Людмила Леонидова

Приключения Златовласки в Венеции

Пролог

Автомобиль с тремя очаровательными пассажирками двигался по шоссе на большой скорости, приближаясь к самому удивительному и знаменитому месту в мире, городу на воде — Венеции.

К праздно гуляющей толпе туристов на площади Св. Марка, к бронзовым фигурам, в полдень бьющим в колокол на башне Оролоджио, к столикам, выставленным перед кафе «Флориан». К Венеции, которая не устает от бесконечных праздников, карнавалов, шествий и предается удовольствиям и развлечениям вот уже два столетия подряд.

Подкатив к огромной стоянке на Пьяццале Рома, кадиллак резко затормозил.

— Дальше нельзя, по городу проезд запрещен, — сообщил своим юным спутницам водитель и, махнув рукой гондольерам, скучающим в ожидании пассажиров, стал вытаскивать чемоданы из багажника. — Синьорина Насть я, — сопровождая девушек к причалу, обратился водитель к привлекательной рыжеволосой хозяйке лимузина, — ваша мама просила доставить вас домой на гондоле. Не возражаете?

Девушки переглянулись.

— Может, вы предпочитаете на «вапоретти»? — засомневался он.

— «Вапоретти» — это пароходик, — пояснила Настя подругам.

Белобрысая Дорис замахала руками.

— Я всю жизнь мечтала покататься на гондоле! Так романтично!

— А мне все равно, лишь бы не пешком! — Высокая черноволосая Алена глазами показала на свои тоненькие каблучки и, перешагнув через борт, поморщилась: полы ее легкой норковой шубки коснулись гондолы. — Я здесь не перепачкаюсь?

— Что ты! Гондолы — привилегированный транспорт, раньше их даже покрывали золотом и инкрустировали драгоценными камнями! — возразила Настя.

— Да, что-то не похоже! — Придирчиво рассматривая вытянутую лодку с железным гребнем на носу, засомневалась Алена.

— Пер фаворе, синьорины, — черноволосый итальянец в национальной одежде и причудливой шляпе вежливо размещал девушек на своем судне.

— Вот только шуба тебе не пригодится, осенью здесь почти как летом. — Устроившись на носу, Настя аккуратно поправила складки на мягкой шерстяной юбке и окунула в воду ладонь. — Ой, совсем теплая! — она брызнула в капризную подружку и звонко рассмеялась.

— Фу, сыро! — кутаясь в мех, передернула плечами Алена.

— Давай ее раскачаем! — Дорис, небрежно сбросив форменный кителек, попробовала наклонить гондолу своим худеньким телом.

Шест лодочника сделал пируэт в воздухе и под завистливые взгляды конкурентов-гондольеров веселая компания с хорошенькими пассажирками тронулась в путь.

— Мамочка, почему не встречаешь гостей? Я приехала! — Голос Насти разлетелся по дому, утопая в мягкой старинной мебели. Служанка показала ей на второй этаж. Не снимая строгой формы колледжа, в которой прибыла из Лондона, девушка в два прыжка очутилась наверху, вихрем ворвалась в просторную гостевую спальню и, забыв поздороваться, застыла в изумлении. — Кто это? — глаза Насти, такие же красивые и зеленые, как у матери, широко раскрылись.

Посреди спальни в просторной кровати с витиеватой металлической резьбой лежал незнакомый молодой мужчина, накрытый до подбородка одеялом. Строго очерченный рот, чуть выступающий вперед подбородок, светлая щетина на бледных, почти восковых скулах и правильные черты лица делали его голову похожей на скульптурный барельеф.

Мать развела руками:

— Я ничего о нем не знаю, кроме того, что он русский. — Наталья рассказала дочери, как она подобрала незнакомца на улице. — С ним что-то случилось. Он лежал на тротуаре и звал на помощь… по-русски. Я не могла отказать!

— Бедный! — Настя присела на краешек кровати и сочувственно посмотрела на шрам, который, начинаясь от виска, пересекал лоб юноши и терялся в густой копне светлых волос. — Давно он тут?

— Несколько дней, — ответила Наталья, поправляя белоснежные простыни больному, и добавила: — Доктор говорит, что он в коме, сколько это будет продолжаться, неизвестно.

Настя с огорчением всплеснула руками:

— Как жаль! Я хотела сделать тебе сюрприз и привезла подружек. Дорис прилетела со мной из Лондона. Мы вместе учимся и живем в одной комнате. А Алена, ты помнишь ее, примчалась из Москвы.

Наталья кивнула.

— Мы так спешили на выставку. Она еще не закрылась?

При упоминании о выставке едва уловимая тень беспокойства промелькнула в глазах женщины, она хотела что-то сказать, но смех, донесшийся снизу, отвлек Наталью и осветил круглое лицо приветливой улыбкой:

— Я очень рада тебе и девочкам, — искренне проговорила она. — Думаю они не обидятся, что им придется ночевать в маленьких спальнях.

— Конечно, — заверила Настя. — Прости, что я не предупредила. Наверное, мы будем мешать ему, — дочь кивнула в сторону молодого человека.

— Наоборот. — Наталья посмотрела на юношу. — Врач просил, чтобы при нем больше разговаривали. Знакомая русская речь может вывести его из состояния комы.

Живая и общительная Настя сочувственно дотронулась до руки больного, неподвижно лежавшей поверх одеяла, и тут же энергично заговорила:

— Привет! Меня зовут Настя. Открой глаза!

Незнакомец, как будто под действием гипноза, зашевелился, его веки медленно приподнялись и, увидев перед собой Настю, сидевшую на краешке постели, он впился в нее каким-то странным взглядом. В следующее мгновение он протянул к Насте руку.

— Это ты! Наконец-то я тебя нашел!

От неожиданности девушка вскочила, клетчатый шерстяной берет упал с ее головы, и копна рыжих кудряшек рассыпалась по плечами синего форменного пиджака.

Лицо мужчины ожило, взгляд стал осознаннее, он обвел глазами комнату и, вновь остановившись на девушке, зашептал одними губами:

— Златовласка, как же долго я тебя искал!

— Ты… ты с ним знакома? — Темные брови Натальи взлетели вверх, к гладко зачесанным волосам.

На растерянном личике дочери выступил яркий румянец.

— Н-н-е-ет, — испуганно протянула она. — Может, он бредит?

С трудом приподнявшись на локте, незнакомец вновь потянулся к Насте. Атласное одеяло соскользнуло на пол, обнажив стройное, красивое тело, все в ссадинах и синяках. Он покачал головой:

— Я знал, что найду тебя, — упрямо повторил молодой человек и, глядя ясными глазами на Наталью, из последних сил выдохнул: —…И вас я помню, вы… вы подобрали меня на улице…

— Как загадочно! Просто из серии ужастиков! — прошептала незаметно вошедшая Дорис. Представившись Наталье, она погрозила Насте и с укором доложила: — Теперь я понимаю, почему она в колледже ни на кого не обращала внимания! Он же просто Аполлон!

— Как вас зовут? — Спохватившись, Наталья подошла к больному ближе. — При вас не было никаких документов.

Но незнакомец уже устало откинулся на подушку и вновь закрыл глаза.

— Девочки, где же вы застряли? Я уже распаковала чемоданы! — ворвавшись, Алена оборвала себя на полуслове. Уставившись на лежавшего в постели, девушка пробормотала: — Игорь Саврасов! Откуда он у вас? Он что, болен?

— Ты знаешь его? — хором спросили мать и дочь.

— Конечно, он художник, знакомый моего мужа, — ответила Алена и небрежно добавила: — Он расписывал стены нашего особняка под Москвой.

— Он художник?! Постой, постой. — Наталья озадаченно перевела взгляд на дочь. — Настя, значит, ты все-таки знакома с ним?

— Да нет же, с чего ты взяла? Я вижу его первый раз в жизни!

Наталья решительно тряхнула головой и выдавила из себя мучивший ее все это время вопрос:

— Анастасия, скажи мне, ты позировала ему?

— Я?.. — Прекрасные глаза девушки метнула молнии. — Что ты такое говоришь? Разве я когда-нибудь обманывала тебя? Я правда вижу его первый раз в жизни!

— Но почему тогда картина с твоим изображением, — Наталья как бы размышляла вслух, — под названием «Златовласка» — он ведь, кажется, так тебя назвал, — висит здесь, в Венеции, на Биеннале?! — Никогда не повышавшая голоса на дочь, женщина неожиданно сорвалась: В обнаженном виде!

Настя, ничего не понимая, переводила взгляд с матери на незнакомого молодого человека.

— И фамилия художника… — Наталья медлила, до конца не веря своей догадке. Она еще раз посмотрела на красивого юношу, которого приютила у себя в доме, на растерянных девушек, в оцепенении стоявших у его кровати, на рассерженное, но прекрасное лицо дочери и… вынесла окончательный приговор: — Игорь Саврасов!

— Этого не может быть, — прошептала Анастасия.

1

Несмотря на яркое солнце, искрами переливающееся на снегу, дул ледяной ветер, и картины, которые помещались под навес так называемого вернисажа на Крымском валу, припорашивало снегом.

— Давай выпьем, иначе в сосульки превратимся. — К Игорю подошел черноглазый Тенгиз с бутылкой вина в руке. — Родственники из Грузии прислали.

— Водки бы, — произнес Игорь, глядя на заиндевевшую бутылку и поеживаясь.

— Чем богаты, — насмешливо ответил Тенгиз, пытаясь извлечь из горлышка пробку.

— Подожди минутку. — Игорь показал на группу необычных посетителей, направляющихся прямо к ним по дорожке, вытоптанной среди сугробов. Молодая женщина в белой до пят норковой шубке, двое мужчин в теплых кашемировых пальто. Завершала процессию светловолосая девушка в твидовой коротенькой накидке, без головного убора. На нее было даже холодно смотреть: накидка едва доходила до колен, которые, как два яблока, алели под прозрачными колготками, высокие ботиночки тонкими кожаными подошвами скользили по укатанному льду дорожки.

Они на мгновение задержали взгляд на работах Игоря, затем деловито прошествовали вперед, обошли всех торгующих картинами художников и, вернувшись к закутку, где стоял Игорь, о чем-то заговорили по-французски.

— Что желаете, мадам? — проворный Тенгиз подскочил к даме в белой шубке. — Могу предложить восточные мотивы. — Он показал на свои акварели, написанные в оригинальной манере, которые действительно были достойны внимания. Тенгиз был на этой выставке-продаже завсегдатаем и носом чуял «нужных людей».

Но французы, развернувшись, уставились на картины Игоря.

— Не упусти их, — шепнул Тенгиз другу, — это настоящие покупатели!

Игорь не умел торговать и торговаться, а тем более кого-то уговаривать. Он умел писать. Точнее, он не мог не писать. Поэтому его маленькая мастерская, расположенная почти на чердаке старой пятиэтажки, была переполнена картинами. Директриса жэка, где он много лет снимал свою мастерскую, сейчас взялась ломить с него за это помещение по-черному. Вчера от нее поступило последнее предупреждение: «За неуплату — на улицу!» Игорь страшно расстроился. Куда эвакуировать все картины, знал только один Бог.

Вот Бог-то, наверное, и послал ему этих деловых, судя по виду, покупателей. Но иностранцы не торопились. Светловолосая, вероятно, разогревшись на морозе от собственных эмоций, что-то энергично объясняла даме в шубе, бросая при этом многозначительные взгляды на три любимых картины Игоря. Однако дама с сомнением качала головой.

Художнику было неприятно смотреть, как та морщила свое хорошенькое личико, явно выказывая какое-то неудовольствие относительно его творений. «Если бы не плата за мастерскую, ни за что бы не вышел с ними на улицу», — подумал с тоской Игорь.

Он любил писать как писалось, то есть заранее не придумывал сюжет. Его картины возникали, как музыка. Их невозможно было ни передать словами, ни увидеть непосвященному — только почувствовать! Мажорное сочетание красок рождало образ. Игорь писал только оптимистические полотна. В них всегда присутствовали солнце, ясные чистые тона, много радости, намного больше, чем есть в жизни. Поэтому его картины сразу останавливали на себе взгляд, притягивали зрителей. Но… не педагогов в художественном училище, которое он окончил. Даже изможденное тело угрюмой натурщицы, выглядевшее у всех студентов, словно живые мощи, у него, получалось упругим, как тело спортсменки или балерины.

Старый преподаватель вечно его упрекал за это:

— Опять напридумывал! Если перед тобой покойника в гробу поставить, он у тебя воскреснет!

Как бы ужасно ни выглядела натура, будь то унылый осенний пейзаж, грязная улица с обшарпанными домами, отвратительная тетка с мышиными глазками и крупным носом, — все это на картинах Игоря смотрелось по-другому. Осенняя промозглая слякоть превращалась в золотисто-палевое бабье лето. Серый, без единого деревца фасад здания с облупившейся желтой штукатуркой — в симпатичный, милый сердцу уютный уголок. А женщина… Тут у художника вообще происходило что-то невообразимое! Любая, даже самая неприятная особь женского пола приобретала такую внешность, о которой могла только мечтать: мелкие мышиные глазки он обрамлял темными пушистыми ресницами, оттеняя природный цвет, отчего те делались более выразительными; волосы поднимал вверх или распускал по плечам, в зависимости от отвала лица; губы то раскрашивал бантиком, то обводил их вывернутым пухловатым контуром, и, чуть приоткрывая рот, сосредоточивал внимание на белых красивых зубах, скрывая при этом главный недостаток лица — крупный нос. В общем делал то, на что способен не каждый опытный визажист.

— Ох, Игорь, — очередной раз сокрушался преподаватель в училище, подходя к его мольберту, — тебе бы придворным художником быть!

— Поэтому лучше писать, как Гораций при дворе Августа, — издевался Тенгиз и голосом преподавателя по истории искусств декламировал:

Ему Гораций, умный льстец,

Прислал торжественную оду,

Что другу Августов певец

Желал хорошую погоду.

— Двора нет, — беззлобно огрызался Игорь, получая очередной «неуд».

— Тогда жену ректора изобрази, только перед сессией, — подшучивали над ним сокурсники.

Его абстрактные рисунки начинали оживать, превращаясь то в чудо-поле васильков среди рыжеватой пшеницы, то в белые паруса на безбрежном синем море, но никогда — в черепа, кости, тлен, как у многих, которые пытались подражать сюрреалистам, чтобы прорваться на очередную авангардную выставку и завоевать себе славу модерниста.

Сейчас на лютый тридцатиградусный мороз Игорь вытащил три свои «теплые» картины, все три абстрактные. Одна, по его мнению, отражала уют домашнего очага. «Кухня в воображении голодного Игоря! Летающие блины и веники!» — так обозвал ее Тенгиз. Другая — «Женщина поет», объяснил он сам, — умиротворение розовой дали. Третья — «Рассвет в космосе» — ярко-желтое подобие солнца в прозрачно-фиолетовой Вселенной.

— Сейчас бы твоих блинчиков с картины, — притаптывая на морозе, как всегда, подшучивал над другом Тенгиз.

— И пивка на опохмелку, — добавил пожилой сосед, сидящий с натюрмортами, недружелюбно поглядывая на совещавшихся иностранцев. — Тараторят черт знает что! И так голова трещит!

Наконец девушка в твидовой накидке обратилась к Игорю: слышал ли он когда-нибудь о международных выставках?

Игорь ответил утвердительно, а Тенгиз удивленно присвистнул:

— О, да ты, кажется, важных птиц заловил!

— Мне не птицы, а деньги нужны, — бросил в ответ Игорь.

А девушка продолжала щебетать, действительно, как певчая птица. Мороз в тридцать градусов был ей нипочем. У Игоря же, несмотря на опущенную ушанку, отмерзали уши.

— Не хотели бы вы принять участие в «Документе»? Выставка будет проходить в немецком городе Касселе летом этого года? — осторожно поинтересовалась она.

Игорь удивленно раскрыл глаза. Он знал, что «Документа» — одна из главных художественных выставок. Что она известна своей необычайной прогрессивностью и традиционных экспонатов там почти не бывает. На нее не выдвигают страны-участницы выставок, как на Венецианскую Биеннале. Там выставляется много новых художников. Там Живопись практически отсутствует. В основном видео-, фотографии, конструкции из различных материалов, архитектурные проекты. И даже те, кто награждался на выставке в Венеции, представлены в Германии не картинами, а тем, что послужило источником их вдохновения: снимками, набросками и прочим.

Но Игорь писал достаточно традиционно, и его произведения как бы не очень соответствовали такой авангардной выставке. Часть его картин можно было отнести к абстрактным, но он больше тяготел к классической живописи. Поэтому предложение выставиться на «Документе» в Касселе его удивило.

«Может, они думают найти то, что их интересует, среди других моих работ?» — терялся он в догадках.

Будто прочитав его мысли, девушка в твидовой накидке протянула ему свою визитную карточку, на которой Игорь прочитал: «Симона Кевид. Помощник генерального директора «Документа-10».

— Мы живем в Палас-отеле на Тверской. Разрешите приехать к вам в мастерскую?

— Пожалуйста, — пригласил Игорь.

— Она находится далеко от центра?

— Близко, — удрученно проговорил художник, заранее стыдясь своего скворечника.

Тем временем седовласый мужчина, внимательно присматриваясь к его картинам, явно заинтересовался одной из них, той самой — со щетками и блинами.

— Сколько стоит? — спросил он.

Игорь на мгновение замялся, но подскочивший в ту же секунду Тенгиз выпалил:

— Тысячу долларов, месье.

— На рубли это около шести миллионов? — не торгуясь, произнес мужчина, раскрывая кожаный бумажник. И, обращаясь к своим спутникам, пояснил по-французски: — Повешу в холле. Это будет подарок жене. Она очень просила привезти из России картину.

Когда иностранцы двинулись по единственной расчищенной дорожке, унося с собой картину и оставляя шлейф приятных женских и мужских духов, в закуток к Игорю сбежались торгующие художники. Новость о приглашении в Кассель разнеслась мгновенно. Здесь все знали, что на Венецианскую Биеннале вот так самому попасть невозможно. Туда выдвигали официально: от России, например, Союз художников, от Англии — Британский совет. На этой выставке побеждали Пикассо, Матисс, Миро. Чтобы быть представленным там, нужно… Что для этого нужно, не знал никто. Потому что никому из торгующих здесь Венеция не светила никогда! А вот «Документа» в Касселе имела совершенно другую репутацию. Туда подчас попадали художники, неизвестные даже профессионалам.

— Ах, как вам повезло! Это, наверное, ваша кухня с метелками так их притянула, — воскликнула совсем еще молодая симпатичная девчушка в теплой коричневой дубленке.

— Просто такого у них нэт, — пояснил с гордостью за друга Тенгиз и, обращаясь к Игорю, добавил: — Теперь ты далеко пойдешь. После выставки твои картины вообще бешеные деньги будут стоить.

— По-моему, ты этому месье с кожаным бумажником мою картину тоже не подарил.

— Скажи спасибо, что я вовремя подсуетился, — обиделся Тенгиз. — Я имидж твой поддержал, если бы ляпнул двести или триста, что бы было?

— Что? — пожал плечами Игорь.

— Позор бы на твою бедную голову был! — Театрально вознеся руки к небу, прорычал Тенгиз. — Они тебя на выставку, а ты картинами по двести долларов на хлеб подрабатываешь!

— Ладно тебе! Во все времена художники были нищими.

— Ну уж не такими нищими, как мы. Рафаэль, например, имел несколько дворцов. И Микеланджело расписывал Сикстинскую капеллу не задарма. Так что после Касселя и ты, возможно, разбогатеешь.

— Дворец себе куплю тоже, — с нескрываемой иронией в голосе проговорил Игорь.

— Ну не дворец, — солидно расправив плечи и посмотрев свысока на слушавших их диалог художников, продолжил Тенгиз, — а современную евромастерскую, вместо скворечника своего, куда приятеля с дамами пригласить не стыдно будет.

— Да, — задумчиво протянула девчушка, поеживаясь в своей теплой дубленке, — и что им мои церквушки не приглянулись! Мне бы тоже мастерскую!

— Не расстраивайся, девочка! Когда твой сосед, — Тенгиз показал на друга, — разбогатеет, он приедет из далеких заморских стран сюда, к нам, и, как делали русские купцы, выкатит бочку с вином…

— Кстати, — встрепенулся сосед с натюрмортами, — ты, кажется, к бутылке кого-то приглашал до того, как эти инородцы нагрянули.

Тенгиз укоризненно посмотрел на художника, жаждущего опохмелиться, и прокомментировал:

— Приглашать-то я приглашал, да вовсе не те… А впрочем… — не договорил он. — Ладно, присоединяйся! У моего друга сегодня праздник! — Он разлил свою бутылку. — За его будущее и… — Тенгиз приготовился говорить длинный грузинский тост, но Игорь умоляюще посмотрел на него: пальцы примораживало даже к пластиковым стаканам.

— Не буду, — обидевшись, пообещал Тенгиз, — я только к творческим успехам хотел невесту тебе пожелать, хорошую, восточную!

— Почему восточную? — пригубив вина, поинтересовалась симпатичная девчушка.

— У! — мечтательно закатил глаза грузин. — Это объяснить словами нэвозможно! С восточной женщиной пожить нужно.

— Все ясно, — многозначительно констатировала девочка.

— Я совершенно не имел в виду то, что вы, мадемуазель, подумали, — галантно возразил Тенгиз, и девчушка смутилась. — Знаете, что такое забота и ласка?

— Наверное, знаю, — подтвердила она, застыдясь еще больше от того, что действительно подумала не о том.

— Да, я тоже за восточную женщину, — поддержал мужик с натюрмортами. — У них на Востоке всегда порядок с бабами. Не то что у нас. Вечером тебя и в постельку уложит, и ноги помоет. Утром стаканчик на опохмелку. И никаких вопросов и претензий, а то «где деньги, где деньги?». Правду я говорю, Тенгиз? — разведясь на вчерашнюю выпивку, сердился пожилой художник.

Улыбнувшись и оставив без ответа его вопрос, Тенгиз стал красочно расписывать достоинства восточных женщин.

2

После отъезда французов Игорь обрадовался, как ребенок. Шутка ли сказать — взяли с десяток его работ. А поразмыслив, остыл: ведь они пообещали после отбора жюри выставить не более трех.

— Это возможность продать оставшиеся за хорошие деньги, — почувствовав его разочарование, что не все отобранные картины будут выставляться на «Документе», убеждала Симона.

— А что ты думал? — горячился по телефону Тенгиз, когда Игорь выразил сомнение по этому поводу. — После участия в «Документе» твои картины занесут в компьютерный каталог, и ты сможешь продать их где-нибудь на аукционе.

— На Сотби, — поиронизировал Игорь.

— Был бы у тебя агент — и на Сотби тоже, — заверил Тенгиз.

Закончив телефонный разговор с другом, Игорь помчался расплачиваться с домоуправшей, а потом в супермаркет, чтобы отметить это событие с друзьями. Несмотря на отвратительную вьюжную погоду и гололед, в супермаркете, как в оазисе, уже, начиная от входа с елочками, «царил прекрасный климат бизнеса». Эти слова из рекламы почему-то пришли ему в голову, когда у подсвеченных прилавков самообслуживания юная продавщица неестественным звонким голосом начинала рекламировать товар, до которого он едва успевал дотронуться.

В результате Игорь накупил кучу разноцветных упаковок с незнакомыми ему доселе продуктами. Менее юная кассирша, улыбаясь во весь рот, упаковала все в яркий пакет и выдала чек длинною в простынь. На сумму, которую ему пришлось выложить за все эти вкусности, Игорь мог бы прожить неделю. «Ну ничего, не каждый день меня французы посещают, да еще приглашают на выставку», — подумал художник. Выйдя на ледяную стужу из уютного тепла, он почувствовал, что его знобит. Забежав в аптеку, взял, по совету провизорши, растворимый аспирин «Бауера». Вернувшись домой, как обещал, позвонил Тенгизу.

