Джулия Стюарт

Тайна голубиного пирога

Julia Stuart

THE PIGEON PIE MYSTERY

Copyright © 2012 by Julia Stuart Limited

All rights reserved

© М. Абушик, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Эта книга – художественное произведение. Имена, персонажи и их профессии, организации, местности, события и инциденты выдуманы автором или творчески переосмыслены.

Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, событиями или местом действия – чистой воды совпадение.

Моей матери с любовью

Мы смотрим на другие нации и жалеем их, потому что они не кусочек старой доброй Англии. Их ремесла, искусства – все у них полно недостатков и изъянов. Они так отличаются от умной образцовой Англии.

Образцовая Англия.

Харри Дакр и Эдгар Уорд, 1892

Список действующих лиц

Его высочество махараджа Приндура – бывший правитель индийского штата Приндур, питающий слабость к домашнему пудингу

Ее высочество принцесса Александрина – его дочь по прозвищу Минк, лучшая женщина-стрелок в Англии

Пуки – большеногая индийская служанка принцессы, борец с молью

Доктор Хендерсон – влюбчивый терапевт и энтузиаст велосипеда

Достопочтенная вдова титулованной особы леди Монфор-Бебб – побывавшая заложницей в Афганистане, ужасно играющая на фортепиано

Леди Беатрис Фишер – любительница роскошных шляпок и голубей, чьи апартаменты посещает дух Джейн Сеймур

Графиня Бессингтон – бедная вдова, пребывающая в вечном трауре, любительница папоротников

Генерал-майор Джордж Бэгшот – бывший военный с бегающими глазами, знаток эпохи Тюдоров, пишет четвертый вариант истории дворца Хэмптон-Корт

Миссис Бэгшот – его жена, попечительница школы для слепых детей, проходит курс лечения в Египте

Корнелиус Б. Пилгрим – гость дома Бэгшотов, американец, плохо разбирающийся в английском этикете

Уильям Шипшенкс – смотритель лабиринта и жертва романа Джерома К. Джерома «Трое в лодке», где есть сцена в заросшем кустарником лабиринте дворца

Томас Траут – хранитель Большой виноградной лозы, стремящийся защитить свое детище от крыс

Миссис Бутс – страдающая бронхитом хранительница дворца и Королевской часовни

Миссис Неттлшип – некомпетентная домоправительница мистера Хендерсона, еще хуже проявившая себя в качестве свахи

Элис Кокл – бывшая горничная Бэгшотов, пониженная в должности до «прислуги за всё» графини

Инспектор Гаппи – полицейский инспектор с темным прошлым

Сайлас Спэрроуграсс – гомеопат из Ист-Моулси и главный соперник доктора Хендерсона

Чарльз Твелвтриз – стряпчий и коронер Западного Мидлсекса, на долю которого приходится более чем достаточно таинственно умерших

Пайк и Гиббс – рассыльные мясника и бакалейщика

Лорд-гофмейстер – граф Келлертон, отвечающий за помещения, дарованные королевой во дворце Хэмптон-Корт, курильщик опиума

Преподобный Бенджамин Грейлинг – дворцовый священник, любитель вина, предназначенного для причастия, враждует с органистом

Мистер Блад – близорукий владелец похоронного бюро, всегда таскающий под мышкой мерную линейку

Продавец водяного кресса – торгует вразнос у дворцовых ворот и спит в гробу

Мистер Уайльдгус – портной доктора Хендерсона и знаток таксидермии

Шарманщик – уличный музыкант, которому публика платит за тишину

Уилфред Ноузорти – дворцовый водопроводчик и возчик портшеза, установленного на колеса и используемого живущими здесь леди

Альфред Бакет – велосипедный инструктор и противник «фигурной езды»

Хорас Поллиуог – одноногий учитель танцев, наступивший на морского ежа

Барнабас Поупджой – торговец маслом, известный своими необъятными размерами и дурными шутками

Вечно пьяная женщина, продающая свиные ножки у паба «Королевский герб»

Альберт – обезьянка махараджи, которой весьма идут штаны из красного вельвета

Виктория – ежиха, названная в честь правительницы Британии, имеющая пристрастие к жукам и мадере

Лорд Слаггард – дворцовый кот-мышелов, который не узнает крысу, если увидит ее

Гертруда – любимая крольчиха Сайласа Спэрроуграсса, с неохотой выполняющая роль реквизита для его фокусов

Трикси – медицинская пиявка Томаса Траута, предсказательница плохой погоды

Глава 1

Слон, похороны и другие плохие новости

Понедельник, 22 марта 1897 г.

Слушая, как стучит град по крыше кареты, Минк вдруг подумала, не купить ли ей приличествующие трауру панталоны. Хотела было даже спросить у своей служанки, которая почти столь же рьяно, как она, оплакивала усопшего махараджу, но вид голых ног Пуки, выглядывающих из-под сари, заставил Минк изменить свое намерение. Она вновь повернулась к окну, чтобы отвлечься от предстоящего ей неприятного дела, вытерла лицо и стала наблюдать, как грязные потоки дождя низвергаются на страусовые перья элегантных шляп посетителей магазинов на Риджент-стрит.

Лошади замедлили ход и наконец остановились у лавки похоронных принадлежностей «Джейз». Принцессе не раз доводилось бывать тут во время своих бесконечных прогулок по магазинам, но заглянуть внутрь ей никогда даже в голову не приходило. Ожидая, когда распахнутся двери кареты, и стараясь не показываться в окне, она рассеянно провела рукой по кнопкам своих перчаток.

Однако Джордж, ливрейный лакей, чья понурая высокая фигура и даже икры ног, казалось, выражали глубокую скорбь, медлил, словно вовсе забыл о ней. Наконец дверь отворилась. Приподняв юбки, принцесса вышла из кареты, решив не прибегать к услугам парочки здешних служителей, которых обычно нанимали на похоронах для изображения подобающей случаю скорби. Эти люди имели репутацию откровенных пьяниц.

Ни в одном заведении дверной колокольчик не звенел так жалобно, как в «Джейз». Этот печальный звук был способен вызвать комок в горле даже у висельника. Принцесса и ее служанка молча стояли у входа, задрапированного темной тканью, ожидая, когда их обслужат, вдыхая запах стоящих в вазе белых лилий и словно ощущая тончайший аромат смерти. Все это время они находились под пристальным вниманием стайки девушек-продавщиц, облаченных в одежду траурных цветов. Те, что стояли сзади, даже приподнимались на цыпочки, с нескрываемой завистью разглядывая Минк. Она явно приковывала к себе взгляды окружающих, что объяснялось ее экзотическим происхождением от матери-англичанки и отца-индийца. Длинные темные волосы Минк были подколоты, образуя вокруг обнаженной шеи нечто вроде подушки. Соломенная шляпа, отделанная шифоном, была украшена нарциссами, которые прекрасно гармонировали с зеленым жакетом. Стоявшие в первом ряду в изумлении уставились на ее изумрудные сережки – одни из немногих фамильных драгоценностей, не отобранных британцами. Это красочное зрелище дополняла темнокожая служанка, которая была старше ее и одета в национальный индийский наряд. Черная коса служанки свисала вдоль спины. Она была так худа, словно дующие год за годом свирепые ветры истончили ее плоть.

Пуки, так звали служанку, шмыгнула носом, и это нарушило тишину. Принцесса протянула ей шелковый носовой платок, который та с благодарностью взяла своими тощими пальцами. Внезапно, словно спустившись с переполненных людскими душами небес, появился мужчина в одежде самых мрачных оттенков черного цвета – ведь «Джейз» был обителью слез. Он склонился в смиреннейшем поклоне и разогнулся так не скоро, что стало ясно: этот человек пребывает в состоянии постоянной униженности. Лишь его самым почтительным образом прилизанные светло-каштановые волосы хоть немного напоминали, что в мире есть место радости. Мужчина, находясь все в том же скрюченном состоянии, обратил на клиентку взор своих жалобных глаз пастушеской собаки.

– Моя фамилия Рэтэкинс, мэм, – сказал он, сцепив свои вялые руки. – Чем могу быть полезен?

Принцесса, с беспокойством взглянув на него, ответила, что ей нужны некоторые предметы траурной одежды, и чем быстрее, тем лучше.

– Прежде всего, мэм, – молвил мистер Рэтэкинс, – позвольте выразить вам свое искреннее сочувствие. В любом похоронном заведении вы услышите слова сожаления, но смею заверить вас: здесь, в «Джейз», соболезнования самые глубокие. Могу я спросить, когда обрел покой близкий вам человек?

Минк попыталась вспомнить, в какое время принес вчера скорбную весть дворецкий.

– В середине дня приблизительно, – ответила она, ощущая, что ее живот словно налился свинцом.

Мистер Рэтэкинс порылся в кармане. Нащупав цепочку часов, он извлек их наружу, остановил в соответствующее время и поднял на нее свои покрасневшие глаза.

– Какая трагедия! – произнес он.

Младшие продавщицы не сводили с них глаз.

Столь же бесшумно, как и появился, мистер Рэтэкинс направился в сторону коридора, обшитого панелями красного дерева. Принцесса восприняла это как знак следовать за ним. Пройдя через дверь, мистер Рэтэкинс занял место за прилавком. На нем лежал одноглазый рыжий кот, которого владелец лавки подобрал на улице и выкормил из чувства солидарности, возникшего благодаря сходству их мастей. Поспешно убрав кота, он спросил:

– Позвольте узнать, кто из ваших близких покинул нас?

– Мой отец, – ответила Минк, проглотив комок в горле.

– Какая трагедия! – повторил он, опустив очи долу.

Принцесса села на стул рядом с прилавком, сжимая в руках зеленую сумочку.

– Я даже не знаю точно, как долго в наши дни следует соблюдать траур по родителю, – посетовала она. – В женских журналах нет единого мнения по этому поводу.

– «Джейз», наше заведение, рекомендует год: шесть месяцев – траурная вуаль, три – черное платье и еще три – черное с белым. – Он продолжал монотонно, словно читая молитву: – В случае смерти дедушки или бабушки траур длится шесть месяцев: два из них – шелк с умеренным количеством крепа, а потом – черное с белым. Если речь идет о братьях и сестрах – тоже шесть месяцев, но тогда мы советуем: три месяца – с крепом, два – в черном платье и один – в черно-белом. Если умер дядя или тетя – два месяца траура, без крепа, черное платье носят все это время. По двоюродному дедушке или бабушке – полтора месяца: три недели – в черном платье, три – в черном с белым. Траур по двоюродному брату или сестре длится четыре недели. Черное платье. По троюродному брату или сестре – три недели, если вы их любили.

– Понимаю, – сказала принцесса.

– Светло-лиловый и розовато-лиловый цвет, несомненно, весьма подходят для второго периода траура, а серый и вовсе никогда не выходит из моды. Это наиболее привлекательный цвет для человека, потерявшего близкого родственника. Серый гармонирует с бледностью.

– А скажите, – поинтересовалась Минк, – это верно, что вдове следует носить траур два с половиной года? Вдовец же носит траурную повязку лишь три месяца и может вновь жениться, когда ему заблагорассудится?

– Что-то в этом роде, мэм.

Мистер Рэтэкинс тер пальцы столь усердно, что они начали блестеть. Он мог предложить юбки и плащи по последней моде, готовые к тому, чтобы надеть их немедленно, а также корсажи, которые можно будет примерить через несколько часов. Потом отмотал кусок черной материи от рулона, лежавшего под прилавком.

– Вот что я рекомендую вам, мэм. Бомбазин. Мы также используем креп Курто. Он способен выдержать целые потоки дождя. – Он взглянул на Пуки и понизил голос. – А бомбазет лучше подходит для слуг. Он ниже качеством и потому дешевле. Я вовсе не желаю вытянуть из вас побольше денег.

Не испытывая того удовольствия, которое Минк обычно получала у магазинного прилавка, она долго выбирала туфли, перчатки, митенки, плащ, капор, вязаную шерстяную шапочку, шпильки, веер, плюмаж, боа, зонтики от солнца и дождя, сумочку, кошелек, салфеточки для мебели – всё цвета воронова крыла.

Место мистера Рэтэкинса заняла юная продавщица, чьи волосы были собраны сзади в жесткий пучок, – ей предстояло обсудить с клиенткой деликатную проблему нижнего белья. Она видела принцессу в газетах и мгновенно узнала ее. Пресса уже давно была очарована восточным шармом этой юной женщины, родившейся и выросшей в Англии. Ведущие постоянных рубрик в женских журналах восхищались нарядами принцессы, цитировали ее призывы предоставить женщинам избирательное право. Все журналистки страстно желали быть к ней приглашенными на охоту для дам, когда смех пугал шотландских куропаток гораздо больше, чем загонщики.

Открыв несколько ящиков, продавщица с пересохшими от волнения губами выложила на прилавок целый ворох женских сорочек, панталон и нижних юбок – все это было отделано черной лентой.

– Товар из Парижа, ваше высочество, – сказала она, разглядывая серьги принцессы.

Минк посмотрела на белье.

– Я вовсе не считаю, что все привезенное из Парижа непременно хорошо, – заметила она. – Да никто и не узнает, что у меня надето внизу.

– Но вы-то будете это знать, ваше высочество, – сказала девушка, трогая белье пальцами с обкусанными ногтями.

– Как и я, ваше высочество, – молвила Пуки с софы, стоявшей за спиной принцессы.

Минк коротко и резко вздохнула, заставив кота спасаться бегством из-под ее стула, и быстро выбрала нужные вещи.

Вернувшийся мистер Рэтэкинс положил бледные руки на прилавок и наклонился вперед.

– И сами похороны, мэм, – сказал он. Его глаза блеснули. – «Джейз» может об этом позаботиться. У нас лучшие наемные плакальщики во всем Лондоне, уж не осудите меня за хвастовство. Они немы как рыбы. Мы держим их у себя в подвале. Там не с кем особенно говорить. Разве что с пауками.

Принцесса покачала головой:

– Отец распорядился насчет своих похорон много лет назад и, как мне сказали, дал очень точные инструкции. Уверяю вас, меньше всего ему понравилось бы присутствие наемных плакальщиков.

– Если их не будет у входа, как люди узнают, что кто-то умер?

– Уверена, что половина Лондона уже осведомлена о смерти моего отца. Такие слухи разносятся быстро.

Тонкие пальцы владельца магазина слегка коснулись прилавка.

– Плакальщики снова входят в моду, мэм, – сказал он, не поднимая ресниц.

– Думаю, что да.

– Наши сумеют выжать из себя слезы за лишнюю пару пенсов, – заверил он принцессу.

– Спасибо, они не понадобятся.

– Как насчет черной краски для лошадей, которые повезут катафалк? – спросил он, жестом фокусника вытаскивая баночку из-под прилавка. – Всего за пенни. Будет отлично смотреться, мэм.

– Нет, спасибо.

Баночка исчезла.

– Могу ли я порекомендовать черные страусовые перья на головы лошадям? – спросил он, медленно пропуская одно из них между пальцами. – Они из Египта.

– Никто в наше время не украшает катафалки перьями, кроме уличных торговцев и трубочистов.

Владелец магазина порылся под прилавком и вскоре распрямился с торжествующим видом.

– У нас непревзойденный выбор фальшивых лошадиных хвостов, – объявил он, радостно размахивая образчиком своего товара.

– Мистер Рэтэкинс!

Взгляд мужчины переместился на пол, при этом он стал как будто бы на несколько дюймов ниже. Внезапно мистер Рэтэкинс вновь поднял глаза:

– Чуть не забыл, мэм. Вполне естественно, что такая молодая леди, как вы, наверняка подумывает о замужестве. Если это счастливое событие произойдет достаточно скоро, мы располагаем чрезвычайно изящными свадебными платьями для траура. Весьма подходящего оттенка, мэм. Сочетающие приличествующие такому случаю надежду и отчаяние.

Принцессе неожиданно вспомнилось матовое свадебное платье, которое она уже присмотрела, с оранжевыми цветками на шее и талии. Платье принцесса увидела в магазине и спрятала картинку в ящик для чулок, чтобы показать своей портнихе, если вдруг поступит предложение. Однако после того, как стало известно о скандальной кончине ее отца, Марка Кавендиша словно ветром сдуло.

Молчание затягивалось, принцесса продолжала смотреть в пол.

– Ее высочество желает удалиться, – сказала Пуки, поднимаясь с софы с кошкой на руках.

– Вот это я понимаю! – пробормотал мистер Рэтэкинс, переводя взгляд со служанки на госпожу. Он только сейчас осознал, что находится в присутствии августейшей особы. – Ваше высочество, я хотел бы сказать: если вам еще потребуются наши услуги, мы можем сами приехать к вам без всякой дополнительной платы. Мы пришлем к вам портниху, как только получим телеграмму.

Минк вспомнила о матери, которая умерла от горячки сразу после рождения долгожданной сестренки. Увы, малышка тоже не выжила. И Минк представила, как ее окоченевший отец лежит в морге лицом вверх.

– Ваши услуги больше не потребуются, мистер Рэтэкинс, – ответила она дрогнувшим голосом. – Все мои родственники умерли.

* * *

С неба падала липкая морось, когда карета со скрипом въехала на подъездную аллею большой виллы в Холланд-парке. В светских журналах регулярно описывались роскошные интерьеры в восточном стиле и великолепные земельные угодья. Однако после смерти махараджи исчезли любые намеки на веселье. Шторы на окнах закрыты, горшки с нарциссами убраны с лестничных ступеней. К двери, скрытой величественным портиком, прикреплен венок, креповые ленты свисают в напитанном влагой воздухе.

Сжимая в руке свои новые платки с черной каймой, Минк взбежала по ступенькам к входной двери. По обе стороны от нее стояли двое светловолосых мужчин в цилиндрах, черных пальто и шарфах того же цвета. От них сильно пахло спиртным.

– Кто вы? – спросила Минк одного из них. Человек продолжал молча смотреть в пустоту перед собой. – А вы? – поинтересовалась она, обернувшись к другому. Этот тоже не пожелал отвечать. – Что вы оба делаете у моей двери? – сердито спросила она.

Парочка хранила безмолвие, устремив взоры на деревья в отдалении. Внезапно один из них дернулся, что-то прохрипел, и у него из глаза выкатилась одинокая слеза.

Принцесса стояла в холле, в ярости расстегивая перчатки. Подошел Бэнтам, дворецкий.

– Пока вас не было, мэм, явились плакальщики, – объяснил он. – Ни слова не вымолвили. Мы уж тут из кожи вон лезли, можете мне поверить. Садовник пытался соблазнить их немецкой колбасой – в ответ тишина. Я связался с похоронным бюро. Они сказали, что обычно плакальщики не нужны до дня погребения. К сожалению, выпроводить их невозможно. Махараджа дал на этот счет весьма необычные указания. Он поставил условием, чтобы они были похожи друг на друга, но, насколько я заметил, борода только у одного из них.

– От них уже попахивает алкоголем, Бэнтам.

– Точно так, мэм. Они, как видно, явились прямиком с предыдущих похорон. Надо сказать, чтобы им больше не наливали, несмотря на непогоду.

– Пожалуйста, позаботьтесь об этом. А как насчет моего отца? – спросила она после паузы.

– После осмотра его тело принесли назад. Я взял на себя смелость поместить его в гостиной.

– А слуги, как они?

– Они еще не оправились от потрясения. Миссис Уилсон наделала так много ошибок, когда готовила завтрак, что пришлось отпустить ее. Примите мои извинения. Там, кажется, форель, запеченная в горшке.

– Дайте им время оправиться, – сказала Минк, отвернувшись на мгновение. – А мистер Кавендиш? – спросила она, вновь обратив свой взор к собеседнику.

Бэнтам промедлил с ответом.

– От него ни слова, мэм.

Принцесса поднялась по лестнице, чувствуя себя так, словно с каждым шагом в нее впивается лезвие ножа.

* * *

Спустя несколько часов в дверь ее спальни постучала Пуки.

– Мэм, только что доставили корсаж из «Джейз», – сказала она, входя.

Минк, стоявшая перед зеркалом, молча сняла с себя сережки, которые следовало заменить неотшлифованным черным янтарем. Пока Пуки помогала ей облачиться в страшную траурную одежду, ощущение было такое, словно она медленно погружается в вязкую смолу. Когда служанка ушла, Минк вытащила из комода книгу и прочитала дарственную надпись, сделанную человеком, который, как она воображала, всегда будет восхищаться ее прекрасными глазами.

Принцесса и мистер Кавендиш встретились однажды днем, когда их экипажи столкнулись в Гайд-парке. Минк, полагавшая, что именно он виноват в происшедшем, покинула свой экипаж, чтобы сообщить ему об этом. Тогда он вынужден был признать, что женщины правят лошадьми лучше мужчин, слишком озабоченных тем, чтобы произвести впечатление. Тогда она обратила внимание на форму его бедер. Когда она рассказывала об этой встрече отцу, тот сразу распознал огонь желания, скрытый за напускным негодованием дочери. С тех пор она отвергала все искушения, которые проникали в ее дом вместе с Кавендишем, навещавшим ее под предлогом игры в карты. Он пробовал себя в роли бесшабашного возницы и нашел ее вполне для себя подходящей. Желая разворошить тлевшее в ее сердце пламя, Кавендиш пригласил Минк на охоту в горной Шотландии и даже заказал по этому случаю новый килт[1].

Впервые принцесса узнала об этом приглашении, когда отец сказал, что он выслал экипаж, чтобы забрать мистера Кавендиша со станции. Кипя от негодования, она взбежала наверх переодеться, но, проведя несколько минут перед зеркалом, к разочарованию Пуки, осталась в прежнем платье. Не умея поддержать беседу с неожиданным гостем, она ухитрилась не сесть рядом с ним в гостиной после обеда, когда отец уступил настойчивым просьбам спеть. Зато на следующий день Минк не пожелала скрывать свои таланты в обращении с оружием, вогнав в краску мужчин, – недаром она слыла лучшей женщиной-стрелком во всей округе. К вечеру она наполнила повозки для дичи таким количеством куропаток, что вегетарианцев на многие мили вокруг охватил бы ужас, а браконьерам пришлось бы в отчаянии вернуться в свои уютные домашние кресла. И лишь когда гость уже уезжал, у нее появилось желание поговорить с ним. Стоя на лестничной площадке и глядя в окно на отъезжающий экипаж, Минк корила себя за то, что столь неучтиво пренебрегла обществом мистера Кавендиша.

Отец пригласил гостя в дом в Холланд-парке, соблазнив его обещанием показать своих животных. Махараджа приобрел их, вдохновленный посещением исторического зверинца в Тауэре, очевидно полагая, что каждому монарху надлежит иметь собственную коллекцию экзотической фауны.

Увы, шумное вторжение животных выбило из колеи не только соседей. Служанку, заведовавшую кладовой, охватила дрожь при виде кенгуру, которая прыгала с детенышем в сумке на животе. Кучер со слезами на глазах пытался отчистить зебру, полагая, что это белый пони, которому цыгане пририсовали черные полосы. Судомойка упала в обморок, когда в кухне появилась пара дикобразов и подняла свои ужасные иглы.

Не подозревая о замыслах отца, Минк вышла в сад, чтобы полюбоваться фламинго. Когда этих птиц привезли, они были ярко-розового цвета, так как питались в основном креветками, но теперь сильно потускнели из-за пристрастия к золотым рыбкам махараджи. Однако вместо длинноногих фламинго принцесса обнаружила в саду мистера Кавендиша, который не испытывал ни малейшего интереса к содержимому декоративного прудика. Стоявший рядом с гостем отец пытался отогнать оставшегося без родителей медвежонка, который почему-то вообразил, что индиец – его мать. Махараджа настоял, чтобы Минк составила им компанию, и она последовала за ними на некотором расстоянии, чувствуя неприятную тяжесть в желудке. Войдя в грот, она нашла там мистера Кавендиша, который ходил кругами, высматривая ее отца, куда-то исчезнувшего с ловкостью волшебника. Они молча постояли во тьме и нарушили тишину, только когда к ним присоединился медвежонок, рыскавший в поисках своей усатой мамаши.

После этого Марк Кавендиш превратился в регулярную добавку к обеду. Его шляпа и изысканная трость стали такой привычной принадлежностью холла, что слуги начали потихоньку сходить с ума, предвкушая неизбежную свадьбу; за каждым взглядом, которым обменивалась парочка, им мерещился уже белый атлас. Махараджа не мог себя сдержать и то и дело зачитывал вслух пышные газетные описания великосветских бракосочетаний. Минк хранила молчание: ее угнетали эти ожидания, которые, казалось, заполнили все тщательно выметенные углы этого дома. Но после известия о смерти махараджи никто больше не видел в холле трость с набалдашником из слоновой кости.

* * *

Принцесса закрыла книгу, положила ее на прежнее место, в ящик комода, и приготовилась выполнить задуманное. Она спустилась по мраморной лестнице, на каждой ступени которой были выведены витиеватые инициалы махараджи. Траурный креп на ее юбке подрагивал при каждом шаге. Она была одна: слуги уже сошли вниз к чаю. Потянувшись к дверной ручке гостиной, она вдруг вспомнила, как видела мать в последний раз. Тогда Минк только что исполнилось шесть лет, и она вбежала в спальню матери в тот миг, когда доктор накрывал простыней ее изможденное лицо.

Войдя в гостиную, Минк тут же ощутила себя незваной гостьей. Черный бархат свисал складками, закрывая стенную драпировку из цветистого индийского шелка. Французское зеркало над камином, портреты предков со свирепыми усами. Мебель сдвинута к стенам, а на скамье в центре – открытый дубовый гроб, небольшой, но глубокий, поскольку его обитатель был полным мужчиной.

Минк медленно подошла, боясь того, что ей предстояло увидеть. Усы махараджи были искусно нафабрены, волосы тщательно расчесаны на косой пробор, носы красных шлепанцев устремлены в небеса аккуратными завитками. Человек, бóльшую часть жизни проведший в сюртуке и широкой куртке с поясом, был теперь одет в золотистую мантию своего отца и панталоны. Под тугой кушак заправлен декоративный кинжал, несколько ниток жемчуга достигают пояса. Минк расправила их дрожащей рукой. Нагнувшись, она поцеловала отца в лоб, уронив несколько слезинок на его восковую щеку, не в силах понять, как он мог покинуть ее.

На лице махараджи застыло выражение полного довольства, редко появлявшееся в последние годы, разве что в присутствии дочери. Правительство вызывало у него ярость, королева разочаровала, не вернув его драгоценностей, – эти горькие чувства охватили махараджу под конец жизни. Он подолгу сидел в кабинете, размышляя о своих утратах.

Много лет назад, когда английские войска пришли ночью, чтобы захватить штат Приндур, он был слишком молод, чтобы почувствовать то, что позднее раскаленным железом жгло его душу. Мать исполняла обязанности регента при юном наследнике. В том бою ее убили выстрелом в грудь, хотя многие годы ходила легенда, что ей удалось бежать в горы с мешком, наполненным головами иноземцев.

Он узнал о поражении, увидев, как грязные пальцы охваченных благоговейным страхом вражеских солдат перебирают семейные драгоценности в дворцовой сокровищнице. Захватчики присвоили их в качестве компенсации за разгром его армии. Штат Приндур с приносящими немалые доходы шахтами был присоединен к Британской Индии, а свергнутый с престола махараджа выслан в Англию. Королева, очарованная прелестью подростка, позднее сгубившей его, написала портрет юноши и пригласила жить в Виндзорский замок, а потом в Осборн-хаус на острове Уайт. Махараджу звали на самые пышные балы, где он замечательно танцевал с красивейшими дамами. После обеда юные леди толпились вокруг фортепиано, чтобы услышать чистые грустные трели его голоса – словно рыдала луна. В лучших домах Лондона ожидали приглашения к нему на охоту. Он настолько искусно обращался с оружием, что даже лошади изумленно взирали на фургоны, заваленные еще теплыми телами убитых зверей и прочей дичи.

Махараджа назвал дочь Александриной в честь своей повелительницы, вознесшей его на самые верхи общества, – то было первое имя королевы, которым она никогда не пользовалась. Когда принцесса начала ходить и была найдена спящей среди принадлежавших матери мехов, девочка получила прозвище Минк – Норка. Потеряв жену и второго ребенка (махараджа так полностью и не оправился от этих утрат), он стал часто захаживать в детскую. Сажал к себе на колени дочь, одетую во все черное, и пытался развеять ее горе рассказами о дворцовой жизни и о редком умении охотиться на тигра, прославившем ее бабушку. Вскоре он научил ее играть в шахматы и обращаться с ружьем, нанял лучшего инструктора по фехтованию, которого смог сыскать. Многие годы спустя махараджа рыдал от горя, отправляя ее в кембриджскую даль, в Гиртон-колледж, а потом плакал от счастья, радуясь ее успехам.

* * *

Тремя днями позже, в ночь накануне похорон, Бэнтам пришел в комнату для слуг, когда они уже закончили ужин. Стоя во главе стола, дворецкий заявил, что не потерпит ни малейшей небрежности в последние часы махараджи на этой земле, пока он все еще находится на их попечении. Похоронная процессия пройдет от дома до вокзала Ватерлоо, там все участники церемонии сядут на поезд, чтобы добраться до кладбища, где в узком кругу состоится обряд погребения. Взглянув на миссис Уилсон, он добавил, что те, кто не оправдает его ожиданий, не получат на этой неделе денег на пиво. Махараджа, любивший потакать своим слугам не меньше, чем себе самому, баловал их дополнительными выплатами, о которых давным-давно забыли прочие наемные работники.

Никто не ложился спать в ту ночь: все боялись опоздать на поезд. Даже канарейка в клетке, задрапированной черным бархатом, не стала прятать голову под крыло. Да и Минк было совсем не до сна, когда вошла Пуки с чайным подносом, накрытым салфеткой. Там были: чашка чая, маленький молочник, сахарница и тонкие ломтики хлеба с маслом. Принцесса подняла глаза на Пуки, чтобы получше ее рассмотреть. Уступив по случаю похорон западной традиции, она носила такой же траур, как и другие слуги, – простое черное платье с креповым воротником и манжетами. Волосы, в которых кое-где уже проблескивало серебро, были убраны так, что напоминали по форме пухлую булочку.

– Как себя чувствуешь в корсете? – спросила принцесса.

– Словно меня подвергли пытке, – ответила служанка. – Я сшила траурные штаны для Альберта, – добавила она, имея в виду маленькую обезьянку махараджи.

– Он прячется в кабинете отца с тех пор, как тот скончался, – сказала Минк, приподнявшись в постели.

– Именно там я его и нашла, – заметила служанка, ставя поднос на колени принцессы.

Минк взглянула вниз:

– Что-то торчит у тебя из туфель.

– Это лавровый лист, мэм. Я положила его туда, чтобы он отводил удары молнии. Молния очень опасна во время похорон. Моя бабушка была погребена во время грозы, и ее душа так и не нашла успокоения. Она посещает меня каждую неделю, добирается из самой Индии. Я думала, что освободилась от бабушки после ее кончины. Трудно найти слова, чтобы выразить, как сильно я любила махараджу, и все-таки не хотела бы теперь, когда он умер, снова повстречаться с ним.

Минк пила чай маленькими глотками, в душе надеясь, что самое худшее уже позади.

– Эти люди, что посещают наш дом, чтобы выразить соболезнования… Не сказала бы, что все они были так уж почтительны к отцу при жизни.

– Некоторые приходят просто из любопытства, прочитав в газетах о результатах коронерского расследования, – сказала служанка, подкладывая растопку в камин. – Все только и говорят об этом. Люди вообще не в меру любопытны.

– Благодарение богу, меня не вызывали к коронеру.

Пуки едва успела одеть свою госпожу, как послышался очень странный звук. Им обеим пришло в голову, что это миссис Уилсон прочищает свой вечно заложенный нос. Служанка, страдавшая аллергией на муку, вот уже несколько дней пекла «вдовьи слезы» для пришедших проститься с усопшим, которые проявляли невероятный интерес к этому печенью, посыпанному сахарной пудрой. Расстроенная отсутствием отца на привычном месте, Минк села завтракать и тут вновь услышала странный шум.

– Этот звук исходит из носа подлиннее, чем у миссис Уилсон, – сказала она, вставая.

Оставив недоеденные почки на тарелке, Минк вышла в холл и выглянула в окно. На подъездной аллее стоял владелец похоронного бюро. Принцесса с изумлением обнаружила, что вместо четверки лошадей в катафалк впрягли накрытого попоной индийского слона, голова которого была украшена черными страусовыми перьями.

Следующие сорок семь минут слуги, то и дело поглядывая на стенные часы, провели в ожидании носильщиков. Гробовщик пылко заверял, что они вот-вот будут. Принцесса озабоченно курила, стоя у окна, выходящего на подъездную аллею. Наконец носильщики появились, оправдывая задержку тем, что у них сломалось колесо. Вдобавок прибывшие оказались новичками, в чем виноват был сам усопший, из эстетических соображений оговоривший в завещании их юный возраст. Хрупкие, как клерки, они были не в силах совладать с разрушительными последствиями пристрастия махараджи к пирогу с дичью и домашнему пудингу. Пока они возились с гробом, два цилиндра оказались на земле, и в конце концов пришлось позвать на помощь перемазанного в грязи садовника. Гроб долго качался, как на волнах, пока наконец не обрел свое место на катафалке. Участники похорон следили за происходящим из своих экипажей, скрывая ладонями улыбки и притворяясь, что ничего не замечают.

Процессия тронулась, ее возглавлял владелец похоронного бюро. Он был в черном пальто, креповые траурные ленточки, свисавшие с цилиндра, развевались на ветру. Следом шествовали плакальщики, которых наконец удалось извлечь из облюбованного ими места под портиком. Они были погружены в депрессию даже более мрачную, чем цвет их одежд, что еще больше усугублялось выпивкой, тайком переданной им из озорства кем-то из участников похорон за спиной дворецкого. Пока они шли, случайные, с трудом выжатые вначале, редкие слезинки превратились в поток слез, столь мощный, что у них тряслись плечи. Его нельзя было бы остановить никаким краном. Следом три человека несли над головами четырехфутовые сооружения из страусовых перьев – они с трудом различали дорогу впереди себя. По бокам запряженного слоном катафалка тащились изнуренные носильщики, мечтающие об обеде и бормочущие себе под нос, что только такая могучая зверюга способна сдвинуть с места подобную тяжесть.

Минк ехала в одиночестве в семейном экипаже, горько сожалея о склонности отца устраивать из всего зрелище, – теперь все это непременно попадет в газеты. Немало карет, участвовавших в процессии, были пустыми: их, как водится, прислали те, кто не смог присутствовать на похоронах лично. Но принцесса полагала, что некоторые из отцовских друзей, испытавшие на себе его вошедшие в легенду милости, просто хотели оградить церемонию даже от намека на скандал. Она огляделась вокруг, желая знать, участвует ли в кортеже Марк Кавендиш. Так и не выяснив этого, Минк стала смотреть вперед, моля Бога, чтобы сонная процессия хоть немного ускорила свое движение, – иначе они могли опоздать на поезд.

Однако никто не принял в расчет любознательности слона. Носильщиков то и дело толкал пытливый хобот, что замедляло движение всякий раз, когда благопристойность, казалось, была восстановлена. Попадавшиеся на пути процессии детишки жертвовали гигантскому животному с морщинистыми коленями свои грошовые булочки, и эта внезапная остановка заставляла выведенных из себя кучеров резко натягивать поводья, чтобы избежать столкновения.

Наконец экипажи прибыли на вокзал Ватерлоо и застучали колесами по булыжнику расположенной по соседству станции частной железной дороги Некрополис. Само ее название вносило смятение в души живых – ведь главные ее пассажиры никогда не возвращались из своего путешествия на Бруквудское кладбище.

Участники похорон с облегчением покинули экипажи. Мужчины перекидывали через левое плечо черные креповые шарфы – деталь, успевшую выйти из похоронной моды, но специально оговоренную в завещании махараджи.

Оставалось всего две минуты до отправления поезда, и тут принцесса почувствовала, что ее мутит. Ей пришло в голову, как унизительно было бы возвратиться домой с гробом. Рядом возник пребывающий в холодной ярости начальник станции, чье негодование усилилось, когда он обнаружил в своих владениях слоновьи экскременты. Станционный начальник, сдерживая гнев, взошел по безупречно чистой каменной лестнице, обставленной горшками с пальмами, в один из залов ожидания для пассажиров первого класса. Большинство только что прибывших остались стоять, лишь плакальщики уселись на скамьи в зале и тут же захрапели.

Тем временем гроб водрузили в некогда работавший на паровой тяге лифт, который сломался под безжалостным весом привыкших к излишествам аристократов. Теперь подъемник вручную приводил в движение Снаб, по профессии токарь, который, каждый раз заступая на работу, молил богов об избавлении человечества от излишней тучности.

Поезд на верхней платформе тем временем как будто испытывал непреодолимое желание сорваться с места: клубы дыма нетерпеливо струились вдоль зеленых вагонов. Те из них, что относились к первому, второму и третьему классу, выглядели как обычно. В задней части поезда располагались вагоны с катафалками. Одна из дверей оставалась открытой. Участники других похоронных процессий уже заняли свои места в вагоне, многие высунули головы из окон, желая знать, в чем причина задержки. Но Снаб все еще крутил свою ручку, взывая к богам, в которых он, впрочем, не верил. Пассажиры третьего класса прекратили забрасывать вопросами начальника станции, поняв, что поезд стоит из-за участников похорон махараджи, и стали кричать, чтобы те поторапливались. Однако последние отворачивались, делая вид, что не слышат. Это только увеличило всеобщую ярость, послышались оскорбления. Дверь вагона распахнулась, два человека выскочили на платформу, но испуганные происходящим станционные служащие тут же затолкали их в зал ожидания.

Заморские божества, очевидно, все это слышали, потому что внезапно, как гром среди ясного неба, явился долгожданный гроб. Носильщики разом подняли его на плечи и втащили в вагон с катафалками. Заключенный в коробку гроба махараджа наконец-то попал на предназначенную для него полку, а его дочь, друзья и знакомые помчались в отведенное для них купе.

Когда поезд отошел от станции, они сидели молча, глядя на свои черные перчатки. Викарий, много лет назад крестивший ныне усопшего, пытался завязать разговор, обратившись за помощью к набившей оскомину у всех англичан теме: «Не правда ли чудесный денек?» – но услышал в ответ лишь сонное бормотание плакальщиков. Стараясь не замечать пустого места, оставленного для Марка Кавендиша, Минк прижалась лицом к оконному стеклу, наблюдая, как люди на перроне стаскивают шапки при виде поезда и в ужасе крестятся.

Через долгих сорок минут они прибыли на кладбище, возникшее, когда переполнились погосты в Лондоне. Эти живописные пять сотен акров лесистой местности в графстве Суррей, среди пустошей, заросших вереском и рододендронами, вызывали у живых восторг. Кладбище считалось самым большим и красивым в Англии. Огромное впечатление производили и специальные участки с захоронениями представителей различных профессий, например пекарей и актеров, или с упокоенными по национальному признаку – так, отдельное место было отведено шведам.

Поезд остановился у Северной станции, где хоронили иноверцев и католиков. Напоследок окинув неприязненным взглядом остающихся в вагоне, провожающие сошли и направились дожидаться похорон в особой комнате. Мимо великолепных скульптур, вызывавших восхищенные вздохи даже у атеистов, поезд пошел дальше, к Южной станции, где располагался англиканский участок кладбища.

Когда пассажиры покинули поезд, два могильщика вынесли так и не проснувшихся плакальщиков, уложили их под навес и закрыли дверь. Объединенные общим молчанием участники похорон махараджи стояли в зале ожидания, где к ним присоединились две женщины, не получившие приглашения. Принцесса бросила взгляд на их тщательно уложенные локоны, недоумевая, откуда они знают ее отца. И только когда присутствующих пригласили в церковь, она поняла, что это за дамы: те покраснели, прочитав на дверях надпись, что сюда запрещается входить бродягам, нищим, странствующим музыкантам и женщинам сомнительного поведения.

После церковной службы провожающие отправились по тропинке вслед за похоронными дрогами. Слабые лучи солнца не грели. Минк ожидала увидеть свежевырытую могилу, но вместо нее обнаружила мавзолей из портлендского камня, напоминающий дворец в Приндуре. Они вошли внутрь, звуки шагов по мраморному полу неприятным гулом раскатывались вокруг. Принцесса содрогнулась от холода, с ужасом наблюдая, как гроб опускают в выложенную кирпичом нишу в земле, которую вот-вот замуруют. Не в силах покинуть отца, она задержалась, когда остальные участники церемонии отправились в близлежащий буфет, где кормили холодной говядиной. Ее взгляд остановился на аккуратном венке из белых роз. Махараджа боялся, что его не пришлют. Опустившись на колени, принцесса рассмотрела карточку с черной каймой, вензелем с короной и словами «Помним и скорбим». Она была подписана: «Ее Королевское Величество Виктория».

* * *

Когда принцесса наконец вернулась домой, проспав бóльшую часть обратного пути, в гостиной ее поджидал визитер, доедавший последнюю «вдовью слезу». Мебель в комнате была уже возвращена на прежние места, окна открыты для проветривания. Ей всегда было неприятно видеть в доме Бартоломью Граймза: после визитов адвоката отец неизменно впадал в ярость. Устроившись напротив, она быстро поняла, что его чрезмерное увлечение траурным печеньем скорее следствие нервного возбуждения, чем аппетита. Он не сразу перешел к делу, разглагольствуя о том, что явно не имело отношения к цели визита: то о критском кризисе, то о планируемом строительстве электрифицированной железной дороги от Кенсингтона до Чаринг-Кросс.

Наконец адвокат стряхнул с брюк несуществующую пушинку и заявил, что ее отец долгие годы отказывался прислушиваться к его советам и лишь забота об их семье и желание помочь заставляли его вновь и вновь возвращаться к ним в дом. По словам Граймза, махараджа привык тратить гораздо больше, чем позволяло ежегодное пособие, назначенное ему британским правительством, когда он подписал с ним договор после аннексии Приндура. Правительство пошло навстречу многочисленным просьбам махараджи и выделило ему ссуду под залог дома, чтобы помочь расплатиться с долгами, которыми он обременил себя, увлекшись азартными играми.

Адвокат извлек целую пачку счетов:

– Я не говорю уже о долгах торговцу мануфактурным товаром, оружейному мастеру, виноторговцу, каретнику, меховщику, шляпнику, сапожнику, ювелиру, продавцу экзотических животных и… – он скосил глаза, чтобы получше разглядеть лежавший перед ним клочок бумаги, – изготовителю корсетов.

Выходило, что махараджа столько занял под залог дома, что тот было впору продавать после смерти хозяина. К тому же, добавил адвокат, согласно договору и правительственная пенсия больше не будет выплачиваться.

– Полагаю, он ничего не говорил вам? – спросил адвокат, сжимая в руках кипу бумаг. Молчание принцессы подтвердило его худшие подозрения.

В конце концов человек с крошками в бакенбардах взял свою шляпу и трость и, не тратя больше слов, покинул дом. А Минк сидела, не в силах оторвать взор от пола, понимая, что ее жизнь в руинах, и совершенно забыв о необходимости позвонить в колокольчик, чтобы слуги проводили гостя.

Глава 2

Альберта продают в странствующий зверинец

Понедельник, 7 марта 1898 г.

Прошел почти год с тех пор, как было получено письмо. Несколько дней о нем не вспоминали, потому что Минк швырнула его в кучу корреспонденции от британского правительства, которое с нарастающим раздражением настаивало на продаже дома. Вначале принцесса, отвечая на эти упорные просьбы, делала завуалированные намеки на непростые обстоятельства и вежливо просила разрешить ей остаться еще на какое-то время. Но выхода из трудной ситуации не предвиделось, а настойчивость правительства усиливалась. Безупречный вначале почерк принцессы на листках с траурной каймой заметно ухудшился.

«Мой отец никогда не наделал бы таких долгов в Англии, – писала она, яростно царапая пером по бумаге, – если бы эта страна не убила его мать, не лишила земли и не изгнала с родины».

К тому времени многие комнаты были заперты, чтобы сэкономить на их обогреве и уборке. Простыни, которыми накрыли мебель, свисали с нее, как замерзшие призраки, шторы были связаны и уложены в дерюжные мешки, картины завешены коричневой бумагой. Несмотря на привычку Минк к чрезмерным тратам – пороку, унаследованному от отца, – она в конце концов решила, что от животных необходимо избавиться. Их купил владелец странствующего зверинца. Один за другим были распущены и слуги. Сначала выходное пособие в размере месячного жалованья получил садовник, затем два конюха, что вызвало панику у оставшейся весьма многочисленной прислуги. Они внимательно следили друг за другом, выискивая изъяны, чтобы уверить себя: следующими будут уволены не они. Серебро никогда еще не сияло так ярко, на звук колокольчика отзывались мгновенно, каждый дюйм кустов был тщательно подстрижен. Миссис Уилсон обратилась к снадобьям знахарей, чтобы избавиться от аллергии. Джордж, второй ливрейный лакей, которого, как подозревали другие слуги, наняли из-за сердечной привязанности махараджи к его матери, купил подбитые ватой шелковые чулки, чтобы придать хоть какую-то привлекательность своим уродливым икрам. Но в конце концов даже этим двоим пришлось уйти, обливаясь слезами сожаления о покойном махарадже.

Осталась только Пуки, старейшая служанка, которая выполняла свои обязанности, совершенно не замечая толкотни, устроенной прочими слугами, отчаянно цеплявшимися за свои места. Пониженная в должности до «прислуги за всё», выполняющей самую черную работу, она решительно, пусть и без должного умения, взялась за нее. Принцесса, однако, ни разу не попрекнула свою служанку ни пылью, до которой не доходили руки, ни погасшим огнем в камине, ни едой, которую можно было лишь с трудом терпеть, но уж никак не хвалить.

Возясь с фитилями ламп, одетая, как подобало служанке, в полутраур – черное платье с белой оторочкой, Пуки заметила, что почерк на принесенном утром конверте отличается от того, к которому они успели привыкнуть за последний год. Служанка положила письмо на серебряный поднос и вновь обратила на него внимание Минк. Та читала в гостиной старый номер «Стрэнд мэгэзин», укрыв колени пледом, а ноги муфтой. Минк сейчас больше занимали шалости Альберта, которого она никак не могла решиться продать. Одежда обезьянки была унылого, серого цвета, как и у хозяйки. Альберт только что обнаружил любимую трубку покойного хозяина и теперь внимательно изучал ее, сидя на камине между фотографиями в рамках. Принцесса машинально распечатала конверт.

Мадам!

Моя скромная обязанность – сообщить, что Королева соблаговолила пожаловать Вам жилое помещение в Хэмптон-Корте в знак признательности и уважения к Его Высочеству, Вашему покойному отцу.

Дом с шестью спальнями и собственным садом находится на территории дворца. Право владения оформят до конца Вашей жизни, соответствующее предписание будет должным образом составлено.

Надеюсь, что при первой же возможности Вы напишете ответ, который я передам Ее Величеству Королеве.

Имею честь, мадам, оставаться покорным слугой Вашего Высочества.

Келлертон

– Письмо от лорд-гофмейстера, – сказала принцесса, широко открыв глаза при виде печатного фирменного бланка. – Королева предлагает мне жилое помещение в Хэмптон-Корте.

Пуки нахмурилась.

– Насколько я припоминаю, этот дворец полон впавших в нужду вдов, чьи мужья отличились на гражданской или военной службе империи. Бог его знает, что это за публика, но теперь, по крайней мере, я смогу наконец продать дом и сбросить со своих плеч правительство! – воскликнула Минк, просияв.

Служанка, повернувшись к ней спиной, подняла с пола мехи и принялась раздувать ими огонь в камине.

– Мы не сможем жить в этом дворце, мадам. Он полон призраков, – резко ответила она. – Придется поискать что-то другое.

– Если жилье пожаловано королевой, за него не нужно платить, – заметила Минк, с недоверием глядя на служанку.

Пуки продолжала раздувать мехи, пока едва тлеющие угольки не разгорелись алым пламенем.

– Хэмптон-Корт – одно из самых наводненных призраками мест в Англии, – сказала она. – Это известно каждому мусорщику.

– Но очень многие мечтают там поселиться, – возразила Минк, протягивая ей письмо. – И я счастлива, что получила такое предложение. Боже правый, ведь это дом с шестью спальнями и садом! Большинство других, таких же как я, разместили всего лишь в квартирах.

Служанка с громким стуком отложила мехи и взяла поднос.

– Пусть даже так, мэм. Все равно это не для нас, – заявила она и, недовольно поджав губы, пошла прочь мелкими шажками – походкой, характерной для служанок.

Принцесса, уже почти согласная на предложение королевы, провела весь день в обществе Пуки. Наблюдая за тем, как служанка выполняет свои обязанности, Минк не заметила в ней никаких признаков капитуляции. «Эта женщина упряма, как такса», – подумала принцесса, когда Пуки проходила мимо с ведерком угля, не удостоив даже взглядом свою госпожу.

На следующее утро, позавтракав тем, что нашла в буфете, Минк вернулась к столу и долго разглядывала черно-желтую смесь на тарелке.

– Я просила омлет, – сказала она Пуки, когда та пришла с корзинкой теплых булочек. – Это какой-то новый рецепт?

– Это и есть омлет, – ответила служанка. – Его очень трудно готовить.

Принцесса удивленно приподняла брови:

– Да неужели? Канатоходец Блонден сумел состряпать омлет, когда балансировал на канате, натянутом над Ниагарой. Разве он не один из твоих кумиров?

– Да, мэм, но он француз. Всем известно, что у них врожденные кулинарные способности: ведь их матери едят улиток.

Минк задумчиво потыкала кушанье вилкой:

– И все же тебе не следует готовить еду. Если удастся продать дом и переехать во дворец Хэмптон-Корт, возможно, мы сумеем найти деньги на повара.

Пуки, нахмурившись, прошла к двери.

– Домашние слуги не захотят работать в таком месте, мэм. Там полно призраков. Я вам уже говорила об этом вчера, – бросила она через плечо.

– Но привидений не существует, – запротестовала Минк.

Служанка повернулась к ней, уперев руки в боки.

– Мэм, моя бабушка теперь чаще посещает меня, чем когда была жива. Из-за этого я преждевременно начала седеть. Мне вовсе не хочется, чтобы из-под моей кровати вылезал призрак Кэтрин Говард[2]. И вообще, некоторым приходится рано вставать по утрам, – заявила она, громко хлопнув дверью.

В тот же день, когда Минк возвратилась с прогулки в Кенсингтон-гарденз, взглянув на открывавшую дверь служанку, она убедилась, что губы у той по-прежнему недовольно поджаты. Решив, что единственный способ вернуть расположение Пуки – подкупить ее, Минк уселась в гостиной ждать, когда та придет со своим шитьем.

Пуки давно перестала проводить время в комнате для служанок: она не могла оставить свою госпожу в тисках ужасного одиночества. Вскоре Пуки села напротив и молча склонила голову, зашивая шов на блузке. Прошло минут пять, но Минк так и не услышала ее привычной болтовни. Принцессу всегда удивляло, как можно говорить так много, тем более служанке, которой вообще следует открывать рот, только когда ее о чем-то спрашивают. Минуло еще десять минут – ни одной шутки, которые любят отпускать швеи за работой, не слетело с ее уст. Минк бросила на нее взгляд, затем, заглянув в газету, громко произнесла:

– Посмотри-ка, что устроили в Королевском аквариуме. Дрессированные собачки!

Игла сразу перестала мелькать, и служанка подняла свои темные глаза.

– Я все думаю, что они там затеяли, – восторгалась принцесса, так и не положив газету. – Может быть, один из этих очаровательных собачьих оркестриков, где песики играют на музыкальных инструментах? Кого, к примеру, оставит равнодушным фокстерьер, бьющий в барабан?

Служанка словно приросла к своему месту.

– А вот этому я и вовсе не верю! – удивленно воскликнула принцесса. – Здесь говорится, что профессор Финней, охваченный пламенем, прыгнет в воду с крыши! Надеюсь, он не обгорит дó смерти. А если и избежит этой опасности, всегда остается риск утонуть.

Пуки уронила иглу, широко раскрыв глаза.

Принцесса снова склонилась к газете:

– О господи! Они отправят графиню N прямо ко львам. Представляешь, каково это – сидеть в зале и видеть, как львы откусят ей голову…

– Нам надо завтра же пойти на это представление и сесть в первый ряд! – внезапно вырвалось у Пуки.

Минк сложила газету и натянула плед повыше на колени.

– Боюсь, мы теперь не часто сможем позволять себе подобные маленькие удовольствия, – сказала она со вздохом. – Я стремлюсь сократить все необязательные траты. Пока мы здесь, мне придется ухаживать за садом, хоть я и не знаю, как это делается. Если продам дом, сумею, по крайней мере, вернуть правительству долг. Но куда мы тогда денемся? Если так будет продолжаться, я не смогу купить тебе даже имбирный пряник!

Служанка подняла иглу и вновь склонила голову над шитьем. И только на следующее утро она наконец сменила гнев на милость.

– Не исключено, что они избавились от привидений в этом дворце, мэм, – сказала Пуки, трудясь над платьем принцессы. – Сейчас придумали машины на любой случай.

К тому времени как лорд-гофмейстеру был послан ответ, дом и часть мебели выставили на продажу вместе с экипажами и написанными маслом картинами из кабинета махараджи. На них были изображены женщины, которые, должно быть, намерзлись, пока позировали. Некоторые покупатели приходили просто поглазеть на роскошные индийские интерьеры, начитавшись о них в модных журналах о жизни высшего общества, а также заглянуть в спальню человека, умершего при столь необычных обстоятельствах.

Владелец странствующего зверинца, чья борода не шла ни в какое сравнение с бородой его карликового козлика, вернулся за Альбертом. Однако Пуки оставила его стоять на лестнице, захлопнув перед ним дверь и отказавшись выполнить распоряжение принцессы – принести небольшой ящик для обезьянки.

– Мэм, вы не можете продать Альберта, – заявила она, уперев руки в бедра. – Махараджа привез его из Индии. Попав на корабль, Альберт вывалился за борт, потянувшись за угощением – плодом манго. Даже капитан возносил Богу молитвы, чтобы обезьянка выжила, когда ее выловили из воды. Ваш отец так любил Альберта!

Но принцесса оставалась непреклонной. Она получила на этот счет несколько писем от миссис Бутс, дворцовой экономки, представительницы лорд-гофмейстера.

– Я тоже не хотела отдавать Альберта, но она настаивает на этом. Во дворце запрещено держать домашних животных, за исключением декоративных собачек.

– Но, мэм, как этот человек с грязной бородой узнает, что для Альберта закончился траур и ему снова можно надевать штаны из красного вельвета? – спросила служанка, кивая в сторону двери.

– Надеюсь, ты скажешь ему об этом, хотя, полагаю, одежда не будет иметь большого значения, – ответила Минк, направляясь в библиотеку, чтобы не видеть, как увозят Альберта.

Пятница, 18 марта 1898 г.

Когда был назначен день переезда, миссис Бутс послали телеграмму, извещающую о времени прибытия поезда в Хэмптон-Корт. В многочисленных письмах, полученных от этой женщины, по преимуществу описывалось, какие муки ей причиняет бронхит. Миссис Бутс настаивала, чтобы они приезжали в пятницу, когда дворец будет закрыт на уборку. Но когда прибыл экипаж, чтобы доставить их на вокзал Ватерлоо, Минк выдумала столько дел, требующих немедленного завершения, что кучер успел заснуть, а лошади проявили явный интерес к тюльпанам. Но вот все отговорки были исчерпаны, принцесса наконец завязала ленточки своего серого капора и в последний раз сошла по ступеням лестницы. Когда экипаж медленно направился в сторону подъездной аллеи, она оглянулась на единственный дом, который у нее когда-либо был, и смахнула подступившие слезы, ощущая себя потерянной на ничейной земле между прошлым и будущим.

Кучер старомодного громоздкого экипажа высадил их у входа на станцию. Все пространство здесь было забито двухколесными пролетками, каретами, омнибусами, фургонами и тележками, принимающими или исторгающими пассажиров. Носильщик поставил их багаж на ручную тележку, и они прошли за ним внутрь вокзала. Мальчишка-газетчик выкрикивал новости дня под громыхание поездов, чистильщики обуви бросали укоряющие взгляды на башмаки пассажиров, шмыгали карманники, надеясь поживиться в этой суматохе.

Принцесса первой высмотрела билетную кассу, и Пуки, крепко сжимая шкатулку с драгоценностями госпожи, отправилась покупать билеты.

– Но это вагон третьего класса, – заметила Минк, когда служанка вернулась.

– Два билета первого класса стоят четыре шиллинга, мэм. Люди, которые приходили к нам в дом, не заплатили тех денег, что мы просили за мебель, а некоторые и вовсе хотели поживиться задарма. Леди тоже путешествуют третьим классом. Так было написано в одной из газет, что вы читаете.

Минк восприняла это как попытку служанки ограничить ее расточительность.

– В вагоне третьего класса хорошо путешествовать тем, кто может позволить себе первый.

– Но вспомните, мэм, едва ли какая-то леди до вас решалась ездить на верхней площадке омнибуса.

– Да, но причина для этого была совершенно иная. Слишком долго одни мужчины наслаждались сверху лучшими видами.

Когда спор был исчерпан и куплены новые билеты, от их поезда остались лишь веселые струйки дыма. Женщины какое-то время с недоверием взирали на пустые рельсы, потом вернулись в зал ожидания. Они примостились среди чемоданов, саквояжей и свертков рядом с Библией, прикованной к стене, дабы никто не нарушил восьмую заповедь.

Пассажиры и собачка с интересом разглядывали странную парочку. Служанка и ее госпожа опустили глаза, мысленно обвиняя друг друга в том, что миссис Бутс с ее бронхитом вынуждена напрасно ждать их на улице. Ни одной из них даже не пришло в голову выпить по чашечке чая в станционном буфете. Они измучились ожиданием, поскольку, как известно, поезд дольше всего не приходит тогда, когда опоздаешь на предыдущий.

Но вот наконец они отъехали от станции. Носильщик изумленно смотрел на щедрые чаевые, которые сунула ему в руку принцесса, наконец почувствовав облегчение. Когда поезд пересекал виадук, она посмотрела вниз, на лондонские улицы, прикидывая, каково это – жить так далеко от центра вселенной – Пиккадилли. Принцессу мучила неуверенность в будущем. В голову лезли мысли о несостоявшейся совместной жизни с мистером Кавендишем, сперва столь великодушно предложившим ей свою любовь, а потом отказавшимся от нее из меркантильных соображений. Взяв только что купленный роман, она открыла его, желая отвлечься. Хватит уже горевать об этом человеке.

Они ехали через поля, едва тронутые дуновением ранней весны. Пуки, чье лицо казалось еще тоньше в черном капоре, наконец нарушила молчание:

– По крайней мере, вы будете жить во дворце, как вам и надлежит, мэм.

Принцесса едва заметно улыбнулась и вновь склонила голову над книгой.

Когда через три четверти часа поезд достиг конечной остановки, уже смеркалось. Носильщик вынес их багаж к экипажу, запряженному единственной лошадью. Угрюмый кучер набросил себе на колени грязное одеяло, чтобы уберечься от сырости. Когда они переехали через мост и направились ко дворцу, за ними погнались двое мальчишек с шапками в руках, надеясь заработать по пенни за переноску багажа. Удивляясь, что она никогда здесь не бывала, Минк разглядывала этот памятник архитектуры, который веками привлекал посетителей причудливыми колпаками дымовых труб, величавыми галереями и романтическими внутренними дворами. Когда-то это была королевская резиденция: на переднем плане стояло величественное здание шестнадцатого века, эпохи Тюдоров, из красного кирпича, выстроенное для кардинала Уолси[3] и Генриха VIII, а позади располагалась контрастирующая с ним элегантная барочная пристройка, заказанная Вильгельмом III и Марией II. Сады, окружавшие резиденцию, принадлежали к числу красивейших в Англии. Созерцанием их наслаждались многие монархи.

Когда кучер остановил экипаж у Трофейных ворот, главного входа во дворец, он имел наглость запросить баснословную плату, несмотря на то что поездка была краткой, а лощадь хромой. Минк пригрозила сообщить об этой зарвавшейся скотине ближайшему констеблю. Кучер понял, что зашел слишком далеко, и сбавил цену. Он уселся в гостинице «Митра» через дорогу, купил пинту крепкого портера и принялся разглядывать женщин определенного сорта, на внимание которых только и мог рассчитывать.

Проститутки с нарумяненными щеками и крупными локонами, ниспадающими на плечи, стояли и у Трофейных ворот. С ними заигрывали кавалеристы, размещенные в казармах на подъездной аллее дворца. Принцесса смущенно посмотрела на этих женщин, вспомнив парочку с аккуратно завитыми волосами, явившуюся на похороны ее отца. Потом она заметила даму в шали, натянутой поверх капора. Руки ее были сложены на огромной груди. Своим видом она вызывала мысль о рождественском пудинге. По кашлю, раздавшемуся из этого свертка, Минк догадалась, что перед ней, вероятно, и есть миссис Бутс. Принцесса представилась, извинившись за опоздание.

– Вы вряд ли можете себе вообразить, ваше высочество, какое действие оказывает холодный воздух на легкие, когда приходится ждать людей, опоздавших на поезд, – выпалила в ответ экономка. Взглянув на темное небо, она добавила: – Для человека в моем состоянии нет ничего хуже северо-восточного ветра. Он воет с тех пор, как я вышла из дому, а это было так давно, что просто удивительно, почему мистер Бутс еще не стал вдовцом.

Она замолчала, увидев, что из ворот большими шагами вышел молодой темноволосый джентльмен в черном сюртуке. Из-под его цилиндра выпячивалось нечто, ясно свидетельствующее, что это врач-терапевт, который предпочитает не брать с собой сумку, а носит свой короткий деревянный стетоскоп в шляпе. Его башмаки издавали при ходьбе тихий, но непрерывный скрип. Перейдя дорогу, он направился в сторону своего дома, бросив на принцессу взгляд, от которого учащался пульс у многих его пациенток.

– Мой врач вовсе не доктор Хендерсон, – продолжила свой монолог миссис Бутс, встретившись с Минк взглядом. – На вашем месте я предпочла бы обходить его стороной. Если бы вы видели, как он разъезжает на своем велосипеде! Настоящий лихач. На прошлой неделе его оштрафовали за слишком быструю езду в Буши-парке. Если же все-таки предпочтете его в качестве доктора, не признавайтесь, что пьете чай. Он противник этого напитка: говорит, от него один вред организму. И все же он лучше, чем доктор Барнстейбл, последний деревенский врач, – тот был такой нервный, аж руки тряслись. Лучше бы выписывал свои бесполезные тонизирующие напитки себе. Труп этого бедолаги обнаружил лодочник в Темзе неподалеку отсюда, у моста. Выловить его из воды стоило больших хлопот. Карманы у него были набиты камнями. Не думайте, что я разношу сплетни. Это все ваше имущество? Полагаю, мебель привезут позже. Я вам покажу, где здесь что, скоро сами сможете ориентироваться. Экскурсию по дворцу проведем завтра – слишком уж поздно вы приехали. А сейчас мистер Бутс ждет, когда я накормлю его копченой селедкой.

Экономка внезапно вспорхнула в сторону дворца со скоростью потревоженного фазана. Принцесса и ее служанка помчались следом, сопровождаемые рассыльными мясника и бакалейщика, Пайком и Гиббсом, которые несли багаж.

– Вы уж извините этих женщин, – бросила миссис Бутс через плечо. – Хоть и ворота поставили, они все же умудряются как-то проникать внутрь мимо караульного. Думаете, их отпугивает этот запах? – Она кивнула на кучу навоза из конюшен. – Ничуть. Зато он усугубляет мою легочную болезнь. Обитатели дворца не перестают жаловаться. Не стоит их винить за это, все-таки когда-то здесь жили монархи. Нужно, чтобы королева нанесла нам визит. Тогда здесь быстро все вычистят.

Они прошли дальше вдоль подъездной аллеи. Минк глядела на ворота и дворец Тюдоров впереди, но не находила и следа того очарования, что видела когда-то на бесчисленных картинах. Наползающая темнота затушевала оранжевый цвет кирпичей, воинственно торчали в небо зубцы стен, исполосованных ночными тенями. Размышляя, будет ли она когда-нибудь чувствовать здесь себя как дома, Минк взглянула налево и увидела длинные низкие казармы. Несколько солдат наблюдали за ней, стоя в дверях, дым их сигарет извивался во влажном воздухе, поднимаясь вверх. Посмотрев направо, она увидела за оградой тихую Темзу. Берега ее в этот час были свободны от торговцев почтовыми открытками, зонтиками, сомнительными путеводителями, которые обычно были разложены вокруг в ожидании экскурсантов.

Дворец привлекал туристов со времен королевы Елизаветы. Чтобы устроить экскурсию с гидом, достаточно было дать небольшую сумму дворцовому хранителю, если, конечно, королевский двор в это время отсутствовал и не должен был вот-вот нагрянуть. В восемнадцатом веке эта услуга стоила всего шиллинг. Получив деньги, хранитель отправлялся с посетителями на экскурсию. Вооруженный длинной палкой-указкой, он с ее помощью рассказывал о картинах и гобеленах. Однако число визитеров тогда было ничтожно по сравнению с настоящей атакой, которой подвергся этот памятник архитектуры, когда королева Виктория объявила в 1838 году о своем решении открыть государственные апартаменты и сады для свободного посещения. Целые орды с восторгом устремились к этому историческому зданию, чтобы насладиться коллекцией живописи и великолепными садами. Так или иначе толпы людей, заполнявших железнодорожные вагоны, омнибусы, шарабаны, экипажи, догкарты[4], открытые коляски, фургоны, ручные тележки уличных торговцев, пароходы, баркасы, парусные шлюпки и каноэ, приносили казне более двухсот тысяч в год.

Когда процессия приблизилась к будке привратника, экономка показала недавно отреставрированные венецианские окна, заменившие раздвижные георгианские.

– Георгам всегда недоставало вкуса, – пробормотала она, сморщив нос.

Пройдя здание насквозь, они оказались на Заднем дворе, огромной пустой площади, на которую выходили бесчисленные окна. Придворные и их гости когда-то жили в роскоши. Многочисленные камины были причиной обилия дымоходов во дворце. Внезапно из окна упала полоска света: жильцы на дюйм отодвинули штору, услышав звук шагов.

Миссис Бутс остановилась и резко обернулась к принцессе.

– У вас ведь нет никаких домашних животных? – спросила экономка, дохнув на Минк копченым угрем.

– Вы очень недвусмысленно высказались на этот счет, миссис Бутс.

– Поверьте, мне очень приятно это слышать, – сказала она, продолжая идти быстро, словно через вересковую пустошь, а не по дворцу. – Есть жильцы, которые полностью игнорируют сказанное мною, думают, будто они слишком знатные особы, чтобы следовать правилам. После многих лет протестов и петиций жильцов лорд-гофмейстер наконец позволил завести декоративных собачек. Вы бы удивились, узнав, что многие из этих леди воображают, будто лабрадор может прекрасно устроиться на их изуродованных артритом коленях. Леди Монфор-Бебб позволила себе купить ирландского сеттера. После шести месяцев дискуссий лорд-гофмейстер сдался и сказал, что она может держать у себя собаку, пока та не умрет, а потом пусть заведет кого-нибудь помельче. Эта леди уже один раз меняла собаку, утверждая, что она все та же. Думает, я вчера родилась. Потом еще леди Беатрис со своими ужасными голубями. Отвратительные создания. Не понимаю, почему их сделали символом мира. Они заставили генерала Бэгшота решиться на убийство. Он говорит, что проклятые птицы загадили ему все окна. В результате генерал терпеть не может леди Беатрис. Как, впрочем, и она его. И это вовсе не сплетни. Сперва исчезли четыре птицы – полагаю, они мертвы, – и это только начало. Остается надеяться, что кошки, которых здесь тоже запрещено держать, довершат начатое.

Они быстро прошли через Часовой двор, даже не остановившись, чтобы полюбоваться Астрономическими часами, изготовленными для Генриха VIII и способными, помимо всяких прочих чудес, показывать время прилива у Лондонского моста.

– Это один из самых удивительных хронометров в Англии, – сообщила экономка, когда Минк повернулась, чтобы взглянуть на них. – Они остановились, пробив четыре часа второго марта тысяча шестьсот девятнадцатого года, когда умерла королева Анна Датская. И так происходит всякий раз, когда во дворце умирает его давний обитатель. У меня такое чувство, будто они скоро снова остановятся, но мистер Бутс уверяет, что это всего лишь начало подагры.

Миссис Бутс решительно продолжила путь: ничто не должно было помешать ее мужу насладиться копченой селедкой. Она бросила через плечо, что в настоящее время сорок шесть человек занимают во дворце дарованные монаршей милостью апартаменты, с некоторыми из них живут родственники. Их разместили вместе со слугами в жилых помещениях, разбросанных по всему дворцу, а также в нескольких домах на прилегающей территории. Здесь также проживают двадцать человек обслуживающего персонала с семьями, включая каменщиков, плотников, фонарщика и водопроводчика.

Она объяснила, что обычай, когда монарх дарует жилье, ведется с 1740‑х годов. Избранные из числа придворных – некоторые из них были сравнительно бедны – получили разрешение жить во дворце в летний период от самого Георга II, чей двор перестал пользоваться дворцом в 1737 году. Георг III тоже не захотел обитать в этом историческом памятнике, купив Букингемский дворец и сделав Виндзорский замок своей главной резиденцией за пределами Лондона. Дворец стоял в стороне от парадных покоев, и там постепенно стали выделять жилые апартаменты. Их распределение фактически началось в 1767 году, а через шесть лет стали выдаваться официальные ордера.

Миссис Бутс поведала далее, что сначала обитателями дворца были светские люди с хорошими связями. Богатые также без лишних сомнений старались заполучить освобожденное от арендной платы жилье.

– Доктору Джонсону[5], который написал знаменитый словарь, отказали: список ожидающих своей очереди был нескончаем. Хорошенькое дело! Не могу взять в толк, почему толпы людей приходят, чтобы увидеть его убогий стул в мясном ресторане «Старый чеширский сыр».

Жильцы далеко не всегда вели себя так, как предписывали правила. Старинное здание переделывали без спроса, апартаменты меняли владельцев, некоторые из них самым возмутительным образом сдавали жилье внаем совершенно незнакомым людям. В последние лет пятьдесят обитателями дворца были главным образом малоимущие вдовы и нахлебники видных военных и дипломатов.

– Впрочем, они ничуть не лучше прежних жильцов, можете мне поверить.

Внезапно из глубины коридора возник старый портшез на колесиках, перемещаемый кривоногим, одетым в ливрею человеком со сбившимся на сторону париком.

– Толкает отлично! – пробормотала миссис Бутс, кивнув на это хитроумное изобретение.

Мужчину, приводившего его в движение, звали Уилфред Ноузорти. Как объяснила миссис Бутс, то был здешний водопроводчик, обеспечивавший подачу воды от магистрального трубопровода.

– Он за определенную плату подвозит дам к дворцовым воротам, когда у них назначено вечернее свидание. Если же выезжает за ворота, берет дополнительно шесть пенсов в качестве компенсации, ведь ему приходится выставлять себя идиотом.

Когда портшез проезжал мимо, принцесса заметила, что кто-то разглядывает ее сквозь окно, и с неменьшим любопытством ответила на этот взгляд.

Внезапно раздался стук, и Уилфред Ноузорти резко остановился. Окно опустилось, из него выглянула женщина лет тридцати пяти с бледным лицом в форме сердечка и аккуратно сколотыми булавками волосами.

– Извините, принцесса, но я должна представиться: миссис Бэгшот, – сказала она таким тихим голосом. Минк пришлось подойти поближе, чтобы ее расслышать. – Понимаю, что это ужасно неучтиво, но я уезжаю в Египет воскресным утром. Просто хотела сказать, что знала вашего отца.

Принцесса хранила молчание, собираясь с духом, готовая услышать какое-нибудь неприятное откровение.

– Я встречала его несколько раз, и на меня произвела большое впечатление благотворительность, которую он щедро расточал на своих соплеменников-индийцев, – продолжила свою речь миссис Бэгшот. – К сожалению, этот аспект его личности был известен немногим.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказала в ответ Минк. – Надеюсь, вы хорошо проведете время в Египте. Остановитесь в отеле «Шеперд»? Я могу сидеть у них на террасе целый день, наблюдая за проходящими драгоманами[6], торговцами поддельным антиквариатом и мальчиками – погонщиками ослов с именами английских знаменитостей.

Миссис Бэгшот отрицательно покачала головой:

– Я поеду не в Каир, а в Хелуан-ле‑Бэн – принимать тонизирующие средства. Сернистая вода там укрепляет не хуже, чем в Харрогейте, и содержит втрое больше солей, чем в Бате. И дождь никогда не мешает играть в теннис.

– Мы сможем сыграть партию, когда вы вернетесь, – предложила Минк.

– Буду очень рада. Непременно присоединяйтесь к теннисному и крокетному клубам дворца. Я состою их секретарем. Через месяц вернусь, и мы сразимся двое на двое. Если вам что-нибудь понадобится в мое отсутствие, обращайтесь к моим слугам. – Она постучала по крыше. Возчик портшеза вновь припустил неловкой рысцой. Миссис Бэгшот обернулась и сказала уже громче: – Надеюсь, вы смиритесь со своей утратой. Это единственное, что можно сделать.

Пройдя мимо дворцового фонарщика с незаконно убитым в Буши-парке зайцем в кармане, они вошли в Фонтанный двор. Квадрат садика опоясывала крытая галерея с многочисленными дверями – на каждой латунная именная табличка и колокольчик. В темных лестничных колодцах висели корзины, в которых жильцы верхних этажей держали провизию.

– Хорошо, что я не живу здесь. Шум этого фонтана окончательно разладил бы мой внутренний водопровод, – пробормотала миссис Бутс. Звук их шагов гулко разносился, отражаясь от каменных плит. – Кстати, любимое занятие доктора Хендерсона – проверять содержимое ночных горшков. Я предпочла бы, чтобы он этим не интересовался. Немудрено, что многие здесь называют его Доктор Писули.

Минк окинула взглядом темные углы.

– Вы когда-нибудь видели привидение? – живо спросила она.

Экономка остановилась и, наклонившись к принцессе, тихо сказала:

– Сама не встречала, но здесь они точно есть. Жильцы не любят говорить о привидениях: так всех слуг распугаешь. Только что уволились восемь человек, еще двое грозятся уйти из-за того, что их до смерти перепугали призраки. Стонут они ужасно. Я бы вас попросила поменьше распространяться о привидениях, если их увидите. Общество физических исследований все время шлет запросы: нельзя ли им здесь попрактиковаться? Я допускаю, что эти люди – джентльмены, но не хотела бы, чтобы они бродили ночами по дворцу со своей наукой.

Внезапно экономка устремилась вперед, принцесса со служанкой побежали следом. Мальчишки-рассыльные со своим грузом остались где-то сзади.

– Больше тридцати лет здесь работаю и, хоть и не видела привидения, насмотрелась на многое другое, – бросила через плечо миссис Бутс. – Пусть даже я его не встречала, но моя мама видела наверняка, проведя всю жизнь во дворце в качестве служанки. Вы бы удивились, узнав, что выбрасывают здешние жильцы. А моя обязанность – сортировать весь этот мусор.

Миссис Бутс разошлась и теперь трещала без умолку. Все ее горести упорхнули, как птицы из клетки. Экономка посетовала, что наиболее утомительная часть ее обязанностей, помимо всех прочих, – роль смотрительницы Королевской часовни.

– Леди никак не могут договориться, кому где сидеть, и бесконечно ссорятся. Ну, с вами-то не будет трудностей. Вы одна из этих… – Ее глаза метнулись в сторону Пуки в надежде на подсказку. – Как вы их называете?

– Я христианка, миссис Бутс, – ответила Минк. – И обязательно буду присутствовать на воскресной церковной службе вместе со своей служанкой.

Экономка помчалась еще быстрее и чуть ли не перешла на бег, когда они достигли восточного фасада дворца. Огромные тисы, посаженные еще Вильгельмом III и Марией II, неясно вырисовывались в темноте. Миссис Бутс свернула налево и, обогнув угол здания, пробежала мимо королевского теннисного корта. Принцесса ловила на лету обрывки странных фраз: «Стереть пыль с королевской скамьи в церкви», «Эти жильцы уморят меня», «Доктор Хендерсон» и «Опять ночной горшок».

Наконец они достигли Чащобы – поросшей кустарником и большими вязами запущенной части сада с пересекающимися тропками.

– Не отставайте, иначе потеряетесь, – предупредила экономка. – Здесь темно, но я знаю дорогу.

Минк и Пуки ускорили шаги. Служанка держалась за юбку своей госпожи, чтобы поспеть за ней. Они пробрались сквозь заросли, и экономка остановилась у раскрытой двери в стене, по другую ее сторону, позади дворца, был частный садик.

Принцесса и служанка с трудом могли разглядеть в темноте смутные очертания большого дома с безыскусным строгим фасадом. Это мрачное здание было построено около 1700 года. Экономка, проследив за их взглядами, заметила:

– Это Чащобный дом. Теперь он ваш, поскольку миссис Кэмпбелл недавно умерла. Не спрашивайте об обстоятельствах ее смерти. У меня от этого просто мозги набекрень. С тех пор я не ем брюссельскую капусту. Стоит кому-нибудь скончаться, остальные жильцы начинают грызться между собой. Если апартаменты умершего лучше, чем у них, они буквально заваливают лорд-гофмейстера просьбами о вселении туда еще до того, как остыло тело. Но миссис Кэмпбелл в земле уже почти три недели, а на ее дом – ни одного прошения.

Она похлопала себя по бокам в поисках ключей.

– Это черный ход. Парадная дверь выходит на Хэмптон-Корт-роуд, но со стороны дворца мы попасть сюда не можем: все ворота уже заперты – вы приехали слишком поздно, – объяснила она, продолжая шарить по карманам. – Газового освещения здесь нет. Пару лет назад жильцы просили о нем, но сочли, что опасность пожара слишком велика. А электричество чересчур дорого. И жаловаться бесполезно. Даже когда Майкл Фарадей[7], совершивший открытия в этой области, жил в пожалованном королевой доме с видом на Хэмптон-Корт-Грин, неподалеку от приемной доктора Хендерсона, у него не было электричества. И не пытайтесь отыскать в доме ванную: миссис Кэмпбелл не пожелала оплачивать ее установку. Таскать воду наверх придется ей. – Миссис Бутс кивнула в сторону Пуки, которая при этом нахмурилась. – Трудно поверить, но, когда Генрих Восьмой жил здесь, ему была подведена холодная и горячая вода.

