте!

Двое уже стояли перед капотом. Мужчина и женщина. Фары освещали их туловища. А всего их собралось уже семь или восемь, и другие спешили из соседних домов.

Водитель что-то закричал на своем языке, нажал на клаксон.

– Уезжайте! – крикнул Роджер.

Вместо этого водитель нагнулся, чтобы достать что-то с пола. Как выяснилось, пластиковую косметичку, в какой возят туалетные принадлежности. Водитель расстегнул молнию, вытряхнул несколько сладких батончиков и достал маленький серебристый револьвер.

Он помахал оружием, крича от страха.

Язык Франко продолжал исследовать стекло. Только это был вовсе не язык.

Водитель открыл дверцу.

– Нет! – крикнул Роджер через стеклянную перегородку, но водитель уже вылез из кабины.

Положив ствол на дверцу, он открыл огонь по парочке, что стояла перед автомобилем, вновь и вновь нажимая на спусковой крючок. Мужчина и женщина покачивались от ударов мелкокалиберных пуль, но не падали.

Наконец одна пуля угодила мужчине в голову, из затылка выплеснулись мозги, мужчина упал.

И тут кто-то схватил водителя сзади. Это был Чатфилд, сосед в сползающем с плеч синем халате.

– Нет! – крикнул Роджер, но опоздал.

Хал развернул водителя лицом к себе. Точно такая же хреновина вылезла у него изо рта и вонзилась в шею таксиста. Тот завопил.

Еще кто-то появился в свете фар. Нет, не еще кто-то, а тот самый мужчина, который получил пулю в голову. Из раны текло что-то белое, он опирался на капот, но шел к водителю.

Роджер хотел бы убежать, но попал в западню. Справа, за Франко-садовником, он увидел мужчину в коричневых шортах и рубашке посыльного «Ю-пи-эс», который вышел из гаража соседнего дома, неся на плече штыковую лопату. Совсем как бэттер, направляющийся к «дому».

Раненный в голову мужчина обогнул открытую водительскую дверцу, забрался на переднее сиденье, через пластмассовую перегородку уставился на Роджера. Из раны по щеке и челюсти стекала белая жижа.

Роджер повернулся вовремя, чтобы увидеть, как парень из «Ю-пи-эс» взмахнул лопатой. Она со звоном отскочила от заднего окна, оставив длинную царапину на армированном стекле.

Роджер услышал поскребывание со стороны перегородки. «Язык» раненого пытался пролезть в прорезь, через которую передавали плату за проезд.

Мясистый кончик все же пролез и прямо-таки обнюхивал воздух, выискивая возможность добраться до Роджера.

Бам-м!

Лопата вновь врезалась в стекло за головой Роджера. Стекло треснуло, прогнулось, но не разбилось.

Пок-пок-пок.

Шаги по крыше оставляли вмятины.

Трое стояли на тротуаре, четверо – со стороны улицы, другие подходили в свете фар. Оглянувшись, Роджер увидел, как невменяемый посыльный вновь замахивается лопатой, чтобы добить заднее окно. Теперь или никогда!

Роджер схватился за ручку, изо всей силы распахнул дверцу со стороны улицы. Лопата обрушилась на заднее окно, оно разлетелось дождем осколков. Штык едва разминулся с головой Роджера, когда он выскакивал на мостовую. Кто-то – Хал Чатфилд с горящими красным огнем глазами – схватил его за рукав, развернул, но Роджер выскользнул из пиджака, как змея выскальзывает из кожи, и побежал по улице, не оглядываясь, пока не добрался до угла.

Некоторые бежали неуклюже, как маленькие дети, другие – быстрее, с лучшей координацией. Он видел стариков, трех лыбящихся детей. Эти лица он видел на железнодорожной станции, на вечеринках, в церкви. Его соседи и друзья.

И все они бежали за ним.

Флэтбуш, Бруклин

Эф нажал кнопку звонка в доме Барбуров. Улица была тихой, хотя соседние дома подавали признаки жизни: работали телевизоры, светились окна, на тротуаре стояли мешки с мусором. Эф держал в руке лампу черного света, на плече висел модифицированный гвоздезабивной пистолет Сетракяна.

Нора стояла позади Эфа на нижней ступеньке небольшой кирпичной лестницы, со своей ультрафиолетовой лампой в руке. Сетракян замыкал эту маленькую вереницу; он опирался на посох, серебряный набалдашник которого поблескивал в лунном свете.

Два звонка – никакого ответа. Не столь уж неожиданно. Эф взялся за ручку, прежде чем поискать другой вход. Она повернулась.

Дверь открылась.

Эф вошел первым, включил свет. В гостиной он не заметил ничего необычного: чисто, на мебели чехлы, все на своих местах.

– Есть тут кто-нибудь? – спросил он, когда остальные переступали порог.

Заходя в чужой дом, Эф чувствовал себя не в своей тарелке. Ступал мягко, как вор или убийца. Ему по-прежнему хотелось считать себя целителем, но с каждым часом верить себе становилось все труднее.

Нора поднялась по лестнице, Сетракян последовал за Эфом на кухню.

– Думаете, мы тут что-то узнаем? Вы же сказали, выжившие – отвлекающий маневр…

– Я лишь указал цель, которой они послужили. Что же касается намерений Владыки… мне они неизвестны. Может, чем-то они ему приглянулись. В любом случае нужно с чего-то начинать. Эти выжившие – наша единственная ниточка.

В раковине они увидели миску и ложку. Семейная Библия лежала на столе, с множеством засунутых в нее банковских карточек и фотографий. Она была раскрыта на последней книге. Кто-то трясущейся рукой отчеркнул красным несколько строк. Откровение святого Иоанна Богослова. Глава 11, стихи 7–8:

«…зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьет их,

и трупы их оставит на улице великого города, который духовно называется Содом…»

Рядом с раскрытой Библией, словно на алтаре, лежал крест и стояла стеклянная бутылочка, как предположил Эф, со святой водой.

Сетракян кивнул на религиозные атрибуты:

– Ничем не лучше изоляционной ленты или ципро[52]. Эффект такой же.

Они прошли в кладовую.

– Жена, должно быть, понимала, что он болен, – заметил Эф. – Но почему не вызвала врача?

Сетракян простучал стены в поисках тайника:

– За мою жизнь наука много чего добилась, но до сих пор не сделала четкого анализа взаимоотношений мужа и жены.

Они вышли из кладовой. Новых дверей, за которые следовало бы заглянуть, не обнаружили.

– Получается, подвала нет, – заметил Эф.

– Обследовать подпол в сто раз хуже, – вздохнул Сетракян.

– Идите сюда! – позвала Нора, ее голос звенел от волнения.

Анна Мария сидела на полу у кровати, привалившись спиной к тумбочке. Между ногами лежало настенное зеркало, которое она разбила об пол. Самым длинным, похожим на кинжал, осколком она перерезала лучевую и локтевую артерии на левой руке. Вскрытие вен на запястье – один из самых неудачных способов самоубийства, успешных только в пяти процентах случаев. Это медленная смерть, учитывая узость артерий на запястье, и резать надо глубоко, перерезая и нервы, после чего кисть теряет все свои функции. Способ этот еще и очень болезненный, поэтому задуманного добиваются только люди, пребывающие в глубокой депрессии, или безумцы.

Анна Мария Барбур разрезала запястье до самых костей. В скрюченных пальцах обездвиженной руки остался окровавленный шнурок с ключом от висячего замка.

Кровь из нее вылилась красная. Однако Сетракян достал зеркало с серебряной амальгамой и посмотрел на отражение ее лица, на всякий случай. Отражение не размывалось. Анна Мария не стала вампиром.

Сетракян медленно поднялся, озадаченный таким развитием событий.

– Странно, – вырвалось у него.

Эф стоял так, что в осколках разбитого зеркала видел лицо женщины. На тумбочке он заметил фотографии маленьких мальчика и девочки и сложенный листок бумаги, прижатый рамкой. Потянулся, вытащил листок, развернул.

Писала она красными чернилами, рука дрожала, как в тот момент, когда она отчеркивала абзацы в Библии.

– «Моему дорогому Бенджамину и дорогой Хейли…» – прочитал Эф.

– Не надо, – оборвала его Нора. – Не читай. Написано не нам.

Эф понял, что она права, и лишь просмотрел письмо в поисках важной информации.

– Дети у сестры отца в Нью-Джерси, в безопасности… – Он добрался до последнего абзаца, который все-таки прочел: – «Я очень сожалею, Энсель… этим ключом я воспользоваться не могу… Я знаю, Бог проклял тебя, чтобы наказать меня, Он покинул нас, и нам обоим дорога в ад. Если моя смерть сможет излечить твою душу, то, возможно, она поднимется к Нему…»

Нора присела, потянула за ключ – окровавленный шнурок соскользнул со скрюченных пальцев Анны Марии.

– Тогда… где он?

И тут они услышали низкий стон, больше напоминающий рычание. Животный, горловой. Такой звук не мог издать человек. И доносился он со двора.

Эф подошел к окну и увидел темный сарай.

Они молча спустились во двор, встали перед створками двери. Цепь, продетая в ручки, запиралась на висячий замок. Они прислушались.

Изнутри донесся скрежет, затем горловые звуки.

Что-то ударило в дверь изнутри, проверяя крепость цепи.

Нора, с ключом в руке, посмотрела на Эфа и Сетракяна, убедилась, что никто не хочет взять у нее ключ, шагнула к двери, вставила ключ в замок и повернула его. Замок щелкнул, скоба откинулась.

Внутри воцарилась тишина. Нора вынула скобу из звеньев. Сетракян и Эф, стоявшие позади, приготовились к встрече. Старик вытащил из трости серебряный меч, Эф поднял гвоздезабивной пистолет. Нора разматывала тяжелую цепь. Она освободила ручки, думая, что дверь незамедлительно распахнется…

Однако ничего не произошло. Цепь соскользнула на землю, створки остались на месте. Нора и Эф включили ультрафиолетовые лампы. Старик встал перед дверью, и Эф, глубоко вдохнув, потянул створки.

Внутри царила темнота. Единственное окно чем-то занавесили, открывающиеся наружу ставни блокировали бо́льшую часть света от лампы на заднем крыльце.

Прошло несколько мгновений, прежде чем они разглядели очертания сидящего на корточках вампира.

Сетракян прошел вперед, встал в двух шагах от открытой двери и выставил перед собой меч, показывая его обитателю сарая.

Тварь ринулась в атаку. Она бросилась на Сетракяна, прыгнула… но цепь натянулась до предела, а потом потащила вампира назад.

Теперь они видели его, видели лицо. Оскаленный рот, десны, побелевшие до цвета зубов, и бледные губы. Практически все волосы вылезли, а те, что остались, поседели у корней. Вампир вновь уселся на корточки на взрытой земле. Ошейник плотно облегал его шею, впиваясь в плоть.

– Этот человек из самолета? – спросил Сетракян, не сводя глаз с вампира.

Эф кивнул. Он видел перед собой демона, который пожрал Энселя Барбура и принял его облик.

– Он был человеком.

– Кто-то его поймал, – подала голос Нора. – Посадил на цепь и запер.

– Нет, – покачал головой Сетракян. – Он это сделал сам.

Тут Эф понял, почему спаслись жена и дети.

– Держитесь подальше, – предупредил Сетракян.

В этот момент вампир открыл рот и выстрелил жалом, целя в Сетракяна. Старик и бровью не повел – жало, пусть отросток и вытянулся на целый метр, до цели не долетело. Оно втянулось обратно, уползло в рот, как слепое розовое щупальце какого-то глубоководного существа.

– Господи Исусе… – пробормотал Эф.

Вампир Барбур превратился в зверя. Он приподнялся и зашипел на них. Невероятное зрелище заставило Эфа вспомнить о видеокамере Зака, которая лежала у него в кармане. Он отдал Норе ультрафиолетовую лампу и достал камеру.

– Что ты делаешь? – спросила Нора.

Эф включил камеру, поймал вампира в видоискатель, потом снял с предохранителя гвоздезабивной пистолет.

Чак, чак, чак.

Гудвезер трижды выстрелил из пистолета, длинный ствол подскакивал при каждом выстреле. Все три серебряных гвоздя вонзились в вампира, прожигая мышцы, заставляя его вскидывать голову и хрипло выть от боли.

Эф продолжал снимать.

– Достаточно, – решительно заявил Сетракян. – Будем милосердны.

Вскинув голову, вампир подставил под удар горло. Сетракян произнес фразу о поющем мече и перерубил чудовищу шею. Тело упало, по ногам и рукам твари пробежала дрожь. Голова откатилась в сторону, глаза несколько раз моргнули, отросток с жалом вывалился изо рта, как мертвая змея, и застыл. Потекла горячая белая жидкость, чуть дымясь в холодном воздухе. Капиллярные черви уползали в землю, как крысы с тонущего корабля, в поисках нового хозяина.

Нора закрыла рот рукой, оборвав крик, готовый слететь с губ.

Эф с отвращением смотрел на труп, оторвавшись от видоискателя.

Сетракян отступил на шаг и опустил меч к земле, сгоняя белую дымящуюся жидкость с лезвия:

– В глубине сарая. Под стеной.

Эф увидел дыру, уходящую в землю.

– Кто-то здесь с ним был, – сделал вывод старик. – Кто-то выполз из сарая и удрал.

Дома стояли по обе стороны улицы. Вампир мог быть в любом.

– Однако никаких следов Владыки, – сказал Эф.

Сетракян покачал головой:

– Здесь – нет. Может, со следующим нам повезет.

Эф нацелил видеокамеру на червей, надеясь заснять их в свете ламп, которые держала Нора:

– Мне войти и выжечь их ультрафиолетом?

– Есть более надежный способ. Видите красную канистру на полке?

Эф нашел ее взглядом:

– Бензин?

Сетракян кивнул, и Эф сразу все понял. Он поднял гвоздезабивной пистолет, прицелился и дважды нажал на спусковой крючок.

Он не промахнулся. Бензин потек из пробитой канистры с деревянной полки на землю.

Сетракян распахнул пальто, из кармана достал коробок, чиркнул спичкой о серную полосу. Спичка вспыхнула оранжевым огоньком.

– Господин Барбур освобожден, – объявил он, бросил зажженную спичку, и в сарае полыхнуло пламя.

Торговый центр «Парк Рего», Куинс

Мэтт прошел всю стойку с брюками для подростков, потом убрал считывающее устройство для штрих-кодов в чехол, висящий на ремне, и спустился вниз перекусить. Инвентаризация, проводимая после закрытия магазина, не раздражала его. Будучи управляющим магазином «Сирс», за сверхурочную работу он получал очень неплохие деньги. Тот факт, что торговый центр закрыт и заперт, а решетки безопасности опущены, означал, что ему не будут мешать ни покупатели, ни толпы. И можно снять галстук.

На эскалаторе он спустился к разгрузочной площадке, где стояли лучшие торговые автоматы. Мэтт уже поднялся и шел по первому этажу с коробкой мармеладок «Чаклс» – он начал с лакричного, чтобы перейти к лимонному, лаймовому, апельсиновому и вишневому, – когда услышал какие-то непонятные звуки и понял: в торговом центре что-то не так. Он подобрался к стальной решетке, перегораживающей широкий центральный проход торгового центра, и увидел охранника, который полз по полу возле третьего от «Сирс» магазина.

Охранник прижимал руку к горлу – то ли задыхался, то ли его ранили.

– Эй! – крикнул Мэтт.

Охранник увидел его и протянул руку – он не махал, а просил о помощи. Мэтт вытащил кольцо с ключами, сунул самый длинный в скважину на пульте управления, поднял решетку на метр, поднырнул под нее и побежал к охраннику.

Тот схватился за его руку. Мэтт помог ему подняться на ноги и отвел к ближайшей скамье рядом с фонтаном. Мужчина жадно хватал ртом воздух. Мэтт увидел кровь между пальцами, прижатыми к шее, пятна на униформе и большое пятно в промежности: бедняга обмочился.

Мэтт не раз и не два встречал этого охранника в магазине, но не знал, как его зовут. Да и не нравился он ему. Охранник – здоровенный парень – обычно вышагивал по торговому центру, засунув большие пальцы за ремень, словно шериф маленького южного городка. Фуражку он где-то потерял, так что теперь Мэтт видел, что под ней скрывалась обширная лысина, а оставшиеся волосы сально блестели: их давно следовало помыть. Ноги охранника слушались плохо, он крепко держался за руку Мэтта, больше напоминая ребенка, чем мужчину в расцвете сил.

Мэтт снова и снова спрашивал, что произошло, но охранник только шумно дышал и оглядывался. Мэтт услышал чей-то голос и не сразу понял, что доносится он из рации, висевшей на ремне охранника. Мэтт снял ее:

– Алло? Это Мэтт Сейлс, управляющий магазином «Сирс». Один из ваших парней на первом этаже ранен. Из шеи течет кровь, он весь серый.

– Это его начальник, – ответил голос. – Что у вас произошло?

Охранник пытался что-то сказать, но из его горла выходил только воздух.

– На него напали, – ответил Мэтт. – У него на шее синяки и раны… он очень испуган. Но больше я никого не вижу…

– Я спускаюсь по служебной лестнице, – послышалось из рации, к голосу добавились шаги. – Так где вы…

Фраза оборвалась. Мэтт подождал продолжения, потом нажал кнопку вызова:

– Вы хотите знать, где мы?

Он убрал палец с кнопки, прислушался. Ни слова.

– Алло?

Помехи, а потом сдавленный хрип: «Гаррр-гхррр-ахррр…»

Охранник сполз со скамьи, на четвереньках пополз к «Сирсу». Мэтт поднялся, держа рацию в руке, и повернулся к туалетам. Они находились в боковом коридорчике, куда выходила и дверь служебной лестницы.

Мэтт услышал грохот, словно кого-то скинули вниз.

И тут же раздалось знакомое урчание электродвигателя. Он повернулся к своему магазину и увидел, как опускается стальная решетка. Он же оставил ключ в скважине на пульте управления.

Перепуганный охранник заперся в магазине!

– Эй! – крикнул Мэтт. – Эй!

Он рванулся к решетке, но вдруг почувствовал в коридоре чье-то присутствие. Охранник тем временем уползал от решетки, сбив по пути стойку с платьями. Мэтт обернулся и увидел, что из коридорчика, ведущего к туалетам, выходят двое парней в мешковатых джинсах и широких толстовках с капюшонами. Они выглядели обдолбанными, коричневая кожа пожелтела, руки висели вдоль тела.

Наркоманы. Мэтта охватил страх, он подумал, что они могли что-то вколоть охраннику из грязного шприца. Он вытащил бумажник и бросил одному из них. Парень и не подумал его ловить, бумажник ударился в живот и упал на пол.

Мэтт попятился к решетке. Парни надвинулись на него.

Вестри-стрит, Трайбека

Гудвезер остановил внедорожник напротив двух примыкающих друг к другу домов, практически скрытых строительными лесами. Они подошли к двери и обнаружили, что ее просто нет, в прямом смысле этого слова: дверь полностью заложили толстыми брусками, да еще прихватили болтами к дверной коробке. Запечатали накрепко.

Эф посмотрел на строительные леса, на небо над ними:

– Где ж прятаться, как не здесь?

Он поставил ногу на ступеньку лестницы, ведущей на леса. Сетракян придержал его.

На тротуаре по другую сторону улицы стояли люди. Стояли и смотрели. Свидетели.

Эф направился к ним. Достав из кармана зеркало с серебряной амальгамой, он схватил одного и посмотрел на его отражение. Ничего не размывалось. Парнишка – лет пятнадцати, не больше, в готском раскрасе, черные губы, подведенные черным глаза – вырвался.

Сетракян проверил остальных. Обращенных не обнаружил.

– Фанаты, – пояснила Нора. – Ночные бдения.

– Валите отсюда! – рявкнул Эф.

Но эти ребятишки выросли в Нью-Йорке, они знали, что подчиняться нет нужды.

Сетракян посмотрел на окна. Все темные, однако он не мог сказать, то ли внутри не горел свет, то ли на время ремонта их закрыли черной бумагой.