— Я тут накупил кучу деликатесов: ветчина, креветки, маслинки. Тебе, как любителю вин, — рейнское полусладкое… — Услышав, как друг стонет от наслаждения, он вдруг прервал его кайф: — Только у меня предложение — перенести все на завтра.

— Почему? — страшным голосом вскричал Тенгиз. — Я ведь уже ребят предупредил.

— Мне что-то нездоровится, — признался Игорь, — познабливает, голова болит.

— Я же вчера предлагал тебе надеть мои валенки. Ты видел, как все художники там закутаны, — огорчился Тенгиз.

— Ничего, вот приму аспирин и завтра поправлюсь.

— Ну лечись. До завтра! Будь здоров! — стараясь скрыть разочарование, пожелал Тенгиз.

— Буду, — пообещал Игорь. Приняв таблетку аспирина, он закутался в плед и заснул. Проснувшись через пару часов, Игорь понял, что лекарство не помогло. Голова по-прежнему болела, все тело ломило. Засунув под мышку термометр и увидев, что ртутный столбик превысил отметку «39», он чертыхнулся про себя и подумал: «Как некстати!» И тут же вспомнил, что внизу, на втором этаже, жила старая знахарка. Она даже давала объявления в газету: «Лечу травами».

«Теперь у меня есть деньги, да и на ночь глядя врача не вызовешь, — с трудом шевелил он больными мозгами. — Можно попробовать у бабки, благо два этажа только пройти!» — С пледом на плечах Игорь поплелся по грязной обшарпанной лестнице.

— Завтра будешь, как огурец, — пообещала знахарка, зажимая в руке двадцать долларов и давая взамен какой-то пакетик. — Заваришь кипятком и будешь пить, — шепеляво учила она, — только маленькими глоточками. Сглазили тебя, сглазили, — зловеще повторяла старуха. В полутьме лестничной клетки глаза у нее светились, как у ведьмы. — Лекарство мое с тебя порчу снимет, исцеление и сны чудодейственные принесет… — Шипящий голос гулко отдавался в пустоте лестничных пролетов.

«Какая-то чушь, — отпивая горькое снадобье маленькими глоточками, как учила знахарка, сам себе удивлялся Игорь. — Чего это меня к какой-то колдунье понесло?» Но после выпитого голова сразу сделалась легкой, и его тут же сморил сон.

Снилось ему какое-то сказочное незнакомое место, напоминающее территорию средневекового замка. Перед замком — яркий зеленый газон. А на нем расположился с мольбертом он, Игорь. Было очень жарко, потому что нещадно грело солнце. Неожиданно появилась делегация французов. Впереди шла дама в белой шубе.

«Зачем ей шуба? — думал во сне Игорь. — Когда вокруг зеленеет трава и такой зной? Но в этом что-то есть. На ярко-зеленом — белоснежное пушистое пятно. Надо бы это запечатлеть в красках». Он хотел взяться за кисть, но в это время Симона подскочила к мольберту и, расставив свои длинные худенькие руки, загородила полотно.

— Не рисуй ее! — воскликнула она. — Ты никогда не сможешь это продать! Это будет некоммерческая картина!

Он собрался ей возразить, но французы вдруг исчезли, и в тот же миг появилось нечто потрясающее, воздушно-легкое, свежее и золотистое. Оно приближалось к нему, превращаясь в отчетливую фигуру рыжеволосой девушки, которую Игорь сразу же назвал Златовлаской. Он вновь попытался взяться за кисть, но девушка, дурачась и звонко смеясь, бегала вокруг, не давая ему сосредоточиться. На ней было белое воздушное платье из мелких оборочек и кружев. Глубокий вырез открывал матовые с мелкими веснушками плечи. Он поймал девушку за руку. Запах ее тела пьянил и дурманил голову. Она обвила его шею руками, и так они стояли, прижавшись друг к другу.

— Я нашла тебя, — воскликнула Златовласка.

— Это я тебя нашел, — стараясь не дышать, прошептал он в ответ.

Она, осторожно отстранясь, легко скинула с себя пену кружевного платья… Под ним не было ничего, даже трусиков.

«Почему?» — только успел во сне подумать Игорь, ведь натурщицы всегда долго и нудно снимают с себя все, что у них есть под платьем. То ли стесняются, то ли действительно на них сорок одежек, как на капусте. А она беззаботно и даже бесстыдно смотрела ему прямо в глаза. Молочноматовая кожа, вздернутые выпуклые груди, светлый с золотым отливом пушок чуть ниже пупка, круглый живот и родинка на левом бедре.

«Что со мной происходит? — пронеслась в голове мучительная мысль. — Я не могу начать писать! Я хочу ее! Я обожаю ее всю, ее смех, отливающие медью волосы, ее глаза, бездонные и глубокие, словно омут!»

— Иди ко мне, — тихо позвал он Златовласку.

Она послушно протянула ему руки. Обладать ею было так же восхитительно, как очертя голову погружаться в мир красок, цветов, линий. Он ласкал ее нежное тело, а она страстно отдавалась ему на сочной зеленой траве. Первый раз он предал свою любовь к живописи во имя… любви к женщине.

Резко открыв глаза, Игорь непонимающе огляделся по сторонам: ночной столик, остатки какой-то коричневатой жидкости в стакане. Игорь понюхал ее и вспомнил: «Старуха с нижнего этажа, снадобье, болезнь». Он повертел головой: все в порядке, не болит. Потянувшись, почувствовал, что тело не ломит, напротив — ощутил необыкновенный прилив сил и бодрости. В памяти тут же всплыл странный сон: «Сначала французы, потом Симона, а потом эта потрясающая девушка! — подумал он. — Такая реальная, как будто на самом деле я был с ней!».

Вскочив с постели, Игорь схватил краски и начал лихорадочно писать, припоминая каждую деталь, каждую черточку желанного тела.

Телефонный звонок отвлек его от мольберта.

— Ты как? — с беспокойством спросил Тенгиз.

— Что? — не понял Игорь, с головой погрузившись в работу.

— Поправился? Я вчера звонил тебе, как договаривались. Несколько раз. Решил, если сегодня не отзовешься, приеду без звонка.

Игорь посмотрел на часы. Был полдень. Значит, он работал целые сутки, не замечая ни звонков, ни времени. Да, конечно, ведь «Златовласка» почти готова. Нежась в лучах солнца и любви, она лежала нагая, раскинувшись на траве. Улыбка благоденствия и счастья озаряла ее лицо.

— Ты что молчишь? — забеспокоился Тенгиз.

— Приезжай, — позвал Игорь друга.

— Ты правда здоров? У тебя голос какой-то странный.

Игорь прокашлялся:

— Я же простыл, хриплю, наверное.

— Да, нет. Не в этом дело, — засомневался Тенгиз. — Ну ладно, сейчас приеду.

— Ай-ай! Нехорошо! — покачивая головой, Тенгиз ходил вокруг мольберта с обнаженной «Златовлаской». — Значит, ты меня обманул. Просто новую натурщицу себе завел.

— Нет, ты знаешь, когда я болел, мне приснился сон: иду я по траве, а она навстречу…

— Ага, идешь ты себе по траве…

— По ярко-зеленой, около средневекового замка…

— Ну да, ну да… замка пока не видно, зато она вся из себя, — Тенгиз сделал выразительный жест перед грудью, — появилась в твоем воображении. Поэтому ты каждую черточку так тщательно выписал. Хороша, однако! Ладно, за такую и простить можно. Признавайся, откуда она?

— Из сна, — безнадежно повторил художник, убедившись, что ему не поверили.

Тенгиз внимательно взглянул на друга.

— Ты что-то очень бледный.

— Да, меня сильно лихорадило.

— Когда же ты это успел? — кивая на полотно, удивился Тенгиз. — Тут же работы не меньше чем на месяц.

— Сам не знаю, — признался Игорь, — проснулся, а она тут. — Он постучал по голове.

— А может, тут? — Тенгиз отдернул занавеску, за которой всегда переодевались натурщицы, но, увидев обиженное лицо друга, понимающе произнес: — Наверное, отложим гудеж, ты ведь поработать еще хочешь?

Игорь благодарно кивнул.

— Но за это ты меня с ней познакомишь?

— Обязательно, — пообещал художник, а про себя добавил: — Как только ее найду.

3

Симона позвонила Игорю из Парижа примерно через месяц, предупредив, что скоро приезжает в Москву.

— У меня будет только два дня, поэтому я хочу заранее составить план встреч, — сообщила она. — Какое время для вас удобно? Думаю, что привезу для вас хорошие вести.

— С хорошими приезжайте в любое, — рассмеялся художник, — если вас не смутит беспорядок у меня в мастерской.

Все свое время он посвящал теперь работе над приснившейся мечтой. Он доводил ее до совершенства. Златовласка оживала на глазах. Глядя на нее, казалось, что она вот-вот сойдет с картины и, раскинув руки, закружит по комнате, заливаясь своим счастливым смехом. Настроение молодости, чистоты, красоты усиливалось абстрактным фоном, на котором витали то ли ангелы, то ли птицы счастья. Все это художник выразил сочетанием бело-розовые красок. А воздушное платье принцессы, падающее на нее с небес, — лазурью.

Старательно дописывая детали, Игорь услышал звонок в дверь. Недовольный, что его оторвали, поплелся открывать.

На пороге стояла радостная Симона. Ворвавшись в мастерскую, она всплеснула руками:

— Потрясающе! Великолепная натурщица! Вы гений! Это очень коммерческая картина.

Игорь даже вздрогнул, вспомнив сон. Впервые словосочетание «коммерческая картина» он услышал тогда из уст Симоны.

— У вас есть кофе? Или мы выпьем его где-нибудь в баре, — без перехода предложила она. — Надо серьезно поговорить.

— Кофе есть, — ответил Игорь, соображая, что в бар Симону он пригласить не сможет, потому что деньги от проданной картины подошли к концу: он накупил красок и заплатил вперед за мастерскую, на случай будущего безденежья.

— У меня для вас хорошая новость, — пригубив напиток из расписной кузнецовской чашки, Симона на минуту отвлеклась, внимательно рассматривая фарфор. — Это же настоящая ручная работа!

— Да, — подтвердил Игорь. — Эту роспись делала вручную одна моя знакомая. Она работает на знаменитой Кузнецовской фабрике.

— А чем она знаменита? — сразу заинтересовалась француженка.

— Это длинная история. В девятнадцатом веке русский купец Сидор Кузнецов основал фарфоровую фабрику. Там из привозной фарфоровой массы вручную изготавливают и расписывают посуду. Поэтому она уникальна.

— А где их изделия можно посмотреть?

— Туда несложно съездить. Это недалеко, под Москвой, в Дулево. На фабрике до сих пор хранится дореволюционный кузнецовский каталог. В нем более семи тысяч наименований.

Затянувшись длинной коричневой сигаретой, девушка со знанием дела повертела чашку перед глазами, прищелкивая от восторга языком.

— Кстати, та знакомая рассказывала, — продолжил Игорь, — что известный французский салон несколько лет назад заказал им роспись двадцати восьми тарелок на сюжеты Малевича.

— Да-да, я что-то слышала об этом, кажется, потом каждая тарелка продавалась в отдельности.

— У нас всем высокопоставленным особам преподносят образцы изделий с этой фабрики. Клинтону, например, во время его визита в Москву подарили кузнецовскую тарелку с видом Красной площади, а королеве Елизавете Второй — с Российским гербом.

— Так-так, значит, в будущем можно заказать роспись и с ваших картин тоже? — задумчиво спросила француженка.

Игорь удивленно посмотрел на Симону.

И она, не выдержав, выпалила:

— Жюри отобрало три ваши картины для выставки в Касселе.

Сквозь косую челку густых волос на него смотрели восторженные глаза, ждущие похвалы.

— Я не верю своим ушам. Огромное вам спасибо! — откровенно обрадовался Игорь.

— Не стоит благодарностей. Это моя работа, которую я очень люблю, — стараясь казаться безразличной, произнесла Симона. Но было видно, что она очень довольна и собой и произведенным эффектом. — Поэтому, — Симоне не терпелось высказать то, что вертелось у нее на языке, — я имею к вам сразу… два предложения.

Игорь чуть снисходительно взглянул на девушку, готовую взлететь от переполнявших ее эмоций.

— Какое же первое? — совершенно не предполагая, что за этим последует, спокойно поинтересовался он.

— Продать во Франции на аукционе Леви-Фонтэн вашу «Обнаженную» и…

— Я не собираюсь ее продавать, — резко перебил Игорь и, поняв, что поступает не слишком вежливо, тут же мягко поправился: — У меня ведь нет имени. Кто возьмет на аукцион неизвестного автора?

— Это уж не ваша забота! — высоко поднимая белые бровки, в тон ему возразила француженка. И тоже, не желая напрягать отношений, пояснила: — Видите ли, Игóр, — она твердо произносила его имя с ударением на второй слог, и оно звучало в ее устах, скорее, как Егор. — Этот аукцион в Париже относится к числу второразрядных. Поэтому туда попадают картины не очень известных художников. — Она выдержала паузу. Видя, что Игорь не желает отдавать полотно, Симона продолжила: — Хотя случается, что впоследствии молодые художники, выставлявшиеся на Леви-Фонтэн, становятся знаменитостями. — Выражение его лица изменилось и, воодушевившись, француженка нажала: — У неизвестных художников чаще покупают откровенно натуралистическую живопись, а не абстрактный импрессионизм.

— Но моя картина с элементами абстракционизма, — возразил Игорь.

— Да, в ней безусловно присутствует смешение жанров, но эклектика сейчас в ходу, — не сдавалась Симона. — У вашей «Обнаженной» такой современный облик, а фон стилизован под старину.

— Хорошо, я подумаю, — смягчился художник, глядя, как горячо отстаивает свои позиции Симона. — А вам-то какой интерес со мной возиться?

— Я тоже в некотором роде начинающая, — призналась девушка. — Сейчас работаю в комитете по организации выставки «Документа» в Касселе. Заодно рассчитываю найти своего «гения» и пристроиться агентом по продаже его произведений. В этой связи я выступаю со вторым предложением, а вернее, наоборот — оно должно быть первым. Если у вас нет агента, предлагаю вам свою руку.

Игорь с сомнением посмотрел на француженку.

— А будущим гением вы назначаете меня?

— Относительно ваших способностей мое мнение поддержали те люди, что были со мной в прошлый раз. Они понимают толк к живописи, у них нюх!

— Но у вас в Европе столько именитых художников, — удивился предложению Симоны Игорь.

— У маститых художников давно уже есть свои агенты. Мне же нужно начинать с таких, как вы, — откровенно призналась она. И, видя, что ей уже почти удалось его убедить, добавила: — Я буду работать с вами на очень маленьких процентах. Если бизнес пойдет, процент возрастет.

— А вы непременно хотите взять на аукцион именно эту картину? Может быть, я вам другие предложу, — все еще питая надежду отговорить ее от «Златовласки», уже другим тоном произнес Игорь.

— Я чувствую, что вы, как Сальвадор Дали, который был очарован своей русской женой Галиной, тоже очарованы… ее имя, если не секрет? — улыбаясь, поинтересовалась Симона. Но, увидев, что Игорь не хочет отвечать, замахала руками: — Можете не говорить, если это очень личное. Пусть она будет вашей тайной. Давайте мы назовем ее «Золотой рыбкой».

— Как у Матисса? — спросил Игорь, помня, что художник любил рисовать золотых рыбок.

— Значит, я ее забираю, — как о решенном деле твердо заявила Симона…

— Я бы хотел над ней еще немного поработать. — С сожалением посмотрев на свое любимое детище, Игорь решил потянуть время.

— На мой взгляд, она вполне закончена, — чувствуя его нежелание расставаться со своим творением, заключила француженка. — И, всматриваясь в детали, прошептала: — Как же она мне нравится!

— Я сам просто без ума от нее, — неожиданно вырвалось у художника.

— Не расстраивайтесь, я пришлю вам с картины фотографию.

«Теперь уж точно решит, что это моя любовница, — с грустью подумал Игорь. — Даже про Сальвадора Дали вспомнила. Кто еще из знаменитых рисовал любовниц? Пикассо, кажется. Но «Златовласка» — любимая из моей мечты. Однако разве в это поверят?» И в доказательство несправедливости молвы поинтересовался:

— Вы слышали, что даже мировой шедевр номер один «Джоконда», который всегда считали портретом жены флорентийского горожанина Моны Лизы Джоконды, на самом деле был портретом герцогини Изабеллы Арагонской?

— Да, это чепуха, придуманная новыми исследователями, чтобы прославиться! — беззаботно бросила Симона.

И художник понял тщетность попыток что-либо доказывать.

«Прощай, дорогая! Может, мы с тобой еще встретимся», — глядя в зеленые глаза смеющейся девушки, мысленно проговорил Игорь и снял картину с мольберта.

4

Обойти «Документу» было невозможно. Игорь прилетел во Франкфурт по приглашению жюри выставки, а потом поездом добирался до Касселя. До закрытия выставки оставалось несколько дней. Симона настояла, чтобы он явился сам, потому что его выдвинули на одну из престижных премий. Через два дня должен был состояться последний совет жюри, утверждение и церемониал вручения премий. Игорь знал, что Россию здесь представляет еще один, известный в советские времена художник.

— Очень крутой, — сообщил ему перед отъездом Тенгиз. — Ходят слухи, что за ним мафия.

— Что-то мне не верится. Какая к черту мафия, мы ведь художники, а не торговцы! — возразил он.

— Ну и наивный ты человек, Игоряша, — поучал его Тенгиз. — У него даже кличка имеется — «Седой». При советской власти он спецзаказы выполнял — малевал всяких там внучек да зятьев. Его монументальные полотна дворцы украшали. Когда нас, нищих, милиция в Измайлово разгоняла, его картины во всех художественных салонах на лучших местах висели. За большие бабки продавались. Бедные музеи коллекции старых мастеров в запасниках держали, а его — гения, понимаешь, советской живописи — выставляли! В Манеже персональные выставки организовывал.

— Да, но сейчас времена изменились.

— Времена-то изменились, а связи старые остались! Как он на «Документу» прорвался, все удивляются. Опять же, по слухам, через Союз немецких галеристов.

— Я читал, что там кто-то из бывших гэдээровцев затесался.

— А, ну вот тебе и ответ! «Седой» в свое время обожал по соцстранам ездить, портреты наших послов с чадами рисовать. Пивко попивать. Значит, там его тогда на кого-нибудь и вывели.

— Но Симона сказала, что француженка, которая в этом году возглавляет «Документу», не очень-то немцев жалует. Союз немецких галеристов расшумелся в прессе, дескать, она наносит вред делу.

— Да, я читал, что эта дама придерживается крайне радикальных взглядов. Даже из своих ни одного известного мастера не пригласила.

— Видишь, а россиян удостоила!

— Остренького, наверное, захотелось! В общем, ты меня понял, держись от «Седого» подальше. Он не потерпит, что его, такую знаменитость, с тобой в одну карету посадили.

— Я с ним ни в какую карету не собираюсь садиться.

— Я понимаю, но ты же нэискушенный. — Когда Тенгиз нервничал, он говорил с грузинским акцентом. Окончив с Игорем художественное училище, женившись, он остался в Москве. Но с москвичкой жизнь его не сложилась. Слоняясь по чужим углам, Тенгиз подрабатывал живописью. — Я бы с тобой поехал, да сейчас за дочку в частную школу платить нужно. Так ты имей в виду то, что я тебе сказал, — напутствовал Игоря он на прощание.

Тенгиз был верным другом, на пять лет старше Игоря и всегда опекал его по-братски. Игорь очень ценил их дружбу.

Чтобы осмотреть огромную площадь выставки «Документы» предполагалось месяцы, а может быть, и годы. Поэтому, попав сюда, Игорь решил остановиться на тех работах, которые его интересовали. Ему понравились уличные фотографии Нью-Йорка сороковых годов. Привлек внимание интерьер, утопленные в коробки из цветного стекла раскрытые книги, разложенные на кубах яркие апельсины.

О том, что живая полуголая девушка с раскосыми глазами, сидящая на высоком пьедестале, — тоже произведение искусства, можно было догадаться лишь по толпе людей с фотоаппаратами, плотным кольцом окружившей ее. Коротко стриженная голова с влажными черными глазами и небольшим ртом, расплывшимся в сладкой зазывной улыбке. Золотисто-смуглое тело в позе Будды. Блестящий ручеек бус, заползающих в ложбинку между нагих грудей, с темными, как изюминки, сосками. Лобок красавицы прикрывали дешевые украшения из бусинок, служащих набедренной повязкой. Талию обвивали живые рептилии — змеи, удавы. Вытягивая свои головки, они извивались в такт сладкой восточной музыке, под которую медленно крутился пьедестал с восседавшей на нем укротительницей. Висящий над ее головой плакат гласил: «Искусство как средство социальной психотерапии». Всем желающим девушка предлагала дотронуться или погладить обнаженные части своего тела, тихим голосом повторяя китайскую мудрость: «Если счастье покинуло вас, живите проще — не отталкивайте того, что приходит, не удерживайте того, что ушло, и счастье вновь вернется к вам». Люди завороженно всматривались в девушку. Некоторые отваживались дотронуться до нее. Тогда рептилии поднимали свои головки и желтыми круглыми глазками впивались в смельчаков.

Игорь пошел дальше, вспоминая сеансы массового гипноза психотерапевтов и колдунов в России. Вдруг он увидел череп в шахматную клетку и невольно содрогнулся. Работа была выставлена в мрачном переходе одного из полутемных залов.

— Это самый модный художник, — услышал он позади себя русскую речь.

Игорь обернулся. Перед ним стоял скуластый человек с яйцевидной лысой головой. Он больше походил на боксера, чем на художника или любителя живописи.

— Что, нравится? — вновь обращаясь к Игорю, спросил незнакомец.

Игорь ничего не ответил. Он, вообще, был не очень контактным человеком, к тому же мужчина ему явно не импонировал.

— Ты скоро так же будешь выглядеть, — не дождавшись реакции на свои слова, неожиданно пообещал тот.

Игорь инстинктивно посмотрел по сторонам. Парочка вдали любовалась еще одним шедевром в том же духе.

— Вам что? — враждебно спросил он.

— Сваливай отсюда и мазню свою забирай, — угрожающе прорычал бугай.

— Это еще почему? — вспомнив предупреждение Тенгиза, обозлился художник.

— Мешаешь нам! Понятно?

— Не очень, — бесстрашно глядя в ощеренный оскал, с вызовом ответил Игорь.

— Значит так: сутки на сборы, картины под мышку и — марш домой!

— И что я скажу тем, кто пригласил меня сюда? — пытаясь логикой образумить лысого, поинтересовался художник.

— Скажешь, что жена при смерти.

— У меня нет жены.

— Скажешь, что сам заболел, — не особо утруждая свою фантазию, подбросил тот еще один вариант.

— Ну я заболел, а картины мои что, тоже заболели?

— Если не понимаешь по-хорошему, то заболеешь и ты, и твои картины.

В это время к ним подошел охранник, привлеченный бурной дискуссией на чужом языке.

— Все в порядке? — поглядывая на них, спросил он.

— Все о’кей, алес гут, — противно заухмылялся лысый.

Охранник, еще раз подозрительно осмотрев обоих с ног до головы, медленно прошел в другой зал.

— Так вот, не только заболеешь, а может быть, даже и умрешь. Ферштейн? — прошипел незнакомец.

Но Игорь не сдавался.

— Тебя «Седой» подослал?

— Надоел, — заключил лысый и, стараясь не привлекать внимания, рыкнул: — Срок — до завтра.

Пока Игорь соображал, что бы ему возразить, тот исчез, причем так же неожиданно, как и появился.