– Возможно, миссис Кэмпбелл не имела на это средств, – предположила Минк.

– Или просто не пожелала тратить деньги. Неправильно думать, будто здешние обитатели так уж бедны, хотя Вильгельм Четвертый и назвал это место благоустроенной богадельней. Нужно иметь определенные средства, чтобы позволить себе жить во дворце, ведь приходится платить не только за обслуживание квартир и любые изменения планировки, но и за отопление, освещение, страховку, а также за дополнительный расход воды, когда приходится подавать ее при высоком давлении, если вдруг случается пожар. Некоторые леди вынуждены в конце концов отказываться от своих апартаментов, если не могут позволить себе жить здесь.

Принцесса промолчала.

– Выглядите немного удивленной, ваше высочество. Все виды платежей и обязательства перечислены в присланном вам ордере на вселение.

Минк не сразу нашлась что ответить.

– Я не всегда сразу распечатываю корреспонденцию, миссис Бутс. Однако я получила ваше письмо с уведомлением, что запрещается держать домашних животных, кроме декоративных собачек.

– Рада это слышать. Будь моя воля, я бы и комнатных собачек не позволила иметь. Достаточно того, что нам приходится мириться с этой кучей навоза у Трофейных ворот, а тут еще нужно смотреть, как бы не вляпаться в собачьи экскременты.

Пуки показала на высокую изгородь, огибающую дом.

– А это что? – спросила она, впервые за всю прогулку открыв рот.

– Лабиринт, – ответила миссис Бутс, вручая Минк ключи. – Его смотритель только что получил официальное предупреждение: на прошлой неделе кто-то не мог оттуда выбраться целых два дня. Как видно, ходил кругами, пока его в конце концов не вывели наружу.

Глава 3

Зловещее появление гробовщика

Суббота, 19 марта 1898 г.

Проведя ночь в дурманящих снах, доктор Хендерсон взглянул в зеркало на свои непокорные кудри и решил, что настало время сменить прическу, – в Нью-Йорке в моду входят прилизанные волосы. Склонившись над фарфоровым умывальником, он медленно вылил себе на голову кувшин холодной воды, прогоняя остатки сна. Вытерев волосы полотенцем, доктор тщательно расчесал их на пробор и, взглянув на схему в журнале для джентльменов, закрепил прическу полотняными лентами. Принес начищенные башмаки из-за двери, аккуратно закрыл ее и вставил в обувь самодельные стельки из натурального каучука. Подтянув белую ночную рубашку до колен, он принялся ходить по комнате, слушая жалобный скрип под ногами.

Терапевт был настолько поглощен звуками, издаваемыми его грубой обувью, что не расслышал торопливых шагов экономки, спускающейся по лестнице. На миссис Неттлшип были черные траурные одежды, хотя прошло уже немало лет с тех пор, как ее муж утонул в Северном море. Из-под белого вдовьего чепца экономки высовывались волосы цвета ржавчины, жесткие, как конская щетка. Большими и красными, словно у мясника, руками она со свойственной ей решимостью распахнула дверь, как всегда забыв постучать. Открыв рот, миссис Неттлшип уставилась на влажные кудри доктора, ночную рубашку до колен, голые ноги, высовывающиеся из башмаков. Придя наконец в себя, она поспешно захлопнула дверь, сразу решив, что джентльмен сходит с ума от любви.

Спастись от этой женщины было невозможно.

– Доктор Хендерсон, – обратилась она к нему, – там за дверью вас ждут люди. Я сказала им, что вы не начнете прием раньше девяти в субботний день и что ни один врач не может лечить, пока не съест свою яичницу. А они мне в ответ: мол, простудятся под дождем, заболеют и умрут. Том Сэддлбек говорит, он не хочет, чтобы его кто-нибудь видел. Мол, его нос направлен не в ту сторону: показывает на северо-восток, а не на юго-запад.

Доктор раздвинул шторы и, выглянув в окно, обнаружил дворцового садовника, который держался за нос. Как заподозрил Хендерсон, тот опять подрался в пабе «Королевский герб» с кем-то из сторожей.

– Впустите их, миссис Неттлшип. Я сейчас выйду. Пожалуйста, достаньте корректор для носа, буду вам очень признателен. Это маленький деревянный зажим, который вы на прошлой неделе приняли за деталь от велосипеда. Он должен быть в нижнем ящике моего письменного стола, хотя, кажется, я видел его в гостиной рядом с гильотиной для обрезки сигар. И приготовьте яйца. Не забудьте, что я предпочитаю омлет со сливками.

Он принялся искать чистый воротничок, который мог оказаться где угодно, если учесть склонность этой женщины прятать его вещи в самых неожиданных местах. Редкая неделя проходила без того, чтобы доктор не мечтал найти замену миссис Неттлшип. Но решиться на это не мог, поскольку у вдовы, именующей себя экономкой, а на самом деле выполняющей всю работу по дому, было пятеро детей, которых надо было как-то кормить. И когда в редких случаях ей удавалось подобрать правильные ингредиенты для имбирного печенья, все негодование доктора исчезало вместе с дразнящим запахом выпечки, проникающим в приемную из-под двери.

Миссис Неттлшип появилась вскоре после того, как Хендерсон начал вести прием на Хэмптон-Корт-Грин, в красивом доме рядом с бывшим жилищем сэра Кристофера Рена, архитектора, нанятого Вильгельмом и Марией, чтобы перестроить их главные дворцовые апартаменты. Доктор купил свой дом в прошлом году, не подозревая о связанном с ним финансовом риске. Дело в том, что его бывший владелец, погрязший в долгах, незадолго до этого бросился в Темзу и утонул, как мешок с новорожденными котятами. Однако доктор надеялся, что его бизнес будет более или менее успешным, ведь поблизости находился дворец с его обитателями, имеющими родственные связи с весьма влиятельными и богатыми людьми.

Понимая, что от чрезмерной работы он может отправиться на кладбище намного раньше своих кашляющих пациентов, доктор поначалу соблюдал часы приема, обозначенные на латунной дощечке, прикрепленной к входной двери. Исключение делалось только для экстренных случаев. Однако вскоре стало ясно: Хендерсону необходимо как можно больше врачебной практики, поскольку обитатели пожалованных королевой апартаментов относились к счетам за его услуги с тем же равнодушием, что и к оплате долгов модистке. Они не только считали возможным записывать его услуги в расходы на проживание, но и вообще отказывались посещать кабинет доктора, не желая делить приемную с дурнопахнущими бедняками и плохо воспитанными солдатами. Иногда после приема он отправлялся консультировать больных на дому, что подразумевало не только дополнительный гонорар, но и более трудных для лечения пациентов: ведь представители знати склонны преувеличивать симптомы своих болезней. Однако аристократы могли оплачивать услуги доктора, но этого не делали, а бедные хотели платить, но не имели на это средств. Поэтому он нередко выводил по ночам сальдо при свете закрученной на минимум горелки, пытаясь сэкономить несколько пенсов на газе. И только пиявки в банке составляли ему компанию.

Доктор молча съел свой вкусный омлет, опасаясь, что любые жалобы на завтрак могут вызвать критику его неудачной прически со стороны миссис Неттлшип. Он уселся за письменный стол и вызвал первого пациента.

После того как Том Сэддлбек вышел из кабинета уже с прямым, как флюгер, носом, его место заняла невысокая молодая женщина с характерной для служанки бледностью. Ее глаза на мгновение остановились на микроскопе, потом перебежали на шкаф с анализами и на примостившееся в углу гинекологическое кресло.

– Вы убрали чучела птиц, – сказала она, взглянув на стены.

– Они принадлежали доктору Барнстейблу, который практиковал здесь до меня, – ответил Хендерсон. – Как я понимаю, вы были его пациенткой?

– Да, какое-то время, потом… – Она замолчала.

– Что потом?

– Мне не хотелось бы говорить об этом, – ответила она, убирая светлую прядь, выбившуюся из пучка волос.

– Ваше имя? – спросил доктор, взяв ручку.

– Элис Кокл.

– Позвольте спросить: сколько вам лет?

– Девятнадцать, сэр.

– Работаете во дворце, я полагаю?

– Я служанка леди Бессингтон, делаю для нее всю работу. Вы, наверно, думаете, графиня может позволить себе целый штат прислуги? Это вовсе не так.

– Надеюсь, вы не слишком утомляетесь, – сказал доктор, которому показалось, что у этой девицы слишком грамотная речь для служанки.

Элис покачала головой:

– О нет, сэр, графиня хорошо ко мне относится, чего не скажешь о некоторых других людях…

Еще немного порасспросив Элис о симптомах, доктор приказал миссис Неттлшип готовить пациентку к осмотру. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти причину ее недомогания. Девушка вновь надела жакет поверх серого утреннего платья и уселась напротив доктора.

– Элис, – сказал он мягко, – причина частой тошноты кроется в вашей беременности. И она у вас достаточно давно.

Никакие уверения, что она совсем необязательно потеряет свое место, не могли утешить юную служанку. Доктор проводил Элис в гостиную, где она осталась сидеть, поминутно вытирая щеки белым шелковым платком. Хендерсон возвратился к своим пациентам. Элис ушла, лишь достаточно успокоившись, чтобы вернуться к своей работе. Размышляя над тем, кто мог быть отцом будущего ребенка, доктор наблюдал через окно, как девушка идет в сторону дворца. Потом Хендерсон вновь вспомнил женщину, встреченную им прошлым вечером около Трофейных ворот, голубизна глаз которой контрастировала с ярким спелым цветом ее кожи, и инстинктивно пригладил вихры.

* * *

Минк пребывала еще в состоянии глубокого сна, когда услышала первый крик. Накануне она поздно легла спать: ей пришлось долго ждать, когда прибудут два фургона с мебелью. Их возчики заблудились. Они потеряли немало времени, кружа по Ричмонду. Этому поспособствовали двое школьников, которые специально указали им неправильную дорогу. В конце концов возчики кое-как выбрались на Хэмптон-Корт-роуд, но здесь, рядом с пабом «Королевский герб», потратили еще пару часов, расспрашивая о своем местонахождении пьяную торговку свиными ножками. Та уверяла, что им надо ехать еще многие мили, а на самом деле они находились совсем близко от Львиных ворот – северного въезда во дворец. Желая немного залить свое горе, они зашли в паб, заплатив два пенса торговке, чтобы та постерегла груз.

Узнав об их затруднительном положении, лакей, сидевший в пабе, сказал, что, если возчики ищут Чащобный дом, они найдут его по другую сторону стены – для этого достаточно выглянуть в заднее окно. Мебель прибыла на место уже глубокой ночью. Фургоны разгружали при свечах: большинство ламп разбились в пути. Жажда, обуявшая в дороге возчиков, была так велика, что буфет вместо гостиной поставили в одну из спален, кушетку занесли на кухню, а церемониальный меч махараджи оставили подпирать стену в судомойне.

Когда раздался второй крик, Минк села, в одной ночной рубашке, на край постели, ее длинная темная коса свисала на спину. Принцесса не сразу сообразила, где она, и в панике огляделась по сторонам. Поняв, что находится во дворце, Минк вновь легла, но опять послышался тот же громкий голос:

– Налево! Вы повернули направо, а я сказал налево, а потом вниз. Нет, не сюда. Развернитесь, вы продолжаете идти в ту же сторону. Держитесь за этой собакой, она знает дорогу.

Принцесса слезла с постели и выглянула в окно, слегка раздвинув шторы. Она увидела сидящего на стуле человека в морской форме, дающего указания чрезвычайно озадаченному визитеру, застрявшему в лабиринте.

– Я же сказал: идите за собакой, а не за этой леди! – кричал хранитель. – Она сама провела здесь почти целый час. Мэм, вас я тоже попрошу следовать за собакой. Нет, не за этой: она заблудилась, как и ее хозяин. За белой с ботинком в зубах. Благодарю вас, сэр, нет никакой нужды вручать его мне: он принадлежит человеку, который пытался пробраться сквозь живую изгородь. Ботинок ему сейчас не нужен, он взят под стражу.

В этот момент вошла Пуки с подносом, на котором был утренний чай принцессы и тонкие ломтики хлеба с маслом.

– Кто-то там кричит во дворе, мэм, – сказала она. – Такой шум поднял, что я забеспокоилась, как бы он вас не разбудил. Беспрестанно о чем-то болтает.

Минк слегка постучала по оконному стеклу:

– Думаю, что человек, сидящий на стуле, – смотритель лабиринта.

Служанка, поставив на стол поднос, присоединилась к своей госпоже у окна.

– Почему он на них кричит? – спросила Пуки.

– Потому что они заблудились.

Пуки прижала нос к холодному стеклу:

– А зачем они вообще пришли сюда? Лабиринт никуда не выводит, а осмотреться поверх изгороди невозможно.

Минк продолжала глядеть в окно:

– Я думаю, чтобы попробовать отыскать выход.

Служанка нахмурилась:

– Но, мэм, зачем платить пенни, входя куда-то, только для того, чтобы узнать, сможете ли вы выйти обратно? А если вам не удалось выбраться, этот человек с большими бакенбардами кричит на вас. Все это кажется мне чрезвычайно нелепым.

Принцесса встала на цыпочки, чтобы получше разглядеть собаку.

– А я бы попробовала. Выглядит забавно.

Пуки повернулась к ней, подбоченившись:

– Не вижу ничего смешного в том, что человек заблудился. Не думаю, чтобы люди испытывали удовольствие в такой ситуации. Попав в тупик, они собираются в кучу, разглядывают карту и спорят чуть ли не до драки. Я не раз теряла дорогу в Ист-Энде, а оттуда выбраться гораздо труднее, чем из здешнего лабиринта, но я не заплатила за это и пенса. У некоторых денег больше, чем мозгов.

Она подошла к камину и встала на колени, чтобы разжечь огонь.

– Но к вам это не относится, мэм, – добавила служанка. – Мозгов у вас хватает, а вот денег нет совсем.

* * *

Когда Минк оделась, женщины занялись изучением своего нового дома. Прежде чем стать жилищем, дарованным королевой, Чащобный дом служил официальным местожительством дворцовых садовников. Одно время эту должность занимал знаменитый Ланселот Браун[8] по прозвищу Умелый, который жаловался на отвратительную кухню и маленькие неудобные комнаты. Они казались мрачными при свечах, и дневной свет мало улучшал это впечатление. Стены были недавно покрашены, но даже яркие краски не могли скрыть дух поражения, поселившийся в этом доме. Пока Минк и Пуки бродили по комнатам, их радостное возбуждение увяло, сменившись унынием. Черные тараканы, как конькобежцы, описывали круги по кухонному полу. Повсюду стоял запах сырости, и Минк с Пуки очень скоро перестали открывать дверцы буфетов, не желая еще более погружаться в отчаяние.

Служанка встала в шесть утра, чтобы разжечь камин, но его слабое пламя едва ли могло противостоять ветру, пробивавшемуся в щели раздвижных окон. Резная, богато украшенная мебель, в основном вывезенная из Индии, казалась неуместной в этой непривычной обстановке. В первый раз в жизни Минк усомнилась в отцовском вкусе. После осмотра дома они молча сидели на ступенях лестницы, глядя перед собой. Принцесса сжимала в руках предписание о вселении, которое она наконец распечатала.

– Здесь говорится, что мне надлежит жить в этом доме по меньшей мере шесть месяцев в году, иначе его сочтут незанятым и отдадут кому-нибудь другому.

– Не вижу в этом проблемы, мэм. Уехать отсюда вам будет некуда.

– В наше время даже в домах клерков устанавливают ванны.

Пуки обернулась к хозяйке:

– Сегодня утром я разговаривала с торговцем маслом. Похоже, миссис Кэмпбелл и шиллинга не потратила на содержание этого дома. Уж не знаю, почему решили, что он подойдет дочери махараджи Приндура. Моль прекрасно чувствует себя в сырости, и у меня очень дурные предчувствия относительно ваших мехов. Впрочем, не беспокойтесь, мэм, меня моль не одолеет. После завтрака я оберну все меховые вещи в полотно, промытое в щелоке, и сложу в комод с кусочками восковницы. Поставлю в шкафы блюдечки с негашеной известью, чтобы убрать сырость. А эти пятна на стенах в гостиной мы закроем вашей коллекцией бабочек.

Глядя на растрескавшуюся плитку в холле, принцесса вспомнила, как много лет назад отец положил под дуб баранью кость, чтобы приманить ивовую переливницу. Они ловили этих расцвеченных, как драгоценные камни, бабочек, а потом Минк рисовала их акварельными красками. После смерти отца она нашла в его столе пачку тех самых рисунков, перевязанную ленточкой.

– Я вот думаю, как сейчас поживает Альберт, – сказала принцесса с печалью в голосе. – С ним даже здесь было бы весело.

Пуки промолчала.

Внезапно Минк поднялась с места.

– Пойду развешивать семейные портреты, – объявила она. – Думаю, усы моих родственников нас немного развеселят.

Минк отправилась на кухню искать гвозди. Пуки крикнула ей вдогонку, что такое занятие вряд ли подобает принцессе.

* * *

В то же утро, услышав дверной колокольчик, Пуки открыла дверь и обнаружила на пороге миссис Бутс, в тесном капоре, стискивающем ее щеки свекольного цвета. Экономка, не тратя лишних слов, быстро вошла в дом. Приподняв юбки и растопырив в стороны локти, она стала подниматься по лестнице.

– Мне надо все быстро проверить, – бросила миссис Бутс через плечо. – Не представляете, на какие ухищрения идут жильцы, чтобы тайком привезти своих домашних животных.

Пуки застыла с открытым ртом, держась рукой за перила.

– Но, мэм! – вскричала она, устремившись за миссис Бутс. – Вы не туда идете, ее высочество в гостиной.

– Это не займет много времени, – ответила низкорослая толстуха. – Я способна учуять кошку или собаку за сотню шагов.

Перепрыгивая через ступени, служанка перегнала не в меру усердную экономку и остановилась на верхней площадке, уперев кулаки в бока.

– Мэм, вам следует спуститься! – приказала она.

Но миссис Бутс вильнула в сторону и ринулась в спальню со скоростью хорька. Согнувшись вдвое, она заглянула под умывальник, потом, встав на колени и низко опустив голову, подползла к кровати.

– Птиц найти легко, они шумят, – заметила она, выпрямляясь. – На прошлой неделе я услышала, как меня поминают такими злыми словами, что остановилась как вкопанная посреди Часового двора. После этого три дня не могла есть. Стала искать наглеца, думала, это кто-то из рассыльных. Оказалось, в апартаментах леди Беатрис живет серый африканский попугай. Нет нужды говорить, что я удалила птицу из дворца. Надеюсь, из нее вышло хорошее чучело.

Экономка с трудом поднялась, выплыла из спальни и неуклюже двинулась в следующую комнату.

– Что-то подсказывает мне, тут кто-то есть, – пробормотала она себе под нос, шаря за шторой.

– Мэм! – протестующе воскликнула Пуки, стоя в дверях. – Это спальня ее высочества. Вам нельзя здесь находиться!

Миссис Бутс, однако, втянула носом воздух, а потом распахнула шкаф:

– Она должна быть где-то здесь!

Служанка подошла к ней и встала рядом, подбоченясь.

– Мэм! – взвизгнула она. – Что это за поиски того, чего нет? Какая-то гусиная охота!

Обернувшись, миссис Бутс оглядела служанку с ног до головы.

– Одному гусенку пролететь легче, чем целой стае, – изрекла она, опускаясь на четвереньки и заглядывая под шезлонг.

Поднявшись с пола, она проскочила мимо служанки, пересекла лестничную площадку, направляясь к ведущей на чердак лестнице.

– Мне уже жарко, – объявила миссис Бутс. Щеки ее горели румянцем.

Но Пуки не отставала, она даже сумела опередить экономку и стояла у лестницы, простирая к миссис Бутс свои тонкие руки.

– Мэм, я хоть и худа, но сильнее, чем выгляжу. И вы еще не видели, какие у меня большие ноги.

Столкнувшись с таким решительным сопротивлением, экономка удивленно подняла брови и неохотно спустилась по лестнице. Впрочем, миссис Бутс уже все осмотрела, кроме гостиной. Туда она и направилась. Пуки проследовала за ней и остановилась в дверях. Волосы ее были взъерошены.

– Миссис Бутс, мэм! – объявила она принцессе, откидывая прядь волос с глаз.

Экономка исследовала пальмы, заглянула под рояль, за азиатскую ширму и лишь тогда заметила Минк, которая, стоя рядом с лестницей, наблюдала за ней. Осмотрев еще раз семейные портреты, экономка спросила, нет ли в здании домашних животных.

– Нет, миссис Бутс, – резко ответила принцесса. – Я уже вам говорила.

Экономка сложила руки на груди:

– Если бы вы знали, что говорят некоторые жильцы, вы бы очень удивились. По большей части лгут.

Миссис Бутс добавила, что не сможет устроить принцессе прогулку по дворцу.

– Из-за моего бронхита, он усилился. Но если вы согласитесь, генерал Бэгшот, знаток эпохи Тюдоров, сопроводит вас. Он пишет уже четвертую версию истории дворца. От него будет больше толка. А я путаю Георгов. Четыре одинаковых имени явно указывают на отсутствие воображения. Надо было назвать последнего Арчибальдом, и дело с концом.

* * *

Надев жемчужные сережки и украшения из гелиотропа в тон своей шляпке без полей, Минк отправилась на свидание с генералом на Королевскую лестницу. Проходя мимо теннисного корта, построенного для августейших особ еще при Карле I, она повстречала помощницу модистки, которая несла многочисленные коробки. Та спросила принцессу, как пройти в апартаменты леди Монфор-Бебб. Минк ответила, что, к сожалению, не знает, и продолжила свой путь, свернув в Фонтанный двор. Подняв глаза, она заметила несколько бледных лиц, выглядывающих из-за штор, но они тут же исчезли.

Она добралась до большого пустынного Часового двора, фланкированного с одной стороны Парадным залом Генриха VIII с высокими окнами и позолоченными флюгерами. Пройдя внутрь вслед за группой экскурсантов, Минк очутилась у подножия знаменитой лестницы, ведущей в парадные покои Вильгельма III. Визитеры стояли, благоговейно взирая на короля-триумфатора и пир богов, изображенных на стенах и потолке Антонио Веррио[9].

Среди экскурсантов находилась и миссис Бутс, неизменно сохранявшая вид пассажирки, опаздывающей на пароход. Увидев Минк, она принялась разглядывать ее карманные часики. Рядом с экономкой стоял генерал Бэгшот, худой джентльмен с большим носом и пышными бакенбардами пепельного цвета. Инициалы генерала были выгравированы на пуговицах его темно-синего однобортного сюртука, а жилет с цветочным рисунком был увешан многочисленными брелоками. Рожденный во дворце, он был крещен в Королевской церкви в чаше, когда там еще отсутствовала купель. Принцесса сразу его невзлюбила, хотя причину этого поняла чуть позже.

Экономка представила их, Минк извинилась за опоздание.

– Здесь, похоже, ужасно много народу, – заметила она, когда экскурсанты наконец протолкались мимо них.

– Хуже всего по воскресеньям, – пробормотала миссис Бутс. – Но вы ведь придете завтра?

Выразив надежду, что принцесса посетит церковную службу, экономка внезапно разразилась кашлем. Она закрыла рот синим носовым платком и, когда приступ стих, объяснила, что ждет сейчас ответа от лорд-гофмейстера: разрешено ли иностранной монаршей особе пользоваться Королевской скамьей в церкви? Если это не выяснится до службы, принцессе придется сидеть с остальной паствой.

– В этом случае вам, как и всем прочим, надо будет подыскать для себя место. Леди утверждают, что солдаты пахнут конюшней, и стараются садиться от них как можно дальше.

Экономка вдруг перевела взгляд на небо, которое было видно в дверном проеме, и, пробормотав, что поднялся северо-восточный ветер, стала пробираться сквозь толпу к выходу.

Глаза генерала скользнули по Минк. Когда он наклонился к ней, принцесса заметила чешуйки перхоти в его кустистых бровях.

– А вы премиленькая крошка, миссис Бутс вас явно недооценила. В прошлом году я много читал о вашем отце в газетах, а о вас почти ничего не слышал. Надо бы нам познакомиться поближе, – сказал он, обдав Минк прогорклым запахом табака и портвейна.

«Вот уж чего мне меньше всего хочется», – подумала принцесса, чувствуя тошноту.

Она собиралась ответить генералу, но Бэгшот успел отвернуться и разглядывал что-то в дверном проеме. Проследив за его взглядом, она увидела двух уличных мальчишек, стоявших под пышной колоннадой, выстроенной по проекту сэра Кристофера Рена и служившей дополнением к великолепной лестнице. Мальчишки были босыми и грязными, каждый из них держал в руках по огромной корзине с моллюсками. Протолкавшись к ним мимо любителей развлечений, генерал Бэгшот поинтересовался, что они здесь делают.

– Это вам не рынок в Биллингсгейте![10] – прорычал он. – Как, черт возьми, вы сумели пробраться мимо часового?

Мальчишки поставили корзины на пол, стащили шапки с немытых голов и прижали их к груди. Они объяснили, что доставили товар для леди Монфор-Бебб, но не смогли найти ее жилище. Генерал дал им нужные указания и возвратился к принцессе.

– Даже представить себе не могу, что́ леди Монфор-Бебб собирается делать с таким количеством моллюсков. Вы с ней знакомы? Мы с женой, увы, вынуждены жить по соседству с этой дамой. Она учится играть на фортепиано и мучит нас изо дня в день одной и той же мелодией. Глухой слон, играющий в рукавицах, более музыкален, чем она. Ее взяли в плен в Первую афганскую войну, но, к несчастью, освободили. Подозреваю, что эта дама начала демонстрировать им свое исполнительское искусство и похитители выпроводили ее вон.

Отдав трость двум сидящим за конторкой швейцарам, которым сдавали также сумки, пакеты и зонтики, поскольку ими можно было повредить картины, генерал Бэгшот стал подниматься по ступенькам.

– Первоначально дворец был построен в тысяча пятьсот пятнадцатом году кардиналом Уолси, который впоследствии передал его Генриху Восьмому, – объявил генерал так громко, что несколько экскурсантов повернули к нему головы. – Король расширил здание и проводил здесь много времени со своими шестью женами.

Принцесса следовала за ним.

– Все пристройки Генриха, включая Большой зал и еще пару комнат, как я полагаю, были разрушены Вильгельмом Третьим, – вспомнила она прочитанное об истории дворца.

Генерала застала врасплох подобная осведомленность.

– Да-да, вы правы, – ответил он. – В семнадцатом столетии Вильгельм и Мария поручили…

– …сэру Кристоферу Рену… – вмешалась Минк.

– …выстроить нынешние парадные покои, копирующие великолепие…

– …Версаля, – перебила его принцесса. – Стоит ли нам продолжать, генерал? Кажется, мы задерживаем людей.

Они вошли в комнату Королевской стражи, где оружейный мастер Вильгельма III развесил на стенах почти три тысячи единиц оружия и доспехов. Полюбовавшись на картину Каналетто «Колизей в Риме» и на портрет в натуральную величину привратника королевы Елизаветы, рост которого составлял восемь футов, они перешли в Королевский приемный зал. Минк глядела во все глаза на портреты придворных дам королевы Марии, известных как «красавицы хэмптонского двора». Генерал Бэгшот стоял рядом, его рука то и дело касалась руки принцессы.

– В них присутствует какое-то неотразимое обаяние, – заметил он.

– Это правда, – согласилась Минк, делая шаг в сторону, чтобы не чувствовать у себя на шее его горячего дыхания. – Хотя им не хватает несравненной прелести вашей супруги, генерал. Я повстречала ее, когда приехала во дворец в пятницу.

– Завтра утром она будет в Хелуан-ле‑Бэне. Там около дюжины термальных источников. Вы бывали в Египте?

– Много раз забиралась на вершину Великой пирамиды. Двое туземцев тянули меня вверх за руки, а третий замыкал шествие, требуя бакшиш. Пришлось отгонять его зонтиком.

Они пробирались сквозь поток визитеров, остановившись, лишь чтобы полюбоваться Большой королевской опочивальней с великолепным потолком, расписанным Веррио и изящными резными орнаментами Гринлинга Гиббонса[11]. Когда генерал сказал, что кровать кажется очень удобной, Минк быстренько переместилась в следующий зал. Наконец они добрались до Переходной галереи, где орды посетителей восторженно разглядывали «Триумфы Цезаря» – девять огромных полотен, протянувшихся по всей длине зала, – и другие важнейшие картины дворца.

Генерал Бэгшот стоял так близко к Минк, что она ощущала его присутствие даже по запаху.

– Они принадлежат кисти… – начал он.

– …Андреа Мантеньи[12], – прервала его она, делая шаг в сторону.

Генерал снова приблизился к ней:

– Совершенно верно. И были написаны по заказу…

– …Джанфранческо Гонзаги[13], маркиза Мантуанского, – добавила Минк и умолкла, заметив кучку трубочистов, устремивших на полотна грустные покрасневшие глаза. У каждого на плече было по щетке, грязные волоски которых пребывали в опасной близости от картин.

– Боже правый! – воскликнул генерал. – Подождите минуточку.

Пока генерал выпроваживал трубочистов, настолько энергично, что двое из них шлепнулись на пол, Минк воспользовалась случаем, чтобы улизнуть. К счастью, Бэгшот ничего не спросил о ней – Минк не имела ни малейшего желания поддерживать знакомство с генералом.

Принцесса вошла в отреставрированный кабинет Уолси. Некогда он относился к помещениям, даруемым королевой, а потом использовался под кладовую. Минк некоторое время с изумлением разглядывала сцены страстей Христовых, великолепный потолок эпохи Тюдоров и уже направилась в сторону Лестницы королевы, когда перед ней предстал генерал Бэгшот.

– Не могу вообразить, как этих трубочистов не заметили швейцары! – раздраженно сказал он, вытирая лоб носовым платком. – В жизни не встречал шайки таких сомнительных личностей, одетых в униформу. Судя по всему, трубочисты направлялись в апартаменты леди Монфор-Бебб. Зачем ей понадобилось сразу восемь человек? Эта женщина совсем выжила из ума, ее пора отправлять в психиатрическую клинику.

Когда они спускались по лестнице, генерал поинтересовался, не доводилось ли ей видеть привидений.

– Я в них не верю, – решительно заявила принцесса.

– Не сомневаюсь, что вы измените свое мнение, пожив здесь некоторое время, – заверил ее Бэгшот, отступая в сторону, чтобы дать дорогу проходившей мимо группе кокни. Он показал ей дверь справа. – Там Галерея с привидениями. По ней бежала Кэтрин Говард, ускользнув из своей спальни и надеясь уговорить Генриха Восьмого отменить казнь, но была поймана его стражами. Говорят, ее призрак бродит там.

Он понизил голос, коснувшись тонким холодным пальцем тыльной стороны руки Минк, сжимавшей перила лестницы:

– Галерея закрыта для публики, но, возможно, как-нибудь вечерком, когда не будет моей жены, я сумею раздобыть ключ. И тогда мы вдвоем с вами сможем заглянуть туда и проверить, не появится ли призрак Кэтрин.

Принцесса отдернула руку:

– Это было бы восхитительно. Я непременно возьму с собой миссис Бутс. Она никогда не видела привидений.

Генерал с испуганным видом продолжил спускаться по ступеням, пока они не дошли до коридора внизу. Бэгшот указал на дубовую лестницу:

– Она ведет в Галерею серебряного жезла, которую, по слухам, посещает дух Джейн Сеймур[14], умершей во дворце после родов. Там живет леди Беатрис. Говорят, это привидение свело ее с ума. Долгие годы леди Беатрис носила траур, а потом вдруг увлеклась нарядами столь кричащих расцветок, что стала походить на тукана из зоологического сада. Впрочем, скоро сами увидите. Теперь я должен показать вам Большой зал Генриха Восьмого. В нем прошло первое представление «Макбета». Кстати, заодно разбужу швейцаров, которые, вместо того чтобы не давать посетителям портить гобелены, наверняка спят как сурки, проведя весь вечер в пабе «Кардинал Уолси»[15].

По пути они встретили рослую женщину с высокими скулами, одетую в траур. Ее голубые глаза выделялись на беспросветно-черном фоне. Капор был туго затянут ниже подбородка. Генерал приподнял шляпу, она кивнула в ответ и быстро прошла мимо, с нескрываемым любопытством взглянув на принцессу.

– Это леди Бессингтон, – сказал он, понизив голос. – Вы с ней успели познакомиться? Она одержима папоротниками и своим покойным мужем, четырнадцатым графом Бессингтоном, последним, кто носил этот титул. Обменявшись с ней апартаментами, мы обнаружили, что она превратила свое жилище в мемориал, посвященный мужу. Его инициалы можно найти на мраморном полу в зале, а на стенах кабинета обозначены все битвы, в которых он участвовал. Моя жена, к несчастью, до сих пор не выздоровела, а то давно уничтожила бы все упоминания о графе. Его вдова такая красивая женщина, что ей непременно следует выйти замуж снова.

Минк обернулась и проводила графиню взглядом, пока та не скрылась из виду.

– А мне казалось, что обмен апартаментами нарушает правила.

– Так оно и есть, – признался генерал. – Но лорд-гофмейстер в конце концов дал свое согласие. Ему, бедняжке, пришлось писать ответы на целую череду писем – моя жена весьма настойчивая особа. Леди Бессингтон вечно жаловалась на стоимость обогрева ее комнат, а нас поселили в тесное жилище эпохи Тюдоров в Рыбном дворе. Вид из окон был ужасный, а теперь мы имеем возможность любоваться рекой. Все, конечно, были в ярости, что нам разрешили этот обмен. Правда, приходится терпеть жалкие попытки леди Монфор-Бебб освоить фортепиано. С этой мукой не сравнить даже топот экскурсантов в парадных покоях под нами. Можете мне поверить.

Внезапно раздалось громкое хрипение, словно кого-то душили. Этот звук заглушил даже веселое гудение посетителей. Принцесса и генерал разом обернулись и увидели шарманщика, который обычно располагался за Трофейными воротами. Часовые были вынуждены терпеть одну и ту же жалобную песню, исполняемую в каком-то рваном, неправильном ритме. Шарманщик, носивший шляпу-котелок с изломанными полями, медленно, с тихой улыбкой крутил ручку своего орудия пытки, обтрепанные рукава его пальто достигали костяшек пальцев.

Генерал Бэгшот, шагнув в его сторону, поинтересовался, что он здесь делает. Тот объяснил, что его наняла играть под своим окном леди Монфор-Бебб. Шарманщик, продолжая крутить ручку инструмента, сопровождал свою игру короткой декламацией, надеясь заработать у публики несколько лишних пенсов.

Вернувшись к принцессе, генерал объявил о своем намерении выяснить, что, в конце концов, задумала его соседка. Наклонившись поближе к своей спутнице, он прошептал:

– Подумайте насчет нашего маленького рандеву в Галерее с привидениями. Но только вдвоем с вами, – добавил он, остановив взгляд на груди Минк.

Не успела она ответить, как Бэгшот внезапно обернулся и уставился на человека в очках, черном сюртуке и цилиндре. Тот торопливо проходил мимо, бережно держа под мышкой мерную линейку.

– Это мистер Блад, гробовщик, – выдохнул генерал с открытым от изумления ртом. – Интересно, по чью душу он явился?

Глава 4

Губительные последствия домашнего пудинга

Воскресенье, 20 марта 1898 г.

Минк и Пуки, обе с зонтиками, вышли рано, чтобы поспеть на церковную службу. Влажный от дождя воздух был напитан ароматами садов. Минк шла быстро, но вовсе не потому, что миссис Бутс предупредила ее о возможности соседства с дурнопахнущими солдатами. И она отнюдь не спешила вознести хвалу Господу за Его многочисленные благодеяния: на данный момент они не были столь уж очевидны. Непреодолимое любопытство, вызванное внезапным появлением мистера Блада, – вот что подняло принцессу с постели в столь ранний час.

Когда они подошли к Королевской церкви, там уже стояла преисполненная благочестия толпа. Подолы юбок у женщин намокли от дождя. Многие из них были облачены в вечный траур, другие натянули меховые палантины до ушей, чтобы защититься от сквозняков, гуляющих в крытых галереях эпохи Тюдоров.

В гуще людей стояла миссис Бутс. У нее был раздраженный вид, присущий женщине, которая не только опоздала на пароход, но вдобавок обнаружила, что следующего придется ждать целую неделю. Внезапно двери церкви открылись, и толпа дам хлынула внутрь с решимостью, свойственной вдовам титулованных лиц на распродаже тканей. Экономка осталась стоять на месте, ожидая пока не прекратится суматоха.

Минк подошла к ней.

– Я все думаю, миссис Бутс, неужели Астрономические часы действительно остановились? – спросила она, улыбнувшись.

– Пока нет, но уверена, что это непременно случится. Бывает, подагра скрючит так, что заставляет смотреть только вперед, а бывает предчувствие. Я не из тех, кто не способен отличить одно от другого.

– Несомненно, миссис Бутс, вы женщина, чьи предсказания заслуживают доверия. Я спрашиваю только потому, что видела вчера во дворце гробовщика.

Экономка покачала головой, пробормотав:

– Крайне недостойное поведение. Даже говорить об этом не хочется.

– И все же расскажите.

– Совершенно уверена, что никто из обитателей дворца не умер. Хотя, если быть откровенной, о некоторых я ничуть бы не пожалела.

Экономка предположила, что появление мистера Блада и прочих торговцев было чьей-то злой шуткой.

– Уж и не знаю, кто за этим стоит. Сначала думала – генерал: всем известно, что он недолюбливает леди Монфор-Бебб. Поверьте, я совсем не любительница сплетничать, пусть этим занимаются обитатели дворца.

Миссис Бутс направилась к дверям церкви. Проходя мимо Минк, экономка склонилась к ней и прошептала более громко, чем обычно:

– На священника в очередной раз нашло, и они побуянили с органистом. Я всегда запираю вино для причастия в буфете и выдаю ключ причетнику только перед церковной службой, но, похоже, священник пошарил у него в карманах.

Приподняв юбки, она взошла по деревянным ступеням к Королевской скамье, объяснив, что лорд-гофмейстер позволил принцессе ею пользоваться.

– Он говорит, не надо даже спрашивать об этом. Но откуда я знаю, как поступить, когда дело касается иностранной королевской особы? Мне только-то и надо было стереть пыль, я так прямо и сказала.

Миссис Бутс помчалась дальше, а принцесса заняла место в отдельной галерее и стала разглядывать потолок церкви, расписанный для Генриха VIII и при реставрации восстановивший свой ярко-синий цвет. Но вскоре ей наскучило одиночество, и она спустилась обратно. Звук шагов Минк заставил многих повернуть голову в ее сторону.

Сидя на задней скамье рядом с Пуки, принцесса обратила внимание, что все дамы сгруппировались в правой части церкви, их шляпки ярких расцветок выделялись на черном фоне. Некоторые оборачивались: по скамьям пронесся шепот, что сзади сидит дочь махараджи.

Скамьи в середине церкви мало-помалу заполнялись джентльменами с цилиндрами в руках и офицерами, живущими в дворцовых казармах. Среди них Минк заметила доктора Хендерсона. Принцесса не могла понять, что он сотворил со своими волосами: кудряшки на затылке как-то странно топорщились. Внезапно доктор обернулся, и Минк поймала его удивленный взгляд. Она отвела глаза в сторону, но через пару минут они вновь остановились на шее Хендерсона.

Когда солдаты и обслуживающий персонал дворца заняли оставшиеся места, в церковь вбежала запыхавшаяся женщина в большой соломенной шляпе, украшенной двумя чучелами колибри. Она нерешительно посмотрела на уже занятые дамами места. Те с победным видом встречали ее взгляд. Вновь пришедшая медленно опустилась на край скамьи рядом с мужчиной, одетым в дешевый готовый костюм. Руки его явно не знали маникюра.

По номеру на доске прихожане нашли «Свете тихий» в своих сборниках церковных псалмов. Но когда органист Амос Шусмит заиграл, в звуках, рожденных его лишенными вдохновения пальцами, не обнаружилось и намека на какой бы то ни было свет. Преподобный Бенджамин Грейлинг, ничуть этим не смущенный, запел так громко, что могли расступиться воды не только Красного, но также Мертвого, Черного и Балтийского морей. Тем временем невидимый Амос Шусмит с дьявольским бесстыдством продолжал барабанить мотив «Моей надежды на Предвечного», пока испуганный до смерти мальчишка, которого отрядили надувать мехи органа, молил Бога об избавлении. Прихожане колебались, какую мелодию подхватывать. Хор тоже был в недоумении, и какое-то время преподобный Грейлинг пел в одиночестве, словно взывая к далекому кораблю в тумане где-то у берегов Ньюфаундленда.

Но все-таки какая-то общность между священником и паствой установилась. Многие обитатели дворца и офицеры подхватили псалом в знак солидарности с преподобным Грейлингом, ощущая его в этот миг старшим по званию, духовным наставником. Однако хор, состоявший из деревенских мальчишек, шел вслед за органистом – тот был одним из них. Хор поддержали дворцовые слуги и солдаты, естественным образом вставшие на сторону простолюдина. Иные просто ждали, чья возьмет, мысленно делая ставки на победителя, и издавали отдельные звуки, изредка раскрывая рот, подобно страусу эму.

Однако неудача с пением церковного псалма была не единственным событием, которое оживленно обсуждали прихожане, выходя из церкви. Дело в том, что, когда все уселись перед началом службы, молодая леди почему-то встала и, постояв несколько секунд, качнулась влево, потом вправо и рухнула с горестным вздохом на черно-белые мраморные плиты. Доктор Хендерсон немедленно вскочил, подбежал к ней, аккуратно поднял и быстро вынес из церкви. Как только они остались наедине, ее глаза чудесным образом раскрылись, словно она и не падала в обморок.

* * *

Пуки стирала кружева своей хозяйки в кухонной раковине, поминутно стряхивая тараканов то с одной, то с другой ноги. Насекомые падали на пол и стремительно разбегались. Зазвенел колокольчик у двери черного хода. Открыв ее, Пуки обнаружила на пороге низкорослую служанку с тонкими чертами лица и светлыми волосами, завязанными сзади в пучок. Она держала в руке блюдце, накрытое белой полотняной салфеткой. Девушка представилась как Элис Кокл, прислуга леди Бессингтон.

– Я видела вас на церковной службе и решила приготовить вам «пьяный торт». Любимое лакомство ее светлости. Когда готовила, использовала даже больше хереса, чем обычно. Подумала, что вино не помешает: представляю, каково жить в этом сыром доме да вдобавок слушать шум из лабиринта. Служанка миссис Кэмпбелл так к этому и не привыкла.

Пуки почувствовала благодарность к этой приветливой девушке, ведь никто из дворцовой прислуги раньше с ней не заговаривал. Проведя Элис на кухню, Пуки усадила ее за стол и стала заваривать чай.

– Вы не похожи на служанку, – заметила индианка, доставая лучшую фарфоровую посуду своей госпожи. – Они обычно пренебрегают буквой «н» и любят почесать языками. Хорошенькие девушки вроде вас, как правило, занимают должность не ниже горничной.

– Да и вы ничем не напоминаете прислугу, – ответила Элис, оглядев Пуки с ног до головы. – Говорят, что вы единственная служанка принцессы.

Пуки, присев напротив, отрезала два больших куска торта и поставила тарелку перед Элис.

– Я всегда была личной горничной ее высочества, – сказала Пуки, вздернув подбородок.

Элис недоверчиво уставилась на нее:

– Значит, вы были камеристкой и теперь скатились до положения «прислуги за всё»? Что же вы такого натворили? Заложили фамильную посуду?

Услышав подобное предположение, Пуки недовольно нахмурилась:

– Обстоятельства ее высочества изменились, и ей пришлось распустить всех слуг, кроме меня.

– Вот это да! Ну и повезло же вам! Почему именно вас она оставила?

Пуки, обдумывая ответ, долго смотрела в потолок.

– Я не только послушна, но к тому же бесстрашно защищаю гардероб ее высочества от моли, – сказала она, усмехнувшись.

Элис кивнула в сторону кухонной плиты:

– И вот теперь вам приходится делать всю готовку и уборку за меньшую плату?

– Для меня большая честь служить ее высочеству, – ответила Пуки, горделиво выпрямившись. – Ее отец был махараджей Приндура. Когда моя мать узнала, на кого я работаю, она три дня плакала от счастья.

Элис удивленно приподняла бровь:

– Странно, что, узнав о случившемся, она не плакала три дня от стыда.

Пуки нахмурилась.

– Я не разношу сплетен о его высочестве, – заявила она, разливая чай.

– Пусть даже так, но вам, наверное, было нелегко в один прекрасный день заняться мытьем полов. Почему вы безропотно смирились со своим новым положением?

Пуки вскинула подбородок:

– Мое место рядом с ее высочеством. Я разделяю с ней и печали и радости.

Элис удивленно уставилась на нее:

– Значит, вы еще из тех служанок? Их не так-то много осталось. Ее светлость добра ко мне, но я не могу похвастаться такой преданностью. Хотела бы стать камеристкой. Какие красивые платья можно получить, когда они наскучат хозяйке! Правда, госпожу для себя надо выбирать очень тщательно. Есть такие, кто не любит отдавать свои старые платья камеристкам: этим леди не нравится, что те щеголяют в одежде, которую они сами недавно носили.

Пуки положила в чай немного сахара.

– Ее высочество отдает мне свои платья, но я их не надеваю. Уж очень смешно в них выгляжу. Одежда принцессы очень изысканная, а у меня большие ноги. Поэтому я вынуждена продавать эти платья, а деньги отсылать матери.

Взяв кусок торта, Элис сказала:

– Иногда мне приходит в голову, что хорошо бы отправиться на работу в колонии.

– Не впадайте в пагубную привычку думать, что где-то в другом месте жизнь для вас была бы намного лучше. Моль есть повсюду, – сказала Пуки с набитым ртом.

– Не все наши хозяева и хозяйки одинаковы, – заметила Элис. – Рано или поздно вы все равно узнали бы от кого-нибудь, что я была горничной у Бэгшотов. Четыре года назад генерал обвинил меня в воровстве. К несчастью, его жена тогда была больна и не смогла меня защитить. Миссис Бэгшот – лучшая госпожа, которая у меня когда-либо была. Она даже намекала, что я стану ее следующей камеристкой. Но генерал уволил меня без всякого предупреждения и отказался давать письменную рекомендацию. Вот почему теперь я на побегушках у графини. Очень благодарна, что ее светлость вообще меня взяла, больше никто не хотел, но она платит мне жалованье как прислуге из Германии. Мерзкая работенка – обслуживать генерала. Держитесь от него подальше.

Пуки налила ей еще чая.

– Значит, вас понизили в должности: были горничной – стали «прислугой за всё»? Почти так же, как я.

Элис скрестила руки на груди:

– Если хочется выпить кружечку пива, хожу в «Королевский герб» вместе со слугами самого низкого пошиба. Настоящая дыра! По справедливости, мое место в «Митре», с дворецкими и экономками.

Пуки снова села, держа в руках чашку с блюдцем.

– Мы обе выполняем работу, не соответствующую нашему статусу. И все же надо быть благодарными, что состоим на службе и приносим пользу. А сейчас доедим этот торт, пока ее высочество не увидела. Этим мы избавим ее от опасности располнеть. Хорошая прислуга всегда в первую очередь думает о своей хозяйке.

Элис сделала еще глоток и взглянула на пол:

– Как вы собираетесь бороться с тараканами? От них мурашки бегут по телу.

– У меня есть план на этот счет, и он очень хорош, – ответила Пуки, потягивая чай.

* * *

Позднее в тот же день Минк разглядывала книжные полки в библиотеке, выискивая руководство по этикету. Она, конечно, хорошо изучила порядок приглашений, ритуал дневных светских визитов, но уже после ее переезда во дворец вступили в действие новые правила. Выбрав несколько томов, она перенесла их на отцовский письменный стол и начала перелистывать в поисках указаний. Один текст гласил, что, когда в округе появляется новый жилец, старожилы шлют ему свои визитные карточки. Если с кем-то из них он хочет познакомиться, то посещает их лично в течение недели или оставляет карточку. В маленьких городах обычно ждут, пока о новоприбывшем не станет известно больше.

В другом руководстве было сказано, что в сельской местности все происходит иначе: первый шаг делает новичок. Минк не имела ни малейшего представления, каким правилам подчиняется дворец в Мидлсексе – городским или сельским. Ее положение еще больше осложнялось тем, что она, как принцесса, пусть и иностранная, была выше окружающих по своему статусу. Однако нет никакой уверенности, встретит ли она здесь такое же обхождение, как в домах лондонских друзей и знакомых. Большинство из них, впрочем, прекратили наносить принцессе визиты, когда в газетах появились скандальные подробности смерти ее отца. Эта отвратительная история дополнялась новыми сплетнями. Возвращению Минк в светское общество теперь препятствовали также явные признаки финансового неблагополучия – ничто больше этого не могло отвратить от нее представителей высшего сословия.

Принцесса открыла еще одно руководство по этикету, но долго не могла разобрать ни слова: ей вспомнился тот ужасный миг уже почти год назад, когда ее мир изменился навсегда. Она только что написала очередное письмо и глядела в сад, надеясь увидеть там знаки близкой весны, когда Бэнтам подошел к ней с таким озабоченным видом, будто обнаружилась нехватка тарелок в шкафу. Бросив взгляд на садовника, дворецкий выразил желание побеседовать с ней наедине. Бэнтам подвел ее к скамейке у яблони, усадил и лишь тогда объявил ужасную новость о смерти махараджи.

Дворецкий расплакался навзрыд, хотя и гордился своим умением скрывать любые эмоции, выработанным за долгие годы прислуживания за обеденным столом. Минк предложила ему свой носовой платок и, отдавшись нахлынувшим чувствам, ждала, когда тот успокоится.

Бэнтам долго и многословно извинялся, потом взял себя в руки (лишь красный нос наносил некоторый урон его достоинству). Он сопроводил Минк через лужайку в гостиную и привел миссис Гринсливз, экономку, которая стояла перед принцессой, ломая руки и не находя нужных слов. Но скрыть происшедшее было невозможно: махараджа скончался в опиумном притоне Ист-Энда. Под ним в этот момент лежала, такая же голая, как и он, девушка, приходившая по утрам к ним в дом чистить обувь и ножи.

Поводом для сплетен послужило даже не столько это сомнительное заведение, хотя оно и добавило им определенную пикантность, сколько низкое общественное положение девушки, не говоря уже о ее красочных показаниях в ходе расследования. Она изъяснялась столь грубо и примитивно, что вряд ли могла рассчитывать когда-нибудь на место с жильем.

Слушание этого дела привлекло так много зрителей, что возникла потасовка при попытке проникнуть в зал суда без очереди. Коронер вызвал для дачи показаний Мод Поссе сразу же после того, как доктор, проводивший вскрытие трупа, засвидетельствовал, что смерть индийца была вызвана не наркотиками, как многие предполагали, а тяжелым сердечным приступом из-за чрезмерного напряжения сил. Поправив очки на красном носу, коронер вперил взор в служанку и спросил, как она оказалась под мертвым махараджей.

Юная девушка в воскресном сестринском капоре, говорящая с акцентом, от которого могло свернуться молоко, объяснила, что миссис Гринсливз наняла ее временно, поскольку третий ливрейный лакей внезапно заболел. Однажды утром она встретила махараджу на подъездной аллее: он искал сбежавшего дикобраза. Выслушав описание зверька, она присоединилась к поискам, желая увидеть это экзотическое животное. Вскоре девушка заползла в кусты, объявив, что нашла пропажу. Однако махараджа сообщил, что она обнаружила всего лишь ежа, и смахнул листок с головы служанки. Он предложил ей заглянуть в оранжерею, где они и отыскали беглеца. Дикобраз, привлеченный сильным запахом пота, обнюхивал башмак садовника.

Потом махараджа предложил показать ей ананасы – плод болезненного пристрастия главного садовника к тепличной выгонке растений. Они долго ходили вокруг фрукта, который девушка никогда прежде не пробовала. Блестела редеющая шевелюра махараджи, смазанная чудодейственным препаратом для укрепления волос, тускло-коричневые кудряшки были наскоро сколоты булавкой.

Голова девушки закружилась от жары и сладкого аромата. Махараджа усадил служанку на скамейку и коснулся ее руки. Вскоре он уже гладил ее повсюду, придя к выводу, что плод вполне созрел. Сразу попав под гипноз этого пахнущего благовониями человека, служанка ощущала, как его пальцы с наманикюренными ногтями ползут вверх по ее чулку, залезают в панталоны, щупают мякоть ее бедра. Щеки девушки раскраснелись от этих нежных прикосновений, их губы встретились, и все внешние приличия вмиг испарились.

Дикобраз поднял свои иглы, испуганный экстатическими хрипами, и три перезрелых ананаса упали на землю вместе с последним страстным усилием махараджи.

Каждое следующее утро, приходя чистить обувь и ножи, Мод Поссе тайком пробиралась в оранжерею для встречи со своим повелителем. Когда она уходила, на земле оставалось такое множество битых фруктов, что миссис Уилсон начала жаловаться на их нехватку для стола. Главный садовник, заподозрив в этом воров, заявил о своем намерении регулярно обходить дозором угодья.

В тот вечер махараджа, перехватив по пути спешившую на свидание с ним девушку, попросил ее ждать в конце дороги. Двухколесный экипаж привез их в Лаймхаус, район Ист-Энда. Здесь, в лавках с китайскими названиями, продавался корень имбиря, напоминавший распухшие руки, и бутылочки с лекарствами, для изготовления которых убивали невиданных животных.

Экипаж остановился у опиумного притона, где выстиранное белье какими-то отвратительными знаменами свешивалось с окон верхних этажей. Они прошли мимо прилавка со множеством сортов табака и медными весами, направляясь в заднюю комнату, отгороженную грязным одеялом. Лежащие вокруг завсегдатаи даже не шелохнулись при появлении дородного индийца в шикарном костюме с Сэвил-роу[16] и совсем юной девушки в поношенном корсаже с чужого плеча, не доходящем до верха юбки.

Единственным, кто обратил на них внимание, был китаец, перемешивавший какое-то зелье в кастрюле, используемой для приготовления опиума. Махараджа сунул несколько монеток в его покрытую пятнами руку, и парочка поднялась по лестнице на верхний этаж, где они устроили любовное гнездышко в комнате, в которой не было ничего, кроме сундука, принадлежавшего моряку, так и не вернувшемуся, чтобы его забрать.

Махараджа разостлал на полу найденный здесь же кусок шелка, переложил на подоконник раковины, которые пропавший моряк собирал для своей жены. Индиец и его подружка наслаждались друг другом, не обращая внимания ни на шум доков за окном, ни на дурманящий запах, проникавший в их каморку сквозь доски пола.

Недели плавно перетекали в месяцы, и они наконец сумели выразить свою любовь словами, удивляясь тому, что эти слова означали. И тогда махараджа извинился перед своей возлюбленной за эту неряшливую обстановку и предложил Мод Поссе перебраться в отель. Но девушка отказалась, предпочтя остаться в этой комнате, стены которой пестрели надписями на неизвестных ей языках. В них звучало страстное томление по возлюбленным, оставшимся на далеких берегах.

Когда коронер спросил Мод о том роковом дне, она объяснила, что, совершив примерно половину своих обычных движений, махараджа внезапно остановился и рухнул на нее. Служанка ткнула его в ягодицы, но никакой реакции не последовало, а когда она попыталась выбраться, поняла, что пригвождена к полу. Вопли голодного младенца в соседней комнате заглушали крики девушки. Стук в пол наконец был услышан, и помощь пришла, когда костяшки ее пальцев были содраны в кровь. Вошедший в комнату китаец оттащил труп махараджи в сторону, а у нее все слезы уже были выплаканы.

– О чем вы думали, лежа под ним все это время? – спросил коронер, чье любопытство явно вышло за рамки приличий.

Всё жюри присяжных в едином порыве подалось вперед, а кто-то из публики приставил к уху слуховую трубку, чтобы не упустить ни слова из сказанного этой девчонкой в разбитых башмаках.

– Что ему не надо было есть так много домашнего пудинга с джемом, – ответила она.

Коронер сделал все возможное, чтобы остановить последовавший за этим взрыв хохота, однако, когда порядок был восстановлен, ему все же пришлось объявить перерыв. Члены жюри вернулись в зал после нелегких раздумий, и старшина присяжных, прочистив глотку, объявил вердикт: смерть махараджи была вызвана естественной причиной.

Увы, этим дело не закончилось. Паб «Джордж» рядом с опиумным притоном был переименован в «Башмаки и ножи», торговцы экзотическими животными составляли длинные списки – внезапно появилось множество желающих купить дикобраза, а шеф-повар отеля «Савой» создал ананасовый торт с меренгами под названием «Толстый махараджа». Но еще больший ущерб репутации покойного нанесло неизбежное попадание этого сюжета в репертуар мюзик-холлов, где песни с обидной точностью передавали акцент индийца. Мелодии самых популярных из них напевали на верхних площадках омнибусов, в картинных галереях и даже в очередях у Английского банка. И через год еще можно было услышать хор гуляк, вываливающихся из паба в час его закрытия:

Наш махараджа любил дам и пироги,

Был аппетит тому виною, что он умер.

Когда он впал в любовный пыл,

свою подружку раздавил

Лишь потому, что часто ел домашний пудинг.

* * *

Принцесса все еще держала в руках книгу с правилами этикета, когда в дверях библиотеки появилась взволнованная Пуки.

– Графиня Бессингтон, леди Беатрис Фишер и леди Монфор-Бебб хотят видеть вас, мэм.

Ошеломленная, Минк смотрела на нее во все глаза:

– Ты впустила их?

– Да, мэм. Гостьям, как видно, понравились ваши предки на картинах: леди глаз от них не могут оторвать.

Принцесса пыталась сообразить, есть ли у нее время, чтобы переодеться, но отказалась от этой идеи: вряд ли что-нибудь вызывает большее раздражение, чем ожидание, когда хозяйка дома наконец выберет подходящее платье.

Выйдя в гостиную, Минк обнаружила трех посетительниц, сидящих рядком на диване у камина и разглядывающих все вокруг. При ее появлении дамы встали.

Посредине, опираясь на трость, стояла леди Монфор-Бебб. Волосы пепельно-серого цвета и дряблая кожа напудренного подбородка недвусмысленно напоминали о ее возрасте: почти восемьдесят лет. Однако в манере держаться этой престарелой леди ощущался некий вызов судьбе, который поддерживал ее жизненные силы. Рукава ее жакета с буфами на плечах плотно прилегали к телу согласно последней моде, шляпка, явно купленная у заслуживающей доверия модистки, подобрана в тон остальной одежде. Хоть леди Монфор-Бебб и была по своему социальному статусу ниже всех присутствующих, она представилась первой решительным голосом классной наставницы, а потом повернулась к двум другим дамам.

– Принцесса, разрешите познакомить вас с графиней Бессингтон, – сказала она, указывая на женщину вдвое моложе себя в траурной одежде.

Минк сразу же вспомнила: она видела эту даму на экскурсии по дворцу, проведенной генералом Бэгшотом. Графиня, которая была выше рангом двух других посетительниц, подняла на Минк свои голубые глаза и улыбнулась с такой теплотой, что сразу стала незаметной ее бледность, вызванная тяжестью утраты и подчеркнутая траурным облачением. Из-под ее капора виднелись темные локоны, в которых проблескивала преждевременная седина.

– А также с леди Беатрис Фишер, – добавила леди Монфор-Бебб.

Минк вспомнила женщину в шляпке с колибри, поздно явившуюся на церковную службу. На этот раз ее головной убор был украшен несколькими бабочками того же размера. Леди Беатрис Фишер оставалось три года до шестидесятилетия, нос ее был усеян веснушками, которые ни одно патентованное средство никак не могло вывести. Леди Беатрис улыбнулась, нервно теребя пальцами золотистую накладную челку, плохо сочетавшуюся с остальными волосами какого-то ужасного горчичного оттенка.

Женщины расселись на диване, как стайка птиц, напротив них Минк поставила отцовское кресло. Опершись на кварцевую ручку своей трости, леди Монфор-Бебб выразила надежду, что принцесса не сочтет их визит неуместным: при данных обстоятельствах они несколько запутались в правилах этикета.

– Предполагается, что нам следует нанести визит первыми, поскольку вы недавно прибыли во дворец. Однако вы принцесса и вправе сами решать, кого посетить.

Леди Беатрис подалась вперед:

– Мы не знали, правильно ли поступаем, ведь ни одна из нас не была уверена, какие иностранные титулы имеют приоритет в Англии. Пришлось написать лорд-гофмейстеру и спросить его мнение на этот счет.

– Он ответил, что, когда дело касается иностранных титулов, следует придерживаться законов учтивости, – пояснила графиня, держа на коленях руки в черных перчатках. – Лорд-гофмейстер также добавил, что этикет нанесения визитов столь же запутан, как дворцовый лабиринт, и он не в силах его понять. Поскольку этот обычай особенно важен для дам, лорд-гофмейстер предложил нам самим во всем разобраться. После продолжительных дискуссий мы так и не пришли к единому мнению и решили посетить вас, – сообщила она с торжествующей улыбкой.

Принцесса наблюдала, как леди Монфор-Бебб поднесла свой лорнет к кучке книг на приставном столике.

– Я вижу, что вы восхищаетесь мистером Диккенсом, – заметила она, раздувая ноздри.

Леди Беатрис снова подалась вперед и сказала, понизив голос:

– Никто из тех, кто здесь живет, не читает мистера Диккенса.

– Неужели? – ошеломленно спросила Минк.

Три дамы отрицательно покачали головами.

– Разве это возможно после того, что он написал о нас? – пояснила графиня, поднеся руку к горлу.

– А что он написал? – поинтересовалась Минк.

– Он назвал нас цыганками! – выпалила леди Монфор-Бебб в таком волнении, что у нее задрожал подбородок.

– И думает, что все мы ждем более выгодного предложения, – негодующе добавила графиня.

– В «Крошке Доррит», – пояснила леди Беатрис, широко распахнув глаза. – Мы предпочитаем читать «Войну миров» мистера Уэллса. Когда марсиане высадились в Суррее, они разрушили уокингскую станцию и сожгли Ричмонд, но оставили Хэмптон-Корт совершенно нетронутым, как и положено здравомыслящим чудовищам.

Две другие дамы смущенно смотрели на принцессу.

Леди Монфор-Бебб внимательно оглядела комнату, заметив над камином французское зеркало, высокое и узкое, как того требовал этот стиль, и индийские часы на каминной полке, накрытые стеклянным колпаком, чтобы защитить их от сажи.

– Должна сказать, вы все устроили изумительно. Какая жалость, что в Чащобном доме обитали садовники! Не думаю, что миссис Кэмпбелл смирилась с этим обстоятельством.

Графиня и леди Беатрис покачали головами.

– Миссис Бутс упоминала, что с бедной миссис Кэмпбелл случилось какое-то несчастье, – сказала Минк.

Женщины переглянулись.

– Да, было такое, – объяснили они. – Миссис Кэмпбелл стояла на верхней площадке омнибуса, когда кучер внезапно тронулся. Потеряв равновесие, она упала через заднее ограждение.

– Но этим дело не кончилось. В довершение всего на нее наехала ручная тележка уличного торговца овощами, доверху наполненная брюссельской капустой, – сказала леди Монфор-Бебб, закрывая глаза.

– А этот торговец оказался бывшим адвокатом, лишенным права практиковать, – добавила графиня.

Леди Беатрис смотрела куда-то вдаль.

– Если кому-то суждено попасть под колеса, пусть уж тогда это будет запряженный четверкой экипаж, а на нем – отличная пара ливрейных лакеев с элегантными икрами, – сказала она, задумчиво улыбнувшись.

Две другие дамы посмотрели на нее с явным неодобрением.

Леди Монфор-Бебб, обернувшись к Минк, сообщила, что, несмотря на все эти печальные обстоятельства, в Королевскую часовню на отпевание миссис Кэмпбелл пришло очень много народу.

– Трудно поверить, что официально принятая версия Библии была задумана во дворце Хэмптон-Корт, если вспомнить недостойное поведение служителей церкви нынешним утром, – сказала принцессе леди Монфор-Бебб. – Впрочем, вражда между священником и органистом – не единственная непристойность. Раньше экономка следила, чтобы места в церкви занимали строго по рангу и старшинству, но разгорелись такие споры, кто кого выше по своему положению, что лорд-гофмейстер решил: пусть каждый прихожанин занимает любое место. Нужно приходить пораньше, если хочешь быть уверен, что не окажешься рядом со старшим дворцовым каменщиком.

Она повернулась к леди Беатрис:

– А вы сегодня утром опять сидели рядом с виноградарем. Нужно быть в церкви минут за сорок до начала службы. Придется брать с собой вышивание или книгу. «Войну и мир», например, – сегодняшние события заставляют вспомнить об этом романе.

Леди Беатрис разгладила платье.

– Моя кухарка проспала и не разбудила меня вовремя, – пробормотала она. – Я до сих пор не сумела найти замену для своей горничной. Не могу взять в толк, чем ее так напугали два новых привидения. К Джейн Сеймур она вполне привыкла.

– Не берите опять парижанку, – посоветовала леди Монфор-Бебб. – Они такие ветреные. В следующий раз попробуйте служанку из Швейцарии – те гораздо надежнее и не страдают от великих идей. Что касается кухарки, если она будет по-прежнему просыпать, ей придется купить кровать, специально сконструированную для слуг. Я видела такую на Великой выставке[17]. С часовым механизмом, который в определенное время убирает опору в ногах кровати, и спящий падает на пол.

Леди Беатрис в задумчивости теребила свою челку:

– Я взяла бы эту кровать для своей дочери. Мне не поднять ее с постели. Не знаю, что с ней не так, но, к счастью, всякий раз, когда она падает в обморок во время церковной службы, на помощь к ней приходит доктор Хендерсон. Ей давно пора иметь свою семью, только вот мужа теперь найти трудно: столько народу эмигрировало в Австралию, Южную Африку, Индию и Канаду. Ситуацию еще более усугубляют американки, которые проникают в лондонское светское общество, притворяясь, что они миллионерши, и уводят самых лучших женихов. От них, кстати, страдают не только англичанки. Им удалось заполучить половину европейской знати. Принцесса Сан-Фаустино, принцесса Колонна и графиня фон Вальдерзее, дочь бакалейщика – все они американки.

Леди Монфор-Бебб прикрыла глаза.

– Благодарение богу, принц Уэльский уже женат, – сказала она, содрогнувшись.

Леди Беатрис повернулась к ней, все еще кипя от негодования:

– А помните, когда мы были на вокзале Юстон в прошлом году, на бриллиантовый юбилей королевы приехали эти американки, нагруженные чемоданами и шляпными коробками? Они надевали драгоценности с самого утра!

– И не вспоминайте! – взмолилась леди Монфор-Бебб, подперев голову рукой. – Только подумаешь, какой шум они подняли, сразу начинает звенеть в ушах.

– В пользу американцев можно многое сказать, – вмешалась в разговор Минк. – Их литераторы не проявляют враждебности к своим коллегам противоположного пола, сыновья и дочери обычно наследуют одинаково, женщины добились избирательного права в четырех штатах, многие из них более успешны в своих профессиях, чем мы. Как раз сегодня утром я прочла об американской матери и ее трех дочерях-правоведах.

– Здесь сказались их английские корни, – предположила леди Монфор-Бебб.

Графиня, улыбнувшись, сообщила:

– Этим утром я услышала новость от своей служанки. Среди нас персона из Америки!

Леди Беатрис отшатнулась, прижав руку к груди.

– Но ведь это не леди? – спросила она.

– Надеюсь, что нет, – сказала Минк. – Американские хозяйки лучше всех принимают гостей. Я знаю одну, которая специально заказала чучела тропических птиц для танцевального зала. Он после этого стал похож на беседку в саду.

– Нет, это джентльмен, к тому же холостяк, – ответила графиня, сделав паузу, чтобы усилить драматический эффект. – Гость дома Бэгшотов. Он говорит не «брюки», а «штаны», не «ботики», а «галоши». Служанок называет «девушками», что, понятное дело, производит на них сильное впечатление.

Леди Монфор-Бебб смотрела на нее разинув рот.

– Штаны? – переспросила она, пораженная ужасом. – Удивительно! Неужели его никто не поправил? Нельзя оставлять это на откуп генералу. Он не знает, как вести себя в такой ситуации. Въехав в соседние апартаменты, генерал зазвал меня на обед, и я жалею, что пошла. Все время, пока мы ждали, когда нас пригласят к столу, генерал провел перед камином в гостиной. Любому мусорщику известно, что джентльмену не подобает чистить камин. Уверена, он виноват в том, что целая вереница лоточников и уличных торговцев изводила меня весь вчерашний день. Даже гробовщик пытался снять с меня мерку! Он никак не хотел поверить моему лакею, что я еще в полном порядке, подозревал, будто здесь дело нечисто. Собирался уже звать констебля, так что мне пришлось самой появиться в дверях. Никогда еще не испытывала подобного унижения. Велела даже служанке телеграфировать, чтобы мне прислали настоящий черепаховый суп для восстановления сил. У бакалейщика кончились запасы.

Графиня убрала выбившуюся из-под капора прядь волос.

– Как вы думаете, генерал Бэгшот возьмет с собой американца на пасхальный пикник? – спросила она. – Конечно, он должен будет внести свой вклад. А кстати, что едят американцы?

– Они вечно жуют табак, – весело сказала леди Беатрис.

Две другие гостьи бросили на нее быстрый взгляд.

– Очень надеюсь, что генерал приведет его. Наша задача – сделать из этого человека настоящего англичанина, прежде чем он вернется в колонии, – сказала леди Монфор-Бебб.

Повернувшись к Минк, она предложила составить им компанию, объяснив, что обладатели пожалованных королевой апартаментов устраивают пикник раз в год перед Пасхой, чтобы избежать орд, осаждающих дворец в остальное время.

– В этом году мы проводим пикник довольно рано, и я все же надеюсь, что меня пригласят на Пасху куда-нибудь еще. Жизнь была бы куда более приятной, если бы уличные торговцы на праздники оставались в Хэмпстед-Хите. До сих пор помню, какой здесь царил кавардак, когда пять сотен лоточников из Пекхэма галдели у паба «Кардинал Уолси», прежде чем убраться в «Митру». Пришлось обратиться к гусарам, чтобы те помогли полицейским. Они свистели, но без всякого толка.

– Это было двадцать лет назад, – напомнила графиня.

– Уличные торговцы с тех пор нисколько не изменились. Некоторые черты характера ничем не искоренишь, – возразила леди Монфор-Бебб, сжимая ручку трости обеими руками. Она выглянула в окно. – Надеюсь, погода нас не подведет, иначе придется разбить бивуак в Дубовой гостиной дворца. В прошлом году мы чудесно провели этот день. Припоминаю только одну неприятность: кое-кто забыл принести гонг, чтобы созывать гостей к трапезе.

Леди Беатрис тронула свой локон.

– Меня отвлек мой дворецкий, который нес бланманже, – сказала она, нервно хихикнув. – Он иногда страдает подагрой.

Леди Монфор-Бебб мгновение разглядывала ее с неодобрительным видом. Потом объяснила Минк, что это был пикник по подписке – чтобы хоть немного упорядочить это мероприятие, иначе дело закончилось бы пятью наборами ножей при полном отсутствии тарелок и множеством булочек без масла.

– На самом деле масла никогда не бывает, – добавила она, глядя на графиню, которая при этом отвела глаза. – Каждый год одна из дам, чье имя мы называть не будем, обещает принести масла, однако этого никогда не случается из-за ее привычки не платить по счетам торговцу.

Леди Беатрис подалась вперед:

– Создается впечатление, что эта леди сильно нуждается: она велит своей служанке приносить домой все остатки еды.

– Дело вовсе не в этом, – сказала леди Монфор-Бебб, все еще глядя на графиню, которая рассматривала носки своих туфель. – Просто она не любит открывать кошелек. Я уж не говорю о количестве выпиваемого ею спиртного. Впрочем, это отдельная тема. Итак, – обратилась она к принцессе, понизив голос, – что вы хотели бы принести?

Минк медлила с ответом, глядя то на одну, то на другую гостью и думая, что́ могла бы приготовить Пуки.

– Как насчет пирогов с голубятиной? – предложила графиня, улыбнувшись. – Они всегда так вкусны, когда ешь их на пикнике. Насколько я знаю, у вас, как и у меня, прислуга выполняет всю работу одна. Уверена, что она прекрасно справится с пирогами. Без настоящего повара многого не можешь себе позволить. Мне, например, пришлось забыть о таком блюде, как суфле. Ну, зато бренди в целости.

– Бог посылает мясо, а дьявол повара, – сказала леди Монфор-Бебб, поджав губы.

Леди Беатрис резко наклонилась к принцессе, так что бабочки на ее шляпке задрожали.

– Если вам потребуется помощь, я знаю одну превосходную девушку, которая приходит по утрам чистить обувь и ножи, – сказала она весело. И тут же закрыла рот обеими руками.

Минк опустила глаза на ковер, ее щеки горели. Остальные две гостьи вдруг заинтересовались потолком. В этот миг хрупкую тишину нарушил раздавшийся снаружи звук банджо.

Глава 5

Несчастный случай с бланманже

Понедельник, 21 марта 1898 г.

Стараясь не обращать внимания на взгляды солдат, марширующих у своих казарм, Минк торопливо шла вдоль подъездной аллеи дворца. Воспоминания о недавнем опоздании на поезд заставляли ее торопиться. В шаге от принцессы шла Пуки, которая явно не одобряла желания хозяйки прогуляться по магазинам Уэст-Энда. У Трофейных ворот их увидел шарманщик и тут же схватился за рукоятку своего инструмента, хотя его уже дважды сгоняли с этого места полицейские. Чем ближе была принцесса, тем быстрее он крутил ручку шарманки, пока все птицы не покинули ветки близлежащих деревьев. Минк поспешно сунула пенни служанке, которая бросила его в обшарпанную чашку шарманщика, покончив тем самым с этой му́кой. Пуки бегом догнала хозяйку, не заметив взгляда продавца водяного кресса, прижавшего к сердцу скромный зеленый букетик.

Парочка перешла мост, не промолвив ни слова. Пуки смотрела больше под ноги, а принцесса наблюдала, как к ним приближается продавец мяса для кошек. Он тащил за собой ручную тележку, груженную кониной на палочках. За ней следовала целая процессия бездомных котов. Достигнув станции, Минк и Пуки уселись в некотором отдалении друг от друга на деревянную скамью в пустом зале ожидания, где скудный огонь, задуваемый мартовскими сквозняками, едва тлел в печи.

– Мы могли бы закусить в индийском ресторане «Ти и Тиффин». Его только что открыли на Нью-Бонд-стрит, – предложила Минк, надеясь, что карри приведет Пуки в чувство.

Служанка упорно разглядывала землю под ногами.

Принцесса, бросив взгляд на ее капор, предприняла еще одну попытку:

– Я все думаю, не забудет ли владелец странствующего цирка снова надеть на Альберта его красные вельветовые штанишки.

Но служанка так и не соизволила поднять головы. И тут Минк дала выход своему раздражению.

– Ты, наверное, полагаешь, что я должна вечно носить старые платья? Твоя обязанность – следить, чтобы я всегда появлялась на публике в лучшем виде, – заявила она, возвращаясь к их конфликту.

Ссора началась еще во время завтрака. Чтобы отвлечь себя в годовщину смерти махараджи от неослабевающих приступов душевной боли, принцесса объявила, что год траура закончился, а ей нечего надеть.

Пуки удостоила хозяйку хмурым взглядом:

– Помимо прочих моих обязанностей, мэм, я должна быть уверена, что вы не закончите свои дни в работном доме. А некоторые из платьев вы еще не успели даже обтрепать, потому что носили траур.

Принцесса недоуменно воззрилась на нее:

– Ты всерьез думаешь, что я буду разгуливать с рукавами длиной с баранью ногу по моде прошлого сезона? Да и блузы нынче не так уж дороги.

Минк не преминула напомнить служанке, что на рукава пойдет всего два ярда материи, а не восемь, как раньше.

– Я переделаю для вас старые платья, – настаивала горничная, повысив голос. – Признаю, что я плохо умею обращаться с кастрюлями, но иглой владею, как подобает камеристке. Сегодня утром пришло еще одно письмо из похоронного бюро. Я узнала почерк. Этим людям необходимо заплатить. Слон обошелся очень дорого, а вы даже не распечатываете письма от них. Да и за мавзолей надо рассчитаться. У меня тревожные предчувствия.

Минк отвела глаза в сторону.

– Все они в надлежащее время так или иначе получат свои деньги, – сказала она с ноткой пренебрежения в голосе. – Что касается моих старых платьев, их цвета вышли из моды. Можешь их продать. Да и для тебя что-то нужно подыскать, а то придется опять носить сари. Но ты ведь сказала, что не хочешь этого: и так на тебя все таращатся.

Служанка, скрестив руки на груди, продолжала созерцать землю под ногами. Молчание затягивалось, и принцесса подумала, как хорошо было бы иметь прислугу, которая никогда не спорит.

– Сев в вагон пораньше, мы, по крайней мере, получим в свое распоряжение окно, – заметила Минк, разворачивая газету. – Мне действует на нервы, когда требуют его открыть.

Оторвав глаза от газеты, принцесса увидела, что поезд уже стоит и вот-вот тронется. Его шум заглушал громкий храп служанки, которая проснулась в то утро еще до рассвета, терзаемая думами о финансах своей госпожи.

Схватив шляпки, Минк и Пуки опрометью выскочили из зала ожидания и побежали к платформе, где у ближайшего вагона первого класса стоял кондуктор со свистком во рту. Распахнув дверь, служанка и госпожа устало опустились на сиденья напротив друг друга. Страшно было даже подумать, что они вновь едва не опоздали на поезд.

Когда он тронулся, Минк обнаружила, что они здесь не одни: невдалеке расположился читающий журнал Хендерсон. Принцесса и доктор встретились взглядами, и она тут же принялась изучать пейзажи за окном. Через некоторое время Минк вновь почувствовала на себе взгляд доктора, но оба тут же отвели глаза.