– Давайте поднимемся на леса, – предложил Эф. – Разобьем окно.

Сетракян покачал головой:

– Любая наша попытка проникнуть в дом обернется вызовом полиции, и вас заберут. Вы же в розыске, помните?

Сетракян оперся на трость и еще раз оглядел дом Боливара, прежде чем направиться к внедорожнику Эфа.

– Нет, нам не остается ничего другого, как подождать. Давайте побольше узнаем об этом доме. Выясним, куда пытаемся влезть.

При свете дня

Бушвик, Бруклин

Утром Василий Фет первым делом поехал в одно место в Бушвике, неподалеку от квартала, где он вырос. Заявки поступали со всего города, и обычное время ожидания – две-три недели между поступлением заявки и приходом крысолова – уже увеличилось чуть ли не вдвое. Василий еще не выполнил все заявки за прошлый месяц, но тем не менее пообещал этому парню, что подъедет сегодня.

Он остановил микроавтобус позади серебристого «сейбла», достал из кузова все необходимое для работы, в том числе металлический стержень и ящик на колесиках с ловушками и ядом. Первым делом он заметил ручеек, бегущий по проулку между двумя домами, чистый, неспешный, как из прохудившейся трубы. Не такая аппетитная, с крысиной точки зрения, как пенная коричневая жижа из канализации, но и этой воды вполне хватило бы, чтобы напоить большую колонию крыс.

Одно подвальное окно было разбито, дыру заткнули тряпками и старыми полотенцами. Возможно, обычный фрагмент городского пейзажа, но смахивало и на работу «ночных сантехников», новой породы медных воров, которые выламывали в подвалах трубы, чтобы потом продать их в пунктах приема вторсырья.

Теперь оба дома принадлежали банку. Стоимость недвижимости стремительно падала, ипотечный рынок обвалился, владельцы больше не могли выплачивать проценты по кредиту, и дома отошли банку, как заложенное имущество без права выкупа. Василий должен был встретиться здесь с менеджером фирмы, в ведении которого и находились эти дома. Увидев, что дверь одного дома открыта, Василий постучал, крикнул: «Есть здесь кто?» – и вошел. Он заглянул в комнату у лестницы, чтобы проверить половицы на предмет крысиных следов и помета. Окно наполовину закрывали сломанные жалюзи, отбрасывая кривую тень. Менеджера он не увидел.

Василий слишком торопился, чтобы кого-то ждать. Вызовов было много, ночью выспаться ему не удалось, кроме того, этим утром он собирался вернуться на строительную площадку на месте Всемирного торгового центра и переговорить с кем-нибудь из начальства. На третьей ступени лестницы, ведущей на второй этаж, он увидел папку с металлической табличкой на лицевой стороне. Название фирмы, выгравированное на табличке, соответствовало тому, что стояло в бланке-заказе Василия.

– Есть тут кто? – вновь позвал он, потом сдался.

Крысолов отыскал дверь на лестницу в подвал, решив провести обработку, раз уж приехал. В подвале царила темнота: Василий вспомнил заткнутое окно, а электричество давно отключили. Он сомневался, что во всем доме найдется хоть одна целая лампочка. Василий оставил тележку наверху, подперев ею дверь, и начал спускаться с металлическим стержнем в руке.

Лестница поворачивала налево. С площадки между маршами он сперва увидел кожаные туфли, потом ноги в брюках. Менеджер сидел, привалившись к стене, склонив голову набок. Глаза его были открыты, он тупо смотрел перед собой.

Василию доводилось бывать в заброшенных домах, расположенных в таких вот далеко не благополучных районах, поэтому он прекрасно понимал, что не следует прямиком бежать к пострадавшему. Он спустился на нижнюю ступеньку, постоял, оглядываясь и давая глазам привыкнуть к темноте. Подвал показался ему самым обычным, разве что на полу лежали две отрезанные медные трубы.

Справа от лестницы высилось основание печного дымохода, там же стояла газовая топка, дым из которой уходил в трубу. Василий увидел четыре грязных пальца, смутно темнеющих на побеленном основании.

Кто-то там притаился, дожидаясь его.

Василий повернул наверх, чтобы вызвать полицию, но свет за поворотом лестницы исчез. Дверь закрылась. И закрыл ее тот, кто находился сейчас на верхнем пролете.

Василий понял, что нужно бежать, и ринулся к печной трубе, где прятался обладатель грязных пальцев. С жутким криком Василий ударил стержнем по костяшкам, размозжив кости о штукатурку.

Как оказалось, за трубой пряталась молоденькая девушка, не старше двадцати, вся вымазанная в земле, с кровью на груди и вокруг губ. Боли она, похоже, не почувствовала, зато бросилась на Василия с невероятной скоростью, выказав еще более невероятную силу. Крысолов пятился под ее напором, пока не уперся спиной в стену, хотя габаритами как минимум вдвое превосходил девчушку. Она яростно захрипела, а когда раскрыла рот, оттуда вылез невероятно длинный язык. Но нога Василия уже поднялась и, ударив в грудь, свалила девицу на пол.

Он услышал шаги – кто-то спускался по лестнице – и понял, что в темноте ему в этой драке не победить. Фет вытянул руку и металлическим стержнем сдернул грязные тряпки, закрывающие окно. Они упали, как выбитая из бочки пробка, но вместо вина в подвал полился солнечный свет.

Василий тут же повернулся к девушке и успел увидеть, как ее глаза округлились от ужаса. Тело попало под прямые лучи, девушка издала жуткий вопль и начала разлагаться, уменьшаясь в размерах и дымясь. Василий всегда представлял себе, что такое происходит с человеком при взрыве атомной бомбы: радиация и чудовищный жар одновременно поджаривают его и распыляют на атомы.

Все произошло практически мгновенно. На грязном полу от девушки почти ничего не осталось.

Василий смотрел во все глаза как зачарованный. Он совершенно забыл о напарнике девушки, который спускался по лестнице, но тот вдруг застонал, реагируя на солнечный свет. Парень попятился, споткнулся о менеджера, чуть не упал, но устоял на ногах и полез вверх по лестнице.

Однако Василий уже пришел в себя и нырнул под ступени. Сунув стержень в зазор между ними, он с силой ткнул парня и свалил на пол, затем подошел к нему и занес стержень над плечом, когда тот поднялся. Его ранее коричневая кожа стала болезненно-желтой, как при гепатите. Рот открылся, и Василий увидел, что вылезает из него не язык, а нечто гораздо хуже.

Василий врезал ему по рту металлическим стержнем. От удара парень крутанулся на месте и упал на колени. Василий наклонился, схватил его сзади за шею, как шипящую змею или разъяренного кота, держа подальше от себя эту вылезающую изо рта мерзость. Он посмотрел на прямоугольник солнечного света, над которым вилась оставшаяся от девушки пыль. Почувствовав, что парень пытается вырваться, Василий ударил его металлическим стержнем под колени и подтолкнул к свету.

Василий Фет, пусть и наполовину обезумевший от страха, понял, что хочет увидеть это вновь. Хочет увидеть это самое убийство светом. Пинком под зад он отправил парня в солнечные лучи и долго смотрел, как тот сжимается и корчится, сжигаемый лучами, превращается в золу и дым.

Саут-Озон-парк, Куинс

Лимузин Элдрича Палмера медленно заехал на склад, расположенный в промышленной зоне, примерно в километре от старого ипподрома «Акведук». По городу Палмер путешествовал скромно: за первым лимузином следовал второй, на случай, если первый сломается, а в арьергарде ехал черный микроавтобус, представлявший собой машину «скорой помощи», оборудованную всем необходимым, в том числе диализной установкой.

Ворота открылись, чтобы пропустить кортеж, и тут же закрылись. На складе его ждали четверо членов общества «Стоунхарт», краеугольного камня инвестиционного конгломерата «Стоунхарт груп».

Дверцу лимузина открыл для Палмера господин Фицуильям, и тот вышел под благоговейные взгляды. Мало кому из членов общества удавалось лицезреть председателя.

Их черные костюмы копировали его костюм. Палмер привык к благоговению. Инвесторы, вложившие средства в «Стоунхарт груп», полагали его мессией, поскольку богатели на способности Палмера безошибочно предугадывать рыночные тенденции. Но члены общества… они пошли бы за ним и в ад.

В этот день Палмер ощущал необычайный прилив энергии, поэтому обходился только тростью из красного дерева. Бывший склад давно пустовал. Инвестиционная компания «Стоунхарт груп» иногда использовала его для хранения автомобилей, но главным достоинством склада была старомодная подземная печь для кремации – она относилась к тем временам, когда еще не существовало никакого Кодекса профессиональной этики национальной ассоциации похоронных бюро. Доступ к этой печи обеспечивала большая заслонка в стене.

Члены общества сгруппировались возле каталки со спасательной капсулой. Здесь же стоял господин Фицуильям.

– Какие-то проблемы? – спросил Палмер.

– Никаких, председатель, – ответили они.

Те двое, что внешне напоминали доктора Гудвезера и доктора Мартинес, отдали господину Фицуильяму поддельные удостоверения ЦКПЗ.

Сквозь прозрачную стенку Палмер посмотрел на Джима Кента. Обескровленное тело вампира ссохлось. Собственно, остались от него только кожа да кости, не считая раздувшейся почерневшей шеи. Открытые глаза глубоко запали на изможденном лице.

Палмер пожалел изголодавшегося вампира. Он по себе знал, каково это – не получать даже капельку животворной жидкости, страдать душой и телом.

Он знал, что чувствует тот, кого предал его создатель.

И теперь Палмер мог позволить себе сострадание. В отличие от этого бедолаги, его, Палмера, ждали освобождение от всех проблем и бессмертие.

– Уничтожьте его, – распорядился он.

Палмер проследил, как контейнер-изолятор катят к мусоросжигательной печи, как тело скармливают языкам пламени.

Пенсильванский вокзал

Поездку в Уэстчестер и поиски Джоан Ласс, третьей выжившей с рейса 753, оборвал утренний выпуск новостей. Городок Бронксвилл блокировали полиция Нью-Йорка и отряд спецназа в связи с «утечкой газа». Воздушные съемки с вертолетов новостных служб показывали улицы, по которым ездили только патрульные автомобили. В следующем сюжете показали здание Управления главного судебно-медицинского эксперта на углу Тридцатой улицы и Первой авеню. Из репортажа следовало, что в этом районе пропало много людей и среди местных жителей началась паника.

Эф и Нора пытались вспомнить, где могут быть телефоны-автоматы, принимающие мелочь, и, кроме Пенсильванского вокзала, на ум ничего не пришло. Звонить стал Эф. Нора и Сетракян стояли рядом, мимо них текли потоки людей, приехавших в город утренними электричками.

Набрав на телефоне-автомате прямой номер директора Барнса, Эф пролистывал список звонков мобильника Джима. Каждый день Джим звонил чуть ли не в сотню мест, и Эф еще не закончил просмотр, когда в трубке раздался голос директора.

– Эверетт, ты действительно думаешь провести всех байкой об утечке газа? И как долго она проживет в наше-то время?

Барнс узнал голос Эфа:

– Эфраим, ты где?

– Ты побывал в Бронксвилле? Увидел все своими глазами?

– Я там был… Мы еще не знаем, с чем столкнулись…

– Не знаете?! Быть такого не может, Эверетт!

– Полицейский участок пуст! Все население исчезло или покинуло город.

– Не покинуло. Они по-прежнему там, только прячутся. Приезжайте после заката, и увидите, что весь округ Уэстчестер неотличим от Трансильвании. Что вам нужно, Эверетт, так это огнеметы. И солдаты. Пусть обыщут дом за домом, как в Багдаде. И выжгут подвалы. Это единственный путь.

– Мы не хотим создавать панику…

– Паника уже началась. Паника – более адекватная реакция на эту напасть, чем ее полное отрицание.

– Служба синдромного мониторинга Министерства здравоохранения не располагает данными об угрожающем распространении каких-либо заболеваний.

– Они мониторят за болезни по числу выездов «скорой помощи» и продажам лекарств. К этим больным «скорую» не вызывают, и лекарства здесь не помогут. Весь Нью-Йорк превратится в Бронксвилл, если вы не примете срочных мер.

– Я хочу знать, что ты сделал с Джимом Кентом, – сказал директор Барнс.

– Я заходил в больницу, чтобы навестить Джима, но его уже не было.

– Мне сказали, что ты имеешь какое-то отношение к его исчезновению.

– Эверетт, кто я, по-твоему? Тень? Я везде и сразу? Я гений зла? Да, пожалуй.

– Эфраим, послушай…

– Это ты послушай. Я – врач. Врач, которого ты нанял для выполнения конкретной работы. Я звоню тебе, потому что еще не поздно. Идет только четвертый день после приземления того самолета и начала распространения… шанс еще есть, Эверетт. Мы сможем удержать болезнь здесь, в Нью-Йорке. Послушай… вампиры не способны пересекать пространства движущейся воды. Поэтому если мы установим на острове карантин, возьмем под контроль каждый мост…

– У меня нет такой власти… ты же знаешь.

По громкой связи объявили о прибытии очередного поезда.

– Между прочим, я на Пенсильванском вокзале, Эверетт. Если хочешь, пришли сюда фэбээровцев. Я уеду раньше, чем они появятся.

– Эфраим… возвращайся. Я дам тебе шанс убедить меня, убедить всех. Давай работать вместе.

– Нет, – отрезал Эф. – Ты сам только что сказал, что власти у тебя нет. Эти вампиры, а мы говорим о вампирах, Эверетт, и есть разносчики вируса, и они не угомонятся, пока не уничтожат нас всех. Карантин – единственный ответ этой угрозе. Если я увижу в выпусках новостей, что вы двинулись в этом направлении, я подумаю, не прийти ли на помощь. Пока все, Эверетт…

Эф повесил трубку на рычаг. Нора и Сетракян ждали, когда он поделится впечатлениями от разговора, но Эф медлил. Один номер в списке Джима очень его заинтересовал. Все были записаны по фамилии, кроме одного человека. И по этому местному номеру Джим в последние дни звонил несколько раз. Эф позвонил в справочную «Верайзон», компании, предоставляющей всем сотрудникам ЦКПЗ услуги сотовой связи.

– Дело в том, что у меня есть номер в мобильном телефоне, а я не помню, чей он. Я боюсь попасть в неловкое положение, поэтому, если вас не затруднит, подскажите, кому принадлежит номер. Судя по коду два-один-два, он городской.

Эф услышал, как пальчики оператора забегали по клавиатуре.

– Номер зарегистрирован на семьдесят седьмом этаже Стоунхарт-билдинга. Вам нужен адрес?

– Если не затруднит.

Он прикрыл рукой микрофон и спросил Нору:

– С какой стати Джим звонил кому-то в «Стоунхарт груп»?

– «Стоунхарт»? – переспросила Нора. – Ты говоришь про инвестиционную компанию того старика?

– Гуру инвестиций, – кивнул Эф. – Второй богатейший человек в стране. Какой-то там Палмер.

– Элдрич Палмер, – уточнил Сетракян.

Эф посмотрел на него и обратил внимание, как напряглось лицо старого профессора.

– Вы что-то знаете?

– Этот человек… Джим Кент. Он не был вам другом.

– Что вы такое говорите? – вскинулась Нора. – Разумеется, был.

Получив адрес, Эф отключил связь, потом высветил заинтересовавший его номер, нажал кнопку вызова.

Пошли гудки. Трубку не сняли. Не сработал и автоответчик.

Эф вновь отключил связь, не отрывая взгляда от мобильного телефона.

– Помнишь дежурную инфекционного отделения? – спросила Нора. – Наш разговор с ней, после того как выжившие разъехались? Она сказала, что позвонила нам, а Джим это отрицал… потом признал, что пропустил какие-то звонки.

Эф кивнул. Кое-что прояснялось. Он посмотрел на Сетракяна:

– Что вам известно об этом Палмере?

– Давным-давно он обратился ко мне с просьбой. Хотел, чтобы я помог ему кое-кого найти. Того же, кого искал и я.

– Сарду, – догадалась Нора.

– У него были деньги. У меня – знания. Но наша совместная работа прекратилась через несколько месяцев. Я пришел к выводу, что мы ищем Сарду по разным причинам.

– Именно он оборвал вашу карьеру в университете? – спросила Нора.

– Я всегда это подозревал.

В руке Эфа зазвонил мобильник Джима. Этого номера он не знал, но звонили из Нью-Йорка. Возможно, из «Стоунхарта». Эф принял звонок.

– Добрый день. Это ЦКПЗ?

– Кто говорит?

Грубоватый бас. Эф слышал его впервые.

– Я ищу того парня из проекта «Канарейка», у которого неприятности. Не могли бы вы связать меня с ним?

Эф заподозрил ловушку:

– Что вы от него хотите?

– Я звоню из Бушвика, это в Бруклине. Тут в подвале два трупа – вроде как жертвы затмения. Им не понравилось солнце. Это вам о чем-то говорит?

– Вы кто?

– Меня зовут Фет. Василий Фет. Я борюсь с вредителями, ловлю крыс. Я участвовал в пилотной программе по комплексному решению проблемы грызунов в южной части Манхэттена. Она субсидируется грантом от ЦКПЗ. Мы получили семьсот пятьдесят тысяч долларов. Вот почему у меня есть этот телефон. Как я понимаю, вы – Гудвезер?

– Да, – после короткой паузы ответил Эф.

– Тогда можете считать, что я работаю на вас. Никому другому я не стал бы говорить об этом. Но я вижу свидетельства по всему городу.

– Это не затмение.

– Полагаю, я в курсе. И еще я полагаю, вам следует приехать сюда. Вам нужно это увидеть.

«Стоунхарт груп», Манхэттен

По пути Эфу пришлось сделать две остановки. В первом случае он пошел один, во втором – с Норой и Сетракяном.

С помощью удостоверения ЦКПЗ Эф миновал контрольно-пропускной пункт в вестибюле Стоунхарт-билдинга, но на семьдесят седьмом этаже, где требовалось сменить лифт, чтобы подняться на следующие десять этажей, его притормозили.

Два здоровенных охранника стояли на большущем бронзовом логотипе «Стоунхарт груп», врезанном в ониксовый пол. Позади них грузчики тащили по вестибюлю какое-то громоздкое медицинское оборудование.

Эф сказал, что хочет встретиться с Элдричем Палмером.

Один из охранников, чуть повыше ростом, подавил улыбку. Под пиджаком явственно проступала плечевая кобура.

– Господин Палмер никого не принимает без предварительной договоренности.

Эф узнал одну из установок, которую закрепляли в ящике для транспортировки. Диализатор производства компании «Фрезениус».

– Значит, пакуетесь, – усмехнулся Эф. – Переезжаете. Покидаете Нью-Йорк до лучших времен. Но разве господин Палмер может обходиться без искусственной почки?

Охранники не ответили. Даже не посмотрели на него. Но Эф уже и так все понял. Или подумал, что понял.

Он встретил Нору и Сетракяна у высотки в Ист-Сайде, где жили Джим и Сильвия.

– Это Палмер привез Владыку в Америку, – сообщил Сетракян. – Ради достижения собственной цели он готов рискнуть всем, даже будущим человечества.

– И какова эта цель? – спросила Нора.

– Как я понимаю, Элдрич Палмер хочет жить вечно.

– Не получится, мы ему помешаем.

– Я аплодирую вашей решимости, но с таким богатством и влиянием все козыри у моего давнего знакомого. Учтите, это его последняя игра. Пути назад для него нет. И он пойдет на все ради победы.

Эф не мог позволить себе мыслить масштабно, иначе он пришел бы к выводу, что поражение неизбежно. Поэтому Гудвезер сосредоточился на конкретике:

– Что вы выяснили?

– Мой короткий визит в Историческое общество Нью-Йорка принес результаты, – ответил Сетракян. – Интересующий нас дом в период «сухого закона» полностью перестроил один бутлегер и контрабандист, наживший состояние на незаконной торговле спиртным. Дом неоднократно обыскивала полиция, но не нашла и бутылки алкоголя. По слухам, товар хранился в подземных тоннелях, некоторые из них соединялись с линиями подземки.