Расставшись с лысым, Игорь покинул выставку и зашел в маленькую немецкую пивнушку. Начищенные до блеска деревянные полы, столы, лавки, гомон людей, звон кружек отвлекли его от неприятных размышлений. Он заказал пшеничного пива, о котором часто слышал в Москве от друзей. Это был мутновато-коричневый напиток, по вкусу чуть напоминающий квас. Плотный бармен в синем фартуке, ловко двигаясь между длинными столами, разносил зажаренные на углях, дымящиеся, покрытые корочкой колбаски. Игорь подумал, что с утра ничего не ел. «Духовной пищей сыт не будешь», — вспомнил он слова Тенгиза и, мысленно чокнувшись с ним пивом, заказал порцию немецкого лакомства.

5

На следующий день в Кассель примчалась Симона. Она была необычно взволнована.

— До меня дошли слухи, что кто-то давит на жюри, и оно, почти единогласно настроенное в вашу пользу, вдруг решило отдать предпочтение второму русскому художнику. — Француженка назвала фамилию «Седого». — Вы знаете его? Что это вообще могло бы значить? — задавала вопросы встревоженная девушка.

Игорь удрученно молчал.

Но чуткая француженка что-то уловила в его молчании.

— Игóр, я же ваш агент, — преданно глядя ему в глаза, настаивала Симона. — Мы должны быть ближе, откровеннее. — Ее голос становился громче: — Я чувствую, что вы знаете больше, чем говорите! Если вы мне не доверяете…

— Симона! — Игорь попытался разрядить обстановку. — Вы очень симпатичная, но чересчур импульсивная девушка! Я к вам очень хорошо отношусь. Однако… как бы вам поточнее объяснить… Есть вещи, которые вам не понять!

— Я постараюсь.

Симона сидела у художника в номере уютного немецкого отеля. Устроители выставки не поскупились на дорогие апартаменты, конечно же, не без участия такого настойчивого агента, как Симона.

Дело, стоившее ей почти полгода труда, готово было рассыпаться по причинам, которые знал, но не хотел раскрыть ее клиент, будущий гений. Его работы она собиралась увековечить в изображениях на кузнецовских блюдах. Это был очередной проект Симоны, сейчас она работала над ним.

Закинув ногу на ногу, девушка нервно курила. Светлая челка косо падала ей на лоб, и она то и дело поправляла ее, привычным жестом откидывая с глаз. Симона не слыла красавицей, но, как все француженки, обладала неповторимым обаянием. Было в ней что-то неуловимое и притягательное: тонкие черты лица, живые серые глаза, изящная фигурка. Как подобает людям, имеющим отношение к искусству, а точнее, к миру западных художников, Симона одевалась с большим шармом.

Сейчас на ней был длинный, до колен, шелковый блузон, похожий на маленькое платьице. Расцвеченный серо-бирюзовыми маками блузон точно совпадал с цветом ее глаз. Вся она выглядела как хорошо выполненная абстрактная картинка — из тех, что вешают в комнатах отдыха. Стройные ножки облегали аккуратные башмачки, доходящие до щиколотки.

Живая, участливая, эмоциональная, она с таким воодушевлением отдавалась работе и так старалась изменить судьбу Игоря, что он был тронут и немного смущен.

— Я смотрела сегодня его работы, — возмущалась Симона. — Он бездарь! Его картины — примитивная компиляция, все содрано с чужих работ. Любому, даже неспециалисту это видно невооруженным глазом. А ваши работы без проблем прошли все предварительные отборы, и вдруг…

— Да, с гением вам явно не повезло! — Игорь невольно подлил масла в огонь.

— Неправда, мне очень повезло, — взвилась Симона. — Все признали ваш талант! Вы будете знаменитым! Вы… вы… — Вдруг ее губы задрожали.

Игорь растерялся:

— Симона, только, пожалуйста, не расстраивайтесь так. Я, наверное, действительно плохой объект для агента.

— Нет, хороший, вы замечательный объект, — уже со слезами на глазах прорыдала француженка.

Этого он не мог вынести. Огорчившись, что послужил причиной слез девушки, Игорь вытащил носовой платок и, вытирая крупные, точно жемчужины, капли, стал уговаривать ее, как ребенка:

— Перестань, пожалуйста! Никто не стоит твоих слез! — Игорь даже не заметил, что перешел на «ты». Желая успокоить Симону, он невольно обнял ее, и она, благодарно прижавшись к нему щекой, разрыдалась еще громче, горько выплакивая свои обиды.

Выше на целую голову, художник стоял, беспомощно склонившись над ней, и ее мокрый нос утыкался прямо в его сорочку. Она была настолько близко, что Игорь ощущал, как под тонким шелком одежды беспокойно билось маленькое сердце этой милой француженки.

И вдруг неожиданно для самого себя он почувствовал в ней женщину. Острое желание охватило его. Он прижал к себе Симону, и она с готовностью обвила руками его шею. Игорь осторожно приподнял ей блузу, и она, как ребенок, послушно подняла вверх руки.

Коротенькая серая комбинация, едва доходящая до ягодиц, соблазнительно скрывала округлые упругие груди. Запах духов, исходящий от француженки, дурманил голову. Игорь поднял ее, как пушинку, на руки и, целуя в заплаканные глаза, понес в спальню.

Темно-вишневые простыни благоухали миндалем. Его пальцы осторожно и медленно ласкали хрупкое тело, горевшее и дрожавшее от нетерпения. Он сжал Симону в своих объятиях и, вдохнув аромат молодой женщины, будто провалился в глубокий и бурный ручей.

— Я много слышала о силе русских мужчин, — потянувшись к сигаретам на прикроватном столике, проговорила Симона. Похоже, ее вовсе не смутила их неожиданная близость. Одеяло, соскользнув, обнажило бедра, живот, грудь.

Игорь лежал рядом на спине, положив руки под голову и полузакрыв глаза. Грациозное движение по-кошачьи изогнувшегося тела француженки вновь возбудило в нем желание.

— Ну и как, мадемуазель-эксперт? — ловко перехватив девушку и положив сверху, шутливо поинтересовался он.

— О, — прошептала Симона, страстно целуя его в шею, грудь, живот…

Игорь не мог оторвать ее от себя. Такого наслаждения он никогда еще не испытывал.

— Теперь мы ближе друг другу? — вспоминая упреки Симоны, проговорил он, когда, обессилев от взаимных ласк, они остывали в прохладе бесшумных кондиционеров.

— Тогда я имела в виду другое, — забираясь к нему под мышку, прошептала девушка.

— А сейчас? — поинтересовался Игорь.

— Сейчас, не знаю… Но, если честно, я иногда думала о тебе, — не слукавила француженка, и, помолчав, осторожно полюбопытствовала: — Игóр, эта девушка на картине… твоя…

— Нет, это вымышленный образ, — оборвал он ее.

— Не сердись, я просто хотела тебе рассказать, что уже договорилась выставить ее в Венеции на Биеннале. После Венеции она станет дороже.

Игорь от неожиданности сел.

— Как это тебе удалось?

Симона сделала многозначительное лицо.

— Тебя не смущает, что здесь, в Касселе, я могу ничего не получить?

— Это не имеет значения. Даже то, что тебя выдвигали на премию, уже сыграло свою роль.

Игорь потянулся к телефонной трубке.

— Ты кому?

— Шампанскому, — пошутил Игорь.

А Симона продолжала:

— Сейчас очень благоприятное положение на рынке искусств. Недавно на торгах Кристи и Сотби продали акварели Ван Гога «Сбор урожая в Провансе» почти за пятнадцать миллионов долларов, а гравировальные доски рембрандтовского «Авраама, беседующего с ангелами» за триста тридцать шесть тысяч. Конечно, современным живописцам и не снились такие деньги, но для нас, агентов, это как барометр, понимаешь? Значит, после длительного застоя наш бизнес пошел.

В дверь тихо постучали, и официант вкатил столик. Он приподнял холмик белоснежной салфетки, скрывающей серебряную головку бутылки, и выстрелил пробкой.

— За наши успехи! — провозгласил Игорь.

— И за нас! — добавила Симона. Залпом выпив бокал, она взяла из вазы персик и, надкусив его, как белочка, передними зубами, примостилась на постели, поджав ноги. — Правда, сейчас поговаривают о введении так называемого «права ренты». — Чувствовалось, что незаконченный разговор волновал ее не меньше, чем секс. — Мы, торговцы современной живописью, — с важностью произнесла Симона и взглянула на Игоря, — этого очень опасаемся.

— А что это означает? — спросил он, подливая ей шампанского.

— Это означает, что от каждой перепродажи семье художника, если не прошло семидесяти лет после его смерти, будут отчисляться два-четыре процента от суммы сделки. С учетом налога на добавленную стоимость, это очень невыгодно покупателям и продавцам. Симона, с аппетитом догрызая персик, потянулась к салфеткам, оставленным официантом на столике. — Я посвящаю тебя в проблемы своего бизнеса, но к тебе это пока не относится. А вот когда ты станешь знаменитым…

— То после моей смерти покупатели начнут драться на аукционах за мои произведения. Их будут перекупать друг у друга, и за каждую сделку мои дети станут получать деньги, — закончил он ее мысль и предложил: — За это тоже можно выпить. Мне это нравится.

— А мне нет, — вздохнув, заключила Симона.

— У каждого свой интерес, — пошутил Игорь, размышляя о другом тосте.

— Хорошо бы он не наступал на пятки ни продавцам, ни покупателям.

— Я хотел бы, чтобы твой бизнес процветал, — искренне пожелал художник.

— Спасибо тебе, дорогой, за добрые слова. — Отпив немного искрящейся жидкости, Симона торжественно произнесла: — Наконец пришла очередь сообщить тебе новость, с которой, собственно, я и пришла к тебе. На все твои картины, привезенные сюда, у меня уже есть клиенты!

Художник с благодарностью посмотрел на девушку.

— Тебя интересуют цены? — не поняв его взгляда, вскинулась она.

— Нет, — улыбнулся Игорь. — Я подумал о другом. Ты замечательный агент, и я тебе полностью доверяю. Ты все время радуешь меня, приносишь добрые вести, помогаешь мне, ты… вообще чудесная девушка. Поэтому мне совестно скрывать от тебя… — Игорь помялся. — Как бы это сказать помягче? Тебе надо подобрать другого художника. У твоего будущего гения масса проблем. — И Игорь начал рассказывать ей о русской мафии, о том, что ему угрожали. Но чем подробнее вдавался в суть, стараясь напугать девушку, тем решительнее сверкали ее глаза. — Теперь ты знаешь все, — закончил он исповедь. — И можешь с моего согласия, а точнее, даже по моему настоянию найти другого.

— Потому что в твоем сердце тоже другая? — чувствуя недосказанность, ревниво напомнила она о «Златовласке».

Игорь ничего не ответил.

Симона щелкнула в полутьме зажигалкой.

— Если это все, что ты хотел мне сказать, — промолвила она, многозначительно посмотрев на Игоря, — в Венеции такое не повторится. Я постараюсь уладить это заранее.

— Думаю, что все непросто, — задумчиво произнес Игорь.

— Я сообщу в жюри…

— И в полицию, — с иронией в голосе поддразнил Игорь.

— Не думай, что ваша мафия непобедима! — разозлилась Симона.

— Конечно, и что ваше жюри неподкупно, — взорвался он. — А ко мне ты приставишь, робота-полицейского!

— По поводу жюри не совсем так: ведь каждый член жюри — это живой человек, а не компьютер с глазами. То есть мнение каждого субъективно, и существует много причин, влияющих на его решение. Ты согласен? — Симона, отставив фужер, примирительно юркнула под одеяло.

— Конечно. — Игорь тотчас же растаял, забыв о споре, и обнял девушку.

Но Симона решила его обхитрить. Она вырвалась из объятий Игоря и продолжила:

— Во-первых, жюри многонационально, значит, каждый протежирует своему.

— Россиян в жюри нет, — возразил Игорь.

— Во-вторых, — не сдавалась Симона, оставив без внимания его реплику, — внутренние склоки в мире живописи, зависть, политика… Перечислять дальше?

— Не стоит. — Легко перевернув ее тело в постели и оказавшись сверху, он почувствовал себя победителем.

— Каждый сам даже не подозревает, какое решение может принять под воздействием того или иного фактора, — пробуя бороться, выдохнула из себя девушка. На мгновение ей удалось вырваться из крепких объятий Игоря и она прошептала: — Даже сиюминутного настроения.

«Вот что касается последнего, — полностью овладев ею, Игорь ощущал, что буквально растворяется от ласковых прикосновений француженки, — тут я с вами, мадемуазель, совершенно согласен».

6

Премию в Касселе Игорь не получил. Не дали ее и «Седому». После разговора с Игорем Симона постаралась довести до сведения своей соотечественницы, возглавлявшей выставку, об изменившемся настрое членов жюри. Перед заключительным заседанием комиссии та переговорила с каждым. Результат тайного голосования оказался неожиданным. Россияне не прошли вообще. Но деятельная Симона не унывала, напротив, она восприняла это как маленькую победу. Отобрав у Игоря кроме «Златовласки» еще несколько картин, она стала готовить его к Биеннале.

За это время француженка несколько раз приезжала в Москву. Их отношения внешне выглядели сугубо деловыми. Они вместе выходили в свет, посещали музеи и выставки. Став после Касселя заметной личностью, Игорь получал приглашения на презентации и коктейли. Симона не без удовольствия составляла ему компанию. Никто со стороны не догадывался, что между ними существует нечто большее, чем деловое партнерство. Встречаясь на людях, они держались друг с другом подчеркнуто любезно, но, оставаясь наедине, с жаром предавались любви, чувствуя непреодолимую потребность в близости.

Игорь не интересовался, как и с кем Симона проводит время в Париже. Чего нельзя было сказать о француженке. Как и любой женщине, ей хотелось целиком и полностью владеть предметом своего вожделения. Она пробовала выспрашивать любовника о связях с другими женщинами, но каждый раз ему удавалось уходить от прямых ответов, отделываясь шутками.

В душе Игорь понимал, что их отношения — это путь в никуда и что с Симоной лучше бы иметь чисто деловые контакты. Но всякий раз, когда ее голос раздавался в мастерской, Игоря охватывало страстное желание, и он ничего не мог с этим поделать. Нежная и чуткая, как струнка, француженка послушно откликалась на каждое его прикосновение. Энергичная и твердая в делах, она была податлива в сексе, реагировала на малейшее движение партнера. Это была самоотдача и полное отсутствие эгоизма, что не часто встречал Игорь в других женщинах, с которыми ему приходилось вступать в близкие отношения. Ни одну из них он не любил. Потому что его сердце уже было отдано явившейся во сне Златовласке. Умом он понимал, что это какое-то наваждение, навязчивая идея, бред. «Может быть, обратиться к врачу?» — временами думал он. Но каждый раз, укладываясь спать, молился, чтобы она приснилась ему вновь. Он хотел еще раз услышать ее веселый голос, дотронуться до желанного тела. Оно существовало в его воображении не как бесстыдная нагота соблазнительницы, любовницы, женщины, а как само совершенство, созданное Богом.

7

Наталья остановилась словно вкопанная.

«Этого не может быть! Быть этого не может!» — Она украдкой оглянулась. Посетители выставки, мило улыбаясь, любовались картиной, которая передавала чувства свежести, чистоты, молодости. Красота и совершенство форм обнаженной девичьей фигуры завораживали. Золотисто-каштановые волосы, белоснежные плечи, бежевато-оранжевые соски, рыжие завитушки чуть ниже пупка…

«Анастасия», — шептала одними губами Наталья. Ее маленькая Настя, совершенно голая, то есть нагая, как принято говорить про изображение на картинах. И абсолютно узнаваемая. Даже с родинкой на левом бедре. «Зачем? Кто мог ее заставить позировать в таком виде?» — пронеслось в голове у матери.

Наталья, сорвавшись с места, бросилась прочь. Со стороны казалось, что за ней кто-то гнался. Она протискивалась сквозь плотную толпу посетителей. Поскольку середина недели отводилась на Биеннале для частных просмотров, в центральном павильоне, где располагалась международная экспозиция, было полно народу. Расталкивая людей, женщина продиралась к выходу, напрочь позабыв о своих планах побродить по национальным павильонам, длинным переходам «Аперто».

Выскочив на улицу, Наталья немного успокоилась. Не по-осеннему яркое итальянское солнце светило прямо в глаза. Она подняла голову вверх: покосившиеся от времени дома, крыши с бирюзовым налетом, жалюзи на окнах плотно закрыты. Надвинув солнце защитные очки, как будто кто-то мог прочесть ее мысли, Наталья выбежала узенькой улочкой к причалу. Смешавшись с толпой, села на пароходик и в смятении отправилась домой.

Через двадцать минут она уже нажимала кнопку звонка своего небольшого, но уютного дома, который несколько лет назад приобрела по рекомендации солидной фирмы, торгующей недвижимостью.

Почувствовав запах больших денег русской «бизнес-вумен», да еще коллекционирующей к тому же картины, ей стали предлагать самые дорогие дома на Большом канале.

«Канал Гранде», так его называли итальянцы, струился по центру Венеции змейкой, напоминавшей латинскую букву С. Издавна по берегам канала селилась венецианская знать. Но так как земли было мало, то дома частью своей выходили на сушу, а стены фасадов, державшихся на сваях, казалось, вырастали прямо из воды. Экзотики, о которой мечтали состоятельные покупатели, было тут предостаточно: «Золотой дом» знатного семейства Контарини, готический Дворец Контарини Фазан, где, по преданию, жила Дездемона до того, как ее похитил Отелло, и многие другие достопримечательности. Соответственно и цены на недвижимость в этом районе были просто заоблачными.

Наталье показали дворец, купленный на Большом канале американской коллекционершей, покровительницей авангардистов Пегги Хаггенайм. Сменив нескольких мужей из мира искусств, она так же, как и Наталья, отдала свое сердце Венеции — сказочному городу на воде, с церковью Санта Мария дель Орто на центральной площади Св. Марка, хранящей полотна Тициана и Тинторетто, с торговой улицей Мерчерией, забитой старинными лавчонками, где продавались причудливое венецианское стекло, серебро, кожа, кружева и вышивки. Этот город оказался последней пристанью богатейшей женщины Америки.

«Венецианская Биеналле до сих пор хранит память о ее коллекции авангардистов», — завлекая «новую» русскую поселиться по соседству с дворцом миллионерши, поведал Наталье менеджер итальянской фирмы. И Наталья почувствовала, что каждый житель здесь как бы пропитан духом искусства и всем, что имеет к нему отношение.

Длительные переговоры с фирмой закончились покупкой небольшого, но уютного особняка в центре города — с гостиной, пятью спальнями, офисной частью, отдельным входом и внутренним двориком, который обожала ее дочь Анастасия. На Новый год они покупали огромную елку и ставили ее в собственном дворе. «Как на даче под Москвой, можно до самых небес ежу выбирать», — набрасывая серебряный дождь на высоченную красавицу, радовалась дочурка.

Собственную гондолу, как знаменитая американка, Наталья покупать не решилась. Хотя рассказы о свите миллионерши, одетой в бирюзово-синие одежды — в тон дворцу, будоражили ее воображение.

Дверь ей открыла пожилая горничная-итальянка.

Вбежав в дом, Наталья спросила секретаря, не звонила ли дочь.

— Нет, синьора, она должна звонить вечером, — удивилась вопросу длинноногая Патриция и достала блокнот, чтобы сообщить последние новости.

Но Наталья перебила Патрицию:

— Соедините меня с ней.

Секретарь, почувствовав раздражение в голосе хозяйки, робко возразила:

— Вряд ли она окажется на месте, ведь у нее в это время занятия в колледже.

— Оставьте ей от меня сообщение на автоответчике.

— Синьора… — Патриция вновь открыла блокнот.

— Впрочем, не нужно, я сама… — нетерпеливо отмахнулась Наталья. Она прошла в спальню и, вопреки своей многолетней привычке не ложиться днем, рухнула в постель.

Наталье никогда не везло с мужчинами. Статная, круглолицая, с огромными глазищами и полными алыми губами, в молодости она считалась настоящей русской красавицей. Сейчас годы взяли свое. Наталья раздобрела, лицо еще больше округлилось, но блеск в зеленых глазах не угас и по-прежнему завораживающе действовал на мужчин. Однако обманутая в своих первых чувствах, она старалась держать с ними дистанцию. Хотя, как каждой женщине, ей порой не хватало нежности, ласки, тепла.

Жизнь складывалась так, что те, кто нравился Наталье, ощущали определенную угрозу своей самостоятельности и сторонились независимой женщины. Пугала ее деловая хватка, которая, казалось, преобладала над женской беззащитностью и покорностью. А бабники и проходимцы липли, словно мухи на мед. Распустив павлиньи хвосты, они начинали использовать ее. Наталья не мелочилась — она была богата и щедра. Все, что ей сейчас принадлежало, было результатом нелегкого труда. Кроме небольшой коллекции картин, которую ей удалось сохранить после смерти отца, художника.

В девятнадцать лет она осталась одна с маленькой дочуркой на руках. Муж Василий пользовался в среде художников славой ловеласа, пожирателя дамских сердец и… денег. Он женился по расчету на богатой и видной Наталье — девушке из хорошей семьи. Но, испугавшись рождения ребенка, просто сбежал, прихватив с собой часть уникальной коллекции тестя. Старик не выдержал переживаний и скоропостижно скончался.

После смерти отца любившая искусство Наталья не решилась заняться живописью, а, отдав Настю в ясли, поступила в экономический институт. Получив образование, она нанялась в маленькую фирму бухгалтером. Фирма процветала, а Наталья выбивалась из сил: годовые отчеты, бессонные ночи, дом и ребенок. К тому времени Настя уже ходила в сад и, возвращаясь домой, спрашивала:

— Мамочка, а как зовут нашего папу? Где он?

На что Наталья как-то мимоходом бросила:

— Кот Васька его зовут. — И, вспомнив отливающую золотом копну волос мужа, задумчиво произнесла: — Его зовут рыжий кот.

— Кот? — удивилась девочка, но в то же время как бы удовлетворилась ответом. Однажды Настя вновь обратилась с вопросом:

— Мамочка, а у нашего папы были усы?

— Усы? — совершенно забыв о разговоре, рассеянно переспросила Наталья. — Нет.

Сообразила она только, когда ее Настя принесла домой облезлого рыжего кота.

— Теперь у нас тоже будет папа. Его зовут кот Васька, — заявила дочка. — У Мишки папа летчик, у Маши шофер, а у нас будет кот, — приговаривала Настя, лаская бездомное животное и заворачивая его в любимый ангорский шарф. Непривычный к таким нежностям бродяга, прикрыв глаза, томно мурлыкал от привалившего счастья.

Наталья украдкой смахнула слезу и решила: если у Насти нет отца, то всего остального должно быть вдоволь. Бросив наемную работу, решительная женщина открыла собственную фирму. Знания в экономике принесли свои плоды.

Теперь она владела несколькими престижными бутиками в самом центре Москвы. Ее небольшая фабрика в глубинке России, где мастерицы вышивали и плели кружева, имела оплаченные заказы на год вперед. Материал, нитки и всевозможную галантерею для отделки Наталья лично выбирала в Италии и Германии. Обладая тонким художественным чутьем, она сама создавала эскизы, которые в руках русских искусниц превращались в морозные голубые узоры, украшающие платья невест, или черный ажур, покрывающий плечи кокетливых дам. Ручные кружева и шитье Наталья продавала известным кутюрье в Париже и Риме. Они использовали их как элементы к своим шикарным коллекциям. Одежду с маркой знаменитых домов моделей с удовольствием покупали и требовательные француженки, и российские модницы в бутиках «Натали».