Внезапно Хендерсон встал, расстегнул кожаный ремешок на ближайшем окне и немного опустил его. Запах сельского воздуха показался Минк не слишком приятным. Она поднялась с места, пересекла вагон и закрыла окно.

Не успела принцесса перевернуть страницу, как услышала, что окно снова открыли. Она тут же вновь прошла к окну, демонстративно закрыла его и прошествовала к своему месту. Но стоило принцессе повернуться спиной, как опять послышался стук открываемого окна.

Минк сидела охваченная тихой яростью. Еще раз закрыв окно, она доставила бы удовольствие Хендерсону. Оставалось удивляться, почему мужчины столь настойчивы в желании заморозить окружающих.

Принцесса не знала, что подвигло ее на дальнейшие действия – пронизывающий сквозняк или близкое соседство Хендерсона. Так или иначе, уже в Лондоне, когда кеб остановился у магазина «Маршалл и Снелгроув» на Оксфорд-стрит, она тут же направилась в меховую секцию. Присев на стул рядом с прилавком, Минк попросила продавца показать ей жакет на котиковом меху. Примерив, она решила купить его, хотя весна уже наступила. Минк сообщила продавцу, что ей нужно отлучиться в галантерейную секцию, и попросила служащего магазина сопроводить ее туда. Так она и ходила из отдела в отдел, успев посмотреть шелка, верхнюю одежду, ленты, зонтики от солнца, ювелирные изделия, бальные платья, вышивку и кружева.

Когда принцесса изучала готовые блузки, появился мистер Чизмэн, управляющий, с безупречно расчесанными на пробор крашеными волосами. Утренний костюм прекрасно сидел на нем, подчеркивая элегантную фигуру. Лишь несвежий платок в кармане свидетельствовал о том, что от него ушла жена. Прочистив горло, где все еще стоял ком от ночных рыданий, и обозначив вежливый поклон, управляющий сказал:

– Извините, что приходится говорить об этом, принцесса, но возникло небольшое затруднение с вашим счетом.

– И в чем же проблема? – поинтересовалась Минк со своего стула у прилавка.

– В оплате по счету, ваше высочество.

– Он, как всегда, будет оплачен в течение года, мистер Чизмэн, – небрежно бросила принцесса.

Управляющий вздернул подбородок:

– Речь идет не о сегодняшних покупках, хотя, конечно, учитывая количество, я в соответствии со своим служебным долгом обязан принять их во внимание. Я говорю о том, что уже куплено и занесено на счет вашего высочества. Оплата не производилась более года.

Минк нахмурилась:

– Отец должен был оплатить счет.

Последовала пауза.

– Вынужден с прискорбием сообщить, что махараджа этого не сделал.

Принцесса растерянно моргала, не в силах поверить услышанному.

– Наверное, это какая-то ошибка. – Она встала со стула, недовольно вздернув брови. – Уверяю вас, что счет будет оплачен. Я очень надеюсь, мистер Чизмэн, вы примите во внимание то обстоятельство, что в течение многих лет мы пользовались услугами вашего магазина. В противном случае я вынуждена буду делать покупки в другом месте. А что скажут мои соседи по Хэмптон-Корту, когда узнают, что мне пришлось сменить галантерейный магазин из-за такого ничтожного повода, как неоплаченный счет? Скорее всего, они последуют моему примеру и разнесут о вас дурные вести по всему Уэст-Энду. Кстати, я слышала много хорошего о кондитерской «Свон и Эдгар».

Управляющий в ужасе смотрел на нее, ломая пальцы.

– В этом нет необходимости, ваше высочество. Совершенно никакой. Нет сомнения, что дело будет быстро улажено. Можем ли мы предложить еще что-нибудь? Надеюсь, вам показывали изящные японские зонтики от солнца? На реке они выглядят очаровательно. – Управляющий взял зонтик и продемонстрировал, как он раскрывается. – Что касается упомянутой вами кондитерской, она уже не пользуется успехом у клиентов. – Сделав паузу, он опустил глаза и пробормотал: – Мне известно из достоверных источников, что туда в прошлый четверг вызывали крысолова.

Минк и Пуки уходили из магазина столь же поспешно, как и вошли в него. Принцесса окликнула кебмена и, бросив взгляд на служанку, велела отвезти их в ресторан «Ти и Тиффин». Все время пути Минк провела с закрытыми глазами, размышляя, не влиться ли ей в поток золотоискателей, отправляющихся на Клондайк. Служанка молча сидела рядом, сжав зубы и повернув голову к окну.

Мадам Фероз Ланграна, владелица заведения, встретила их у входа. Она все еще сияла от радости, прочитав статью в «Таймс» об устроенном ею инаугурационном обеде, на котором присутствовали член парламента и множество титулованных особ. Газета сообщала о том, что хозяйка ресторана не только родом из хорошей семьи, но и принадлежит к предприимчивому и верному британской короне индийскому племени.

Их усадили за самый лучший стол. Минк, изучая меню, гадала, разожмет ли Пуки губы хотя бы для того, чтобы поесть. Но принцессе не стоило беспокоиться. Когда принесли карри, служанка в полной мере продемонстрировала свой замечательный аппетит, из-за которого, как она утверждала, у нее такие большие ноги. Пуки ничуть не растерялась при виде блюд, которые продолжали приносить одно за другим, хотя они их не заказывали, – многие из этих яств ранее были вообще неизвестны в Англии. И лишь положив нож и вилку, служанка наконец заговорила.

– Мы живем в хорошие времена, мэм, нам очень повезло, – посмотрев в глаза своей госпожи, сказала Пуки – впервые с тех пор, как они покинули Оксфорд-стрит.

– Да, конечно, – ответила с улыбкой принцесса, понимая, что служанка наконец пришла в себя. – Теперь в Лондоне можно заказать любую еду.

– Тридцать лет назад вас бы отправили прямиком в долговую тюрьму вместе с этим жакетом на котиковом меху, – заверила ее Пуки, вытирая салфеткой уголки рта.

* * *

После встречи с коллегами, на которой речь шла о засилье гомеопатов, доктор Хендерсон приехал на вокзал Ватерлоо и сразу же направился к поезду. Не обращая внимания на чистильщика обуви, укоряюще взиравшего на его башмаки, доктор прошел по платформе, надеясь, что не столкнется с принцессой. Его невинное желание глотнуть свежего воздуха привело к разрыву оконного ремня. За время пути до Лондона он продрог до костей, угнетенный своим поведением и испытывая опасения за здоровье принцессы и ее служанки.

Заглядывая в вагоны, Хендерсон нашел пустой, уселся в дальнем углу и раскрыл газету. Он бросал взгляд на каждого входившего пассажира и почувствовал облегчение, когда вокзальный носильщик захлопнул дверь вагона и раздался гудок поезда. Внезапно дверь вновь распахнулась, и в вагон вошел гомеопат из Ист-Моулси в цилиндре с изношенными полями. Сайласа Спэрроуграсса можно было узнать сразу же не только по маленькому росту, но и по ньюгейтской бородке, названной так в честь печально знаменитой тюрьмы. Шутили, что она является как бы продолжением веревки палача. Сев напротив доктора Хендерсона, Спэрроуграсс бросил на него беглый взгляд и приветствовал, словно тот был его коллегой. Потом гомеопат стал показывать фокус с шестипенсовиком, который, к удивлению пассажиров, в итоге оказался внутри апельсина.

Доктор Хендерсон загородился газетой, недоумевая, как можно поверить теории «подобное исцеляется подобным». Полная чушь, будто снадобья в чрезвычайно малых дозах способны произвести хоть какое-нибудь воздействие на разрушаемое болезнью тело. И все же многие в это верили: число больных, которых потерял Хендерсон из-за того, что они перешли к этому шарлатану, было велико. Мало того что тот запрашивал меньшую цену, так он еще и совершенно не интересовался содержимым ночных горшков своих пациентов.

По приезде на станцию Хэмптон-Корт гомеопат роздал пассажирам свои визитные карточки, что еще больше усилило раздражение Хендерсона. Вернувшись домой, доктор сразу же почувствовал тонкий аромат апельсинов и пряностей. Выглянув в приемную, он увидел недоеденные ломти «холостяцкого пирога» и немедленно вызвал свою экономку.

– Миссис Неттлшип, – начал он, – я совершенно уверен, что несколько раз говорил вам, но вынужден повторить: вы не должны кормить моих пациентов. Многие из них и так чересчур дородны. Торговец маслом на прошлой неделе застрял в окне гостиной: потеряв ключ, он пытался проникнуть в дом. К лодыжкам незадачливого коммерсанта привязали веревку, и с ее помощью кобыла хлеботорговца вытащила несчастного из этой западни. Ослик бакалейщика с этим не справился.

Экономка почесала свою рыжую голову:

– Ничего не могла с собой поделать, доктор. Они показались мне такими голодными, когда сидели здесь, ожидая вашего возвращения. Я нашла изюм и испекла пирог. Не хотите кусочек?

Доктор Хендерсон снял пальто, шляпу и сел за рабочий стол:

– Я прошу вас, миссис Неттлшип, не кормить их. Они ведь не звери в зоологическом саду, хотя иногда напоминают их своим поведением. А уж раз речь зашла о выпечке, вы, кажется, за последний месяц не готовили ничего другого, кроме «холостяцкого пирога». Что-то хотите мне сказать?

Домоправительница стояла, сжав ладони своих больших, как у мясника, рук и держа их перед собой.

– Такой приятный молодой человек вынужден носиться весь день по этому огромному дворцу. Сердце разрывается, глядя на вас, – вы так одиноки.

– Я прекрасно знаю, что не женат. Честно говоря, хотелось бы иного, но это уж моя забота.

– Чем я могла бы помочь вам? Разузнать имя нового мужского парикмахера?

Доктор инстинктивно поднял руку к волосам, унял негодование и попросил вызвать первого пациента. Прихрамывая, вошел человек в военно-морской форме с тусклыми серебряными пуговицами. Он сжимал в руках фуражку. На щеках пациента произрастали длинные, как у модников с Пиккадилли, бакенбарды, в которых застряла целая россыпь крошек от пирога. Мужчина представился как Уильям Шипшенкс, смотритель лабиринта. Он объяснил, что нуждается в медицинском свидетельстве о своей нетрудоспособности.

– С ногами что-то ужасное, доктор, – сказал больной, садясь. – Едва смог подняться на свою площадку. Некоторые не в силах выбраться из лабиринта, пока я не залезу наверх, чтобы дать им указания.

Взяв перо, Хендерсон записал имя пациента.

– В остальном ваше здоровье, по-видимому, в порядке, мистер Шипшенкс? Кажется, вы у меня впервые.

Смотритель еще сильнее сжал свою фуражку.

– Все дело в том, что раньше я посещал гомеопата из Ист-Моулси, – признался он.

Доктор положил перо и откинулся на спинку стула:

– Позвольте спросить, почему вы доверяете свое здоровье этому человеку?

Шипшенкс ответил не сразу.

– Потому что его лекарства не имеют дурного вкуса и не пахнут, как сапоги ассенизатора.

– Его снадобья безвкусны, мистер Шипшенкс, потому что в них, по существу, ничего нет. А теперь позвольте осмотреть вас.

Пациент снял башмаки и дырявые чулки, закатал штанины и вскарабкался на стол для обследования.

– Вам нравится ваша работа? – спросил доктор, расхаживая вокруг стола. – В Англии не так много смотрителей лабиринтов. Скорее всего, вы единственный.

Лежавший на спине Уильям Шипшенкс повернул голову к доктору:

– Бывает, сижу и думаю: что будет, если я просто плюну на все и уйду? Я уже шестнадцать лет на дожде и ветру в любую погоду, и молния меня била так часто, что я уже сбился со счета. В последний раз, когда это случилось, у меня выпали все волосы. Вновь выросшие стали виться.

Доктор разглядывал язвы на ногах больного:

– Когда это впервые появилось?

Смотритель глядел в потолок:

– Вы бы удивились, узнав, как много людей не отличают правую сторону от левой.

Пощупав пульс, доктор Хендерсон вытащил депрессор[18] и осмотрел язык больного.

– Женщины с радостью просят о помощи, когда в ней нуждаются, – продолжал Уильям Шипшенкс, как только инструмент был извлечен. – Все неприятности от мужчин.

– У вас хороший аппетит? – спросил доктор.

Шипшенкс по-прежнему внимательно разглядывал потолок:

– Они входят в лабиринт, полные решимости покорить его. В особенности когда их сопровождают дамы.

– Спите крепко, мистер Шипшенкс? – спросил терапевт уже громче.

Пациент поскреб бакенбарды:

– Некоторые впадают в неистовство. Я видел женщин, которые дергают себя за рукава, воображая, что спрашивают у меня, в какую сторону идти. Дергают так сильно, словно готовы руки себе оторвать.

Теряясь в догадках, не глух ли пациент на одно ухо, доктор подошел к столу с другого края:

– Что скажете о работе вашего кишечника?

– Я даю им указания, – продолжал смотритель. – Устаешь смотреть, как человек безрезультатно сражается с лабиринтом. Но когда говоришь им идти направо, некоторые специально поворачивают налево, как будто ничего не слышат.

Доктор Хендерсон склонился к больному, желая привлечь его внимание.

– Вы много времени проводите на ногах, мистер Шипшенкс? – спросил он, повысив голос.

– Потом я захожу в лабиринт, чтобы вывести их, пока его не закрыли. Реакция обычно бывает очень бурной.

Мгновение доктор стоял, разглядывая его.

– Вы любите гулять? – спросил Хендерсон. – Скажем, в лугах?

Уильям Шипшенкс внезапно резко повернулся к доктору:

– Я люблю луга, да. Могу гулять по ним весь день. В это время года природа пробуждается. Уединение – вот что я люблю. Кругом ни души… Вам доводилось читать «Трое в лодке» Джерома К. Джерома?

– Да, конечно, – улыбнулся доктор. – Особенно мне нравится то место, где Гаррис застревает в дворцовом лабиринте.

– То же происходит и со всеми остальными: не успеваешь доставать их оттуда, – проговорил смотритель, скрежеща зубами. – Эта книга сведет меня в могилу.

Доктор Хендерсон вернулся к своему столу:

– До этого еще далеко, мистер Шипшенкс. Но вы рискуете роковым образом ухудшить свое состояние, если не прекратите втирать в ноги сок лютика, как делают все симулянты. Я никому не скажу об этом. Может быть, вам и не нравится ваша должность, но вы вряд ли хотите потерять ее.

Смотритель медленно поднялся со стола, приняв сидячее положение. Уныло свисающие бакенбарды делали его еще более жалким.

– Значит, у меня нет шанса получить освобождение от работы?

– Ни малейшего, – ответил доктор Хендерсон, склонив голову над своими записями.

Уильям Шипшенкс попытался изобразить на лице улыбку:

– Даже если я пущу вас в лабиринт бесплатно? Можете купить себе сдобную булочку на сбереженный пенс. Кто же откажется от вкусной плюшки? – Смотритель закрыл глаза и сцепил руки перед собой. – Представьте себе булочку со смородиновой начинкой, доктор.

– Абсолютно невозможно. – Доктор щелкнул пальцами, выписывая рецепт. – Это поможет вам убрать раздражение на коже ног. Предлагаю пойти и обдумать, насколько вам повезло, что есть работа, на которой не приходится иметь дело с расхитителями времени.

Смотритель с тяжелым вздохом натянул чулки и башмаки и медленно опустил штанины. Взял рецепт без единого слова и, оставив на столе несколько монет, поплелся, волоча ноги, к двери.

Сердце терапевта смягчилось, пока он наблюдал за ним.

– Постарайтесь не сидеть под дождем, мистер Шипшенкс, – посоветовал он. – И если вы вежливо попросите миссис Неттлшип, она починит вам чулки. Дырки – это по ее части.

Вторник, 29 марта 1898 г.

В день пикника Пуки хорошенько натерла руки петрушкой, чтобы от них не пахло луком, и вышла украдкой через заднюю дверь, надеясь, что принцесса ее не заметила. Служанка пробежала по благоухающей фиалками Моут-лейн, на ходу завязывая ленточки капора. Вернувшись, она проскользнула на кухню и занялась обновлением хозяйской шляпки, отделанной по моде бирюзой. Принцесса решила надеть ее сегодня. Шляпка отсырела, поэтому Пуки подержала ее возле кухонной плиты, потом окунула тупой нож в горячую воду и аккуратно расправила перья. Удовлетворенная результатами, она поставила варить кость, чтобы приготовить немного помады для волос.

Когда служанка добавляла масло и лимонное сорго в извлеченный из кости мозг, вошла с газетой в руке принцесса, желавшая проверить, как готовятся пироги с голубятиной. Минк остановилась, не веря собственным глазам, потом подошла ближе, недоумевая, как на кухне оказался еж. Пуки пыталась загородить его, но даже ее большие ноги не могли скрыть иглы животного.

– Один из садовников нашел вчера ежика, – попыталась объясниться служанка. – Это самка, я назвала ее Викторией. Она съест всех тараканов.

Принцесса, подбоченившись, продолжала разглядывать животное.

– Не понимаю, почему ты назвала зверюшку в честь миссис Фейджин[19]. Эта женщина так и не вернула мне семейные драгоценности.

– Мэм, никто не должен слышать, что вы называете королеву «миссис Фейджин», – заметила Пуки, предостерегающе покачав пальцем. – Она подарила вам дом, а между тем в списке ожидающих жилье больше ста фамилий.

Принцесса устремила взор куда-то вниз:

– Нельзя ли прибегнуть к мышьяку или другому яду?

– Нет, мэм, – покачала головой служанка. – Слишком опасно. Махараджа всегда боялся, что британское правительство отравит его, и не разрешал держать яды в доме.

– Ну что ж, нам остается надеяться, что аппетит Виктории не уступает твоему. Только держи ежиху подальше от глаз миссис Бутс. Эта женщина и без того подозревает, что я тайком пронесла во дворец животное.

Служанка виновато опустила глаза:

– Почему она так думает?

– Бог ее знает, – ответила принцесса. Вручив служанке газету, Минк указала пальцем на объявление о костюмированном бале, который был назначен в гостинице «Грейхаунд», у входа в Буши-парк. – Я решила пойти. Целую вечность не развлекалась подобным образом.

Прочитав заметку, Пуки обрадовалась:

– Чрезвычайно удачная мысль, мэм. Может быть, там и мужа себе найдете.

– Мне он не нужен, – нахмурилась принцесса.

– Но вы ведь собирались замуж за мистера Кавендиша, – напомнила ей служанка. – Любовь нужна всем. Даже ежихе Виктории.

– Что ж, мои взгляды изменились, – заявила Минк. – Жены в конце концов превращаются в служанок своих мужей. – Она кивнула на газету. – Буду как Боудикка[20].

Пуки покачала головой:

– Вы не можете быть как Боудикка, мэм. Джентльмены не любят таких женщин – они слишком свирепы. Лучше уж будьте как Золушка.

Минк гневно взглянула на нее:

– Я не собираюсь быть такой, как Золушка!

– Вам уже двадцать семь лет, а вы все еще не замужем. Останетесь Спящей красавицей или умрете старой девой.

– Не хочу быть Спящей красавицей, но и муж мне не нужен, – объявила принцесса с недовольным видом.

Пуки скрестила руки на груди:

– Тогда будете Белоснежкой.

– Скорее, одним из семи гномов. Ладно, давай посмотрим пироги с голубятиной.

Служанка застыла на месте:

– Мэм, вам не нужно на них смотреть.

– Я просто собираюсь проверить их перед тем, как мы отправимся на пикник, – сказала принцесса, глядя в сторону кладовой.

Пуки подбоченилась:

– Я уже сказала вам, мэм, что в этом нет никакой нужды. Лучше выберите подходящие серьги.

– Уже решила, какие надену. – Минк внимательно смотрела на служанку. – Так что не так с голубиными пирогами?

– Ничего, мэм, – покачала головой Пуки. – Они очень, очень красивые. – Внезапно она подняла глаза на хозяйку. Их взгляды встретились. – И если бы даже эти пироги были столь же уродливыми, как миссис Бутс, вы с этим все равно ничего не сделаете: через час, даже немного раньше, нам надо выходить, а я еще должна помочь вам одеться и уложить волосы.

Минк направилась в сторону кладовой, но служанка встала на ее пути. Принцесса метнулась вправо, но Пуки преградила ей дорогу. Минк попыталась проскочить слева, но служанка опять ее опередила.

– Не так уж мне интересно на них смотреть, – заявила принцесса и с мрачным видом медленно направилась к лестнице.

Внезапно Минк повернулась и обежала кухонный стол. Одураченная служанка бросилась следом. Но принцесса достигла кладовой первая и теперь стояла, склонив голову набок, в раздумье глядя на гору выпечки, вздымавшейся, подобно морской волне.

Пуки приготовила пироги накануне по рецепту, полученному от Элис Кокл, которая занесла ей мешок муки и тут же выскочила по своим делам. Затем у черного хода появился Пайк, рассыльный мясника, доставивший птиц. Пуки разложила тушки на кухонном столе в ряд, розовыми ножками вверх. Ощипав и опалив голубей, она извлекла их жалкие внутренности, обрезала ноги, крылья и шеи, подготовив для тушения. Положив гусиные потроха и по кусочку говядины на дно формы для каждого пирога, Пуки поместила туда голубей вместе с бульоном, добавила острого томатного соуса, положила вареные яйца во все формы, кроме одной, налила в каждую по стакану портвейна. Накрыв кушанье слоями сдобного теста, она подровняла края и водрузила в центре каждого пирога розу из масла и муки, в которую воткнула голубиные лапки с растопыренными пальцами.

Минк не сразу обрела дар речи.

– Почему в одном пироге только три лапки? – спросила она.

Служанка заглянула через плечо принцессы:

– Он для генерала, мэм. Его дворецкий велел сделать один пирог без яиц, поскольку хозяин их не ест, а чтобы отличить его от других, воткнуть меньше лапок. Видимо, они так делают каждый год.

Принцесса продолжала рассматривать пироги:

– Не выношу этого человека. Он как будто забывает, что женат. – Минк оглядела кладовую. – У нас какое-то изобилие водяного кресса.

Служанка застыла на месте. Обратив свои темные глаза в сторону хозяйки, она проглотила комок в горле.

– Сейчас для него самый сезон, – сказала Пуки ровным голосом и быстро вышла из кладовой.

* * *

Уложив волосы в пышный шиньон, что сделало ее еще выше, Минк вышла из Чащобного дома. На ней были украшения из бирюзы, жакет густого коричневого цвета с высоким воротником и юбка в тон ему, обтягивающая бедра и расширяющаяся от коленей, как диктовала мода. Следом двигалась Пуки, в шапочке и новом черном платье из мериносовой шерсти с воротником, манжетами и белым передником. Они шли молча, принцесса уже жалела, что согласилась пойти на пикник, и причиной тому было содержимое корзинки Пуки, выглядевшее не слишком презентабельно. К тому же Минк знала, что вряд ли кто с ней заговорит, кроме трех пригласивших ее леди. Никто из остальных обитателей дворца даже не пытался с ней познакомиться.

В конце концов они нашли Прудовой сад, разбитый еще во времена Вильгельма и Марии. Его составляли небольшие участки за высокими изгородями для защиты экзотических растений после их переноса из оранжерей. Минк сразу же обнаружила участников пикника там, где они могли уединиться, не боясь, что их кто-то побеспокоит. Часть из них стояла, сбившись в кучки, иные восседали в креслах-каталках, а многие сидели на ковриках посреди лужайки. Несколько импровизированных столов были накрыты белым полотном, а на них аккуратно расставлены серебряные тарелки и блюда с кусками баранины и говядины, пироги с телятиной и крольчатиной, омары, яблочные трайфлы, сливовые запеканки и швейцарский пудинг. С одной стороны стоял серебряный титан для приготовления чая, с другой – бутылки шерри, кларета, пива, лимонада и содовой воды. Сзади расположились в ряд невозмутимые дворецкие, держа по швам руки в белых перчатках. Многие из них только что заключили пари: кто из обитателей дворца опозорится больше других.

Принцесса подошла ближе, выискивая трех леди, которые нанесли ей визит. Она заметила, как много глаз устремлено на нее и какое множество голов склоняется друг к другу, чтобы шепотом обменяться сплетнями. Минк уже подумывала, не пора ли ей удалиться, когда встретилась взглядом с леди Монфор-Бебб и та жестом пригласила ее занять место рядом с ней и графиней.

– Присаживайтесь, принцесса, – сказала леди Монфор-Бебб, улыбаясь. – Всегда предпочтительно располагаться не на земле, а повыше: гораздо лучше видно, что происходит. Мы не хотим пропустить ничего интересного. В прошлом году, например, подрались священник с органистом. – Она оглядела графиню с ног до головы. – А о том, как вели себя некоторые, вообще лучше забыть.

Леди Бессингтон теребила в руках ленточки своего вдовьего капора.

– Никто ни о чем и не вспомнил бы, не касайся некоторые без конца этой темы, – парировала она. – Я упала со стула только потому, что в шерри было что-то подмешано. Кто его знает, что торговец туда добавил. Я весь следующий день провела в постели.

Леди Монфор-Бебб поджала губы:

– Я полагаю, в этом году вы полностью исключили шерри из своего рациона? Мы пытались поставить вас на ноги, но вы буквально бились в конвульсиях от смеха. Будьте уверены: никому, кроме вас, не было весело, разве что дворецкому, который видел, как вы упали. Это зрелище показалось ему таким смешным, что он рухнул спиной в клумбу. Бедняга тогда сломал ногу. – Она отвернулась и сердито добавила: – Это не имело бы никакого значения, но дворецкий-то был мой.

– У меня нет ни малейшей тяги к шерри, – сухо сказала графиня, прижав к коленям руки в черных перчатках. Она поднялась со стула и бросила взгляд в сторону накрытых столов. – Пойду отведаю кларета.

Принцессе тоже захотелось немного выпить, и она, поддавшись этому желанию, вернулась на свое место с тремя бокалами. Сев рядом с графиней, Минк предложила один ей.

– Не потворствуйте ее слабостям, – пробормотала леди Монфор-Бебб. Она взяла бокал рукой, покрытой старческими пятнами, и тут же его осушила. – Сама не знаю, зачем я устраиваю все это каждый год. Всякий раз случается такое, что потом сожалеешь. Но все равно я живу надеждой: придет год, когда мы станем одной дружной семьей. А что было, то прошло.

Принцесса взглянула в сторону садовой дорожки и сказала, понизив голос:

– Хорошо бы избежать общества генерала сегодня. Я нахожу его невыносимым.

Леди Монфор-Бебб похлопала ее по руке:

– Не беспокойтесь, моя дорогая. К счастью, он терпеть меня не может, поэтому нам не грозит его общество. И я вовсе не удивлена, что вы так быстро невзлюбили генерала: он абсолютно лишен хороших манер. Садится в карету раньше жены, продолжает курить, когда идет по улице и встречает даму. Не могу взять в толк, что он имеет против моей музыки. Ведь вас она не беспокоила, когда мы жили по соседству? – обернулась она к графине.

Повисла многозначительная пауза.

– Ни в малейшей степени, – ответила она, глядя в пол.

– Не в силах понять, что нашла в нем миссис Бэгшот, – заметила Минк. – Я случайно столкнулась с генеральшей, когда она уезжала в Египет, и сразу почувствовала к ней симпатию.

– Миссис Бэгшот очаровательна, – согласилась графиня. – Но ее муж – совсем другое дело. Я слышала, что однажды он ударил кухарку за то, что та отвергла его домогательства. И еще он очень грубо выражался по поводу внутреннего убранства моих апартаментов с видом на Темзу, когда они с женой в них въехали.

– Значит, он не совсем лишен вкуса, – пробормотала леди Монфор-Бебб, разглядывая отдыхающих через лорнет. – Куда же подевалась леди Беатрис? Так мы рискуем не попробовать бланманже. О, смотрите, доктор Хендерсон! Почему я вынуждена вкушать обед в обществе человека, который меня лечит? Однако леди Беатрис настояла, чтобы я пригласила доктора. Похоже, ее дочь без ума от него. О господи, Хендерсон идет к нам! – Она обернулась к Минк. – Дайте мне знать, если не хотите быть представленной доктору, и я притворюсь, что не заметила его.

– Напротив, – ответила принцесса. – Этого человека необходимо научить, как вести себя, когда он путешествует поездом.

Леди Монфор-Бебб признала, что заметила доктора, слегка кивнув ему, и Хендерсон, подойдя, приподнял шляпу, открыв свои взъерошенные кудри.

Она повернулась к Минк:

– Позвольте мне представить вас друг другу. Принцесса Александрина. Доктор Хендерсон.

Минк взглянула на него, не вставая с места, и язвительно заметила:

– Похоже, вы маниакальный приверженец сквозняков.

– Свежий воздух, поступающий в вагон поезда через окно, значительно полезней для здоровья, чем тот, что выдыхают пассажиры.

Принцесса вздернула подбородок:

– А как же холод, доктор? Согласитесь, что можно серьезно простудиться и даже умереть при полностью открытом окне, когда едешь в поезде в середине марта?

Доктор Хендерсон, который до этого смотрел в сторону, все-таки встретил взгляд ее голубых глаз:

– Сильные эмоции подчас заставляют людей совершать поступки, о которых они впоследствии горько сожалеют. Остается только надеяться, что жертва такого поведения найдет в себе силы простить их за эту глупость.

Принцесса собиралась ответить, но тут леди Монфор-Бебб поднялась с места.

– Ну наконец-то! – воскликнула она.

Минк обернулась и увидела леди Беатрис, приближающуюся к ним вместе с дочерью, некрасивой, скромно одетой девушкой, чей взгляд перескакивал с одного участника пикника на другого, пока не остановился на докторе Хендерсоне. За ними шел обливающийся потом дворецкий, несущий на серебряном блюде большое розовое бланманже, похожее на бомбу. Внезапно он споткнулся, видимо, потому, что землю под ногами закрывал дрожащий вместе с блюдом груз. Все могло бы обойтись, если бы не прискорбная боязнь совершить ошибку. Никто не понял, достиг ли первым земли дворецкий или бланманже, но все увидели, что они лежат, составляя единое целое. Не оглядываясь назад, леди Беатрис с дочерью ускорили шаг, чтобы поскорее опуститься на стулья.

– По-видимому, ваш дворецкий так и не вылечил свою подагру, – заметила леди Монфор-Бебб.

Минк, вопросительно подняв бровь, обратила взор на Хендерсона.

– Ведь это ваш пациент, доктор? – спросила она.

– Его состояние улучшается, – заверила принцессу леди Бессингтон, смахнув со щеки носовым платком с траурной каймой выкатившуюся от смеха слезинку. – Вот и генерал, а с ним, как я предполагаю, его американский гость.

– Не пойму, что надето на этом иностранце? – спросила леди Монфор-Бебб, разглядывая американца через лорнет.

Минк тоже присмотрелась к нему внимательнее:

– Напоминает пальто на обезьяньем меху.

На генерале были шляпа-котелок, пиджачная пара спокойного, в соответствии с модой, серого цвета и экстравагантный жилет с двумя рядами пуговиц. Бэгшот обвел взглядом женщин, остановив его на Минк. Генерала сопровождал широкоплечий человек в цилиндре и какой-то роскошной шкуре до колен. Темные волосы незнакомца были тщательно расчесаны, широкую улыбку венчали изящные усы.

– Эти стулья уже заняты, генерал, – объявила леди Монфор-Бебб, указывая на пустые места рядом.

– И кем же? – поинтересовался Бэгшот, улыбнувшись. – Продавцами моллюсков или трубочистами? А может быть, шарманщиком? Нет, наверное, это мистер Блад! Жаль, что он не взял вас с собой в прошлое воскресенье. Не беспокойтесь: он обязательно вернется.

Леди Монфор-Бебб отвернулась в сторону, раздувая ноздри, в ярости сжимая трость. Генерал стал знакомить американца с присутствующими. Услышав свое имя, она неохотно обернулась и увидела протянутую Корнелиусом Б. Пилгримом руку. Леди Монфор-Бебб посмотрела на нее с таким видом, словно ощутила аромат заплесневелого сыра.

– В Англии, мистер Пилгрим, хорошо воспитанный мужчина никогда не протягивает руку даме первым, – язвительно сказала она. – Это делает дама, подчеркивая таким образом, что она выше по своему положению.

Американец рассмеялся, шлепнул ее по спине и сел. Она тоже молча заняла свое место, ошеломленно глядя перед собой.

– Мистер Пилгрим – друг семьи, палеонтолог по профессии. Он поживет у меня несколько недель, ознакомится с нашими музеями, – сообщил генерал Бэгшот, присаживаясь рядом с Минк, которая тут же словно заледенела.

Леди Беатрис подалась вперед, розовые страусовые перья на ее шляпке колыхались.

– Мистер Пилгрим, вам необходимо сходить в Хрустальный дворец, чтобы увидеть статуи динозавров в натуральную величину. Они были первыми в мире, как и многое другое в Британии. От планов устроить нечто подобное в Центральном парке[21], как я понимаю, отказались.

Корнелиус Б. Пилгрим поблагодарил ее за совет и сообщил, что только что был там.

– Мне нравятся английские поезда. От них гораздо меньше сажи.

Минк отодвинулась подальше от генерала, который так широко расставил ноги, что его колени касались края ее юбки.

– Это объясняется качеством угля, который мы используем, мистер Пилгрим, – сказала принцесса. Она взглянула на доктора Хендерсона. – А еще, конечно, зависит от того, насколько широко открыты окна поезда. Некоторые люди настаивают, чтобы окна всегда были опущены, и это доставляет массу неудобств другим пассажирам.

Доктор сидел, уставясь в землю.

– Никогда не удается достичь согласия насчет свежего воздуха в вагоне, – сказала леди Монфор-Бебб. – Хуже всего ехать вместе с больными туберкулезом. Есть ли у вас еще какие-нибудь планы, кроме посещения музеев, где всегда полно черни, мистер Пилгрим? Вам следует избегать Национальной галереи в дождь. В сырую погоду там укрываются простолюдины.

– Я собираюсь посетить некоторые из мест, описанных в романах Диккенса, – ответил американец, откинувшись на спинку стула. – Вероятно, еще можно увидеть ступеньки Лондонского моста со стороны Суррея, о которых говорится в «Оливере Твисте».

Леди Беатрис поправила свою золотистую челку.

– Не удивлюсь, если большинство памятных мест вытоптано до неузнаваемости ногами иностранных туристов. Гостиница «Фернивал», где Диккенс начинал писать «Посмертные записки Пиквикского клуба», снесена несколько месяцев назад. По крайней мере одной Меккой меньше для орд янки.

Корнелиус Б. Пилгрим поскреб щеку:

– Должен признаться, не читал эту книгу. Подумываю начать «Крошку Доррит».

Женщины неодобрительно переглянулись в наступившей тишине.

Минк повернулась к американцу:

– Надеюсь, вы будете чувствовать себя как дома во время пребывания в Англии, мистер Пилгрим. Кстати, магазин «Джексонс» на Пиккадилли торгует американскими бакалейными товарами.

– Если они нужны кому-то, – сказала леди Монфор-Бебб с сомнением.

Внезапно Минк почувствовала чью-то руку на спинке своего стула. Генерал повернулся к ней и прошептал:

– Я заходил вчера, но служанка сказала, что вас нет дома. Вы ведь не прячетесь от меня? – спросил он, скользнув взглядом по ее груди.

Минк почувствовала отвратительный запах трубочного табака и портвейна, и ее затошнило.

– Прятаться от вас, генерал? Откровенно говоря, я о вас даже не вспоминала. Ходила на собрание Национального союза обществ, борющихся за избирательные права женщин.

– В самом деле? – удивился генерал, оглядев ее с головы до ног. – Но ведь Библия осуждает женское равноправие.

Минк вежливо улыбнулась:

– Вот не знала, что вы прочли ее, генерал.

– А этому что здесь надо? – вскричала леди Монфор-Бебб, глядя на Гиббса, рассыльного бакалейщика, бегущего к ним с шапкой в руках.

Тяжело дыша, он остановился перед доктором Хендерсоном.

– Мама прислала меня сообщить, что роды скоро начнутся, – сказал он.

Минк смотрела вслед доктору. Когда он оглянулся, она отвела взгляд.

– Как жаль, что ушел доктор Хендерсон, – сказала леди Беатрис, глядя на дочь, которая разговаривала с кем-то из обитателей дворца. – Уж и не знаю, где она отыщет себе мужа. – Наклонившись к графине, она понизила голос: – Конечно, я и для вас подыскиваю хорошую партию.

– Но я не хочу снова замуж, – прошипела графиня, оглянувшись в страхе, не слышал ли кто-нибудь. – И я говорила вам об этом бессчетное число раз. Вы ведь тоже вдова и прекрасно знаете, что лучше всего вовсе не иметь мужа. Никто не будет сыпать табак на ковер, оставлять воротнички во всех углах спальни и забывать, что надо выставить башмаки в коридор для чистки. Почему вы так и подталкиваете меня к алтарю?

Леди Беатрис склонилась к ней поближе:

– Я значительно старше вас, а ведь этого не скажешь. Вы не желаете красить свои седые волосы, не хотите знаться с моей дочерью. Ваш удел – полное одиночество в холодных, как могила, апартаментах Рыбного двора, где компанию вам составляют одни папоротники. От подобной эксцентричности пора избавляться в вашем зрелом возрасте. – Оглянувшись по сторонам, она открыла сумочку. – У меня есть кое-что для вас, – прошептала она. – Женщинам надо уметь подавать себя в лучшем виде. Вам повезло, что вы красивы от природы, но и она нуждается в помощи.

Графиня, нахмурившись, заглянула в сумочку.

– Похоже на какое-то чучело, – пробормотала она.

Леди Беатрис сунула руку внутрь сумочки и вывалила ее содержимое на колени графини:

– Это накладная челка. Возьмите ее себе. Денег платить не надо. Только сообщайте мне обо всех джентльменах, годных в женихи.

Леди Бессингтон тут же прикрыла подарок обеими руками. Стоило леди Беатрис отвернуться, как графиня брезгливо взяла его кончиками пальцев, бросила на землю и отправилась за новой порцией кларета. К ней, спасаясь от назойливого внимания генерала, присоединилась и Минк. Но когда она вернулась, пришлось опять садиться рядом с ним: других свободных мест не было.

– Теряюсь в догадках, думали ли вы о моем предложении, – пробормотал Бэгшот, склонившись к Минк так близко, что она ощущала прикосновение его багрового носа к своим волосам. – Я всегда знал, что вы, цветные, имеете сильную тягу к наслаждениям. Взять, к примеру, вашего отца. Надеюсь, что и вы сделаны из того же теста.

Минк резко встала, выплеснув содержимое бокала на Бэгшота. Он издал вопль, недоумевающе глядя на большое красное пятно, расползавшееся по его брюкам. Принцесса прерывисто дышала, прижав руки к щекам.

– Простите, генерал! – вымолвила она. – Я такая неуклюжая.

Подбежал дворецкий с салфеткой. Бэгшот схватил ее и стал прикладывать к брюкам, в то время как все вокруг безмолвно взирали на происходящее.

– Они безнадежно испорчены! – воскликнул генерал, свирепо взглянув на принцессу.

Минк извинялась без устали. Потом наклонилась к Бэгшоту и промурлыкала в ухо:

– Вы абсолютно правы, генерал. Я очень похожа на своего отца. У меня есть превосходный замысел.

Графиня, видя, как Бэгшот буквально зажмурился от удовольствия, перевела взгляд на столы и громко сказала:

– Не пора ли нам начать обед? Развлечения на свежем воздухе возбуждают аппетит.

– Прекрасная идея! – поддержала ее леди Монфор-Бебб. – Вы принесли масло на этот раз? Впрочем, есть ли смысл спрашивать? Ответ известен заранее.

Графиня смахнула с юбки воображаемую пылинку.

– Боюсь, что с моим счетом не все в порядке, – заметила она беззаботно.

Леди Беатрис повернулась к ней.

– Вам следует сочетаться браком с торговцем маслом, – сказала она, смерив графиню презрительным взглядом. – Тогда нам не пришлось бы есть сухие булочки.

Леди Монфор-Бебб отошла к столам и вернулась, нахмурившись, через несколько минут.

– Похоже, никто не знает, где гонг, – сообщила она. – Могу лишь предположить, что о нем забыли второй год подряд.

Леди Беатрис поднесла ладошку ко рту.

– Столько всего приходится помнить, – сказала она, нервно хихикая. – Вам трудно вообразить, какие хлопоты доставляет мне кухарка. Она уехала на прошлой неделе, накануне званого обеда. Ей, мол, надо увидеть мать на смертном одре. Эта женщина умирает уже лет восемь.

В разгар обеда генерал окликнул Пуки, потребовав пирога с голубятиной. Когда служанка принесла его, Бэгшот, повернувшись к ней, спросил:

– Какие сплетни ходят сейчас среди прислуги?

– Не знаю, генерал, – ответила Пуки, отведя глаза.

Он нахмурился:

– Ну, давай выкладывай. Должны же быть какие-нибудь слухи, которые оживили бы атмосферу на этом пикнике.

– Не знаю таких, генерал, – ответила она, покачав головой. – Я вам уже сказала.

Он внимательно посмотрел на нее:

– Ты меня разочаровала. Мне казалось, что индийские служанки всегда готовы разнести любые скандальные сплетни. А если они чего-то не знают – придумывают сами.

Пуки стиснула зубы.

– Я слышала кое-что от мальчишки-рассыльного, – сказала она, выдержав паузу.

– Замечательно, – улыбнулся генерал Бэгшот. – Расскажи.

Служанка, взглянув на него, выпалила:

– По его словам, вы убили нескольких голубей леди Беатрис и продали их мяснику.

Леди Беатрис уронила вилку, а Минк воззрилась на свою служанку, открыв рот от удивления.

Затянувшуюся паузу нарушила графиня.

– Кто-нибудь читал новое издание «Мира папоротников» Фрэнсиса Джорджа Хита? – спросила она, оглядев присутствующих. – Настоятельно рекомендую.

Внезапно генерал разразился хохотом. Повернувшись к Пуки, он сказал:

– Принеси-ка еще один кусок этого замечательного откормленного голубя. Они всегда нравились мне на вкус.

Бэгшот бросил взгляд на леди Беатрис, которая тут же встала и вышла. Минк повернулась к Корнелиусу Б. Пилгриму и спросила первое, что пришло ей в голову:

– А что, американки действительно носят бриллианты с самого утра?

Незадолго до того, как Пуки вернулась с третьим куском пирога для генерала Бэгшота, он поднес руку к животу и объявил, что ему нездоровится.

Не обратив на его слова ни малейшего внимания, графиня спросила:

– Кто-нибудь пойдет в этом году на костюмированный бал в гостиницу «Грейхаунд»? Там всегда подают роскошное угощение.

– Кто бы сомневался, – съязвила леди Монфор-Бебб. – Не припомню, чтобы хоть раз вы не были последней, кто покидал банкетный зал.

– Английский бал-маскарад? – заинтересовался Корнелиус Б. Пилгрим. – Наверное, это очень весело. Конечно, я пойду.

Леди Монфор-Бебб улыбнулась ему, высоко подняв подбородок:

– Мы позаботимся об этом, мистер Пилгрим. Я держу под контролем продажу билетов, чтобы туда не проник всякий сброд.

Когда генерал Бэгшот вторично пожаловался на плохое самочувствие, Минк заметила:

– Разве не смешно, что все время думаешь о бланманже как раз тогда, когда его нет?

Несколько минут спустя генерал обхватил руками живот и с громким стоном качнулся вперед.

– Взгляните на этого котенка, – сказал, улыбнувшись, Корнелиус Б. Пилгрим, глядя на упитанное черно-белое создание, сидящее на садовой стене. – Какой миленький!

Леди Монфор-Бебб подняла лорнет:

– Это Лорд Слаггард, дворцовый мышелов.

– Кажется, он как раз что-то поймал, – сказала графиня. – Только не пойму, крыса это или мышь.

Генерал Бэгшот издал громкий стон и сложился вдвое. Никто не двинулся с места, все разглядывали животное.

– Ни то ни другое, – объявила Минк. – Это накладная челка.

В этот момент раздался чудовищный звук рвоты. Дамы поспешно убрали под себя ноги, а генерала вытошнило на траву. Корнелиус Б. Пилгрим передал ему носовой платок, и Бэгшота вырвало второй раз. Окружающие разбежались. Американец взял генерала под руку и повел к дворцу. Все его обитатели и слуги безмолвно взирали на них, переводя взгляд с обляпанных рвотой башмаков на испачканные вином штаны Бэгшота. Значительно позже, когда один из дворецких обмывал свой выигрыш в «Митре», Астрономические часы остановились.

Глава 6

Труп во дворце

Среда, 30 марта 1898 г.

Обитатели дворца в первый раз заподозрили, что кто-то умер, когда близорукий гробовщик на следующее утро прошел большими шагами через Задний двор с мерной линейкой под мышкой. Звук решительных шагов мистера Блада привлек всех к окнам. И то, что они увидели, в полной мере удовлетворило их любопытство.

– Приехал владелец похоронного бюро! Кому-нибудь известно, кто умер? – спрашивала камеристка у дворецкого, посланного узнать новости. – Моя хозяйка молит Бога, что это не леди Гренвилл: ведь та обещала взять ее на обед в «Савой».

– Мистер Блад здесь! Вы еще ни о чем не пронюхали? – спрашивала горничная у других дверей. – Ее светлость надеется, что он пришел за миссис Эпплгейт: ее апартаменты выходят на Темзу.

Ливрейный лакей высунулся из окна.

– Миссис Бутс в полночь разрезали на мелкие кусочки, а потом убийца пытался избавиться от ее останков, выбросив их в дренажную канаву, – объяснил он стоявшей внизу горничной, и та побежала домой, чтобы сообщить об этом.

Известие о прибытии гробовщика достигло Часового двора раньше, чем он сам: кухарка леди Беатрис влетела с этой новостью в гостиную, где шел завтрак. Аристократка оторвалась от копченой селедки, чтобы с ходу отвергнуть версию убийства:

– Это американец. Он выходил пожевать табак, свалился в Темзу и пошел ко дну под тяжестью своего пальто на обезьяньем меху.

К тому времени как похоронные дроги покинули дворец, лорд-гофмейстеру были посланы многочисленные письма, авторы которых претендовали на освободившиеся апартаменты. Список тех, кто предположительно мог умереть, возрос уже до одиннадцати человек. В конце концов все узнали: в гробу лежит генерал Бэгшот.

Обитатели дворца покинули свои места у окон, разочарованные: жилище генерала с эффектным видом на Темзу никак не могло им достаться, поскольку вдова покойного была неопровержимо жива. Свидетельство о смерти гласило, что Бэгшот стал жертвой прозаической английской холеры, и ни у кого не было оснований опровергнуть это.

Ужасная весть о кончине супруга была передана миссис Бэгшот в лаконичном стиле телеграммы. Она ответила, что вернется из Египта при первой же возможности, и, учитывая длительность ее путешествия, дала согласие на похороны генерала в течение двух дней. Траурная церемония была назначена в Королевской церкви, прихожанином которой был покойный. Из уважения к вдове графиня позаботилась о том, чтобы вместо прежнего играл другой органист. Присутствующие на отпевании испытали такое облегчение из-за того, что псалмы звучат в лад музыке, что даже простили преподобному Грейлингу обмолвку: он в ходе службы дважды назвал покойного генералом Бэгпайпзом[22]. Когда участники похорон прибыли на Хэмптонское кладбище, поднялся ветер. Дубовый гроб был опущен в могилу, и лишь леди Монфор-Бебб хватило яду заметить вполголоса, что День всех дураков как нельзя лучше годится для погребения генерала. Даже леди Беатрис выглядела взволнованной: то был для нее сентиментальный миг, что она впоследствии отрицала. Но слова ее остались в памяти:

– Насколько же легче простить кому-нибудь обиды, когда он умер.

Понедельник, 4 апреля 1898 г.

Через три дня после похорон на стол Чарльза Твелвтриза, коронера Западного Мидлсекса, легло анонимное письмо. Уже предвкушая, как он уйдет в отставку и будет пастись на лугах заслуженного отдыха, Твелвтриз посмотрел на письмо без всякого интереса и продолжил изучать газетные объявления о пасхальных экскурсиях. Потом коронер взглянул на часы в надежде, что уже настало время обеда, и разочарованно стукнул по циферблату, убедившись, что ждать еще целый час. Он обвел глазами кабинет, выискивая, чем бы себя занять, и схватил письмо, вдруг вообразив, будто оно от бывшей возлюбленной. Читая его, Твелвтриз озабоченно теребил пучки седых волос, вздымавшихся на его голове, как завитки дыма, а закончив чтение, тут же вскочил с места.

Два могильщика горько сетовали на судьбу, когда им пришлось покинуть «Королевский герб» и тащиться на кладбище выкапывать из могилы генерала. Работая при свете единственного фонаря так, что бакенбарды взмокли от усердия и выпитого джина, они уверяли друг друга, что узнаю́т каждую лопату земли, которую со все возрастающим раздражением вышвыривали наружу.

– Пора немного отдохнуть, – вскоре объявил один из могильщиков, и они тут же прекратили работу.

Раскурив свои трубки, кладбищенские работники сели, свесив ноги и опершись спиной о холмик свежевырытой земли. Клубы дыма поднимались в вечернее небо, а могильщики обменивались историями о покойниках, зарытых в землю и выкопанных снова, о плачевном состоянии гробов. Когда разговор коснулся еще более печальной темы – их личной жизни, тот, что был постарше, извлек из кармана бутылку джина.

– Одной женщине я сказал, что работаю клерком, но она быстро меня вывела на чистую воду. Предложил поработать у нее в саду, но увлекся и выкопал шестифутовую могилу.

Он сделал большой глоток и передал бутылку товарищу, еще не привыкшему к тому, что человеку их профессии гораздо легче заполучить сердце покойника, чем покорить сердце женщины. Однако под воздействием спиртного в мозгах наступило просветление, и молодой человек разрыдался:

– Я наврал своей бывшей невесте, будто я садовник, но кто-то меня выдал, и она отменила свадьбу. Сказала, что думала, от меня пахнет бутербродами с сыром, а не мертвецами.

Чтобы приободрить юношу, его напарник встал и исполнил веселую песню, а потом сплясал джигу на рыхлой земле. Но истерика у молодого человека только усилилась. Придя к выводу, что тучность мешает ловкости его движений, танцор уселся на прежнее место, положив руки на живот.

– Я, наверное, выгляжу так, словно объелся пудингом? – спросил он, чем вдруг страшно развеселил своего напарника.

Тот хохотал во все горло настолько сильно, что чуть не рухнул на землю, а потом парочка стала исполнять один за другим известные им шлягеры мюзик-холлов, пока не разбежались все окрестные коты, а луна не спряталась за облаком.

Этот ужасный шум привлек внимание местного констебля, который решил, что кого-то душат. Расследовав обстоятельства дела, полицейский объявил смутьянам, что оставит это происшествие без внимания, только если они немедленно замолчат.

Вскоре послышался куда более обнадеживающий звук – стук металла о дерево, и гроб был извлечен на поверхность. Свет фонаря на мгновение выхватил из темноты латунную табличку с именем погребенного. И тогда им открылась ужасная правда: они разрыли не ту могилу. Обвиняя друг друга в случившемся, бедолаги опустили гроб в яму и забросали его землей, используя при этом выражения, уместные разве что для скотобойни. Они еще битый час бродили с фонарем среди надгробных камней, пока не обнаружили наконец могилу Бэгшота на том самом месте, где ее оставили.

Известие, что генерала извлекают из земли, достигло дворца еще до того, как гроб был выкопан. Один из могильщиков, выйдя из паба, сообщил об этом Уилфреду Ноузорти в качестве оправдания за отказ распить с ним очередную порцию джина. Тяжесть этого знания оказалась столь велика, что водопроводчик тут же отправился в паб «Кардинал Уолси» и другие окрестные заведения, чтобы поделиться новостью.

– Они выкапывают генерала! – прокричал Ноузорти, завидев управляющего хэмптонским парком развлечений.

Тот в свою очередь помчался в «Митру», где обычно собиралась прислуга высшего ранга.

– Будет производиться посмертное вскрытие Бэгшота! – выпалил он, завидев дворцовую экономку.

Она немедленно понеслась в Хэмптон-Корт, приподняв юбки, чтобы не мешали бежать.

– Выяснилось, что генерала убили! – кричала миссис Бутс, сделав два полных круга по дворцу.

И его обитатели, чувствовавшие, что их обманули, известив о смерти Бэгшота от английской холеры, вновь охваченные энтузиазмом, вернулись на свои наблюдательные посты у окон.

Доктор Хендерсон впервые узнал о втором пришествии генерала, когда коронер попросил его произвести вскрытие трупа. Сначала спросили доктора Фрогмора, терапевта из Темз-Диттона, не он ли последним из врачей осматривал генерала в ночь его смерти. Однако Фрогмор ответил отрицательно, сославшись на случившийся с ним тогда приступ малярии. Правда, однако, заключалась в том, что Фрогмор принадлежал к малоизвестному разряду врачей общей практики, испытывающих ужас перед аутопсией. Свое отвращение к вскрытию трупов он оправдывал тем, что стал врачом, чтобы лечить живых, а не копаться в кишках загадочно умерших.

Доктор Хендерсон, напротив, ничуть не боялся внутренностей покойников и был рад возможности заработать. Он сел на велосипед и отправился в морг района Хэмптон-Вик, где ждал долгие часы, пока могильщики не доставили наконец заляпанный землей гроб. Закончив свою работу, доктор испытал такой шок, что вернулся домой пешком, начисто забыв, что приехал на велосипеде.

Когда стало известно, что коронер собирается производить дознание в «Митре», соблазненный угрями из Темзы, которыми славилось это заведение, обитатели дворца тут же стали отправлять лорд-гофмейстеру разгневанные письма: мол, это любимый трактир домашних слуг. Но при сложившихся обстоятельствах ничего изменить было невозможно: обычно используемое для этих целей здание муниципального совета городского района Хэмптон-Вик еще тлело, после того как его поджег смотритель Буши-парка в отместку за то, что один из членов вышеупомянутого совета соблазнил его жену.

Среда, 6 апреля 1898 г.

Оставалось еще больше часа до начала расследования, а целая толпа обитателей дворца, оживленно, словно на свадьбе, болтающих между собой, уже собралась в вестибюле «Митры». Некоторые примчались столь поспешно, что даже не успели позавтракать, – так им хотелось гарантировать себе место на этих публичных слушаниях. С одной стороны вестибюля стояли графиня, леди Беатрис и прочие дамы, удостоенные королевой права жить во дворце. С другой стороны располагался обслуживающий персонал, включая Уильяма Шипшенкса и Томаса Траута, – многие выпросили себе по такому случаю выходной день или придумали болезнь.

Помогающий коронеру судебный пристав, хмурый низкорослый рыжеволосый шотландец с усами разной длины, стоял у входа, никого не пуская в зал. Когда пришло время, он отпер дверь обшитой дубовыми панелями столовой, реквизированной под слушания, и отошел, дав возможность этому сборищу вдов, похожих на стаю рассерженных гусынь, устремиться внутрь, растопырив локти. Они раскинули свои юбки на стульях, не преминув занять соседние места для подруг. Судебный пристав, плохо выспавшийся из-за жены, которая во сне колыхалась, как тюлень, тут же выдворил тех дам, что уселись на стульях, предназначенных для жюри и свидетелей. Подойдя к вдове герцога, разместившейся на месте коронера, он повертел перед ней большим пальцем и прошипел: «Немедленно освободите!»

Дамы, сумевшие захватить места для публики, обменивались мятными конфетами и протирали театральные бинокли. Эти леди испытывали такую эйфорию, что не заметили, как в их ряды проникли некоторые из дворцовых работников, и даже воздержались от неодобрительных замечаний, когда те развернули салфетки и принялись поедать немецкие колбаски.

Внезапно дверь распахнулась, и сидящие стали подталкивать локтем соседей, возбужденно предвкушая зрелище, как публика в мюзик-холле. В зал прошли гуськом свидетели, тихие, словно церковные прихожане. Возглавляла процессию леди Монфор-Бебб, с тростью, украшенной голубым сапфиром, далее следовал Корнелиус Б. Пилгрим, в пальто на обезьяньем меху и с номером газеты «Англо-Америкэн таймс» под мышкой. За американцем шла Минк, в платье модного голубого цвета с розовато-лиловым оттенком и в украшенной фиалками шляпке без полей. Сразу же за ней шествовала Пуки, лицо которой казалось маленьким из-за неудачно выбранного черного капора. Одним из последних вошел Сайлас Спэрроуграсс, который сел и произнес короткую молитву, не закрывая здорового глаза. Гомеопат начал задумчиво пощипывать свою ньюгейтскую бородку, после того как явился местный констебль, сопровождаемый высоким человеком с пышными седыми усами, который тут же извлек записную книжку и карандаш из пальто реглан и внимательно осмотрел все вокруг. Возбуждение гомеопата вскоре передалось другим свидетелям. Их рты пересохли, они грызли ногти, нервно выстукивая ногами об пол какие-то ритмы.

Вошли толпой присяжные, все мужчины. Судебный пристав, держа в руке документы, провел их на место. Он уже собирался изъять у одного из членов жюри висевшую на боку фляжку, когда появился Чарльз Твелвтриз, в сдвинутых на лоб очках для чтения. Редкие волосы, словно дымка, клубились на его голове.

– Джентльмены, коронер! – пролаял шотландец.

При появлении Твелвтриза все собравшиеся в зале встали. Коронер имел вид человека, уставшего от многолетних размышлений о смерти скончавшихся при невыясненных обстоятельствах. С громким вздохом он сел за стол посреди зала и тотчас стал глядеть в окно, размышляя, что бы съесть на обед.

Когда все уселись на свои места, судебный пристав встал перед присяжными и завопил с каким-то непостижимым акцентом:

– Слушайте, слушайте, добрые люди этого района, созванные сюда сегодня, чтобы выяснить от имени королевы, нашего суверена, когда, как и каким образом скончался генерал-майор Джордж Бэгшот. Откликайтесь по первому зову, когда услышите ваше имя, и пусть обрушится на виновного страдание и погибель!

Члены жюри насупили брови, пытаясь разобрать, что же все-таки сказал этот шотландец, а несколько человек из публики захихикали. Смех прервал гастрономические грезы коронера. Он смерил публику свирепым взглядом, и мгновенно настала тишина. Опустив очки на нос, Чарльз Твелвтриз заглянул в лежащий перед ним список и вызвал первого члена жюри. Ответа не последовало. Коронер взглянул на присяжных заседателей поверх очков.

– Барнабас Поупджой! – рявкнул он снова.

Продавец масла, в красном кашне, с багровыми, как у фермера, щеками, поднялся с двух стульев, которые занимал.

– Да, сэр?

– Почему вы не отозвались в первый раз? – поинтересовался Твелвтриз.

Присяжный заседатель судорожно сглотнул.

– Я не знал, что должен был это сделать, сэр, – кротко ответил он.

– Вы что, плохо слышите? – спросил и без того раздраженный коронер. – Мой помощник предупредил членов жюри, что надо откликаться, когда называют ваше имя.

Барнабас Поупджой, нахмурившись, взглянул на судебного пристава:

– В самом деле?

Коронер сердито посмотрел на торговца маслом:

– Надеюсь, вы не симулируете глухоту, чтобы увильнуть от исполнения своих обязанностей присяжного заседателя, мистер Поупджой? Это старая уловка: я потерял счет слуховым трубкам, которые приносили в зал суда. А теперь можете сесть. – Прищурившись, он велел остальным членам жюри: – Я жду, чтобы вы откликались ясно и четко.

Коронер огласил весь список, каждый из присяжных заседателей, услышав свое имя, произносил отчетливое «я». После того как их привели к присяге, Твелвтриз, сплетя свои короткие пальцы, положил руки на стол перед собой.

– Надеюсь, что тело покойного уже в этом здании, как я и просил. Иначе нам придется идти в морг района Хэмптон-Вик, чего мне очень не хотелось бы. Мой барометр показывает на дождь.

Помощник коронера вышел вперед.

– Боюсь, сэр, что труп находится в апартаментах покойного во дворце, – прошамкал он.

– Что, черт возьми, он там делает? – спросил Твелвтриз, который, проработав со своим помощником несколько лет, научился хорошо разбирать его манеру речи.

Судебный пристав быстро нашел виновного:

– Управляющий «Митры» стоял у входа, когда работники морга пытались внести гроб в заведение прошлым вечером. Он не позволил это сделать, заявив, что труп повредит репутации выловленных в Темзе угрей. Работники морга не захотели тащить гроб назад в Хэмптон-Вик и оставили его во дворце, где жил покойный. Мне известно из надежного источника, что управляющий дал им взятку, чтобы они унесли труп из «Митры».

– Взятку? – вконец рассердился коронер. – Чем он их подкупил? Пивом?

– Угрями, сэр.

Чарльз Твелвтриз удивленно вскинул брови и на мгновение задумался, прижав палец к губам.

– А что, они действительно так вкусны, как все тут говорят?

– Никогда не пробовал, сэр.

– Кому-нибудь из вас доводилось есть угрей из «Митры»? – спросил коронер присутствующих в зале.

Со своего места тут же поднялась леди Беатрис, одетая в желтое платье, в шляпке, украшенной бледно-желтыми нарциссами.

– О да! – воскликнула она, улыбаясь. – Когда моя кухарка отсутствует, мы приходим в «Митру» с леди Бессингтон и всякий раз заказываем угрей. Они не слишком дороги, что очень кстати, ведь платить приходится мне.

Леди Беатрис села на место, и все посмотрели на сидящую рядом с ней графиню, которая тут же принялась разглядывать свои туфли.

Коронер постучал пером по столу:

– В любом случае я поговорю с управляющим, когда слушания закончатся. – Он заглянул в бумаги. – Так на чем мы остановились?

– На теле покойного, сэр, – подсказал шотландец.

– Да, тело, тело, тело, – повторил несколько раз коронер, что-то вспоминая. – Пойдем во дворец, чтобы взглянуть на него. К счастью, мне не придется идти далеко в новой неразношенной обуви.

Доктор Хендерсон, встав со своего места, спросил, так ли уж необходимо созерцать труп.

– Это не слишком приятное зрелище, – пояснил он.

– Кто бы в этом сомневался! – согласился Твелвтриз. – Но что это за дознание, если мы не осмотрим тело покойного?

– Однако к гробу снова привинчена крышка.

Мгновение коронер глядел на Хендерсона.

– Тогда ее опять придется снять, доктор. Кажется, во дворце живет ваша теща? – Выдержав паузу, он добавил: – Нет-нет, вспомнил: вы и жены-то еще себе не подыскали. Прошу вас пойти с нами.

Члены жюри друг за другом вышли из зала вслед за коронером. Они не имели ни малейшего представления, куда идут, поскольку не разобрали, что ответил шотландец на вопрос о местонахождении покойного. Тем не менее они молча перешли через дорогу и направились в сторону Хэмптон-Корта, недоумевая, чем все это закончится. Когда члены жюри проходили мимо торговца фруктами в Фонтанном дворе, продавцу масла внезапно захотелось что-нибудь пожевать, и он купил ревеня. Процессия поднялась по лестнице на верхний этаж, где коронер позвонил в колокольчик у дверей Бэгшотов. Ожидая, пока не откроют, члены жюри опустили глаза, внезапно осознав, что вскоре им предстоит лицезреть вырытое из могилы обнаженное тело генерала Бэгшота.

Дворецкий раскрыл дверь и обвел взглядом стоявшую перед ним толпу.

– Мы пришли, чтобы увидеть генерала, – объявил коронер, сдвигая очки на лоб.

– Конечно, сэр. Он в столовой. Следуйте за мной, – сказал дворецкий, направляясь по коридору. – Я рассчитывал, что осмотр будет производиться на кухне, но повариха и слышать об этом не хочет. Она заперла дверь и отказалась давать ключ: мол, это не место для трупа, если у него нет хвоста. Так что у нас здесь что-то вроде бунта: многие из младших слуг нашли прибежище в «Королевском гербе», а никто из старших не заходит в столовую. Боюсь, там даже пыль не вытирали.

Присяжные заседатели, войдя в комнату, в нерешительности сгрудились у двери, разглядывая гроб, стоящий на большом обеденном столе. На именной дощечке остались следы земли. За столом сидел констебль, читающий «Суррей комет».

– Какой чудесный вид на реку! – пришел в восторг Твелвтриз, подойдя к окну. – Сам бы не отказался здесь пожить. А что, дворец действительно наводнен призраками?

– Да, сэр, – ответил дворецкий. – Как раз недавно видел привидение. Стонало ужасно.

– Имеете представление, чей это призрак?

– Ни малейшего.

Констебль, которому не удалось позавтракать, внезапно закашлялся.

– Гроб на столе, сэр, – сказал он.

Чарльз Твелвтриз оглядел все вокруг:

– Тогда откройте его, констебль. Мы не имеем возможности стоять здесь весь день, любуясь видом из окна.

– Похоже, что крышка привинчена, сэр, – сказал полицейский.

Коронер повернулся к группе джентльменов, которые так и застыли у двери:

– Доктор Хендерсон, не возьмете ли вы это на себя? Всем не терпится узнать причину смерти генерала.

Терапевт, подойдя к столу, задумчиво провел рукой по его поверхности.

– Я как-то не догадался прихватить с собой отвертку, – пробормотал он.

Коронер несколько секунд смотрел на него, а потом перевел взгляд на членов жюри:

– Ни у кого из вас, случайно, не найдется отвертки?

Проверив карманы, все дружно покачали головами.

Коронер тяжело вздохнул и повернулся к дворецкому:

– Нам нужно отвинтить крышку.

– Это не входит в сферу моих обязанностей.

– А кто должен этим заниматься?

– Кто-то из младших слуг, сэр.

– Так приведите его.

– Они в пабе, сэр. Как я уже говорил, у нас здесь бунт.

– Господи милостивый, тогда сходите за гробовщиком!

Констебль, у которого урчало в животе, решительно направился к двери. Полюбовавшись видом на Темзу, картинами, зеленым ковром и красными обоями, присяжные заседатели взяли стулья и расселись вокруг. Отвергнув предложение Барнабаса Поупджоя рассказывать анекдоты, они принялись играть в карты, обнаружив колоду на каминной доске.

Коронер, сославшись на несуществующий закон, проник на кухню и упросил повариху приготовить ему чашечку чая, которую и выпил, сидя на стуле и сняв башмаки.

Наконец явился мистер Блад с необходимым инструментом и остановился в дверях, глядя на членов жюри, рассевшихся за партией в покер вокруг гроба, на который они водрузили пучок ревеня.

– За дело! – рявкнул коронер. – Иначе мы не успеем все закончить до Пасхи!

Гробовщик, повозившись немного, снял крышку гроба руками, которые чаще касались мертвых, чем живых, и прислонил ее к стене. Присяжные заседатели вздрогнули и, увидев генерала, чей естественный цвет заметно изменился, полезли в карманы, чтобы закрыть носы платками. Констебль из любопытства тоже присоединился к ним и мгновенно потерял аппетит.

* * *

Сгорбившись под дождем, предсказанным барометром коронера, члены жюри направились обратно в «Митру». К тому времени графиня и леди Беатрис переместились в бар, сообщив судебному приставу, что они испытывают головокружение от недостатка свежего воздуха. Увидев через окно, что присяжные заседатели возвращаются, дамы выпили по третьей рюмке шерри и помчались в столовую, где вновь заняли свои места. Обе пребывали в нервном ожидании. Свидетели, остававшиеся на месте, прекратили созерцание потолка и устремили взоры на членов жюри, которые выглядели теперь гораздо более унылыми, чем раньше.

Стянув с ног башмаки, коронер вызвал доктора Хендерсона. Судебный пристав, приблизившись к нему, пролаял:

– Свидетельские показания, которые вы будете давать в ходе данного расследования, проводимого от имени нашего суверена, королевы Англии, и касающегося смерти генерал-майора Джорджа Бэгшота, должны содержать правду, только правду и ничего, кроме правды. И да поможет вам Бог.

Приведенный к присяге доктор поцеловал Библию и дал краткую медицинскую преамбулу. В заключение доктор заявил:

– Я обнаружил небольшое количество мышьяка во всех органах покойного.

Разносчики сплетен тут же прекратили сосать мятные конфеты.

– Яд был в достаточном количестве, чтобы стать причиной смерти? – спросил коронер.

Газетчики, сидевшие в зале, страстно желали, чтоб так оно и было, а обитатели дворца тревожно подались вперед.

Доктор выдержал паузу и ответил:

– Да, сэр.

Присутствующих в зале охватил ужас, многие, открыв рот от изумления, безмолвно взирали на терапевта. Потом в зале поднялся шум, как на рынке в Биллингсгейте.

– Хватит, успокойтесь! – проревел Чарльз Твелвтриз. Оглядев зал, он обратился к присяжным: – Исходя из своего опыта и данных статистики, могу сообщить, что из ста случаев отравления мышьяком сорок шесть были классифицированы как самоубийство, тридцать семь как убийство, восемь как несчастный случай, остальные девять не распознаны. Будем надеяться, вы сумеете правильно классифицировать смерть генерала Бэгшота, – добавил коронер с ноткой сомнения в голосе.

Повернувшись к доктору Хендерсону, он сказал, что в нескольких случаях отравители пытались замести следы своих преступлений, утверждая, что мышьяк присутствовал в земле вокруг гроба и был занесен туда водой.

– Был ли труп влажным, когда вы его осматривали?

– Нет, – покачал головой Хендерсон. – Внутри гроба тоже сухо.

Отпустив его, коронер вызвал доктора Фрогмора. Когда терапевта из Темз-Диттона просили сделать вскрытие трупа, он пребывал в добром здравии. Увы, теперь картина была совсем иной. Вытирая лысую голову носовым платком, Фрогмор проковылял к центру зала. Размер его талии вряд ли свидетельствовал в пользу метода похудения Бантинга, который он рекомендовал своим пациентам. После того как Фрогмора привели к присяге, он едва коснулся губами Библии, спеша сообщить, что симптомы отравления мышьяком и английской холеры чрезвычайно сходны.

– Когда генерал вернулся с пикника, он сразу же обратился к своему гомеопату, что, конечно же, не принесло никакой пользы, – говорил Фрогмор высоким голосом мальчика, прислуживающего в алтаре. – Симптомы отравления не исчезали. Естественно, американский гость посоветовал Бэгшоту обратиться к врачу. За мной прислали экипаж, поскольку доктор Хендерсон был занят с другим пациентом. До моего приезда генерал испытывал приступы рвоты и поноса. Мне сказали, что он только что съел на пикнике очень много пирога с голубятиной сомнительного качества. Я диагностировал английскую холеру, которая представляет собой острый гастроэнтерит, часто вызываемый неподобающей пищей, такой как колбасы, мясные пироги, устрицы, или испорченными продуктами. Симптомы этого заболевания – сильная рвота и понос. Любой врач на моем месте поставил бы точно такой же диагноз.

Чарльз Твелвтриз вперил в него взгляд:

– И как же вы лечили ныне покойного генерала?

Доктор вытер лоб:

– Я пришел в ужас, когда узнал, что мистер Спэрроуграсс, гомеопат, велел принести больному чашку крепкого бульона. Это было совершенно неуместно в данной ситуации, как и всякая предварительная чистка. Дело в том, что горячие жидкости активизируют деятельность кишечника. Я дал ему маранту[23] с обычной водой и чайную ложку бренди, чтобы оказать закрепляющее действие. Следующим шагом могла бы стать настойка опия с эфиром. Но к тому времени было уже слишком поздно.

Выслушав подробное описание плачевного состояния внутренних органов больного, коронер наконец отпустил доктора. Но тот не уходил. Бросив взгляд на газетчиков, черкающих по бумаге своими губительными карандашами, Фрогмор громко заявил:

– Я никоим образом не являюсь первым врачом, которого ввело в заблуждение сходство симптомов английской холеры и отравления мышьяком.

– Благодарю вас, доктор Фрогмор, – сказал коронер.

Но он все же остался стоять, с безнадежной тоской глядя на репортеров.

– Сядьте на место, иначе я попрошу своего помощника удалить вас из зала, – раздраженно бросил ему Твелвтриз и вызвал Сайласа Спэрроуграсса.

Гомеопат из Ист-Моулси торопливо прошел к свидетельскому месту. На нем была длинная черная шинель с небольшим капюшоном, некогда принадлежавшая сторожу лондонского пассажа «Берлингтон-Аркейд». Взгляд Спэрроуграсса безостановочно блуждал по залу, и наблюдавшие за ним члены жюри никак не могли взять в толк, на кого он смотрит. Произнеся слова присяги, гомеопат наклонился, чтобы поцеловать Библию. Помощник коронера собирался уже убрать книгу, но Спэрроуграсс облобызал ее снова с громким чмоканьем. Он вновь и вновь прижимал губы к переплету, пока коронер не поднял глаза, чтобы выяснить, в чем причина задержки.

– Мистер Спэрроуграсс! – рявкнул он. – Вы находитесь в зале суда, а не в укромном уголке с помещичьей дочкой!

Свидетель медленно поднял голову и вытер губы рукавом.

– Итак, – сказал коронер, – насколько я понимаю, вы были первым, к кому обратился генерал за помощью, когда заболел. – Повернувшись к жюри, он добавил: – Вы должны принять в расчет, что потенциальный самоубийца никогда не прибегает к медицинскому вмешательству.

Члены жюри понимающе закивали.

Сайлас Спэрроуграсс громко прокашлялся и подождал, когда в зале установится тишина.

– Этот чудесный человек умер! – прохныкал гомеопат. Извинившись, что задерживает собравшихся, он вытер слезинку в уголке здорового глаза и перешел к делу: – Я действительно был первым, к кому обратился генерал. Только я лечил его, после того как в прошлом году умер доктор Барнстейбл. Вы, наверное, думаете, почему Бэгшот не предпочел в качестве врача доктора Хендерсона: ведь он живет так близко и после имени на его дверной табличке выписано столько красивых букв? Но генерал и слушать о нем не хотел.

При этих словах все посмотрели на доктора Хендерсона. Тот нахмурился.

– И почему же, как вы считаете? – спросил коронер.

Гомеопат погладил остатки своей ньюгейтской бородки:

– Люди говорят, что его лекарства пахнут, как дыхание могильщика, а за удовольствие получить их приходится платить вдвое. Посмотрите на его пациентов. Если бы он сумел их вылечить, они не приходили бы снова. А многие из моих больных не приходят ко мне во второй раз.

Терапевт бросил сердитый взгляд на гомеопата и скрестил руки на груди.

– Тут вы правы, мистер Спэрроуграсс, – кивнул Твелвтриз. – Ни один доктор не добирался еще до глубин моего геморроя. Я вовсе не хотел скаламбурить. И какие меры вы приняли?

Гомеопат одернул свой клетчатый жилет:

– Генерал сообщил мне, что съел большое количество пирога с голубятиной. Если рвота возникла от переполнения кишечника или трудноперевариваемой пищи, лучшее лечение – выпить чего-нибудь горячего или щекотать горло птичьим пером, пока чужеродный материал не будет исторгнут.

Чарльз Твелвтриз постучал пером по столу:

– И вы щекотали генералу горло?

– Да, сэр.

Коронер сделал какую-то пометку:

– Продолжайте.

– Что касается диареи, не следует вмешиваться в процесс опорожнения кишечника после переедания. На случай, если атмосферные явления тоже оказали воздействие на больного, я дал ему принять белую брионию. Даже это учел, поскольку Сайлас Спэрроуграсс – человек исключительной проницательности. И это обязательно сработало бы, не умри генерал так быстро. Я также сообщил больному, что людям, склонным к диарее, следует все время носить фланелевый набрюшник. Кроме того, предложил показать небольшой фокус, чтобы поднять его настроение. Но больного беспрерывно рвало.

Коронер удивленно поднял бровь:

– Небольшой фокус?

– Да, сэр. Всем нравится толика волшебства.

Твелвтриз улыбнулся.

– Вы проделываете магические трюки, мистер Спэрроуграсс? Великолепно. Покажите нам, – сказал он, шлепнув ладонью по столу.

Возбужденное бормотание пронеслось по залу. Гомеопат попросил шляпу. Один из членов жюри тут же вытащил свой цилиндр из-под стула и передал ему. Сайлас Спэрроуграсс объявил, широко разведя руки:

– А еще мне потребуются пять флоринов.

Началась суматоха: коронер, члены жюри, свидетели и зрители полезли в карманы и сумки. Сайлас Спэрроуграсс поднял руки вверх:

– Не беспокойтесь, леди и джентльмены. Я чувствую в этом помещении так много денег, что мне удастся их отыскать. – Гомеопат подошел к леди Беатрис и приподнял ее ногу. – Вот флорин под туфелькой этой женщины, – объявил он. Та прыснула со смеху, закрывшись ладошкой, а гомеопат бросил монетку в шляпу. – А вот еще один в этих бакенбардах, – сказал он, вытаскивая флорин из шевелюры Уильяма Шипшенкса, сидящего позади леди Беатрис. И эта монетка была отправлена в цилиндр. Смотритель лабиринта смущенно заулыбался. Приблизившись к графине, гомеопат вскричал: – В этом капоре еще один флорин! – Он протянул руку и бросил его в шляпу.

Аристократка просияла и попыталась, правда безуспешно, нащупать другой завалявшийся флорин. Спэрроуграсс быстро пересек зал и под восхищенными взглядами публики достал еще одну монетку из уха торговца маслом. Следующую он извлек как будто вовсе из воздуха перед носом Твелвтриза и бросил оба флорина в шляпу, навострив уши, когда монеты звякнули на дне. Подняв цилиндр над головой, чтобы всем было видно, гомеопат перевернул его, высыпав содержимое на ворох судебных документов. Пять флоринов выкатились из шляпы.

Зал взорвался аплодисментами.

– Великолепно! – объявил Чарльз Твелвтриз. – Может быть, посмотрим еще какой-нибудь трюк? За окном дождь, спешить некуда.

Гомеопат стянул жилетку.

– Для следующего фокуса, леди и джентльмены, мне нужны часы, – объявил он и, бросив беглый взгляд на публику, добавил: – Трюк удастся только в том случае, если часы будут золотыми.

– Мои! Возьмите мои! – буквально умолял его Твелвтриз, теребя в руках цепочку. Он вручил часы гомеопату.