Эф посмотрел на Нору:

– А что узнала ты?

– То же самое. Вроде бы Боливар купил дом исключительно потому, что это была «хата» старого бутлегера. А еще и потому, что раньше дом принадлежал сатанисту, который в начале двадцатого столетия служил черные мессы в построенном на крыше алтаре. Боливар ремонтирует этот дом и в прошлом году присоединил к нему соседний, так что теперь у него одна из самых больших частных резиденций в Нью-Йорке.

– Хорошо, – похвалил Эф. – Куда ходила? В библиотеку?

– Нет. – Нора протянула ему распечатки – фотографии изначальных интерьеров комнат дома и Боливара в сценическом гриме. – На сайт журнала «Пипл». Посидела с ноутбуком в «Старбаксе».

Они вошли в подъезд, поднялись на девятый этаж. Сильвия предстала перед ними в просторном, плавно ниспадающем платье, типичном для составительниц гороскопов. Волосы она забрала назад под широкую ленту. Если появлению Норы она только удивилась, то Эф ее просто шокировал.

– Что ты тут…

Гудвезер вошел в квартиру:

– Сильвия, нам нужно задать тебе очень важные вопросы, а времени у нас мало. Что ты знаешь о контактах Джима со «Стоунхарт груп»?

Сильвия поднесла руку к груди, будто не поняла вопроса:

– С кем?

Эф увидел письменный стол в углу, кота, дремлющего на закрытом ноутбуке. Он подошел к столу и начал выдвигать ящики:

– Не будешь возражать, если мы быстренько проглядим его вещи?

– Нет, – ответила Сильвия. – Если думаешь, что это поможет, валяй.

Сетракян оставался у двери, пока Эф и Нора копались в столе. Сильвию присутствие старика, похоже, сильно нервировало.

– Кто-нибудь хочет чего? Воды, сока, кофе?

– Нет, – ответила Нора, коротко улыбнувшись, и вернулась к прерванному занятию.

– Я сейчас приду.

Сильвия ретировалась на кухню.

Эф стоял у развороченного стола. Он даже не знал, что ищет. Джим работал на Палмера? И как давно? И какой был у Джима мотив? Деньги? Или он просто взял и предал их?

Гудвезер вышел из комнаты, чтобы спросить Сильвию об их финансовом положении, и нашел ее на кухне. Сильвия как раз вешала трубку на рычаг. Она отступила от телефона со странным выражением лица.

Эф поначалу не понял:

– Кому ты звонила, Сильвия?

За спиной Эфа появились Нора и Сетракян. Сильвия, пятясь, наткнулась на стул, села.

– Сильвия, что происходит?

– Вы проиграете, – ответила она, замерев на стуле.

В ее широко раскрытых глазах мерцало необъяснимое спокойствие и одновременно – горела ненависть.

Средняя школа № 69, Джексон-Хайтс

Келли никогда не включала мобильный телефон в классе, но сегодня он лежал перед ней на столе. Утром Мэтт не пришел, что случалось при ночных инвентаризациях. Иногда по окончании ночных работ он вел подчиненных на завтрак, но всегда звонил. В школе учителям не разрешалось пользоваться мобильными телефонами, однако Келли тайком уже трижды позвонила Мэтту, и ее раз за разом переключали на голосовую почту. Может, он находится вне зоны действия сети? Келли пыталась не волноваться, но у нее не получалось. И детей на уроки пришло мало.

Она сожалела, что послушала Мэтта и уступила его нежеланию покинуть город. Если только поставил под угрозу Зака…

Дисплей осветился, и Келли увидела появившийся на нем конвертик. Текстовое сообщение с его мобильника.

Келли прочитала: «ИДИ ДОМОЙ».

Наконец-то. Только два слова, но тем не менее… Она тут же перезвонила. Пошли гудки, потом прекратились, словно Мэтт принял звонок. Однако он ничего не сказал.

– Мэтт? Мэтт?

Четвероклассники как-то странно на нее посмотрели. Они никогда не видели, чтобы миссис Гудвезер говорила в классе по мобильнику.

Келли набрала домашний номер. Короткие гудки – занято. Может, сломался автоответчик? Когда в последний раз она слышала короткие гудки?

Она решила ехать домой и попросила Шарлотту держать дверь между классами открытой, чтобы та могла приглядывать и за ее учениками. Келли подумала забрать Зака из школы, но отказалась от этой идеи. Сначала она заедет домой, разберется, что к чему, а потом станет действовать по обстановке.

Бушвик, Бруклин

Мужчина встретил их в пустующем доме, практически заполнив собой дверной проем. Утром он, похоже, не побрился, поэтому щетина покрывала подбородок и щеки, как налет сажи. У бедра он держал белый мешок, одной рукой перехватив горловину, – нечто вроде большой наволочки, внутри которой лежало что-то тяжелое.

После того как они все представились друг другу, здоровяк сунул руку в нагрудный карман рубашки, достал копию письма с шапкой ЦКПЗ и протянул Эфу.

– Вы говорили, что хотите нам что-то показать, – напомнил тот.

– Сначала – вот это.

Фет ослабил тесемку, стягивающую горловину, и вывалил содержимое мешка на пол. Четыре крысы, все сдохшие. Эф отпрыгнул назад, Нора ахнула.

– Я всегда говорю: хочешь сразу завладеть вниманием людей, принеси им мешок крыс.

Фет поднял одну за длинный хвост, тело болталось из стороны в сторону, как маятник.

– Они вылезают из своих нор по всему городу. Даже днем. Что-то их гонит. То есть что-то в городе не так. Я знаю, во время эпидемии чумы крысы выбегали на улицы и падали замертво. Эти крысы умирать не собираются. Они выбегают здоровые, напуганные и голодные. Поверьте мне на слово, такие серьезные изменения в крысиной экологии – это плохие новости. Если крысы паникуют, значит пришло время продавать «Дженерал электрик». Время сваливать. Понимаете, о чем я?

– Я понимаю, – кивнул Сетракян.

– А я чего-то не понимаю, – вставил Эф. – Какое отношение имеют крысы…

– Они – симптом, – перебил Сетракян, – как справедливо указывает господин Фет. Экологический симптом. Стокер популяризировал миф о том, что вампиры могут менять свой облик, трансформироваться в ночное существо, вроде летучей мыши или волка. Ложная идея, но основанная на факте. До того как селиться в подвалах и подземельях, вампиры гнездились в пещерах и глубоких норах на окраинах людских поселений. Их появление приводило к тому, что другим ночным существам приходилось покидать места привычного обитания и они наводняли деревни и города. Причем их появление всегда совпадало с распространением болезни и разложением душ.

Фет, не отрываясь, смотрел на старика:

– Знаете что? В вашем рассказе я дважды услышал слово «вампиры».

Сетракян посмотрел ему в глаза:

– Совершенно верно.

Последовала долгая пауза, потом Фет, оглядев всех троих, кивнул:

– Ладно. А теперь позвольте показать вам кое-что еще.

Он повел их в подвал. Воняло ужасно, словно здесь сожгли какую-то тухлятину. Фет показал им горстку холодного пепла на полу – все, что осталось от двух нападавших. Солнечный прямоугольник сместился и укоротился, теперь он лежал на полу у самой стены.

– Тогда лучи светили сюда, эти… ну, в общем, эти психи попадали в них и мгновенно сгорели. Но перед тем они напали на меня… с этой хреновиной, которая выстреливала у них изо рта… из-под языка.

Сетракян изложил ему короткую версию случившегося. Владыка, прибывший в Нью-Йорк рейсом 753. Исчезнувший гроб. Восставшие из моргов мертвецы, вернувшиеся к своим близким. Гнезда в подвалах домов. «Стоунхарт груп». Серебро и солнечный свет. Жало.

– Они откидывали назад голову и открывали рот, – поделился впечатлениями Фет. – Совсем как конфетные упаковки, которые продавались с головами персонажей «Звездных войн».

– Точно, – кивнула Нора. – Конфетки «Пез» в упаковках-дозаторах.

Эф усмехнулся:

– За исключением конфетки, описание соответствует.

Фет повернулся к Эфу:

– Тогда почему вы – враг номер один?

– Потому что они выбрали оружием замалчивание.

– Черт, но ведь кто-то должен поднять шум!

– Именно! – воскликнул Эф.

Сетракян бросил взгляд на фонарь, висящий на ремне Фета:

– Позвольте спросить. Если не ошибаюсь, в вашей профессии вы используете черный свет?

– Конечно. Чтобы искать мочу грызунов.

Сетракян со значением посмотрел на Эфа и Нору.

Фет еще раз взглянул на старика в жилетке и костюме:

– Вы разбираете в борьбе с вредителями?

– Кое-какой опыт у меня есть.

Сетракян подошел к обращенному менеджеру, который отполз в самый темный угол, как можно дальше от солнечного света, и свернулся там в клубок. Сетракян проверил его зеркалом с серебряной амальгамой, показал результат Фету. Крысолов долго переводил взгляд с лица менеджера на его расплывшееся пятно-отражение.

– А вот вы, очевидно, специалист по поиску существ, которые прячутся от людских взглядов. Строят гнезда. Кормятся на человечестве. Ведь ваша работа – изгонять вредных тварей.

Фет переводил взгляд с Сетракяна на остальных. Выражением лица он напоминал человека, который сидит в вагоне скорого поезда, отъезжающего от перрона, и внезапно осознает, что сел не в тот поезд.

– Во что вы меня втягиваете?

– Подскажите нам, пожалуйста, если вампиры – те же грызуны… и быстро распространяются по городу… как бы вы их остановили?

– Я могу сказать вам следующее. Если мы хотим избавиться от грызунов, то надо учитывать, что яд и ловушки помогают лишь на короткое время, а в долгосрочной перспективе не годятся. Отлавливая их поштучно, вы ничего не добьетесь. Люди видят лишь самых слабых крыс. Самых глупых. Умные знают, как выживать. Постоянный контроль, вот что срабатывает. Определение мест их обитания, разрушение созданной ими экосистемы. Важно удалить источники пищи, обречь их на голод, а потом необходимо выявить источник заражения и уничтожить его.

Сетракян медленно кивнул:

– Владыка. Источник этого зла. Сейчас он где-то на Манхэттене.

Старик посмотрел на бедолагу, который застыл на полу, чтобы ожить ночью и стать вампиром, вредителем.

– Отойдите, пожалуйста.

Сетракян вытащил из трости меч, повторил знакомую Эфу и Норе фразу и, взявшись за рукоять обеими руками, обезглавил мужчину. Пока из раны вытекала бледно-розовая кровь – вирус еще не полностью изменил хозяина, – Сетракян вытер меч о рубашку менеджера и вставил в трость.

– Если бы мы могли определить, где Владыка устроил свое гнездо. Место это оговорено заранее, возможно, даже выбрано им. Логово, достойное его статуса. Темное место, защищенное от мира людей на поверхности и при этом обеспечивающее легкий доступ к нему. – Он повернулся к Фету. – Можете вы назвать район Манхэттена, где крыс потревожили сильнее всего? Эпицентр их исхода?

Фет кивнул без малейшей задержки, его взгляд устремился вдаль.

– Думаю, я знаю это место.

Перекресток Чёрч-стрит и Фултон-стрит

В угасающем свете дня два эпидемиолога, владелец ломбарда и крысолов стояли на смотровой площадке у котлована, вырытого на месте Всемирного торгового центра, площадью в один квартал и глубиной более двадцати метров.

Удостоверение Фета и безобидная ложь (Сетракян не был всемирно известным специалистом по грызунам из Омахи) позволили им спуститься в тоннель подземки без сопровождения. Фет повел их к тоннелю, по которому уже не ходили поезда, где он сам побывал днем раньше. Старик осторожно ступал по шпалам, тростью отбрасывая камни, которые попадались под ноги. Эф и Нора несли ультрафиолетовые лампы.

– Вы не из России. – В голосе Сетракяна не слышалось вопросительных интонаций.

– Из России только мои родители и фамилия.

– В России их называют вурдалаками. Согласно легенде, чтобы стать неуязвимым к укусу вурдалака, нужно взять его кровь, замешать в тесто, испечь хлеб и съесть.

– Помогает?

– Как и любое народное средство. То есть не так чтобы очень. – Сетракян старался держаться подальше от контактного рельса. – Ваш металлический стержень, пожалуй, более эффективен.

Фет взглянул на стержень:

– Грубая штуковина. Как и я. Но свою работу знает. Как и я.

Сетракян понизил голос, чтобы слова его не отражались эхом от стен:

– У меня есть и другое оружие, которое, как минимум, ничем не хуже.

Фет увидел насос, у которого встретил проходчиков. Чуть дальше тоннель поворачивал и расширялся, и Фет сразу узнал нужный им перекресток:

– Нам туда.

Он посветил фонарем и зашагал первым.

Немного погодя они остановились, прислушиваясь к звукам капающей воды. Фет направил луч фонаря на землю:

– Я тут насыпал ядовитого порошка. Видите?

На порошке отпечатались человеческие следы. Туфли, кроссовки, голые ноги.

– Кто ходит босиком по тоннелям подземки? – удивился Эф.

Сетракян поднял затянутую в шерстяную перчатку руку – из тоннеля донеслись далекие стоны.

– Господи Исусе, – выдохнула Нора.

– Ваши лампы, пожалуйста, – прошептал Сетракян. – Включите их.

Нора и Эф так и сделали. Черный свет высветил безумные цветовые вихри. На земле, на стенах, на железных стойках.

Фет в отвращении отпрянул:

– Это…

– Это экскременты, – подтвердил Сетракян. – Искомые нами существа испражняются непосредственно при кормлении.

– Должно быть, вампиров проблемы личной гигиены не волнуют, – усмехнулся Фет.

Сетракян уже пятился. Трость он держал теперь по-другому, на несколько сантиметров обнажив сверкающее лезвие.

– Нужно уходить. Немедленно.

Фет прислушался к доносящимся из тоннеля звукам:

– У меня нет возражений.

Нога Эфа за что-то зацепилась, он отпрыгнул, подумав о крысах, затем направил ультрафиолетовую лампу вниз и обнаружил кучу мобильных телефонов.

Их было штук сто, не меньше.

– И чего их притащили сюда? – спросил Фет.

Эф наклонился, взял несколько. Первые два полностью разрядились. У третьего на индикаторе зарядки осталась одна полоска. Связи не было.

– Так вот почему полиция не может найти пропавших людей по мобильным телефонам, – заметила Нора. – Они под землей.

– И, судя по всему, их владельцы тоже здесь, – добавил Эф.

– Быстро уходим. – Сетракян ускорил шаг. – Пока нас не засекли.

Они двинулись к выходу из тоннеля.

– Мы должны подготовиться.

Логово

Уорт-стрит, Чайна-таун

Четвертая ночь только началась. Эфраим проезжал мимо своего дома по пути к ломбарду Сетракяна. Они собирались заглянуть в подвал и вооружиться до зубов. Он увидел, что полиции у дома нет, и поэтому остановил внедорожник. Рисковал, конечно, но он давно уже не менял одежду, да и требовалось ему всего пять минут. Указав на окно третьего этажа, он пояснил, что опустит жалюзи, как только войдет в квартиру и убедится, что все в порядке.

В подъезд он проник без проблем, поднялся по лестнице и обнаружил, что дверь в квартиру чуть приоткрыта. Прислушался. С полицейскими приоткрытая дверь никак не вязалась.

Гудвезер вошел:

– Келли?

Нет ответа.

– Зак?

Ключ от квартиры был только у них.

Запах поначалу встревожил его, но он быстро сообразил, в чем причина. Остатки еды из китайского ресторана, гниющие в мусорном ведре после обеда с Заком. Эф прошел на кухню, чтобы посмотреть, не скисло ли в холодильнике молоко… и застыл на пороге, широко раскрыв глаза.

Он не сразу осознал, на что смотрит.

Двое полицейских в форме лежали на полу у стены.

В квартире послышалось какое-то гудение. Оно быстро набрало мощь, переходя в хор кричащих в агонии голосов.

Дверь в квартиру захлопнулась. Эф развернулся.

У двери стояли два человека. Точнее, два двуногих существа. Два вампира.

Эф сразу это понял. По их позе. По их бледности.

Одного он видел впервые, во втором признал выжившего – Боливара. Выглядел тот очень мертвым, опасным и голодным.

И вот тут Эф почувствовал, что главная опасность исходит не от них. Эти два оживших мертвеца не были источником гудения. На поворот головы к гостиной ушла, наверное, вечность, хотя уложился этот поворот в долю секунды.

Эф увидел гиганта в длинном черном плаще. Высоты комнаты не хватало, чтобы распрямиться в полный рост, поэтому он стоял, наклонившись вперед, и смотрел на Эфа из-под самого потолка.

Его лицо…

Голова у Эфа пошла кругом. В присутствии существа такого невероятного роста все в квартире, казалось, уменьшилось в размерах, в том числе он сам. Ноги у него стали ватными, пусть он и сумел повернуться к двери в коридор.

Но существо тут же очутилось между ним и дверью, загораживая единственный путь к спасению. Два вампира обычного роста заходили с флангов.

Существо приблизилось, нависло над Эфом и уставилось на него.

Эф упал на колени. Присутствие такого гиганта парализовало разум и тело, Эфа словно ударили в солнечное сплетение.

«Мммммммммм».

Эф чувствовал это гудение, как чувствуют нутром живую музыку. Гудение звучало прямо в мозгу. Он уставился в пол. Страх лишал его воли. Он больше не хотел видеть это лицо.

«Посмотри на меня».

Сначала Эф подумал, что монстр душит его силой своей воли. Но потом понял, что не может вдохнуть из-за собственного ужаса, паники, охватившей душу.

Он чуть приподнял голову, дрожа, увидел край плаща Владыки, потом его кисти, торчащие из рукавов. Отвратительно-бесцветные, нечеловечески огромные. Пальцы были одной длины, куда больше человеческих, за исключением среднего, который превосходил остальные и длиной, и толщиной и загибался, как коготь.

Владыка. Пришел за ним. Чтобы обратить его.

«Посмотри на меня, свинья».

Эф подчинился, поднял голову, словно чья-то рука ухватила его за подбородок и потянула вверх.

Владыка смотрел на него, согнув спину и наклонив вперед голову, – затылком он едва не касался потолка. Громадные руки поднялись, стянули капюшон с головы, безволосой и бесцветной. Глаза, губы, рот – все было бесцветным, старым, выношенным, как застиранная простыня. Нос превратился в две черные дыры. Горло раздувалось и сдувалось, но не от недостатка воздуха, а от голода. Кожа побелела до такой степени, что стала полупрозрачной. Под ней, словно стершаяся карта какой-то древней земли, виднелась паутина вен, которые более не несли крови. Вены, однако, пульсировали красным. По ним передвигались насосавшиеся крови капиллярные черви. Под просвечивающей кожей Владыки кружили паразиты.

«Это расплата».

Голос ворвался в голову Эфа громом ужаса. Он почувствовал, как теряет контроль над телом. Перед глазами помутилось.

«Твоя жена у меня. Скоро у меня будет и твой сын».

Голову Эфа распирало изнутри, она грозила взорваться от отвращения и злости. Голова превратилась в воздушный шарик, в который закачивают и закачивают газ, проверяя, когда же он все-таки лопнет. Эф уперся одной ногой в пол.

Пошатываясь, Гудвезер поднялся перед огромным демоном.

«Я возьму у тебя все и не оставлю ничего. Таков мой закон».

С быстротой молнии Владыка протянул руку. Эф практически ничего не почувствовал, как пациент стоматолога после анестезии не чувствует сверлящего зуб бура. Что-то коснулось его затылка, а в следующее мгновение его ноги оторвались от пола. Он махал руками и брыкался. Владыка, ладонью обхватив затылок Эфа, как баскетбольный мяч, поднял его к потолку. С такого расстояния Эф мог разглядеть кровяных червей, сперматозоидами извивавшихся под кожей Владыки.

«Я – затенение и затмение».

Владыка поднес Эфа ко рту, будто спелый плод инжира. Рот напоминал черную пещеру, прямую дорогу в ад. Все тело Эфа дергалось, он терял рассудок. Эф ощущал длинный средний палец, коготь которого вдавливался в кожу. Владыка задрал голову жертвы, чтобы открыть шею.