Дом на Большом канале в Венеции и две квартиры, в Москве и в престижном квартале Парижа, — все это теперь принадлежало им с дочерью. Настя ни в чем не нуждалась. Она сама выбрала, где ей учиться после школы. Художественный колледж под Лондоном уже год, как разлучил Наталью с дочерью. Из рыжеволосого шустрого ребенка Настя превратилась в уверенную, способную девушку, унаследовавшую от родителей самые лучшие качества (что редко встречается у детей): красоту, характер, ум. Настя была для матери воплощением самого совершенства. Чистая и неискушенная семнадцатилетняя девушка должна была вот-вот расцвести, превратившись в прекрасную розу с нежными лепестками. Наталья мечтала, чтобы дочь была счастлива в личной жизни. Сама она, замотанная проблемами бизнеса, так и не смогла найти подходящего человека.

По ночам ей часто снился ласковый и сильный мужчина, целующий и жаждущий ее плоти.

Особенно остро она ощутила пустоту и одиночество, когда осталась без Насти в огромной московской квартире. Ее телу так не хватало мужских ласк.

Однажды, просматривая рекламную газету, Наталья наткнулась на объявление: «Окажу услуги обеспеченной женщине не старше пятидесяти лет».

«А может, попробовать? Если нет любимого, то пусть хоть так, — рассудил ее прагматичный ум. — А чем мы хуже мужчин, пользующихся платными услугами?» Однако гордость, подавляя желание, твердила свое: «мужчина-проститутка, мужчина-проститутка…».

Но одиночество становилось нестерпимым, и в какой-то момент мораль уступила чувствам. «Это даже интересно», — подбадривала себя Наталья, набирая указанный в объявлении телефонный номер.

Голос, ответивший на другом конце провода, не понравился ей сразу.

— Вы приглашаете для себя? — усомнился мужчина.

— А для кого я могла бы пригласить? — вопросом на вопрос ответила она.

— Не для мужчины? — с нажимом уточнил говоривший.

Наталья повесила трубку. Ей показалось, что она окунулась в какой-то гадкий, совершенно другой мир.

Но прошло некоторое время, и она вновь позвонила, правда, уже по другому телефону.

— Куда приезжать? — осведомился твердый, уверенный голос.

Отпустив прислугу на вечер, женщина не находила себе места, то и дело поглядывая на часы.

Наконец раздался звонок по домофону, и она, как перед гильотиной, бросила на себя прощальный взгляд в зеркало, висевшее над камином: гладко зачесанные темные волосы, настороженность и тревога в зеленых глазах.

«Может быть, не открывать?» — мелькнула трусливая мысль, но, посмотрев на экран монитора, Наталья увидела симпатичного аккуратного мужчину с выправкой спортсмена или военного. Страх уступил место любопытству.

Через минуту незнакомец стоял в холле, оглядывая дорогую обстановку.

— Здравствуйте. Я думал, что охранник у входа меня насквозь прострелит одним лишь взглядом.

Наталья, чувствуя себя не в своей тарелке, вымученно улыбнулась.

— Я хотел бы, — медленно начал мужчина, — сразу обговорить с вами финансовый вопрос.

— Да-да, — поспешно подхватила она. — Пройдемте в кабинет. — Ей сразу стало легче и привычнее. «Ведь этим же я занимаюсь каждый день!» — подумала Наталья и тут же осеклась, вспомнив, что этот человек — не деловой партнер.

Почувствовав ее неловкость, мужчина сказал:

— Думаю, дело не сложное, мы все решим здесь. — И он назвал цифру.

Наталья автоматически полезла в сумку и, протянув мужчине купюры, придирчиво оглядела его, желая найти причину, чтобы выставить незнакомца вон. Но тот, сняв куртку и по-хозяйски повесив ее на спинку стула, твердой походкой подошел к Наталье. Его взгляд был открытым, ясным, излучавшим одновременно уверенность и какую-то неподдельную простоту, а еще… (Наталья тут же постаралась отогнать от себя это обманчивое впечатление…). В его глазах она прочла нежность. Нежность к ней…

Ее мысли заметались. Она уже не могла выгнать этого человека: крепкая фигура, волевой подбородок, густые брови, чуть окающая речь и какая-то непонятная сила, исходившая от него, подействовали на нее магически.

— Что вы пьете? — его слова как сквозь вату доходили до ее сознания.

— Ничего.

— Может, шампанского? — не обращая внимания на ответ, с нажимом произнес мужчина и направился к бару.

— Лучше джин с тоником, — спохватилась Наталья.

Он разлил по толстым стаканам джин и, добавив немного тоника, вытащил щипцами лед из серебряного ведерка.

Наталья почувствовала, что вся дрожит.

— Льда не надо, мне и так холодно, — каким-то странным голосом попросила она. Присутствие незнакомца наполняло ее безотчетным страхом и лишало воли.

— Как вас зовут? — спросил мужчина, протянув наполненный стакан.

— Наталья…

— Понятно. Дальше не надо. Натали! Подойди ко мне, — вдруг властно приказал он, и женщина повиновалась. — Ближе, еще ближе! Выпей джина!

Сделав глоток, она ощутила, как приятное тепло разливается по всему телу.

Мужчина придвинулся почти вплотную и, медленно расстегнув на ней блузку, начал ласкать и целовать ее мгновенно набухшие соски. Затем его рука умело скользнула под мягкие складки юбки и Наталья, отвыкшая от мужских ласк, вздрогнула, почувствовав, как его пальцы пробрались под шелк кружевных трусиков. Она была полностью в его власти. Ощущение тревоги не покидало ее, и она никак не могла расслабиться.

Мужчина осторожно снял с нее одежду и опустился на колени. И вот его губы уже ласкали ее полные тугие бедра. Наталья издала слабый стон. Он прозвучал как сигнал рожка к началу охоты. Легко приподняв, незнакомец усадил женщину на стоявший посредине гостиной круглый полированный стол, и раздвинул ей ноги. Знающие свое дело губы двинулись дальше. Почувствовав, как Наталья напряглась, он на мгновение оторвался от нее и, как бы поддразнивая, поднял голову.

Желание охватило каждую клеточку ее тела. Оно было настолько острым, что сводило с ума.

— Только не останавливайся, — прошептала Наталья. Откинувшись назад и упираясь локтями в стол, она стонала все громче и громче. И этот стон отзывался эхом в огромной пустой квартире.

— Смотри на меня, — почти грубо приказал он и, повинуясь, она увидела свое бесстыдное отражение в зеркале над камином.

Напряжение и страх, которые охватили ее в первые минуты, куда-то исчезли, и все вокруг перестало существовать, кроме страстного желания. Разгоряченные бедра даже не чувствовали холод стола, к которому незнакомец пригвоздил ее своими сильными мускулистыми руками. Она парила в небесах, и это ощущение было ни с чем не сравнимо.

Вдруг ее словно пронзило током. Наталья, содрогнувшись, крепко вцепилась руками в густую шевелюру партнера и затем в истоме раскинулась на жестком ложе. Хрустальная люстра, отражаясь в ее зеленых глазах множеством мелких искринок, качалась над головой.

— Выпьем еще? — Мужчина принес ей стакан, положив в него теперь кусочки льда. Он медленно снимал взмокшую рубашку и, расстегнув молнию на брюках, неожиданно сказал: — Меня зовут Сергей.

Теперь он стоял перед ней голый, расправив плечи и поигрывая мышцами. Его плоть была готова к схватке с изголодавшейся женщиной.

— Продолжим? — В ее глазах он прочел ненасытное желание.

Наталья сама прижалась к нему. Он поднял ее на руки, и направился по длинному лабиринту комнат в поисках спальни, куда уже много лет не ступала нога мужчины. Этот путь показался ей вечностью. В постели, охваченная нетерпением, она широко раздвинула ноги. Теперь Наталья уже сама рвалась к знакомому телу.

Сергей двигался ритмично, как спортсмен, выполняющий комплекс упражнений, временами поворачивая Наталью и заставляя менять позы. Когда подступала волна блаженства, готовая захлестнуть ее, он останавливался, чтобы насладиться сладкими муками жертвы, и спрашивал:

— Может, достаточно?

— Нет, — выдыхала женщина.

— Не слышу, — дразня ее, просил он повторить громче.

— Еще, — четко произносила она.

— Ну вот, теперь другое дело. — Нежно щекоча губами ее ухо, Сергей ловко перевернулся на спину. Наталья, которая уже много лет не видела, как выглядит голый мужчина, очутилась верхом на партнере, как на скаковом жеребце. Выполняя команды Сергея, она училась получать удовольствие.

Заснула Наталья только под утро, а проснулась от его новых ласк. Жесткая щетина щекотала ее живот. «Какое необыкновенное пробуждение!» — подумала она и вновь провалилась в бездну страсти и упоительного наслаждения. Возбуждая женщину, изощренный и опытный любовник возбуждался сам от ее протяжных гортанных стонов, от выплеснувшихся ласк, которые она сдерживала в себе много лет, и секс их мог продолжаться вечно.

На прощание Сергей, прижавшись губами к ее уху, прошептал:

— Когда можно прийти еще?

— Недели через две, я позвоню, — по-деловому ответила Наталья.

Оторвавшись, он озадаченно посмотрел на нее.

— Что-нибудь не так? — В его глазах мелькнула тревога.

— Все в порядке, просто я уезжаю.

— Уезжаешь? — Его голос показался Наталье расстроенным.

— У меня бизнес, — неожиданно для себя стала оправдываться женщина. — Я уезжаю в Венецию.

8

Вечером Наталья услышала по телефону веселый голосок Насти:

— Мамочка! Я уже почти готова к отъезду. Ты без меня скучаешь?

— Конечно, конечно, — автоматически ответила Наталья. Ее мучили сомнения: сейчас или по приезде задать дочери этот вопрос: «Кому и зачем позировала Настя в обнаженном виде?»

Выросшая в семье художника, она часто сталкивалась с профессией натурщицы. Обычно это были одинокие женщины, стремившиеся подзаработать небольшие деньги утомительным и неприятным для них трудом. Или же совсем молоденькие девчонки, ищущие приключений и, как Нарцисс[1], обожающие себя и свое тело. Настя, по разумению матери, не относилась ни к тем, ни к другим.

Слова застревали у Натальи в горле, и она смогла только выдавить из себя:

— Доченька, у тебя все в порядке?

— Конечно, — удивилась Настя. — Все хорошо. Мы же вчера с тобой разговаривали. За это время ничего не изменилось.

— Да-да, — растерянно согласилась женщина.

— Ну все, мамочка. Пока! Присылай машину в аэропорт, — крикнула дочь в трубку.

И Наталья не решилась задать свой вопрос…

Престижный колледж, в котором училась Настя, находился в старинном замке на территории красивого парка. Жившая неподалеку пожилая чета садовников ранней весной старательно высаживала на лужайках море цветов: тюльпаны, анютины глазки, маргаритки. Слушатели колледжа, одетые в одинаковую форму из шерстяной шотландки и такие же клетчатые береты, казались нарисованными на фоне великолепно задуманного пейзажа.

На отделении моделирования одежды, где училась Настя, англичане преподавали в строгом и традиционном стиле. Постные уроки походили на овсянку, которую подавали в столовой по утрам. Считалось, что костюмы из пластиковых бутылок и металлических бидонов можно создавать только, когда пройдешь все азы классической науки. А семнадцати-восемнадцатилетним юношам и девушкам не терпелось скупить все иголки в соседней галантерее и, натыкав их в серебряную фольгу, изобразить что-то немыслимо авангардное, что-то между виртуальной реальностью и китчем. Поэтому обыкновенный урок о современном деловом костюме для женщин, который пытался вдолбить преподаватель, воспринимался ими, как пытка.

Аккуратный прилизанный очкарик, всего на несколько лет старше своих слушателей, монотонно нудил, ссылаясь на мнение немецкого психолога:

— Судьба каждого претендента на рабочее место решается в течение первых тридцати секунд, это означает, что человека встречают «по одежке». Поэтому вам, создателям моделей, вверены карьера и будущее людей. От вас зависят вкусы, которые вы призваны формировать.

Слушатели, приготовившись к долгому, неинтересному монологу, занимались кто чем.

— Строгий пиджак, юбка до колен… — голос преподавателя усыплял.

Настя, аккуратно записывающая лекции, заглядывает через плечо в тетрадь соседки.

— Туфли на среднем каблуке, чтобы взбежать по лестнице счастья наверх. — Лектор оглядывает скучающую аудиторию, стараясь расшевелить ее ярким образом счастливой обладательницы делового костюма. — Пиджак может быть красного цвета, чтобы обратить на себя внимание начальства. Или фиолетового, — восклицает он, довольный оживлением слушателей, — а также ярко-синего, из-за четко выраженного сигнального эффекта.

— Ну все, больше не могу! — громко восклицает немка Дорис, соседка Насти по комнате и парте. — Такой хорошенький и такой зануда.

Преподаватель, услышав ее слова, краснеет, как мальчик, но, изо всех сил стараясь не обращать внимание, продолжает таким же заунывным голосом:

— Дурной тон и тормоз карьеры для деловой женщины — джинсы. Даже если их носить в ансамбле с шелковой блузкой или пиджаком из кашемира!

Дорис достает из папки лист бумаги и размашисто рисует на беднягу учителя карикатуру, надевая на него вместо брюк женские панталоны с кружевами. Сидя в первом ряду, она поднимает рисунок лицом к сидящим сзади слушателям, и те начинают хихикать.

— Абсолютное табу для деловой женщины… — Учитель удивленно обводит близорукими глазами аудиторию, вглядывается в чистую оборотную сторону листа. — …голые руки, тем более обнаженные плечи.

Дорис тут же подрисовывает своей модели выпуклую грудь с открытым декольте…

— Белая обувь для офиса — еще один неоспоримый запрет, а тем более открытые босоножки, — предупреждает педагог.

Дорис ставит его на высокие шпильки, пальцы ног костляво выпирают наружу.

— Колготы, — повышает он голос, чтобы перекричать звонок, — только спокойных тонов. Недопустимы ажур, сетка и прочие изыски.

Дорис одним махом разрисовывает ноги карикатуры ажурными розочками, обводя их черным фломастером.

Преподаватель складывает бумаги, собираясь выйти из аудитории, в это время Дорис вновь демонстрирует свое уже законченное произведение, но теперь уже развернув его под углом так, что учитель может прочесть подпись под карикатурой: «Деловой костюм мистера Томаса». Слушатели разражаются громким хохотом, а преподаватель, снова покраснев, просит Дорис задержаться.

Насте нравилось учиться в этом колледже. Она мечтала о карьере знаменитой Коко Шанель. К студенческим праздникам они с Дорис создавали на компьютере, стоящем в их комнатке, потрясающие костюмы. Полет фантазии будущих кутюрье был безграничен. К сожалению, реализовать их в жизни было сложнее, чем на экране монитора. Но девушки не унывали. С немецкой аккуратностью и педантичностью Дорис вручную раскрашивала белый шелк, а Настя, обвивая льющуюся материю вокруг манекена, создавала умопомрачительный современный наряд, нашивая на него блестки, кружева и кусочки меха. По выходным они с Дорис отправлялись в Лондон потусоваться среди молодежи на Пикадилли, походить по незабываемым театрам, съездить на метро к Кенсингтонскому Дворцу, чтобы положить цветы у бывшей резиденции несчастной Дианы.

Дорис, приехавшая сюда из Гамбурга, считала себя многоопытной и теоретически подкованной в делах, касающихся секса. Длинными темными вечерами, забравшись под одеяла, они вели мечтательные разговоры — о себе, о мальчиках, своем будущем счастье.

Как-то вечером Дорис долго не возвращалась, хотя время, отведенное для прогулок, давно прошло. Наконец раздался стук в окно их комнаты, находящейся на первом этаже, — и Настя увидела ее взволнованную физиономию. Перекатившись через подоконник на пол, Дорис тут же сняла платье и, расстегнув лифчик, стала разглядывать свое голое отражение в зеркале.

— Посмотри на меня! — приставала она к сонной Насте. — Что во мне изменилось?

— Да вроде ничего, — зевнула Настя, не понимая возбуждения подруги. — Что-нибудь случилось? Глаза у тебя какие-то странные, горят, как у кошки.

— Все? — настойчиво допытывалась Дорис, ощупывая свое худенькое тело.

— Вроде… — неуверенно протянула Настя.

— Эх ты, не догадалась! — разочарованно выдохнула немка. — Я стала женщиной!

— Ой! — Настя присела на край кровати. — А кто он?

— Тсс… — Дорис приложила палец к губам. — Мистер Томас, наш преподаватель.

— Ты что? Не может быть!

— Может!

— Его же теперь выгонят.

— Нет, — упрямо замотала головой девушка. — Я сама его соблазнила.

— Как это?

— Помнишь, он оставлял меня после уроков? С этого и началось.

— Но… но у него есть жена.

— Он с ней разведется! — твердо заявила Дорис.

— Он тебе так сказал? — удивилась Настя.

— Нет, но он говорил, что они живут поврозь. Да ну ее! — Девушка беззаботно махнула рукой. — Ты не о том спрашиваешь. Я думала… — Дорис закатила глаза: —…что это будет ужасно больно.

— А оказалось?

— Это потрясающе, балдежно! Неужели я совершенно не изменилась? — Она недоверчиво покачала голыми бедрами.

Настя изо всех сил таращила сонные глаза.

— Вроде нет, но, может, живот стал больше.

— Ты что? — дотрагиваясь до плоского живота, испугалась немка. — Я сразу приняла таблетки.

— До или после? — поинтересовалась Настя.

— А когда надо?

— Наверное, во время, — неуверенно произнесла Настя.

— Это же неудобно. И запивать нечем. Я таблетки без воды глотать не умею, всегда давлюсь. Представляешь, картинка!

Девушки расхохотались.

— Послушай, ты книжку о контрацептивах читала? — спросила Настя.

— Ты еще о безопасном сексе спроси, — обиделась Дорис и, вспоминая удовольствие, закатила глаза. — Ну просто кайф! Очень советую попробоваться.

— С кем? — Окончательно проснувшись, Настя с некоторой завистью поглядывала на подругу.

— Кстати, этот парень, с отделения живописи, к тебе присматривается.

— Да ну, — отмахнулась Настя. — Он мне вовсе не нравится.

— Подумаешь, нравится не нравится, а попробовать можно!

— Я сначала должна полюбить. Не хочу просто так.

— Ты права, — согласилась Дорис. — С мальчишками нечего связываться. Лучше — мужчина с опытом. Пусть даже зануда. — Сделав вид, что надвигает на нос очки, она изобразила своего любовника. — В таких делах занудство не мешает, — съехидничала Дорис. — Даже наоборот, пикантно!

— Я бы взрослого стала стесняться, — призналась Настя. — Вот моя подружка в Москве, Алена, за старика замуж вышла. Ему где-то лет… пятьдесят.

— Да, очень старый, даже моему папе сорок.

— У него такой живот… Я вот все время думала, ведь живот, наверное, мешает, когда любовью занимаешься?

— Не знаю, Томас очень худой. У него нет живота. Я боялась… как это… ну, Он туда залезет. — Нагнувшись Дорис пыталась заглянуть в собственное нутро.

— А какой Он?

— Кто? — увлекшись изучением своего тела, не поняла немка.

— Ну кто-кто?

— А… я не знаю, не видела. Это ведь в машине было. — Но, подумав, припомнила. — Все время разный, то живой и твердый, то как рыба.

— Фу, — поморщилась Настя, снова укладываясь в постель. — Ведь рыба скользкая. По-моему, женское тело красивее. Женщина — само совершенство. В ней все гармонично. Вот возьми свою грудь…

— Возьми лучше свою, она у тебя больше и круглее, — с завистью произнесла Дорис.

— Неважно, она же не напоминает скользкую рыбу.

— Да, — согласилась подружка, дотронувшись до своего темного соска, который сразу стал тугим, как пуговичка. — Ой, Настя, посмотри, что это с ним?

— Не знаю…

— Дай-ка, твою потрогаю… — Дорис залезла к Насте в кровать и приподняла ей коротенькую ночную сорочку. — Хочешь, я покажу тебе, как у нас было? — И дотронувшись пальцем до клитора подружки, Дорис с любопытством спросила: — Чувствуешь что-нибудь?

— Нет, — краснея, Настя замотала головой.

— Ой, Анастаси, ты такая красивая. — Распущенные рыжие волосы Насти щекотали голое тело немки. Она возбужденно вздрагивала. — Хочешь, попробуй сама. — И Дорис показала еще раз.

— Зачем?

— Не знаю, после этого — такое желание к кому-нибудь прижаться… и уже совсем не кажется, что он скользкий, как рыба.

Настя тонкими пальчиками раздвинула свои рыжие завитки ниже живота и несколько раз провела по лобку.

— Ничего не чувствую, — вздохнула она.

— Значит, ты еще не созрела.

— Давай спать, — предложила Настя.

Дорис, покинув постель подружки, заснула, полная впечатлений.

А Настя долго еще ворочалась после рассказов Дорис, представляя своего первого возлюбленного.

9

Прилетевший в Венецию Игорь остановился в одном из лучших отелей города. Так ему посоветовала Симона.

— Не престижно, когда преуспевающий художник экономит на жилье, — твердо заявила она. — Назавтра я тебе устроила встречу с прессой, а послезавтра мы организуем небольшой коктейль, — бойко звучал ее голос в телефонной трубке.

Игорь выдержал паузу.

— Алло. Что ты молчишь?

— Ты нашла спонсора, чтобы оплачивать мои счета? — в шутку поинтересовался Игорь.

— Не беспокойся, пока я твой министр финансов, все калькулируется, — бодро отозвалась Симона и, сообщив, когда приезжает, повесила трубку.

Игорь полностью доверял девушке. Она была единственная, кто имел прямую выгоду от его славы.

— А за славу нужно платить, — учила его француженка. — Ты ведь хочешь обойти конкурентов? Это правило любого бизнеса.

Она сумела организовать так, что его «Златовласка» и другие картины были выставлены в международном павильоне, а не в национальном, где представлялись произведения российских живописцев, среди которых, конечно, лидировал «Седой». Приобретя определенную известность после выставки в Германии, Игорь встречал его пару раз на презентациях в Москве. «Седого» всегда сопровождала толпа поклонников и несколько головорезов, подобных тому, кто угрожал Игорю в Касселе. Делая вид, что молодой художник для него слишком мелкая сошка, «Седой» бросал в его сторону изучающие взгляды. Но Игорь не обращал на соперника никакого внимания.

Тенгиз беспокоился за друга:

— Хочешь, я поищу способ потолковать с ним, — часто предлагал он.

— О чем? — возмущался Игорь.

— Но ведь другие художники как-то с ним договариваются.

— Как же, договариваются! — упрямо возражал он. — Им присылают приглашения на выставки, а они отказываются под разными предлогами. И едут только те, кого он сам допускает. То есть значительно слабее его, чтобы не составлять конкуренции. И поддержка у него там. — Игорь поднял палец к потолку.

— А может, его побить? — сочувствуя другу, горячился Тенгиз.

— Я не бандит и такими методами пользоваться не собираюсь!

— Не собираюсь, не собираюсь, — передразнивал его Тенгиз. — А что ты будешь делать, когда он соберется? Ведь ему же невдомек, какой ты ему подарочек припас в Венеции.

— Да, — подтвердил Игорь. — Он свою команду на Венецианское Биеннале готовит. А я отдельно.

— Небезопасно это, Игоряша, небезопасно!

— Поехали со мной. Будешь меня охранять, — пошутил Игорь.

— Подумаю, — сказал друг и неожиданно добавил: — Мне бы такую девушку, как твоя Симона!

— Она вовсе не моя девушка! Она мой агент.

Тенгиз укоризненно посмотрел на Игоря.

— Ай, нехорошо другу врать!

— Ну, не совсем так, — смутился Игорь. — Понимаешь, Тенгизик, она мне очень хороший друг, почти как ты.

— Еще чего?