Спэрроуграсс закатал рукава, выдернул из верхнего кармана красный носовой платок и помахал им перед аудиторией. Потом накрыл им часы и передал оба предмета коронеру, зачарованному его манипуляциями. Гомеопат быстро схватил носовой платок за угол и подержал в воздухе, повернув во все стороны, чтобы всем было видно. Смущенный коронер недоуменно посмотрел на свои пустые руки и громко захлопал в ладоши.

– Благодарю вас, мистер Спэрроуграсс, вы прекрасно нас развлекли, – сказал он, сияя. – А теперь сядьте на место.

Гомеопат положил флорины в карман, низко поклонился и обратил свой здоровый глаз к публике:

– Вы сможете отыскать Сайласа Спэрроуграсса, человека исключительной проницательности, по адресу: Вайн-роуд, дом пять. Предварительной записи не требуется. Магические трюки в качестве бесплатного дополнения.

Коронер повторил адрес, на случай если кто-нибудь не запомнил его, взглянул на свой список и вызвал Дору Каммингс, горничную Бэгшотов. Молоденькая девушка в фартуке служанки со стянутыми в пучок темными волосами была бледна: утром ее дважды вырвало на нервной почве. Вытянув по бокам сжатые в кулаки руки, она сообщила с корнуоллским акцентом, что отравление не могло быть случайным: генерал никогда не позволял держать мышьяк в доме. Совершенно исключено, чтобы его положили в еду за завтраком: Бэгшот с гостем ели и пили одно и то же.

– Американец пьет чай вместе со всеми. Говорит, будто английский кофе имеет вкус лакрицы и пурпурный оттенок.

Все нахмурились, услышав нелестное замечание иностранца о британском напитке.

– Они пили его из одного чайника? – спросил Чарльз Твелвтриз.

Горничная энергично закивала.

– Да, сэр, и он до сих пор жив, – сказала она, указывая на американца.

Коронер сузил глаза, изучая упомянутого свидетеля.

– Давайте убедимся в этом сами. Корнелиус Б. Пилгрим, ваша очередь.

Стоило американцу произнести слова присяги, как Барнабас Поупджой поднял руку и заявил, что хотел бы задать вопрос.

– Как, уже? – удивился коронер. – Этот человек еще не давал показаний. Надо сначала их выслушать.

Торговец маслом тем не менее поднялся с места, сжимая в руке пучок ревеня.

– Что означает инициал после имени свидетеля? – спросил он.

Раздался смех, столь оглушительный, что коронеру пришлось ждать, когда наступит тишина. Мужчины держались за животы, сотрясаясь от хохота, женщины, тяжело дыша, вытаскивали носовые платки, чтобы вытереть со щек слезы.

– Леди и джентльмены! – вскричал коронер. – Прошу вас проявить уважение к свидетелю. Он гость в нашей стране. Пусть даже привычка американцев использовать инициал вместо второго имени кажется смешной для англичан, я не потерплю такого поведения в зале суда. Примите мои извинения, мистер Пилгрим.

– Конечно, никаких проблем, – заверил его свидетель, разглаживая усы.

Коронер долго смотрел вдаль, и ни единого вопроса не срывалось с его губ.

– Проклятье! – воскликнул он наконец. – Мистер Пилгрим, не сообщите ли вы суду, какое у вас второе имя, чтобы мы перестали строить догадки по этому поводу и сдвинулись бы с мертвой точки?

Собравшиеся в помещении затаили дыхание, и сидевшие на задних рядах встали, чтобы не упустить момент разоблачения.

– Бенджамин, – последовал ответ.

– Корнелиус Бенджамин Пилгрим, – попробовал имя на вкус коронер. – Очень приятно. – Нахмурившись и сплетя пальцы, он подался вперед. – Какова ваша версия происшедшего?

Свидетель откашлялся.

– Я знал покойного много лет, и он пригласил меня погостить в его доме. – Голос его зазвучал громче. – Мы вместе отправились на дворцовый пикник, где выпили на двоих пару бутылок пива. Примерно через полчаса после того, как генерал съел несколько кусков специально приготовленного для него пирога, у него началась рвота.

Коронер прервал свидетеля и спросил доктора Хендерсона, согласуется ли начало рвоты у генерала со временем, когда был отравлен пирог.

– Да, сэр, – ответил доктор, встав, и вновь сел на место.

Минк взглянула на Пуки, которая вдруг опустила глаза.

– Мистер Пилгрим, вы вполне уверены, что единственной пищей, которую ел ныне покойный генерал и никто другой, был предварительно заказанный пирог с голубятиной? – спросил коронер.

– Да, сэр. Он велел слугам не давать его никому пробовать.

– У вас не было никаких неблагоприятных последствий от выпитого совместно с генералом пива?

Американец покачал головой:

– Ни малейших, сэр.

– Очень хорошо. Продолжайте, пожалуйста.

– Я отвел генерала домой. Его состояние не улучшилось после визита гомеопата. Тогда я пошел спросить леди Анджелу, его соседку, нет ли поблизости еще какого-нибудь врача. – Сделав паузу, Пилгрим оглядел зал и объявил: – Мне кажется, я знаю, кто убил генерала.

Воцарилась оглушительная тишина. Несколько женщин закрыли рты ладонями, другие переглянулись с соседками.

Коронер воззрился на свидетеля поверх очков:

– Простите, не понял.

Американец еще раз оглядел зал и повторил, на этот раз громче:

– Мне кажется, я знаю, кто это сделал.

– Нет-нет, вы сказали что-то еще раньше.

– Я просил леди Анджелу порекомендовать врача.

Твелвтриз нахмурился:

– Кого вы попросили?

– Леди Анджелу, – повторил Корнелиус Б. Пилгрим, кивнув в ее сторону.

Коронер не сразу обрел дар речи.

– Вы имеете в виду леди Монфор-Бебб? – спросил он недоверчиво.

– Именно ее.

– Женщина, о которой вы говорите, мистер Пилгрим, вдова баронета, и ее следует называть леди Монфор-Бебб, – раздраженно бросил коронер. – Будь она дочь графа, маркиза или герцога, было бы правильно называть ее «леди Анджела». Но в данном случае я боюсь, что вы совершили грубую ошибку, которую, как я надеюсь, эта дама вам простит. Я вынужден освободить леди Монфор-Бебб от дачи показаний: ей и без того надо найти в себе силы справиться с подобным нарушением этикета. Должен просить уважаемых членов жюри не придавать значения случайной ошибке иностранца и считать его показания заслуживающими доверия. С вами закончено, мистер Пилгрим.

Американец поднял руку:

– Но я знаю, кто…

– Спасибо, мистер Пилгрим. Сядьте, пожалуйста.

– Но…

Коронер взмахом пера указал американцу на его стул:

– Ваше время истекло. Мы не станем слушать вас дальше.

Заглянув в свои бумаги, Твелвтриз вызвал Минк.

– Обращаясь к этой даме в первый раз, вам следует называть ее «ваше высочество», а потом – «мэм», – сказал он американцу. – Конечно, более высокопоставленные члены английского общества могут не прибегать к таким крайностям.

Принцесса встала. Ее беспокойство росло: она понимала, насколько заинтересовал коронера пирог Пуки. Когда Минк шла через зал, несколько женщин привстали со своих мест, чтобы получше разглядеть ее платье. После того как Минк привели к присяге, она четко и ясно ответила на вопрос коронера, объяснив, что недавно прибыла во дворец и вскоре была приглашена на пикник тремя дамами.

– Я сидела рядом с генералом, когда ему стало плохо, – добавила она.

– И какое мнение у вас сложилось о покойном?

Минк вздернула подбородок:

– Я считала его законченным грубияном и была удивлена, что человек, занимающий такое положение в обществе, прожил жизнь, так и не научившись хорошим манерам.

В зале раздался возмущенный ропот. Твелвтриз постучал карандашом по столу.

– Понимаю, – сказал он. – Это была ваша идея – приготовить для пикника пироги с голубятиной?

Принцесса ответила не сразу.

– Нет, такое предложение сделала леди Бессингтон.

Все взоры обратились к графине. Улыбка, появившаяся на ее лице, когда Минк вынесла свой вердикт генералу, мгновенно исчезла.

– Пироги готовила ваша служанка?

– Да, она.

– А где вы находились в это время?

– В Лондоне, на собрании Национального союза обществ, борющихся за избирательные права женщин.

– Понимаю. – Коронер внезапно опустил голову и принялся разглядывать свои ноги в чулках. – Это еще что такое? – Встав, он обошел стол. – Пусть тот, кто потерял кролика, немедленно заберет его! Он грызет пальцы на моих ногах!

Сайлас Спэрроуграсс, виновато ссутулившись, поднялся с места. Он ласково окликнул свою крольчиху Гертруду, затем встал на колени и проворно пополз к белому зверьку, нервно подергивающему носом. Когда Спэрроуграсс приблизился к животному, оно внезапно сорвалось с места и стремглав пронеслось по залу, прижав к голове свои большие уши. Гомеопат прыгнул, расставив руки, чтобы схватить крольчиху, но тщетно: она юркнула к кому-то под юбку.

– Мистер Спэрроуграсс, немедленно уймите своего кролика, или я лично отдам его на фарш для пирогов! – крикнул коронер.

Гомеопат завопил, объятый ужасом. Прижав руки к груди, он с ангельской улыбкой повернулся к Твелвтризу.

– Нельзя ли будет всем встать со своих мест? – спросил он, часто моргая.

Коронер кивнул с тяжелым вздохом. Горько сетуя на беспокойство и опираясь на спинки стульев, зрители встали. Дамы приподняли юбки. Гертруда, сидевшая под стулом леди Монфор-Бебб, принялась чистить уши. Аристократка, гневно раздувая ноздри, ткнула бедное создание тростью, и крольчиха вновь побежала кругами по комнате. Гомеопат какое-то время преследовал ее, а потом внезапно прыгнул. Когда Спэрроуграсс встал, все увидели, что он держит Гертруду за уши. Торжествующе подняв крольчиху вверх, гомеопат дважды поцеловал зверька, засунул его во внутренний карман шинели и юркнул на свое место.

Повернувшись к принцессе, Чарльз Твелвтриз задумчиво почесал затылок.

– Я не помню, на чем мы остановились, – сказал он. – Присядьте пока.

Тут не выдержала графиня, от которой сильно пахло шерри.

– Продолжайте, я хочу знать имя убийцы! – крикнула она коронеру.

– И я! – поддержала ее леди Беатрис, тоже вскакивая с места.

– И мы! – послышалось из зала, со зрительских мест.

– Двигайтесь дальше, иначе мы просидим здесь целую вечность!

Чарльз Твелвтриз встал с багрово-красным от гнева лицом:

– Уважаемая публика, если вы не успокоитесь, я прикажу моему помощнику вывести вас из зала суда. Теперь послушаем служанку, которая готовила пироги, и закончим с этим. Боже правый, уже почти время обеда!

Пуки подошла к свидетельскому месту, приподняв края платья, и остановилась, устремив взор в пол. Она подтвердила, что действительно является христианкой, и, после того как ей зачитали слова присяги, поцеловала Библию. Служанка объяснила, что дворецкий генерала попросил ее приготовить кушанье без яиц, поскольку его хозяин не ест их, и воткнуть в тесто только три ножки, чтобы отличить пирог генерала от других.

– Кто-нибудь еще их пробовал?

Служанка покачала головой.

– Нет, сэр. Никто, кроме генерала, не ел эти пироги. Один из дворецких сказал, что они выглядят негодными для употребления, – сказала она, нахмурившись.

– Понимаю. А что думали о покойном вы?

Служанка подняла подбородок:

– Мне он не нравился, сэр. Прошел слух, будто это он убил голубей леди Беатрис и продал их мяснику.

Несколько дам открыли рот от изумления.

Чарльз Твелвтриз вперил взор в Пуки:

– Вы готовили пироги из домашних голубей или диких?

– Я вряд ли смогу их различить, сэр.

Похоже, что и публика этого не знала.

Цыкнув зубом, коронер повернулся к свидетелям и сообщил, что присяга для них по-прежнему остается в силе.

– Вы все видели торчавшие из пирога лапки. По вашему мнению, они принадлежали домашним голубям или диким?

Один из дворецких поднялся с места:

– Я бы сказал, что голуби дикие, сэр. Уж больно они были уродливыми. Как, впрочем, и пироги.

Пуки сердито посмотрела на него.

– Я не слишком присматривался к лапкам, – подал голос доктор Хендерсон, – но они показались мне весьма элегантными, прелестного розового цвета.

Крепко сжимая шинель обеими руками, к дискуссии присоединился Сайлас Спэрроуграсс:

– Моя матушка держала голубей, но я никогда не видел, чтобы у них были элегантные лапки. Они всегда искривленные и с острыми когтями.

Корнелиус Б. Пилгрим начал было подниматься, но коронер сделал ему знак рукой оставаться на месте:

– Спасибо, мистер Пилгрим, мы больше не станем вас слушать. Одного раза вполне достаточно.

Сидящие в зале не устояли перед соблазном затеять дискуссию. Ее кульминация настала, когда руку подняла леди Беатрис, чтобы сообщить присутствующим:

– Лапки, торчавшие из пирога, выглядели точь-в‑точь как у белок в момент прыжка. Я видела их на прошлой неделе в зоологическом саду в Риджентс-парке.

Когда смех наконец стих и можно было расслышать Твелвтриза, он повернулся к Пуки:

– Вы готовили пироги одна?

– Да, сэр.

– Был ли какой-то период времени, когда пирог генерала был оставлен без присмотра?

Пуки взглянула на Минк:

– Да, сэр. Я ненадолго поднималась в одну из спален.

– Так-так. А что было с генеральским пирогом после пикника?

– Я выбросила его остатки сразу же, как мы вернулись домой.

Коронер стукнул кулаком по столу:

– Почему, черт возьми, вы это сделали? Его можно было бы отдать на экспертизу.

Служанка удивленно заморгала:

– Откуда мне было знать, что генерал отравится до смерти, а потом его выкопают из могилы? Обычно тела остаются там, где они погребены. Лишь души умерших возносятся на небо.

– Но почему пирог сразу же был выброшен? – продолжал давить на нее коронер. – Это весьма подозрительно, вам не кажется?

Несколько человек из публики закивали.

Служанка бросила быстрый взгляд на принцессу:

– Есть кушанье с тремя ножками – дурное предзнаменование.

Графиня расхохоталась и тут же прикрыла рукой рот. Но чаша терпения коронера уже переполнилась. Он щелкнул пальцами, подзывая своего помощника, и сделал жест в направлении графини. Судебный пристав, подойдя к аристократке, велел ей встать и вывел из зала, что еще больше развеселило ее на пути к бару.

Чарльз Твелвтриз взглянул на Пуки и, еще не вполне понимая, добился ли он чего-нибудь от служанки, отпустил ее. Потом оглядел оставшихся свидетелей:

– Может ли кто-нибудь из вас сообщить нечто важное? Очень надеюсь, что нет.

Взглянув на свои карманные часы, они дружно покачали головами.

– Чудесно, – пробормотал коронер.

Прервав на этом слушания, Чарльз Твелвтриз натянул башмаки, а судебный пристав сопроводил присяжных заседателей в соседнюю комнату для размышлений.

Коронеру подали угрей, и тут ему сообщили, что жюри приняло решение.

– Уже?! – воскликнул он в отчаянии и вернулся в зал суда прямо с повязанной на шею салфеткой.

Гурьбой ввалились члены жюри и расселись по своим местам. Старшина присяжных встал и нервно обвел взглядом помещение, ощущая, что глаза зрителей устремлены на него.

Прочистив глотку, он объявил:

– Генерал Бэгшот умер в результате отравления мышьяком. Свидетельств, каким образом в пище оказался яд, получить не удалось.

Ропот разочарования пронесся по залу. Повысив голос, коронер быстро завершил слушание дела и, пожелав всем хорошо отпраздновать Пасху, вышел за дверь.

Стоило ему покинуть зал, как публика и свидетели набросились на членов жюри.

– Эх вы, простофили, всем понятно, что яд был в пироге с голубятиной! – выкрикнул кто-то.

– Это был американец, олухи, – заявил другой зритель. – Достаточно вспомнить его дурацкое пальто.

Корнелиус Б. Пилгрим засунул газету под мышку и удалился.

– Нет-нет, его отравила леди Бессингтон, – предположил кто-то еще. – Она первой завела речь о пирогах. И ее вроде бы тоже рвало. Возможно, она выходила, чтобы уничтожить улики.

– Я думаю, это была леди Беатрис, – объявил еще один зритель. – Генерал убил ее голубей. Некоторые порой очень привязываются к домашним животным. Любят их больше, чем своих ближних.

Леди Беатрис нервно захихикала.

– Определенно, виновница – леди Монфор-Бебб, – послышался голос.

– Я? – спросила она, повернувшись, чтобы увидеть того, кто это сказал. – И что же я такого сделала?

– А я ставлю на служанку с большими ногами, – выкрикнул кто-то еще. – Недаром она уничтожила улики.

Зрители замолчали и уставились на Пуки, которая тут же опустила глаза. Минк поспешно схватила ее за руку и вывела из зала. Все смотрели им вслед. Но никто не наблюдал за служанкой так внимательно, как незнакомец с пышными усами, который стоял, прислонившись к стене, и легонько постукивал карандашом по записной книжке.

Глава 7

Все складывается плохо для служанки

Четверг, 7 апреля 1898 г.

Минк проснулась рано: интерес коронера к пирогу, приготовленному Пуки, не давал ей покоя. Лежа на боку, она услышала шаги вниз по лестнице. Встав, принцесса посмотрела на часы на каминной полке: «5:30», обычно служанка поднималась на час позже. Минк поняла, что Пуки встревожена не меньше своей госпожи. Принцесса размышляла о свидетельских показаниях, служанка же тем временем раздвинула шторы, спустилась на кухню и почистила плиту, пока в ней разгорался огонь. Когда вскипел чайник, Пуки набросилась на обувь и ножи, потом вычистила решетку камина, щипцы, кочергу и совок в столовой, где обычно накрывался завтрак. После того как огонь разгорелся, Пуки протерла мебель, вымыла каминную полку и, перед тем как мести ковер, разбросала на нем влажные чайные листья, чтобы они впитали пыль.

Минк снова заснула; когда она очнулась, Пуки стояла рядом с утренним чаем на подносе. Присев на постели, госпожа сразу поняла: что-то не так – служанка не спросила, как обычно, что снилось принцессе. Пуки всегда склонна была видеть в снах некие пророчества. Нынешнее состояние нервов служанки стало вполне очевидно для Минк, когда она заметила на тарелке обязательный теперь гарнир.

– Видимо, в этом году хороший урожай водяного кресса, – сказала принцесса, и Пуки при этих словах уронила кувшин с молоком.

Обе женщины некоторое время вслушивались в звенящую тишину, последовавшую за дребезжанием разбившегося фарфора.

В надежде, что свежий воздух очистит голову от мутного осадка, вызванного недосыпанием, Минк отправилась на прогулку. Когда принцесса входила в Чащобу, что-то заставило ее оглянуться, и она увидела, что Пуки выходит через заднюю калитку и куда-то спешит по Моут-лейн. Гадая, к кому пошла служанка, Минк направилась к Большому фонтанному саду, где школьники носились друг за другом вокруг гигантских тисов. В глаза принцессы бросилась шляпка леди Беатрис, сидевшей на скамейке рядом с леди Монфор-Бебб в укромном месте у дворцовой стены, известном как Мурчальный уголок. Такое название, подразумевавшее, что здесь собирались любительницы посплетничать, придумал герцог Веллингтон, мать которого некогда жила во дворце. Принцесса подошла к скамейке, желая услышать, что говорят о Пуки.

– Хвала Господу, женщинам не разрешают заседать в суде в качестве присяжных, – сказала принцесса, занимая место рядом с дамами. – По крайней мере, нам не грозит удовольствие лицезреть голый труп генерала.

– Это еще не самое ужасное, что можно увидеть в апартаментах Бэгшотов, – заверила присутствующих леди Монфор-Бебб, у ног которой лежал ее рыжий сеттер. – Куда хуже отвратительная отделка интерьеров. Миссис Бэгшот ничего не стала переиначивать после обмена с леди Бессингтон, которая сама по себе очаровательна, но ее вкусы для меня непостижимы.

Внезапно все замолчали: графиня вышла из-за угла и присела на скамейку рядом с ними.

– Страшно даже подумать, что среди нас убийца! – воскликнула она, заправляя седые волосы под черный капор. – А если эти сплетни дойдут до королевы? Уверяю вас, я ни в чем не виновата, что бы ни говорили обо мне во время слушаний.

– И я не виновата, – откликнулась леди Монфор-Бебб, поправляя норковый палантин. – Поверьте мне, это служанка. Все они губят нас так или иначе. Если не ядом, то гневом, который они в нас будят. Я сильно сомневаюсь, что эти машины для домашней работы нам во благо. Одна из служанок только что попросила меня о свободном вечере раз в неделю и выходном каждое второе воскресенье! – Она повернулась к Минк. – А для вашей служанки все складывается плохо. Очень жаль, мне понравилось, как она держалась на судебном заседании.

– Но ведь еще не доказано, что это действительно убийство, – поспешила ответить принцесса.

– И все же непохоже, что генерал отравился случайно, – парировала леди Монфор-Бебб. – И уж конечно, он был не из тех, кто способен огорчить окружающих, совершив самоубийство.

– Бедная миссис Бэгшот! И муж, и ребенок лежат на одном и том же кладбище, – сказала леди Беатрис. Она объяснила Минк, что пару лет назад жена генерала потеряла дочь всего нескольких месяцев от роду. – Отказало ее больное сердце. Нет слов передать, как печальны были эти похороны!

– Мы обязаны помочь ей чем можем в это тяжелое время, – сказала леди Монфор-Бебб. – Остается надеяться, что полиция успешно завершит расследование, хотя у меня на этот счет большие сомнения. Вспомните хотя бы их неспособность обуздать буянов у «Королевского герба» в субботнюю ночь.

Графиня подалась вперед:

– Кстати, во дворце появился инспектор полиции, который задает всем вопросы. Его до этого видел на Теннис-Корт-лейне рассыльный мясника.

Минк мгновенно охватило беспокойство за Пуки.

Леди Беатрис сказала, теребя челку:

– Мы решили, что он, наверное, пришел допросить американца. Как можно доверять человеку, который называет ботики «галошами»?

Внезапно послышались шаги, и перед дамами предстал доктор Хендерсон. Они кивнули ему, а тот в ответ помахал шляпой. Темные кудри терапевта развевались на ветру.

Когда доктор оказался вне пределов слышимости, Минк спросила:

– У этого человека что-то не в порядке со шляпой?

– Она слишком для него велика, – предположила графиня, провожая доктора взглядом.

– А может, голова дала усадку, – пошутила леди Беатрис. Остальные дамы удивленно посмотрели на нее. Внезапно нахмурившись, она стала разглядывать что-то в отдалении. – Кто это, черт возьми?

Все обернулись. К ним шел высокий мужчина с пышными седыми усами, казавшийся сутулым в своем расстегнутом реглане.

– Это человек, который стоял на дознании рядом с констеблем, – сказала Минк. – Похоже, он нездешний.

– Какой несусветный костюм! – обронила леди Монфор-Бебб. – Цвет как у осла уличного торговца.

Инспектор Гаппи загасил сигарету и представился.

Разглядывая его давно не стриженные бакенбарды, лоснящиеся поля цилиндра и брюки явно из магазина готовой одежды, женщины натянуто улыбались. Но его интересовала только Минк. Она встала и, пожелав всем удачного дня, разгладила платье. Следуя рядом с инспектором вдоль восточной стороны дворца к Чащобному дому, девушка хранила молчание. Весть о том, что полицейский явился для допроса принцессы, мгновенно взбудоражила всю тюдоровскую часть дворца.

Когда в дверь позвонили, Пуки, высунувшись в одно из окон спальни, кричала экскурсанту, заплутавшему в лабиринте:

– Вам надо пройти еще несколько шагов, сэр! Затем поверните налево, иначе никогда больше не увидите жену и детей.

Услышав повторный звонок, служанка поспешно закрыла окно и сбежала по ступенькам вниз. Распахнув дверь, она долго, словно в забытьи, смотрела на визитера, потом наконец отошла в сторону, впуская его. Минк провела инспектора в гостиную и жестом предложила занять место на кушетке рядом с камином. Однако Гаппи уселся в кресло ее отца.

– Не хотите ли чая, инспектор, или вас будет беспокоить мысль, что в него что-то подмешано? – улыбнувшись, спросила принцесса, занимая место на кушетке.

Инспектор отказался, положив шляпу на приставной столик.

– Должна заметить, для меня оказалась неожиданной причина смерти генерала, – сказала Минк. – Если верить статистике, приведенной коронером, сорок шесть процентов случаев отравления мышьяком – самоубийства. Почти половина. Не исключено, что генерал покончил с собой. А вы как думаете? У вас ведь большой опыт в подобных делах, – добавила она, улыбнувшись.

Лицо инспектора оставалось непроницаемым.

– Мне не хотелось бы давать комментарии на этот счет, принцесса.

– Вы действительно полагаете, что генерала убили? – продолжала гнуть свою линию Минк. – Нельзя сказать, что он был здесь самым популярным жильцом, но я не могу взять в толк, зачем кому-нибудь понадобилось его убивать. А у вас какие соображения?

Инспектор провел кончиком пальца по краю подлокотника.

– Я могу предложить самые разнообразные версии, – сказал он, рассматривая портреты предков Минк на стенах. – Ведь уже прошло больше года со дня смерти махараджи?

– Совершенно верно.

– Ужасная кончина.

– Да.

Помолчав немного, он спросил:

– С ним была та девчонка, что приходила по утрам чистить ножи и обувь?

Минк мгновение разглядывала его.

– Я бы попросила вас, инспектор, перейти к сути дела. Иначе я буду вынуждена указать вам на дверь.

Откинувшись на спинку кресла, Гаппи признался, что цель его визита – допросить служанку принцессы. Минк встала и позвонила в колокольчик. Вскоре появилась Пуки, она нерешительно топталась в дверях, пока Минк не велела ей войти. Служанка села так близко к своей госпоже, что их юбки соприкасались.

– Как вы появились в Англии? – спросил Пуки инспектор, открыв записную книжку.

Сцепив руки на коленях, индианка объяснила, что работала нянькой, сопровождавшей британских женщин с детьми, возвращавшихся на родину. После одной из поездок она оказалась в Лондоне без денег на обратный билет в Индию.

– Значит, ваши наниматели бросили вас, не оплатив дорогу домой?

– Да, сэр.

– А почему?

Служанка проглотила застрявший в горле комок:

– Не знаю, сэр.

– Женщина была недовольна вашей работой?

– Нет, сэр.

– Может быть, вы недопустимо сблизились с другим пассажиром или членом экипажа?

– Инспектор! – протестующе воскликнула принцесса.

Пуки покачала головой:

– Нет, сэр.

– Вы сильно расстроились, оказавшись брошенной?

– Да, сэр. Просто не знала, что делать.

– И тогда вы возненавидели англичан? Насколько я понял, после этого вы работали в индийской семье.

– Могу я спросить, а где родились вы, инспектор? – вмешалась Минк.

– В Калькутте. Так уж случилось.

– А я родилась и воспитывалась в Англии, – заявила принцесса. – По общему мнению, это дает мне больше оснований считать себя англичанкой, чем вам.

Инспектор повернулся к Пуки:

– И на что вы жили, оставшись одна в Лондоне?

– Работала обдирщицей меха.

– Удаляя пух с кроличьих шкурок, много не заработаешь. Пробовали заняться чем-то еще?

– Нет, сэр.

– Для девушек, попавших в такую ситуацию, существуют более легкие способы заработать деньги.

– Инспектор! – возмутилась Минк. – Я не позволю вам разговаривать с моей служанкой в такой манере.

Он внимательно посмотрел на Пуки:

– В своих показаниях вы упомянули, что не любили генерала.

– Я разговаривала с ним всего один раз, сэр. На пикнике.

– Насколько я помню, в тот раз вы публично унизили Бэгшота, заявив, что он убил голубей леди Беатрис и продал их мяснику.

– Генерал спросил, знаю ли я какую-нибудь сплетню. Он очень смеялся, сэр.

Инспектор сделал паузу.

– Вы ведь не слишком любите британцев?

– Почему же, сэр? Люблю. Ее высочество наполовину англичанка. До того как умер махараджа, она всегда давала мне дополнительные деньги на пиво.

– Значит, вы любите выпить?

– Нет, сэр. Я отправляю деньги матери в Индию.

– Вы слышали, что генерал Бэгшот подавлял восстание сипаев?[24]

– Да, сэр.

– Кто вам рассказал об этом?

– Элис Кокл, служанка леди Бессингтон. От нее я многое узнала про обитателей дворца.

Инспектор мгновение изучал ее.

– Как вы думаете, сколько индийцев было убито при подавлении мятежа? – спросил он. – Десятки тысяч? Сотни тысяч?

– Не знаю, сэр. Это было тридцать лет назад.

– Вы полагаете, генерал участвовал в этой бойне? Возможно, он давал команду привязывать осужденных мятежников к жерлу пушки, и, когда она выстреливала, их разрывало на мелкие кусочки. А может быть, просто вешал.

Служанка покачала головой:

– Я ничего об этом не знаю, сэр.

– Неужели? Есть ли мышьяк в доме?

– Нет, инспектор, – вмешалась Минк. – Если не считать мышьякового средства доктора Маккензи для ухода за кожей лица. Оно рекламируется повсюду.

Гаппи внимательно посмотрел на нее:

– Я знаю. Моя жена им пользуется. Полагаю, вы не будете возражать, если мы с констеблем обыщем дом?

– Приступайте, инспектор, – сказала Минк. – Дайте мне знать, если обнаружите сборник рассказов о Шерлоке Холмсе. Книга словно сквозь землю провалилась. А я так и не дочитала историю, где полицейский никак не может найти разгадку.

Инспектор пошел за своим констеблем, громко хлопнув дверью. Минк и Пуки наконец остались одни. Они повернулись друг к другу, их глаза встретились.

* * *

Доктор Хендерсон схватил шляпу и, засунув в карман пальто короткий деревянный стетоскоп, выскочил за дверь, заверив свою экономку, что скоро вернется.

– Не вздумайте кормить моих пациентов, миссис Неттлшип, – предупредил он ее, уже натянув пальто и закрывая дверь.

Вслед за ним семенила краснолицая служанка. Она недавно прибежала из дворца, чтобы сообщить о болезни своей хозяйки, вдовствующей герцогини, которую доктор никогда раньше не лечил. Не зная толком, что его ожидает (уж слишком бессвязно говорила служанка), Хендерсон захватил с собой саквояж, содержавший термометр, женский катетер, маленький пинцет, шприц для подкожных впрыскиваний, депрессор языка, ляпис, зонд и коробку с иглами. В карман пальто он положил на всякий случай бутылочку стрихнина, чтобы поддержать работу сердца аристократки. Из опасения опоздать к пациентке он побежал по аллее Барж. Двое бездельников, гуляющих по берегу Темзы, обернулись и посмотрели им вслед.

Доктор и служанка вскоре оказались у выходящих на реку дверей Банкетного дома, построенного в дворцовых садах Вильгельмом III для послеобеденного уединения. Этот дом теперь тоже был превращен в жилье, даруемое милостью королевы. Обливающийся потом слуга провел доктора Хендерсона в гостиную, где тот сел перевести дыхание и принялся разглядывать шелковые гобелены на стенах по обе стороны камина. Они, по замыслу хозяйки дома, были призваны скрыть голых женщин на фресках работы Веррио.

Служанка вскоре вернулась и провела доктора в хозяйскую спальню, где шторы были опущены, закрывая вид на реку. Когда его глаза привыкли к темноте, он смог различить сидящую на кровати пациентку в белом ночном чепце и нетронутую тарелку с жидкой овсяной кашей на полу рядом с ней. В углу лежал спаниель, положив голову на лапы. Не успел доктор потребовать, чтобы животное удалили из комнаты больной, как вдовствующая герцогиня принялась монотонным голосом перечислять симптомы своей болезни, словно читала список покупок у торговца рыбой. Когда она закончила, Хендерсон, соблюдая пять главных врачебных заповедей, пощупал пульс, осмотрел язык, спросил ее об аппетите, сне и работе кишечника, но не обнаружил ни причины симптомов болезни, ни даже какого-либо их следа. Женщина между тем продолжала распространяться о своих недомоганиях до тех пор, пока он не прибег к депрессору языка, чтобы иметь возможность хоть немного подумать. Хендерсон ходил по комнате, стараясь избежать малейшего скрипа и разглядывая пол в надежде, что ответ придет сам собой. И тогда он заметил кость, отвергнутую собакой, ее водянистые глаза, вспученный живот и хвост, которым она даже была не в силах вилять.

Мгновенно поняв истинную причину своего вызова, он в раздражении схватил пальто и стал его надевать. Аристократка наблюдала за ним, открыв рот от удивления. Повернувшись к ней, он сказал:

– Ваша светлость, вы совершенно здоровы. А вот собака страдает от глистов. Надеюсь, в будущем вы станете обращаться к ветеринару, хотя он берет за визит больше денег, чем я, и живет дальше. Должен поставить вас в известность, что я беру за четвероногих пациентов вдвое больше, чем за двуногих, и требую деньги немедленно. Я подожду в гостиной.

Хендерсон шел назад по аллее Барж, воодушевленный победой и словно согретый ее теплом. Причиной тому были не только деньги за визит, аккуратно уложенные во внутренний карман жилета. Пока он ждал оплаты, ему удалось оттянуть один из гобеленов и полюбоваться дамой с обнаженной грудью. Чувство собственного достоинства теперь восстановлено, но что-то было не в порядке с его шляпой. Он снял ее, посмотрел на бирку, убедился, что взял чужой головной убор, и вернул шляпу на прежнее место. Сомнений не оставалось: она была не его размера. Доктор пытался припомнить все свои многочисленные визиты, когда оставлял цилиндр рядом с другими в прихожей. Хендерсон терялся в догадках, кто мог взять его шляпу по ошибке или специально положить вместо нее свою, более потрепанную. Проходя через Трофейные ворота, доктор увидел Пайка и Гиббса, которые при виде его ухмыльнулись и ткнули друг друга локтем под ребра. Тогда он подумал обо всех других людях, которых встретил в тот день, и со стыдом понял, что утром слишком поспешно пробежал мимо принцессы.

Придя домой, доктор не смог сразу пройти в свой кабинет: ему помешала миссис Неттлшип, расплывшаяся в широкой улыбке, которая обнажила ряд ужасающих желтых зубов. Женщина, чей мозг был размягчен неумеренным потреблением романтических историй, была твердо убеждена, что доктор влюблен в графиню и его привязанность вознаграждена. Она сделала это прискорбно ошибочное заключение в утро, когда Элис Кокл явилась возвратить носовой платок доктора с монограммой. Не зная, что Хендерсон дал его на время служанке, экономка решила, что он вручил его в знак любви хозяйке Элис. Здравый смысл окончательно изменил миссис Неттлшип, когда она поднесла платок к носу и почувствовала запах духов.

– Доктор, – сказала забывшая стереть муку с носа экономка, преградив ему дорогу, – я полагаю, у вас для меня хорошие новости.

– Так и есть, миссис Неттлшип. Вдовствующая герцогиня оплатила мой визит.

– Я не о том. Служанка леди Бессингтон вернула ваш носовой платок!

Экономка ждала его реакции с такой радостной улыбкой на лице, что доктор на мгновение усомнился в ее душевном здоровье.

– Хорошо, миссис Неттлшип, – сказал он, заметив больных в приемной. – А теперь пригласите первого пациента. Как их много сегодня!

Но экономка застыла на месте.

– От платка пахнет духами, – сказала она, подняв брови.

– От чего пахнет?

– От платка!

– Так и должно быть, миссис Неттлшип. На то и существуют прачечные.

– От него пахнет цветочной пыльцой. Я в этом уверена.

– Цветочной пыльцой? – нахмурился доктор. – Что пахнет?

– Носовой платок!

Он посмотрел на ожидавших его людей:

– Ну что ж, все это замечательно. А сейчас, если не возражаете, мне надо пройти в свой кабинет.

Но экономка упорно не пропускала его:

– Я вас порадую: пыльца на языке цветов означает взаимность в любви. Специально проверяла.

Доктор взглянул на экономку, размышляя, не сошла ли она с ума.

– Благодарю вас за эти интересные сведения, миссис Неттлшип, – сказал он спокойно. – Я вполне одобряю ваше пристрастие к цветам. Нам всем нужно чем-нибудь занять свой ум, кроме работы. Он быстро утомляется без приятных развлечений и перестает служить нам в должной мере. А теперь уж извините: мне нужно принимать пациентов.

Брови миссис Неттлшип взлетели вверх.

– Можно многое сказать в пользу женитьбы на зрелой вдове, доктор, – заявила она, подавшись к нему всем телом. – Они способны подарить столько любви!

Терапевт изумленно глядел на нее с открытым ртом. Он все-таки понял смысл ее странных речей: миссис Неттлшип влюбилась в него и хочет стать его женой!

– Еще раз прошу вас дать мне дорогу! – вскричал Хендерсон.

Экономка смилостивилась наконец, отправившись на кухню и что-то напевая себе под нос. Доктор поспешно укрылся в кабинете, захлопнув за собой дверь. Он пребывал в состоянии шока: что может быть опаснее влюбленной экономки?

Внезапный стук в дверь вывел его из прострации. Вошел мужчина, представившийся Томасом Траутом, хранителем Большой виноградной лозы. Его бородка была ухожена с той тщательностью, с которой подстригают живую изгородь. Доктор вспомнил: этот человек сидел на дознании рядом с Уильямом Шипшенксом.

– Чем могу быть полезен? – спросил терапевт, рассматривая примулу на лацкане его костюма из грубой ткани.

Пациент молча снял шапку и поднял глаза на доктора. Хендерсон проследил за его взглядом, отметив, что голова у посетителя гладкая, как колено. Рассматривая эту розовую поверхность, он вспомнил статью, которую недавно читал. В ней говорилось, что бывший ученик Пастера приписывает облысение действию заостренного с двух концов микроба. Есть лишь один способ остановить его распространение, утверждает ученый, – создать прогалину вокруг зараженного участка, подобно тому как сносят дом, чтобы остановить огонь. Единственная надежда, что микроб не перескочит через это пространство. Но доктор Хендерсон ясно видел, что в случае Томаса Траута, если воспользоваться этой аналогией, отсутствует даже нужник во дворе, который можно было бы разрушить.

Раздумывая, доктор постукивал пером по столу.

– Вы женаты? – спросил он.

Пациент покачал головой.

– Собираетесь?

– Нет, доктор.

– Есть на это какие-то надежды?

– Никаких.

Доктор выпрямился, положив локти на стол:

– Тогда отсутствие у вас волос беспокоит меня не слишком сильно, мистер Траут. Это всеобщее бедствие. Женщины бы вас поняли: они, в отличие от нас, очень беспокоятся о своей внешности, думают о дурнопахнущих ногах, храпе и лишнем весе.

– Будь у меня волосы, голова бы не мерзла.

– Но ведь в вашей теплице достаточно жарко.

– Только не зимой, доктор. Я выключаю паровой обогрев, чтобы виноградная лоза заснула и отдохнула немного.

– Понимаю.

Хендерсон взял перо и выписал рецепт лосьона, тонизирующего кожу головы и состоящего из двух драхм настойки на шпанских мушках, одной унции розмаринового спирта, одной унции уксусной кислоты и розовой воды в количестве, достаточном для приготовления восьми унций лекарства.

– Наносите понемногу с утра и на ночь, – посоветовал он, вручая рецепт пациенту.

Томас Траут поблагодарил доктора, вручил плату за визит и направился к двери, сжимая шапку в руках.

– Я надеюсь, она оценит это средство, – сказал напоследок доктор, не отрывая взора от своего журнала.

Хранитель лозы поспешно вышел. Краска стыда медленно заливала его лицо, поднимаясь вверх, к лысине.

* * *

Элис Кокл, последняя в этот день пациентка, присела на краешек стула. Утром она приходила, чтобы вернуть Хендерсону носовой платок, но не застала доктора и теперь явилась второй раз.

– Я насчет ребенка, – сказала она. Светлые волосы девушки были, похоже, давно не мыты.

– Слушаю вас.

Стиснув шаль перепачканными ваксой пальцами, Элис спросила:

– Я все думаю: не могли бы вы что-нибудь с этим сделать?

Доктор молча смотрел на нее, пытаясь понять, о чем просит эта девочка-подросток. Она потеряет место, продолжала Элис, а вся семья живет на ее заработки: отец погиб год назад, попав под поезд.

– А Дэйви еще и двух лет не исполнилось.

– У тебя уже довольно большой срок беременности, Элис. А отец будущего ребенка знает, что ты в интересном положении?

Служанка покачала головой.

Хендерсон опустил глаза, размышляя об ужасном риске, которому подвергают себя служанки, чтобы избавиться от нежеланного плода. Они нередко совершают отчаянные поступки, ставящие под угрозу их жизнь. Доктор думал о законе, который не позволял ему выполнить желание девушки, потом внимательнее всмотрелся в ее бледное лицо и понял, что она не намного старше его сестры. Затем взглянул на ее руки, сжимающие шаль с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он неторопливо взял перо, выписал рецепт и вручил ей.

Девушка схватила его, положила на стол несколько монет и выскочила из кабинета, прежде чем он успел сказать, что платить за визит не надо. Глядя, как закрывается за нею дверь, Хендерсон таил в душе надежду, что ее знания латыни, если Элис ее изучала, не столь обширны, чтобы перевести словосочетание «чай из одуванчиков».

Пока доктор наводил порядок на своем столе, мысли его крутились вокруг Минк. Она сильно отличалась от других известных ему женщин, которые редко касались в разговоре тем более серьезных, чем их последний визит в зоологический сад.

Решив, что пора одеваться, Хендерсон наспех потер плечи своего сюртука наждачной бумагой, чтобы он не так сильно лоснился от долгой носки, взял трость, чужую шляпу и вышел за дверь.

Поскольку путь его лежал в Уэст-Энд, зов совести громко напоминал доктору о его стесненном финансовом положении. На станции «Хэмптон-Корт» этот внутренний голос звучал уже тише: доктор вспомнил, что «Руководство для джентльменов по вежливому обхождению и ухаживанию за дамами» рекомендует уделять одежде не меньше внимания, чем выбору клуба, если мужчина хочет добиться благосклонности прекрасного пола. Вдыхая изрыгаемый лондонской подземкой черный дым и удушливый газ, доктор не уставал восхищаться элегантными костюмами попутчиков. Хендерсон направлялся к своему давнему портному, и его тешила мысль, что, во всяком случае, ему удастся избежать унижения, которое сопровождает снятие мерки. Он вспомнил, что «Руководство» предупреждает о неприятных последствиях чрезмерно пригнанной одежды: джентльмен тогда напоминает ассистента портного.

При звуке дверного колокольчика мистер Уайльдгус вышел из недр ателье к тщательно отполированному прилавку из красного дерева. К стене за его спиной был прикреплен стеклянный ящик с чучелом ржанки, таких птичьих чучел в мастерской было множество. Непропорционально короткие ноги гладко выбритого портного заставляли усомниться в точности мерки, по которой он сам был скроен. Мистер Уайльдгус внимательно смотрел на доктора сквозь очки, сильные стекла которых увеличивали его глаза до ошеломляющих размеров. Портной встретил клиента улыбкой, призванной скрыть охватившую его тревогу.

– Больше не бегаете взапуски с гончими, сэр? – спросил он, остановив взгляд на жилете клиента.

Доктор Хендерсон вспомнил жалкий вид спорта, которым занимались фанатичные приверженцы здорового образа жизни: бег за зайцем по пропитанным влагой полям наперегонки с собаками, в то время как любители охоты спокойно шли сзади.

– Нет, я больше этим не занимаюсь. А как вы узнали?

– Просто догадался, сэр.

Опершись о прилавок, доктор объяснил, что хотел бы сшить себе новый сюртук и брюки.

– Понимаю, сэр. Вы давно нас не посещали, но будьте уверены: вы пришли туда, куда нужно. Многие джентльмены, не сумевшие добиться успеха в жизни, обращаются в более скромные заведения, чтобы сэкономить несколько пенсов. Но еще ни один человек не сделал себе имени, если шил свой сюртук более чем в полумиле от Пиккадилли.

Тщательно оценив на глаз габариты клиента, мистер Уайльдгус вышел из-за прилавка, на ходу сдергивая с шеи портновский сантиметр.

– Но вы уже снимали с меня мерку, – попробовал протестовать доктор, сделав шаг назад.

– Я должен знать наверняка, что все точно, сэр, – настаивал портной, приближаясь к нему.

– Мой рост ничуть не изменился с прошлого посещения, – говорил доктор, пытаясь спрятаться за манекен.

Но убежать от этого маленького человечка было совершенно невозможно: он зашел с другой стороны, потом внезапно исчез. Хендерсон обеспокоенно огляделся, не сразу обнаружив у себя под ногами портного, угрожающе размахивающего своим оружием.

– Немногим мужчинам хватает стойкости, чтобы спокойно носить плохо сшитые брюки, – предупредил мистер Уайльдгус, измеряя его ногу.

Хендерсон вперил взор в чучело ржанки, стараясь вытерпеть эту неприятную процедуру.

– Мне хотелось бы выбрать модный покрой. – Голос доктора звучал громче и выше, чем обычно. – Ищу что-нибудь более… притягательное. Думаю, брюки, когда их носят с сюртуком, хорошо смотрятся, если сшиты в обтяжку. Они должны постепенно сужаться книзу и прилегать к подъему, а не болтаться из стороны в сторону. Не выношу, когда брюки мешковатые. Можно использовать темную кашемировую ткань с полоской более светлого оттенка. Это придаст им элегантность.

– Чересчур гнаться за модой так же вульгарно, как слишком отставать от нее, – заметил портной, пропуская мерную ленту вокруг талии доктора. – Для вашей фигуры я бы предпочел чисто-черный цвет с белой окантовкой.

Хендерсон хмуро взирал на него сверху вниз.

– Размер талии увеличился на три дюйма, как я и опасался. Сразу заметил, когда вы вошли.

– На три дюйма! – воскликнул доктор. – Это все проделки моей экономки. Вечно кормит меня пирогами.

– Мой вам совет, сэр: старайтесь есть их как можно меньше.

– Я ведь катаюсь на велосипеде, – возмущенно заметил доктор.

– Возможно, вам надо сильнее крутить педали, сэр. Лишний вес губителен для холостого мужчины.

Доктор ошеломленно взглянул на него:

– Откуда вы знаете, что я еще не женат?

– Портной всегда может об этом догадаться, – ответил мистер Уайльдгус, оборачивая свое орудие пытки вокруг спины доктора.

Хендерсон смотрел куда-то вдаль:

– Что ж, будем надеяться, что ваше искусство изменит ситуацию. Говорят же, что портной создает мужчину. Я слышал, что и принц Уэльский, и герцог Йоркский пошили себе сюртуки с тесьмой. Мне нравятся подобные украшения.

– Это не для таких, как вы, сэр, – неодобрительно заметил портной. – Не стоит привлекать к себе слишком много внимания. Правильный стиль для сюртуков сейчас – соразмерность. – Он взглянул на ленту и объявил: – Обхват груди увеличился на два дюйма. Наметанному глазу сразу заметно.

– Обхват груди? – переспросил доктор, уперев руки в бедра.

Портной взглянул на него своими большими немигающими глазами:

– Мерная лента никогда не лжет, сэр. За своей фигурой должны следить сами клиенты. Не беспокойтесь, вы в хороших руках. Когда я закончу работу, вы будете выглядеть как мой юный помощник.

Когда эта мучительная процедура наконец закончилась, доктор Хендерсон поспешно закрыл за собой дверь и уже собирался перейти дорогу, но тут кое-что вспомнил. Вновь войдя в ателье, он застал мистера Уайльдгуса за уборкой: тот смахивал метелкой из перьев пыль с ящика над камином, в котором разместилось чучело фазана. Портной обернулся и уставился на доктора своими огромными глазами.

– Думаю, вы понимаете, что нуждаетесь также в новом жилете. Сейчас носят двубортный, застегнутый на пуговицы до самого верха, – сказал мистер Уайльдгус, не выпуская из рук метелку. – Но у вас есть и более настоятельная забота.

– Какая же?

– Петлицы с трудом выдержат такую нагрузку.

Доктор втянул живот:

– Не могли бы вы дать мне совет?

– По какому поводу, сэр? – спросил мистер Уайльдгус, склонив голову набок.

– Мне нужна безукоризненная шляпа.

Портной положил метелку, воздел очи к небесам и вынес свое заключение:

– Попробуйте купить ее в магазине «Линкольн и Беннет» на Пиккадилли. Я бы рекомендовал вам обычный цилиндр, а не в форме колокола, хотя этот фасон популярен последние три года. Даже такие завзятые модники, как герцог Ньюкасл и лорд Фрэнсис Хоуп, уже много лет предпочитают прямые линии. Цилиндр дает мужчине ощущение морального превосходства. Это поможет вам найти себе жену, сэр.

Доктор быстро закрыл дверь, но тут же вновь просунул голову в щель:

– Кстати, насколько безумен должен быть шляпник?

Мистер Уайльдгус задумчиво соединил кончики пальцев:

– Некоторая степень безумия, конечно, необходима. Но мы рекомендуем нашим клиентам держаться от явных психов подальше. Они склонны назначать завышенную цену, а некоторые из таких шляпников не признают полей. Помешательство должно быть приятным для окружающих и протекать в легкой форме – вот что вам нужно.

Глава 8

Удовольствие от новых чулок джентльмена и их опасность

Страстная пятница, 8 апреля 1898 г.

Никто не ждал Страстной пятницы с таким нетерпением, как обитатели Лондона. Они приветствовали наступление отрезвляющего христианского праздника поста и покаяния. Их грела не только мысль о жгучей от пряностей, надрезанной крестом традиционной сдобной булочке, но и счастливое предчувствие четырех выходных дней впереди. Однако это было не единственной радостью. Солнце, обычно скудное в конце Страстной недели, сумело-таки растопить облака и засияло вовсю. И тогда верующие опустились на колени и вознесли к небесам радостную молитву. Долги были забыты, мужья прощены. Рабочие, захватив с собой сэндвичи и бутылки с пивом, толпами потянулись к станции в надежде разжиться дешевыми билетами на экскурсии. Богатые тем временем погрузились в извозчичьи кареты, не забыв взять кошельки, баулы, удочки, шляпные коробки, и отправились в свои загородные имения. Город был тих, как в воскресенье, замолчал даже колокольчик уличного продавца горячей сдобы.

Только обитатели дворца Хэмптон-Корт были недовольны, когда увидели, выглянув из окон, какая стоит замечательная погода. Жалуясь, что им не удалось получить приглашения хоть куда-нибудь, они готовились к пасхальному нашествию экскурсантов. Их ужас усиливало объявление в газетах о комфортабельном пароходе «Куин Элизабет», который будет совершать рейсы от Лондонского моста в Страстную пятницу и в понедельник после Пасхи, что еще больше увеличит толпы на берегах Темзы.

Минк вышла прогуляться в тихую обычно аллею разросшихся тисов и, дойдя до Тайного сада, обнаружила в нем мальчишек, вовсю дующих в свистульки. Первый из садов с южной стороны, разбитый еще Генрихом VIII, пять лет назад был открыт для посещения простолюдинов, что вызвало нешуточный гнев обитателей дворца.

Принцесса обращала мало внимания на веселых посетителей, обильно украсивших цветами шляпы и засунувших за отвороты жилета большие пальцы: мысли ее по-прежнему были заняты инспектором Гаппи. Сделав обыск в их доме, полиция больше не давала о себе знать. Минк надеялась, что они не явятся снова и оставят их с Пуки в покое.

Страстно желая, чтобы разразившийся скандал не ввергнул ее в свою пучину, принцесса открыла калитку маленького садика рядом с рекой – одного из немногих приватных убежищ, оставленных обитателям дворца. Однако тут же обнаружила, что была не единственной, кто искал здесь приют. Многие места на скамейке были уже заняты, несколько кресел на колесах стояли на солнце. Она собралась уйти, но тут ее окликнули по имени. Обернувшись, принцесса увидела графиню и подошла к ней. Леди Беатрис и леди Монфор-Бебб подвинулись, освобождая ей место.

– Вы, видимо, как и мы, хотели тут спрятаться, – сказала леди Монфор-Бебб. – В понедельник после Пасхи здесь все будет забито Гарри и Генриеттами. Мы все молим Бога, чтобы дождь разогнал их.

– Скоро и дворец в Кью откроют для публики. Будем надеяться, что он отвлечет часть здешних посетителей, – сказала леди Беатрис, складывая зонтик от солнца, при помощи которого она пыталась уберечься от новых веснушек. – Думаю, следует восстановить плату за проезд через Хэмптонский мост. Такая мера уменьшит наплыв бедняков. Надо бы написать письмо лорд-гофмейстеру с этим предложением.

Графиня подалась вперед, коснувшись ее рукой:

– Не забудьте указать, чтобы для живущих во дворце проезд остался бесплатным.

Обернувшись к принцессе, графиня поинтересовалась, как обстоят дела с инспектором.

– Неприятный человек, – ответила Минк. – От него несет дешевым табаком. После его ухода пришлось открывать все окна.

– Когда инспектор задавал мне вопросы, больше всего его интересовала ваша служанка, – продолжила разговор графиня, теребя ленточки своего черного капора. – Я понимаю, как важно для вас оставить ее при себе. Мы стараемся изо всех сил, чтобы удержать слуг. И все из-за призраков. Хорошо хоть у моей служанки крепкие нервы. Оказалась совсем неплохой, особенно если вспомнить, как она попала ко мне.

– Она ведь из работного дома? – поинтересовалась Минк.

Графиня покачала головой:

– Элис была горничной Бэгшотов, но ее уволили за кражу. У меня же не возникает с ней никаких трудностей. Когда она только появилась в моем доме, я нарочно оставила под ковром соверен, но она его не взяла.

– А он совсем бы не помешал Элис: ей ведь платят жалованье как немецкой служанке, – заметила леди Монфор-Бебб, опираясь обеими руками на трость и устремив взор вдаль. – Не думаю, что можно всецело доверять слугам. После того как я вышла замуж, всегда брала в дом только некрасивых девушек.

– Дело не в том, доверять ли горничной. Куда важнее знать, что муж и гости не станут волочиться за служанками. Я еще не встречала молоденькой девушки, которой было бы приятно, чтобы джентльмен пялился на нее с утра пораньше из ванной комнаты. Напротив, нередко мужчинам приходится умерить свой пыл.

– О, как смешно вы это сказали! – воскликнула леди Беатрис, хихикая и прикрывая рот рукой.

Все три женщины укоризненно посмотрели на нее.

Обливающаяся потом служанка вкатила в сад кресло-каталку с дородной пожилой леди. На коленях она держала крошечную дрожащую собачку. Графиня извинилась и отошла поговорить с престарелой дамой. Стоило леди Бессингтон оказаться вне пределов слышимости, как леди Монфор-Бебб тихо сказала:

– Я не хочу утверждать, что графиня скупа, но она явно не желает тратиться на шелковую подкладку для юбки. Вместо этого использует перчаточную ткань из магазина «Уильям Уайтли» на Уэстбурн-Гроув, а чтобы этого не было заметно, на низ юбки нашита полоска шелка.

Леди Монфор-Бебб сидела, подняв брови, ожидая, когда ее откровение будет осознано.

Леди Беатрис взглянула на графиню.

– Это можно понять, – прошептала она.

Леди Монфор-Бебб с удивлением посмотрела на нее:

– Неужели? Мы раньше не замечали, что она такая скряга.

– Копит деньги на приданое! – прошипела леди Беатрис. – Я узнала только сегодня утром.

– Приданое? – непонимающе переспросила Минк.

– Я слышала из достоверного источника, что она похитила сердце доктора Хендерсона! – выпалила леди Беатрис. – Его экономка в этом совершенно уверена! Она рассказала сегодня моей кухарке, что доктор вручил леди Бессингтон в знак любви свой носовой платок, а она его надушила и отослала назад. Я, конечно, очень рада, что графиня вновь обрела любовь, но, признаюсь, немного обижена: она ничего нам не сказала. Я ведь так старалась найти ей поклонника, она же всех их отвергла. Леди Бессингтон не заинтересовал, несмотря на ее удивительное чутье на деньги, даже этот очаровательный гомеопат из Ист-Моулси, который вытащил во время слушаний флорин из ее капора.

Леди Монфор-Бебб, крепко сжимая набалдашник трости, сказала леди Беатрис:

– Я надеюсь, вы сообщите своей дочери, что доктор Хендерсон призван положить конец ее обморокам в Королевской церкви. Это случается так часто, что по ним можно сверять часы. – Взглянув в сторону графини, она понизила голос. – Но леди Бессингтон не следует тратить время на заурядного доктора. Ей надо отыскать жениха, равного по статусу, или подобрать удачную партию, чтобы улучшить свое финансовое положение. Впрочем, я одобряю идею брака. Во всяком случае это наилучший способ прекратить нежелательные знакомства. Я как-то разослала множество открыток без нового адреса, извещающих о моей предстоящей свадьбе. Не представляете, какое блаженство – никогда больше не слышать об этих людях!

Минк обернулась, чтобы взглянуть на графиню, и попыталась представить ее и доктора Хендерсона мужем и женой. В это время в сад вошел Корнелиус Б. Пилгрим с видом безумно уставшего человека, мечтающего поскорее заснуть. Отправившись спать поздно ночью, он был разбужен каким-то жутким скрежетом и в ужасе натянул на себя одеяло. Его сердце бешено колотилось. Американец решил, что это, наверное, не нашедший упокоения дух генерала Бэгшота, извлеченного из могилы и разрезанного на куски пытливым доктором. Не обнаружив на месте своего халата (его не положили взбунтовавшиеся слуги), Пилгрим надел пальто на обезьяньем меху, схватил ружье и стал осматривать апартаменты. Прежде чем зайти в очередную комнату, американец боязливо заглядывал в нее, страшась увидеть белый силуэт призрака. В конце концов, ориентируясь на звук, он обнаружил в библиотеке перепачканного сажей мальчишку, держащего в руках таинственное приспособление, конец которого исчезал в недрах дымохода. Угрожающе размахивая своим оружием, босой Корнелиус Б. Пилгрим потребовал, чтобы мальчишка назвал себя и объяснил, что он здесь делает. Испуганный подросток сказал, что он трубочист, а впустил его дворецкий. Американца это не удовлетворило: он осмотрел комнату и стал выспрашивать у мальчишки, что такое трубочист. Его рассказ о змеевидных дымоходах, вытяжных трубах и о временах, когда детей заставляли карабкаться по ним наверх, ошеломил американца.

Мальчишка удивленно моргал красными глазами, слушая отчет американца о трубах у него на родине, которые, будучи прямыми, никогда не дымят, да и риск пожара невелик, так что их даже чистить не нужно. Паренек пошел домой и немедленно рассказал услышанное своим близким, которые решили, что он все это выдумал. Родители спросили, как был одет незнакомец, на что мальчишка ответил, что на нем было пальто на обезьяньем меху, которое американец ему подарил из уважения к его профессии. Однако отец и мать, видевшие только маленьких, одолеваемых блохами мартышек, отказались верить, что существуют такие богатые шерстью обезьяны. Так и не поняв, какому таинственному зверю принадлежит шкура, родители велели мальчику отдать пальто, решив, что на нем лежит проклятие. Они строжайше запретили сыну рассказывать кому бы то ни было сказки о прямых дымоходах, иначе английские строители поймут свое безрассудство и оставят всех трубочистов без работы.

Корнелиус Б. Пилгрим остановился в нерешительности посреди сада, зажав под мышкой номер «Англо-Америкэн таймс» и высматривая, нет ли свободного места.

– Глядите, американец без своего пальто. Уже за одно это надо быть благодарным хорошей погоде, – заметила леди Монфор-Бебб.

– Я хочу поговорить с ним, – сказала Минк. – Если верить его показаниям на судебных слушаниях, он знает, кто убийца.

Леди Монфор-Бебб, смущенно глядя на американца, сказала:

– Попробуйте, если хотите. Не знаю, правда, как он обратится ко мне на этот раз.

Услышав, что говорят о нем, Корнелиус Б. Пилгрим подошел и медленно опустился на стул рядом с принцессой. Склонившись к нему, она сказала:

– Как скверно с вами обращались на слушаниях, мистер Пилгрим. А что, если вы действительно можете назвать имя отравителя, а вам не позволили сделать это? Так скажите. Мы все просто умираем от желания узнать правду.

Американец уставился в пол:

– Понятия не имею.

– Ну же, давайте, мистер Пилгрим, – настаивала Минк, еще ближе придвигаясь к нему. – Не разочаровывайте: мне как-то еще не доводилось встречать застенчивого американца. Раскройте нам глаза, а то мы так и будем подозревать друг друга.

Взгляд заморского гостя метался от одной дамы к другой.

– Не глядите так на меня, мистер Пилгрим. Я невиновна, – одернула его леди Монфор-Бебб.

– И я тоже, – во всеуслышание заявила леди Беатрис. – По крайней мере, в этом моей вины нет.

Однако вытянуть из него ничего не удалось.

– Сам не знаю, что тогда на меня нашло. Наверное, подействовали магические трюки. У нас в Америке такого не увидишь на судебных слушаниях. Но ведь, кажется, все поняли, что стало причиной смерти генерала.

Пилгрим сообщил также, что в пабах ходит множество сплетен, которые подробно излагает дворецкий, прислуживая ему за обедом. В результате у американца хроническое расстройство пищеварения.

– С нетерпением жду возвращения миссис Бэгшот, чтобы выразить ей свои соболезнования и убраться из Англии подобру-поздорову.

Леди Беатрис предостерегающе подняла руку:

– Цыплят по осени считают, мистер Пилгрим. Британская полиция проводит расследования очень тщательно. Не исключено, что вас арестуют.

Корнелиус Б. Пилгрим изумленно воззрился на нее, прижав руку к груди.

– Конечно же, мистер Пилгрим не имеет к убийству никакого отношения, – заметила Минк, внимательно глядя на американца. – А как проходит ваше исследование? Вы, кажется, ходили смотреть динозавров в Музее естествознания? Давно там не была.

– Они удивительные, – ответил Пилгрим.

Леди Беатрис сказала ему, держа над головой зонтик от солнца:

– Если соберетесь в Британский музей, обратите внимание на американский раздел экспозиции. Но, наверное, вы отдадите предпочтение читальному залу. Он вечно заполнен американцами, которые ищут свидетельства о своих титулованных предках.

Корнелиус Б. Пилгрим вдруг встал, сообщив, что у него назначена встреча, сунул газету под мышку и попрощался с дамами. Минк, наблюдая, как американец выходит через калитку, гадала, почему ее вопрос о Музее естествознания заставил его покраснеть.

* * *

Когда принцесса вернулась в Чащобный дом, выражение лица Пуки, открывшей дверь, ее обеспокоило.

– Полицейский в доме, мэм. Я сказала ему, что не знаю, когда вы вернетесь, но он настоял, чтобы остаться и подождать вас.

Войдя в гостиную, Минк обнаружила, что инспектор Гаппи сидит в кресле ее отца, листая свой блокнот.

– А, вы здесь, инспектор? Случайно, не нашли мою книгу с рассказами о Шерлоке Холмсе? – спросила она, усаживаясь на софу напротив, раздраженная тем, что он занял ее излюбленное место.

– К сожалению, нет, принцесса, – ответил инспектор, поглаживая подлокотник кресла.

– Не беспокойтесь, я сумею угадать концовку. Детектив распутает преступление раньше, чем полицейский выяснит, кто убит.

Инспектор несколько мгновений молча разглядывал ее.

– Зато я обнаружил коробку для капора на платяном шкафу вашей служанки. – Он кивнул в сторону двери. – Вы не могли бы пригласить ее?

– Найдите мне женщину, у которой нет в спальне такой коробки. Но если вы настаиваете, инспектор… – сказала Минк, вставая, чтобы позвонить в колокольчик.

Вошла служанка, сжав перед собой руки, и села рядом с принцессой так близко, что их платья соприкасались.

Инспектор повернулся к Пуки:

– Вы знаете, что у вас на платяном шкафу лежит коробка для капора?

– Да, сэр, – ответила служанка, засунув вспотевшие от волнения руки под передник.

– В ней была мухоловная бумага?

Служанка кивнула.

– Вы знаете, что эта бумага содержит мышьяк?

– Да, сэр. И сахар. Вы пропитываете бумагу водой, сахар привлекает мух, а яд их убивает. Все хорошо продумано.

Инспектор сделал пометку в блокноте:

– Вам не кажется, что комната служанки – довольно странное место, чтобы хранить бумагу для истребления мух?

Пуки молча смотрела в пол.

Гаппи не унимался:

– Вы можете объяснить, зачем спрятали коробку с этой бумагой в вашей комнате?

– Если бы она действительно была спрятана, вы бы ее не нашли, – вмешалась Минк.

– Разве это не странно – хранить такие вещи в комнате служанки?

– Ничуть, – ответила принцесса, нахмурившись. – Вероятно, бумага использовалась для борьбы с молью. Что мне кажется действительно странным – значение, которое вы придаете подобным пустякам.

– На дворе апрель, мэм, – сказал инспектор, бросив взгляд в сторону окна. – Мух пока не много.

– Как раз видела одну утром.

Гаппи постучал карандашом по блокноту:

– Джентльмен умирает, отравившись мышьяком, после того как поел пирога, приготовленного вашей служанкой. Я нахожу в ее спальне мышьяк, хотя вы утверждали, что в доме нет никакого яда. К тому же налицо ее явная нелюбовь к британцам. Мне сказали, что она общается только с одной служанкой.

– Остальные не хотят с ней разговаривать.

Инспектор взглянул на Пуки:

– И почему же, позвольте спросить?

– Большинство предпочитает эффектных, богатых индианок, увешанных бриллиантами, – кротко сказала Пуки. – Я же бедна, и кожа у меня темная.

– Как вы объясните значительное количество мухоловной бумаги в вашей комнате?

Взгляд Пуки уперся в пол.

– Пропитывали ли вы какой-нибудь из ингредиентов генеральского голубиного пирога раствором, полученным из мухоловной бумаги?

– Нет, сэр.

– Это вы отравили генерала?

– Нет, сэр.

– Вы вполне в этом уверены?

Пуки наконец подняла глаза:

– Да, сэр.

Инспектор мгновение молча изучал ее. Потом, пригладив усы ладонью, взял шляпу с приставного столика и встал.

– Вижу, вы любите Диккенса, – заметил он, глядя на стопку книг.

Принцесса проследила за его взглядом:

– Да, мне нравятся его романы, но не человек, который пустил слух, что его жена страдает от помешательства, после того как их брак распался. Ваша супруга когда-нибудь ставила под сомнение душевное здоровье своего мужа, то есть вас?

– Нет, насколько мне известно.

Минк удивленно подняла бровь:

– Вы меня удивляете. Даже после вашего последнего дела, когда повесили ту невиновную бедняжку? Об этом писали во всех газетах. Трудно оценить, какой ущерб нанесло это вашей карьере.

Инспектор возбужденно постучал шляпой по ноге, взглянул на служанку и кивнул в сторону выхода. Она, моментально вскочив, выпустила его за дверь. Вернувшись в гостиную, Пуки остановилась у рояля.

– Я не отравляла генерала, мэм, – тихо сказала она.

– Знаю, – ответила принцесса, не вставая с софы. – Ты бы, скорее, его задушила.

Наступило молчание.

– Мэм?

– Да?

– У меня дурные предчувствия, – призналась служанка, теребя подол платья.

Минк встала и зажгла сигарету, которую взяла из черепаховой коробки, стоявшей на камине. Подойдя к окну, она некоторое время задумчиво глядела наружу, курила и вспоминала тот день двадцать один год назад, когда махараджа привел к ним в дом Пуки, спасенную им от смерти. Она появилась на свет в Приндуре в сезон дождей, и, когда пристрастилась к морю, это не стало неожиданностью для ее родителей. Работая айей, няней, сопровождающей матерей с детьми по дороге в Англию, она тридцать два раза проделывала обратный путь в Индию. Пуки настолько привыкла к ритму океана, что, достигнув суши, испытывала приступ морской болезни: земля казалась ей невыносимо неподвижной. Однажды ее корабль потонул, и Пуки очнулась посреди Индийского океана в пустом ящике для перевозки чая. Она кричала так сильно, что, казалось, море могло выйти из берегов. Пуки испытала такой ужас, что с тех пор не проронила ни слезинки.

Из своей тридцать третьей поездки Пуки не вернулась в Индию. Благополучно доставив на родину своих подопечных к началу школьных занятий, ухаживая в пути за их матерью, страдающей от беспрестанных позывов к рвоте, она оказалась брошенной в лондонских доках. Не имея ни билета на обратную дорогу в Индию, ни денег, чтобы его купить, Пуки бродила по городским задворкам, не зная, как быть. Несколько раз мужчины, пропахшие джином, выходили навстречу из темных углов и делали ей недвусмысленные предложения. Индианка отвечала отказом, одного, особенно назойливого, ударила кулаком в грудь. В конце концов ей повстречалась женщина, посулившая устроить Пуки служанкой в хорошую семью в обмен на золотой браслет. Но вскоре выяснилось, что это обман: никакой работы не было. И она так голодала, что собирала зернышки, выпавшие на мостовую из птичьих клеток.

Индианку спас однажды попавшийся на ее пути добрый человек: сторож парка увидел то, что вначале показалось ему ворохом разноцветных тряпок, и втащил Пуки в свою лачугу. Огонь в очаге позволил ей отогреться и удержать в руке предложенную им чашку чая. Пуки выпила ее, словно та была последней в ее жизни. Он предложил ей снять браслеты, и она, не имея сил отказаться, вручила их ему, сознавая, что рискует стать жертвой мошенничества. Но сторож велел спрятать украшения в сари и отдал ей свой обед.

Пуки ушла от него, когда была в состоянии ходить, и вновь оказалась на улице. С приходом ночи она, прячась от холода, шмыгнула в какую-то заднюю дверь. Проснувшись, девушка обнаружила рядом кучу кроличьих тушек. Ей предложили обдирать мех со шкур, и Пуки ничего не оставалось, как сесть на табурет и повторять действия членов семейства, в которое она попала. Мех предназначался на подкладки для курток. Время от времени входили босоногие дети и с интересом разглядывали незнакомую женщину с серьгой в носу. Кроличий пух летал в воздухе и попадал ей в глотку, но она продолжала работать, с благодарностью вспоминая спасшего ее сторожа. Однако вскоре Пуки была уволена: ее чихание стало настолько интенсивным, что вызывало у членов семейства учащенное сердцебиение и заставляло их едва ли не выпрыгивать из собственных шкур.

В конце концов она оказалась в Сохо. Недавно прибывшие иммигранты из турецких, персидских, сирийских и российских земель затаскивали свой скарб в меблированные комнаты. Взоры их были обращены ввысь, и в них читалось недоумение: разве могут быть небеса такими беспросветно-мрачными? Проходя мимо казаков – заклинателей лошадей, голландцев – гранильщиков алмазов, танцоров-андалусцев, Пуки разглядывала сквозь окна лавок лягушачьи лапки на длинных палочках, улиток, выращенных во французских садах, итальянские сыры, пахнущие мертвечиной.

Переходя дорогу, девушка вновь упала в обморок. Когда Пуки открыла глаза, она обнаружила, что лежит на грязной земле, а совсем близко грохочут копыта лошади, запряженной в двухколесный экипаж. Девушка была не в состоянии двигаться и уже готовилась умереть, вспоминая мать, оставшуюся далеко за морями. И тут к ней бросился низкорослый полный индиец в черном костюме, который успел оттащить ее к краю дороги. Махараджа внес ее в трактир, из которого только что вышел, стер грязь и кровь с лица девушки, налил ей стакан бренди. Любители абсента с интересом наблюдали за ней: им никогда раньше не доводилось видеть такую худую женщину. Узнав, что она родом из штата Приндур, махараджа усадил ее в свою карету и отвез в «Старый чеширский сыр», мясной ресторан на Флит-стрит. Пуки привела махараджу в изумление: когда они ели пудинг с говядиной, ее аппетит не уступал его собственному. Он показал девушке сохранившийся в заведении стул доктора Джонсона, объяснив ей, что тот был знаменитым составителем словарей. Стараясь не замечать ее отсутствующего взгляда, махараджа предложил Пуки место няни его шестилетней дочери. Женщина, выполнявшая ранее эту работу, только что известила его, что уходит: она не смогла вынести молчания девочки, не проронившей ни слова после смерти матери. Съев еще немного заварного крема и разделавшись с мармеладным пудингом, Пуки сказала:

– Ваша дочь заговорит, когда ей будет что сказать. С детьми всегда так.

Именно Пуки внесла дуновение радости в этот дом печали. Уже в первую неделю, ознакомившись с обстановкой, Пуки спрятала подальше ключ от винного погреба. Чтобы объяснить его исчезновение, был вызван дворецкий, и тогда Пуки призналась, что ключ взяла она: вечно пьяный отец – неподобающее зрелище для маленькой девочки. Застав махараджу за чтением старых, адресованных жене любовных писем с расплывшимися от слез буквами, Пуки отослала его в детскую. Так раскрылся дремавший в нем талант рассказчика. Усадив Минк на колено, махараджа поведал, как ее бабушка ездила на слоне, охотясь на тигров, а птицы раскрывали клюв от изумления при виде ее ослепительных драгоценностей. Одетая в черное девочка завороженно внимала, ни на секунду не отводя глаз от махараджи, и он приходил в детскую каждый день с новой захватывающей историей. Через несколько недель за столом, который больше не накрывался на три персоны, девочка впервые заговорила, спросив, как звали слона. И тогда индиец осознал, как много он потерял, и навсегда забыл дорогу к любителям абсента в Сохо. А через какое-то время никто уже не мог представить себе, что Пуки когда-то была чужой в этом доме. Когда принцесса выросла, она попросила индианку стать ее камеристкой. Пуки никогда не разрешала своей госпоже носить одежду на кроличьем меху.

Минк выдохнула заключительную порцию дыма.

– Не беспокойся, – сказала она, глядя в окно. – Я намерена выяснить, чьих это рук дело.

Пуки осталась стоять у рояля, вцепившись руками в ткань платья.

– А вы сможете, мэм? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Вот увидишь, – ответила принцесса и отправилась в кабинет составлять список подозреваемых.

* * *

Доктор Хендерсон проснулся после полудня, с радостью сознавая, что сегодня целый день не увидит ни своей экономки, ни фурункулов пациентов. Прошлым вечером он вывесил на входной двери объявление, что будет принимать в Страстную пятницу только в экстренных случаях. Миссис Неттлшип получила выходной: он нуждался в отдыхе не меньше, чем она. Доктор был выбит из колеи не только внезапным всплеском ее любовных притязаний – неприкрытыми намеками на достоинства зрелых вдов. Его взбесила выходка, которую она себе позволила. Хендерсон оставил для одного солдата приспособление против мастурбации, но, когда тот пришел за ним, обнаружилось, что оно исчезло. После долгих поисков доктор нашел его в кухонном шкафу, рядом с прессом для картофеля. Даже не извинившись, экономка вытащила устройство из шкафа и швырнула в доктора, словно это был забытый зонтик.

Хендерсон пришел к заключению, что у женщины явное психическое расстройство. С удовольствием валяясь в постели, доктор вспомнил, что простыни были единственным в его обиходе, чего экономка избегала касаться, утверждая, что это оскорбит память о ее муже, покоящемся на дне Северного моря. Перевернувшись на спину, он раздумывал, не побудило ли миссис Неттлшип к догадкам его собственное поведение. Внезапно доктор вспомнил, как она однажды вошла в его спальню, когда он пытался совладать с прилизанными по нью-йоркской моде волосами. Несомненно, видела она и оставленное рядом с кроватью «Руководство для джентльменов по вежливому обхождению и ухаживанию за дамами», которое неправильно истолковала.

Доктор почувствовал, что больше не в силах об этом думать, отшвырнул одеяло в сторону и принялся искать недавно купленный костюм для езды на велосипеде.

Соблазненный рекламой, на которой был изображен джентльмен в модных носках, доктор на днях отправился в Сити, где находились принадлежавшие компании «Айзек Уолтон» первоклассное портновское ателье и магазин по продаже колониальных товаров. Но стоило ему войти, как служащий тотчас потянулся к ленте, орудию унижения, висевшему у него на шее.

– Мне нужна готовая одежда, – поспешно заявил доктор, отступая.

– Тогда вам есть смысл обратиться в отделение компании в Ньюингтоне, – посоветовал клерк.

Доктор, не мешкая, отправился по указанному адресу. Он пришел в невероятный восторг оттого, что избежит омерзительных прикосновений портного, и набрал целую кучу одежды: бриджи, норфолкскую куртку[25] и плащ на фланелевой подкладке. Хендерсон предпочел именно этот материал, зная, что подкладка, сделанная из хлопчатобумажной ткани или льна, быстро отсыревает от дождя и пота. Тогда и кости можно застудить. Неделю назад он прочитал о нескольких тяжелых случаях почечных воспалений, вызванных льняным поясом на бриджах. Но на этом Хендерсон не остановился. Прежде чем он осознал, что делает, доктор отложил также кепи такого же, как и плащ, цвета, свитер, рубашку, пояс, галстук, шелковый кушак и две пары чулок с ромбовидным узором. И только когда Хендерсону выставили счет, он пришел в себя. Фантазии о принцессе, которая видит его таким щеголем, мастерски владеющим своим велосипедом, рассеялись так же быстро, как исчезла в кассовом ящике уплаченная им весьма немалая сумма.

Одевшись, доктор Хендерсон посмотрел на себя в зеркало, стараясь не замечать своей располневшей талии, но чем больше смотрел, тем более она бросалась в глаза. Не помогало даже то, что благодаря велосипеду удалось убрать с груди лишний жир. Доктор решил воздержаться от завтрака. Все дурные мысли, однако, улетучились, когда его наряд обрел законченный вид. Икры молодых и упругих ног плотно облегали новые чулки. Они не сползали, обнажая уродливые складки кожи, как у стариков. Доктор потер швы и края чулок куском желтого мыла, чтобы они не натирали ноги, и, радуясь прекрасному узору, украшающему голени, легко сбежал вниз по лестнице. Еще когда он заваривал чай, капризное солнце выглянуло из-за туч, и доктор решил не медлить с прогулкой. Сунув лепешку с мясом в карман норфолкской куртки на случай, если захочется есть, доктор заглянул в сумку для инструмента, чтобы проверить, на месте ли масленка, гаечный ключ, ремонтный комплект, отвертка, запасные гайки, кусок медной проволоки, ручные мехи и моток веревки. Вынув корректор для носа, который таинственным образом пробрался в велосипедную сумку, доктор поразмыслил, не взять ли с собой специально предназначенный для велосипедистов ранец с котелком, в котором можно было вскипятить воду для чая даже при сильном ветре. Решив все-таки воздержаться от этого, он надел ботинки и направился к велосипеду, стоявшему в саду под навесом, радостно предвкушая, как испытает свою недавнюю покупку – гигиеническое седло Патиссона. Он ласково пощупал его, надеясь, что оно, как и обещала фирма-производитель, облегчит самое большое неудобство велосипедиста – трение в промежности.