«Я пью людскую кровь».

Что-то чавкнуло, рот Владыки раскрылся шире. Челюсть уходила вниз, язык поднимался, из-под него показалось отвратительное жало.

Эф заорал во всю мочь, поднес руки к шее, пытаясь защитить наиболее уязвимое место.

А потом что-то… не крик Эфа… что-то заставило Владыку чуть повернуть голову.

Черные дыры ноздрей раскрылись шире, демон словно принюхивался.

Ониксовые глаза вернулись к Гудвезеру и уставились на него, как две мертвые, черные сферы. Владыка смотрел так… словно Эф посмел обмануть его.

«Так ты не один».

В этот момент, поднимаясь через две ступеньки по лестнице в доме Эфа, Сетракян внезапно схватился за перила и привалился плечом к стене. Голову пронзила ослепляющая боль, будто лопнул сосуд, и голос, мерзкий, злорадный, пренебрежительный, грохнул, как бомба в переполненном симфоническом зале:

«СЕТРАКЯН».

Фет остановился, оглянулся, но Сетракян махнул ему рукой: мол, не задерживайся.

– Он здесь, – только и смог прошептать старик.

Глаза Норы потемнели. Высокие ботинки Фета загромыхали по лестнице. Нора помогала Сетракяну, тянула его за Фетом к двери в квартиру.

Фет сшиб на пол первого же, кого увидел за дверью, подкатом, как на футбольном поле. Вскочил, приготовился к продолжению схватки.

Вампир не улыбался, но его рот расползался, как при улыбке. Ему не терпелось вонзить жало в шею Фета.

А тот увидел гиганта. Владыку, держащего в руке Эфа. Чудовищного, жуткого. Завораживающего.

Ближайший вампир, подскочив к Фету, отбросил его в кухню, к двери холодильника.

Нора ворвалась в квартиру и включила ультрафиолетовую лампу за мгновение до того, как Боливар прыгнул на нее. Вампир зашипел и попятился. Нора увидела Владыку, подпирающего затылком потолок. Увидела Эфа, которого Владыка держал за голову.

– Эф!

Сетракян вошел следом, с обнаженным мечом. Глянув на Владыку, на мгновение замер. Великан, демон. Наконец-то он перед ним после стольких лет.

Старик взмахнул серебряным мечом. Нора наступала с другой стороны, оттесняя Боливара к стене. Владыка попал в ловушку. Он допустил серьезную ошибку, устроив засаду на Эфа в столь ограниченном пространстве.

Сердце Сетракяна гулко билось, когда он выставил перед собой меч и бросился на демона.

Гудение, наполнявшее квартиру, многократно усилилось. Словно что-то взорвалось в голове Сетракяна. И в головах Норы, Эфа, Фета. Волна боли заставила старика лишь на мгновение отпрянуть… но этого хватило.

Ему почудилось, что улыбка черной змеей скользнула по лицу Владыки. Гигантский вампир швырнул Эфа через комнату – тот ударился о стену и сполз на пол. А потом Владыка длиннющей рукой схватил Боливара за плечо и метнулся с ним к панорамному окну, выходящему на Уорт-стрит. Удар потряс здание, и демон исчез в дожде осколков.

Сетракян, выйдя из ступора, метнулся к оконному проему. Тремя этажами ниже осколки стекла еще только падали на тротуар, поблескивая в свете уличных фонарей, а Владыка, со сверхъестественной скоростью перескочив улицу, поднимался по стене дома. С Боливаром на плече, он взобрался на крышу и растворился в ночи.

Плечи Сетракяна поникли, он не мог сжиться с мыслью, что Владыка был здесь, в этой самой комнате, а теперь исчез. Сердце рвалось из груди, билось так сильно, что грозило проломить грудную клетку.

– Эй… помогите!

Он повернулся и увидел, что Фет, лежа на полу, пытается столкнуть с себя вампира, а Нора светит лампой в лицо твари. Охваченный яростью, Сетракян метнулся к ним, поднимая серебряный меч.

Фет увидел приближающегося старика, и глаза его округлились.

– Нет, подождите…

Сетракян нанес удар – меч разрубил шею вампира в нескольких сантиметрах от пальцев Фета. Пинком старик скинул обезглавленное тело с груди крысолова, прежде чем белая кровь попала тому на кожу.

Нора подбежала к Эфу, лежавшему на полу. Поцарапанная до крови щека, расширенные от ужаса зрачки… но не обращен.

Сетракян вытащил зеркало и глянул в лицо Гудвезера – отражение не исказилось.

Нора поднесла лампу к его шее – никакого надреза.

Она помогла Эфу сесть. Он поморщился от боли, когда Нора коснулась раненой правой руки. Нора погладила его по подбородку под царапиной. Она хотела обнять Эфа, но боялась причинить ему боль.

– Что случилось? – спросила она.

– У него Келли, – ответил Эф.

Келтон-стрит, Вудсайд

Эф переехал через мост в Куинс. По пути он набрал на телефоне Джима номер мобильника Келли.

Никаких гудков. Сразу переход на голосовую почту.

«Привет, это Келли. Сейчас я не могу ответить, но…»

Эф набрал номер Зака. Несколько гудков, и снова голосовая почта.

В визге тормозов он, обогнув угол, выскочил на Келтон-стрит, резко затормозил у дома Келли. Он перепрыгнул через низкий заборчик между лужайкой и тротуаром, взбежал на крыльцо и принялся колотить в дверь, нажимать кнопку звонка. Его ключи остались дома.

Гудвезер разбежался и с разгона ударил поврежденным плечом в дверь. Не обращая внимания на боль, бросился на нее снова. После третьего удара дверь распахнулась; по инерции Эфа понесло вперед, он споткнулся, упал, поднялся и ринулся на второй этаж. Гудвезер остановился у двери в комнату Зака. Он открыл дверь. Комната была пуста.

Невероятно пуста.

Эф вернулся вниз, увидел сумку, приготовленную Келли на случай чрезвычайных обстоятельств, еще одну сумку и чемоданы, собранные, но незакрытые. Келли так и не уехала из города.

«Господи, – подумал он. – Это правда».

Фет, Нора и Сетракян поднялись на крыльцо в тот самый момент, когда кто-то набросился на Эфа сзади и повалил на пол. Эф сопротивлялся, подхлестываемый впрыснутым в кровь адреналином. Извернувшись, он перекатился на спину, пытаясь свалить с себя нападавшего.

Мэтт Сейлс. Эф видел его мертвые глаза, чувствовал идущий от тела жар.

Тварь, которая недавно была Мэттом, зарычала. Эф ухватил рукой его подбородок, едва обращенный вампир начал открывать рот. Он нажимал что есть силы, удерживая жало во рту. Мэтт напрягся и замотал головой, пытаясь высвободиться.

Эф увидел Сетракяна, вытаскивающего меч.

– НЕТ! – крикнул он и в ярости скинул с себя Мэтта.

Вампир вновь зарычал, откатился в сторону и встал на четвереньки, наблюдая за поднимающимся с пола Эфом.

Рот его как-то странно шевелился, тварь только привыкала к новым мышцам, язык поднимался к нёбу, чтобы не мешать жалу. Гудвезер огляделся в поисках оружия, увидел теннисную ракетку на полу у стенного шкафа, схватил обмотанную изолентой ручку обеими руками, замахнулся и шагнул к Мэтту. Все свои чувства к нему – мужчине, который вошел в дом его жены и лег в ее постель… который хотел стать отцом его сыну… который пытался во всем заменить его, – Гудвезер вложил в удар титановым ободом по челюсти, чтобы разнести и ее, и тот ужас, что скрывался во рту. Новообращенных вампиров отличала плохая координация движений, и Эфу пришлось нанести семь или восемь увесистых ударов, вышибая зубы, дробя кости, прежде чем Мэтт рухнул на колени. Внезапно он рванулся вперед, ухватил Эфа за лодыжки и сбил с ног. Возможно, злость, направленная именно против Эфа, все еще кипела в Мэтте. Он поднялся, скаля оставшиеся зубы, но Гудвезер пнул Мэтта в лицо, а потом ударом в грудь отбросил от себя. Отступив за перегородку на кухню, Эф увидел тесак, подвешенный за лезвие на магнитной полоске.

Ярость не бывает слепой. Ярость всегда целенаправленна. У Эфа возникло ощущение, что он смотрит в телескоп, только не с той стороны. Сначала он видел только тесак, потом – только Мэтта.

Мэтт ринулся на него, но Эф свободной рукой прижал его к стене, схватил за волосы и дернул назад, чтобы подставить под удар вампирскую шею. Рот Мэтта открылся, жало высунулось, чтобы вонзиться в Эфа. Горло Мэтта раздулось, и Эф пустил в ход тесак. Он бил со всей силы, нанося удар за ударом. Лезвие пробивало шею и втыкалось острием в стену, Эф выдергивал его и снова вгонял в шею. Он перерубил позвоночник, в ранах пузырилась белая жижа. Тело Мэтта обмякло, руки повисли. Но Эф не останавливался, пока голова Мэтта не осталась у него в руке. Тело мешком повалилось на пол.

Вот тогда Гудвезер угомонился. Увидел – пусть и не полностью осознав, – что держит в руке голову, а отросток с жалом вывалился через отрубленную шею и продолжал подрагивать.

Увидел, что Нора и остальные наблюдают за ним, стоя у открытой двери. Увидел стену, забрызганную белой жижей, которая медленно стекала вниз. Присмотрелся к голове.

Кровавые черви ползли по лицу Мэтта, по щекам, через глаза, к волосам, стремясь добраться до руки Эфа.

Гудвезер разжал пальцы, и голова со стуком упала на пол, но не откатилась. Эф бросил тесак, который беззвучно упал на живот Мэтта.

– Они забрали моего сына, – прошептал Эф.

Сетракян увлек его в сторону, подальше от ядовитой вампирской крови. Нора включила ультрафиолетовую лампу, чтобы стерилизовать тело Мэтта.

– Срань господня! – выдохнул Фет.

– Они забрали моего сына, – повторил Эф, словно объясняя свое поведение.

Стук крови в ушах стих, он уловил шум подъезжающего автомобиля. Открылась дверца, заиграла тихая музыка.

– Спасибо! – крикнул кто-то.

Такой знакомый голос…

Эф поспешил к выбитой парадной двери. Он посмотрел на улицу: Зак вылез из микроавтобуса и теперь закидывал на плечо лямку ранца.

Зак еще не успел пересечь тротуар, когда угодил в объятия отца.

– Папа?

Эф оглядел его, сжал голову в руках, всмотрелся в глаза, в лицо.

– Что ты…

– Где ты был?

– У Фреда… – Зак попытался вырваться. – Мама не приехала, вот мать Фреда и отвезла меня к ним.

Эф отпустил Зака.

Келли!

Зак смотрел мимо него:

– Что случилось с дверью?

Он шагнул к дому, когда в дверном проеме появился Фет, а за ним Сетракян. Здоровяк в байковой рубашке, джинсах и высоких ботинках и старик в твиде, с большой тростью, набалдашник которой был отлит в форме волчьей головы.

Зак посмотрел на отца. Только теперь флюиды тревоги дошли до него.

– Где мама? – спросил мальчик.

«Лавка древностей и ломбард Никербокера»

Эф стоял в заставленном стопками книг коридоре квартиры Сетракяна и смотрел на Зака, который ел пирожное с ванильным кремом, сидя за кухонным столом. Нора расспрашивала его о школе, чтобы отвлечь от мыслей о случившемся.

Гудвезер все еще чувствовал затылком хватку Владыки. Жизнь его строилась на определенных допущениях, и окружающий мир строился на определенных допущениях, но теперь все, на что он опирался, пошло прахом, и он понимал, что не знает, от чего можно оттолкнуться, чтобы начать строить новую жизнь.

Он поймал на себе взгляд и прочитал на лице Норы, что испугал ее.

Эф этому не удивлялся. Он отдавал себе отчет, что прежнего здравомыслия ему уже не вернуть. В нем появилась и навсегда останется толика безумия.

Он спустился на два этажа, в подвальный арсенал Сетракяна. Ультрафиолетовые лампы у двери не горели, старик показывал Фету свой боезапас. Крысолов восторгался модифицированным гвоздезабивным пистолетом: тот же автомат «узи», только черно-красный, чуть длиннее и у́же.

Сетракян сразу подошел к Эфу:

– Вы поели?

Тот отрицательно покачал головой.

– Как ваш мальчик?

– Испуган, но не подает виду.

– Как и мы все, – кивнул Сетракян.

– Вы встречались с ним прежде. С монстром. Владыкой.

– Да.

– Вы пытались его убить.

– Да.

– Вам не удалось.

Сетракян сощурился, словно заглядывая в прошлое:

– Тогда я не подготовился к встрече должным образом. Теперь он от меня не уйдет.

Фет вертел в руках предмет, напоминающий фонарь, с заостренным штырем в основании.

– Точно не уйдет, – заявил Василий. – С таким арсеналом мы его достанем.

– Какие-то элементы конструкции я собрал сам из деталей, поступающих в продажу. Но самому мне бомбу не сделать. – В подтверждение сказанному Сетракян сжал в кулак искалеченные пальцы. – В Нью-Джерси есть один серебряных дел мастер, который работает для меня с металлом.

– То есть вы купили все это не в радиотоварах?

Сетракян взял из рук крысолова тяжелый, похожий на фонарь предмет. Он был сделан из темного пластика, в массивном основании размещались батареи; из днища выходил стальной пятнадцатисантиметровый штырь.

– По существу, это ультрафиолетовая мина. Одноразовое оружие, которое испускает веер чистейшего ультрафиолета спектра С, убивающего вампиров. Оно рассчитано на то, чтобы очистить большое помещение, и при полной зарядке горит очень жарко, правда недолго. Когда мина срабатывает, лучше убраться подальше. Температура и излучение могут… причинить неудобства.

– А что скажете про этот гвоздезабивной пистолет? – спросил Фет.

– Работает на порохе, заряды такие же, как в дробовике. В магазине пятьдесят гвоздей. Гвозди без шляпки, четырехсантиметровые. Серебряные, разумеется.

– Разумеется! – восхищенно кивнул Фет, примеривая к своей огромной ладони обтянутую резиной ручку.

Сетракян оглядел подвал: доспехи на стенах, ультрафиолетовые лампы и зарядные устройства на полках, холодное оружие с серебряными клинками, зеркала с серебряной амальгамой, опытные образцы, еще не доведенные до ума, его записи, рисунки. Величие момента едва не сокрушило старика. Ему оставалось только надеяться, что страх не превратит его вновь в беспомощного юношу, каким он когда-то был.

– Я так долго этого ждал, – вымолвил он.

Сетракян пошел наверх, оставив Эфа и Фета внизу. Здоровяк-крысолов отсоединил гвоздезабивной пистолет от зарядного устройства:

– Где вы нашли этого старика?

– Он сам меня нашел, – ответил Гудвезер.

– По роду деятельности я побывал во многих подвалах. И, походив по этому, думаю… он принадлежит безумцу, который на самом деле разумнее всех.

– Он не безумец.

– Он вам вот это показывал? – Фет подошел к стеклянной банке с сердцем. – Человек превратил сердце убитого вампира в домашнего любимца и держит в подвальном арсенале. Конечно же, он безумец. Но меня это не смущает. Я тоже не совсем в своем уме.

Он присел, приблизил лицо к банке:

– Эй, кис-кис-кис!

Присоска ударила в стекло, пытаясь добраться до крысолова.

Фет поднялся, посмотрел на Эфа. Во взгляде его читалось: «Вы можете в это поверить?»

– Все это куда лучше, чем те дела, что я наметил себе, проснувшись утром.

Василий прицелился в банку из гвоздезабивного пистолета, потом опустил руку:

– Не будете возражать, если я оставлю его себе?

– Нет вопросов, – покачал головой Эф.

Гудвезер поднялся наверх и немного помедлил в коридоре, увидев, что Сетракян сидит с Заком за кухонным столом. Старик снял с шеи серебряную цепочку, на которой висел ключ от подвала, и скрюченными пальцами застегнул ее на шее одиннадцатилетнего мальчика, потом похлопал его по плечу.

– Почему вы это сделали? – спросил Эф Сетракяна, как только они остались одни.

– Внизу есть вещи, записи, книги, которые необходимо сохранить. Они могут принести пользу будущим поколениям.

– Вы не думаете, что вернетесь?

– Просто принимаю меры предосторожности. – Сетракян огляделся, дабы убедиться, что их никто не подслушивает. – Пожалуйста, поймите. Несколько новых вампиров – далеко не все, чем располагает Владыка. Мы даже представить себе не можем его истинного могущества. Он обитает на этой земле тысячелетия. И однако…

– И однако, он – вампир.

– А вампиров можно уничтожить. Наш наилучший шанс – выгнать его из темноты. Под убийственные лучи солнца. Вот почему мы должны дождаться рассвета.

– Я хочу найти его прямо сейчас.

– Знаю. Именно на это он и рассчитывает.

– У него моя жена. И Келли оказалась там только по одной причине – из-за меня.

– Личные обязательства перед дорогим вам человеком – это серьезный мотив. Но вы должны знать: если она действительно у него, то он ее уже обратил.

– Нет, – покачал головой Эф.

– Я говорю это не для того, чтобы разозлить вас…

– Нет!

Сетракян кивнул. Подождал, пока Эф не возьмет себя в руки.

– «Анонимные алкоголики» сильно мне помогли, – вновь заговорил эпидемиолог. – Не научили только одному – смирению перед тем, что невозможно изменить.

– Я такой же, – кивнул Сетракян. – Возможно, эта общая черта и свела нас вместе. Наши цели на текущий момент полностью совпадают.

– Почти полностью, – поправил его Эф. – Потому что только один из нас фактически убьет этого мерзавца. И это буду я.

Нора с нетерпением дожидалась возможности поговорить с Эфом. Она подскочила к нему, как только Гудвезер отошел от Сетракяна, и увела в выложенную кафелем ванную старика.

– Не делай этого.

– Не делай чего?

– Не проси, о чем собираешься попросить. – В ее карих глазах стояла мольба. – Не проси!

– Но я хочу…

– Я напугана до потери пульса… но я заслужила право быть рядом с тобой. Я тебе понадоблюсь.

– Конечно. Однако ты нужна мне здесь. Чтобы присмотреть за Заком. И, кроме того… один из нас должен остаться. Чтобы продолжать наше дело. На случай… – Он не договорил. – Я знаю, что прошу многого.

– Слишком многого.

Эф посмотрел Норе в глаза:

– Я должен ее найти.

– Понимаю.

– Я просто хочу, чтобы ты знала…

– Можешь не объяснять, – оборвала его Нора. – Но… я рада, что ты этого хочешь.

Он притянул ее к себе, обнял. Нора подняла руку, погладила его по волосам. Она отстранилась, чтобы взглянуть на него, чтобы сказать что-то еще… а потом поцеловала. Прощальным поцелуем, с надеждой на возвращение.

Эф опустил руки и кивнул, как бы говоря, что все понимает.

Он увидел, что Зак наблюдает за ними из коридора.

Гудвезер не стал и пытаться что-либо объяснять сыну. Оставить мальчика одного, уйти из относительной безопасности мира на поверхности в подземелье, чтобы схватиться там с демоном, – все это совершенно не вязалось с прежним Эфом.

– Ты останешься с Норой, хорошо? Мы поговорим, когда я вернусь.

Зак настороженно смотрел на него. Все-таки он был еще ребенок. Он чувствовал, что-то происходит, но до конца не понимал, что именно.

– Вернешься откуда?

Эф крепко обнял сына, словно боялся, что тот рассыплется на миллион фрагментов. Он дал себе слово, что обязательно возьмет верх, потому что в противном случае потеряет слишком уж много.

Они услышали крики, автомобильные гудки и подошли к выходящему на запад окну. В нескольких кварталах от них улицу подсвечивали тормозные огни. Люди выскакивали из автомобилей, выходили из домов, дрались. Горел дом, но никто не собирался тушить пожар.