— Я не в этом смысле.

— Меня не проведешь. Я же вижу, какими глазами она на тебя смотрит.

— Глаза глазами, а что я ей могу предложить? Допустим, мастерская у меня теперь приличная, есть деньги от нескольких картин. Да и те вкладывать нужно, чтобы бизнес дальше шел. А она — француженка, понимаешь? Жилье в Париже нужно покупать, шубы там разные. Не могу же я за ее счет жить!

— Не в этом дело, — Тенгиз покачал головой. — Все это ты придумываешь, чтобы были веские причины не связывать с ней жизнь. Просто не любишь ты ее. Вот и все!

Игорь молчал. Он знал, что друг прав. Ему вновь вспомнился сон, смеющееся личико Златовласки, ее руки, обвивающие его шею.

А Тенгиз, как бы читая его мысли, спросил:

— А что с той девушкой?

— С какой? — Игорь сделал вид, что не понял.

— С натурщицей твоей, рыженькой.

Игорь покачал головой.

— Не было никакой натурщицы. Это просто сон!

Венеция встретила Игоря осенним солнцем, светившим за окнами роскошного отеля. На комоде лежала масса проспектов, приглашающих его провести время в многочисленных барах или отужинать в ресторанах отеля. С глянцевых фотографий улыбались гондольеры в расписных шляпах. Красочные лодки принадлежали отелю.

Но Игоря ждала напряженная работа. Симона составила ему план встреч, и журналисты уже названивали с утра с просьбой подтвердить этот график.

На закрытие выставки обещал приехать Тенгиз с дочкой.

— Заодно и Венецию ей покажу, — сказал друг. — С Симоной познакомлю. Дочка во французской школе учится, а второй язык у нее итальянский.

Игорь сделал вид, что не обратил внимание на реплику о Симоне. Хотя последнее время стал замечать, что Тенгиз уж слишком пристально посматривает на француженку своими жгучими глазами. В душе он не возражал, если бы и Симона ответила другу взаимностью. Груз каких-то неясных обязательств, существовавших между ними, тяготил Игоря все больше и больше. Несколько раз за этот год он наведывался к девушке в Париж.

Сегодня по телефону Симона предупредила, что Игорь должен соответственно выглядеть для интервью. Первой с ним будет беседовать французская журналистка. «А у нас очень присматриваются к внешнему виду, никаких спорткостюмов, никакой домашней одежды», — Симона знала повадки Игоря.

Подойдя в ванной комнате к старинному зеркальному гарнитуру в форме перламутровой ракушки с боковыми тумбами, сплошь заставленными всевозможными мужскими лосьонами и духами, он взглянул на свое отражение. Небритая светлая щетина обрамляла впалые щеки. Подготовка к выставке отнимала много времени. Последний месяц Игорь работал, как зверь, ел на ходу, здорово похудел. Но при этом регулярно делал зарядку и старался держаться в форме, поэтому из зеркала на него глядел высокий плечистый мужчина в мохнатом халате, расходящимся на груди. Из-под халата выглядывали завитки светлых волос, покрывающих грудь. Начинаясь узенькой дорожкой от талии, они разрастались пушистой порослью по всей ширине плеч. Яркие синие глаза, из-за которых к нему часто приставали с комплиментами девушки, обрамлялись густыми ресницами. Игорь нахмурил темные брови, стараясь в разговоре с журналистами придать лицу солидность, и пригладил коротко подстриженные волосы.

— Ты должен создавать имидж русского художника, — учила его Симона.

— Ну да, с длинными волосами и бородой, — иронизировал Игорь.

— А что, это очень даже, — подхватила идею Симона. — Только жаль, волосы уже не отрастут, а бороду можно отпустить.

— Если необходимо для твоего бизнеса, я готов.

— Для нашего бизнеса, — поправила его девушка.

— Согласен, для нашего — отращу.

— А пока нужно, чтобы всю одежду ты покупал в хорошей фирме, — категорично заявила она. — Все-все, начиная от белья, — не смущаясь, заметила француженка.

Игорь покорно повиновался. Под руководством Симоны он накупил уйму ненужных, как ему казалось, вещей.

Сейчас, посмотрев на себя глазами француженки, Игорь надел зеленую котоновую сорочку с эмблемой известного парижского бутика на кармане, легкие светлые брюки, бежевую замшевую куртку и в тон ей такие же туфли.

«Вроде бы все в порядке», — побрившись и критически оглядев свое отражение, решил он, но тут же вспомнил про одну важную деталь. Симона подарила ему набор знаменитой французской фирмы «Коти». Желтая упаковка известной во всем мире туалетной воды «Давидофф» теперь сопровождала его повсюду.

«От мужчины должно пахнуть мужественностью», — вспомнил Игорь последнее напутствие Симоны и, услышав стук в дверь, пошел открывать.

В гостиную вихрем ворвались двое: хорошенькая длинноволосая девушка в кожаной куртке и парень, увешанный аппаратурой.

— Меня зовут Николь, а он Жан, — представилась она за двоих и усадила Игоря на диван.

— Он очень фотогеничен, должен получиться классный снимок! — объявила девушка, помогая фотографу расставлять свет. Покончив со съемками, Николь очаровательно улыбнулась и без перехода спросила: — Вы счастливы? — не получив ответа на свой вопрос, она пояснила: — Я видела ваши работы на Биеннале. Все они переполнены радостью и оптимизмом. Так бывает, когда у человека легко на душе и все в жизни в полном порядке. У вас действительно все о’кей?

Игорю не очень хотелось раскрывать душу перед незнакомым человеком, и он попробовал отшутиться.

Николь выключила диктофон и попросила кофе. Официант прилетел мгновенно.

Запах кофе заполнил гостиную апартаментов. Расслабившись, Игорь попивал в компании приветливых французов ароматный напиток, а Николь, взяв на себя роль хозяйки, ласково ухаживала за мужчинами, расспрашивала о Москве, о жизни художников, о традициях русского искусства. Наконец, взглянув на часики, она скороговоркой сообщила:

— Спасибо за интервью. Нам пора. На прощание последний вопрос. Здесь, в Италии, много шума наделали ваши картины, особенно обнаженная «Златовласка». — Журналистка заглянула Игорю в глаза и проникновенно прошептала: — Я вас понимаю! Она действительно прекрасна. Вы, наверное, влюблены в эту девушку? — При этом Николь постаралась использовать все свое женское обаяние, демонстрируя абсолютное понимание и как бы полное единение с художником.

И, доверившись своему первому в жизни интервьюеру, Игорь ответил «да».

На следующий день портье принес ему огромный конверт с приветом от Николь. Распечатав его, он увидел французскую газету с кричащим заголовком: «Застенчивый русский художник — претендент на престижную премию — признавался в любви к своей «Златовласке»!» И далее: «Российская Джоконда — это само совершенство!» Ниже была помещена фотография Игоря в интерьере дорогого номера.

Телефонный звонок отвлек его от созерцания своей разрекламированной особы. В голосе Симоны звучала обида.

— Чем тебя покорила моя соотечественница, коли ты так быстро разоткровенничался и ей удалось узнать то, чего не знаю я?

— Ты же сама учила меня держаться с журналистами непринужденно и на вопросы отвечать оригинально, — смущенно оправдывался Игорь.

— Ничего себе оригинально! — еле скрывая досаду, злилась Симона. — Ну слава Богу, я не зря боялась за тебя, — с издевкой продолжала она. — А журналистам ты импонируешь: не заносчив, наивен и податлив. Из тебя можно выжать все, что заблагорассудится! Это подкупает.

Неожиданные гудки означали, что эмоциональная француженка бросила трубку.

Вздохнув, Игорь решил, что следующую встречу с журналистами он проведет по-другому, а с Симоной поговорит позже, когда она немного остынет.

10

Тенгиз, приехав с дочкой в гостиницу, где жил Игорь, удивился, что друг не встречает его в холле в условленное время. Телефон Игоря не отвечал.

«Может быть, он у Симоны?» — решил Тенгиз и набрал номер, который дал ему Игорь на случай экстренной связи.

Взволнованный голос девушки сообщил, что Игорь со вчерашнего дня исчез.

— Как исчез? — не понял Тенгиз.

— Я сама не понимаю, — как бы извиняясь, лепетала француженка. — Понимаешь, мы с ним позавчера здорово поругались по телефону.

— Поругались? Позавчера вечером я тоже разговаривал с ним, но он мне даже не обмолвился о ссоре.

— То есть, не совсем так, — оправдывалась Симона. — Ругалась я, а он… молчал.

— Так… — промолвил Тенгиз.

— Может быть, он рассердился и улетел в Москву? — предположила девушка.

— Ага, ты допускаешь, что он пригласил меня, знал, что я сегодня с дочкой приеду, а сам взял и, как истеричная девчонка, умчался от обиды в Москву?

— Нет, — расстроенным голосом отозвалась француженка. — Он так поступить не мог. — И, размышляя, тяжело вздохнула: — Что же тогда произошло?

— Твоя гостиница далеко? — оставив без внимания ее вопрос, спросил Тенгиз.

Симона объяснила ему, где она поселилась.

— Жди меня, никуда не уходи. Я скоро буду, — произнес Тенгиз.

— Может, в полицию заявить?

— Ничего не предпринимай, сначала все обсудим. Пока, — бросил он в трубку и, взяв за руку измученную с дороги дочку, направился к Симоне.

В номере Симоны царил беспорядок. Она явно нервничала, перебирая газеты с интервью Игоря.

— Понимаешь, я с прессой обо всем условилась. Они ему уже такую рекламу раздули! Сегодня коктейль должен был состояться. Я хотела его с нужными людьми познакомить, и вот… — француженка развела руками. — В рецепции его отеля все сменились. Никто не знает, приходил ли Игорь ночевать. Вчера его еще на выставке видели.

— Симона, успокойся! Пойдем поужинаем внизу в ресторане и все по порядку обсудим. Мы с дочкой с утра ничего не ели. Ребенок первый раз за границей, а его, понимаешь, голодом морят.

— Ой, извини, какая хорошенькая! — спохватилась Симона, обнимая черноглазую девочку, робко жавшуюся к отцу.

— Лялечка, поздоровайся с тетей по-французски.

— Бонжур, — пролепетала девочка и еще больше застеснялась.

— Может, ты с нее курточку снимешь? Здесь не Москва, ей жарко. И, наверное, с дороги переодеться хочется. Идите в соседнюю комнату, — предложила француженка.

Но девочка, сняв курточку, оправила нарядное платьице и замотала головой.

— Ну ладно, тогда умоемся, — Симона подхватила девочку и потащила в ванную комнату.

Через полчаса они уже сидели в уютном ресторанчике. Ляля, попав в незнакомую и красивую обстановку полутемного зала с мерцающими свечами на столиках, таращила по сторонам глазенки. Тенгиз с Симоной выпили по бокалу красного итальянского вина и, немного успокоившись, рассуждали об исчезновении Игоря.

— Если я сообщу в полицию, — механически вытирая пятно от мороженого на платье девочки, вслух размышляла Симона, — поднимется шум. Журналисты пронюхают. Это может повредить Игорю. А если не сообщу…

— Как ты хорошо за детьми ухаживаешь, — удивился Тенгиз.

— Я в большой семье воспитывалась. У меня две младшие сестренки есть, — слабо улыбаясь, отозвалась француженка.

— Хорошо, что ты ее уговорила кусочек пиццы съесть, а то так с одним мороженым пошла бы спать, — благодарно заметил обеспокоенный отец.

— В следующий раз ты будешь читать меню по-итальянски, — подхватила Симона, обращаясь к девочке.

— И заказывать по-итальянски? — испугалась та. — Я не умею, я лишь считалочку по-итальянски выучила.

— Хорошо, заказывать буду я, а ты только читать, — успокоила Симона.

Когда, разместившись в номере, они уложили девочку спать, Тенгиз осторожно поинтересовался у Симоны:

— Не думаешь ли ты, что это дело рук «Седого»?

— Я очень этого опасаюсь, — призналась девушка. — Настораживает, что все случилось сразу после рекламы. — Симона кивнула на газеты, которые она таскала за собой. — «Седому» вся шумиха вокруг Игоря, видимо, не понравилась. Они могли выкрасть его и теперь где-нибудь держат, — осторожно предположила она.

«Так они и будут его держать, — подумал про себя Тенгиз; — зачем им это нужно?» А вслух спросил:

— Хроника несчастных случаев здесь имеется?

— Сейчас. — Включив портативный компьютер, Симона сосредоточенно уставилась на экран. — Поищем, где тут последние сообщения, — шептала она, нажимая на клавиши, двигая табулятором по строчкам, и вдруг остановилась. — Посмотри — вот.

Тенгиз нагнулся над девушкой, коснувшись губами ее белокурых мягких волос, и прочитал:

«Вчера в одной из аллей на территории Биеннале был найден мужчина с тупым ранением в голову. Ему была оказана медицинская помощь. В сознание мужчина не приходил».

Симона набрала номер полицейской справочной.

— Его увезли в госпиталь, — сообщил женский голос. — В какой? К сожалению, уже поздно. Позвоните, пожалуйста, завтра и поговорите с шефом отдела происшествий, он вам даст более подробную информацию. Постойте, я, кажется, еще кое-что могу вам сообщить. Вот, в компьютере: около тридцати лет, рост сто восемьдесят пять, крепкого телосложения, блондин, одет в светлую замшевую куртку и коричневые брюки. Документов при нем не обнаружено.

— Спасибо. До свидания. — Симона помрачнела. — Похоже, это действительно он. Удивительно, что пресса не набросилась на сообщение, все ведь произошло на территории выставки.

— Завтра поедем в полицейский участок. Главное, что ему оказана помощь. А может, это вовсе и не он, — видя, что Симона продолжает нервничать, решил подбодрить Тенгиз. — Игорь просто встретил красивую девушку, а мы тут бучу поднимаем.

— Нет. — Симона замотала головой. — Он не такой!

— Да? — усмехнулся Тенгиз.

— То есть, я хотела сказать, что Игóр уже любит девушку, и у него это очень серьезно.

— Знаю, я пошутил, — вздохнул Тенгиз и ласково посмотрел на Симону. — Пожалуйста, успокойся. Пойдем, я провожу тебя. Ложись спать, все будет хорошо.

11

С тех пор как Анастасия себя помнила, она любила рисовать, лепить, вязать, шить платья куклам. С детства ее окружал мир картин и художников, которые приходили к ним в дом, и, нахваливая ее замысловатые поделки, прочили будущее знаменитого дедушки.

Наталья предпочитала, чтобы девочка сама выбрала себе занятие в жизни.

Окончив школу в Москве, Настя решила учиться в Англии в художественном колледже. Дальше она собиралась поступать в Художественную академию.

За первую призовую работу Настя привезла из колледжа грамоту (мать с любовью повесила ее в рамочку у себя в офисе), а пушистого медвежонка-портного в очках и с сантиметром на шее, которого сшила девушка, усадила на розовую подушку в своей спальне.

Восемнадцатилетие Насти праздновали дома, в Москве. Собрались все старые подружки и друзья. Кухарка-искусница испекла высоченный торт с пурпуровыми розочками. Набрав в легкие воздуха, раскрасневшаяся Настя в белом, как у невесты, широком платье, задувала восемнадцать свечей. А потом были танцы до утра. Молодежь веселилась, растекаясь по огромной квартире. Наталья то и дело натыкалась на разгоряченные парочки, отскакивавшие друг от друга при ее появлении. Мать незаметно поглядывала на свою совершеннолетнюю дочь, стараясь заметить влечение к мальчишкам-ровесникам. Но Анастасия держалась со всеми одинаково. В отличие от шумных подружек-акселераток в ней не чувствовалось и тени необузданного желания прижаться своими торчащими грудками к какому-нибудь из давних школьных приятелей.

— Всех приглашаю к себе! — под утро выкрикнула стройная черноволосая Алена, с которой Настя сидела в классе за одной партой. — Поехали за город!

Неугомонная толпа высыпала на улицу. Правда, мальчики, узнав, что Алена приглашает на виллу к своему состоятельному жениху, отнекиваясь, расползались по домам, девочек же терзало страшное любопытство, и они стали дожидаться автомобиля, вызванного Аленой по сотовому телефону.

— Тебе он должен понравиться, — пообещала подружка Насте, прикорнувшей под монотонный звук мотора. Автомобиль двигался в западном направлении к подмосковной Швейцарии.

— Он добрый и очень галантный, в общем, настоящий мужчина, — продолжала она.

— Он что, старше тебя?

— Я не люблю малолеток, с ними одни хлопоты, — уклончиво заявила Алена.

— А красивый? — почувствовав, что подруга не договаривает, поинтересовалась Настя.

— Увидишь, он очень милый, — кивнула Алена и, показав на высокий каменный забор, сообщила всем: — Приехали!

Девушки ахнули, не веря своим глазам: перед ними был красно-кирпичный дворец с застекленной верандой. Тропические растения тянулись через прозрачные стены к первым лучикам солнца, появившимся на темном горизонте. Перед дворцом — подстриженная лужайка с кустами нежных роз, голубой бассейн и замысловатая беседка в китайском стиле.

— А здесь потом будем пить чай, — сообщила подругам Алена.

«Архитектура всех времен и народов, — отметила про себя Настя, — а красиво, ничего не скажешь, такое смешение стилей вполне допустимо!»

Девушки, немного робея, поднимались по мраморной лестнице.

— Я так рад познакомиться с друзьями Аленушки! — Навстречу им спешил лысоватый мужчина с кругленьким животом.

— Распорядись, чтобы приготовили завтрак, — произнес он мимоходом, целуя Алену в лоб.

Алена вопросительно посмотрела на подруг.

Те дружно замотали головой:

— Ели всю ночь!

— Тогда что-нибудь сладенького и кофе, — добродушно посоветовал лысенький. — Мне некогда, а вы отдохните, поплавайте. Если хотите, поиграйте в теннис или сходите в сауну, — он развел пухлыми ручками и удалился.

— Ну что, может, сначала в бассейн? — предложила Алена.

— Кто это? — перебила ее Настя, показывая на дверь, за которой скрылся «колобок», как про себя окрестила она мужчину.

— Кто-кто? — жених мой, — рассердилась непониманию подруги Алена.

— Твой жених? — Не веря услышанному, повторила Настя. — Я подумала, что это его отец.

— Тсс! — Алена приложила палец к губам. — Что тебе, собственно, в нем не нравится?

— Он же старый!

— Зато он… — Не найдя, что возразить, Алена вздохнула. — Зато он любит меня!

— А ты? — не собираясь мириться с увиденным, настаивала на своем Настя.

— И я привыкну и полюблю, — буркнула девушка и, желая прекратить разговор, выкрикнула: — Ну что, купаться? Кто со мной?

— У нас же нет купальников, — замялись девушки.

— Здесь никого не будет, — пообещала Алена, снова выходя на воздух.

— Ой, камера! — Кто-то из девушек показал на глазок вертящегося объектива.

— А, это охрана, — небрежно бросила Алена. — Она у нас бесполая, как в гаремах.

— Все-таки неприятно, что за тобой кто-то наблюдает, — заметила Настя.

— Они не за тобой, а за территорией наблюдают, — поправила подругу Алена.

— У мамы тоже есть охрана, — возразила Настя, — но они за ней в ванну не ходят.

Алена пожала плечами.

— А если они нахальные? — поинтересовалась одна из девушек.

— Нахальных уволим, — твердо произнесла будущая хозяйка виллы. — А ты, Настя, вообще, из семьи художников. Обнаженное тело — это прекрасно. Как же себя чувствуют натурщицы?

— Ну это же их работа! — настаивала на своем Настя.

— У охранников тоже работа, только наоборот, — пошутили девушки.

— Да ну их! Ныряем! — скинув вечерний наряд, Алена первая окунулась в ласковую прохладу голубой воды. Черные длинные волосы струились сзади.

— Ой, какая прелесть! Я еще никогда не плавала нагишом. — Не устояв перед соблазном, Настя нырнула следом за ней и, перевернувшись на спину, вдохнула аромат свежего утра. Первого утра своего совершеннолетия.

12

Дом Натальи в Венеции был полон народу. Хозяйка радовалась — она не любила одиночества. В каждой комнате теперь кто-то жил. Врач считал, что присутствие людей пошло Игорю на пользу: он медленно восстанавливался. Иногда, слушая болтовню девушек, которые специально навещали его, открывал глаза и смотрел… в основном на Настю, но порой бросал красноречивые взгляды на Алену.

Подруги ездили на экскурсии, ходили по музеям, просто гуляли по городу, притаскивая новости с выставочных тусовок. Выставка закрывалась, жюри подводило итоги, Венеция кипела и бурлила сплетнями. Ходили слухи, что Игорь получит одно из призовых мест именно за «Златовласку».

— Ну даешь, подруга! Не знала, что ты такая скрытная! Приворожила Саврасова, позировала ему, а мне ни слова! — Расчесывая свои длинные блестящие волосы, Алена посмотрела в зеркало на Настю. Девушки прихорашивались, собираясь в театр. — Ай да недотрога! Значит, у тебя с ним любовь? Ведь ты же сказала: «только по любви!»

— Ну что ты на нее накинулась, возможно, она ради искусства, — защищала подругу Дорис. — Только почему ты не хочешь нам рассказать? — Немка сделала обиженное лицо. — Ведь мы же не твоя мама.

Настя с досадой уставилась на себя в зеркало, сосредоточенно припудривая еле заметные веснушки.

— Ну почему вы все не верите мне! Не знаю я никакого Игоря! В глаза его никогда не видела!

— А он красавчик! И художник от Бога. Тебя очень точно изобразил. Даже улыбку. Я тебя понимаю. Я бы такому тоже не отказала! — Дорис втиснулась между подружками, подставив и свою физиономию блестящему отражению.

— Ну и хитрюга ты, Настя, — не обращая внимания на призывы подруги поверить ей, заметила Алена. — Ты с ним у меня познакомилась?

— Когда? — Настя широко раскрыла глаза.

— Когда я вас к себе на виллу после твоего дня рождения приглашала?

— А он разве был тогда?

— Ну конечно, он кое-что у нас декорировал, стены расписывал. Помнишь, я девочкам нашу спальню показывала?

— Помню. Там росписи еще сырые были.

— Вот-вот! Росписи помнишь, значит?

— Еще бы! Сплошная эротика! Любовные сцены, женщины с поясами целомудрия! Незабываемые впечатления! Такое не каждый выдумает.

— Это не он выдумал. — Алена обиженно поджала губы. — Это мы с мужем хотели. А он только литографии принес, с которых делал копии.

— Эх вы! Хотели такого художника оклеветать, — снова вступилась Дорис. — А он, бедненький, заказ сладострастного хозяина выполнял.

— Между прочим, ваш великий Микеланджело тоже был небезгрешен. Его скульптура «Леда и Юпитер в образе лебедя», по-вашему, не эротика? — рассердилась Алена.

— Да уж, — примирительно поддержала Дорис, — если посмотреть на этого лебедя, что между ног у голой Леды раскинулся, всю ночь спать не будешь!

— А вы тут пояс целомудрия, пояс целомудрия, — разворчалась Алена.

— Ну-ка расскажи мне поподробнее, как эта штука выглядит? — полюбопытствовала немка. — Кажется, я где-то читала, что это такой металлический обруч и его надевают, — Дорис выразительно показала место, на которое надевают очень неприятную, судя по выражению ее лица, вещицу, — и на замочек защелкивают. И ни тебе любовников, ни ванн там или душей каких, ни-че-го-шень-ки. Точно?

Алена кивнула.

— Ну у тебя и муж. Тиран просто! В спальне такое изобразить.

— Да это он просто так. Он в искусстве вообще ничего не понимает, — защищалась Алена.

— Конечно, не понимает. Это чтобы жене не повадно было на других заглядываться! А? Бикини из стали! Вот мода! Не позавидуешь! — причитала Дорис, но вдруг, сообразив, состроила хитрую физиономию: — А ключик ведь: тю-тю — украсть можно!