Хендерсон проверил положение седла: ведь если оно поднято чересчур высоко, ездок слишком зависим от инерции движения, когда нужно преодолеть неровные места, что увеличивает опасность падения.

Проведя велосипед через сад, доктор взобрался в седло и поехал в сторону Хэмптон-Корт-роуд. Мельком взглянув на толпу пьяниц у «Королевского герба», Хендерсон заметил, что подвыпившая торговка почти распродала свиные ножки. Перед гостиницей «Грейхаунд» доктор свернул налево в Буши-парк. Он жал на педали, проезжая по знаменитой аллее величественных конских каштанов, которые вот-вот должны были расцвести. Они каждый год в эту пору привлекали многочисленных любителей природы, взбудораженных в предвкушении этого события газетными репортажами. Избегая столкновений со снующими по парку фургончиками, Хендерсон раздумывал, как обратить на себя внимание дамы сердца, вспоминая, что говорится по этому поводу в «Руководстве для джентльменов».

Аллея впереди наконец-то была свободна, и доктор помчался во весь опор. Встречный ветер завивал торчавшие из-под кепи волосы в тугие кудряшки. Хендерсон распрямился, чтобы не складываться вдвое и избежать неправильного положения тела, когда стеснена грудь. Альфред Бакет, его инструктор, предупреждал, что такую ошибку допускают многие велосипедисты. Этого наставника доктору рекомендовали в магазине, где он покупал свой велосипед. Хендерсон теперь понимал, что безобразные синие отметины на лице этого человека от падения на гаревую дорожку следует расценивать как предупреждение. Они как-то беседовали с инструктором, стоя под навесом за магазином. Первый же вопрос доктора, как пользоваться тормозом при спуске с холмов, Бакет воспринял с недоумением. Он поведал своему ученику с важностью мудреца, что самое главное умение – успеть спрыгнуть, когда почувствуешь, что велосипед уходит из-под тебя.

– Широко расставьте ноги и падайте на спину, – поучал наставник, после чего лично продемонстрировал экстренный соскок назад.

Еще одним ключом к пониманию натуры Альфреда Бакета была тема его второго урока – искусство падать.

– Когда скорость высока и нет никакой надежды сойти с машины, сохраняя достоинство, велосипедисту необходимо уклоняться от всяческих преград на своем пути, – рекомендовал он изрядно нервничавшему доктору. – Даже если велосипедист полетит кувырком, хотя это и не подобает джентльмену, он не нанесет такого вреда своей репутации, как при столкновении с фургоном для мусора.

И только на третьем уроке Бакет наконец заговорил о том, как привести велосипед в движение. Вытащив его из сарая, он сообщил своему ученику:

– Следует помнить об эстетике движения лодыжек. Те, кому не удается освоить ее, выглядят неловкими: кажется, что они не контролируют свою посадку в седле.

Только перейдя к самостоятельной езде, Хендерсон научился пользоваться тормозом. Вскоре он освоил навыки маневрирования и отправился в магазин к инструктору, чтобы поделиться с ним этой радостью. Увы, он пришел слишком поздно. Владелец магазина, скорбно взглянув на него из-за прилавка, сказал дрогнувшим голосом:

– Должен с прискорбием сообщить вам, что мистер Бакет умер.

Он объяснил, что инструктор принял смерть не так, как всегда боялся: не рухнул бесформенной кучей на спуске, а умер на вершине холма, где его сбил потерявший управление мотоциклист.

После нескольких скоростных рывков седло докторского велосипеда сместилось на пару дюймов назад, что было идеальным положением для быстрой езды. Хендерсон вскоре достиг спокойной пешеходной дороги, идущей вдоль берега Темзы. Он ехал мимо плоскодонок и челноков, заполненных парочками в великолепных костюмах для гребли. Подошел паровой катер с радостными экскурсантами, поющими под аккордеон. Заразившись от них веселостью, доктор решил поездить, держась за руль только одной рукой – сначала левой, потом правой, но быстро понял, что это нелегкая задача. Попробовал он и езду без рук: разве кто-то станет отрицать, что джентльмен, которому необходимы руки, чтобы управлять велосипедом, никогда не достигнет той степени изящества, как тот, кто пользуется для этого лишь ногами? Доктор счел такой способ столь легким, что даже подумал: не готов ли он уже к тому, чтобы играть в велосипедное поло?

Оглушительный ответ пришел минутой позже, когда он испытал на себе последствия своего рокового решения. Уже потом, выздоровев, Хендерсон осознал весь ужас происшедшего, придя к выводу, что его опрометчивость была вызвана радостным возбуждением, которое он испытывал, став обладателем новых чулок с ромбовидным узором. Так или иначе, проезжая по аллее Барж, он вдруг решил доставить себе удовольствие, занявшись той разновидностью спорта, которую иногда называют «фигурной ездой». Альфред Бакет на своем последнем занятии предупреждал доктора об этой опасности. Инструктор понизил голос до шепота и даже схватил своего ученика за руку, чтобы доходчивее объяснить ему весь риск, которому тот себя подвергнет.

– Подобное искушение посещает каждого велосипедиста, но вы должны бороться с ним изо всех сил, – говорил Бакет, и его синие шрамы при свече, горевшей в сарае, казались еще более ужасными. – Такие фокусы никогда не заканчиваются добром даже для прославленных спортсменов.

Но, увы, никакие увещевания не подействовали. Как только эта мысль втемяшилась в голову доктора, он уже не мог бороться с соблазном продолжить движение, держась за руль и убрав ноги с педалей. Ему не потребовалось много времени, чтобы удостовериться в правоте Альфреда Бакета. Хендерсон оказался в Темзе прежде, чем успел соскочить назад, как учил инструктор.

Всплыв на поверхность и стряхнув воду с лица, доктор увидел Минк, в мокром от брызг костюме для пеших прогулок. Она глядела на него с берега, прикрыв ладошкой рот. И именно в тот момент, когда пассажиры громко гудящего парового катера таращили глаза на внезапно возникшее перед ними препятствие, доктор наконец совладал со своей выполненной по нью-йоркской моде прической.

Извергнув изо рта добрую порцию Темзы, доктор, отягощенный своим новым велосипедным нарядом, медленно приближался к берегу. Его хаотические движения мог бы назвать брассом лишь человек очень великодушный, а то и вовсе нетрезвый. Вскоре Хендерсона прибило к берегу волнами от парового катера. Шаловливые пассажиры швыряли в него монетки, словно он был уличным мальчишкой, просившим милостыню. Подняв глаза на принцессу, доктор думал о том, где он выглядел смешнее – в реке или здесь, у берега. Но решить эту задачу он не успел: Минк наклонилась и помогла ему выбраться на сушу. Промокшие насквозь чулки прилипли к лодыжкам, кепи доктора весело подпрыгивало на волнах.

Минк потрясла руками, стряхивая с них воду, потом взглянула на него, удивленно подняв бровь:

– Добрый день, доктор Хендерсон. Вас вполне можно извинить за то, что вы не сняли шляпу в знак приветствия: она уже почти достигла противоположного берега.

Доктор вытер рукавом рот, но суше от этого не стал.

– Велосипедный спорт, как я понимаю, ваше хобби.

– Физические упражнения чрезвычайно полезны для сердца, – ответил Хендерсон. Потоки воды стекали с его одежды. – Как и наличие кого-то, для кого оно бьется.

Принцесса махнула рукой в сторону прибрежной аллеи:

– Посмотрите, сколько очаровательных дам наслаждаются хорошей погодой. Вы, несомненно, привлекли их внимание. Какая удача, что леди Бессингтон не видела, как вы свалились в реку!

Доктор нахмурился, силясь понять, при чем здесь графиня, но не успел спросить: Минк уже собралась уходить.

– Не стойте здесь слишком долго в мокрых бриджах, доктор, – сказала она, направляясь к дворцу. – У вас поднимется температура, и тогда я буду вынуждена привести к вам гомеопата из Ист-Моулси. Нет сомнений, что он назначит вам правильное лечение.

Глава 9

Гадание по родинке

Понедельник после Пасхи, 11 апреля 1898 г.

Нашествие, состоявшееся в Страстную пятницу, было ничто по сравнению со штурмом, который выдержал дворец в понедельник, на следующий день после Пасхи. Его осаду начали те, кто прибыл в экипажах. Они выбрались на бега в «счастливый Эмптон» (как говорят кокни) пораньше, чтобы избежать праздничных заторов, весело помахав оставшимся дома.

К ним присоединились пассажиры девятнадцати набитых битком дополнительных поездов Лондонской Юго-Западной железнодорожной компании, багажные полки в которых были плотно заставлены корзинами для пикника. Впрочем, от сэндвичей ничего не осталось уже вскоре после отправления.

Толпа, покинувшая вагоны, еще больше увеличилась за счет прибывших по Темзе. Мужчины в костюмах для катания на лодках и чулках жизнерадостного красного цвета, женщины в муслиновых юбках и с японскими зонтиками от солнца сходили на берег с бесконечной вереницы весело украшенных судов, тут же попадая в цепкие руки светящихся улыбками продавцов открыток и торговцев самодельными путеводителями. К середине утра Хэмптон-Корт заполонили торговцы сыром, ростовщики и смотрители богаделен, все в сильно приподнятом настроении. Более шестнадцати тысяч экскурсантов стадом прошлись по парадным апартаментам. Адский топот вызывал жуткие мучения у обитателей дворца. Их отчаяние могло сравниться лишь с разочарованием торговцев зонтиками от дождя. Бедняги сидели на траве со своим разложенным в раскрытом виде товаром и с укоризной смотрели на капризное солнце, которое продолжало ярко сиять.

Полная решимости обелить Пуки, Минк села за письменный стол и принялась обдумывать собственный список подозреваемых. В него вошли ее новые друзья, о чем она сожалела, ибо те ей нравились. Леди Монфор-Бебб никогда не таила своей антипатии к генералу, которого раздражала ее игра на фортепиано. Но могло ли одно это послужить причиной его отравления или за этим крылось что-то еще? Затем шла леди Беатрис, чьих голубей якобы убил генерал Бэгшот. Дошли ли до нее эти слухи еще до пикника? Леди Беатрис уронила вилку и ушла, как только об этом было упомянуто. Но не было ли это уловкой, чтобы отвести от себя подозрение? Леди Бессингтон тоже не скрывала своей неприязни к генералу после того, как тот рассказал ей, что ударил одного из своих слуг, и обидно раскритиковал убранство ее комнат. Не было ли у графини некоего мотива, о котором Минк не знала?

И все-таки, если кто-то из них преступник, как им удалось отравить пирог с голубятиной, который и послужил причиной смерти генерала? Разве Пуки не была дома весь день? И почему у нее в шляпной коробке оказалась мухоловная бумага? Принцесса спрашивала об этом Пуки дважды, и каждый раз та замолкала, внезапно вспоминала о неотложной работе в соседней комнате и решительно закрывала за собой дверь. Если бы Минк не знала свою служанку, как никто другой, – даже она могла бы ее заподозрить. Пришло время для Пуки ответить на кое-какие вопросы.

Минк позвонила в колокольчик, и индианка тут же появилась на пороге. С тех пор как Гаппи обнаружил содержимое ее шляпной коробки, она превратилась в прямо-таки образцовую служанку. Никаких колких замечаний насчет лишних расходов, напоминаний о том, что нужно заняться почтой, и ни одного анекдота, принесенного от торговца маслом. Вместо этого она молчаливо занималась работой по дому и, опустив голову, натирала, где и так уже блестело, смахивала пыль, где ее уже не было, и подметала, где уже было убрано. Когда принцесса спрашивала, как она себя чувствует, Пуки отвечала, что у нее болит горло.

– Не закроешь ли окно? – попросила Минк. – Шум из лабиринта просто невыносим.

Не говоря ни слова, Пуки подошла к ближайшему окну и протянула руки к поднятой раме.

– Ты сказала коронеру, что, когда пекла пироги для пикника, поднималась в одну из спален, – проговорила принцесса, пристально глядя на нее. – Зачем?

– Я обратила внимание на то, что смотритель лабиринта внезапно замолчал, и пошла поглядеть, все ли в порядке, – сказала служанка, опуская раму. – Я боялась, что он упал со стула из-за своих больных ног. Подойдя к окну в спальне, я его не увидела, но в тупиках лабиринта столпилось так много людей, что я их пожалела и стала давать советы, как из него выбраться.

– Сколько времени ты этим занималась?

Служанка подошла к следующему окну.

– Не так уж и мало, мэм. Некоторые из тех людей не знали разницы между «вперед» и «назад».

– Кто-нибудь заходил в дом?

Пуки, устремив взор на потолок, попыталась вспомнить:

– Сперва генерал, потом Элис, она принесла муку, а потом пришел Пайк с птицей и мясом.

– Пайк?

– Рассыльный мясника. Он помогал нам с багажом, когда мы въезжали.

– Ах да. – Принцесса нахмурилась. – А почему Элис принесла муку? Мы не такие уж бедные.

– Думаю, она хотела проявить дружелюбие, мэм. Мало кто из слуг разговаривает с ней после того, как ее уволили за воровство.

– Ты эту муку использовала?

– Нет, мэм. Я ей сказала, что она нам не нужна.

– Но Элис была с тобой в кухне, пока ты возилась с пирогами?

– Совсем недолго, мэм.

Принцесса записала имя Элис.

– В тот день ты выходила из дому?

Служанка отвернулась и закрыла окно.

– Да, мэм. Я ходила на прогулку, – проговорила она, все еще стоя спиной к хозяйке.

Минк смотрела на нее изучающе, постукивая пером по столу.

– Почему ты вышла из дому, не закончив стряпни?

Повисла пауза.

– Иногда служанкам необходимо проветриться, мэм, – ответила Пуки, глядя в окно.

Принцесса откинулась на спинку кресла и сложила руки на груди, наблюдая за ней.

– Обычно служанки спрашивают разрешения выйти из дому.

– Вы были в Лондоне, мэм.

– А когда ты ходила на эту таинственную прогулку, ты никого не видела поблизости?

– Видела, мэм, – ответила Пуки, наконец повернувшись лицом к Минк. – Смотритель лабиринта подстригал живые изгороди, а леди Монфор-Бебб прогуливала собачку.

Минк добавила к списку имя смотрителя.

– Надеюсь, ты заперла дверь на ключ, когда выходила, – сказала она.

Служанка покачала головой:

– Нет, мэм. Это дурной знак – запирать дверь черного хода, когда в саду сидит ворона.

– Ворона? – переспросила Минк.

Служанка кивнула.

– И большущая, мэм, – проговорила она с широко раскрытыми глазами.

Минк положила руку на бедро.

– Так, значит, ее размер делает это предзнаменование еще более дурным? – спросила она.

Пуки нахмурилась:

– Мэм, эта птица уставилась прямо на меня.

Какое-то время они молчали и пристально смотрели друг на друга.

– Готова поспорить, это была не ворона, – заявила принцесса, подходя к окну. – Взгляни вон на то дерево. Видишь птицу на той ветке, на которой растет омела?

Служанка вгляделась:

– Да, мэм. Это ворона.

– Нет, дрозд.

– Это ворона, мэм, – проговорила Пуки, отрицательно покачав головой.

– Дрозд! – сердито воскликнула Минк. – Смотри, вон там сидит настоящая ворона. Видишь? Она гораздо больше. А это, – сказала она, тыча пальцем в стекло, – дрозд.

Служанка быстро оглядела обеих птиц.

Минк повернулась к ней.

– В следующий раз, оставляя дом открытым, так что в него может войти кто угодно, будь любезна сперва проверить свои познания в орнитологии, – сказала она, возвращаясь к письменному столу. – Надеюсь, ты испекла пирог именно из голубей?

Пуки кивнула, прикрыв глаза:

– Да, мэм. Я знаю, как выглядят голуби. Они серые.

– Это уже кое-что, – вздохнула принцесса, протягивая руку за пером.

Наступила пауза.

– Если только это не домашние голуби, мэм.

* * *

Несколько позднее тем же утром Минк неторопливо шла к Трофейным воротам навстречу текущей в противоположном направлении толпе экскурсантов, с содроганием готовясь услышать исковерканную мелодию. Но шарманщика нигде не было видно. Часовой откупился от него, попросив уйти, – музыка была столь ужасна, что ему хотелось броситься в Темзу. Торговки мускусом также не сновали вокруг, предлагая свой товар. Они предпочли лежать на ковриках в Буши-парке, и солнце заглядывало в сумрачные глубины их декольте.

Принцесса перешла через мост, миновав экскурсантов, которые жевали пучки водяного кресса и любовались тем, как другие собирали его внизу, на берегу реки. Дойдя до Ист-Моулси, она стала искать Вайн-роуд в надежде, что Сайлас Спэрроуграсс расскажет ей о последних словах генерала перед смертью. Через какое-то время она нашла дом номер пять с флюгером на крыше – единственный, в котором жили несколько квартирантов, причем каждый из них имел отдельный выход на улицу. Когда на стук никто не ответил, Минк толкнула дверь кончиками пальцев, и та открылась. Запах несвежей рыбы оказался таким сильным, что на минуту она потеряла дар речи и просто стояла и смотрела на гомеопата. Одетый в шинель сторожа-привратника, он совершенствовал фокус с уткой, которая залетела в его сад и не хотела тихо сидеть в глубинах кармана шинели. При виде принцессы Спэрроуграсс торопливо опустил утку на пол и смахнул со стула кроличий помет, который звучно, как бусины, рассыпался по полу. Предложив Минк присесть, он впился в нее своим здоровым глазом.

– Мистер Спэрроуграсс, – сказала она, приложив руку к щеке, – со мной творится что-то ужасное, и только человек ваших незаурядных талантов может мне помочь. Я не уверена в достоинствах одного здешнего терапевта, имени которого не стану называть. – Она медленно перевела взгляд в направлении приемной на Хэмптон-Корт-Грин.

Гомеопат улыбнулся, демонстрируя отсутствие переднего зуба, который был выбит, когда он гонялся за Гертрудой во время судебных слушаний.

– Незачем беспокоиться, ваше высочество, вы пришли по правильному адресу. Сайлас Спэрроуграсс, человек исключительной проницательности, к вашим услугам. Осмелюсь спросить, какова природа вашего заболевания?

Принцесса в задумчивости осмотрела комнату, захламленную, словно кладовая ростовщика. Свернувшаяся кольцами змея лежала в клетке, стоявшей на куче пустых оранжевых коробок, швабры с поредевшей щетиной торчали из ведра для угля, чучело бесхвостой лисы, занесшей лапу, чтобы сделать шаг, балансировало на вершине сломанного катка для глажения белья. На кургане из носовых платков, некоторые из которых использовались для фокусов, сидела Гертруда, и ее нос яростно подергивался. Подняв глаза, принцесса заметила ряд копченых макрелей, прибитых гвоздями за хвосты к потолочной балке.

– Я потеряла обоняние, – решительно заявила она.

Сайлас Спэрроуграсс нахмурился и наклонил голову набок.

– Я подумала было, что навозную кучу у Трофейных ворот убрали, потому что больше не чувствовала ее жуткого запаха. Но когда я ее увидела, такую же высокую и свежую как обычно, то поняла: со мной что-то случилось, – продолжила Минк.

Гомеопат бегло окинул взглядом комнату:

– Чувствуете ли вы слабый запах… рыбы?

Минк подняла брови:

– Рыбы, мистер Спэрроуграсс?

Гомеопат встал позади нее, сцепив руки.

– У меня сейчас живет торговец рыбой, которого его новая жена выгнала на улицу. Этот человек имел неосторожность сказать, что она со временем привыкнет к запаху. Женщина утверждает, что вонь въелась в стены и потолок и она не может от нее избавиться. По всей видимости, ее шляпка пропахла несвежим палтусом, и, когда жена рыботорговца гостила у своей сестры, толпа котов следовала за ними по всему парку. Я ей сочувствую. Моя сестра вышла замуж за сапожника, и даже по ночам в постели она продолжает ощущать запах башмаков. – Он покачал головой. – Нет нужды говорить, что брак у них бездетный.

Затем гомеопат поднял нос и дважды втянул воздух.

– В ванне на кухне полно сельдей, и они становятся все дешевле из-за цвета, который приобретают. Этим утром приходил констебль: соседи убеждены, что у нас тут лежит мертвое тело. Вы уверены, что не чувствуете никакого запаха?

Минк сделала глубокий вдох.

– Готова поклясться, что к вам въехал цветочник. Я чувствую запах роз, – сказала она.

Он уставился на нее здоровым глазом:

– А какой запах вы чувствовали, ваше высочество, когда находились у Трофейных ворот, если позволите мне задать такой вопрос?

Принцесса разглядела за спиной собеседника, на полке, на которой стоял всякий хлам, жестяную коробочку.

– Запах ирисок, – ответила она.

– А чем пахнет это? – спросил он, указывая на ведро со свиным пойлом.

Принцесса подошла, наклонилась и понюхала.

– Углем, – объявила она, вернувшись на место.

Сайлас Спэрроуграсс почесал щетину, росшую у него на шее, ниже подбородка.

– У вас не потеря обоняния, ваше высочество, а его искажение.

«Odoratus perversus, odoratus perversus», – бормотал он, доставая корзинку, используемую заклинателями змей. Гомеопат купил ее вместе с содержимым на аукционе, где продавались вещи, оставленные в железнодорожных вагонах. Поставив корзинку на стол, он снял с нее утку, которая примостилась сверху.

– Что нам требуется, так это аконит в низком разведении, – заключил он, поднимая крышку, в то время как утка обошла стол кругом.

– Я должна сказать вам, мистер Спэрроуграсс, что восхищаюсь вашим поведением на судебных слушаниях, – сказала Минк гомеопату, который просматривал свои бутылки. – Сколько у вас талантов! И как не повезло генералу, что в свои последние часы он слишком плохо себя чувствовал, чтобы насладиться вашим даром показывать фокусы. Кажется, он вам очень нравился.

– Я с трудом переносил этого человека, – заметил Спэрроуграсс, не поднимая головы от своих бутылок. – Он был моим пациентом в течение года и ни разу не захотел взглянуть, как Гертруда появляется в моем цилиндре. Я считаю это оскорблением. Разве вы видели кого-нибудь красивее, чем она? Однажды я лечил генерала перед обедом, и он сказал мне, что собирается есть рагу из кролика. Я слег до конца дня.

– Думаю, он разговаривал с вами как с доверенным лекарем о своей частной жизни, – предположила Минк.

– Вовсе нет, – ответил гомеопат, поднося к здоровому глазу одну из бутылок и возвращая ее в корзину. – Я люблю немного поболтать со своими пациентами. Никогда заранее не известно, что при этом удастся узнать, а потом передать тем, кого это интересует. Но генерал ни о чем со мной не говорил, кроме симптомов своих болезней. И все-таки жаль, что он умер. Он всегда платил без задержек. Вы представить себе не можете, сколько морковок пожирает эта крольчиха.

– Ну, будет вам, мистер Спэрроуграсс, – вкрадчиво проговорила принцесса. – Генерал наверняка рассказал вам что-то с глазу на глаз, когда вы пользовали его после пикника. Возможно, он упомянул чье-то имя?

Осмотр бутылок продолжился.

– Он говорил о своих приступах рвоты, – последовал негромкий ответ. Внезапно гомеопат поднял голову. – Постойте. Вы правы, ваше высочество, он действительно кое-кого упомянул.

– Кого же? – спросила принцесса, затаив дыхание.

– Он сказал, что испытывает большое облегчение: ему не пришлось вызывать доктора Хендерсона, – проговорил он, обводя комнату взглядом своих косых глаз.

* * *

Вскоре после обеда Минк сидела за письменным столом, расстроенная тем, что посещение Сайласа Спэрроуграсса ей ничего не дало. Минк смотрела на список подозреваемых, который стал еще длиннее после того, как она узнала, что Пуки оставила черный ход открытым, отправляясь на свою загадочную прогулку. Кто угодно мог отворить дверь в садовой ограде, прокрасться через лужайку и потихоньку войти в дом. Тем утром Пуки видела поблизости и леди Монфор-Бебб, и смотрителя лабиринта. Может, это был Шипшенкс? Все-таки смерть генерала заинтересовала его достаточно сильно: он присутствовал в «Митре» при расследовании.

И тут ее вдруг поразила тишина в доме. Минк подняла голову и прислушалась. Шагов Пуки не было слышно, да и почту она не приносила. Размышляя о том, что задумала служанка, принцесса спустилась в кухню, но обнаружила там только Викторию, подкрадывающуюся к таракану. Обыскав весь дом, Минк поднялась по незнакомой лестнице, ведущей в мансарду, где жили слуги. Распахнув дверь, она обнаружила Пуки, которая сидела на краешке своей узкой железной кровати. Под ней лежала куча старых газет, используемых в качестве дополнительных одеял. Пуки держала в руках фотографию своей матери, настолько затертую во время морских путешествий, что лицо на ней было едва различимо. Рядом со служанкой стоял открытый чемодан, в котором лежали пачки писем из Индии, перевязанные веревочками, пара сандалий, несколько книг, распятие и визитная карточка махараджи, на которой тот был изображен в отцовских золотых одеяниях и с затейливо украшенным кинжалом за поясом.

Принцесса вспомнила, когда в последний раз видела его в этой одежде: это было, когда он лежал в гробу мертвый, восково-бледный. Она посмотрела на единственное близкое существо, которое у нее осталось.

– Ты ведь не уезжаешь, правда? – спросила она со страхом.

Служанка взглянула на нее, и глаза ее показались Минк еще более запавшими.

– Я готовлю вещи, чтобы они были собраны, когда за мной придут и заберут отсюда, мэм. Вы перешлете чемодан моей матери, когда меня не станет? Она не христианка, но, может, ей удастся продать мое распятие. И хотя будет трудно найти женщину с такими большими ногами, как у меня, мне все равно хотелось бы, чтобы мои сандалии оказались у нее.

– Но тебя никто не уведет отсюда, – запротестовала принцесса.

– Мэм, – тихо проговорила она, – меня повесят.

Принцесса поперхнулась, внезапно осознав, как сильно любит ее, такую, какая она есть, – упрямую, суеверную и по-матерински преданную.

– Им придется сперва повесить меня, – проговорила Минк дрогнувшим голосом.

Они продолжали смотреть друг на друга до тех пор, пока Минк не опустила глаза и не направилась к двери.

– Убери чемодан, – велела она. – Ты никуда не пойдешь. Я выясню, кто отравил генерала, и положу конец этому безумию.

* * *

Когда чемодан Пуки был задвинут обратно под кровать, обе женщины направились в Хэмптон-Корт-Грин.

– Вы очень добры, что взяли меня с собой на ярмарку, мэм, – сказала служанка. Ее настроение явно улучшилось. – Я знаю, как вы не любите подобные места.

– Обстоятельства таковы, что приходится сжать зубы и терпеть, – отозвалась Минк. Она надеялась, что встретит там кого-нибудь из своего списка подозреваемых.

Вскоре веселье пасхального карнавала захлестнуло и их. В ярко-синее небо вздымалась спиралью разноцветная горка, по которой с визгом съезжали дети. Дамы сидели боком на лошадках карусели, приводимой в движение паровой машиной, ленты на шляпках трепетали, грудь амазонок вздымалась, когда лошадки опускались вниз и взмывали вверх. Сквозь звуки скрипок и шарманок раздавались выкрики зазывал со сверкающими перстнями на пальцах. Хозяева аттракционов приглашали посетителей зайти в палатки, где за плату предлагалось попасть деревянными шарами по кокосам, насаженным на шесты, а также заглянуть в стрелковые тиры и балаганы, где показывали призраков. Резные крылатые демоны на обильно украшенных фасадах отбрасывали зловещие тени.

Принцесса и служанка остановились, глядя на группу мужчин в костюмах для лодочных прогулок, которые бросали палки в «тетушку Салли», деревянную женскую фигуру, пытаясь сбить глиняную трубку, торчащую у нее изо рта. То была старинная ярмарочная забава. Пройдя дальше, они подошли к «морской» карусели, на которой кораблики поднимались и опускались, словно на высоких океанских волнах. Пуки немедленно попросила разрешения прокатиться на ней, и они сели рядышком в кораблик под белым парусом. Минк прильнула к своей бывшей няне, надеясь, что их никто не увидит, а служанка сидела, сложив руки на коленях, и вспоминала время, когда ее подопечная была совсем маленькой.

Потом они, протиснувшись сквозь толпу, остановились у лотка с кексами и пышками, и Пуки стала их пробовать. Полакомившись, служанка обратила внимание на красно-белую палатку и направилась к ней. Минк пошла следом, оглядываясь по сторонам в надежде встретить кого-нибудь из подозреваемых.

– Это зверинец с редкими дикими животными из самых непроходимых джунглей и лесов мира! – воскликнула Пуки, прочтя вывеску. – Мы должны увидеть их, мэм.

Служанка со своей госпожой присоединились к кучке людей, стоявших перед человеком в потертом шелковом цилиндре, украшенном нанизанными на нитку зубами цвета слоновой кости. Засунув большие пальцы в карманы едва сходившегося на нем жилета, он объяснял, что в палатке позади него находится последний живой представитель самого редкого в мире вида – длинноногого золотого лирохвоста. Голосом, даже более пронзительным, чем у кондуктора омнибуса, он предупреждал, что вблизи этого чуда природы запрещается громко разговаривать, потому что известная своей боязливостью птица может умереть от испуга. В течение столетий бородки перьев лирохвоста вплетались в золотые нити, которые использовали для украшения свадебных нарядов арабских принцесс. Говорят, пение лирохвоста можно было услышать только весной, и оно считалось самым красивым из всех звуков, которые когда-либо воспринимало человеческое ухо. Турки-османы сажали этих птиц в корзинки и брали с собой на битву, а встретив неприятеля, тут же открывали плетеные дверцы. Умиротворенные нежными трелями, вражеские воины теряли бдительность и позволяли туркам завладеть их смертоносными мечами. Такая уловка оказалась столь удачной, что обеспечивала мощь Османской империи в течение более шести столетий. Но лирохвост имеет столь деликатное сложение, объяснял зазывала, что почти полностью вымер. Однако, к его изумлению, единственная сохранившаяся особь только что, утром, снесла яйцо. Несмотря на неизмеримую ценность для коллекционеров всего мира, по случаю праздника Святой Пасхи он решил отдать яйцо одному из посетителей.

– Мэм, я никогда не видела длинноногого золотого лирохвоста, – сказала Пуки, поворачиваясь к хозяйке. – Надо зайти. И если яйцо дадут мне, то я продам его и оплачу все счета. Тогда вам больше не станут присылать эти письма.

– А может, ты никогда не видела эту птицу потому, что ее не существует? – предположила Минк, подняв брови.

– Лирохвосты существуют, мэм, раз о них знают даже турки-османы, – ответила Пуки, широко раскрыв глаза. – Вы, например, считаете, что и призраков не существует, но моя бабушка часто бывает у меня в комнате. Даже если я сплю во время ее прихода, я догадываюсь о нем, потому что утром в комнате пахнет кардамоном. Я надеялась, бабушка не узнает, что я переехала в Хэмптон-Корт, но она меня нашла и тут.

Принцесса вздохнула.

Пуки упрямо выпятила подбородок:

– Нам нужно это яйцо, мэм.

Взглянув на заштопанную куртку хозяина палатки, принцесса неохотно заплатила ему пенни за вход, и он торжественно приподнял полотняную дверь. Войдя в дурно пахнущий полумрак, они разглядели в дальнем конце несколько стоящих полукругом одна на другой клеток и подошли ближе, чтобы посмотреть, кто в них находится. Пока Пуки всматривалась в лебедей и уток, принцесса пробормотала:

– Готова поспорить, что всех их купили в Лондоне, на рынке Леденхолл.

Служанка заняла одно из мест поближе к сцене, и Минк последовала ее примеру, закрыв нос платком, чтобы защититься от вони. В ожидании представления Пуки стала гадать вслух, приведут ли индийского слона. Ведь она не видела этого животного со времени похорон махараджи. Внезапно на выцветшем зеленом бархатном занавесе появилось пятно от луча прожектора, и человек, наружность которого показалась им знакомой, вышел на сцену в старой красной охотничьей куртке. Пока он произносил вступительную речь, принцесса, пытаясь вспомнить, откуда может его знать, вдруг обратила внимание на странную фразу о чрезвычайно хитром животном, которого тот не дал сварить в котле людоедам с Цейлона.

Занавес раздвинулся, и человек указал рукой на все еще пустую сцену. Затем на нее вышли два дикобраза, и кто-то за кулисами захлопал в ладоши. Сделав несколько шагов, экзотические создания остановились и посмотрели на зрителей. Внезапно раздался такой звук, словно кто-то топнул ногой по полу, и дикобразы, подняв иглы, удрали со сцены. Следующим пунктом программы стала зебра, на которой без седла ехал улыбающийся карлик в красном тюрбане и в восточных шароварах такого же цвета. Затем последовал кенгуру, который возник совсем ненадолго и тут же прыгнул обратно – туда, откуда появился. Вскоре человек в поношенной куртке появился снова и призвал соблюдать тишину. Голосом, который был слышен, наверное, даже в Кингстоне, он объявил о появлении длинноногого золотого лирохвоста, который может немедленно умереть от испуга. Зрители заерзали, наклонились вперед и вытянули шеи, когда на сцену выкатили ящик, задрапированный черным бархатом, на ящике стояло чудо пернатого мира. Пока они рассматривали это создание с большим клювом, птица оглянулась, моргнула, согнула ногу и отвела ее назад. Принцесса тут же узнала одного из отцовских фламинго, все еще сохранявшего свой блеск от съеденных им золотых рыбок. Внезапно за сценой послышался звук поворачиваемой ручки, и вслед за ним раздалось чириканье воробья. Клюв удивительной птицы при этом так и не раскрылся. Когда аплодисменты стихли, человек, по-видимому сбривший свою куцую бородку из-за того, что она плохо сочеталась с бородой его карликового козла, сунул руку в карман. Оттуда он извлек бурое куриное яйцо, повосхищался им так, словно это был безупречный рубин, и вручил Пуки с низким поклоном.

Когда они вышли из палатки, потрясенная служанка бережно держала в руках полученный ею приз. Внезапно принцесса заметила смотрителя лабиринта, которого сразу можно было узнать по его длинным густым бакенбардам. Сунув Пуки пенни на пряники, она сказала, что встретится с ней у павильона для игры в кегли, и быстро пошла вслед за Уильямом Шипшенксом. Минк собиралась досконально во всем разобраться, поэтому ей нужно было войти в доверие к подозреваемым из ее списка, в том числе и к Шипшенксу. Размышляя, как найти правильный подход к смотрителю, она протискивалась сквозь толпу, не теряя из виду его шляпу-котелок, пока не оказалась рядом с палаткой, в которой показывали призраков. Бросив взгляд на щиты, где были изображены устрашающие сцены, которые можно увидеть внутри, Минк приподняла юбки и полезла вверх по лесенке, ведущей к кассе. Она обнаружила смотрителя внутри палатки и села позади него. Передние ряды начали заполняться публикой. Наконец орга́н перестал играть, и рваный занавес со скрипом раздвинулся. Уильям Шипшенкс вздрагивал всякий раз, когда появлялся очередной призрак, – изображение находящегося ниже уровня пола актера передавалось на сцену с помощью света и зеркального стекла. Когда Призрак Прошлого Рождества[26] подошел опасно близко к Скруджу, смотритель затаил дыхание. Наблюдая, как полупрозрачный король Гамлет длинным костлявым пальцем манит сына, чтобы тот последовал за ним, бедняга и вовсе вцепился в скамейку так сильно, что костяшки его пальцев побелели. И он едва не упал в обморок, когда призрак Наполеона I выхватил шпагу и посмотрел в его сторону.

Действо закончилось, но зрители потребовали продолжения, а когда его не последовало, неохотно встали со своих мест. Все еще трепеща, Уильям Шипшенкс уже был готов надеть шляпу, когда Минк представилась и спросила, действительно ли он тот самый смотритель лабиринта. Он покраснел, потому что его застали вдали от места работы в день, когда посетителей должно быть особенно много.

– Я так и решила, что это вы, мистер Шипшенкс, – сказала принцесса с улыбкой. – Рада видеть, что у вас нашлось время немного отдохнуть. Вы несчастный человек. Бывает, весь день слышу, как вы объясняете этим безнадежным путаникам, как выйти из лабиринта. Неужели все экскурсанты оставляют мозги дома, когда приезжают в Хэмптон-Корт? Как такое может быть? Ведь некоторые из них даже не в состоянии отличить правую сторону от левой!

Он смотрел на нее, удивленно моргая:

– Абсолютно точно, ваше высочество. Не могут. Я кричу им, чтобы они повернули налево, а они идут направо, да еще обвиняют меня, проблуждав после этого минут тридцать по лабиринту, в том, что опоздали на последний катер, идущий до Лондонского моста.

Принцесса покачала головой:

– Вот же олухи! А после того, как вы, проявив столько доброты, выводите их из лабиринта, разве они благодарят вас за это? Нет!

Уильям Шипшенкс уставился на нее.

– Откуда вам это известно, ваше высочество? – спросил он.

Минк вскинула в отчаянии руки:

– Я смотрела на них из окна, мистер Шипшенкс.

– Некоторые даже пытаются выбраться, проделав отверстие в живой изгороди!

– И это при нынешнем-то состоянии кустарника! – воскликнула принцесса, широко раскрыв глаза. – Мне кажется, он нуждается в обновлении. Готова поспорить, дворцовые власти не хотят выделять на это деньги. А вам еще приходится защищаться от грубиянов, которые утверждают, что у них в саду от сорняков больше пользы, чем от насаждений в лабиринте, и просят впустить их бесплатно. Вам следовало бы отдохнуть целую неделю, мистер Шипшенкс, а не полдня!

Смотритель, положив шляпу на скамейку, объяснил, что никак не ожидал в конце своих дней сидеть на стуле под открытым небом, снося все капризы английской погоды, и говорить, куда идти людям, у которых отсутствует чувство направления. В свое время он, следуя по стопам отца, стал служить младшим конюхом у некоего фельдмаршала. Затем пробился наверх и сделался самым юным лакеем во всем дворце. Когда, застукав в мансарде с дворецким, прогнали хозяйского камердинера, эта должность перешла к Шипшенксу. Она открывала выгодную возможность получать ношеную одежду фельдмаршала, что давало недурной побочный доход. Когда же старик заболел вскоре после смерти жены, именно Уильям Шипшенкс стал носить его вверх и вниз по лестнице. Впоследствии дела пошли еще хуже, и новый камердинер обустроил для больного особую комнату, стал спать в кресле у постели хозяина и подавать тому чистые платки, когда тот кашлял кровью. Но ничто уже не могло спасти старика, и он умер, сжимая руку слуги.

– Фельдмаршал всегда был очень щедр, – продолжил смотритель, – и оставил мне достаточно денег, чтобы открыть небольшую лавку. Я даже подыскал себе подходящую. Но родственники оспорили завещание под предлогом невменяемости покойного. Никто из них ни разу не навестил его за многие годы. А он был такой же разумный человек, как вы или я.

С тех пор смотритель не желал иметь никаких дел с представителями высших классов и, ничуть не заботясь о потере прежнего статуса, подал прошение о предоставлении ему нынешней должности. Тем, кто управлял дворцом, идея сделать смотрителем бывшего камердинера понравилась, потому что его предшественник, служивший до того садовником, воспринимал живые изгороди лабиринта как свою собственность и посетители жаловались, что он читает им нотации. Когда нынешний смотритель лабиринта получил эту работу, восторг его был настолько велик, что он заказал выпивку всем посетителям паба «Королевский герб», включая даже вечно пьяную торговку свиными ножками. Проведя так много лет в помещении и на ногах, он заработал варикоз и мертвенный оттенок кожи, а потому удовлетворенно вздыхал, сидя на стуле под ласковыми лучами весеннего солнца и слушая пение птиц. Летом его еще более согревала радость, которую испытывали посетители лабиринта, и он каждый вечер благодарил Бога в своих молитвах. Когда пришла осень и вечера стали темнее, смотритель отрастил бакенбарды, чтобы они защищали его от сырости, и любовался листьями, которые становились золотыми прямо у него на глазах. А когда выпал первый снег, он, запрокинув голову, ловил языком кружащиеся в воздухе снежинки.

Сперва он находил свой заработок, который состоял из выручки за вход, по пенни с человека, вполне достаточным. Но когда его мать заболела, этого оказалось мало, чтобы покрыть расходы на лечение, и он стал за небольшую плату пускать посетителей в лабиринт после его закрытия. В конце концов Шипшенкса уличили в этом и вызвали для объяснений к лорд-гофмейстеру, после чего назначили постоянное жалованье. Однако оно не могло сравниться с его прежними доходами, и тогда пришлось обратиться к услугам гомеопата из Ист-Моулси.

– Мать вскоре умерла, – продолжал смотритель. – Я в это время был на работе. Соседи пришли и позвали меня, когда она уже перестала кричать от боли.

Принцесса выразила свои соболезнования.

– Как им удалось вас уличить? – спросила она, внимательно наблюдая за ним.

– Один из жильцов услышал, как кто-то смеется в лабиринте в неурочное время, и написал лорд-гофмейстеру. Я просил весельчаков успокоиться, но они перед этим побывали в «Королевском гербе», – ответил смотритель.

– Что за злая фантазия – жаловаться лорд-гофмейстеру, мистер Шипшенкс! – отозвалась принцесса и после паузы спросила как бы невзначай: – А кто это сделал?

Смотритель отвел взгляд:

– Даже и говорить об этом не хочется.

Вдруг вошел один из актеров.

– Вам придется заплатить, если хотите посмотреть представление еще раз, – сказал он. – Хотя, к сожалению, привидений больше не будет. Человек, который их играл, только что подрался с продавцом шербета, оказавшимся вовсе не таким хилым, каким выглядел.

Минк направилась к павильону, где ее ждала Пуки, размышляя о том, не генерал ли был тем человеком, который написал письмо лорд-гофмейстеру. Это было вполне в духе усопшего. Быть может, смотритель не стал называть его, опасаясь быть заподозренным в желании отомстить генералу? Она все еще прикидывала, как ей выяснить имя этого человека, когда увидела Пуки. Ее служанка глазела на объявление, вывешенное рядом с маленькой грязной палаткой.

– Мадам Шарки, всемирно известная предсказательница, прибыла сюда прямиком из Месопотамии! – восторженно объявила служанка. – Ее специальность – определять будущее по родинкам. Я хочу, чтобы она мне погадала.

– Готова поспорить, что она прибыла прямиком из Уайтчепела[27], – проворчала Минк. – А кроме того, я сама могу со всей определенностью предсказать, что с тобой произойдет. Абсолютно ничего.

– Вы действительно многое знаете, мэм, это правда. Но вы не знаете всего, как известная на весь мир мадам Шарки.

– Она не может быть такой уж знаменитой. Я, например, ничего о ней не слышала. Не пойти ли лучше посмотреть на русалок? – предложила Минк.

Служанка упрямо выпятила подбородок:

– Нет, мэм. Я уже видела русалок. Это женщины с хвостами вместо ног. А я хочу узнать свое будущее.

Отогнув матерчатую дверцу палатки, Минк вошла. Пуки последовала за ней. За столом сидела женщина с морщинистым лицом и глиняной курительной трубкой во рту. Парик плохо сидел на ней. На груди у гадалки висело несколько блестящих цепочек. Но эти драгоценности были ничто по сравнению с теми, которые оказались у нее во рту. Когда мадам Шарки вынула из него трубку и улыбнулась, лениво приветствуя их, она продемонстрировала два ряда золотых зубов. Пуки села рядом с ней, не в силах оторвать взгляда ото рта предсказательницы.

– Я знала, что вы придете, – молвила гадалка, невнятно произнося гласные, как это делают лондонские кокни.

– Вы обладаете удивительными способностями, мадам Шарки, потому что мы надумали зайти только сейчас, – сказала принцесса. – Не будете ли вы любезны предсказать будущее моей служанке?

Гадалка медленно раскрыла ладонь, показав потемневшие ногти, которые загибались наподобие кошачьих когтей. Принцесса уронила в нее серебряную монету, которая немедленно исчезла.

– Итак, у вас есть родинка? – спросила гадалка, обращаясь к Пуки.

Служанка кивнула, вцепившись в яйцо руками, лежащими на коленях.

– Где она? – осведомилась гадалка.

Пуки не ответила.

– Сейчас не время проявлять скромность. Где родинка? – потребовала ответа мадам Шарки.

– На голени.

– Дайте взгляну.

Пуки заколебалась.

– Мне надо посмотреть, какой она формы, – настаивала ясновидящая. – Если круглая, можно ждать большой удачи. Если она угловатая, в будущем вас ждет и хорошее и плохое. И боже вас упаси, коли она продолговатая. Чем темней цвет, тем значительней будет удача или несчастье. Важно также, волосатая она или нет. Голая родинка указывает на хорошее здоровье. Если на ней несколько длинных волосков, это значит, что вы можете больше не служить, потому что вас ждет богатство. А если она густо поросла волосами – ваше дело дрянь, и тут ничего не попишешь.

Пуки медленно встала, подняла платье, нижние юбки и завернула штанину своих панталон. Мадам Шарки обошла вокруг стола и нагнулась, оба ее колена при этом хрустнули.

– Как я и ожидала, – пробормотала она. – Упрямый характер. – Она вгляделась еще внимательнее. – Форма и цвет говорят о том, что кто-то влюбится, и на это чувство ответят взаимностью. Однако любовь эта тайная, и за нее придется дорого заплатить, когда она откроется. А что касается волосков…

– Мне совсем не хочется, чтобы вы читали по моей родинке, мадам Шарки, – перебила гадалку Пуки. – Я, как и моя хозяйка, не верю в такую чепуху. Я хочу, чтобы вы объяснили мои сны. В них я верю.

Мадам Шарки слегка приподнялась, ухватившись за стол. Усевшись поудобнее, она посмотрела на принцессу сквозь табачный дым и раскрыла ладонь. Минк выдержала ее взгляд и медленно опустила в нее еще одну монету.

– Итак, что вам снится? – спросила гадалка, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на своей необъятной груди.

Пуки подумала пару секунд.

– Прошлой ночью мне снилось молоко.

– Любовь, – сказала мадам Шарки.

– А за ночь до того это было миртовое дерево.

– Признание в любви, – выпалила гадалка.

– Но чаще всего мне снятся соловьи.

– Счастливый и удачный брак.

Пуки сжала яйцо так сильно, что оно едва не треснуло.

– Я вдруг вспомнила, что, как и моя хозяйка, не верю в гадание по снам. Это сплошное надувательство. Карты Таро. Вот во что я верю.

Прорицательница из Ист-Энда взглянула на Минк, которая, в свою очередь, посмотрела на нее, медленно постукивая монетой по столу, прежде чем сунуть ее гадалке.

Достав из кармана замусоленную колоду карт, мадам Шарки перетасовала ее, бормоча себе под нос что-то похожее на список покупок. Затем она сняла колоду и попросила Пуки придумать вопрос, ответ на который ей хотелось бы получить. Разложив на столе четыре карты рубашками вверх, гадалка перевернула одну из них. Перед женщинами лежала карта «Смерть».

– Кажется, вы неправильно перетасовали колоду, мадам Шарки, – сказала Минк. – Не могли бы вы сделать это еще раз?

– Я называю такое обманом, однако если вы настаиваете… – ответила гадалка, сгребая лежащие перед ней карты, вкладывая их в колоду и тасуя. Повторно сняв колоду, она опять попросила Пуки подумать о том же вопросе, а затем снова сдала карты.

И опять выпала «Смерть».

Гадалка поправила парик.

– Попробуем лучшую из трех? – предложила она, блеснув золотом зубов.

Когда скелет с косой появился в третий раз, мадам Шарки быстро собрала карты трясущимися руками. Сунув руку в карман юбки, она вытащила монеты и вернула их принцессе, моля ее уйти и больше не возвращаться.

– Какая чепуха! – проговорила Минк, когда они вышли от гадалки. – Давай посмотрим, что тут есть еще. Я где-то видела балаган с диковинками.

Но когда они к нему подошли, Пуки не проявила интереса ни к пятиногой свинье, ни к татуированным мужу с женой, пьющим чай, ни к беспрестанно рыдающему человеку.

– А как насчет фальшивого носа? – спросила принцесса, заметив разносчика, который продавал носы. – Они обычно поднимают тебе настроение. Я до сих пор помню тот День дураков, когда ты разбудила меня с надетым на себя носом, а я отплатила тебе, попросив сказать повару, что мне хочется камбалы без пятен.

– Мне совсем не нужен фальшивый нос, мэм, – проговорила служанка, опустив голову.

Минк взглянула на нее.

– А почему бы тебе не рассказать один из тех анекдотов, которые ты приносишь от торговца маслом? – предложила она, приготовившись вытерпеть это мучение.

Служанка покачала головой, и они медленно побрели дальше. Через какое-то время разговор возобновился.

– Из меня сделают восковую статую, мэм, и выставят ее в зале ужасов в Музее мадам Тюссо вместе с другими убийцами.

Принцесса посмотрела на нее.

– Им не найти столько воска для твоих ног, – пошутила она.

Но Пуки не улыбнулась.

– Когда вы узнаете, кто это сделал, мэм? – спросила она, не поднимая головы.

– Скоро, – ответила Минк, отвернувшись, чтобы скрыть беспокойство.

– Как скоро, мэм?

Принцесса не ответила.

– Если не возражаете, мэм, я бы хотела пойти домой, – сказала служанка.

Они направились в сторону дворца. Проходя мимо торговца шербетом и глотателя огня, Пуки обратила внимание на группу мужчин.

– Там тот доктор, который забрызгал речной водой ваш костюм для прогулок, мэм, – сказала она. – Не знаю, можно ли будет после этого его носить.

Минк оглянулась и увидела доктора Хендерсона у столбика силомера. Принцесса и ее служанка остановились посмотреть, как он поднимает молот и бьет им по наковальне. Шайба слегка подскочила и упала, при этом колокол не издал никакого звука. Доктор сделал другую попытку, но шайба подскочила еще ниже, чем в первый раз. Солдаты, только что вышедшие из палатки, где продавали спиртное, стали над ним насмехаться. Бросив молот, доктор направился к следующему аттракциону – под звук колокола, который наконец прозвучал после удара одного из солдат. Вручив монету хозяину тира, доктор взял винтовку и приложил ее к плечу, целясь в выставленные рядами глиняные трубки. Но после нескольких выстрелов те остались совершенно невредимыми.

– Подожди меня минутку, надо помочь доктору выйти из этого унизительного положения, – сказала принцесса, обращаясь к Пуки.

Минк подошла, взяла у него ружье и прицелилась. Выстрел – и трубка в середине верхнего ряда разлетелась на кусочки. Миг тишины сменился шумными аплодисментами и обращенными к Минк призывами сделать еще одну попытку. Она взглянула в глаза доктору, отдала ему винтовку и, не говоря ни слова, смешалась с толпой. Хендерсон смотрел ей вслед, пока принцесса не скрылась из виду. Он был так глубоко погружен в свои мысли, что даже не расслышал, как Сайлас Спэрроуграсс предложил ему свои очки для следующего выстрела.

Глава 10

Покушение на леди Монфор-Бебб

Вторник, 12 апреля 1898 г.

Новость о возвращении миссис Бэгшот распространилась со скоростью дворцового пожара. Слух о том, что ее экипаж подъехал к Трофейным воротам, достиг соседей по дворцу еще раньше, чем туда внесли обширный багаж генеральши. Вскоре после этого одну из горничных возвратившейся вдовы видели на почте. Девушка отправляла телеграмму конкуренту фирмы «Джейз» Питеру Робинсону с Риджент-стрит. Черный экипаж не замедлил прибыть, доставив продавщицу с белым как мел лицом, сидевшую посреди мрачной груды атрибутов траура, в число которых входили готовые платья, перчатки, накидки и вдовьи шляпки.

Взглянув на экипаж похоронного бюро, Минк села в поджидавший седоков наемный кеб и попросила кучера отвезти ее в Темз-Диттон, где находилась приемная доктора Фрогмора. Мысль о том, не сказал ли Бэгшот доктору в последние минуты своей жизни что-то важное, не покидала ее всю дорогу. Может быть, генерал доверился ему и поведал некий секрет, который доктор не захотел раскрывать во время судебных слушаний в присутствии репортеров. Почти наверняка на Фрогмора можно было положиться куда больше, чем на Сайласа Спэрроуграсса, чья лживость и неприязненное отношение к покойному генералу наводили на мысль, что этого человека тоже следует добавить к списку подозреваемых. Единственным достоинством гомеопата была страстная любовь к своей крольчихе.

Принцесса думала, сумеет ли она узнать, кто убил генерала. Внутри у Минк все похолодело, когда она представила себе, что может произойти, если ей не удастся этого сделать. Принцесса вспомнила всех, кого потеряла: мать, сестру, умершую, когда ей был всего один день от роду, отца и, наконец, Марка Кавендиша. Волна сиротства, которое ощущала принцесса, готова была всецело поглотить ее, и, чтобы развеяться, она повернулась к окну и принялась созерцать окружающий пейзаж.

Ей не пришлось ждать, когда освободится доктор Фрогмор. Поскольку о диагнозе, невероятном по своей ошибочности, писали в газетах, даже объявленное доктором снижение платы не помогло ему заманить прежних пациентов. Людей в приемной было не больше, чем волос на голове у доктора. Сам Фрогмор с унылым видом разорившегося человека сидел за письменным столом, заставленным грязными тарелками. Минк явилась к нему в самой легкомысленной из своих шляпок, не забыв воспользоваться туалетной водой «Хамман букет» фирмы «Пенхалигон». Опустившись в кресло напротив, она достала из сумочки коробку шоколадных конфет «Шарбоннель и Уокер» – одну из трех покупок, сделанных в то утро на скорую руку в Уэст-Энде. Положив коробку на письменный стол, Минк тут же открыла ее и, задумчиво приложив палец к подбородку, размышляла, какую конфету выбрать.

– Мне кажется, нужно взять вот эту, – объявила принцесса. – Здесь масляно-шоколадный крем, он такой… – она положила конфету в рот, – чудесный, – прошептала Минк, прикрыв глаза. – Божественный вкус!

Доктор сглотнул слюну, переводя взгляд с нее на конфеты.

Внезапно гостья открыла глаза и впилась взглядом в свою жертву.

– Доктор Фрогмор, – молвила она с улыбкой еще более сладкой, чем лежащая на столе приманка, – я видела вас на судебном разбирательстве о причине смерти генерала Бэгшота и была поражена вашей добросовестностью. У меня нет времени, чтобы тратить его на шарлатанов или гомеопатов, – по сути, это одно и то же.

Доктор просиял.

– Вот я и подумала, нет ли у вас средства для похудения? – спросила принцесса, склонив голову набок.

Доктор почесал свой живот, упирающийся в стол, от которого сам он сидел достаточно далеко.

– Я обычно рекомендую систему Бантинга, о которой вы наверняка слышали. Эта диета запрещает сахар, жир и крахмал. Пусть вас не тревожит то обстоятельство, что мистер Бантинг был гробовщиком. Он вращался в высших сферах и делал гроб для герцога Веллингтона. Конечно, я добавляю кое-что от себя, и мои пациенты находят эти советы очень полезными. Я рекомендую пить уксус и тщательно пережевывать пищу, – сказал доктор, поглядывая на конфеты. – Но ваш пациент должен явиться ко мне на прием лично.

– Этот пациент я, – ответила Минк жеманно.

Доктор окинул ее с головы до пят восхищенным взглядом:

– Но, принцесса, вы совсем не полная. Au contraire[28].

Минк положила руку на письменный стол и наклонилась вперед.

– Доктор Фрогмор, – проговорила она, широко раскрыв глаза, – я на пути к тому, чтобы пополнеть, и хочу быть готова, когда это со мной произойдет. Есть в жизни вещи, которым просто невозможно сопротивляться. Все равно ничего не получится. Конфеты от фирмы «Шарбоннель и Уокер» принадлежат к их числу.

Принцесса опустила взгляд на коробку и задумалась.

– Теперь попробую английский фиалковый крем, – заявила она, взяла конфету и, приоткрыв подкрашенные губы, положила ее в рот. Медленно прожевав лакомство, Минк, показывая язык, густо измазанный цветочной помадкой, прошептала: – Такой привычный вкус и вместе с тем такой экзотический.

Доктор промокнул лоб платком.

– В течение многих лет я не поддавалась искушению зайти в их магазин, – продолжала принцесса. – Однажды, покупая веер на Нью-Бонд-стрит, я заглянула к ним из чистого любопытства. – Она подняла руку. – Никогда не рискуйте, доктор, и не входите в их дверь, если хотите сохранить фигуру. С тех пор как я стала их посещать, корсеты стали мне тесны. Мы, леди, должны держать себя в форме в отличие от вас, джентльменов. Ведь мужчины остаются желанными вне зависимости от их размеров, – добавила она, прикрыв ресницы.

Доктор Фрогмор погладил свой заплывший жиром подбородок, улыбнулся и даже слегка порозовел. Не сводя глаз с собеседницы, он медленно открыл ящик стола, нащупал внутри листок бумаги с подробностями диеты и вручил его пациентке.

– Жуйте тщательно и ничего не пейте во время еды, чтобы съеденное перемешивалось с неразбавленным желудочным соком, – посоветовал доктор, косясь на открытую коробку. – И разумеется, употребляйте побольше уксуса.

Принцесса вручила ему несколько монет, но он, поводив пальцем из стороны в сторону, отказался от них. Ямочки на его щеках зарделись.

– С вас, принцесса, я платы не возьму.

Минк быстро сложила листок и сунула его в сумочку.

– Теперь я знаю, что конец света, слава богу, наступит не завтра, – объявила она, откусив половинку следующей конфеты. Доктор сглотнул слюну при звуке раскусываемого шоколада. – Конфета в виде короны. Больше всего люблю такие! – промурлыкала Минк, полуприкрыв глаза. – Шоколад, фундук, сливочное масло, марципан и виски. Какое блаженство! – Она перевела взгляд на доктора, держа в руке другую половинку конфеты. – Вы слышали, что принц Уэльский познакомился с мадам Шарбоннель в Париже? Ее шоколад так впечатлил принца, что он уговорил мадам переехать в Лондон, чтобы делать его здесь.

Доктор покачал головой. Ему очень хотелось взглянуть на сочную начинку короны. Принцесса положила то, что оставалось от конфеты, в рот и звучно разжевала.

– Хорошо понимаю, почему он так старался пригласить сюда эту даму, – произнесла Минк, облизывая пальцы. – Как жаль, что у них нет лавки в Темз-Диттоне! Если вас вдруг охватит желание поесть этих конфет, приходится ехать на поезде до самого вокзала Чаринг-Кросс, а потом тащиться по запруженным транспортом улицам.

Она поднялась, чтобы уйти, не выпуская коробку из рук. Взгляд Фрогмора несколько раз перескочил с девушки на конфеты, словно доктор никак не мог решить, с чем ему трудней расстаться – с гостьей или с ее сладостями. Вдруг она снова села в кресло, источая аромат туалетной воды «Хамман букет»:

– Кстати, насчет расследования, доктор. Меня, признаться, удивило, как упорно вы настаивали на сходстве симптомов английской холеры с признаками отравления мышьяком. Мне захотелось узнать, действительно ли это так. Сегодня утром я отправилась в книжный магазин и приобрела там книгу «Принципы судебно-медицинской экспертизы», написанную какими-то профессорами. – Принцесса извлекла книгу из сумочки. – И вот что говорится на странице пятьсот тридцатой. – Она перелистала книгу, отыскивая нужное место. – Тут сказано, что отравление мышьяком так сильно напоминает симптомы английской холеры, что это может ввести в заблуждение даже умного и эрудированного врача. – Минк откинулась на спинку кресла. – Прямо о вас сказано, доктор Фрогмор. Откуда вам было знать, что генерал отравлен? А все участники расследования смотрели на вас так, словно вы запятнали звание врача. На мой взгляд, вы должны быть полностью оправданы, и я скажу об этом всем моим друзьям.

Доктор обхватил голову руками.

– Любой врач поставил бы тот же самый диагноз! – в отчаянии воскликнул он. – Генерал даже не поблагодарил за помощь. Он все время кричал, что от меня нет никакой пользы. Честно говоря, я рад, что мы с ним больше не встретимся.

Принцесса надкусила конфету с начинкой «английская роза» и показала доктору ее сердцевину.

– По правде сказать, он тоже мне никогда не нравился, – заявила Минк, доедая конфету. Потом вдруг поднесла руку к щеке. – Хотела бы я знать, что сказал генерал перед смертью! – воскликнула она, медленно подвигая коробку к собеседнику. – Люди всегда выкладывают в свой последний час то, что гнетет их душу. Во всяком случае, так происходит в тех глупых романах, которые я читаю взахлеб.

Доктор зачарованно наблюдал за приближением коробки.

– Он не слишком-то много говорил, больше оскорблял меня, – пробормотал он.

– А не произнес ли он имя своей возлюбленной? Ну, расскажите, доктор. Вы ведь знаете, как мы, женщины, обожаем забивать себе голову любовными историями.

Доктор нервно облизал губы:

– Я бы нарушил доверие покойного, если бы рассказал вам.

Коробка вдруг остановилась.

– Ну же, давайте, – уговаривала девушка. – Этот грубиян мертв! Возможно, он слишком много знал и должен был замолчать. Он не проклинал своих врагов, испуская последний вздох? Судя по книгам, люди так часто делают.

Фрогмор проглотил комок, застрявший в горле.

– Он действительно сказал кое-что, – пробормотал доктор, не сводя взгляда с конфет.

Минк пододвинула к нему коробку.

– Что именно? – спросила она.

Доктор потянулся к конфетам толстыми, как сосиски, пальцами и схватил одну.

– Как он горько сожалеет, что пользовался услугами гомеопата из Ист-Моулси.

* * *

Пуки, нахмурившись, открыла дверь.

– Я видела новый гребень в вашей комнате, мэм, – проговорила она хриплым голосом, делая шаг назад, чтобы дать хозяйке пройти. – Вы, как видно, купили его этим утром.

– Я заметила его в витрине магазина на Нью-Бонд-стрит. Просто не могла поверить, что он так дешев, – сказала Минк, отмахнувшись от нее.

Служанка, недовольно подняв брови, закрыла за ней дверь.

– Не думаю, мэм. На Нью-Бонд-стрит не продают ничего дешевого. Это должно быть вам известно, ведь мы много раз посещали эту улицу. А выглядит он как настоящий черепаховый.

Минк тяжело вздохнула:

– Мне пришлось купить настоящий черепаховый. В газете писали об одной леди. Она завивала себе челку горячими щипцами, и целлулоидный гребень, который был у нее в волосах, взорвался от жара. Ты же не хочешь моей смерти?

Пуки покачала головой:

– Нет, мэм. Не хочу. Вы должны выяснить, кто убил генерала. Чем закончился ваш разговор с доктором Фрогмором?

Принцесса подошла к зеркалу и вынула булавки из шляпки.

– Все хорошо, – ответила она кратко.

– Надеюсь, что так, мэм, – сказала служанка, стоя рядом с Минк и глядя на ее отражение в зеркале. – Надеюсь, что ваше «хорошо» не означает, что он не сказал вам ничего полезного, как вчерашний гомеопат. Насколько я знаю, инспектор здесь, он ходит по всему дворцу и задает вопросы. Гиббс, рассыльный бакалейщика, сказал мне об этом. Говорит, что удивился, когда меня увидел. Думал, меня уже арестовали.

Сожалея, что рассказала служанке о своей встрече с Сайласом Спэрроуграссом, принцесса отбросила шляпку и прошла в кабинет. Она села и открыла серебряный портсигар, отцовский подарок, на котором была изображена женщина на слоне, охотящаяся на тигров. Слишком взволнованная, чтобы просто сидеть, Минк закурила, глядя в окно и думая о трех своих новых подругах, которых она пригласила на чай в надежде получить от них какие-нибудь новые сведения. Особенно ей хотелось прощупать леди Монфор-Бебб. За игрой на фортепиано что-то крылось. Почему дама с ее убеждениями была так оскорблена жалобами генерала? Минк посмотрела на часы, затушила сигарету и позвонила, вызывая Пуки, чтобы та помогла ей переодеться.

* * *

– Прекрасно, – заключила леди Монфор-Бебб, возвращая чашку на блюдце. – В наши дни, увы, многие подают чай, который слишком крепок. Так не должно быть.

– А вы велите слугам приносить чай, как только его заварят, – ответила Минк, сидевшая напротив нее в гостиной за маленьким столиком, накрытым белой льняной скатертью.

Леди Беатрис взяла свою чашку.

– Доктор Хендерсон говорит, что чай причиняет страшный вред организму, – произнесла она, отхлебывая из чашки. Затем повернулась к графине, и бледно-голубые страусовые перья на ее шляпе затанцевали, неожиданно придя в движение. – Думаю, он немало рассказывал вам об этом, моя дорогая.

– Я никогда не признавалась доктору, что пью чай, ведь мне хорошо известно, что он об этом думает, – сказала графиня, откусывая кусочек булочки с маслом.

Леди Беатрис наклонилась к ней:

– Между мужчиной и женщиной не должно быть секретов. Как, смею заметить, и между старыми друзьями. Зачем нужны друзья, если с ними нельзя поделиться тем, что лежит у вас на сердце?

– Вы правы, – ответила графиня, ослабляя завязанные под подбородком ленты шляпки, чтобы они не мешали есть.

– Кстати, о друзьях, – начала леди Монфор-Бебб. – Насколько я понимаю, миссис Бэгшот заказала траурные визитные карточки, так что мы, вне всякого сомнения, не скоро о ней услышим. Эксгумация – это такой ужас! Слава богу, на ней не было вдовы, таким образом она пропустила второе пришествие своего мужа.

Графиня взяла кусочек тминного кекса.

– Недавно я повстречала ее на дороге, ведущей на кладбище, – сказала она. – Никогда не видела столь шикарно скроенной пелеринки. Я чувствовала себя так, словно мне демонстрируют, как надо одеваться. Траурные наряды в наше время во всем следуют моде. Если бы не креп, никто бы и не догадался, что у носящих их дам кто-то умер. Но у миссис Бэгшот всегда был безупречный вкус. Когда мы поменялись с ней апартаментами, мне ничего не пришлось переделывать. И конечно, она ничего не изменила в моих, – добавила она с улыбкой.

– Возможно, у нее не было на это времени, – прошептала леди Монфор-Бебб.

Леди Беатрис посмотрела на графиню.

– Я думаю, вы скоро перестанете носить траур, – сказала она.

Графиня недовольно сощурилась:

– Не вижу в этом необходимости.

– А что, осмелюсь спросить, говорит на сей счет доктор Хендерсон?

– Я этого с ним не обсуждала, – ответила графиня, хмурясь. – Не его забота.

Минк наблюдала за ними, переводя взгляд с одной леди на другую. Откашлявшись, она сказала:

– Насколько я понимаю, инспектор Гаппи успел побывать во дворце. Известно, кого он допрашивал?

– Не меня, во всяком случае, – ответила леди Монфор-Бебб, от возмущения второй подбородок у нее мелко задрожал. – Разве можно заподозрить, что я стану красться, держа в руке бутылку с ядом, как обиженная горничная. – Она посмотрела на Минк. – Я рада, что вы еще не уволили свою служанку. Все уверены, что ее могут арестовать в любой момент. Я, право, хочу, чтобы этот грязный маленький полицейский покончил наконец с делом об отравлении и кого-то обвинил. Неопределенность меня убивает.

Принцесса взяла чашку:

– Думаю, на сей раз он хочет убедиться, что имеет веские основания для ареста. В прошлом своем деле он допустил ошибку – в результате повесили невиновную.

– Будем надеяться, что она простила палача, – сказала леди Беатрис, держа руку у горла. – Такой неприятный способ казни.

Пуки, только что вошедшая с блюдом макарон, поставила его на стол дрожащей рукой. Дамы сидели, опустив глаза, пока она не вышла, закрыв за собой дверь.

Леди Беатрис наклонилась вперед и громко прошептала:

– Я уверена, это сделал мистер Пилгрим. Сторож рассказал моей кухарке, что он ночами тайком бродит по дворцу. Прошлой ночью его поймали на Заднем дворе с мотком веревки, которой, как я подозреваю, он хотел кого-то задушить. Я уже сообщила об этом в полицию.

Леди Монфор-Бебб поставила чашку, раздувая ноздри.

– Этот американец вчера пытался меня застрелить! – заявила она.

Все три дамы удивленно уставились на нее.

– Я вышла в Фонтанный двор, и тут он внезапно появился из тени с пистолетом, – продолжала леди Монфор-Бебб. – Целился он мимо меня, но я тем не менее ударила его тростью. Я тоже собираюсь сообщить о его поведении инспектору Гаппи, хотя у меня в голове не укладывается, как полицейский сумеет во всем разобраться и при этом не замарать свои отнюдь не безупречные манжеты.

– Почему мистер Пилгрим угрожал вам пистолетом? – спросила Минк.

– Понятия не имею. Но если я и привыкла к чему-нибудь в своей жизни, так это к тому, что в меня стреляют.

Принцесса вопросительно посмотрела на гостью, гадая, что та хочет сказать.

– Насколько я понимаю, вы были заложницей во время Первой афганской войны, – вспомнила она. – Пережить такое испытание!

– Много воды утекло с тех пор, – ответила леди Монфор-Бебб, глядя в окно, – но страшные воспоминания до сих пор не стерлись из моей памяти. Четыре с половиной тысячи британских и индийских военных, двенадцать тысяч сопровождавших армию гражданских лиц были зверски убиты. Такой ужас…

В 1839 году британская армия, насчитывавшая около двадцати тысяч человек, вторглась в Афганистан в сопровождении тридцати восьми тысяч обозников и слуг. Достигнув Кабула, полки перешли на казарменное положение, к военным присоединились их семьи. Леди Монфор-Бебб к тому времени совсем недавно вышла замуж, ей только что исполнилось двадцать.

– Устраивались с удобствами, насколько это было возможно, а из приятных развлечений имелись скачки, крикет и поло.

Внезапно против британцев поднялось восстание, и было решено, что весь гарнизон Кабула уйдет из города. Мятежники обещали, что покинувших город людей пропустят в Джелалабад, находящийся в восьмидесяти пяти милях. По словам леди Монфор-Бебб, более сотни человек, в основном женатых офицеров и членов их семей, вынудили остаться в качестве заложников.

В январе 1842 года четыре с половиной тысячи военных и двенадцать тысяч гражданских, женщин и детей, отправились в путь, ступая по глубокому снегу. Большинство дам несли на носилках и в паланкинах впереди отряда, но леди Монфор-Бебб ехала верхом. Арьергард был обстрелян, как только они покинули казармы. Сипаев и обозников убивали, а некоторых выводили из колонны, и они ждали, убьют их или оставят погибать от холода. Дети лежали на снегу то здесь, то там, брошенные матерями, которые, пройдя еще немного, сами падали на землю и умирали. Некоторые солдаты и обозники, у которых не было ни огня, ни укрытия, замерзли в первую же ночь.

– Никогда не забуду того холода. Кавалеристов приходилось сажать на коней, потому что бедняги едва могли двигаться.

Многие носильщики умерли, и женщин стало некому нести. Большинство из них сидели в корзинах, навьюченных на верблюдов, вместе с детьми. Они ничем не были защищены от продолжающегося вражеского огня. На многих были одни ночные сорочки. Приходилось пить шерри, чтобы спастись от холода.

Бойня началась, когда они вошли в Хурд-Кабульское ущелье, имеющее пять миль в длину.

– Я была ранена пулей в ногу. Мне еще повезло: около пяти сотен солдат и более двух с половиной тысяч гражданских погибло.

Спустя три дня после того, как они вышли из Кабула, продолжила рассказчица, вождь афганцев предложил, чтобы женщины и дети были оставлены под его защитой, а женатые офицеры сопровождали жен.

– У нескольких были на руках грудные дети, родившиеся всего несколько дней назад.

Была достигнута договоренность, что остальные продолжат идти в Джелалабад. Но вскоре афганцы устроили страшную резню. Выжил только один человек, он прибыл едва живой в пункт назначения, к ужасу тех, кто ждал прихода армии и не мог понять, куда она пропала.

Заложников гнали по дороге, усеянной телами людей, многих из которых они узнавали. Некоторые из них, обмороженные и лишившиеся рассудка, были еще живы.

В Будиабаде заложников три месяца продержали в пяти грязных комнатах, до десяти человек в каждой. Другие спали в сараях и в погребах.

– Нам разрешали ненадолго выходить, чтобы размяться, у нас было несколько колод игральных карт. А еще кто-то сделал доски для нардов.

В апреле их поселили в окрестностях Кабула, где условия оказались значительно лучше. Там даже был сад.

– Но тревога никогда не покидала нас.

В конце августа их опять перевели в новое место, на этот раз в Бамиан. Там условия жизни снова ухудшились. Спасение пришло только в сентябре.

– Мой супруг тогда тоже выжил, он погиб двумя годами позже в сражении, – проговорила рассказчица, опустив голову. – Больше я замуж не вышла. Боль от утраты была слишком велика.

Наступила тишина. Взор леди Монфор-Бебб вновь обратился в сторону окна. Другие дамы молча смотрели на скатерть.

Заложники все это время пребывали в неведении, убьют их сегодня или завтра, продолжила рассказчица. Больше всего ей недоставало самых простых вещей, например возможности поиграть на рояле. Она никогда не была достаточно опытной музыкантшей и поклялась брать уроки, если выживет. После освобождения леди Монфор-Бебб испытывала чувство вины за то, что судьба ее пощадила, поэтому посвятила себя благотворительности, которой занимается и теперь.

– День, когда я прекращу свою деятельность, будет днем моей смерти.

Но только недавно, поняв, что жизнь ее приближается к концу, леди Монфор-Бебб вспомнила некогда данное себе обещание и стала брать уроки игры на фортепиано.

– Каждый раз я играю в память о тех шестнадцати тысячах людей, которые были убиты или умерли от холода. Пусть они знают: я совершила кое-что стоящее в моей жизни, которую судьба по какой-то причине мне оставила, – завершила она свой рассказ.

* * *

Доктор Хендерсон мыл свой термометр, обдумывая, что бы ему надеть на маскарад, когда влетела миссис Бутс и уселась в кресло перед его письменным столом.

– Боюсь, со мной случилось что-то ужасное, доктор, – заявила она, вытаращив глаза.

После того как приступ кашля закончился, терапевт прослушал ее легкие. Он посоветовал миссис Бутс немедленно лечь в постель и отдохнуть, а также почаще ставить горчичники и припарки из льняного семени на спину и на грудь.

– И то и другое следует держать по меньшей мере полчаса, – сказал он, – а затем через каждые три или четыре часа прикладывать снова. А также, миссис Бутс, выпейте немного сурьмяного вина[29], если у вас затруднено отхаркивание мокроты, – добавил он, беря в руку перо.

Экономка в ужасе посмотрела на него:

– Я не могу лечь в постель, доктор, у меня слишком много дел. Все жильцы нарушают правила, и нужно реагировать на их жалобы. Одна леди возмущается, что у нее на кухне сквозняк. Окна, видите ли, выходят во двор, где всегда дует ветер. Вот ее кухарка и грозится уйти. А другая леди уверяет, что люди купаются голышом в Темзе прямо напротив ее окна.

Доктор стал выписывать рецепт:

– Вам нужно несколько дней отдохнуть, миссис Бутс.

Экономка наклонилась к нему:

– Дела обстоят еще хуже, чем вы думаете, доктор.

– Почему? – спросил он, поднимая голову.

Миссис Бутс откинулась на спинку кресла и ухватилась за подлокотники:

– Я кое-что вижу!

– Знаю, что в последнее время призраки появляются во дворце, как никогда, часто, но такие видения не причиняют никакого вреда здоровью.

– Я вижу не призраков.

– А что?

Экономка моргнула:

– Обезьянку.

Доктор Хендерсон постучал пером по столу.

– А раньше у вас случались галлюцинации? – осведомился он.

– Несколько раз, доктор, – ответила экономка, потуже закутываясь в шаль. – И всегда это одно и то же: обезьянка в красных вельветовых штанишках, сидящая на колпаке дымовой трубы.

– Хоть я прежде и рекомендовал вам пить шерри, миссис Бутс, вы не должны им увлекаться. Алкогольная зависимость – страшная вещь. Пьянство ведет к работному дому, тюрьме и лечебнице для душевнобольных, к полной умственной деградации. Шерри пойдет вам на пользу, только если вы станете соблюдать меру. А еще покупайте его у надежного продавца, чтобы не приобрести подделку. Так что я, пожалуй, возьму свои слова назад и посоветую вам избегать сурьмяного вина, – произнес доктор, выписывая вместо прежнего рецепт настойки опиума. – Она столь же эффективна, – добавил он, вручая его пациентке. – Надеюсь, миссис Бутс, теперь вы увидите только тех обезьянок, которые живут в зоопарке.

Вскоре после ухода экономки в кабинет неуверенной походкой вошел преподобный Грейлинг, в белом воротничке, атрибуте его сана. Доктор пытался подавить в себе чувство антипатии, которое испытывал к этому человеку. Плохо было уже то, что священник не прислушивался к медицинским советам и пил слишком много, хотя это могло вызвать приступ подагры. Еще хуже было его увлечение шарлатанскими снадобьями, видимо из-за свойственной служителям церкви привычки верить в описанные Библией чудеса. К вящему негодованию доктора, деревенский аптекарь вывесил в своем окне объявления, рекламирующие универсальные средства от всех болезней и содержащие хвалебные отзывы священника. «Ни один служитель церкви, достойный взойти на кафедру, не обойдется без пилюль доктора Соловья для укрепления голоса», – заявлялось в одном из них. «Искренне признаюсь, что я большой поклонник укрепляющего средства мистера Тонуса, которое всегда принимаю перед тем, как читать проповедь», – гласило другое. «Обжорство – грех, а я строен благодаря таблеткам от полноты, которые предлагает мадам Худоба», – говорилось в третьем.