– Это начало конца, – сказал Сетракян.

Морнингсайд-Хайтс

С прошлой ночи Гус бежал и бежал. Наручники не позволяли ему свободно передвигаться по улицам. Он нашел старую рубашку и мог бы прикрыть сложенные на животе руки, но многих ли этим обманул бы? Через черный ход он прокрался в кинотеатр и поспал в темноте. Он подумал об одной мастерской в Вест-Сайде, где разбирали угнанные автомобили, потратил много времени, чтобы добраться туда, но застал ее пустой. Не запертой, а пустой. Гус покопался в инструментах, попытался распилить цепь наручников. Даже включил электрическую ножовочную пилу и при этом чуть не разрезал себе запястье. Одной рукой ничего не сделаешь. Гус покинул мастерскую.

Он поискал нескольких своих дружков, но не нашел ни одного из тех, кому мог доверять. И улицы выглядели как-то странно. Словно вымерли. Гус знал, что происходит, и, когда солнце скатилось к горизонту, понял, что его время истекает вместе с шансами на спасение.

Конечно, он рисковал, возвращаясь домой, но, с другой стороны, копы в этот день ему практически не попадались, и к тому же он волновался из-за madre. Гус проскользнул в здание, прикрыв скованные руки рубашкой, поднялся по лестнице на шестнадцатый этаж. В коридоре он никого не встретил. Парень прислушался у двери. Как обычно, работал телевизор.

Он знал, что звонок сломан, и постучал. Подождал, постучал вновь, затем пнул дверной косяк – дверь задребезжала, сотрясая тонкие стены.

– Криспин! – прошипел он. – Криспин, сраный говнюк! Открой эту гребаную дверь.

Гус услышал, как скрипнул замок. Подождал, но дверь не открылась, поэтому Гусу пришлось размотать рубашку, которая прикрывала скованные руки, и повернуть ручку.

Криспин стоял в углу, слева от дивана, служившего ему кроватью. Гус увидел, что все шторы задернуты, а на кухне открыта дверца холодильника.

– Где мама? – спросил Гус.

Криспин не ответил.

– Гребаный торчок.

Гус закрыл дверцу холодильника. На пол натекла лужа воды.

– Она спит?

Криспин молчал. Он смотрел на брата.

И Гус начал врубаться. Он присмотрелся к Криспину, которого вообще редко удостаивал взглядом, и увидел черные глаза, осунувшееся лицо.

Гус подошел к окну, отдернул шторы. Наступила ночь. В небо поднимался дым пожара. Он повернулся к Криспину – тот, рыча, уже бежал к нему. Гус выставил вперед руки и успел подсунуть цепь под подбородок, приподнять его, не давая открыться рту, не давая вылезти жалу.

Он схватил в кулак волосы на затылке брата и рванул так сильно, что тот повалился на пол. Гус упал на него, пытаясь удавить его цепью. Черные глаза Криспина вылезли из орбит, шея раздувалась, рот кривился, но Гус держал брата мертвой хваткой. Время шло, Криспин брыкался, не теряя сознания… и тут Гус вспомнил, что дышать вампирам не нужно и таким манером их не убить.

Он поднял Криспина за шею. Тот пытался вырваться, освободиться и от цепи, и от рук младшего брата. Последние несколько лет Криспин был обузой для матери и доставлял Гусу немало хлопот. Теперь вот стал вампиром, и Гус более не видел в нем брата, только говнюка. А потому подтащил Криспина к стене и вбил головой в декоративное зеркало. Потом еще раз. Но толстое стекло не разбилось, пока зеркало не упало. Гус свалил Криспина на пол, схватил самый длинный осколок и обеими руками вогнал острие в шею. Осколок перерубил позвоночник и вышел спереди. Гус повел осколок вбок, разрезая шею, но забыл про острые кромки и порезал ладони. Боль пронзила его, но он не остановился, пока голова брата не отвалилась от тела.

Гус подался назад, глядя на окровавленные руки. Он не хотел, чтобы черви из белой крови Криспина переползли на него. Гус увидел их на ковре и отошел подальше. Он смотрел на брата, его мутило, но ощущения утраты Гус не испытывал. Для него Криспин давно уже умер.

Гус вымыл руки над раковиной. Увидел, что порезы длинные, но неглубокие. Он замотал руки полотенцем, чтобы остановить кровотечение, и прошел в спальню матери:

– Мама?

Он лелеял надежду, что ее нет дома. Увидел, что кровать заправлена и пуста. Гус уже собрался уйти, но опустился на колени и заглянул под кровать. Только коробки и гантели, которые она купила лет десять назад. Возвращаясь на кухню, Гус услышал шорох в стенном шкафу – остановился, прислушался. Подошел к двери, открыл. Все наряды матери, сброшенные с вешалок, грудой лежали на полу.

Груда шевелилась. Гус потянул за желтое платье с подложными плечиками, и ему открылось лицо madre, осунувшееся, с черными глазами.

Гус закрыл дверь. Не захлопнул, чтобы тут же убежать, просто закрыл и замер. Ему хотелось плакать, но глаза остались сухими, только тяжелый вздох сорвался с губ. Гус оглядел спальню в поисках какого-нибудь оружия, чтобы отрезать матери голову…

…и только тут осознал, до чего докатился этот мир. Он повернулся к закрытой двери и прижался к ней лбом.

– Прости, мама, – прошептал он. – Lo siento… Мне следовало быть здесь. Мне следовало быть здесь…

Потрясенный, Гус прошел в свою комнату. Из-за наручников он не мог переодеть рубашку. Парень запихал какую-то одежду в бумажный пакет и в надежде, что наручники все-таки удастся снять, сунул его под мышку.

Тут он вспомнил старика. Ломбард на Сто восемнадцатой улице. Вот кто ему поможет. И в борьбе с этими тварями поможет.

Он покинул квартиру, вышел в коридор. Около лифтов стояли люди, Гус наклонил голову и двинулся к ним. Он не хотел, чтобы его узнали, не хотел разговаривать ни с кем из соседей матери.

Но на полпути вдруг осознал, что эти люди не говорят, не шевелятся. Гус поднял голову и увидел, что все трое смотрят на него. Остановившись, он разглядел их глаза – черные и пустые. Путь ему перегородили вампиры.

Они направились к нему, и в следующее мгновение Гус уже отбивался от них скованными руками, бросал их на стены, впечатывал лицами в пол, пинал, пока они лежали, зная, что долго лежать они не будут. Не давая пустить в ход жало, Гус раскроил пару черепов каблуками тяжелых ботинок и побежал к лифту. Двери кабины закрылись до того, как вампиры догнали его.

Гус, тяжело дыша, спускался вниз, считая этажи. Бумажный пакет с одеждой он выронил, все осталось в коридоре.

Кабина остановилась на первом этаже, двери раскрылись. Гус вышел, пригнувшись, готовый к схватке. Однако в вестибюле никого не было. Только за дверью подъезда, в ночи, подсвеченной оранжевым заревом, слышались крики и вопли. Гус вышел на улицу: полыхало в соседнем квартале, пламя грозило перекинуться на другие дома. Он видел, как люди с колами и другим самодельным оружием бегут к пожару.

С другой стороны к нему приближалась группа из шести человек. Они шли – не бежали. Мужчина проскочил мимо Гуса со словами: «Эти мудаки повсюду» – и указал на приближающуюся шестерку. Кому-то они могли показаться обычной уличной бандой, грабящей прохожих, но в оранжевом свете пожара Гус увидел во рту одного из них жало. Вампиры обращали людей на улице!

Пока он наблюдал, из дыма вынырнул черный внедорожник с яркими галогеновыми фарами. Гус повернулся и побежал, преследуя свою тень, побежал прямо на шестерку. Они надвинулись на него, с бледными лицами и черными глазами, заблестевшими в свете фар. Гус услышал, как распахнулись дверцы внедорожника и тяжелые ботинки ступили на мостовую. Оказавшись меж двух огней, он ринулся на скалящихся вампиров, размахивая кулаками и бодая их в грудь. Он не хотел дать им шанс выстрелить в него жалом. Но кто-то из вампиров схватился за цепь, которая соединяла наручники, и дернул, свалив Гуса на асфальт. Через мгновение все шестеро столпились вокруг него, затеяв драку: каждый хотел напиться крови из шеи Гуса.

Потом что-то чвакнуло, и один вампир закричал. Что-то шлепнуло, и второй остался без головы. Того вампира, что стоял над ним, вдруг сшибли с ног. Гус откатился в сторону и встал на колени, наблюдая за уличной схваткой.

На внедорожнике приехали не копы. Парни в черных капюшонах, скрывающих лица, черных комбинезонах, черных высоких ботинках. Они стреляли из маленьких арбалетов с пистолетной рукояткой и больших – с деревянным винтовочным прикладом. Гус увидел, как один парень прицелился в вампира и всадил стрелу в его шею. Прежде чем вампир успел поднять руки и прикрыть горло, стрела взорвалась, оторвав голову. Одним вампиром стало меньше.

Гус понял, что наконечники стрел серебряные и снабжены контактным взрывателем.

Охотники на вампиров. Гус в изумлении смотрел на этих парней. Другие вампиры выходили из подъездов, но стрелки попадали им в шею с двадцати пяти, а то и тридцати метров.

Один из них быстрым шагом направился к Гусу, словно ошибочно принял его за вампира, и, прежде чем Гус успел произнести хоть слово, наступил ему на руки, пригвоздив к мостовой, потом перезарядил арбалет и прицелился в цепь. Стрела с серебряным наконечником разорвала цепь, воткнулась в асфальт. Гус закрыл глаза, но взрыва не последовало. Руки его освободились, пусть на запястьях и остались «браслеты», а в следующее мгновение охотник за вампирами поставил его на ноги. Чувствовалось, что сила у него невероятная.

– Вот это да! – воскликнул Гус, переполненный радостью. – Где я могу записаться в ваш отряд?

Но его спаситель вдруг застыл: что-то привлекло его внимание. Гус присмотрелся и увидел, что в тени капюшона прячется мертвенно-белое лицо с черно-красными глазами и тонким, практически безгубым ртом.

Охотник смотрел на кровавые полосы на ладонях Гуса.

Юноша знал этот взгляд. Видел его у брата и матери.

Он попытался вырваться, но охотник крепко держал его за руку. Он разинул рот, показалось жало.

Тут подошел другой охотник и приставил стрелу заряженного арбалета к шее первого, стянул с его головы капюшон. Гус увидел лысую голову и старческие глаза зрелого вампира. Он зарычал, негодуя, что на него наставили оружие, потом отдал Гуса второму охотнику – судя по бледному лицу, виднеющемуся под капюшоном, тоже вампиру, который повел его к внедорожнику и швырнул на сиденья третьего ряда.

Остальные охотники в капюшонах забрались в салон, и внедорожник укатил, развернувшись посреди улицы. Гус понимал, что в салоне только один человек – это он сам. И чего же они от него хотели?

Удар в висок отключил его, так что больше вопросов не возникло. Внедорожник проскочил сквозь клубы дыма, на следующем перекрестке повернул и помчался на север Манхэттена.

«Ванна»

«Ванна» на месте падения башен Всемирного торгового центра, уходившая в глубину на семь этажей, была ярко освещена: работа шла круглые сутки. Однако в эту ночь в котловане царила тишина, все машины и механизмы застыли. Наверное, впервые с того дня, как рухнули башни.

– Почему? – спросил Эф. – Почему именно здесь?

– Это место притягивает его, – ответил Сетракян. – Крот устраивает себе гнездо в мертвом стволе упавшего дерева. Гангрена начинается в ране. Для него нет ничего приятнее человеческой трагедии и боли.

Эф, Сетракян и Фет сидели в микроавтобусе Фета, припаркованном на Чёрч-стрит. Сетракян с термовизором устроился у окошка в задней дверце. Машин практически не было. Лишь изредка проезжали такси или автофургоны. Никаких пешеходов. И никаких вампиров.

– Здесь слишком светло. – Сетракян не отрывался от термовизора. – Они не хотят, чтобы их видели.

– Мы не можем кружить и кружить вокруг котлована, – заметил Эф.

– Если их так много, как мы предполагаем, они должны быть неподалеку. Чтобы вернуться в логово до рассвета. – Сетракян посмотрел на Фета. – Представьте, что это крысы.

– Вот что я вам скажу, – откликнулся Фет. – Я никогда не видел крысу, входящую через парадную дверь.

Он немного подумал, а потом протиснулся мимо Эфа к передним сиденьям:

– У меня есть идея.

По Чёрч-стрит он поехал на север, к городской ратуше, расположенной в квартале к северо-востоку от котлована. Ратушу окружал большой парк. Фет заехал на стоянку для автобусов и заглушил двигатель.

– В этом парке одна из самых больших в городе крысиных колоний. Мы пытались убрать весь плющ, потому что он очень уж хорошо скрывает землю. Поменяли контейнеры для мусора, но ничего не помогло. Они резвятся здесь, как белки, особенно в полдень, когда люди приходят перекусить. Еда очень их радует, но еду они могут добыть где угодно. Инфраструктура, вот что влечет их сюда. – Фет указал на землю. – Под нами находится заброшенная станция подземки. Она так и называлась – «Ратуша».

– Она связана с действующими линиями? – спросил Сетракян.

– Под землей все связано, так или иначе.

Долго ждать им не пришлось.

– Вот! – воскликнул Сетракян.

В свете уличного фонаря Эф увидел оборванку, метрах в тридцати от них.

– Бездомная.

– Нет, – возразил Сетракян и передал термовизор Эфу.

Женщина ярко-красным пятном выделялась на холодном и потому тусклом фоне.

– Вампирский обмен веществ, – пояснил Сетракян. – А вон еще одна.

Полная женщина с трудом переваливалась на слоновьих ногах. Чтобы не упасть, она придерживалась за железный заборчик, огораживающий парк.

И еще: мужчина в фартуке уличного продавца газет нес на плече тело. Он перекинул добычу через заборчик, неловко перелез сам, свалился, порвал брючину, без всяких эмоций поднялся, взвалил тело на плечо и проследовал под деревья.

– Да, – кивнул Сетракян. – Это здесь.

Эф содрогнулся. Эти ходячие патогены, эти заразные болезни в человеческом обличье вызывали у него отвращение. Его мутило, когда он видел, как они сползаются к парку, словно низшие животные, убегающие от света, повинуясь инстинкту. Он чувствовал, что они спешат, совсем как жители пригородов, торопящиеся на последний поезд домой.

Они тихонько вышли из микроавтобуса. Фет надел защитный костюм из тайвека и резиновые сапоги. Он предложил запасные комплекты остальным, но Эф и Сетракян взяли только сапоги. Сетракян, никого не спросив, опрыскал всех спреем, отбивающим запах, – из флакона с оленем и двумя красными перекрестьями на этикетке. Но спрей, разумеется, не мог замаскировать ни выдыхаемый ими углекислый газ, ни удары сердца, ни движение крови.

На Фета нагрузили бо́льшую часть снаряжения. Гвоздезабивной пистолет висел в чехле на груди вместе с тремя дополнительными магазинами серебряных гвоздей без шляпки. Различные инструменты и приспособления крепились на ремне, включая монокуляр ночного видения, фонарь черного света и один из кинжалов Сетракяна с серебряным клинком в кожаных ножнах. В левой руке Василий держал мощную лампу черного света, на плечо повесил мешок с ультрафиолетовой миной.

Сетракян в одной руке нес трость, в другой – лампу черного света. Термовизор лежал в кармане пальто. Старик дважды убедился, что коробочка с таблетками по-прежнему в кармане жилетки, а вот шляпу он оставил в микроавтобусе.

Эф тоже держал в левой руке ультрафиолетовую лампу. Его грудь пересекала перевязь, а над левым плечом торчала рукоятка шестидесятисантиметрового серебряного меча, висевшего за спиной.

– Я не уверен, что это правильно, – пробурчал Фет. – Спускаться вниз, чтобы сразиться с монстром на его территории.

– У нас нет другого выхода, – ответил Сетракян. – День – единственная часть суток, когда мы точно знаем, где он.

Он посмотрел на светлеющее небо:

– Ночь на исходе. Идемте.

Они подошли к калитке в низком заборе, которая запиралась на ночь. Эф и Фет быстро перебрались через нее, потом помогли Сетракяну.

Шум чьих-то быстрых шагов – шли несколько человек, при этом они кого-то волокли – заставил их углубиться в парк.

Под деревьями стояла тьма. Они слышали журчание фонтана и доносящийся с улицы шум проезжающих автомобилей.

– Где они? – прошептал Эф.

Сетракян достал из кармана термовизор, оглядел парк, потом протянул его Эфу. Эф увидел ярко-красные фигуры, быстро двигающиеся на холодном фоне.

И получил ответ: они везде. Вампиры стекались к какому-то месту, расположенному к северу отсюда.

Скоро стало понятно, куда они идут. Их, как магнитом, тянуло к небольшому дому, который стоял с бродвейской стороны парка. На таком расстоянии можно было разглядеть лишь общие контуры темного сооружения. Оставалось только наблюдать и ждать, когда последний вампир исчезнет в домике. Новых вампиров термовизор Сетракяна не обнаруживал.

Света прибывало, и, подбежав к сооружению, они увидели, что это информационный киоск, закрывающийся на ночь. Фет распахнул дверь, внутри никого не было.

Они вошли. На деревянном прилавке лежали туристические проспекты с маршрутами и расписанием автобусов. Фет направил луч ручного фонарика на крышку люка в полу. На створках имелись ушки для висячего замка, но сами замки отсутствовали. Большими буквами там было вычеканено: «УГТ» – Управление городского транспорта.

Фет откинул сначала одну створку, потом другую. Эф стоял с лампой наготове. Ступени вели в темноту. Сетракян осветил выцветшую надпись на стене, когда Фет уже начал спускаться.

– Аварийный выход, – прочитал Фет. – После Второй мировой войны старой станцией «Ратуша» перестали пользоваться. Рельсовый путь поворачивал по слишком крутому для более современных и скоростных поездов радиусу, платформы кому-то показались слишком узкими. Хотя поезда шестой линии вроде по-прежнему здесь поворачивают.

Он огляделся по сторонам:

– Должно быть, наземную часть прежнего аварийного выхода снесли и заменили информационным киоском.

– Отлично, – кивнул Сетракян. – Пошли.

Он последовал за Фетом, Эф шел в арьергарде. Закрывать за собой створки крышки они не стали, чтобы в случае необходимости быстро подняться на поверхность. Грязь и копоть покрывали края ступенек, но посредине их счистили подошвы ног. Внизу было чернее, чем самой черной ночью.

– Следующая остановка – «Тысяча девятьсот сорок пятый год», – пробасил Фет.

Лестничный пролет закончился у открытой двери, которая вела к более широким ступеням. Они спустились в старый вестибюль под выложенным плиткой куполом, который венчал световой фонарь. Сквозь грязное стекло они разглядели синеющее небо. Лестницы и доски лежали у стены, рядом с билетной кассой. Турникетов не было, станция принимала пассажиров в те далекие годы, когда до использования жетонов еще не додумались.

Из дальней арки лестница, ширины которой хватало только на пять человек, спускалась на узкую платформу. Они прислушались, остановившись у арки, но до их ушей донесся лишь визг тормозов далекого поезда. Потом спустились на заброшенную платформу.

Они словно попали в кафедральный собор. С арочных потолков свисали бронзовые люстры, только лампы в них, увы, не горели. Керамические плитки были выложены зигзагами – рисунок напоминал гигантские застежки-молнии. Через два воздушных фонаря на платформу проникал аметистовый свет, остальные фонари когда-то заделали свинцовыми заглушками, опасаясь воздушных налетов даже после окончания Второй мировой войны. Свет проникал и еще через какие-то щели, очень слабый свет, но все-таки они видели уходящий вдаль, проложенный по дуге рельсовый путь. Облицовка стен местами выкрошилась, но большие белые плиты с синими буквами, складывающимися в слово «РАТУША», сохранились.

Слой пыли на платформе пятнало множество вампирских следов, ведущих в темноту тоннеля.