— Игорь нам рассказывал, что средневековые дамочки так и делали. Когда их мужья в длительные военные походы уходили, они ключики подделывали.

— Я так и думала. А наказания за супружескую неверность предусматривались? — Дорис изобразила, будто вонзает кинжал в сердце.

— Довольно лояльные. На одной из картинок, которые Игорь нам приносил, распутницу веником охаживали. Но публично, при подружках!

— А у нас… адвокатов нанимают, раздел имущества, разрыв брачного контракта, — прокомментировала немка.

— У нас… круче поступают. Тоже охаживают, но автоматной очередью, — вздохнула Алена.

— У вас расстреливают?

— Можно подумать, у вас только одни цивилизованные методы! — взорвалась Алена. — Я видела в кино — кровь и стрельба на каждом шагу.

— Бывает, что стреляют, но это в кварталах, где красные фонари, то есть где всякие притоны. Устраивают разборки из-за проституток… наркотиков. Но в жизни я этого никогда не видела.

— А я видела! — Алена помрачнела.

Дорис с Настей недоверчиво посмотрели на подругу.

— У нас другой климат. Характер у мужчин более суровый и, если что не так, собственную жену могут жестоко наказать, например…

Настя прервала Алену:

— Ну что ты такое несешь? Она и вправду подумает, что твой муж в принципе может тебя из автомата расстрелять!

— Кто знает, кто знает… — Алена, встала и, как бы стряхивая с себя неприятные мысли, проговорила: — Да, это я, конечно, пошутила!

— Синьорина, к вам пришли! — позвала горничная-итальянка.

Спускаясь по лестнице в гостиную, Настя увидела белокурую маленькую девушку и черноволосого усатого мужчину, которые как завороженные уставились на нее немигающим взглядом.

— Так это вы?! — Девушка нервно поправляла челку, падающую ей на глаза.

«Опять этот дурацкий вопрос!» — Насте надоело оправдываться и объяснять.

Целый день дом осаждали журналисты, настаивая, чтобы их впустили к художнику. Утренние газеты сообщили о награждении Игоря Саврасова первой премий на Биеннале: «Русская мадонна — само совершенство!» — кричали расцвеченные заголовки. Настя стала девушкой дня. Наталья ходила мрачнее тучи. Обе прятались от журналистов, понимая, что если пресса разнюхает, что Игорь находится в доме своей мадонны, то Насте лучше не жить. Поэтому она должна была сидеть в заточении и не показываться никому на глаза.

Но эти двое сообщили, что они близкие люди Игоря и хотят его забрать, поэтому служанка впустила их в дом.

— Да, я — это я! Меня зовут Анастасия, — твердо заявила рассерженная Настя. — А кто вы?

— Я… я… — Девушка на мгновение растерялась.

Но мужчина уверенно пожимал ей руку и представился по-русски:

— Меня зовут Тенгиз, я друг Игоря. А это, — он с большим уважением посмотрел на хрупкую блондинку, — …Симона, его торговый агент. — И, почувствовав напряжение и едва уловимую неприязнь, мгновенно возникшую между двумя девушками, Тенгиз решил начать с комплиментов Насте: — Я так и знал, что в жизни вы лучше, чем ваша копия на полотне.

— Это неудивительно! Ведь мы с вашим приятелем никогда в глаза не видели друг друга, — не выдержала Настя.

— Да-да, — Тенгиз сбился, соображая, почему девушка обманывает, почему она заодно с Игорем. Ведь теперь, когда он получил первую премию и стал знаменитым, он прославил и ее тоже.

— Вы хотите к нему пройти? — поинтересовалась Настя. — Я провожу вас наверх, он у нас в гостевой спальне.

Только теперь, оглядевшись по сторонам, Тенгиз увидел богатый дом, картины кисти известных мастеров, старинную мебель. Девушка сказала «у нас», значит, она живет здесь, в Италии. Тогда, действительно, как Игорь мог познакомиться с ней и все время скрывать это от друга? Что-то здесь не то!

Больной лежал без движения, закрыв глаза.

— Он приходил в себя?

Настя кинула.

— Что-нибудь говорил?

— Что наконец-то меня нашел.

Тенгиз с девушкой переглянулись.

— А еще?

— Что он был в одном из павильонов, а потом вышел на улицу и потерял сознание. Помнит мою маму, потому что она его подобрала. Он просил о помощи по-русски.

«Так, — подумал Тенгиз, — картина проясняется. Выходит, он будто бы случайно попадает в дом к своей возлюбленной, которая, по его утверждению, ему приснилась. Что-то слишком много совпадений».

— Можно мы пригласим врача, перед тем как его забрать отсюда? — поинтересовалась Симона.

— В этом нет необходимости. У мамы прекрасный семейный врач. Он диагностировал кому и сказал, что лучше его не транспортировать, но разговаривать с ним можно и даже нужно. Тогда он быстрее поправится. И еще он сказал, что это уникальный случай… — Настя потупила глаза, — …со мной… если мы с ним не встречались, значит, мой образ возник у него в подсознании, возможно, он где-то меня видел.

— Так, — протянул Тенгиз. — Вы бываете в Москве?

— Очень редко, — замотала головой Настя. — Но моя подруга знакома с ним, вернее, ее муж.

— Может быть, он видел вашу фотографию у нее? — предположила Симона и смутилась.

— Я подругам таких фотографий не дарю, — отчеканила Настя. — И вообще, меня никогда не привлекала профессия модели, натурщицы и тому подобное. Я учусь в художественном колледже под Лондоном и занимаюсь моделированием одежды, а вовсе не ее демонстрацией. И повторяю вам последний раз, и то только потому, что вы близкие ему люди и, наверное, захотите разобраться в этой запутанной истории: я впервые его увидела здесь по приезде из Лондона. — Настя показала на постель, в которой лежал Игорь.

Видимо, ее звонкий рассерженный голос подействовал на больного. Он приоткрыл глаза и, увидев всех троих, слабо улыбнулся.

— Ты что тут разлегся? — обрадованный Тенгиз высоко приподнял подушку Игоря. — Одевайся, поехали на вручение!

— Ты первую премию получил! Ты победил! — подхватила Симона.

— Мы все победили! — обводя глазами присутствующих и останавливая взгляд на Насте, прошептал Игорь.

Настя покраснела. Весь пыл и гнев, с которым она доказывала свою непричастность к Игорю, к его «Златовласке» куда-то исчез. Появились боль и жалость к беспомощно лежавшему художнику, сочувствие его преданным друзьям. Насте захотелось помочь им и разобраться, наконец, самой в этой истории, которая испортила отдых и развлечения с подругами.

— Доктор предлагал пригласить психотерапевта, тот с помощью гипноза мог бы помочь ему восстановить все в памяти… — Настя помедлила. — Если вам это необходимо?

— А вам? — вскинулась Симона.

— Теперь и мне, наверное, тоже, — вздохнув, призналась девушка. — Как мне без этого дальше жить? — Настя серьезно посмотрела на присутствующих. Копну своих рыжих волос она туго затянула в узел, отчего стала выглядеть взрослее. Зеленые глаза блестели, как два драгоценных камушка. Свитер крупной вязки плотно облегал узенькую талию, делая груди значительно больше, чем на полотне.

Симона ревниво отвела взгляд.

— Знаете, девушки, — примирительно произнес Тенгиз, — я думаю, нам нужно отпраздновать это замечательное событие. Мой друг на меня не обидится, если я приглашу вас на ужин.

Игорь моргнул несколько раз.

Настя, сменив серьезное выражение лица, подхватила:

— Видите — он уже поправляется. Доктор сказал: это вопрос недели и лучше его не перемещать… — Она посмотрела на Симону и с нажимом повторила: — Лучше не перемещать.

— А что еще сказал доктор? — Симона, не сдаваясь, посмотрела Насте прямо в глаза.

— Что скоро он будет танцевать!

— С кем? — поинтересовалась Симона.

— Девочки, мы же договорились пойти отпраздновать первую премию. Вы согласны? — снова разрядил обстановку Тенгиз.

Настя неожиданно прониклась доверием к этому симпатичному веселому грузину и, предложив гостям выпить кофе, пошла переодеться.

Тенгиз, на минуту задержавшись у постели больного, шепнул ему на прощание:

— Игоряша, держись и скорее поправляйся. У тебя все о’кей, обе твои пассии под моей надежной охраной. — Взяв друга за руку, он ощутил слабое рукопожатие.

13

Алена, раскачиваясь в соломенном кресле, подставляла лицо и тело все еще теплому осеннему солнцу.

— А я не люблю загорать! — Настя ходила рядом, оглядывая огромные кусты цветущих роз. Казалось, розы не чувствовали приближающихся холодов. Их нежно-оранжевые махровые лепестки источали тончайший аромат. И весь внутренний дворик венецианского дома благоухал.

Алена непонимающе посмотрела на Настю.

— Когда тело загорает, оно становится гладким и более привлекательным, — заметила она.

— А у меня веснушки становятся ярче, к тому же я сразу сгораю, — пояснила Настя.

— В веснушках весь твой шарм, а ты их стесняешься, — возмущалась Дорис. — Твои золотые волосы и веснушки — это то, что должны обожать мужчины!

В окне второго этажа показалась полосатая пижама Игоря. Он прижался носом к стеклу и грустно уставился на девушек.

— Ты знаешь, когда я рассказала мужу по телефону твою детективную историю, он минут пять молчал. Не мог слова вымолвить. А потом спросил: «Значит, на Саврасова „наехали“?»

— То есть твой муж имел ввиду автомобиль? — непонимающе уточнила Дорис.

Алена презрительно посмотрела в сторону немки.

— Да нет же, это жаргон наш, — пояснила Настя, — так говорят, когда на человека нападают.

— За деньги?

— Необязательно.

— Тогда, может, действительно его кто-нибудь ударил, а он не сам упал, как рассказывает, — предположила Дорис.

— Погодите-погодите, — задумчиво остановила девушек Алена. — Муж почему-то спросил, кто на Биеннале из русских ему конкуренцию составляет.

— Ты думаешь, что…

Алена многозначительно посмотрела на Настю.

— А Игорь никому ни слова. — Настя покачала головой. — И даже врач не сказал, что этот шрам мог быть от удара по голове.

— Может, его об этом никто не спрашивал, — изрекла Алена.

— Может быть, — согласилась Настя. — Я ведь тогда больше своей проблемой интересовалась: откуда Игорь меня знает, где мог видеть?

— А ты присутствовала, когда врач сеанс гипноза с ним проводил? — почему-то шепотом спросила Дорис и посмотрела на окно, где маячившая фигура Игоря стала казаться необыкновенно загадочной и фантастичной.

Настя кивнула.

— Только врач меня не сразу пригласил, — объяснила девушка, — а после его глубокого погружения в сон.

— Ужасно интересно! «Вы сейчас уснете, уснете. Вот вы уже спите и вам снится чудный сон», — закрыв глаза и вытянув вперед руки, промолвила Дорис, разыгрывая тут же придуманную сцену.

— Нет, это вовсе не так было, — возразила Настя. — Он лежал в затемненном кабинете с подключенными датчиками, которые на экране графически воспроизводили его ответы. Врач стал ему задавать наводящие вопросы обо мне, а Игорь невнятно и путано что-то говорил. Потом виллу Алены под Москвой стал описывать: расположение комнат, подсобных помещений, упомянул о том, что делал росписи стен. Когда стал рассказывать про огромные цветные мониторы на столе у охранников, я сразу вспомнила про видеокамеры около бассейна. И как мы голышом купались. Конечно же, охранники подглядывали. Я сразу врачу знак подала — мы так уславливались, — и он вокруг этого стал «плясать». Но представляете, девочки, как психика у людей устроена, ведь, оказывается, Игорь просто мимо проходил — один только взгляд на монитор бросил, и его мозг тут же зафиксировал. Врач считает, что это профессиональная особенность — у художников зрительная память очень развита!

Дорис, вздохнув, пожаловалась:

— Только не у меня. Я раз двести могу на кого-нибудь смотреть, а моя зрительная память схватит только то, что захочет.

— У него, между прочим, тоже! — заметила Алена. — Ведь он же всех девочек должен был на мониторах видеть, а запомнил только Настю.

— Послушай, а когда гипноз прошел, врач ему рассказал обо всем?

— Да, только Игорь ничего не вспомнил, ни про мониторы у охранников, ни про нас, как мы там в бассейне бултыхались! Мне даже поначалу казалось, что он притворяется. Но врач разъяснил, что все это произошло на уровне подсознания. Мозг, как компьютер, занес в память, а отыскать может только специалист. Дилетант стук-стук по клавишам, а ответа нет. Наоборот, компьютер только вопросы тебе подбрасывает. Игорь сам мне рассказывал, что считал, будто у него мозги поехали. Знаете, сколько мучился, понять не мог, откуда такой сон, как явь!

— Она его за муки полюбила… — с насмешкой продекламировала Алена.

— Да, такого есть за что полюбить, — возразила Дорис. — Сам прославился, Настю прославил.

— Из его славы шубу не сошьешь, — жестко прокомментировала Алена.

— Насте шубы не нужны. У нее все у самой есть! — заметила Дорис.

— Не у нее, а у ее мамы! — настаивала Алена.

— Ну что вы спорите. Между мной и Игорем ничего нет!

Девочки многозначительно переглянулись.

— Потом эта француженка… она на него так смотрит… — Настя поджала губы.

— Точно, — подтвердила Дорис, — и вся из себя, просто шарман, правда.

Алена развела руками.

— Но поверьте моему опыту: может, у них что-то и было, но теперь все. Видели, как этот Тенгиз около нее увивается? А они ведь друзья! Игорь же, вон, взгляни. — Алена махнула рукой в сторону окна, где продолжал стоять художник. — Он, хоть и гордый, виду не показывает, не знаю, что там касается образа на картине, но в живую Настю втюрился по уши. Это точно.

— Даже поправляться на глазах стал, — поддержала ее Дорис. — Ты бы помогла человеку. Темной ночкой бы к нему в постельку нырнула. Его бы «компьютер» тогда про бассейн вспомнил. Никакой врач не понадобился бы. Я тебе гарантирую, что удовольствия больше, чем нагишом в бассейне купаться. Но ты ведь не такая, тебе ведь надо только по любви.

— А что такое любовь? — презрительно улыбнувшись, вмешалась Алена.

— Любовь — это когда тебе так приятно, так хорошо! — мечтательно изрекла Дорис. — Чтобы хотелось обнять, прижаться и так вот стоять…

— Лежать, — с сарказмом уточнила Алена, — и лучше на шелковых простынях в огромной спальне, а вокруг тебя музыка, танцовщицы, слуги с подносами восточных сладостей и фруктов.

— В общем, «Тысяча и одна ночь», — провозгласила Настя.

Все трое дружно расхохотались.

— Добрый день, девочки! — Наталья с чашкой кофе в руке и эскизами под мышкой вышла к подружкам. На ней был темно-зеленый костюм из плотного шелка, который не только подходил к цвету глаз, но и придавал стройность располневшей фигуре: ровный жакет скрывал бедра, юбка, расширяясь книзу, чуть фалдила. — Что это вы так веселитесь? — Она подсела рядом с Аленой к круглому соломенному столику и разложила на нем рисунки. — Не возражаете, если я к вам присоединюсь? Хочу немного передохнуть, воздухом подышать. День сегодня очень тяжелый, много приезжало клиентов. Я тут новый эскиз к лифу платья набросала. Хотите взглянуть?

— А платье из чего? — полюбопытствовала Дорис, вглядываясь в рисунки.

— Из прозрачного черного шифона.

— Да, сейчас модно прозрачные и без лифчиков, — подхватила Дорис.

— Можно и без лифчиков, как раз для этого плотные кружева на груди. Знаете, я придерживаюсь принципа кутюрье Бернара Перри.

— Он ведущий кутюрье Дома Жана Луиса Шеррера, — с большим почтением прокомментировала Дорис.

— Это он костюмы к телесериалу «Династия» делал? — воскликнула Настя.

Наталья кивнула.

— Его философия проста: главное, чтобы женщина выглядела ухоженно, элегантно и украшала собою жизнь.

— Каждому хочется украшать собою жизнь, — вырвалось у Насти, — но… — она хотела что-то добавить, однако остановилась.

Наталья виновато посмотрела на дочь. Все это время они избегали друг друга. После напряженных отношений ей хотелось как-то оправдаться и загладить свою вину в том, что она не поверила Насте. История с картиной, кажется, благополучно закончилась. Журналистам не удалось напасть на след Насти. За это дочь должна была пожертвовать своей свободой: не попадаться на глаза прессе и вообще не вылезать на центральные улицы, чтобы случайно не попасть в объектив камеры. Она пребывала в четырех стенах, что очень импонировало больному, как казалось Наталье, но только не ей. Где-то в глубине души, не забывая истории своего замужества, мать оберегала дочь от повторения своей судьбы. И, если уж быть до конца откровенной, Наталья считала, что для Насти нужно что-то особое, необыкновенное. А что — Наталья не знала сама.

14

Вернувшись с экскурсии из Вероны, где подруги провели целый день, Настя заглянула в гостевую спальню. Обычно Игорь лежал там в постели или, осторожно передвигаясь, бродил по комнате. Сегодня его кровать оказалась аккуратно застеленой, и спальня пустовала. Почему-то именно с ним Насте хотелось поделиться впечатлением о городе, ставшем местом паломников-влюбленных.

Оправившись немного от болезни, Игорь никогда больше не возвращался к разговору о своем отношении к Насте. Он чувствовал себя неловко в их доме, переживая, что доставил всем столько хлопот. Но Наталья сама предложила ему остаться до полного выздоровления. Художник поправлялся медленно, и врач повторял, что нужно как можно больше общаться с ним. Поэтому девочки часто заглядывали к Игорю — поболтать, рассказать о впечатлениях после прогулок по Венеции. Иногда они вели с ним пространные беседы о жизни, искусстве и даже пробовали спорить о проблемах любви. Но это были общие разговоры, никто не касался как бы запретной темы его сна, картины, его безмолвной любви к живой Зластовласке, которую он боготворил.

Чуткая и тонкая от природы, Настя чувствовала это, купаясь в лучах обожания, нежности и любви. Не сверстника, а опытного мужчины, старше себя на десять лет. Постепенно привыкнув к Игорю, она по-детски заигрывала с ним, баловалась, поддразнивая и испытывая его сдержанность. Ей льстило то, что она имеет власть над таким взрослым и теперь известным человеком. Дорис то и дело намекала, что, будь она на ее месте, больной давно бы поправился. Умудренная опытом замужества, Алена, многозначительно покачивая головой, объясняла подругам, что Игорь — не тот случай. Девушек «на минутку» у него полно. Все гораздо серьезнее, чем легкомысленно предполагает Дорис. А Настя с замиранием сердца ждала, что когда-нибудь художник объяснится ей в любви.

Она уговорила подружек съездить в Верону и посетить гробницу Джульетты. Город, который Шекспир избрал местом трагедии Ромео и Джульетты, с древними памятниками и зелеными пейзажами создавал необыкновенную гармонию величия старины и природы. Саркофаг во дворе монастыря капуцинов[2], где, по преданию, были вместе похоронены Ромео и Джульетта, всю обратную дорогу стоял перед глазами впечатлительной Насти. Ей срочно хотелось обсудить это с Игорем: как вражда между семьями Капулетти и Монтекки могла заставить молодых влюбленных покончить с собой?

«Смерть предпочли расставанию! Правду ли написал Шекспир? — сомневалась Настя. — Но в то же время толпы людей, приезжавших в Верону, и маленькая почта, не вмещающая письма, которые все пишут и пишут Джульетте со всего мира туда… в загробную жизнь…», — размышляла Настя под разговоры подружек и мелькание итальянских пейзажей за окнами автомобиля.

— Игорь, — позвала девушка, заглядывая во все комнаты. — Я привезла горстку земли из Вероны.

«Эти одержимые скоро земной шарик насквозь прокопают», — ворчала Алена, увидев, как Настя бережно заворачивала в пакет ценный сувенир.

Открывая дверь в свою комнату, Настя застыла от изумления. Земля медленной, как в песочных часах, струйкой высыпалась на ковер.

На стене перед кроватью она увидела «Златовласку» с Биеннале. Свет из окна падал на изображение нагой рыжеволосой девушки, и оно показалось ей вдруг совсем чужим. Настя ближе подошла к кровати.

В лапах пушистого мишки-портного, беззаботно сидевшего на розовой подушке, торчало письмо. С волнением девушка развернула листок.

«Я не пишу тебе: любимая, потому что ты значишь для меня гораздо больше. Ты для меня все — воздух, свет, моя жизнь. Я полюбил тебя против своей воли. Наверное, это предназначение!

Что такое любовь? Я много разговаривал об этом с тобой и твоими подружками. Любовь это совсем не то, что вы, девочки, ожидаете получить…»

Настя покраснела, вспомнив их беседы о любви.

Сердце сжалось от тоски и предчувствия, что она потеряла нечто важное и необходимое в своей жизни.

«…Любовь — это ваше представление о любви. А она совсем другое, то, что человек собирается дать тому, кого ставит выше своих собственных интересов, выше своего спокойствия и комфорта. А ваше представление о любви куда проще — это лишь увлечение. Оно основывается на восприятии. Любовь же слепа.

Так уж получается, что любовь требует полной самоотдачи. Взамен можно получить непонимание и насмешки или, наоборот, тепло и ласку, но это все равно не то, что вы надеетесь дать любимому человеку.

Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива и защищена от невзгод. Поэтому покидаю ваш дом.

Эта картина твоя. Она не может и не должна никому принадлежать, кроме тебя. Твой образ — это тайна, которую я невольно раскрыл и теперь раскаиваюсь. Слабым оправданием может служить то, что знаменитая «Даная» тоже была любима Рембрандтом. Но, наверное, не так сильно.

Мы мало разговаривали с тобой наедине, ты избегала меня, я это ощущал. Но все же благодарен Богу, что он подарил мне минуты общения с тобой, что я вообще встретил тебя. Это огромное счастье — испытать такое чувство. В моем сердце оно останется навсегда. Я хочу, чтобы ты это знала».

Подписи не было.

Настя стояла в растерянности. Вдруг в груди защемило от боли и обиды: уехал! Уехал, не попрощавшись и не предупредив. Первой мыслью было бежать и найти Игоря. Девушка подумала, что он прав, она действительно избегала его, но вовсе не потому, что он ей не нравился, а потому, что… боялась. Боялась — пристального взгляда его синих глаз, его рук, губ. Она откладывала все это на потом. На потом… Теперь Настя ощутила утрату.

«Я привезла ему землю с могилы Ромео и Джульетты!» Девушка прижала к себе любимого мишку. Из глаз покатились слезы. Они предательские ползли по щекам и капали вниз, растворяясь в горстке земли, рассыпанной по ковру, — земли с могилы влюбленных…

Симона, не мигая, смотрела на Тенгиза.

— Ты понимаешь, что мы потеряли целое состоящие! Картина была уже продана!

— Не совсем, — мягко уточнил Тенгиз, — только подписан контракт.

— Не знаю, как принято у вас, у нас это означает, что вещь тебе больше не принадлежит.

— У нас как бы тоже, — подтвердил он.

— Еще у нас полагаются штрафные санкции, когда по вине продавца разорван контракт.

Тенгиз покачал головой.

— Столько денег! — продолжала бушевать Симона. — Где их взять? Если я буду подписывать контракты, а он их расторгать, есть шанс нам вдвоем…

— Перестукиваться по батареям, — закончил ее мысль Тенгиз.

— Что? — не поняла Симона. — Что ты сказал?

— Да это у нас так говорят про тюрьму, — пробурчал Тенгиз.

— Ты должен с ним поговорить! — настаивала девушка.