Держась обеими руками за подлокотники, священник с гримасой боли на лице опустил свое грузное тело в кресло.

– Мои колени, доктор, – проговорил он, глядя на собеседника через маленькие очки. – Еле дошел сюда.

Попросив пациента закатать штанины, доктор обошел письменный стол и осторожно сжал каждое из коленей, спрашивая, болит ли оно.

– Да, – последовал негромкий ответ.

– Так и думал, что может болеть, – сказал доктор, подавив желание нажать еще раз, посильнее, и возвращаясь на свое место. – Я не сталкивался с более тяжелым случаем воспаления коленного сустава. Как правило, оно встречается у служанок. Вам нужно завести домашнюю прислугу либо молиться не столь усердно.

Священник провел рукой по аккуратно причесанным седым волосам:

– Пожалуй, в последнее время я просил у Бога прощения немного чаще, чем обычно.

– Вот как? – произнес доктор, приподняв бровь. – Что вы такое натворили?

– Я задумал убийство.

Доктор, привыкший к тому, что пациенты доверяют ему самые темные тайны, сохранил самообладание.

– Генерала? – спросил он.

– Нет, миссис Бутс.

Доктор выпрямился на своем стуле:

– Но я только что ее видел.

– О нет, я не совершал его, – ответил священник. – Только в мыслях. Эта женщина во все вмешивается. Она не впускает Лорда Слаггарда в церковь. Говорит, его шерсть остается на алтарном покрове.

– Лорд Слаггард? Кажется, я с ним не знаком.

– Дворцовый кот-мышелов. Меня донимают крысы. А еще миссис Бутс настаивает на том, чтобы держать вино для причащения под замком.

Доктор кивнул:

– У нее есть на то основания.

– Все мы не без греха, доктор, и это хорошо, иначе и вы, и я остались бы без работы.

Доктор Хендерсон объяснил, что лечиться нужно с помощью специальных вытяжных пластырей. Содержащееся в них едкое вещество приводит к образованию на коже волдырей, опухоль рассасывается и исчезает. А еще важно дать отдых коленям.

– Боюсь, вам придется молиться, лежа на спине, – пошутил доктор, откидываясь назад и сплетая пальцы рук. – Представьте, что вы одно из тех изваяний, что лежат на могильных плитах в Вестминстерском аббатстве.

После того как священник, прихрамывая, вышел из кабинета, терапевт стал готовиться к визиту в Чащобный дом. Он нанес помаду на волосы, которые, однако, тут же вновь закудрявились, облачился в новый сюртук и посмотрел на себя в зеркало. Повернувшись сперва в одну сторону, потом в другую, доктор Хендерсон никак не мог отделаться от чувства, что видит перед собой помощника портного, который слишком злоупотреблял мучным и сладким – типичной холостяцкой едой. Когда доктор надел новый цилиндр, настроение у него окончательно упало. То, что он увидел в зеркале, увы, свидетельствовало о полном здравомыслии его шляпника.

Схватив карманный футляр с медицинскими инструментами, доктор выглянул за дверь, надеясь избежать встречи со своей домоправительницей. Когда Хендерсон понял, что является объектом нежных чувств миссис Неттлшип, он старался не попадаться ей на глаза, опасаясь, что может чем-то поощрить ее. Но чем больше доктор ее игнорировал, тем громче она мурлыкала себе под нос, пока не пришла беда: она стала петь свою песню, не обращая ни малейшего внимания на чувства других. Когда фальшивые ноты доносились до приемной доктора, владелец коровы глох на одно ухо, кровяное давление у дегустатора эля подскакивало, a мастер, делавший клетки для птиц, объявлял, что жить больше не стоит, и уходил, не желая лечиться.

Доктор как раз закрывал входную дверь, мысленно уже поздравляя себя с удачным побегом, но вовремя вставленный в щель башмак экономки помешал ему.

– Видать, собираетесь проведать пациентов во дворце? – сказала миссис Неттлшип. Рыжие волосы беспорядочно вились вокруг ее белого вдовьего чепца.

– Верно, и мне лучше бы не задерживаться, – ответил доктор, делая шаг назад.

Опершись подбородком на сложенные руки, домоправительница спросила:

– А как поживает леди Бессингтон?

– Боюсь, по-прежнему страдает от острого приступа птеридомании[30], но с этим я ничего не могу поделать.

Экономка улыбнулась:

– Каково бы ни было ее состояние, оно, сдается мне, вызвано любовью.

– Вы совершенно правы, миссис Неттлшип, птеридомания всецело связана с любовью к папоротникам. Здесь налицо, если хотите, одержимость этими растениями. Боюсь, у моей пациентки мания достигла последней стадии. Но, как и все навязчивые идеи, она вполне безвредна: заставляет людей бежать из дому на свежий воздух, бродить в поисках разных видов папоротников. Нет ничего полезнее для фигуры, – добавил он, выходя на садовую дорожку.

Домоправительнице пришлось бежать, чтобы поспеть за ним.

– Любовь зрелой женщины, да еще потерявшей мужа, требует особенно бережного обращения. Увы, дело не движется, доктор. А ведь всякая вдова подумывает о повторном браке.

Доктор Хендерсон повернулся к ней:

– Конечно не движется, миссис Неттлшип. Как ни больно мне это говорить, все останется на прежнем месте. И вы должны это понять.

Экономка вцепилась в его руку.

– Не могу ли я чем-нибудь помочь? – спросила она. – Что, если я попрошу вашего нового шляпника отдать вам назад деньги?

– Вы не в силах помочь абсолютно ни в чем, – ответил доктор, стряхивая ее руку. – Нужно с этим смириться. Между нами ничего нет. А теперь извините меня, я спешу.

– Я не сдамся, доктор! – крикнула она ему вслед. – Такой милый молодой человек, как вы, заслуживает объятий вдовушки.

* * *

Когда три леди покинули Чащобный дом, Минк отправилась на поиски главной дворцовой сплетницы. Наконец она нашла миссис Бутс в Королевской церкви: та натирала до блеска скамьи перед алтарем. Органист громко заиграл в тот момент, когда принцесса окликнула экономку, поэтому Минк пришлось вдобавок похлопать ее по плечу, чтобы обратить на себя внимание. Миссис Бутс взвизгнула, разбудив Лорда Слаггарда, который в ужасе спрыгнул с алтаря и убежал, подняв хвост трубой.

Экономка опустилась на скамью, приложив руку к сердцу.

– Не обезьянка ли сейчас выбежала, ваше высочество? – спросила она.

– Нет, миссис Бутс, это был кот, – ответила Минк, присаживаясь рядом с ней. – Как жаль, что он убежал. Я так люблю животных. Будь моя воля, я завела бы себе целый зоопарк.

Экономка вздрогнула:

– Лично я люблю только тех зверей, которых забили на бойне, а потом положили мне на тарелку, желательно с небольшой толикой горчицы.

Минк покачала головой:

– Это не мой случай, миссис Бутс. Вы бы видели, кого я хотела привезти с собой в Хэмптон-Корт. Больших жирных шипящих змей.

Экономка повернулась к ней, раскрыв рот.

Минк кивнула:

– О да. Пятерых для начала. Хотя одна из них непременно уползла бы в чью-нибудь постель. Возможно, даже в вашу.

Миссис Бутс отпрянула.

– Должна сознаться, я хотела привезти их тайком, рассчитывая, что вы ничего не заметите. Но моя служанка объяснила мне, что правила есть правила и, должно быть, существует очень веская причина, по которой присутствие во дворце домашних питомцев строго запрещено. Она спросила, с чего бы это мне вздумалось, будто я выше правил? Что ж, она права. Закон обязателен для всех.

– Что верно, то верно, – согласилась потрясенная экономка, все еще представляя себе змею в собственной постели.

– Эта служанка спасала меня от необдуманных поступков множество раз, даже не могу сказать сколько. Некоторые хозяйки только и делают, что жалуются на своих слуг, а я не нарадуюсь на мою Пуки. И очень несправедливо, что все показывают на нее пальцем только потому, что она горничная. Помнится, миссис Бутс, вы говорили, что ваша мать тоже была служанкой во дворце. Кому, как не вам, знать, насколько несправедливо подчас обходятся с прислугой.

Миссис Бутс скрестила руки на своей вздымающейся груди.

– Я очень сочувствую Пуки, можете мне поверить, – сказала она. – Слуги нередко страдают за то, что сделали их хозяева. Мою мать однажды обвинили в краже шелкового носового платка, который ее хозяйка обронила в экипаже. Дворцовые слуги держат пари: кто мог отравить генерала? Все, кого они подозревают, – здешние обитатели, получившие право жить в Хэмптон-Корте по монаршей милости.

Принцесса наклонилась к ней:

– Судя по тем обязанностям, что вы здесь исполняете, никто не знает людей во дворце лучше вас, миссис Бутс. На кого бы вы поставили?

Экономка секунду думала.

– Я бы сказала, что любой из обитателей дворца способен на это, кроме леди Беатрис, хоть она и прячет своего попугая. У этой женщины слишком тонкий вкус по части шляпок, чтобы она была способна кого-нибудь убить. Правда, не так давно она покупала мышьяк в аптеке, и ее наверняка захочет допросить инспектор. Его помощник, мой очень хороший друг, сразу же после дознания просмотрел список лиц, покупавших яды, и увидел в нем ее имя. Но я вовсе не сплетница. Да, так что вы хотели?

* * *

Вскоре после того, как Минк вернулась домой, Пуки провела в гостиную посетителя.

– Ах, доктор Хендерсон, вот и вы! – воскликнула Минк, кладя на стол блокнот и жестом указывая на кушетку, стоящую напротив. – Вы шли пешком или приехали на этой вашей машине?

– Пешком, принцесса, – ответил гость, разглядывая пол. – Мой велосипед нуждается в небольшом ремонте.

– Это хорошо. Бог весть сколько костюмов для прогулок останутся в целости и сохранности. – Она поманила Пуки, которая все еще в нерешительности стояла у двери. – Это моя служанка, она заболела. У нее совсем пропал голос. Мы купили пилюли доктора Соловья, которые рекомендовал аптекарь, но они совсем не помогли.

Подавив желание прокомментировать услышанное, доктор вынул депрессор для языка и попросил служанку пошире открыть рот. Она подчинилась, ища взглядом одобрения своей госпожи. Осмотрев горло, доктор попросил Пуки произнести что-нибудь. Больная спросила, что именно, и ее хриплый голос сказал все, что хотел узнать Хендерсон.

– Боюсь, у вас довольно серьезное хроническое воспаление горла. Вы слишком много говорите и перенапрягаете голосовые связки. Такое встречается у священников. Просто теряюсь в догадках, отчего у служанки могла появиться такая болезнь.

Пуки взглянула на Минк, которая пояснила:

– Она часто кричит из окна заблудившимся в лабиринте людям. Хочет помочь им выбраться, когда смотритель отсутствует. Видимо, ей их жаль.

– Понятно, – сказал доктор, глядя на служанку. – Мой совет: как можно меньше говорить, делать ингаляции парами креозота, принимать тонизирующее средство для общего укрепления организма. Если больная не пойдет на поправку, для лечения горла можно будет использовать электричество. Но лучшим средством для приема внутрь является глицерат дегтя в сочетании с… – Он помедлил, а затем произнес: –…Очень малыми дозами мышьяка.

Наступила тишина. Лишь тикали часы на каминной полке.

– Что ж, дать отдых голосовым связкам – очень хорошая мысль, ингаляции мы тоже попробуем, – сказала принцесса, вставая.

Когда доктор Хендерсон выписал рецепт, Минк поблагодарила его за визит:

– Я очень признательна. Не забудьте прислать счет, когда это вам будет удобно.

Терапевт посмотрел в окно, подыскивая слова.

– Я должен извиниться за то, что промочил тогда ваш наряд у реки, – проговорил он. – Может, вы позволите мне как-то загладить вину?

Принцесса подняла руку:

– Больше ни слова, доктор. Поберегите дыхание. Оно вам может понадобиться, если вы по дороге домой опять окажетесь в Темзе.

Доктор улыбнулся и потупил глаза.

– Вы бьете точно в цель, – сказал он. – Вряд ли хозяин тира на ярмарке видел выстрел лучше этого. Мне тоже не приходилось.

– Тогда вам повезло, что я не целилась в ваше сердце, доктор Хендерсон, – ответила она.

Доктор посмотрел на служанку, а затем произнес тихим голосом:

– Вы его уже заполучили.

– Тогда я позабочусь о том, чтобы вам его немедленно вернули, – сказала принцесса, дерзко глядя на собеседника своими голубыми глазами.

Доктор выдержал ее взгляд:

– Я не сдамся. Верю, что за вас стоит бороться.

Минк подошла к нему на один шаг:

– Некоторые битвы бывают проиграны еще до того, как начнутся, доктор. Пуки проводит вас.

Закрыв за Хендерсоном входную дверь, служанка направилась к хозяйке. Та сидела в кабинете за письменным столом, обхватив голову руками.

– Мэм, – прохрипела служанка с порога, – ищите другую прислугу. Все говорят, что полиция может арестовать меня в любую минуту. Даже человек, покупавший в лавке смалец, удивился, что я еще не в тюрьме.

Принцесса не шевельнулась:

– Мне вовсе не нужна новая служанка. Никуда ты не денешься.

– А вы знаете, кто это сделал, мэм? – потребовала ответа Пуки, сжав руки перед собой.

– Дай мне шанс найти настоящего убийцу.

Служанка продолжала стоять. Не услышав звука закрывающейся двери, Минк подняла голову и спросила, не хочет ли Пуки сказать что-то еще.

– Да, мэм, – последовал ответ.

– Так в чем дело? – спросила она, поднимая брови.

Пуки шагнула вперед:

– Я не думала, что вам так нравится доктор, мэм.

– Мне он вовсе не нравится, – запротестовала Минк. – А что ты имеешь в виду под этим своим «так»?

– Я видела все это прежде, мэм. Вы столь же грубо вели себя с мистером Кавендишем, когда влюбились в него, – сказала она и быстро вышла из комнаты.

Глава 11

Секрет Корнелиуса Б. Пилгрима

Среда, 13 апреля 1898 г.

Ни Минк, ни Пуки точно не могли сказать, когда это письмо подсунули под дверь Чащобного дома. Служанка обнаружила его перед завтраком и принесла на серебряном подносе хозяйке, которая только что села за стол. Принцесса лишь взглянула на конверт, а затем взяла в руки нож и вилку. Постояв рядом в молчаливом ожидании, Пуки предложила вскрыть письмо, поскольку не было похоже, что оно от кого-то из кредиторов.

– Это, может быть, любовное письмо от того человека на велосипеде, который промочил ваш наряд, мэм, – проговорила Пуки все еще охрипшим голосом. – И если оно действительно от доктора, то на него нужно ответить. Ведь полицейский собирается меня арестовать, и тогда мне единственная дорога – на виселицу. Вы останетесь совсем одна, а я буду плакать о вас на небе.

Минк снова посмотрела на конверт.

– Письмо не от доктора Хендерсона. Его почерк оставляет желать лучшего, о чем красноречиво свидетельствует рецепт, который он выписал, – сказала она, отрезая подгоревший край рыбной котлеты.

– Мэм, если вы его не откроете, то это сделаю я. А мне вовсе не положено заниматься такими вещами, – заявила служанка.

Пробормотав, что, вообще-то, еще не поздно просить доктора Хендерсона лечить горло Пуки электричеством, Минк отложила столовые приборы, взяла нож для бумаги, вскрыла конверт, вынула письмо и принялась читать.

– Какой-то человек хочет встретиться со мной этим утром в гостинице на острове Тэгга, – произнесла она озадаченно.

– И кто же, мэм? – спросила Пуки, широко раскрыв глаза.

– Здесь об этом не говорится, – ответила принцесса, вставая, чтобы переодеться.

– Мэм, вы не можете встречаться на этом острове с незнакомцем, – возразила служанка, следуя за принцессой по лестнице, ведущей на второй этаж. – Во дворце все сплетничают. Здесь этим живут.

Минк открыла шкаф и выбрала платье.

– Возможно, это имеет какое-то отношение к генералу, – сказала она спокойно.

Пуки нахмурилась:

– Мэм, вы не можете рисковать вашей репутацией ради меня.

– От нее и так уже ничего не осталось, – откликнулась принцесса, вдевая в уши бирюзовые серьги. Она питала пристрастие к камням, которые сочетались с цветом ее глаз.

– Тогда я пойду с вами, мэм. Отпусти я вас одну, махарадже это бы не понравилось.

* * *

Когда их кеб проезжал мимо луга на Хэмптон-Корт-Грин, вытоптанная трава которого являлась единственным напоминанием о недавней ярмарке, Пуки показала принцессе дом, где была приемная доктора Хендерсона, но Минк даже не повернула головы, чтобы на него посмотреть.

– Мэм, у меня горло опять разболелось. Думаю, на обратном пути нужно зайти к доктору, – предложила служанка.

– Это странно: ведь раньше ты говорила, что тебе стало немного лучше. Может, стоит поберечь голос, как рекомендовал Хендерсон? – отозвалась Минк.

Они проехали мимо трактира «Кардинал Уолси», полюбовались домом, построенным на манер швейцарского шале местным землевладельцем, чтобы размещать своих гостей. Вскоре кеб остановился напротив небольшого острова, названного именем Тома Тэгга. Он занимался здесь строительством лодок и владел гостиницей, которая привлекала джентльменов, любящих речные прогулки, искателей удовольствий и вообще тех, кого называют сливками общества. Минк оперлась на мозолистую руку перевозчика и храбро забралась в плавучую посудину. Этого человека больше не пускали в «Уолси», после того как в местной газете «Суррей комет» описали несколько случаев, когда его лодка переворачивалась, а пассажиры оказывались в воде. Пуки последовала за госпожой. Они плыли по спокойной реке. Минк разглядывала раскрашенные в веселые цвета плавучие дома, пришвартованные к острову, размышляя над тем, кто мог послать ей письмо, и страусовые перья на ее токе трепетали на утреннем ветру.

В холле отеля, где стояли пальмы в кадках, принцесса выбрала место у окна, чтобы видеть все помещение. Попросив принести чая на троих и немного тминного кекса, чтобы чем-то занять Пуки, она стала разглядывать дам в весенних шляпках, сплетничающих в зарослях пальм. Некоторые из них посмотрели на нее с обычной смесью любопытства и зависти, но потом вернулись к прерванному разговору. Единственным, кто пребывал здесь в одиночестве, оказался джентльмен, сидевший в дальнем углу. Лицо его было скрыто за газетой «Таймс». На нем был недавно введенный в обиход герцогом Йоркским модный строгий костюм орехового цвета, отличительной чертой которого считался искусно скроенный пиджак с прямоугольными бортами. На столе перед незнакомцем лежали остатки песочного печенья. Когда этот человек перевернул страницу, принцесса, к своему удивлению, узнала в нем Корнелиуса Б. Пилгрима, чей вкус в отношении одежды до сих пор оставлял желать лучшего. Поскольку она продолжала смотреть на него, американец встретил ее взгляд и быстро сложил газету.

– Мистер Пилгрим, не присядете ли к нам? – предложила Минк, когда он подошел. Принцесса тут же налила чашку чая и пододвинула к нему. – Вы совершенно правы: английский кофе отвратителен.

После того как тот сел, принцесса спросила, склонив голову набок:

– Прошу прощения за любопытство, мистер Пилгрим, но вы, кажется, побывали на Сэвил-роу?

Корнелиус Б. Пилгрим просиял, коснувшись рукой своего двубортного жилета, высоко застегнутого согласно последней моде.

– Собственно, так и есть, ваше высочество.

Она окинула его взглядом с головы до пят:

– У вас вид вполне достойный джентльмена. Но этим вы обязаны не одному только портному. Некоторые так и не приобретают должного лоска, какими бы деньгами ни швырялись в Мэйфере. Я читала на днях, что иные американцы надевают темно-фиолетовые вечерние костюмы с округлым воротником более светлого оттенка, но даже тогда не имеют успеха. Кажется, они делают это уже в третий раз за последние шесть лет. Однако, мистер Пилгрим, вами британский портной мог бы гордиться. Вы выглядите так, словно в справочнике, посвященном знатным фамилиям королевства, вашей семье отведено сразу несколько страниц.

Пуки подняла брови.

Улыбка мистера Пилгрима стала еще шире.

– Как было мило с вашей стороны это сказать, – заметил он.

Минк наклонилась к нему и понизила голос:

– Вы выглядите таким элегантным, что я почти приняла вас за принца Уэльского!

Пуки поперхнулась тминным кексом, американец же порозовел от удовольствия.

– Должна сказать, мне очень понравилась ваша шуба, – продолжала принцесса. – Вы сами убили обезьян, из которых она сшита? В вашем облике есть нечто, подсказывающее, что вы хороший стрелок, мистер Пилгрим. Возможно, тому виной ваши широкие плечи.

Пуки хмуро посмотрела на нее, вытирая губы.

– Вообще-то, нет, – сказал Пилгрим, беря чашку. – Что бы там ни думала леди Монфор-Бебб, оружие не мой конек.

– Ни секунды в этом не сомневалась. Зачем вам нужна смерть леди Монфор-Бебб? Или гибель кого-нибудь еще?

Американец объяснил, что послал записку, желая проверить, насколько серьезно ее намерение обелить имя своей служанки. Он обладает кое-какой крайне важной информацией, но не хочет, чтобы та попала в руки людей, которые могут использовать ее во зло.

– Вот почему я ничего не ответил на ваш вопрос, кто, на мой взгляд, является преступником, когда мы были в саду вместе с другими леди. Одна из них, возможно, в этом замешана.

Минк спросила, почему он не обратился в полицию.

– После того как меня допросили по поводу инцидента с леди Монфор-Бебб, я вовсе не уверен, что полицейские поймут меня правильно.

Он оглянулся, желая убедиться, что никто его не подслушивает, и понизил голос.

– Это я отправил анонимное письмо коронеру, в котором предположил, что дело нечисто, – признался он. – Я не назвал в нем имя человека, которого считал виновным, потому что у меня нет каких-либо доказательств. Тогда, на дознании, я был так раздосадован и решил незамедлительно рассказать коронеру все, что знаю, в надежде, что тот докопается до правды. Но мне такой возможности не предоставили. Однако я не ожидал, что главным подозреваемым может оказаться кто-то совершенно посторонний.

Он взглянул на Пуки, и та вздернула подбородок.

Минк наклонилась к нему:

– Какой вы умный, мистер Пилгрим, если вам удалось выяснить, кто преступник. Никто из нас, англичан, не имеет на сей счет ни малейшего понятия. И кто же это?

– Томас Траут, – прошептал американец. – За неделю до того, как генерал был отравлен, хранитель Большой виноградной лозы дважды приходил в его апартаменты, и это показалось мне довольно странным, учитывая род занятий посетителя. Оба раза они спорили так громко, что я слышал их голоса, когда проходил мимо генеральского кабинета. Я не мог разобрать каждого слова Траута во время его второго визита, но понял, что он говорил, будто имя некой леди опорочено.

– Какой леди? – спросила Пуки.

Они оба посмотрели на служанку, которая тут же опустила глаза.

– Какой леди? – повторила Минк.

– В том-то и загвоздка, – ответил ее собеседник. – Я не имею представления.

Принцесса налила еще чая.

– Я очень ценю, что вы встретились со мной, несмотря на вашу занятость, и рассказали все это, мистер Пилгрим. Ведь вы проводите важные исследования. Скажите, что вы думаете о бронтозавре в Музее естествознания?

– О‑о‑о, это замечательный образец.

– Мне странно слышать от вас такие слова, если учесть, что там ничего подобного нет.

Американец пригладил усы.

– Почему выдающийся палеонтолог не потрудился взглянуть на лучшую в нашей стране коллекцию, однако неустанно навещает статуи динозавров в Хрустальном дворце? Нынче каждому известно, что они не все анатомически правильные. Даже я знаю, что рог на носу игуанодона на самом деле является шипом на пальце его ноги. – Она помолчала немного. – Может быть, вы не хотите идти в полицию с вашей информацией потому, что вы не тот, за кого себя выдаете?

Корнелиус Б. Пилгрим разгладил ладонями брюки.

– Кто вы, мистер Пилгрим? – спросила Минк.

Мистер Пилгрим медленно поднял глаза. Он объяснил, что на самом деле палеонтолог, по крайней мере был им раньше. Еще подростком он познал очарование естественной истории и занялся изучением минералогии и анатомии. В итоге он стал охотником за ископаемыми останками, и его изыскания во многом способствовали развитию знаний о динозаврах. Особенную славу принесла ему находка скелета керазавра, переданного в дар Лондонскому музею естествознания.

Лишь много лет спустя мистер Пилгрим понял ошибку, стыд из-за которой будет преследовать его вечно. Глядя на фотографию скелета доисторического животного, который он в свое время с таким энтузиазмом собирал, думая о том, какая волшебная карьера его ждет, незадачливый палеонтолог вдруг понял, что перепутал его части. Бедняга с ужасом смотрел на хвост, увенчанный головой, торчащей из плеч, и на шею, оказавшуюся сзади.

– Я не мог поверить, что это сделал я, – проговорил мистер Пилгрим.

Пять ночей он не спал, размышляя о великом множестве людей, видевших проклятый скелет в музее, и о том вреде, который скандал нанесет его репутации, если кто-нибудь догадается о допущенной им оплошности. Но это было еще не все. Когда он набрался смелости взглянуть на фотографию еще раз, то заметил нечто, показавшееся ему уже настоящей вершиной глупости.

– Мне вдруг пришло в голову, что винтообразные рога, которые я прикрепил к черепу ящера, принадлежали козлу, который, вероятно, издох поблизости, – произнес он шепотом.

Осознание того, что он перепутал останки первобытного монстра с рогами жившего в девятнадцатом веке представителя жвачных, оказалось невыносимо. Покончив с палеонтологией, Пилгрим сжег все свои научные статьи и возвратил неоткрытыми коробки с костями и окаменелостями, присланные любителями. Но вскоре американца захватила новая навязчивая идея, еще более коварная. Видимо, потому, что шок из-за фатальной ошибки все еще не прошел, незадачливый палеонтолог, соблазненный манящими лепестками артишоков, увлекся вегетарианством. Он вдруг разом отрекся от грудинки, и все надежды на благоразумие были потеряны. Неудивительно, что вскоре Пилгрим погрузился в призрачный мир спиритизма. Он отрастил бороду и начал общаться с медиумами, от которых пахло фиалками, и с экстрасенсами, никогда не знавшими, когда он к ним придет, несмотря на их дар прорицания.

Наконец мать положила конец жизни, в которой доминировали капуста и фиктивные послания от мертвых. Зайдя с неожиданным визитом, она только взглянула на сына и тут же отправилась вниз, на кухню, где застала пребывавшую в отчаянии кухарку. Та уже подумывала уволиться, заявив, что ненормально работать в доме, где запрещено есть что-либо, обладающее хвостом. Мать сразу же поручила ей сходить к мяснику, и закипела работа: кухарка развила невиданную доселе кипучую деятельность, явно желая взять реванш за те четыре месяца, когда она готовила одни только овощи. К тому времени, когда прозвучал обеденный гонг, все в доме знали, что сейчас произойдет, за исключением самого Корнелиуса Б. Пилгрима. Когда его мать налила альберт-суп, сваренный из молодой дичи, нежирной ветчины, устриц и говяжьего окорока, он сразу же бросился вон из столовой, но обнаружил, что дверь заперта с другой стороны. Упрямец посмотрел на мать через отросшую челку и сразу понял: она не уступит. Аромат супа сломил его волю к сопротивлению. Бывший палеонтолог опустил голову и заплакал, скорбя по своему нелепому керазавру и по восторженной публике, стоящей в очереди, чтобы его увидеть. Бедняга рыдал из-за того, что отказался от карьеры, некогда занимавшей все его время, оплакивал все несъеденные колбасы, которые так упрямо отвергал.

Вытирая слезы, струившиеся по его клочковатой бороде, блудный сын покорно взял ложку и принялся за еду. Ему потребовалась неделя, чтобы полностью прийти в чувство и отказаться от своих чудовищных бакенбард. Вернувшись в кабинет, место своего позора, Пилгрим решил отныне поставить свои научные таланты на службу добру. Он начал исследовать сверхъестественные явления, разоблачая проделки самых отъявленных обманщиков и мошенников. Именно Пилгрим вывел на чистую воду Эсмеральду Шаффлкок, занимавшуюся столоверчением. В течение многих лет она поражала зрителей не только своим даром, но и красотой, в то время как вес многих ее коллег перевалил за сто килограммов. Однажды вечером, когда эта женщина-медиум сидела за столом, передающим сообщения от мертвых, он вышел на сцену и поднял ее юбки, шокировав этим аудиторию. Джентльмены, находившиеся в зале, прикрыли глаза руками, но, подглядывая через растопыренные пальцы, они, к своему ужасу, увидели некий ударный инструмент, привязанный к ее стройной ножке.

Однако самый грандиозный триумф ожидал Корнелиуса Б. Пилгрима, когда он вывел на чистую воду Эсмонда Уинтерботтома, знаменитого гуру спиритизма. Возможности этого человека были столь велики, что, по его словам, он мог вызвать даже дух Шекспира. Замаскировавшись при помощи фальшивой бороды и очков, Корнелиус Б. Пилгрим попал на один из сеансов спирита и стал ждать, когда появится призрак великого драматурга. Свет убавили, мистер Уинтерботтом тяжело опустился на стул и, не теряя времени, быстро впал в транс. Внезапно раздался звук клавесина, хотя самого инструмента в помещении не было. Вдруг с пола поднялась распростертая фигура человека, лицо которого выражало поэтическое вдохновение, и медленно вылетела в открытое окно ногами вперед. Она развернулась, пролетела несколько ярдов и вернулась обратно через следующее окно. После нескольких таких возвращений Корнелиус Б. Пилгрим поднялся со стула, выхватил из руки призрака перо и принялся щекотать им его пятки трехсотлетней давности. Музыку заглушили радостные повизгивания, быстро перешедшие в неконтролируемый приступ истерии. Вскоре раздался громкий стук – это «драматург», сотрясаясь в конвульсиях, упал со своего аппарата. Затем разоблачитель сам взобрался на хитроумное устройство и воспарил, то вылетая из окна, то возвращаясь обратно, декламируя при этом «Гамлета». Эсмонд Уинтерботтом вдруг резко вышел из транса и скрылся через люк в полу. Последнее, что было о нем слышно: он отрекся от Америки и поселился в Пиблсе, в Шотландии, где стал носить килт никогда не существовавшего клана[31].

В результате этих разоблачений Корнелиус Б. Пилгрим стал настолько известным, что переодевание больше не срабатывало: его стали прогонять раньше, чем он успевал добраться до гостиной, где намечался очередной сеанс. Вот почему ему пришлось сменить занятие и объявить себя охотником за призраками, специализирующимся на домах с привидениями, где раздаются странные стуки, звон цепей и таинственные шаги.

Мистер Пилгрим отхлебнул из чашки.

– Я приехал в Хэмптон-Корт по просьбе генерала. Тот хотел, чтобы я исследовал случаи появления призраков, намереваясь включить их в свою историю дворца, – признался мистер Пилгрим. – Генерал велел мне никому не говорить, зачем я сюда явился, иначе пришлось бы хлопотать об официальном разрешении на проведение исследований. Вдобавок я вызвал бы недовольство здешних квартирантов. Они ненавидят, когда кто-то интересуется привидениями: из-за повышенного внимания к ним увольняются слуги. Я затаился в темноте Фонтанного двора, ожидая появления призраков, и вытащил свой пистолет, заслышав странный звук, раздавшийся как раз в тот момент, когда во двор вышла леди Монфор-Бебб. Не знаю, кто из нас двоих больше испугался, но я, конечно, пострадал сильнее, – добавил он, массируя шишку на голове. – Просто удивительно, что она не посшибала с ног захвативших ее некогда в плен афганцев.

Тут мистер Пилгрим поднялся, сообщив, что у него назначена встреча, и направился к двери. Глядя, как он уходит, Минк снова обратила внимание на превосходный покрой его пиджака. Зачем человеку, якобы поглощенному поисками убийцы друга, тратить время и силы на то, чтобы заказывать новый костюм? Если же предположить, что американец воспользовался поездкой в Лондон, где лучшие портные в мире, почему бы ему просто не положить новый костюм в чемодан и не надеть его, когда он вернется домой? Уместна ли подобная озабоченность своим внешним видом, когда принимавший его человек только что умер? Пока лодочник вез Минк обратно через Темзу и ветер поднимал оборки ее платья, в голове принцессы созрел ответ: здесь, определенно, замешана женщина.

* * *

Вернувшись во дворец, Минк не обратила ни малейшего внимания на продавца водяного кресса, который смотрел на нее с надеждой во взоре. Она пересекла Часовой двор и направилась вверх по лестнице к Галерее серебряного жезла. Раскрасневшаяся кухарка в заляпанном кровью фартуке и со следами муки на лбу не сразу открыла ей дверь. Взглянув на бирюзовые серьги принцессы, кухарка сообщила ей, что леди Беатрис нет дома. Принцесса сможет найти ее в Цветнике, той части Прудового сада, которая открыта только для жителей дворца.

– Мне надо идти, ваше высочество, – добавила она, – на кухне меня ждет кусок говядины, за которым нужно следить. Чем скорей ее светлость обзаведется новой прислугой, тем лучше. У меня есть более важные дела, чем встречать гостей у входной двери. И кстати, дайте мне знать, когда арестуют вашу служанку. Моя племянница ищет работу.

Минк быстро нашла леди Беатрис на затененной скамейке у стены сада. Рядом с ней стояла корзинка. Глаза леди были закрыты. На ней была большая мятая соломенная шляпа, которую ее хозяйка, как видно, понизила в ранге и стала использовать только для прогулок в саду. Когда принцесса более внимательно присмотрелась к сидящей, она заметила, что та не испытывает столь большого удовольствия от тепла весеннего солнышка, как можно было подумать. Леди Беатрис сидела, крепко сжимая секатор, челюсти ее были плотно сомкнуты. «Неужто эта женщина, обожающая накладные локоны и причудливые шляпки, способна отравить генерала?» – пришло на ум принцессе.

Внезапно леди Беатрис повернулась к ней.

– Рада видеть вас, принцесса, – сказала она, прикладывая руку к сердцу. – Когда я услышала, как заскрипели ворота, на какое-то ужасное мгновение подумала, что это снова полицейский инспектор. Я, право, не отказалась бы выпить немного бренди, но, боюсь, моя кухарка уже с ним разделалась.

– Она была в порядке еще минуту назад, когда я к вам заходила, но до какого состояния дойдет к тому времени, когда говядина будет готова, остается только гадать, – сказала Минк, садясь рядом на скамейку. – Что было нужно этому ужасному инспектору? – спросила она небрежно.

Леди Беатрис объяснила, что он обнаружил в аптеке запись о недавней покупке ею мышьяка.

– К сожалению, я совершенно забыла о нем, как это обычно со мной бывает. И только когда он сказал, что мое имя значится в списке покупавших яды, я все вспомнила. То, что я сначала отрицала этот факт, наверное, показалось ему очень подозрительным, и он принялся строчить в своем проклятом блокноте. Я объяснила ему, что он имеет дело с дочерью маркиза и что мой покойный муж был не только капитаном армии, но и хранителем драгоценностей короны в Тауэре. Однако, по всей видимости, это не имеет значения, когда речь идет об убийстве, – добавила леди Беатрис с негодованием.

В конце концов она была вынуждена сказать инспектору правду: ей потребовался мышьяк потому, что дворцовые коты постоянно угрожали ее птицам.

– Правда, я не зашла слишком далеко: только смешала яд с молоком. Я вдруг подумала обо всех моих соседях, чьи колени эти существа согревают зимой, о радости общения с котами, которую эти люди испытывают. Просто не смогла довести свой замысел до конца. Я чувствую стыд даже оттого, что подобное пришло мне на ум, – сказала она, опустив голову.

Принцесса заверила ее, что не расскажет об этом ни одной живой душе.

– Я должна извиниться за свою служанку, которая пустила слух, что несколько ваших голубей были проданы мяснику. Это, должно быть, шокировало вас, – добавила Минк, пристально наблюдая за собеседницей.

Леди Беатрис еще крепче сжала секатор.

– Да, я слышала про это, – ответила она сердито. – Служанка леди Бессингтон рассказала моей кухарке. Я была в ярости, сами понимаете, но ничуть не удивилась. Генерал постоянно жаловался на моих птиц лорд-гофмейстеру, который попросил миссис Бутс проследить, чтобы я от них избавилась. Но я по-прежнему не обращаю на нее внимания.

– И это правильно, – сказала принцесса, откидываясь на спинку скамьи. – Наши питомцы очень дороги для нас. Однажды у меня жила канарейка. Такая милая птичка. – Она помолчала. – Почему вы решили держать голубей?

Леди Беатрис покрутила в руке колечко горчичного цвета.

– Один из служителей дворца подарил мне пару голубков, – ответила она. – По-видимому, он приятель птичника. К счастью, самец и самочка пришлись по душе друг другу. Это такой захватывающий ритуал! – Она встала и повернулась к принцессе. – Я, пожалуй, начну работу, а то снова пойдет дождь, и сорняков вырастет еще больше. Полицейский отнял у меня много времени, но, по крайней мере, это отвлекло его от вашей служанки. Кажется, некоторые местные жители держат пари, как скоро инспектор ее арестует. Однако я не далее как сегодня утром втолковывала моей кухарке, что на вид Пуки не из таких. Большие ноги совсем не свидетельствуют о преступных наклонностях, сказала я ей. Важный признак здесь – необычная форма головы, хотя Корнелиус Б. Пилгрим, похоже, является исключением. Может, в случае с иностранцами это правило не действует. – Она взяла корзину. – Самое смешное во всей этой истории то, что нынче утром, когда этот ужасный полицейский попросил меня показать ему склянку с ядом, я отвела его на кухню, а мышьяка там уже не было.

* * *

Пуки открыла дверь, выходящую в сад, и осторожно выглянула наружу. Ей не хотелось покидать дом, потому что, когда она завязывала ленты на шляпке принцессы, та чихнула три раза. Служанка выразила надежду, что ее хозяйка чихнет еще раз, иначе это будет плохим предзнаменованием. Минк не могла больше сдерживать раздражения и заявила, что, если Пуки действительно не хочет, чтобы ее увезли в полицейском фургоне, пусть поскорее отправится к Элис Кокл и постарается что-нибудь у нее узнать. Ведь из всех слуг эта девушка единственная, кто может посочувствовать в беде, а кроме того, она обожает сплетничать.

Видя, что инспектора Гаппи нет поблизости, Пуки быстро пошла вдоль по Моут-лейн к тюдоровской части дворца, наклонив голову и крепко сжав кулаки. Она и в прошлом уже не раз была близка к смерти. Например, во время штормов, в которые она попадала, когда работала айей – няней, путешествующей со своими хозяевами из Индии в Англию. Бывало, судно качало так сильно, что Пуки мысленно прощалась со своей матерью. Дважды ей доводилось видеть блеск ножа, когда судьба завела Пуки в Лондон, брошенная господами, она слонялась по опасным улицам Ист-Энда. И оба раза Провидение спасало ее. И наконец, был случай, когда махараджа вытащил ее из-под колес экипажа в Сохо, когда она лежала в грязи на дороге, не в силах пошевелиться. Но ничто не страшило Пуки больше, чем мысль о повешении. Ночами ей снилось, как люк эшафота открывается и она падает в него с веревкой на шее, но не теряет сознания сразу, а остается висеть, медленно умирая, и подол платья не закрывает ее больших ног. А пробудившись, Пуки представляла себе, как ее матери рассказывают о бесславном конце дочери, который навлечет позор не только на ее близких, но и на семью махараджи.

Один из солдат показал ей путь к Рыбному двору – высокому узкому проходу со стенами из красного кирпича. Там когда-то хранили свежие продукты для кухни Генриха VIII. Служанка заметила явные признаки жилья. На нескольких окнах пестрели в ящиках весенние цветы, одна из занавесок шевельнулась при звуке ее шагов. Пуки нашла апартаменты графини по табличке с ее именем и, стиснув кулаки, стала ждать перед дверью, когда ей откроют. Вдруг она услышала позади себя шаги и обернулась. Но это оказался всего лишь Пайк, рассыльный мясника, обходивший покупателей с корзиной на плече.

Элис появилась в дверях и сразу же отступила назад, чтобы дать Пуки пройти.

– Нам повезло, – сказала девушка, когда они поднимались по лестнице. – Ее светлость сейчас на собрании Британского птеридологического общества, которое имеет какое-то отношение к папоротникам. Она без ума от этих растений, они даже изображены на ее чайном сервизе.

Элис провела Пуки в гостиную, где показала многочисленные образцы папоротников. Горшками с ними была уставлена вся комната. Девушка обратила внимание Пуки на стоящий под окном стеклянный террариум для растений, заполненный кружевными веточками, которые, изгибаясь, льнули к стеклу.

Затем горничная повела Пуки наверх, в свою комнату на чердаке, где они сели на железную кровать, над которой висело изображение Девы Марии. Спросив, не голодна ли Пуки, девушка открыла шкаф и достала жестяную банку с печеньем «Ховис».

– Оно полезно для костей, мозга и мышц, – сказала она, угощая гостью.

– Не верю рекламе, – сказала Пуки, беря пару печений. – Я принимала пилюли, придуманные доктором Соловьем. Он обещал дать людям голос проповедника, но мой не тянет даже на голос пономаря. Если то, что прописал доктор Хендерсон, не поможет, он станет лечить меня электричеством. Ее высочество говорит, что сможет освещать мною гостиную.

Элис прислонилась к стене, свесив ноги с кровати, и разгладила свой белый фартук.

– Какая она? – спросила юная горничная. – А знаешь, один из моих двоюродных братьев как-то встретил ту девушку, что приходила к вам по утрам чистить башмаки и ножи.

Пуки тоже откинулась назад рядом со своей собеседницей, ноги которой были маленькими, как у подростка.

– Она очень хорошая госпожа, но иногда я вынуждена подсказывать ей, что делать, – сказала Пуки, устало качая головой.

Элис вдруг повернулась к ней, нахмурившись.

– Голос слуг никогда не должен раздаваться в присутствии их хозяев, кроме тех случаев, когда это необходимо. Да и тогда говорить следует как можно меньше. Тебе нужно помнить об этом, – сказала она.

Пуки надменно вздернула подбородок:

– Ее высочество всегда благодарит меня за советы.

– Ты ведь не разговариваешь с ней, когда приносишь уголь или накрываешь на стол?

Гостья кивнула.

– Это и есть самое подходящее время. А еще – когда я вытираю пыль, – проговорила Пуки, набив рот печеньем.

Элис широко открыла глаза от изумления:

– Странно, что она не берется за книгу всякий раз, когда ты приходишь в комнату.

– Моя хозяйка так и делает, но она может читать и слушать одновременно, – ответила Пуки, смахивая крошки с губ.

– Помалкивала бы лучше, а то она избавится от тебя, и ты закончишь тем, что станешь работать в семье лавочника, – предупредила Элис, нахмурившись. – Такое случилось с моей подругой. Она рассказывала госпоже анекдоты, услышанные от торговцев.

– Моя хозяйка не любит анекдоты торговца салом, шутки мусорщика и старьевщика. Но она очень любит анекдоты торговца маслом, – сообщила Пуки с довольной улыбкой. – Иногда я их рассказываю, и тогда хозяйка закрывает лицо газетой. Не желает, чтобы я видела, как она смеется. Мои анекдоты кажутся ей такими смешными, что она умоляет раз и навсегда забыть про них. Часто я рассказываю их принцессе дважды за утро, просто чтобы развлечь ее.

– Удивительно, что она не уходит из дому, чтобы поменьше тебя видеть.

– Она уходит, – сказала Пуки, вгрызаясь в очередное печенье. – Иногда ей нужно выйти в сад, чтобы успокоиться.

Элис посмотрела на нее с сомнением.

– Что общего между зонтом и блином? – спросила Пуки, ухмыляясь.

Ее подруга пожала плечами.

– Гостям предложишь – потом не увидишь! – фыркнула Пуки, закрывая рот ладонью.

Элис осталась сидеть с каменным лицом.

– Ее высочество любит вот этот: почему у джентльменов всегда имеется надлежащая трость для прогулок? – спросила Пуки, и плечи ее затряслись от хохота.

– Понятия не имею.

– Потому что она при-надлежит им! – закричала Пуки, схватившись за живот.

Элис посмотрела на потолок.

– А вот этот мой любимый. Каким следователем должен быть профессор? – спросила Пуки, давясь от смеха, но не смогла дождаться ответа. – Ис-следователем! – взвизгнула она, вытирая слезы.

Элис коснулась ее руки.

– Послушай, ты никогда не догадаешься, что произошло сегодня утром, – проговорила она, меняя тему.

– Что? – спросила Пуки, все еще смеясь.

– Экономка доктора Хендерсона принесла моей хозяйке цветы.

Лицо у Пуки вытянулось.

– Она сказала, это розы от доктора, и объяснила, что их название «Ла-Франс» на языке цветов означает: «Ждите меня при лунном свете». Ее светлость не знала, что делать, когда я передала ей это послание, и велела мне спрятать букет за шторой, если кто-то зайдет. Как бы хороша ни была графиня, я не понимаю, что доктор в ней нашел: ведь она намного старше его и постоянно жалуется на бедность.

Пуки нахмурилась: известие о том, что Хендерсон шлет цветы кому-то, кроме ее хозяйки, сразу отрезвило ее. Пока Элис ходила вниз, чтобы заварить чай, Пуки сидела на кровати, поедая печенье. Каждый раз, стряхивая крошки и протягивая руку, чтобы взять новое, она давала себе слово, что вот это будет последним. Вспомнив, зачем пришла, Пуки заглянула под умывальник и кровать, испытывая угрызения совести оттого, что обыскивает комнату своей единственной подруги. Залезла в комод и изучила его содержимое, отодвинув в сторону чулки и нижнее белье. Там не было ничего интересного. Услышав шаги, Пуки вновь села на кровать.

Вошла Элис с чайным подносом. Пуки встала и открыла буфет.

– Я уберу печенье, а то я его съем и мои ноги станут еще больше, – пояснила она.

Внутри буфета что-то мешало поставить банку с печеньем. Протянув руку, Пуки вытащила склянку с мышьяком. Щеки Элис мгновенно порозовели.

– Я как раз хотела от этого избавиться, – сказала она, поставив на стол поднос дрожащими руками.

Сидя на кровати, Элис рассказала, что ходила на кухню леди Беатрис попросить взаймы немного крахмала, но тут прозвенел колокольчик, и кухарка пошла наверх, к хозяйке. Почувствовав голод, Элис осмотрелась в поисках чего-нибудь съестного и увидела бутылочку с ядом.

– Я положила ее в карман из боязни, что кухарку обвинят в убийстве генерала. Слугам вечно приписывают то, чего они не делали. Тебе ведь нравится крепкий чай? – спросила она, беря в руки заварочный чайник.

Пуки встала.

– Мне пора возвращаться в Чащобный дом. Ее высочество будет сама не своя, беспокоясь, куда я подевалась, – заявила она решительно.

Входная дверь закрылась, и Пуки отправилась в обратную дорогу через Рыбный двор. На сердце у нее было еще тяжелее, чем когда она шла к Элис. Служанка оглянулась, размышляя, возможно ли, что эта девушка отравила генерала и устроила так, чтобы подозрение пало на нее, Пуки? А когда она подняла глаза, то заметила Элис, которая стояла у окна в гостиной и наблюдала за ней.

Глава 12

Предсмертное желание Пуки. Трикси предсказывает дождь

Четверг, 14 апреля 1898 г.

Очнувшись от неспокойного ночного сна, Минк лежала в постели, наблюдая, как Пуки наливает в ванну горячую воду. Служанка выглядела еще более худой, чем обычно, в своем сером платье, которое надевала по утрам, чтобы на нем не так были заметны следы грязной работы. Вылив в ванну последний кувшин, она спустилась на первый этаж и занялась другими делами. Минк сняла белую ночную рубашку и влезла в воду. Она сидела откинувшись назад, коса ее свесилась за край ванны, не доставая до пола всего нескольких дюймов. Надеясь хоть на какое-то время отвлечься от своих забот, девушка прикрыла глаза. Но ей не давала покоя мысль, какой одинокой она будет чувствовать себя без Пуки, а потому ни теплая вода, ни запах мыла не доставляли ей никакого удовольствия.

Пока служанка готовила завтрак, принцесса вновь стала размышлять о содержимом шляпной коробки. Она и раньше пыталась решить эту загадку и даже придумывала какие-то объяснения, но ни одно из них не казалось ей убедительным.

Минк вошла в кухню, где Пуки готовила кеджери – блюдо из рыбы, риса и яиц. Пуки подробно описала рецепт, но это отнюдь не успокоило принцессу. Она нервно расхаживала взад и вперед в опасной близости от Виктории. Ежиха вела себя беспокойно, явно опасаясь, что на нее наступят. В самый ответственный момент приготовления кеджери Минк вдруг спросила:

– Так почему ты решила хранить мухоловную бумагу в своей комнате?

Поглощенная одновременной варкой яиц, риса и пикши, отвлекаемая вертящейся под ногами ежихой, Пуки, недолго думая, выложила правду.

– Чтобы выглядеть лучше, мэм, – ответила она, не оборачиваясь.

– Лучше? – недоверчиво переспросила принцесса.

– Это средство для красоты, о нем мне когда-то рассказывали немецкие служанки, – сказала Пуки, поднимая крышку медного судка для варки рыбы и заглядывая внутрь. – Они подолгу держат мухоловную бумагу в отваре бузины, а потом наносят получившийся раствор на лицо, прикладывают намоченный им носовой платок, чтобы улучшить цвет кожи.

– Ты уже делала это раньше? – спросила принцесса.

Пуки продолжала перемешивать рис.

– Нет, мэм. Я попробовала это средство в первый раз.

Минк села за кухонный стол, радуясь такому простому объяснению.

– Так почему ты не сказала об этом следователю? На мой взгляд, это вполне понятная причина.

Наступила пауза.

– Из-за вас, мэм.

– Из-за меня? – удивленно посмотрела на служанку принцесса.

– Вы бы заинтересовались, почему я хочу стать красивее, мэм.

Через мгновение Минк озарила догадка.

– У тебя появился поклонник? – спросила она, встав из-за стола.

Единственным звуком, раздавшимся в ответ, был стук ударившихся друг о друга вареных яиц.

– Не одни только хозяйки влюбляются, мэм, – ответила через плечо служанка.

Принцесса уперлась руками в бока. Ей вдруг пришло в голову, что ухажер Пуки мог иметь отношение к отравленному пирогу.

– Этот твой друг заходил на кухню? – спросила Минк сердито.

Служанка кивнула:

– Как-то я испекла фунтовый торт[32] и пригласила его попробовать. Это случилось лишь однажды.

Минк прошлась по кухне.

– Тебе хорошо известно: поклонникам служанок вход в дом запрещен. Мой отец никогда этого не позволял. Этот таинственный незнакомец посетил тебя до или после того, как ты пекла пироги из голубятины? – спросила принцесса, повысив голос.

Пуки продолжала возиться со своей стряпней.

– Он зашел после дознания, мэм, так что виновником смерти генерала он быть никак не мог.

Принцесса сложила руки на груди, глядя на служанку, которая все еще стояла спиной к ней.

– Мне кажется, что именно этот человек и был причиной твоей загадочной прогулки, когда ты готовила пироги. Не назовешь ли ты его имя?

Пуки обернулась, сжимая в руке деревянную ложку.

– Это продавец водяного кресса, мэм, – пробормотала она.

Принцесса подошла к окну и выглянула наружу:

– По крайней мере, это объясняет, почему наша кладовая полна кресса. Думаю, я должна радоваться, что ты не влюбилась в продавца мяса для кошек, а то она была бы завалена кониной до самого потолка. – Минк повернулась к служанке. – Итак, что ты нашла в нем привлекательного?

Пуки опустила глаза к полу:

– У него красивые глаза, мэм. – Сделав паузу, она добавила: – И он говорит, мои ноги как раз подходящего размера.

Принцесса вздохнула.

– И насколько серьезна эта любовь? – спросила она.

Служанка посмотрел на нее.

– Я не путалась с ним, мэм, только гуляла, – сказала она.

– Ну, слава богу, свадьбы в обозримом будущем не намечается. – Принцесса скрестила руки на груди. – А может, ты хочешь открыть мне еще что-то, раз уж у нас пошел такой разговор?

Горничная кивнула.

– Итак? – спросила Минк.

– Я сожгла рыбу, мэм.

* * *

Принцесса закрыла выходящую в сад дверь и быстро пошла через Чащобу, игнорируя восхищенные взгляды приехавших на экскурсию джентльменов. Но не только они обратили на нее внимание. Несколько обитателей дворца посмотрели ей вслед, когда она миновала Кошачий угол. Даже те, кто работал в Тайном саду, оторвали глаза от своих клумб. Пересекая Прудовой сад, Минк вспомнила о пикнике и пожалела, что вообще на него пошла. У нее все сжималось внутри при мысли, чем он обернулся для Пуки. Шагая по направлению к Большой лозе, девушка думала о спорах между генералом и садовником, свидетелем которых оказался Корнелиус Б. Пилгрим. Она не знала, связаны как-то эти разговоры со смертью генерала или нет, и даже не была уверена в том, что они действительно имели место. Странно, конечно, что мистер Траут захотел присутствовать на дознании. Принцесса подозревала, что за этим стоит нечто интригующее.

Минк остановилась, чтобы прочесть прибитое к двери теплицы объявление, гласившее: «Служителю, показывающему лозу, разрешено взимать небольшую плату». Тихонько войдя внутрь, она остановилась позади барьера, разглядывая знаменитое растение. И тут принцесса увидела короткие крепкие ноги Томаса Траута, который стоял на лестнице, отрезая побег одной из ветвей, зацепившийся за деревянную раму под самой крышей. Садовник наклонился, посмотрел на нее и, не снимая перчаток, почесал аккуратные усы кончиком пальца. Гостья сразу же достала кошелек.

– В этом нет необходимости, ваше высочество. Объявление для экскурсантов.

Виноградарь возобновил работу, извинившись, что не может прервать ее, и объяснил, что лоза становится длиннее почти на дюйм в день. Он должен регулировать этот рост, поскольку она дает больше побегов, чем может поместиться в теплице. Эта лоза сорта «черный Гамбург» была посажена в шестидесятых годах восемнадцатого века Ланселотом Брауном по прозвищу Умелый, чтобы обеспечивать виноградом стол Георга III. Она выращена из черенка лозы, взятой в поместье Вэлентайнз в графстве Эссекс, и ее ветви в настоящее время раскинулись на площади более двух тысяч квадратных футов.

– Некоторые утверждают, что лоза выросла такой большой потому, что ее корни попали в выгребную яму и питались нечистотами. Но это чепуха. Просто удачно выбран сорт, – сказал садовник.

Каждый сентябрь лоза дает урожай более чем в тысячу гроздей. Виноград поставляется королеве, которая, как правило, отсылает часть его в больницы.

– Здешние постояльцы тоже норовят полакомиться. Так что, когда время экскурсий заканчивается, мне приходится закрывать дверь на замок, а то тут ничего не останется.

Минк окинула взглядом лозу.

– Это большая ответственность – ухаживать за таким историческим растением, мистер Траут, – заметила она. – По-моему, работа садовника из числа наиболее важных во дворце. Не знаю, как вам это удается. Я бы на вашем месте ночами не смогла спать. Надеюсь, вас ценят здесь по достоинству.

Томас Траут вдруг опустил руки и взглянул на нее сверху вниз:

– Они понятия не имеют, какой это адский труд, мэм. Вы не поверите, сколько пыли поднимают здесь посетители. Им следовало бы рассматривать лозу через стекла теплицы, но никто меня не слушает. В праздничные дни сюда приходят около десяти тысяч человек, все толкаются, протискиваясь в обе стороны через эту дверь.

Виноградарю также приходилось следить, чтобы не появились вредители. С ними он боролся, нанося зимой на лозу размягченное мыло, пропитанное никотином. Другой бедой была мучнистая роса, которую он устранял, опрыскивая растение серой. Кроме того, требовалось приглядывать за своенравным котлом, который грел воду для труб отопления теплицы и угрожал взорваться в любую минуту.

– Но знаете, что не дает мне спать по ночам? – спросил Траут, спускаясь с лестницы, и, не дожидаясь ответа, сказал: – Крысы. Ничто не выгоняет их из нор быстрее, чем голод. Если хоть одна проникнет сюда, чтобы полакомиться виноградом, все кончено. Я однажды видел, как они грызли пальцы ног у статуй Марса и Геракла в Тайном саду, – ведь свинец сладкий на вкус. – Он указал на угол теплицы. – Видите стебель лозы? Он имеет тридцать восемь дюймов в окружности. Крыса перегрызет его раньше, чем вы успеете произнести слова «гамельнский крысолов»[33]. А разве станут нанимать крысолова те, кто управляет дворцом? Нет, они на такие расходы не пойдут. И что же эти люди предлагают мне взамен? Лорда Слаггарда, самого ленивого кота, которого я когда-либо имел несчастье кормить. Да он скорее позволит крысе завязать его усы узлом, чем встанет и погонится за ней.

Томас Траут взглянул на свои карманные часы:

– Если позволите, мэм, я бы запер теплицу, чтобы сходить домой выпить чашку чая перед тем, как дворец откроется для посетителей. – Он посмотрел сквозь листья вверх, на небо. – Судя по моему пиявочному барометру, сегодня пойдет дождь, который, надеюсь, отпугнет некоторых визитеров.

– Пиявочному? – переспросила принцесса.

– Он сделан по образцу изобретенного доктором Мерриуэзером «предсказателя бурь», показанного на Великой выставке, – объяснил садовник.

Этот прибор, с виду напоминавший индийский храм, состоял из двенадцати сосудов с водой и пиявкой в каждом из них, которая, вылезая в преддверии непогоды, задевала звонкий колокольчик.

– Изобретатель был достаточно добр, чтобы расположить сосуды по кругу: пиявкам не пришлось терпеть муки одиночного заточения. Он рекомендовал правительству создать пиявочные станции предупреждения по всему побережью, но, увы, на его совет не обратили внимания. Мой вариант этого прибора куда скромней, чем у доктора Мерриуэзера, но он работает.

– О мистер Траут, это звучит впечатляюще! Я мечтаю его увидеть! – восторженно произнесла Минк. – Можно?

Садовник замялся:

– Вам придется извинить меня за беспорядок в моих комнатах. Уборщица сегодня утром не пришла.

– Не волнуйтесь. Я уверена, что жилье у вас находится в таком же образцовом состоянии, как ваша лоза.

Садовник направился в соседний дом, весь увитый глициниями, не уступающими по размеру виноградной лозе. Они даже затмевали ее во время короткого периода цветения.

– Страшная беда приключилась с вашей горничной, – сказал Томас Траут, отпирая дверь. – Держу пари, что виноват кто-то из обитателей дворца. Или их гость.

– Вы имеете в виду мистера Пилгрима? – спросила Минк, внимательно посмотрев на садовника.

Он кивнул.

– Я заходил к генералу пару раз перед тем, как он умер. Тот хотел получить кое-какие сведения о лозе для книги, которую писал, – сказал Траут, закрывая за собой дверь. – Этот американец вечно ошивается около дворца. С ним что-то не так. Может быть, впрочем, дело всего лишь в его обезьяньей шубе.

Томас Траут снял шапку, обнажив лысину, свидетельствующую о полной неэффективности прописанного доктором Хендерсоном лосьона для роста волос. Принцессу он попросил присесть в гостиной, а сам вышел на кухню. Минк, осмотревшись, обратила внимание на невзрачную мебель и ставшее пегим от времени зеркало. Она заглянула в корзиночку для рукоделия, но среди лежавших в ней иголок и ниток не обнаружила ничего интересного. Проверив, не возвращается ли хозяин, Минк открыла буфет, стоявший рядом с камином, и порылась среди свечей, пачек табака и крошечных разборных корабликов, которые еще не успели попасть в бутылки. Тихо закрыв дверцы, она прокралась в противоположный конец комнаты и, оглянувшись, открыла стоявший там шкаф. Сдвинув в сторону клубок бечевки и старые мужские кожаные перчатки, она вытащила книгу, озаглавленную «Откровения профессионального крысолова, имеющего двадцатилетний опыт работы». Едва Минк нашла раздел о ядах, как услышала какой-то шум. Сердце ее заколотилось, она быстро сунула книгу на место и закрыла дверцу.

Когда Томас Траут вернулся из кухни с чайным подносом, принцесса разглядывала одинокую черную полоску в простой бутылке, стоявшей на каминной полке.

– Так это и есть ваш пиявочный барометр, мистер Траут? – спросила она. – Выглядит интригующе. Как он работает?

– Когда пиявка лежит на дне свернувшись, ожидается ясная, хорошая погода, – объяснил хозяин, ставя поднос. – Если она согнулась в полумесяц, вылезла из воды и приклеилась к стеклу, значит набегут тучи. Если же она продолжает ползти выше, то следует ожидать грозу с громом и молниями. Когда пиявка движется медленно, будет похолодание. А если она ползает быстро, а потом вдруг остановится, то поднимется сильный ветер.

– А что, если пиявка доберется до горлышка бутылки? – спросила Минк.

– Верный признак дождя.

Принцесса вернулась к своему стулу.

– Кто бы поверил, что пиявки такие предсказательницы, мистер Траут! Я полагала, что они годятся лишь для того, чтобы высасывать кровь, когда случится вывих. Как жаль, что изобретение доктора Мерриуэзера не нашло поддержки. Я так и вижу предупреждающие пиявочные станции, разбросанные вдоль береговой линии Британии. Представьте себе, сколько бедствий можно было бы предотвратить! Таланты некоторых людей так и остаются непризнанными. – Она помолчала и наклонила голову. – Как это случилось с вами, мистер Траут.

Садовник покраснел.

Минк подняла брови:

– У вашей пиявки есть имя?

– Вообще-то, есть, – признался мистер Траут с застенчивой улыбкой. – Трикси.

Минк сцепила руки.

– Очаровательно! – воскликнула она и после паузы добавила: – Трикси – это, неверное, уменьшительное от Беатрис.

Садовник посмотрел на принцессу, и его улыбка исчезла.

– Я назвал ее в честь дочери королевы, – поспешно сказал он.

Минк ободряюще улыбнулась:

– Так я и думала, мистер Траут. Мы с вами родственные души. У меня есть ежиха по имени Виктория, а до недавнего времени в моем доме жила обезьянка, названная Альбертом. Будь у нас больше домашних питомцев, получилась бы целая королевская семья!

Пока садовник разливал чай, Минк осматривала комнату.

– Какие прекрасные цветы, – сказала она, разглядывая вазу на каминной полке. – Вы женаты или к этому букету приложила руку уборщица? Кто бы его ни составил, у него хороший вкус по части цветочных композиций.

– Моя жена умерла девять лет назад, – ответил садовник и добавил, что у него пятеро детей, двое из которых все еще ходят в дворцовую школу на Теннис-Корт-лейн.

– Иметь детей – это, должно быть, великое утешение, мистер Траут. Одиночество – страшная вещь. От него вянут сердца. Я это знаю, – сказала принцесса, открывая сумочку и доставая носовой платок. – Одно время я думала, что выйду замуж, но ошиблась. – Она промокнула уголки глаз. – В этом дворце, наверное, много вдов, которые надеются вновь обрести любовь. Как вы думаете, я найду избранника моего сердца, мистер Траут?

– Я уверен в этом, мэм.

– Действительно, мистер Траут? Я так надеюсь, что вы окажетесь правы. – Она поставила чашку и вытерла нос. – Иногда я задаюсь вопросом: удалось ли леди Беатрис снова встретить любовь? Вы ее знаете? – спросила Минк, сжимая платок обеими руками.

Томас Траут поерзал на стуле.

– Дворцовый персонал рано или поздно знакомится со всеми здешними обитателями, – пробормотал он.

Принцесса шмыгнула носом.

– Бросается в глаза, что после стольких лет траура она вдруг стала носить одежду всех цветов радуги. Я не люблю сплетен, мистер Траут, но ничто не указывает на присутствие мужчины в жизни вдовы лучше, чем ее внезапная страсть к обильно украшенным шляпкам и накладным локонам. Я прямо-таки завидую ее удаче.

Садовник поднял чашку и блюдце так, чтобы они закрывали его лицо.

– Но вот что меня удивляет больше всего: леди Беатрис постоянно опаздывает на церковную службу. При этом, как всем хорошо известно, приходить туда надо пораньше, чтобы не сидеть рядом с тем, кто ниже вас по социальному статусу, – сказала Минк и, наклонившись вперед, заговорщически прошептала: – Не исключено, что она делает это нарочно!

Хранитель лозы глотнул чая и искоса посмотрел в угол комнаты.

– Помнится, несколько раз она сидела рядом с вами.

Он перевел взгляд на другой угол комнаты.

– Мистер Траут!

Садовник вскочил и покраснел так, что зарделась даже его лысина.

– Кто же ее избранник, если не вы, мистер Траут? Если так, вам очень повезло. Не каждый находит любовь. А обрести ее дважды – это двойное благословение. – Сделав паузу, принцесса добавила: – Если, конечно, эта любовь взаимная.

В конце концов дар речи вернулся к Томасу Трауту. Когда его жена умерла, садовник полагал, что боль никогда не оставит его, и твердо решил провести остаток дней в одиночестве. Но два года назад однажды утром, когда он ухаживал за Большой виноградной лозой, в теплицу пришла леди Беатрис. Она искала Лорда Слаггарда, поскольку ее кухарка, собираясь затопить плиту, увидела крысу, спящую на углях. В этот ранний час дворец еще не был открыт для экскурсантов. Капли застучали по стеклам, начался дождь. Леди Беатрис сказала, что ей придется его переждать: она все еще носила траур, а влага губительна для крепа. Ливень быстро превратился в грозу. Они наблюдали за ней сквозь побеги лозы, и леди Беатрис призналась, что гром всегда напоминает ей о покойном муже. Тот втайне страшился его, несмотря на свою отвагу на поле боя.

– Я сказал ей, что моя жена всегда боялась, как бы из-за грозы не скисло молоко.

К тому времени, когда в небе сверкнула последняя вспышка, они успели признаться друг другу в том, что́ долгое время скрывали от самих себя: со смертью супруга умерла и частица каждого из них.

Прежде чем гостья ушла, садовник спросил, любит ли она цветы, добавив, что существует старая поговорка: кто посадил сад, тот заронил в душе счастье. Два дня спустя он заметил леди Беатрис в Цветнике и принес ей английскую садовую лопатку, объяснив, что этот инструмент справедливо считается лучшим в мире. На следующей неделе Томас Траут предупредил леди Беатрис, чтобы она не пересаживала пионы: считается, что выкапывать их с корнем – дурное предзнаменование. Когда грозди винограда начали темнеть, она зашла в теплицу спросить, как лучше ухаживать за страстоцветом. Глядя ей прямо в глаза, садовник объяснил, что это растение не оплодотворяется собственной пыльцой, но что это можно сделать с помощью пыльцы того же вида, если использовать кисточку из верблюжьей шерсти. Леди Беатрис, взглянув на спелые виноградные грозди, оставленные на лозе, чтобы они стали слаще, спросила, можно ли ей попробовать виноград. Служитель теплицы сорвал ягодку и предложил ей, держа виноградинку своими грубыми пальцами садовника. Но вместо того, чтобы взять ее, гостья открыла рот, и, когда он положил ягоду между ее губами, они оба поняли, что чувства, казалось навеки умершие в них, вновь ожили.

Томас Траут не видел леди Беатрис в сентябре, поглощенный хлопотами, связанными со сбором урожая. Ее отсутствие угнетало садовника: он ловил себя на том, что во второй раз тянется за уже сорванными гроздьями. Осень прошла, обитатели дворца перестали посещать Цветник, а погода установилась гораздо более холодная, чем обычно. Опасаясь, что он не переживет зимней разлуки с любимой, бедняга наблюдал тайком за леди Беатрис, когда она гуляла по саду: его скромное положение мешало приблизиться к ней.

Совершенно случайно хранитель лозы увидел ее следующей весной в Большом фонтанном саду. Она шла навстречу ему по Липовому променаду, который вот уже много столетий был излюбленным местом для встречи влюбленных. Овеваемый чувственными запахами цветущих деревьев, садовник стоял в грязной рабочей одежде, его спутанная борода хранила следы зимних слез. Траут не в силах был сдвинуться с места, словно пустил корни, как дерево. Его охватил страх, что время успело остудить ее любовный пыл. Леди Беатрис, остановившись, спросила, как он поживает. Когда чувство реальности вернулось к нему, хранитель лозы с ужасом обнаружил, что просит леди Беатрис выйти за него замуж. Но даже больше, чем сделанное им предложение, Траута поразило то, что оно было немедленно принято.

Оба прекрасно понимали, что из-за различия в социальном статусе их брак может быть только тайным. После долгих поисков им удалось найти сельского священника, который согласился обвенчать их. Они приехали в церковь в разных экипажах, чтобы никто не увидел их вместе. Избранница садовника держала в руках букет глициний; на языке цветов это означало: «Я верна тебе» – и что она никогда его не покинет. Вернувшись во дворец, новобрачная нашла свадебный подарок, который ждал ее в передней: пару голубей, которым суждено было никогда не разлучаться.

Когда Томас Траут закончил свой рассказ, они с минуту сидели в тишине. Минк поставила чашку и сказала, что ей пора возвращаться. Отодвигая щеколду на входной двери, садовник повернулся к принцессе и спросил:

– Вы никому не расскажете, мэм? Люди могут осудить наше счастье.

Принцесса покачала головой:

– Нет, мистер Траут. Я хорошо понимаю, сколько проблем у вас возникнет, если кто-то узнает об этом.

* * *

Минуло совсем немного времени, и принцессе, делавшей записи, сидя за письменным столом, вдруг пришло в голову, что, если правда о тайном браке леди Беатрис выйдет наружу, новобрачная потеряет нечто большее, чем просто общественное положение. Открыв ящик комода, Минк вынула из него свое предписание о вселении, чтобы проверить, правильно ли запомнила то, что в нем написано. Там говорилось: «Апартаменты подлежат возврату Короне в случае вступления занимающего их лица в первый или повторный брак, если только Ее Величество не пожелает еще раз выдать соответствующий ордер».

Размышляя о том, помнят ли об этом влюбленные, Минк протянула руку к колокольчику: ей захотелось выпить немного хереса. Пуки не отозвалась. Принцесса снова позвонила, но горничная так и не появилась. В раздражении отложив перо, Минк отправилась искать свою служанку. Сначала она прошла на кухню, затем осмотрела все комнаты и наконец добралась до мансарды, заметив на лестнице, ведущей туда, наполовину съеденную булку. Минк медленно отворила дверь в комнату Пуки и обнаружила служанку там. Она завязывала ленты на шляпке. Чемодан ее стоял тут же на полу, рядом с саквояжем для Альберта. Кипа газет под кроватью исчезла, с постели были сняты простыни. Оглядевшись по сторонам, принцесса заметила небольшую коробочку на каминной полке – единственное, что еще свидетельствовало о пребывании Пуки в этой комнате.

Та повернулась к хозяйке.

– Вам нет нужды увольнять меня, мэм: я ухожу сама. Мне не следовало принимать ухажера у нас в доме. Это против правил. Я оставила вам яйцо длинноногого золотого лирохвоста, чтобы отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. – Пуки указала на коробку и смущенно повернулась к хозяйке. – Надеюсь, мэм, вы не станете ругать меня за то, что я взяла саквояж Альберта.

– Но я не собираюсь тебя увольнять, – сказала ошеломленная Минк. – Спустись лучше вниз и проследи, чтобы обе двери были заперты после моего ухода. Я скоро вернусь.

Пуки покачала головой:

– Есть и еще одна причина, мэм. Люди болтают обо мне в омнибусах, значит они будут говорить и о вас. Махараджа не стал бы меня спасать, знай он, какой позор я навлеку на его семью. Вы не должны больше рисковать репутацией, пытаясь мне помочь. Не сообщайте моей матери, что со мной произошло: несчастная этого не перенесет. Пожалуйста, отошлите ей мой чемодан, чтобы у нее осталась хоть какая-то память обо мне. Это на тот случай, если она захочет вспоминать меня, когда все будет уже позади, – добавила служанка, и слеза скатилась по ее щеке.

Не в силах видеть ее такой расстроенной, Минк посмотрела на потрепанный чемодан с жалкими пожитками своей бывшей няни, которая больше половины жизни присматривала за ней.

– Распаковывай вещи, и больше ни слова об этом, – сказала принцесса дрогнувшим голосом.

Пуки покачала головой, вытирая лицо тыльной стороной руки.

– Вам нужно уделять больше внимания доктору Хендерсону, а не пытаться спасти меня, мэм. Он ваше будущее, а не я.

Принцесса больше не могла этого вынести.

– Сними шляпку, я буду ждать тебя внизу через минуту, – сказала она и вышла, чтобы положить конец этому разговору.

– Мэм?

– Да? – отозвалась Минк из-за двери.

– Говорят, что служанки не должны любить своих хозяек, но иногда они ничего не могут с этим поделать, – раздался робкий голос.

Минк проглотила комок в горле.

– А еще считается, что хозяйки не должны любить своих служанок, но иногда они тоже ничего не могут с этим поделать, – ответила Минк и быстро пошла вниз по лестнице.

* * *

Чуть позже раздался стук в дверь кабинета.

– Мэм, – позвала Пуки, стоя на пороге и держась за дверную ручку.

– Да, – откликнулась Минк, не поднимая глаз от блокнота.

Служанка медлила в нерешительности:

– У меня есть предсмертное желание.

Принцесса не шелохнулась:

– Не понимаю, что это вдруг пришло тебе в голову. Смерть грозит тебе не больше, чем мне. Ты заказала баранину у рассыльного мясной лавки, чтобы приготовить из нее фальшивую оленину, как собиралась?

Но Пуки, оказалось, не так просто сбить с мысли.

– Я хочу, – продолжала она, – чтобы вы свозили меня в Королевский аквариум.

Минк повернулась к ней.

– В Королевский аквариум? – переспросила она в ужасе.

Служанка кивнула.

– Это мое предсмертное желание. Я не могу умереть, не узнав, откусят ли львы голову у графини N, – сказала она, вздернув подбородок.

– Насколько я могу судить, это уже случилось.

– Об этом написали бы в вашей газете, мэм. Я читаю ее каждый вечер. Об откушенной голове в ней не упоминалось.

Вновь обратив взор на свой список подозреваемых, принцесса пробормотала, что, возможно, сходит туда с Пуки через неделю.

– Мэм, тогда меня, возможно, уже здесь не будет. Мне нужно туда пойти сегодня.

– Сегодня? – повторила за ней Минк, после чего замолчала, глядя в окно. – Я, право, думаю, нам сейчас не следует выходить из дому, Пуки. Смотри, вон на том дереве сидит ворона.

Служанка подошла к окну.

– Это не ворона, мэм, – ответила она, постукивая пальцем по раме. – Это дрозд.

* * *

Пока они стояли в дорожной пробке, Минк смотрела на Биг-Бен через грязное окно двухколесного экипажа, сама не в силах поверить, куда едет. Когда в 1875 году владельцы нового аквариума в Вестминстере приобретали лицензию на устройство музыкальных и танцевальных вечеров, они делали это под тем предлогом, что лондонцам нужны не одни только рыбы. Решено было разбить там летний и зимний сад, где, кроме увеселений для городских невежд, предусматривалось также их просвещение – в концертном зале, театре и картинной галерее. Композитор Артур Салливан, чье сотрудничество в области оперетты с Уильямом Гилбертом породило маниакальное увлечение пиратами[34], был призван дирижировать тамошним оркестром. Здесь также установили парламентский звонок[35], соединенный с палатой общин; предполагалось, что Королевский аквариум будут часто посещать члены обеих палат. Дополнительная респектабельность обеспечивалась тем, что после наступления темноты сюда не допускались одинокие женщины.

Однако в день открытия в аквариумах, размещенных в огромном зале под великолепной крышей из стекла и железа, не оказалось ни рыб, ни воды. Это было незадолго до того, как великий мистер Салливан перестал появляться здесь со своей дирижерской палочкой, к чему публика, которая никогда особенно не стремилась к самосовершенствованию, проявила полное равнодушие. Надежды на просвещение масс стали призрачными, и тогда в ход пошли иные средства, способные их завлечь. Публика, соблазненная женщинами, которыми выстреливали из пушки, голодающими итальянцами, заклинателями аллигаторов, быками, взбирающимися по лестницам, и блошиным театром, не замедлила явиться, устроив непристойную давку. Пьяницы, карманники и проститутки слетались на эти зрелища, как пчелы на мед. В конце концов городской совет отказался продлить лицензию; тогда ему объяснили, что хоть аквариум без рыб и не слишком удачное изобретение, но при этом он ничуть не хуже, чем любой другой.

После того как принцесса неохотно заплатила два шиллинга за вход, Пуки повернулась к ней и сказала:

– Мэм, мы должны посмотреть, как ныряет знаменитый профессор Финней. Он выступает всего лишь раз в день, и я не могу этого пропустить.

Они протиснулись мимо посетителей и женщин, торговавших всякими диковинками в спичечных коробках, и сели как можно ближе к наполненному водой резервуару. Через несколько минут на высокой платформе под куполом аквариума появился человек, одетый в поношенный костюм. Подкрутив концы своих изящных усов, он натянул на голову мешок. Затем появился его импресарио, которого позвали в последний момент, поскольку помощник маэстро в это время лежал пластом после неудачной попытки жонглировать бочонками с вином. Новый ассистент завязал мешок дрожащими пальцами, чиркнул спичкой и поднес ее к источнику своего дохода. Пнув профессора в голень, он начал молиться. По этому сигналу пылающий маэстро полетел в воду головой вниз. Черный дым валил вслед за ним. К большому разочарованию зрителей, этот ужасный человек-факел погас, как только упал в бассейн. Но это еще не был конец представления: бедняга начал биться, пытаясь вылезти из мешка, чтобы не утонуть. Выбравшись наконец из мешка, он продолжал барахтаться в воде, пытаясь избавиться от своего облачения, пришедшего в жалкое состояние после стольких огненных полетов и ныряния в холодную воду. Из бассейна профессор вылез в купальном костюме веселой расцветки. Усы маэстро обвисли и опалились, но все равно выглядели внушительно. Русский силач поднялся по ступеням на платформу, забросил тучного импресарио себе на плечи и понес вниз, а зрители бешено аплодировали этому подвигу, учитывая внушительную тяжесть ноши. Это не было, однако, задуманной частью зрелища: дело в том, что импресарио, чья прибыль зависела от способности профессора ловко развязывать в воде морской узел, лишился чувств.

Пуки хлопала так сильно, что ладони ее покраснели. Потом ей захотелось посмотреть на дрессированных собак. Минк протискивалась сквозь толпу, стараясь не отстать от своей служанки. Они подошли как раз в тот момент, когда в небольшом деревянном доме на сцене вспыхнул пожар. Две собаки-колли, встав на задние лапы, приставили пожарную лестницу к стене пылающей постройки. Ральф, четвероногий пожарный, взлетел по лестнице, прыгнул в огонь, схватил куклу и поволок ее вниз. Затем герой перекатился на спину, подняв лапы в воздух, словно мертвый. Пуки вцепилась в руку принцессы. Между тем колли удалились на задних лапах и вернулись с каретой «скорой помощи» и мохнатым полицейским. Тело героя было поднято на постамент, появилась безутешная усатая вдова Ральфа, одетая в траур, и встала рядом с ним. Ее безвременно ушедший супруг был погружен в карету «скорой помощи» и увезен под печальные звуки похоронной музыки.

Для Пуки это было уже слишком. Когда зрители покинули свои места, она осталась сидеть в ожидании счастливого конца, хотя Минк убеждала ее, что шоу закончилось.

– Я только что видела, как Ральф задрал лапу и справил нужду на ногу акробата, – сказала принцесса.

Но ничто не могло успокоить служанку, и даже имбирный пряник, предложенный Минк, не улучшил ее настроения.

– Давай полюбуемся на чемпиона мира по прыжкам, – предложила Минк, изменив тактику. – А затем посмотрим, есть ли еще голова у графини N.

Хандра покинула служанку лишь в тот момент, когда она увидела миниатюрного Генри Флайта, одетого в великолепную красную облегающую рубашку и белое трико. Волосы его были гладко зачесаны, чтобы уменьшить сопротивление воздуха при полете. Он подбежал к равнодушной ко всему серой лошади, которая уже успела привыкнуть к происходящему, оттолкнулся обеими ногами и перелетел через нее, приземлившись с другой стороны. Даже принцесса затаила дыхание, когда чемпион прыгнул, поднявшись на пять футов в воздух, через поставленные в ряд одиннадцать стульев и пролетел четырнадцать футов над ними. Когда аплодисменты наконец стихли, он повернулся к аудитории и попросил выйти добровольца из публики. Прежде чем Минк поняла, что задумала Пуки, та направилась к сцене с бесстрашием человека, дни которого сочтены. Сняв шляпку, она надела цилиндр, предложенный мистером Флайтом, который тут же зажег укрепленную на нем свечу. Не успела служанка и глазом моргнуть, как прыгун, перескочив через стоявший позади нее стол, погасил пламя нежным прикосновением своей маленькой ножки и приземлился перед ней с грацией голубя.

Затем вышли два высоченных ассистента, и прыгун снова обратился к аудитории, вызывая добровольца, который согласился бы стать «живой перекладиной». Все умолкли, боясь шевельнуться, чтобы их движение не сочли за желание предложить свои услуги. Пуки уже шла обратно на свое место, но вдруг развернулась и выскочила на сцену, прежде чем Минк сумела ее удержать. Ассистенты немедленно подняли Пуки горизонтально, так что ее голова и ноги лежали у них на плечах. Прыгун бросился к ним, взмыл в воздух, как кенгуру махараджи, и пролетел над служанкой, прежде чем та успела испугаться.

Чемпион похвалил Пуки за бесстрашие, после чего та вернулась на свое место. Тогда он призвал шестерых смелых мужчин поучаствовать в заключительном трюке под названием «живая стена». Чтобы не оказаться посрамленными тощей индийской служанкой, шесть человек, пришедшие на это шоу с женами, вышли на сцену и выстроились один за другим, как было указано. Однако вскоре меж ними вспыхнул спор: никто не желал стоять последним.

– Не ходи туда, – велела принцесса служанке, но Пуки вскочила со своего места и встала позади всех.

Когда мистер Флайт, разбежавшись, стремительно к ним приблизился, мужчины ухватились друг за друга, закрыли глаза и закричали, служанка же с трепетом наблюдала, как чемпион пролетает над ее головой, словно падающая звезда.

Не успела Пуки вернуться на место, как принцесса схватила ее за руку.

– Если хочешь увидеть графиню N, надо идти прямо сейчас, потому что нам скоро уходить, – прошептала она.

Они нашли графиню на арене, обнесенной металлическим ограждением. На дрессировщице были выцветшее бальное платье и грязные вечерние перчатки. Голова ее оказалась цела. Заинтригованная платьем графини, которое было местами разорванным, служанка настояла на том, чтобы сесть в первом ряду. Где-то сзади распахнулась дверца, и на арену вышли, волоча хвосты, три скучающих льва. Артистка щелкнула хлыстом, и они забрались на тумбы, где принялись зевать, обнажая ужасные зубы. Вновь послышался звук хлыста, и звери присели на задние лапы, подняли передние с остриженными когтями и принялись ими махать, словно отгоняя назойливых бабочек. Еще щелчок, и они спустились на посыпанную опилками арену, по которой начали с отвращением кружить, неохотно, словно дети, которых привели в картинную галерею.

Во время этого тягостного шествия один из львов вдруг остановился и дернул ушами. Помахивая хвостом, он уставился на стоявшую перед ним лжеаристократку. Дрессировщица отчаянно взмахнула хлыстом, зверь издал ужасный рев. Внезапно он взмыл в воздух, с еще большей легкостью, чем чемпион мира по прыжкам, и приземлился прямо перед графиней. Она в ужасе отшатнулась, предвидя страшный конец, который ей грозил. Но все обошлось. Прежде чем она успела поднять руки, чтобы защититься, король джунглей лизнул хозяйку в нос и улегся у ее ног, явно намереваясь вздремнуть.

– Пожалуй, нам следует прийти в другой раз, мэм, – заявила Пуки, вставая без единого хлопка.

– Я думаю, что одного раза вполне достаточно, – возразила принцесса, направляясь к выходу.

Когда они миновали объявление, рекламирующее шоу уродов, которые не желали показываться в дневное время, чтобы сохранить свою тайну, Минк взяла Пуки под руку. Но служанка не проявила ни малейшего желания взглянуть на трехногого человека.

– В голубином пироге генерала тоже было три ноги, и это принесло мне одни несчастья, – сказала она.

Они уже почти добрались до выхода, когда служанка внезапно остановилась:

– Мэм, вон там доктор, который вам нравится.

Минк, проследив за ее взглядом, увидела Хендерсона, разговаривающего с человеком, плечи которого обвивала змея.

– Не понимаю, почему ты вбила себе это в голову. Он мне вовсе не нравится. И вообще, он влюблен в леди Бессингтон, – возразила Минк, быстро отводя глаза.

Пуки продолжала смотреть на него:

– Он заметил вас, мэм, и идет сюда.

Минк повернулась спиной к Хендерсону:

– Тогда сделаем вид, что мы его не видим.

– Слишком поздно, мэм, я помахала ему рукой.

Минк обернулась, кивком поощрив робко приближающегося доктора. Он улыбнулся и, подойдя, приподнял шляпу.

– Как приятно вас видеть, доктор Хендерсон, – сказала Минк. – Наверное, вы пришли, чтобы посмотреть велосипедные трюки.

– Нет, я здесь по просьбе друга. Исполняю свои профессиональные обязанности в качестве дежурного врача. Шпагоглотатели иногда засовывают свой реквизит слишком глубоко.

Принцесса посмотрела ему в глаза:

– Мужчинам так часто хочется покрасоваться.

Доктор взглянул на Пуки и подошел на шаг ближе:

– Насколько я понимаю, вы пытаетесь снять подозрения с вашей служанки. Дайте мне знать, если я могу чем-то помочь.

Минк подняла брови:

– Не беспокойтесь, доктор, я прекрасно управлюсь с этим сама. Мне никто не нужен, в том числе и вы.

– Каждому нужен кто-то, принцесса, – возразил Хендерсон.

– Что за чепуха! – отрезала она.

Доктор, помолчав, произнес с нежностью в голосе:

– Ничто так не обедняет жизнь, как отсутствие любви.

Принцесса отвела взгляд, но потом снова встретилась с доктором глазами.

– Как соблазнительно сказано, доктор Хендерсон. Боюсь, вы провели слишком много времени, общаясь с заклинателями змей, – съязвила она и направилась к выходу.

Когда они уселись в кеб, Пуки посмотрела в окно и сказала:

– Вы, наверное, по уши влюбились в доктора Хендерсона, мэм. Вели себя с ним еще более грубо, чем в прошлый раз.

Минк сердито взглянула на нее:

– Ты понимаешь, что служанка никогда не должна заговаривать с госпожой? За исключением, конечно, случаев, когда ей нужно передать сообщение или задать необходимый вопрос.

– Мэм, я не простая служанка, – сказала Пуки. – Я стою на пороге смерти, и мой долг говорить вам все напрямик, потому что скоро меня заставят умолкнуть навеки.

– Ты всегда разговаривала со мной так, как сейчас. И в любом случае ты совершенно не права относительно доктора Хендерсона, – ответила принцесса, глядя в окно.

Пуки покачала головой:

– Мне думается, вы лукавите, мэм. Однажды вам все-таки придется влюбиться. Это единственный способ поправить свои дела.

Минк повернулась к служанке:

– Кстати, о любви. Я все еще не забыла о продавце водяного кресса.

– Я больше не разговариваю с ним, мэм. Не хочу, чтобы он зря тратил время, раз меня все равно ожидает эшафот.

– Ну, это мы еще посмотрим.

Они какое-то время ехали молча.

– Мэм, – раздался через некоторое время дрожащий голос Пуки, – вам надо поскорее выяснить, кто отравил генерала. В газете было сказано, что королева проявляет к этому делу интерес, так как генерал умер в ее дворце. Инспектору нужен преступник.

Принцесса продолжала смотреть в окно.

– Жаль, что она ничуть не озабочена тем, чтобы возвратить мои фамильные драгоценности.

– Мэм?

Начинал накрапывать дождь, и принцесса углубилась в свои мысли.

– Мэм?

В конце концов принцесса повернулась к Пуки.

– Они собираются меня повесить, – проговорила служанка, и слезы потекли по ее впалым щекам.

Глава 13

Опасности набитого паклей гульфика

Пятница, 15 апреля 1898 г.

Проснувшись, доктор Хендерсон увидел склонившуюся над ним миссис Неттлшип, улыбка которой свидетельствовала о вопиющем пренебрежении услугами дантистов. Схватив простыню, он молча подтянул ее к носу и замер.

– Пора вставать, доктор, – сказала вдова. – Вы проспали. Пациенты ждут вас. Там горничная миссис Бэгшот. Похоже, она хочет избавиться от веснушек, чтобы привлечь внимание того красавчика-гостя. Вот дура! Американцам нравятся леди с титулом.

– Сейчас встану, – произнес доктор через простыню. – А еще, миссис Неттлшип, я хочу попросить, чтобы вы стучались, прежде чем войти. Я говорил об этом много раз.

– Я стучалась, доктор Хендерсон, да вы не слыхали. Храпели, как заседатель в суде, вот как. Хорошо хоть сладко выспались перед маскарадом. И кто вы на нем будете, разрешите спросить?

– Ромео, – промямлил он.

Экономка просияла и крепко стиснула свои сильные, как у мясника, руки, сложив их вместе.

– Это самое подходящее, доктор, да к тому же сегодня полнолуние! Кажется, для этого костюма нужен гульфик[36]. У меня есть немного ветоши, которой, если хотите, его можно набить. Слов нет, какая это будет прелесть!

Когда миссис Неттлшип закрыла за собой дверь, доктор Хендерсон откинул простыню с одеялом и стал искать чистый воротничок. Увы, он никак не мог угадать, куда экономка положила эту деталь одежды. Кроме того, в минувшую ночь ему не удалось как следует выспаться. Вернувшись домой из Королевского аквариума, он сразу же лег спать, но не смог заснуть, расстроенный отпором, который дала ему принцесса. Стоило ему наконец задремать, как его тут же разбудил звон дверного колокольчика. Доктор зажег свечу, натянул халат и стал медленно спускаться по лестнице. Он ожидал, что сейчас явится чей-нибудь взволнованный муж и скажет, что его жена вот-вот родит. Но из-за двери раздался пронзительный голос миссис Бутс:

– Я только что видела обезьянку в красных вельветовых штанишках. Она смотрела на меня через окно спальни!

Опасаясь, что экономка окончательно созрела для отправки в сумасшедший дом, доктор быстро отпер дверь и, ступая босыми ногами, провел посетительницу в кабинет.

Он зажег лампу, сел за стол и попросил закутанную в шаль миссис Бутс рассказать, что она видела, по возможности спокойней. Ее белые голени виднелись между подолом ночной рубашки и верхней частью башмаков. Сев в кресло, экономка вцепилась в подлокотники и принялась излагать подробности своего душераздирающего видения. Слова вылетали из нее таким стремительным потоком, что доктор в конце концов попросил ее показать язык в надежде, что это остановит дальнейшее словоизвержение.

Поскольку терапевт не ощутил запаха шерри, он предположил, что призрак был просто-напросто сновидением.

– Когда человек спит, миссис Бутс, оба полушария мозга работают независимо одно от другого, и, если они вступают в конфликт между собой, возможны самые причудливые видения. Собственно, можно сказать, что спящий находится в состоянии временного безумия. Будьте уверены: нет абсолютно никаких причин для беспокойства. Сны нередко имеют физические причины. Например, расстройство желудка или запор. – Непокорные кудри Хендерсона стояли дыбом. Нахмурившись, он продолжал: – Могу ли я спросить о состоянии вашего кишечника?

Экономка сложила руки на своей обширной груди:

– Я не стану говорить вам об этом! Достаточно того, что вы интересуетесь содержимым дамских ночных горшков.

– Предполагаю, миссис Бутс, что вы съели слишком много колбасы, – сказал доктор Хендерсон, откидываясь назад и поигрывая пером. – Она плохо переваривается, и ее употребление в пищу стало причиной многих летальных случаев. Если вы не можете без нее обойтись, то, по крайней мере, ешьте колбасу собственного приготовления. Хоть будете знать, что в нее положено.

Экономка покачала головой:

– Я видела ту обезьяну собственными глазами. Она была освещена луной и ела булку.

– А мистер Бутс ее видел?

– Он храпел так громко, что я боялась, потолок вот-вот обвалится. Собственно, я потому и не спала в столь поздний час.

Пристально глядя на пациентку, доктор спросил:

– А нет ли у вас привычки пить чай?

Миссис Бутс тут же отвела глаза куда-то в угол кабинета.

Нахмурившись, доктор выпрямился:

– Едва ли можно преувеличить то зло, которое происходит от повального увлечения чаем. Танин не только угнетает горло и желудок, но может вызвать меланхолию и тягу к самоубийству. По данным недавнего исследования, увеличение случаев помешательства среди низших классов частично объясняется тем количеством чая, которое потребляют их представители. Они практически не снимают свои чайники с плиты. А где сейчас ваш, позвольте спросить?

Экономка снова отвела взгляд.

– На плите, – пробормотала она.

– Я предлагаю вам, вернувшись домой, сразу же его снять. И хватит об этом говорить.

* * *

Найдя наконец чистый воротничок, доктор Хендерсон оделся и, не позавтракав, прошел прямо к себе в кабинет. Он все еще раздумывал, как удержать миссис Неттлшип подальше от своего гульфика, когда перед ним сел последний за это утро пациент. Молодой солдат отчаянно краснел от смущения, а его взгляд, казалось, прирос к полу. Наконец он поднял глаза и затронул деликатный вопрос ночных поллюций. Доктор откашлялся.

– Они не вредны для здоровья, – заявил он. – Тем не менее считается, что это явление вызвано психическим расстройством в сочетании с упадком моральных качеств и, следовательно, не должно поощряться. Проблема может быть легко решена, если пришить катушку на заднюю сторону вашей ночной сорочки.

Солдат выглядел смущенным:

– Я что-то не возьму в толк.

– Она не позволит вам спать на спине, – объяснил терапевт.

– Понятно, – сказал солдат. – Но у меня нет катушки. Может, ваша экономка мне ее даст?

Доктор ткнул в него указательным пальцем.

– Мой вам совет: держитесь подальше от этой женщины, – предупредил он.

Когда солдат ушел, Хендерсон выглянул в окно и увидел, что Сайлас Спэрроуграсс идет мимо, в своей шинели. Из кармана у него торчала пара длинных белых ушей. Хендерсон уставился на гомеопата, ощущая в его облике какую-то перемену. Когда терапевт вгляделся внимательнее, он заметил на своем недруге гораздо более шикарный, чем обычно, цилиндр, который тому не совсем подходил по размеру. Убежденный в том, что это его собственный головной убор, терапевт вскочил с таким негодованием, что уронил стул, на котором сидел. Сайлас Спэрроуграсс повернулся к нему и с веселой улыбкой приподнял цилиндр, а из глубины его шинели раздалось приглушенное фырканье.

Доктор Хендерсон тут же сунул руку в ящик стола, вынул оттуда книгу «Современная гомеопатия, ее несуразности и противоречия» и положил на стол так, чтобы она была хорошо видна приходившим к нему пациентам. Сгорбившись, как портной, он поигрывал стетоскопом, и его мысли в конце концов устремились к балу, намеченному на ближайший вечер. Доктор снова задумался о том, придет ли на него принцесса. А ведь ему пришлось заложить начавший ржаветь велосипед в ломбард, чтобы заплатить за маскарадный костюм. Внезапно он пожалел, что не воспользовался советом из «Руководства для джентльменов по вежливому обхождению и ухаживанию за дамами», гласившему: «Прийти на бал, не владея в совершенстве искусством танца, есть признак дурных манер». Далее к этому добавлялось: «Кавалеру лучше потратиться на частные уроки танцев, чем показать перед избранницей свою некомпетентность». Доктор так и поступил, в течение последних нескольких недель посещая школу танцев в Кингстоне, дешевизна уроков в которой, видимо, объяснялась деревянной ногой тамошнего учителя. Бывший матрос по имени Хорас Поллиуог, постоянно ходивший вразвалку, бегло объяснил, как правильно выполнять па, не упомянув при этом о необходимости держать достойную осанку. Он также дал своему ученику скудные наставления об опасности чересчур быстрых или чересчур медленных шагов, но совершенно забыл предупредить о том, что танцору не следует задевать ногами колени дамы.

Бывали случаи, когда его мансарда наполнялась запахом рома и учитель демонстрировал свое искусство танцевать матросский сольный танец хорнпайп. При его исполнении имитировалась работа моряка: танцор как бы тянул канат и взбирался на мачту по веревочной лестнице. Моряк относился к этому настолько серьезно, что доктору Хендерсону пришлось лечить воспаленную «шишку» на большом пальце стопы учителя танцев своими собственными пиявками. При этом он напрочь отказался от платы за врачевание из жалости к человеку, который потерял ногу, наступив на морского ежа. Однажды бедняга лег на скрипучие половицы, закатал штанину на здоровой ноге, вдруг перестал напевать моряцкую песню и объявил, что вот-вот умрет. Врач ответил ему, что у него больше шансов умереть от колбасы, чем от шишки на ноге. Однако бывший моряк настаивал: тот, кто чувствует заранее, когда начнется буря, даже при безоблачном небе, способен предсказать и такую сокровенную вещь, как собственная смерть. Желая успокоить пациента, доктор Хендерсон попытался нащупать его пульс, но тот оказался так слаб, что его едва удалось обнаружить. И тогда учитель посмотрел доктору в глаза и сказал, что должен сообщить ему нечто чрезвычайно важное. Хендерсон приготовился выслушать душераздирающее предсмертное признание.

Подняв трясущийся палец, учитель танцев проговорил шепотом:

– Никогда, никогда не пытайтесь танцевать лансье[37]. Обычный человек понятия не имеет о его фигурах. Это самый легкий из всех известных способов устроить столпотворение в зале для танцев, а женщине практически невозможно простить человека, который выставил ее в смешном виде.

Потом учитель выразил желание быть похороненным в море, его рука бессильно упала на грудь, и Хорас Поллиуог, задергав ногами, станцевал свою последнюю польку.

* * *

Наказав Пуки запереться в буфетной, если кто-нибудь позвонит в дверь, Минк раскрыла зонтик, чтобы защититься от проливного дождя, и поспешно направилась по Моут-лейн на завтрак с графиней. Она надеялась, что этот визит поможет в расследовании смерти генерала. Шлепая по лужам, принцесса кляла себя за то, что до сих пор не обнаружила убийцу. Была ли это леди Монфор-Бебб, которую оскорбила критика ее игры на фортепиано генералом Бэгшотом? А ведь ее тяга к музицированию проистекала из чувства вины за то, что она выжила в Первую афганскую войну. Или отравительницей была леди Беатрис, которая купила мышьяк незадолго до смерти генерала, покусившегося, как все полагали, на ее свадебный подарок? И если б только это – она могла потерять дарованное ей жилье, будь ее брак обнаружен. А как насчет ее мужа, Томаса Траута, который, по словам Корнелиуса Б. Пилгрима, крепко поспорил с генералом? Может, садовник боялся, что, если жена потеряет свои апартаменты во дворце, она уйдет от него к кому-нибудь другому? Ведь сам он мог предложить ей лишь очень скромную жизнь. А что, если у Сайласа Спэрроуграсса, который лечил генерала целый год, была некая, пока ей неизвестная, причина желать смерти пациента? А вдруг подозрения Томаса Траута относительно американца, который явно что-то скрывал, были обоснованными? Не стоило сбрасывать со счетов и Уильяма Шипшенкса, винившего генерала Бэгшота в смерти своей матери. И принцессе еще предстояло выяснить, кто написал письмо лорд-гофмейстеру о том, что смотритель допускает посетителей в лабиринт в неурочное время. А как же графиня? Почему она больше не вышла замуж, хотя имела немало поклонников? Минк подумала, как бы встретиться с нею наедине, когда вдруг увидела шагающего ей наперерез инспектора Гаппи. Принцесса смотрела сквозь пелену дождя, как он приближается, и ее сердце учащенно билось в надежде, что полицейский идет не к ней домой.

– Я слышал, вы задаете людям вопросы, принцесса, – сказал инспектор сквозь барабанную дробь, которую выбивали капли, падая на их зонты.

Минк подняла брови:

– Думаю, полицейским в этом расследовании пригодится любая помощь.

– Эта работа не для женщин, – возразил ее собеседник. – Их дело – сидеть дома. – Он оглянулся через плечо на Чащобный дом. – Как там ваша служанка?

Принцесса сделала шаг в сторону, загораживая ему вид на свое жилище:

– Я очень надеюсь, что на этот раз вы арестуете того, кого нужно, инспектор. Бог знает какие последствия может иметь для вашей карьеры еще одно ошибочное обвинение. Не забывайте, что сама королева проявляет интерес к этому делу.

– Примите мой совет: позвольте заниматься этим преступлением людям, знающим толк в сыскной работе, – огрызнулся Гаппи.

– Если бы только это было возможно, инспектор, – отозвалась она, продолжая свой путь. – Если бы это было возможно…

Свернув на Теннис-Корт-лейн, Минк остановилась у школы, ища дверь, ведущую на Рыбный двор. Услышав, как ее кто-то окликнул по имени, она оглянулась и увидела высокого седовласого джентльмена во фраке и в цилиндре. Тот бежал к ней без зонта, пригнувшись под струями дождя. Лорд-гофмейстер посещал дворец редко. Его отличали красные щеки и твердая воля человека, который прибегает к умеренному употреблению настойки опиума, чтобы совладать с нервами и справиться со своевольными обитателями дворца.

Приблизившись, лорд-гофмейстер представился, повысив голос, чтобы перекричать шум дождя.

– Насколько я понимаю, принцесса, арест в связи со смертью генерала неизбежен, – сказал он. – Инспектор Гаппи непременно хочет выдвинуть обвинение, да и королева настаивает, чтобы дело было доведено до конца как можно скорее. – Подойдя ближе, лорд-гофмейстер посмотрел на Минк через залитые дождем очки. Его глаза показались ей колючими, как булавки. – Будет лучше и для вас, и для дворца, если вы уволите вашу служанку. Бывают скандалы, после которых невозможно очиститься.

Минк укрыла его под своим зонтом.

– Вы абсолютно правы, милорд. Мне и в голову не приходило взглянуть на ситуацию с такой стороны. Этот дворец принадлежит ее величеству, и его репутация должна оставаться незапятнанной. Да и я не хочу давать повод для новых сплетен. Кроме того, эта женщина плохо готовит. – Принцесса улыбнулась. – Как мило, что вы заботитесь обо мне, хотя у вас так много дел. Иногда я задаю себе вопрос: читали ли обитатели дворца, получившие жилье по монаршей милости, свои предписания о вселении? Если я узнаю, что кто-то из них сдает свои апартаменты посторонним лицам или не живет в них более шести месяцев, я незамедлительно сообщу вам.

– Я буду за это очень благодарен. Некоторые считают, что правила относятся к кому угодно, только не к ним, – сказал лорд-гофмейстер, нахмурившись. – Поразительно, но некоторые из жильцов заявляют, будто посетили принца Уэльского и тот счел, что им следует предоставить помещения лучше тех, которые они занимают.

Принцесса покачала головой, словно не замечая капель дождя, стекавших по ее платью.

– Я бы не стала им верить. Да и не только обитатели дворца нарушают правила. Насколько я знаю, смотритель регулярно впускает экскурсантов в лабиринт в неурочные часы, чтобы заработать больше денег. И о чем только он думает?

Лорд-гофмейстер с минуту смотрел вдаль, словно наблюдая за ливнем.

– Мистер Шипшенкс должен благодарить меня за то, что я вообще его не уволил, заменив турникетом. К счастью, благодаря одному из обитателей дворца удалось положить конец его своеволию. Он поймал этого человека с поличным.

– Неужели? – спросила Минк, широко раскрывая глаза. – Как умно с его стороны. И кто это был?

– Генерал.

* * *

Когда Минк шла по Рыбному двору, она увидела леди Монфор-Бебб. Стоя у двери, ведущей в занимаемые графиней апартаменты, ее приятельница одной рукой держала над собой зонтик, а другой приподнимала подол платья, чтобы он не намок.

– Надеюсь, у леди Бессингтон не будет много гостей, – пробормотала пожилая аристократка. – Только это позволит не упасть в голодный обморок, когда будете от нее уходить.

Элис провела их в гостиную, где уже находились графиня и леди Беатрис. Минк тут же спросила, где Корнелиус Б. Пилгрим? Собираясь прощупать американца, она посоветовала пригласить его – якобы для того, чтобы дать возможность миссис Бэгшот погоревать в одиночестве. Присев рядом с высоким папоротником, Минк стала рассматривать модные обои с рисунком Уильяма Морриса[38] – зелеными и золотыми побегами плюща. Затем ее внимание привлекли хранящиеся под стеклянным колпаком восковые цветы флердоранжа[39], которые были на графине в день свадьбы.

– Мы все в сборе, за исключением мистера Пилгрима, – объявила хозяйка, глядя на часы, стоящие на каминной полке рядом с бюстом ее мужа.

– Может, он задержался в Уэст-Энде, подыскивая себе невесту с титулом? – предположила леди Беатрис, тоже посмотрев на часы.

– Мистер Пилгрим провел во дворце все утро, – возразила леди Монфор-Бебб. – Я видела из окна, как он зарисовывал что-то в Тайном саду, перед тем как начался дождь. Не знаю уж, что он за художник.

– А он придет вечером на маскарад? – спросила графиня.

– Я уже думала о том, что билет на бал ему следовало бы продать в виде пожертвования на благотворительность, – ответила леди Монфор-Бебб. – Увы, несколько билетов куда-то исчезли. Надеюсь, они не достались кому попало. Нет ничего хуже, когда на бал приходит мусорщик, одетый зулусским вождем.

– У всех костюмы уже готовы? – спросила графиня. Она посмотрела на леди Монфор-Бебб. – Я слышала, некоторые проявили такое рвение, что в поисках свежих идей перерыли все собрание рисунков в Музее Южного Кенсингтона[40].

Леди Монфор-Бебб взглянула на белый вдовий чепец собеседницы:

– Насколько я понимаю, вам большие расходы не грозят.

Когда пришло время обеда, опоздавших подождали из вежливости еще пять минут, и графиня провела гостей по узкому коридору в столовую. Вскоре после того, как все уселись, вбежал Корнелиус Б. Пилгрим. Плечи его нового темно-синего фрака были мокрыми от дождя. Все дамы уставились на цилиндр и трость, которые он сжимал в руке. Согласно незыблемым законам этикета их полагалось оставить в передней. Вошедший не сразу догадался, на что так внимательно смотрят присутствующие. Осознав наконец свою ошибку, американец бросил шляпу с тростью Элис, которая стояла рядом, готовая их принять.

– Пока вы в Англии, мистер Пилгрим, вам лучше вооружаться зонтиком, нежели пистолетом, – заметила леди Монфор-Бебб. – Счастье, что наша хозяйка, несмотря на сегодняшний ливень, не разожгла камин, а то бы от вас весь вечер шел пар.

Пилгрим сел и принялся вместе с другими гостями недоуменно рассматривать стоявшие на столе кушанья. Посредине возвышалось блюдо с десертом, который графиня представила как американский снежный пудинг[41].

– Я подумала, что благодаря этому лакомству вы будете чувствовать себя совсем как дома, мистер Пилгрим, – торжественно объявила она.

Леди Монфор-Бебб повернулась к гостю:

– А скажите, должны в этом пудинге быть комки или нет? Просветите нас.

Американец, наклонившись вперед, присмотрелся получше и взглянул на графиню.

– Должны, – изрек он.

Рядом с пудингом стояла тарелка с ломтиками сыра нескольких сортов, которые не соблазнили бы даже мышь в последней стадии истощения. Сыр окружали салатницы с наводящим уныние содержимым и тарелочки с холодным мясом, явно оставшимся от вчерашнего ужина.

– Не знаю, доводилось ли мне видеть мясо столь тонко нарезанным, – заметила леди Беатрис. – Ломтики выглядят такими прозрачными, что, кажется, я смогла бы читать сквозь них газету.

– Не поухаживаете ли вы за нами, мистер Пилгрим? Будьте так любезны, – попросила Минк единственного джентльмена за столом.

– Могу я предложить вам мяса, графиня? – проговорил тот.

Казалось, леди Бессингтон на мгновение опешила.

– Благодарю вас, – ответила она любезно. – Положите, пожалуйста, побольше.

– Как вы могли, мистер Пилгрим! – негодующе воскликнула леди Монфор-Бебб.

Американец замер, потом повернулся, чтобы взглянуть на свою обличительницу, и кусочек мяса повис в воздухе.

– Было бы невежливым со стороны нашей хозяйки указать вам на столь вульгарную ошибку. Поэтому я возьму эту задачу на себя и сообщу, что упоминать в речи титул графини недопустимо, – продолжала леди Монфор-Бебб. – Единственным исключением является ситуация, когда без этого не обойтись, например если ее кому-то официально представляют. А потому я попросила бы вас пощадить наши чувства и обращаться к нашей хозяйке как к леди Бессингтон. – Она яростно встряхнула салфетку и положила ее себе на колени. – Еще одно отступление от этикета, и я окончательно потеряю аппетит.

После того как все присутствующие были обслужены, принцесса спросила:

– А что вы можете сказать о наших ресторанах, мистер Пилгрим? Насколько мне известно, гости Англии в равной мере как восхищаются лондонской кухней, так и порицают ее.

– Мне довелось отведать то, что, кажется, здесь называют «мясной обед». Ну, там говядина с картошкой… Я нахожу его… как бы верней сказать… сытным?.. Да, это слово подходит. Сытным.

– О некоторых обедах и этого не скажешь, – проворчала леди Монфор-Бебб.

– А как продвигаются ваши исследования? – спросила графиня.

Американец обеспокоенно взглянул на Минк.

– Дела идут великолепно, не правда ли, мистер Пилгрим? – спросила принцесса. – Вы уже побывали на каком-нибудь представлении? У путешественника впечатление о Лондоне едва ли будет полным, если он не посетит театра.

– Я был пару раз на дневных спектаклях, – торопливо ответил ее собеседник. – Но к сожалению, мало что смог разглядеть из-за огромных шляп на сидевших передо мной дамах. В Сан-Франциско существует городской закон, запрещающий женщинам надевать шляпы любого размера на публичных представлениях.

Леди Беатрис потянулась за солью:

– Всем известно, что журнал «Сцена» публикует перечень тех леди, которые настолько учтивы, что снимают шляпы на дневных спектаклях. Прошу вас застрелить меня, мистер Пилгрим, если мое имя когда-нибудь появится в этих списках.

Леди Монфор-Бебб повернулась к американцу:

– Насколько я понимаю, полиция просит вас не уезжать из Англии, пока не закончится следствие. Не знаю, насколько прилично вам оставаться в апартаментах миссис Бэгшот: ведь та более не находится под защитой мужа. Я сообщила бы ей, как вы покушались на мою жизнь, но она пока не принимает посетителей. Пожалуйста, помните, что вы сейчас не в Чикаго. Это дворец ее величества.

– Мне и в голову не может прийти как-нибудь обидеть миссис Бэгшот, – возразил Пилгрим. – Я уже объяснял и вам, и полиции, что у меня не было ни малейшего намерения вас убивать.

После этого американец признался в истинной цели своего приезда в Хэмптон-Корт.

Воцарилась тишина.

– Но мы не хотим, чтобы кто-то исследовал наших призраков, мистер Пилгрим, – произнесла наконец леди Беатрис. – Чем меньше о них говорят, тем лучше. Бог весть сколько времени мне пришлось обходиться без горничной. Хорошей женской прислуги вообще крайне мало. Всему виной излишек образования. Уже в своих объявлениях девушки заранее отказываются от стирки, мытья полов и окон, чистки ножей и все же надеются подыскать работу. А если все-таки удастся найти служанку, готовую по-настоящему трудиться за свое жалованье, то крайне маловероятно, что та согласится жить в Хэмптон-Корте. У моего дворецкого подагра, поэтому он не может открывать входную дверь; горничной нет, вот кухарке и приходится разрываться между кухней и прихожей. Она снует туда и сюда, словно матрос по палубе. Но из-за ее пристрастия к бренди корабль сбился с курса и находится в опасности. Так что, мистер Пилгрим, мы будем вам очень признательны, если вы оставите наш мир призраков в покое.

Леди Монфор-Бебб вытерла уголки губ салфеткой:

– Интересно, что скажет на это лорд-гофмейстер. Я напишу ему, как только мы закончим обедать. – Она посмотрела на стол. – Судя по всему, это произойдет очень скоро.

– Но почему вы приехали из такого далека, чтобы исследовать наших призраков, мистер Пилгрим? – спросила графиня. – У нас хватает собственных специалистов.

– Жители колоний питают пристрастие к амбициозным идеям, хотя статус стран, откуда они родом, мог бы приучить их к скромности, – пояснила леди Монфор-Бебб. – Возьмите, к примеру, валлийцев. Они желают, чтобы эмблема Уэльса присутствовала в королевском гербе, и даже заявили об этом в палате общин. А потом они захотят, чтобы мы наносили им визиты. Да я лучше отправлюсь в Уайтчепел посреди ночи.

– Как уже говорил мистер Пилгрим, изучать призраков его пригласил генерал, – заметила Минк и, повернувшись к собеседнику, попросила: – Расскажите, как вы с ним познакомились?

Гость заерзал на стуле:

– Благодаря миссис Бэгшот. Мы с ней были представлены друг другу в Америке много лет назад, когда она приезжала в нашу страну вместе со своим отцом.

– Так вы были знакомы с миссис Бэгшот еще до того, как она вышла замуж? – спросила принцесса как бы между прочим.

Последовавшее замечание американца – мол, англичане почему-то не пользуются салфетками – вызвало споры, и только принцесса обратила внимание на то, что Пилгрим так и не ответил на ее вопрос.

* * *

Минк развернула доставленное из ателье маскарадное платье, только что прибывшее во дворец с немалым багажом прочих карнавальных костюмов, завернутых в коричневую оберточную бумагу, и уставилась на него в недоумении. Вместо костюма Боудикки, который был своевременно подогнан по размеру заказчицы, перед ней оказалась туника из голубого шелка с вырезными рукавами по локоть, золотым поясом и низким декольте.

– Это не мое! – воскликнула принцесса, раскладывая костюм на кровати. – И вообще, какой это персонаж?

Пуки взяла в руки бархатный головной убор, отделанный жемчугом.

– Это Джульетта, мэм, – ответила она с восхищением.

– Джульетта? – переспросила пораженная Минк. – Я не могу идти на бал в наряде Джульетты. Немедленно свяжись с костюмером и скажи ему, что произошла ошибка.

Однако служанка и не подумала исполнять это поручение: к тому времени, как заказанное платье найдут и доставят, бал давно закончится.

– Придется надеть то, что есть, мэм, – сказала Пуки, расстегивая застежки на спине. – Я подгоню его по вашей фигуре. Если вы на этом балу не узнаете, кто убийца, то, возможно, хоть найдете себе мужа.

* * *

Поздним вечером, примерно в одиннадцать часов, по дворцу в направлении гостиницы «Грейхаунд» прошла странная процессия. Пьяная торговка, продававшая свиные ножки у паба «Королевский герб», первой заметила кардинала Уолси, Генриха VIII и Вильгельма III, выходивших из Львиных ворот. Бедняжка, решив, что увидела призраков, немедленно побежала рассказать о случившемся хозяину паба. Потрясение, испытанное ею, оказалось таким сильным, что она еще целую неделю не брала в рот ни капли. Сразу же собралась шумная толпа: люди вышли из паба, чтобы насладиться созерцанием затейливых костюмов, появившихся на свет в результате многих недель тайного труда, в течение которых слуги давали клятву хранить молчание или распространяли ложные слухи.

Прибытие нескольких экипажей, из которых вышли банальные Эсмеральды, Карменситы и Арлекины, вызвало недовольный ропот. Но когда начали подходить остальные обитатели дворца, стало ясно, что зрители не напрасно оторвались от своих пивных кружек и вышли на сырой ночной воздух, чтобы поглазеть на эту процессию. Вскоре после королей и кардинала появился старатель с Клондайка с ситом на голове, превращенным в замысловатую шляпу, с которой свисали золотые самородки. Он вышагивал в сопровождении Электроэнергии, одетой в темно-синее бархатное платье, покрытое серебряными молниями, которое дополняли питаемые от батарей лампочки в волосах. Затем все с восхищением встретили королеву Елизавету, чей эффектный воротник сразу несколько мастериц шесть недель копировали со знаменитого портрета, написанного по случаю победы над испанской Армадой. После многочисленных крестьян из Болгарии, Молдавии и Бирмы прошествовала вереница персонажей, связанных с морским промыслом: рыбачки из Голландии, Ньюхейвена, Кальвадоса и многих других мест. Среди участников маскарада были и такие, чьи костюмы олицетворяли явления природы – моросящий дождь, ливень или даже вселенский потоп. Женщины в толпе зевак встали на цыпочки, когда прибыли одетые в форму восемнадцатого века офицеры Первого Королевского драгунского полка, размещенного в дворцовых казармах. Однако самые громкие возгласы одобрения вызвал омар с розовыми клешнями, освещенными лунным светом. Оценив его по достоинству, удовлетворенные завсегдатаи паба вернулись к своему пиву: они были уверены, что этот костюм вне конкуренции.

Когда Минк поравнялась с Львиными воротами, она думала лишь о том, как бы ей улучить этим вечером минутку, чтобы поговорить с графиней с глазу на глаз. Внезапно она услышала позади себя какой-то шум и, обернувшись, увидела Уилфреда Ноузорти, который тащил свой портшез на колесах, ругаясь при этом, как торговец с рыбного рынка Биллингсгейт. Неожиданно раздался стук, после которого наряженный в ливрею водопроводчик резко остановил свой экипаж и подошел к его окну. Сидевшая в нем леди, не желающая платить дополнительные шесть пенсов за езду вне пределов дворцовой территории, выразила намерение идти дальше пешком. Ноузорти нервно поправил на голове потный парик, а из портшеза вышла Британия[42], в бело-голубом атласном платье и в золотом шлеме, сжимающая в руках трезубец и щит. Протянув возчику шиллинг, леди Монфор-Бебб повернулась к Минк и сказала:

– Вы, как я вижу, одеты Джульеттой. Но я посоветовала бы избегать балконов, принцесса. Этот костюм может привлечь не того, кто вам нужен.

Оставив шали в гардеробе отеля, обе дамы протиснулись мимо одного из трех Генрихов VIII и направились в комнату, где на столах были расставлены тарелки с закусками.

– Не сомневаюсь, что мы здесь где-нибудь найдем леди Бессингтон, – сказала леди Монфор-Бебб, оглядываясь по сторонам. И верно, графиня сидела за столом с бокалом пунша «кларет-кап»[43] и большим куском пирога. Компанию ей составляла леди Беатрис, привлекавшая множество взглядов благодаря своей покрытой перьями серой тунике с крылышками. Вокруг ее талии была повязана красная лента, на которой висело письмо.

Леди Монфор-Бебб пристально на нее посмотрела.

– Если принять во внимание обстоятельства смерти генерала, то приход сюда в наряде почтового голубя кажется мне несколько бестактным, – заметила она.

Вдруг крылышки пришли в движение и затрепетали: это леди Беатрис потянулась за бокалом шампанского.

– Я целый год собирала перья для этого костюма. Во всяком случае, он злободневен, чего нельзя сказать о вашем наряде, – заявила она, осматривая леди Монфор-Бебб с головы до пят. Леди Беатрис оглянулась на толпу. – И зачем только я привела сюда мою дочь? Мужчины теперь не слишком большие охотники до балов. Я понимаю, если они работают целыми днями, то не могут танцевать всю ночь, но что прикажете делать юным леди, присматривающим себе мужа? Тех джентльменов, которые все-таки приходят, интересуют лишь неземные красавицы. А если таковых нет, кавалеры просто отсиживаются в буфете и уходят сразу после ужина. Надеюсь, молодые вдовы не перехватят тех из них, которые все-таки вспомнят, что они на балу. А вон, я вижу, и доктор Хендерсон…

Графиня допила остатки пунша и попросила официанта принести еще.

– Давайте посмотрим на танцы, – предложила она.

Когда они вошли в танцевальный зал, увешанный красными драпировками и китайскими фонариками, мимо них в галопе[44] пронеслись Порция[45] с монахом Туком[46], а за ними царица Савская с Оливером Кромвелем. Как только этот танец закончился, зал наполнила нестройная толпа Пьеро и Арлекинов, у которых энтузиазм компенсировал нехватку фантазии в выборе костюмов.

– Теперь танцы не те, что прежде, – пробормотала леди Монфор-Бебб. – Все просто скачут туда-сюда.

– Хорошо еще, что нынче не навощили пол, – сказала леди Беатрис. – В прошлом году мы и шагу не успели ступить, как наши платья оказались замараны.

Когда Минк села рядом с графиней, она заметила Чарльза Твелвтриза. Тот был одет в костюм Юлия Цезаря, пучки его седых волос вились вокруг лаврового венка. Он разглядывал танцующих, пытаясь высмотреть среди них приметную бороду Сайласа Спэрроуграсса, который не отвечал ни на звонки, ни на стук в дверь, не желая отдавать коронеру золотые карманные часы. Вскоре мимо принцессы пронеслась в вихре танца леди Беатрис, шурша перьями своей туники и крепко вцепившись в Карла I. Король щеголял в черном атласном камзоле, на нем были бриджи, сапоги для верховой езды, кружевные манжеты, воротник, как на портретах Ван Дейка, и большая шляпа с перьями. «То, что не все билеты достались тем, кому были предназначены, – истинная правда», – подметила про себя Минк, поняв, что под длинным завитым париком короля, бесспорно, скрывается лысая голова Томаса Траута.

Дикарь из Океании в травяной юбке пригласил ее на танец, произнося слова с шотландским акцентом. Она отказалась, дожидаясь возможности переговорить с графиней, которая между тем успела несколько раз сходить в буфет, где снова и снова наполняла бокал. Тяжело опустившись на стул рядом с принцессой, леди Бессингтон раскрыла черный веер и принялась обмахивать им покрасневшие щеки.

– Предпочитаю, когда в зале горят свечи. От газового освещения всегда чересчур жарко, – пожаловалась она.

Принцесса, которая вовсе не чувствовала себя разгоряченной, предложила выйти на свежий воздух.

– Ну уж нет! – воскликнула графиня. – Сейчас полнолуние, и я могу встретить доктора Хендерсона. Мысль об этом мучила меня весь сегодняшний день.

– Конечно, доктор очень странный молодой человек, но я сильно сомневаюсь, что он оборотень и может превратиться в волка.

Наклонившись к Минк, леди Бессингтон, прошептала:

– Он прислал мне цветы!

– Но разве это не доставило вам удовольствия? – спросила принцесса.

Графиня отпрянула:

– Конечно нет! Хендерсон значительно моложе меня, и у него ужасный портной. Уверяю вас: какое бы чувство он ко мне ни испытывал, оно останется безответным.

Принцесса нахмурилась:

– Но он дал вам платок, и вы вернули его надушенным.

– Он вручил его моей горничной, когда та обратилась к нему по поводу какой-то болезни. Надеюсь, ходила лечиться от безудержного аппетита. Своим обжорством она меня разорит. Боюсь, как бы Элис не принялась глодать ковры на лестнице. А платком она стала пользоваться как своим, и я настояла, чтобы девчонка его вернула, а то как бы доктор не включил его стоимость в счет за услуги. Так что если платок чем и пах, то спрашивать за это надо с прачки.

Внезапно графиня закрыла лицо веером.

– Вот он, наш терапевт. Явился одетым в костюм Ромео! – прошептала она. – У меня ужасное предчувствие, что этот человек собирается пригласить меня на танец. Вы должны мне как-то помочь.

Одетый в зеленый бархатный камзол, бриджи и белые шелковые чулки, доктор нерешительно стоял перед ними, набираясь смелости, чтобы пригласить принцессу на танец. Он долго раздумывал, какой ему выбрать костюм. В посвященной маскарадам главе «Руководства для джентльменов по вежливому обхождению и ухаживанию за дамами» говорилось, что стиль выбранного костюма должен соответствовать лицу, фигуре и характеру того, кто собрался его надеть. «Если не проявить должной предусмотрительности, – сообщалось там, – шансы выглядеть смешно в не подходящем для вас обличье крайне высоки». Далее следовало длинное рассуждение о безрассудном пренебрежении некоторых мужчин историческими деталями, в особенности когда дело касается бороды. «Не оставляйте волос на лице при напудренном парике, – призывал автор. – Это грубая ошибка: никто не захочет выйти за вас замуж».

Чтобы помочь безнадежным невеждам, в руководстве приводилось описание типов и разновидностей бород разных эпох – от времен древних бриттов до эпохи Регентства[47]. Содержался и подробный экскурс в Елизаветинскую эпоху[48], когда можно было определить занятие человека по форме его бороды. Церковнослужители носили длинную бороду, расширяющуюся книзу, солдаты – бороду клинышком, пекари – бороду лопатой, а портные – бороденку с наперсток.

Опасаясь, что его виски могут оказаться подстриженными неправильно, доктор Хендерсон просмотрел список костюмов, предложенный в руководстве, и остановился на Ромео, которому полагалось быть чисто выбритым. Однако описание этого костюма сопровождалось довольно туманным по смыслу предупреждением: «Любой джентльмен, который выбирает наряд этого самого несчастливого из влюбленных, какого только знала история, должен делать это на свой страх и риск. Первостепенное внимание следует уделить гульфику. Эта деталь костюма, если она слишком мало набита, означает нехватку удали, но, если она чересчур выдается, легко заработать репутацию хвастуна». Пребывая в нерешительности, доктор прочел еще одно предложение, гласившее: «Удачно подобранный костюм этого героя пробудит романтические наклонности вашей избранницы лучше, чем любой другой, и вряд ли кто-то на балу будет столь же неотразим», – и немедленно отправился в Уэст-Энд за нарядом, который больше всего подошел бы отпрыску семьи Монтекки.

В тот день доктор объявил миссис Неттлшип, что дает ей выходной и она до вечера свободна. Ему не хотелось, чтобы та касалась его своими грубыми руками, когда он будет готовиться к маскараду. Но, поднявшись наверх, чтобы переодеться, он обнаружил у двери своей комнаты кучу ветоши с запиской, в которой говорилось, что его экономка попросила зайти знакомого таксидермиста: ведь кто, как не человек его профессии, сможет набить гульфик самым лучшим образом. Когда раздался звонок у входной двери, доктор открыл окно и, посмотрев вниз, увидел рыжеволосого человечка в очках и перчатках, сжимающего в руке кожаный мешок. Доктор крикнул, что услуги таксидермиста не требуются, но пришедший не принял этого всерьез. Он ответил, что все понимает, раз дело касается дамы.

– Ведь вы еще не нашли себе жену, сэр, – добавил он.

Несколько прохожих уставились на доктора, а какая-то старушка залилась слезами. Он рывком опустил окно, сел на кровать, подпер голову руками и задумался о том, как дошел до такой жизни. Вспомнив о принцессе, Хендерсон сказал себе, что надо взять себя в руки. Открыв ящик комода, он вытащил новые, с узором из ромбиков, чулки, которые были на нем, когда его затея покататься на велосипеде закончилась столь печально. Хотя те и уменьшились на пятую часть длины после того, как его экономка кипятила их два дня, чтобы избавить от запаха Темзы, он натянул чулки, придав законченность своему костюму.

Стоя перед принцессой, Хендерсон в конце концов нашел в себе достаточно мужества, чтобы открыть рот.

– Не могу ли я пригласить вас на танец? – спросил он ее, поглядывая на съежившуюся графиню.

Решив, что он обратился к леди Бессингтон, Минк тут же поднялась и протянула ему руку. Она хотела спасти графиню от необходимости танцевать с ним. Доктор накануне совершенно не выспался, к тому же его вдруг охватил панический страх, что севшие от стирки чулки могут сползти с ног. Они с принцессой вышли на середину зала, и присутствующие стали перешептываться: Ромео нашел свою Джульетту. Шепот усилился с началом лансье: даже один неверный поворот мог испортить этот танец, что и увидели зрители, к большому своему удовольствию. Никто не заметил, когда доктор Хендерсон ошибся в первый раз. Некоторые утверждали, что уже в самом начале. Другие считали, что это произошло немного позже, когда пары менялись местами. Самые большие шутники подхватили пущенный гомеопатом из Ист-Моулси слух, будто доктор не справился даже с первым шагом, хотя нужно было просто повернуться к партнерше и поклониться. Как бы то ни было, в одном не оставалось сомнений: когда настал момент разойтись боковым парам, чтобы кавалеру и даме каждой из них присоединиться к передней и задней парам, Хендерсона нигде не оказалось. Увы, к тому времени бедняга небрежной походкой прошел через весь зал и оказался в другом его конце. Терапевт вдохновенно изображал опытного танцора, ошибочно полагая, что боги спасут его и он займет правильную позицию, а с его гульфиком ничего не случится. Вместо этого он обнаружил, что стоит напротив Сайласа Спэрроуграсса, одетого астрологом, в мантии с широкими рукавами, в остроконечной шляпе, обвитой золотой змеей, и туфлях с длинными носами, загнутыми кверху. Сбитый с толку и пребывающий словно в дурмане, доктор Хендерсон протянул к нему руки, будто тот был его партнером. Но гомеопат отказался с ним танцевать и оттолкнул его волшебной палочкой. Тут порядок танца нарушился окончательно, и воцарился такой хаос, что дирижер, одетый в костюм Ловкого Плута[49], был вынужден остановить музыку, что лишь усилило сумятицу в танцевальном зале.

Минк, проглотив унижение, вернулась на свое место, где графиня веселилась вовсю. Чем больше она старалась себя сдерживать, тем хуже это получалось. Всякий раз, когда она успокаивалась, в памяти тут же всплывала одна и та же картина: доктор Хендерсон зигзагами скачет по залу. Он то не вовремя срывался с места, то поворачивался не в ту сторону, то останавливался, не зная, куда двигаться дальше. Леди Бессингтон вытерла глаза платком с черной каймой и громко икнула, пожаловавшись на дурное пищеварение.

– С тех пор как я получила цветы от доктора Хендерсона, не могу воспринимать его как врача, – заявила она, яростно обмахиваясь веером. – Мне следовало бы принимать раствор Фаулера[50], но у леди Монфор-Бебб, которая лечится им от псориаза, есть на этот счет некоторые опасения. Ее немного тревожит, что от содержащегося в этом снадобье мышьяка темнеет цвет лица, и все может закончиться тем, что она станет выглядеть как арабка или как вон тот омар. Кто это, кстати, так нарядился? – спросила графиня, вглядываясь в представителя ракообразных, стоящего возле оркестра.

Когда гости потянулись в столовую, где был накрыт стол для ужина, принцессу внезапно охватил страх, что доктор Хендерсон станет сопровождать ее туда, поскольку она оказалась последней, с кем он танцевал. Минк предложила выйти на свежий воздух, и графиня сразу же согласилась, объявив, что у нее разлилась желчь и она не может есть. Когда они проходили мимо открытой двери, ведущей в столовую, икающая аристократка с тоской посмотрела на выставленные там обильные яства: жареные куры, устрицы, отбивные, аппетитные желе, холодный лосось, язык, салат из омаров, пироги с телятиной и дичью, вареная индейка, снежный крем, трайфлы[51] и мармелад.

– Столько еды! Как жаль, что я не могу взять что-нибудь домой, – прошептала графиня.

Они вышли на террасу и, присев на скамейку, молча смотрели на аллею каштанов, купающихся в лунном свете. Минк повернулась к леди Бессингтон и спросила, сколько времени та провела в Хэмптон-Корте.

– Тринадцать лет, – ответила она. – Я здесь с тех пор, как умер мой муж. К счастью, вскоре после этого королева пожаловала мне апартаменты во дворце. Из их окон открывался великолепный вид на Темзу. Я уверена, что многие из тех, кто здесь живет, мечтали о моей смерти. Тогда они смогли бы их заполучить.

– Наверное, вам не хотелось переезжать на Рыбный двор, ведь в старом жилище многое будило воспоминания о муже, – сказала Минк, пристально наблюдая за собеседницей. – Вы, должно быть, очень его любили.

Графиня отвела взгляд:

– Когда живешь скромно, в этом есть определенные преимущества. Не так сильно тратишься на дрова, и слуг нужно меньше. Да и мои папоротники чувствуют себя на новом месте гораздо лучше. В прежнем жилище была одна комната, где они всегда чахли. Как видно, из-за сырости.

– Однажды и я была влюблена, – проговорила Минк. – По крайней мере, тогда мне так казалось. Теперь я в этом уже не уверена. За все прошедшее после смерти вашего супруга время вы никогда не думали о том, чтобы выйти замуж еще раз?

Графиня, не ответив, опустила голову и посмотрела на свой пустой стакан. Тайна, которую она в течение многих лет скрывала, просилась наружу, и леди Бессингтон облегчила себе душу прежде, чем сама это осознала.

– Я все еще замужем, – призналась она, и голос ее задрожал. Рассказ графини не раз прерывался рыданиями и закончился, когда смолкли даже козодои.

Графиня встретила будущего мужа на провинциальном балу, когда тот приехал в гости поохотиться. С того самого мига, как этот офицер предложил свою теплую руку, приглашая на танец, и заглянул ей в глаза, она почувствовала, что ее сердце принадлежит ему. Родители не одобряли жениха, который был почти на двадцать лет старше невесты. Строптивица тем не менее вступила с ним в тайную переписку: они оставляли друг другу книги на скамейке в Гайд-парке всякий раз, когда ее возлюбленный возвращался с очередного сражения. Их любовные послания состояли из слов, подчеркнутых карандашом. Она почти не разговаривала ни с кем из джентльменов, которых родители приглашали в дом в надежде на ее благосклонность. Опасаясь, что дочь так никогда и не выйдет замуж, отец и мать все-таки сдались, и влюбленные стояли у алтаря уже через два дня после того, как ей исполнилось двадцать лет. Когда они скрепили свою любовь первой брачной ночью, юная супруга лежала в объятиях мужа, и слезы выступали у нее на глазах при одной только мысли, что им когда-нибудь придется расстаться. И это тяжкое предчувствие, увы, сбылось. Пять лет спустя она сидела в гостиной и вышивала крестильную рубашку для ребенка, которого все еще надеялась родить, когда получила известие, что ее муж пропал без вести в Судане и что, скорее всего, он мертв.

– Я стала вдовой в двадцать пять лет, – проговорила леди Бессингтон, разглядывая свои руки.

Услышав о смерти мужа, она упала в обморок. Прошло несколько месяцев, прежде чем доктор разрешил ей встать с постели. Первым делом графиня подошла к книжной полке и перечитала любовные письма супруга. Именно после этого она поклялась никогда не снимать траур. Благодаря выдающимся военным заслугам ее мужа королева разрешила ей жить во дворце. Поскольку леди Бессингтон не знала, где муж упокоился, несчастной понадобился целый год, чтобы осознать: тот единственный, кого она любила, уже никогда не вернется. С тех пор она принялась окружать себя предметами, напоминавшими о нем.

– Конечно, я потратила на это очень много денег. Но я была слепа в своем горе, – проговорила графиня сквозь слезы.

Почти тринадцать лет она оплакивала мужа, отвергая все предложения поклонников и отводя взгляд от детских колясок: ей было невыносимо больно видеть их маленьких пассажиров.

Около шести месяцев назад генерал, который знал ее мужа, подошел к ней во время прогулки в Тайном саду и предложил присесть, желая сказать что-то важное. Ей этого не хотелось, так как тот день выдался особенно холодным, но генерал настаивал. Кутаясь в воротник своего черного пальто, она опустилась на скамейку и под порывами пронизывающего ветра выслушала рассказ о том, что ее муж вовсе не умер и живет с некой женщиной и тремя детьми. Генерал встретил его в табачной лавке во время посещения родственников в деревне и был так удивлен, что шел следом за ним до самого дома. Хотя прошло много лет с тех пор, как он видел графа в последний раз, у Бэгшота не возникло никаких сомнений, что это он. Генерал добавил также, что мужчины не так уж редко используют военную неразбериху, чтобы оставить своих жен.

– Никогда не думала, что сердце можно разбить дважды, – произнесла графиня. Она опустила голову и посмотрела на свои руки. – Я поседела за одну ночь.

Графиня никому не открыла своей тайны. Генерал Бэгшот поклялся, что не выдаст ее, хотя не было никакой уверенности, что он не проболтается.

– Иногда мне кажется, что я вижу своего мужа. Однажды я зашла в чайную за человеком, похожим на него. Но конечно, всякий раз оказывается, что это не он.

Принцесса и леди Бессингтон замолчали, глядя на серебристую луну.

– Теперь вы легко поймете, почему я с такой готовностью согласилась поменяться апартаментами, – добавила графиня.

– Вы, должно быть, очень на него злитесь, – предположила Минк.

Графиня повернулась к ней:

– На моего мужа? Нет, я винила во всем генерала. Была просто в ярости. Лучше бы он мне ничего не говорил. Я бы в конце концов как-нибудь утешилась.

Вдруг дверь, ведущая на террасу, открылась, и мимо них прошла рука об руку смеющаяся пара. Сжимая мокрый платок, графиня подождала, когда они отойдут подальше, а затем продолжила:

– Конечно, мои друзья ничего не знают. Думают, что я перестала наконец оплакивать мужа и мое сердце открыто для новой любви. Они недалеки от истины, но как я могу снова выйти замуж, когда у меня уже есть супруг? Мне тридцать восемь лет, и я, возможно, никогда больше не испытаю этого чувства. А зачем нужна жизнь без любви?

* * *

Когда они наконец вернулись в танцевальный зал, Минк принялась осторожно оглядываться по сторонам, надеясь избежать новой встречи с доктором Хендерсоном. Но того нигде не было видно: он ушел сразу после своего публичного позора.

– Почтовый голубь и Карл Первый опять вместе, – сказала графиня, когда эта пара пронеслась мимо них в вихре танца. – Этот мужлан заграбастал бедную леди Беатрис на весь вечер. Уж не попросить ли мне вон того Кромвеля вмешаться?

С явным пренебрежением к темпу и правильному положению ног мимо них пронеслись в танце омар и джентльмен в золотой тунике, одетый Амуром, с небольшим луком за спиной.

– Никогда не видела таких ужасных па, – фыркнула графиня, обмахиваясь веером. – Они танцуют почти так же плохо, как доктор Хендерсон.

Принцесса пригляделась повнимательнее.

– Словно выбираются из зыбучего песка. – Минк обратила внимание на леди Монфор-Бебб, танцующую с сэром Уолтером Рейли[52], у которого с пояса свисали связки табачных листьев. – Похоже, вон под той накладной бородой скрывается смотритель лабиринта, – поделилась она своими наблюдениями. – Интересно, что сказала бы леди Монфор-Бебб, узнав, что танцует с садовником?

Графиня присмотрелась внимательнее:

– Нужно будет обязательно выяснить это завтра. Дайте мне знать, если заметите среди гостей переодетого мусорщика. Я сообщу ему, что Британии ужасно хочется с ним потанцевать.

Мимо них прошел в своей тоге Чарльз Твелвтриз, который опять искал Сайласа Спэрроуграсса. Он только что обнаружил его в буфете, где гомеопат показал новый фокус. Но только после того, как тот снова сбежал, недоумевающий коронер понял, что теперь лишился не только золотых часов, но и лучшего шелкового платка.

Принцесса и графиня увидели, что к ним идет Робинзон Крузо, в коротких бриджах, надетых поверх шелкового трико, и в обезьяньей шубе, перетянутой поясом, за который были заткнуты пара пистолетов, топорик и зонтик. На одном его плече висело охотничье ружье, к другому – прикреплено чучело попугая. Предложив руку графине, Корнелиус Б. Пилгрим спросил:

– Разрешите пригласить вас на танец, леди Бессингтон?

Поскольку графиня только что облегчила душу рассказом о своем горе и подбодрила себя очередным бокалом кларета, согласие последовало незамедлительно. Когда заиграла музыка, американец повел свою даму значительно быстрее, чем было нужно, чтобы ее не слишком водило из стороны в сторону. Едва они миновали оркестр, графиня подняла взгляд и увидела одноглазую птицу на плече у своего кавалера. Она немедленно узнала африканского серого попугая, которого они с леди Беатрис несколько месяцев учили осыпать миссис Бутс самыми вульгарными оскорблениями. С особым усердием они отбирали из всех бранных словечек те, которые ей больше всего подходили. Сначала заговорщицы ругали друг друга, чтобы выяснить, каким запасом непристойностей обладают, но оказалось, что их язык чересчур благороден, а потому они обратились к словарям. Когда же и там им не удалось найти особенно сильных выражений, они пошли к «Королевскому гербу» покупать свиные ножки у пьяной торговки. У нее они почерпнули истинные жемчужины сквернословия, которые заставили бы покраснеть даже извозчика. Когда леди принялись обучать им попугая, некогда принадлежавшего какому-то матросу, птица от удивления широко раскрыла свой единственный глаз. Как только самообладание вернулось к ученику, он принялся усердно запоминать все, чем его пичкали, соблазненный премией в виде бразильских орехов. После нескольких месяцев натаскивания обе женщины решили, что попугай наконец готов. Они встали у окна в гостиной леди Беатрис, из которого открывался вид на Часовой двор, и с нетерпением стали поджидать свою жертву. Как только заговорщицы увидели экономку, пробегавшую через двор, словно испуганный фазан, они поставили клетку на подоконник и предложили орех главному исполнителю своего коварного замысла. Правильно поняв намек, попугай наклонил голову набок, раскрыл свой массивный клюв и во всю мощь крошечных легких принялся выкрикивать ругательства, которым суждено было стать последними в его жизни.

Когда леди Бессингтон взглянула на чучело несчастной птицы, ей вдруг вспомнилось выражение лица миссис Бутс, и графиня непристойно фыркнула. Не сдержавшись, она захихикала, потом тихо засмеялась, и чем больше старалась забыть ужас и негодование на лице экономки, тем явственней издаваемые ею звуки походили на хохот. Графиня больше не могла танцевать. Она запрокинула голову, так что Корнелиус Б. Пилгрим был вынужден подхватить ее, поскольку дама буквально тряслась от смеха в его объятиях. Каждый раз, когда он спрашивал, в чем дело, бедняжка была в состоянии лишь пропищать «попугай» и снова содрогалась в конвульсиях. Ее смех вскоре заразил кавалера, плечи которого стали подрагивать. Птица тоже начала пританцовывать, что только усилило истерику. Рыдающая от смеха пара вскоре создала затор, который привел к тому, что священник, одетый Ричардом III, натолкнулся на органиста, пришедшего в обличье одного из принцев, погибших в Тауэре[53]. Эти два джентльмена немедленно обвинили друг друга в случившемся и, поскольку им не удалось прийти к разумному компромиссу, затеяли драку. Их тут же выдворил лакей, который был вынужден стоять между ними и на улице: джентльмены затеяли спор, действительно ли Ричард III убил двух маленьких принцев. Между тем Минк охотно танцевала со всеми, кто ее приглашал, стремясь продемонстрировать свое умение, чтобы никто не заподозрил, будто именно она в ответе за злополучное лансье. Но в конце концов устала даже принцесса, и, когда часы пробили четыре, в танцевальном зале уже никого не было. Лишь чей-то несвежий мужской чулок остался лежать на полу.

Глава 14

Избыток паштета из анчоусов

Суббота, 16 апреля 1898 г.

Минк проснулась, страдая от обычных губительных последствий бала. У нее не только ныли ноги, вдобавок к этому болела и голова. Принцесса выпила чересчур много шампанского, пытаясь не думать о своем унижении: ведь ей довелось быть дамой кавалера, чье вопиющее неумение танцевать стало к тому времени, когда она вернулась во дворец, известно даже ночному сторожу.

Принцесса заставила себя сесть, когда Пуки принесла ей утренний чай, и едва сделала первый глоток, как вспомнила о Корнелиусе Б. Пилгриме, пригласившем графиню на танец. Вернувшись в мыслях к этой таинственной женщине, на которую американец пытался произвести впечатление, Минк отбросила одеяло, дошла до письменного стола, взяла перо и сделала пометки в блокноте.

За завтраком она съела больше обычного и два раза накладывала себе яичницу, но от запаха копченой рыбы ее мутило. Минк, все еще ощущая сухость во рту, позвонила Пуки, чтобы та принесла еще чая. Оторвав взгляд от газеты, которую перелистывала, Минк увидела, что служанка стоит рядом с ней с серебряным подносом в руках. На нем был бокал со странной черной жидкостью.

– Что это такое? – спросила принцесса, удивленно глядя на непонятный напиток.

– Сажа с молоком, мэм. Лекарство для тех, кто слишком много выпил. Мне его порекомендовал трубочист.

Принцесса посмотрела на нее:

– Я бы, с твоего позволения, все-таки выпила чая.

Служанка покачала головой.

– Доктору Хендерсону это бы не понравилось, – ответила она и поставила бокал на стол, прежде чем Минк успела запротестовать. Уже направляясь к двери, Пуки добавила: – Он зря выбрал лансье. Его не умеет танцевать никто.

Минк повернулась к ней.

– Как ты узнала о том, что случилось на балу? – спросила она.

Служанка нахмурилась, стараясь собраться с мыслями:

– Кажется, первым мне об этом рассказал торговец рыбой.

– Торговец рыбой? – переспросила принцесса, широко раскрыв глаза.

Пуки приставила палец к подбородку и напрягла память:

– А может быть, дворник… Нет, я теперь вспомнила, мэм, сначала об этом упомянул молочник. Он говорил, будто слышал, как об этом беседовали пассажиры, приехавшие из Лондона утренним поездом… Это были немцы.

Принцесса потянулась за очередным ломтиком подрумяненного на огне хлеба.

– Хуже всего, что он вырядился Ромео, – фыркнула она.

– Именно об этом и шел разговор, мэм. Им показалось весьма забавным, что вы были одеты Джульеттой. Немцы известны своими колбасами, а не чувством юмора, так что все, наверное, выглядело действительно смешно.

– По всей видимости, да, – пробормотала Минк, намазывая тост маслом.

Служанка уперлась рукой в бок:

– Я бы сказала, что это даже смешней комических куплетов, которые однажды спел махараджа, или того Дня дураков, когда я спряталась за портьерой, а вы повсюду меня искали, все больше сердясь. Я так веселилась, что со мной случился самый сильный в моей жизни приступ икоты.

Принцесса положила нож и взглянула на служанку:

– Думаю, на крыльце нужно сделать уборку.

– Нет, мэм, я его уже подмела, когда вы приходили в себя после ночи танцев, – сказала служанка через плечо, направляясь к выходу. – То есть еще до того, как выяснилось, что доктор Хендерсон исчез.

* * *

Минк доедала свой тост, когда раздался звон колокольчика у входной двери. Вскоре после этого Пуки вошла в столовую, приподняв подол платья, и объявила, что миссис Бутс ждет в гостиной.

– Почему ты так нервничаешь, Пуки? – спросила Минк. – Можно подумать, что пришел полицейский.

Но служанка ничего не ответила.

Экономка с хмурым видом разглядывала портреты предков махараджи. Когда принцесса вошла, гостья сразу же приступила к делу:

– Необходимо внести взнос за дополнительную подачу воды, ваше высочество.

– Я заплачý в свое время, – сказала Минк, вздернув подбородок.

– Простите, что я это говорю, но мне приходилось слышать подобное множество раз.

– Но я живу во дворце всего лишь четыре недели! – возразила принцесса.

Экономка скрестила руки под своей бурно вздымающейся грудью:

– Я хотела бы получить эти деньги авансом. Некоторые леди, которым пожаловано здесь жилье монаршей милостью, иногда исчезают на несколько месяцев, и с них ничего не удается взять, пока они не вернутся.

– Уверена, эти дамы не прячутся от вас, миссис Бутс. Наверно, ездят навещать родственников.

Миссис Бутс приподняла бровь:

– Такие жильцы просто не хотят тратиться на отопление, вот в чем причина.

Внезапно она приблизилась к Минк, понизила голос и спросила, едва шевеля губами, не видела ли та когда-нибудь обезьянку, сидящую на дымовой трубе?

Принцесса удивленно моргнула:

– Нет, миссис Бутс, не видела.

– А много ли вы пьете чая? – спросила экономка, подходя еще на шаг ближе.

Принцесса, глядя на нее, подумала, не употребляет ли ее гостья какой-нибудь напиток покрепче.

– Мы все пьем его немало, – ответила она. – Именно это помогает высшим классам мириться с недостатками нашего мира и ощущать превосходство над слугами.

Экономка задала новый вопрос:

– А вы никогда не замечали того, чего не должны видеть?

– Мне довелось быть свидетельницей многих вещей, не предназначенных для моих глаз.

Миссис Бутс улыбнулась:

– Это очень утешает меня, мэм. Заплáтите через пару недель.

* * *

Вскоре после того, как Пуки проводила экономку, Минк услышала, что открылась дверь гостиной. Как она и надеялась, пришел Корнелиус Б. Пилгрим. Поблагодарив американца за то, что он так быстро откликнулся на приглашение, Минк заметила недоумевающий взгляд Пуки и тут же поняла, в чем дело. Гость не догадался взять с собой в комнату шляпу с тростью, как того требовали английские правила хорошего тона. В случае краткого визита к малознакомому человеку их следовало держать в руках. Американец же оставил шляпу с тростью в прихожей, словно был давним другом хозяйки и собирался у нее обедать.

– Пришелся ли вам по вкусу вчерашний бал, мистер Пилгрим? – спросила Минк, предлагая сесть. – Мне очень понравился ваш костюм Робинзона Крузо. До того как пригласить леди Бессингтон на танец, вы вели себя так, словно находились на необитаемом острове.

Американец улыбнулся:

– О, я чудесно провел время! Сожалею лишь о том, что не танцевал лансье. Здешний вариант этого танца показался мне куда забавней американского. Ваш доктор, видно, прекрасный танцор. Какая жалость, что оркестр так неожиданно перестал играть. Можно было подумать, что танцы закончились и сейчас все пойдут пить чай.

Минк поспешила сменить тему разговора:

– Лучше расскажите, как продвигаются ваши изыскания. Удалось ли вам найти новые места, где появляются призраки, мистер Пилгрим? Случись мне нанимать новую служанку, это будет нелегко сделать, если они всё еще на свободе.

– Я охочусь на них каждую ночь с тех пор, как приехал, – ответил исследователь. – Но не так просто хранить это в тайне. Вы даже представить себе не можете, сколько людей бродит по дворцу после наступления темноты. Я был замечен со всем своим снаряжением, и пришлось выдумывать, зачем оно мне понадобилось.

– А какие приспособления нужны для ловли духов? – спросила Минк.

Корнелиус Б. Пилгрим уселся поудобнее. У него было несколько больших сетей, в которые он собирался их поймать, моток веревки для того, чтобы заарканить, если ему не удастся подобраться к ним поближе, и пистолет на тот случай, если дело примет неожиданный оборот.

– А кроме всего этого, я беру с собой сыр.

Принцесса подняла брови:

– Сыр, мистер Пилгрим?

– Кусок чеддера. Никто не может устоять против чеддера, мэм, даже мертвые.

– И помог ли вам сыр, мистер Пилгрим?

Американец опустил глаза.

– Пока мне удалось привлечь лишь внимание леди Бессингтон, да еще в мою сеть попали двое лакеев, – смущенно проговорил он. – Но я не сдаюсь. Мне только что удалось раздобыть фонограф[54], и как раз сегодня я собираюсь сделать первую запись.

Пуки принесла чай. Принцесса подошла к окну и выглянула наружу. Когда дверь за уходившей служанкой закрылась, Минк спросила, как поживает миссис Бэгшот.

– Иногда мне слышно, как она рыдает по ночам в своей спальне, – откровенно признался мистер Пилгрим. – Бедняжка решила внести кое-какие изменения в интерьер своих апартаментов, что, кажется, помогает ей немного отвлечься. Люди встречают горе по-разному. Одни цепляются за каждое воспоминание, другие желают скорей обо всем позабыть.

Минк медленно повернулась к гостю:

– Я искренне сочувствую вам, мистер Пилгрим. Сперва на вас свалилась смерть друга, а теперь вам приходится делить кров с его вдовой. Но я вдруг вспомнила, что вы познакомились с миссис Бэгшот раньше, чем с генералом. Должно быть, в молодости она была очень красива.

– О да! – последовал быстрый ответ, сопровождаемый нервным смешком.

Принцесса вернулась на свое место.

– Это была любовь с первого взгляда? – спросила она.

Корнелиус Б. Пилгрим замер.

– Я думала о вашем керазавре, мистер Пилгрим, – продолжала Минк. – Терялась в догадках, почему вы передали его именно в английский музей. Единственное, что пришло мне в голову, – вы собирались кому-то его показать. Хотели произвести впечатление именно на этого человека. И гораздо большее, чем на ваших американских коллег. Это могла быть только женщина.

Ответа не последовало.

– И поскольку нынешняя ваша поездка в Англию, по всей видимости, первая, то я подумала, что вы, наверное, познакомились с этой женщиной за границей. После этого мне сразу вспомнилась миссис Бэгшот.

Гость продолжал молчать.

– Мистер Пилгрим, я боюсь за ваши брюки.

Американец опустил взгляд, увидел, что его чашка с блюдцем опасно накренились, и поставил их на стол. Он помолчал, а потом нерешительно начал свой рассказ.

Корнелиус Б. Пилгрим повстречал миссис Бэгшот семнадцать лет назад. Ему только-только исполнилось двадцать два, ей было восемнадцать. Девушка сопровождала отца, когда тот совершал деловую поездку в Америку. Англичанин с дочерью остановились на пару дней погостить в доме Пилгримов. В то время ее отец был главной фигурой в компании, изготовлявшей «Патум пепериум», паштет из анчоусов, который высоко ценили английские джентльмены. Этот продукт демонстрировался на Парижской продовольственной выставке в 1849 и 1855 годах и был удостоен почетного диплома. Пилгрим-старший стал его единственным американским импортером, решив сделать хороший бизнес на этом деликатесе, по цвету напоминавшем ил, остающийся на дне Темзы после отлива. Даже в таком быстро развивавшемся городе, как Чикаго, который пытался соперничать с Нью-Йорком по части европейской изысканности, в ту пору не нашлось ни одного другого дельца, который согласился бы продавать перемолотые останки анчоуса – маленькой рыбки с закругленной мордой и острыми зубами. Однако продажи пошли так успешно, что 1867 год стал отправной точкой так называемой Большой чикагской анчоусной лихорадки, – во всяком случае, под этим наименованием она упоминалась много лет спустя в некрологах его отца.

Сначала Корнелиус Б. Пилгрим не слишком заинтересовался молодой англичанкой, которая почти всегда молчала, когда они сидели в гостиной перед обедом. Однако он не догадывался, что ее сдержанность объяснялась ужасом перед шестью переменами блюд, каждое из которых было приправлено ингредиентом, напоминавшим по запаху носки сборщика морских моллюсков из Суонси. Ее мутило при одной мысли об анчоусном паштете. А хозяйский сын то и дело поглядывал на каминные часы в надежде, что вечер скоро закончится. Однажды, когда они сели за стол, к своему большому облегчению, он вообще ее почти не видел: гостья была скрыта от его глаз стоящей на столе высокой, по тогдашней моде, кадкой с пальмой. Девушка заговорила лишь после того, как были поданы закуски: сказалось чувство успокоения, когда выяснилось, что фазан на ее тарелке не сдобрен паштетом из анчоусов. Теперь ей ничто не мешало, и она принялась рассказывать о первых в мире статуях динозавров, выставленных в лондонском Хрустальном дворце, который она недавно посетила. Там скульптор Бенджамин Уотерхаус Хокинс устроил знаменитый обед внутри огромного игуанодона, имевшего в длину целых тридцать футов.