Они подошли к краю платформы, спустились на рельсы, выключили фонари, и ультрафиолетовая лампа Эфа высветила множественные цветастые лужи мочи. Сетракян уже собрался достать термовизор, когда за спиной послышался шум. Опоздавшие спускались из вестибюля на платформу. Эф выключил лампу черного света, и они отошли к стене тоннеля.

Опоздавшие спустились с платформы, шурша ногами по щебенке, которой были засыпаны шпалы. Сетракян следил за ними через термовизор. Он увидел две оранжево-красные фигуры, ничем не отличающиеся от других вампиров. Первая исчезла, и Сетракяну потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что вампир проскочил в стенной проем, который они пропустили. Второй вампир остановился у проема, но не нырнул в него, а посмотрел в их сторону. Сетракян не шевельнулся, зная, что ночное видение у вампира еще не развилось, поскольку обратили его недавно. Что-то горячее оранжевое потекло по ноге, переходя в теплое желтое и совсем уже остывая на земле: существо опорожняло мочевой пузырь. Вампир по-прежнему смотрел в их сторону, как хищный зверь, почуявший добычу, потом наклонил голову и исчез в стенном проеме.

Сетракян двинулся в обратную сторону, остальные последовали за ним. Вонь свежей, еще теплой вампирской мочи заполняла тоннель, запах жженого аммония вызвал у Сетракяна отвратительные давние ассоциации. Они обогнули лужу, направляясь к стенному проему.

Эф достал из ножен меч и пошел первым. Узкий проем расширился в жаркий тоннель, в котором пахло паром. Он едва успел включить ультрафиолетовую лампу, как вампир, сидевший на корточках, поднялся и набросился на него. Эф не успел вовремя выставить перед собой меч, и вампир прижал его к стене. Гудвезер выронил лампу, она упала около ручейка грязной воды, текущего вдоль стены. В густо-синем свете Эф увидел, что вампир – женщина, точнее, была когда-то женщиной. Блейзер поверх грязно-белой блузки. Черная тушь, подчеркивающая мертвенность глаз. Ее челюсть опустилась, язык закруглился кверху… и тут из проема вышел Фет.

Он кинулся на вампиршу с кинжалом, ударил в бок. Она отпрянула от Эфа, развернулась и атаковала уже Фета. Он ударил вновь в то место, где полагалось находиться сердцу, – в грудь, пониже плеча. Вампирша отшатнулась, но опять рванулась к крысолову. Третий удар пришелся в нижнюю часть живота. Вампирша зарычала, но не от боли, а от недоумения и снова пошла в атаку.

Но Гудвезер уже пришел в себя и, когда вампирша шагнула к Фету, взмахнул мечом, держа его обеими руками. Он еще не успел сжиться с мыслью о том, что теперь ему придется убивать, а не лечить, а потому удару не хватило силы, чтобы обезглавить вампиршу. Но позвоночник он перерубил, так что голова упала вперед. Руки повисли, тело затряслось, вампирша свалилась на землю.

Времени опомниться им не оставили. Громкие шаги эхом разнеслись по подземелью. Второй вампир убегал, чтобы предупредить остальных.

Эф подхватил с земли ультрафиолетовую лампу и побежал следом, зажав в другой руке меч. Он представлял себе, что преследует того самого вампира, который заманил сюда Келли, и злость подгоняла его. Тоннель повернул направо, где труба выходила из камня и горячая вода, дымясь, стекала в дыру. Землю и стены покрывала плесень, блестевшая в черном свете лампы. Эф видел впереди силуэт вампира, который бежал, растопырив пальцы рук и скребя ими воздух.

Еще один поворот тоннеля, и вампир исчез. Эф остановился, огляделся, принялся водить лампой из стороны в сторону, запаниковал… но тут увидел ноги. Тварь, улегшись на спину, шустро уползала в проем в стене. Эф рубанул по грязным ногам, но опоздал – меч воткнулся в землю.

Гудвезер встал на колени, однако не смог разглядеть, что находится на другой стороне лаза. Он слышал шаги и знал, что Фет и Сетракян сильно отстали. Решив, что ждать нельзя, Эф лег на спину и пополз в дыру, выставив над головой руки с мечом и лампой черного света.

«Только бы не застрять», – думал он, понимая, что в этом случае выбраться не удастся.

Эф извивался, отталкивался ногами, и вскоре его руки и голова появились на другой стороне лаза. Еще несколько энергичных движений, и Эф перевернулся на живот, а потом поднялся на колени.

Тяжело дыша, он покачал перед собой ультрафиолетовой лампой, будто факелом. Эф очутился в другом тоннеле, уже с рельсами, однако чувствовалось, что поезда здесь не ходят. По левую руку, менее чем в сотне метров, он увидел свет.

Платформа. Эф прибавил шагу и вскоре забрался на нее. Великолепия станции «Ратуша» здесь он не увидел. Металлические столбы, трубы под потолком. Эф полагал, что побывал на всех станциях в южной части Манхэттена, но на эту определенно попал впервые.

У платформы застыли несколько вагонов. На каждом висела табличка: «НЕИСПРАВЕН». Посреди платформы стояла старая будка диспетчера, разрисованная граффити. Эф попытался открыть дверь. Заперта.

Он услышал шум в тоннеле за спиной: Фет и Сетракян выбирались из лаза. Возможно, он поступил опрометчиво, убежав так далеко. Эф решил подождать их здесь, в оазисе света, но вдруг услышал стук камня. Повернувшись, он увидел вампира, который выскочил из последнего вагона и побежал вдоль дальней стены, укрываясь от огней заброшенной станции.

Эф погнался за ним сначала по платформе, потом спрыгнул на пути и побежал в темноту. Тоннель повернул направо, рельсы закончились. Стены, казалось, сблизились. Он слышал шаги вампира. Тот спотыкался о камни, его качало, так что расстояние между ними уменьшалось. Черный свет лампы пугал вампира. Один раз он обернулся – на Эфа глянула маска ужаса. Эф на ходу взмахнул мечом и отсек голову бегущего монстра.

Безголовое тело упало, Гудвезер остановился, направил лампу на шею, чтобы убить кровяных червей. Выпрямился, задышал ровнее… а потом затаил дыхание.

Он слышал тварей. Точнее, чувствовал их. Повсюду. Они не ходили, не двигались, просто… шевелились.

Эф достал фонарик, посветил. В тоннеле лежали тела ньюйоркцев. Полностью одетые, у обеих стен, словно жертвы газовой атаки. Некоторые с открытыми глазами, смотрящими в никуда, как у принявших дозу наркоманов.

Обращенные. Недавно укушенные, недавно зараженные. Подвергшиеся нападению этой самой ночью. Шевеление, которое слышал Эф, исходило от тел, где полным ходом шла трансформация: руки-ноги не двигались, но вирусы пожирали органы, а в горле росло жало.

Луч фонарика освещал десятки тел, но их наверняка было гораздо больше. Мужчины, женщины, дети, самые разные люди – всех возрастов, национальностей, цвета кожи. Эф переводил луч с одного лица на другое. Он искал Келли и надеялся, что ему не удастся ее найти.

За этим занятием его и застали Фет и Сетракян.

– Ее здесь нет, – объявил Эф с облегчением, в котором сквозило отчаяние.

Сетракян стоял, приложив руку к груди. Он никак не мог отдышаться.

– Сколько еще идти?

– То была вторая станция «Ратуша», на Бродвейской линии, – сказал Фет. – Нижний уровень не эксплуатировался, использовался как отстойник и склад. Это означает, что мы находимся под Бродвейской линией. В этом месте рельсы огибают основание Вулворт-билдинга. Следующая остановка – «Кортландт-стрит». А это значит, что Всемирный торговый центр… – Он посмотрел наверх, словно мог видеть сквозь тридцать-сорок метров толщи земли. – Мы близко.

– Давайте с этим покончим, – вырвалось у Эфа. – И побыстрее.

– Подождите.

Сетракян все еще не мог отдышаться. Луч его фонарика прошелся по лицам обращенных. Он опустился на колено, проверил некоторых зеркалом с серебряной амальгамой, убрал его в карман.

– Нужно исполнить свой долг.

Фет и Эф исполняли свой долг, убивая новоявленных вампиров в свете фонарика Сетракяна. Каждое обезглавливание било кувалдой по психике Эфа, но он заставлял себя не отводить глаз.

По мере спуска воды на полу прибавлялось; странные, бесцветные корни и лианы спускались с потолка, чтобы добраться до нее. Редкие сохранившиеся лампы показывали полное отсутствие граффити на стенах тоннеля. Белая пыль лежала на сухих участках пола, покрывала лужи стоячей воды. Пыль попала сюда давно, когда рушились башни Всемирного торгового центра.

Все трое старались не наступать на пыль; они относились к ней с почтением, словно к могильным камням.

Потолок становился ниже, им уже приходилось пригибаться. Они определенно приближались к тупику, но луч фонаря Сетракяна обнаружил пролом в стене, достаточно широкий, чтобы протиснуться в него. Гул, далекий и неясный, стал набирать силу. В лучах фонарей они увидели, как по лужам рядом с их сапогами пошла рябь. Впереди справа, но уровнем выше находилась станция «Ратуша» Бродвейской линии. Треск, грохот, вибрации нарастали; они будто попали в эпицентр землетрясения и в тот самый момент поняли, что при таком прикрытии никто не обратит на них ни малейшего внимания.

Через пролом они перебрались в новый рукотворный тоннель, без рельсов, без единой горящей лампы, сотрясающийся при каждом прохождении поезда подземки. Около металлических колонн, стоявших через каждые десять метров, лежали груды мусора. Далеко впереди за углом виднелся желтоватый свет. Они выключили ультрафиолетовые лампы и быстро зашагали по темному тоннелю, чувствуя, что он расширяется. За поворотом он превратился в длинную широкую пещеру.

Земля перестала ходить ходуном, шум поезда утих, и они сбавили скорость, чтобы производить меньше шума. Гудвезер ощутил вампиров прежде, чем увидел их, сидящих и лежащих на земле. Учуяв людей, твари поднимались, но не атаковали. Эф, Сетракян и Фет шли вперед, с каждым шагом приближаясь к логову Владыки.

Демоны хорошо подкормились этой ночью, они, как клопы, раздулись от крови. Апатия, подобная смерти, охватила их, они спокойно дожидались нового заката солнца, чтобы начать новую кормежку.

Однако столь близкое присутствие людей будоражило монстров, и они двинулись к ним, в комбинезонах строителей и деловых костюмах, в трениках и вечерних туалетах, в пижамах и вообще без одежды.

Эф крепко сжимал рукоятку меча, вглядываясь в лица. Мертвые лица с кроваво-красными глазами.

– Держимся вместе, – прошептал Сетракян.

Он на ходу осторожно доставал ультрафиолетовую мину из сетчатого мешка, который висел на плече Фета. Искривленными пальцами старик снял полоску изоляционной ленты, фиксирующей взрыватель, и начал вращать верхнюю часть мины, сводя контакты, замыкающие электрическую цепь.

– Надеюсь, сработает.

– Надеетесь? – переспросил Фет.

Вампир подошел к нему. Это был старик, возможно еще не насосавшийся до отвала, как остальные. Фет показал ему кинжал, и вампир зашипел. Фет пинком отбросил его, демонстрируя серебро остальным.

– Да-а, мы загнали себя в глубокую яму, – сказал он.

Лица словно бы отделялись от самих стен, – лица с раздувающимися ноздрями, с горящими глазами. Более старых вампиров, первого и второго поколения, отличали поседевшие волосы. Они издавали звериные стоны, в горлах клокотало, словно в попытке что-то сказать вампиры не могли протолкнуть воздух сквозь отростки, выросшие под их языками. Раздутые шеи подергивались.

– Как только штырь воткнется в землю, контакты электрической цепи должны замкнуться, – предупредил Сетракян, шагающий между Фетом и Эфом.

– «Должны», как же! – фыркнул Фет.

– Вам необходимо найти укрытие до того, как мина вспыхнет. За этими опорами.

Ржавые металлические колонны стояли через равные интервалы.

– У вас будет лишь несколько секунд. Потом закройте глаза. Не смотрите. Вспышка может вас ослепить.

– Так уже пора! – воскликнул Фет, на которого напирали вампиры.

– Еще нет…

Старик на пять сантиметров вытащил серебряный меч из трости, провел подушечками двух пальцев по лезвию. На бетонный пол закапала кровь. Запах привел вампиров в неистовство, они подходили со всех сторон, выползали из самых дальних углов, любопытные, вечно голодные.

Фет рубил кинжалом пыльный воздух, не подпуская тварей вплотную.

– Чего вы ждете? – выкрикнул он.

Эф по-прежнему вглядывался в лица, в каждой женщине с мертвыми глазами он поначалу видел Келли. Одна метнулась к нему, но Эф ткнул острием меча ей в ключицу, и она отпрыгнула назад как ошпаренная.

Шум нарастал, на тех, кто стоял впереди, напирали задние, кровь Сетракяна капала на землю, ее запах – и расход впустую! – бесил вампиров.

– Ну же! – крикнул Фет.

– Еще несколько секунд… – помедлил Сетракян.

Вампиры усилили натиск. Эф колол острием меча то одного, то другого, не подпуская к себе. Только тут он догадался включить лампу черного света. Передние хотели было отпрянуть от ее лучей, но не смогли: их подпирали задние. Свободное пространство вокруг сжималось… Эф почувствовал, что кто-то схватил его за рукав…

– Пора! – крикнул Сетракян.

Он подбросил шар со штырем, как судья подбрасывает баскетбольный мяч в начале игры. В верхней точке полета тяжелая сфера выровнялась и штырем вниз полетела к земле.

Четырехгранное острие воткнулось в бетон, в мине что-то зажужжало – так жужжит, перезаряжаясь, старая лампа-вспышка.

– Уходим, уходим! – закричал Сетракян.

Эф размахивал и лампой, и мечом, пробиваясь к металлической колонне. Он чувствовал, как его хватают, тянут, слышал стоны вампиров, их вопли. Но при этом всматривался в лица, искал Келли, рубил всех, кто не был ею.

Жужжание мины сменилось нарастающим воем. Эф пробился к колонне и заступил за нее в тот самый момент, когда окружающее пространство взорвалось ослепляющим синим светом. Он закрыл глаза, уткнулся лицом в локтевой сгиб.

Он слышал агонию вампиров. Их тела таяли, разлагались, сгорали, превращались в пепел. Стон разносился по всему тоннелю.

Вампиры гибли десятками, сотнями.

Пронзительный вой длился не более десяти секунд, яркий очищающий свет, заполнявший тоннель от пола до потолка, потух, едва разрядились аккумуляторы. Тоннель погрузился в темноту. Слышалось только шипение догорающих останков. Эф опустил руку, открыл глаза.

Тошнотворный запах поднимался от обугленных существ. Люди не могли сделать и шага, не наступив на хрустящие под сапогами угли. В живых остались только те вампиры, которых частично прикрыли металлические колонны. Гудвезер и Фет быстро обошли пещеру, отрубая голову покалеченным, наполовину уничтоженным существам.

Фет вернулся к мине, которая теперь горела обычным огнем. Огляделся, оценивая нанесенный урон.

– Да-а, – протянул он, – сработала чертова хреновина.

– Смотрите, – сказал Сетракян.

В дальнем конце тоннеля, пол которого затянуло едким дымом, на возвышении из земли и мусора стоял длинный черный ящик.

Когда Эф и остальные направились к нему – со страхом саперов, приближающихся к подозрительному предмету без защитных костюмов, – ситуация показалась Эфу чрезвычайно знакомой, и через несколько мгновений он понял, откуда такие ассоциации: те же чувства он испытывал, шагая по рулежной дорожке к темному самолету, с которого, собственно, все и началось.

Он вновь ощутил, что приближается к чему-то мертвому и немертвому. К чему-то прибывшему из другого мира.

Расстояние сократилось настолько, что Эф уже мог подтвердить: да, это тот самый длинный черный ящик, который он видел в грузовом отсеке самолета, прибывшего рейсом 753. С резной двухстворчатой крышкой. Человеческие фигурки, горящие в пламени, лица с раззявленными в диком крике ртами.

Огромный гроб Владыки поставили на алтарь из мусора и земли под руинами Всемирного торгового центра.

– Это он, – кивнул Эф.

Сетракян первым подошел к ящику, почти коснулся резьбы и лишь в последний момент отдернул скрюченные пальцы:

– Давно я его искал.

Эфа передернуло. Не хотелось ему вновь встречаться с этим монстром, безжалостным, невероятно сильным гигантом. Он оставался с другой стороны гроба, ожидая, что створки распахнутся изнутри. Ручек на крышке не было. Чтобы поднять створки, следовало подсунуть под них пальцы. Это было неудобно и отнимало время.

Держа наготове длинный меч, Сетракян встал у изголовья гроба. Лицо его оставалось мрачным. Эф поискал причину в выражении глаз старика, но они ему ничего не подсказали.

Слишком легко все получилось.

Фет и Эф подсунули пальцы под створки и после третьего кивка Эфа подняли их. Сетракян выступил вперед с мечом и лампой черного света, чтобы… чтобы обнаружить только одно: ящик полон земли. Старик проткнул ее в нескольких местах: серебряное острие каждый раз упиралось в дно. Ничего.

Фет отступил назад с горящими глазами:

– Его нет?

Сетракян вытащил меч, постучал о край, стряхивая землю.

Разочарование сокрушило Эфа.

– Он удрал.

Гудвезер развернулся, оглядел усеянный убитыми вампирами тоннель:

– Почуял нас. Не прошло и пятнадцати минут, как ушел. На поверхность он выйти не может. Из-за солнца… значит, он останется под землей до наступления ночи.

– Это же самая большая подземная транспортная система в мире, – сказал Фет. – Тысяча триста километров рельсовых путей.

– У нас не было ни единого шанса. – Эф даже осип от отчаяния.

Сетракян, конечно, вымотался, но сдаваться не собирался. Его глаза горели огнем.

– Разве не так вы уничтожаете грызунов, господин Фет? Изгоняете из гнезд, а потом добиваете.

– Только если известно, куда они прибегут.

– Но ведь все существа, роющие норы, крысы там или кролики, создают некое подобие черного хода…

– Запасный выход. – Фет начал понимать, к чему клонит старик. – На случай чрезвычайных обстоятельств. Хищник входит в одну дверь, ты убегаешь через другую.

– Я уверен, что мы заставили Владыку пуститься в бега, – кивнул Сетракян.

Вестри-стрит, Трайбека

У них не было времени уничтожить гроб, поэтому они скинули его с мусорного алтаря, перевернули и рассыпали землю по полу. Решили, что успеют довершить начатое позже.

Возвращение через тоннели к микроавтобусу Фета заняло некоторое время и еще больше утомило Сетракяна.

Фет припарковался не у дома Боливара, а за углом. Они пробежали залитые солнцем полквартала, не пытаясь прятать ни ультрафиолетовые лампы, ни серебряные мечи. В столь ранний час никого около резиденции они не увидели, и Эф быстренько вскарабкался на строительные леса. Над заложенной брусьями дверью находилось откидное окно с номером дома. Эф разбил его рукояткой меча, ногой вышиб длинные осколки, лезвием очистил раму от мелких. С лампой черного света он влез в окно и спрыгнул в вестибюль.

В лиловом свете Эф увидел мраморных пантер, охраняющих дверь. Крылатый ангел на первой лестничной площадке злобно смотрел на него.

Эф услышал и почувствовал гудение, говорящее о том, что Владыка близко.

Гудвезер подумал о Келли, и у него защемило сердце. Выходило, что она где-то здесь.

Сетракян спустился в вестибюль следующим. Сверху ему помогал Фет, снизу поддерживал Эф. Едва коснувшись ногами пола, он выхватил меч. Старик, как и Эф, почувствовал присутствие Владыки и одновременно… облегчение. Они не опоздали.

– Он здесь, – шепнул Эф.

– Тогда он уже знает о нашем приходе.

Фет передал Эфу две большие ультрафиолетовые лампы, пролез в окно, спрыгнул на пол.

– Быстро!

Сетракян повел их по первому этажу, где полным ходом шел ремонт. Они пересекли длинную кухню, заставленную коробками с бытовой техникой, поискали кладовую. Нашли – пустую, еще не отделанную.

Они открыли фальшьдверь в дальней стене, помеченную на схеме, которую Нора нашла в журнале «Пипл».

Ступени вели вниз. Позади них зашуршало пластиковое полотнище, они резко обернулись, но пластик всего лишь колыхался от ветерка, дувшего снизу. Он нес с собой запах подземки, грязи и разложения.

Лестница вела в тоннели. Эф и Фет поставили ультрафиолетовые лампы так, чтобы они заливали лестницу жарким убийственным светом и, таким образом, преграждали вампирам путь наверх. А еще, что важнее, позаботились о том, чтобы обитатели дома могли покинуть его, лишь выйдя на солнечный свет.

Эф посмотрел на Сетракяна. Тот стоял, привалившись к стене, пальцы правой руки поглаживали жилетку в области сердца. Гудвезеру это совершенно не понравилось, он двинулся к старику, но голос Фета заставил его обернуться.

– Черт побери!

Одна из ламп перевернулась и стукнулась об пол. Эф поднял ее, убедился, что она работает, и поставил как должно, не обращая внимания на излучение.

Фет прижал палец к губам: снизу доносились шум, шаги. Идущий оттуда запах изменился. Добавилось вони и гнили. Вампиры собирались у лестницы.

Эф и Фет попятились из чулана, залитого синим светом. Теперь вампиры не могли напасть на них с тыла.

Вновь повернувшись к старику, Эф не увидел его на прежнем месте.

Сетракян уже вернулся в вестибюль. Сердцу его было тесно в груди. Сказывались перенапряжение и близость встречи. Он так долго ждал. Так долго…

Начали болеть искалеченные руки. Он разжал пальцы, снова сомкнул их на рукоятке меча под серебряной головой волка. И что-то почувствовал. Едва уловимый ветерок, предшествующий движению.

Он успел выхватить меч и выставить перед собой, почему и спасся от прямого смертельного удара. Его отбросило назад, свалило на мраморный пол. Однако руки по-прежнему крепко сжимали рукоятку. Тут же Сетракян вскочил, размахивая мечом перед собой. В полутемном вестибюле он ничего не видел.

Владыка двигался очень быстро. Он где-то здесь. Где-то…

«Ты совсем старик».

Голос хлыстом щелкнул в голове Сетракяна. Профессор описал широкую дугу серебряным мечом. Что-то черное промелькнуло на фоне статуи крылатого ангела.

Владыка пытался отвлечь его. Он поступал так всегда. Не сходился с противником лицом к лицу, в открытом бою. Пытался застать врасплох, напасть сзади.

Сетракян попятился к стене у входной двери. Рядом с ней находилось узкое высокое окно из цветного стекла, закрашенное черным. Сетракян разбил рукояткой меча все панели.

В вестибюль хлынул дневной свет.

В тот самый момент, когда Сетракян разбивал последнюю панель, в вестибюль вернулись Эф и Фет. Они увидели старика с поднятым мечом в лучах солнечного света.

Сетракян заметил черную тень, поднимающуюся по лестнице.

– Вон он! – крикнул старик, бросаясь к ступеням. – За ним!

Эф и Фет побежали следом. Два вампира встретили их наверху. Бывшие телохранители Боливара, здоровенные, голодные, в грязных костюмах. Один бросился на Эфа и едва не сшиб с ног – тому пришлось опереться о стену, чтобы не скатиться по мраморным ступеням. Но Гудвезер выставил перед собой ультрафиолетовую лампу, и громила отпрянул. Эф полоснул ему мечом по бедру. Вампир зашипел и вновь бросился на Эфа. Тот вогнал меч ему в живот, опять сунул лампу в лицо, выдернул меч. Вампир плюхнулся на лестничную площадку, как сдувшийся воздушный шарик.

Фет не подпускал к себе второго вампира, светил лампой в глаза, полосовал кинжалом по рукам. Ослепленный ультрафиолетом, монстр на какие-то мгновения потерял ориентацию. Фет обогнул его, всадил кинжал в спину, а потом толкнул вниз.

Вампир, сражавшийся с Эфом, пытался подняться, но Фет вновь уложил его пинком в ребра. Вампир свесился с верхней ступеньки, и Эф с криком опустил меч.

Голова запрыгала по лестнице, набирая скорость, потом откатилась к стене.

У второго охранника были переломаны кости, но не шея. Вампир не умер, он тупо смотрел на лестницу, пытаясь подняться.

Эф и Фет нашли Сетракяна у закрытой лифтовой шахты. Он размахивал мечом в попытках разрубить быстро передвигающуюся черную тень.

– Берегитесь! – крикнул Сетракян, но слово еще не успело сорваться с губ, как Владыка ударил Фета сзади.

Василий грохнулся на пол, едва не разбив лампу. Эф едва успел выставить перед собой меч, как что-то черное пронеслось мимо него, затормозив лишь на мгновение. Гудвезер успел разглядеть лицо Владыки, ползающих под кожей червей, растянутый в ухмылке рот, а потом его отбросило к стене.

Сетракян ринулся вперед, махнул мечом, который держал обеими руками, и по коридору погнал черную тень в большую, во всю ширину дома, комнату с высоким потолком. Эф, отлепившись от стены, побежал за стариком, как и Фет, поднявшийся с пола. По щеке Василия от виска струилась кровь.

Владыка остановился и предстал перед ними на фоне камина, расположенного посреди боковой стены. Окна были только в торцевых стенах, поэтому до середины комнаты солнечные лучи не добирались. Плащ Владыки шел рябью, жуткие глаза смотрели сверху вниз на всех троих, но главным образом на здоровяка Фета. Должно быть, Владыку очень влекла кровь, стекавшая по лицу Василия. Все с той же ухмылкой длиннорукий Владыка принялся швырять в них доски, бухты провода – все, что попадало под руку.

Сетракян прижался к стене, Эф нырнул за угол, Фет, как щитом, прикрывался древесной плитой.

Когда обстрел закончился и они огляделись, Владыка исчез.

– Гос-с-споди! – просипел Фет.

Он вытер кровь рукой и отшвырнул древесную плиту. Бросив кинжал в камин – против такого великана пользы от короткого лезвия не было никакой, – Василий отобрал у Эфа лампу, чтобы тот мог наносить удары, держа меч обеими руками.

– Продолжаем преследование. – Сетракян двинулся к следующей комнате. – Нужно выкурить его из дома.

И тут же путь им преградили четыре шипящих вампира. Выглядели они как фанаты Боливара: пирсинг, волосы торчком, накрашенные глаза.

Фет двинулся на них с двумя лампами. Одна вампирша, в джинсовой юбке и драных чулках в крупную сетку, прорвалась, и Эф наставил на нее серебряный меч. Двигалась она неловко, как и все новообращенные. Гудвезер попытался нанести удар, вампирша отпрыгнула вправо-влево, меж белых губ вырывалось шипение.

Эф услышал крик Сетракяна:

– Стригой!

Звуки рубящих ударов придали смелости Эфу. Вампирша бросилась на него, и тут же меч пробил ей плечо. Тварь открыла рот, выгнула кверху язык, – Эф едва успел увернуться от жала, летящего ему в шею. Она наступала с раскрытым ртом, шипя от ярости, но следующий удар пришелся ей в лицо, в рот, прямо по отростку с жалом. Пробив затылок, меч сантиметров на пять вошел в стену.

Глаза вампирши вылезли из орбит. Разрубленный отросток с жалом сочился белой кровью, которая, наполнив рот, стекала по подбородку. Пригвожденная к стене, она попыталась плюнуть в Эфа белой жижей: вирус изыскивал любые способы выжить.

Сетракян уже обезглавил трех вампиров, залив белой кровью кленовый паркет. Он вернулся к Эфу и крикнул:

– Назад!

Гудвезер разжал руки, отпрыгнул, а Сетракян одним ударом перерубил шею вампирши. Под действием силы тяжести тело упало на пол.

Голова осталась на стене, пришпиленная мечом, белая кровь лилась из перерубленной шеи. Черные глаза вампирши злобно смотрели на людей… потом закатились вверх и застыли. Эф схватился за рукоятку меча, вытащил из стены и рта вампирши. Мгновением позже голова упала на тело.

Обеззараживать времени не было.

– Наверх, наверх! – крикнул Сетракян.

Он направился к широкой винтовой лестнице с коваными чугунными перилами. Душа была крепка, а вот тело слабело. Наверху Эф обогнал его, осмотрелся. В сумраке разглядел паркетные полы и еще не отделанные стены. Никаких вампиров.

– Мы разделимся, – выдохнул старик.

– Вы шутите? – Фет подхватил его сзади, помог подняться. – Никогда не разделяться! Это первое правило. – Он размахивал ультрафиолетовыми лампами, пытаясь осветить все. – Я видел достаточно много фильмов, чтобы не нарушать его.

Одна из ламп зашипела. Перегревшаяся синяя лампочка взорвалась, вспыхнуло пламя. Фет бросил лампу на пол, затоптал огонь. Теперь у него осталась только одна лампа черного света.

– Сколько еще проработает аккумулятор? – спросил Эф.

– Недолго, – ответил старик. – Он измотает нас, заставив преследовать его до заката.

– Мы должны загнать его в западню! – воскликнул Фет. – Как крысу в ванную.

Сетракян остановился, повернувшись на звук.

«У тебя слабое сердце, старый козел. Я слышу».

Сетракян не шевелился, держа меч наготове. Он озирался, но не видел Владыку.

«Хорошее у тебя оружие».

– Ты его не узнал? – спросил Сетракян, тяжело дыша. – Это меч Сарду. Юноши, в чье тело ты вселился.

Эф шагнул к старику, осознав, что тот говорит с Владыкой.

– Где она? – прокричал он. – Где моя жена?

Владыка не обратил на него ни малейшего внимания.

– Ты отведаешь моего серебра, стригой, – выдохнул Сетракян.

«Я отведаю тебя, старик. И твоих неуклюжих апостолов…»

Владыка атаковал их сзади, вновь свалив Сетракяна на пол. Эф дважды рубанул мечом пролетевший ветерок и обнаружил, что острие побелело от крови.

Он ранил Владыку. Во всяком случае, зацепил.

На осознание случившегося ушло какое-то мгновение, но и этого хватило, чтобы Владыка вернулся и ударил Эфа в грудь. Гудвезер почувствовал, как ноги отрываются от земли, а потом спина и плечи впечатываются в стену. Тело пронзила боль, он сполз на пол.

Фет выступил вперед с лампой, Сетракян поднялся на колено, он размахивал мечом, отгоняя монстра. Эф откатился в сторону и приготовился к новым ударам… но их не последовало.

Они опять остались одни. Это почувствовали все. Они не слышали никаких звуков, только внизу, у лестницы, что-то позвякивало. Возможно, о стену ударялась висящая на проводе лампочка.

– Я его зацепил, – сказал Эф.

Сетракян тяжело поднялся, опираясь на меч. Одна рука висела плетью. Он двинулся к следующему лестничному пролету, уходящему вверх.

На деревянных ступенях белела вампирская кровь.

Потрепанные, но преисполненные решимости, они поднялись в пентхаус Боливара, верхний этаж более высокого из двух соседствующих домов, и вошли в спальню в поисках вампирской крови. Не найдя ее, Фет прошел к дальним окнам мимо разостланной кровати, сорвал портьеры и открыл доступ дневному свету, но, увы, не прямым солнечным лучам. Эф проверил ванную, которая оказалась даже больше, чем он ожидал. Встретило его великое множество отражений. Тысячи Эфраимов Гудвезеров с мечами в руках.

– Туда, – выдохнул Сетракян.

Свежие мазки белой крови пятнали черную кожу дивана в еще более просторной комнате, заставленной электроникой. Из-под тяжелых портьер, которые завешивали две арки в восточной стене, просачивался мягкий свет. За стеной находилась крыша соседнего дома. На нее и вели двери в арках.

Именно здесь они нашли Владыку. Он стоял посреди комнаты. Лицо с копошащимися червями смотрело на них с высоты огромного роста. Белая кровь текла по руке, кисти, капала на пол с длинного среднего пальца.

Сетракян, хромая, двинулся к нему; он тащил за собой меч – острие скребло по паркету. Старик остановился перед Владыкой, поднял меч здоровой рукой. Его сердце билось слишком часто.

– Стригой.

Владыка бесстрастно смотрел на него, демонически величественный, глаза – мертвые луны в кровавых облаках. Лишь черви шевелились под кожей его нечеловеческого лица.

А Сетракяну, когда он практически достиг цели, изменило сердце. Казалось, он больше не может сделать ни шага.

Эф и Фет наступали, и Владыке не оставалось ничего другого, кроме как с боем вырываться из комнаты. Его губы разошлись еще шире в зверином оскале. Он швырнул низкий длинный столик в Эфа, отбросив Гудвезера назад. Здоровой рукой запустил кресло в Сетракяна, и тот подался в сторону. Тем самым Владыка разделил людей и бросился на Фета.

Фет поднял лампу, но Владыка ушел в сторону и напал на него сбоку. Фет упал рядом с верхней ступенькой. Владыка попытался проскользнуть мимо, но Фет вскочил и сунул лампу в лицо монстру. Ультрафиолетовые лучи ослепили чудовище, отбросили к стене, штукатурка затрещала под его весом. Когда руки Владыки оторвались от лица – он пытался укрыться от лучей, – глаза его стали еще более дикими, они ничего не видели.

Владыка ослеп, но только временно. Они сразу поняли, что необходимо воспользоваться моментом, и Фет надвинулся на монстра с лампой в руке. Владыка оторвался от стены и попятился вглубь комнаты. Фет гнал его к зашторенным дверям. Эф бросился на него, разрубил плащ, задел тело. Владыка махнул руками, но его когти прошли мимо.

Сетракян схватился за кресло, которое бросил в него Владыка, меч выпал из его руки, ударился об пол.

Гудвезер сдернул тяжелые портьеры с одной из арок – в комнату ворвался солнечный свет. Стеклянные двери закрывала декоративная чугунная решетка, но Эф отодвинул задвижку, и она открылась.

Фет оттеснял Владыку. Эф повернулся к Сетракяну, ожидая, что тот нанесет последний удар, и увидел, что старый профессор лежит на полу рядом с мечом, хватаясь за грудь.

Эф застыл, переводя взгляд с такого уязвимого теперь Владыки на умирающего Сетракяна.

– Чего вы ждете? – воскликнул Фет, наставивший лампу на вампира.

Гудвезер метнулся к старику, опустился на колени, увидел тоску на лице Сетракяна.

Его пальцы хватали жилетку над сердцем.

Эф положил меч на пол, рванул пуговицы, распахнул жилетку и рубашку, обнажив дряблую грудь старика. Пощупал пульс на шее – пульса не было.

– Эй, док! – крикнул Фет.

Он уже подогнал Владыку к пятну солнечного света на полу.

Эпидемиолог легонько помассировал грудь Сетракяна. При прямом массаже сердца он опасался переломать старику ребра. Вдруг Эф заметил, что пальцы Сетракяна тянутся к жилетке.

Василий в панике обернулся, не понимая, что происходит. Он увидел, что доктор склонился над Сетракяном.

Крысолов смотрел на них на мгновение дольше, чем следовало. Владыка схватил Фета за плечо и потянул на себя.

Что-то нащупав в кармане твидовой жилетки Сетракяна, Гудвезер вытащил серебряную коробочку, открыл. С десяток крохотных таблеток вывалились на пол.

Фет не мог пожаловаться на рост и габариты, но в сравнении с Владыкой казался ребенком. Он по-прежнему держал лампу в руке, пусть его и схватили за плечо. Он поднес ее к Владыке и обжег ему бок. Ослепленный монстр заорал от боли, но руку не разжал. Более того, другой рукой ухватился за волосы на затылке Фета и начал откидывать голову назад, несмотря на яростное сопротивление. И вскоре Фет уже смотрел в жуткое лицо Владыки.

Эф схватил одну таблетку и, придерживая голову старика, сунул под язык. Он вытащил пальцы изо рта, тряхнул Сетракяна, заорал на него. Глаза старика раскрылись.

А Владыка уже раззявил рот, меж бесцветных губ показалось жало, готовое вонзиться в незащищенную шею Фета. Тот боролся как мог, но рука Владыки все дальше отводила его голову назад.

– Нет! – заорал Эф и, бросившись на Владыку с мечом в руке, ударил по широкой спине чудовища.

Фет мешком повалился на пол. Владыка повернул голову, жало нацелилось на Эфа; нашел его и затуманенный взгляд монстра.

– Мой меч поет серебром! – крикнул Гудвезер и кинулся к шее вампира.

Клинок действительно запел, но монстр отшатнулся, и удар не достиг цели. Эф махнул мечом еще раз, и опять мимо, потому что Владыка все пятился и пятился. Он уже находился в полосе солнечного света, падающего через двухстворчатую стеклянную дверь, а за дверью его ждал залитый солнцем внутренний дворик на крыше.

Эф мог его добить. Владыка знал, что человек может его добить. Гудвезер поднял меч обеими руками, чтобы пронзить раздувающуюся шею монстра. Король-вампир с отвращением смотрел на противника, он даже надвинул капюшон на голову, чтобы казаться еще выше.

– Умри! – взревел Эф, бросаясь к нему.

Владыка развернулся и вышиб стеклянную дверь. В звоне бьющегося стекла он покатился по горячим керамическим плиткам под убийственными лучами солнца.

Монстр остановился, встал на одно колено.

Эф по инерции выскочил во внутренний дворик и замер среди осколков, глядя на закутанного в плащ коленопреклоненного вампира, ожидающего смерти.

Владыка дрожал всем телом, пар поднимался из-под черного одеяния. А потом король-вампир поднялся во весь свой огромный рост. Его трясло, как в эпилепсии, пальцы сжались в кулаки.

С ревом монстр отбросил плащ – тот, дымясь, упал на пол. Голое тело Владыки таяло на глазах, кожа темнела, будто обугливаясь, из нежно-белой становилась грубой и черной.

Рана на спине, нанесенная Эфом, превратилась в глубокий черный шрам, словно прижженный лучами солнца. Монстр повернулся, все еще трясясь, лицом к Эфу… и Фету, стоящему в дверях… и Сетракяну, приподнявшемуся на одно колено… Голый, почерневший, с безволосой промежностью без всяких признаков гениталий. А под черной кожей извивались от боли кровяные черви.

С невероятно жуткой улыбкой, с чудовищной гримасой боли, но одновременно и с торжеством, Владыка поднял голову к солнцу и возопил, бросая вызов светилу и проклиная его. А потом с невероятной скоростью метнулся к краю внутреннего дворика, взобрался на низкую стену, побежал к лесам, спрыгнул на них… и исчез, растворился в утренних тенях Нью-Йорка.

Клан

Назарет, Пенсильвания

В давно заброшенной и отсутствующей на всех картах асбестовой шахте, в десятках метров под пенсильванскими лесами, посреди многокилометрового лабиринта тоннелей, трое Патриархов Нового Света совещались в чернильно-черной пещере.

Их тела за долгие тысячелетия стали гладкими, будто обточенные водой камни, движения – невероятно замедленными. О внешности они могли не заботиться, зато внутренние органы функционировали максимально эффективно. Ночное видение достигло совершенства.

В клетках, построенных в западной части их владений, Патриархи уже начали заготавливать пищу на зиму. И иногда полный отчаяния человеческий крик разносился по тоннелям.

Это седьмой.

Несмотря на внешнее сходство с человеком, речью они давно уже не пользовались. Двигались медленно. Даже движения их красных пресыщенных глаз и те были чрезвычайно медлительны.

Так это вторжение?

Это нарушение.

Он думает, мы старые и слабые.

Кто-то еще в этом участвовал. Кто-то помог ему пересечь океан.

Кто-то из других?

Один из Патриархов Нового Света телепатически связался со Старым Светом.

Нет у меня такого ощущения.

Значит, седьмой заключил союз с человеком.

С человеком против всех людей.

И против нас.

Разве теперь не очевидно, что он один несет ответственность за болгарскую резню?[53]

Да. Он доказал готовность убивать себе подобных, если кто-то встанет у него на пути.

Мировая война и впрямь испортила его.

Он слишком долго кормился в окопах. Пировал в концентрационных лагерях.

И теперь нарушил перемирие. Ступил на нашу землю. Хочет подчинить себе весь мир.

Чего он хочет, так это еще одной войны.

Коготь самого высокого из Патриархов дернулся – невероятное событие для существа, предпочитающего полную неподвижность. Тело они воспринимали как сосуд, поменять который не составляло труда. Наверное, они слишком расслабились. Не почувствовали угрозы.

Тогда мы покажем ему, кто есть кто. Мы больше не можем оставаться невидимыми.

Охотник за головами вошел в пещеру и подождал, когда Патриархи соблаговолят заметить его присутствие.

Ты его нашел.

Да. Он пытался вернуться домой, как делают все существа.

Его будет достаточно?

Он станет нашим охотником. Охотником, не боящимся солнца. У него нет выбора.

В запертой клетке западного тоннеля на холодном земляном полу лежал Гус. Ему снилась мать… и он не имел ни малейшего понятия об уготованной ему страшной судьбе.

Эпилог

Келтон-стрит, Куинс

Они вновь собрались в доме Келли. Нора привезла Зака, после того как Эф и Фет вынесли останки Мэтта и зарыли их во дворе.

Сетракян лежал на раскладушке в солярии. Он отказывался ехать в больницу, и Эф согласился, что в сложившейся ситуации о больницах следовало забыть. Руку старик сильно ушиб, но не сломал. Пульс еще был замедленный, но стабильный, с тенденцией к улучшению. Эф хотел, чтобы Сетракян поспал, но без обезболивающих, поэтому, зайдя к нему вечером, принес стакан коньяка.

Старик заметил, что боль ему не мешает.

– Мешают уснуть мысли о неудаче, – сказал он.

Фраза эта напомнила Эфу о том, что он не нашел Келли. Какая-то часть его все еще надеялась на лучшее.

– Это не вы потерпели неудачу, – заверил он старика. – Это солнце плохо сыграло свою роль.

– Он могущественнее, чем я себе представлял, – вздохнул Сетракян. – Я, возможно, это подозревал… конечно, боялся этого… но не знал наверняка. Он не с Земли.

Эф согласно кивнул:

– Он – вампир.

– Нет… не с этой планеты.

Эф вспомнил, что старик ударился головой.

– Мы его ранили. Пометили его. И теперь он бежит от нас.

Но Сетракяна слова Эфа не успокоили.

– Он по-прежнему здесь. Ничего не кончено.

Сетракян взял у Эфа стакан, отпил коньяка, сел.

– Здешние вампиры… они еще младенцы. Скоро мы станем свидетелями новой стадии их эволюции. Для полной трансформации требуется семь ночей. Тогда их паразитарная система окончательно сформируется. Как только это произойдет, как только в их телах не останется жизненно важных органов – сердца, легких, они станут менее уязвимыми к обычному оружию. А потом вступят в пору зрелости… будут набираться опыта, умнеть, приспосабливаться к окружающей среде. Они станут собираться вместе и координировать свои атаки, и каждый будет все более опасен индивидуально. Нам будет все труднее находить их и побеждать. Пока не наступит момент, когда мы уже не сможем их остановить. – Старик допил коньяк и посмотрел на Эфа. – Я верю, увиденное нами сегодня на той крыше – конец человечества.

Гудвезер почувствовал, как будущее легло на них непосильной ношей.

– Чего вы мне не рассказали?

Взгляд Сетракяна, устремленный вдаль, затуманился.

– Что сейчас об этом говорить?..

Вскоре старик заснул. Эф смотрел на скрюченные пальцы, лежащие поверх одеяла. Они дергались, Сетракяну что-то снилось, но Эф мог только стоять и смотреть.

– Папа!

Гудвезер вышел в гостиную. Зак сидел за компьютером. Эф подошел сзади, обнял мальчика, поцеловал в макушку, вдыхая запах его волос.

– Я люблю тебя, Зи.

– Я тоже люблю тебя, папа, – ответил Зак.

Эф взъерошил ему волосы и отпустил.

– Так как наши дела?

– Почти все готово. – Мальчик вновь смотрел на экран. – Мне пришлось создать ложный электронный адрес. Теперь тебе надо выбрать пароль.

Зак помогал Эфу отправить видео с Энселем Барбуром в собачьем сарае – самого фильма Эф мальчику пока не показал – на сайты, транслирующие видеоролики. На самые разные сайты, не только «Бит Торрент» и «ЮТьюб». Эф хотел, чтобы весь мир увидел настоящего вампира. Паника его больше не волновала: бунты и погромы ограничивались пока только бедными районами, хотя со временем могли распространиться на весь город. А вот замалчивание причин происходящего грозило самыми серьезными последствиями.

Эту чуму предстояло выжигать каленым железом… иначе она распространится на всю страну, на весь мир.

– Теперь я беру этот файл и отправляю его приложением…

– Посмотрите, что делается, – донесся с кухни голос Фета.

Он сидел перед телевизором и ел куриный салат из пластикового контейнера.

Эф повернулся. Съемки велись с вертолета: горели дома, в небо поднимался густой черный дым.

– Становится все хуже, – сказал Гудвезер.

И тут он заметил, как зашелестели листочки на дверце холодильника. Бумажная салфетка со столика спланировала на пол.

Эф повернулся к Заку, который заканчивал печатать письмо:

– Откуда ветер?

– Должно быть, открылась сдвижная дверь.

Эф огляделся в поисках Норы и услышал, как полилась в туалете вода. В коридор из ванной вышла Нора.

– Что такое? – спросила она, увидев, что все уставились на нее.

Но Эф уже смотрел в дальний конец коридора: за углом находилась ниша, ведущая к сдвижной двери во двор.

Там кто-то стоял. Кто-то с висящими по бокам руками. Женщина.

У Эфа широко раскрылись глаза.

Келли.

– Мама!

Зак двинулся к ней, но Эф успел перехватить мальчика.

Должно быть, он причинил Заку боль, потому что тот вырвался и в изумлении вскинул голову, повернувшись к отцу.

Нора подскочила и обняла Зака сзади.

Келли просто стояла. Смотрела на них. С бесстрастным лицом, не мигая. Будто в шоке. Будто оглохла от взрыва.

Эф сразу все понял. Случилось то, чего он боялся больше всего. Сердце пронзила боль.

Келли Гудвезер обратили. Она вернулась домой после смерти.

Ее взгляд нашел Зака, самого близкого и дорогого ей человека. Келли двинулась к нему.

– Мама?

Судя по интонации, мальчик понял, что с матерью что-то не так.

Эф услышал движение за спиной – Фет бросился в коридор, вытащил из ножен меч и показал Келли серебряный клинок.

Лицо Келли перекосила злобная гримаса, она оскалилась.

Сердце Эфа провалилось из груди в самый низ живота.

Она стала демоном. Вампиром.

Одной из них.

Он потерял ее навсегда.

Со стоном Зак отпрянул от матери-демона… и лишился чувств.

Фет двинулся на Келли с мечом, но Эф успел остановить его. Келли отпрыгнула от серебряного клинка, словно кошка со вздыбленной шерстью. Она зашипела на них, еще раз злобно взглянула на лежащего без сознания мальчика, которого так хотела обратить в вампира, повернулась и выбежала через сдвижную дверь.

Эф и Фет, выскочив из дома, увидели, как Келли перелезла через низкий заборчик на соседний участок и убежала в наступившую ночь.

Фет закрыл дверь, запер ее, задернул шторой соседнее окно и только тогда посмотрел на Эфа.

Тот молча вернулся к Норе, стоявшей на коленях рядом с Заком. В ее глазах блестели слезы.

Теперь Эф наконец понял, с какой жутью они столкнулись. Чума. Страшное зло, натравляющее родственников друг на друга. Натравляющее на Жизнь – Смерть.

Келли послал Владыка. Он обратил ее, чтобы натравить на Эфа и Зака. Измучить их. Взять реванш.

Если любовь к близким несет в себе желание соединиться с ними и после смерти, тогда… Эф понял, что Келли не остановится. Она будет охотиться за сыном, пока кто-то не положит этому конец.

Увы, борьба за попечение над Заком не закончилась, просто перешла на новый уровень.

Эф посмотрел на Фета и Нору… потом на пожары, бушующие на экране телевизора… и повернулся к компьютеру. Гудвезер щелкнул мышью по прямоугольнику со словом «Отправить», завершая труд Зака. Он послал в Интернет шокирующий видеоролик с вампиром… и пошел на кухню, где Келли держала бутылку виски. Впервые за долгое время Эфраим Гудвезер налил себе спиртного.

Примечания

1

Внучек (идиш). – Здесь и далее прим. перев.

2

Измученный (идиш).

3

Книга Зогар (Зоар, Зохар) – основная и самая известная книга из многовекового наследия каббалистической литературы. Написана, скорее всего, в XIII в. Каббалисты утверждают, что книгу написал рабби Шимон Бар Йохай во II в. н. э. С точки зрения каббалистов, Зогар имеет огромную духовную силу. Каббалисты рассматривают изучение Зогара как наиболее высокое духовное постижение человека.

4

НСБТ – Национальный совет по безопасности на транспорте, федеральное ведомство США, созданное в 1967 г. Курирует вопросы, связанные с безопасностью всех видов транспорта.

5

СОП – громкоговорящая система оповещения пассажиров.

6

«Цифры» – ежедневная лотерея, в которой ставки делаются на непредсказуемое число.

7

«Нью-Йорк метс» – профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге бейсбола.

8

«Воронье гнездо» – здесь: операционный зал на вершине диспетчерской вышки.

9

Пола Абдул (р. 1962) – американская исполнительница и хореограф.

10

ЦКПЗ (англ. CDC, Centers for Disease Control and Prevention), Центры по контролю и профилактике заболеваний – агентство Министерства здравоохранения США, создано в 1946 г. Сфера деятельности – охрана общественного здоровья и профилактика заболеваний.

11

«Нью-Йорк янкиз», «Бостон ред сокс» – профессиональные бейсбольные команды, выступающие в одном дивизионе.

12

Джордж Штайнбреннер – владелец команды «Нью-Йорк янкиз».

13

Риккетсиозы – острые инфекционные болезни, вызываемые риккетсиями – бактериями, размножающимися, подобно вирусам, только в клетках хозяина. Один из наиболее известных риккетсиозов – сыпной тиф.

14

УКОМ – Управление по контролю за опасными материалами.

15

Воздушный маршал – представитель службы воздушных маршалов; федеральный служащий, обеспечивающий безопасность на борту самолета.

16

Номекс – легкое термостойкое волокно из ароматического полиамида.

17

Тайвек – высокотехнологичный мембранный материал, сочетающий в себе прочность, защитные свойства и высокую паропроницаемость.

18

Мезуза (евр. «дверной косяк») – прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме футляр с пергаментным свитком, на котором запечатлены два фрагмента из Торы.

19

Креплах (евр.) – маленькие треугольные клецки с мясной начинкой.

20

Джамейка – один из районов Куинса. Медицинский центр Джамейки – крупный больничный комплекс, работающий круглосуточно.

21

Демерол – сильное наркотическое обезболивающее.

22

Суортморский колледж – престижный частный четырехлетний колледж в г. Суортмор, штат Пенсильвания. Основан в 1864 г. Входит в число лучших вузов общенационального значения.

23

Молодежные лиги – в США, Великобритании, Канаде и Мексике женские благотворительные организации, ставящие перед собой задачу улучшения жизни гражданских сообществ за счет добровольческой деятельности и воспитания у членов лиг лидерских качеств и гражданского самосознания.

24

Похожая фраза есть в классическом фильме ужасов «Вампиры» (1957) итальянского режиссера и сценариста Марио Бавы.

25

Дэн Кертис (1927–2006) – американский режиссер и кинопродюсер, известный своими фильмами ужасов («Странное дело доктора Джекилла и мистера Хайда», 1968; «Дракула», 1973; «Франкенштейн», 1973; «Резня в Канзасе», 1975, и пр.). Сериал «Мрачные тени» шел с 1966 по 1971 г., возобновлен в 2004 г.

26

Полковник Сандерс – Гарланд Дэвид Сандерс (1890–1980), основатель сети ресторанов быстрого питания «Жареные цыплята из Кентукки» (Kentucky Fried Chicken, KFC). Его стилизованный портрет традиционно изображается на всех ресторанах сети и на фирменных упаковках. На самом деле Сандерс никогда не имел воинского звания. «Полковник» в данном случае – это почетный титул, которым по распоряжению губернатора ежегодно награждаются видные деятели штата.

27

Дерек Джетер (р. 1974) – знаменитый игрок «Нью-Йорк янкиз», один из самых высокооплачиваемых американских спортсменов.

28

Хидеки Мацуи (р. 1974) – знаменитый игрок «Нью-Йорк янкиз», также один из самых высокооплачиваемых американских спортсменов.

29

Монумент-парк – музей под открытым небом, посвященный прославленным игрокам «Нью-Йорк янкиз», расположен непосредственно на стадионе «Янки» рядом с трибунами.

30

Хорхе Рафаэль Посада Вильета (р. 1971) – легендарный игрок «Нью-Йорк янкиз».

31

Брынкуши, Константин (Бранкузи, 1876–1957) – французский скульптор румынского происхождения, один из основателей стиля абстрактной скульптуры.

32

Бэкон, Фрэнсис (1909–1992) – знаменитый английский художник-экспрессионист, дизайнер и декоратор.

33

Английский астроном Фрэнсис Бейли (1774–1844) впервые описал яркие точки на краю лунного диска в начале и конце полной фазы солнечного затмения («четки Бейли»), появляющиеся, когда солнечный свет проходит между горами на краю лунного диска.

34

«Копы» – документальный телевизионный сериал, показывающий работу правоохранительных органов в режиме реального времени. На экране с 1989 г.

35

«Дома Тафта» – комплекс зданий в Восточном Гарлеме. Выстроен в начале 1960-х гг. в ходе реализации внесенного сенатором от Огайо Робертом Тафтом (1889–1953) законопроекта, который предусматривал снос трущоб и строительство дешевого жилья для малоимущих семей.

36

Мать (исп.).

37

Грязные деньги (исп.).

38

Женский половой орган (лат. – амер. сл., груб.).

39

Понял? (исп.)

40

Пиво (исп.).

41

Шистосомы – род трематод (плоских червей), паразитирующих в просвете кровеносных сосудов млекопитающих.

42

Виокс – противовоспалительный препарат компании «Меркс», отозванный в 2004 г. с рынка из-за выявленных побочных эффектов. Сумма выплаченных по искам компенсаций превысила миллиард долларов.

43

«Уорлдком» – крупнейшая американская телекоммуникационная компания, банкротство которой выявило многочисленные факты мошенничества высших менеджеров и, соответственно, привело к судебным искам.

44

Джеффри Дамер (1960–1994) – американский серийный убийца и людоед.

45

Марк Райден (р. 1963) – современный американский художник; создает мрачные картины про детей и кровь. Роберт Уильямс (р. 1943) – современный американский художник, мастер сюрреализма и абсурда. Чет Зар (р. 1967) – современный американский художник, дизайнер и скульптор. Живописные работы Зара зловещи и абсурдны, часто с черным юмором.

46

Приятель (исп., разг.).

47

Стригой – в румынской мифологии злой дух, мертвец, покидающий ночью могилу и бродящий по окрестностям. По легендам, может превращаться в зверя. Стригои сродни оборотням. У них рыжие волосы, голубые глаза и два сердца.

48

Грубое испанское ругательство.

49

Сумасшедший (исп.).

50

Здесь: паршивый (исп.).

51

Намек на пародийную комедию «Эббот и Костелло встречают Франкенштейна» (1948). Бела Лугоши (Бела Ференц Дешо Бласко, 1882–1956) – американский актер венгерского происхождения, классический исполнитель роли Дракулы. Бад Эббот (1895–1974) и Лу Костелло (1908–1959) – знаменитый комедийный дуэт.

52

Ципро – антибиотик, используемый при лечении сибирской язвы.

53

Болгарская резня – события, предшествовавшие Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., когда турки убили более тридцати тысяч болгар.

Content

Гильермо дель Торо, Чак Хоган
Штамм. Книга 1. Начало

Легенда о Юзефе Сарду

Начало

Речевой самописец борта N323RG

Посадка

Командно-диспетчерский пункт Международного аэропорта имени Джона Кеннеди

Летное поле у третьего терминала

Диспетчерская вышка аэропорта имени Джона Кеннеди

Рулежная дорожка «Фокстрот»

Дарк-Харбор, Виргиния

Рулежная дорожка «Фокстрот»

Диспетчерская вышка аэропорта имени Джона Кеннеди

Рулежная дорожка «Фокстрот»

В самолете

Уорт-стрит, Чайна-таун

Келтон-стрит, Вудсайд, Куинс

Международный аэропорт имени Джона Кеннеди

Первая интерлюдия

Авраам Сетракян

Прибытие

Ремонтный ангар авиакомпании «Реджис эйрлайнс»

Медицинский центр Джамейки

Ремонтный ангар авиакомпании «Реджис эйрлайнс»

Затмение

Надвигается тьма

Келтон-стрит, Вудсайд, Куинс

Бронкс, стадион «Янки»

Международная космическая станция

Манхэттен

Аэропорт имени Джона Кеннеди

«Лавка древностей и ломбард Никербокера», Восточная Сто восемнадцатая улица, Испанский Гарлем

«Стоунхарт груп», Манхэттен

Диспетчерская вышка аэропорта имени Джона Кеннеди

Окончание затмения

Пробуждение

Ремонтный ангар авиакомпании «Реджис эйрлайнс»

Гус

Инфекционное отделение Медицинского центра Джамейки

Вторая интерлюдия

Пылающая яма

Процесс пошел

Пассажир эконом-класса

Управление главного судебно-медицинского эксперта, Манхэттен

Перебор

Первая ночь

Третья интерлюдия

Рассвет

17-й полицейский участок, Восточная Пятьдесят первая улица, Манхэттен

Инфекционное отделение Медицинского центра Джамейки

Управление главного судебно-медицинского эксперта, Манхэттен

17-й полицейский участок, Восточная Пятьдесят первая улица, Манхэттен

«Стоунхарт груп», Манхэттен

Флэтбуш, Бруклин

Трайбека

Бронксвилл

17-й полицейский участок, Восточная Пятьдесят первая улица, Манхэттен

Старый профессор

«Лавка древностей и ломбард Никербокера»

Парк-плейс, Трайбека

Инфекционное отделение Медицинского центра Джамейки

Шипсхед-Бей, Бруклин

Фрибург, Нью-Йорк

Вторая ночь

Явление

Штаб-квартира проекта «Канарейка», угол Одиннадцатой авеню и Двадцать седьмой улицы

«Стоунхарт груп», Манхэттен

«Лавка древностей и ломбард Никербокера»

Либерти-стрит, строительная площадка на месте Всемирного торгового центра

Последняя интерлюдия

Ответный удар

Медицинский центр Джамейки

Вестсайдское скоростное шоссе, Манхэттен

Келтон-стрит, Вудсайд, Куинс

Вестри-стрит, Трайбека

Келтон-стрит, Вудсайд, Куинс

Бронксвилл

Флэтбуш, Бруклин

Торговый центр «Парк Рего», Куинс

Вестри-стрит, Трайбека

При свете дня

Бушвик, Бруклин

Саут-Озон-парк, Куинс

Пенсильванский вокзал

«Стоунхарт груп», Манхэттен

Средняя школа № 69, Джексон-Хайтс

Бушвик, Бруклин

Перекресток Чёрч-стрит и Фултон-стрит

Логово

Уорт-стрит, Чайна-таун

Келтон-стрит, Вудсайд

«Лавка древностей и ломбард Никербокера»

Морнингсайд-Хайтс

«Ванна»

Вестри-стрит, Трайбека

Клан

Назарет, Пенсильвания

Эпилог

Келтон-стрит, Куинс

Примечания