— Да-да, — пообещал Тенгиз, а про себя подумал: «С ним поговоришь! Он слушать ничего не хочет».

Ресторанный тапер играл на пианино тихую мелодию. Держа левую руку за спиной, официант незаметно подлил француженке вина в бокал. Сбросив красные половинки панциря, на тарелке с желтой розочкой из долек лимона мирно распластался огромный лобстер.

— Хорошо, что я все остальные картины успела отдать покупателям. — Симона с вызовом посмотрела на Тенгиза. — Может, он их тоже захотел бы подарить?

— Нэт, — твердо заявил Тенгиз. — Только одну.

— Что делать! Что делать! — Симона сокрушенно качала головой. — Мне нужно начинать все сначала. Игóр нас просто разорил! Теперь он опять останется без денег!

Тенгиз с восторгом смотрел на девушку: в своем гневе она казалась еще прекраснее. Сочетание фиолетового и красного в ее вечернем декольтированном платье с длинными рукавами создавало необычную цветовую гамму. Светлые волосы были подстрижены умелой рукой классного мастера. Серые глаза француженки блестели.

— Я давно никому не делал комплиментов, но ты… ты — само совершенство. — Тенгиз серьезно смотрел в глаза Симоне, и она немного оттаяла. — Я, правда, очень сожалею о случившемся. Ты помогла нам — и Игорю, и мне. Если бы не ты… — Тенгиз поборол мужскую гордость и продолжил: —…мне трудно было бы прорваться на аукцион. — И, как бы оправдывая себя, подытожил: — Вообще, художник должен уметь создавать картины, а продавать — дело агентов. Но они бывают разные. Ты очень хороший агент. Давай выпьем за тебя, твою маму, всю твою большую семью. — С этими словами мужчина поднял бокал.

В это время в сумочке Симоны что-то зазвенело.

— Прости, я должна ответить на звонок. — Она достала маленькую трубку мобильного телефона. Во время разговора лицо девушки выражало крайнее удивление. Сказав кому-то, что все необходимо тщательно перепроверить и уточнить, она отключилась и осторожно поинтересовалась: — У Игоря есть дедушка?

— Какой еще дэдушка? — вскинулся Тенгиз. — Дэдушки есть у всех. Только, прошу тебя, нэ надо больше детективов и приключений!

— Богатый дедушка, — улыбнулась в ответ Симона.

— А… был, — протянул Тенгиз. — Игорь рассказывал. Тоже хороший художник. У него даже кое-какие картины сохранились.

— Это хорошо, — обрадовалась Симона.

— Конечно, хорошо, — поддержал он. — Отлично, когда у людей много друзей и родственников. Всегда на помощь придут, помогут, пропасть не дадут, но дедушка Игоря уже умер. — Тенгиз воздел вверх ладони и глаза. — Мы на могилу к нему ходили. Там как бы семейный склеп Саврасовых. Памятник красивый стоит с эпитафией — посвящение знаменитого поэта-декадента.

— Значит, действительно он, — будто в никуда проговорила девушка.

— О чем ты? — поинтересовался Тенгиз и тут же как бы нашел отгадку: — Наверное, картина дедушки где-нибудь объявилась?

Он знал, что Симона уже открыла свое небольшое агентство в Париже. Ее сотрудники вполне могли такое откопать, чтобы не дать своему клиенту умереть голодной смертью, а также компенсировать собственные убытки. Тенгиз был рад за Игоря и за Симону тоже. И девушка хорошая, и друг хороший. А как Симона переживала, что Игорь сорвал выгодную сделку со «Златовлаской», но Тенгиз ничем не мог помочь. Теперь наконец все уладится. Он облегченно улыбнулся, обнажив под черными густыми усами ряд белых зубов.

— Игорю процент, как наследнику, полагается? — допытывался он.

— Нет. — Симона загадочно покачала головой. — Но если все подтвердится, то… — Симона замолчала. — Боюсь заранее говорить: примета плохая.

Бархатные глаза Тенгиза выражали крайнее любопытство.

И Симона, тряхнув головой, не выдержала.

— Швейцарские банки опубликовали списки людей, которые открыли у них счета еще до войны, и обещают отдать эти деньги прямым родственникам.

Тенгиз, стараясь понять, в чем дело, был весь внимание.

— Речь идет о невостребованных счетах, — как ребенку, растолковывала ему Симона.

— Понятно, — отозвался он, — и чей там обнаружен счет? — Не дожидаясь помощи официанта, Тенгиз налил француженке полный бокал вина.

Отхлебнув глоток, Симона наклонила голову так, что белая челка закрыла половину лица, и тихо выдохнула:

— Предполагаю, что дедушки Игоря!

15

— Анастасия, у нас с тобой никогда не было ссор. — Наталья строго посмотрела на дочь. Взволнованное лицо Насти выражало негодование. — Наверное, потому, что мы всегда были вдвоем. — Найдя объяснение поведению дочери, рассудила она. — Теперь между нами — третий человек. Я всегда знала, — Наталья помедлила, подбирая слова, — что он должен появиться. — И обреченно повторила: — Я этого ждала. Но не предполагала, что… — Она сокрушенно развела руками. — …что сама приведу его в наш дом и, вообще, что все произойдет так нелепо.

— Ты знала, что он уезжает, и ничего не сказала мне! — в сердцах выкрикнула Настя.

— Выслушай меня до конца. — По лицу Натальи пошли красные пятна. Дочь никогда раньше не разговаривала с ней в таком тоне. — Он сам решил, что уедет, когда вас дома не будет.

Наталья не призналась Насте, как она обрадовалась решению Игоря. Всем своим существом мать была настроена против художника. И вовсе не потому, что он был беден и не мог обеспечить Настеньку. Наталья, конечно, догадывалась, что гордый Игорь откажется от ее помощи, и дочь будет вынуждена жить на то, что, от случая к случаю, станет зарабатывать художник. А Насте нужно учиться, а учеба стоит больших денег. Но все это было проблемой второстепенной, решаемой, в конце концов. Главное заключалось в том, что этот молодой мужчина с впечатляющей внешностью отнимал у Наталии самое дорогое, точнее, все, что у нее осталось в жизни. С этим она никак не могла согласиться.

— Я уезжаю в Москву с Аленой, — твердо заявила Настя, не желая дальше слушать разъяснений матери.

— А как же колледж? — Наталья пробовала образумить дочь. Она знала, что девочка стремится к карьере, Настя была вся в нее, и только серьезные причины могут ее остановить.

— Я пока ничего не могу сказать… — Настя вдруг неожиданно сменила тон и пожаловалась как когда-то в детстве: — Мамочка, у меня все время болит и ноет вот тут. — Она показала рукой на грудь. — Я не могу спать.

Наталья, не выдержав, прижала дочку к себе.

— Я знаю, как это бывает, девочка. Перетерпишь — и все пройдет.

— Не пройдет. — Настя вырвалась из мягких объятий матери и бросила на нее гневный взгляд. — Зачем терпеть?

«Действительно, зачем? Потом останется одна, как я, — с горечью подумала Наталья, — и будет меня винить всю жизнь». Пересилив себя, женщина сдалась.

— Не возражаешь, если я поеду с вами?

Настя с радостным возгласом повисла у нее на шее.

В Москве лежал снег. Под козырьком над выходом из Шереметьево-2 газовали тесно прижатые друг к другу автомобили. Милиционер в бронежилете переругивался с водителями, ожидающими пассажиров.

Полный мужчина в дубленке, держа в руке изысканный букет, обнял Алену. Два плотных охранника, как заводные игрушки, крутили стрижеными головами.

— Познакомьтесь, это мой муж, — желая опередить вопрос, поспешила представить Алена.

Наталья поздоровалась с улыбчивым толстячком, каким поначалу показался ей муж Алены.

— Садитесь, я вас подвезу. — Мужчина хотел распахнуть дверцу перед дамами, но охранники его опередили.

Пятнистые лилии, испускавшие нежный аромат, кивали головками, заткнутые на полку возле заднего стекла «мерседеса».

— Что там у вас случилось? — вопрос прозвучал таким тоном, что толстячок из милого добряка мгновенно превратился в требовательного хозяина.

— Игоря побили, — коротко сообщила Алена и многозначительно посмотрела на мужа.

— Оклемался? — поинтересовался он.

Все трое, как по команде, кивнули.

— Больше не повторится, — строго пообещал муж Алены.

Наталья с Настей недоуменно уставились на Алену.

Та, делая вид, что ничего не происходит, уткнулась в затемненные окна автомобиля.

— Ну что, девочки, развлеклись? — снова залезая в шкуру доброго дяди, полюбопытствовал толстячок.

Настя напряженно кивнула, а Алена стала рассказывать о солнечной Венеции, глядя, как за окнами кружат хлопья снега.

На прощание муж Алены предостерег:

— В случае проблем обращайтесь сразу ко мне.

Наталья с Настей вновь безмолвно кивнули.

Подходя к подъезду, они еще раз оглянулись, услышав, как «мерседес» и сопровождающий автомобиль с охраной рванули с места.

— Как это все понимать? Значит, Игорь не упал, а его избили? И кто такой этот муж Алены? — Наталья нервно раздевалась в прихожей.

Настя, сражаясь с заевшей на сапожке молнией, призналась:

— Я сама ничего не могу сообразить. Алена рассказала, что муж ей по телефону сообщил, будто с Игорем не просто несчастный случай, а конкуренты «наехали».

— А он что, ясновидящий? Сидя в Москве, об этом догадался?

Настя ничего не ответила: она вообще не задумывалась, откуда у Алениного мужа такая информация.

— Чем он занимается?

— По-моему, у него собственная охранная фирма, Алена как-то говорила, — неуверенно отозвалась Настя.

— Охранная? Не наоборот? — Наталья с сомнением покачала головой. — Впрочем, это одно и то же! Значит, у нас теперь нужные связи — бедный художник, которому не дают выставляться, и богатый охранник, который почему-то нам предлагает «крышу». Хорошая компания!

Телефон Игоря молчал. Настя, позвонив Алене, попросила подругу поехать с ней к нему в мастерскую.

Прозрачный лифт поднял их в пентхауз, где находились новые апартаменты Игоря.

На пороге огромной светлой комнаты стоял Тенгиз.

— Вот это подарок! — воскликнул он, увидев девушек. — Какими судьбами? Проходите, проходите, — приветливо улыбаясь, пригласил их Тенгиз в мастерскую.

Настя медленно рассматривала незаконченные полотна, в тайной надежде вновь увидеть свое изображение. Но мастерская была полупустой.

— Почти все картины пришлось продать. — Тенгиз развел руками на вопрос Алены, которой приходилось бывать тут раньше. — Неустойку за «Златовласку» заплатил, — проговорился он и, по-видимому, сообразив, смущенно посмотрел на Настю. — Присаживайтесь, я сейчас. — Мужчина направился в ванную, чтобы отмыть краску и снять перепачканную одежду. — Ну вот, я готов! — Чувствовалось, что у него приподнятое настроение. — Что вы пьете? — с улыбкой поинтересовался он.

— Кофе, — дружно отозвались девушки.

— Я умею варить кофе по-турецки. В песке, — уточнил Тенгиз. — Если желаете, сбегаю за пирожными.

— Нет, нет, — отказалась Настя. — Мы на минутку, хотели с Игорем поговорить.

— Ай, ай, — деланно огорчился мужчина. — Со мной нэ хотите?

— С тобой тоже хотим, — нетерпеливо соврала Настя.

— Что-нибудь серьезное?

— Да, — кивнула Алена и добавила: — Муж просил передать, что он все уладил. Теперь Игорю не нужно бояться «Седого».

Тенгиз озадаченно уставился на девушку.

Настя, не ожидавшая такого разговора, тоже с удивлением смотрела на подругу.

— Вообще-то, он не сильно испугался, — заметил наконец Тенгиз. — Иначе бы не оказался на больничной койке. — Он кивнул в сторону Насти, давая понять, что имеет в виду их дом в Венеции.

— Там случайный прохожий оказался. Иначе бы твой смельчак так легко не отделался, — возразила Алена.

— Я не спрашиваю, откуда тебе это известно, я спрашиваю, кому обязан Игорь такой честью.

— Какой честью?

— Быть за так под чьей-то «крышей».

— Друзьям, — коротко проговорила Алена.

Тенгиз помолчал и, пытливо взглянув на Настю, поинтересовался:

— Тебе тоже?

Настя замотала головой.

— Круг сужается, — прокомментировал Тенгиз. — Благодетели хотят остаться неизвестными?

Настя, ничего не понимая, старалась вникнуть в суть разговора.

Тенгиз на минуту исчез и вернулся с подносом в руках. Умопомрачительный аромат из трех медных кофеварок, покрытых густой пенкой, разносился по всей мастерской.

— Может быть, хотите вина? — предложил он, разливая напиток по кузнецовским чашкам.

— Нет, — отказались девушки.

— Какая прелесть, — тут же оценила Настя, взяв в руки расписную чашечку.

— Скоро на такой вот посуде будут увековечены картины вашего друга, — пообещал Тенгиз.

— Игоря? — встрепенулась Настя.

— Да. Симона все устроила, — он произнес это так ласково, что девушки сразу переглянулись.

— Они с Игорем сейчас в Швейцарии, — небрежно добавил Тенгиз.

— Где-е? — разом воскликнули Настя с Аленой.

— В Женеве, — повторил Тенгиз и, увидев расстроенное лицо Насти, пояснил: — По очень важному делу.

Настя, тут же отставив чашку, поднялась из-за стола.

— Ну, нам пора!

— Постой-постой, я совсем забыл вас пригласить на свадьбу. — Лицо Тенгиза осветила счастливая улыбка.

— Спасибо, но я не могу, к сожалению, улетаю в Лондон, — сухо перебила его Настя.

Алена, помогая подруге выйти из щекотливого положения, подхватила:

— Мы желаем ей счастья, Симона очень эффектная девушка.

— Очень, — подтвердил Тенгиз.

— И полезная, — не выдержав, съязвила Алена.

— И полезная, — поддержал он. — Для всех. Если Игорь захочет, то расскажет вам сам по приезде, сколько она ему принесла пользы.

— Догадываюсь, — заметила Алена.

— Мы за него рады, — торопливо проговорила Настя, чувствуя себя несчастной и обманутой.

— А за меня ты не рада? — поинтересовался Тенгиз.

— И за тебя тоже, — механически ответила Настя.

— А за тебя-то что радоваться? — возмутилась Алена. — Девушка ведь твоя соскочила. — Алена хотела добавить «с другом», но решила не встревать в чужие дела.

— Почему соскочила? — обиделся Тенгиз. — Я скоро в Париж к ней лечу.

— Да-а, деловая… — присвистнула Алена.

— Она очень деловая, — поддержал Тенгиз.

— Так вы с ней фату в Париже решили выбрать и платье подвенечное? — видя поникшее Настино лицо, разозлилась за подругу Алена.

— Точно, — подтвердил Тенгиз.

— А тебе, значит, костюм шафера хотите приглядеть?

— Зачэм обижаешь, какой я шафэр?

— А кто же ты?

— Жених я — вот кто!

— Так это ты женишься? — Настя всплеснула руками.

— Конэчно я, а кто же еще? Я вас на чужую свадьбу, что ли, приглашаю?

— Ой! Тенгизик, миленький! — взвизгнула от восторга Настя, и обе девушки бросились его обнимать.

— А можно мы тебя поцелуем? — игриво спросила Алена.

— Нужно! — вскричал Тенгиз зычным голосом, и через минуту его перепачканное помадой лицо выглядело как абстрактная картинка.

16

Телефонный звонок разбудил их среди ночи.

— Это мне! — Настя сорвалась с постели и вырвала у Натальи трубку.

— Это ты? — услышала она незнакомый голос.

— Вам кого? — огорченно произнесла девушка, решив, что ошиблись номером.

— Наташа? — переспросил он.

— Мам, это какой-то мужчина, — отдавая трубку, растерянно сообщила Настя, — тебя… по-моему.

— А что ты так удивляешься? — усмехнулась Наталья.

— Ну, ночь все-таки.

— Мужчины и должны звонить по ночам. Ты ведь тоже надеялась, что звонит мужчина?

Настя, в ночной сорочке, босая, расстроенная, стояла у телефона. «Не было у мамы никаких мужчин! А вот теперь вдруг появились… Да еще звонят ночью! И она разговаривает каким-то необычным голосом… смущенным… кажется, даже ласковым, как со мной», — подумалось Насте.

— Это моя дочь, — услышала она ответ матери и после паузы совершенно однозначную фразу: — Я тоже.

— Мам, кто это? — ревниво поинтересовалась девушка.

— Это… — женщина на секунду задумалась. Но, решив не врать дочери, твердо ответила: — Это мой друг.

— Я каждый день звонил тебе. — Голова Натальи лежала у Сергея на плече, и он теплыми руками ласкал ее мягкую шею, полные груди, округлый живот. — Вчера уже не выдержал, на всякий случай решил позвонить ночью, вдруг, думаю, днем застать не удастся. — Он улыбнулся счастливой улыбкой, украдкой поглядывая на дверь спальни. — Дочь твоя подошла… радостный голосок такой, звонкий, наверное, как птица, к телефону летела. А потом, когда услышала незнакомый голос, сильно огорчилась.

Зеленые глаза Натальи, еще минуту назад излучавшие покой и блаженство, подернулись грустью. И вся она как-то напряглась.

Сергей, почувствовав, что задел больную тему, осторожно поинтересовался:

— У тебя с ней проблемы?

Наталья кивнула.

— Влюбилась.

— Влюбилась? Это хорошо, в ее возрасте все легко и прекрасно. Я вот просто заболел, как с тобой расстался. Не мог, что называется, ни есть ни пить… — Низкий голос Сергея с чуть окающим акцентом звучал убедительно.

Однако Наталья, придирчиво оглядев крепкое мускулистое тело любовника, засомневалась:

— Что-то не похоже! Изможденным тебя назвать нельзя!

— Знаешь, в Москве я даже курить научился. В жизни сигарет в руках не держал! Когда в Москву приехал и мне объявили, сколько потребуется денег на операцию для сестренки, тут все и началось. Зашел в первый попавшийся ресторан — бутылку заказал и сигарет пачку. Огляделся, а там красота — все как в фильмах иностранных: цветы в вазах, официанты с бабочками, интерьер! Подошел метрдотель и предлагает вежливым таким голосом: «Утка дикая в вине, не желаете попробовать?» А мне все равно, можно и утку, отвечаю. Охочусь я в своей тарелке за этой дичью, бутылку уже допил, вдруг ко мне дядя солидный подсаживается, потом, когда протрезвел, я понял, что это метр его на меня навел. «Поговорить хочешь?» — спрашивает. Я, конечно, все ему и рассказал. Камешки, которые в Москву привез, вывалил. Что мне понравилось в нем — на камни даже не взглянул. «Ты, — говорит, — припрячь их, а то здесь, в Москве, и обобрать могут. Приходи завтра ко мне в офис. Работу тебе дам. Денег на операцию сестренке за полгода заработаешь».

Наталья внимательно слушала, чувствуя, как подрагивают от волнения скулы на открытом волевом лице Сергея.

А он между тем продолжал:

— Прихожу я наутро, смотрю: у него здание… — Сергей сделал огромные глаза. — …особняк с мраморными колоннами. Я ему опять про камни твержу, что зря, дескать, гнушаешься, не поддельные они, что я на приисках мастером работаю и, когда зарплату не платили, вместо денег их выдавали.

Он на меня так сочувственно посмотрел и отвечает: «Да камней твоих, если даже по одному в корону моим царевнам-лягушкам вставлять, всем не хватит».

А этих «лягушек» с длинными худыми лапками у него действительно пруд пруди — голые коленки вперед выкидывают и так и скачут вокруг него, так и скачут, бумажки какие-то на подпись подсовывают, на меня с высоты своего роста вниз поглядывают и огромным ртом улыбаются. Он одной приказал кофе принести, а мне пожаловался: «Видишь их сколько, всех содержать надо, зарплату платить». «Я в охрану могу пойти, — отвечаю, — я же с Севера, на приисках хлипких не держат, хочешь силу свою продемонстрирую?» — спрашиваю. Тут же закатал рукава рубашки и мускулы показываю. «Да охранников в Москве как собак нерезанных, из армии возвращаются, из Чечни, — отозвался он. — Я тебе другую работу предложить могу. Ты к женщинам как относишься?» Я сначала не понял и отвечаю: «Нормально отношусь, но таких лягушек худых, как у тебя, не очень уважаю. Солидных женщин предпочитаю, в теле». Он обрадовался: «Я и сам, — говорит, — люблю, чтобы было за что подержаться. Но сейчас мода такая. В бизнесе от нее отставать никак нельзя».

И объяснять стал, в чем будет заключаться моя работа. Но, чтобы сразу не испугать, начал темнить, дескать, женщинам богатым и одиноким бизнесменкам — нужно появляться в обществе с мужчиной приятной наружности, сильным и мужественным, и чтоб не дурак был, поговорить мог и развлечь. Мы с ним пока в ресторане сидели, я ему стихи наизусть читал: Есенина, Блока. В юности и сам писать пробовал. Рассказал, что историей увлекаюсь. Английский язык выучил. Он хитрый мужик оказался, просек все это и решил, что дамочек заинтересовать смогу.

Поначалу я наотрез отказался. Тогда он устроил для сестренки консультацию у профессора-нейрохирурга. Тот девочку посмотрел и вынес приговор — не операбельна она… в России. А вот в Америке есть частная клиника, где его коллега, тоже нейрохирург, успешно уже проделал несколько таких операций.

Мой хозяин позвонил американцу, без всякого обмана: при мне. Потом составил калькуляцию. Получилось, что моих камушков хватило только до Америки долететь и в гостинице там пожить дней десять.

Я все еще сомневался, а он пристыдил меня: «Люди, — говорит, — ради родственников почки собственные отдают, а ты чего пожалел?»

Вот и вся моя история. Чего греха таить, когда к тебе попал, уже поднабрался я опыта на этом поприще, — Сергей провел пальцем по ложбинке между полных Натальиных грудей, опускаясь все ниже и ниже.

Мысль о том, что он так же ласкал других женщин, ревниво кольнула сердце Натальи.

— Женщины все хорошие попадались. Но больно уж несчастные. Похоже, жизнь у них по разным причинам не сложилась. И все они мне безразличны были, все как бы мимо меня прошли. А тебя, как только увидел, все во мне буквально перевернулось. — Наклонившись над Натальей, он прильнул губами к ее уху и зашептал: — Сказка такая есть про Хозяйку Медной горы. Так вот ты и есть та самая Хозяйка. И глаза у тебя, как настоящие самоцветы. Я даже юность свою вспомнил, — стихотворение тебе посвятил. Если бы я был художником… — Он облокотился на одну руку, а другой сделал круг в воздухе, как бы рисуя ее портрет…

— Ну уж нет, художников в нашей семье хватает, — отказалась Наталья, — а вот поэтов еще не было.

Ощутив поддержку, он резко приподнял ее вместе с подушкой и, усадив в постели, как на троне, заявил:

— Поначалу у меня план был — увезти тебя к себе. Дом у нас с сестренкой большой. Сам своими руками построил. Простор, озеро перед домом — все твое. Думал, ты картины писать будешь.

Наталья покачала головой.

— Ведь ты же говорила, что всю жизнь об этом мечтала?

— Мечтала, — подтвердила Наталья.

— Хватит тебе по свету мотаться. Всех денег не заработаешь. Женщине не этим заниматься положено… — Сергей провел широкой ладонью по длинным распущенным волосам Натальи и взволнованно добавил: — Женщина любить должна и… быть любимой, в этом ее предназначение.