– На эту трапезу он пригласил более двадцати джентльменов, принадлежавших миру науки, – заметила гостья, звонко рассмеявшись.

Очарованный ее английским выговором, Корнелиус Б. Пилгрим поднял глаза и попытался разглядеть девушку сквозь листья пальмы, но уловил только слабый блеск бриллиантов. В конце застолья, когда она спросила, намерен ли он всю жизнь заниматься бизнесом, продолжая дело своего отца, он почувствовал всю силу ее привлекательности. И прежде чем молодой человек осознал, что говорит, он объявил, что собирается стать палеонтологом.

Как только дамы оставили джентльменов, чтобы те могли насладиться сигарами, Пилгрим-старший, и без того разгневанный тем, что фазан на его столе имеет вкус дичи, а не анчоусов, простер руки к сыну и просил: «А как же паштет?» Однако перед Корнелиусом Б. Пилгримом теперь забрезжила перспектива жизни без соленого деликатеса, и он отверг все мольбы отца занять подобающее место в его торговом доме. Графин с портвейном обошел сидящих за столом несколько раз, прежде чем стало ясно: стороны не идут на уступки и все попытки заключить сделку бессмысленны. Когда наконец утомленный хозяин предложил джентльменам присоединиться к дамам в гостиной, его сын сразу же подсел к англичанке, которая открыла ему глаза на мир новых возможностей. Они прервали беседу лишь тогда, когда всем выдали по свече, чтобы идти наверх спать: молодые люди замолчали, пораженные внезапной мыслью, что им предстоит расстаться до утра.

Беседа юной пары возобновилась во время завтрака, когда они оба выбрали вареные яйца в надежде, что тут обошлось без анчоусовой приправы. Сын хозяина и англичанка переглянулись, обнаружив, что солоновато-рыбный вкус все-таки проник через скорлупу, и с этого момента напрочь позабыли о правилах хорошего тона. Пытаясь подавить смех, девушка фыркнула и тут же заразила весельем Корнелиуса Б. Пилгрима. Казалось, их возмутительному хохоту не будет конца. Пилгрим-старший, и без того раздраженный тем, что не выспался ночью, немедленно попытался прекратить этот гвалт. Но его негодование только подлило масла в огонь. Тогда англичанин, рассердившись на дочь за безобразное поведение, изгнал ее из-за стола и быстро съел пять злополучных яиц, надеясь замять скандал. Гости уехали в то же утро, на день раньше, чем собирались. Молодым людям даже не дали попрощаться. С комком в горле Корнелиус Б. Пилгрим стоял у окна и смотрел вслед уезжающей карете. И только когда безутешный влюбленный заперся в своей спальне, чтобы скрыть неожиданно навернувшиеся на глаза слезы, он нашел там предназначенную ему записку. На ней был нарисован хокинсовский игуанодон из Хрустального дворца. Доисторический ящер улыбался и держал во рту маленького анчоуса.

Именно Корнелиус Б. Пилгрим отправил первое письмо своей любимой. Не в силах дождаться ответа, он послал второе, потом третье. Наконец отец спросил, почему у сына пальцы постоянно испачканы чернилами. У него вошло в привычку сидеть дома, поджидая очередной визит почтальона. Но письмо с английской маркой все не появлялось. Лишь четыре месяца спустя пришел наконец ответ, написанный торопливым почерком, выдававшим сильное чувство. В нем говорилось, что отец спрятал присланные ей письма и она только что нашла их в ящике его стола. Девушка умоляла продолжать переписку и в ожидании ответа обещала каждый день вновь и вновь перечитывать те письма, которые он уже прислал. Однако отец обнаружил и сжег конверты с истертыми ее пальцами краями. Каждый раз, когда он уходил из дому, дочь принималась искать новые спрятанные им письма. Но шли месяцы, а она так ничего и не находила. В конце концов она решила, что страсть, которую питал к ней американец, утихла, и, поскольку ее сердце уже было навеки разбито, она приняла первое же предложение выйти замуж.

Шесть лет назад, когда Пилгрим-старший узнал о смерти своего английского поставщика, он пригласил его дочь погостить со своим мужем – в память о человеке, который помог ему сколотить состояние. Корнелиус Б. Пилгрим, который в течение продолжавшейся одиннадцать лет разлуки вел холостяцкий образ жизни, ощутил, что старое чувство вновь вспыхнуло в нем в тот самый миг, когда он увидел любимую. Он сам выбрал меню, и оно в точности воспроизводило знаменитый ужин Хокинса, устроенный внутри полой статуи игуанодона. Но, несмотря на суп из «фальшивой черепахи»[55], currie de lapereau au riz[56], вальдшнепов и желе с мадерой[57], миссис Бэгшот за все время ужина ни разу не упомянула об их давней встрече и предоставила вести застольную беседу мужу, который говорил только о себе. Когда же на следующее утро Корнелиус Б. Пилгрим за завтраком отдал предпочтение вареным яйцам и проворчал, что те пахнут матросским бельем, она и не подумала оторвать взгляд от котлеты.

И лишь после того, как багаж гостей был погружен в карету, Корнелиусу Б. Пилгриму удалось застать свою возлюбленную в библиотеке и объясниться с ней наедине. Глядя во двор через оконное стекло, миссис Бэгшот призналась, что лишь совсем недавно обнаружила вторую пачку его писем, найдя их после смерти отца в ящике для сигар. Она унесла их в сад, чтобы там прочитать, и только дрозды слышали ее рыдания.

– Думала, вы разлюбили меня, ведь я так и не получила от вас больше ни одного письма.

Миссис Бэгшот отвернулась от окна, и они молча смотрели друг на друга, представляя себе жизнь, которую могли бы прожить вместе. Глаза англичанки наполнились слезами, и она пошла к карете, а ее обожатель остался один, задыхаясь от слов, которые остались невысказанными.

Когда Корнелиус Б. Пилгрим прибыл в Англию изучать призраков и, к своему ужасу, обнаружил, что миссис Бэгшот уехала в Египет, он совершил паломничество в Хрустальный дворец. Американец нашел там игуанодона, которого немедленно узнал по хранимой в кармане затертой картинке. Ящер был в точности такой же, не хватало лишь анчоуса в его пасти.

– Вы больше так никого и не полюбили? – спросила Минк, немного помолчав.

– У меня не получилось, – ответил гость, опуская голову.

– Так, значит, вы пытались выяснить причину смерти генерала, желая вернуть любимую?

– Да. Но мы почти не разговаривали после ее возвращения.

– Простите меня, мистер Пилгрим, но будь я инспектором полиции, то пришла бы к выводу, что его смерть вам выгодна.

Американец помолчал немного.

– Пожалуй, так и есть, – ответил он и, объявив, что ему нужно подготовить фонограф, встал и вышел из комнаты, не дожидаясь, когда его проводят до двери.

* * *

Принцесса достала из черепаховой коробки сигарету, закурила и вернулась в отцовское кресло. Она откинулась на спинку и затянулась, глядя в пол. Все попытки Минк выяснить, кто убил генерала, так ни к чему и не привели. Может, это сделала графиня, которая, едва смирившись со смертью мужа, услышала от Бэгшота, что ее любимый не погиб, а преспокойно живет с новой семьей? Не испугалась ли она, что ее постыдный секрет выйдет наружу и придется освободить апартаменты во дворце, раз по закону она все еще замужем? И как насчет леди Монфор-Бебб, которая возмущалась шуточками генерала по поводу ее игры на фортепиано? А ведь музицирование помогало бывшей пленнице мириться с чувством вины за то, что она выжила в Первую афганскую войну… Не подтолкнул ли этот грубиян леди Монфор-Бебб к опасной черте, направив к ней торговцев, пусть даже это и была шутка? А может быть, преступление совершила леди Беатрис, считавшая, что генерал убил ее голубей, – свадебный подарок от человека, о любви которого она никому не могла рассказать? Не узнал ли генерал Бэгшот о тайном браке садовника и аристократки и не стало ли ей об этом известно? Если бы он раскрыл всем этот секрет, нарушительницу правил приличия не только изгнали бы из светского общества, но и лишили бы права жить во дворце. Но как могла Минк подозревать этих трех женщин, которых считала своими подругами?

А что, если убийцей был Уильям Шипшенкс, обвинявший генерала в смерти матери? Или садовник, чей тайный брак мог разоблачить Бэгшот? Не пытался ли Томас Траут защитить женщину, которую любил, от публичного позора и утраты жилья, которое сам он никогда не смог бы ей обеспечить? А ведь у него под рукой всегда имелся мышьяк для защиты виноградной лозы от крыс. Но американец мог просто выдумать историю о ссоре садовника с Бэгшотом, чтобы отвлечь от себя внимание, и сам убить генерала, желая заполучить его супругу. А ведь была еще Элис Кокл, которая потеряла работу горничной после того, как хозяин обвинил ее в краже.

Впрочем, убийцей мог оказаться и не заподозренный ею человек. Но кто именно? Принцесса снова подумала о расставании с Пуки, ближе которой у нее никого не было с тех пор, как умерла мать. Минк вдруг пришло в голову, что следовало бы продать изумрудные бабушкины серьги и на вырученные деньги нанять частного сыщика. Просто уму непостижимо, почему она не подумала об этом раньше. В этот момент вошла Пуки, чтобы заменить в вазе цветы, а Минк сидела, не поднимая глаз, не в силах взглянуть на нее. Служанка смущенно посмотрела на свою госпожу, молча взяла вазу и закрыла за собой дверь.

В том, что рассказал Корнелиус Б. Пилгрим, принцессе почудилась какая-то неувязка. Почему миссис Бэгшот начала переустройство своих апартаментов так скоро после смерти мужа, хотя раньше не видела в этом необходимости, несмотря на свой утонченный вкус? Минк нашла объяснение очень быстро. Она затушила сигарету, выбежала из дому и нагнала Корнелиуса Б. Пилгрима у Королевского теннисного корта.

– Если миссис Бэгшот будет заново отделывать спальню мужа, не затруднит ли вас принести мне крохотный кусочек старых обоев? – спросила принцесса. – Узор на них так мне нравится, что хотелось бы найти что-то похожее для Чащобного дома. Его тоже надо бы подновить. Я не хочу беспокоить миссис Бэгшот из-за такого пустяка.

– Конечно не затруднит, – ответил американец, и они пошли к Фонтанному двору.

Минк ждала в крытой галерее, когда он снова выйдет, и гадала, правильно ее предположение или нет.

– Вам повезло, – сказал Корнелиус Б. Пилгрим, вручая ей серебристо-синий обрывок, который он нашел на полу. – Рабочие еще не выбросили мусор.

Вернувшись домой, принцесса зажгла свечу на каминной полке в гостиной и подержала бумагу над огнем. Потом она задула пламя, и по комнате распространился явственный запах чеснока. Ошибки быть не могло. Теперь она знала, в чем дело.

Уже через несколько минут Минк вышла из дому. С крыльца она крикнула Пуки, чтобы та заперла входную дверь и никому ее не открывала. Принцесса устремилась по Моут-лейн. Экскурсанты отрывались от своих путеводителей и провожали ее взглядом. Она теперь знала, как умер генерал, но ей необходимо было выяснить, почему это произошло. Минк вышла на Рыбный двор и направилась по узкому проходу к апартаментам графини. Дверь открыла Элис. Стоя на пороге, она заправляла прядь, выбившуюся из пучка волос у нее на затылке.

– Я всего на пару слов, – проговорила Минк.

– Ее светлость все еще в постели. У нее болит голова после вчерашнего бала, ваше высочество, – ответила девушка.

– Мне нужно переговорить с тобой, Элис. С глазу на глаз.

Улыбка исчезла с лица служанки, она вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь. Поглядывая наверх, на окна чужих апартаментов, Элис прошла по выщербленным каменным плитам в другой конец двора и направилась в сторону Теннис-Корт-лейн. Минк последовала за ней, и вскоре они оказались в одной из заброшенных со времен Тюдоров кухонь, которые давно стали обиталищем летучих мышей.

– Не многие сюда приходят, – сказала служанка, вытирая дубовый стол тряпкой и садясь на него. Внезапно она чихнула.

– Учитывая твое нынешнее состояние здоровья, Элис, это место не слишком тебе подходит, – заметила принцесса.

Горничная удивленно посмотрела на нее.

Минк подняла брови:

– Насколько я понимаю, Элис, ты в положении. Этим, видимо, и объясняется бутылка мышьяка в твоей комнате.

Слеза медленно скользнула по лицу девушки.

Минк дала ей носовой платок и положила руку на ее плечо:

– Ты не первая из служанок, которая хотела бы избавиться от нежеланного ребенка.

Вскоре слезы Элис просохли, и она снова была в состоянии говорить. Бедняжка высморкалась и рассказала, как для нее наступил конец света, когда она узнала о том, что ее ожидает. После гибели отца на железной дороге служанка отдавала половину жалованья матери, которая, кроме нее, растила трех сестер и брата. Опасаясь, что они окажутся в работном доме, если она потеряет место, несчастная просила доктора Хендерсона помочь ей избавиться от ребенка. Но рецепт, который он ей дал, оказался чаем из одуванчиков. Однажды утром, когда девушка пришла занять у кухарки леди Беатрис немного крахмала, госпожа позвонила в колокольчик, и служанка пошла наверх, в гостиную. Элис огляделась в поисках чего-нибудь съестного, заметила бутылку с мышьяком и сунула ее в карман.

– Я так и не воспользовалась ядом, – сказала она, покачав головой. – За это мне пришлось бы гореть в аду.

– Должно быть, для тебя стало настоящей катастрофой опуститься с должности горничной до положения «прислуги за всё», – заметила Минк. – Думаю, у тебя была перспектива стать личной камеристкой своей госпожи.

Служанка вытерла нос:

– Так бы и произошло, если бы генерал не обвинил меня в краже и не уволил. Мне еще повезло, что графиня взяла меня на работу. Однако, заметьте, я обхожусь ей дешево.

Минк посмотрела на девушку.

– Ты еще работала, когда миссис Бэгшот потеряла ребенка? – спросила она.

Элис подняла на нее глаза:

– О‑о‑о, мэм! Это было ужасно.

И она поведала историю, которую хранила в тайне все это время. В тот день, когда миссис Бэгшот должна была родить, вся женская часть прислуги собралась у дверей ее спальни в надежде услышать первый крик младенца. Когда это произошло, они плакали от радости, потому что предыдущие дети миссис Бэгшот рождались мертвыми. Горничные помчались вниз, на кухню, чтобы сообщить счастливую весть о появлении на свет младенца, и это был единственный раз, когда дворецкий счел возможным позаимствовать у хозяина бутылку шампанского, чтобы отпраздновать такое событие.

Несколько месяцев спустя, когда Элис чистила в комнатах лампы и подрезала на них сгоревшие фитили, она раскрыла дверь в гостиную и увидела, как доктор Барнстейбл спускался в прихожую, неся на руках ребенка. Поскольку хозяйки не было дома, а няньку послали с каким-то поручением, девушка удивилась тому, что увидела. Она встала у окна, наблюдая, как доктор торопливо идет по Рыбному двору, и услышала тихое хныканье Изабеллы. Элис бросилась искать генерала Бэгшота и обнаружила его в библиотеке. Тот сидел, уронив голову на руки. По-прежнему сжимая в руках тряпку и ножницы, она спросила его, почему врач забрал девочку. Генерал, вздрогнув, объяснил, что Изабелла внезапно заболела. Доктор Барнстейбл сделал все, что мог, но спасти младенца ему не удалось. Горничная сказала хозяину, что ребенок, должно быть, пришел в себя, когда попал на свежий воздух: она слышала его крик, когда врач уходил. Но Бэгшот настаивал: девушка ошиблась – врач только что выписал свидетельство о смерти. Встав с кресла, генерал велел служанке никогда больше не упоминать об этом, если ей хоть немного жаль миссис Бэгшот. Подобные нелепые бредни могут довести бедняжку до сумасшедшего дома. Несчастная и так слишком чувствительна.

Новость быстро распространилась по дому, и скоро слуги знали, что Изабелла мертва. Когда миссис Бэгшот вернулась с прогулки, все прятали от нее глаза. Генерал немедленно увел жену в спальню. Крик несчастной матери был слышен даже на кухне. Прошло несколько месяцев, прежде чем она снова стала спускаться вниз. Слугам велели никогда больше не упоминать имени Изабеллы.

– К тому времени меня уже уволили, – сказала Элис, сжимая в кулаке мокрый носовой платок принцессы. – Вскоре после того, как врач забрал Изабеллу, генерал обвинил меня в краже брошки миссис Бэгшот, маленького лягушонка с бриллиантовыми глазами. Потом он повел меня наверх и нашел украшение под моей подушкой. Забавно.

– И ты никогда никому не говорила, что слышала плач Изабеллы? – спросила Минк.

Элис объяснила, что она сама начала сомневаться, и ей не хотелось, чтобы миссис Бэгшот угодила в сумасшедший дом из-за ее фантазий.

– Госпожа всегда была ко мне добра. Не то что ее муж. Он поймал меня на Теннис-Корт-лейн однажды вечером, возвращаясь из клуба. Прижал к стене и задрал юбки. От него пахло спиртным.

Удовлетворив свою похоть, генерал объявил: если Элис кому-нибудь пожалуется, он скажет миссис Бэгшот, будто видел некоего солдата, который входил в комнату служанки, когда хозяйка отсутствовала.

– И вот теперь я ношу его ребенка, мэм, и, когда это станет заметно, опять потеряю место, – всхлипнула она.

* * *

Когда Минк вернулась в Чащобный дом, дверь была открыта. Хендерсон стоял в прихожей и разговаривал с Пуки.

– Если вы, доктор, пришли извиниться за свое нелепое поведение прошлым вечером, то простите: у меня абсолютно нет времени вас выслушать. А эта дверь должна быть заперта. Я дала четкие инструкции не открывать ее никому, – проговорила она сердито.

Но терапевт пришел вовсе не для того, чтобы просить прощения за то, что случилось на балу.

– Рассыльный бакалейщика только что сообщил мне, что инспектор Гаппи прибыл лондонским поездом. Он собирается арестовать вашу служанку, – сказал он.

Глава 15

Хуже, чем Гаррис в лабиринте

По-прежнему суббота, 16 апреля 1898 г.

Минк шла по продуваемой холодным ветром крытой галерее Фонтанного двора и думала о предстоящей встрече с вдовой генерала. Разговор ожидался нелегкий. Не обращая внимания на смех экскурсантов, покупавших вишни у продавца фруктов, девушка продолжила путь, хотя сердце у нее сжималось при мысли о том, что ей надо сделать. Принцесса свернула, поднялась по лестнице наверх и оказалась у нужной двери. Постояв, чтобы собраться с мыслями, Минк позвонила. Вышла служанка Дора Каммингс, в траурном платье, и сообщила, что хозяйка не принимает посетителей.

Но Минк настаивала, что ей нужно повидаться с миссис Бэгшот.

– Дело срочное, – сказала она.

Горничная заколебалась, бросила взгляд на шляпку принцессы и отошла в сторону, пропуская гостью. На мраморном полу в холле Минк заметила переплетающиеся инициалы генерала. Служанка провела ее в гостиную, наполненную запахом белых лилий, и отправилась искать хозяйку. Вдыхая этот аромат смерти, Минк подошла к окну, из которого открывался столь привлекательный для многих вид на Темзу. Но стоящая перед ней задача была единственным, что занимало ее в данный момент. Присев на диван, гостья сперва осмотрела современную мебель в стиле движения искусств и ремесел[58], потом старинные обои и поняла, отчего женщина, которую все хвалили за безупречный вкус, не стала их менять.

– Приятно видеть вас снова, – сказала, входя, миссис Бэгшот.

Ее шею закрывал глухой воротник вдовьего платья. Хозяйка подошла ближе и села напротив принцессы. Та вспомнила, как добра была к ней генеральша, когда они с Пуки только приехали в Хэмптон-Корт. На мгновение взгляд принцессы остановился на траурном крепе, из которого была сшита юбка вдовы, после чего она тут же подняла глаза:

– Пожалуйста, примите мои соболезнования, миссис Бэгшот. Ваш муж был так любезен, что устроил для меня экскурсию по дворцу.

Миссис Бэгшот сдержанно улыбнулась в ответ:

– Ему очень нравилось это место. Не многие джентльмены получают от королевы приглашение поселиться в Хэмптон-Корте. Считаю, что нам повезло.

– Надеюсь, вы не думаете, что моя служанка замешана в его смерти. В ходе дознания столько говорилось о пирогах, приготовленных ею!

– Какие только слухи не ходят! Но я не верила им ни минуты, – сказала миссис Бэгшот, качая головой.

Минк откинулась назад:

– Ей не слишком хотелось переезжать со мной во дворец. Прислуга недолюбливает это место.

– Найти хорошую служанку вообще достаточно трудно, а тем более такую, которая согласилась бы здесь жить. У меня было множество горничных, и у каждой имелся тот или иной недостаток, – посетовала миссис Бэгшот.

– Иногда слуги берут у хозяев какие-нибудь мелочи, и проходит немало месяцев, а то и лет, прежде чем поймешь, что эти вещи пропали, – сказала Минк. – Ты ищешь какую-нибудь пару серег и, когда не можешь найти ее, начинаешь думать, что, наверное, сама потеряла эти украшения или их стянул кто-то посторонний. Не хочется верить, что кто-либо из твоих слуг способен на кражу. Насколько я понимаю, у вас возникли подобные трудности с Элис Кокл.

Миссис Бэгшот ответила не сразу.

– Муж нашел мою брошь у нее под подушкой. Я и подумать не могла, что ее взяла эта девушка. Решила, что драгоценность подложила туда какая-нибудь другая горничная. Вы, конечно, слышали, какая мелочная зависть порой царит между слугами. Я в то время была нездорова. У меня просто не хватило сил вмешаться. Но я очень обрадовалась, когда леди Бессингтон предложила место моей бывшей служанке.

– Этим утром я разговаривала с Элис, – сказала Минк. – Она утверждает, что вы относились к ней очень хорошо.

Миссис Бэгшот нахмурилась и посмотрела в окно:

– Я всегда чувствовала себя виноватой, что не защитила ее. Но голова у меня тогда была занята другими вещами, и я могла думать только о них. Мне и вправду очень нравилась эта девушка.

– Она по-прежнему к вам очень привязана.

– Вот как? – спросила вдова, обернувшись.

Минк кивнула:

– Настолько, что не рассказала, как плакала Изабелла, когда доктор Барнстейбл уносил ее.

Вдова удивленно воззрилась на принцессу.

– Генерал убедил Элис, что ей это пригрезилось, а вы повредитесь в рассудке, если она когда-нибудь вам об этом расскажет, – продолжила Минк.

Миссис Бэгшот приложила руку ко рту.

– Генерал солгал вам о смерти дочери? – спросила принцесса.

Ответа не последовало.

– Вы убили его именно поэтому?

Вдова не вымолвила ни слова.

– Миссис Бэгшот, полицейские пришли арестовать мою служанку, а она совершенно не виновата. Я знаю, что обои в комнате вашего мужа содержат мышьяк.

Вдова некоторое время смотрела в глаза гостье, потом опустила взгляд на свои сложенные руки.

– Да простит меня Бог, – прошептала она.

Миссис Бэгшот подняла голову и снова посмотрела в окно. Она призналась, что никак не могла понять, почему ей не удается выносить плод. Иногда он умирал в ее утробе раньше, чем она осознавала, что беременна.

– Но боль, вызванная гибелью недоношенных детей, – продолжала миссис Бэгшот, – исчезла, как только появилась на свет Изабелла. Девочка принесла мне такую радость, какую я прежде и представить не могла. Я даже забыла про свое одиночество в браке.

Именно мать первая заподозрила, что дочь ничего не видит. Изабелле тогда не исполнилось и трех месяцев. Вызванный доктор Барнстейбл подтвердил страшную догадку. Когда же миссис Бэгшот стала допытываться о причинах этого несчастья, врач расспросил ее о прежних неудачных беременностях, задав ряд интимных вопросов.

– Он некоторое время молчал, затем повернулся ко мне и с откровенностью мясника заявил, что я, вероятно, страдаю от постыдной болезни. Я спросила, как это возможно: ведь я никогда не изменяла мужу. Теперь мне понятно, какой это был глупый вопрос. До сих пор не знаю, от кого он заразился. Это мог быть кто угодно – и девушка в изящной шляпке, которую он повстречал в Уэст-Энде, и одна из тех женщин, которые слоняются у Трофейных ворот. За последние несколько лет я дважды заставала его с горничными. Нетрудно было догадаться: от такого мужа можно ждать чего угодно.

Когда доктор подтвердил, что Изабелла слепая, генерал перестал испытывать к малышке отцовские чувства. «Я думал, с ней все в порядке», – единственное, что он сказал. Опасаясь его вспыльчивого нрава, миссис Бэгшот не сообщила ему о сифилисе и тайком принимала назначенные врачом голубые таблетки с ртутью, пока симптомы заболевания не прошли. Вскоре после того, как доктор поставил их ребенку диагноз, она, вернувшись однажды домой, обнаружила, что никто из слуг не глядит ей в глаза. Миссис Бэгшот сразу поняла: за этим что-то кроется. Муж усадил ее на кровать в спальне и сказал, что сердце Изабеллы внезапно остановилось. Врач только что увез девочку, чтобы избавить мать от созерцания ее мертвого тела.

– Потом я прошла через то, что муж всегда называл «истерической фазой». Я не смогла даже присутствовать на похоронах. Но мои друзья туда пошли. Они рассказали, что все было очень трогательно. Конечно, муж не хотел устраивать публичную церемонию, однако я настояла на своем.

Почти год назад миссис Бэгшот совершенно случайно узнала, что, возможно, Изабелла жива. Женщина спешила домой под дождем, когда заметила промокшего насквозь продавца водяного кресса. Его лоток был почти полон.

– Он казался еще более худым, чем обычно, и я предложила купить сразу весь его товар, чтобы он смог уйти.

Благодетельница, однако, попросила проводить ее до дому, потому что не могла унести весь купленный кресс. Она укрыла торговца зонтом, и они пошли к дворцу по подъездной аллее. Мужчина продолжал благодарить ее, пока они не оказались в Рыбном дворе и он не прочитал ее фамилию на латунной табличке рядом с дверным колокольчиком.

Продавец ждал, пока миссис Бэгшот не вынесет ему несколько монет, а лакей не заберет проданный товар. Но даже когда она велела ему оставить себе сдачу, счастливец не тронулся с места, сказав, что должен кое-что ей сообщить.

– При этом бедняга так на меня посмотрел, что я сразу же провела его в библиотеку.

Сжимая промокшую кепку, благодарный продавец кресса рассказал ей, что, когда у него не было денег, чтобы оплатить ночлег, он обычно шел в Ист-Моулси и спал в тамошнем похоронном заведении в пустом гробу. Однажды ночью, четыре года назад, произошло вот что. Едва он влез через окно в мастерскую, как услышал шум, и встал за дверью. То, что случилось потом, продавец кресса увидел через щель между досками. Вошел ученик гробовщика, неся куль, который положил в крошечный белый гробик, после чего прибил крышку. Когда ученик удалился, непрошеный свидетель вышел из укрытия и посмотрел на привинченную к гробу табличку. Хотя он не слишком грамотен, но фамилию на ней помнит и не забудет никогда, потому что увиденное камнем лежит у него на сердце. Опасаясь, что мистер Блад разгневается, узнав, что кто-то без спроса ночевал у него в мастерской, продавец никому об этом не говорил. Да и не любит он вмешиваться в чужие дела, особенно когда дело касается богатых.

– Я очень обрадовалась такому известию, попросив и дальше хранить его в тайне. После этого я регулярно покупала у него пучки кресса.

Миссис Бэгшот замолчала и снова посмотрела в окно.

– Иногда мне хочется узнать, что положил ученик в гроб. Может, камни или мешок с мукой? Интересно, держал ли он этот груз на руках, прикидывая, весит ли тот столько, сколько положено трехмесячному ребенку? Не брал ли он за образец вес собственного младенца? А что, если я неделю за неделей, год за годом оплакивала свою потерю, возлагая цветы на могилу дохлой кошки, прибитой волнами к берегу Темзы? И сколько денег получил тот человек, согласившись разрушить мою жизнь?

Хозяйка и гостья сидели молча, пока миссис Бэгшот не продолжила свой рассказ.

Она немедленно пожелала встретиться с учеником гробовщика, но оказалось, что мистер Блад выгнал его несколько лет назад и понятия не имел, куда тот после этого делся.

– И я отправилась на его поиски. Мне пришлось обойти почти всех лондонских гробовщиков, прежде чем я нашла адрес дома, в котором бывший ученик снимал комнату. Убедив хозяйку, что я его тетка, получила разрешение пройти к нему и застала его в постели. Разумеется, он все отрицал. Тогда я достала из сумочки пистолет мужа и навела на него. Тут он обмочился от страха и счел за лучшее рассказать правду. Доктор Барнстейбл заплатил ему, чтобы тот положил в гроб тяжесть, соответствующую весу младенца. Ученик гробовщика не знал, зачем это понадобилось тому, и просто принял деньги, которые у него потом украл какой-то карманник. Тогда я взвела курок, предупредив, что, если этот негодяй вновь сделает что-нибудь подобное, я его найду и ему придет конец.

Потом миссис Бэгшот отправилась к доктору Барнстейблу, который тоже все отрицал. Когда же она осмелилась поговорить об этом с генералом, тот заявил, что его жена страдает галлюцинациями, которые являются первым признаком безумия.

– Муж сказал, что, если я буду настаивать на эксгумации, у него не останется иного выхода, как попросить доктора Барнстейбла проверить состояние моего душевного здоровья. И я наконец поняла, что тот во всем этом участвовал. Думаю, вы слышали, что случилось с доктором Барнстейблом?

Минк кивнула:

– Он утонул в Темзе.

– Как раз перед смертью доктор принес мне письмо, а затем исчез. Миссис Неттлшип, его домоправительница, обошла все пабы, разыскивая хозяина. Лодочник нашел тело на следующий день. В карманах утопленника было полно камней. После того как я прочла письмо, это самоубийство меня не удивило. Доктор честно признался во всем. Муж заплатил ему, чтобы он забрал Изабеллу и тайком отдал кому-нибудь. Иначе все догадались бы, что в семье Бэгшотов завелась дурная болезнь. Ведь девочка родилась слепой, а это верный признак сифилиса. Барнстейбл согласился пойти на сделку с совестью не только из-за долгов, но и потому, что генерал угрожал донести о его пьянстве. В письме говорилось, что чувство вины сделало жизнь доктора невыносимой. Он рассыпался в извинениях и, судя по всему, действительно испытывал раскаяние. К сожалению, Барнстейбл не знал, где Изабелла. Он отдал ее какой-то женщине в Ист-Энде, которую выбрал лишь потому, что она была похожа на его сестру. Врач дал ей несколько шиллингов и наказал отнести девочку в приют для слепых.

С моей дочерью могло случиться все что угодно. Той женщине ничего не стоило прикарманить деньги и бросить ребенка где попало. Сначала я просто ходила по Ист-Энду, разыскивая слепую девочку, но это ничего не дало, к тому же меня саму чуть не убили. Оставалось только надеяться, что у той женщины не камень вместо сердца и она сделала именно то, о чем ее попросил доктор Барнстейбл. Поэтому я обошла все приюты и благотворительные учреждения для слепых, сначала в Лондоне, а затем и в окрестностях. Я продолжала искать, надеясь, что разыщу ее… В конце концов мне повезло. Конечно, имя и фамилию девочке изменили, но я узнала ее мгновенно. В молодости муж был настоящим красавцем, и я рада, что она унаследовала лишь внешность отца, но не его наклонности. Сейчас ей четыре года, и, похоже, у нее талант к игре на фортепиано. Я вошла в число попечителей и жертвовала на приют столько денег мужа, сколько могла от него получить.

Миссис Бэгшот взглянула в окно и повернулась к принцессе, которая заметила, что выражение ее лица изменилось.

– Симптомы прежней болезни опять проявились около шести месяцев назад, – продолжала она, глядя на свои перчатки. – Должно быть, муж заразился еще раз. Его невозможно было остановить, когда он хотел войти в мою спальню. Я не смогла бы вынести смерть еще одного ребенка… – произнесла она едва слышно.

Какое-то мгновение миссис Бэгшот смотрела на ковер, затем перевела взгляд на Минк.

– Сперва я не ставила целью убить мужа, – продолжала она свой рассказ. – Мысль об этом пришла ко мне, когда я зашла к леди Бессингтон, еще жившей в этих апартаментах. Та была очень расстроена, поскольку у нее только что погиб редкий папоротник, тонковласник. Она начала коллекционировать растения недавно и пожаловалась, что они всегда гибнут в одной из комнат с видом на реку. Мне это показалось очень странным, и я попросила меня туда проводить. Мы вошли, и графиня рассказала, что там раньше спал ее кот и совсем облез. Тогда она перенесла его подстилку в другую комнату, и ее любимец поправился. Я посмотрела на обои и догадалась, что они изготовлены из бумаги, пропитанной мышьяком. Обои были старомодными, как видно, их наклеили не одно десятилетие назад.

Я уверена, вы слишком молоды, чтобы помнить, как около двадцати лет назад королева сделала выговор некоему джентльмену за опоздание на аудиенцию. Он стал оправдываться, говоря, что всю ночь плохо себя чувствовал из-за зеленых обоев[59] в спальне. В результате проверки в них нашли мышьяк, после чего королева велела избавиться от этих обоев во всем Букингемском дворце. Моя мать сделала то же самое в нашем доме. Но конечно же, мышьяк содержится не только в зеленых обоях. Доктора утверждают, что они могут быть разных цветов…

Миссис Бэгшот помолчала, затем продолжила рассказ:

– Леди Бессингтон всегда переживала из-за больших расходов на отопление ее апартаментов, поэтому я предложила поменяться ими, так как наше жилье было гораздо меньше. Разумеется, муж согласился. Еще бы, ведь здесь такой вид из окон! Да и лорд-гофмейстер не возражал. Он мой дальний родственник. Это помогло. Мне было нетрудно убедить мужа спать в той самой комнате, ведь ее окна выходили на реку. У нас всегда были разные спальни из-за того, что он храпел. Леди Бессингтон никогда не жаловалась на комнату, в которой поселилась я, но мне все равно не хотелось рисковать, поэтому я на всякий случай велела покрыть в ней стены лаком. О такой предосторожности я прочла в одной из моих книг по медицине. Я понятия не имела, сработает ли мой план. Вы, должно быть, читали про людей, умерших из-за губительных испарений, идущих от обоев, но яд действовал не наверняка, а от случая к случаю. До отъезда в Египет я несколько раз слышала, как мужа рвет. Тем не менее я была потрясена, когда получила телеграмму о его смерти. Я ошибалась, думая, что эта весть меня обрадует. Вместо этого я потеряла сознание.

– Вы не думали о разводе? – спросила принцесса.

– Мне была невыносима мысль о тех женщинах, которые станут толпиться на галерее для публики в зале суда, с оперными биноклями и фляжками бренди, словно хищники, пирующие над останками моего брака. – Она помолчала. – Я должна извиниться за то, что во все это оказалась втянута ваша служанка. Если бы ее отдали под суд, я немедленно бы призналась. Не смогла бы жить еще и с таким грузом на совести.

* * *

Когда Минк вернулась в Чащобный дом, она обнаружила в саду констебля, курящего сигарету.

– Инспектор там, – сказал полицейский, кивнув в сторону входной двери.

Обойдя все комнаты, принцесса в конце концов обнаружила инспектора Гаппи на верхнем этаже в тот момент, когда он заглядывал под накрытую чехлом от пыли мебель. Полицейский обернулся, услышав ее шаги, и сразу же потребовал сказать, где прячется служанка.

– Понятия не имею, инспектор. Но я знаю, как умер генерал, – ответила девушка и рассказала, что тот постепенно отравился мышьяком, которым были пропитаны обои, наклеенные на стены его спальни много лет назад неизвестным жильцом. – Я установила это, подержав обрывок обоев над огнем свечи. Когда пламя коснулось бумаги, от нее запахло чесноком. Этот совет хозяйкам я вычитала в каком-то журнале. Конечно, вы должны сделать собственный анализ. Возможно, если бы обои были зелеными, кто-то догадался бы обо всем этом раньше.

Инспектор молча смотрел на нее.

– Надеюсь, вы не собирались произвести арест лишь на том основании, что никого не станет заботить судьба бедной индийской служанки, – сказала принцесса. Она мгновение смотрела на собеседника, а потом добавила: – Кстати, я нашла мою книгу о Шерлоке Холмсе и решила отдать ее вам. Может, пригодится. А теперь, раз моя служанка отсутствует, не станете возражать, если я сама провожу вас до двери?

Когда полицейские наконец ушли, Минк долго сидела в гостиной и глядела перед собой, не в силах поверить, что все, слава богу, закончилось. Она не рассказала инспектору о той роли, которую миссис Бэгшот сыграла в смерти мужа. Если бы та решила все отрицать, доказать что-то было бы невозможно. Но куда больше Минк беспокоило, примет ли судья в расчет поведение генерала.

Принцессе захотелось выпить бренди. Она позвонила в колокольчик и несколько мгновений сидела с закрытыми глазами. Служанка так и не появилась. Девушка внезапно вспомнила, что Пуки все еще где-то прячется, и принялась обыскивать дом. Открывая платяной шкаф, Минк услышала крики экскурсантов и, узнав голос смотрителя, выглянула в окно.

* * *

– У меня там как раз подходящая парочка, они стоят друг друга, – пробормотал Уильям Шипшенкс, когда принцесса заплатила ему пенни за вход. – Вошли, а потом как сквозь землю провалились. Если вы увидите там худую индианку с большими ногами и того доктора, который все перепутал, когда танцевал лансье, выведите их, пожалуйста, наружу. Буду вам очень признателен. Поверьте, они устроили там настоящее столпотворение. Ведут себя в лабиринте хуже, чем Гаррис из книги «Трое в лодке». В какой-то момент за ними шли двадцать четыре человека, думая, что эти двое знают, где выход. К ним присоединились даже швейцарский альпинист и его товарищ из Стэнфордского университета, а ведь они оба картографы. Я зорко приглядывал за этим доктором. У него подозрительный вид. Такой запросто может проделать дыру в кустарнике.

* * *

Пуки понадобилось какое-то время, чтобы до конца осознать, что полицейские не придут ее арестовывать. Принцесса и служанка сидели рядом на диване в гостиной, и Минк в очередной раз объясняла, как умер генерал. Она успокаивала Пуки, говоря, что ей больше нечего бояться. Та спрятала лицо в фартук и зарыдала так, что все ее тело затряслось. Пуки плакала о махарадже, который спас ей жизнь и взял к себе в дом много лет назад, когда до несчастной никому не было дела. Она плакала о матери, которая, скорее всего, умерла бы от потрясения, узнав, что ее дочь повешена. И она плакала о принцессе, которая любит ее так сильно, что избавила от смерти.

– Большинство хозяек уволили бы меня, мэм, – проговорила служанка, вытирая слезы. – Теперь я буду жить, чтобы увидеть вашу с доктором свадьбу. Это сделает меня счастливой. – Пуки уже собралась уходить, но вдруг обернулась, поцеловала Минк в лоб и выбежала из комнаты, быстро закрыв за собой дверь.

Принцесса осталась одна. Она склонила голову, и слезы радости упали на ее платье.

Глава 16

Принцесса и ее «доктор Ватсон»

Воскресенье, 17 апреля 1898 г.

Из-за того что доктор Хендерсон так впечатляюще опозорился во время танцев, миссис Неттлшип больше не заводила речь о его отношениях с графиней. О случившемся на балу унизительном инциденте радостно сообщалось в отчете о маскараде на страницах газеты «Суррей комет». Ее репортер попытался получить комментарий у главного героя вечера еще до того, как номер был сдан в печать, однако экономка закрыла перед носом газетчика дверь. Она заявила, что у терапевта есть более важные дела, чем защищаться от обвинений в том, будто у него не оттуда растут ноги.

Когда доктор сел завтракать, домоправительница положила перед ним пару бесформенных котлет. Не в силах больше сдерживать себя, она заявила:

– Вы так и не использовали ветошь, которую я приготовила, чтобы вы набили гульфик, доктор Хендерсон. Хотела бы я знать, бьется ли у вас сердце.

Терапевт взял в руки нож и вилку.

– Надеюсь, что бьется, миссис Неттлшип, иначе я бы сейчас лежал, уткнувшись лицом в эти котлеты. Если, конечно, это котлеты, – добавил он, с сомнением глядя в тарелку.

– Я имела в виду, бьется ли оно у вас быстрей, чем обычно, – пояснила экономка.

Доктор принялся пилить ножом одну из котлет.

– Я уже приготовился к тому, что пара моих пациентов после минувшего бала перейдет лечиться к гомеопату из Ист-Моулси, если вы это имеете в виду. И я уверен, что на нем был мой цилиндр.

Но экономка не собиралась сдаваться.

– А не могли бы вы, доктор, дать несколько советов, касающихся сердца? – спросила она.

– Я бы посоветовал регулярные морские купания и побольше свежего воздуха. И полный отказ от чая, – ответил терапевт.

Домоправительница сцепила руки:

– А как насчет брака, доктор?

– Я бы не стал на нем настаивать, миссис Неттлшип, но в возрасте двадцати пяти лет замужние женщины могут рассчитывать еще на тридцать шесть лет жизни, то есть на шесть больше, чем незамужние. А смертность среди неженатых мужчин в возрасте между тридцатью и сорока пятью годами составляет двадцать семь процентов, но падает до восемнадцати, если они женаты.

– Ах, доктор! – воскликнула экономка, обнимая Хендерсона. – Я чувствую, что предложение руки и сердца не заставит себя долго ждать!

Хватая ртом воздух, терапевт попытался высвободиться.

– Миссис Неттлшип! – вскричал он, бросая на стол нож и вилку. – Боюсь, у вас чересчур разыгралось воображение. Хотя я очень ценю все, что вы для меня делаете, мои чувства к вам, скорей, напоминают те, которые человек может испытывать к своей тетушке. И заметьте, к тетушке замужней. Я вынужден сообщить, что вовсе не собираюсь просить вашей руки.

Экономка отпрянула.

– Я хлопочу не о себе, доктор Хендерсон, – возразила она, приложив ладонь к груди. – К чему пытаться заполучить ваше сердце, коли оно уже занято. В моей жизни была только одна любовь, к покойному мужу, но мистер Неттлшип теперь на дне моря с русалками. Я имела в виду леди Бессингтон.

Доктор Хендерсон удивленно взглянул на домоправительницу.

– Леди Бессингтон? – переспросил он. – Она значительно старше меня. И дело не только в этом. У нее нездоровое увлечение папоротниками. А кроме того, она еще не заплатила мне за лечение мозолей.

Экономка нахмурилась:

– Так, значит, не она?

– Нет!

– И кто же? – потребовала ответа домоправительница, уперев руки в боки.

– Это не ваша забота, миссис Неттлшип.

Та направилась к двери:

– Надеюсь, что это не принцесса, явившаяся на бал в костюме Джульетты. Она стояла посреди танцевального зала с таким видом, словно из-под самого ее носа только что ушел омнибус…

* * *

Едва доктор Хендерсон возвратился с церковной службы, как миссис Неттлшип распахнула дверь гостиной.

– Доктор, идите скорее! – закричала она. – Там за вами явилась служанка. Говорит, что Элис Кокл рожает и леди Бессингтон просит, чтобы вы немедленно пришли.

Прихватив свой карманный набор инструментов и льняную нить для перевязывания пуповины, врач быстро накинул пальто, надел шляпу и поспешил на улицу. Не было никаких сомнений, что роды начались намного раньше, чем следовало ожидать. Переходя на бег, терапевт подумал, не сделала ли Элис чего-нибудь, чтобы их ускорить.

Миновав стоявшую на Рыбном дворе кучку слуг, которые возбужденно перешептывались, Хендерсон толкнул дверь и попал в апартаменты графини. Пока он искал лестницу, ведущую в мансарду, из спальни, расположенной на первом этаже, до него донесся голос графини:

– Она здесь, доктор Хендерсон!

Тот вошел. Служанка лежала на кровати, ее влажные от испарины волосы прилипли к бледному лбу. Хозяйка сидела у постели, держа девушку за руку.

– Я положила ее в своей спальне, – проговорила леди Бессингтон. – Не могла же я позволить ей взбираться так высоко по лестнице. Увы, никто не сказал мне, что она в положении. Я просто думала, она пополнела.

Врач попросил графиню приготовить ванну с горячей водой и поставить ее рядом с камином. Сняв пальто, он закатал рукава и вымыл руки в тазике, стоявшем на умывальнике. Пока терапевт осматривал Элис, слезы струились по ее щекам и капали на подушку.

– Спасите ребенка, доктор! Я ничего ему не сделала, клянусь! – воскликнула она, глядя на Хендерсона.

Тот попросил графиню привязать полотенце к спинке кровати, чтобы Элис было за что держаться, потом велел роженице повернуться на левый бок и поджать колени. Но это не помогло. Ребенка все равно не было видно.

– Элис, младенец так и не показался. Придется использовать акушерские щипцы, – заявил врач.

Но служанка от этих слов разволновалась еще больше. Девушка, плача, проговорила, что она католичка и нужно крестить младенца по всем правилам, прежде чем пытаться извлечь его на свет божий подобным образом.

– Сейчас не время, Элис, – возразил доктор.

– Но он может родиться мертвым!

Объявив, что скоро вернется, графиня вышла из комнаты и возвратилась с чашкой воды. Хендерсон намочил пальцы:

– Крещаю тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Он отступил назад и повернулся к графине:

– Передайте мне щипцы. Быстрей.

Дрожащими пальцами та достала инструмент из футляра и протянула доктору. Стоны горничной превратились в крики. Графиня наблюдала за происходящим, закрывая рот обеими руками. Наконец показался ребенок. Врач взял на руки крохотную девочку, вытер ей рот и нос салфеткой. Однако та не издала ни звука. Он подул ей на лицо и резко пошлепал рукой. Никакого результата.

– Она мертва! – простонала Элис.

– Передайте мне вон тот кувшин, – велел доктор графине.

Та выполнила его просьбу. Врач взял кувшин и побрызгал водой на девочку.

– Она по-прежнему молчит! – рыдала служанка.

Доктор перевязал и перерезал пуповину, окунул ребенка по горло в стоящую у камина ванну, вынул и снова побрызгал холодной водой на маленькое тельце. Но это не дало ни малейшего эффекта.

– Боже, смилуйся! – встав на колени у кровати, произнесла графиня. Она все еще держала руку служанки, которая тоже начала молиться.

Положив малышку на пеленку, Хендерсон защемил пальцами ее ноздри, прильнул ртом к губкам и осторожно стал дуть. Доктор делал это до тех пор, пока легкие новорожденной не наполнились воздухом. Затем он отпустил нос и подождал, пока воздух не выйдет. Врач повторял это снова и снова, пока не раздалось бессвязное лопотание, а вслед за тем негодующий вопль совершенно здорового ребенка.

* * *

В тот же день, позднее, Минк отыскала дверь, ведущую на Шоколадный двор. Тот располагался рядом с заброшенной кухней, в которой повар мистер Найс некогда готовил горячий шоколад на завтрак Вильгельму III. Три подруги принцессы уже сидели в маленьком внутреннем дворике за накрытым белой скатертью столом, сервированном для чаепития.

– А вот и вы, принцесса! – воскликнула леди Монфор-Бебб, поглаживая лежащего у ее ног рыжего сеттера. – Должна сказать, меня немного разочаровало, что все обошлось без убийства. В здешней затхлой атмосфере только-только повеяло свежим воздухом.

Леди Беатрис передала Минк чайную чашку:

– Я уже предвкушала судебный процесс. Бог весть как давно не пользовалась своей фляжкой для бренди. И очень жаль, что в этом деле не замешан американец. Как вы думаете, есть хоть один шанс, что он кого-нибудь убьет, прежде чем уедет?

Три другие дамы удивленно воззрились на нее.

– Как было умно с вашей стороны найти истинную причину случившегося, – сказала графиня, повернувшись к Минк.

– Полностью с этим согласна, – поддержала ее леди Беатрис.

– Мы очень вами гордимся, – вставила леди Монфор-Бебб. – По крайней мере, нам больше не придется терпеть инспектора Гаппи в его жалком костюмчике. Только представители высших классов имеют право одеваться так плохо.

Графиня подняла свою чашку:

– Слава богу, я никогда не использовала эту комнату в качестве спальни. Просто жутко становится, как подумаю, что я могла оказаться на месте генерала. Нетрудно догадаться, отчего бедная миссис Бэгшот собирается нас покинуть. Она намерена поселиться рядом с приютом для слепых, которому покровительствует. Я буду по ней скучать, но мне понятно, отчего бедняжка не хочет жить здесь. Ведь тут все полно такими ужасными воспоминаниями. – Она протянула руку и взяла со стола миндальное пирожное. – Думаю, сразу несколько здешних обитателей уже послали лорд-гофмейстеру письма с просьбой вселить их в освобождающиеся апартаменты. Уверена, они также настаивают, чтобы дворцовые власти компенсировали им расходы на замену обоев.

Леди Монфор-Бебб повернулась к леди Беатрис:

– Возможно, вам тоже стоит послать запрос. У вас есть шанс жить подальше от призрака Джейн Сеймур и дать отдых своим нервам.

Леди Беатрис покачала головой, красные перья у нее на шляпе заколыхались.

– И не подумаю. Это может ввести в заблуждение моих голубей. Я до сих пор теряюсь в догадках, почему двое из них пропали. Даже спрашивала мясника, не продал ли ему голубей генерал, но торговец утверждает, что это лишь слух, который пустил смотритель лабиринта.

Леди Монфор-Бебб поставила чашку на стол и прокашлялась.

– Думаю, я могу пролить свет на то, что с ними произошло. Увы, мой Веллингтон поймал их и съел на завтрак. Никогда еще не видела на его морде такого виноватого выражения. Он попался, когда я заметила несколько серых перышек, прилипших к его пасти. Уверяю вас, я отчитала его самым строгим образом. Надеюсь, что при вашей доброте вы сумеете простить нас. Ну, посмотрите сами: разве кто-нибудь видел собаку, которая выглядела бы более раскаявшейся?

Веллингтон завилял хвостом.

Леди Беатрис клацнула застежкой на сумочке и вытащила из нее шелковый платок.

– О, я прощаю, – пробормотала она, вытирая глаза. – Хотя на самом деле прощать меня должны вы.

– За что же? Скажите, ради всего святого! – воскликнула леди Монфор-Бебб.

Леди Беатрис вернула платок в сумочку и закрыла ее с громким щелчком.

– За всех торговцев и за помощницу модистки, которые нагрянули в ваши апартаменты. Увы, это было моих рук дело.

– Ваших? – возмутилась леди Монфор-Бебб. Складка кожи у нее под подбородком затряслась.

– Это задумывалось как шутка в День всех дураков. Полагала, вы найдете ее забавной. Ведь жизнь здесь такая скучная. К сожалению, я перепутала даты, – добавила виновница происшествия, хмурясь. – Возможно, с мистером Бладом также получился некоторый перебор. Но вы ведь сами говорили, что псориаз доведет вас до могилы.

Какое-то мгновение леди Монфор-Бебб смотрела на свою приятельницу молча.

– Моя дорогая, ваше сердце очень большое, но, к сожалению, мозг меньше, чем яйцо у зуйка[60], – проговорила она наконец.

Леди Беатрис тряхнула своими накладными локонами и повернулась к графине:

– Наверное, раз у вашей служанки родился ребенок, вы станете искать ей замену? Боюсь, немало намучаетесь, прежде чем разыщете кого-нибудь, кто согласится здесь жить.

– Элис никуда не уходит, – ответила леди Бессингтон. – Она станет работать, как только оправится после родов, а ее мать приглядит за младенцем. Я дала девушке небольшую прибавку, чтобы покрыть расходы на содержание малютки. Готова поспорить, вы никогда не видели такой прелестной крошки.

Леди Беатрис и леди Монфор-Бебб посмотрели на нее с удивлением.

– По крайней мере, если выйдете замуж за доктора Хендерсона, вы получите экономку, хотя, боюсь, она распугает всех визитеров, – сказала леди Беатрис.

– За доктора Хендерсона? – переспросила графиня с полным ртом, не успев дожевать пирожное. – Почему, скажите на милость, я должна выходить за него замуж?

– Разве он не сделал вам предложение на балу, где был одет в костюм Ромео?

Графиня выпрямилась:

– К счастью, нет. И ему не следовало танцевать лансье. Никто не знает, как это делается. Я хорошенько выбранила его этим утром за то, что он прислал мне розы. Бедняга выглядел совершенно ошеломленным и сказал, что ничего о них не знал. Думает, это проделки его экономки. Он рассыпался в извинениях и сказал, что строго с ней поговорит. Я заверила его, что сочту инцидент исчерпанным, если он скостит долг за лечение моих мозолей.

Дверь, ведущая во дворик, открылась. Леди обернулись на ее звук и увидели Корнелиуса Б. Пилгрима.

– Присаживайтесь, мистер Пилгрим, – сказала принцесса. – Могу я предложить вам чая?

Американец отказался, сел рядом с пальмой в кадке и широко улыбнулся.

– Вы выглядите очень довольным собой, – заметила леди Беатрис. – Думаю, вы радуетесь, что вас не арестовали.

– У меня есть поразительная новость, – сказал он. – Уверен, она вам понравится.

Леди Монфор-Бебб окинула его взглядом с ног до головы.

– Позвольте судить об этом нам, мистер Пилгрим, – сказала она.

Американец сообщил, что провел всю предыдущую ночь во Дворе главного плотника со всем своим снаряжением: сетями, веревкой, револьвером, фонографом и сыром чеддер. Все время моросил мелкий дождь. Охотник за привидениями сидел, спрятавшись в углу, вдыхая запах мокрой брусчатки и стараясь ничем не выдать своего присутствия, чтобы его не обнаружил сторож во время очередного обхода дворца или не заметили слуги, милующиеся в укромных местечках со своими подружками. В конце концов он задремал, а когда проснулся, стал свидетелем ужасающего зрелища: сыр скользил в нескольких дюймах от земли в направлении Ворот Сеймур. Американец тут же потянулся за пистолетом, а когда мужество возвратилось к нему, он включил фонограф и начал преследовать сыр. Пилгрим почти достиг дальнего конца двора и уже был готов бросить сеть, когда понял, что сыр уносит не дух, питающий склонность к продукции сомерсетских сыроваров[61], а шайка предерзких крыс. Американец стал преследовать их и тут услышал позади себя ужасный шум. Обернувшись, он увидел две маленькие фигурки призраков. У одного духа в руках была цепь, а другой нес фонарь. Пилгрим замер, глядя на них, пока они перешептывались о чем-то в колеблющемся свете фонаря. Внезапно привидения издали звонкий гнусный смех. От них повеяло холодом, который пробрал Корнелиуса Б. Пилгрима до костей. Поняв, что нужно действовать сейчас или никогда, он сделал несколько шагов по направлению к ним, держа сеть наготове, но призраки услышали звук его шагов и обернулись. Одно ужасное мгновение охотник и привидения смотрели в глаза друг другу, после чего американец снова двинулся в сторону духов. Но призраки бросились наутек, и, когда он достиг места, где они только что стояли, таинственные существа исчезли. Бедняга опустился на колени. Капли дождя стекали ему за ворот. Он был в отчаянии, проведя без сна очередную ночь, принесшую одно только разочарование.

Решив вернуться в Америку, исследователь уже упаковывал оборудование, когда подумал, не записал ли что-нибудь его фонограф. Он завел пружину, и из медного раструба донеслись потусторонние голоса.

Наступила тишина: леди молча уставились на него. Графиня прикрыла рот ладошкой. Наконец, опустив руку, она спросила:

– О чем они говорили? О тайнике со спрятанным в нем золотом? Или о некоем завещании, остававшемся доселе неизвестным?

– А может, о каком-то ужасном преступлении? – выдохнула леди Беатрис, стиснув подлокотники кресла.

Леди Монфор-Бебб предостерегающе подняла руку:

– Не бойтесь открыть нам правду, мистер Пилгрим. Мы смелей, чем кажемся.

Корнелиус Б. Пилгрим заговорил не сразу.

– Это были Пайк и Гиббс, рассыльные здешних торговцев. Они явились сюда в старых простынях и совещались, кого разыграть следующим.

Дамы переглянулись.

– Я перестану давать им на чай, – заявила леди Монфор-Бебб, поглаживая набалдашник трости.

– А я и начинать не стану, – поддержала ее графиня.

– Поздравляю вас, мистер Пилгрим, – сказала принцесса. – Необходимо сообщить об этом газетчикам. Вы станете знаменитостью.

Леди Беатрис протянула американцу тарелку с миндальными пирожными.

– Как все удачно складывается, мистер Пилгрим, – сказала она. – Теперь я уж точно сумею найти горничную. Давно пора было сделать нечто подобное. Представьте, сегодня утром я застала свою кухарку спящей под столом. И позвольте вас заверить, мы все были очень рады услышать, что вы невиновны в смерти генерала. Мы так в вас верили. Вы знакомы с моей дочерью?

Американец слегка улыбнулся и смущенно взглянул на графиню.

– Насколько я понимаю, вы скоро нас покинете, мистер Пилгрим, – сказала леди Монфор-Бебб, поглаживая Веллингтона. – Но вы должны приехать еще раз и нанести визит всем нам. Мы, англичане, терпеть не можем держать камень за пазухой.

* * *

Уже позвонив у двери доктора Хендерсона, Минк вдруг с тревогой подумала, не слишком ли она нарядно одета. По какой-то причине, которую она не могла понять, ей потребовалось куда больше времени, чем обычно, чтобы собраться. К тому же, выходя из дому, она перемерила несколько шляп – и все лишь для того, чтобы поблагодарить доктора, спрятавшего Пуки, когда за ней явилась полиция. В течение нескольких минут принцесса размышляла о том, каким нелепым, должно быть, выглядит ее поведение. Решив наконец, что дома никого нет, она уже собиралась уйти, когда на пороге появилась миссис Неттлшип. Ее рыжие волосы были припорошены мукой. Смерив принцессу удивленным взглядом, она сообщила, что доктора позвали во дворец к пациенту.

– Надеюсь, дело не в том, что вот-вот родится еще один ребенок? – спросила экономка.

Принцесса ответила, что нет.

– Какое облегчение! Эти дети сами не знают, когда им лучше появиться на свет. Некоторые хотят подольше оставаться там, где они есть, а другие так и норовят выскочить из материнской утробы пораньше, вроде той девочки, которой только что разрешилась Элис Кокл. Малютка родилась в рубашке, но доктору, конечно, пришлось с ней повозиться. Настоящая красотка, хоть и недоношенная. Обычно такие рождаются лысыми, как мой покойный мистер Неттлшип. Леди Бессингтон ею просто очарована. Даже оплатила счет. Бедного доктора Хендерсона чуть не хватил удар.

Миссис Неттлшип подошла на шаг ближе и перешла на шепот:

– Надеюсь, доктор извинился за то, что вытворял на балу. Я предлагала ему ветошь, чтобы набить гульфик. Но разве этот человек кого слушает? Да еще надел чулки, которые скукожились, когда я прокипятила их после того, как доктор упал в Темзу. Они-то и были всему виной. Хозяин боялся, что чулки спустятся, а ему надо было продолжать двигаться. Возможно, его неудача в танцах отчасти связана с этим. Ну и конечно, с незнанием па в лансье. Доктор будет мне очень благодарен за то, что я вам это объяснила. Сказать ему, что вы заходили?

* * *

Вернувшись домой, Минк увидела, что ее любимец Альберт сидит в своих красных вельветовых штанишках на ступеньке крыльца. Он оглянулся, моргнул и быстро бросил булку, которую только что ел. Принцесса тут же подхватила его и, приласкав, принялась осматривать, желая убедиться, что ему не причинили никакого вреда. Она хотела поскорее внести обезьянку в дом и позвонила в колокольчик, но дверь никто не открыл. Минк толкнула ее, и она распахнулась. Удивляясь, куда подевалась служанка, девушка вошла в прихожую. Обезьянка по-прежнему сидела у нее на руках, прильнув к хозяйке. Принцесса застала Пуки на кухне. Та несла Виктории блюдце, в которое налила молоко, слегка разбавленное мадерой. Выражение лица у индианки было сосредоточенное, как у служащего Английского банка. Все еще находясь в объятиях Альберта, принцесса села за стол, ожидая объяснений. Пуки рассказала ей, что не захотела отдать обезьянку хозяину бродячего зверинца.

– Махарадже не понравилась бы борода этого человека, мэм, – сказала она.

Пуки спрятала Альберта в багаже, который предстояло перевезти из Лондона в Хэмптон-Корт, а потом устроила ему жилище на чердаке. К сожалению, несколько раз ее питомец сбегал, когда любопытство брало у него верх над осторожностью. Осмотрительность никогда не была свойственна этой обезьянке. Так, во время путешествия Альберта из Индии капитан дал ему плод манго, и счастливец пришел в такой буйный восторг, что свалился за борт. В Хэмптон-Корте ему в особенности полюбились колпаки на печных трубах и, неизвестно почему, здешняя экономка.

Принцесса минуту сидела молча, глядя на служанку, которая пыталась приготовить заливное из птичьего мяса. Внезапно Минк вспомнила, где она видела в последний раз такие большие ноги.

– Это ты пришла на бал в костюме омара? – спросила она.

Служанка подняла голову от плиты:

– Мэм, пойти на маскарад было моим предсмертным желанием. Ведь прежде я никогда не бывала на балах.

Минк нахмурилась.

– А я думала, таким желанием было пойти в Королевский аквариум, – сказала она.

– И это тоже, – ответила Пуки, наливая крепкий бульон в медную форму.

– Но как тебе удалось раздобыть билет?

– Одна из служанок леди Монфор-Бебб стянула их целую пачку и всем продавала. Мне билет купила Элис. Я ей рассказала о своем желании пойти на бал и о том, что оно предсмертное, – призналась служанка, не поднимая глаз.

– Я полагаю, твой партнер в костюме Купидона был продавец кресса?

– Элис купила билет и ему. Я не знала, что он тоже пойдет.

Минк вздохнула.

– Итак, – сказала она, – в течение всего нескольких недель ты не выполнила моего распоряжения продать Альберта, нарушила запрет на визиты поклонников, заставила свозить тебя в Королевский аквариум – последнее из всех мест, куда мне хотелось бы поехать, – и присутствовала на балу для господ, одевшись омаром. Да еще стала подозреваемой в убийстве.

В ответ на каждое из этих обвинений служанка лишь поднимала глаза к потолку.

– Да, мэм, – ответила она, кивнув. – Все это я действительно сделала. Но я не убивала генерала.

– По крайней мере, у меня появился повод завести новую служанку, – пробормотала принцесса.

– Мэм, вы не станете нанимать новую служанку. Она не будет пересказывать вам анекдоты торговца маслом, – не выпуская из рук ложку, возразила Пуки. – И не сможет так хорошо беречь от моли ваш дорогой жакет на котиковом меху.

* * *

Минк читала газету в гостиной. Альберт смотрел на принцессу, сидя на каминной полке. Курительная трубка покойного хозяина торчала у него изо рта. Дверь отворилась, и вошла Пуки со своим шитьем.

– Мэм, у меня было много времени, чтобы подумать, когда я была в лабиринте, – сказала она, садясь на диван напротив хозяйки.

– Это звучит угрожающе, – заметила Минк, опуская газету.

Служанка вдела нитку в иголку.

– Я размышляла о том, как вы были невежливы с доктором Хендерсоном, которого махараджа не одобрил бы в качестве жениха. Но я совершенно счастлива: теперь я знаю, что вы влюблены в доктора, хотя он не умеет танцевать и у него нет денег. И то и другое, конечно, очень плохо. Но мы не должны обращать на это внимание. Никто не совершенен. То, что мужчина может быть идеальным, – заблуждение, свойственное девушкам в период помолвки. Оно развеивается сразу же после вступления в брак. Это уловка природы, чтобы люди не вымерли: ведь когда к женщине возвращается здравость суждений, она уже оказывается в положении.

Принцесса подняла газету.

– Я ни капельки не влюблена в доктора Хендерсона. Никогда не слышала ничего более смехотворного, – сказала она сухо. – Кстати, я собираюсь завести велосипед.

– Вы сменили тему разговора, мэм, а это всегда бывает, когда знаете, что я права, но не хотите этого признать. И в любом случае вы не можете себе позволить такого приобретения.

Минк подняла брови:

– Велосипеды не такие уж дорогие. Они есть у многих.

– Пусть даже так, мэм. Но мясник снова напомнил, что мы должны оплатить его счет. Еще одно письмо пришло из универсального магазина «Маршалл и Снелгроув».

– Подобную покупку я вскоре могла бы себе позволить.

– Мне придется искать другое место, если вы станете ездить в бриджах на этой машине, мэм, – заявила служанка, берясь за иглу. – Я должна думать о своей репутации.

Минк принялась переворачивать страницы газеты, выискивая объявление, которое она недавно в ней поместила, надеясь разрешить свои финансовые затруднения. В нем говорилось: «Ее высочество принцесса Александрина, частный детектив. По всем вопросам обращаться во дворец Хэмптон-Корт». Она посмотрела на своего «доктора Ватсона» с торчавшим из башмака лавровым листом, чтобы отгонять молнии, и на мгновение усомнилась в принятом решении. Взгляд Минк упал на лежавший рядом серебряный портсигар с выгравированной на нем женщиной, которая охотилась на тигров, сидя на слоне, и принцесса тут же поняла, что ей делать.

* * *

Надев изумрудные серьги, Минк вышла пройтись по тем дорожкам, где гуляли многие английские монархи. Вскоре она оказалась в Тайном саду и направилась к так называемой Беседке королевы Марии – спускающейся к Темзе аллее с растущими по обе стороны вязами, ветви которых смыкались наподобие зеленого балдахина. Девушка отвлеклась от своих мыслей, увидев доктора Хендерсона, который шел ей навстречу. Он поднял шляпу, выпуклость на которой свидетельствовала о спрятанном в ней стетоскопе.

– Я хотела бы поблагодарить вас за то, что вы укрыли от полиции мою служанку, – сказала принцесса, когда она поравнялась с доктором. – Большинство людей при подобных обстоятельствах не захотели бы иметь с ней ничего общего.

– Насколько я понимаю, она вам очень дорога. У всех из нас есть слабости.

Принцесса опустила глаза:

– Любить непросто: все, к кому привязываешься, так и норовят вас покинуть.

Доктор Хендерсон помолчал немного.

– Если бы мне посчастливилось завоевать расположение любимой, я никогда не отпустил бы ее от себя, – произнес он, вглядываясь в лицо Минк и пытаясь угадать, какие чувства пробудили у девушки его слова. Потом терапевт добавил: – Правда, я не уверен, что она сочтет меня достойным ее.

Они оба отвели глаза в сторону.

– Я должен извиниться за свое поведение на балу, – кашлянув, сказал Хендерсон. – Вы были такой очаровательной Джульеттой, а я вам испортил весь вечер. Мой учитель танцев сказал, что женщина едва ли простит человека, который выставил ее на балу в смешном виде. Боюсь, он был прав.

Принцесса посмотрела на него и вздернула подбородок:

– Отвечу вам, доктор, словами Капулетти: «Нет, что вы, сядьте, где уж нам плясать!»[62]

– Вы, вероятно, правы, – сказал Хендерсон и опустил глаза. Сделав шаг назад, он пожелал ей приятного дня и, понурив голову, продолжил свой путь к дворцу.

И тогда, глядя доктору вслед, Минк внезапно поняла, что ее сердце принадлежит ему.

– Доктор Хендерсон! – крикнула она, догоняя его быстрым шагом.

Тот остановился и оглянулся.

– Я хотела спросить, не могли бы вы поучить меня ездить на велосипеде? Собираюсь его купить.

И столько нежности прозвучало в ее словах, что они долго стояли молча, не в силах отвести друг от друга глаз.

К тому времени как они закончили прогулку, наступил вечер. Когда Хендерсон провожал Минк домой, она услышала, что компания экскурсантов, покидающая «Королевский герб», горланит песню о домашнем пудинге. Принцесса запрокинула голову, посмотрела на звезды, кое-где скрытые за облаками, и ей почудилось, что все небо усыпано алмазами.

Примечание автора

Последние ордера на вселение в апартаменты дворца Хэмптон-Корт были выданы в 1980‑е годы. Два жильца, получившие свои квартиры по королевской милости, все еще обитают здесь, так же как и многочисленный дворцовый персонал, включая хранительницу виноградника, женщину.

Выражение признательности

Никогда доброта незнакомых людей не бывает столь важна, как при написании романа о таинственном убийстве в Викторианскую эпоху. Когда у меня впервые возник замысел этой книги, я жила на Ближнем Востоке и отправляла по электронной почте вопросы Джону Шифу, историку из Хэмптона. Он очень любезно и быстро присылал мне ответы, один из них даже в канун Рождества, когда я оторвала его от приготовления индейки. Чувствую себя в долгу перед этим джентльменом, о чем и сочла необходимым написать. Многие другие эксперты также потратили немало времени и усилий, отвечая на мои вопросы. Я особенно благодарна профессору Джеймсу К. Уортону, доктору Брайану Парсонсу, доктору Дэниелу Грею и профессору Аластеру Брюсу, кавалеру ордена Британской империи. Я признательна покойному Эрнесту Лоу за его описание дворца, а также историку Саре Е. Паркер, знатоку милостей, дарованных королевой. Я благодарна персоналу дворца за великодушие, проявленное ко мне, когда я вела свои изыскания в Рыбном дворе и во время многочисленных последующих визитов. Особую благодарность я хотела бы выразить Джиллиану Коксу, Энтони Булдингу и больше всех Иэну Франклину – он настоящее чудо. Выражаю сердечную признательность издательству «Даблдей», в особенности моему редактору Элисон Каллахан и, конечно же, моему замечательному агенту Грейн Фокс. В заключение мне хотелось бы с благодарностью упомянуть Британскую библиотеку и библиотеку «Уэллком» – не только за книжные собрания, но и за их горячие булочки.

Сноски

1

Килт – шотландская юбка. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Кэтрин Говард (1520/1525–1542) – пятая жена короля Англии Генриха VIII. Казнена по обвинению в супружеской измене.

3

Томас Уолси (ок. 1473–1530) – канцлер Английского королевства в 1515–1529 гг.; архиепископ Йоркский с 1514 г.; кардинал с 1515 г. До 1529 г. считался самым могущественным человеком в Англии после короля Генриха VIII.

4

Догкарт – высокий экипаж с парой диванчиков с подлокотниками и ящиком для собак под сиденьями.

5

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения.

6

Драгоман – переводчик при европейском посольстве или консульстве в странах Востока.

7

Майкл Фарадей (1791–1867) – английский физик-экспериментатор и химик.

8

Ланселот Браун (1715–1783) – английский ландшафтный архитектор, крупнейший представитель системы английского (пейзажного) парка, которая господствовала в Европе до середины XIX в.

9

Антонио Веррио (1639–1707) – итальянский исторический живописец, работавший во Франции, затем в Англии более тридцати лет на службе у британских монархов.

10

Биллингсгейтский рынок – во времена действия романа считался крупнейшим рыбным рынком в мире.

11

Гринлинг Гиббонс (1648–1721) – выдающийся английский резчик по дереву, скульптор.

12

Андреа Мантенья (ок. 1431–1506) – итальянский художник, представитель падуанской школы живописи.

13

Джанфранческо I Гонзага (1395–1444) – пятый народный капитан Мантуи из семейства Гонзага, первый маркграф Мантуи. Вошел в историю как покровитель искусств.

14

Джейн Сеймур (ок. 1508/1509–1537) – третья жена короля Англии Генриха VIII, мать короля Эдуарда VI.

15

Дворец Хэмптон-Корт был построен кардиналом Уолси и потом подарен им Генриху VIII.

16

Улица в Мэйфере, центральном лондонском районе, известная своими ателье, где шьют высококачественную одежду.

17

Великая выставка – Первая Международная промышленная выставка, была проведена в лондонском Гайд-парке, в специально выстроенном Хрустальном дворце, в 1851 г.

18

Депрессор – металлическая пластина, которой врач прижимает язык пациента для осмотра горла.

19

Фейджин – глава воровской шайки из романа Чарлза Диккенса «Приключения Оливера Твиста».

20

Боудикка (ум. 61) – предводительница бриттского племени иценов, возглавившая антиримское восстание.

21

Парк на площади в 340 гектаров в центре острова Манхэттен в Нью-Йорке.

22

Bagpipes – волынка (англ.).

23

Маранта – народное название: стреловидный корень; марантовый крахмал относится к общеукрепляющим средствам.

24

Восстание сипаев (также Индийское народное восстание, Сипайское восстание) – мятеж индийских солдат против жестокой колонизаторской политики англичан в 1857–1859 гг.

25

Норфолкская куртка – мужская однобортная куртка с двумя нагрудными карманами.

26

Описывается в «Рождественской истории» Ч. Диккенса, где призрак посещает скрягу Скруджа.

27

Уайтчепел – район Лондона, известный тем, что там происходили убийства, приписываемые маньяку Джеку-потрошителю.

28

Наоборот (фр.).

29

Вино, простоявшее 24 часа в сосуде из сурьмы, использовалось как лекарство.

30

Птеридомания – шутливый термин, означающий пристрастие к папоротникам, к узорам из них и т. д., распространившееся в Викторианскую эпоху.

31

У каждого шотландского клана своя расцветка материи, из которой шьют килты.

32

Торт, в который все ингредиенты кладут по фунту или поровну.

33

Персонаж средневековой немецкой легенды, согласно которой музыкант избавил город Гамельн от крыс, а магистрат отказался заплатить ему; тогда музыкант увел за собой городских детей, сгинувших затем безвозвратно.

34

Имеется в виду оперетта У. Гилберта и А. Салливана «Пираты из Пензанса», которая пользовалась большой популярностью.

35

Звонок, призывающий членов парламента принять участие в голосовании; устанавливался не только в здании парламента, но и в близлежащих офисах, ресторанах, пабах и т. п.

36

Гульфик – в западноевропейском историческом костюме часть мужских панталон, пристегиваемая к поясу и прикрывающая гениталии.

37

Лансье – вид кадрили, состоящий из пяти фигур.

38

Уильям Моррис (1834–1896) – английский дизайнер, художник и поэт.

39

Флердоранж (фр. fleur d’orange) – белые цветы померанцевого дерева, а также искусственные цветы такого же вида (в ряде стран – принадлежность свадебного убора невесты).

40

Музей Южного Кенсингтона – ныне Музей Виктории и Альберта; изначально создавался как музей декоративного искусства и дизайна.

41

Сладкое блюдо из рисовой муки со взбитыми белками и лимонным соком.

42

Британия – персонифицированный символ Великобритании в виде женщины в шлеме с гербовым щитом и трезубцем Посейдона; помещался на английских монетах.

43

Напиток из красного бордо, хереса амонтильядо и ликера мараскин с лимоном, сахаром и содовой водой.

44

Галоп – парный бальный танец, отличающийся скачкообразными движениями в стремительном темпе.

45

Порция – героиня пьесы У. Шекспира «Венецианский купец».

46

Монах Тук – герой легенд о Робин Гуде.

47

Регентство – период в истории Англии с 1811 по 1820 г., в течение которого принц-регент, будущий Георг IV, правил по причине недееспособности Георга III.

48

Елизаветинская эпоха – время правления королевы Елизаветы I (1558–1603).

49

Ловкий Плут – прозвище лондонского карманника, персонажа романа Ч. Диккенса «Приключения Оливера Твиста».

50

Раствор Фаулера – однопроцентный раствор мышьяковистокислого калия; некогда применялся как лекарство от многих болезней, но затем вышел из употребления из-за большого количества побочных эффектов.

51

Трайфл – сладкое блюдо: бисквит с миндалем, часто с вареньем, пропитанный вином, залитый заварным кремом и взбитыми сливками.

52

Уолтер Рейли (1552/1554–1618) – фаворит Елизаветы I, путешественник, писатель и историк; известен тем, что основал первую английскую колонию в Америке, откуда вывез табак и картофель и ввел их в употребление в Англии.

53

Принцы, погибшие в Тауэре, – сыновья английского короля Эдуарда IV, малолетние Эдуард V (1470–1483) и его брат Ричард Йоркский (1473–1483), по одной из версий убитые по приказу Ричарда III.

54

Фонограф – первый прибор для записи звука, изобретенный Т. Эдисоном в 1877 г.

55

Варится из телячьей головы и мозгов, воспроизводящих текстуру черепашьего мяса.

56

Карри из молодого кролика с рисом (фр.).

57

Желе из желатина с добавлением мадеры, воды, сиропа и уксуса.

58

Движение искусств и ремесел – английское художественное движение Викторианской эпохи; его представители занимались ручной выработкой предметов декоративно-прикладного искусства, стремясь к сближению искусства и ремесла.

59

Обои, выкрашенные «парижской зеленью», ядовитой краской, представлявшей собой смешанный ацетат-арсенид меди; плесневый гриб перерабатывал эту мышьяковистую краску в ядовитый газ триметиларсин; в 1860–1870 гг. такие обои были объявлены вне закона в Европе, но в Англии применялись до конца 1880‑х гг.

60

Зуек – небольшой кулик.

61

Деревня Чеддер, по имени которой назван знаменитый английский сыр, находится в графстве Сомерсет.

62

Из трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта», перевод Б. Пастернака (акт 1, сц. 5).

Content

Джулия Стюарт
Тайна голубиного пирога

Список действующих лиц

Глава 1 Слон, похороны и другие плохие новости

Глава 2 Альберта продают в странствующий зверинец

Глава 3 Зловещее появление гробовщика

Глава 4 Губительные последствия домашнего пудинга

Глава 5 Несчастный случай с бланманже

Глава 6 Труп во дворце

Глава 7 Все складывается плохо для служанки

Глава 8 Удовольствие от новых чулок джентльмена и их опасность

Глава 9 Гадание по родинке

Глава 10 Покушение на леди Монфор-Бебб

Глава 11 Секрет Корнелиуса Б. Пилгрима

Глава 12 Предсмертное желание Пуки. Трикси предсказывает дождь

Глава 13 Опасности набитого паклей гульфика

Глава 14 Избыток паштета из анчоусов

Глава 15 Хуже, чем Гаррис в лабиринте

Глава 16 Принцесса и ее «доктор Ватсон»

Примечание автора

Сноски