— Ну, а что же с сестренкой твоей? — смутившись от его слов, спросила Наталья. Исповедь этого сильного простого человека растревожила ее сердце, доброе и отзывчивое. Еще не прошло и месяца, как она подобрала на улице потерявшего сознание Игоря, но уже готова была броситься помогать незнакомой больной девочке.

— Самое главное я тебе не рассказал. Этот американский хирург приезжал сюда, в Москву. И вместе с нашим врачом они прооперировали ее. Теперь сестра здорова. Вернулась на Север к моим родственникам. Я от радости голову потерял. А дальше больше. Неделю спустя телеграмма с приисков приходит. Разыскивает меня один фирмач. Он и раньше к нам приезжал. Невзрачный такой, но сказочно богатый! Собственные шахты у него по добыче алмазов. Он со мной до этого месяца два работал. Видно, присматривался. А сейчас решил взять с собой в Америку. Контракт на два года привез. Даже в Москву за мной прилетел. Дом с прислугой обещает. Забирай семью, говорит, заработаешь у меня, свои прииски в России купишь. Знаешь, жизнь ведь полосами идет. То сплошь неприятности, а сейчас, наверное, счастливая полоса пошла. — Мужчина улыбнулся своей широченной улыбкой и, обхватив Наталью крепкими руками, произнес: — Предлагаю тебе стать Хозяйкой будущей Медной горы. А все это, — он показал на огромную спальню, — доченьке своей отдай. Пусть замуж за того парня выходит. Он чем занимается?

— Художник, — вздохнула Наталья.

— Ну вот, — обрадовался Сергей, — значит, у него ничего нет. А ведь по нынешним временам с милым в шалаше вовсе не рай.

— Да уж, — согласилась Наталья.

— Так что решай. В Америку со мной на два года поедешь?

— Как же мой бизнес? — Наталья в растерянности посмотрела на Сергея. Не думала она, что ее случайный звонок с вполне конкретными намерениями заведет так далеко.

— Я ведь жить без тебя не могу, как глаза закрою, вижу твои губы, волосы, твое тело — всю-всю. Каждый день звонил…

Сергей прижал Наталью к себе, и она вновь почувствовала, как этот человек полностью властвует над ней. Все ее дела и даже отношения с дочерью откатились куда-то далеко, стали мелкими и незначительными. Был только он, его сильные руки, крепкое тело, лицо, чуть окающая речь. И эти долгожданные для каждой женщины слова: «Я не могу без тебя жить». И она, как девчонка, зарылась в его теплые объятия, ставшие для нее близкими, родными и самыми главными в холодной, одинокой женской судьбе.

17

Голубой снег искрился на солнце, отражаясь в глазах Насти и Симоны. Они стояли у подножия высоченной горы, наблюдая в бинокль, как Тенгиз готовится съехать с вершины.

Движущийся слаломом снежный вихрь принес с собой целого и невредимого Тенгиза. Он виртуозно подъехал к девушкам.

— Боже, я так боялась, что ты переломаешь руки и ноги, — с облегчением выдохнула Симона.

— Нэ надейся, тебе не представится возможность увильнуть от свадьбы! Ты обречена! Я вырос в горах. Это моя стихия. Предлагаю прокатиться. — Тенгиз показал рукой на широкие лыжи. — Кто смелый?

Девушки замотали головой.

— Тогда поехали к Игорю. — Тенгиз снял лыжи, и все втроем направились к ярким кабинкам фуникулера. Там уже собрались желающие подняться в поднебесье швейцарского курорта.

В кабине, мягко плывущей над ущельем, Настя старалась не смотреть вниз — кружилась голова. Она боялась высоты, нервничала от предстоящей встречи с Игорем. Но шумная разноязыкая толпа загорелых лыжников, пьянящий горный воздух отвлекали от грустных мыслей.

…Когда Тенгиз предложил ей поехать к Игорю, который с Симоной находился в Швейцарии, заканчивая свои дела по оформлению наследства, Настя поначалу категорически отказалась. Ей представлялось неудобным гоняться за мужчиной. Но Тенгиз с Аленой уговорили ее.

— Тенгиз обставит все так, будто ты решила пару дней провести на горнолыжном курорте, а они с Симоной присоединяются к тебе, — убеждала опытная подруга.

Настя с сомнением качала головой.

— Все вполне правдоподобно, — настаивал Тенгиз, — у нас предсвадебное путешествие.

— А Игорь как же? — не поняла Настя.

— Симона вытянет Игоря на выходные из Женевы. Я с ней уже договорился. Там до гор рукой подать. Нужно же использовать такую возможность! Он же хотел поработать над пейзажами…

Когда лыжники шумной толпой вывалились из кабинки, Симона махнула рукой, показывая на Игоря, который разместился с мольбертом на отдаленном пятачке. Поблизости находилась деревянная веранда, где, развалившись в шезлонгах, загорали отдыхающие. Художник сосредоточенно работал, не обращая внимания на музыку, доносившуюся из усилителей, и общий гомон.

— Тебе сюрприз! — воскликнул подкравшийся сзади Тенгиз и подтолкнул смущенную Настю к другу.

Развернувшись и увидев троицу, Игорь выронил от неожиданности кисть.

— Ты… — глядя на Настю, пробормотал он.

— Да вот Тенгиз пригласил… — стараясь казаться естественной, пролепетала девушка, и не зная, что говорить дальше, замолчала.

Тенгиз потянул Симону за рукав.

— Пойдем, — шепнул он ей. Но, сделав несколько шагов, обернулся. Игорь с Настей продолжали стоять друг против друга, застыв, как две ледяные скульптуры. — Э, вы что — изваяния? Так замерзнете и свалитесь вниз! У нас тут времени полтора дня! Переживания откладываем на потом! Сейчас все разбегаемся и готовимся отмечать…

«Случайную встречу», — очнувшись, подумал Игорь и с легким укором посмотрел на друга.

— Конечно же, это твоя очередная выходка, Тенгизик?

— Не совсем. — Настя покраснела, но честно решила не подставлять Тенгиза. — Я тоже принимала в этом участие.

Игорь недоверчиво посмотрел на девушку.

— А Наталья в курсе?

— Да-да, в курсе, — ответил за Настю Тенгиз. — Мама очень рада.

— Так я тебе и поверил, — буркнул Игорь, складывая треножник. Он помнил неприятный разговор с Натальей перед его отъездом из Венеции. Он нанес ему тяжелую обиду, задел его самолюбие. «Уеду и постараюсь все забыть! — твердо решил тогда Игорь. — Мечтам конец!»

Мысль о том, что неутомимый Тенгиз не мог оставаться счастливым в одиночку и поэтому уговорил Настю прилететь сюда, навязчиво лезла в голову.

За окнами высокогорного ресторана кружили огромные хлопья снега. На столах горели красные свечи, обрамленные темно-зелеными еловыми веточками.

Настя шла между рядами нарядно одетой публики. Посетители провожали ее восхищенными взглядами. Короткое бархатное платье цвета сапфира подчеркивало броскую красоту девушки. В небольшом вырезе на груди поблескивал изящный медальон. Непослушные волосы, подколотые на макушке, придавали ей взрослость и уверенность. Ловя на себе пристальные взгляды мужчин, Настя хотела нравиться, но… только одному. Однако ощущение того, что Игорь стал другим и как-то отдалился от нее, усиливалось с каждой минутой.

Он вежливо, но безразлично подвинул для Насти стул и сел рядом. Оправившись от болезни, художник был неотразим. Темный костюм с бабочкой удивительно подходил к стройной фигуре и светлым волосам. Его синие, как горное небо, глаза сразу вызвали интерес дам, сидящих за соседним столиком. В поисках знакомств и развлечений на дорогом курорте они откровенно строили Игорю глазки. Настя терзалась ревностью. А он, оживленно беседуя с Тенгизом и Симоной, стал поглядывать в сторону дам, пытаясь не проявлять к Насте ни малейшего интереса.

«Тем глупее выглядит мой приезд в горы», — злилась на себя девушка. Однако характер, унаследованный от матери, не позволял ей распускаться. Она старалась держаться непринужденно, шутила, смеялась, хотя на душе у нее скребли кошки.

Нервничая и пытаясь отвлечься, Настя придирчиво оглядела Симону. Вечернее блестящее платье с узким вырезом на спине очень шло француженке и сводило с ума Тенгиза.

Его черные глаза из-под густых ресниц неотрывно следили за ней. Мужчина ничего не видел вокруг и просто светился от счастья. В лучах его любви и тепла Симона расслабилась после напряженной работы. Она была рада, что денежные проблемы благополучно разрешились. Наследство, доставшееся Игорю от деда, составляло круглую сумму. Теперь художник мог жить на проценты и спокойно писать картины, которые Симона будет без спешки реализовывать с обоюдной выгодой.

Беседа за столом крутилась вокруг этого. Настя, поддерживая общий веселый настрой, в шутку клятвенно пообещала, что больше не будет принимать от Игоря подарков, дабы не наносить ущерб семейному бизнесу Симоны и Тенгиза. Звон бокалов скрепил клятву.

Выловленная в горной реке форель, поджаренная до золотистой корочки, аппетитно лежала на тарелках рядом с ярко-желтым лимоном и бледной спаржей и буквально просилась в рот. Вензеля на серебряных двузубых вилках для рыбы повторялись на кольцах, стягивающих туго накрахмаленные салфетки. Тихо играла музыка. Казалось, все должно было создавать приятное настроение.

Тенгиз старался изо всех сил развлекать друзей. Под звуки рояля он танцевал сначала с Симоной, но, отчаявшись дождаться инициативы от упрямого Игоря, пригласил Настю. Видя, что дело у друзей не ладится, он со своим южным темпераментом не мог молчать.

— Не понимаю, что с вами происходит! — возмущенно шипел Тенгиз на ухо Насте. — Один во сне бредил, другая — учебу прервала! Теперь встретились наконец! А тут… — он потянул носом: — Воздух! Горы! Нэбо! А вы оба, что творите?

Слушая его, Настя делала непонимающие глаза, а через плечо поглядывала на Игоря. Он с каждой минутой нравился ей все больше и больше. Даже безопасная теперь Симона вызывала в Насте беспокойство. Ощутив ее взгляд, чуткая француженка на минуту покинула столик. Этим тут же воспользовалась одна из флиртующих дам и пригласила Игоря на танец. Площадка у оркестра была крохотная, Игорь вдобавок будто нарочно танцевал совсем близко от Насти. Она ощущала его спину, слышала довольный смех, комплименты, которые он расточал партнерше. Сердце ее разрывалось от ревности и отчаяния. Она готова была выцарапать сопернице глаза.

— Благодарю всех за прекрасный ужин! — со значением произнес Тенгиз. — Приглашаю компанию выйти на улицу.

Стояла дивная ночь. Горный воздух пьянил и кружил голову. Снег прекратился, и взору открывалось небо — все в звездах. Казалось, что стоит лишь протянуть руку и коснешься их кончиками пальцев.

«Вот и любовь, — подумала Настя, — так же была близка».

Хитрый Тенгиз куда-то исчез с Симоной.

— Растворились в ночи, — проговорил Игорь и добавил: — Пойдем, я провожу тебя в номер.

Настя, глотая от обиды слезы, молча кивнула.

— Спокойной ночи, — тихо попрощался он, когда она вставила ключ в дверь.

— Я хотела тебе кое-что сказать, — вдруг решительно заявила девушка.

Игорь вопросительно посмотрел на нее.

— Зайди, пожалуйста, — пригласила Настя.

Оказавшись в номере, Игорь настороженно огляделся: гостиная с пушистым ковром, мерцающим в полутьме камином. Он сделал шаг назад.

Настя, неожиданно для самой себя, взяла его руку и прижала к своему сердцу.

Игорь чувствовал, как громко оно стучало в тишине. «А может быть, это мое сердце?» — подумал он. Настя была так близко, и искушение было так велико…

Красные блики пламени отражались в ее огненных волосах. Девушка замерла, прижавшись спиной к стене. Он вдыхал аромат ее тела…

«Это не сон, это реальность», — ясно осознал художник.

Плечи мужчины напряглись, и Настя заметила незнакомый блеск в его глазах.

Наклонившись, он вытянул руку, как бы отрезая ей дорогу к бегству. Непослушные волосы девушки рассыпались по плечам и, завиваясь колечками, затрепетали, словно сотни крохотных огоньков, сводя его с ума. Нежно прикоснувшись губами к ее шее, Игорь прошептал:

— Ты хочешь стать моей?

Глаза девушки вспыхнув, как два изумруда, зажглись огнем страсти.

— Мне кажется, я немного боюсь, — вся дрожа, ответила Настя и соскользнула по стене на пол. Бархатное платье, собравшись на талии, обнажило тонкое кружево белья и обтянутые прозрачными колготками ноги.

Опустившись перед ней на колени, Игорь осыпал девушку нежными поцелуями, одновременно стягивая с нее такие красивые, но ненужные сейчас вещи. Нагое тело Насти ослепило художника.

— Ты в тысячу раз прекраснее той, что на картине, я никогда не устану любоваться тобой! — вырвалось у него. Он осторожно положил ее на спину и, опираясь на локти, лег сверху. Ее глаза испуганно заметались в темноте. Девушка не казалась ему сейчас такой беззаботной и раскрепощенной, как в его сне.

— Доверься мне, — шепнули его губы.

И Настя, как бы в поисках защиты, каждой клеточкой своего тела прижалась к мужчине.

Что-то нежное и необыкновенно сильное ворвалось в нее, и она задохнулась от нахлынувшего удовольствия и счастья.

18

Кортеж следовал из церкви в аэропорт, впереди в блестящем лимузине, украшенном белыми цветами, ехали Анастасия с Игорем. За ними двигался «мерседес» с Натальей и Сергеем, завершали процессию Симона с Тенгизом на «ситроене».

…Слова священника, державшего на бархатной подушечке кольца новобрачных, шестикратным колоколом отдавались в голове Насти: «Согласна ли… согласен… согласна… и в горе, и в радости… в здравии и в болезни, пока смерть не разлучит…» Торжественный и красивый обряд венчания трех пар.

Обручальное колечко с бриллиантиками засияло тысячами огоньков счастья на безымянном пальце Насти.

Шлейф от подвенечного кружевного платья несли белокурые, как ангелочки, девчушки в розовых передничках. Они аккуратно скатали воздушную материю, усаживая Настю в машину. Гости кидали вслед новобрачным цветы. Лепестки красных роз замерзали на лету, еще не успев коснуться белого пушистого снега.

Муж Алены в блестящем смокинге выскочил на перекресток. Он проговорил что-то на ухо милиционеру и, взяв из его руки жезл, остановил движение по всей улице, идущей от церкви.

— Как у вас все просто! — заметила удивленная Дорис, обращаясь к Алене, на которой красовался богатый палантин из соболей. — У нас, в Германии, полицейские бессердечные — за миллион бы свой жезл не отдали.

— Думаю, что у нас это дешевле стоит, — с иронией изрекла Алена.

Водитель «мерседеса», повинуясь шутке необычного регулировщика, словно «скорая» промчался по пустынной дороге, поглядывая в зеркальце заднего вида.

Сергей влюбленно смотрел на Наталью, одетую в элегантное шелковое платье с кремовой розой на плече.

— Я опасался, что ты не согласишься бизнес свой бросить. Он тебе, как я понял, заменяет все: мужа, любовника, друга.

— А я и не собираюсь его бросать! — поддразнивала Наталья.

— Знаю-знаю, мне еще с ним сражаться придется! Но думаю, удастся его одолеть, — осторожно, чтобы не помять платье новобрачной, он притянул ее к себе и, вдохнув аромат нежных духов, губами пощекотал за ухом.

— Только если будешь постоянно стараться, — пошутила женщина. — Он ведь серьезный соперник!

В глазах Сергея появилась наигранная строгость, и он сделал предостерегающий жест рукой.

— Соперников не потерплю!

Наталья перехватила его руку и прижала к своей щеке.

— Неужели ты не видишь, что я очень счастлива и согласна на все!

Водитель заулыбался, увидев в зеркале, как двое немолодых людей целуются на заднем сиденье без назойливых призывов «горько».

— Признайся, ведь только тебе могло прийти в голову после венчания в Москве устроить свадебное торжество в Париже! — Тенгиз крепко держал Симону под руку. Они медленно спускались по широкой лестнице храма. Ажурные снежинки, кружась, падали на нежную фату новобрачной.

— Вовсе нет, — опираясь на мужа и скользя по ступенькам тоненькими каблучками, возразила француженка. — Были важные обстоятельства…

— Главное из всех, наверное, то, что одна из невест случайно оказалась парижанкой? — подсказал Тенгиз.

Но Симона с присущей ей эмоциональностью попыталась втолковать непонятливому мужчине:

— Наталья после ресторана дает прием в своей парижской квартире.

— Ах, прием… Тогда другое дело! — с иронией в голосе протянул Тенгиз и влюбленно посмотрел на жену.

Симона, взволнованная торжественным событием, казалась Тенгизу в свадебном одеянии прекрасной феей. Изысканно-элегантное платье от Жана-Луи Шеррера, переливаясь косыми фалдами атласа, спускалось от декольтированного лифа до пола. Перчатки из того же материала доходили до предплечья. Обнаженную спину прикрывала фата.

Тенгиз широко распахнул дверцу автомобиля.

— Знаешь, что я загадал, когда первый раз увидел тебя в Москве?

Симона, повернув голову, отважно задержалась на холоде.

— Эта девушка, которой не страшен тридцатиградусный мороз, — очень сексуальна и… непременно будет моей женой!

— Помню-помню, вернисаж на Крымском валу! — Нырнув в салон, француженка потянула мужа за руку, увлекая его в тепло.

В большом зале парижского ресторана, где отмечалась свадьба сразу трех пар, ярко горели хрустальные люстры. В центре за столом на небольшом возвышении сидели новобрачные, вокруг были расставлены столики для гостей.

Скрипач из оркестра, скользя по паркету, подходил к каждому из сидящих за свадебным столом. Виртуозная игра скрипки ублажала слушателей вариациями на тему знаменитого марша Мендельсона. Пробки от марочного шампанского улетали в высь сводчатого потолка, и фужеры одевались в пену изысканного напитка.

Когда поздравления и речи гостей иссякли, Тенгиз, взявший на себя роль тамады, поднял руку.

— Сейчас настал очень важный и торжественный момент!

Все затихли.

— Презенты от мужей — новобрачным! — Аплодисменты и музыка заглушали его голос: — Все подарки необыкновенные! — он тщетно пытался перекричать шум.

— Волшебные? — сидящая близко от него Дорис округлила глаза. В ответ она увидела загадочную улыбку.

— Первый подарок мой, — воскликнул Тенгиз и, повернувшись к Симоне, распаковал прозрачную коробку. Букет живых цветов, тонкий аромат которых разнесся по всему залу, упал к ногам француженки. — Это эдельвейсы! — провозгласил Тенгиз. — Они растут высоко в горах. Эдельвейсы — свадебные цветы. Они приносят счастье. Только достать их должен сам жених, добравшись к вершине. Тогда счастье до конца жизни будет сопутствовать той, кому они предназначаются.

— Действительно, волшебные! — в тишине зала вновь прозвучал восхищенный голос Дорис.

— Заколдованные — «аленькие», — с иронией шепнула ей Алена.

Неброская красота диких цветов могла сравниться только с красотой глаз Симоны. Она прижала их к груди, и незаметно капнувшая слезинка затерялась в нежных лепестках. Подарок был ей дороже всех драгоценностей на свете.

— А теперь — алаверды, — Тенгиз развернулся к Сергею.

— Принимаю тост, — объяснил Сергей тем, кто не понял грузинского слова. Он протянул Наталье шкатулку из малахита.

— И я дарю тебе цветок. По обычаям нашего края… — Мужчина с улыбкой посмотрел на Тенгиза. — …Я тоже добыл его сам.

Наталья, взяв в руки сочно-зеленый ларчик, осторожно щелкнула замком. Сидящие рядом ахнули. Переливаясь лепестками искусно выполненной розы, на дне лежала огромная брошь из драгоценных камней — рубинов, бриллиантов, сапфиров. От неожиданности у Натальи перехватило дыхание. Она приколола дорогую вещицу себе на платье — и брошь словно приросла к туалету. Она полностью соответствовала стилю и образу женщины.

— Какая прелесть! Вся из камней! — восхищенно выдохнула Алена.

— Это действительно настоящий каменный цветок! — подтвердил Сергей. — Помните сказку «Хозяйка Медной горы»? Так вот она, моя Наташа, скоро будет хозяйкой горы!

Брошь, отражаясь огнями многоярусной люстры, сияла красотой, достойной хозяйки.

Тенгиз, продолжая исполнять роль тамады, взглянул на Игоря.

Тот встал и, помолчав минуту и подождав, пока все успокоятся, спросил:

— Желаете услышать новую сказку?

Все гости дружно захлопали.

— Я дарю своей любимой волшебные башмачки. — Он поставил перед Настей резной сундучок и, открыв его, достал изящные легкие туфельки. — Их сшил за одну ночь итальянский мастер.

Настя удивленно взглянула на Игоря.

— Это по-настоящему необыкновенная история, — отвечая на ее взгляд, начал Игорь рассказ. — В Венеции на вернисаже какой-то странный старик долго рассматривал мою «Златовласку». А потом обиженным голосом поинтересовался: «Эй, художник, почему эта прекрасная девушка у тебя босая?» Я объяснил ему, дескать, суть картины в том, что «Златовласка» нагая. Но он ничего не хотел слушать. Только твердил, что платье нарисовано рядом, а туфель нет. Отчаявшись, я махнул рукой, но старик не отставал. «Какой у красавицы размер обуви? — спрашивал он. — Я сошью для нее башмаки. А впрочем, не подсказывай, сам увижу». Надвинув на нос очки, старик уткнулся носом в изображение на картине.

Тогда еще я не был знаком с Настей. Все происходящее казалось мне каким-то мистическим наваждением. Я постарался отделаться от итальянца. Но наутро он пришел вновь и принес этот сундучок. — Игорь похлопал по резному изделию старинной работы. — В нем лежали туфельки. «Подаришь своей возлюбленной, — тоном, не допускающим возражений, изрек старик, но, видя, что я смотрю на него как на сумасшедшего, пояснил: — Молодой человек, я преклоняюсь перед твоим искусством, ты великий художник. А я — известный во всей Венеции мастер модельной обуви. Ремесло перешло мне еще от прадеда. Прими это от меня в благодарность за твое искусство, подари их своей принцессе на свадьбу. Не сомневайся, они будут ей впору. В них она не собьется с пути и выйдет на дорогу счастья!»

Настя с любопытством взяла в руки одну туфельку и осторожно примерила. Все замерли в ожидании. Она протянула руку к другой туфельке и встала на высокие каблуки.

— Как раз! — удивленно сообщила девушка.

— Золушка, — загудели гости. — Настоящая сказка о волшебных туфельках.

Тоненькая лайка облегала ногу Насти. Туфли были необычайно легкими и удобными. Ни у одного, самого модного кутюрье Настя не видела такого необыкновенного изящества. Она даже сделала несколько вальсирующих движений по паркету.

Дирижер оркестра воспринял это как сигнал. Заиграла музыка.

Игорь, не отрываясь, смотрел на Настю.

Утопая в свадебных кружевах, она протянула руку, приглашая его к танцу.

— Может быть, это снова сон? — обнимая любимую за тонкую талию, шепнул он ей в каштановую копну волос.

— Нет, просто это замечательная волшебная сказка! — заливаясь звонким смехом, ответила Настя. — Сказка о приключениях Златовласки в Венеции!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Нарцисс. — В греческой мифологии прекрасный юноша, который отверг любовь нимфы Эхо. За это был наказан богиней любви Афродитой: влюбился в собственное отражение в воде. — (Прим. ред.).

2

Капуцины — члены католического монашеского ордена, основанного в 1525 г. в Италии.

Content

Людмила Леонидова
Приключения Златовласки в Венеции

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания