Роман Юров

«Ла»-охотник. В небе Донбасса

В оформлении переплета использована иллюстрация художника П. Ильина

© Юров Р. А., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

– От винта!

– Есть от винта!

Кран самопуска провернулся легко. Зимой, когда новенький самолет только пригнали с завода, кран был туг, до синяков на пальцах. Сейчас же, в потных перчатках, сопротивления почти не ощущалось.

– Воздух!

Коротко пшикнуло. «Як» чуть вздрогнул, винт провернулся, и Виктор торопливо щелкнул тумблером магнето. Мотор застрелял, потом, словно прокашлявшись, зарычал, запел оборотами, прогреваясь. Истребитель задрожал, завибрировал. К пропитавшему кабину, несмотря на открытый фонарь, запаху бензина добавилась вонь выхлопных газов.

Палыч отцепил баллон и, пряча лицо от разметаемого винтом песка, быстренько метнулся к хвосту. Двигатель зарычал во всю свою мощь, напором воздуха из кабины вымело все запахи. Остался лишь горячий ветер.

– Двадцать девятый, как слышишь?

Колька приподнялся на сиденье, выставил вверх растопыренную пятерню, демонстрируя и слышимость, и готовность к вылету.

– Убрать колодки!

Мелькнул линялый комбинезон техника, потом Палыч отошел подальше и напутственно махнул рукой. Мотор взревел, и техник попятился, придерживая саблинскую, выданную на время полета фуражку и щуря слезящиеся глаза. Фуражка подмигнула золотистым крабом, и Виктор некстати вспомнил, что купил ее в Саратовском военторге, в день свадьбы. Вспомнил и зло ощерился, гоня ненужные мысли. В небо нужно было идти с пустой, светлой головой, чистой от наземных хлопот. В небе хватало своего.

Солнце поднялось недавно и еще не успело войти в силу. Внизу, по балкам, стелился утренний туман, слабая дымка покрывала землю, словно саван, маскируя и пряча. Мир под крылом затих, затаившись подобно зверю в кустах, ожидая, что гудящая в высоте беда пройдет стороной, не заметит. Туман и дымка могли этому помочь. Не помогли…

Аэродром появился частями. Сначала проявились вспомогательные строения, затем темные, еще не успевшие обрасти травой, капониры, самолеты. Потом словно кто-то сдернул гигантскую завесу, и аэродром предстал во всей красе, во всех деталях – с неподвижно висящей колбасой «колдуна» – ветроуказателя, с чем-то присыпанными рулежными полосами и размолотой в пыль травой у посадочных «Т». И только тогда Виктор облегченно выдохнул: с поля никто не взлетал, да и в небе было чисто. Появилась надежда избежать драки.

«Илы» заплясали, «занервничали», доворачивая, опустив бронированные носы, стали тяжело и неохотно разгоняться. Поднимая пыль, от стоянки рванул какой-то кургузый грузовичок, внизу забегали, засуетились люди, а четверка штурмовиков уже свалилась в пологое пикирование, заходя на северную оконечность аэродрома. Там, укрытые капонирами, стояли несколько «Юнкерсов», отчетливо белели кресты на крыльях подготавливаемого к вылету «Шторьха». Наземный персонал метался внизу испуганными тараканами, и лишь один, то ли храбрец, то ли безумец, пытался давать отпор. Пулеметные трассы единственной огневой точки потянулись вверх, но этого было ничтожно мало, чтобы помешать. От штурмовиков отделились капельки бомб, и огонь с земли умолк – Виктор увидел, как незадачливый пулеметчик удирает прочь. Черными грибами взбухли бомбовые разрывы, и он чуть наклонил машину, рассматривая попадания. Увы, удар прошел впустую – бомбы легли с недолетом метров в сто…

Группа уходила. «Илы» шли на бреющем, и их камуфлированные силуэты почти сливались с землей. Выше метров на пятьсот шла шестерка «Яков» родного сто двенадцатого полка: Иванов с Мамедовым, Гаджиев с Тарасовым и Виктор с верным Колькой. Невеликая охрана для невеликой силы. Он не знал и не мог знать, что в этот самый день сотни краснозвездных самолетов четырех воздушных армий атаковали вражеские аэродромы. Бомбили стоянки и взлетные полосы, несли жуткие потери, погибая от огня зениток и «Мессершмиттов». И их столь неудачная атака аэродрома Кутейниково была лишь частью большого, спешно задуманного и в спешке осуществленного плана. Увы, подобно большому плану уничтожения вражеской авиации на аэродромах, план их малой, локальной операции с самого начала начал трещать по швам. На бумаге все выглядело красиво – полк «Илов» под прикрытием усиленного истребительного гвардейского полка должен был нанести мощный удар по вражескому аэродрому Кутейниково. И когда накануне вечером шестерка летчиков из сто двенадцатого полка прибыла на аэродром Чуево на усиление, казалось, что ничто не может этому удару помешать. Все были в сборе: целых две эскадрильи штурмовиков уже рассредоточили по спешно вырытым капонирам, истребители растащили подальше друг от друга, укрыли маскировочными сетями. Летчики поужинали, перезнакомились, согласовали маршруты, связь, все необходимые, но оттого не менее важные мелочи. Не хватило сущей ерунды – бензина и боеприпасов. В итоге вылет задержался на час, а в воздух поднялась только четверка штурмовиков и шесть «Яков», да и то «Илы» скинули бомбы мимо цели. Красивый план обернулся фарсом.

«Мессера» в воздухе так и не появились. Напрасно летчики, до боли в глазах, всматривались в небо – кроме группы краснозвездных самолетов, в воздухе больше не было никого. Показался свой аэродром, и штурмовики с ходу пошли на посадку. Истребители же растянулись на круге, дожидаясь своей очереди. Виктор смотрел, как «Илы», поднимая винтами пыль, плюхаются на полосу, и радовался. Полет к осиному гнезду не давал ему покоя весь вечер и ночь. Лезть в пекло, под огонь зениток и в толпу «мессеров», не хотелось совершенно. А на поверку вылет оказался едва ли не прогулкой, и это было замечательно. На КП он шел довольный как слон и, отчаянно фальшивя, насвистывал веселый мотивчик.

Запах цветущий сирени, разлившийся по всему аэродрому, одурял. Нагоняемый ветерком от зеленых зарослей у стоянки, он проникал повсюду, напитывая собой воздух. Почему-то этот запах напоминал детство: школу, последний звонок, ожидание скорых каникул. Вместо всего этого глаза видели превращенный в аэродром колхозный луг, стоящие тут и там самолеты и копошащихся у них техников и оружейников.

Виктор обошел свою «двадцатьчетверку», ревниво поправил немного перекосившееся одеяние русалки, увидев потеки краски на крыле, нахмурился. Подошел ведомый, Колька, застыл соляным столбом и наконец, не выдержав, спросил:

– Что там, командир?

– Краска. Потеки краски. Видишь?

– Вижу, конечно, – Рябченко равнодушно посмотрел на застывшие зеленые капли, – у всех так.

– Видел, а не подумал. А это, Коля – скорость, которой в бою всегда не хватает. Чтоб ты знал, самолет должен быть отрегулирован по науке, а значит, быть легким и послушным. – Он сложил пальцы щепоткой и подвигал, поводил ими из стороны в сторону, показывая, каким легким в управлении должен быть истребитель. – Для этого нужен хороший механик. Но любого, даже самого лучшего из механиков нужно контролировать. Всегда! Ну, и периодически дрючить.

– Так они же маленькие, эти капли! – Ведомый наконец заинтересовался. – Разве они хоть как-то могут повлиять?

– Тут километр, – Виктор ткнул пальцем в потеки краски, – тут два, – он колупнул выступающую латку, – там воздуховод погнут и капот плохо подогнан. Вот тебе километров двадцать и наберется.

Ведомый погрустнел.

– А ты думал? – Саблин засмеялся. – За скорость сперва придется на земле повоевать. Как-то это я упустил, самолет с самого начала понравился, вот и не стал в мелочи влезать. Надо заняться. Да и вообще, надо бы подумать, как его облегчить.

– А это вообще можно?

– Можно. Сейчас-то особо не нужно – самолеты у нас неплохие, но можно. Вот прошлым летом были «Яки» – это жуть. Дубовые, день летаешь – два в ремонте. А новые, которые перегоняли, уже лучше, почти как наши девятки. Так что как обратно, в Миллерово, вернемся, у меня Палыч электровеником зашуршит.

Палыч сидел в стороне вместе с остальными техниками и пока еще не догадывался о своей печальной участи.

– А такое раньше было, – спросил Рябченко, – чтобы в одном полку разные типы самолетов?

– Было. Только разве они у нас разные? – успокоил ведомого Виктор. – Что «Як-1», что «Як-9» отличаются не сильно. Ни внешне, ни в пилотаже. По дальности, конечно, есть отличия, но нам это не особо критично.

Показался Иванов. Он шел неторопливо, куря на ходу. Планшетка, висящая на удлиненном для форсу ремне, хлопала по ноге, тоненькие «кошачьи» усики воинственно топорщились вверх.

– Все через жопу, – сказал он, подходя, – два года воюем, а один хрен…

Виктор вопросительно задрал бровь.

– Приказ дали, – ответил комэск-один, – сейчас снова на Кутейниково пойдем. Только бензина опять нет.

– Как на Кутейниково? – не поверил Виктор. – Серьезно?

– Серьезней некуда. – Иванов нахмурил белесые брови. – Только по времени пока неясно – неизвестно, когда это все подвезут. – Он помолчал немного, потом добавил: – Одно хорошо, с нами теперь уж точно должны полететь ребята из девятого гвардейского. А там волчары те еще, если немец полезет – кровью умоется.

Подошел Тимур Гаджиев с Тарасовым и новый ведомый Иванова – Ильяс Мамедов. Вся шестерка, направленная Шубиным на выполнение особого задания, оказалась в сборе. Летчики уже узнали новость и выглядели мрачными.

– Не нравится мне все это, – бурчал Гаджиев, – немцев пнули и теперь снова к ним в берлогу лезть. Как будто они спать завалятся…

– Слетаем, – ответил Иванов, – не впервой. Теперь с нами гвардия будет, – повторил он, – а там парни отчаянные. Это же шестаковский полк, я их еще по Сталинграду помню…

– Какая разница – гвардейцы или не гвардейцы? – не сдавался Гаджиев. – Чем они от нас отличаются? Значком? У тебя-то, Ваня, сбитых побольше, чем у любого из них.

– Ты это, – нахмурился комэск-один, – кончай давай. Разговорчики… У нас приказ!

Гаджиев промолчал. Зато решил высказаться Саблин. После известия о повторе вылета настроение у него упало ниже плинтуса, и скрывать это он особо не собирался.

– Один хрен ничего путного не выйдет, – сказал Виктор. – Как и в прошлом вылете. Ну пойдет с нами гвардия, а толку? Будет, к примеру, не шесть «Яков», а двенадцать. Для четырех «Илов»-то, шикарный эскорт. Где такое видано? Если эти летуны не хотят нормально штурмовать, то их прикрывай не прикрывай – разницы не будет! В прошлом вылете эти дурилки убили несколько полевых мышей и этого придурка-пулеметчика. Зато бензина спалили… Небо же чистое было, развернули бы группу и еще заход… Там все можно было сжечь!

– Я, Витя, твое мнение прекрасно знаю, – Иванов широко зевнул, – и мне оно малоинтересно! Вот дорастешь до того, чтобы водить смешанные группы из разных полков или, на худой конец, чтобы просто одну эскадрилью довести до цели и там нормально отработать, вот тогда и поговорим.

– Я водил группы, – набычился Виктор. – И не хочешь ли ты сказать, – недобро добавил он, – что, если бы группу вел не майор Ляховский, а ты, все прошло бы точно так же?

Иванов только усмехнулся и принялся неторопливо прикуривать папиросу.

– Не знаю, – наконец сказал он, – не все так просто. Я бы по-другому делал. Но вот получилось бы лучше – не знаю. У нас, как видишь, потерь нет, никто не потерялся, не отстал. Согласен с тем, что организовано все через жопу. Но организовать и сделать все правильно – это сложно. Легко шашкой махать, и обвинениями кидаться тоже легко. Ладно, хватит митинговать. Давайте к вылету готовиться.

Известие, что снова придется лететь на Кутейниково, выбило из колеи, и нового вылета Саблин ожидал в самом дурном расположении духа. Благополучный исход утреннего налета не обольщал. Урон немцам нанесен не был, зато они уже будут настороже, и наверняка группу ожидает плотный зенитный огонь и барражирующие в небе «Мессершмитты». А драться с толпой «мессеров» в глубине вражеского тыла да под огнем зениток – занятие для самоубийц. Если собьют, то в лучшем случае плен, как ни крути. Убежать по степи, как прошлой зимой, уже не выйдет – приземляться придется врагам прямо на головы. Вообще, после женитьбы фронтовая жизнь стала восприниматься Виктором куда как тяжелее. Очень сильно хотелось вернуться к жене живым и здоровым, да и желательно пораньше. Полет на штурмовку аэродрома Кутейниково резал эти хотелки напрочь.

Почему-то пришла в голову мысль, что его сейчас обязательно убьют. Попадет в самолет зенитный снаряд или пилот «мессера» загонит в прицел зеленый силуэт «Яка», и все… Все кончится, и главное, кончится он – Витя Саблин. Эта мысль нагнала еще больше тоски. И самое обидное, что он до сих пор не понял, почему и для чего попал в прошлое? Может, у него был уникальный шанс изменить судьбу страны, повлиять на ее курс, не допустив развала и лихолетья жутких девяностых?

Виктор задумался, затем вытащил из планшета чистый лист и написал на нем «Уважаемый товарищ Сталин!». Почему-то дальше написание пошло туго. В голове витал клубок мыслей и образов: про Курскую дугу, операцию «Багратион», взятие Берлина, атомную бомбу, войну в Корее, полет в космос, куча фактов, куча, несомненно, важных мелочей хранилась в голове, но совершенно не хотела ложиться на бумагу. Он тужился почти час, но листок так и остался с одной-единственной фразой «Уважаемый товарищ Сталин!». Между Сталиным сейчас и девяностыми потом было пятьдесят лет, за которые событий произошло очень много. И как проскочить этот промежуток, Виктор не знал.

– Может, к Хрущеву попасть, – забормотал он себе под нос. – Он, вроде, дядька добрый. Нам на истории рассказывали. Только вот мирную демонстрацию в Новочеркасске при нем расстреляли… а так вроде больше ничего… Или к Брежневу? К Брежневу проще, только возможностей у него сейчас маловато… Вот хрень. Вот дурак ты, Витя. Задумался, когда петух в самую задницу клюнул…

– Чего сидим? – Задумавшись, он не расслышал, как подошла Майя. Она бросила на землю патронный ящик и уселась на него. Волосы у нее липли к лицу, гимнастерка была мокрая.

– Лежит пузом кверху, – насмешливо сказала оружейница, – лучше бы слабой девушке помог.

– Кто на что учился. – Виктор лениво пожал плечами.

– Бензин привезли, – сказала Майя, – и бомбы. А РС все никак, там командир штурмовиков орал.

– Бывает, – сказал он.

Она встала со своего ящика и уселась рядом, скосила взгляд на письмо и удивленно округлила глаза.

– Сталину?

Виктор поспешил спрятать злополучную бумажку в планшет.

– А что ты хотел Сталину написать? – не унималась Майя.

– Да есть дело, – буркнул он, ругая себя последними словами.

– Ну, скажи.

– Пожаловаться хотел, – вздохнул Виктор, – и совета попросить. – Майя буквально лучилась любопытством, и он решил немного над ней поиздеваться. – Хотел узнать, можно ли мне, как комсомольцу и женатому человеку, прелюбодействовать с чужой оружейницей? Или, по закону, ее нужно сперва в свой экипаж перевести…

– Дурак. – Майя вспыхнула и, резко подскочив, ушла. Виктор весело оскалился, настроение улучшилось.

Вылет состоялся только в первом часу. Стараниями БАО удалось наскрести топлива на четырнадцать истребителей и семерку «Илов». Теперь вся эта махина снова летела к Кутейникову. Видимость была миллион на миллион, и чем ближе становился вражеский аэродром, тем сильнее потели у Виктора руки. Немецкие посты ВНОС уже давно засекли всю их группу и, несомненно, собирали комитет по встрече. Он до боли в глазах всматривался в небо, но никого пока не видел и от этого нервничал еще сильнее.

Аэродром появился внезапно, проступили темные, еще не успевшие озелениться валы капониров, серо-желтые фанерные домики вспомогательных помещений. На стоянках было около десятка самолетов, но небо вокруг по-прежнему было чистым от «мессеров». Виктор смотрел во все глаза и не верил. Так не должно, так не могло быть, но так было. «Илы» с горизонта сыпанули вниз содержимое бомболюков и серии взрывов расцвели у капониров и на летном поле. Проскочив аэродром, штурмовики начали валиться в плавный разворот и стали пикировать. С земли вверх тянулись нити трассирующих пуль, но, по мнению Виктора, огонь был слишком слаб. Сам он на действия «Илов» смотрел буквально одним глазом, все пытаясь высмотреть в небе «мессеры». На стоянке начали рваться РС, и Виктор увидел, как стоящий в капонире «Юнкерс» вспыхнул ярким костром. На стоянках тоже что-то горело, пылала парочка строений, и аэродром застилало густым черным дымом.

Больше атак не было. «Илы» отстрелялись и потянулись на восток, хотя, ничего не мешало бить еще и еще. Группа легла на обратный курс. На фоне молодой, еще не выгоревшей степной травы проплывал строй штурмовиков. Чуть повыше, словно купаясь в воздухе, три пары «Яков» сто двенадцатого полка. Еще выше, разделенные на две четверки, виднелись истребители из девятого гвардейского. Для охраны семерки штурмовиков была собрана слишком уж грозная сила. Рассматривая соседние самолеты, Виктор подумал, что еще раз на Кутейниково можно лететь смело. Все равно в небе они никого не встретят…

Жизнь на стоянках едва копошилась. Может, этому способствовала тишина в штабах по поводу новых полетов, может, необычно сильная для мая духота, однако аэродром чуть ли не засыпал. Виктор и сам, пообедав и наскоро разобрав с Рябченко минувший вылет, с удовольствием растянулся под крылом. Иванов ушел на импровизированный КП, да там и остался. Саблинский «Як» еще не заправляли, так что отдыхать Виктор мог с чистой совестью.

Настроение было великолепным. Он помнил, что с сорок третьего года дела у немцев будут идти плохо, и теперь это все начинало проявляться наглядно. То, что они при двух налетах на аэродром не встретили ни одного истребителя, означало, что сил у немцев осталось немного и, видимо, почти все они сейчас на Кубани. Зная, что наши ВВС в этих боях нанесли немцам поражение, можно было надеяться, что дальше воевать будет легче. А это вселяло оптимизм. Он снова достал из планшетки недописанное письмо Сталину и задумался.

Думал долго, но письмо никак не рождалось. Он пыхтел, сопел, грыз карандаш, но итогом стала лишь головная боль. Подумав, Виктор убрал лист в планшетку и достал оттуда простую ученическую тетрадь. Немного подумал и вывел на втором листе: «1945». Критически осмотрел написанное число, помусолил карандаш, и стал торопливо писать:

– Февраль. Ялтинская конференция. Встреча лидеров, переустройство мира;

– март или апрель – бомбежка Токио (город сгорел);

– 9 мая – День Победы;

– август. Война с Японией (вроде во второй половине). Атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки (сбросят американцы);

– 2 сентября. Конец второй мировой.

Больше по этому году в голову ничего не шло. Тогда на соседней странице Саблин написал: «1946», но как ни тужился, ничего памятного по сорок шестому на ум не приходило. Вернулся к году предыдущему и добавил: «Умер Рузвельт». Затем приписал: «Следующий президент Трумэн». Задумался. Насчет Трумэна у него были какие-то сомнения, поэтому Виктор приписал: «Или Эйзенхауэр».

Источник памяти иссяк. Он гипнотизировал взглядом разлинеенные листы, но ничего на ум не приходило. Тогда он стал расписывать тетрадь по годам, присваивая каждой странице свой год. И сразу стало легче. Вспоминались какие-то события, подробности. Карандаш скрипел по бумаге, рука уже устала, а он все писал и писал, вписывая новые строки.

Послышались шаги, и он вновь увидел Майю, торопливо спрятал тетрадь в планшет. Глаза у девушки были с хитринкой, и он решил, что она собирается поквитаться за утреннее.

Майя уселась рядом, но не в тени крыла, а в стороне, подставив лицо солнцу. Потом приподнялась, быстро посмотрев по сторонам, хитро посмотрела на Саблина.

– Эх, позагорать бы сейчас…

– Давай, – Виктор немного оживился, – раздевайся. Подставь тело ультрафиолету…

– Размечтался! – Она пренебрежительно фыркнула. – Об этом только и думаешь, да?

– А чего мне? – засмеялся Саблин. – А вообще, зачем загорать? Знаешь что? Видела за стоянкой сена стожок? Пойдем туда, устрою тебе лекцию о диалектическом материализме и борьбе противоположностей…

– Ты же женат! – захихикала Майя.

– А она далеко, не узнает. Ну как? Пойдешь?

– Размечтался, – заливалась девушка. – По лекциям тебе до нашего замполита далеко. А больше… ну какой с тебя толк? Был бы ты нормальным мужиком, а так, – ее змеиные глаза победно блеснули. – Я девка горячая, не тебе со мной справиться, старый.

– Как-нибудь справлюсь! – обиделся Виктор.

– Как-нибудь и у нас ебут, – развеселилась Майя и быстро ушла, не дав ему ответить.

Этот раунд остался за ней. Он поглядел ей вслед, на во всех отношениях выдающийся, туго обтянутый юбкой зад и, улыбаясь своим мыслям, стал раскладывать чехол. Обмен подколками с Майей давно стал любимым саблинским развлечением. У нее был злой, острый язык, взрывной характер, но между тем с ней можно было говорить буквально обо всем…

– А он спит! – Иванов пихнул в ногу, заставив подскочить от неожиданности.

– Чего тебе? – Виктор протяжно зевнул. Ему так замечательно спалось, и ни за что не хотелось прерывать это занятие.

– Давай, собирай наших. – Иванов безжалостно ухмыльнулся. – Бензин подвезли. Сейчас заправимся, и домой…

Дома, на родном аэродроме, все было, как обычно, тихо и спокойно. По стоянкам слонялись очумевшие от тепла механики, бригада бойцов из БАО, занятая постройкой нового капонира, едва ковыряла лопатами и больше перекуривала, чем работала. Лишь у КП суетливо сновал народ, там же, в новенькой, с иголочки, форме толпилось с полдюжины младших лейтенантов. Судя по их пришибленно-восторженному виду, это были новички, впервые оказавшиеся на фронте. На остальных они таращились со смесью уважения и некоторой опаски.

Из штабной землянки выскочил Лешка Соломин. Увидев Виктора, он, заранее улыбаясь, направился навстречу.

– Здорова, турист! Как откатались?

– Привет! Да никак. Ни одного немца в небе не увидели, – отмахнулся Саблин. – Зря бензин пожгли. Особенно штурмовики отличились. Олени! Куда бомбы кидали – хрен его знает. Зачем летали?

– Все живы, и ладно. – Лешка улыбнулся и понизил голос: – Болтали, что по аэродромам не только вы работали. Вчера пешки ходили на Сталино, их прикрывали «Яки» из семьдесят третьего гвардейского. Так их «мессера» прихватили.

– Ну так и что гвардейцы?

– Хреново гвардейцы… Комполка потеряли, Героя Советского Союза.

– Офигеть! – удивился Виктор. – А у нас чисто было, ни одного гада не встретили. Кстати, а что это за клоуны у КП окопались?

– А это, Витя, краса и гордость ВВС, – Соломин грустно засмеялся, – наше пополнение.

– Лешка, – Саблин вновь посмотрел на группу худых и тонкошеих младлеев, – это не сон, не? Вот же счастье… они как будто из голодного края сбежали.

– Лейтенанта Саблина к командиру! – посыльный прервал их беседу.

Шубин был не на КП, а в своей землянке. Землянка у него была на зависть хороша: просторная, светлая, обшитая фанерой, разделенная крепкой перегородкой на две части. Вторая часть – она же спальня, была за постоянно закрытой дверью, это было царство Галки.

Шубин кого-то нещадно громил. Еще издалека Саблин услышал гневный командирский рев, который с каждым метром все усиливался. Комполка орал, как резаный кабан. Он сыпал проклятиями, матерился и вообще вел себя очень необычно. И желания прерывать этот монолог у Саблина как-то не возникало.

– Смирна-а! – Шубин перешел на ультразвук. – Кру-ухом! Пшел вон!

Дверь распахнулась, и в проеме появился незнакомый горбоносый лейтенант с аккуратными усиками на загорелом лице и застывшей на губах издевательской улыбкой. Он весело подмигнул Саблину, четко козырнул и пошел четким строевым шагом, тяня носок и бухая каблуками о землю. Виктор подобрал отпавшую челюсть…

Шубин сидел за столом и имел вид самый недобрый. Перед ним лежали папки с личными делами, а в помещении витал заметный запах перегара.

– Еще один хер с горы, – заявил он и быстро поправился: – Это я не про тебя тута, а про этого… – Виктор увидел, что у командира задергалась щека. – Прислали на мою седую жопу… чую, мы с ним нахлебаемся. – И пояснил: – Племянник начальника отдела кадров нашей армии. Служил в ПВО, под Ярославлем. Натворил там дел, так его сюда перевели. Ну ничего, – он нехорошо прищурился, – и не таких обламывали. Землю жрать будет… Забудет, как по блядям бегать!

– Ночник? – спросил недоумевающий Виктор.

– Он не ночник, он мудак, – пригорюнился Шубин, – зато дури выше крыши и дядя этот… Эта падла должна была еще вчера прибыть, – невнятно пояснил он и принялся барабанить пальцами по столу. – Вот что, – добавил он, – завтра в девять утра проведешь учебный бой с этим уродом, – он показал глазами на дверь, – и чтобы его побил. Ясно?

– Неа, – сказал Виктор чистую правду.

– Туповата пошла молодежь тута, – вздохнул командир. – Сумеешь его побить, пойдет к тебе в звено! Так что постарайся! У тебя же мотор недавно меняли, так?

– Меняли. На той неделе. Только теперь после вылета весь фонарь в масле. Только… зачем мне такое счастье?

– Я тебе готового летчика даю тута, – возмутился комполка. – Кто мне еще в Саратове плешь проел? Вот! Бери! Да у него налет семьсот часов, бывший инструктор! С новым двигателем управишься. На вертикали с ним попробуй, вряд ли он умеет так на ней драться. И вообще, это приказ. Смотри мне, если проиграешь – парашют тута съешь. – Шубин слегка повеселел, пробарабанил по столешнице какую-то замысловатую дробь и прищурился, размышляя. – Так… прилетит в восемь, – забубнил он себе под нос, – пока то да се. Потом тута завтрак. В девять или в полдевятого? Лучше в девять. Чтоб над аэродромом. Двух зайцев стрельнуть? – Командир бормотал это, глядя в никуда, потом встрепенулся. – Все. Решено тута. Завтра у тебя тренировочный полет с твоим Рябченко тута. Полетаешь, разомнешься. А потом в девять учебный бой с Лариным.

Виктор слегка ошалел. Зачем командиру все это нужно, он так и не понял.

– Теперь второе! – Шубин важно поднял вверх указательный палец. – Дело нужное и в чем-то тута полезное. Новеньких, думаю, уже видел, да? Пополнение, мать его етить. Прямо из ЗАПа, – командир скривился, словно проглотил нечто невообразимо кислое, – сосунки, в общем. Ни хера не умеют, ни хера не могут, зато уже офицеры… Говно… Но раз Родина тута приказала, то будем лепить из говна летчиков.

– А при чем тут я? – осторожно спросил Саблин. Происходящее нравилось ему все меньше и меньше.

– А при том, Витя, – Шубин хмыкнул, – при том. Даю тебе три… нет, отставить тута. Даю тебе две недели и этих сопляков. Делай с ними что хочешь, но чтобы подтянул за это время до уровня своего ведомого. Хотя бы в части теории. Я с ним на днях слетал – нормально у парня получается. Так что он будет теперь со мной летать, а ты себе нового подберешь.

– Это же грабеж, Дмитрий Михайлович, – возмутился Виктор, – я вам Кольку не отдам.

– Грабеж, – ехидно ухмыльнулся Шубин, – он самый. Да ладно. Шучу я, шучу. Никто на твоего Рябченко не покушается. А вот за пополнение возьмись. Бензин вам выделю, помещение тоже. Будет этакое учебное звено, с тобой во главе.

– А чему их учить?

– А всему, Витя. Всему, что на войне нужно. – Командир поглядел на его скептически вытянувшееся лицо и добавил: – Завтра их будут по эскадрильям распределять. Один в твое звено достанется. Будет твоему Ларину ведомым. Так что можешь заранее присмотреться, утром шепнешь, кого выбрал. И не строй из себя юную комсомолку, впервые тута член увидавшую. Все равно не поверю. Делай что хочешь, но пацанов этих подтяни. Если будут, как Рябченко, лично тута расцелую.

– А почему я, Дмитрий Михайлович? – Приказ Шубина ему сильно не понравился, и Виктор предпринял последнюю попытку переубедить. – Это как бы комэсков работа. Да и ведущие все равно будут рассказывать и показывать.

– Это, Витя, так, – Шубин вздохнул, – но есть и другая сторона. Я на днях облетал наших рядовых летчиков, и у меня сложилось мнение, что твой Рябченко любому из них фору даст. Это меня радует. И я желаю, чтобы таких пилотов у нас стало побольше. Так что дерзай, – он засмеялся, – модельки тебе в руки и конспект на шею. Чтобы завтра утром план занятий принес тута.

– Вы таки шутите, товарищ майор? – попробовал поторговаться Виктор. – Этих орлов нужно откормить сперва, а вы мне две недели… Я с Рябченко два месяца не слазил, и это при том, что учил двоих. А вы мне целую ораву на шею посадить хотите и чуда требуете. Я таки вам не господь бог.

– Ты, Витя, не старый еврей, поэтому торговаться я с тобой не буду! – отрезал командир. – Я приказываю! А ты научи… Кстати, – Шубин оживился, что-то вспомнив, – с тобой замполит по поводу приема в партию не общался? Сказал ему, что подумаешь? Ну ты, Витя, дурак. Я и сам-то крепок бываю задним умом, но ты меня переплюнул. Подумает он тута! Ишь ты… Слушай старших, а я тебе советую вступить. Рекомендацию тута напишу.

Солнце уже клонилось к земле, подкрашивая горизонт алым. В синем небе там и сям висели облака. Крутобокие, тугие, ослепительно белые на востоке и розовые на западе. У столовой уже собирались летчики – прикидывая меню и строя планы на вечернюю киноленту. Виктор сегодня «пролетал мимо». Из землянки командира он вышел, кипя от злости. Походил кругом, порываясь вернуться и закатить скандал, но, немного успокоившись, решил, что ругаться и отстаивать свои интересы уже поздно. Тогда он направился к своим новоявленным подчиненным. Но младшие лейтенанты имели настолько испуганно-восторженный вид, что ему даже стало их немного жалко. Идея излить на новичков свое негодование сгинула на корню. И он, не говоря ни слова, ушел.

На стоянке царила идиллия. Мотористка с оружейницей расселись на пустых баллонах и что-то живо обсуждали, Палыч лениво курил в стороне. Судя по всему, к послеполетному обслуживанию самолета никто еще не приступал.

– Экипаж, становись.

Они неторопливо построились, недоуменно поглядывая на командира.

– Какого хрена? – начал Виктор. – Вы на войне или на курорте? Истребитель не обслужен, весь в масле, а вы тут херней маетесь? Думаете, что если я еще никого не отодрал, то на службу можно болт положить? А вот хрена!

Не ожидавшие столь внезапной и беспричинной вспышки гнева девушки испуганно вжали головы в плечи. Палыч удивленно задрал брови.

– Витя, ты чего? – спросил он.

– А ну смирна! – закричал Саблин. – Не Витя, а товарищ командир. Распустились, мать-перемать…

Он разорялся минуты две, выплескивая все, что накопилось. Наконец выдохся, успокоился. Смирнова с Ложкиной побледнели и выглядели потерянными, Палыч же недобро прищурился. Виктор даже подумал, что несколько перегнул палку, однако мысль включить заднюю его и не подумала посещать.

– Значит так, товарищ Малышев, задание первое… Я сегодня обратил внимание на отвратительное качество внешней отделки моего истребителя. Все эти выступающие латки, щели, вмятины и потеки краски, – он, наконец, дошел до цели своего визита на стоянку, – это все убрать. Вот тут дамы болтаются без дела, пусть займутся. Всяко полезней, чем чесать языком.

– Так ведь сколько раз латать приходилось? – попытался отбиться Палыч. То, что Виктор перешел на официальный тон и даже назвал техника по фамилии, подействовало на него странным образом. Злость из взгляда пропала, но он начал удивительным образом багроветь, – конечно, он не будет скорости набирать…

Виктор взмахнул рукой, заставив Палыча замолчать.

– Чтобы сиял, как у кота яйца, – тихо сказал он. – Там работы не так уж и много, всего лишь, как говорят немцы, «зашпаклирен унд полирайт». Чтобы к завтрашнему утру управились.

– Не успею до утра. И вообще, без приказа старшего техника эскадрильи я такое делать не стану.

– Палыч, – Виктор нехорошо ощерился, – вот не доводи до греха. Согласись, что накосячил и самолет запустил. Или мне к старшему технику идти, чтобы он тебе лично приказал?

Палыч зло вскинулся, и они с Виктором принялись буравить друг друга глазами, потом техник скис и отвернул взгляд.

– Второе, – Виктор понял, что Палыч сдался, – это сраное масло. Меня уже затрахала эта вечная грязная херня на фонаре.

– Так сальников нету. Я уже сколько у помпотеха спрашивал…

– А кого мне спрашивать, когда я пытаюсь немцев высмотреть, а у меня на стекле серая муть?

Плечи у Палыча поникли.

– Ну и третье. Смирнова, Ложкина – свободны. Палыч, – Виктор дождался, когда девушки отошли подальше, и заговорил тихо, – сними кислородные баллоны и, пожалуй, один баллон сжатого воздуха.

– Это еще зачем? – удивился техник.

– Завтра надо учебный бой выиграть. Очень надо…

…Младшие лейтенанты были там же, где он их и оставил. Смотрели по сторонам, переминаясь с ноги на ногу. Рядом, грудой, лежали их фанерные чемоданчики. Никому не было до них никакого дела, и, видимо, это новичков сильно угнетало.

– Становись!

Они быстро и четко построились – видимо, сказывались вколоченные в авиашколе и отшлифованные до совершенства в ЗАПе навыки строевой подготовки. На Виктора уставились пять пар глаз, и в этих глазах настороженность смешивалась с надеждой и даже радостью, а любопытство с показным равнодушием. Пять пар глаз, пять человек, каждый со своим характером, своей жизнью, своей судьбой. У всех дома ждут матери, все надеются вернуться, выжить, победить. Виктор отогнал так нежданно приваливший приступ сентиментальности и козырнул.

– Лейтенант Саблин, – представился он, – некоторое время буду вашим… инструктором. Имя, фамилия, – обратился он к правофланговому. – Какое училище заканчивали? Общий налет и налет на «Яках».

– Вячеслав Морозов. – Правофланговый, высокий, худой и носатый, вышел вперед. – Батайское авиационное училище. Налет семьдесят один час, из них на «Яках» семнадцать.

– Остряков Николай. – Второй был еще юнец, долговязый, в грубых солдатских ботинках с обмотками. Лицо его, совсем еще по-мальчишески свежее, с легким пушком на щеках, выражало столько благоговения перед Виктором, что тому стало неудобно. – Борисоглебская летная школа. Налет пятьдесят три часа. На «Яках» одинна-дцать.

– Ковалев Игорь. – Третий щеголял в видавшей виды, выгоревшей гимнастерке, чем резко выделялся на фоне своих имеющих новенькое обмундирование товарищей. Жидкие усы на его лице выглядели нелепо, лишь подчеркивая молодость их владельца. – Батайское авиационное училище. Шестьдесят шесть часов, из них на «Яках» девять.

– Ковалев, – удивился Виктор, – а чего это у вас усы?

– Это для солидности, – Ковалев отчаянно покраснел, а его товарищи захихикали. – Командир уже сделал замечание, я сбрею.

– Абрамов Василий. – Четвертый имел правильно-красивое лицо голливудской кинозвезды и белозубую застенчивую улыбку. – Сталинградское авиационное училище. Налет шестьдесят три часа, на «Яках» двенадцать.

– Лоскутов Илья. – Пятый был невысокий и щуплый и этим немного напоминал Рябченко. – Налет семьдесят часов, на «Яках» восемь. Закончил Батайское авиационное училище. – Голос у него оказался на удивление низким, басовитым, совсем не под стать такому тщедушному телу.

– Вот и познакомились. – Виктор вновь обвел взглядом замерший строй. – Скоро всех вас распределят по эскадрильям и прикрепят к ведущим. Будете заново сдавать зачеты, оттачивать технику пилотирования, взаимодействие. Но сперва с вами буду заниматься я. Будем летать, будем изучать все то, что вам не рассказали в запасном полку и в училище. Сразу предупреждаю, что график занятий будет очень плотный. Легко не будет. Во-просы?

– Товарищ лейтенант, а когда мы в бой? – спросил Абрамов. – Сколько же можно учиться?

– Учиться нужно постоянно, как нам завещал товарищ Ленин! – отрезал Саблин. – А в бой вам, надеюсь, не скоро. Что бы вы там про себя ни думали, но сейчас еще рано.

Ребята поскучнели. На их лицах легко читалось неверие.

– Ишь ты, – рассердился Виктор, – Аника-воины. Богатыри, блин! Вы пока еще никто, и звать вас никак. Налет в целых шестьдесят часов – это, конечно, здорово, но для немцев вы мясо, отметки на руле направления, не более. Поэтому чем вы больше впитаете знаний, чем лучше отработаете взаимодействие, тем больше у вас шансов выжить. Поэтому и придуманы все эти занятия. Ясно?

Он в очередной раз обвел глазами строй. Пять свежеиспеченных летчиков, в свою очередь, внимательно изучали его. Но как выбрать из этих пяти лучшего? Не имея возможности провести с ним учебный бой, не имея времени, чтобы погонять его по знанию теории, да и вообще узнать о человеке больше, чем фамилия и налет. Нужно было что-то придумать. Тут Виктора осенило, он вспомнил свой второй в новой жизни вылет, когда на его «МиГ» заходил истребитель Шубина. Выставив перед собой руки, как если бы они лежали на органах управления самолетом, Саблин скороговоркой выпалил:

– Вы в горизонтальном полете. Скорость триста пятьдесят. Сзади водит носом «мессер», до которого сто метров. Времени секунда. Ваши действия?

Строй молчал, новички непонимающе таращились на новоявленного и такого странного инструктора. Прошла секунда, вторая, третья, и лишь тогда в глазах Острякова мелькнуло озарение. Выйдя вперед, он взялся за кисти рук Саблина.

– Прибрать газ, – сказал вчерашний курсант и толкнул левую руку Виктора к его животу, – а потом ручку вбок и на себя. И ногу еще можно дать.

– В штопор решил самолет загнать, да? – решил уточнить Саблин.

Остряков залился румянцем и утвердительно кивнул. Остальная молодежь загудела, предлагая свои варианты, но было уже поздно, Николай опередил всех. «Значит, явно не дурак, – подумал Виктор, – умеет думать. Вот только налет мал. А с другой стороны, главное, чтобы голова хорошо варила, а свое он еще налетает. Решено! Скажу Шубину, чтобы этого дал».

– Хорошо, – сказал Саблин, – принимается. А теперь, пожалуй, займемся самым важным на войне делом. В столовую шагом марш!

…– Ну как, полетим? – Ларин подошел к саблинскому «Яку» и замер пораженный. – Вот это да-а!

«Русалка», «раскапотированная» Палычем, предстала во всеоружии. Калибр оружия повергал в легкий ступор любого неподготовленного.

– Ты еще здесь? – Виктор натянул шлемофон. – Давай к машине, через четыре минуты вылетаем!

– Командир, – заявил Ларин, не трогаясь с места и не отрывая взгляда от «русалки», – если тебя побью, то эту девку себе заберу!

– Размечтался, – фыркнул Виктор, – к машине бегом марш! И вазелин не забудь, пригодится…

Пара истребителей кружила в небе, гоняясь друг за другом. Ревели тысячесильные моторы, срывались с крыльев потоки воздуха, перегрузки вдавливали летчиков в сиденья. Однако с земли это воспринималось иначе. С земли казалось, что в небе кружатся две жужжащие мухи, и только опытный взгляд профессионала мог различить все нюансы учебного боя.

– Хорошо б-бьются, черти, – генерал-майор отвел взгляд от неба и посмотрел на стоящего рядом Шубина, – к-кто в небе?

– Лейтенанты Саблин и Ларин.

– Са-саблин, – комдив прищурился, – с-седой такой? Как же, п-помню. Тот, что за один д-день жениться успел? У которого голая д-девка нарисована?

– Так точно, он, – сразу ответил Шубин, – а второй Ларин, подарочек ваш.

Генерал молча кивнул и уставился в небо.

– Такое хамло, – кипятился комполка, – ему в приказе прибыть в полк шестого, а он опоздал на день. Нашел в селе молодку, медовый месяц тута устроил.

– Летчик с-сильный, – не отрывая взгляда от неба, добавил генерал. – Товарищ N за него п-просил…

– Он у меня из-под ареста не вылезет тута! – продолжал кипятиться Шубин. – Сто грамм не увидит, ему чай за праздник пойдет. Я его научу тута…

– П-правильно! Надо воспитать. П-поможем! – поддакнул генерал и тут же сменил тему: – П-про Баранова слышал? Командира семьдесят третьего?

– Сбили его позавчера, – Шубин пожал плечами, – подробностей нам тута не доводили.

– Летчику его, Соломатину, Г-г-героя дали. Отмечали всю ночь. А утром ему лететь, п-пешки на Сталино п-прикрывали. Вот его «мессера» и п-подрезали. Так что с-смотри мне.

Генерал вновь уставился в небо. Там к тому времени один из истребителей захватил преимущество по высоте и теперь яростно атаковал второго, вынуждая его спускаться все ниже и ниже.

– Ишь ты, – сказал комдив, – на вертикалях п-п-переиграл. М-м-молодец! Кто это?

– Саблин, – Шубин лишь мельком глянул в небо, – его двадцатьчетверка выше. Мой ученик, еще в сорок первом тута со мной ведомым летал.

Генерал одобрительно цокнул языком.

– Кстати, – Шубин решил воспользоваться моментом, – у меня из командного состава не хватает штурмана эскадрильи. Вот думаю, может, Саблина поставить на эту должность? Летчик он хороший, – комполка показал большой палец, – в полку его уважают…

– С-саблин х-х-хулиган, – генерал поморщился, – это он з-зимой твоего П-пруткова убить х-хотел?

– Прутков не мой, Прутков вообще мудак, – не очень дипломатично ответил Шубин. – На той неделе приносил тута на себя наградную. На подпись. В полку тута у заслуженных летчиков наград меньше, чем у начштаба. Как так? А с Саблиным у него личные мотивы. Живут тута как кошка с собакой.

– Х-хватит! У меня в-ваши с П-прутковым дрязги в-вот где, – комдив чиркнул большим пальцем себе по горлу. – С-скоро обоих сниму к чертям с-собачьим… Про Саблина твоего п-подумаю. Хотя… х-хорошая идея. В тридцать первом гвардейском должность замкомэска тоже вакантная. – Он усмехнулся, глядя, как вытянулось у Шубина лицо, и снова сказал: – П-подумаю.

Глава 2

День, забитый учебой под завязку, заканчивался. Остались позади длительные занятия по тактике, набившие оскомину, многократные тренажи на земле и нудные предполетные инструктажи, разбавленные учебными полетами. Но короткие минуты, проведенные в небе, вновь сменялись разборами полетов, инструктажами, тренажером и лекциями. Полк готовился к боям, натаскивая молодежь, слаживая подразделения.

С аэродрома возвращались пешком. Дорога от аэродрома, сплошь зеленая от разросшегося спорыша, была мягкой. Недавний дождь прибил всю пыль, освежил воздух, и идти было легко и приятно. Легкий ветер шумел листвой, нагоняя прохладу и остужая натруженную за день голову. А поработать Саблину в последние две недели пришлось основательно. Каждый день по шесть часов с молодыми пилотами, плюс общеполковые занятия, плюс проблемы собственного звена. Ну и бесплатным приложением – обилие канцелярской работы. В общем, в последние дни свободного времени у него почти не оставалось. И то, что сегодня удалось вырваться пораньше, было очень приятной неожиданностью. Он шел по мокрой узкой тропинке, улыбаясь своим мыслям. Следом, цыплята за наседкой, выстроилось все его звено: задумчивый Рябченко шел за Виктором след в след, стараясь ни в воздухе, ни на земле не отставать от своего ведущего. Ларин чуть приотстал и, ежесекундно оборачиваясь, рассказывал что-то Острякову.

Как Шубин и обещал, оба они оказались у Виктора в звене. Оба пришлись «ко двору». Молчаливый, спокойный Остряков и шебутной Славка Ларин, вечно ищущий приключения и находящий неприятности. Он вообще в некотором роде был уникальный человек: в первый день пребывания в полку умудрился оказаться под домашним арестом, и этим же вечером человека, подозрительно похожего на Ларина, видели в кино, а после у дома одной красивой, но морально нестойкой молодухи. Палыч выразился про него кратко и емко: «Прохиндей, наплачемся с ним!»

Так и вышло. Шубин от вида Славки зеленел и стачивал от злости зубы, Прутков же, наоборот, почему-то возлюбил его, как родного сына. А крайним был Виктор, регулярно получавший по голове за Славкины залеты. Он потом отыгрывался на Ларине, но тому было как с гуся вода. Но вообще Славку в полку полюбили. Он был добрый, веселый, любитель песен и розыгрышей, ради красного словца не щадящий никого. И к тому же летчик от бога. Жаль, что к занятиям по тактике он относился с явной прохладцей, без энтузиазма.

Зато радовал Остряков. С ним Саблин тогда здорово угадал – парень схватывал все буквально на лету, весьма недурно пилотировал и, в общем, подавал надежды. Жаль, что с таким ведущим, как Ларин, выжить ему будет непросто…

Соломин обогнал растянувшееся змейкой звено, нагнал Виктора и, весело ухмыляясь, протянул несколько ранних, еще неспелых черешен.

– Вкусная штука, – сказал он, выплевывая косточки, – я и не знал, что такое тут растет. Девчонки наши где-то промыслили. Слыхал новость? Наш полк переводят!

– Да иди ты, – не поверил Саблин. Рябченко навострил уши.

– В штабе шептались, – обиделся Лешка, – я слышал. Вот только еще неизвестно куда.

– Вот бы на Кубань, – размечтался Колька, – там сейчас самые бои…

Саблин и Соломин посмотрели на него, как на опасного душевнобольного.

– Тяжелый случай, – сказал Лешка.

– Пациент нуждается в амбулаторном лечении, – добавил Виктор.

– Чего вы? – удивился Колька. – Вон, вчера же замполит рассказывал. Немцев там лупят и в хвост и в гриву, а мы тут штаны протираем. Раз в неделю вылетаем на перехват, и то… – После того как Николаю засчитали сбитый «Юнкерс», он рвался в бой. Известия о воздушных боях на Кубани, появляющиеся в прессе заметки об отличившихся в этом сражении летчиках влияли на него, словно звук боевой трубы на старого рыцарского коня. Он едва не рыл землю копытом. Вдобавок ему до сих пор задерживали присвоение офицерского звания, что при обилии новичков – младших лейтенантов сделало его немного нервным.

– Вчера читал, – добавил Рябченко, – что капитан Покрышкин сбил десять самолетов. За три недели боев, представляете? Уж ты бы, командир, насшибал никак не меньше…

– Покрышкин, – Виктор задумался, – гм, интересно.

– Ты его знаешь? – удивился Лешка.

– Ну как сказать. В марте сорок второго мельком видел, когда их полку «МиГи» передавали. У меня тогда сбитых больше, чем у него, было. Хе. Силен мужик, столько наколошматить. А ты, Коля, не боись. На твой век войны хватит. Хлебнешь еще через край, – успокоил ведомого Виктор.

– Я не боюсь. Я только понять не могу. Там народ сбивает, а мы тут сидим.

– Надо пополнение в строй ввести, – пояснил Соломин, – думаешь, чего уже вторую неделю занятия идут? Полк к боям готовят. Потери-то большие были.

Новость о Покрышкине не шла у Виктора из головы. Получается, что известный в его прошлом ас становится знаменитым и в этом мире. Так может, это и есть тот самый мир? Или нет? Ответов на эти вопросы пока не было…

…Штабные, как водится, наврали. Полк никуда не перевели. Его просто перебазировали в другое место – километров на пятьдесят ближе к Ростову, на прифронтовой аэродром неподалеку от Новошахтинска. Раньше это было колхозное поле, но затем его укатали и засеяли травой, и из всех ранее встреченных Виктором военных аэродромов этот оказался самым ровным и просторным. Он был уже прочно обжит. В рощице, расположенной у западной оконечности летного поля, укрытые маскировочными сетями проглядывали горбатые спины и широко разнесенные тумбообразные шасси штурмовиков. «Илы» были здоровущие, и на их фоне юркие «Яки» казались маленькими и хрупкими.

Расположились без всякого намека на комфорт. Изначально летчиков поселили в чудом уцелевшем здании местной школы. Разместиться там толком было негде, отсутствовала мебель – классы поражали абсолютной пустотой. Было вынесено буквально все, что имело хоть какую-то ценность или могло гореть. Пришлось укладываться прямо на полу. Стекол в окнах тоже не было, чем сразу же воспользовались комары, наполнив помещение кровожадным звоном.

Первая ночь на новом месте запомнилась надолго.

Разбудил Виктора жуткий грохот. Он подпрыгнул спросонья, пытаясь понять, в чем же дело. Земля содрогалась, пол ходил ходуном, и где-то неподалеку оглушительно рявкало, больно отдаваясь в ушах. Комната была залита светящим в окно мертвенным желтым светом. В этом свете Виктор увидел перекошенные страхом лица своих однополчан. С потолка сыпалась штукатурка, вокруг густо висела пыль.

С неба послышался свист. Противный, всепроникающий, он буквально рвал барабанные перепонки, заставляя тело вжаться, врасти в деревянный пол школы. Кто-то громко взвизгнул и кинулся к распахнутому окну.

– Лежать, – заорал Виктор, не узнавая собственный голос, – лежать!

Рвануло совсем рядом, вновь ударив по ушам, и с грохотом в комнату ввалилась оконная рама. Здание вздрогнуло, по стенам словно простучали горохом, и сознание с запозданием опознало визг разлетающихся осколков. Потом грохнуло еще и еще, но эти взрывы были уже дальше. Наступила тишина, лишь с неба доносился раздражающий гул чужих моторов. Он гудел, зудел в недосягаемой ночной темени смертельно страшным комаром, и это противное «у-у-у» отбивало всякое желание спать. Зенитки молчали, а значит, прогнать этого «комара» не мог никто.

Бомбежка оказалась практически безрезультатной, никого не убило и не ранило, но утром весь полк имел измятый вид и моментально, под шуточки и усмешки летчиков-штурмовиков, принялся переезжать в лесок у аэродрома. В землю вонзились лопаты, топоры, все, что можно было собрать, но к концу дня полк зарылся в землю. Землянок нарыли много, как никогда: в лесу для рядового состава полка вырыли четыре большие, каждая человек на тридцать, для летного состава поменьше – поэскадрильные. Вырыли также здоровенную землянку для штаба и накопали щелей на случай бомбежки. Штурмовики над всеми этими предосторожностями лишь посмеивались, но они, видимо, к таким бомбежкам уже привыкли, а разубеждать Шубина было бесполезно…

…– Леха, сзади пара. Уходи!

– Прикрой, атакую…

– Под облаками, слева, слева смотри!

– Врежь ему, с-суке.

– Леха, прыгай, прыгай… – Эфир был забит криком – где-то далеко, у Ростова, кипел воздушный бой. Поднятое по тревоге дежурное звено «Яков» летело на север, летело драться.

Внизу неторопливо проплывала земля. Спичечные коробки домиков, серая лента дороги, зеленые поля и темно-зеленые складки балок – все это казалось макетом какой-то рельефной карты. Слева горизонт был затянут дымкой – там темнели городские кварталы, рядом серебрилась река. Ростов надвигался, разрастаясь в размерах, и наконец обнаружился объект поисков – впереди, прямо над городом, возникла россыпь точек. Они кружились в небе, постепенно увеличиваясь в размерах, и было ясно, что бой идет именно там.

– Зебра, Зебра, я Сирень-24. Зебра, я Сирень-24. Зебра, ответь Сирени, – Виктор упорно вызывал дивизионную станцию, но та молчала. Никакого конкретного приказа ему не давали, только лететь к Ростову, а значит, решать, как быть, придется самому.

– Идем в наборе. – Он легонько потянул ручку на себя, заставляя истребитель задрать нос. Ввязываться в воздушный бой вслепую, без преимуществ, не хотелось, а лишний километр высоты в таком деле еще никому не помешал. Ведомые истребители висели рядом: Рябченко, словно привязанный, справа, чуть дальше виднелись самолеты Ларина и Острякова. Сегодня новому старшему летчику звена и его ведомому предстояло боевое крещение…

К Ростову подходили на высоте пяти километров. Бой кипел внизу, чуть в стороне, самолеты мелькали на фоне громадной махины города, и Виктор принялся высматривать цель. Превосходство по высоте облегчало выбор цели для атаки и давало неуязвимость. Это преимущество нужно было срочно использовать.

Неожиданно в стороне от боя небо запестрело разрывами зенитных снарядов. Сквозь черные и рыжие облачка разрывов проплывала девятка бомбардировщиков. В глаза сразу бросились характерные округлые крылья с белыми крестами, сверкающие на солнце стеклянные кабины.

– Внизу «Хейнкели», атакую ведущего. Двадцатый, бей левого замыкающего.

Время сжалось, строй бомбардировщиков принялся наплывать удивительно неспешно, словно при замедленном воспроизведении кинофильма. От темных, камуфлированных туш вражеских самолетов вверх потянулись малиновые пунктиры крупнокалиберных пуль. Их было много, но они мелькали где-то внизу, под капотом, бессильные дотянуться до советских истребителей. Четверка «Яков» пикировала практически отвесно.

Белесые трассы устремились к земле, потом из-под капота вынырнул бомбардировщик, и тотчас его левое крыло у самого мотора запестрело вспышками попаданий. Секунда – и «Хейнкель» оказался уже над головой, а Виктора размазала по сиденью перегрузка. Разогнанные на пикировании истребители вновь устремились вверх, заходя для новой атаки. За ведущим бомбардировщиком разрастался роскошный дымный шлейф, у него упала скорость, и теперь соседние самолеты выползали вперед, ломая некогда красивый строй. Атакованный парой Ларина парил простреленным радиатором, но держался на своем месте. Дымных шапок от разрывов крупнокалиберных снарядов стало меньше, зато рыжие лоскуты от тридцатисемимиллиметровых щедро испятнали небо. Немецкие бомбардировщики, недовольные организованным им «теплым приемом», сбросили бомбы и стали разворачиваться.

– Драпают, гады! – Виктор торжествовал. – Значит, будем добивать!

Немецкие бомбардировщики рассыпались на развороте и теперь пытались собрать хоть какое-то подобие строя. Ведущий, волокущий за собой длинный дымный хвост, сильно приотстал, остальные машины тоже сбавили скорость, пытаясь прикрыть своего командира огнем пулеметов. Атакованный Лариным, наоборот, выбрался в лидеры.

– Повторяем атаку! Бью замыкающего! Двадцатый, своего добьешь! Двадцатый?

Славкина пара уже пикировал вниз. Оттуда хлестал натуральный фонтан из разноцветных трасс – немецкие стрелки патронов не жалели. Все они били по истребителю Ларина.

– Куда? Тупой, блядь, осел! Колька, атакуем!

Мир сузился до размеров прицела. В сетку, словно муха в паутину, заполз жирный силуэт «Хейнкеля», задержался там, увеличиваясь в размерах, потом скользнул под капот. Застучало оружие, заставляя самолет мелко вибрировать, и белесые шнуры устремились вперед. Трасса попала прямо в кабину. Виктор отчетливо видел, как брызнуло стекло и как в переплете фонаря образовалась здоровенная дыра. Потом строй бомбардировщиков оказался ниже, и он потянул ручку на себя, уходя вверх.

Атакованный им бомбардировщик снижался с сильным левым креном. В голове строя горел другой. Дыма от него почти не было, но длинный оранжевый язык пламени из крыла говорил, что и этот немец отлетался. Ниже всех, рассыпаясь на куски, падал «Як».

– Прыгай, – закричал Саблин, – прыгай. – Глаза тем временем испуганно осматривали небо, но «мессеров» не было. Наконец от кувыркающегося истребителя отделился темный комочек, забелел купол парашюта, и у Виктора отлегло от сердца. Его летчик был жив и через несколько минут должен был приземлиться прямо на улицы Ростова. «Як» Рябченко висел на своем месте, чуть дальше виднелся сорок восьмой номер младшего лейтенанта Острякова. Выходит, сбили Ларина.

Он вновь занял позицию над удирающими «Хейнкелями», готовясь атаковать, но тут вверху обнаружилась пара «мессеров», и стало не до бомбардировщиков. Немецкие истребители, растянувшись, пикировали прямо на Виктора, и уклониться стоило больших трудов. Сразу же завертелась воздушная карусель, наполненная ревом моторов и умопомрачительными перегрузками.

Однако все закончилось так же быстро, как и началось, «мессера» вдруг опустили носы и стали дружно удирать в западном направлении, а со стороны солнца показалась четверка «Яков». Наши подошли поближе, и их ведущий пролетел совсем рядом с истребителем Виктора. Летчик некоторое время разглядывал «русалку», фюзеляж, потом поднял вверх указательный палец, и четверка с набором высоты отвалила. Небо, в котором только что сражались десятки самолетов и рвались тысячи снарядов, неожиданно оказалось пустым. Покружив над городом еще десяток минут и безуспешно попытавшись вызвать «Зебру», Виктор увел оставшиеся истребители домой…

Ларин приехал на другой день. Он был тих и печален, сильно хромал, а вся левая сторона лица представляла собой сплошной кровоподтек. Саблин, встретив подчиненного, это несоответствие устранил, с ходу зарядив ему в правый глаз. Правда, слегка промазал.

– Я тебе чего? – орал он. – Для мебели? Ты куда, блядь, полез? Кто тебе приказал? Какого хера?

Славка не сопротивлялся! Он только размазывал по лицу кровь из разбитого носа и виновато улыбался. Эта покорность бесила еще сильней.

– Ты чего творишь-то? – Соломин навалился сзади, перехватывая руки, а верный Колька вклинился между, ловко оттесняя Виктора от Ларина. Подскочил Иванов, вцепился как клещ, не давая двигаться, а откуда-то из-за спины раздался издевательски довольный голос Пруткова.

– Опять Саблин! Теперь-то ты допрыгался…

…– Там, кстати, случай был, – Славка усмехнулся здоровой половиной лица и сразу же скривился от боли. – Меня из больницы на аэродром отвезли, на Ростсельмаш. Там и ночевал. А ночью приспичило… ну я и пошел, значит. А там, сразу у аэродрома, заборчик заводской, кирпичный. Ну и я, как человек почти интеллигентный (а папа у меня, чтобы ты знал, в клубе самодеятельностью заведовал), решил у того заборчика присесть, ну чтобы грешным делом в минеры не податься. Так вот, добрался я до стены, – шепелявя продолжал он, – только собирался к процессу приступать, как слышу, немецкие моторы воют. А вокруг темень и ничего не видать, лишь заборчик как гора. Ну, тут зенитки захлопали, прожектора позагорались. Иллюминация, мать ее, будто я к любимой тещеньке приехал… Ага. А тут немец САБы сбросил. Светло стало, как днем. Гляжу я, а вдоль заборчика, где я примостился, бомбы лежат. До хрена бомб, вровень с забором. Немец уже фугаски кидать начал, причем падают рядышком, а я стою и смотрю. Как обратно шел, даже не помню.

– Штаны хоть успел скинуть, – засмеялся Виктор, – или прямо в них навалял?

…Шубин отчего-то решил, что драка была обоюдной, и упек обоих. Сидели вместе, в арестантской. Комната эта, маленькая и тесная, была буквально вся расписана различными философскими, непристойными и поэтическими надписями. Творец этого безобразия и постоянный, можно сказать, прописанный здесь жилец сейчас болезненно охал, щупая побитое лицо, и громко жаловался на жизнь. Виктор сидел в противоположном углу, злился за свою несдержанность и изучал наскальное творчество. Надписей было много – Славка оказался заядлым графоманом и оставил богатое творческое наследство. Потом Ларин стал копошиться в своем углу и затем откуда-то достал и водрузил на стол бутылку, наполовину заполненную мутноватой жидкостью.

– Ты как? – спросил он. – Будешь?

Через полчаса обстановка в комнате решительно потеплела.

– Я только по бомберу отстрелялся, только ручку на себя взял, как бац – и самолет кувыркается. Лицом о прицел приложило, ничего не пойму, а вокруг то небо, то земля мелькают. Видать, баллоны рванули. – Славка шепелявил разбитыми губами. От него пахло самогоном и кровью. – Как выпрыгнул, и почему меня винтом не зарубило – не знаю. Приземлился на крышу дома, а оттуда меня ветром на землю смахнуло. Чуть ноги не сломал! Вот же, с-суки…

– А вот не хрен было! – сразу загорелся Виктор. – Я, думаешь, от нечего делать вас по тактике натаскиваю. Вот заняться мне больше нечем!

– Это понятно, – страдальчески морщился Ларин, – но я же как лучше хотел…

– Не надо как лучше, – сам себе удивляясь, выдал армейскую догму Саблин, – надо как положено!

Еще через полчаса Вячеслав жестом фокусника достал откуда-то вторую бутылку…

– Ты же командир. – Виктор тряс у него перед носом пальцем. – Ты же кадровый летчик! Ты сам должен учить. А ты?

– Да я же… вот… оно же знаешь как. Готовился. Готовился и ждал. Летал. И вот оно… и… я не знаю. Обидно так!

– Готовился он, – пьяно возмущался Саблин, – кто атаку без команды начал? Поэтому врастопыр… Я же это не с потолка беру. За это кровушкой плачено щедро. Знаешь, скольких похоронил? Сколько таких геройских в бурьяне сгорело? Эскадрильи в ноль выкашивало. Думаешь, чего я такой красивый стал?

– Да я согласный… Только мне как теперь? Без самолета? Шубин, мудила, говорит: «Хрен тебе, а не истребитель!» А я летчик! Ты знаешь, сколько у меня часов?

– Подлечишься, отдохнешь, дадут тебе машину. Почин уже есть. Одного мне записали, а одного вам, в группе. А почин в нашем деле – это штука важная. Но ты смотри! Это же не игрушки! Сам хочешь помереть, это ладно! А ведомого-то зачем на убой потащил! Оно же кутенок еще… бабу не нюхал…

Через день они стали хорошими друзьями.

…Поплавок лениво клюнул и затем вдруг резво ушел под воду. Есть! Виктор подсек, и удилище, сгибаясь дугой, приятно отяжелело. Он почувствовал, как бьется, сопротивляется рыба. Через пару секунд она уже скакала по траве – красивый серебристый сазан, граммов на семьсот. Он сунул добычу в сделанный из мешка садок, наживил червя и вновь закинул удочку. Рыбалка выходила удачная.

Вообще идея со всей этой рыбной ловлей принадлежала Синицыну. Ну не то чтобы идея, но это он предложил Виктору попробовать заняться рыбалкой, рекомендовав это средство наряду с какими-то порошками. И за месяц такое лечение вроде как подействовало, по крайней мере, былые неконтролируемые вспышки злости сошли на нет, и Саблин стал более сдержанным и хладнокровным.

К врачу Виктор обратился после случая с застреленным немецким летчиком. Немца было не жалко, но ситуация могла повториться, и жертвой мог оказаться уже не немец, а совсем даже свой. По этой же причине он убрал нож куда подальше, беря его только на боевые задания, а по аэродрому разгуливал исключительно с разряженным пистолетом. Зарядить его недолго, но за это время можно было успеть подумать и успокоиться. Нервная система вроде улучшилась, а рыбалка из лечебного средства превратилась в любимейшее занятие, благо рыбы в соседней речке водилось немало. Правда, молчание Синицына о его проблемах стоило Виктору трофейного пистолета. Такие выверты психики могли привести к списанию с летной работы, так что такой обмен Саблин посчитал выгодным.

Бензина не было второй день, часть занятий отменили, и полк отдыхал. Вчера провели полковой чемпионат по футболу, в котором с разгромным счетом победила вторая эскадрилья. Сегодня, ближе к вечеру, планировался такой же турнир, но уже по волейболу. Впрочем, любители играли уже сейчас – изредка ветер доносил стук мяча с площадки и возгласы игроков. Их забивали крики и визг купальщиков с расположенного метров на двести ниже по течению пляжа. Ноздри щекотал дымок костра. В принципе, пойманного улова уже давно хватало на две ухи, но Виктор не хотел прерывать процесс. Клевало очень уж хорошо.

За спиной послышался шорох, звук шагов, металлическое позвякивание. По тропинке, держа в руках здоровущий закопченный котелок и не менее закопченный чайник, спускалась Майя.

– Вот ты где, – заулыбалась она, – еле нашла. Ну и жара. Я мокрая как мышь. Пока донесла, думала, что в обморок грохнусь.

– А Лешка с Ольгой где? – спросил Виктор. Замаячила перспектива продлить рыбалку. Начинать варку ухи без главных вдохновителей и организаторов не следовало.

– В город побежал твой Лешка. И Ольку с собой забрал. – Майя уселась рядом, толкнув его в бок. От нее пахло вином и потом.

– Так это они только через час будут! – обрадовался Виктор. – Я еще рыбки наловлю!

– Он сказал, чтобы начинали, – обломала его девушка, – не ждали их. Я соли прихватила и лавровый лист. Остальное они принесут.

Виктор со вздохом принялся сматывать удочку: предстояло собственно самое важное и ответственное занятие на сегодня – варка ухи. Эту идею, стоило ему увидеть вчерашний Викторов улов, придумал и озвучил Лешка Соломин. Поскольку Лешка со своей Ольгой не расставался, то Виктору, чтобы не сидеть совсем одиноким дураком, пришлось звать Майю.

– Рыбу чистить умеешь? – спросил он. – Я пока воды наберу. Тут, ниже, родник есть.

– Потом рыбу, – отрезала девушка, – ты как хочешь, а я пойду купаться. – В глазах у нее плескалась ядовито-гремучая смесь, и Виктор решил, что она снова что-то задумала. – Время еще есть! – Она сказала эту фразу с необычной интонацией, но он, сматывая удочку, не обратил на это внимания.

Когда он пришел с водой, Майя уже разделась и стояла по колено в реке. Она была в костюме Евы: сияла не видевшая загара белая кожа, лишь шея и руки выделялись краснотой. Услышав топот, она обернулась и, улыбнувшись, приглашающе помахала рукой. Его взгляд прилип к слишком крупным для ее роста грудям, к темному треугольнику волос на лобке. Он только теперь понял, что означала ее фраза про время. Понял, что не нужен никакой шелк, ничего. Понял, что стоит ему сейчас шагнуть в эту зеленоватую, прохладную воду, и он все получит, вот только верным мужем после этого уже не бывать. Впрочем, думал об этом Виктор недолго, максимум секунду, пока снимал гимнастерку. Еще через десять секунд он уже рассекал телом воду, стремительно догоняя весело визжащую девушку…

…«Як» отчаянно маневрировал, с оконечностей его крыльев срывались белесые жгуты воздуха, он крутился, стараясь хоть перегрузкой, хоть хитростью сбросить с хвоста противника. Но все было тщетно, Виктор прочно висел сзади, периодически загоняя свою жертву в кольца прицела. Наконец ему это наскучило, да и отведенное время подходило к концу.

– Бой окончен. Двадцать девятый, на посадку.

Когда Саблин выбрался из кабины, Остряков, его противник по учебному бою, уже стоял возле командирского самолета. Выглядел он печально, весь мокрый, вымученный.

– Разрешите получить замечания.

– Прогресс есть, Коля, но все равно хреновато. – Виктор устал куда как поменьше, но на гимнастерке тоже проступили мокрые пятна. – Ты зачем все время в вираж лезешь? Инициативу отдаешь. К тому же немцы им тоже не брезгуют, сколько раз со мной крутились. В общем, не делай из него культа, – он засмеялся, – давай, тащи модельки, сейчас этот бой на земле разберем.

Остряков убежал, а Виктор задумчиво пошел по стоянке. Солнце припекало, сильно пахло примятой травой и почему-то морем. Хотелось на речку, искупаться, просто полежать, загорая, но впереди было еще два учебных боя, четыре часа занятий с курсантами, а после куча бюрократической писанины и изучение краткого курса ВКП(б). Он грустно вздохнул, поняв, что на вечерние танцы скорее всего уже не попадет. Времени на отдых не хватало катастрофически, особенно после того как сам же и написал заявление в партию. А куда деваться? Похоже, что в прошлое он попал уже безвозвратно, а будучи беспартийным, рассчитывать на карьерный рост особо не стоило.

– Возду-ух!

Пронзительный вопль прервал размышления. Саблин увидел, как со стороны солнца к аэродрому пикируют две хищные серые тени. Показалось, что они пикируют прямо на стоянку, прямо на него, Виктора, и он что было мочи припустил в сторону. Увидев, как от вражеских самолетов отделились темные точки, рванул быстрее, но понял, что не успевает. Хлопки зениток совпали с воем падающих бомб, и Виктор рухнул на землю, стараясь вжаться в нее посильнее.

Рвануло впереди, метрах в пятидесяти, потом ближе, да так, что вздрогнула степь, потом земля буквально подпрыгнула и с силой ударила в грудь, и тотчас рвануло где-то сзади. По спине и голове забарабанили мелкие камешки и мусор, здоровенный ком земли сильно ушиб руку. Его окутало пылью, запах сгоревшей взрывчатки буквально раздирал горло, в ушах стоял колокольный звон. Когда Виктор пришел в себя, на аэродроме уже была тишина, не стреляли зенитки, не звенели в небе вражеские моторы. Он убедился, что, не считая ноющего предплечья, в целом не пострадал, и наконец-то поднялся на ноги. Первое, что Виктор увидел, был торчащий хвост неразорвавшейся авиабомбы. Он был буквально в паре метров, серый, смертельно опасный. Его пробил холодный пот. Он бочком двинулся назад, забыв, как дышать, боясь услышать щелчок взрывателя. Отойдя метров на двадцать, снова кинулся бежать, но уже обратно, к стоянкам.

Два вражеских истребителя-бомбардировщика скинули на аэродром восемь пятидесятикилограммовых бомб. Ни дежурное звено, ни зенитная артиллерия не смогли им помешать. Семь бомб взорвались, наделав на краю взлетной полосы воронок, восьмую вечером подорвали саперы. Осуществи немцы сброс чуть позже – и смерть прошлась бы по забитой людьми стоянке, но они поторопились, и погиб только замполит третьей эскадрильи капитан Левушкин. Он бежал вслед за Виктором и был убит осколком.

Дальше началась начальственная истерика. На аэродроме очень некстати оказался начштаба дивизии, и то, как они с Шубиным материли друг друга, слышал весь полк. Потом уже Шубин, злобный, заикающийся от бешенства, буквально порвал комэска-один Иванова и его дежуривших летчиков. Затем прилетел комдив и порвал уже и начштаба и Шубина, в общем, всем, кто смотрел за этим издалека, было весело.

Как считал Виктор, комполка был не виноват. Немцев прозевали посты ВНОС, и, когда они появились над аэродромом, взлетать было уже поздно. Зенитчики тоже проспали их появление, открыли стрельбу в самый последний момент, когда бомбы были уже сброшены. Тридцатисемимиллиметровые огурцы, летящие вслед вражеским самолетам, придали тем изрядной прыти, и враги быстро скрылись из виду. Но Виктор еще при их атаке успел разглядеть, что это были не «мессера». Они были слишком уж лобастыми, с другой формой фюзеляжа и крыльев, даже звук их моторов был другим.

День оказался безнадежно испорчен. И было даже не столько жаль погибшего Левушкина, – покойный был, в общем, неплохим человеком, – Виктору было жаль себя. Торчащий из земли хвост авиабомбы вновь и вновь вставал перед глазами, вызывая неприятный холодок внизу живота. Смерть прошла буквально в волоске, лишь мимоходом мазнув взглядом, и этот взгляд продирал до печенок…

…Проснулся Саблин от того, что что-то щекоча мазнуло по лицу и качнулась кровать. В комнате была прохладная темень, за открытым, незанавешенным окном тоже. Вокруг была тишина – полк еще спал. По полу зашлепали босые ноги, что-то звякнуло, и послышалось бульканье. Продрав глаза, он увидел белеющую во мраке невысокую округлую фигурку Майи. Девушка пила воду из чайника.

– Будешь? – спросила она. – Ты меня разбудил. Хрипел что-то во сне и зубами скрежетал.

Холодная вода полилась в пересохшее горло, освежая и возвращая к жизни. Кошмарный сон растаял бесследно, оставив после себя липкий пот и бешено колотящееся сердце. Он поднялся с кровати и пошел к умывальнику. Вернулся мокрый, посвежевший, завалился на кровать, думая урвать еще часок сна. Майя сразу по-хозяйски закинула на него ногу и обиженно зашептала:

– А все-таки ты, Витя, козел. Ты зачем вчера пьяный приперся? В следующий раз прогоню, – она сердито засопела, – будешь Дуньку гонять.

Он не ответил. Хотелось спать, а разговаривать и уже тем более оправдываться не хотелось.

– А что это за хромой старлей, с которым ты обнимался? – спросила Майя. – Что сегодня у штаба весь день отирался.

– Ты что, Сашку Литвинова не знаешь? – раздраженно ответил Саблин. – Это же полковой старожил, я потом на его «МиГе» довоевывал. Теперь у нас в эскадрилье замполитом будет.

– А он симпати-ичный, – протянула она.

– Да на здоровье, – буркнул Виктор. Спать хотелось неимоверно. Сон обволакивал, уносил куда-то вдаль.

Майя фыркнула, потом немного поерзала, устраиваясь поудобнее, и спросила:

– Девки болтали, что у него нога деревянная. Или брешут?

– Ступни нет. – Саблин обреченно выдохнул и вновь открыл глаза. – На протезе ходит. А вообще парень хороший – фашистов бил крепко. Этот не будет лозунгами вещать.

Майя хихикнула. Потом пару минут она тихо лежала и, когда Виктор уже практически уснул, громко зевнула и спросила:

– Когда там подъем будет? Еще часок можно поспать?

– Четыре утра, – тихо сатанея, ответил он.

– Тут, в БАО, сапожник есть, – вновь зашептала она, – вчера рассказывали. Шикарные сапоги шьет, я уже договорилась. Осталось кожу достать, но это тут, в городке, купить можно. Я узнавала. Быков такие Таньке своей заказал, все надеется, что она ему чаще давать будет. Фифа, – Майя фыркнула. – Дашь четыреста рублей, а то эти кирзачи уже ноги стерли?

Виктор сердито засопел. Нечастые визиты за удовольствием уже обошлись ему в изрядное количество материальных благ, и Майя не собиралась останавливаться на достигнутом.

– Подождут сапоги, – буркнул он. – Я жене вчера денег отослал, осталось немного, на пропой.

Девушка обиженно замолчала, потом засопела и демонстративно повернулась к нему спиной. Он усмехнулся про себя и в очередной раз попытался уснуть…

Через час Саблин в окружении летчиков стоял у КП, ожидая Шубина. Над краем горизонта показался ослепительный диск солнца, и верхушки тополей позолотились, встречая новый летний день. На доброй трети аэродрома, закрытой от солнечных лучей деревьями, все еще царил полумрак, но работа кипела уже вовсю. Воздух дрожал от рева прогреваемых моторов, деловито сновали механики и красноармейцы из БАО, полки готовились работать.

– Козлов, что за внешний вид? – Видимо, командир уже с утра был не в духе. – Возьми тута у моего механика самую грязную паклю и пришей вместо подворотничка. Будет белее. Товарищ Быков, а вы чего это зеваете во всю ширь аэродрома? Ночью тута спать надо, решительно копить силы на разгром ненавистного врага. Вы же, товарищ капитан, слишком сильно увлеклись своей половой жизнью и не следите за жизнью эскадрильи. А это тута в корне неправильно. Вы должны пекать не нашу машинистку, отвлекая личный состав штаба от выполнения своих обязанностей, а своих летчиков, каждого по очереди. Или это не они, подлецы, позавчера сменяли на водку четыре комплекта казенного белья и устроили пьянку? Раздолбаи! Как что, так сразу тута вторая эскадрилья… Саблин, а ты чего лыбишься? Я что-то смешное сказал тута? Или ты желаешь недельку подежурить на аэродроме?

Он обвел строй красными воспаленными глазами и продолжил уже спокойнее:

– Вторая эскадрилья пока в резерве. Остальным… заявок сегодня много, так что будем тута работать ударно, по-стахановски. Через десять минут вылет, прикроем работу «Илов» по переднему краю. Поведу сам. Пойдут Саблин, Ильин, Ковтун и, – Шубин задумчиво пожевал губами, – и Ларин с Остряковым. Надо молодежь натаскивать, ставить на крылья. А то они как кресты видят, так сразу прыгнуть норовят тута, – подкинул он булыжник в Славкин огород.

Полет чем-то напоминал прогулку. Взлетели, собрались, дождались пятерку «Илов» и пошли по маршруту. На месте «Илы» принялись сталью и огнем обрабатывать вражескую артбатарею, а истребители накручивать в небе восьмерки. После, по завершении штурмовки, проводили подопечных до родного аэродрома. Все просто и привычно, вот только у Виктора немного ныла натруженная шея и побаливали глаза. За этой простотой стояла напряженная воздушная работа.

– Ну что, Колька, – спросил он Острякова, – как тебе второй боевой?

– Да как-то получше, – молодой летчик ошалело потряс головой, – только шея болит…

– Узнаю себя в молодости, – развеселился Виктор, – так держать!

Рев моторов заглушил его слова, по полосе разбегалась для взлета пара «Яков», следом со стоянки выруливали штурмовики. Дивизия продолжала работу.

– Чего вы тута? – Шубин подошел незаметно. – Не расслабляйтесь, через час снова лететь. Ты чего думаешь? – спросил он Виктора. – Про вылет.

– А чего тут думать? – удивился Саблин странному вопросу. – Слетали – как будто за хлебом сходили. Даже странно. Но если мы продолжим по тому же району работать, то можно и нарваться. Я бы усилил вторую и третью группы.

– Не, вторую тута не надо. Это если только случайно наткнутся. А вот третью обязательно, – подтвердил комполка, – могут за такое хамство наказать. Эскадрильей надо идти.

Шубинский план работать двумя эскадрильями рухнул быстро, едва шестерка «Яков» из первой скрылась за горизонтом. Сначала из дивизии затребовали пару истребителей, чтобы отогнать особо нахального фашистского разведчика, затем запросили уже четверку, чтобы сопровождать разведчика нашего. В итоге для сопровождения третьей группы «Илов» пришлось привлекать шестерку из второй эскадрильи. Вел их сам Шубин, снова взяв Саблина в ведомые.

Немцы появились неожиданно. Сначала заорал благим матом ведущий штурмовиков, потом к нему присоединились крики Быкова и Гаджиева. Они орали, словно пытаясь перекричать друг друга, и Виктор с трудом успел разобрать в этой какофонии короткое шубинское: «Снижаемся». Командир мог бы этого не говорить, он и так шел за ним, как привязанный, туда, где на три километра ниже вели бой летчики второй эскадрильи.

Дела были плохи. «Илы» убегали на свою территорию, и их было только четверо. Пятый расцвел на земле красно-оранжевым цветком и щедро пачкал небо жирным черным столбом копоти. Надо всем этим безобразием крутились «Яки» с дюжиной немцев. Причем немцы были явно не на «мессерах», а на тех самых самолетах, что бомбили аэродром. «Фокке-Вульфы», вспомнил вдруг Виктор читанное давным-давно, «Фоккеры». Новые немецкие истребители одолевали. Один «Як» тоже потянул вслед за «Илами», и за ним виднелся белесый след вытекающего бензина, еще один советский истребитель был в стороне от схватки, и его гоняла пара немцев. Четверка наших машин все еще сохраняла взаимодействие, но атаки на них следовали одна за другой.

– Атакуем!

Они нацелились на выходящую вверх пару немцев, и вновь Шубин показал себя во всей красе, чуть ли не в упор расстреляв самолет вражеского ведомого. «Фоккер» вспыхнул и, перевернувшись, устремился к земле, а Виктор подумал, что горят они не хуже, чем «мессера». Ему, как обычно при таких атаках, не повезло, его противник резким маневром уклонился. Разогнанные на пикировании «Яки» вновь полезли вверх.

– Седьмой, одиночку своего цепляйте и отходите к «Илам», мы прикроем, – Шубин говорил сухо и деловито. – Витька, сейчас при атаке оттягивайся и бей моего.

– Двенадцатый, тяни к нам, – раздался в наушниках голос Быкова, – сейчас я твоих почищу.

Пара «Яков» бросилась наперерез «Фоккерам», что гоняли нашего одиночку. Те бросили свое занятие, повернули на них, и Виктор стал свидетелем страшного зрелища. Ведущие «Як» и «Фоккер» пошли друг на друга прямо в лоб, замелькали, переплетаясь, пушечно-пулеметные трассы, и «Як» вдруг вспыхнул. В мгновение ока истребитель превратился в комок огня и, кувыркаясь и разваливаясь на куски, устремился к земле.

– Командир! – услышал Виктор голос Гаджиева. – Командир?!

Ведомый сбитого «Яка» шарахнулся от своего противника в сторону, ускользнув от смертельных очередей, и «Фокке-Вульфы» принялись набирать высоту.

– Сука, – Шубин резко довернул, заходя на эту пару, – сука, сука.

Виктора от такого маневра чуть не размазало перегрузкой, истребитель едва не застонал, но выдержал. Атакуемые «Фоккеры» оказались с очень неудобного ракурса, вдобавок пара, на которую они заходили изначально, сразу же развернулась, заходя в хвост, но выхода не было. Сейчас он был ведомым и должен был следовать за своим командиром.

От Шубина вражеские истребители уклонились легко, просто уйдя к земле, но Виктор чего-то такого от них и ожидал. При атаке он отстал от своего командира метров на двести, поэтому сумел довернуть и теперь, едва не сбривая винтом траву, загнал толстенький фюзеляж немца в прицел. Стрелять пришлось метров с пятидесяти, но за эту долгую секунду, что враг был в его прицеле, он увидел, как его снаряды отрубили ему левый руль высоты, их разрывы покрыли левую плоскость, и как рванул боезапас крыльевой пушки. На крыле у «Фоккера» словно родилось маленькое солнце, как будто вулкан пробудился от вековой спячки, разбрасывая в стороны обломки и огонь. Левая плоскость вражеского истребителя перестала существовать за какой-то миг. Он крутнулся через уцелевшее крыло и исчез под капотом. «Як» тряхнуло, и Виктор даже не сразу понял, что он только что снова сбил.

Радоваться было некогда, Шубин уже выскочил наверх и начинал новый разворот для атаки, что, по мнению Саблина, было слишком быстро. Снова начались успевшие надоесть качели вверх-вниз, но «Фоккеры» уже успели поднабрать высоту и становиться беззащитной жертвой не желали. Пришлось сгонять их к земле, стараясь не допустить их к «Илам» и отходящим «Якам». Там тоже шел бой. Гаджиев то ругался, то раздавал команды, организуя своих подопечных. Виктор и рад бы был им помочь, но пять немцев, что остались возле их пары, хоронили такую инициативу напрочь. Они неожиданно оказались чуть ли не везде, и скоро уже Виктор с Шубиным были вынуждены отражать многочисленные атаки. Потом к врагам подошла еще пара, и начался форменный ад. Белели кресты, мелькали пушечные и пулеметные трассы, они с Шубиным, отбиваясь, тянули к своей территории. Шубин, изловчившись, сумел влепить короткую очередь в зазевавшегося «Фоккера», и сразу стало легче – поврежденный немец, уводя с собой напарника, потянул на запад. Однако радость была недолгой, спустя полминуты уже сам командир попал под вражеский огонь. Крыло его «Яка» покрылось рваными пробоинами, за самолетом проступил грязный тающий след вытекающего масла.

– Командир, отходи, я прикрою. – В теле у Виктора образовалась удивительная легкость. Мысли из головы испарились, они стали уже не нужны, оставив место рефлексам. Предстояло умирать, и все лишнее и ненужное пропало.

– Витька, – Шубин говорил, словно задыхаясь, – не страдай херней, главное Миус перетяни…

Саблин не стал его слушать. Он кинул свой «Як» на пару «Фоккеров», что уже заходили в хвост командирскому истребителю. Сзади уже выстраивалась очередь из желающих в него, Виктора, пострелять, но он пока не обращал на них никакого внимания, враги были пока слишком далеко. Немцы сразу же бросили Шубина, уйдя боевым разворотом наверх, и Виктор заложил глубокий правый вираж. Сквозь полутьму перегрузки увидел, как в стороне сверкнули трассы, мелькнули силуэты вражеских истребителей. Попытался довернуть на крайнего, но скорость была слишком мала, а сверху уже заходила пара, и пришлось акробатическими маневрами уклоняться от смертоносных очередей. За Шубиным снова потянулось два «Фоккера», а оставшийся без скорости Виктор помочь уже не мог, лишь в бессильной злобе дал пару очередей им вдогон. И случилось чудо – эта пара бросила Шубина и вновь отвернула. Потом другая пара атаковала Виктора, потом еще одна, затем одиночка, и снова пара, и еще. В кабине стало жарко, словно в раскаленной бане, глаза застилал пот, а он все тянул и тянул ручку управления. Виражи, полупетли, какие-то «кадушки» и «бочки». Его «Як» крутился, словно гимнаст на турнике, выполняя подчас невозможное. Как у него до сих пор получается уворачиваться и оставаться живым, Виктор не знал. Потом как-то внезапно стало легче, еще пара врагов ушла на запад, и их осталось всего трое. Миус остался позади, и внизу уже были наши, но и «Фоккеры» словно осатанели, беспрестанно наседая, Виктор уворачивался, пытался контратаковать, но пока безуспешно.

Он в очередной раз уклонился от «Фоккера»– одиночки, тот, видимо, все пытался отомстить за гибель своего напарника, потом, увидев сзади растянувшуюся пару вражеских истребителей, резко отдал ручку от себя, уходя к земле. Ведущий пролетел в десятке метров над головой и так и не сумел довернуть на Виктора, зато отставшему в атаке ведомому «Як» достался, словно на блюдечке. Саблин потянул было в вираж, но, обнаружив в нескольких десятках метров позади себя разноцветный кок «Фокке-Вульфа», понял, что не вытянет. Время «растянулось», и Виктор увидел, как нос вражеского истребителя словно расцвел огнями неоновых реклам, как застонал раздираемый килограммами металла воздух и как переплелись разноцветные жгуты трассеров буквально в метре от хвоста его самолета. Это красивое, но смертельное сплетение пулеметных и пушечных очередей приближалось к нему неторопливо, но неотвратимо, и Виктор понял, что через три, нет, уже два удара сердца вся эта красота вонзится «Яку» в хвост и пойдет гулять дальше: по кабине пилота и по мотору. И тогда рука сама дернула ручку вбок и на себя, выводя машину из виража и загоняя ее на вертикаль.

Лобастый «Фоккер» догонял его, рубя винтом воздух в каком-то десятке метров, но ударить уже не успевал, проскакивая мимо. Из виража он выскочил быстро, быстрее, чем «Як», но очень уж долго поднимал нос. Саблинский истребитель трясся от потери скорости, перегретый мотор захлебывался, но еще тянул. Все так же машинально Виктор переложил ручку, превращая подъем в восходящую ветвь бочки, и, когда «Як» почти лег на спину, прямо под собой увидел вражеский самолет. Тот за счет большей скорости проскакивал вперед, и пилот, задрав голову вверх, таращился на русского. Враг был так близко, что Саблин разглядел и молодое, даже юношеское лицо, шлем-сеточку и досаду во взгляде вражеского летчика. Таким взглядом его знакомые провожали убегающего зайца или лису, это была досада охотника, который только что упустил своего законного зверя.

– Я тебе, сука, не заяц, – закричал Саблин так, будто немец мог его слышать. – Я, сука, сам с зубами. – Эта чужая досада, этот взгляд жутко его обозлили, и он почувствовал, что силы все же есть и что драться еще можно.

Немец стремительно уходил вперед, Виктор затормозил вращение, слегка потянул ручку на себя и, когда серый вражеский силуэт пересекся с его курсом, зажал гашетки. Пулемет отработал исправно, а вот пушка, коротко громыхнув, замолчала. Впрочем, это уже не имело значения – где-то вверху все еще был мститель-одиночка, и, быстро докрутив бочку, пришлось внимательно осматриваться. «Мститель» был тут как тут – заходил со стороны солнца, ведущий пары «Фоккеров» немного в стороне карабкался вверх, и все было как обычно, не было видно лишь оставшегося у земли, обстрелянного «Фоккера».

Однако эта атака оказалась последней. «Мститель», просвистев мимо, неожиданно пристроился к чужому ведущему, и они вместе пошли на запад. Обстрелянного Саблиным ведомого по-прежнему не было видно, как Виктор ни крутил головой. Внизу оказались уже советские позиции, и бойцы яростно размахивали руками и подбрасывали что-то вверх. Он даже удивился такому энтузиазму наших войск, но мысль эта скоро оказалась сметена другими, более насущными. Перегретый мотор никак не хотел охлаждаться и стал быстро терять обороты. Скорое возвращение домой оказалось под вопросом.

Мотора хватило. Он честно дотянул до аэродрома и уже на самой глиссаде неожиданно встал. В итоге Виктор метров за двести до посадочного «Т» отодрал здоровенного «козла» и лишь благодаря крепости шасси не разбил машину. Со стоянки к нему бежали люди, а он долго, словно старый дед, выбирался из кабины, трясущимися руками пытался закурить, но папироса валилась из пальцев. Поджилки тряслись, и ощущение было такое, словно его долго и сильно били. Сидеть на земле было приятно, она неожиданно оказалась очень мягкой и теплой, в ноздри ударил запах чабреца, и захотелось прямо здесь лечь и заснуть. Вставать и докладывать о бое пришлось через силу…

Атмосфера в штабе своим сюрреализмом и бредовостью чем-то напомнила Виктору фильм о войне одного из известнейших российских режиссеров. Из-за занавешенного закутка доносились тихие девичьи всхлипы, из соседней комнаты громкие матюги – там комдив разносил в пух и прах Тимура Гаджиева и ведущего штурмовиков. Сидящий в углу начальник разведки делал вид, что его ничего не касается, и пытался замаскироваться на карте местности, начальник штаба дивизии зло ходил по комнате. Телефонисты и связисты испуганно жались по углам и старались стать невидимками. Это все настолько сильно контрастировало с обычной штабной обстановкой, что Виктор слегка оторопел.

– Вот и Саблина доставил. – Прутков чуть подтолкнул Виктора в спину. Он не видел, но был уверен, что улыбка у майора сейчас гаденькая.

– Г-где ведущий? – В дверях застыл комдив, и его ледяной голос не предвещал ничего хорошего. – Ш-шубин где?

– Не могу знать, – удивился Виктор, – он из боя раньше меня вышел. – После посадки начштаба полка чуть ли не силком запихнул его в командирскую «эмку» и привез в штаб. Подробностей боя Саблин узнать так и не успел.

– Бросил командира, – чуть ли не пропел Прутков. В его голосе прорезались нотки торжества.

– Никого я не бросал, – разозлился Виктор, – мы по «Фоккеру» срубили, потом командира повредили – мотор масло погнал, и крыло издырявили. Я его отход прикрывал. С пятеркой дрался, потом пара ушла – с тремя. Одного подбил. Командира не слышал и на маршруте его самолет не видел.

– П-пишите рапорт, – желваки на лице комдива заиграли, – п-подробнейший. Чтобы ч-ч-через час рапорта всех участников б-были у меня на с-столе. И уберите эту, – вдруг заорал он, – чего она т-тут ревет?

Подробности случившегося Виктор узнал, когда, усевшись в компании уцелевших летчиков второй эскадрильи, писал рапорт. Итоги были печальными. Не вернулись Шубин и Быков. Не вернулся Лоскутов – молодой летчик, для которого этот вылет был первый. Потеряли один экипаж у подопечных – штурмовиков. Второй «Ил», подбитый, сел на своей территории. Ведомый Гаджиева, сержант Тарасов, сел на брюхо уже на аэродроме – после полученных в бою повреждений не вышли шасси. Слишком уж великая цена за двух сбитых «Фоккеров», которых лично он, Виктор, видел. Настроение было похоронное, полк за месяц уже отвык от потерь. Мерзкий голос Пруткова траурным звоном звучал в ушах, и некуда было от него деться.

– Что же теперь будет? – растерянно спросил вдруг Гаджиев.

– К комдиву пойду, – решение пришло само собой, – рапорт напишу, пусть в другой полк переводят. Думаю, не откажет.

Летчики оторвались от писанины и удивленно уставились на него.

– Так ты думаешь, что Шубин?.. – как-то обреченно не договорил Гаджиев.

– Надеюсь, что вернется, – вздохнул Виктор, – его без хрена не сожрешь. А если нет, то мне хана. Прутков угробит, к бабке не ходи…

Тимур мрачно кивнул.

– В штаб сейчас звонили! – Соломин ворвался в учебный класс, подобно метеору. – Шубин у Большекрепинской, на пузе сидит. Живой!

…Поминки шли тихо. Тихо переговаривались, тихо пили самогон из грубых, вырезанных из пустых бутылок стаканов, тихо приходили и уходили, тихо поминали капитана Быкова и младшего лейтенанта Лоскутова. Вторая эскадрилья прощалась с комэском и летчиком. Официальная часть прошла за ужином, неофициальная шла сейчас. Командование знало, но предпочло закрыть глаза, на завтра массовых вылетов не ожидалось. Виктор идти на поминки не хотел, но пришлось. Быков был для него врагом, пусть не всегда явным. И пусть эта вражда давно уже переросла в худой мир, но, как говорится, осадочек оставался. Не идти было тоже нельзя. Ребята из второй, тот же Тимур, обиделись бы на такое. Пришлось присутствовать. Он посидел с полчаса, выпил стакан холодного самогона и засобирался обратно. Можно было пить и пить, завтра ему никуда не лететь, это он знал точно, но как-то не было особого желания.

Пока Виктор сидел в землянке, стемнело окончательно. Он потихоньку пошел домой, но неожиданно у ближайших кустов наткнулся на какую-то темную фигуру. Хотел пройти мимо, но, услышав тихие всхлипы, остановился. Таня застыла серой тенью, незаметная, раздавленная горем.

– Там ребята поминают, – сказал он мягко. – Сходила бы.

Она не ответила, и Виктор пошел по своим делам дальше. В конце концов, он в утешители не нанимался, а она свой выбор сделала сама. Успел сделать буквально три шага, когда в спину донеслось сдавленно:

– Почему ты?

Он обернулся и удивленно посмотрел на Таню.

– Почему ты живой? – тихо сказала она. – Он был лучше тебя, во всем лучше! Почему он умер, а ты опять живой? Почему ты живой?

Виктор решил, что Таня сошла с ума.

– Я помню, я помню, – громко заговорила она, – ты тогда говорил, что всегда возвращаешься. И потом болтали, будто знаешь ты что-то необычное. Почему ты возвращаешься? Что ты знаешь? Что ты продал за это? Почему лучшие умирают, а ты все живешь? Ты ему завидовал, – она повысила голос, – это ты все подстроил. Это все из-за тебя.

– Иди, успокойся, – буркнул он. – У тебя бред!

– Ненавижу! – закричала Таня. – Ненавижу! Ненавижу!

Летчики высыпали из землянки и молча наблюдали за этим представлением. Виктор решил, что времена, когда за его поведением приглядывал один Шишкин, были, в общем-то, замечательными. И скоро таких Шерлоков Холмсов будет весь полк.

– Дура ты, Танька, – сказал он ей. – Дурой была, дурой и останешься. – Развернувшись, Виктор ушел к себе. И так неважное настроение испортилось окончательно. Захотелось нажраться. До рвоты, до поросячьего визга.

Он побродил по роще, не зная, куда идти. Майя сегодня была в наряде, так что дома делать было нечего. Вдобавок она скорее всего до сих пор дулась на его отказ дать денег на сапоги, так что на плотские утехи можно было не рассчитывать. Да и самому Виктору как-то не хотелось с ней общаться. Ноги сами принесли его на пляж. Здесь на специально сколоченной скамье уже кто-то сидел, попыхивая в темноте папиросой. Видеть Саблину никого не хотелось, и он повернулся было уходить, но сидящий окликнул его:

– Витька? Подойди тута.

Он сел рядом с Шубиным, достал папиросу и стал ждать командирских откровений. Шубин не торопился, неторопливо, задумчиво посасывал мундштук, жевал губами.

– Спасибо, – наконец сказал он, не уточнив, за что, но Виктор и так все понял.

– Ночью не ложился почти, – добавил командир, – часа три поспал тута. Вот оно и сыграло. Ты уже понял, где мы ошиблись?

– Да чего тут понимать, – ответил Виктор, – сперва далековато от группы были, потеряли с ней зрительный контакт. С ходу помочь ничем не могли. Потом, когда довернули на того немчика, что Быкова сшиб, и скорость потеряли.

– Надо было наказать тута, – вздохнул командир, – но ты прав… прав… Ты, кстати, в курсе, что Быков этого «Фоккера» таранил? Битман, ведомый его, в рапорте написал…

– Как таранил? Брехня, – опешил Виктор, – я сам видел…

– Щас шепнули. Замполит дивизионный уже в сводке отразил.

– И что теперь будет?

– Да ничего, – хмыкнул Шубин. – Нам с тобой от того тута ни холодно ни жарко. Немцам, думаю, тоже. А Битмана я завтра отлюблю… Отдыхать нужно, Витька, перед полетами. Вот главный вывод. Я вот ночью не поспал и едва тута живой остался. Так что ты со своей бабой не усердствуй сильно, – он засмеялся. – А вообще я тебе удивляюсь тута. Ты же умный парень, войной битый, чего ты до этой курвы бегаешь? Неужто в полку нормальных девок нет?

Виктор промолчал.

– Ладно тута. – Командир понял, что интересный для него разговор развития не получит, и успокоился. – Готовься. Завтра станешь заместителем Егорова. А Лешку Соломина во вторую переводят. На ту же должность. Приказ вчера еще подписали…

– Во вторую? Как? – Виктору показалось, что он ослышался.

– Во вторую! Молча тута! – кратко ответил Шубин и пояснил: – Усилить надо. Потери большие, новичков много, а сильных летчиков тута один – Гаджиев. Не потянет. Я хотел тебя комэском поставить, но там, – он указал пальцем вверх, – не дали. Нечего было на Пруткова с ножом кидаться, теперь аукается. – Он усмехнулся. – Понял? Комэск из варягов будет.

– Хреново будет без Лешки, – пригорюнился Виктор.

– Нормально! Перебьетесь тута, – обрезал командир, – Егоров уже пороху понюхал, обтесался, тебе фору даст. Ты на месте, никуда не делся. Ильин опять же у вас, а он иных двоих стоит. На днях из госпиталя Кот вернется. Ларин твой, хоть и распиздяй, но летчик хороший. Если натаскаешь, то цены не будет… Да вас давно тута раскулачивать пора… Собрались сливки…

Виктор усмехнулся шубинской логике, но в душе все же признал его правоту. Вторую эскадрилью нужно было усиливать. Он вспомнил, что его родной Таганрог освободили в конце августа, а это означает наступление и соответственно бои в воздухе.

– Жарко будет, – неожиданно для себя сказал он. – Наступление скоро.

– А ты думал, что эти «Фоккеры», что мы завалили, у немцев последние? – Шубин усмехнулся. – Впереди тута драчка будет, и неслабая! Кстати, чуть не забыл. Только что пришло подтверждение от пехоты. Пишут, что прямо над позициями один наш «Як» дрался против трех немцев и одного из них сбил. Летчика в плен взяли. По всему тута выходит, что это твой подранок упал.

– Вот как? – удивился Саблин. – Выходит, шестнадцатый?

– Ага, – улыбнулся командир, – скоро меня перегонишь.

– Я его вверх ногами срезал, – похвастался Виктор, довольно улыбаясь, – последними снарядами. А «Фоккер» этот сильно побит?

– Не знаю тута, – командир потянулся за папиросами, – они не написали. Да и везти его оттуда та еще морока – километров восемьдесят будет. В следующий раз поближе к аэродрому сбивай…

…Полк прочно осел в Новошахтинске. Окопался, прижился, прирос. Ему подкинули немного самолетов, пополнив до штата, подкинули летчиков. Теперь прежний монолит «Як-девятых» разбавляли потрепанные ветераны Сталинградской битвы – «единички» и «семерки». Подкинули и летчиков. И если старые, потрепанные самолеты были злом, то двое уже немного хлебнувших войны младлеев, попавших в первую и вторую эскадрильи, были несомненным добром. Как и капитан Чуриков – новый комэск-2. Командиром он оказался хорошим, летчиком тоже, успев отличиться в первую же неделю пребывания в полку, перехватив и завалив вражеского разведчика.

Готовясь к летнему наступлению, немцы активизировали действия своей авиации, нанося частые и довольно болезненные удары по боевым позициям и коммуникациям наших войск. Перехватывать их с полкового аэродрома оказалось практически невозможно, поэтому одна из эскадрилий постоянно дежурила на небольшом пятачке, расположенном всего в пятнадцати километрах от линии фронта. Отсюда, особенно по ночам, когда не ревели двигатели самолетов, хорошо было слышно, как громыхала артиллерийская канонада, как загорались в ночи далекие зарницы…

Было здесь неимоверно скучно. Колхозный луг, хилая посадка с установленными в ней палатками, импровизированный штаб с единственным телефоном. Крытый камышом навес вместо столовой, укрытые маскировочными сетями истребители и бочки с ГСМ. Тишина и скука. Хорошо еще, что расположенные неподалеку мелкие пруды худо-бедно обеспечивали дичью и свежей рыбой, иначе обитать тут, на одном сухом пайке, стало бы совсем уныло.

– Как вы тут живете? – Ларин прихлопнул неудачно усевшегося овода. – Жарко, пыльно. Ни лесов, ни грибов. То ли дело у нас, под Тюменью. В лес как пойдешь, куда ни наступи – гриб. И ягоды… ты когда-нибудь ел чернику?

– Да ел я твою чернику, – отмахнулся Виктор, – зато у вас черешня не растет. И виноград. И алыча с жерделой.

– Это да, – сразу загрустил Славка. До черешни он был большой любитель.

С неба донесся рев авиационного мотора, и над посадкой голубой тенью мелькнуло брюхо истребителя. «Як» лихо побрил старт и, развернувшись, зашел на посадку. Судя по крупной желтой единице, нарисованной на фюзеляже, – пожаловал сам комполка. Разговоры смолкли – летчики, не сговариваясь, пошли к стоянке, за новостями.

Шубин, закончив инспектировать эскадрилью и насовав за недостатки и виновным, и тем, кто просто попался под руку, развалился на полянке, где обычно отдыхал личный состав. Уселся на свежеотесанную скамеечку – самое удобное, командирское место, – выселив Егорова. Отер платком все ширящуюся лысину, расстегнул ворот гимнастерки, покопавшись в своем планшете, достал какую-то бумажку и объявил:

– Неплохо устроились, курортнички. Вам только водки не хватает и блядей. Или нашли тута?

– Обижаете, тащ майор, – оскорбился Егоров, – мы днем и ночью…

– Жарко-то как, – перебил его комполка. – Саблин, ты тута местный? Скажи, какого хрена здесь так жарко?

– Это, Дмитрий Михайлович, еще не жарко. Вот в июле…

– Обнадежил, – буркнул командир и перескочил на главное: – Слушайте сюда. Из дивизии тута дали новое указание… будем теперь заниматься еще и свободной охотой.

– Охота? – обрадовался Виктор. – Здорово! – Остальные летчики пока не разделяли его энтузиазма и поглядывали на командира в ожидании разъяснений.

– Первый доброволец есть. – Шубин оскалил желтые клыки. – В шестой гвардейской дивизии этот метод уже месяц примеряют, результаты тута неплохие. Теперь и мы начнем работать – сектор выделили. Что еще? Помимо поиска вражеских самолетов будем попутно проводить воздушную разведку, ну и про атаку наземных целей забывать не следует. Дело это рисковое тута, но при случае нагадить немцам можно крупно. – Он еще раз оглядел притихшую эскадрилью и нахмурился. – Где радость на лицах? Где энтузиазм и восторг? Один Саблин… Вот с тобой, Витька, и полетим сейчас. Снимем тута пробу с девушки.

Он резко встал, и остальные, словно подброшенные, тоже подскочили.

– Вылет через полчаса! – Командир говорил быстро и сухо. – Мою машину срочно заправить, подготовить. Проследите! Остальной эскадрилье в готовность номер один тута. Егоров, Саблин, останьтесь, остальным разойтись…

Вновь под крылом замелькала степь, балки, дороги, деревеньки. Темным пятном на горизонте проплыл Таганрог, Шубин обошел его далеко стороной, и Виктор даже знал почему. Он как наяву вспомнил объятое пламенем крыло командирского «МиГа», хищные профили догоняющих «мессеров», жесткую болтанку облаков. Это случилось полтора года назад, но казалось, что за это время прошла целая жизнь.

Впереди засеребрился Таганрогский залив. Море было тихое и гладкое. Змеился узкий берег, заросший камышами, медленно проплывали рыбацкие поселки. Неподалеку от берега виднелся белый бурун от катера, далеко мористее кралась какая-то небольшая баржа. Наверное, плывущие на ней матросы сейчас с тревогой всматривались в небо: насколько знал Виктор, несколько дней назад наши штурмовики утопили на этом маршруте несколько фашистских посудин. Самолет внизу он увидел не сразу. Странный отблеск привлек его внимание, он всмотрелся и лишь тогда разглядел тяжелый трехмоторный транспортник, медленно летящий у самой кромки воды. Камуфляж его практически сливался с фоном побережья, и выдали лишь черные окантованные кресты на крыльях.

– Командир, самолет внизу, западнее нас. По-моему, «Ю-52».

Ведущий «Як» почти лег на крыло, Шубин искал глазами цель.

– Это мы удачно зашли. – Сквозь треск радиопомех Виктору представился волчий оскал командирской улыбки. – Сейчас тута у кого-то жизнь сложится…

С транспортника их увидели. Самолет вдруг шарахнулся подальше от воды и начал стремительно снижаться, его стрелок стал издалека лупить длинными очередями. Но что могла сделать эта пукалка против пушки и крупнокалиберного пулемета? Шубин метров с трехсот длинной очередью врезал по фюзеляжу вражеского самолета, заткнув пулеметчика, и, подойдя поближе, влепил вторую очередь в левый мотор. «Юнкерс» загорелся сразу, выбросив ярко-оранжевый язык пламени и длинный шлейф дыма, стал заваливаться на левое крыло. Виктор огорченно цыкнул – ему ничего не досталось. Но все равно обстрелял уже правый мотор горящего самолета, увидел попадания и потянул вверх, за командиром.

Они набирали высоту, довольные хорошо выполненной работой. «Юнкерс» застыл на земле, перекосив крылья, горящий и жалкий. Вражеский пилот все же успел посадить обреченную машину на берег, и теперь ее команда торопилась убежать подальше, пока не взорвались баки. Наших летчиков это не волновало, снова обойдя Таганрог стороной, они уходили на восток. Над линией фронта их обстреляли. Трассирующие пули пересекли пространство недалеко от саблинского «Яка» и исчезли в облаках. Пришлось взмывать вверх, несколько минут лететь в серой пелене облачности и лишь затем осторожно снижаться.

Вскоре появился аэродром подскока. «Як» запрыгал по неровной полосе и, поднимая тучу пыли, порулил к деревьям. Виктор вылез из кабины и облегченно рассмеялся. Натруженная шея неприятно ныла, напряжение вылета отпускало медленно, неохотно. Отдал шлемофон технику, потянулся за папиросой.

– Палыч, место нашли рыбное, – затягиваясь, сообщил он механику, – теперь без добычи не останемся…

Виктор накаркал. За три дня и четыре боевых вылета на свободную охоту им с Шубиным не встретилось больше никого. Не считать же добычей груженую подводу, расстрелянную больше со злости. И напрасно Шубин каждое утро бросал полк, все дела и летел сюда, чтобы сделать вылет. Все проходило впустую. Из всех летавших повезло лишь Ильину и Ковтуну. Они перехватили какой-то странный двухмоторный пузатый самолет со стеклянным, как у «Хейнкеля», носом и двухкилевым хвостом и после пары атак загнали его на землю. На «консилиуме» во вражине признали транспортный «Зибель», и комполка засчитал летчикам законную победу. Правда, лицо при этом у него было кислое-прекислое… Тем не менее летать продолжали. Немного – четыре, шесть вылетов в день, но делали.

…Тряхнуло, зашумели колеса, и самолет покатился, подпрыгивая на неровностях аэродрома и все сильнее замедляясь. Грузно запрыгнул на крыло Палыч, показывая, куда рулить. Наконец, скрипнув тормозами, машина остановилась неподалеку от палаток. Виктор принялся отстегивать ремни.

– Ну как? – Палыч требовательно заглянул в кабину.

– Машина зверь! Рация чего-то барахлит. Механика пни, пусть посмотрит…

Оставив враз ставшего озабоченным техника у самолета, Саблин направился к командиру. Доклад о вылете был пустой формальностью, но за небрежение схлопотать можно было легко…

В штабной палатке тихо попискивала радиостанция, радистка из дивизии нахохлилась на своем стуле, прикрыв глаза, слушала эфир. Кроме нее, там еще находилась Таня, которая сидела у телефона и заполняла какую-то справку. Виктор привычно уселся на ящик у входа, служивший стулом, кинул на стол шлемофон, достал планшет. Дела военные остались позади, начиналась бюрократия.

– Это, Дмитрий Михайлович, бесполезно, – продолжил он начатый еще на стоянке разговор. – Зверь на дальний кордон ушел. Они все на Таганрогском аэроузле и у Сталино, а там… ну вы знаете.

Шубин раздраженно мотнул головой.

– Эх, нам бы человечка с рацией да на трассу, чтобы «Юнкерсы» выпасал. Вот бы жизнь была.

– Ты давай, пиши отчет тута, – буркнул командир, – фантазер. У Михайловки сколько машин насчитал?

– Двенадцать!

– А я тринадцать! Пиши тута, пиши!

В палатке было душно, солнце хорошо пропекло выгоревший брезент, а в открытые окна и распахнутый полог проникало слишком мало свежего воздуха. Монотонный писк и душный спертый воздух убаюкивали, тянули в сон. Виктор расстегнул пуговицы гимнастерки и, потея, стал царапать очередную бумажку. В продуваемой степным ветром тени столовой было куда прохладней. Там можно вдоволь наслушаться баек про все случаи жизни, до отвала напиться кислого, вяжущего рот тернового компота. Но идти туда почему-то перехотелось. Наверное, потому что у Тани замечательно красивые зеленые глаза, а когда она выпрямляется и гимнастерка обтягивает грудь, такую аккуратную и красивую…

Девушка перехватила его взгляд и сразу отвернулась, густо покраснев. Он поздно понял, что смотрел на нее очень уж пристально, смутился сам. И вновь вгрызся в отчет.

Как рассказал всезнающий Соломин, ролью машинистки Таня откровенно тяготилась и одно время даже пыталась перевестись в школу снайперов, но ее не отпустили. Прошел слух о каком-то грандиозном скандале, который она закатила Пруткову. Но слух этот слухом и остался – Таня как работала, так и продолжала работать в штабе. Вот только вместо «приличного» аэродрома у Новошахтинска оказалась в этой тмутаракани. Эскадрильи менялись, а она оставалась.

Послышался далекий гул авиамоторов, и сонное наваждение в палатке сгинуло. Задремавший было Шубин вскочил, захлопал глазами:

– Что? Где? Ларин вернулся?

Они выскочили на улицу, завертели головами, таращась в небо, выискивая источник звука. Гул накатывал все сильнее, басовитый, чужой, немецкий.

– Ракету! Дежурную пару в небо! – Виктор думал, что командир помчится к своему истребителю, но тот не пошевелился. Он бросил быстрый взгляд на стоянку – и понял причину. Самолеты еще не начали заправлять, успели лишь подкатить бочки с бензином, и вокруг машины комполка суетились люди со шлангами и ручным насосом. Саблинский истребитель был раскапотирован, и на стремянке с отверткой в руках соляным столбом застыл Палыч.

В штабе все затихли. Связистка и Таня замерли с испуганными лицами, видимо, им уже доводилось бывать под бомбежкой.

– Какого хрена зависла? – рявкнул он на связистку. – Ларина вызывай…

Та вздрогнула, взгляд у девушки стал осмысленным, и она забубнила в микрофон позывные Вячеслава. Таня тоже быстро пришла в себя и теперь бросала на Виктора испуганные взгляды.

– Дай сюда! – Шубин вырвал у связистки микрофон. – Двадцать второй, – закричал он, – над аэродромом немцы. Высота около трех, идут на запад. Повторяй! – рявкнул он и швырнул микрофон обратно.

Репродуктор молчал, но иначе не могло и быть – на Славкиной машине не было передатчика. Стены палатки заходили ходуном – дежурная пара пошла на взлет, и все вновь высыпали на улицу. Вновь принялись обшаривать глазами небо, пытаясь увидеть хоть что-нибудь. Увы, сильная облачность этого не позволяла. Гул моторов стал громче, казалось, что он звучит прямо над головой. Затарахтело и на стоянке – было видно, как замелькали лопасти винтов на машинах Егорова и Никифорова.

– Поздно, – прокомментировал Шубин, – одиннадцатому взлет запретить.

И тут же с неба, едва слышимый на фоне ревущих двигателей, раздался пулеметный треск, перемежаемый с резким пушечным перестуком. На земле забыли, как дышать. Все, кто сейчас был возле палатки, все, и летчики, и техники, и механики, и красноармейцы БАО, сейчас с тревогой всматривались в небо и ждали развязки. Она не заставила себя долго ждать.

Дежурная пара едва успела подойти к облакам, как оттуда вывалился горящий «Юнкерс Ю-88». У бомбардировщика пылало левое крыло, и за ним, словно шлейф подвенечного платья, тянулся черный дым. На земле все замерли, завороженно рассматривая редкую и красивую картину. Первым опомнился Палыч.

– Ура-а-а! – заорал он, стоя на своей стремянке и размахивая над головой отверткой. Капоты истребителя чудесным образом уже вернулись на место. – Ура-а-а.

– Ура-а-а, – закричали все вокруг, по стоянке словно разлилась волна щенячьего восторга. Виктор услышал, как в крики вплелся счастливый девичий визг, увидел, как техник Ларина исполняет какой-то безумный, африканский танец радости. Самолет коснулся земли, и в этом месте расцвел огромный оранжево-черный цветок, и спустя несколько секунд донесся приглушенный расстоянием взрыв. Потом из-под облаков показался маленький лоскуток парашюта, и сразу же наступила тишина – все вновь замерли, всматриваясь в крошечную точку, повисшую под белой тряпочкой.

– Чего уставились тута, – раздался насмешливо-равнодушный голос Шубина, – сбитых не видели? Сержант! – окликнул он командира отделения охраны. – Возьми своих бойцов, сходи за этими. Винтовки только не забудьте. Если немчики вдруг надумают отстреливаться или тебе покажется, что они руки поднимают без должного энтузиазма, то кончайте их сразу. Нам тут языки не нужны, главное, чтобы у вас дырок не было. Танюша, доложи в дивизию, сообщи, что сбили, и пусть сюда особиста пригонят! И надо к самолету послать кого-нибудь посмекалистей. Пусть шильды поснимают или еще чего… Ну? Чего тута застыли? Выполнять приказ!

…Наступил июль. Стало гораздо жарче, степь пожелтела и выгорела от беспощадного зноя. Солнце жгло, липло к коже, суша раскрытые рты и вынуждая укрыться в тени самолетов. Над дорогами висели облака пыли, люди старались спрятаться в тень, но жара донимала и там. Все не занятые службой старались обосноваться на берегу реки, но она обмелела, уменьшившись за малым не вдвое.

Виктор сидел под крылом «Яка» и обливался потом. У него по плану сегодня был пятнадцатиминутный тренировочный вылет, вот только в его ожидании легко можно было получить солнечный удар. Чуть прихрамывая, подошел Сашка Литвинов. Тоже забрался в тень, протянул холодную флягу с водой.

– Держи. Только с колодца. Не успела еще…

Виктор благодарно кивнул. Вода моментально проступила потом, но стало чуть легче.

– Как жена? Пишет? – спросил Сашка.

– Да вот, чего-то вторую неделю ни строчки. Может, почта задерживает…

Литвинов помолчал, потом как-то несмело произнес:

– Я вот попросить хотел… Дело такое… сейчас же ты на тренировку летишь?

– Лечу. Только тут раньше изжаришься.

– Слушай. А можно я за тебя слетаю, – умоляюще зашептал Сашка. – Очень надо!

– Да ты чего, Саш? – Виктор оторопел. – Это же «Як», а не «У-2». Скорости другие, все другое. Разобьешься и меня под монастырь подведешь…

– Не подведу, не подведу, – жарко заговорил Литвинов, – мне бы разок попробовать, силы свои оценить. Ты же знаешь, сколько я на «МиГе» летал! А на «У-2» почти каждый день в небе, то туда, то сюда. А я на истребитель хочу, снова фашистов бить… Это же вы с Игорем мне написали, что без ноги летать можно! Так выручи…

Виктор вспомнил читанную когда-то в прошлой жизни книгу про безногого летчика – Мересьева. У того не было обеих ног, однако он, после упорных тренировок, сумел вернуться в небо и воевал на истребителе, сбивал фашистов, и если верить книге, то делал он это прямо сейчас. Наверняка Сашка тоже сможет, раньше он был сильным летчиком, да и сейчас без проблем летает на «У-2». Вот только что будет, если он разобьется? Литвинов ведь привык к «кукурузнику», отвык от истребительных скоростей. Ведь даже спарки нет, чтобы вывезти, подсказать, подправить. Чуть ошибется, и привет, земля, плюс еще ступня эта деревянная. И хорошо еще, если дело кончится просто аварией. В любом случае Виктора за такое по голове не погладят. Но и Сашке отказывать не хочется, вон как глаза горят. Эх, была бы спарка…

– Как же ты полетишь? Ты хоть «Як» сперва изучи, – попытался отмазаться он, – ту же кабину…

– Да изучил я, изучил, – замахал Литвинов руками, – пойдем, прямо сейчас проверишь… Что там? Вон Кузьмин в девятом гвардейском летает без ступни! А я что, хуже?

Виктор гонял его минут пятнадцать, буквально по всему. Пытаясь найти хоть какой-то пробел в знаниях, отыскать любую зацепку. Все напрасно. Сашка подготовился хорошо, отвечал без запинок, четко, грамотно. Видно было, что он времени зря не терял и самолет изучил основательно.

– Блин, – Виктор грустно почесал затылок, – ты меня без ножа режешь. Ладно, помирать так с музыкой. – Он сунул Литвинову свой шлемофон. – Только смотри там. Если что – лучше прыгай. Хрен с ним, с самолетом…

Он с грустью смотрел, как ставшая уже родной «русалка» оторвалась от взлетной полосы. Сердце щемило в ожидании неприятностей. Снова вспомнил книгу про Мересьева. Там описали переживания летчика, который взлетел без ног. Но почему никто не показал переживания человека, который разрешил, который выпустил его в этот полет? Ведь ждать исхода вылета оказалось куда как тяжелей, чем даже драться в воздушном бою. Он, задрав голову, наблюдал, как уменьшается в размерах самолет, и не заметил, как побелели стиснутые в кулак костяшки пальцев. «Як» набрал высоту и принялся выполнять пилотаж.

– Оно и правильно. – Палыч подошел почти бесшумно. – В сорок первом ты на его «МиГе» долетывал, теперь он на твоем «Яке». Не боись, Витька. Сядет как миленький.

Он не ответил, только поморщился, не отрывая взгляда от маленького самолетика в небе.

– Не боись, – повторил Палыч, – вы с аэродрома по девкам, а Сашка шасть в кабину и давай учиться. Да и раньше он хорошо летал. А что переживаешь, то хорошо.

Виктор не стал слушать словоохотливого техника и пошел по аэродрому, нервно посматривая в небо. Истребитель вовсю уже крутил виражи и мертвые петли. По его мнению, выходило не очень…

Ноги принесли Виктора к КП. Тут обитал руководитель полетов, торчала тарелка репродуктора, толпился причастный народ. Он хотел было постоять в стороне, незаметно послушать, но буквально нос к носу столкнулся с Шубиным. Командир кивнул на приветствие, прошел было мимо, но вдруг замер.

– Саблин… ты эта тута как?

Виктор сделал отчаянную попытку провалиться сквозь землю, но потерпел фиаско.

– А там кто? – Шубин указал рукой на кувыркающийся в небе самолет.

– Литвинов, – упавшим голосом сказал Виктор.

– Что-о-о? Да как ты… твою… маму… семь раз… через кобылу… Витя, ты совсем охуел? – Лицо командира покрылось пятнами. Сашка тем временем прекратил пилотаж и уже стоял «в круге». Виктор невольно скосил глаза. Шубин застыл на полуслове и вдруг, кинувшись к КП, принялся рвать микрофон из рук руководителя полетов. «Як» заходил на глиссаду, и Шубин так и застыл с поднесенным ко рту микрофоном. Истребитель коснулся полосы у посадочного «Т», подпрыгнул, снова коснулся и побежал по желтой траве аэродрома. Виктор почувствовал, что по спине сбегают струйки пота…

Шубин рвал и метал, выплескивая на головы виновных свое негодование. Виктор принимал начальственный гнев как должное, понуро повесив голову, Литвинов же сиял как начищенный пятак и тем самым распалял командира еще больше. Наконец комполка осип и иссяк.

– Воды, – прохрипел он, и руководитель полетов сразу же кинулся снимать с пояса флягу. Промочив горло, Шубин снова ожил. – Вот тут, – он ткнул пальцем в непосредственной близости от КП, – вырыть яму и накрыть ветками. Это будет персональная землянка лейтенанта Саблина. Рядом тута вырыть вторую, для старшего лейтенанта Литвинова. Пусть там живут. И под домашний арест! Обоих! – снова заорал он. – Сук-кины дети!

Глава 3

– Товарищи! Наступило это время! Время, когда наша могучая Красная армия решительным ударом разгромит ненавистных фашистов, неся свободу порабощенным советским жителям. Сегодня войска нашего фронта… – Глуховатый голос замполита разносился над полем. Полк застыл в четком строю эскадрилий, вслушиваясь в речь выступающего, но большинство присутствующих людей уже рвалось на запад. Сейчас там тысячи орудий обрушивали на противника тонны и тонны стали, и даже сюда, в тыл, изредка долетал могучий рокот артиллерии.

– Я хочу сказать от имени всех молодых летчиков полка! Мы долго рвались на фронт, потом нас долго учили старшие товарищи, – младший лейтенант Абрамов говорил, размахивая в такт рукой, голос его подрагивал от волнения, – и вот пришло время доказать, чего мы стоим. Я и другие комсомольцы нашего полка клянемся…

Неимоверно хотелось спать. Виктор накануне заснул поздно и этому митингу предпочел бы часок сна, но не сложилось. Он подавил зевок и скорее почувствовал, чем увидел, как сзади нервно переступил ведомый. Колька все рвался в бой, и этот некстати случившийся митинг отделял его от момента, когда можно будет сбивать врагов. Полученное накануне звание младшего лейтенанта только усиливало его нетерпение…

Закрывал митинг Шубин.

– Буду краток, – сказал он, обводя свой полк грустным взглядом, – первая эскадрилья – по самолетам. Вторая и третья – ожидать в готовности. День сегодня будет жаркий…

Небо закрыла сильная низкая облачность, изредка срывался мелкий дождь, но день действительно оказался жарким. На земле бушевал грандиозный бой: весь Миус-фронт вспыхивал разрывами мин и снарядов. Дым и пыль поднимались до самой кромки облаков. На земле пехота пыталась вгрызться во вражескую оборону, в воздухе эскадрильи штурмовиков сменяли друг друга, утюжа вражеские позиции. Казалось, что после артобстрела тысяч орудий, после авиаударов сотен бомбардировщиков и штурмовиков внизу не останется ничего живого. Там горело все, даже сама степь. Однако стоило нашей пехоте предпринять очередную атаку, как ее встречал смертельный огонь и в очередной раз правый берег Миуса покрывался телами убитых и раненых.

Полк работал с максимальной нагрузкой. Одна из эскадрилий все время была в воздухе, вторую торопливо заправляли топливом и боеприпасами, третья уже ожидала в готовности. Рев двигателей над аэродромом не смолкал ни на минуту. Подходила очередная группа штурмовиков, и ожидающая эскадрилья взмывала в небо, а над аэродромом «в круге» уже стояли вернувшиеся с боевого задания истребители…

Сегодня Виктор сделал четыре вылета. Четыре раза пришлось прикрывать «Илы», и теперь, уставший как собака, он тупо ждал команды на отбой полетов. День выдался тяжелым, особенно морально – пришлось постоянно быть в напряжении. Однако и итоговый результат был неплохим, полк потерь не имел, зато летчики первой эскадрильи сумели сбить «мессера» и «раму». Сам Виктор провел лишь короткую стычку с парой охотников. Сбить их не удалось, но и не дал подобраться к «Илам».

Рядом закряхтел Егоров, зашарил по карманам в поисках папирос.

– Видал? – сказал он. – До обеда летали, немцев вообще не было. После отдельные пары мелькали вдалеке. Завтр-ра, думаю, навалятся…

– Подтянут авиацию, – согласился Виктор, – подеремся. У нас тут тоже силища немалая. Я столько машин ни разу не видел.

– Хана немцам! – захорохорился Лешка Соломин. По старой памяти он частенько отирался среди летчиков третьей эскадрильи. – Наши фронт прорвали – теперь фашисты побегут, чтобы в котел не попасть. Нового Сталинграда они боятся.

– Не так уж сильно и прорвали, – возразил Ильин, – километров на пять всего. У них наверняка вторая линия обороны, резервы подтянут…

– Не, – пренебрежительно махнул рукой Лешка. – Против такой силы у них шансов нет. – Соломин был один из немногих в полку, кто дрался еще под Сталинградом, поэтому к его мнению прислушались. Спор сошел на нет…

Второй день оказался еще жарче первого, к огню на земле добавилось палящее солнце. Летчики, обливаясь потом, буквально выползали из кабин, но отдохнуть, укрыться от жгучих лучей было негде. Лишь к вечеру строители из БАО сумели соорудить примитивный душ и натянули тент, под которым на прикрытом брезентом сене отдыхали пилоты. Стало чуток легче…

– Смотри, – капитан Сидоров, заместитель Пруткова по оперативно-разведывательной части потыкал карандашом в карту, – мы полагаем, что аэродромы подскока у них здесь и здесь! Твоя задача проверить. Лети аккуратно. По данным разведки, вот в этом районе у противника большое количество зенитной артиллерии, лучше его обойти. К Чистякову тоже близко не суйся, а лучше пролети стороной. Там тоже много зениток и посты ВНОС.

– В воздушный бой старайся не вступать, – сварливо добавил Шубин. – Все понятно? Выполняй!

Виктору оставалось лишь козырнуть.

Ведомый нашелся в мелкой, больше похожей на нору землянке. Ее, спасаясь от жары, вырыл Колькин техник, но Рябченко наглым рейдерским захватом приватизировал убежище и теперь бессовестно дрых. Здесь было прохладно и тихо – идеальное место, чтобы поспать после обеда. Разбуженный, Колька долго не мог понять, чего хочет командир, хлопал белесыми, выгоревшими на солнце ресницами и тер заспанное лицо…

Первый аэродром оказался обычным нескошенным лугом. Если здесь и были когда-то немцы, то очень давно – на их присутствие не указывало ничего. У второго встретили четверку «мессеров», пришлось драпать, делать изрядный крюк и потом заходить с тыла на скорости, маскируясь солнцем.

Это помогло – зенитчики ударили с опозданием, когда «Яки» уже проскочили цель разведки. На убранном прикатанном поле обнаружились прикрытые маскировочными сетями «мессеры». На окраине, замаскировавшись среди кустов, выделялась махина транспортного «Юнкерса». Больше рассматривать было некогда – белесые шарики зенитных снарядов проносились в неприятной близости от истребителя, и было их так много, что дымы от разрывов образовали натуральное облако. Но через несколько секунд огонь стих, аэродром остался позади, и пара «Яков» стремительно уходила домой, на восток.

Подозрительные точки Виктор заметил, когда до Миуса оставалось километров пять. Пара «мессеров», маскируясь солнцем, шла с юго-запада. Увидев «Яки», они повели себя странно: ведомый отошел в сторону, а ведущий пристроился на параллельный курс и стал энергично покачивать крыльями.

– Это че это? – удивился Виктор. – Он что, один на один драться хочет?

Вопрос был риторическим, верный Колька ответить не мог. Немец же настойчиво, словно дразня, раскачивал свою машину, демонстрируя черные кресты на крыльях. Саблин не выдержал, толкнул сектор газа до упора и повернул свой истребитель на врага.

– Коля, а ну погляди пока. Сейчас я этому козлу врежу…

Немецкий летчик только этого и ждал, моментально довернул и помчался навстречу. Они пронеслись в нескольких метрах друг от друга, разойдясь, боевым разворотом ушли вверх и, разогнавшись, снова сошлись, едва не столкнувшись крыльями. Снова ручка на себя, максимальные обороты мотору и размазывающая по сиденью перегрузка. Из второго разворота «Як» вышел с трудом, дрожа – вторая вертикаль съела скорость. Немец успел чуть раньше и оказался немного выше. Он уже развернулся и теперь заходил в лоб, опустив нос для лучшего разгона. Белесые нити трассеров потянулись друг к другу, словно лазерные лучи, и истребители вновь разошлись, чтобы синхронно уйти в вираж. Ревели моторы, белые жгуты воздуха срывались с крыльев, и две машины носились по кругу, пытаясь перекрутить, зайти противнику в хвост.

Немец оказался умелым. Обычно вражеские пилоты не любили виражи, старались их избегать, но этому, казалось, все нипочем. Он держался крепко, некоторое время даже одолевал, выиграв угол и опасно приблизившись к саблинскому хвосту. Пришлось напрячься. «Як» буквально встал на крыло и за несколько витков все же перетянул немца. Платой стала промокшая насквозь гимнастерка и упавшая до минимума скорость. Еще секунд десять – и врага можно будет расстреливать, как в тире. Бой был практически выигран.

Вражеский летчик считал иначе. Он неожиданно вышел из виража, несколько секунд летел прямо и, когда Виктор уже загнал его худой серый фюзеляж в прицел, резко потянул вверх.

– От с-сука!

Такой маневр был знаком. Немец в один момент превратился из жертвы в охотника. Подставляя хвост, он вынудил Виктора потерять в вираже скорость, а сам в последний момент ушел на вертикаль, чтобы, перевернувшись, упасть на беспомощную, не способную маневрировать до-бычу.

– А вот хрен тебе!

Нескольких секунд хватило, чтобы немного разогнаться, а затем резко кинуть машину в сторону. Трасса вспорола воздух рядом с кабиной, «мессер» проскочил следом, потянул наверх. Виктор за ним не пошел, отвернул в сторону, набирая скорость.

Следующая атака случилась практически через минуту. Враг набрал немного высоты, разогнался и атакующим соколом кинулся сверху, заходя в хвост.

– Ну давай, давай… – Когда до «мессера» оставалось метров сто пятьдесят, Виктор коротким, ювелирным движением увел «Як» вправо и сразу же кинул его обратно, подворачивая вверх. Перегрузкой его чуть не размазало по сиденью, но главное было сделано – разогнавшийся немец его проскочил и теперь оказался впереди, прямо перед носом.

– А теперь ответка…

Но загнать врага в прицел не получилось. Перепуганный неожиданным исходом немец, видимо, полностью выбрал ручку на себя, и «мессер» рванул вверх, как заправский спринтер, закручивая в петлю. Виктор бросился следом. Это едва не стало роковой ошибкой: имеющий меньшую скорость «Як» за малым не свалился в штопор в верхней точке. Но машину кое-как удалось удержать, и начался жесткий маневренный бой. Немец попался настырный: дрался зло, не боясь перегрузок, и пилотировал как бог. Его «Мессершмитт» сидел в небе как влитой, ни разу даже не покачнувшись на запредельно минимальных скоростях, четко, быстро выполняя все маневры. Это был не новичок – хвост вражеского истребителя рябил от отметок побед, цифра «13» на фюзеляже и командирский треугольник выдавали явно не рядового бойца. Виктор даже рассмотрел летчика – тот оказался крупным мужчиной с волевым подбородком, в легком шлеме-сеточке. Кольнула зависть. У самого Саблина из-под шлемофона давно текло ручьем, и он решил, что валявшемуся в вещмешке весеннему трофею пора найти применение.

Петли сменялись то виражами, то восходящими спиралями и вновь перетекали в виражи и петли. Ревел перегретый движок, пот стекал по лицу, и некогда было его вытереть. От усталости Виктор уже с трудом соображал, но тянул ручку, выжимая из самолета все, что только можно. Желание осталось только одно – хоть на минуту, хоть на десять секунд получить передышку, отдышаться. Но немец упрямо атаковал, не давая ни единого шанса на отдых. Оставалось сцепить зубы и держаться. Держаться на остатках воли.

– Колька! – Вместо слов из горла вырвался сдавленный клекот. – Я щас… выскочу… прямо под тебя. А ты… отсеки эту суку!

Это был последний шанс выжить. Плевать на проигранный поединок, но жизнь дороже. Улучив удобный момент, он резко вывел истребитель из виража и помчался к маячившей в паре километров черточке Колькиного «Яка». В этот момент почему-то стало страшно. Страшно, что немец догонит и расстреляет, словно последнего труса, позорно покидающего бой. Он заполошно обернулся, боясь увидеть расписанный спиралью нос «мессера», огоньки выстрелов на пулеметных стволах…

Увидел только хвост. Немец драпал в противоположном направлении, к своему ведомому, и возвращаться, похоже, не собирался. Тогда Виктор засмеялся. У него тряслись колени, во рту был привкус крови, а одежда насквозь промокла от пота, но он все равно смеялся радостным смехом идиота. Он снова оставался живым.

После посадки и короткого доклада Саблин завалился в Колькину нору и заснул мертвецким сном. Добудились его лишь утром…

А на следующий день в полку объявились корреспонденты армейской газеты. Их появление вызвало фурор. За ними всюду таскались по двое-трое, мигом исполняли любую прихоть и провожали тоскливым взглядом, разбрызгивая восторженную слюну. А все потому, что это были не корреспонденты, а корреспондентки. Разумеется, в части хватало и своих девчат: и красавиц, и умниц. Но таких вот не было. Чтобы холеные, чтобы накрашенные, с завивкой и маникюром, в отличной, пошитой на заказ форме…

И, разумеется, все полковые «ловеласы» сразу приняли охотничью стойку и кружили вокруг дам, словно замотивированный менеджер по продажам у первого клиента.

Гаджиев выставил напоказ новенький орден, натер его так, что тот горел, подобно маленькой звезде. Надраенные до зеркального блеска сапоги сияли, едва не заглушая свет ордена, а вонь от вылитого на Тимура пузырька одеколона, должно быть, уже одолела всю мошкару в округе. Лабудько выглядел скромнее, но толщина выступающего на добрый сантиметр подворотничка заставила бы удавиться от зависти дембелей будущего. Оставалось оплакивать погибшую ради этого простыню.

Но всех побил Иванов. По такому поводу он тоже приоделся, нацепив сберегаемую для торжественных случаев фуражку с золотистым «крабом» и длинным, плоским козырьком. Хромовые сапоги, спущенные книзу и сжатые в гармошку так, что издалека их можно было принять за ботинки, горели на нем огнем. Звезда героя и три ордена указывали в нем явного фаворита.

Корреспонденток было две – Настя и Рая. Две молодые девчонки, труженицы фотоаппарата и печатной машинки. Высокие, стройные, красивые. Раю уже окружили ухажеры, и она вяло отбивала их лихие кавалерийские атаки, Настя брала у Саблина интервью…

– Вы, главное, акцент правильно поставьте, – беспокоился Виктор, – что истребители «Як-1» и «Як-9» превосходят новейшие немецкие истребители в маневренности. Но маневренность хороша в обороне, а нужно самим навязывать агрессивный бой…

Настя задумчиво кивала головой, начинала что-то править, снова черкала. Виктор смотрел, как она ловкими, лаконичными движениями выводит буквы, и любовался ее руками. Видимо, что-то не получалось, девушка сердито хмурила широкие брови, задумчиво грызла кончик карандаша, черкала в блокноте. Наконец она отбросила со лба непослушную прядь волос и устало улыбнулась.

– Кажется, получилось! – Голос у нее был мягкий, певучий. Она вся была такая тоненькая, высокая, с нежным и прекрасным лицом и огромными серыми глазами, что перед ней хотелось упасть на пол и завилять хвостом. А еще лучше затащить в койку.

– Дайте-ка, – не дожидаясь ответа, Виктор взял у нее блокнот и вчитался в исписанные мелким красивым почерком листки. В принципе написано было неплохо, но некоторые фразы драли глаз.

– Его бесстрашие и высокое летное мастерство, – пафосно затянул он. – Выбросьте. Выбросьте и никогда не вставляйте. Или вот… «наземные войска высоко оценили подвиг летчика». Это вообще ни в какие ворота! Уберите!

– Но почему? – обиделась за свою работу Настя. – Это же правда. И товарищи ваши говорили, и командир…

– Я вам скажу одну банальную вещь. Совершенный подвиг – это, как правило, следствие чьей-то ошибки или некомпетентности. И то, что мне пришлось одному драться с толпой «Фоккеров», говорит о том, что мы прое… э-э-э… где-то ошиблись. Так не должно было быть…

– Но так можно очернить или принизить почти все, – девушка сердито нахмурила брови, – о чем тогда писать?

– Ладно, остальные подвиги можете оставить, а мой уберите!

Она фыркнула, потом захихикала. Глядя на нее, рассмеялся и он.

– А вообще, – добавил Саблин, – лучше бы вы вместо интервью этого ненужного написали бы рекомендации молодым летчикам. Ну там… что с «Фоккером» лучше не ходить в лобовые, что он быстро перекладывается с крыла на крыло. Что легко и быстро входит в вираж, а вот виражит плохо…

– Впервые вижу такого скромника. – Настя мягко засмеялась. – Обычно ваш брат нагл до безобразия и про свои подвиги может рассказывать долго.

– Видите ли, я женат, – усмехнулся он. – В моем случае хвастаться совершенно бессмысленно…

– Про женат я заметила, – прыснула Настя. – А вот насчет остального вы мне открыли глаза…

Они хохотали долго и так заразительно, что Рая, раздающая Иванову многообещающие улыбки, обернулась и сердито поджала губы…

Корреспондентки пробыли всего полдня. Пообщались с летчиками, взяли несколько интервью, сделали несколько фотографий, построили глазки, послушали комплименты и уехали. Их визит быстро заслонило другое, насущное…

В кабине тянуло гарью. Земля, покрытая дымом и пылью, просматривалась отвратительно, и Виктор невольно проникся уважением к штурмовикам. Как они в таких условиях отличают свои войска от чужих, он не представлял.

– Я Волга! Я Волга! – истерически орал наводчик станции наведения. – Все истребители ко мне! Все истребители ко мне! Срочно сюда! – «Ольха» – дивизионная станция наведения почему-то молчала, зато темперамента «Волги» хватало на троих…

Слева ниже Виктор увидел только пятерку «Илов», которые, отработав, неторопливо уходили домой. Потом в дымке проступили мелькающие силуэты дерущихся самолетов. Шестерка наших «Яков» сражалась против восьми «мессеров».

– Я Сокол-одиннадцать, – эфир разорвал чей-то резкий, гортанный голос, – вижу противника. Атакую!

Справа показалась еще одна шестерка наших истребителей и с ходу кинулась в свалку. Немцы не испугались, и бой вскоре превратился в гигантскую воздушную карусель, потихоньку уползающую на север.

– Я Волга, – продолжала надрываться станция наведения, забивая эфир и не давая сказать ни слова. – «Яки» надо мной, вы кто? «Яки», почему не в бою! Доложите, блядь, позывной!

Егоров заволновался и стал разворачивать в сторону боя. Воздушная карусель уже потеряла прилично высоты и сильно сместилась к северу.

– Командир, погоди! – Виктору, которому такое поведение немцев очень не понравилось, удалось влезть в эфир. – Они, похоже, что-то затевают.

Комэск послушался. Он заложил плавный вираж, словно пытаясь разглядеть, что же таится в глубине вражеской территории. «Волга» по-прежнему надрывалась, то угрожая, то комментируя и давая советы бьющимся истребителям. Когда он наконец затыкался, эфир тут же забивал «Гранит», командующий штурмовиками. В наушниках стоял гвалт и ор. От этого шума разболелась голова, хотелось выключить приемник ко всем чертям…

Виктор угадал. Из закрывшей горизонт дымки вдруг вынырнула девятка «Хейнкелей», за ней еще одна и еще. Выше их, подобно рою ос, носились «Мессершмитты». От такого зрелища у него вспотели ладони. На НП, видимо, тоже увидели приближающуюся армаду, и «Волга» моментально замолчала.

– Я Р-репей – двадцать один, – Егоров говорил глухо, – атакуем вторую девятку. Бью ведущего. Двадцатый, бей левого замыкающего, двадцать четвер-ртый – пр-равого. За мной, р-ре-бята!

«Як» комэска свалился на крыло и устремился на летящий ниже строй бомбардировщиков. Наперерез уже неслись «Мессершмитты», но на них откуда-то сверху свалилась шестерка «Яков». Завертелась карусель. Этого Виктор уже не видел, впереди него пикировала четверка Егорова, снизу на них наплывали камуфлированные туши бомбардировщиков, вверх, навстречу нашим машинам, неслись тысячи пуль. Также сотни пуль, выпущенных егоровской четверкой, падали вниз, навстречу ненавистным крестам. Это было похоже на фонтан из огня, на лазерное шоу, и он почувствовал, как в животе холодным комком поселился страх. Потом бояться стало некогда, намеченный жертвой бомбардировщик скользнул под капот, и «Як» затрясся, выплевывая сталь и свинец. В кабине запахло порохом.

Виктор потянул вверх, увидев, как из строя вываливается горящий «Хейнкель». Рябченко висел чуть сзади, на своем месте, а вот четверки Егорова не было видно.

– Двадцать первый. Двадцать первый? – запросил он комэска, но тот не отвечал. В эфире была какофония звуков: в волну влезла какая-то немецкая радиостанция, и теперь периодически слышалась чужая речь, «Волга» истошно пыталась вызвать некоего «Тюльпана», азартно матерились дерущиеся с «мессерами» пилоты «Яков». Мимо вдруг замелькало что-то темное, маленькое, и Виктор увидел, как первая девятка «Хейнкелей» сбрасывает свой бомбовый груз прямо ему на голову. Он шарахнулся в сторону и пошел в набор высоты, надеясь еще раз атаковать бомбардировщиков.

Третья девятка «Хейнкелей» встретила Виктора таким плотным огнем, что об атаках пришлось сразу же забыть. Получив издалека несколько попаданий от стрелков, он быстренько отвалил. На бронестекле сияла сколами страшноватая на вид снежинка попадания, истребитель начало потряхивать, температура масла поползла вверх.

– Ольха, это Репей – двадцать четыре. Я подбит, ухожу домой.

Однако так просто выйти из боя не получилось. Едва Виктор повернул на юго-восток, как откуда-то свалилась четверка «мессеров», пришлось закрутиться с ними. К счастью, на фрицев вскоре навалилось звено чужих «Яков», и они отстали. Пользуясь случаем, Виктор решил быстро уносить ноги.

Аэродром показался, когда мотор уже начал посвистывать и скрежетать. В кабине отчетливо воняло гарью, и Саблин с ходу пошел на посадку. Едва колеса коснулись земли, как он, опасаясь пожара, перекрыл топливо и выключил зажигание. Истребитель катился непривычно тихо…

Остальные летчики вернулись через двадцать минут. Втроем, без Егорова. Ильин с Ковтуном и одинокий Никифоров. По их словам, после атаки на «Хейнкелей» «Як» комэска пикировал к самой земле, даже не пытаясь перейти в горизонтальный полет. Его истребитель взорвался где-то у Степановки, в расположении наших наступающих войск, а сопровождающая командира тройка едва не развалилась, пытаясь выйти из пикирования…

– Жалко Семена Ивановича, – выдохнул Шубин, водружая обратно свою фуражку. Он помолчал и добавил уже персонально Виктору: – Принимай третью эскадрилью. Пока временно, потом посмотрим. Через два часа, по графику, вылетаете тута…

– Отлеталась, – резюмировал Шаховцев, вытирая тряпкой запачканные маслом руки. – Мотор – это ладно, это хрен с ним. Маслорадиатор тоже можно поменять. Пробитый винт – ерунда. Но у тебя лонжерон в двух местах прострелен. В ПАРМе, может, что и смогут, но скорее всего разберут на запчасти.

Палыч ходил вокруг искалеченного самолета с глазами обиженного ребенка и тут же, услышав эти слова, жалобно поглядел на Виктора.

– Если отремонтировать, – добавил Шаховцев, – то можно будет для обучения использовать. Взлет-посадка и полет по кругу. Но запчастей на это нет. Так что «русалку» твою спишем.

– Хороша была «русалка», – огорченно протянул Виктор, – я на ней пятерых сбил…

– Из дивизии на днях должны несколько «Яков» передать, – поведал инженер, – из них подберешь. – Шаховцев ушел, оставив их с искалеченной машиной.

– Жалко машинку. – Палыч любовно провел рукой по кромке крыла. – Хороший самолет. Я за войну много машин обслуживал, но эта дольше всех прожила. Полгода считай…

– Да, – вздохнул Саблин, – соглашусь. Из всех истребителей, на которых я летал, этот был лучшим. Надеюсь, новый будет такой же.

Они немного помолчали, потом вдруг Палыч повел глазами в сторону, прищурился.

– Гляди, Танька твоя идет. Давай, беги, пока снова девку не увели, – он хрипло заклекотал, глядя, как скривилось лицо Виктора…

И снова кабину наполняло ровное гудение мотора. Внизу проносились дороги, деревушки. Зазмеился своими бесчисленными изгибами серебристый Миус, промелькнули тонкие линии наших переправ. Рядом пронеслось звено «Як-седьмых». Они почему-то патрулировали на нашем, восточном берегу реки.

За рекой пейзаж изменился. Внизу бушевал шквал огня. Степь чернела выжженными проплешинами, змеились траншеи, дымились остовы разбитой техники. Беззвучно возникали и опадали темные султаны разрывов. Здесь шел бой.

– Ольха, Репей – двадцать четыре прибыл. Давайте работу.

– Репей, миленький, как вы вовремя, – судя по голосу связистки, появлению саблинской шестерки нешуточно обрадовались, – помогите горбатым. Их худые зажимают. Квадрат… – Помехи забили слова связистки, но Виктор уже сам увидел зеленые тени штурмовиков и карусель воздушного боя над ними.

– Двадцатый, наверх, – приказал он Ильину, – будете нас прикрывать, Двадцать второй, атакуем. Ведомые, смотрим в оба.

Внизу крутилось с десяток «мессеров» и несколько «Яков». Наши истребители пытались прикрыть «Илы», но силы были явно неравны.

– Атака! – «Мессер» появился в прицеле. Несколько секунд рос в размерах, подгонялся под грядущую трассу и вдруг, видимо, почуяв опасность, перевернувшись через крыло, ушел вниз. Виктор от злости прокусил губу – надо было стрелять издалека, хоть и не сбил бы, но наверняка бы сумел повредить. Он оглянулся. Вся четверка послушно следовала за ним, а позади разматывался дымный шлейф горящего самолета. Ларин отличился?

Вверху уже шел бой. Пара Ильина схватилась с четверкой врагов и срочно нуждалась в помощи. Виктор повел своих в набор высоты.

– Двадцатый, – закричал он, перебивая гомон эфира. – Отходи со снижением на семьдесят. На семьдесят снижайся, сейчас поможем. Двадцать второй, ты давай еще набирай. Рябый, оттянись при атаке.

«Мессера» вовремя увидели грозящую им опасность и, коптя форсируемыми моторами, вышли из боя. Внизу тоже царила идиллия: немцы, так упорно атаковавшие наших истребителей, куда-то подевались, и «Яки» собрались в группу.

– Спасибо, Репей, – мелодичный голос связистки-Ольхи начинал Виктору нравиться, – оставайтесь в квадрате. Подтверждаем падение одного фашиста.

«Ну точно, Ларин сбил», – обрадовался он. От приятного известия стало радостнее на душе…

Зато обратный путь обернулся сплошной нервотрепкой. Пара «мессеров»-охотников пристала к группе как банный лист, периодически атакуя и очень сильно действуя на нервы. Драться с ними не имело смысла: они висели чуть в стороне, с сильным превышением, и действовали в практической безопасности. Да и бензина на драку тоже не было. Оставалось предупреждать об атаках заранее да стараться ловить врагов на выходе. Отстали они лишь тогда, когда с аэродрома поднялась дежурная пара.

При посадке Виктор обратил внимание на столб дыма, поднимающийся метрах в трехстах от посадочного «Т». Оказалось, что сбили капитана Землякова. Такая же пара охотников атаковала возвращающуюся с задания группу и сбила ведущего. Земляков упал вместе с самолетом…

Подвезли обед. Молодая девушка-официантка в белом накрахмаленном халате принялась разносить еду. Летчики ели неохотно, капризничали. От жары и нервного напряжения кусок не лез в горло.

– Вчера мой техник в деревню ездил, – тихо сказал Гаджиев, – а там госпиталь какой-то. Раненых, говорит, столько, что уже помещений не хватает. На землю кладут.

Все замолчали, мрачно переваривая услышанное.

– Тут прошлой зимой, – зачем-то влез Виктор, – такая же песня была, только чуть южнее. Я видел. Морская пехота прорывала, так там снег был черный от бушлатов. Как вспомню, до сих пор трясет…

Его слова заглушило ревом мотора – «Яки» первой эскадрильи, выстроившись за своим ведущим, гуськом выруливали на взлетную полосу. Сражение продолжалось, и конвейер, его обеспечивающий, работал на полную мощность.

Долгий день заканчивался, на землю опускалась ночная тень. В чистом, словно вымытом небе между облаками заблестели первые звезды. Аэродром затихал, погружаясь в сон. Виктор вышел из штабной палатки и с удовольствием потянулся, разминая спину. В висках покалывало болью, в глаза словно насыпали песка. Завтра ожидался очередной тяжелый день войны, нужно было бы выспаться, но все некогда. Как оказалось, быть комэском – это не только водить летчиков в бой, но еще и куча административной работы и всяческой писанины. И вроде бы оно все несложно, но когда в должности всего полтора дня…

Раздалось деликатное покашливание. Приглядевшись, Виктор разглядел устроившегося в тени палатки Литвинова.

– Иди сюда, – приглашающе махнул рукой тот, – покурим, пообщаемся. А то ты совсем в своих бумажках закопался.

– Знаешь, – Виктор уселся рядом, помял мундштук папиросы, – чего-то я не ожидал, что столько писанины будет. Конца и края не видно…

– Ерунда, – Сашка легкомысленно махнул рукой, – не бери в голову, – и неожиданно тихо спросил: – По Землякову поминки организовали. По граммульке. Ты пойдешь?

– Пойду, конечно. Хороший был мужик.

Они некоторое время молчали, потом Литвинов сказал:

– По писанине не беспокойся. Помогу. Вообще, по-хорошему, это тебе нужно адъютанта на всю эту ерунду запрячь. А то он у Егорова на голове сидел, а теперь попытается еще и ноги свесить. Завтра с утра его возлюби хорошенько, а вечером проверь и снова возлюби. Нашего нужно постоянно в страхе держать, тогда толк будет. Я на таких насмотрелся.

– Спасибо.

– Да не за что, – усмехнулся Литвинов, – я же теперь твой заместитель, или забыл? Только у меня просьба. Очень для меня важная. – Сашка замолчал, словно собираясь духом, а потом выпалил: – Возьми меня завтра в бой!

– Да ты сдурел, – Виктор едва не задохнулся от возмущения. – Там мясорубка! Вчера Егорова сбили, сегодня Землякова… не самые слабые летчики были…

– А я бывший комиссар, – зло зашипел Литвинов, – а теперь твой зам по политической части. А еще я коммунист, а значит, обязан летать. Обязан подавать пример, обязан быть в мясорубке, а иначе зачем я нужен? Я просто так, за красивые глаза, летный паек жрать не желаю.

– Забыл, как в ямах сидели?

– Я! С Шубиным! Договорился! – с расстановкой сказал Сашка. – Он сказал, что разрешает, если ты согласишься.

– А твое начальство?

– А мое начальство, – тихо засмеялся Литвинов, – меня потом на руках носить будет.

Виктор задумался. С одной стороны, было просто замечательно получить в эскадрилью еще одного опытного летчика, с солидным, еще довоенным налетом. Да и в сорок первом Сашка успел много полетать. С другой стороны, опыт у него уже немного устаревший, да и нога эта деревянная…

– Ладно, – нехотя выдавил он, – пойдешь ведомым. Посмотрим.

– Как ведомым? – Литвинов даже подскочил от праведного гнева. – Да я еще в сорок первом летал! У меня сбитых двое!

– А у меня шестнадцать, – отрезал Виктор, – и я тут вроде как командир. Полетаешь с Ильиным, посмотришь, пообвыкнешь. Потом видно будет.

– Ладно, – Сашка повеселел, – спасибо.

Разбудило его ревом прогреваемых моторов. Было очень рано, рассвет только еще расталкивал звезды, высветляя небо. Ощущение было как будто и не спал, и он, раздевшись по пояс, долго фыркал под рукомойником. Холодная вода немного освежила, боль в висках ослабла.

– Вот ты где, – Майя шутливо шлепнула его полотенцем, – а я ночами жду, кто же согреет?

Виктор поморщился. Крайние дни были очень тяжелыми, отнимали много сил, и идти ночевать к Майе, в липкую духоту тесной землянки, он просто не захотел.

– Что слышно? – спросил он вместо оправданий.

– Да вроде ничего такого, – быстро оглянувшись по сторонам, ответила Майя, – гадают, когда прибудет новый комэск. Танька, твоя бывшая, – она ехидно улыбнулась, – написала рапорт, чтобы ее отправили в школу снайперов. Прутков от злости вчера чуть не лопнул. Вокруг Шубина бегал, как собачка. Чего ей неймется?

– Это разве Шубин решает? – Виктор задумчиво почесал отросшую щетину, но бриться было откровенно влом. – Ладно, хрен с ним…

Он уступил ей умывальник и, не удержавшись, хлопнул девушку по попе. Майя захихикала.

«Ишь как стелется, – с неожиданной неприязнью подумал Саблин, – как узнала про назначение, так сразу же прибежала передком вертеть. И плевать, что я ВРИО и скоро, скорее всего, приедет варяг. Лишь бы успеть что-нибудь урвать себе. На хрена мне такое счастье?» Вопрос был риторический, и Саблин прекрасно знал на него ответ. С ней было удобно, хотя и довольно разорительно.

Начался новый день! Над летным полем стоял несмолкающий рев авиамоторов. Одна группа истребителей взлетала, другая тут же садилась, самолеты быстро обслуживали: заправляли топливом, пополняли боезапас, проводили ремонт, и очередная эскадрилья снова уходила на задание. Полковой аэродром работал, словно заводской конвейер. Конвейер был и под тентом. Летчики, которым предстояло лететь, уходили на стоянки небольшими группами. Возвращались вразброд, по одному. Уставшие, почерневшие, находящиеся под впечатлением воздушной мясорубки…

– Где бензин? – кричал в телефонную трубку Прутков. – Мы получили всего три тонны. Немедленно обеспечьте. Вы срываете выполнение…

– Шесть машин не вышли из ремонта? – чуть ли не стонал из другого угла Шубин. – Шесть? Николаич, ты знаешь, сколько нам тута нужно сделать самолетовылетов? Твои черти там совсем уже ничего не могут?

– Шестой день аврала, – Шаховцев флегматично пожал плечами, – люди устали, техника устала. Машины у нас в своем большинстве уже не новые, начинают сыпаться. Необходимо либо снизить интенсивность эксплуатации, либо выделить один день на приведение матчасти в порядок. По-другому никак. Если бы из дивизии передали обещанные «Яки», то тогда конечно…

Шубин сгорбился, нехорошо посматривая красными от недосыпа глазами на инженера полка.

– Это я еще молчу про нехватку запчастей, – продолжил было тот, но был прерван коман-диром.

– Николаич, делай что хочешь, но чтобы самолеты были. Укради, роди… не знаю тута. Я с генералом сегодня еще раз переговорю, может, чего выбью.

Комполка потер виски, кивком головы отпустил Шаховцева. Устало плюхнулся на стул и исподлобья принялся изучать застывшего у входа Виктора.

– Саблин, – наконец изрек он, – а ты чего тута?

– Так… вы вызывали, товарищ майор.

– Я? – Шубин даже прищурился, силясь вспомнить, зачем он вызывал, но так и не смог. – Ладно, – наконец сказал он, – иди отсюда. Надо будет, вызову тута. Хотя отставить… Хватит тебе у хлопцев самолеты отбирать. Я сегодня летать не буду, так что бери мою единицу, а то застоялась кобылка… хе-хе. Через час твоей эскадрилье лететь. Поведешь шестерку передний край прикрывать…

– Мало шестерки, Дмитрий Михайлович. Немцы приходят толпой – две-три девятки бомбардировщиков и «мессеров» пятнадцать-двадцать. А у нас всего шестерка будет. Вчера еле живы остались…

– За это твое «вчера» я от комдива тута уже получил. Драпали, говорит, только пятки сверкали. Пехота на матюги изошла.

– Мы не драпали, мы с «мессерами» дрались.

– А бомбардировщики тем временем отбомбились и ушли. И вы никого не сбили.

– Да как собьешь, – возмутился Виктор, – когда их вдвое больше? Одному в хвост зайдешь, а сзади уже пара болтается.

– Это ты на трибунале рассказывать будешь, – подал из своего угла голос Прутков. – Живы они остались… ишь ты. Надо было не шкуру свою спасать, а выполнять поставленную задачу.

– Товарищ майор, – голос у Шубина стал ледяным, – по этому вопросу я вашего мнения не спрашивал. А значит, вам тута стоило бы помолчать…

Прутков сердито засопел, шея его сделалась багровой.

– За вчерашнее от меня претензий нет, – сказал Виктору Шубин, – сделал что мог. Но хоть разок, хоть парой, проатаковать бы стоило.

– Там «Хейнкели» летели, две девятки. Толку от той пары…

Шубин понимающе кивнул и продолжил:

– Шестерки тута мало, это понятно. Надо патрули усиливать, чтобы было десять-двенадцать самолетов. Только где же их взять, сам все слышал… Ладно. Бери вторую машину из управления – пойдете восьмеркой. Только смотри, аккуратно тута. Соедини с дивизией, – крикнул он притаившемуся в своем углу телефонисту, – надо срочно с генералом поговорить…

Наступление наших войск выдыхалось. И без того неудачное, сорвавшее все сроки топтанием на месте, оно наконец замерло, встретив упорное сопротивление немцев. Сверху хорошо было видно, как, словно по мановению волшебной палочки, на пути прорыва появлялись новые оборонительные сооружения, которые тут же заполнялись вражескими войсками… Потом к противнику подошли еще резервы, подтянулась авиация, и теперь уже наши войска отражали бесчисленные контратаки, а небо стало черным от вражеских самолетов. Вместо прикрытия «Илов» и легкой прогулки до цели и обратно, как было в первый день боев, приходилось то и дело вступать в схватки с немецкими самолетами.

Фронт был заметен за много километров по огням пожаров и мелькающим огонькам трассирующих пуль. Дым и пыль поднимались к небу, образуя что-то вроде грязной дымки. И в этой пелене мелькали какие-то точки.

– Вижу самолеты противника! – доложил Ильин по радио. Вчера на его машине поставили передатчик с «русалки», и он спешил его обновить.

– Хорошо. Давай наверх, худых не прозевай. Группа, набираем высоту.

С восточной стороны была довольно густая облачность, а с вражеской чистое голубое небо. Виктор решил использовать данное преимущество и подойти к противнику незамеченным.

– Атака.

Четверка «мессеров» рванула в сторону, избегая пикирующих на них «Яков». Один из них чуток замешкался, сразу же вспыхнул и, перевернувшись через крыло, свалился в беспорядочное падение.

– Худых не гоним, бьем больших!

Над самой землей плыли подопечные «мессеров» – какие-то необычные двухмоторные машины, – и разогнанная до бешеной скорости шестерка «Яков» заходила им в хвост.

– Атакуем все! Ведомые, чуть оттянитесь и тоже бейте! Двадцатый, как у вас?

– Командир, худые. Много!

– Будь выше! Держись! Мы сейчас!

Странные неприятельские машины приближались очень быстро. Виктор успел разглядеть низко расположенные моторы, странно скошенные носы самолетов и видимое отсутствие оборонительного вооружения. Он загнал силуэт в прицел, вынес упреждение и с удовлетворением отметил, как пули и снаряды хлестнули по левому мотору, мелькнули рядом с крылом и сразу же комком разрывов ударили по фюзеляжу. Вражеский самолет вздрогнул, мотор выплюнул длинный сноп огня и тотчас окутался жирным черным дымом. Виктор потянул вверх и сквозь навалившуюся перегрузку успел разглядеть, как атакованный им противник цепляет левым крылом землю и начинает рассыпаться на куски. Над обломками моментально поднялся столб пламени. Прямо над головой он увидел дерущуюся против шести «мессеров» пару Ильина и, чуть довернув в сторону, повел группу в набор высоты.

– Двадцатый, это Дед. Отходите на курс девяносто. Со снижением отходите…

– Не могу, – пропыхтел Ильин, – зажали. – Судя по голосу, прикрывающей паре приходилось несладко, но Виктор не в состоянии был ничем им помочь. Основная группа пока была ниже, а вступать в бой без запаса скорости и высоты было самоубийственно. Наконец высоты сравнялись, но немцы уже были начеку и, бросив терзать пару Ильина, сами потянули вверх.

– Группа, внимание. Разворот на курс восемьдесят. Двадцать второй, набирай высоту. – Виктор решил сменить явно измученного Ильина на Ларина. – Двадцатый, займешь место слева от меня.

Истребители отошли к району прикрытия. Оставшееся время патрулирования превратилось в игру «кошки-мышки» с шестеркой «мессеров». Разбившись на пары, те принялись непрерывно атаковать, стараясь не упустить свою инициативу и не дать «Якам» получить преимущество в высоте. Пришлось тоже действовать парами, стараться набрать высоту в стороне. Бой принял затяжной характер, и лишь когда подошла четверка «Яков» чужого полка, «мессера» вышли из боя и растаяли в заслонившей фронт дымке.

– Репей – двадцать четыре, – влез в эфир мелодичный голос станции наведения, – командование вас благодарит. Подтверждаем падение троих фрицев… – Эти слова легли бальзамом на душу Виктора. Время патрулирования подходило к концу, оставалось лишь довести подчиненных домой без эксцессов.

После посадки они долго сидели, листали справочники и спорили.

– Этот! – Ларин потянул из его рук альбом со схемами. – Точно этот!

– Да ну, – засомневался Виктор, – у того был нос другой.

– Да точно тебе говорю, это «Фокке-Вульф» был, сто восемьдесят седьмой, – горячась, воскликнул Ларин, – все равно больше никто не подходит.

– Нос другой, – пробурчал Саблин, – крылья вроде другие. Да и моторы у того под крылом были, точно помню. «Хеншель» подходит, сто двадцать девятый.

– Хрен его знает, – влез в разговор Литвинов, – но вроде похож на этого «Фоккера».

– Ладно, – сдался Виктор, – пишем, что сбили самолет типа «Фокке-Вульф-187»…

Гул моторов заглушил слова – над аэродромом появились возвращающиеся с задания «Яки» первой эскадрильи. Только вместо ушедшей шестерки возвращалось пять машин.

– Кого не хватает? – загалдели летчики – Может, на брюхо в степи сел? – Самые нетерпеливые бросили обед и помчались узнавать новости.

Новости оказались неважными – группа была атакована «мессерами». Ведущий, штурман полка майор Ефимчук, сбил одного, но те в ответ зажгли «Як» его ведомого – младшего лейтенанта Ковалева. Горящий истребитель упал на вражеской территории, парашюта никто не видел…

У Виктора что-то екнуло в груди, а перед глазами встало юношеское лицо с нелепыми усами. Усы Ковалев сбрил в первый же вечер в полку и погиб в своем третьем боевом вылете. Из прибывшей в начале мая пятерки младших лейтенантов спустя три месяца в живых осталось трое…

Два истребителя из резерва дивизии передали уже этим вечером. Это была новейшая модификация «Яка», вооруженная мощной крупнокалиберной пушкой, – «Як-9Т». Новенькие, недавно с конвейера самолеты на фоне потертых и потрепанных полковых машин смотрелись, словно сошедшие со страниц глянцевого журнала красотки. Виктор по-быстрому облетал один из истребителей и задумался. Самолет показался ему тяжеловатым и более инертным, чем прежние «Яки», зато новая пушка с ее тридцатисемимиллиметровыми аргументами позволяла разбираться с любой вражеской машиной одним попаданием. Если использовать истребитель в роли эдакого снайперского слонобоя, то вражин можно щелкать довольно быстро и относительно безопасно. Пересаживаться на новую модификацию в разгар боев было глупо, но Виктор рискнул попробовать.

Палыч новому аппарату обрадовался и сразу же полез в самолетные потроха. Зато Майя, не так давно сменившая Ложкину на месте оружейника саблинской машины, была далеко не в восторге. Необходимость обслуживать неизвестную ранее пушку, весящую почти втрое больше ее, приводила девушку в ужас. Виктору пришлось всю ночь выслушивать жалобы и упреки. Забавным в этой ситуации было то, что ранее Майя так же изводила его просьбами перевестись на его самолет.

В эфире звучал треск и вой, видимо, немцы пытались заглушить работу наших радиостанций. Внизу, как обычно, шел бой: по подсолнечному полю ползли коробочки танков, судя по очертаниям, наши. Некоторые машины горели, добавляя в небо густой черной копоти. Бой шел и в воздухе. Чуть в стороне сошлись в карусели с «мессерами» «Яки». Над Саур-Могильским стояли в круге десятка полтора «Юнкерсов», поочередно пикируя к земле, они бомбили наши войска. Деревня практически полностью скрылась в дыму разрывов.

– Атакуем «Юнкерсов»! Двадцатый, прикрываешь. – На радио надежды было мало, и Виктор, привлекая к себе внимание летчиков, активно закачал крыльями. Он решил атаковать бомбардировщиков с ходу, пока они никем не были прикрыты. Чуть в стороне от пикировщиков паслась четверка вражеских истребителей, но они были далековато, и имелись все шансы успеть.

Он склонился к кольцу визира, прикидывая упреждение, успел разглядеть тактический номер на борту вражеского самолета, желтую полосу у того на капоте и необычные, желтые же обтекатели шасси. Ракурс был неудачный, но Виктор не сомневался, что немец сам влетит в трассу. Он нажал гашетку.

Ощутимо тряхнуло. Машина вздрогнула, будто в нее попали, потом сотряслась еще и еще. Он увидел вспышку выстрела, совпавшую с очередным колебанием, и только тогда догадался бросить гашетку. Неподалеку промелькнул атакованный им «Юнкерс», и Виктор расстроился. Враг выглядел целым и невредимым, а вот в снайперских качествах новой пушки у Саблина поселились здоровые сомнения. Пока что из всех присущих «слонобоям» особенностей он узнал лишь неимоверную отдачу.

Тем не менее их атака не прошла для немцев даром: один из «Юнкерсов» все-таки загорелся, остальные же решили не искушать судьбу и стали разворачиваться на запад. Сверху уже заходила четверка «мессеров», и преследовать удирающих пикировщиков не было возможности. Завертелась карусель.

«Мессера» атаковали напористо, нагло. Сразу стало понятно, что в кабинах вражеских самолетов сидят отнюдь не зеленые юнцы, а опытные профессионалы. С первого же захода они подбили Ларина и затем принялись жестко и непрерывно прессинговать, заставляя уходить в вираж, в глухую оборону. В маневренном бою новый истребитель оказался неуклюжим и неповоротливым, и Виктор дважды, буквально чудом, уворачивался от вражеских атак. Потом подоспел Ильин, своей атакой отогнавший худых. Но те количественного превосходства советских самолетов не испугались и полезли в вираж. Бой сразу превратился в свалку.

– Атакуем!

Виктор зашел в хвост одиночному «мессеру», убедился, что у него самого, кроме ведомого, сзади никого нет, загнал вражеский силуэт в прицел. Дистанция была метров двести, и в принципе противника можно было сбить. Снова рявкнула пушка, трассер мелькнул совсем рядом с чужой машиной, но «Як» вздрогнул, и прицел сбился. «Мессер» не стал дожидаться, пока его расстреляют, и потянул на вертикаль. Виктор кинулся следом, но скорость подозрительно быстро упала, и его истребитель буквально завис в воздухе. Немецкий летчик, похоже, именно того и ждал и, перевернувшись через крыло, устремился на него сверху. Саблин понял, что проиграл…

Совсем рядом мелькнула тень, и навстречу вражескому самолету потянулись огоньки трассирующих пуль. Истребитель Рябченко обогнал его на горке и тянул вверх, к развернувшемуся и теперь разгоняющемуся для атаки противнику. Колька не попал, но этого оказалось и не нужно, враг вильнул в сторону, за ним потянулся дымный след, и он стал пикировать вниз, выходя из боя. Остальные последовали его примеру. Теперь можно было немного осмотреться.

– Двадцать второй, уходи домой. Ведомый прикрывай. – Виктор увидел развороченное крыло ларинского истребителя. – Двадцатый, становись от меня слева. Идем на девяносто с набором.

Бой, в котором сражались «Яки» чужого полка, уже закончился. Наши разрозненно отходили на восток. Немцы шли компактной группой, и чувствовалось, что победа осталась за ними. Вскоре, кроме саблинской группы в небе не было никого. С уходом пары Ларина у Виктора оставалась всего четверка самолетов. Слишком мало. «Мессера» обычно приходили крупными силами, по десять-двадцать машин, и лишь вражеские охотники летали парами.

Минут десять в небе было спокойно. Внизу продолжался бой, наши войска пытались штурмовать господствующую над местностью высоту, но, видимо, неудачно. Увиденная Виктором накануне танковая атака захлебнулась. Железные букашки теперь отползали назад, а дымных костров в подсолнухах добавилось. Потом разглядывать наземный бой стало некогда, на горизонте появилась восьмерка «мессеров». Им, видимо, не понравилась висящая в высоте четверка «Яков», и они тоже принялись лезть вверх. Следом, на горизонте, показалась густая россыпь приближающихся бомбардировщиков. Их было много, машин двадцать пять или тридцать, но никаких истребителей рядом с этой армадой Виктор не увидел. «Мессершмитты» тем временем набрали равную с «Яками» высоту: пара продолжила набор, а шестерка неторопливо пошла на сближение.

Драться с худыми на большой высоте было совсем не в планах Виктора, с ростом высоты преимущества «Мессершмитта» в скорости и скороподъемности только увеличивались. Но и деваться особо было некуда, можно было выйти из боя прямо сейчас, но это означало неминуемый удар по нашим войскам, а такого второй раз за несколько дней могут и не простить. Бомбардировщики были уже близко, но если атаковать их сейчас, то можно было попасть под огонь истребителей прикрытия. Мозг работал с максимальной нагрузкой, ища выход из сложившейся ситуации. А что, если?.. В метаниях мыслей Виктор выловил один вариант, который хоть как-то мог сработать.

– Я Дед! Атакуем худых в лоб. – Не надеясь, что его услышат, он вновь закачал крыльями, привлекая внимание, и помчался на приближающихся врагов. Из его летчиков никто не отстал, вся четверка шла за ним, как единое целое, и это приободрило. Увидел, что висящая в вышине пара «мессеров» там и остается, видимо ожидая некой развязки, и мысленно усмехнулся.

Шестерка истребителей противника лобовой не приняла, рассыпалась на пары, отворачивая в стороны, намереваясь зайти в хвост. Но Виктору только это было и надо.

– Переворот. Атакуем бомбардировщики. Бьем ведущего.

Четверка «Яков» синхронно перевернулась и устремилась вниз, на проплывающие километром ниже вражеские машины. Вся свора «мессеров», чуть помедлив, кинулась следом. Но они немного опоздали.

Стрелки бомбардировщиков открыли бешеную пальбу. Виктору показалось, что все это разноцветное море трассеров летит прямо ему в голову, что его «Як» сейчас изрешетят и он упадет, как Егоров, рассыпаясь на куски еще в небе. Но бояться было уже некогда. Он торопливо, словно от этого зависела вся его жизнь, стрелял по вражеской головной машине. Стрелять начал метров с семисот, одиночными, раз за разом загоняя ненавистный силуэт «Хейнкеля» в прицел. Метров с трехсот он попал в первый раз, увидел необычно яркую вспышку у противника на крыле, увидел, как качнулась многотонная туша бомбардировщика, увидел здоровенную дыру на месте попадания. Следующий снаряд лег едва ли не в упор. Вспышки разрыва Виктор не видел, лишь нутром понял, что попал, что никак не мог промазать, и в тот же миг «Як» тряхнуло от попадания в спутный след вражеского самолета.

– Курс сто двадцать, – закричал он, стараясь перекричать шум в наушниках. – Идем по прямой. Двадцать второй, на вас атака. Отбиваю.

Позади нагоняла четверка «Мессершмиттов», а за ними Виктор увидел кувыркающийся с наполовину отбитой плоскостью «Хейнкель». Головная девятка вражеских машин смешалась, некоторые бомбардировщики торопливо сбрасывали свой груз раньше времени, еще часть начала разворачиваться. На месте красивого, ровного строя образовалась куча-мала.

А дальше началась карусель. «Мессера» словно осатанели, непрерывно атакуя, мстя за сбитого «Хейнкеля». «Яки» отбивались, оттягиваясь в глубь своей территории, и Виктор в который раз стал жалеть, что полетел в бой именно на этом самолете. Машина снова стала казаться ему слишком тяжелой и неповоротливой. Он несколько раз ловил выходящих из атаки «мессеров» в прицел и стрелял, стрелял… Но все снаряды пролетали мимо. У немцев со стрельбой было лучше: законцовку левого крыла саблинского «Яка» вдребезги разнесло снарядом, несколько попаданий пришлось по фюзеляжу. Истребитель еще сильнее отяжелел, буквально повис на ручке, и его стало постоянно тянуть влево. Если бы не Рябченко, Виктора сбили бы раз пять. Но благодаря ведомому он все еще держался в воздухе и пытался хоть как-то управлять боем.

Спасла их шестерка «Яков». Виктор увидел их не сразу, а лишь когда наседающие «мессера» синхронно отвернули. Он зашарил глазами по небу и обнаружил нежданную помощь. Сразу стало легче дышать.

При посадке одно шасси не вышло. Сажать на одно колесо постоянно пытающуюся развернуться машину было практически невозможно. Виктор решил сажать ее на живот. Даже такая относительно безопасная посадка вымотала все нервы. «Як» непрестанно сваливался, и, чтобы не зацепить крылом землю и не закрутиться по ней волчком, приходилось постоянно удерживать от крена. Земля встретила неприветливо. От резкого толчка едва не лопнули привязные ремни, больно впившись в тело. Кабину моментально заволокло пылью, козырек засыпало мусором. Самолет начал останавливаться, и тут что-то тяжелое врезалось Саблину в затылок. От удара из глаз буквально посыпались искры, в кабину хлынул кипяток из вбитого внутрь самолета радиатора. Виктор едва успел выскочить в предусмотрительно открытый заранее фонарь.

«Як» лежал подстреленной птицей, издырявленный, запыленный, ничуть не напоминая того красавца, на котором Саблин вылетел на задание час назад. Похоже, самолет не собирался загораться, и Виктор, немного поколебавшись, вернулся к кабине, обнаружив лежащее в чашке сиденья заднее бронестекло. Оно сорвалось при жесткой посадке и за малым не проломило голову…

– Сука, мля. – В голове шумело, из-под шлемофона на гимнастерку капала кровь, обожженная нога саднила, злость захлестывала с головой. – Бракоделы сраные! – Он пнул искалеченную машину в борт и зло усмехнулся, увидев лопнувшую перкаль, и ударил снова и снова, словно пытаясь выместить на ней свои злость и страх…

Боль от ожогов прошла к обеду, а рана на затылке ныла весь день, периодически начиная кровоточить. Синицын пытался наложить повязку и все время грязно ругался, но Виктор был непреклонен. Он считал глупостью ходить обмотанным бинтами из-за какой-то царапины. Голова периодически болела, но это была боль, которую можно было терпеть и которая не мешала летать. Впрочем, сегодня он больше не летал. Не было ни сил, ни желания, да и врач такого бы не допустил.

Шубин подошел, чуток прихрамывая, махнул рукой – мол, сиди – и устало привалился рядом. Комполка по плановой таблице летать сегодня был не должен. Саблина после вынужденной посадки нужно было кем-то подменить, а Шубин никакой кандидатуры лучше себя не нашел. Он сделал с эскадрильей два вылета, в которых без потерь сбили еще два немецких самолета. Виктору такое вмешательство не нравилось. Он мысленно считал эскадрилью своей, и то, что в бой уже ЕГО летчиков ведет кто-то другой, пусть даже комполка, немного задевало. Впрочем, говорить это Шубину он не стал.

– Летуны, мать вашу! Утром получили два новых самолета, еще солнце не зашло, а один сбит, другой в ПАРМе тута, – усмехнулся комполка. На второй машине летал младший лейтенант Лабудько из первой эскадрильи. В бою с «мессерами» его сбили, и он выпрыгнул с парашютом. К счастью, бой шел над нашими войсками, и летчик вернулся в полк уже через несколько часов

– Надеюсь, мой там и оставят, – буркнул Виктор. – Я на эту баржу больше не сяду!

Шубин хмыкнул, недовольство Саблина новым «Яком» он уже выслушивал, и не раз.

– Зато «Хейнкеля» сбил, – рассудительно сказал он, – а вот получилось бы такое с обычной пушкой?

– Уж лучше с обычной, чем это…

Шубин не ответил. Он неожиданно сменил тему.

– Что вы там за херню во вчерашних рапортах понаписали тута?

– Мы про сбитых немцев писали, – настороженно протянул Виктор. – Про «Фоккеров» двухмоторных.

– «Фоккеров», – передразнил Шубин, – вы чем смотрели тута? Видал я сегодня этих «Фоккеров», это «Хеншели» – немецкие штурмовики.

Виктор пожал плечами. Ему было безразлично правильное наименование сбитого вчера самолета.

– Не нравится мне твой вид, – сказал вдруг комполка, – зеленый какой-то. Вот что, Витька, иди-ка ты к себе. Отлежись, отоспись, бабу свою тута потискай. Отдохни, в общем…

…Письмо он увидел утром. Вчера вечером, обласканный Майей, Саблин уснул довольно быстро, девушка ничего про известие от жены не говорила, а он и не обратил внимания. Поэтому, обнаружив бумажный, украшенный штампами прямоугольный конверт на сделанном из патронных ящиков столе, сильно удивился. Почерк на адресе был незнакомым, да и обратный адрес тоже. Но письмо было из Саратовской области, а значит, имело отношение к жене. Читать письмо при спящей рядом любовнице почему-то показалось постыдно, и он, одевшись, вышел на улицу.

Солнце только-только надумало подниматься из-за горизонта, и на земле царил полумрак. Аэродром все еще спал, спали оккупировавшие узкую посадку истребительный полк и БАО. Спали, забившись в душные палатки и тесные землянки. Спали под самолетами, на чехлах. Спали прямо на земле, подстелив шинели и положив под голову пилотки. Виктор в этом плане жил, словно арабский шейх: у него были поистине роскошные апартаменты – своя землянка. И пусть она была малюсенькая, где-то два на два, и низенькая, зато в ней помещалась кровать и стол. А кровати, само собой, хватало еще и на Майю…

– Вот ты где. – Пока Виктор возился с конвертом, проснулась и девушка. Она опасливо выглянула из землянки и, убедившись, что вокруг никого, выбралась наружу. Из одежды на ней было только нижнее белье. – А, письмо нашел? Я забыла вчера сказать…

Она принялась умываться, поливая воду из фляги. Потом озабоченно оглядела Виктора.

– Мне в караул сегодня, – с грустью сказала она. – А я не хочу. Прикажи там, хорошо?

– Я не буду этого делать, – возмутился он. – Ты не должна и ничем не будешь отличаться от других моих подчиненных. Или ты хочешь, чтобы командир эскадрильи пошел к вашему старшине утрясать этот вопрос? Этого не будет ни-когда.

– Командир эскадрильи, – фыркнула она, – смотри не лопни… И вообще, что здесь такого? Лешка вон сказал, и Ольку уже никуда не ставят.

– Мне нет дела до поведения Соломина, – отрезал Виктор, – он не в моей эскадрилье.

– Моей… эскадрилье… – фыркнула Майя. – А сам даже приказать боишься…

– Эскадрильей командую я, а не ты, – огрызнулся он. – И под твою дудку в ней ничего делаться не будет.

– Какие мы принципиальные, – девушка нырнула в землянку и вернулась уже одетая. – А если я тоже стану в позу?

– Снимай трусы и становись. – Разговор, да и сама Майя уже стали раздражать.

Она метнула на него полный злобы взгляд. Сейчас девушка очень сильно напоминала готовую к атаке змею.

– Я тебе что, – угрожающе зашипела она, – проститутка какая-то? Да ты сам у меня в позу станешь! Ты гляди…

– Красноармеец Бирюкова, – устало бросил Виктор, – вы забываетесь.

– Я? Забываюсь? – Майя задохнулась от злости. – Знаешь что? – Что именно он должен знать, она не сказала и вновь скрылась в глубине землянки. Виктор же решил, что вместо ругани лучше заняться письмом. Примириться с Майей можно будет и позже.

Из конверта выпало два листа: один обычный, тетрадный, наполовину исписанный, а второй оказался серой казенной справкой с синим оттиском «копия». Он взял справку, но прочесть сразу не смог, буквы, и без того едва различимые в полумраке, почему-то стали расплываться. Потом долго, раз за разом перечитывал письмо, пытаясь в сумбуре слов уловить смысл. Почерк был странный, незнакомый. Писал ему человек, которого он никогда не видел и скорее всего не увидит, но который для Виктора был родней. Писала теща. Писала, что жены у него больше нет. Во время авианалета Нина спешила в бомбоубежище, и неподалеку разорвалась бомба…

– Убило осколком, – прошептал он, – убило осколком.

Виктор сидел, словно в ступоре, повторяя раз за разом эти слова. У него была жена, был еще не рожденный ребенок, а теперь не осталось никого. Он снова остался один-одинешенек в этом мире. Потом навалилась тоска и горечь чудовищной, несправедливой обиды. Обиды на мир, который позволил такое. Почему умерла его жена? За что?!

– Я требую, чтобы ты извинился, – Майя появилась на пороге, и глаза ее нехорошо блестели, – и чтобы я не ходила в караул. Никогда…

– Пошла вон, – равнодушно ответил он.

Она захлопала глазами, потом лицо девушки приобрело свекольный оттенок.

– Что? – зашипела она. – Что ты сказал? Ах ты, козел! Скотина похотливая. Да ты себя в зеркале давно видел? Урод! На коленях ко мне приползешь…

Она ругалась, шипела, плевалась ядом и грозила Виктору немыслимыми карами. Сперва он пропускал ее вопли мимо ушей, потом это стало раздражать.

– Заткнись и проваливай.

Майя затыкаться и уходить не собиралась. Уходить должен был он, причем сразу на тот свет и, желательно, как можно более болезненным способом. Ее крики, должно быть, перебудили весь полк, и Виктор решил, что с него хватит. Неторопливо спустился в землянку, достал из кобуры пистолет, взвел курок.

– Даю тебе пять секунд. Потом пристрелю. – Он смотрел сквозь нее, странный, непонятный и оттого пугающий. И Майя испугалась. Она как-то бочком стала отходить в сторону и вдруг припустила со всех ног. Через несколько секунд он остался один.

Дальнейший день Виктор помнил плохо. Он что-то делал, что-то говорил, но это все проходило мимо сознания, словно происходило не с ним, а с другим, совершенно посторонним человеком. Словно механически управлял самолетом, в бою с немецкими истребителями командовал бездумно, автоматически, за что едва не был сбит – опять спас ведомый. Лишь потом, видя, как из зажженного Рябым «мессера» выпрыгнул темный комочек, что-то шевельнулось в душе. Он развернул самолет в сторону так раздражающей белизны парашюта, довернул, ловя в тонкие линии коллиматора висящее на стропах тело, прикинул упреждение. Дымные штрихи пуль и снарядов проложили в небе короткую дорожку, он скорректировал трассу, показалось, будто мелькнуло что-то розовое, и парашютист словно стал короче. На секунду мелькнуло удовлетворение, и все снова стало на круги своя…

Вечером он не мог найти себе места. То беспрестанно курил, то начинал ходить кругами. На душе было тоскливо и погано. Вся эта война, все и всё вокруг опротивели ему. Он и сам был себе противен. За свою глупость и трусость. За то, что погибла жена. За то, что, проведя в этом времени уже полтора года, так и не сумел его изменить, не сделал ничего хорошего и полезного. Лешка Соломин пытался его разговорить, узнать причину депрессии, но был услан в матерной форме. Остальные стали держаться от комэска-три по-дальше…

…Солнце еще всходило. На горизонте занялась розовая заря; от нависшей над ней черной тучи заря казалась еще алее. Ночью прошел небольшой дождь, и аэродромная трава была усеяна искрящимися дождевыми бусинками. Виктор ночевал под самолетом, на чехлах, и немного продрог. Зато утром стало немного легче. Сон притупил вчерашнее, боль утраты утихла. Потом захлестнула текучка, затем на аэродром прилетели три «Яка» из резерва дивизии, и переживания отошли, сдвинулись на второй план.

Прибывшие самолеты оказались родом из девятого гвардейского и были уже порядком изношены. Виктор облетал все три и остался недоволен. Пришлось в очередной раз, но уже насовсем отбирать машину Острякова. У того был «Як-1Б» из полученных в апреле, он выгодно отличался от остальных малым износом, и Виктор здраво рассудил, что комэск на такой машине всяко навоюет побольше желторотика. Палычу только осталось перерисовать тактический номер на любимые Саблиным «24» и разрисовать фюзеляж россыпью звезд. Делать какие-либо другие рисунки попросту не было времени.

– А она мне говорит: «Что ты делаешь?», а сама, чувствую, дрожит вся… и голову так наклонила, – от приятных воспоминаний глаза капитана Чурикова – командира второй эскадрильи – подернулись маслянистой пленкой.

Низкие тяжелые тучи часто проливались мелким, унылым дождем, прижимали к земле, не давали летать. Непогода резко сократила деятельность авиации. И пока техники в поте лица приводили в порядок поизносившуюся матчасть, летчики, оказавшись не у дел, отдыхали. Собравшись под тентом, травили анекдоты, рассказывали байки.

– А дальше что? – не выдержал Остряков. От услышанного рассказа у него покраснели уши.

– Дальше? – Чуриков снисходительно посмотрел на молодого и поправил пилотку. – Дальше было в подсобке! – Он усмехнулся, показав крупные белые зубы. Высокий, плечистый, со сломанным носом, он больше напоминал боксера-тяжеловеса, чем летчика.

– Что-то ты, Витя, мне не нравишься в последнее время, – негромко, чтобы не слышали сидящие рядом летчики, сказал Иванов, – смурной какой-то.

– Так погода видишь какая? – попробовал отшутиться Виктор.

– Да брось ты, – отмахнулся Иванов, – ты вчера тоже такой был. В себе замкнулся, молчишь, волком смотришь, злобствуешь.

Виктор промолчал.

– Твои болтают, что на «мессеров» стал кидаться, в самое пекло лезть. Ты ведь раньше таким не был, жить надоело? Ладно, сам загнешься, но ребят своих зачем за собой в могилу тянуть?

Саблин и эти вопросы также проигнорировал.

– Это все из-за твоей бывшей? Майи? – Иванов был упрям и если чего-то хотел узнать или услышать, то обычно действовал без сантиментов. – Так было бы из-за чего! Она тебя дерьмом поливает, а ты страдаешь. Забудь как страшный сон.

– Чего вы ко мне пристали? – буркнул Виктор. – Вчера Сашка с Лешкой пытали. С утра Шубин прямо-таки отцом родным стал. Теперь ты…

– Так жалко тебя. Пропадешь ни за грош и еще других за собой потащишь. И было бы из-за чего… Ну вот скажи, на хрена тебе эта блядь? Она вчера перед химиком хвостом крутила. А ты же нашего химика знаешь, он теперь не успокоится…

– При чем здесь Майя? – сдался Виктор. – Я про нее давно забыл. Нахрен. – Подробности личной жизни Майи были ему уже практически неинтересны. Она ушла, не оставив ни впечатлений, ни тоски.

– Вот и отлично. – Иванов посчитал свою миссию практически выполненной и резко повеселел. – Слушай, – видимо, пытаясь развить успех, он зашептал Виктору на ухо, – у меня знакомая в госпитале работает, неподалеку. Хорошая знакомая. У нее подруга есть, тоже хорошая. Давай, как наступление стихнет, в гости сходим. Все будет в лучшем виде, обещаю. Сейчас там делать нечего, у них работы во, – он провел большим пальцем по горлу, – но скоро будет можно.

– Ну хорошо, – вяло согласился Виктор, – сходим.

– Отлично. – Усики Иванова победно приподнялись. – Видишь? Все для тебя? Цени! – Он усмехнулся и потянулся за очередной папиросой. Виктор тоже закурил, размышляя о своем. О смерти жены он никому не говорил, и его мрачное настроение принималось с непониманием. Друзья пытались узнать причину, как-то растормошить, правда, без особого успеха. Их назойливость немного злила. Впрочем, внимание тоже было приятно. Виктор все больше ощущал, что он уже прирос к этому миру, прижился здесь. Что, оказывается, здесь уже есть много людей, которым он дорог…

Облака норовили прижать к земле, сливались впереди в белую муть. Смотреть можно было лишь в стороны, да и там видимость ограничивалась всего парой километров. Что можно найти в таких условиях, было неясно, но приказ есть приказ, и пришлось лететь. Первый вылет, еще с утра, взяв в ведомые Гаджиева, сделал сам Шубин. Теперь пришлось лететь Виктору с Рябченко. Полет проходил погано: в глазах рябили дороги, от непрерывного бокового наблюдения кружило голову, как на карусели. Над районом барражирования погода была не лучше, и он, тихонько матерясь, принялся нарезать круги на высоте метров двести. Выше не позволяла сплошная пелена облачности, ниже земля.

– Репей, Репей, ответьте, – неожиданно раздался голос связистки со станции наведения, – Репей, нас бомбят.

– Наведите, – закричал он, – я не вижу ни хрена.

«Ольха» больше не отвечала, и Виктор принялся нарезать круги, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь. Наконец он разглядел, как что-то мелькнуло восточнее, и он повернул туда. И едва не потерял дар речи, когда увидел, как сбоку, метрах в ста, вынырнул какой-то самолет. Он был необычный – торчали обтекатели шасси, четко выделялись два крыла – биплан, и Виктор даже подумал, что это наш старенький истребитель «И-15». Но на крыльях самолета четко выделялись белые кресты, да и сама машина все же отличалась от старой советской машины.

– Колька, «немец» слева! Бей гада!

Сам он атаковать не смог – враг был слишком близко, и «Як» проскочил его на скорости. Теперь же, оказавшись за хвостом, немец потянул за Саблиным, собираясь пострелять вдогонку. Над кабиной мелькнули трассы, Виктор подумал было уходить в облака – хоть и дистанция с противником стремительно увеличивалась, но шанс получить дурную пулю был очень высок. Мелькание трасс прекратилось, обернувшись, он увидел, что немец вдруг загорелся и свалился на крыло. Рядом мелькнул «Як» – ведомый не промазал.

– Молодец, Рябый, – крикнул он и тут же, заглушая его слова, эфир забила «Ольха».

– Справа, справа еще двое. Ну смотрите же.

И действительно, буквально в каком-то километре набирали высоту два биплана. Виктор кинулся на них. Расстояние было слишком велико, а облака низко, так что первый из противников благополучно растворился в белой мути. Второй немного не успел. Виктор начал стрелять метров с четырехсот, увидел, что вроде попал, но тот тоже скрылся в облаках. Тогда Саблин дал две очереди наобум, примерно по курсу движения. Когда спустя десять секунд прямо перед носом из облаков вывалился вражеский самолет, его удивлению не было предела.

Биплан выпал слишком близко, и вновь атаковать его никак не получалось. Он уже дал команду Кольке добивать подранка, чтобы не ушел, но немец упал сам. Как летел с креном, так и воткнулся в землю, безо всякого пожара, оставив груду обломков с торчащим вертикально, украшенным белым крестом крылом.

Радость от очередной победы быстро улетучилась на обратном пути. Потрусил мелкий дождь. Капли размазывались по фонарю, убирая и без того плохую видимость, облака почти полностью прижались к земле, и лететь приходилось буквально на ощупь. После долгих мытарств Виктор наконец нашел «свою» лесопосадку, но аэродрома все не было. Наконец углядел где-то вдалеке искры сигнальных ракет и только тогда, наведенный по радио, вышел к посадочному «Т». Ему этот полет и посадка обошлись очень дорого, что уж говорить про Рябченко, который в подобной переделке оказался впервые…

Он оставил парашют и реглан, вылез из кабины, потянулся, разминаясь, и только полез за папиросой, как у самолета, взвизгнув тормозами, остановился новенький «Виллис». Из машины довольно ловко выпрыгнул моложавый рослый генерал в темно-синем приталенном кителе и насмешливо уставился на Виктора. Пока Саблин вспоминал, что именно нужно делать, как рядом затормозил «Виллис» комдива, и оттуда буквально посыпался народ. Судя по тому, что за рулем второго «Виллиса» сидел сам комдив, Виктор решил, что этот генерал, видимо, очень большая шишка.

– Товарищ генерал-лейтенант, – так и не подкуренная папироса улетела в траву, и он, вытягивая ногу и пытаясь чеканить шаг по траве, принялся рапортовать, – задание по прикрытию наших войск выполнено. В ходе боя мной и ведомым уничтожено два вражеских штурмовика типа «Хеншель-123». Исполняющий обязанности командира эскадрильи лейтенант Саблин!

– Во как! – усмехнулся генерал, протягивая руку. – Ну что же, поздравляю! – Пожатие у него оказалось неожиданно сильным. – А чего так долго аэродром искал?

– Дождь и низкая облачность. Ориентиров тут поблизости никаких, только эта посадка. А она длинная.

– Ясно, – снова усмехнулся генерал, – давно воюешь? – За его спиной уже успела собраться свита. И там же, на периферии, жались комдив и Шубин. – Твои? – спросил он, считая звезды на фюзеляже «Яка».

– С осени сорок первого! – Генерал Виктору чем-то понравился. – За это время сбил шестнадцать самолетов лично и два в группе. И сегодня еще одного.

– Вот как? – снова сказал генерал и, скользнув взглядом по груди Саблина, удивился. – Почему этот летчик так скудно отмечен? – спросил он, ни к кому не обращаясь.

Виктор увидел, как комдив ткнул Шубина кулаком в бок. Комполка выступил вперед.

– С апреля тута трижды подписывал на товарища Саблина наградные. Однако до сих пор ничего не приходило.

– Разберитесь, – коротко бросил генерал, и высокий рослый майор что-то зачиркал в блокноте.

Вскоре высокое начальство стремительно убыло, оставив на аэродроме нервозность и запоздалый переполох. Потом Шубин увел комдива в свою землянку отпаивать то ли чаем, то ли чем покрепче, и полковая жизнь вновь потекла в привычном русле…

А через день начался ад. Немцы подтянули резервы, удвоили количество своей авиации и перешли в контрнаступление. К этому времени наши армии сумели вклиниться во вражескую оборону на двадцать километров, и по всей длине этого обильно политого кровью прорыва снова завязались тяжелые бои. Земля скрылась за дымом и разрывами, содрогнулась под гусеницами сотен вражеских танков. Небо потемнело от копоти, почернело от «Юнкерсов» и «мессеров». Наши позиции одновременно атаковали до сотни немецких самолетов, и четверкам и восьмеркам советских истребительных патрулей оказалось не под силу справиться с такой ордой. Резко активизировались вражеские асы. Летая парами, они атаковали смело, а иногда даже нагло, нанося сильные неожиданные удары. Снова появились по-тери.

В утреннем бою сильно потрепали вторую эскадрилью, сбили Битмана, истребитель Гаджиева издырявили так, что он еле дотянул до аэродрома. Потом дралась первая эскадрилья – получил ранение лейтенант Бессекирный. Первый вылет третьей эскадрильи тоже не обошелся без потерь. В бою отличился Ильин, подловивший одного фрица на выходе из пикирования, но и немцы в долгу не остались, сильно повредив истребитель Ковтуна. Саше повезло, он отделался легким ранением в руку. Был и плюс – с одного из переданных в полк стареньких истребителей удалось снять передатчик и поставить на Славкину машину. Теперь на шесть исправных «Яков» имелось целых три передатчика.

Получая задачу на второй боевой вылет, Виктор не сомневался, что снова будет тяжелый бой…

– Дед, срочно к Степановке, там до тридцати «Ю-87» и десяти «Ме-109», – связистка из станции наведения сумела прорваться в гомонящий эфир и теперь тараторила, наплевав на все коды. – Высота тысяча пятьсот.

– Группа, разворот вправо на девяносто. Смотрим! – У Виктора внизу живота появился противный холодный комок. Имеющихся под его командованием шести истребителей было явно мало для разгона такой банды.

Он увидел кружащуюся в сером от дыма и пыли небе карусель «Юнкерсов». Периодически один из бомбардировщиков пикировал к земле, и там расцветал очередной куст разрыва, а самолет вновь устремлялся вверх. К «карусели» подходила еще одна девятка бомбардировщиков, выше, словно голодные акулы, рыскали четверки «Мессершмиттов».

– Атакуем! – Он мысленно перекрестился и повел группу в атаку на «лаптежников» прямо в лоб. – Двадцать второй, лезь вверх, будешь нам хвосты чистить.

Силуэты «Юнкерсов» росли в прицеле. Виктор обстрелял один из них, трасса уткнулась в расписанный разноцветными пятнами фюзеляж бомбардировщика. Обернувшись, он увидел, как приотставший ведомый длинной очередью добивает противника. Дальше думать стало некогда. Они проскочили «лаптежников» и тут же пошли в боевой разворот.

– Дед, Дед, – в эфире раздался взволнованный голос Ларина, – за вами худые тянут. Атакую.

В глазах потемнело от перегрузки, но Виктор увидел, как на фоне солнца мелькнули силуэты пары «Яков». Сопровождавшие бомбардировщиков «мессера» проморгали атаку саблинской четверки и теперь, с набором высоты, разворачивались, заходя Виктору в хвост. Атакованные сверху парой Ларина, они смешались, и этим надо было срочно пользоваться.

– Разворот! Атакуем! Двадцать второй, не зевай. Бей, и снова вверх. После атаки курс сто двадцать. – Виктор торопился, бой ни в коем случае нельзя было затягивать.

«Мессера», не ожидавшие такого поворота событий, рванули к земле, уходя пикированием. Ниже под крылом пронеслась группа «Юнкерсов», сквозь серую дымку на светлом фоне выгоревшей травы проступило клубящееся ярко-оранжевое пламя, скрывающееся в черных клубах дыма, видимо, один из бомбардировщиков все-таки упал. Откуда-то сверху появилась еще одна четверка вражеских истребителей, нацелилась на пару Ильина.

– Двадцатый, на вас сверху заходят. Двадцать второй, отбей! Двадцатый, не молчи. – Виктор довернул свой «Як», заходя «мессерам» наперерез. Увидел, как Ильин заложил вираж, уклоняясь от атаки, как Никифоров почему-то замешкался, и вражеская очередь хлестнула по его «Яку».

«Мессера» сразу же потянули вверх, но попали под Ларина. В этот раз Вячеслав не промахнулся, и один из противников задымил продырявленным мотором. Потом слева появилась еще пара врагов, пришлось отражать новую атаку уже на одинокого Ильина. Затем они насели на Ларина, но тут уже помог Ильин. Потом как-то внезапно все кончилось. Немецкие истребители куда-то пропали, бомбардировщики тоже, в небе осталась только пятерка «Яков».

– Дед, хорошая работа, – снова вылезла в эфир «Ольха». – Подтверждаю падение трех самолетов.

«Трех, – подумал Виктор, – видимо, третьим и был Никифоров». Бой хоть и был недолгий, но сильно вымотал. Хотелось поскорее закончить патрулирование и вернуться на аэродром. Постоять под душем, выпить холодного компота. Вместо компота на горизонте замаячило звено вражеских истребителей. Впереди ожидалась новая драка…

Наконец родной аэродром. Мотор выключен, было слышно, как он потрескивает, натрудившийся за время полета. Рукавом гимнастерки – до кармана под лямками парашюта не дотянуться – он вытер со лба пот и стал неторопливо расстегивать карабины. Палыч уже забрался на крыло и озабоченно всматривался сквозь стекло фонаря.

– Пощипали? – Голос техника звучал встревоженно.

– Никифорова сбили, – Виктор не чувствовал ничего, кроме усталости, – мы их, они нас…

Летчики собирались у самолета комэска. Рябченко распирало от радости, видимо, перед глазами все еще стоял горящий «Юнкерс». Ильин хмурился и кусал губы.

– Что с Никифоровым? – Виктор решил, что этот вопрос наиболее важный. – Лейтенант Ильин, что с вашим ведомым? Почему я вас в бою не слышал?

– Сбили, – у Ильина тряслись руки, – я видел, как он падал. А радио… сейчас из кабины вылез, а у меня антенна отстрелена. Когда бомбардировщиков атаковали, в меня несколько раз попали. Видимо, тогда…

– Может, жив? – у Виктора комок подошел к горлу. – Я сейчас на доклад, а вы пишите рапорта. Потом бой разберем. Ошибок много…

Вечером болела голова, плечи словно налились свинцом. За день он сделал еще два вылета, и все они прошли с боями. Жутко хотелось спать. Копившаяся все эти дни усталость, казалось, заполнила все тело. Летчики рассаживались на ужин молча. Веселые перекуры и травля баланды, как постоянно было раньше, сошли на нет. Все осунулись, посерели, стали злыми, нервными. Вечером сбили Абрамова – одного из молодых летчиков недавнего пополнения. Истребитель Острякова в бою изувечили так, что после посадки самолет просто сложился пополам, задрав вверх не только мотор с винтом, но и хвост. Хорошо еще, что летчик не пострадал. От этих потерь хотелось выть волком. Нехитрая арифметика показывала, что еще пара дней подобных боев – и от полка просто ничего не останется…

Утром Виктор шел на КП, как на казнь. Тело ломило, и желание было только одно – чтобы все это поскорей кончилось. Собравшиеся летчики выглядели не лучше: мрачные, взъерошенные, апатичные, похудевшие. К командному пункту сходились, словно старые деды, медленно, нехотя. Шубин почему-то задерживался, и это действовало на нервы. Летчики молча курили, настороженно посматривая на полог штабной палатки, угрюмо молчали.

– Собрались тута, – Шубин осмотрел построившихся при его появлении летчиков, нахмурился. – Что за внешний вид? – вдруг закричал он. – Вы кто? Вы не советские соколы, вы биндюжники из Пропойска. Саблин, что это за козлячья борода? За старое взялся?

Виктор оторопел. Еще вчера командиру не было никакого дела до внешнего вида пилотов. Лишь бы летали. С чего это вдруг сегодня очнулся? Когда себя в порядок приводить, если едва глаза продрал, уже бежишь к самолету. Здесь же и ешь и отдыхаешь. Да и нет у него никакой бороды, лишь утром не побрился…

– Чего это тута носы повесили? Причем не только носы! – Комполка бросил Саблина, перейдя к общим вопросам. – Вон девки полковые уже в сторону чумазиков из БАО смотрят, говорят, с вас толку нет… Вы же элита, мать-перемать, летчики-истребители, а ползаете тута беременными тараканами.

Командирский спич пропадал втуне, и Шубин сам это понял.

– Товарищи командиры, даю вам десять минут, чтобы привести себя в порядок. Потом будет осмотр внешнего вида. Я понимаю тута бои, тяжело… но это не повод выглядеть как… – Он запнулся подыскивая наиболее подходящий эпитет, не нашел и разразился матерной тирадой. – Через час вылет, – продолжил комполка, – будем прикрывать передний край. Поведу я!

Снова заблестел на солнце своими бесчисленными изгибами Миус, проплывали под крылом высоты правого берега, низины и балки левого. С немецкой стороны периодически постреливали зенитки, но вяло и неприцельно, снаряды рвались далеко в стороне. Показалась пара «мессеров», принялась заходить от солнца, но Гаджиев в прикрывающей паре был начеку, и, поняв, что тут ничего не светит, немцы отошли.

За прошедшие сутки линия фронта изменилась кардинально: наши войска ночью отошли обратно за реку, оставив доставшийся такой огромной ценой плацдарм. На местах боев застыли недвижимые коробочки сгоревших танков, темнела разбитая и брошенная техника. Немецкие войска торопливо восстанавливали разрушенные позиции, сверху отлично было видно сотни занятых на этих работах людей. По дорогам кое-где вновь пылили колонны, но теперь они уже отходили в неприятельский тыл. Были ли это отходящие войска или немцы гнали наших пленных, Виктор не знал. Он только сейчас понял, что все уже кончилось. Что дикое напряжение и тяжелые бои последних дней остались позади, и впереди ожидает короткая передышка.

Глава 4

В тылу, на расположенном неподалеку от Зимовников аэродроме, была тишь и благодать. Оставшиеся самолеты распихали по капонирам, замаскировали, выставили охрану. Личный состав стал обживать землянки, заселять уцелевшие флигели и дома. Начался отдых, и он Виктору не понравился. Вместе с отдыхом навалилось странное отупение. Предоставленный сам себе, он слонялся по расположению, не зная, чем заняться. Потом, свалив обязанности комэска на Литвинова, пошел на рыбалку, но удочку так и не забросил, а все сидел на поваленном дереве, на берегу мутноватой речушки и задумчиво ковырял прутком мокрую глину. Сидел долго. В голове роились предположения, возникали гипотезы, строились логические цепочки – он, который уже раз, размышлял о том, кто и зачем запихал его в эту мясорубку. Иногда казалось, что еще немного – и решение будет найдено и все станет простым и понятным. Вот только время шло, а решение не находилось: он до сих пор знал о случившемся не больше, чем в тот ноябрьский день сорок первого года, в день попадания.

Гипотез, разной степени бредовости, были тысячи. Но все они не стоили ровным счетом ничего. Смысл этого безумного эксперимента, где пряником была его удача, а кнутом увечья и гибель ставших близкими ему людей, ускользал. И был ли эксперимент? Может, все эти воспоминания о будущем не более чем бред воспаленного сознания? Ответов не было.

Он сидел и бездумно рисовал на песке кружочки с треугольниками и квадратиками, соединял их линиями в различных комбинациях, так и этак. Фигура не выходила. Солнце уже стало клониться к горизонту, а он все сидел и рисовал. Лишь когда от воды потянуло запахом болота и налетела орда комаров, Виктор бросил свое занятие. Сидеть и гадать было бессмысленно. Он затоптал исписанный схемами берег и, ссутулившись, медленно побрел в расположение. Хотелось напиться, и он не видел ни одной причины, этому препятствующей…

В штабе было душно и накурено. Все полковое начальство, включая комэсков и их замов, набилось как сельди в бочку, занимаясь чистой воды бюрократией. Две недели боев, потери, победы – все это влекло за собой целый вал документации, который теперь нужно было надлежаще, согласно правилам делопроизводства, оформить. Скрипели карандаши, стучала пишмашинка, мозги закипали. Бесчисленные акты, заявки, отчеты. И это все на больную голову. Вчера в полку поминали павших, радовались, что сами остались живы. В итоге перегаром несло практически от всех. Таня, наверное, единственная из присутствующих, кто накануне остался трезвым, стоически терпела и морщила носик. Жаловаться ей было некому – даже Шубин, в распитии не замеченный, имел помятый вид и постоянно хлебал воду, захватив единственный графин в единоличное пользование.

Из-за табачного дыма слезились глаза, строчки расплывались, а буквы скакали перед глазами. Бумажка сменяла бумажку, пальцы уже онемели, а конца и края работе не было видно.

– Чего приуныл, командир? – Литвинов с грохотом поставил точку и отложил очередной документ в сторону. – В бою-то оно проще, да?

Виктор только мрачно усмехнулся.

– Год назад Игорь погиб, – почему-то вспомнил Литвинов, – ты как-то рассказывал. Он же где-то здесь похоронен, неподалеку? Может, как-нибудь съездим?

Виктор смутился. Он считал Игоря своим другом и чуть ли не братом. И помнить, когда тот погиб и о том, что нужно проведать его могилу, должен был он, а не Сашка.

– Можно, конечно. А чего это ты вспомнил?

– А как я забуду? – грустно усмехнулся Литвинов. – Когда он мне надежду подарил своим письмом, что можно без ног летать. Я уже думал, жизнь окончилась… а тут такое. Это я уже потом про Сорокина услышал да тут про Кузьмина узнал…

– Отставить разговорчики! – Шубин проявил командирскую бдительность. – Работать надо, а не языками чесать. Бабки тута, базарные…

…Вылетели они на другой день. Шубин не стал отказывать просьбе, и ближе к обеду «У-2» устремился на юг, чтобы через час с небольшим приземлиться на бывшем аэродроме, вновь обратившемся в луг.

Место оказалось обжитым. Там, где раньше жил летный состав, теперь белели выгоревшие на солнце палатки, выделялись горбыли землянок. Сверху был хорошо виден вытоптанный прямоугольник плаца, накатанные дороги, сеть тропинок. О том, что здесь когда-то стоял авиационный полк, не напоминало уже ничего. Через когда-то летное поле теперь пролегала одна из дорог, а бывшая роща уменьшилась едва ли не втрое.

Могила Игоря заросла бурьяном и осела, оставив едва видимый бугорок, фанерная пирамида со звездой была кем-то повалена и сломана. Могилы остальных, погибших при штурмовке аэродрома, выглядели ничуть не лучше. Пришлось возвращаться к самолету за специально захваченными инструментами, отсыпать холмики, ремонтировать. Виктор срезал дерн лопатой, а самого душила злоба – если бы они не прилетели, то через несколько лет от этих захоронений не осталось бы и следа. Остатки какой-нибудь колхоз распахал бы по весне, и все.

Справились быстро, приведя могилы в порядок. После уселись неподалеку, и Саблин достал из кармана трофейную флягу с водкой. Солнце стало клониться к горизонту, тень от рощи уже достигла кладбища, пахло пылью, примятой травой и землей. Они сидели молча, лишь передавали друг другу флягу. Настроение у Виктора от выпивки испортилось: напала черная меланхолия, в голове были каша и сумбур, в душе пустота.

– Вить, – спросил вдруг Литвинов, – а ты чем после войны заниматься будешь?

– После войны? – удивился Саблин. – А чего это тебя так заинтересовало?

– Просто. Настроение такое.

Виктор выплюнул изжеванную травинку, задумался.

– Не знаю, – наконец ответил он. – Я как-то и не думал даже. Есть мнение, что я до конца не доживу, так что трахаться со всем этим придется вам.

– Почему это не доживешь? – удивился Сашка. – Ты вроде раньше фаталистом не был. И почему это сразу… трахаться?

– Этой войны еще на пару лет хватит. А выжить для меня слишком роскошно. Да и незачем.

– Как незачем, – оторопел Сашка, – а жену повидать не хочешь?

Виктор промолчал. Молчал довольно долго, потом потянулся за папиросами. В пустом желудке плескалась водка, но настроения отнюдь не улучшала, табачный дым щекотал горло, а в голове по-прежнему была каша. Он пожевал губами, посмотрел вдаль. В небе, высматривая добычу, парил орел, ветер шелестел травами, все было как обычно. Можно было рассказывать Литвинову про будущее, можно и не рассказывать. В этой степи от этого ничего бы не изменилось.

– Надоело все, – буркнул он наконец. – Тебе легче, ты в светлое будущее веришь. А я… надоело… – Он замолчал.

На дороге появилось пыльное облако, послышался топот сапог, и показалась воинская колонна. Видимо, обитатели близрасположенного лагеря возвращались с учений: все красноармейцы были с оружием и в походной амуниции. Саблин с Литвиновым молча наблюдали за ползущей в каком-то десятке метров человеческой гусеницей. Бойцов было много, они шли и шли, равнодушно поглядывая на сидящих летчиков. Виктор начал закипать.

– Хоть бы одна сука, – закричал он, – могилу поправила. Каждый день тут ходите.

Красноармейцы удивленно на него косились, но ничего не отвечали. Колонна невозмутимо пылила мимо.

– Вы так же лежать будете, – добавил он в неуемном бешенстве, – по воронкам, блядь.

Колонна прошла, а Виктора все еще трясло.

– Всем все по хрен, – хрипел он Литвинову, – никому дела нет. Ведь у самой дороги, не могли не видеть. Одного бойца послать, чтобы поправил, тут работы на пару часов. Не доходит сейчас, все некогда! Потом удивляться начнем, когда внуки станут орденами торговать…

– Что? – удивленно заморгал Сашка. – Какими орденами?

– Советскими, – Виктор понял, что наговорил лишнего, но остановиться не смог, – боевыми.

– Ты ерунды не говори, – убежденно ответил Литвинов, – невозможно такое. А вот с могилами безобразие, конечно. Надо рапорт написать, показать все…

– Херня это все, – Виктор обреченно махнул рукой, – рапорты, срапорты, ордена… бесполезная херня.

– С тобой все в порядке? – Сашка выглядел ошарашенным. – Что-то из тебя прямо злоба прет. Может, к Синицыну сходишь?

– Полетели домой. – Виктор тяжело поднялся. – Ты не обращай внимания, это у меня пройдет. Устал сильно. Отлежусь, отосплюсь – и пройдет.

Литвинов недоверчиво покачал головой и принялся собирать инструменты. К этому разговору они больше не возвращались.

На четвертый день безделья что-то наконец забрезжило. Шубин вернулся от начальства злобный: зачем-то наорал на дежурного, поговорив по телефону с дивизией, грохнул трубкой об аппарат так, что треск, должно быть, слышали даже на улице. Полковые сплетники замерли в ожидании…

До этого слухи ходили самые разные. Кто-то говорил, что полк теперь переведут на Дальний Восток. Почему именно на Дальний Восток, а главное, зачем, никто не знал, но болтали. Куда больше говорили, что никто никого переводить не будет, а вот переучить на новую матчасть – это запросто. В качестве матчасти указывались американские истребители «Аэрокобра». Эта версия считалась самой вероятной, и в ее пользу приводили девятый гвардейский полк, который две недели назад на этом же аэродроме переучился на «Аэрокобры». А еще в качестве железобетонного доказательства приводили в пример кожаную куртку Иванова. Куртка была заокеанская, коричневая, теплая и очень модная. Знающие люди при виде ее только восторженно цокали языками и соглашались, что, да, теперь только «Аэрокобра». Один только Тарасов, ведомый Гаджиева, всем рассказывал, что переучивать будут на «ЛаГГи». Что он узнал (по большому секрету), что завод, делавший «Яки», разбомбили, а «Кобр» на всех не хватит, а значит, только «ЛаГГи». И «ЛаГГов» этих уже много-много, и соседняя армия на них уже вся летает…

Но Тарасову не верили. Во-первых, он уже приобрел сомнительный статус полкового выдумщика и враля, а во-вторых, про «ЛаГГи» ходили нелицеприятные слухи, поэтому пересаживаться на тяжелый деревянный истребитель никто не хотел.

Такие слухи и спекуляции лихорадили полк добрых три дня. Пока наконец злобный Шубин не вернулся от начальства и не собрал совещание…

– Приперся тута, – приветствовал он пришедшего последним Виктора, – ну, садись. – Командир обвел взглядом собравшихся в тесном кабинете командиров эскадрилий и начальников служб и хмуро буркнул: – У меня новость тута. А для Саблина две.

Виктор насторожился.

– Приказом командующего, – комполка порылся в лежащих на столе бумагах и огорченно вздохнул, – лейтенант Саблин утвержден командиром третьей эскадрильи. Поздравляю… – Это «поздравляю» прозвучало неестественно уныло. – А еще, уже другим приказом, товарищу Саблину присвоено воинское звание старший лейтенант. – Присутствующие радостно загудели, Шубин зло усмехнулся. – Ну и третье тута, – совсем нехорошо улыбаясь, сказал он, – будем переучиваться на новую матчасть… – Он снова обвел помещение недобрым взглядом и тихо добавил: – Сроку нам дали двадцать дней…

В кабинете наступила тишина, было слышно, как летает муха. Все прикидывали объем работы и потихоньку впадали в уныние. Короткому, но приятному периоду ничегонеделанья, похоже, пришел конец.

– Оставшиеся самолеты привести в порядок, – продолжил командир, – передадим их в шестьсот одиннадцатый полк. Занятия тута начнутся уже завтра. Самолеты начнут поступать тоже завтра. На днях ожидается пополнение, за время переучивания должны ввести их в строй. Работы тута предстоит много. Так что… заканчиваем с курортной жизнью. Личный состав должен не водку пьянствовать, а, как говорит наш новоявленный комэск, шуршать как электровеник… Всем тута ясно? Тогда через час снова все ко мне со своими соображениями.

К процессу приступили на следующий день после приказа. Откуда-то приехал инструктор – старший техник, и в тот же день начались теоретические занятия у техсостава и летчиков. Через неделю – сдача зачетов: на знание материальной части истребителя «Ла-5» с мотором «М-82Ф», вооружения, радиостанции «РСИ-4». Учебные полеты начались на знакомом по летной школе «УТИ-4» – двухместной модификации устаревшего истребителя «И-16». «Утят» было три, они были древние, как дерьмо мамонта, с немного переделанной кабиной и намертво законтренными в выпущенном положении шасси. Оказалось, что курсантские навыки изрядно подзабыты. В первых вылетах после легкого, послушного «Яка» «ишак» показался сволочной и непредсказуемой скотиной. При взлете и посадке он упорно норовил съехать с полосы, отчаянно козлил при малейшем превышении скорости, его вечно тянуло влево. Летчики матерились, и первоначальные восторги по поводу переучивания поутихли.

Инструктор, невысокий, шклявый парень, прилетевший из второго запасного, только подливал масла в огонь. Он нудным и гнусавым голосом рассказывал страшилки про сложные и тяжелые в управлении истребители «Ла-5» и смачно живописал все виденные с ними катастрофы. Стращал, что без четырех десятков пробежек по полосе никого в полет не выпустит, что треть самолетов неминуемо поломают разные неумехи. По счастью, нудеж задохлика продолжался недолго. Он объелся поздних абрикосов и выбыл из строя с жесточайшим поносом. Очень своевременно. В противном случае ему неминуемо проредили бы зубы, причем желающим пришлось бы становиться в очередь.

Новый инструктор появился через день. Он был высокий, глыбообразного вида, с крупным, грубым, словно вытесанным топором лицом и длинными руками-лопатами. Виктор подумал, что если надумают этого инструктора бить, пусть даже сразу всем полком, то лично он не пойдет. Потому как страшно. Дядька выглядел, словно богатырь из русских легенд. Оставалось удивляться, как он умудряется помещаться в тесной кабине истребителя.

– Старший лейтенант Улитка, – прогудел инструктор, и бас его здорово напоминал паровозный гудок. – Ну что, начнем летать?

Летать начали, благо инструктор не просто так появился, а прилетел, перегнав в полк первый «Ла-5». И процесс переобучения пошел по полной.

…Заруливать на стоянку было сущим кошмаром. Широкий капот истребителя совершенно закрывал обзор вперед, приходилось ехать змейкой да ориентироваться на сигналы Палыча. Наконец, повинуясь жесту техника, Виктор затормозил, перекрыл кран, выключил зажигание. Винт замер, и он принялся отстегиваться от ремней. Под регланом все было мокрым от пота, в кабине нового истребителя оказалось неприятно жарко, словно в сауне. Все это вместе с летней жарой превратило вылет в натуральную душегубку.

– С легким паром. – Соломин ухмыльнулся, глядя на мокрого, взъерошенного Виктора. – Чего-то ты выглядишь неважно. В бане был?

На новом самолете Виктор вылетел вторым, после Шубина, и все сильно интересовались его впечатлениями.

– На тебя посмотрю, – огрызнулся Саблин, скидывая реглан и гимнастерку. – Одно скажу, что не «Як». Другой самолет, сильно другой. Но ничего, привыкнем.

– Щас проверим! – Соломин смеялся, но видно было, что он немного нервничает. – Давай, не задерживай, сейчас моя очередь летать. Когда на один самолет столько желающих, клювом щелкать не стоит…

Улитка оказался хорошим инструктором, и с ним все пошло как-то быстрее. Учебные самолеты если и простаивали, то только для ремонта и обслуживания: летная смена в полку начиналась с рассветом и заканчивалась поздним вечером. Все это перемежалось с занятиями по тактике, радиосвязи, политической учебой. Полк буквально был в мыле от выпавших нагрузок.

Новые истребители прибыли через три дня. Их было мало, всего семнадцать штук, остальные почему-то задерживались. Облетывали самолеты Шубин с комэсками, и Виктор имел возможность присмотреть себе отличный аппарат. От прочих выбранная им машина отличалась более мощным мотором с системой непосредственного впрыска и, соответственно, большей скоростью и лучшей скороподъемностью. Плохо было, что таких машин среди полученных было меньшинство – пять штук. Остальные истребители были с простыми, пусть и форсированными, но карбюраторными моторами. По привычке он приказал нарисовать на самолете прежний тактический номер, борт расписали звездами побед, а вот с повторением русалки вышла незадача. Дивизионный замполит грудью лег за девственную чистоту морального облика самолета комэска-три и прямо запретил Саблину подобные художества. Учитывая, что Виктора на днях приняли кандидатом в члены ВКП(б), то с мыслями о голых женских бюстах на фюзеляже пришлось попрощаться. Впрочем, у него было множество других идей, не было только времени на реализацию…

В эскадрилье прошли кадровые перестановки: Ильина и Ларина назначили командирами звеньев, причем Ильина перевели в первую эскадрилью вместо попавшего в госпиталь Бессикирного. Уходя, он забрал с собой ведомого – Ковтуна. Славка же отмечал новую должность, снова находясь под арестом. Шубина от вида этого подчиненного корежило, но все понимали, отчего Ларин все еще в полку и почему он получил звено. Впрочем, по уровню летного мастерства он уже должен быть если не комэском, то замом точно. Но вот слишком живой характер и склонность к авантюрам портили карьеру.

Перемещений и назначений было много. Должность штурмана третьей эскадрильи занял Литвинов. Недавний приказ ликвидировал должности замполитов эскадрилий, но Сашке удалось остаться в полку, переквалифицировавшись, как он говорил: «Из замов в замы». Иванов стал начальником ВСС, на его должность приехал «варяг» – капитан Щеглов. Новый комэск до этого работал в тылу, облетывал выпускаемые Саратовским заводом самолеты. Потом каким-то образом отпросился на фронт и, после короткой стажировки в другой дивизии, попал в сто двенадцатый. Щеглов обладал солидным налетом, но крайне малым боевым опытом. И совсем не имели боевого опыта недавно выпущенные из летной школы и прибывшие в полк младшие лейтенанты. Четверо из них попали в третью эскадрилью. Новички были совершенно разные и внешне, и по характеру, но их всех нужно было учить: вдалбливать в головы науку выживать. Рябченко наконец-то стал ведущим – старшим летчиком, он теперь ходил по аэродрому с важным, деловым видом. Поблескивая недавно полученным орденом Отечественной войны, покрикивал уже на своего ведомого. С ним стал летать Ленька Самойлов – высокий, худой, никогда не унывающий одессит. Виктор забрал себе в ведомые Острякова, Ларину достался Михаил Камошня, мелкий конопатый младлей родом откуда-то из-под Воронежа. Недавно возвратившийся из госпиталя уже младлеем Кот стал летать с Осиповым, мрачным, крепким тамбовцем, а новый штурман Литвинов – с дагестанцем Асланом Усмановым. Все должности в эскадрилье были расписаны, оставалось только слетать это разношерстное воинство, сделать из него сплоченную боевую единицу…

– А теперь отвлечемся от тактики, поговорим по общим вопросам. – Виктор вытер исписанную мелом школьную доску, повернулся к аудитории. Младшие лейтенанты смотрели на него немного устало: теорией их успели досыта накормить еще в школе. Примостившийся на задней парте Щеглов посматривал, как обычно, с интересом. Капитан на эти занятия стал ходить добровольно, и это пошло всем на пользу. Хоть в вопросах тактики он разбирался все еще слабо, но летный опыт имел богатейший.

– Разберем ситуацию, когда вы остались одни, без ведущего. К сожалению, это очень частый случай в практике молодых летчиков. И зачастую очень печальный. Примеры приведу после. Итак, вы остались в небе одни. Что делать?

Аудитория затихла. Молодежь, уже наученная, что не все, что им преподавали в авиашколе, оказывается правильным и нужным на фронте, молчала, предпочитая получать уже готовые ответы.

– Восстановить ориентировку, – засмеялся с задней парты Щеглов.

– Разрешите, – в дверь протиснулся молоденький красноармеец, – товарищ старший лейтенант, вас срочно вызывает командир.

На лицах младлеев при виде такого нарушения устава нарисовался праведный гнев. Виктор только усмехнулся.

– К сожалению, вынужден вас покинуть. Товарищ капитан, может быть, продолжите занятие, как быстро восстановить ориентировку на местности? Для закрепления навыков…

Из землянки командира доносились громкие голоса. Войдя в помещение, Виктор сначала увидел широченную спину, подполковничьи погоны и короткий ежик присыпанных сединой волос. Из-за спины выглядывал весело скалящийся Шубин.

– Старший лейтенант Саблин по вашему приказанию прибыл, – отрапортовал Виктор.

Незнакомый подполковник повернулся, и улыбка у Виктора растянулась от уха до уха. Перед ним стоял Дорохов, его второй командир.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – гаркнул во всю мощь Виктор.

– Эк как оглушил, – сказал Дорохов, распахивая объятья…

…Было уже за полночь. Галка убрала со стола, оставив лишь немудреную закусь, а три человека сидели и вспоминали: кто выжил, кто пропал без вести, а кого война забрала совсем. Последних было много.

– Тебя сбили, а потом, через день, ранило Турчанинова, – Дорохов говорил медленно, с расстановкой, – его доктор в госпиталь отвез, а там ты лежишь. Я тогда механика твоего отправил, чтобы он вещи и документы передал. А потом… – он обреченно махнул рукой, – от полка осталось четыре самолета, и нам дали приказ эвакуироваться за Волгу. Вся армия на Кавказ, а мы за Волгу. Там пополнение дали – вышла сборная солянка. Летчики прямо с самолетами из других полков прибывали. Разбитых. И опять в мясорубку, уже под Сталинград. Четыре «ЛаГГа» и шесть «Яков». – Он мрачно усмехнулся. – Сожгли нас за четыре дня. Двое всего и осталось, я и Лукьянов. Я раненый, – Дорохов показал правую руку, ее кисть пересекал багровый рубец, – а его сильно побило при посадке. В общем, мы в госпиталь, полк расформировали. Вот так вот… А сейчас я в армии, инспектор по технике пилотирования. Буду вас проверять…

Они замолчали. Комната утопала в клубах табачного дыма. Он маскировал собеседников, лишь мерцающие в полумраке огни папирос показывали, кто где.

– Димка, – вдруг сказал Дорохов, – а чего это ты комэску своему награды зажимаешь? Ты же сам говорил, что он почти два десятка насшибал, а орденов не добавилось. Даже то, что положено, не дал. Пьет?

– Не понял? – удивился Шубин. – Ты о чем?

– На Саблина же орден еще в августе сорок второго пришел, за таран. Знамя! Я его лично в пакет с его документами вместе с приказом вкладывал, когда дела сдавал. В личное дело, правда, записать не успел, не до того было. – Дорохов качнул изуродованной кистью.

– Та-ак, – нехорошо ощерился Шубин. – Тута у меня кто-то допрыгался. Ой, как допрыгался… Навскидку, один приказ уже сейчас вспоминаю… Ох пришью я ему, ох пришью тута…

– Это ты про начштаба? – спросил Дорохов. – Говорят, у вас с ним особые отношения…

– Хана тузику, – командир кровожадно усмехнулся, – попил кровушки, а теперь моя очередь! Лишь бы ошибки не было. С утра и займусь!

– Я что-то не понимаю, – захлопал глазами Виктор.

– Да все просто, – пояснил комполка. – Твое личное дело я не смотрел, зачем? Я тебя и так знаю как облупленного. А кроме меня, вскрывать мог только Прутков. Значит, орден у него тута.

– Да как-то это мелко. И подло, – удивился Виктор.

– Ты плохо знаешь нашего начштаба, – ухмыльнулся командир, – но теперь-то эта падла плюгавая допрыгалась…

Последующий шторм, пронесшийся по штабу и полку, Виктора практически не зацепил. Ну не считать же две беседы с милой девушкой-прокурором за серьезное беспокойство. Проблемы переучивания волновали гораздо сильнее. Тут уж точно нужно было хвататься за голову: скудный лимит бензина, сильно урезанный моторесурс, частые поломки и отсутствующие запчасти. Аварии его эскадрилью пока миновали, но и без них хорошего было мало…

…– Наш уголок нам никогда не тесен, когда ты в нем, то в нем цветет весна… – Битый фронтовой жизнью патефон потрескивал, шипел, и разобрать слова песни было непросто. Однако это никого особо не интересовало: музыка щедро разливалась в стенах зала, все танцевали. Кружились пары, блестели ордена и погоны, выделялись редкие гражданские платья, мелькали лица. Школьный актовый зал оказался забит народом – афиша, извещавшая о том, что после кинофильма будут танцы, висела целый день, и мало кто в полку про это не знал.

– Ну, какая программа на сегодня? – хохотнул Литвинов. – Еще по сотке и спать?

Они с Саблиным, специально в этот вечер нарядившись в новенькую, только неделю назад выданную форму с золотыми погонами, сидели на деревянных лавках, расставленных вдоль стен в процессе превращения кинозала в танцплощадку. Таких сидельцев было довольно много. Некоторые приходили на танцы, чтобы просто поглазеть на танцующих, некоторые стеснялись, некоторые кого-то ждали. Народу – и кавалеров, и дам было в достатке.

– Мне летать завтра, – ответил Виктор, – так что обойдусь.

– О, гляди, и эта тут. Следователь. Вика которая…

Из пропажи ордена Шубин раздул против начштаба целое дело. Виктор не знал подробностей, но уже через два дня после разговора с Дороховым в полк прибыли два следователя. Они навели страху, взбаламутив тихое болото штаба, откопав и мелкие грешки, и крупные недочеты. Прутков исчез из полка через день, а на другое утро, на построении, комдив торжественно вручил Саблину орден Боевого Красного Знамени. Орден за протараненный больше года назад «Ю-87».

И вот теперь один из следователей объявился на танцах – высокая симпатичная девушка в военной форме, с видом случайно оказавшейся в припортовом кабаке принцессы, подпирала стену. В полумраке поблескивали ее узкие серебристые погоны. Младший лейтенант юстиции, попавшая на фронт сразу после окончания годичных курсов. Виктора допрашивала именно она.

– Пойти что ли, ее потанцевать. – Виктор выбросил окурок. – Саш, ну как, выгляжу ли я орлом?

– Ну пойди, – Литвинов фыркнул, – правда она только какого-то гвардейца уже завернула. Так что вас, мсье, боюсь, ждет та же участь.

Сашка ошибся, Вика приглашение Виктора приняла. Правда, вид у нее при этом был такой, словно она делает ему величайшее одолжение. Саблина это немного задело.

Они закружились в полумраке зала.

– Ну и как протекает расследование? – спросил он, чтобы не молчать. – Я тут вроде как пострадавший, могу знать?

– Уже никак, – на ее лице промелькнула гримаса неудовольствия. – И вообще, это секрет.

– Да? Надо завтра в дивизию сходить, – усмехнулся Саблин, – мне там все секреты рас-скажут.

– Закончено следствие, – выдавила она, – дело закрыто.

– Закрыто? – удивился Виктор. – Я поэтому не наблюдаю больше начштаба в полку?

– Следствие закончено, – повторила Вика. – Вообще, – она неожиданно воодушевилась, – это дело было очень примечательное. Редкое. Такие страсти, прямо как у Шекспира. И любовь, и ревность, и ненависть. И все это у нас на фронте, в простом полку…

– Вот уж чего не надо, – открестился Виктор, – если мне не изменяет память, то у Вильяма нашего у Шекспира итогом любви двух малолетних сопляков стала смерть четырех человек. Только этого нам и не хватало…

– Оказывается, вы не только хороший летчик, но и литературовед? – Вика засмеялась. – Жаль только, что танцы, по всей видимости, не входят в круг ваших интересов. Но вообще интересная трактовка. Прутков действительно заявлял, что вы пытались его убить ножом. Правда вот Соболева, его племянница, это опровергает. Так что по Шекспиру не получилось. Я вот только не поняла, у вас и вправду с ней роман был?

– Давно. – Виктор помрачнел.

– Ладно. – Было видно, что Вике хочется вытянуть из Виктора подробности, но сдерживается. – Вам скажу, все равно узнаете. Прутков действительно совершил преступление, но, к счастью для него, ущерб от этого преступления был минимальный. В общем, ситуация сложилась странная, долго не знали, что делать. В итоге результаты следствия довели до командарма, тот решил дело в трибунал не передавать, наказал своей властью, и его перевели куда-то в пехоту.

– Дела, – Саблин задумчиво покачал головой, – вот же козлина. Я ведь ему ничего плохого не сделал, вообще… А он взъелся, орден украл. Ну и сам себе виноват.

– Ну, там не только Прутков, – продолжила Вика, – командиру вашему, как его? Шубину, кажется, выговор объявили, начальника строевого тоже наказали.

– Это все ерунда, – усмехнулся Виктор. – У вас, кстати, все дела вот такие? – Он пошевелил пальцами, но так и не смог сформулировать, что именно имел в виду.

– Нет, – помрачнела девушка, – это, можно сказать, редкое и приятное исключение. Обычно все куда хуже. Сильно хуже.

Мелодия стихла, и она ловко освободила руку.

– Спасибо за танец, – улыбнулась Вика, – вот только приглашать меня больше не надо. И так все ноги оттоптали, да и мой кавалер уже пришел.

Кавалером оказался второй из прибывших следователей, высокий блондин лет тридцати в звании капитана юстиции, и Виктору осталось только раскланяться.

…В небе, пытаясь зайти друг другу в хвост, кружилась четверка самолетов. Доносился рев моторов, вот только не было привычной пушечно-пулеметной трескотни – бой был учебным. Одна из пар его явно проигрывала.

– Олень! Тупой криворукий олень! – кричал Виктор, не отрывая взгляда от мельтешащих в небе самолетов. Кричать он мог сколько угодно, кроме пары зевак и летчиков, ждущих своей очереди на вылет, его никто не слышал. Причина для гнева была самая прозаическая – проигрывающие летчики были его подчиненными. Рябченко с ведомым успешно сливали бой паре пилотов из первой эскадрильи.

– Сопляки они у тебя, – рядом, также задрав голову вверх, скалился Иванов, – куда им против моих…

– Ну, Рябченко… ну, олень… так эпически продуть… – стонал Виктор. – Ну, пусть только сядет. Ноги вырву! Он у меня, как еж, полетит.

– Хе-хе, – развеселился Иванов, – а почему как еж-то?

– А ты не смейся. Какие тут твои? – напустился Саблин на Ивана. – Для тебя они все теперь общие. Давно ли эскадрилью сдал?

– Не корову проигрываешь. – Радость в глазах у Иванова на секунду приугасла. – Нормально твои держались, но в виражах слабоваты…

– Да какие там виражи… – Виктор обреченно вздохнул. – Я же этого Рябченко полгода учил. В голову вбивал, сам показывал. Зачем он в них вообще полез, когда преимущество по высоте захватил? Только ведущим стал – враз хвост распетушил, а думать за него дядя будет? Ну пусть только сядет… Вообще молодежь какая-то убогая пошла. Раньше сказал молодому – и можно больше не напоминать. А теперь? В одно ухо влетело, в другое вылетело. Балбесы! Ничего, сейчас я им клизму ведерную-то поставлю. Для улучшения мозговой активности…

– Кстати, ты сегодня вечером сильно занят? – Иванов вдруг стал серьезным. – Если можно дела спихнуть, то поехали.

– Куда? – удивился Виктор.

– Узнаешь, – ухмыльнулся Иванов, – я тебе обещал как-то…

…Проснулся Виктор затемно. Долго глядел в спертую, липкую темноту, потом нашарил на подоконнике папиросы и зачиркал зажигалкой. Огонек осветил скромное убранство комнатенки, разбросанную одежду, остатки вчерашнего пиршества на столе. Несмотря на очень раннее утро, все еще было душно, лицо ощутимо зудело от комариных укусов, и он подумал, что зря не открыли на ночь окно. Сделал первую, самую вкусную затяжку и откинулся на тощую подушку.

– Чего проснулся? – Соседка по койке подняла голову, сонно захлопала глазами. Она долго терла лицо, потом заскрипела пружинами матраса, пошарила по столу и зачиркала найденной зажигалкой. Загорелась керосинка, вновь осветив и разгром в комнате, и соседку. Это усилие словно исчерпало в ней всю энергию, и она вновь обессиленно привалилась к спинке кровати. Ее звали Роза. Армейский врач-стоматолог, тридцати шести лет от роду. Высокая, чернявая, улыбчивая. Вместе с Раей – подружкой, коллегой и соседкой – она хозяйствовала в этом домике.

– Кинь папироску, – голос у нее был хриплый со сна, некрасивый. Роза уселась, скрестив ноги по-турецки, ничуть не смущаясь ни своей наготы, ни Саблина. Курила она быстро, затягиваясь жадно, по-мужски. Свет освещал ее лицо с сеткой морщинок у глаз, темные круги под грустными черными глазами, немного обвисшую грудь…

Они курили молча, думая о своем. Виктор уже жалел, что ввязался в эту авантюру Иванова с посещением его «подружек». Про вчерашнюю жажду организм уже напрочь забыл, включились разум и совесть. Совесть верещала, что жена умерла не так уж и давно и ходить (будем называть вещи своими именами) по проституткам не есть хорошо. Разум же давил возможными последствиями: подхватить после всего этого заразу – дело плевое.

Он сперва вообще не собирался идти, но длящееся третью неделю мозгоимение с переучиванием на новую матчасть добило остатки воли. Организму требовалась хоть какая-то разрядка, и Виктор скрепя сердце согласился.

Ивановским «подружкам» оказалось за тридцать – в глазах Саблина еще, конечно, не старухи, но желание реализовывать намерения в нем поугасло. Вдобавок оказалось, что и для хозяек сам Саблин далеко не подарок. Женщины от недостатка мужского внимания отнюдь не страдали, и потому седой обожженный субъект не вызвал у них ни малейшего энтузиазма.

Ситуацию спас Иванов, расписав Виктора как некоего Терминатора, без пяти минут Героя (уже все утвердили, буквально завтра в газете напишут) и просто хорошего человека. Одновременно он расхваливал Розу как чудо-врача и громко шептал Виктору в ухо, чтобы тот не сидел, а действовал. В итоге лед постепенно тронулся, и уже через час в комнатушках дома раздавалась возня и скрип кроватей…

Обратно выехали еще затемно. Ветер свистел в ушах, немилосердно трясло от дикой скорости на ямах и ухабах. Дорога была убита в хлам, мотоцикл стонал, ревел мотором, и Виктору казалось, что он вот-вот рассыплется, но слепленный Ивановым из всякого хлама агрегат упрямо несся вперед. Ваня собирал его два месяца из обломков доброго десятка разбитых нашими танкистами немецких «Цундапов» и, видимо, собрал неплохо, потому что, несмотря на безумную скорость, агрегат ломаться и рассыпаться не собирался.

– Ваня, ты зачем меня нахваливал? – закричал Саблин, стараясь перекричать рев мотора. – Я понимаю, реклама… эээ… агитация… но не нужно было героем называть.

– Чего? – Иванов повернул голову, мотоцикл вильнул, заставив Саблина похолодеть и вцепиться в сиденье. Ваня засмеялся. Пришлось повторять вопрос…

– Ты, Витя, дурак, – обиженно прокричал Иванов, – чего сидел как бедный родственник? Думал, она сама трусы снимет? Если бы не я, ночью бы хрен с маком кушал…

– Зачем им про Героя плел?

– А… это… Тю на тебя! Так на той неделе документы отправили! Я думал, ты знаешь…

Глава 5

Под конец лета солнце разошлось не на шутку. Оно расплавило все. Сожгло землю, сделав ее серой, черствой. Превратило в серую труху траву, высушило небо, превратив его привычно голубой цвет в блеклый, застиранный. Сожгло ветер, превратив окрестности в наполненную жаром тишь. Под его лучами все спряталось, кроме людей. Люди стояли. Полк застыл в четких прямоугольниках эскадрилий. Застыл, слушая и потея. Знамя части обвисло бессильной красной тряпкой, поникло, прибитое к палке. Но люди не знамя. Люди стояли и слушали.

Дивизионный замполит работал: трещал без умолку, сыпя лозунги, как из рога изобилия. Сушащая рот жара, выступающая солью на спине, ему не мешала. За пятнадцать минут своей речи он умудрился не повториться ни разу, так ни о чем толком и не сказав. Талантливый человек, что и говорить.

После выступал замполит полковой. Он говорил таким монотонным голосом, что Саблина начало убаюкивать. С минуту Виктор боролся, потом прикрыл глаза и резко вздрогнул, поняв, что задремал стоя. Аукнулась ночь с Розой…

– Новейшие самолеты… всеми силами… обязуемся как один… – Оратор успел смениться, и сейчас выступал Абрамов, молодой пилот из первой эскадрильи. Он говорил глухо, негромко, и до Саблина долетали лишь отдельные слова. Абрамова Виктор терпеть не мог, считал жополизом и выскочкой. Отчасти это было справедливо – в июльских боях этот пилот совершил меньше всех вылетов, потерял самолет, зато умудрился стать секретарем комсомольской организации полка.

Митинг Виктора раздражал. Был он зряшной затеей, не ко времени и это самое время переводил. Полк отправлялся на фронт, так толком и не переучившись, и все эти лозунги и клятвы никоим образом не могли компенсировать нехватку учебного налета, вызванную дефицитом бензина и простоями из-за поломок. По факту на фронт перелетали только две эскадрильи – первая и третья. Летчики второй в полном составе убывали в Горький, за самолетами. С одной стороны, это было понятно – войска фронта начали новую наступательную операцию, и весь бензин, все ресурсы уходили туда. Но с другой стороны, их в шею никто не гнал. Лишняя неделя на фронте, по мнению Саблина, большой роли не играла, но слетанность за это время можно было бы и подтянуть. Впрочем, его мнение никого не интересовало.

Для перелета техсостава выделили два «Дугласа», поэтому перебазирование прошло быстро. Фронтовой аэродром встретил легким дождем и слабым ветерком. Дождь подкрасил молоденькую, появившуюся после недавних дождей траву, прибил пыль, и казалось, что здесь, на фронте, даже дышится легче. Видимо, поэтому все прибывшие действовали быстро. Быстро рассредоточили самолеты и так же быстро принялись осваивать жилой фонд ближайшей деревни. Здесь, правда, пришлось вспоминать старую пословицу – «в тесноте, да не в обиде». Жилья практически не было, а все мало-мальски пригодное для проживания оккупировали прибывшие штабы полков дивизии. Летчикам третьей эскадрильи пришлось ютиться в каком-то сарае, радовало лишь то, что используемое вместо матрасов сено было свежим…

Полеты начались в тот же день, но, к разочарованию полкового молодняка, брать их в бой никто не спешил, да и летали мало. Начальство тоже знало, что полк толком не обучен. Поэтому четыре, максимум шесть вылетов на разведку и десять-пятнадцать тренировочных на слетанность пар и тренаж новичков. Так прошло пять дней. За это время младший лейтенант Подчасов из первой эскадрильи умудрился в разведывательном вылете сбить «Юнкерс». А младший лейтенант Осипов из третьей разбился в тренировочном вылете. Потом приезжала комиссия из дивизии, пропесочили Шубина, помурыжили Саблина, досталось даже ведущему Осипова – Коту. В итоге виновным оказался покойный, но письмо его матери пришлось писать Виктору. Конечно, можно было обойтись стандартной казенной формой, но Саблин считал, что и мать и отец погибшего должны знать обстоятельства и место гибели своего сына. То, что Осипов еще не успел сделать ни одного боевого вылета, никакой роли не играло. Потом на новеньких самолетах вернулась вторая эскадрилья, на аэродроме как-то незаметно скопились запасы топлива, и Виктор понял, что уже очень скоро они пойдут в бой по-настоящему.

Солнце еще припекало, но это была уже не та иссушающая июльская жара. Она закончилась еще на прошлой неделе. А теперь заканчивалось и само лето. И хотя внешне все было практически так же, как и вчера, но в небе, в воздухе, что-то неуловимо менялось. Менялась и жизнь полка.

– Товарищи командиры, – Шубин кивнул вскочившим при его появлении летчикам и плюхнулся на свой скрипучий до невозможности стул. Совещание можно было считать открытым. – С обеда начинаем тута работу. – Он обвел присутствующих колючим взглядом. – Серьезную работу. Первая задача: прикрывать боевые порядки частей четвертого кавкорпуса в районе Анастасиевка – Малая Екатериновка. Работать будем шестерками.

– Разрешите, – влез в монолог Виктор, – может, есть возможность усилить патрули? Немцы в июле ходили большими группами. Шестеркой против толпы много не навоюешь.

– Посмотрим по обстановке, – отмахнулся Шубин. – Первая эскадрилья будет дежурная, работают вторая и третья. Всем тута ясно? Саблин, раз тута влез, то первым и пойдешь.

Вылет прошел спокойно. В районе переправ прикрываемого района темнели точки стрелковых ячеек, свежевырытые зигзаги траншей. Там, внизу, шел вялый бой. Никаких кавалеристов сверху видно не было, лишь в одной из балок Виктор обнаружил крупный табун лошадей, в другой небрежно замаскированную артиллерийскую батарею. Всадники обнаружились чуть южнее. Они небольшими группами двигались прямо по степи в направлении Левинской, туда же ползло несколько тягачей с пушками, пылили то ли брички, то ли фургоны. Немцы в воздухе не появились, зато, уже на обратном пути, повстречалась шестерка «лавочек» из второй эскадрильи. Смена прибыла с небольшим опозданием.

После душной кабины истребителя теплый августовский день казался наполненным прохладой. Новый самолет был всем хорош, но если убрать эту чертову жару, то он мог бы стать вообще идеальным. Виктор сделал себе заметку в памяти – как только начнется непогода, нужно будет обязательно заставить Палыча подшаманить машину. Вдруг чего и выйдет. Он направился в штаб, следовало доложиться, пусть там и так по итогам радиопереговоров все знали.

Сейчас в штабе царила идиллия. Начштаба, поминутно вытирая лысину большим клетчатым платком, что-то надиктовывал, Таня стучала печатной машинкой. У окна о чем-то тихонько спорили штурман и начальник разведки, связистки окопались в своем углу, оттуда доносился монотонный бубнеж и частые звуки телефонного зуммера. Шубин развалился на своем стуле и отчаянно дымил папироской. Марков был некурящим, с его появлением курение в штабе прекратилось, и комполка таким образом то ли подчеркивал свою власть, то ли специально третировал подчиненного.

Майор Марков, сменивший на должности начштаба Пруткова, оказался в принципе неплохим мужиком. Он был невысок, округл, отчаянно лыс (Шубину таковым только предстояло стать) и сверкал одинокой медалью «За оборону Сталинграда». Сразу по приходе он развил бурную деятельность, впрочем, особо ничего не изменилось. Прутков, хоть и был порядочной сволочью, но дело свое знал хорошо, и штаб работал исправно.

– Витя, – Шубин махнул какой-то бумажкой, – что это у тебя за фокусы? Летная смена на сегодня: Саблин, Остряков, Ларин, Литвинов, Кот и Рябченко. А новички где? Им летать тута не надо? Чтобы в следующий раз хоть одного, но взял.

– Подождут пока, – отказался Саблин. – Сами же говорили, что бои тяжелые.

– Осторожничаешь, – хмыкнул Шубин. – Щеглов вон двоих с собой потащил.

– Я бы на вашем месте это запретил. Опасно и неразумно.

– Ты не на моем тута месте, – скривился командир, – и за количество боеготовых пилотов спрашивают не с тебя. Через час у тебя вылет в этот же район, чтобы взял новичка.

– Одиннадцатый атакован большой группой «мессеров». – Одна из связисток щелкнула переключателем, и висевшая в комнате тарелка ретранслятора ожила, захрипела, передавая отзвуки идущего в нескольких десятках километров боя.

– Та твою ж мать, влипли тута, – Шубин резко вскочил, – срочно поднимайте первую. – И добавил уже Виктору: – Давай, поторопи там, чтобы твои через полчаса уже готовы были…

Возвращение второй эскадрильи выглядело отнюдь не триумфально. Тройка истребителей прошмыгнула над аэродромом и с ходу зашла на посадку. Три самолета остались где-то в степи…

Виктору тоже хотелось бежать к стоянке, куда сейчас сбежался, наверное, весь полк, но это было невозможно. Саблин и пять его летчиков сейчас сидели в кабинах и ждали команды на вылет. Та почему-то задерживалась. Он только успел увидеть, что среди севших отсутствовал истребитель Соломина, и сразу же в небо взлетела зеленая искра ракеты. Новости и подробности боя сразу же остались на потом. Правда, за ними еще нужно было вернуться.

У Анастасиевки шел бой. Деревня горела, поле боя то и дело покрывалось черными султанами разрывов, чадили подбитые танки – сверху не было видно, наши или немецкие. Зато у Латонова уже было тихо – бой сместился к северо-западу. Судя по всему, немцам удалось выбить наши войска из деревни. В небе пока никого не было.

Виктор повел группу в разворот, успел увидеть под крылом промелькнувший прямо посреди поля черный опаленный овал, какие-то обломки. Это мог быть только самолет, причем сбитый недавно – пятно овала все еще дымилось, и сразу глаза уловили какой-то далекий блеск в небе. Обычно так отблескивало солнце на стеклах ка-бины.

– Группа, внимание! – Саблин машинально повел самолет в набор высоты, доворачивая на север, под солнце. – Вижу противника. – Следующие за ним летчики «заплясали» в воздухе, прижались к машине ведомого теснее. Наверняка они сейчас нервничают, пытаются разглядеть то, что увидел он.

Показалась четверка «мессеров». Они прошли стороной и скрылись в направлении Таганрога. Виктор решил их не трогать – враги прошли очень уж далеко, да и сами немцы не горели желанием ввязываться в бой, а может, просто не заметили. Несколько минут было спокойно, потом с запада показалась густая россыпь точек. Их было так много и шли настолько плотно, что Саблин сбился со счета. Ожидался очень и очень неприятный бой.

– Ольха, Ольха, – зачастил он по радио, – вижу до полста самолетов противника. Подходят к Латонову. Ольха, Ольха…

Немцы шли колонной клиньев. Уже стали видны силуэты самолетов – характерный изгиб крыла, выступающие, закрытые обтекателями ноги шасси – пикировщики «Ю-87», много, штук пятьдесят. И над всей этой армадой гордо реяла шестерка «Мессершмиттов».

– Двадцать второй, прикрываешь. Остальные атакуем в лоб, спереди сверху. После атаки уходим на горку. Двадцать второй, смотри…

Расстроить строй немецкой армаде не вышло. Четверка «мессеров» встретила на встречных курсах, срывая атаку, еще двое вражеских истребителей схлестнулись с парой Ларина. Виктор разошелся с вражескими самолетами в каком-то десятке метров, бок о бок, и сразу же потянул вверх, набирая высоту. Тут же надавила перегрузка, прижимая к спинке сиденья, стрелка альтиметра быстро поползла по кругу. Повернув голову, он наблюдал, как на расстоянии пары километров лезет вверх четверка «мессеров». Раньше в таких ситуациях они всегда оказывались выше. А как будет теперь, на новенькой «лавочке»?

«Мессера» вышли из набора метров на равной с ним высоте, он свалил самолет на крыло и начал разворот в их сторону. Скороподъемность нового истребителя ему определенно понравилась. Если он догонит немца еще и в горизонтальном полете, то это, несомненно, лучшая машина из всех. Вот только сзади почему-то не оказалось ведомого…

Остряков и пара Рябченко обнаружились метров на сто ниже, их моторы оказались менее мощными, вот и не вытянули. И это было весьма неприятно.

– Тридцать первый, – крикнул Виктор, – атакуй бомберов. Я прикрою.

Пара Рябченко провалилась к земле, за ними тут же кинулись два «мессера», Саблину пришлось мчаться им наперерез. Слева уже заходила другая пара вражин, но они были далековато, а значит, пока неопасны. Первая пара сразу же позабыла про Рябченко и шарахнулась в сторону, Виктор проскочил их на встречных курсах, потянул наверх, гася скорость. Атакующая пара «мессеров» стремительно приближалась.

– Колька, уходим в правый вираж, быстро.

Перегрузка сдавила грудь, размазала по сиденью, в глазах потемнело. Совсем рядом промелькнули хищные тени, потянули наверх. Это было плохо, уже две пары немцев оказались выше, правда, одну сковал боем Ларин…

– Двадцать второй, заканчивай там! Давай, помогай…

Ларин что-то неразборчиво буркнул, и тут же по ушам ударил треск и вой, немцы начали глушить радиосвязь. Снова рядом проскочила пара фрицев, ушли в размашистый разворот, сверху разгонялись для атаки еще двое, этих пришлось встречать в лоб. «Мессера» отвернули, но сзади наседала первая пара…

– Колька, отбей. Славка, хрена ты там дрочишь?

Колькиной атаки в лоб немцы не выдержали, отвернули, но на ведомого сразу же ринулась пара сверху. Их пришлось отгонять уже Виктору, и тотчас его самого атаковал одиночный «мессер». Колька болтался в стороне, отбиваясь от двоих, помочь не мог, и ситуация стала сильно напоминать заднюю часть тела. Резким маневром сбросив с хвоста немца, Виктор поспешил на помощь ведомому. Тот накручивал виражи за своим противником, все пытался дотянуться, периодически постреливал. За самим Колькой точно так же тянулся второй немец и готовился открыть огонь. Виктор должен был успеть. Сверху на него уже пикировал одиночный «Мессершмитт», второй тоже заканчивал разворот, время еще было, но оно стремительно утекало как песок сквозь пальцы.

– Славка, еб твою мать! Ты совсем?.. Помогай, блядь! Тридцать первый, а ты где? Давай, набирай высоту.

Истребитель, гонявший Острякова, вовремя заметил опасность, отвернул и принялся со снижением уходить в сторону. Тот, которого гонял Колька, синхронно последовал его примеру. Ведомый же радостно за ним погнался, видимо, увидел хорошую возможность открыть счет.

– Колька, брось, – закричал Виктор что было мочи, – брось. Сзади пара. Разворачивайся на двести, меня прикроешь.

Он резко потянул ручку, уклоняясь от подошедшего на опасное расстояние вражеского истребителя, увидел, как Колька отгоняет второго, и снова резко довернул, давая возможность ведомому пристроиться на место. Пара снова была в сборе, и Виктор почувствовал некоторое облегчение. Чтобы их растянуть и сбить по отдельности, немцам придется повозиться…

– Горит, сука, – сквозь помехи донесся ликующий голос Ларина, – зажег!

Виктор увидел, как, перечеркивая небо, вниз полетел горящий самолет. Четверка «мессеров», с которой они только что дрались, набирала высоту, но пара Вячеслава была выше, а значит, они были пока неопасны. Под крылом мелькали уходящие на запад клинья «Юнкерсов». Их стройная колонна распалась, но в звеньях они держались четко. Внизу что-то горело, выбрасывая в небо жирный черный дым, но что это было, разглядеть не удавалось. Пару Рябченко видно не было, и Виктор в очередной раз беззвучно обматерил грустную советскую действительность. Даже в сорок третьем году радиопередатчик устанавливался в лучшем случае на каждый третий самолет. Хорошо, хоть приемники были уже у всех…

– Атакую, – снова раздался голос Ларина. Виктор увидел, что пара «лавочек» заходит на карабкающуюся вверх четверку вражеских истребителей. Запас высоты у Вячеслава был неплохой, он мог сковать немцев на некоторое время. Нужно было пользоваться моментом…

– Тридцать первый, тебя не вижу. Двадцать второй, не увлекайся. Пару атак сделай и отходи. Колька, – под крылом проплывало очередное звено «Ю-87», – атакуем. Слева заходи. Бьем правого, замыкающего.

Земля косо перечеркнула кабину, захватила ее полностью и быстро поползла куда-то вниз, под капот. На ее фоне, выгоревшем, желто-зеленом, проступили три силуэта, начали быстро увеличиваться в размерах. Заблестело остекление необычно горбатых кабин, проступили прямоугольники стабилизаторов рулей высоты – немецкие пикировщики предстали во всей красе. Не хватало только обтекателей шасси, они были скрыты крыльями. От «Ю-87» вверх потянулись пунктиры трассеров, но, не долетая, таяли – нервничающие стрелки открыли огонь с очень большой дистанции.

Виктор уже привычно вынес прицел чуть вперед, увидев, как трассы легли позади немца, увеличил упреждение. Истребитель мелко вибрировал от пушечных очередей, в кабине остро завоняло порохом.

Серая туша «Юнкерса» промчалась рядом, в каком-то десятке метров. Мелькнули лохмотья рваного металла на крыле, разбитая, залитая кровью кабина стрелка. Проскочив пикировщиков, Саблин быстро осмотрелся. Ларин в стороне крутился с четверкой «мессеров». Немцы, разбившись на пары, упрямо лезли вверх, потихоньку отбирая преимущество Вячеслава по высоте. Далеко на западе висел одиночный «Мессершмитт», а под ним серыми тенями отходили пикировщики. Ведомый был на своем месте, живой, невредимый, и Виктор со спокойной совестью потянул ручку на себя. Для одной атаки время еще было.

После их атаки в красивом строю «Юнкерсов» прошли необратимые изменения. Подбитый ими самолет сразу отстал, как-то перекособочился, за ним появился слабый серый след. Его напарники резко снижались, видимо, намереваясь удрать на бреющем, а этот все еще летел на прежней высоте. Может, берег высоту, чтобы перелететь близкую линию фронта, а может, у него были повреждены рули высоты. Этого Виктор не знал и узнавать не собирался. Поврежденный «Юнкерс» был законной добычей, а убитый стрелок делал ее более беззащитной, а значит, лакомой. Пара «мессеров», бросив Ларина, уже разгонялась сюда. Стоило поспешить. Виктор снова глянул на «Юнкерс», уже примеряясь к скорой атаке, автоматически отметил наличие ведомого и внезапно передумал…

– Колька, атакуй. Прикрою.

Ведомый словно этого и ждал, кинулся вниз, подобно дождавшемуся прогулки щенку, только что хвостом не вилял. Виктор полетел вслед, держась чуть в стороне и периодически поглядывая на догоняющих «мессеров». Увидел, как нос Колькиного истребителя озарился вспышками.

– У тебя он что, такой длинный? Ближе подойди… Еще ближе. Давай, не ссы. Вот теперь бей!

Эта очередь оказалась удачней. Разрывы кучно легли по мотору и кабине, окончательно превращая ее в обломки. Из-под капота пикировщика потянулись оранжевые язычки пламени, стали шириться, расти в размерах…

– Хорошо! А теперь разворот! Быстрее. Встречаем в лоб.

Пара «мессеров» в лобовую атаку идти не захотела. Они отвернули и, отойдя немного в сторону, стали набирать высоту. Ларин с вражеской парой тоже разошелся благополучно и теперь висел почти над головой. Не хватало только Рябченко, но вскоре отыскалась и его пара. Группа была в сборе, все были живы и здоровы, и это радовало.

К сожалению, оставшиеся истребители противника саблинской радости не разделяли и, по всей видимости, собирались взять реванш. Но с северо-востока подошла шестерка «Яков» и охладила их пыл. Оставшееся время патрулирования прошло спокойно…

– Ну, – Виктор был зол и особо не скрывал своего недовольства, – начнем разбор полета!

– А чего там разбирать? – Рябченко пренебрежительно махнул рукой. – Немцев причесали, как детей. Все бы бои такие были!

– Все так думают? – Виктор обвел подчиненных тяжелым взглядом. Ларин, почуяв грядущий разнос, притих. Рябченко же, заваливший в бою «Юнкерса», сильно смахивал на объевшегося сметаной кота. Он то и дело потирал руки и щурил глаза в довольной улыбке. Саблин его энтузиазма не разделял. Бой был успешным, но скорее вопреки, чем благодаря. Вдобавок о Соломине до сих пор не было ни слуху ни духу, что хорошего настроения не добавляло.

– А теперь я скажу свое мнение. Плохо. Все было плохо. – Он рубанул ладонью воздух. – Слава, какого хрена? Ну, ведешь ты бой, ну, затянулся он: «мессера» наглые попались, настойчивые. Так ты скажи. Какого хрена я это клещами должен тянуть? Думаете, мне больше заняться нечем? – Ларин виновато опустил глаза. – Теперь ты, Колька. Я что по радио сказал?

– «Юнкерсы» атаковать. – Рябченко, чуя нагоняй, насторожился.

– «Юнкерсы», – нехорошо улыбнулся Саблин, – а ты, засранец, чего учинил? Сколько атак сделали?

– Четыре.

– Четыре атаки, – грустно сказал Виктор. – Это восемь огневых решений, если бить с ведомым. Ленька, сколько раз стрелял? Палыч, – крикнул он на стоянку, – дерни оружейников, пусть скажут расход боеприпасов у Самойлова.

– Я не успел, – покраснел Самойлов, – они быстро так…

– Ага, – кивнул Виктор, – не успел… Молодец Коля, все просто замечательно. Сколько тебе цилиндров разбили? Два? Мало, блядь, разбили, – заорал он в бешенстве. – Ты когда голову включать научишься? Ты же ведущий. Почему ведомый в бою не стрелял? Почему у тебя дыры в моторе? Это же «Юнкерсы», блядь, сзади-снизу заходи и бей. У тебя ведомый есть, с ним бей. Одновременно, с разных сторон, атакуйте. Я же это сто раз рассказывал и показывал. Неужели это так сложно?

Рябченко сделался малиновым и обиженно забубнил что-то оправдательное.

– Ты мне, Коля, сказки не рассказывай. Я твою жадность кулацкую насквозь вижу. Сбить ему захотелось, ишь ты. Еще раз такое повторится – к чертям от полетов отстраню…

В штаб Виктор уходил злой как собака. Завистливые взгляды других комэсков настроения почему-то не улучшали…

Наземная обстановка за прошедшие часы изменилась. Кипевший у Анастасиевки бой уже затих, лишь кое-где еще курились дымки пожаров, но как-то вяло, без огонька. Зато у Латонова царила нездоровая суета, двигались серые коробочки танков, мелькали слабо различимые сверху фигурки пехотинцев. Танки были советские, а значит, наши войска снова выбили немцев из деревни.

У Федоровки Саблин повстречал шестерку «Яков». Те радостно рванули вдогонку за «лавочками», но видя, что отстают, бросили. Связаться с ними по радио не получилось – видимо, были разные частоты. «Ольха», как и в прошлом вылете, тоже помалкивала, и Виктору это не нравилось. Вместо «Ольхи» надрывался «Ручей», управляя проходящим где-то боем, он забивал эфир матом и командами.

Они с Остряковым долетели до самого побережья и повернули на восток. Мористее, в западном направлении, шло несколько барж, но такая цель была Саблину не по зубам. Транспортных самолетов, которых он рассчитывал тут встретить, не оказалось.

Набрав высоту, они вновь повернули на север. Восточнее Носовки обнаружилось большое скопление вражеских войск, и тут же повстречались с парой «мессеров». Те были чуть выше, в бой вступать не захотели, потянули на север, и Виктор с плавным набором высоты пошел следом. Дистанция между ними и «лавочками» постепенно увеличивалась, а шансы на воздушный бой, наоборот, таяли. Они летели за немцами несколько минут, когда те вдруг стали куда-то пикировать. Ниже обнаружилась шестерка «Яков», возможно, те самые, что недавно гонялись за Саблиным. «Мессера» заходили на них сзади-сверху, маскируясь солнцем.

– «Яки», «Яки», – закричал Виктор по радио, – на вас «мессера» заходят. «Яки», атака…

Пилоты наших истребителей его вопли проигнорировали, они так и продолжили полет по прямой. Два «мессера» прошмыгнули рядом с левой крайней машиной и помчались прочь, разогнанные до бешеной скорости, а атакованный ими самолет загорелся. Остальные «Яки» только сейчас заметили опасность и заполошно заметались, но «мессера» уже были далеко. Повторять атаку они не стали, так и ушли пологим пикированием, быстро растаяв на фоне вечерней дымки. Горящий «Як» упал, оставив в небе грязную полосу дыма, а его товарищи бестолково метались, шарахаясь друг от друга. Все получилось глупо и обидно.

Дальнейший маршрут лежал на северо-восток, на аэродром. Под крыльями пылили по дорогам наши наступающие войска, мелькали хутора и деревеньки. Быстро промелькнул какой-то колхозный пруд, и на его сияющей зеленоватой глади Виктор разглядел темные крапинки. Это могли быть только утки, и он даже заерзал, представляя, как пойдет на охоту. Правда, у него не было ружья, но Виктор собирался заняться этой проблемой в самое ближайшее время.

Появившаяся совсем рядом шестерка «Аэрокобр» быстренько развеяла утиные грезы. Четверка этих машин заходила на саблинскую пару сзади сверху, еще два истребителя были выше, видимо, прикрывали. Виктору их агрессивный настрой очень не понравился.

– «Кобры», уйдите с хвоста. «Кобры», мы свои.

Пилоты «Аэрокобр» не среагировали, и Виктор не стал уточнять, услышали ли они его или нет.

– Колька, ножницы. Давай.

Он резко бросил свой самолет вправо, немного выждал, размазанный чудовищной тяжестью, и потянул обратно. Сквозь приспущенные перегрузкой веки увидел, как совсем рядом пронеслись красноватые росчерки трассеров и следом прошмыгнула пара истребителей. Ведомый был на своем месте, а атаковавшие их машины проскочили вперед и потянули вверх.

– Доворачиваем вправо! Снижаемся! Форсаж!

Мотор заревел на максимальных оборотах, видневшаяся впереди деревенька стала довольно шустро приближаться. Вот только так же быстро отставал ведомый.

– Колька, жми! Чего ты телишься?

Но Остряков отставал все сильнее, его догоняли «Аэрокобры», и Виктору пришлось разворачиваться и принимать бой.

Первую пару он проскочил на встречных, пройдя ниже. Вторая заходила на Острякова, и Саблин, забивая эфир матом, пошел на них в лоб. «Кобры» почему-то шарахнулись в сторону, и он резким маневром зашел одной из них в хвост. Атакованный им летчик моментально завалил машину в вираж, пытаясь уйти из-под огня, его ведущий быстро довернул в попытке зайти в хвост Виктору, сзади уже подходила первая пара «кобр». Бросив атакованного, он направил машину в сторону его напарника и тут же резко отвернул, демонстрируя звезду на киле. Несколько секунд «лавочка» и «Аэрокобра» летели борт о борт, и Виктор успел разглядеть изумленное лицо ее пилота. Потом в хвост зашла вторая пара, пришлось переворотом уходить вниз, уклоняясь от атаки.

Когда он вышел из полупетли, самолет Острякова прыгал по полю, гася скорость, а шестерка «Аэрокобр» быстренько удирала на юго-восток. В кабине было душно, словно в бане, по спине стекали струйки пота.

– С-суки, – прохрипел он сам себе, – найду – переломаю ноги.

Истребитель Кольки наконец замер. Сам он выбрался на крыло, замахал шлемофоном, показывая, что все в порядке, и Виктор полетел домой. Всю дорогу его трясло о злости. Злился на себя, на то, что, замечтавшись об утиной охоте, проморгал эти долбаные «Аэрокобры», злился на их пилотов за то, что перепутали «лавочки» с «Фоккерами»…

– Ведомый где? – угрюмо спросил Шубин. Комполка был осунувшийся и какой-то измочаленный, словно он сегодня сделал с десяток вылетов, и все с боями. Причина была понятна – за первый день активных боевых действий на стоянки не вернулись четыре самолета. За такое по голове не погладят…

– В поле сидит, восточней Рясного. Уже домой шли, а тут шестерка «кобр» сверху упала, Кольку зацепили. Ушли бы, но у него что-то с мотором случилось, стали догонять. Пришлось разворачиваться и драться.

– Чего тута?

– Одну легко мог срезать, – похвастался Виктор, – там пилотяга обосрался небось. Потом его ведущему звезды показал, так они сразу драпать. Козлы…

– Напишешь рапорт, – прервал его командир, – все подробно отразишь тута. Готовьте еще машину, – крикнул он Шаховцеву, – срочно…

…Соломин вернулся на другой день, ближе к обеду. Он был целый, невредимый и довольный жизнью, вдобавок откуда-то притащил с собой самое настоящее охотничье ружье. Летчики моментально окружили вернувшегося, но пробиться к телу оказалось непросто, Лешкину тушку оккупировала Ольга, и только после того, как девушка выплакалась и кое-как успокоилась, остальные смогли приступить с расспросами.

– Прыгнул, а внизу наши, казаки, – окруженный вниманием, Соломин застенчиво улыбнулся. – Натуральные казаки, как в Гражданскую, с шашками и лампасами. Ага. Попросил, шоб транспорт дали, так они даже слушать не захотели. Сунули какую-то трофейную клячу, не то осла, не то еще кого, и говорят: «Езжай отсель».

– А ты ее махнул, не глядя, – усмехнулся Виктор. – Давай, колись, откуда у тебя этот карамультук? – Он реквизировал привезенный трофей и принялся с интересом разглядывать. Ружье оказалось самым заурядным – незатейливая двустволка с клеймом в виде трех колец на стволе и выгравированной надписью «SAUER». Вспомнился вчерашний пруд с утками, и Виктор решил никому эту фузею не возвращать.

– Щас все будет. – Лешка увидел неподдельный саблинский интерес и довольно осклабился. – На этого осла сел, – продолжил он, – а ноги в землю упираются. Как ехать? Ну, думаю, конники хреновы, подарили животину. Пошел к ним ругаться, так чуть не побили, гады. Их там бомбят постоянно, так что злые казаки на нашего брата. Покрутился, повертелся, а куда деваться? Ехать-то домой надо! А тут новый налет, «Юнкерсов» с полсотни, наверное, и «мессера». Казачки как увидали, так давай хорониться. А куда спрячешься, степь кругом. Хорошо, что по балкам камыша много, туда тикали. – Он усмехнулся. – Ну и я со всеми. Ну а шо? А потом гляжу, шестерка «лавочек» появилась, и как стали они с этой ордой каруселить. – Он снова замолчал, зашарил по карманам, видимо, не нашел искомого и виновато добавил: – Дайте папиросину, а то все выстреляли.

Папироса для рассказчика нашлась в мгновение ока. Лешка жадно затянулся и, блаженно прищурив глаза, выпустил длинную синюю струйку дыма.

– Ужас, – добавил он, – забились в камыши, голов не поднять. А в небе рев стоит… Я там часов пять провел, так за это время нас три раза бомбили, страху натерпелся, жуть. Так страшно даже в Сталинграде не было. И ничего же сделать не можешь. В бою хорошо, там ты занят, воюешь, а тут просто сидишь и ждешь. – Он вздохнул. – Ну вот, сидим, тут смотрю, «Юнкерс» падает, потом «мессера», потом еще один. Я давай орать, что в небе мои воюют, однополчане. Что тут началось! Казачки повеселели сразу, обрадовались. Мне все плечи отбили, хлопали. А потом потащили к их командиру, тот ружье это дал и приказал на связном «У-2» на аэродром подбросить.

– А тебе-то за что? – оскорбился Виктор. – Это третья эскадрилья сбивала. – При этих словах в толпе летчиков послышался смех.

– Я и не говорил, что мне, – хитро усмехнулся Соломин, – тот полковник сказал, чтобы ружье нашему командиру передал, в благодарность за хорошее прикрытие. Шубину отдам.

– Я ему сам отдам, – отрезал Виктор, закидывая «Зауэр» на плечо, – и вообще… Чего столпились? – прикрикнул он на сгрудившихся вокруг летчиков. – Заняться нечем? Пойдем-ка, – и ухватив Соломина под локоть, потащил, – проведу тебя в штаб, а то вдруг ты дорогу забыл…

Шаховцев словно сквозь землю провалился. На квартире его не было, сказали, что ушел к стоянкам, на стоянках Виктор его уже не застал – тот направился к Шубину, но и у командира Саблина ожидал облом. По словам шубинского адъютанта, Николай Николаевич ушел в направлении штаба. Виктор приуныл, попытка наскоро переговорить с инженером грозила обернуться нешуточным марафоном. С другой стороны, день уже заканчивался, личный состав был посчитан и проверен, так что немного свободного времени было.

У штаба уныло перетаптывался с ноги на ногу часовой, было тихо и пустынно. Марков еще с утра уехал в Ростов, ожидался только завтра, поэтому штабной люд уже благополучно разбежался по квартирам. Шаховцева здесь тоже не оказалось. Плюнув, Виктор неторопливо пошел об-ратно.

Он шел дальней тропинкой, по густо заросшему кустарником лугу. Уже темнело, но света хватало, чтобы идти, не рискуя поломать ноги. Вокруг было тихо и хорошо. По этой тропинке было бы приятно прогуляться под ручку с девушкой, да чтобы еще была весна и сирень разливалась дурманящим ароматом…

На голоса в кустах он сначала не обратил внимания, мало ли какие у людей могут быть дела? Но голоса зазвучали громче, послышалась какая-то возня, и тишину разорвал резкий звук пощечины. «Хе. Прилетело кому-то», – приостанавливаясь, подумал он. Затем снова послышалась возня и донесся чей-то приглушенный вскрик.

Прежний Виктор скорее всего прошел бы мимо, нынешний, ни секунды не раздумывая, двинулся на шум. Мелькнула мысль достать пистолет, он моментально отогнал ее подальше: что могло случиться в окрестностях родного полка, где все всех давным-давно знают…

Из кустов, с непокрытой головой, бледная и растрепанная, выскочила Таня, увидев Виктора, замерла и растерянно захлопала глазами. Следом за ней вывалился капитан Антипов – начальник связи полка, он с ходу налетел на девушку, свалив ее на землю, и, не удержав равновесия, тоже упал прямо под ноги Саблину.

– Что здесь происходит?

Антипов быстро вскочил, метнул на Виктора испуганный взгляд, и по его губам расползлась кривая улыбка. Он был без ремня и весь какой-то возбужденный и взъерошенный.

– Он меня… он меня… изнасиловать пытался. – Таня тяжело поднялась на ноги и зашипела от боли, растирая запястье.

– Ах ты, сука брехливая, – капитан вдруг резко развернулся и влепил ей оплеуху. – Ах ты, блядь…

– Отставить! – Виктор оторопел от произошедшего. Увиденная картина не укладывалась в голове.

– Ты кому команды даешь, старлей? – Антипов уже переключился на Саблина. – А ну, смирно! – Больше он не успел сказать ничего, лишь охнул, обдав запахом водки, и согнулся дугой. Виктор решил не дожидаться развязки и, недолго думая, двинул капитана в живот.

– Да ты чего, мразь? – выплюнул тот на выдохе. – На старшего руку поднял? Сгною в штрафбате. Закопаю суку. Никакой Шубин, блядь, не спасет…

Виктор подумал и добавил с ноги. Антипов рухнул на землю, корчась от боли и захлебываясь воздухом. Саблин хотел было пнуть еще разок, но решил, что пока не стоит.

– Ты как? – Он помог Тане подняться. Она ошалело хлопала глазами, потом зарыдала, уткнувшись ему в плечо.

– Ну, хватит, – он успокаивающе погладил ее по волосам, – все уже хорошо.

– Я… я… я. – Таня тряслась, не в силах выговорить ни слова, его гимнастерка стала мокрой от слез. Девушка повторяла это как заведенная, он встряхнул ее так, что лязгнули зубы, но это не помогло, она почему-то начала икать. – Я не хотела, – наконец выговорила она, давясь слезами. – Он приказал сопровождать, а потом в кусты потащил… я вырвалась, убегать…

– В трибунал… – Антипов поднялся на ноги и теперь шарил рукой по животу в поисках несуществующей кобуры. – Обоих…

– Ты… ты еще угрожаешь? – Волна дикого, безрассудного бешенства затопила Виктора с головой, он одним ударом сбил капитана с ног и принялся топтать ногами. – Да ты, сука, покойник уже. – Он, рывком приподняв Антипова за ворот гимнастерки и раздирая нёбо, сунул ему в раззявленный рот ствол «ТТ». – Вякни что-нибудь, – прошипел Саблин в перекошенное болью и страхом лицо. – Ну давай, промычи, и я тебе башку снесу. Ты на кого, блядь, пасть разинул, убогий. – Он ударил капитана в лоб рукоятью пистолета, и Антипов резко потяжелел, повиснув на руке. Виктор бросил его под ноги, хорошенько пнул и снова приставил ствол к голове.

– Хана тебе, Антипка! Молись, падла.

– Тебя расстреляют, – прохрипел капитан.

– Дурашка. – Виктор ласково улыбнулся. – Я же летчик, а ты чмо бесполезное. За такого, как ты, меня даже не посадят, максимум в рядовые разжалуют. Как летал, так и буду. А ты сдохнешь… – Он взвел курок и только сейчас вспомнил, что пистолет не заряжен. Бешенство стало отпускать, включился рассудок.

– Не надо, пожалуйста, не надо. – Таня вдруг вцепилась ему в руку. – Пусть живет. Не надо стрелять, зачем тебе это?

Виктор с сомнением посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Антипова. В глазах капитана плескался страх…

– Живи пока. – Как обычно, после приступа накатила слабость, и он с трудом попал пистолетом в кобуру. – Начнешь вякать – убью. На Таню посмотришь – убью! Понял, сука?

Антипов судорожно кивнул.

– Вот и хорошо. Пойдем отсюда. – Он кивнул головой Тане и вдруг замер, – Стой. Этот с оружием был?

– Да-а. – Девушка неуверенно кивнула.

– Найди и принеси. – Таня исчезла в кустах, а Виктор остался рядом с капитаном. Тот трепыхался, пытаясь подняться, но у него не получалось. Саблин, увидев, что девушка возвращается с капитановой портупеей, хмуро буркнул: – У Шубина заберешь…

На ночлег Виктор возвращался за полночь. После случившегося инцидента пришлось идти к командиру и долго выслушивать поток бессвязного матерного красноречия. Потом, уже вместе со взводом охраны, долго искали самого Антипова, пока не обнаружили его в штабе. Потом писали объяснительные, выслушивая при этом непрекращающееся командирское брюзжание. После пришел комдив, и объяснительную пришлось писать уже Шубину. Впрочем, тот благополучно перепоручил это Виктору.

Рядом с ним шла Таня. Во время всех этих разборок она старалась не отходить далеко от своего спасителя и сейчас тихой тенью скользила рядом. Из облаков показалась луна, залив все вокруг желтым светом, и Виктор вспомнил, как когда-то, при такой же луне гулял с Таней улочкой забытого богом хутора. Это было так давно, и казалось, что было даже не с ним… Они дошли до сарая женского общежития и незаметно остановились.

Таня стояла в каком-то метре, он слышал ее дыхание, как бьется ее сердце. Вдруг захотелось, чтобы было, как раньше. Он посмотрел на девушку, она смотрела на луну и грустно улыбалась.

– У тебя, – голос у Тани дрогнул, – у тебя на гимнастерке пуговицы оторваны.

– Ерунда. – Виктор машинально пощупал ворот и про себя еще раз матернул Антипова. Возиться, пришивая пуговицы, было откровенно лень. Запасная, старая гимнастерка была выглажена кое-как, а значит, на построении Шубин обязательно вздрючит. Впрочем, это такая мелочь, что можно не обращать внимания.

– Давай я пришью. – Виктор не видел Таниного лица, но почему-то был уверен, что она сейчас закусила губу. Она всегда так делала, раздумывая или принимая какое-то важное решение.

– Пришей. – Он стянул гимнастерку и, не снимая орденов, отдал ей. Легкий ветерок сразу прошелся по голому торсу, напоминая, что лето кончилось…

Она еще несколько секунд стояла с гимнастеркой в руках, как будто ожидая некоего продолжения, потом, буркнув: «Спокойной ночи», пошла в общежитие. Виктор поплелся спать.

Хмурый рассвет был под стать настроению. Солнце не сумело пробиться сквозь сильнейший туман, и в летном общежитии было сыро и холодно. Летчики собирались неохотно, непрерывно ворча на начальство и погоду. Всем было понятно, что полетов не будет, и народ единодушно высказывал пожелание продолжить сон. Впрочем, их мнением никто не интересовался. Подчиненные, наскоро собравшись, потянулись на построение, и Виктор стал поторапливаться. Таня с зашитой гимнастеркой так и не появилась, и пришлось доставать из загашника старую – затертую до белизны и изрядно измятую.

Это построение прошло бескровно. Шубин почему-то не стал устраивать сеанса одновременной любви ни начальникам служб, ни командирам эскадрилий, да и по поводу вчерашнего инцидента тоже не сказал ни слова. После приема коротких рапортов комполка убыл в штаб, отправив летчиков ожидать на эскадрильные КП. Комэсков, как это было обычно, он с собой не позвал, и летчики сонной гурьбой направились по землянкам. Молодежь натаскала сухого хвороста, растопив оставшуюся тут еще с зимы буржуйку, старшие летчики позанимали самые «козырные» места, задымили папиросами. Печка нагрелась быстро, разогнав утреннюю свежесть, стало тепло, и Виктор заснул, улегшись на самой широкой и удобной лавке.

Проснулся он от весьма бесцеремонного толчка. Спросонья решил устроить нагоняй слишком уж ретивому будильщику, но осекся, увидев Шубина.

– Просыпайся. Разговор есть.

В землянке больше никого не было – видимо, командир всех выгнал. Печка уже прогорела, но было тепло. Он уселся напротив, достал папиросу, однако закуривать не стал и, покрутив в пальцах, сунул обратно в пачку. Виктора такое поведение удивило.

– Это что за херня тута? А? – Шубин, видимо, все-таки нашел нужные слова и кинул на стол сложенный и потертый лист бумаги. – Почему я об этом узнаю последним?

Виктор развернул лист – это оказалась справка о смерти Нины.

– А вам до этого какое дело? – хмуро спросил он. – Вы же ее в глаза не видели.

– Ты Витя дурак, что ли, – даже оскорбился Шубин, – головой вчера ударился? Мне есть дело до всего, что происходит тута в полку. А уж такое… У моего лучшего бойца, – он запнулся, – погибла жена, а я ни сном ни духом… Чего молчал? – он пересел на лавку к Виктору. – И вообще, обидно, Вить, такое отношение тута. Я тебе не чужой человек, мог бы и сказать…

– Извините. – Виктор покаянно склонил голову. – Только что бы это изменило, ее все равно не вернуть.

Шубин обиженно посопел, потом протянул:

– Ты на войне живой из стольких передряг вылезал, а она в тылу, вот ведь как тута бы-вает…

– Не надо про нее больше, – тихо попросил Саблин. – Оно и так все…

– Ладно, – согласился Шубин. – Справку эту передашь в строевой отдел. Хорошо еще, что Пруткова уже нет, а то бы он из-за этого такую вонь мог раздуть. Хотя ладно, сам передам. – Шубин убрал справку в планшет, снова достал из пачки папиросу и принялся ее вертеть. – Вот ведь как бывает, – повторил он и огорченно качнул головой, – а я с утра и не понял. Рыжая прибегает, глазища на пол-лица, бумажку эту тычет. Я уж думал, Антипов снова отчебучил чего…

Он наконец щелкнул своей трофейной «Зиппо», глубоко затянулся, выпустив узкую струю пахучего дыма, жестко сказал:

– Кстати, с Антиповым у вас ничего не было, вы даже и не виделись вчера. Ясно тута? Ты его не бил и убить не обещал, а он к Таньке не приставал. Комдив так решил. Нам тута гвардия светит, так что лишнее ни к чему. Уже приказ пришел, его переводят. Так для всех лучше, и тебе тута особенно. – Шубин грустно усмехнулся. – По факту, кроме мордобития, и не было ничего, а за то, что капитана отмудохал, знаешь, что светит? Смотри, Витька, допрыгаешься. Вырву тебе яйцекладку тута.

Они оба усмехнулись, Виктор посчитал инцидент исчерпанным и тоже потянулся к папиросе. Тут Шубин зашел с козырей.

– А скажи-ка мне, друг мой ситный, это чего? – спросил он вдруг и достал из планшета потрепанную ученическую тетрадь.

Виктор пригляделся и узнал свой конспект, по которому проводил занятия с молодняком по тактике и который два дня назад дал капитану Щеглову.

– Это конспект, – сказал он.

– Да ты что? А я думал, словарь тута французский. Почему эта срань оказалась у Щеглова, а не у меня?

– А вам-то зачем, – изумился Виктор, – тут же все, что вы рассказывали и показывали. Ничего нового, я только сформулировал, скомпоновал немного, и все…

– И все? – Шубин открыл тетрадку и зачитал: – «Оборонительный бой допускается только в случае прикрытия ударных самолетов либо при выходе из боя. В остальных случаях необходимо переводить бой из оборонительного в наступательный. Достигается это путем взаимодействия парами звена следующим образом: одна пара сковывает силы противника, другая в это время набирает высоту, готовясь нанести удар сверху. После удара вторая пара, используя преимущество в скорости и высоте, продолжает атаки, а первая использует это время для выхода из боя и набора высоты…» За это вот, – он ткнул пальцем в корявые строки, – любой командир ВВС руку себе отрежет, а ты… – Он возмущенно выплюнул папиросу. – И догадался же… Хорошо еще, что Щеглову почитать дал, а то и сидели, до сих пор дурни дурнями тута.

– А что здесь такого? – ушел в оборону Виктор. – Я вам не Пушкин, чтобы красиво и грамотно излагать. – И сразу же перешел в контратаку: – И вообще, тут моего и нет ничего. Этого всего от вас набрался, на каждом разборе талдычили. Если неправильно, так сами бы и написали, а ругать все мастаки.

– Так ведь правильно все, – обозлился Шубин, – коряво, конечно, неразборчиво. Но многое изложено грамотно и доступно. Умные люди наверху месяцами из-под себя что-то подобное тута выдавливают, а ты, Витька, мать твою, взял да и написал.

– А что, это уже преступление? – хмуро спросил Саблин. – Ну написал, и что? Это, Дмитрий Михалыч, в основном ваше все. Я только свечку держал.

– Свечку он держал, – фыркнул Шубин. – Дурак ты… Это тактика, это опыт переданный. Да за такое сейчас ордена дают. Я, думаешь, не хотел подобное написать? Хотел! А вот не получается.

– И что теперь будет? – еще более хмуро спросил Виктор.

– Будет, – командир ехидно усмехнулся, – слушай тута приказ! Берешь свою рыжую вместе с ее машинкой, берешь художницу, ну, ту, что тебе сиськи рисовала, и красиво оформляешь всю свою писанину в трех экземплярах. И чтобы тута не стыдно было командарму показать, а то пишешь ты как курица лапой, да еще хрень всякую малюешь. Вот что это? – Шубин ткнул пальцем в тетрадку.

Виктор глянул, куда показывал желтый от никотина командирский ноготь, и похолодел – на полях тетради схематично и кривовато был нарисован «Су-7б» – реактивный истребитель-бомбардировщик. Такой самолет в виде памятника стоял в Таганроге, и Виктор успел облазить его еще в детстве, да и потом частенько проезжал мимо. Как и почему он его нарисовал, Саблин уже не помнил, видать, сильно задумался о чем-то своем.

– Завтра после обеда я еду в штаб армии, – продолжил Шубин, – и чтобы тута уже было готово. И кстати, приказ дали на новое перебазирование, так что поторапливайся тута.

…Уже потом, когда Виктор диктовал свои перлы Тане и смотрел, какие четкие и красивые линии выходят из-под карандаша Лены Шульги, ему закралась мысль вставить туда и рисунок самолета будущего, кому надо – поймут, а не поймут – и не надо, но потом все-таки решил не рисковать.

Глава 6

…Море монотонно шумело. Мелкие невысокие волны накатывали к самым ногам, разбиваясь о серый глинистый берег. Они были настолько мелкие, что казалось, будто стоишь у колхозного пруда, и лишь громадное, до горизонта, зеленое зеркало залива говорило, что это не так. На берегу валялся мусор, ломаные камышовые стебли, дохлые рыбки – «бычки». Воняло тиной. Толпа людей, сгрудившаяся у полосы прибоя, смотрела, как носятся над водой чайки, как подходит рыбацкий баркас.

– Какое здесь море не такое, – сказала Таня, – вот когда в Адлере… – она вдруг глянула на стоящего рядом Виктора и осеклась, замолчав на полуслове.

– Рассказывай, чего вы с морем сделали, – засмеялся Ларин, – ты ведь у нас из этих краев, да? У тебя тут родни не осталось? А то неплохо бы сейчас сальца копченого, да под домашнюю перцовку…

Виктор коснулся воды рукой. Море как море. Здесь оно всегда было таким. Мелким, пресным, теплым. Отличие было только в том, что еще позавчера здесь были немцы, а сегодня правит уже советская власть. И он никогда не думал, что военные дороги занесут его в город, в котором ему доведется жить через шестьдесят с лишним лет.

– У вас и такого нет, – огрызнулся он на Славкину реплику, – живете там, на своем болоте, дальше соседней кочки не видите. – Вообще я ростовский, – припомнил он натуральную саблинскую биографию, – и детдомовский. А значит родни у меня никого, а значит, ты не только без моря, но и без сала останешься…

Среди однополчан послышались смешки.

– Кто желает искупаться – дерзайте прямо сейчас, вода теплая.

Самойлов – самый нетерпеливый – разделся быстрее всех и с веселым гиканьем бросился в воды залива. Он бежал, поднимая кучу брызг и смешно раскачиваясь, отдалился уже метров на пятьдесят, но море не поднялось даже до уровня его колен. Остальные весело гомонящей толпой двинулись следом. Виктор в воду не полез, остался на берегу, наблюдая за сослуживцами.

Сегодня Шубин расщедрился, дав летчикам третьей эскадрильи увольнительную на день. Как-то незаметно к ним присоединились работающие оружейниками и механиками дамы сердца некоторых из пилотов, потом добавились просто знакомые – в общем, первоначальное количество уходящих в увольнительную выросло вдвое. Ну, и само собой, большая часть уходящих в город почему-то примкнула к Виктору и теперь сопровождала его.

– А ты почему не купаешься? – спросила Таня. После того как Саблин побил Антипова, да и во время перепечатывания конспектов, они немного сблизились, по крайней мере, стали нормально общаться.

– Может, потом, – он, щурясь, посмотрел на припекающее солнце, – да и купаться лучше не здесь…

– А где лучше купаться? – Таня разулась, прошлась по кромке воды, а потом плюхнулась рядом с ним. Виктор скосил глаза на ее голые колени, левую украшала подживающая ссадина. Она перехватила его взгляд, и в глазах у девушки заплясали уже знакомые ему бесенята.

– Тут залив, а купаться лучше в море. – В ее глазах можно было утонуть. Он отвел взгляд, но тот нагло задержался на выглядывающих из-под юбки коленях, потом, словно живущий собственной жизнью, осмотрел расстегнутый ворот ее гимнастерки, снова пополз ниже… Таня почему-то покраснела. «Интересно, – подумал он, – если я сейчас возьму ее за руку, она вырвется или нет?»

– Командир, – закричал из воды Рябченко, – пойдем купаться. Водичка блеск.

От его крика Таня вздрогнула и даже немного отодвинулась. Виктор решил, что бывший ведомый замечательно умеет делать мелкие пакости…

– Пойдем? – спросил он Таню. Искупаться не мешало. В городе с водой было не очень, и такой способ помыться было грех не использовать. Он думал, что она откажется, но девушка согласно кивнула и принялась раздеваться. Даже в некрасивом, явно самодельном закрытом купальнике она смотрелась великолепно. Виктор засмотрелся и едва не оконфузился. В воду пришлось нестись, обгоняя Таню.

Обсохнув и зарезав пару арбузов, компания отправилась бродить по городу. Война здесь напоминала о себе на каждом шагу: многие дома зияли выбитыми стеклами, некоторые были брошены, кое-где попадались засыпанные воронки бомбежек. Виктор не узнавал города. Нынешний Таганрог в сравнении с городом будущего больше напоминал призрака.

Призраками выглядели и местные жители. Многие из них больше походили на тени. Впрочем, в толпе мелькнуло и несколько упитанных физиономий, и Виктор почему-то решил, что они работали на немцев. Улицей они дошли до городского парка, но здесь ничего примечательного не оказалось. Бригада рабочих выковыривала из земли кресты – как оказалось, здесь, практически в центре города, было немецкое кладбище, ровняли с землей чужие могилы. Под ногами валялись сорванные таблички на немецком. Таня подняла одну из них, взглянула и перевела написанное:

– Сидеть на скамейках можно только немцам. – Она мрачно усмехнулась и бросила табличку под ноги.

После парка все неспешно перекочевали к рынку. Тут царило оживление: народ суетился, шумел, все что-то покупали, продавали, обсуждали новости и сплетни. Попав в эту какофонию звуков и запахов, нестройные ряды однополчан стали стремительно таять. Виктор шел рядами, разглядывая товар, по сравнению с изобилием будущего выбирать было особо нечего. Продавалось много одежды, причем одежды ношеной, мелькала немецкая форма. Торговали обувью, посудой, керосином, солью, но больше всего, конечно, было овощей и фруктов. Накупили дынь и арбузов, благо полученная накануне зарплата позволяла. Рынок отвлек от фронтовых будней, отвлек от забот. Обратно в часть все возвращались повеселевшие, переполненные впечатлениями…

Летчики устроились у окраины стоянки, на большом пустыре, отделявшем подсолнечное поле от собственно аэродрома. Пара телеграфных столбов, невесть как здесь оказавшихся и чудом не пошедших на дрова, превратилась в низенькие и невысокие лавки, поставленная на попа и наполовину врытая в землю бочка обратилась столиком, из другой светящейся насквозь от старости соорудили что-то вроде печки. Это место стало своеобразным летным штабом. На печке кипятили чай, жарили незрелые еще семена подсолнечника, на столе резали переспелые сахарные арбузы, желтые пахучие дыни. Тут постоянно царило оживление – народу было едва ли не больше, чем на КП, и уж точно было куда как веселей: толпа собравшихся то взрывалась громом хохота, то тонула в яростной склоке спора. Сейчас очередной спор затих, Рябченко водрузил на импровизированную печку черный от копоти чайник, и народ расползся по лавкам в ожидании кипятка. Наступила редкая пауза тишины, и, словно по заказу, тут же послышался далекий рев авиационных моторов. Показалась россыпь возвращающихся истребителей, коротко рявкнула авиапушка.

– Видать, Иванов завалил? – Лешка Соломин сдвинул на глаз пилотку. – Смотри, Витька, как шпарит. Хрен ты его догонишь…

– Повезло ребятам. – Ларин ревниво наблюдал за чужой посадкой. – Завалили поганца!

– А мне не везет все! – Соломин сокрушенно сплюнул на землю. – Тогда, в бою, вот так от «мессера» был. – Он показал рукой, где, по его мнению, был вражеский самолет. – Камнем добросить можно. И в прицеле почти… чуть-чуть довести и рвать. Тяну за ним, тяну, а он так же уходит, не дается, сволота. Потом глянул, а сзади уже пара…

– Каши надо больше есть, – усмехнулся Ларин, – тогда бы перетянул немца… глядишь и не пришлось бы прыгать…

Остальные летчики принялись косить взгляд на Саблина. В отсутствие Шубина и Иванова тот признавался негласным лидером. Командиры первой и второй эскадрилий котировались куда ниже.

– В бою трудно сбить, – резюмировал Виктор. – Если противник тебя видит, он крутить будет, пока силы есть. А ты, Леха, увлекся, гоняясь. Хреновое это дело…

По полосе промчалась пара Иванова, и разговор затих сам собой. Все рассматривали приземлившиеся машины. Они были красивы в своем хищном совершенстве форм, покрыты новым серо-голубым камуфляжем. Истребитель Иванова выделялся нарисованной «Звездой Героя» на капоте. Через несколько минут приземлившиеся летчики веселой гурьбой подходили к остальным. Они были еще в небе, в бою, отчаянно жестикулировали, показывая детали схватки, говорили коротко, громко, резко.

– Ванька завалил, – возбужденный Ильин, плюхнулся рядышком и сразу полез за портсигаром. – Над Мариуполем, прямо над портом. Там наши пешки работали, их «кобры» прикрывали. Мы к самому разгару подошли, так он «месса» с ходу расстрелял… А на обратном пути, – он в несколько затяжек докурил папиросу, – эти асы чертовы пристали. Одна пара. Идет за нами вдалеке пара, идет, потом раз… Мамедова подбили, разворотили ему все крыло, еле сел.

– Это сволочи те еще, – поддержал Соломин. – Если зазевался – пиши пропало. А чего им? Они свободные охотники. Сектор им нарезали, и ходят, высматривают. Захотел ударил, захотел удрал. Красота…

– А почему мы такую охоту раньше не применяли? – спросил вдруг Ларин. – Классная штука.

– Всему свое время, – влез в дискуссию Виктор. – Охота – это вообще-то комплекс мер. Связь нужна хорошая, летчики опытные, и все это должно делаться систематически и на широком участке фронта. А подранка добить или какого-нибудь оленя задремавшего срезать – это не охота, а баловство. От самолета много зависит. Вот, к примеру, когда еще летом с командиром летали, я все переживал: а ну как один осколочек радиатор пробьет, и привет – сколько на том «Яке» мотор протянет? Или перехватит твою пару четверка «мессеров», и что тогда? Худой, он сволочь еще та – ни догнать его, ни убежать. Сейчас, на «лавочках» получше стало: и машины скоростные, и мотор – звезда. Опять же радиосвязь стабильная появилась, ею пользоваться научились, в сорок первом ничего такого не было. Ну и, наверное, главное – это то, что понадежней самолеты стали. Раньше как было? День летаешь, день в машине техник копается, прикручивает то, что отвалилось. Сейчас вроде лучше…

Заглушая слова ревом мотора, по взлетной полосе промчалась «Аэрокобра». Виктор недобро посмотрел ей вслед. Расследование, которое инициировал Шубин, после того как такие самолеты едва не сбили Саблина и повредили машину Острякова, ни к чему не привело, но он с тех пор ко всем ленд-лизовским машинам относился с большим недоверием.

– Гвардейцы полетели, – прокомментировал Литвинов, – что-то рано он отрывает, не?

Обсуждаемая «Аэрокобра» задрала нос и принялась вдруг проседать, потом упала на крыло и через долю секунды ударилась о землю. Все оторопели, молча глядя на ширящееся облако пыли. От штаба к разбившейся машине рванула санитарная машина, спустя несколько секунд следом помчал командирский «Виллис».

– Накаркал, мля. – Литвинов остервенело сплюнул под ноги. Ответом ему было угрюмое молчание.

Через полчаса обломки самолета оттащили с полосы, толпа разошлась по делам, а летчики все сидели в ожидании. Через полчаса третью эскадрилью ожидал вылет на свободную охоту, и Виктор раздумывал, кого бы взять себе ведомым.

– Товарищ командир, а кто из наших сейчас полетит? – Рябченко завистливым взглядом поглядел на укрытый маскировочной сеткой истребитель Иванова.

– Я полечу. – Виктор понял этот интерес бывшего ведомого и мысленно усмехнулся.

– С вами я? Как раньше? – Рябченко заерзал.

– Ну уж нет, – Саблин усмехнулся уже по-настоящему. – Или это не ты позавчера «лавку» поломал?

Рябченко поник и надулся. Тогда, в тренировочном вылете, он не удержал самолет при рулежке, и в результате вырвало дутик. Вырвало его основательно, с разрушением шпангоута, и теперь истребитель ремонтировался в ПАРМе, а виновник аварии числился под домашним арестом.

– Со мной полетит, – Виктор оглядел притихших летчиков эскадрильи, – старший лейтенант Литвинов…

Сашка заулыбался…

В небе все словно вымерло. Они обшарили весь заданный квадрат, но вражеские самолеты так и не встретились. На земле тоже было затишье: за все время проползла только пара подвод, но тратить боезапас на такую ерунду Виктор не хотел. Минуты неумолимо утекали, топливо из бензобаков тоже… Однако удача вскоре улыбнулась – он разглядел небольшое пыльное облачко. Черный легковой автомобиль мчался посредине пустынной дороги и был единственным утешением безрезультатному вылету.

– Восемнадцатый, впереди слева машинка. Атакуй, я прикрою!

Истребитель Сашки, набирая скорость, вырвался вперед, чуть повел носом, и пушки «лавочки» засверкали вспышками выстрелов. Поперек дороги, прямо через мчащийся автомобиль, пролегла длинная цепочка разрывов. Машину повело юзом, и она вдруг вылетела на обочину и закувыркалась в кювете. Прошла какая-то секунда, и серая плеть дороги с разбитым автомобилем остались позади. Степь слилась под крылом в один пестрый желто-зелено-серый ковер, замелькали редкие деревца, где-то совсем рядом мелькнул испуганный ревом моторов степной орел. Виктор довольно улыбнулся, бреющий полет доставлял почти физическое удовольствие. Он машинально, по практически вбитой в спинной мозг привычке обернулся, осматриваясь. Догоняя их, на расстоянии какого-то километра неслась четверка «мессеров».

– Восемнадцатый, – заорал Виктор, чувствуя, как в животе снова поселяется холодный комочек страха, – форсаж! Уходим по прямой! – Гимнастерка моментально прилипла к телу, и без того горячее нутро кабины моментально превратилось в духовку.

«Мессера» сначала догоняли, потом, метрах на пятистах, установилось некоторое шаткое равновесие, и вот, как-то медленно и неохотно, вражеские истребители начали отставать. В конце концов они отвернули, под крылом мелькнули траншеи линии фронта, и Виктор прибрал газ, остужая двигатель, медленно развернул самолет. Сердце безумно бухало, а ноги, словно после долгого и тяжелого боя, противно дрожали.

Немецкие истребители превратились в точки на горизонте, и он, немного поколебавшись, полетел за ними следом. За пережитый страх следовало отплатить.

Летели долго. Брили степь на бреющем, маскируясь от глаз чужих летчиков и вражеских постов ВНОС, соблюдали радиомолчание. Наконец, когда топлива оставалось на обратную дорогу, и Виктор уже подумывал возвращаться, «мессера» вдруг стали снижаться. Они растянулись цепочкой в круге и стали готовиться к посадке. Медлить было нельзя.

– Атакуем! – Он толкнул ручку газа до упора, почувствовал, как задрожал истребитель. Лишь бы получилось. Стелясь над землей, пара «лавочек», принялась подбираться к ничего не подозревающим немцам. Когда до замыкающего истребителя оставалось метров триста, Виктор машинально обернулся. Увидев, что Литвинов сильно приотстал, едва сдержал ругательство. Нужно было бить сразу вдвоем, одновременно… Настигнув врага, потянул ручку на себя, уходя на горку, прильнул к прицелу. Целиться было неудобно, голова упиралась в плексиглас фонаря, руки были липкими от пота, в груди жгло. От волнения он забыл дышать.

Пальцы коснулись гашетки, истребитель затрясся, завибрировал. Первый снаряд взорвался в фюзеляже вражеского самолета, у хвоста, Виктор чуть толкнул левую педаль и увидел, как разрывы переместились к кабине и мотору. Сразу же отвернул, избегая столкновения, и выругался, видя, как остальные «мессера» вдруг резко потянули в вираж со снижением, срывая атаку Литвинову. Атакованный им самолет пролетел в каком-то десятке метров, он шел, все сильнее кренясь на левую плоскость, за хвостом начинал расстилаться роскошный дымный шлейф. Фонарь его вдруг отлетел в сторону, и в воздухе мелькнул темный раскоряченный силуэт летчика.

Два «мессера» уже почти успели развернуться на Литвинова, то ли уклоняясь от атаки, то ли, наоборот, пытаясь встретить его в лобовой. Третьего Виктор не видел, он был где-то ниже, справа…

– Не ходи в лоб, – закричал он ведомому, – не ходи. Лучше летчика стрельни… – Невысоко над землей уже распустился купол парашюта.

Виктор чуть довернул в сторону, намереваясь прикрыть ведомого, увидел, как тот длинной очередью поливает парашютиста. Два «мессера» уже разошлись с Сашкой на встречных курсах и теперь начинали новый разворот, пытаясь зайти в хвост. Внезапно обнаружился третий, но он тоже стоял в вираже, а значит, пока что был безопасен…

– Гоним, Сашка, гоним по прямой. Уходим, – закричал Виктор, чувствуя, как захлестывает волна радостного возбуждения. – Давай, давай, жми!

Он увидел, как внизу, на окраине рощицы мелькнул небрежно укрытый маскировочной сеткой «Мессершмитт», россыпь двухсотлитровых бочек, какая-то машина с растяжкой антенны, бегущие по земле люди, и рассмеялся, довольный собой. Немецкие истребители остались далеко позади. Пока они разворачивались, «лавочки» успели набрать фору больше километра, и разрыв с каждой секундой увеличивался все больше. Они уходили домой.

После вылета Виктор долго умывался, стараясь смыть въевшийся в тело пот. Новый истребитель был хорош, но летать в нем было очень уж жарко.

Литвинов подошел неслышно.

– Ну ты прям… – сказал он и удивленно качнул головой. – Ч-чертяка. Заставил понервничать. Зачем кричал, чтобы я в лоб не ходил? Я одного мог срезать.

– А мог и сам получить, – буркнул Виктор, – быстро бы ты с дырой в моторе летел? И какого хрена при атаке отстал?

– Не попали бы они. – Сашка второй вопрос проигнорировал. – Он у меня вот где был, – он показал рукой направление полета «мессера», – я бы попал.

– Летел бы за мной – может, и сбил бы. А ты отстал, и на тебя трое заходило. Шел бы на них – в лоб встретили. А там хватило бы одного разбитого цилиндра. Мы за пятьдесят километров от линии фронта были, не забыл? У нас скорость решала все. Или ты хотел от них пешком удирать, на протезе?

– Сам сбил, а мне парашютистов стрелять? – обиделся Литвинов. – Я тоже мог сбить! И протез мне драться не мешает!

– Это еще раз говорит, что я прав, – холодно ответил Саблин. – Ты увидел, как я «месса» подбил, и все, загорелись в жопе отруби. Подайте мне шашку, буду махать… А нам нужно было не драться, а ноги уносить. Мы и так большое дело сделали: прямо над аэродромом «мессера» сожгли, пилота стрельнули и удрали, целые и невредимые. Да они сейчас там бесятся, на заднице остатки волос выдирают. Ты представляешь, если бы у нас такое случилось? Что после бы было?

Сашка недовольно засопел.

– Ведущим тебе летать еще рано, – добил своего заместителя Виктор, – пока еще походишь со мной, ведомым. И нечего тута обижаться. – Это «тута» у него вырвалось непроизвольно, Виктор даже покраснел. Сашка хмыкнул, скривился.

– Ладно, – буркнул он, – ты командир, тебе видней…

– Видней, – поморщился Саблин, – а все потому, что при атаке отстал… Все, пойдем в штаб. Запомнил, где немецкий аэродром был? И надо еще подумать над результатами разведки. Если в наших квадратах немцев нет, то это значит только то, что они в другом месте…

Они долго ехали вдоль брошенных полей. Тугой ветер бил в лицо, холодя щеки, мотор ревел, и дорога ложилась под колеса, оставляя позади все ямы, ухабы и прочие прелести. Потом выскочили на участок с неубранной кукурузой, и стало еще хуже. Здесь прошла война. Петляющий проселок оказался основательно разбит танками, появились следы боев: прямо на обочине стоял брошенный и весь издырявленный немецкий грузовик, чуть подальше, на лысом, обгорелом холме застыла наша сожженная «тридцатьчетверка». Когда дорога объезжала здоровущую лужу, пришлось снизить скорость уж совсем до минимума, очень сильно пахнуло запахом разложения, и Виктор увидел лежащую в каком-то десятке метров от дороги неряшливую, черную кучу тряпья, из которой блестел белый оскал зубов. Он почувствовал, как зашевелились волосы на теле и как сзади на сиденье заерзал Палыч, устраивая автомат поудобнее. Потом проселок превратился в сплошную колею, и стало не до гляделок.

Изначально никаких поездок не планировалось – с утра Саблин сводил на прикрытие переднего края шестерку и по плановой таблице должен был лететь еще, но не случилось. Великолепная ранним утром погода стремительно портилась, а вылетевший накануне на перехват вражеского разведчика Ларин вернулся на аэродром один. Как оказалось, разведчика они не догнали, а у его ведомого, Камошни, засбоил мотор, и ему пришлось садиться в поле, неподалеку от Матвеева Кургана. Сразу же туда свозили на «По-2» техника – оказалось, что на истребителе сломался бензонасос. Привезти самолетом новый оказалось невозможно – к обеду небо сильно затянуло, а из двух ремонтных летучек одна оказалась в отъезде, а вторая отказалась заводиться. В итоге на «консилиуме» Саблин предложил привезти новый насос мотоциклом, временно реквизировав последний у Иванова, и сам вызвался перегнать самолет обратно. Почему-то Шубин эту идею одобрил, Шаховцев выделил двух техников, насос закинули в люльку, да и сам мотоцикл нагрузили так, что он стал напоминать лавку старьевщика, и Виктор поехал. Разумеется, не забыв прихватить с собой ружье – вся эта эпопея затевалась им только ради возможности беспрепятственно поохотиться.

Они долго колесили по проселочным дорогам, мимо пустых деревенек и зарастающих бурьяном полей. Проезжая мимо утопающего в зелени хутора и мазнув взглядом по темнеющей за огородами крайних домов балке, Виктор остановился. Хуторок был знакомый, именно здесь полтора года назад одна из местных пыталась сдать его немцам. Он зачем-то зарядил пистолет, развернулся и поехал в сторону беленых стен. Долги следовало отдавать…

Нужную хату пришлось поискать: все-таки он был здесь зимой, ночью, вдобавок заходил от огородов. Однако нашел. За полтора года произошло множество изменений. За хатой обнаружился приличных размеров огород, в котором возилась какая-то женщина, исчез перекошенный плетень, исчез и валявшийся во дворе мусор. На шум от их прибытия откуда-то из-за сараев выскочила мелкая косматая собачонка, зашлась истеричным лаем. Виктор увидел, как работающая на огороде женщина бросила свое занятие и поспешила к ним.

– Палыч, – Виктор попытался пнуть успевшую надоесть своим тявканьем собачонку, но не преуспел, – глянь, кто в доме. Куда автомат убираешь?

– А на кой он мне, – усмехнулся Палыч в усы. – Ты с кем-то воевать собрался?

– Вон с того угла я немца снял, он тут шел, – Саблин показал пальцем, – а вот тут второго… твоим ножом.

Палыч только усмехнулся и, демонстративно закинув «ППШ» подальше за спину, направился в хату.

Виктор видел Людку всего один раз, ночью, но узнал бы ее из тысячи. С огорода, вытирая руки какой-то тряпкой, шла именно она.

– Добрий день! Вы шось хотилы? – Она смотрела на него без страха, со спокойным удивлением, каким смотрят на незнакомца. Она явно не узнавала ночного визитера полуторалетней давности. За это время женщина сильно изменилась, похудела и вообще выглядела очень неважно, напоминая облезшую, больную собаку.

– Вы шось хотилы? – повторила она. – Йжу не продаем, самим йисты нема чого.

– Ну, здравствуй, Люда, – ласково пропел Виктор, – вот и свиделись…

– Вы, мабуть, спуталы, – отрицательно качнула головой она, удивленно рассматривая Саблина. Узнавания в ее глазах так и не промелькнуло.

– Ну как же? – еще шире улыбнулся он. – Я как раз в этом сарайчике сидел, который теперь без двери почему-то. А ты в него зашла. А потом немцев позвала. Ну, вспомнила?

На ее лице не дрогнул ни один мускул, только глаза вдруг стали мертвые, безжизненные.

– Ни, – деревянным голосом сказала она, – ничого такого нэ було.

– Дывысь, забалакала, – мрачно усмехнулся Виктор, – а тогда чисто пела… Ладно тебе отпираться. Я знаю… ты знаешь, что я знаю. Допрыгалась, сучка…

– Ты мене спутал, – упрямо повторила она, – я тэбэ нэ бачыла нэ коли.

Виктор залепил ей оплеуху. Она упала, но тут же поднялась на ноги, обреченность в ее глазах сменилась ненавистью.

– Не сдох, савецкий, – женщина плюнула в него кровью, но не попала. – Шо ж ты теперь хочешь? – Она вдруг ухватила стоящий у стены дрючок, размахнулась. Ударить Виктор ей не дал, снова сбил с ног оплеухой. Людка покатилась по земле, пачкаясь в пыли, попыталась встать, но руки не удержали, и она ткнулась лицом в пыль. Платок сбился с ее головы, обнажив темные, давно не мытые волосы. Она снова сделала безрезультатную попытку встать и, горько рыдая, скорчилась в пыли.

– Вить, ты чего это? – В дверях показался Палыч. На руках у него сидел карапуз лет двух-трех, за штанину техника держался другой, постарше, лет пяти-шести, чумазый, в замызганной рубашке до колен.

Увидев картину во дворе, меньший карапуз поднял ор, больший кинулся на Виктора.

– Не тронь тетьку, уйди, уйди, хад!

Маленькое, тщедушное тельце врезалось Саблину в ногу, бессильно осело в пыль и кинулось к распростертой Людке.

– Теть Люд, шо з вами, теть Люд, взтавайте…

Она пыталась подняться, но сил не было. Кровь и слезы на ее лице запорошились пылью, одежда тоже. Людка сейчас сильно напоминала грязную кучу тряпья. Дите вцепилось ей в одежду, и из глаз его лились буквально ручьи. Виктор чувствовал себя неловко. Желание осуществить справедливое возмездие почему-то стало казаться неправильным.

– Вить, да ты чего творишь, паскудник? – Палыч пошел вдруг пятнами. – За что ты ее так?

– Это она меня немцам сдала. – Убежденность в своей правоте у него почему-то уменьшилась. Зато появилось желание уехать как можно скорее и никогда не возвращаться.

Палыч задумался, закряхтел. Ребенок у него на руках орал как резаный, и он его отпустил. Оба карапуза сразу же прилипли к Людке.

– Тогда… не знаю, – задумчиво сказал техник. – Но бить точно не стоит. Напиши куда следует, пусть посидит лет несколько, подумает. Детей в детдом сдадут, не пропадут они…

Людка при этих словах завыла. Вставать она уже не пыталась…

– Дети твои? – рявкнул Виктор. – Отвечай, паскуда!.

– Подобрала, – обреченно ответила она, – родители их померли. А своих бог не дал…

Виктора раздирало на части. Нужно было пристрелить или сдать в органы эту тварь, но что-то внутри не давало, сопротивлялось. Может, воспоминания о детдоме? Он не знал.

– Пойдем, Палыч!

– Чего? – техник оторопел. – Куда? А эту?

– Пойдем! – Виктор подпустил в голос металла. – С этой без нас разберутся. Пойдем…

Самолет нашелся вскоре. Пока технари разгружали навьюченный стремянкой и запчастями мотоцикл, Виктор прикидывал, как лучше отсюда взлетать. Потом, уточнив время окончания техниками работы, поехал охотиться. Хотелось поскорее отвлечься, забыть неприятную встречу…

Перспективы радовали. Зайцев оказалось так много, что, задайся он целью, то легко бы набил ими пол-люльки. Спасло поголовье ушастых от сокращения только отсутствие патронов, их было всего полтора десятка, да и заряжены были мелочью – семеркой. В противовес зайцам совершенно исчез фазан, и это удивляло – в будущем это был едва ли не основной объект охоты, а тут за все время он ни разу не слышал ни единого петушиного крика. Вяхирей Виктор видел всего двух, зато перепела оказалось хоть отбавляй. Найдя просяное поле, он менее чем за полчаса настрелял дюжину тушек, спалив все имевшиеся патроны. Потом закинул ружье за спину и просто бродил по полю, наслаждаясь окружающим спокойствием…

На обратном пути сделал небольшой крюк, решив заскочить в Матвеев Курган. Прижавшийся к Миусу поселок выглядел ужасно, представляя собой, по сути, сплошную развалину. Полуторалетнее пребывание на линии фронта стерло его с лица Земли, оставив только разваленные стены, черные печные трубы да зловонную гарь пепелищ. Но среди этих руин, закопченных и изукрашенных отметинами осколков, кипела жизнь. С окраины доносился стук топоров, в огородах копошились люди, пахло печным дымом. Он долго ездил по этому лабиринту бывших улиц, пока наконец не отыскал двор приютившей его когда-то женщины.

Найти было непросто – от дома остались три стены да неглубокая яма на месте погреба. Палисадник зарос травой, и было понятно, что здесь уже давно никто не живет. Он проехал по улице и, увидев, что в одном из дворов двое ребятишек вяжут камыш, остановился. На треск мотоцикла зашлась лаем мохнатая мелкая собачонка. Дети бросили свою работу и с любопытством разглядывали нежданного визитера. На шум из расположенного за домом сарайчика вышла закутанная в тряпки изможденная женщина. Увидев Виктора, она заспешила к нему.

– У менэ размещать негде, – с ходу запричитала женщина, – сама с детьми в сарае бедую…

– Да я не на постой, – открестился Саблин. – Я так. У вас соседи были, через два дома. Женщина, Маруся, с детьми. Что с ними стало?

Она остановилась, подслеповато щурясь, оглядела Виктора и недоверчиво покачала головой.

– Маруська там жила, Шаповалиха. Только они вже уихалы. А вам она зачем?

– Да так, – Виктор неопределенно пожал плечами, он и сам не знал, зачем ему эта Маруся. – Гостил у них в сорок втором, думал проведать…

– Не, они ще в мае уихалы. Но недалече, у Марьевку.

– Ну и ладно, – он нагнулся к коляске, достав ягдташ, высыпал перепелов в пыльную траву. – Держите. Оглоедов своих накормите…

Не слушая слов благодарности, он поехал обратно. Пересек Миус по новенькому, но очень уж хлипкому мосту, начал было разгоняться, торопясь к своим, и вдруг увидел вросшую в серую траву груду грязного тряпья, формой напоминающую человеческую фигуру. Сразу вспомнилась мартовская ночь сорок второго и поле, заваленное снегом и мертвецами. Настроение испортилось, и он прибавил скорости – время уже поджимало, да и погода начала понемногу улучшаться, позволяя перегнать самолет сегодня.

На двух ребятишек, бредущих с тачкой навстречу, Виктор поначалу не обратил внимания, лишь снизил скорость и немного принял вправо, чтобы разъехаться. Тачка была большая, дети на ее фоне казались неправдоподобно маленькими, они с мрачной решимостью месили босыми ногами серую пыль дороги, толкая свою ношу в сторону Кургана. Виктор проехал бы мимо, за войну на работающих детей он насмотрелся с излишком, но лежащее в тачке заставило остановиться.

Дети тоже остановились, но с недовольством, словно давая понять, что они при деле и их не стоит беспокоить по пустякам.

– Что это вы везете? – спросил Виктор.

Старший из детей, худющий, стриженый парнишка лет десяти-двенадцати, одетый, несмотря на теплынь, в драный и явно великоватый пиджак, презрительно сплюнул сквозь зубы и ответил с ленцой человека, явно знающего себе цену:

– Покойника…

В грязном кузовке тачки лежали человеческие останки. Серый череп с обрывками кожи и остатками волос и костяк, закутанный в грязные, разлагающиеся тряпки, вверх торчала черная рука с отгнившими фалангами пальцев. На одежде ярко блестела пуговица с якорем.

– Да ты что? – Обилие увиденных за день мертвецов Виктора разозлило. – Куда везете? Кто разрешил? Зачем?

– В Курган. – Важность со старшего слетела, и он вцепился в ручку тачки, словно опасаясь, что ее сейчас отберут… – Их там хоронят.

– И вы собираете и возите? – тупо спросил Саблин.

– Ну да, – влез в разговор младший, такой же худой и стриженый, – а кому еще возить? Полтора рубля платят за одного. Вот мы с братом и ходим, хоть какая мамке помощь…

Виктор посмотрел на покойника. Одной ноги у того не было по колено, на второй красовался разбухший ботинок с оторвавшейся подошвой. Пахнуло едва слышным запахом тлена, и Саблина слегка замутило.

– И много таких? – спросил он, кивнув на мертвеца.

– Не, – качнул стриженой головой старший. – Летом много было, а сейчас искать надо, всего двух-трех привозим. Этот старый, еще с прошлого года…

– Далеко ходите, – буркнул Виктор, – один за мостом, слева лежит. Сейчас видел.

– Не, – помрачнел старший, – того брать не надо. То казак валяется, там ему самое место…

– А чем вам казаки не угодили? – удивился Саблин.

– Ток они за немцев были. – Старший от осознания того, что приходится объяснять такие очевидные вещи взрослому, заважничал. – Им прислуживали, вроде полицаев. Только злые были, настоящие звери. Мы как-то на рынок шли, так к нам один казак пристал, седой такой, с усами. Мамка на обмен яйца несла, а он лукошко отобрал, а нас с мамкой побил.

– Точно казаки? – недоверчиво переспросил Виктор. Он раньше не слышал, чтобы казаки служили немцам.

– Тю на вас, – удивился парень, – конечно, казаки. Их потом всех постреляли, – добавил он злорадно, – и того, усатого, тоже. Наши когда пришли, те у элеватора сидели, отстреливались. Тогда наши на танке поехали, а те увидели танк, и тикать на гору, до немцев. Только наши их похватали всех и потом в балке постреляли. Я после ходил смотреть…

– Мда. – От такого рассказа Виктор слегка обалдел. Он снова оглядел детей. В их возрасте он беззаботно гонял футбольный мяч и катался на велосипеде, а этим приходится зарабатывать на жизнь таким способом. Те, поняв, что разговор окончен, снова впряглись в тачку, но Виктор их остановил.

– Погодите, – он порылся в карманах, выгреб всю наличность – оказалось рублей двести, – и сунул младшему.

– Отдадите матери, – в горле почему-то запершило, и Саблин торопливо газанул, стараясь как можно быстрее уехать подальше…

…– Повезло тебе с Рябченко. – Иванов завистливо поглядел на саблинскую добавку – Колька, как и раньше, отдавал свои сто граммов Виктору. – Золотой человек…

– До сих пор зависть гложет? – Саблин усмехнулся и поделил лишнюю «сотку» с Иваном. – Ну, давай! Сегодня надо выпить, день дурной на всю голову, – сообщил он, закусывая. – Едва не разбился.

– Что там случилось?

– Когда машину Камошни перегонял, – буркнул Виктор, – за малым не обосрался. Вот же умудрился он, гад, сесть. Слева балка, справа окопы, сзади холм, а впереди посадка и уклончик влево, градусов так несколько. Дерьмовое место. Пока техники ковырялись, я покатался по округе, а там мертвяки неубранные кругом. Жесть. Насос поставили, мне взлетать пора, а тут ветер поменялся, и настроение ниже плинтуса. Пришлось на деревья взлетать, при боковом…

– Шубин ушел. – Иванов, воровато оглянувшись, достал из кармана бутылочку и разлил по стаканам водку. – Давай еще.

Они снова выпили и зазвенели ложками.

– Мотор на максималке, – продолжил Виктор с набитым ртом, – а скорость не набирается. Вижу уже, что всё, затормозить не успеваю… пришлось подрывать. А он повис, падла, ни туда ни сюда… потом гляжу, слева, метрах в десяти от крыла дерево проплывает. Высокое такое, метра на три выше кабины… акация… старая уже, сухая. И справа деревья, только зеленые. А я в сектор газа уперся и ручку тяну… думал, все… – хотя в помещении столовой было тепло, он зябко поежился. – Потом чувствую, как колеса по земле катятся, касания даже не почувствовал…

– Винт? – спросил Иванов.

– Ага, – кивнул Виктор, – РПО накрылся, винт на большой шаг перескочил. Только и хватило метров на пять подпрыгнуть. Там в одном месте посадка совсем редкая была, я прямо над ним пролетел, как по заказу.

– Повезло, – Иванов сочувственно покачал головой.

– Ага, повезло. Как не обделался – не знаю. Блин, до сих пор трясет, – Виктор снова поежился. – Раньше такого не было. Вот хрень. Давай еще? – он полез за трофейной фляжкой.

– Может, хватит? – Иван заколебался. – Мне утром в дивизию надо, до начальства явиться…

– Надо! – Саблин щедро налил в свой стакан. – Надо выпить, а то крутит чего-то. Блин, сколько летаю, а так страшно еще ни разу не было. На ровном месте едва не угробился.

– Смотри, завтра лететь, – предупредил Иван. – Погоду хорошую обещают.

– Плевать, – Виктор выпил, закусил кашей и замер, прислушиваясь к ощущениям. – Если не выпью, то уж точно никуда не полечу. До сих пор всего типает…

– А твой Рябченко до Копыловой клинья подбивает, – сменил тему Иванов, – или наоборот, – он засмеялся. – Видел их вчера, такие забавные… Она его выше на голову, здоровенная, а он рядом с ней как дите…

– Возьму его обратно ведомым. На пару вылетов, – сказал Виктор. – Он боец хороший, только жадный и увлекается, когда сам. Постоянно чудит, постоянно присматривать приходится. А так под боком будет, к тому же как ведомый он хорош, да и слетался я с ним.

– Он не обиделся? – спросил Иванов.

– Дуется как мышь на крупу, – ответил Саблин. – Молодой еще, глупый. Не понимает своего счастья… Блин! До сих пор не отпускает, – пожаловался он, прислушавшись к своим ощущениям. – Представляешь? Что пил, что не пил. Вот херня…

Из столовой он уходил в подавленном настроении. После того как Виктор выговорился, его немного отпустило, но настроение было откровенно дрянным, и водка не помогла. Он побродил по аэродрому, но меланхолия никуда не делась. Потом повстречал Литвинова, сказал ему, что плохо себя чувствует, и побрел на квартиру. В тишине одиночества, темных стенах и тусклом свете окна стало еще хуже. Он снова вышел в вечерние сумерки, услышал у соседнего дома звонкий девичий смех и скорее угадал, чем увидел сидящих на лавочке Соломина с Ольгой и Ильина с Леной Шульгой. Кольнула зависть – ему вот так посидеть было не с кем. После расставания с Майей полковые девчата объявили ему негласный бойкот, не помогло даже изменение его семейного статуса. В принципе, ему это не сильно мешало – разве что, если изредка выпадало оказаться на танцах, приходилось приглашать девушек из БАО или других полков, но иногда, вот как сегодня, становилось обидно.

Он прогулялся, слушая звуки собирающейся ко сну улицы, допил флягу – водка почему-то не брала, и Виктор пил скорее из упрямства. Миновал веселящуюся соломинскую компанию, хотелось подойти, но разум подсказывал, что незачем портить людям отдых. Через два двора, разделенная невысоким забором, общалась парочка, доносился быстрый шепот. Он сразу узнал своего ведомого и усмехнулся – на фоне девушки Рябченко действительно выглядел смешно. Ее Виктор знал плохо, она была из первой эскадрильи.

– Колька! – негромко сказал он. – Смотри, завтра лететь. Чтобы как штык был…

Шепот моментально оборвался, сменившись гнетущей тишиной.

Виктор дошел до конца улицы, остановился, глядя на черную стену ограждающих летное поле деревьев. С дальней стоянки доносился стрекот самолетного двигателя – видимо, техники проверяли работу после ремонта. Со стороны соломинской компании, заглушая шум мотора, раздался громкий женский смех. Этот смех острой иглой зависти уколол в сердце, напомнил о собственном одиночестве. Убьют, и не поплачет никто. Разберут друзья-товарищи личные вещи на память, и закончится Витя Саблин. Он кинул в рот папиросу, затянулся горьким ароматным дымом и мрачно усмехнулся. А не закончится – останется конспект по тактике, останется тетрадка с датами и событиями. Его еще вспомнят…

Глава 7

Западнее Кальмиуса горели деревни. Дым смешивался с дымкой, и земля с четырехкилометровой высоты казалась сизой, едва просматривалась. Дымка эта буквально заполонила все небо, ограничивая видимость, и, возможно, из-за нее в кабине пахло гарью. Виктор сперва принюхивался, боясь, что это пожар, обеспокоенно посматривал то за борт, то на контрольные приборы, но потом кое-как успокоился.

Время патрулирования подходило к концу и, судя по всему, этот вылет не должен был отличаться от предыдущего – обычная рутина. Вражеская авиация в небе не встречалась, и, по сути, они зря тратили моторесурс и жгли топливо. Вот только эти же полеты были ой как нужны для новичков, их слетанности.

Внизу просматривались желтеющие квадраты полей, извилистая лента дороги, темнела зеленой листвой небольшая рощица. Над дорогой клубилась пыль, но разобрать, что там движется, никак не получалось. «Раму» Саблин увидел случайно. Немецкий разведчик «ФВ-189» летел встречным курсом, прямо под истребителями. Он настолько сливался с фоном земли, что Саблин поначалу не обратил на него внимания, но врага выдала белая окантовка крестов. Виктор зашарил взглядом по небу, но «рама» похоже, была одна, без прикрытия, что автоматически превращало ее в законный трофей.

– Внимание, вижу противника! – Он увидел, как «задергались», «засуетились» истребители его группы – летчики пытались рассмотреть, где именно командир увидел врага. – Слева ниже, «рама». Двадцать второй, прикрываешь. Группа, атакуем попарно! Пошли…

Он перевернул машину через крыло и устремился вниз, стараясь не упустить взглядом вражеский самолет и прибирая газ. На разведчике атаку заметили – полыхнул огнем верхний спаренный пулемет, и вокруг «лавочки» белыми шнурами замелькали трассы. Виктор уже загнал необычный силуэт противника в прицел и собирался ответить, но «рама» заложила неожиданно резкий разворот, и он проскочил, уйдя вверх.

– Горит! – раздался в наушниках торжествующий крик Литвинова. – Горит! Горит!

Вражеский самолет, оставляя густой черный след дыма, крутой спиралью валился вниз. Правый мотор его пылал, отлетали какие-то обломки, и Виктор увидел, как надулся белый купол парашюта, через несколько секунд второй. Вскоре самолет разбился о землю, дым развеялся по небу, а парашюты все спускались. Ветром их сносило на запад, и они таяли, растворяясь в дымке…

– Противник, используя железные дороги, вывозит награбленное имущество. Сегодня по эшелонам работали гвардейцы из девятой. Работали успешно, – Марков ткнул указкой в карту, – здесь и здесь. Получено указание привлечь и наш полк. Для выполнения задачи предлагаю…

– Пойдет третья, – прервал начштаба Шубин. – Через час! Восьмеркой тута.

– Восьмерку не наберу, – влез Виктор, – давайте из резерва. Тридцать четвертую, машину Самойлова, так до сих пор из ПАРМа не вернули. А сегодня опять ЧП. У Камошни всасывающий клапан на моторе оборвало.

– Тогда шестеркой, – обрезал Шубин, – товарищ майор, готовьте приказ…

– Командир, нычого не знаю, теперь моя черга! – заявил Кот, стоило Саблину объявить о новом вылете.

– Полетаешь, – буркнул Виктор, – успеешь еще. Сейчас надо молодых натаскать, пока немцев в воздухе не видно. А ты без ведомого…

– Ничого страшного, – уперся Сергей, – я и сам вэдомым зможу. А молодые вже спеклись…

Отдыхавшие неподалеку Камошня с Самойловым действительно выглядели не очень – осунувшиеся, замученные. Видно было, что боевой вылет неслабо их вымотал. Вдобавок Самойлов как-то странно, с опаской поворачивал голову, и, подозвав его к себе, Виктор увидел, что шея летчика стерта практически до крови. У Камошни дела были немногим лучше.

– …вашу мать! Шарф накинуть не догадались? Олени! Сейчас галопом к Синицыну, пусть подлечит. Потом к Палычу, он вам шелк выделит, сделаете шарфы, чтобы не натирало. Бегом марш! У тебя что? – накинулся Виктор на подошедшего Острякова. – Тоже шею натер?

У Кольки с шеей было нормально, и это успокоило. Зато выбор летчиков для выполнения нового задания заставил поломать голову. Идеальный вариант был включить в состав группы Ларина, он более-менее слетался со своим ведомым, да и работать в прикрывающей группе у Славы получалось, там он был на своем месте. Но и нельзя было оставлять на земле Литвинова – Сашку нужно было срочно натаскивать водить группы, да и про Кота забывать не следует – тот давненько уже не летал. А еще есть новички, которым вынь да положь не полученные в училище моточасы, без которых зеленый новичок никогда не станет пилотом. И нужно найти во всем этом компромисс…

– Чего тебе сегодня в небо приспичило? – спросил он Кота.

– До Украйны вышли, – вздохнул Сергей, – по нэньке скучив.

Виктор пожал плечами. С февраля Кот летал здесь десятки раз. От Миуских рубежей до Мариуполя и Донецка было подать рукой, и он не раз уже бывал над своей родиной.

– Хорошо, полетишь! – У Виктора начало вырисовываться решение. – Возьмешь ведомым Острякова.

– Острякова?

– Да! Идите готовьтесь. Со мной пойдет Рябченко. – У Кольки округлились глаза. – Третья пара Литвинов и Усманов. Я иду в паре прикрытия. Ударную группу поведет Литвинов. Да, еще. Усманову и Острякову пусть вешают двадцатьпятки, передайте оружейникам…

…Слева в стороне проплыл Мариуполь. На его южной окраине к небу тянулся огромный хвост пожарищ. К серому от дыма небу добавились рыжие шапки разрывов зениток, и истребители повернули северней, на Волноваху. Внизу поблескивало полотно железной дороги, то пропадая в листве посадок, то появляясь снова.

– Вижу два эшелона! – Сашка от возбуждения заговорил малоразборчивой скороговоркой. – Рядом идут, сейчас из-за посадки выскочат. Атакую паровоз головного!

Четверка «лавочек» устремилась вниз, где по черному полотну торопливо ползла длинная красная гусеница железнодорожного состава с пыхтящей головой – паровозом. Мелькнули короткие огоньки трассеров, и в голове эшелона выросло белое облако пара, он начал замедляться.

Виктор закрутил головой, но воздух был чист. Он довернул на второй состав, толкнул ручку от себя.

– Двадцать шестой, атакуем пушками!

Из атаки он вышел довольный как слон – бронебойные снаряды пробили стенки котлов, и струи пара, вырываясь из паровоза, окутывали его, словно пытаясь замаскировать. Виктор довернул влево с набором высоты и, пролетая над атакованным группой Литвинова составом, увидел, как выпрыгивают из вагонов и убегают в стороны фигурки в мышиного цвета мундирах. Согнанный ветром с паровозов пар казался расползающимися клочьями белой ваты.

– Восемнадцатый, работайте бомбами.

Атакованный им эшелон тоже остановился, и оттуда сыпанул народ. Виктор снова бросил истребитель в пикирование, надеясь уложить сотки поближе к поезду, где темные человеческие фигурки мелькали особенно густо. Уже коснувшись пальцами кнопки бомбосбрасывателя, углядел, что одежда людей отличается от немецкой формы, потом глаз зацепился за выделяющиеся пятна женских платков…

– Двадцать шестой, отставить! Это гражданские! Наши! – Задержавшись с выходом из пикирования, он едва успел вывести самолет над крышами вагонов. – Бьем первый поезд!

К парящему паровозу, разбитому четверкой Литвинова, добавился серый дым горящей теплушки. Виктор скинул сотки по этому вагону, желая добавить еще огонька, и успел увидеть, что его с Рябченко бомбы взорвались совсем рядом с насыпью. Потом, сделав еще пару заходов и постреляв из пушек по разбегающимся немцам, они улетели на восток. Улетели с чувством хорошо проделанной работы…

Под крылом проплывали балки, посадки. Мелькнул и остался за хвостом Кальмиус. С каждой секундой, с каждым оборотом он был ближе к своему аэродрому, ближе к отдыху. Монотонный гул мотора, тепло кабины убаюкивали, клонили в сон.

– Дед, Дед, ответь Ольхе! – еле слышно отдалось в наушниках. – Я Ольха, вызываю Деда…

– Я Дед, ответил! – Виктор встрепенулся и обеспокоенно завертел головой.

– Дед! – сквозь треск разрядов зачастила Ольха. – Над Мариуполем… ведут бой… приказываю помочь!

Родной аэродром внезапно отдалился, Виктор повел группу на Мариуполь.

Город горел. Сквозь серую хмарь дыма проглядывали металлические скелеты заводских корпусов, сияющие черными глазницами выбитых окон коробки зданий, груды развалин. Где-то здесь, в черном аду нашим летчикам срочно требовалась помощь, вот только увидеть их все не удавалось…

Совсем рядом из серой дымки вывалилась пара «мессеров», повстречав шестерку «лавочек», метнулись вниз, пытаясь скрыться на фоне городских руин. Четверка Литвинова кинулась следом.

– Куда? Восемнадцатый, назад!

Одна пара отвернула, бросив погоню. По номеру ведущего Виктор узнал Кота. Другая пара вскоре растаяла внизу.

– Восемнадцатый… твою мать! Немедленно вернись.

– Сейчас, – выдохнул Сашка, – сейчас… Есть! Есть, попал! Горит!

– Восемнадцатый, блядь…

С западного направления показалась еще одна пара «мессеров» и нагло полезла вверх.

– Кот, атакуем.

Виктор думал, что пилоты «мессеров» не захотят драться и удерут, используя замечательные качества своих машин при пикировании, но ошибся. Те бой приняли. Численное превосходство советских истребителей их ничуть не смутило, и немцы показали класс…

Бились они мастерски, виртуозно управляя своими самолетами, уклонялись от атак и тут же контратаковали сами. Стоило зайти в хвост одному из немцев, как сзади моментально оказывался второй, преимущество советских летчиков в численности зачастую не помогало, а наоборот мешало.

– Восемнадцатый, матку вырву, – в бешенстве заорал Виктор, – ты где есть?

Литвинов пробурчал что-то неразборчивое, потом эфир забил чей-то фальцет, затейливо матерящий неведомого «Сорок девятого». Влезла «Ольха», вызывая «Шмеля», и уши забило шумом и бессвязными обрывками фраз.

– Тридцать первый, – пытаясь перекричать гвалт, закричал Саблин Коту, – тридцать первый, выходи из боя. Лезь вверх, сверху, сверху их атакуй! Рябый, держись!

Оставшись на равных, немцы моментально перешли от обороны к атаке, и один из них резким маневром сел на хвост Рябченко.

– Колька, тяни ко мне… теперь вправо, вправо. – «Мессер», преследующий ведомого, взмыл вверх, второй уже заходил в хвост Саблину.

– Тяни на меня, отсекай! Тридцать первый, ты где?

Немца из хвоста прогнал Рябченко, а Виктор потянул за вторым. По летному почерку противника он понял, что достался ему отнюдь не подарок. Немец хотел оторваться на крутом вираже, но после двух витков ушел на петли. Саблин несся следом. Они сцепились, пытаясь зайти друг другу в хвост, выжимая из самолета все, что только возможно. Мотор «лавочки» работал на полную мощность, сектор газа двигателя был дан вперед до упора, и Виктор все сильнее тянул ручку управления. Впереди был только хвост вражеского самолета, он видел только его, пытаясь довернуть и сбить. Но это не получалось – немец, словно заговоренный, все время уходил. Вскоре Виктор взмок, глаза заливал пот, а под реглан, казалось, вылили чайник…

Силы иссякали. Ручка управления стала тяжелой и неповоротливой, и он чувствовал, как трясутся поджилки. Нужно было как-то выходить из боя, но этот чертов «мессер» не отпускал. Надежды на ведомого не было – его гонял второй истребитель, Кот помочь тоже не мог – вверху пара «лавочек» отбивалась от тройки худых. Оставалось надеяться только на себя, вот только кто бы занял хоть немного сил.

Немец, выйдя из петли, потянул вдруг в левый вираж. Виктор смотрел на летящий в двухстах метрах «Мессершмитт», на срывающиеся с его крыльев «усы» воздуха, на черные окантованные белым кресты и квадратный, словно вырубленный топором, переплет кабины и трясся от ненависти. Он видел лицо вражеского летчика – оно бельмом выделялось в кабине – и ненавидел этого человека всей душой. Это из-за него сейчас собьют Кольку, это из-за него зажгут Кота и Острякова. Они все погибнут из-за того, что один этот немец не хочет умирать…

И вдруг Саблин понял, что противник тоже устал. Он понял это то ли по вялости выполняемого врагом виража, то ли той тяжести, с которой «Мессершмитт» уходил с петель в горизонт. Это знание не прибавило сил, но позволило понять, что победить еще можно…

Немец переложил машину резко и неожиданно, уходя вправо. Может, он хотел попытать счастья в правом вираже, а может, пытался сделать «ножницы» – Виктор так этого и не узнал и воспользовался выпавшим шансом. Он резко прибрал газ, отработал ручкой, загоняя узкий серый силуэт в прицел, дал правую ногу и нажал гашетки. Белые росчерки трассеров устремились вперед, проходя рядом с вражеским самолетом, краткой вспышкой отметив попадание в правое крыло. Немец пролетел совсем рядом, и Виктор двумя руками вцепился в ручку, изо всех сил вытягивая ее на себя, и, раздавленный перегрузкой, сквозь приспущенные шторки век снова увидел хвост «мессера». Довернул, повторно загоняя врага в прицел, и зажал гашетки. Истребитель мелко задрожал, снаряды ударили врага за кабину, и тот вдруг выплюнул длинный оранжевый хвост огня.

– Колька, держись! – закричал он. – Держись, родной…

Рябченко виражил совсем рядом. На хвосте его висел «Мессершмитт», поливая ведомого огнем, но тот уклонялся, закладывая вираж все круче.

– Выходи из виража, тяни вправо. Круче тяни, сейчас я и его срежу!

«Мессер» вовремя увидел опасность и переворотом ушел к земле. Гоняться за ним не было ни сил, ни желания.

– Двадцать шестой, пристраивайся! Восемнадцатый, ты где?

Вверху, среди серой дымки вдруг показался язык черного жирного дыма, украшенный у основания «Мессершмиттом». Вражеский истребитель быстро снижался, видимо пытаясь сесть на вынужденную. За ним гнались две «лавочки», за которыми, в свою очередь, неслась пара немецких истребителей.

– «Ла-пятые», худые сзади! Двадцать шестой, встречаем в лоб!

«Мессера» скользнули в сторону, а по номерам подошедших «лавочек» Виктор определил Кота и Острякова.

– Тридцать первый, поворачивайте влево, собираемся. Колька, правый поворот! Восемнадцатый, ты где? Восемнадцатый…

Пара Литвинова словно сквозь землю провалилась. Виктор смотрел во все глаза, стараясь пронизать взглядом дымку, но, кроме набирающей высоту четверки «мессеров», так никого и не увидел. Топлива оставалось в обрез, и висеть здесь дальше, напрашиваясь на неприятности, было глупо…

– Курс девяносто. Отходим…

…Из кабины он вылез с трудом. Ноги подкашивались, и больше всего хотелось где-нибудь улечься и всласть выспаться. Увы, такое счастье ему не грозило.

– А Сашка где? – Палыч встревоженно завертел головой, надеясь отыскать отставшую пару самолетов. – И Усманов…

– Не знаю, – Виктор зло сорвал перчатки, бросил их на крыло и похромал к машине Рябченко.

Колька вяло трепыхался, пытаясь отстегнуть привязные ремни, но у него никак не получалось. Наконец, стараниями техников, его выдернули из кабины и спустили на землю. Лицо у ведомого было белым-белым, без единой кровинки, он стоял, пошатываясь, тараща красные от полопавшихся сосудов глаза.

– Отдыхай, – отпустил его Виктор, – потом разберем. Хорошо дрался…

Колька отошел, сел на расстеленный у самолета брезент, а потом, подумав, улегся. Саблин испытал приступ зависти. У него самого подгибались колени, но нужно было не показывать виду. Подошли Кот и Остряков. Они были измочаленные, серые от усталости. От здания штаба торопился озабоченный Шубин, и Виктор зашарил по карманам, ища папиросы. Для него нервотрепка только начиналась…

…– Вижу цель! – Ведущий штурмовиков завалил машину на крыло, рассматривая цель. – Атакуем с выходом влево! Четвертый, на тебе зенитки. Работаем! – «Илы» опустили носы, заходя на высокий, поросший акацией холм. Немцы устроились неплохо, окопавшись на двух расположенных неподалеку друг от друга высотках и усилив свои позиции минометными батареями и несколькими танками. Укрепились крепко – с утра наш авангард попытался с ходу сбить противника, но все еще дымящиеся остовы двух «тридцатьчетверок» говорили, что атака не удалась. Пришло время поработать авиации…

Отход немецких войск к Днепру был планомерным и четким. Отступали они грамотно, от рубежа к рубежу, расчетливо выигрывая время, необходимое для вывоза награбленных ценностей и подготовки новых позиций. Местность обороне благоприятствовала: овраги, реки, цепь многочисленных высот и населенные пункты, – все это усиливалось инженерными сооружениями, основательно укреплялось, заполнялось войсками. Пока наши подтягивали войска, собирали кулак, готовились к прорыву оборонительного узла, немцы километров на двадцать-тридцать западнее спешно создавали новый, аналогичный. И затем, благополучно задержав наши части на день-два, они, прикрываясь арьергардами, отходили на новую, уже подготовленную позицию.

С верхушки холма, лысого и удивительно ровного – словно срезанного гигантским ножом, ударили зенитки, к штурмовикам потянулись тающие шнуры трассеров. Звено «Илов» отстрелялось по «лысине» РСами, и зенитки притихли. Потом они попробовали было снова огрызнуться, но вершину обработали пушками, и до конца штурмовки немецкие зенитчики больше себя не проявляли. Потом досталось расположенным на обратном скате высотки минометам, после бомбежки там что-то сильно взорвалось, склон заволокло дымом. Разобравшись с минометчиками, «Илы» принялись за пехоту, поочередно обрабатывая траншеи пушечно-пулеметным огнем. От балки, где скапливались советские войска, к высотке уже пылили «тридцатьчетверки», бежали цепи пехоты – наши не собирались упускать столь благоприятный момент для атаки.

Виктор оторвался от красот уничтожения вражеского арьергарда и зашарил глазами по небу. Пара Ларина отыскалась справа выше – на фоне солнца она была почти не видна. Слева, метрах в ста, болталась «лавочка» Острякова, справа летели Рябченко с Самойловым. Кроме «Илов» у земли и их шестерки, в воздухе больше никого не было, и это радовало. Вновь мазнул взглядом по холму – позиции ПТО молчали, пехота, попавшая под удар с воздуха, огрызалась слабо. Потом увидел в чахлой посадке за холмом какое-то странное шевеление, вгляделся.

– Озеро девять, вижу технику противника! В посадке, слева, – закричал он. – Смотри!

Из посадки выполз приземистый, покрытый камуфляжной краской танк, повел башней с длинным тонким стволом. Рядом показался второй.

– Дед, принял вас! Вижу. Атакуем пушками с выходом влево! Четвертый, смотри зенитки…

По танкам «Илы» сделали два захода, буквально засыпав бронированные машины градом пуль и снарядов, потом обработали огнем посадку и потянули домой. Видимо, их ведущий прибрал обороты, потому что группа собралась очень быстро и возвращалась компактным строем, а не бесформенным, растянувшимся роем, как Виктор не раз наблюдал ранее. Они благополучно пересекли линию фронта, довели штурмовиков до их аэродрома и, покачав на прощанье крыльями, повернули к себе.

Настроение у Саблина немного улучшилось – прикрывать штурмовиков он не любил, и то, что все обошлось благополучно, не могло не радовать. Как и отсутствие немецкой авиации – сегодня он был не в том состоянии, чтобы вести бой.

Литвинов и Усманов пропали три дня назад, а через день, 9 сентября, наши войска освободили Мариуполь. В город была моментально направлена команда, и после долгих поисков им удалось найти обгоревшие обломки двух «лавочек». В воронке, оставшейся от одной из машин, обнаружились останки летчика. По номерам пушек определили, что погибший был Усманов. Литвинова же похоронили местные. По их словам, Сашка успел выпрыгнуть, но пламя горящей машины спалило парашютный шелк…

На поминках своих летчиков Виктор сильно перебрал. Это аукнулось сегодня утром – на больную голову пришлось организовывать перелет эскадрильи на новый аэродром, потом утрясать кучу вопросов по обустройству на месте. После потерь и с учетом вернувшихся из ремонта в саблинском подразделении осталось всего шесть боеготовых истребителей, и все они сейчас были в воздухе.

– Дед, Дед, – раздался по радио голос Шубина, – у аэродрома «Хейнкели» и худые. Дед…

– Принял! Подходим!

Бомбардировщиков он увидел издалека – три девятки шли клином, метров на пятьсот ниже, неторопливые и невозмутимые. Выше их висела четверка истребителей, внизу километрах на двух кипел бой, видимо, Шубин успел поднять полк, и «лавочки» схлестнулись с «мессерами» прикрытия. В эфире царил хаос, и Виктор решил действовать самостоятельно, не дожидаясь подсказок с КП.

«Хейнкели» шли встречным курсом – видимо, заранее развернулись на нашей территории, чтобы ускорить отход. Они почему-то пролетели мимо полкового аэродрома, и их первая девятка вывалила свой груз на расположенную километрах в трех от взлетной полосы деревню. Ее сразу заволокло пылью и дымом, а Виктор вдруг вспомнил, что там стояла какая-то танковая часть, и все утро оттуда доносился шум моторов.

– Двадцать второй, прикрывай! Тридцать первый, бьем ведущего! Атака! – закричал он, стараясь перекричать гвалт эфира. Бой внизу превратился в натуральную свалку – участников там явно прибавилось. «Мессера» вверху спешно набирали высоту, и пара Ларина тоже потянула вверх, стараясь не отдавать преимущество. Вторая девятка вот-вот должна была отбомбиться, но тут Виктор был бессилен – расстояние было еще слишком велико. А вот третью девятку они атаковать успевали.

Ракурс для атаки был неудобен, но на выбор другой позиции уже не было времени, и Виктор прильнул к прицелу, матерясь на его неудобное расположение. Носовые стрелки начали бить еще издалека, огрызаясь огнем, и он видел, как к истребителю потянулись разноцветные жгуты, сплетенные из трассирующих снарядов. Вражеская девятка летела им в лоб, встречным курсом, так что отбивать атаку могла только из носовых пушек. Но что их огонь против залпа «лавочки»…

Застучали пушки, трасса прошла немного ниже, и он чуть довернул. Увидел, как блеснула звездочка попадания на левом крыле у мотора, и дал правую ногу. Немецкая машина промелькнула совсем рядом, едва не зацепив, Виктор навалился на ручку, уходя от столкновения, успел увидеть, как последние снаряды взрываются в кабине «Хейнкеля», как окутывается дымом его мотор и винт превращается в серый диск, замедляясь…

Довольный собой, Саблин потянул на горку, обернулся, и губы непроизвольно растянулись в ухмылке. Атакованный им бомбардировщик горел, выплевывая длинный язык пламени из левого крыла, и все сильнее кренился на битое крыло. Остальные «Хейнкели» разворачивались, не доходя до цели, и за одним из них тянулся шлейф дыма. Атака оказалась очень удачной, но нужно было закрепить успех. Он довернул, оставляя вражеские машины слева внизу и выбирая очередную жертву…

– Дед! – в разноголосицу эфира пробился голос Ларина. – Дед, худой на хвосте.

Виктор завертел головой, потом догадался дать ногу, и тут что-то громко щелкнуло, кто-то сильно дернул его за волосы, а на голову словно плеснул каплями кипящего масла. Он отработал ручкой, сваливая машину в бочку, по лицу мазнуло холодом сквозняка, и Виктор увидел в приборной доске, чуть ниже указателя оборотов, дыру. Справа выше мелькнула тень, и вверх, оставляя позади черный выхлоп форсируемого мотора, выскочил «мессер». Истребитель прошел так близко, что Саблин успел разглядеть на его борту черный, в белой окантовке сдвоенный треугольник и изукрашенный отметками о победах хвост. Он засмотрелся на этого «мессера», потом вдруг вспомнил про его напарника и снова навалился на ручку, уклоняясь. Сердце ухнуло куда-то вниз, и Виктор подумал, что если сейчас его почему-то не убьют, то пить накануне полетов он не будет никогда.

Ведомый вражеского аса проскочил слева ниже. Ему было не до атак – сзади, поливая из пушек, гнались Ларин с Камошней. Другая пара «мессеров» дралась с парой Рябченко, и это значило, что он, возможно, поживет. Самолет вроде был цел, только заднее бронестекло оказалось пробитым и сияло белым крошевом. Противно саднила шея и голова.

– Двадцать второй, принимай командование. Я подбит.

Бомбардировщики уже разворачивались, удирая. Дымный немного приотстал, переместившись из головы строя к хвосту. Далеко слева набирала высоту четверка «мессеров», подбивший его истребитель тоже тянул вверх.

– Двадцать шестой, бьем бомбардировщики! Замыкающего… – приказал он Острякову, и он опасливо поглядел на верхнего «мессера». Увидев, что тот пока не атакует, довернул, заходя на отстающую машину. Голову по-прежнему саднило, пот, щипая, заливал глаза. Виктор попробовал смахнуть его рукой, но не получилось, зато увидел на перчатке кровь. Желание атаковать бомбардировщика растворилось, но он все-таки издалека обстрелял поврежденную машину и сразу потянул наверх. Огонь Кольки оказался точнее – ведомый бил метров с пятидесяти, разбив «Хейнкелю» второй мотор.

Потом бой быстро закончился. «Мессера» куда-то исчезли, бомбардировщики тоже, и Виктор пошел на посадку. Кровь заливала глаза все сильнее, он пытался вытирать, но все больше размазывал. На полосу он плюхнулся с большим перелетом, вдобавок отказали тормоза, и Саблин едва не разбил машину, выкатившись за пределы аэродрома. Сдвижную часть фонаря заклинило, и как он ни бился, открыть и вылезти из самолета не получалось. Потом набежала толпа техников, фонарь разбили, Виктора, словно пробку, выдернули из кабины и куда-то потащили. Вдруг оказалось, что он сидит на земле, Синицын с сосредоточенно-деловым видом ковыряется у него в голове, а вокруг белеют любопытные лица. Перепуганная Таня, Палыч с трясущимися руками, Рябченко, в глазах которого был испуг, а с физиономии до сих пор не сошла глупая ухмылка.

– Чего собрались? – Синицын наконец прекратил осмотр, и Виктор увидел, что руки у врача перепачканы кровью. – Помогите отнести товарища командира в машину. Давайте, пошевеливайтесь…

Уже после, когда Саблина затащили в свежеустановленную палатку медпункта и стали обрабатывать голову, врач захихикал:

– Хорошо, Витька, быть тупым. Тебе в голову бронебойный снаряд попал. Нормального человека сразу бы убило, а у тебя он кость не пробил.

– А ты и рад, коновал, – огрызнулся Саблин. – Чего там? Рассказывай…

– Ну, – нахмурил куцые брови Синицын, – вообще-то ерунда. Крошкой бронестекла тебя нашпиговало. Пуля броню пробила и рядом с головой прошла, а вот осколки достали. Шлемофон помог – сам в лоскуты превратился, а скальп тебе сохранил. А теперь терпи, буду осколки вынимать…

…Голову словно нафаршировали болью. Больно было смотреть, больно было говорить, даже думать было больно. Виктор маялся, бродя среди тесных стен превращенного в летное общежитие деревенского дома. Спать не получалось, а идти на аэродром и заняться хоть каким полезным делом не было сил. Оставалось слоняться по комнате или сидеть на нарах, дожидаясь, когда же летчики вернутся из аэродрома. Потом зашел Иванов, с заговорщицким видом потащил на улицу.

– Заварилась каша…

– Чего случилось? – хмуро буркнул Виктор. – Сбили кого? А то я не в курсе, как из кабины достали, так только одного Синицына и видел.

– Снова Абрамова срубили, выпрыгнул. Острякова твоего подбили, он на вынужденную сел, не дотянул километр до полосы. Ну и так, в машинах дырок много. Одно хорошо – все живы-здоровы. Кстати, с тебя причитается…

– Это еще за что?

– Везет тебе, Витька, на начальство. – Иван притворно вздохнул. – Вы только улетели, как Хрюкин прибыл. Никто его даже и не ждал. Пока рапорта, пока то да се, немцы являются: целая толпа – бортов пятьдесят – и давай разворачиваться на виду аэродрома. У нас столбняк натуральный, ВНОС молчит, словно и нету их, зенитчики бегают, будто их кипятком кто ошпарил, но, сволочи такие, не стреляют. Комдива так переклинило, что он даже заикаться перестал.

– Охренеть.

– Ага. Слушай дальше. Срочно взлетать, а у гвардейцев, на «кобрах», бензина нет. Они утром пустые прилетели, а БАО им так ничего и не подвезло. В общем, только мы и смогли подняться: сперва дежурное звено взлетело, потом еще восьмерка. «Мессеров» над головой штук двадцать, как стали давить… Твоя группа помогла, хорошо и, главное, вовремя врезали – немцы как увидели горящего «Хейнкеля», так сразу драться расхотели. Деревню только раздолбали сильно, но танкисты вроде еще утром оттуда уехали, так что обошлось. Комдиву от Хрюкина досталось на орехи, ну и нашему, Шубину, тоже перепало за компанию. Зато про тебя генерал вспомнил, Саблина, говорит, сразу видно по почерку. Чтобы, говорит, уже сегодня представление было…

– Тю, – удивился Виктор. По его мнению, бой был неудачным, он своей группой практически не руководил и вообще чудом остался жив.

– Кстати, – усмехнулся Иванов, – сейчас вот рассказали… Наши эфир немецкий прослушивали во время боя, так их летчик хвастался, что сбил своего двухсотого и двести первого… Сильны они заливать…

– Ни хрена себе! – снова удивился Саблин. – Это не он мне шкуру попортил? От с-сука…

– Хрен его знает, – Иван пожал плечами, – там «мессеров» как мух было. Я так понял, этот летчик в верхней четверке был, так что запросто… Я к тебе по делу вообще, – он понизил голос, – выручай.

– Чего случилось?

– Тут к нам филармония с концертом заявилась. Они вчера у танкистов стояли, которых сегодня бомбили, а завтра сюда. Я их видел, там такие девки… – Иванов причмокнул от удовольствия: – Персик, а не девки.

– Ну а я-то тут при чем? – непонимающе спросил Виктор. – Ты вроде без меня справлялся, и довольно успешно…

– У тебя вид героический, пораненный, – Иванов говорил сладким голосом змея-искусителя, – в повязке, с орденами, да еще к званию Героя представленный. Если мы туда вдвоем пойдем, все бабы наши будут.

– А один не справишься?

– Иди ты! Там же девки просто огонь. Они танкистам концерт давали. Танцевали – глаз оторвать невозможно. Как крутанутся, юбка выше ушей, а под ней такие ножки, – он плотоядно облизнулся. – У наших девок рядом не лежало, я тебе говорю…

– Вань, чего ты меня за советскую власть агитируешь и сказками кормишь? От меня чего надо?

– Я к ним уже пытался сунуться, отшили, – Иванов поник. – Но тут штука такая… когда сегодня бомбили, им тоже досталось – перепугались знатно. А потом, прямо рядом с их табором, сбитый «Хейнкель» упал, ну и сарафанное радио растрезвонило, что сбил его летчик-герой Витя Саблин.

– Решил на моем горбу в… рай въехать? – Виктор засмеялся и сразу скривился от боли. – Хреновое время ты, Ваня, выбрал, я сейчас могу им разве что смерть героя изобразить.

– Да ладно тебе цену набивать. Посидишь, поулыбаешься, может, познакомишься с кем-нибудь… Поехали! Я даже увольнительную на двоих у Шубина выбил. Давай, когда еще акрисулек помять удастся? Или тебя уже на девок не тянет?

– Все тянет, – буркнул Саблин, – только мне не до этого сейчас. Голову будто свинцом залили. Раскаленным…

– Не поедешь… – Иванов обиделся. – Вот это ты мне козу состроил…

– Слушай, – попробовал примириться Виктор, – ну зачем тебе я? Возьми любого, обзови его моим именем, повязку намотай, и все. Они что, документы спросят? Только с увольнительной засада…

– Увольнительная ерунда. – Усики Иванова победно поползли вверх. – А это вариант. – Он заулыбался в тридцать два зуба. – Ладно, спасибо за идею…

Иванов ушел минут через пять, довольный как слон, а Саблин, проводив товарища, неожиданно для себя заснул. Снились ему полуголые артистки неведомой филармонии, исполняющие канкан на крыле его «лавочки»…

…Звякали ключи, скрипели тормозами носящиеся по стоянке автомобили, трещали ручные помпы, перекачивая горючее из пыльных топливных бочек в прожорливые самолетные баки. Механики носились как наскипидаренные, но зычный голос Шаховцева все равно разносился над стоянкой, заглушал шум, подстегивая. Через час планировался еще один вылет, и нужно было успеть…

Подъехала полуторка с завтраком. Повариха, сидевшая среди термосов с видом выигравшего сражение генерала, недовольно поднялась, выцеливая, как бы поудачней слезть на землю. К крытому камышом навесу столовой потянулись летчики эскадрильи. Шли лениво, вразнобой. После боевого вылета есть никому не хотелось…

Настроение у Саблина было дрянным с самого утра. Ночью снилась всякая ерунда, оставив смутные, но тревожные воспоминания. Потом, перед вылетом, он неудачно запнулся, в результате на левом сапоге отстала подошва – оскалилась крокодильей пастью зубов-гвоздей. Как назло дядя Ефим – полковой сапожник, слег с фурункулезом, и пришлось кое-как латать их самому. Вышло хреново. Вдобавок, уже после вылета, он где-то неудачно прислонился, посадив на любимые синие бриджи масляное пятно…

– Лейтенант Ларин, – Виктор нашел отдушину, – какого хрена ползете в столовую, как стадо павианов? Что это такое? А ну построиться! Черт знает что! Вы в армии или в пионерлагере?

Летчики такому самодурству если и удивились, то вида не подали. Молча построились и молча пошли. Виктор остался. Есть не хотелось…

Потом мимо прошлепал Палыч, таща на широком плече кислородный баллон. Саблин снова не сдержался:

– Уже механиком звена стал, а все с баллонами таскаешься. Делать нечего?

Палыч остановился, брови у него задрались под самый рант выгоревшей синей пилотки.

– Развел пылищу, в кабине не продыхнуть. Это что такое? Бочку сделал, так едва прочихался… Убрать на хрен… помыть… вылизать…

Палыч послушал, послушал, потом плюнул под ноги и пошел дальше. Вступать в бесполезную свару он не собирался.

Виктору вновь оставалось выискивать крайнего и косить недобрым взглядом по сторонам. Показалась обшарпанная полуторка. Обдав пылью и вонючим дымом, она проскрипела рядом и остановилась. На обочину дороги спрыгнул водитель – невысокий горбоносый боец, полез в кисет за махрой. Саблин осклабился – оставалось только облаять этого водителя, и можно со спокойной совестью идти завтракать, благо настроение улучшилось и до нормы оставалось чуть-чуть. Он уже открыл рот, чтобы выплюнуть самые цветастые, самые сочные эпитеты…

– Приехали? – Над бортом показались черные косички и заспанная девичья физиономия. – Магомедыч, ты нас туда привез? Это хозяйство Сидеева? – Девушка протерла глаза, щурясь, сверху вниз оглядела Виктора. – Ой! Товарищ старший лейтенант, извините… Здравия желаю…

Физиономия эта была определенно знакомой, и Саблин на всякий случай рот закрыл.

– Таки да, – с максимальной вежливостью ответил он. – Категорически приветствую свободную прессу. К сожалению, дворецкий пьян, посему встречаем без салюта и фанфар.

Настя, а это была именно она, хихикнула. Следом за ней из-за борта показался взъерошенный, красношеий майор, недовольно взглянув на Виктора, переспросил:

– Хозяйство Сидеева? – Не дождавшись ответа, майор спрыгнул на землю, натянул фуражку и похромал в сторону торчащей антенны, к штабу.

– Надолго к нам? – Саблин протянул девушке руку, помогая слезть с кузова.

– Не знаю. – Настя крутила головой, осматриваясь на новом месте. – Приказали пока сюда, там видно будет.

– Это хорошо, – помогая ей спуститься, Виктор чуть задержал ее ладонь в своей руке. – Это правильно…

Настроение стремительно прыгнуло вверх и оставалось таким весь день.

Следующий раз он увидел Настю вечером, на просмотре киноленты. В колхозном клубе крутили новинку – «Воздушный извозчик». Фильм оказался очень даже неплохим. Клуб, по случаю войны оставшийся без крыши, радовал бездной звезд над головой, и все это настраивало на лирический лад. Корреспондентки пришли на фильм где-то на второй половине киноленты, примостились у входа. Посмотрели несколько минут и, пока Виктор решал, стоит ли пробираться к ним сквозь забитую людьми тесноту зала, быстренько ушли. Видимо, это кино они где-то видели…

Полк вновь сменил место базирования, летая теперь с полевого аэродрома, расположенного километров на сорок западнее Мариуполя. Места вокруг были тихие и красивые, летное поле располагалось прямо за околицей, превращая аэродромную жизнь в этакую деревенскую пастораль. Технический состав активно помогал ближайшему колхозу в уборке картошки и подсолнечника, летчики отдыхали, учились.

Летали немного. Из-за наступления начались перебои с поставкой бензина и, самое главное, с запчастями. И пусть потери за последнее время были невелики: одну машину потеряли сбитой, пилот – молодой летчик из первой эскадрильи погиб, еще одну «лавочку» списали после аварийной посадки – за неполный месяц боев полк сточился. Исправными оставалось полтора десятка истребителей – полторы эскадрильи, остальные стояли на приколе – не было запчастей, и взять их тоже было неоткуда. Шаховцев посерел, осунулся, но помочь не мог ничем – их полк был единственным на юге, летавшим на «Ла-5». Для поддержания боеготовности оставшихся машин инженер безжалостно «каннибализировал» неисправные самолеты, носился по тыловым складам, но провернуть жернова бюрократической машины и выбить запчасти ему пока не удавалось.

Впрочем, даже такому куцему полку командование нашло гору мелких, но посильных задач. Сопровождать наши транспортные самолеты, прикрывать передний край, летать в Крым на разведку. Для разведки из дивизии притащили какую-то хитрую английскую фотоаппаратуру и установили ее на самолет комполка. Аппарат оказался громоздким, здоровенным, а узнав, сколько он стоит в фунтах, Виктор присвистнул – даже для его времени это была неплохая сумма. Ценность фотооборудования знали и на верхах, буквально замучив инструктажами о нежелательности любых случайностей с оборудованием. Впрочем, Саблину ответственности удалось благополучно избежать – при вылете на Севастополь он попал под такой плотный зенитный огонь, что не выдержал и сошел с курса. В итоге фотопланшет не получился, Виктора дрючили и песочили, но на фотографирование больше не посылали. Его это устраивало – идти строго по ниточке, когда небо вокруг полосуют сотни зенитных снарядов, оказалось выше его сил. Поэтому на такие задания он стал летать в паре с Шубиным. Никакого другого ведомого тот брать не хотел, а Виктора такое устраивало, их слетанность была, наверно, лучшей в полку.

Сам он постоянного ведомого не имел. Натаскивал молодежь, летая то с Остряковым, то с Самойловым. Рябченко, вымоливший себе прощение, вновь стал ведущим и в редких полетах вел себя послушным паинькой. Но сейчас летели именно «старики», ветераны…

Он дважды обошел самолет, проводя предполетный осмотр, потом несколько раз проверил по карте маршрут, залез в кабину, но, не высидев и минуты, выбрался обратно. Команды все не было, и Саблин ходил кругами, пытаясь сдержать волнение. Настроение почему-то было отвратительным, лететь не хотелось совершенно.

– Витька, – от соседнего самолета донесся сварливый окрик Шубина, – ты где тута шляешься? Поехали…

Сегодня они летели для разведки и фотосъемки станции Джанкой. Летели высоко, над морем стояла густая, многослойная и высокая облачность, и из-за риска обледенения пришлось забираться почти на шесть километров. Отсюда открывался чудесный вид. Внизу белым ковром лежали облака, над ними стелилась дымка: голубоватая с примесью нежно-розового солнечного света. Вот только любоваться этой красотой было страшно. Истребитель над морем окружала гулкая пустота, мотор звучал как-то по-другому, и понимание, что внизу, под этой красотой, одна лишь холодная вода, отравляло сознание.

Они прошли уже большую часть маршрута, но внизу по-прежнему стелилось сплошное море белой ваты. Потом, после Арабатской стрелки, в облаках пошли разрывы, они стали редеть, истаивая, а над самим Джанкоем и вовсе появилось довольно крупное безоблачное «окно». Пара советских истребителей развернулась, заходя на цель с юга.

До объекта их разведки было рукой подать. Джанкой наплывал ровными серыми крышами кварталов, зеленым хаосом окраин. Виктор мельком глянул на тонюсенькие ниточки переплетения железнодорожных путей – станцию выдавали стоявшие над ней шапкой грязно-серые паровозные дымки – и снова закрутил головой, до боли в глазах всматриваясь в далекие столбы облаков. Пока было чисто, никаких черных точек самолетов на фоне этих белоснежных громадин не просматривалось. Это было хорошо. Это означало, что число грядущих неприятностей уменьшается вдвое. Он нырнул под самолет ведущего и, сделав «чи-изз» двойному объективу английской техники, пристроился к Шубину с другой стороны.

– Первый, работаем, – он показал командиру большой палец.

Шубин кивнул, лицо его было бледным и сосредоточенным.

Первый залп лег сзади, чуть выше. Виктор машинально толкнул ручку от себя, немного дал ногу, потом поглядел на шубинскую машину и вернулся на место. Командир был уже на курсе, его истребитель шел не шелохнувшись, невзирая на все воздушные ямы и порывы ветра.

Второй залп лег справа, уже на их высоте, а после разрывы едва не закрыли небо. Самолет стало потряхивать, один раз истребитель ощутимо вздрогнул, в кабину проник запах взрывчатки. Стрельба прекратилась, едва они прошли станцию. Прекратилась одновременно, явно по команде, а из облаков, прямо по их курсу, выскочили темные точки.

– Впереди шестеро.

Шубин не ответил, он только бросил беглый взгляд на своего ведомого и закрутил головой, осматриваясь. Можно было попытаться отвернуть или даже развернуться, но спереди облака были ближе всего, а «мессера» превосходили их в высоте по меньшей мере на километр, так что неминуемо бы догнали. Виктор понял, что командир решил прорываться, в принципе он и сам поступил бы так же.

От первой пары немцев они уклонились легко. Те, проскочив, ушли вперед и вверх, оставаясь над головой. Вторая двойка уже заставила попотеть, а атака третьей совпала с возвращением на арену боя первой пары. Виктор едва сумел вывернуться от пуль невесть как возникшего на хвосте «мессера», с ходу, не целясь, дал очередь по другому, подбирающемуся к Шубину, и заложил размашистую бочку, уклоняясь от новой атаки. Этого противника отогнал комполка, и наступила передышка. Пара немцев разворачивалась, оставаясь за хвостом, над головой висела четверка вражеских истребителей, а вот скорости не было.

До спасительной стены облаков оставалось всего чуть-чуть. Пара «мессеров» болталась позади, но четверка уже свалилась в пикирование. Уйти от них было нереально…

– Бывай, командир. – Виктор рванул ручку на себя, заложив полупетлю и направляя нос своей машины на несущихся немцев. В перевернутом положении, практически не целясь, он дал длинную очередь и успел увидеть, как обстрелянная им пара скользнула в сторону. Совсем рядом блеснули огоньки, мелькнули белесые шнуры трассеров, и два «мессера» пронеслись рядом и потянули наверх. Вроде не попали. Виктор завершил петлю, пытаясь вытянуть к облакам, но на хвосте очень некстати оказалась третья пара. Саблин затянул нисходящую спираль, пытаясь пропустить «мессера» вперед, но те не отпускали, и их размалеванные носы были близко. Очень близко.

– Влево доверни, – услышал он спокойный голос Шубина, – на тебя двое заходят, круче. Тяни, тяни ручку.

Сквозь сумрак перегрузки он увидел, как рядом мелькнули крылья с крестами.

– Отлично, – снова раздался голос командира, – теперь прямо иди, сейчас я их…

«Мессера» не стали подставляться под шубинские шваки и бросили Виктора, уходя в сторону. Сверху уже валилась очередная пара, уклониться Виктор просто не мог, и «лавочка» вздрогнула, разрываемая свинцом. Мотор замолчал. Машина опустила нос, заваливаясь вправо, по глазам больно ударил поток набегающего воздуха, и Виктор торопливо натянул очки. Атаковавшие истребители пролетели от него буквально в нескольких метрах, серые, стремительные, страшные. Краем сознания он успел отметить расписанный победами киль ведущего и намалеванный на борту сдвоенный треугольник. Потом все это поблекло, стертое насущным…

Он отстегнул ремни, потянулся к задвижке фонаря кабины, обреченно наблюдая, как бессильно вращаются лопасти винта. В кабине гулял сквозняк, заднее бронестекло белело сколом попадания, а справа на крыле обнаружилась приличных размеров дыра. Мотор кашлянул и вдруг заработал, набирая обороты и наполняя сердце концентрированной радостью. Виктор потянул ручку, и истребитель неохотно приподнял нос, выходя из пикирования. Облака были близко, и Саблин навалился на ручку двумя руками, выправляя машину, приближая спасение…

– Витька, ты как? – забулькало шубинским голосом в наушниках. – Витька, отзовись…

Он увидел, как командирская «лавочка» скользнула в белую муть и пара преследующих ее истребителей, упустив добычу, разочарованно отвалили. Два «мессера» оказались слева выше и явно собирались повторить удачную атаку. Третью пару Виктор пока не видел.

Стена облаков приближалась. Сверху снова падала пара истребителей, но теперь уже был шанс, что они не успеют. Потом над самой головой мелькнули тонкие росчерки трассеров – третья пара немцев снова обнаружилась на хвосте, поливая издали огнем. Виктор вжался в сиденье, стараясь стать меньше, уперся в ручку газа, мечтая выжать еще хоть немного скорости. Истребитель вздрогнул, и тотчас купол кабины окутала белая вата. Он пробился…

В наушниках забулькало – Шубин интересовался, как у ведомого дела. Мотор тянул, самолет вроде не горел, так что дела были в принципе неплохи. Облака прикрывали и от вражеских истребителей, и от зенитчиков – оставалось убираться отсюда подальше. Виктор глянул на приборы, и радость от нежданного спасения сразу растаяла. Давление масла заметно упало. Вместе с ним упали шансы на возвращение.

– Первый, первый, я Дед. Подбит. Тяну домой.

Радио с минуту молчало, потом пробулькало шубинским голосом что-то, то ли «понял», то ли «тяни», все остальное потонуло в шумах и свисте.

Задание было выполнено, в том, что Шубин доставит результаты разведки, сомнений не было. Как не было и смысла искать своего ведущего в этом месиве облаков. Нужно было ползти домой. Он и пошел – стал на примерный курс к своему аэродрому и полетел, потихоньку снижаясь и молясь на мотор.

Летел долго. Вокруг была белая муть, внизу море, в кабине гулял ветер, а по спине стекал пот. Он прислушивался к шуму умирающего мотора и гипнотизировал стрелку манометра, но не помогало – она неуклонно сползала вниз. Облака расступились, и под крылом показались холодные, серые волны. От их вида стало еще холоднее. Виктор открыл фонарь, чтобы успеть выскочить при приводнении, хотя это просто было одним из шансов продлить агонию.

Обороты падали, падала скорость. Самолет уже буквально висел на ручке, и тут внизу, совсем рядом спасительно мелькнула кромка прибоя. Потянулась изрезанная балками суша, места для посадки тут не было, но по крайней мере, можно было выпрыгнуть с парашютом без риска нахлебаться водички. Наконец впереди обнаружилось какое-то относительно ровное поле.

– Сирень, Сирень, – закричал он в эфир позывные полка, – я Дед, иду на вынужденную. – Радио ответило только хрипами и треском. Он довернул на поле, выпустил закрылки и шасси, сразу продублировав их выпуск аварийно, и тут двигатель чихнул последний раз и затих.

Поперек курса быстро скользнула дорога, колеса истребителя едва не зацепились за кроны высаженных вокруг нее деревьев. Внизу промелькнули запорошенные пылью танки, машины, повозки. Самолет при касании затрещал, словно рассыпаясь, плюхнулся на землю, сделал большого козла, плюхнулся снова и покатился подпрыгивая.

От дороги к нему уже бежали люди, однако Виктор успел разглядеть среди покрытых пылью машин знакомые «тридцатьчетверки».

– Хенде хох! – Быстро перебирая короткими ногами, первым к самолету подбежал упитанный колобок в фуражке и с пистолетом. Приотстав метров на десять от лидера спринта, тяжко бухали сапогами трое бойцов.

– Пошел на хуй! – устало огрызнулся Саблин, отстегивая привязные ремни. – Глаза разуй, звезд не видишь?

Этот полет ему дорого дался. После посадки сразу навалилась усталость, он только сейчас почувствовал, что взмок буквально до нитки. Вылезая из кабины, Виктор обнаружил, что руки заметно трясутся, а спустившись с крыла, не удержался на ногах и шмякнулся задницей о землю. Воздуха не хватало, он расстегнул ворот, стянул с головы шлемофон и подставил лицо падающей с неба мелкой мороси. Вокруг самолета столпились красноармейцы, уважительно рассматривая рядки нарисованных под кабиной звезд, чего-то командовал бегун-колобок.

– С шестерыми дрался. – Никто не спрашивал, как его подбили, но военно-воздушный гонор требовал оправдаться в глазах махры. – С-суки, чуть не завалили…

…Проснулся он затемно и долго смотрел в потолок, не желая вставать. В комнате было тихо и темно: до подъема оставалось минут сорок, и однополчане благополучно смотрели сны. Спать не хотелось, вставать тоже – комната выстыла, и тепло сохранялось только под одеялом. Все же Виктор поднялся и, зябко ежась, зажег коптилку. Тусклый огонек осветил темные, давно не беленные стены комнатушки, развороченную постель, столик и колченогий табурет – барские хоромы командира эскадрильи.

Глава 8

Дневальный спал в соседней комнате, прижавшись к стене, нахохлившись и спрятав лицо в вороте шинели. Саблин легонько пнул его в голень и показал на потухшую печку. Боец подскочил, спросонья тараща перепуганные глаза, кинулся к запасу дров. Сам Виктор пошел на улицу ставить самовар, утреннее чаепитие стало для него своеобразным ритуалом, компенсацией за бессонницу. Когда вернулся, в комнате уже заметно потеплело, а проспавший боец с покаянным видом шурудил у печи.

– Через двадцать минут подъем, – напомнил он дневальному и пошел к себе, бриться. Брился Виктор утром, напрочь игнорируя летное суеверие. Потом вернулся к закипевшему самовару и направился в свою комнатушку, чаевничать.

Самовар Виктор купил две недели назад, на таганрогском рынке. Вещь оказалась удобная и практичная – подогреть воды для внеплановой помывки или бритья, попить чая. По утрам он чаевал в одиночестве, наслаждаясь коротким временем ничегонеделания, по вечерам гоняли чаи уже всей эскадрильей. Конечно, чай с сахаром были дороги, но оклад комэска и многочисленные боевые позволяли и не такие траты…

Правда, когда он притащил свою покупку в общежитие, так сразу превратился в мишень для шуток. Один раз, когда Саблин был в небе, «Сирень» шубинским голосом вдруг стала запрашивать «Самовара» по радио. После отличился Иванов, выступив с инициативой изобразить этот девайс на борту саблинского истребителя. Виктор не обижался…

Солнце едва показалось над горизонтом, когда пилоты пришли на аэродром. Ветер пробирал сквозь хлопчатобумажные комбинезоны, и летчики собирались, морщась от холода. Потом, после короткого построения, эскадрильи разбрелись по своим землянкам, комэски же отправились в штаб. Получать ценные указания и по ушам.

В обжитой, пахнущей хвоей землянке командного пункта было людно. Помощник начальника штаба по связи капитан Вотинцев, освещенный тусклым пламенем коптилки, что-то усердно писал. Из занавешенного плащ-палаткой закутка доносился стук печатной машинки. Марков в чем-то оправдывался, прижав к уху трубку и делая пометки в блокноте. Судя по цвету телефонного аппарата, песочили начштаба из дивизии.

Скрипя кожей реглана, в помещение вошел Шубин. Присутствующие поднялись, но он приказал сесть, оглядел землянку злым, придирчивым взглядом:

– Николай Николаевич, что там с получением самолетов из ПАРМа? Когда будут? Девятку починили? Товарищ Марков, когда будет приказ о выплате денежного вознаграждения за август? Скоро сентябрь кончится. Чтобы сегодня документ был у меня…

Озадачив большую часть присутствующих и не собираясь выслушивать ответы, Шубин развалился на своем стуле и сразу задымил папиросой. Курить в помещении КП дозволялось ему одному.

– Двенадцать вылетов по плану, – сказал он. – Капитан Щеглов, вторая сегодня летать не будет, со своими организуйте занятия по тактике. Товарищ Попов, после обеда запланируйте политучебу. Пора за наших орлов браться, а то распоясались тута, оборзели вконец…

Виктор подумал, что сейчас начнется накат на его эскадрилью, и насторожился, прикидывая, какую же пакость уже учинили его подчиненные и Слава Ларин в частности.

Шубин отыскал Виктора взглядом и уже открыл было рот, чтобы пропесочить, как заурчал телефон. Телефонистка передала трубку командиру.

– Проводить «пешку»? – повторил он, подвигая к себе планшет и вглядываясь в карту. – Есть! Есть прикрыть! Есть! Дам лучших! Так точно!

Взгляд командира снова остановился на Саблине.

– Витя, бери своих, прикроете нашего разведчика. Он пойдет на Мелитополь, появится над аэродромом через двадцать минут. Давай, тута, готовься!

Рыжие шапки разрывов легли слева, и Виктор дал ногу, меняя курс машины. Новый залп взорвался правее, он снова заработал педалями, кляня немецких зенитчиков и нашего разведчика, заставляющего лезть под огонь. Прикрываемая ими «пешка» летела чуть ниже, но почему-то все предназначенные ей снаряды доставались истребителям.

– Дед, я Дрозд-четыре. Меняю курс. Триста тридцать.

– Я Дед. Принял триста тридцать.

«Пешка» немного опустила правое крыло. Остекление ее кабины пускало солнечных зайчиков, грозно торчал ствол крупнокалиберного пулемета. Под ней проплывали серебристые изгибы реки Молочной, обрывистые склоны ее правого берега, линия противотанкового рва, длинные бесчисленные зигзаги траншей, едва видимые паутинки проволочных заграждений. Внизу проплывала линия «Вотан», новый оборонительный рубеж немецкой армии. Рубеж, который предстояло одолеть…

«Пешка» закончила фотографирование, и они повернули на восток. Слева, пачкая небо копотью, горела деревня. Над дорогами клубились облачка пыли, но сверху было не разглядеть, были ли это отступающие немцы или наступающие наши.

– Дед, у нас гости, – захрипел в наушниках Славка, – слева выше…

Солнце жгло глаза, но он все же сумел разглядеть несколько темных точек. Похоже на «мессеры», и похоже, что они догоняют…

– Река-семь, – обратился он к разведчику, – добавь-ка газу.

«Пешка» припустила нос и пошла в разгон, сразу вырвавшись вперед. Видимо, ее экипаж совсем не жаждал участвовать в воздушном бою, и Виктор был с ними солидарен. «Лавочки» тоже добавили оборотов, чтобы не отстать. Точки слева в скором времени превратились в худые силуэты «мессеров», но наши самолеты уже километров на тридцать углубились к себе в тыл, и немцы решили, что игра не стоит свеч, и повернули на запад.

– Дед, спасибо за прикрытие, – «Пешка» качнула крыльями. – Дальше я сам.

Через несколько минут Саблин выключил мотор и, оставив парашют в сиденье, спрыгнул на землю. Прошел по запыленной траве, разминая ноги, потянулся. После духоты кабины на улице было холодно и неуютно. Показались Кот с Остряковым, они шли вместе, неестественно громко переговариваясь. Рябченко что-то доказывал своему технику, потешно размахивая руками. Подъехал бензозаправщик, чумазый водитель протянул Палычу шланг, механик покатил на тележке воздушный баллон. Вокруг самолета царила обычная послеполетная суета. Картина эта была сотни раз виденная, и Виктор лениво пошел на КП.

Обедали на аэродроме. Бойцы из БАО сколотили из досок длинные столы, над ними соорудили крытый камышом навес. Обедали сразу всем полком. Едва расселись, как снова из дивизии приказали прикрыть наших транспортников. И снова Шубин поручил это третьей эскадрилье. Кивнув своим орлам, Виктор грустным взглядом проводил тарелку с дымящимся борщом и, схватив шлемофон, поспешил к самолетам. Вернулись через час, когда борщ уже безнадежно остыл, а в столовой осталась одна дожидающаяся их официантка…

После обеда неожиданно нагрянул командующий. Прилетел на «Дугласе», посидел пяток минут в штабе, затем прошелся вдоль стоянок. За ним, эскортом, тронулось все руководство: командир с замполитом и зачем-то ошивавшийся в полку главный инженер дивизии. Следом трусили Шаховцев и комэски, сошка помельче плелась в хвосте. Шли по стоянкам, рассматривая капониры, зачехленные самолеты, автомашины обеспечения БАО. Шаховцев то и дело порывался вперед, к командующему, и начинал жаловаться на свои многочисленные беды, связанные с нехваткой запчастей. Инженер дивизии, как ему казалось, деликатно и незаметно пытался отпихнуть Николая Николаевича назад, к комэскам. Шубин же Шаховцеву поддакивал. Командующий мрачнел. Походив по аэродрому и коротко переговорив с несколькими летчиками, Хрюкин улетел. Чего он прилетал и что тут искал, для полка осталось загадкой…

…– Товарищ Сталин в своем приказе требует бросить все силы на освобождение Советской Украины… – заместитель комдива по политической части подполковник Дорошенко, педант и чистоплюй, вещал долго и нудно, превращая награждение в заурядную политинформацию. Полк, выстроенный поэскадрильно, молча внимал. Прохладный ветер, налетающий с моря, продувал сквозь хлопчатобумажные комбинезоны, летчики ежились от холода, тихонько ворчали. Во втором ряду, на правом фланге, среди темной массы техников что-то шевельнулось, послышалось приглушенное бормотание, кто-то хрюкнул от смеха, и Виктор зло прошипел пару матюгов. Строй моментально замер и затих, превратившись в сине-зеленый монолит.

– Партия учит, партия требует… – Дорошенко все не унимался, пережевывая одно и то же. Саблин едва сдержал зевок и мрачно пожелал поймать замполиту икоту. Не помогло, тот продолжил свои разглагольствования про руководящую и направляющую роль. От затянувшейся речи поморщился даже комдив, стоящий там же, у стола с разложенными коробочками наград. Он из-за своего заикания выступать не мог и не любил, предпочитая говорить кратко. Наконец руководство перешло к делу:

– За мужество и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, – Виктор при этих словах согнал дрему и прислушался, – наградить старшего лейтенанта Саблина орденом Александра Невского!

Виктор удивился. Он, конечно, помнил про обещание командарма наградить, но не думал, что это случится так скоро… Чеканя шаг, подошел к столу. Адъютант шилом проколол в ткани гимнастерки дырочку, комдив повесил орден, сильно, до боли пожал руку.

– Служу Советскому Союзу!

…– Наградить лейтенанта Ларина орденом Отечественной войны… – снова затянул замполит, вызывая очередного награжденного. За июльские бои красных коробочек пришло много. Наградили Иванова, Гаджиева, Соломина, Ильина, Подчасова, Козлова – ветеранов полка, дравшихся еще с февраля и активно участвующих в летнем наступлении. Пришли ордена Землякова, Егорова, Литвинова, Битмана, Никифорова… Неврученных наград тоже было много, но они так и остались лежать в коробочках, скорбным напоминанием. Боевой счет полка вырос, но и собственные потери были велики…

…Охота прошла неудачно. Почти полчаса две «лавочки» носились по вражеским тылам, проверяя воздушные трассы и ошиваясь неподалеку от чужих аэродромов, но все оказалось тщетно. Немцы или объявили своей авиации выходной, или еще чего, но вражеские машины в воздухе не встретились. Фортуна повернулась задом.

Пришлось возвращаться несолоно хлебавши. Стрелка указателя уровня топлива подошла уже к красной зоне, но и дом был неподалеку. Под крыльями проплыли темные воды Днепра, потом забелело озеро Молочное. В это время сквозь облака пробилось солнце, и на воде, то и дело скрываемые барашками волн, заскользили две расплывающиеся тени.

Виктор чуть привстал на сиденье, немного поерзал, устраиваясь поудобнее, по привычке оглядел небо и остановил взгляд на ведомом. Остряков за последнее время неплохо поднял свое летное мастерство, стал уже нормальным воздушным бойцом. Летать с ним было приятно.

Внизу показался левый берег озера, густо заросший камышом. Промелькнула узкая полоска песчаного берега, редкие, голые метелки ив, началось поле. Виктор равнодушно оглядел земные красоты, прищурился на солнце, глянул на ведомого и снова прилип взглядом к земле. Что-то там не понравилось, что-то серое, быстрое…

– Двадцать шестой, внимание! Слева ниже…

Стремительная тень мелькнула над серо-желтой, лысеющей рощей, устремилась вверх, и следом показалась вторая. Они развернулись и вновь пропали на фоне деревьев, словно их никогда и не было. Через несколько секунд «лавочки» уже пикировали в этом направлении.

Истребитель Кольки вдруг стал раскачиваться, привлекая к себе внимание. Видя, что его манипуляции заметили, он опустил правое крыло к земле, давая направление цели. Впрочем, Виктор уже и сам увидал, как, едва не цепляя крылом за разросшийся кустарник, у самого края рощи катится наш связной «У-2». Самолет уже заканчивал пробег, останавливаясь, и в открытых кабинах белели задранные вверх лица пилота и пассажира.

Что-то мелькнуло впереди, потянуло вверх, и едва ли не перед носом саблинской машины показалась идущая с набором пара истребителей. Черные с белой каймой кресты, узкие, «осиные» фюзеляжи указывали на «мессеров».

– Атакуем! – заорал он. – Коля, лупи их, лупи! – Саблин толкнул сектор газа до упора и прилип к прицелу. Азарт раздирал. От волнения стало нечем дышать, мышцы словно свело, зажало…

Немцы их заметили. Ведомый, которого собирался атаковать Саблин, стал было разгоняться, но удрать не успел. Виктор загнал его фюзеляж в прицел и зажал гашетки. Первый трассер прошел чуть ниже, потом на левом руле высоты вражеской машины блеснула вспышка попадания, и сразу целая пачка их расцвела в верхней части фюзеляжа. «Мессер» заволокло дымом, сорванным листком закружил оторванный кусок руля направления…

Немец оказался очень близко, он стал большим, заняв едва ли не весь прицел, и пришлось уклоняться, избегая столкновения. Навалила перегрузка, кроны деревьев проплыли совсем рядом с крылом, и ручку пришлось тянуть изо всех сил. Из пикирования он вышел низко, за малым не зацепив землю. Сразу же заполошно огляделся – судьбу только что проатакованных немцев разделять не хотелось, но все было нормально.

Ведомый обнаружился слева, на приличном удалении. Он летел один, «мессера» же пропали, теперь, видимо, навсегда. Саблин чуток довернул, чтобы Остряков быстрее занял свое место, и снова увидел злосчастный «У-2». Летчик и пассажир тихохода уже выбрались из кабины и отчаянно размахивали руками. Сверху они были похожи на Робинзонов Крузо, после двадцати лет одиночества наконец-то увидавших на горизонте парус.

– Сбил? – На земле густело жирное черное облако, второго немца было не видно.

Остряков заработал педалями, мотая истребитель из стороны в сторону.

– Ну, блин! – Саблин коротко хохотнул. – Чего так? Ладно, хрен с ним. Теперь можно и домой!

…Командир развалился на стуле с видом короля жизни. Для полноты картины ему оставалось закинуть ноги на стол и прикурить сигару. Впрочем, последнее он вполне успешно заменил папиросой «Казбек».

– Садись тута, – Шубин милостиво кивнул на приветствие и указал взглядом на стул. – С какой новости начать?

– С хорошей, наверное.

– С хорошей… хорошо. Ты, Витька, завтра едешь на конференцию. На армейском уровне! – Он поднял вверх палец. – На пару с Ивановым. Покатаетесь, пробздитесь тута.

– И это хорошая новость? – скривился Виктор. – Что я там забыл? У меня и так дел по горло…

– Ты поговори мне еще… – прикрикнул Шубин. – Гляди, моду взял.

– Понял, – притих Саблин, – поеду. Только что я там делать-то буду? Что там вообще будет?

– Выступать будут. Может, методичку твою обсудят, а может, и нет. Людей умных послушаешь, сам чего промычишь. Ты у нас парень грамотный, тута языком как начнешь чесать, так не заткнуть…

– Ясно. Я боюсь про плохую спрашивать.

– Плохая… – Шубин забарабанил по столу пальцами. – Погода плохая тута! Дождь пойдет! И завтра тоже. Так что на «У-2» полетите, понял? Ладно, дуй отсюда…

Летная конференция здорово напоминала конференцию партийную. По крайней мере, Виктор особо не видел разницы. Говорили много, говорили о руководящей и направляющей линии партии Ленина – Сталина, о роли ее в подготовке летного состава, о непримиримой ненависти к врагу. Говорили уныло и скучно.

Открывать и вести конференцию должен был командир корпуса, но он где-то задерживался, и чтобы не расхолаживались, эту функцию на себя взял заместитель Хрюкина по политчасти, седой сутулый генерал-майор. Сперва он пытался вещать что-то умное про тактику, но очень быстро, можно сказать профессионально, перевел тему на свое, привычное. Он вещал долго и уныло. Забавы ради Виктор подсчитывал, сколько раз сей доблестный муж произнесет в своей речи слово «Сталин». За пятнадцать минут вышло целых тридцать три раза, потом вести подсчет прискучило. После почин подхватил другой полковник – замполит гвардейской истребительной дивизии, и понеслась… От их словесной трескотни мозг погружался в вату и глаза самопроизвольно закрывались, накатывала дрема. Происходящее казалось глупым, скучным, бесполезным.

Как ему показалось, на конференцию собрался весь армейский летный балласт. Орденоносцев среди летной братии оказалось на удивление немного, больше свежих выпускников авиаучилищ – зеленых младших лейтенантов. Вели они себя соответственно: кто-то по углам досыпал, добирая до нормы, остальные слушали с открытыми ртами и стеклянными глазами, не понимая ни слова из сказанного.

Виктор же с Ивановым сдуру уселись в первом ряду и теперь расхлебывали последствия своего крайне недальновидного шага. Особенно тяжко приходилось Иванову. Едучи на конференцию, он запасливо заправил фляжку сорокаградусной и теперь, под пристальным замполитским взглядом, ерзал на жестком стуле, имея желание употребить, но не имея возможности. Перерыва ждали как небесной манны и наконец дождались…

– Ты как хочешь, – Иванов дыхнул водкой, – а я туда ни ногой. Спросят, скажешь, что живот прихватило. Ну их. Я тут местечко нашел, пока вздремну.

Они остановились рядом со столовой, перекуривая. У здания клуба толпился народ – возвращаться на конференцию, в душную тесноту зала, никому не хотелось. Благо проводивший ее генерал где-то запропастился.

– Размечтался! – возмутился Виктор. – Тебе и так все тридцать три удовольствия. Между прочим, твою ряху запомнили, там Героев было не густо. Хочешь геморроя на тощий зад?

Иванов скривился, плюнул под ноги и растер сапогом.

– Скучно-о… Чего я сюда приперся?

– Хватит тебе.

Ваня не слушал. Он уныло рассматривал облупившуюся побелку столовой, кучкующихся у клуба летунов, серую, подсохшую грязь дороги. Потом вдруг замер, глядя в сторону, вытянул шею и захлопал глазами.

– Какая краля! Нет, ты гляди… да это же знакомая наша!

– Пить меньше надо, – буркнул Виктор, но обернулся – О! Точно! Это же Настя! Ты еще к ее подруженции клеился. Помнишь? Их редакция, кстати, сейчас недалеко от нас располагается.

– Фи, Виктор, как вульгарно вы ведете беседу, – Иванов томно поморщился, – клеился… подруженции… Где слов-то таких набрался? Смотри, при ней ничего подобного не ляпни! Я летом про них справки наводил. Это тебе не Машка из колхоза, это девочка столичная, папа профессор. Тут тонко надо! – Он быстренько поправил форму, разгладил усы и решительно потянул Виктора за собой. – Идем!

– А вот и мой спаситель, – улыбнулась Настя, когда они подошли, – здравия желаю!

Девушка была в новенькой, ладно сидевшей и явно подшитой шинели, в блестящих хромовых сапогах и новенькой же летной фуражке с крабом. Тоненькая, изящная, она походила на куклу, на надевшую военную форму фотомодель.

– Здравия желаю! – Виктор удивленно поднял бровь, а Ванька вдруг закашлялся и стрельнул недобрым взглядом.

– Это вы… ты летаешь на двадцать четвертой «лавочке», – спросила девушка.

– Было дело, – кивнул Саблин, – летаю.

– Позавчера, в пятнадцать двадцать, – уточнила Настя, – в районе Петровки.

– Было дело, «мессер» завалил. Они там «У-2» гоняли, а тут из-за угла мы…

– Спасибо! – сказала Настя и коснулась пальцами его руки.

– Спасибо на хлеб не намажешь, – улыбнулся Виктор. – Постой… так ты, что ли, в этом «У-2» была? Ну ты даешь! – Он осуждающе покачал головой. – Наверно, страху натерпелась?

– Ну да, – ямочка на щеке Насти пропала. – Как с мышью игрались. Я в них из «нагана» стреляла, а толку…

– «Наган» это сила, – Ваня решил перехватывать инициативу. – Можно было попробовать из ракетницы. У нас случай был, под Сталинградом. Как-то раз пара «мессеров» начсвязи дивизии перехватила. Так он в них ракетой хлоп желтой. Они сразу отвернули…

– Я не знала. – Настя закусила губу.

– Лучше в такие передряги не попадать, – резюмировал Виктор. – Летчик ваш молодец, ловко машину притер. Успели бы убежать. Впрочем, этого не понадобилось.

– Это да. – Настя улыбнулась, и ямочка вновь украсила ее щеку. – Красиво ты его, жаль фотоаппарат достать не догадалась. Летчик кричит: «Тикай!», а я пытаюсь «наган» в кобуру засунуть, гляжу, а за немцем хвост черный. Он как летел, так и встрял.

– Ну, что умеем, – влез со своим резюме Иванов. – Ты, я так понимаю, на конференцию? Пойдем с нами, у нас самые лучшие, самые удобные места. Оберегали специально для прессы. – Он поправил фуражку, орлиным взором оглядел окружающее пространство и галантно протянул Насте руку: – Нам пора выдвигаться! Вижу на горизонте генеральскую свиту, да и нашей братии что-то прибавилось. Сейчас начнется!

После обеда ситуация решительно поменялась. Во-первых, прибавилось летчиков, и летчиков боевых. Молодежь размазали по стенкам, а основные места заняли ветераны. От блеска орденов в зале стало чуточку светлее, а количество золотых звезд выросло, наверное, на порядок. Во-вторых, в президиуме появился еще один генерал-майор – высокий, плечистый, с волевым лицом и двумя орденами Красного Знамени на груди. Ну, и в-третьих, между Виктором и Ваней теперь сидела Настя и периодически что-то чиркала в своем блокноте. Правда, немного злило то, что Иванов часто что-то шептал ей на ухо, отчего девушка улыбалась, изредка лукаво посматривая на Саблина.

Тем временем конференция набирала обороты. Для начала генерал (а это, как оказалось, был Савицкий – командир третьего истребительного корпуса) хорошенько вздрючил собравшихся, напомнив об ответственности. Как пример он рассказал случай в одном из его полков, когда летчики не смогли помешать бомбежке своих войск и в итоге ведущие группы попали под суд. Хорошего в таком заделе было мало.

Но потом началась собственно сама конференция, и негативный привкус ее начала сгладился. Тут много говорили полезного, много было интересного, много по делу. Выступал Покрышкин, младший Глинка, Алелюхин, Дрыгин, Карасев. Доклад Виктора был почти в самом конце и прошел ровно. Никаких откровений он не рассказал, но методичкой заинтересовались. Как оказалось, о ее существовании никто даже и не знал.

Когда они уже уходили, Виктора окликнул адъютант генерала. Сам Савицкий все еще сидел в президиуме, листал саблинскую методичку. Окинул его цепким взглядом и, словно потеряв всякий интерес, вновь стал перечитывать книжицу. К счастью, она была не толстой, всего с дюжину страниц.

– На каких машинах летали? – неожиданно спросил он.

– Ну… – Виктор слегка удивился вопросу, – сначала на «МиГ-3», потом почти на всех типах «Яков», сейчас на «Ла-5».

– Как их оцениваете?

– Э-э… с «МиГом» не сравниваю. Из «Яков» нравилась девятка. Легкая, маневренная. Но у нас были первых серий, с двумя баками. Нынешние, я слышал, потяжелее будут. «Ла-5» тоже хорош. Он не такой верткий, но скорость…

– На пушечном «Яке» летали? – перебил его генерал. – «Як-9Т».

– Да, был один боевой вылет. Если честно, то баржа. Возможно, сыграло то, что я вылетел, практически не изучив машину. Бой тоже оказался не самым удачным. Но… в общем, тяжелый самолет. Я привык к более легким. Хотя огневая мощь, конечно, впечатляет. Буквально парой снарядов сбил «Хейнкеля». Полагаю, что такие машины требуют прикрытия обычными «Яками» и их нецелесообразно использовать в сопровождении бомбардировщиков и штурмовиков. Но при перехвате вражеских бомбардировщиков эта машина незаменима. Особенно в свете того, что немцы усиливают их оборонительное вооружение.

Генерал кивнул, словно Саблин подтвердил какие-то его мысли.

– Я рад, что в моем корпусе будут служить такие летчики, – сказал он.

Брови Виктора поползли вверх.

– С сегодняшнего дня ваш полк переходит ко мне, – улыбнулся генерал. – Так что еще увидимся. Всего хорошего.

Виктору оставалось лишь козырнуть. Иванова он нигде не нашел, Насти тоже. Обшарпанная редакционная полуторка тоже отсутствовала. Но зато боец из местных передал ему записку. Там Ванькиным, как курица лапой почерком было написано: «Лети сам! Я поеду машиной с Н. Для Ш. что-нибудь сочини. И.И.».

– Вот же хрен поросячий, – возмутился Виктор, – вот же… – завидуя Иванову черной завистью, он медленно побрел к аэродрому…

…Чадя моторами, «Дуглас» тяжело, по-вороньи плюхнулся на полосу, мелко подпрыгивая, заскакал по серой аэродромной траве. Подъехав к стоянке, рявкнул двигателями и, запорошив кучку сидящих летчиков-ветеранов холодной пылью, неспешно стал разворачиваться. Его покрытый красками камуфляжа хвост омел широкую дугу, и машина неторопливо побежала на взлет, оставив в оседающей пыли десяток сиротливо жмущихся людей.

– Пополнение, – хмыкнул Соломин, пытаясь выковырять залетевшую в глаз песчинку. – Будет, Витька, тебе забота. Покажешь, что не зря Покрышкину руку жал.

– Лучше бы почту привезли, – протянул Гаджиев, – или моторы…

– Моторы привезут. – Соломин знал все. – Слышал, что снова два «Дугласа» в Молотов отправили. Прямо на завод.

– А может, уже не Саблин учить будет? – усомнился Щеглов.

– Будет, будет, – оскалил зубы Лешка. – Зазря, что ли, Виктору Санычу орден дали. Может, я тоже так хочу! Почему это тебе все, а хорошим людям ничего…

– Хорошие люди – это ты, что ли? – усмехнулся Виктор. – Балаболка. Тебя, между прочим, орденом тоже не обнесли.

К жиденькому строю толкущихся на стоянке новичков вальяжно направился Шубин, небрежно козырнул, и те почтительно вытянулись, застыв.

Комполка принялся что-то им втолковывать, коротко рубя ладонью воздух, потом обернулся, зашарил по стоянке глазами, найдя Саблина, повелительно махнул рукой, подзывая.

– Хе-хе, – не удержался Соломин, – кто на шо учился…

…Новички были словно оловянные солдатики из коробки: примерно равного роста, одинаково, будто под копирку, подстрижены, в новом, еще не застиранном обмундировании. Они походили на доски в заборе. Переговорив с Шубиным, Саблин подошел к летчикам, представился, вкратце рассказал о полке и обрисовал перед ними их жизнь на ближайшее время.

– Вопросы? – спросил он под конец своей речи.

Вопросов не было, и пополнение строем направилось в столовую.

– Видал орлов, – Шубин подмигнул, – так что хватит тебе хреном груши околачивать. Этих, как налопаются, в штаб. Закуток, где вечно начхим спит, освободить, будете тута заниматься. Поговори, расспроси. Потом составишь план подготовки, принесешь на утверждение. Две недели у нас, так что не расслабляйся. О! А это что еще за хрен с горы тута!

К ним, старательно печатая шаг, направлялись двое летчиков. Оба в звании старших лейтенантов, оба в потертых регланах. Вот только один был высокий, глыбообразного вида, другой, наоборот: низенький, коренастый, с лицом, из-за ожогов похожим на печеную картофелину.

– Товарищ Улитка, – Шубин картинно развел руки, – какими судьбами в нашем полку?

– Товарищ майор, – паровозным гудком загудел тот, – летчик-инструктор, старший лейтенант Улитка, для прохождения боевой практики прибыл.

– Товарищ майор, – добавил второй, – летчик-инструктор, старший лейтенант Пантелеев, для прохождения боевой практики прибыл.

Шубин взял документы инструкторов, пробежался глазами, задумался.

– Вона как… Ну что же, добро пожаловать тута. Сейчас дам указание, вас на довольствие поставят, и, наверное, сразу по эскадрильям распределим.

– Я, товарищ майор, в качестве аванса попрошу, чтобы Улитку закрепили за моей эскадрильей. – Виктор решил не терять момент.

– Аванса? – Шубин забавлялся. – А чего это вдруг?

– Ну, во-первых… – Виктор стал загибать пальцы…

– Ладно, ладно, убедил, – усмехнулся командир. – Можешь идти. Заодно покажешь товарищам офицерам, где находится штаб и все прочее тута…

…– Атаку бомбардировщика необходимо проводить до минимально допустимой дистанции с последующим проскакиванием вблизи вражеской машиной или под ней! Это важно!

Его речь прерывалась кряканьем телефонных зуммеров и стрекотом пишущей машинки – штаб работал, и обучение новичков в одной из его комнат сильно мешало. И процессу обучения, и штабу. Но по-другому не получалось – с жилищным фондом было очень тяжко. Немцы, отступая, разрушили все, до чего смогли дотянуться, целых домов было немного, да и те пришлось ремонтировать ремонтникам из БАО, и все они были забиты под завязку.

Один из новичков – младший лейтенант Суякин, поднял руку.

– Да!

– Товарищ старший лейтенант, а зачем проскакивать вблизи? Ведь стрелки могут в упор расстрелять.

– Правильный вопрос! – Виктор довольно улыбнулся. – Но на самом деле все просто. Стреляя в упор, вы, во-первых, наносите вражеским машинам максимальный урон, во-вторых, деморализуете вражеского стрелка. Поверьте, когда в вас несется сноп трассеров, то очень сильно хочется обоссаться. Ну, и в-третьих, атакующий истребитель при этом имеет очень высокую угловую скорость, и стрелку невозможно вести прицельный огонь. А вот если выходить на удалении метров сто-двести, то тут все ровно наоборот. Ясно?

Вроде поняли. Саблин тяжело вздохнул, заглянул в конспект, задумался. Случайно скосив взгляд, увидел, как Таня набивает на машинке какой-то документ, и невольно залюбовался. Занятая делом, сосредоточенно-серьезная, она казалась еще красивей. Девушка потянулась за бумагой, перехватила его взгляд и вспыхнула. Опустила глаза, якобы увлеченная работой, но скулы и уши у нее пылали.

Виктор смутился. Мысли моментально умчались в дебри, весьма далекие от тактики истребительной авиации, но очень близкие к взаимоотношению полов. Несколько секунд он хлопал глазами, потом кое-как возобновил занятие…

– Наиболее удобные ракурсы для атаки бомбардировщиков следующие… – Мысль сбилась, и ритм повествования стал неровным, рваным. – Машины, имеющие одну оборонительную точку… лучше всего бить сзади-снизу. При этом… один из самолетов пары занимает позицию над целью, одновременно отвлекая стрелков… и прикрывая товарища. Второй атакует. После атаки… они могут меняться местами… Такая тактика хорошо подходит для атаки самолетов типа сто десятого «мессера», «лаптежника» или сто двадцать третьего «Хеншеля».

Стрекот печатной машинки, аккомпанирующий ему на протяжении всего монолога, стих, и Виктор украдкой посмотрел на Таню. Она смотрела прямо на него и улыбалась.

– Бомбардировщики типа «Хейнкель» сто одиннадцать, «Дорнье» и «Юнкерс» восемьдесят восемь лучше атаковать следующим образом… – Печатная машинка вновь застучала, заглушая его слова, мешая. Он раздраженно дернулся и увидел в ее глазах веселую пляску бесенят. Таня улыбалась интригующе, многообещающе и чуточку виновато, и Виктор почувствовал, как сердце, заходясь стуком, проваливается куда-то вниз, к желудку, как сбивается дыхание и предательски потеют ладони. Он понял, что пропал…

Из штаба Саблин выбрался уже под вечер. Отпустив новичков, долго возился с бумагами – навалилась неизбежная текучка. После придрался Марков, и часть документов пришлось переделывать. В общем, штаб он оставлял одним из последних, оставив только собственно Маркова, Таню и вечного дежурного – начхима.

У крыльца зачем-то отирался Славка, и они, не сговариваясь, достали папиросы, задымили.

К ночи погода стала портиться. Ветер нагнал туч, и осенний вечер быстро превратился в сырые сумерки. Периодически с неба сыпалась мелкая редкая морось, падали остатки листвы. Аэродром опустел. Техники, закончив работы, расползлись по землянкам, отсыпаться, летчиков увезли в деревню, ночевать. У стоянки в ожидании очередного рейса машины уже толпились люди. Оттуда торчала щегольская, явно не по погоде фуражка Иванова, его мягкий, бархатистый голос доносился до здания штаба, а значит, Ваня снова кого-то «охмурял».

– Вот стелет-то, – Славка тяжело вздохнул и щелчком запустил окурок метров на семь, – и верят же… Дуры! – Ларин в очередной раз был дежурным по аэродрому. Стоило полку получить небольшую передышку, хоть на пару дней не вести боевую деятельность, как Славка вооружался цветными флажками и ракетницей и, матерясь во всю ивановскую, топал на аэродром. Навстречу ветру и солнцу. Шубину, как инициатору ларинского дежурства такое положение вещей очень нравилось. Славке ровно наоборот.

– Завидуешь? – улыбнулся Саблин. – Кому он теперь лапшу вешает?

– Снова корреспондентки объявились, – Славка первый вопрос проигнорировал, – вот он и распустил хвост. Павлин…

– Я так полагаю, что тебя они уже отшили, – Виктор захихикал. – Видать, не по Сеньке шапка. Кстати, понаблюдай за буднями начальника ВСС. Видишь? Перспективно и не пыльно. Это тебе не флажками махать, полотнище крутить и по аэродрому, вывалив язык, бегать. А мы, грешные, удивляемся потом, чего молодежь ни стрелять, ни летать не умеет…

Они посмеялись и снова достали папиросы.

– Кого ждешь-то? – спросил вдруг Славка.

– Да так… – Виктор замялся, недовольно засопел, – просто стою… курю.

– Не лепи горбатого, Витя, – Ларин развеселился, – уже весь полк знает, что вы с Танькой сегодня перемигивались. Давай, не теряйся, стреножь кобылку, – он сделал бедрами неприличное движение.

– Чеши отсюда, – Виктор разозлился, – иди, коров на полосе гоняй. Умник, блин.

…Таня освободилась примерно через полчаса. Уже довольно сильно стемнело, аэродром окончательно затих и опустел, остались лишь одни часовые. Она вышла одна. Ничуть не удивилась, увидев Саблина, вот только веселых бесенят в глазах уже не было.

Машина с аэродрома давно ушла, и в деревню они двинулись пешком. Идти было пару километров, поэтому шли не спеша, прогуливаясь. Разговора толком не получалось. Обменивались короткими, ничего не значащими фразами да больше глядели под ноги. В ночи мелькали голубые огоньки фар, над головой тяжело гудели моторы – наши ночники куда-то летели.

Ветер сумел прорвать пелену облаков, и буквально на несколько минут на небе появилась луна. Она осветила землю, залила все желтым тусклым светом. Они остановились.

– Смотри! – сказала Таня. – Луна такая же, как и раньше. Как тогда…

Она смотрела на светящийся неполный диск, и лунный свет отражался в ее широко распахнутых блестящих глазах. Таня мягко, кончиками пальцев коснулась его руки, и Виктор взял ее ладонь в свою, крепко сжал. На секунду показалось, будто они снова стоят на заснеженной деревенской улице, и ничего еще не было…

– Луна такая же, – повторила Таня, наваждение сгинуло, и девушка освободила руку. – А мы изменились. Я уже не та девочка, ты тоже другой. Командир! Строгий, требовательный… – В ее голосе была грусть.

Он, не отвечая, попытался ее поцеловать. Она увернулась, подставив щеку, уперлась руками, готовая при первой опасности сорваться и убежать.

– Не надо, Вить, – трусливо зачастила девушка. – Я тут подумала… я… я думаю, что ничем хорошим это не кончится. Я ведь тебя не знаю… ты совершенно другой. Давай… давай не будем спешить? Хорошо?

Виктор хмыкнул. Это «давай не будем спешить» завтра могло обернуться в «давай останемся друзьями».

– Ладно, – буркнул он и, не удержавшись, добавил: – Надо было… два года назад…

Таня вздохнула, ткнулась лицом ему в плечо.

– Пошли уже, – он потянул ее за рукав, – у нас еще полтора километра свидания…

…Натруженная шея нещадно ныла. Трофейные очки со светофильтрами уже не помогали – глаза, нахватавшиеся солнца, слезились и болели. Рассевшись на крыле своей «лавочки» и задрав голову вверх, Виктор руководил учебным боем.

– Резче! Резче маневр! – кричал он, прижимая рукой ларингофоны. – Так… теперь выводи!

Пара истребителей кувыркалась, выписывая в воздухе кренделя, а он, скованный коротким шнуром шлемофона, в такт им вздрагивал, делая короткие, скупые движения руками, словно управляя сражающимся в небе самолетом. Уже пятый раз с утра.

– Бой окончен! На посадку!

Пара Кота завершила свои пируэты, и через несколько минут обе «лавочки» скакали по траве аэродрома. Когда они пылили мимо, Виктор показал ведущему большой палец, Сергей в ответ весело оскалился. Недавно он нарисовал на борту своей машины здоровенного полосатого котищу. Но усатый, хорошо видимый вблизи, в воздухе расплылся невнятным пятном, и Кота, как и раньше, отличали лишь по тактическому номеру – желтой «31».

Проводив взглядом рулящие к стоянкам истребители, Виктор снял опостылевший поводок – шлемофон и с удовольствием растянулся на крыле. Оставалось еще провести разбор крайнего полета, и потом целый час он будет свободен.

– Тащ старший лейтенант, – Ленька Самойлов оторвал от сладких грез, – вот, нашел!

Воровато оглянувшись по сторонам, он положил на плоскость розу. Простую красную розу, уже несколько дней как распустившуюся, с потемневшими краями лепестков и коротким, сантиметров двадцать, стеблем.

– Это че это? – удивился Виктор. – Я просил цветов нарвать. А ты чего принес? Что это за срань?

– Так нету же ничего! – стал возмущаться Ленька. – Не сезон, знаете ли… повяло. В степи вообще пусто, ни цветочка. А тут… на весь хутор два розовых куста. Вот этот висел, и еще один не распустился. – И подначил: – Вы, товарищ командир, даете нереальные планы.

Виктор снова скептически осмотрел розу, оторвал краешек подсохшего и порыжевшего лепестка и тяжко вздохнул.

– Ладно, – уныло сказал он, – можешь идти. Спасибо… – И тут же добавил в спину: – А за тем, нераспустившимся, бди. И резать… резать нужно ниже. Чтобы стебель длинный был… тютя…

Ножом он подрезал разлохмаченный, словно обгрызенный снизу, стебель, затем принялся обрывать подсохшие лепестки. Через десять минут цветок был приведен в относительно товарный вид, а Виктор скорым шагом направлялся к штабу.

Тани, к его сожалению, на месте не оказалось. Он покрутился в помещении, но ее не дождался и, изучаемый образцово-любопытствующими взглядами связисток, положил розу девушке на стол. Прямо на печатную машинку. Уже выходя из штаба, услышал, как за спиной очередями «ШКАССа» затрещали бабьи пересуды…

На крыльце Виктор едва не столкнулся с Шубиным. Тот торопился от стоянок, шел быстро, низко нахлобучив фуражку и бросая по сторонам короткие злые взгляды. За ним несся Соломин и, размахивая какой-то бумажкой, причитал:

– Дмитрий Михайлович… ну, Дмитрий Михайлович…

Шубин не отвечал, лишь сильнее кривился и прибавлял шагу.

– Дмитрий Михайлович…

У штаба командир резко затормозил, и Лешка в него буквально влетел.

– Дмитрий Михайлович, ну, подпишите…

– На хер! – Комполка быстро обернулся. – Я уже сказал, что не буду! Я вам не поп тута, – он в бешенстве затряс пальцем перед его лицом.

– Дмитрий Михайлович, ну по-человечески же прошу…

– Смирна-а! – выкатив от злости глаза, заорал Шубин на Лешку. Выхватив у него из рук бумажку, он тотчас ее разорвал и швырнул на землю. – Кругом! Шагом марш! Попросишь еще раз, под арест посажу! – Отправив Соломина, командир пулей влетел в здание штаба, с грохотом захлопнув дверь.

– Дела-а! – присвистнул Виктор.

– Вот же скотина! – Лешка, отойдя на несколько метров, остановился и теперь зло сжимал кулаки, с ненавистью рассматривая закрытую дверь. – Урод лысый!

– Что случилось-то?

– Да что же это делается? – словно призывая Виктора в свидетели, застонал Соломин. – Я же законно все! – Он застыл, вцепившись рукой в шевелюру и задумчиво морща лицо.

– Леша, – ласково, словно у маленького ребенка, поинтересовался Виктор. – Что это было?

– Шубин с-сука! – У Соломина на лице вздулись желваки. – Я жениться буду. Оля согласна. А этот козел не хочет рапорт подписывать! «Я вам не поп», – передразнил он командира. – Урод! Не знаю теперь… Может, к самому комдиву?

– Поплачься Галке! – с гаденькой улыбочкой присоветовал Виктор. – Она как пить дать твою сторону примет. У нее в этом вопросе пунктик. Она с Шубина такую стружку снимет, что он завтра сам к тебе прибежит! А еще лучше Оле скажи. Что ты вроде как не при делах…

– Думаешь? – оживился Лешка.

– Точно тебе говорю! Даже если не выгорит, то жизнь ты ему основательно отравишь… Поквитаешься…

…– А таких танцев вы не видели! – Иванов лихо крутнул ус. Ради праздника он приоделся, нацепив сберегаемый для торжественных случаев парадный мундир. Хромовые сапоги, спущенные книзу и сжатые в гармошку так, что издалека их можно было принять за ботинки, горели на нем огнем. – Данильчук, давай!

Данильчук дал. Баян взвизгнул, и Иван вдруг громко, по-разбойничьи свистнул, хлопнул ладонями по голенищам своих щегольских сапог и пошел по кругу, лихо подбоченясь и рассыпая каблуками дробь. За ним выскочил Щеглов, пошел вслед, не уступая, сорвалась Галка – всплеснула руками и мягко, едва касаясь подошвами пола и поводя плечами, поплыла плясунам навстречу. Заражаясь весельем танца, летчики, полковые девчата один за другим врывались в круг. Пыль клубами летела из-под ног. Ходуном ходил прогнивший пол, но никому не было до этого никакого дела. Танец захватил и притянул к себе каждого.

Первая полковая свадьба набирала обороты. Остались позади поздравления и крики «горько», уже были съедены все закуски и молодые отправлены ночевать в землянку новобрачных. Настало время лихого, безудержного веселья. Кровь, подогретая алкоголем, играла в жилах, требовала действия…

– И-э-э-э-х! – Иванов пошел вприсядку. Обычно бледное лицо его раскраснелось, залихватский чуб прилип ко лбу. – Давай, славяне…

Виктор тоже, помимо воли, оказался втянут в этот омут. Он и не хотел, но могучая, коллективная сила выкинула его в центр зала, плотно окружила, и оставалось лишь виновато улыбаться и пытаться попасть в такт мелодии. Получалось плохо. Он стал оттираться к стенке, надеясь выбраться из душной, потной толпы.

– Хочешь убежать, – Таня, смеясь, ухватила его за рукав, – не выйдет!

Пришлось остаться. Он танцевал, пытаясь подражать Иванову, но получалось убого, и девушка смеялась его неуклюжести. Она веселилась, искренне, нараспашку.

Потом мелодия сменилась. Данильчук заиграл что-то тягучее, мягкое, и Таня по-хозяйски положила руку Виктору на плечо, закружила в душной тесноте зала. Двигалась она здорово, танцуя исступленно, танцуя за двоих. Он старался как мог, но корявые па только портили легкую красоту ее движений.

А она входила во вкус. Расплясалась, раскраснелась, запыхалась. Отдавалась танцу целиком. Глаза ее, огромные и блестящие, оказались неожиданно близко и лукаво блестели в полумраке. Они затягивали с головой, уволакивали в бесконечный зеленый омут, не оставляя ни единого шанса. И Виктор плюнул на приличия, притянул к себе, облапил и, не слушая возмущенный писк, стал целовать…

Жалобно вздохнув мехами, баян смолк. Сыгранная им мелодия пролетела незаметно, не оставив ни мотива, ни чувства времени. Остался лишь липкий привкус вина с ее губ и выражение зеленых глаз – сперва испуганное, а затем нахально-смелое и пьяное одновременно.

– Белый танец, – Данильчук прочистил горло, и баян вновь загудел басами, запел, заиграл, разливаясь по комнате, заставляя тела двигаться в такт. Затрещали полы, закружились по залу пятна лиц, а затем слились в одно. Зеленоглазое, с мягкими полуоткрытыми губами и курносым носиком. Они целовались, медленно кружась в танце, и тело ее было так близко, так доступно, что Виктор не выдержал. Не дождавшись окончания, он повел Таню к двери, расталкивая людей, словно таран. Он знал, зачем ведет ее за собой, знал, что она знает. Финал откладывать не следовало.

Прохладный воздух улицы немного освежил голову, добавил мозгам кислорода. И Виктор вдруг понял, что им просто некуда пойти, что в любой мало-мальски пригодной халупе, любом шалаше сейчас люди. Он сбился с шага, потрясенный размерами катастрофы…

Выручила Таня. Она не думала, она просто свернула к какой-то пристройке, отгородившись кустами от окруживших клуб курильщиков. Зашипела кошкой, наткнувшись на целующуюся здесь парочку, метнулась через улицу, к темной поросли вишневых побегов, но и там кто-то был. Виктор, спасая надежду хоть на что-то, хоть на какое-то продолжение вечера, потянул ее в глубину двора. Мимо закопченных стен дома, к покосившемуся сараю.

Сарай оказался чистеньким, зато без крыши. Видимо, все, что можно, давно отсюда выгребли и пустили на кизяк, оставив лишь, за абсолютной ненадобностью, здоровущую глинобитную тумбу под ясли. В потолок светили звезды, сквозняк периодически холодил, проникая в пустой дверной проем, но здесь никого не было, никто не мешал, и Таня облегченно привалилась к стене, подставила губы.

Она еще не остыла, и через минуту они уже задыхались от возбуждения, целуясь и комкая друг на друге одежду. Не обращая внимания ни на звезды, ни на замызганные стены, ни на вечернюю прохладу. Ее ремень улетел на тумбу, гимнастерка задралась, и в звездном сумраке светили маленькие груди с нежными кругами сосков, матово сиял плоский живот. Виктор торопился. Трясущейся рукой он уже задирал юбку, дико боясь, что она вдруг испугается, что затормозит и придется начинать все сначала, ждать подходящего момента. Не то чтобы он верил, что это будет прямо сейчас, в сарае, но надеялся на авось.

Юбка сопротивлялась недолго. Распаленный, он позабыл про пуговицу и заскользил вверх по ноге, безжалостно сминая ткань, задрав ее до бедер, добирался до сатина трусиков. Оттянув резинку, запустил пальцы в святая святых… Таня быстро пресекла инициативу, поправила гимнастерку, и он огорченно решил, что все… «кина не будет». Но она сказала лишь: «Холодно!» и снова полезла целоваться. Повторная попытка принесла успех – трусики наконец сползли вниз, и ему ничего уже не мешало. Они любили друг друга, и сыпалась с деревьев первая листва, и разносились по деревне протяжные звуки баяна, и было бесконечно хорошо.

Глава 9

Был солнечный, холодный день. Ветер вздымал тучи пыли и желтых листьев, гнал в вышине редкие облака, посвистывал в сухих ветках бурьяна. Промозглый, всепроникающий, он быстро подобрался под одежду, разгоняя по коже мурашки озноба. Виктор поежился, поднял ворот реглана и зашагал быстрее. У эскадрильной землянки, старательно обходя непросохшие лужи, наматывал круги Улитка. Он горбился, пряча укрытую шлемофоном голову в плечи, и курил на ходу. Папироса в его лапищах казалась спичкой.

– Улитка, – сказал Виктор летчику, – идите в землянку. Здесь холодно.

Тот остановился и обиженно уставился на Саблина, всем своим видом показывая, что ему очень даже тепло и легкий летний комбинезон лучшее средство от ветра.

– Ну, как хотите…

Виктор остановился у входа, достал папиросу и пнул выступающее из-под земли бревно наката. Метром ниже, под слоями дерева и земли, ожидали вылета его подчиненные – летчики третьей эскадрильи. Его друзья и подчиненные, которых ему уже через два часа вести в бой.

За две недели передышки сто двенадцатый окреп. Пополнение с грехом пополам натаскали: приняли зачеты, кое-как сколотили пары и пару раз даже слетали группой. Пополнился полк и самолетами: дюжину новых перегнали, несколько получили из ПАРМа, несколько отремонтировали своими силами. В итоге полк вновь стал полком, практически пополнившись до штатной численности. Молодежь распределили по эскадрильям, и Виктору достались два младших лейтенанта – Володя Молокин из Воронежа и Аркадий Зайцев из Казани. Мамлеи были совсем зеленые. Оба одинаково невысокие, худощавые, но у Молокина от фронтовой нормы щеки уже начали потихоньку круглеть. Не хватало лишь штурмана, но его с успехом заменял прикомандированный Улитка.

Две недели хлопот, трудов и нервотрепки остались позади. Уже сегодня предстоял первый вылет обновленной эскадрильи, и Виктор нервничал и злился. Слишком мало было отпущено на подготовку, слишком скоро новичкам предстоит оказаться в бою. Да и многовато их. Едва-едва сумели натаскать пилотов прошлого пополнения – Камошню и Самойлова, как приходят новые. Совсем зеленые. Чтобы вчерашний курсант научился видеть небо, стал хоть что-то собой представлять, ему нужно совершить не менее десяти боевых вылетов. А в эскадрилье таких, считай, половина…

Они курили и молча смотрели на стоянку. Ветер трепал маскировочные сети, истребители темнели серым двуцветным камуфляжем и словно ждали своего часа. Техники, все уже подготовившие и только ожидавшие команды на вылет, прячась от ветра, набились в капонир. Оттуда периодически доносились раскаты смеха, ветер вытягивал сизый махорочный дым. Один лишь саблинский экипаж возился у командирского истребителя, надраивая полировку «лавочки». Старый истребитель еще не вернулся из ПАРМа, и Виктор выбрал себе новую машину из пригнанных. Ее уже привычно расписали звездами, написали номер «24», слева на борту, у кабины, нарисовали бубнового туза. Разрисованный, с окантованными по сентябрьскому приказу звездами, истребитель смотрелся грозно и красиво.

– Даже не верится, что полечу, – тихо сказал Улитка, – представлял себе и так и этак, а теперь вот узнаю, наконец, что я стою…

– Волнуетесь, – усмехнулся Саблин, – это нормально. Полетите с Остряковым.

Станислав криво усмехнулся.

– Понимаю. – Виктор вернул усмешку. – Вам бы, по-хорошему, не мешало самому пару вылетов ведомым сделать. Но… обстановка не позволяет. Ничего… Коля ведомый опытный, уже сам пару может водить. Пару вылетов с ним сделаете, волнение пройдет, и тогда уже будете с Молокиным летать. С вашим опытом на земле сидеть не придется. – Он щелчком отправил окурок в далекий полет. – Пойдемте в землянку, сейчас проведу предполетный инструктаж, и будем собираться…

Землянка тонула в полумраке. Сквозь оконную нишу струился тусклый свет, было тихо и тепло. На коленях Острякова урчала пригревшаяся эскадрильная кошка Дуська, на боковой, неудобной полке спал Ларин, накрыв лицо пилоткой. Рябченко, ссутулившись и с хитрым по-ленински прищуром писал письмо. Остальные занимались кто чем…

– Товарищи командиры! – Улитка рявкнул так, что Славка испуганно подскочил.

– Спокойствие, спокойствие. – Виктор плюхнулся на лавку и потянулся в планшет за картой. Девять пар глаз сверлили его взглядами, пытаясь выгадать новости, ожидая, что он скажет.

– Пойдем полком на Михайловку, будем прикрывать «пешки», – Саблин решил не тянуть резину. – Вылет через два часа, ведет комполка. Мы идем в ударной группе, восьмеркой. Будем метров на восемьсот сзади и выше. Слава, поведешь четверку, будешь слева от меня, с превышением на двести-триста. Второй парой с тобой пойдет Рябченко. Со мной второй парой пойдут Улитка и Остряков. Кеша, – обратился он к Зайцеву, – сейчас полетишь. Как настроение?

Кот, оставшийся на земле, обиженно отклячил губу. Лицо у Молокина вытянулось.

– Товарищ старший лейтенант, а я? – синхронно закричал он.

– Изучай район боевых действий, – отрезал Саблин. – Еще успеешь.

Молокин поник. Зайцев же, наоборот, нервно засуетился, собираясь в свой первый боевой вылет.

– Сейчас проведем проигрыш. Через полтора часа сбор на КП…

Дуська коротко мявкнула и спрыгнула с Колькиных колен. Все эти проигрыши и разборы она жутко не любила…

…Вылет проходил на удивление гладко. «Пе-вторые» появились вовремя, истребители взлетели без происшествий, быстро и четко заняв свои места, все происходило без срывов и путаницы. Три девятки бомбардировщиков летели клиньями, одна за другой, красивые, грозные. Вокруг роились стремительные истребители, и вместе это была сила, с которой стоило считаться. Обилие краснозвездных машин веселило души и радовало глаз.

– Я Озеро-1. Подходим к цели! Внимание! – гортанный голос ведущего «пешек» прозвучал в наушниках неожиданно. – Я Озеро-1, атакуем!

– Я Сирень-1, сопровождаем. Дед, смотри там.

Виктор в очередной раз бросил взгляд по сторонам. Яркое солнце справа мешало обзору, слепило глаза. Чуть ниже висели рыжие шапки разрывов зенитных снарядов. Когда он глянул на плывущие внизу бомбардировщики, то первой девятки на своем месте уже не было. Вторая девятка прибрала скорость и стала валиться вниз, уходя в пикирование и показывая торчащие из-под крыльев тормозные решетки. Потом туда же ухнула и третья. Разрывы снарядов еще несколько секунд продолжали пятнать пустое небо, потом пропали.

Облегченные после бомбометания «пешки» выходили из пикирования с левым разворотом и брали курс к своему аэродрому. Пораженная ими цель скрывалась в дыму и пыли, и что они там бомбили, Виктор даже не видел. Пора было снова занимать свое место.

– Я Дед! Разворот влево сто восемьдесят, снижаемся!

– Слева «мессеры», выше! – Чей-то испуганный крик резанул по ушам, и сразу же эфир утонул в гвалте разнобоя команд. Потом командный рык забил гвалт, и в наушниках грянуло короткое:

– Дед, отбей!

– Принял!

Четверка «Мессершмиттов» обнаружилась слева ниже. Они, видимо, хотели подойти незамеченными и в хаосе сбора группы урвать свою цель, но не получилось. Увидев пикирующие «лавочки», «мессера» сразу же бросились удирать и, дымя моторами, стали пикировать к земле.

– Двадцать второй, отставить! – Виктор прекратил преследование и повернул за группой. «Мессеров» в принципе можно было догнать, но задача на сегодня ставилась другая.

Вновь впереди и ниже темнели клинья «пешек», сновали юркие силуэты «лавочек» прикрытия. Его восьмерка была на месте, все были живы, здоровы, и это было главное…

Следующий вылет состоялся через два часа. Восьмерка истребителей вспарывала грязное небо, рассекая воздух серыми крыльями. Горизонт был холоден и чист, лишь на северной окраине свода тянулись облака да снизу, от изрытой воронками линии фронта, поднимался дым. Шла очередная попытка наших войск взломать линию немецкой обороны. Сейчас внизу перебегали жидкие цепи пехоты, беззвучно возникали и опадали султаны взрывов, но все это скрадывалось серой пеленой гари. Это было внизу. Вверху было чисто и просторно. Группа «Илов», работавшая по вражескому переднему краю, уже отошла, и на горизонте более никто не объявлялся…

– Я Дед! Внимание! Разворот на сто восемьдесят влево! – Виктор довернул самолет и, немного прибрав обороты, отдал ручку. Стрелка спидометра двинулась вправо, альтиметр же, наоборот, пополз обратно. Скорость нарастала, машина закаменела и буквально вросла в воздух. Справа, чуть приотстав, распластались истребители ударной группы. Виктор увидел, как Колька, выискивая цель, обеспокоенно вертит головой, как еще дальше черной каплей выделяется шлемофон Улитки. Внизу проносилась линия фронта: траншеи, пожарища, битая техника. Все это напоминало батальную сцену озеровской трилогии – что-то мелькает, ползут какие-то букашки, взрывы, дым, пламя. Из кабины истребителя это казалось ненастоящим, а потому неопасным.

Саблин потянул ручку на себя, и перегрузка придавила к сиденью. Скорость стала падать, зато стрелка альтиметра бодро поползла вперед, отсчитывая сотни набранных метров. И снова глаза зашарили по небу, выискивая тень, точку, блик – все, за что можно зацепиться взгляду, что может указать на цель. В небе пусто. Лишь справа, метров на пятьсот выше, плыла четверка группы прикрытия. Саблин лишь на секунду задержал на них взгляд, мельком глянул на приборы и вновь, метр за метром стал обшаривать взглядом небо. А что делать: хочешь жить – учись вертеть головой…

– Я Дед! Внимание! Разворот на сто восемьдесят вправо! Двадцать второй, перейди направо!

Все началось заново, но только уже в другую сторону. Медленно ползла стрелка, отсчитывая минуты, бензин в баках таял, срок патрулирования тоже.

– Ураган, я Дед. Прошу разрешения идти домой…

Спустя полторы минуты сквозь шум и потрескивания донесся тонкий девичий голос станции наведения:

– Я Ураган. Дед, домой разрешаю. Счастливого пути.

Через пятнадцать минут истребители уже скакали по ухабам и неровностям аэродрома. Остался позади еще один рутинный вылет, расслабляюще короткий на фоне длинной жестокой войны.

Вечером в столовой было шумно и людно. Летчики первой эскадрильи сегодня отличились, завалив пару «Ю-87», и теперь за их столом царило веселье. Пилоты живо обсуждали бой, делились впечатлениями, хвастали. Один «Юнкерс» сбил Щеглов. Он старался не подавать виду, сидел с невозмутимой физиономией индейского вождя, но периодически забывался. Тогда лицо капитана сразу же расплывалось в широкой улыбке, а глаза лучились довольством. Второго завалил младший лейтенант Суякин. Он сделал это в первом своем боевом вылете, в первом в своей жизни воздушном бою. Удвоенная за сбитого, по полковому обычаю, наркомовская норма «убила» мамлея в хлам, и Суякин глупо улыбался, десятый раз рассказывая, как он заходил в хвост и как стрелял. Язык его уже основательно заплетался.

– Товарищ командир, – Молокин в очередной раз глянул в сторону Суякина, – а когда я в бой? Другие уже летают, сбивают…

– Успеете еще…

– Ну, товарищ командир, – заныл уже он, – сколько можно ждать?

– Посмотрим!

– Товарищ командир, разве я хуже других? Вы же меня после учебных боев сколько хвалили… Возьмите в бой!

– Я не слыхал, чтобы в учебных боях целенаправленно убивали, – отмахнулся Виктор. – Посмотрим…

Его не слышали. И Молокин, и Зайцев, и даже Улитка смотрели на отличившегося Суякина. В их глазах читалась концентрированная зависть…

…– Держись хвоста, понял? – Вылет был проработан, все было разобрано, обсосано, разжевано и вдолблено в головы, но Виктор не удержался, чтобы не повторить. – Главное не отрывайся от ведущего, и все будет пучком.

Молокин кивнул. Его обычно конопатое лицо сделалось мертвенно-бледным, а в глазах плескалась смесь восторга и страха. Ему предстоял первый боевой вылет, и молодой летчик жутко переживал. Вчерашнее нетерпение, подогретое победой Суякина, сменилось неуверенностью. Переживал ли Улитка, сказать было сложно. Но судя по тому, как его лапищи комкали шлемофон, то, наверное, переживал.

– По машинам. Вылет по ракете…

Со вчерашнего дня линия фронта практически не изменилась, разве что дыма в воздухе стало больше. Все так же по левому крылу поблескивало озеро Молочное, тянулась одноименная река, противотанковый ров, траншеи, колючая проволока… Все как накануне. В небе было чисто, и вылет грозился быть повторением предыдущих…

– Дед. Дед, ответь Урагану, – звонкий голос радистки разогнал шум помех.

– Дед ответил.

– Дед, в квадрате тридцать девять вражеская батарея. Мешает пехоте. Приказываю подавить!

Батарея отыскалась в глубокой балке. Немцы зарылись в землю, укрыли орудия маскировочными сетями, и если бы Кот не разглядел вспышки выстрелов, то, возможно, истребители пролетели бы мимо.

– Двадцать второй, прикрывай, смотри зенитки! Тридцать первый, атакуем!

Земля поплыла навстречу, приближаясь и увеличиваясь в размерах. Виктор загнал в прицел бесформенный зеленый бугорок, украшенный коротким хоботком пушечного ствола, немного выждал и зажал гашетки. Снаряды легли с недолетом, он скорректировал огонь и увидел, как пыльные фонтанчики разрывов перечеркнули вражеский капонир. Совсем рядом с кабиной промелькнули светящиеся росчерки и ушли куда-то за хвост.

– Двадцать второй, слева, на краю балки, пулемет. Убей!

Над балкой скользнули две серые тени – атаковала Славкина пара. Обстреляв пулеметную точку, «лавочки» потянули вверх, и вслед за ними, уже с другого склона потянулись трассы.

– Бью пулемет! Слава, Сергей, атакуйте батарею.

Окоп с пулеметом выделялся еле видимым холмиком земли. Разрывы снарядов заплясали вокруг, закрывая вражескую огневую точку дымом и пылью. После третьего захода пулеметчики уже не огрызались, да и сама батарея молчала. Выполнив свою работу, истребители повернули на восток…

…– В каком месте мы получили команду от Урагана?

Зайцев слегка побледнел и неуверенно ткнул пальцем в карту.

– Вообще-то здесь, – Виктор поправил ведомого, указав на место километров на пять южнее, – но, в принципе, неплохо. Потом?

– Потом полетели сюда, – Аркадий указал на отмеченную в тридцать девятом квадрате балку.

– Тут мимо дороги летели, – продолжал расспрос Саблин, – что видел?

Ведомый побледнел уже сильно и отрицательно замотал головой.

– Вот в этой деревне, – Виктор ткнул пальцем в карту, – две хаты горели, на восточной окраине. А вот тут обоз ехал, пять подвод. Ладно. Расскажи, что видел при атаке.

– Ничего не видел, – обреченно ответил Зайцев, – видел, вы куда-то пикировали и стреляли. Ну и я стрелял…

– Снайпер, – засмеялся Камошня, – хорошо хоть командира не сбил…

– Разговорчики! – прикрикнул Саблин. – Сам-то какой? Давно за тобой сопли вытирали?

Полог, занавешивающий дверь, распахнулся, и дебелая повариха в бывшем когда-то белым халате внесла в землянку бачки с завтраком. Споро расставила на столе посуду, взялась за половник.

– Товарищи командиры, прошу к столу!

Летчики зашевелились, а повариха уже проворно накладывала на тарелки желтые от масла вареники. По землянке поплыл запах жареного лука.

– Объедение, – Колька, довольный как слон, потер руки. – Сегодня сон видел. Приснилось, что мамка вареников наварила, и я их с братом трескаю…

Телефон зазвенел неожиданно и тревожно. В динамике раздался встревоженный голос Маркова.

– Эскадрилье срочно по машинам, ожидать команду в готовности номер один…

Летели молча. Внизу проносилась серая истерзанная земля, вверху, километрах на двух такие же унылые облака. Лишь монотонно ревел мотор да изредка потрескивали разряды в наушниках. Потом впереди показались тяжелые, холодные на вид воды Днепра, маленьким темным пятнышком выделилась какая-то деревенька.

– Вныманые, приготовитса. – Спустя несколько секунд из-под бомбардировщиков россыпью маленьких быстрых точек посыпались бомбы. – Разворот нол!

«Пешки» повернули на север и стали плавно забирать восточнее, разворачиваясь домой. Несколько зенитных снарядов разорвались позади строя, но немцы и сами, видимо, поняли бесполезность своих усилий. Деревеньку заволокло густым черным дымом, и на ее южной окраине что-то горело, но что именно, было не разобрать.

– Дэд, ты как там? Хорошо прикрываешь? – ведущий «пешек», видимо успокоенный удачным бомбометанием, решил позубоскалить. – А у мене тебе сурприз!

Майора Каху Жванию Виктор хоть и видел всего один раз, да и то мельком, но уже привычно считал своим приятелем. Прикрывать его «пешку» с красным номером «13» на борту приходилось уже раз десять, так что, можно сказать, сроднились.

– Специально дла тебя прывезли. Контрабанда из Турции. Средство «Титаник», радык… э-э радыкално чорный цвэт… Красывый станеш, да…

По радио кто-то хрюкнул, потом властно вмешалась станция наведения:

– Дрозд-тринадцать, не забивайте эфир.

– Ольха-Олечка, – засмеялся Каха, – я больше не буду.

Виктор чуток довернул и пролетел рядом с ведущей «пешкой», погрозил пилоту кулаком. В ответ блеснула белозубая улыбка…

– Дед, в вашем направлении прошла четверка худых. – Голос Ольхи потеплел. – Будьте внимательны.

«Мессера» не наблюдались, но это не означало, что они не ошиваются где-нибудь поблизости. Саблин завертел головой, но серо-свинцовая муть вверху смешивалась с подобным цветом земли. Разглядеть вражеские истребители на таком фоне было бы затруднительно.

– Дрозд-тринадцать, придави чуток, не жмись к облакам.

Враги появились минуты через четыре. Из небольшого просвета выскочили два «мессера», они проскочили мимо идущей в прикрытии пары Рябого и нацелились на левое звено «пешек».

– Я Дед, отбиваю. – Виктор повернул навстречу «мессерам», готовясь встречать их в лоб. – Кот, оставайся на месте, смотри.

Немцы в лоб не пошли. Они довернули вверх, уходя к облакам, следом за ними тянула пара Рябого, но не догоняла.

– Двадцать девятый, брось, – приказал он Кольке, – не догонишь. Тридцать первый, перейди влево.

Сверху, из-за облаков, свалилась еще одна пара «мессеров». На огромной скорости они выскочили из этого злосчастного просвета и устремились к Колькиной паре.

– Рябый, худые сзади. Уходи, уходи.

Снизу хорошо было видно, как Колькин ведомый стал в левый вираж, потом вдруг крутнулся через крыло и заштопорил. Ведущий несколько секунд словно выжидал, потом завалил машину на спину, потянул было вниз и сразу же вспыхнул.

– Прыгай! Прыгай, блядь! – Виктор едва не сломал зубы. Все произошло быстро и так неожиданно, что оставалось только наблюдать за итогом.

Штопорящая «лавочка» наконец замедлила вращение, приподняла нос и потянула к паре Кота. Вторая, горящая, пикировала к земле. За ней распушился дымный хвост, и на этом фоне отчетливо белел лоскуток парашюта. Драться, пытаясь выместить перехватившую горло злобу, было уже не с кем – «мессера» благополучно растворились среди облаков…

Вечером они гуляли по деревенской дороге. Ровная, вся обсаженная тополями, она напоминала дорожку в каком-нибудь парке, только что без фонарей. Вместо фонарей светила луна. Ее желтый свет залил дорогу, положил поперек тени деревьев. С них сыпалась пожелтевшая листва, и вся прогулка проходила под аккомпанемент их тихого шелеста. Гуляя, целовались в тени, раскланивались с такими же парочками. Погода радовала, и многие высыпали на улицу, предпочитая луну и листья переполненным комнатам.

– Ты сегодня другой. Напряженный, задумчивый. – Таня чуть сбавила шаг. – Что-то случилось? – Она чувствовала его тревогу и ластилась, пытаясь отвлечь.

– Колька, обормот, все из головы не идет. – Виктор произнес это, скривившись, словно у него болели зубы.

– Но он же вернулся сегодня! Живой и здоровый. Ты же его уже вроде пропесочил. Я сама слышала…

– Это да, – Саблин протяжно вздохнул, – вот знаешь, говорят: «Мал клоп, да вонюч». Вот это именно про Кольку. Как ведомому цены нет, а стоит ведущим стать, так сразу чего-нибудь отмочит. Вот как сегодня…

– И что думаешь делать? – Таня легонько сжала руку, увлекая своего кавалера с дороги к высокому, темному тополю. Прислонила к шершавой, бугристой коре дерева и прижалась к его груди.

– Не знаю еще, – Виктор снова вздохнул, – три шкуры спущу, это минимум. Я же его снимал уже. Так он потом, паразит, к командиру бегал. Шубин его, конечно, отпорол за нарушение субординации, но и мне досталось. Вот и не знаю теперь… Новичков много… А если завтра собьют кого или Улитка уедет, то вообще…

– Хочешь, расскажу тебе тайну, – Таня, подразнивая, жарко зашептала ему на ухо, – Улитка-то в полку остаться хочет.

– Ну, это не новость. Он мне говорил.

– А сегодня Шубин говорил с комдивом. И тот вроде тоже не против, будут думать, как это все оформить и узаконить…

– Это же хорошо! – Виктор сразу повеселел.

– А еще в штабе подслушала, как командир с замполитом собачились. Тот в политдонесениях написал, что твой Колька изнуряет себя дружбой с Зинкой Копыловой. Там все высоким штилем было, я дословно не запомнила, только эту фразу. А Шубин его за это ругал…

– Хе-хе. Вот уж точно изнуряет. Она его вдвое тяжелее и выше на голову. Позавчера видал их вместе… хе-хе. Мама с дитятей на прогулке… Кстати, – он прижал Таню к себе, заглянул в отблеск луны в ее глазах. – А когда сержант Соболева начнет изнурять одного остро нуждающегося комэска…

– Ну вот, – луна в ее глазах погасла, – все настроение испортил… Ну, зачем ты опять? Думаешь, мне не хочется? Только я ведь не могу все время по сараям и подворотням, как какая-то… Давай где-нибудь угол себе заведем… ну, чтобы все по-людски. Я ведь не против…

– Ладно, – Виктор в очередной раз вздохнул, – пойдем уже. День дурной, отдохнуть бы надо…

…– Прикрой, атакую!

– Серега, худой на хвосте! Серега!

– Ураган, я Лодка-три, прошу помощи…

– Слева заходят, смотри-и-и.

Воздушный бой издалека походил на стаю мошкары. Крохотные, едва видные букашки носились в небе, совершая странные, словно хаотичные, маневры. Потом за одной из букашек потянулся черный след, и она отвесно рухнула на землю.

– Прыгай, прыгай.

Парашюта Виктор не увидел, впрочем, было далеко.

– Ураган, я Дед. Подхожу к квадрату.

Восьмерка «лавочек» шла с набором высоты, и разгоревшееся в небе сражение проходило уже чуть ниже. Скоро они уже самим фактом своего появления могут переломить его исход, заставят немецких летчиков покинуть бой.

– Дед, Дед, – зачастила Ураган, – ждите. Подходит большая группа бомбардировщиков, атакуйте их.

– Я Дед, принял.

Из карусели «разошедшейся» мошкары отделилась четверка, полезла вверх. Видимо, немцы увидели появление на арене восьмерки «лавочек» и стали принимать меры. Спереди по курсу показались бомбардировщики. Их было много – россыпь точек превратилась в четкие девятки, идущие одна за одной.

– Дед, это Ураган. Волк приказывает не допустить бомбежки войск.

«Волк» был позывным комдива, и хорошего в этом было мало. Генерал вроде мужик неплохой, но жесткий, да и самодурство у него было воистину генеральским. Если немцы отбомбятся, то за неисполнение приказа может и под трибунал отдать, с него станется…

– Двадцать второй, прикрывай! Тридцать первый, в ударную группу!

– Я Ураган, Я Ураган, – радистка со станции забила криком эфир, – всем, кто в воздухе, идти на Вознесенку! Всем, кто в воздухе, – Вознесенку!

Пара Кота пристроилась слева. Конечно, Славке вдвоем против четверки придется несладко, но что делать? Нужно выполнять приказ «Волка», а бить вшестером куда сподручнее. Первая девятка врагов уже заползла под капот. Это были «Ю-88» – универсальные машины, служившие и пикировщиками, и торпедоносцами, и просто линейными бомбардировщиками. Они шли метров на тысячу ниже, клиньями звеньев.

– Атака! Бью ведущего!

Немцы огрызнулись. Навстречу истребителю потянулись целые рои пуль: иные из них оставляли за собой серый дымный шлейф, иные проносились рядом разноцветными огненными мячиками. Это было одновременно красиво и страшно, вот только бояться было некогда. Виктор ответил им метров с четырехсот. Белесые трассеры сперва ложились ниже бомбовоза, потом он попал, и тут же пришлось тянуть ручку, избегая столкновения. Надавила перегрузка, глаза словно прикрыли шторами, и мир вокруг поблек, сузился.

Первой девятке такой прием не понравился. Они разворачивались, одна из машин вывалилась из строя и снижалась, все круче заворачивая на запад. За ней тянулся черный шлейф, и на крыле плясали язычки огня. Ведущий, атакованный Виктором, был на месте, он только парил белесым следом вытекающего топлива.

– Поворачиваем вправо! Будем бить вторую девятку! Двадцать второй, ты как?

– Зажимают. Там еще пара подходит.

Пару «мессеров», набирающую в стороне от боя высоту, Виктор видел. Но они пока были далеко, и время оставалось. Бой, начавшийся накануне их появления, уже затухал. Судя по всему, он окончился не в пользу наших летчиков, а значит, в скором времени врагам могло подойти подкрепление.

– Атака!

В этот раз он попал хорошо. Сразу несколько снарядов ударили вражескому бомбардировщику в правое крыло. Один из разрывов пришелся на мотор, и тот сразу выплюнул клуб жирного черного дыма. Винт словно захлебнулся в этом дыму, превратился в серый диск и тут же замелькал лопастями. Все это проплыло в прицеле, как в замедленном кино, и тут же сгинуло под капотом. Перегрузка вновь вдавила в сиденье. Они вышли из атаки, в очередной раз разменять скорость на высоту, и потянули вправо, чтобы вновь зайти от солнца.

Атака получилась удачной. Один из бомбардировщиков падал. Он горел от носа до хвоста и походил на подожженную бочку с бензином. Большая часть немцев поворачивала, но одно из звеньев упрямо шло к цели. За ними, на расстоянии пары километров, шла третья девятка, и над ней болталась пара «мессеров». Откуда они там взялись, Виктор даже не видел.

– Атакую худых! Серега, Стас, бейте третью девятку!

С «мессерами» они разошлись левым бортом и сразу же рванули вверх. Вражеские летчики сходиться два на два не захотели, потянули в сторону нашей готовящейся к атаке четверки. Те уже пикировали вниз, на бомбардировщики, и немцы пристроились следом.

– Худые на хвосте!

«Лавочки» рванули в стороны, но «мессера», обстреляв одного из наших, ушли вниз.

– Повторяем атаку!

– Дед, прошу помощи! – Славка пыхтел, словно паровоз. – Зажимают…

– Пробуй отрываться к нам. Сейчас.

Времени, чтобы снова собрать группу и ударить по бомбардировщикам кулаком из шести «лавочек», уже не оставалось – немцы подобрались к цели слишком близко. Но бить было нужно, чем есть и как есть. Иначе все зря…

– Четырнадцатый, тридцать первый, атакуйте!

Он плавно отдал ручку от себя, опуская нос истребителя вниз. Ощетинившийся огоньками пуль строй бомберов наплывал быстро и неумолимо. Все эти разноцветные огоньки неслись прямо в лицо, их было столько, что и не сосчитать. И каждый из них был смертью…

Саблин начал стрелять метров с пятисот по крайней левой машине. Сперва мазал – трассы ложились куда-то за хвост серого, раскрашенного темными вертикальными полосами бомбардировщика. Потом пушки почему-то перестали стрелять, а строй бомбардировщиков оказался вдруг сзади выше. «Лавочка» не горела, мотор работал исправно, и сам он был жив-здоров. Это казалось чудом.

Ведомый был на своем привычном месте. Он тоже, судя по всему, был цел, и это тоже было чудом. Но самое удивительное было выше. Девятка бомбардировщиков разворачивалась. Пары Кота и Улитки только заходили в атаку, но бомбардировщики уже сбросили бомбы и, рассыпавшись, удирали домой.

Любовался проделанной работой Виктор недолго. Бой продолжался, нужно было выручать Ларина, нужно было разобраться с появившейся с юга восьмеркой немецких истребителей. Он вновь потянул ручку на себя, хотя сил после этой самоубийственной атаки уже не оставалось…

– Я Дракон! Вижу противника! – раздался властный, откуда-то знакомый голос. – Я Дракон, атакую!

От солнца показалась россыпь точек. Их было много – десятка полтора, и это были наши…

… Через три минуты все было кончено. Немцы, получив трепку, уже таяли на горизонте. Внизу, на черной, перепаханной взрывами земле добавилось еще два дымных костра – пилоты «Яков» показали, что они тоже умеют сбивать…

– Дед, благодарю за бой. Можете идти домой, – голос у радистки звенел от радости. – Подтверждаю падение четырех «Юнкерсов» и «мессера». Дед, мы вас поздравляем…

– Дед, поздравляю! – голос у «Дракона» чуток потеплел. – С тебя причитается…

– Принял, домой! – Виктор подумал, что это какая-то странная мода, поздравлять сразу после боя. Впрочем, сегодня он заслужил – сбили четверых, а его все живы-здоровы. Правда, машина Улитки явно повреждена, но вроде не смертельно – долетит. В любом случае внизу уже свои…

– Ви-итька-а! – Палыч полез в кабину, не дожидаясь, пока остановится винт, облапил, едва не оторвав шею. – Поздравляю! Молодец, чертяка!

Могучие руки техника выдернули Виктора из кабины, словно пробку из бутылки. Он вдруг полетел прямо в окружившую самолет толпу, но упасть ему не дали.

– Качай, ребята!

Десятки рук подхватили Виктора, и небо на какую-то секунду вдруг стало ближе.

– Еще!

– Еще!

Вокруг толпился весь полк: краснощекий, видимо принявший на грудь, Шубин, радостно возбужденный Соломин, снисходительно посмеивающийся Иванов, кривящий в глупой улыбке рот Рябченко. Вокруг были все свои, ставшие за последние полгода едва ли не семьей.

– Да что случилось-то? – попытался узнать Виктор, после того как его поставили на землю.

– Указ вышел, по радио передали! – Шубин желтел прокуренным комплектом зубов. – Поздравляю с высоким званием Героя Советского Союза!

Глава 10

…С ночи сильно похолодало, восточный ветер противно завывал в проводах, ледяным сквозняком задувал под одежду. Потом пошел снег. Он сначала сыпался осторожно, понемногу: одинокие снежинки тыкались в лицо и тут же уносились, сметаемые напорами ветра. Потом снег сыпанул стеной, еще сильнее забелив окружающую степь, заметая черную набитую машинами колею.

«Студебеккер», рыча движком и тяжело переваливаясь, заполз на очередной холм, на секунду замер и устремился вниз. Порыв ветра швырнул в глаза добрую пригоршню снега, но Виктор успел разглядеть занесенные крыши деревни и два голых тополя, стоящих рядом и служивших ориентиром их аэродрому. Через минуту он уже шел по дороге навстречу тополям. Мягкая, мокрая и не успевшая смерзнуть земля пружинила под ногами, а снег все сыпал и сыпал, скрывая следы. Недельная командировка в Москву осталась позади…

Первым он встретил Палыча. Верный механик шествовал с ведром по улице. Увидев Виктора, он поставил ведро в снег и, ни слова не говоря, полез расстегивать ему новую, выданную накануне командировки шинель. Распахнув грудь, явил на свет Золотую Звезду и растянул лицо в довольной улыбке.

– Цаца! – Налюбовавшись наградой, он сграбастал Виктора в медвежьих объятьях. – Рассказывай! Калинин вручал?

– Калинин. – От таких нежностей у Виктора заныли ребра. – Все расскажу. В полку как дела? Как Таня? Все живы?

– Та чего у нас? – Палыч пожал плечами. – Танька себя достойно ведет, блюдет… А в полку… позавчера Чуриков разбился, вместе с Морозовым. Вылетели парой, а тут буран начался, – он обвел рукой окружающую снежную взвесь. – В холм воткнулись, оба. Рядышком. Вчера похоронили.

– Жалко, – расстроился Виктор, – Чуриков хороший был летчик, сильный. Да и Морозов уже не сопляк зеленый, с лета воевал… – Он огорченно прищелкнул языком. – Второй эскадрильей Лешка командует?

– Пока Лешка, – усмехнулся Палыч, – а там видно будет. А так тихо все. Ты лучше расскажи, как съездил, про Москву расскажи, про то, как награждали…

– Стоит Белокаменная, – Виктор улыбнулся, – что ей сделается? А как ехал, это жуть и ужас.

Они пошли по улице к штабу, и снег заметал их следы.

Утро началось без солнца. Аэродром затянуло однообразной непогодной мутью, студеный туман разлился по земле молочным киселем. От обилия белого не за что было зацепиться глазу – все вокруг стояло серое, расплывчатое, сырое. Сырость проникала под летные комбинезоны, загнала пилотов в прокуренную тесноту землянок. Жадные до драки приуныли – сколько так сидеть, перетирая раз за разом одно и то же, никто не знал. Воспряли полковые краснобаи и балаболы – им прибыло благодарных слушателей.

– Бои… – Лешка – новоявленный комэск второй, остервенело плюнул. – Вы боев-то и не видали. Вот в сорок втором – это были бои. Не успеешь взлететь, а «мессера» уже пристраиваются. Все аэродромы наши знали, все площадки. Рыскали там парами, как волки по степи, все видели. Если заметят нашу группу – сразу подкрепление вызывают, пять минут, и уже против тебя шесть-десять гансов. А если нас мало, то и вдвоем бьют. А чего им? Скорость есть, высота есть. Выбрал момент удобный и лупи… Потери были жуть…

– А сейчас меньше? – понизив голос, спросил Улитка. – Штабные болтали, что с февраля полк, считай, обновился.

– Так то с февраля-я. – Лешка презрительно отклячил губу. – А тем летом максимум месяц – и от полка ничего не осталось. – Зашедший по какому-то делу в землянку третьей эскадрильи, он зацепился языком с Улиткой и уже час ораторствовал, наверное, позабыв, зачем пришел. – Всех выбьют. Останется, может, комполка, – продолжал он, – комэск да один-два летчика – самые везучие. Месяц на переформирование, и все по новой.

– Это да, – согласился Виктор, – в сорок втором жесть была. Наш полк два месяца продержался, потом выкосили в ноль и расформировали. Да и сейчас тоже, – он перешел на шепот, – про Кубань пишут, что победа, мол, побили немцев. А какой ценой? Знакомый рассказывал, что полки, что там дрались, заново переформировывали. Такие потери были. Техсостав целый, а летчиков хорошо если треть осталась. А ведь полки-то были не чета прошлогодним, трехэскадрильные уже. Корпус, куда нас перевели, там сильно пощипали.

– Так побили же немцев, – возразил Станислав, – вон их сколько на той Кубани посбивали. Из девятой гвардейской летчиков видел? Те, кто там дрался, все в орденах…

– А я на конференции с ребятами из восемьсот двенадцатого познакомился, – возразил Саблин, – так говорят, что после того сражения их десять человек осталось. Эти-то десять в орденах, а остальные? Да что Кубань? Возьми наши, августовские бои, полк едва ли не на половину уменьшился…

– Дурости много, – вздохнул Лешка, – новичков много. Это нам повезло – костяк полка остался, да еще с Дальнего Востока подкинули кадровых. Мы на фоне других хорошо смотрелись. И то… – Он надолго замолчал, разглядывая мигающий огонек коптилки, потом задумчиво произнес: – Что-то я в этом году арбузов мало ел. В прошлом у нас аэродром прямо на краю бахчи был. Бывало, прилетишь, мокрый, уставший, отойдешь на двадцать метров от стоянки, а там арбуз на арбузе. Выберешь покрупнее, хрясь его кулаком, сердцевинку-«барашка» съешь, и следующий… – Он блаженно зажмурился, вспоминая.

– Жаркое было лето. – Виктор машинально потер подстреленную тогда ногу. – Меня, помню, комполка за цветами послал…

– Тогда Вахтанг учудил, – не слушая никого, продолжал Лешка, – помнишь его? Мы в одной станице два дня сидели. Бензина не было. Так вот, он приперся в сельсовет и заявил, что набирает официанток и поварих для БАО. А потом стащил у Синицына халат и всем тем девкам, что устраиваться пришли, медосмотр устроил. В пустом амбаре. Хе-хе. А мы дырок в стене наколупали и смотрели. Правда, крапиву скосить не догадались. Хе-хе. Красивые в той станице девки…

– А эти языками чешут, и все про девок. А еще летчики, цвет и гордость Красной армии! – Шубин стоял в дверях и злорадно скалился. – Личный состав давно на обеде, а эти тута сидят, сочиняют. Как бабки на завалинке. Вольно! – он барским жестом вернул летчиков на места. – Я, пожалуй, с вами посижу. Кости старые погрею тута. Что-то я не слышу продолжения вашей содержательной беседы. – Командир по-хозяйски расселся, потеснив Саблина, задымил папиросой. – Рассказал бы, – усмехнулся он, – как эти же девки, стоило им правду узнать, Вахтанга коромыслами отлупцевали. Сломали тута ребро. Как этот донжуан недоделанный потом неделю не летал, и за это время сбили Васина, Исмаилова и Свеженцева…

Некоторое время все молчали. С улицы доносились обрывки голосов, чей-то смех. В землянку сунулся было Зайцев, но, увидев Шубина, испарился.

– Погода улучшается, – прервал тишину комполка, – а дивизия разведку требует. Саблин, возьми с собой кого… поопытней, слетай тута. Район тебе в штабе доведут. Обрати внимание на ж/д-станции, но близко не подходи. Погода дрянь, так что аккуратно. Ясно?

– Ясно, – проворчал Виктор. Покидать уютное тепло землянки не хотелось. – Возьму Рябченко, пусть потренируется в СМУ летать…

Лететь оказалось непросто. Низкие облака прижимали к земле, а туман местами так и не рассеялся, и тогда что вверху, что внизу проплывала одна лишь белая муть. За Днепром стало немного лучше, облака немного приподнялись, туман же остался лишь в балках и ориентировке почти не мешал. Впрочем, и разведывать было особо нечего. Пустые дороги с кое-где ползущими подводами. Одинокий паровоз, тянущий за собой целых семь вагонов. Разбитая бомбежкой станция с почерневшими стенами пакгаузов без крыш и заваленной набок водонапорной башней. Деревеньки со светлыми пятнами редких дымков и пустыми безлюдными улицами. Вторая станция встретила таким фейерверком огня, что пришлось спешно уносить ноги. Впрочем, Виктор успел рассмотреть стоящий под парами эшелон.

– Уходим! Маневрируй!

Недружелюбная станция скоро осталась позади, и под крылом вновь проплывали рощи и деревни.

– Слева! Смотри!

По дороге, только выбравшись из тени небольшой посадки, ехали два приземистых тягача. Задний тянул за собой укрытую маскировочной сетью пушку.

– Двадцать девятый, атакуем!

Прислуга шустро, как тараканы, сыпанула с кузова и бросилась врассыпную, пытаясь укрыться в придорожном бурьяне. Разрывы легли по обочине, накрыв какого-то неудачника, пыхнули на лафете орудия, проредив маскировку, и выкосили кустарник на противоположной обочине. Секунда, и серая полоса дороги, обсаженная деревьями, ушла под капот. Перегрузка вдавила в сиденье – истребитель лез вверх.

– Повторная атака!

Тягачи стояли. Над головным формировалось черное облако, сквозь него пробивались то ли искры, то ли языки пламени – Колька отстрелялся удачней. Виктор загнал в перекрестье прицела тушу второй машины. Снаряды вновь проредили кустарник, и он чуть двинул ручкой, опуская нос ниже, как самолет вдруг вздрогнул.

Понимая, что что-то случилось, но еще не осознавая, что именно, Виктор плавно потянул ручку, выходя из пикирования. Машина отозвалась вяло и с трудом, задрала нос тяжело, нехотя. Голые ветки деревьев, словно растопыренные, жадные пальцы, мелькнули совсем рядом с крыльями и исчезли позади, упустив добычу.

– У меня неисправность! Идем… – Истребитель снова вздрогнул, и неожиданно земля и небо поменялись местами, снова и снова, сливаясь и перемешиваясь в стремительном калейдоскопе. – Черт!

Он резко прибрал газ, и ревущий мотор стих, перешел на шепот. Отработал ручкой, парируя крутящий момент, вращение замедлилось, вскоре и вовсе остановилось. Самолет замер, нацелив нос на мелкую, поросшую бурьяном и низенькими, чахлыми деревцами балку, медленно теряя спасительные метры. Высоты оставалось метров сто – сто двадцать. Виктор плавно, боясь все испортить, подал сектор газа вперед. Машина вновь дрогнула, но уже не свалилась, а медленно, неохотно стала набирать скорость. Он осторожно потянул ручку на себя, и «лавочка», едва не сбрив винтом бурьян, скользнула над балкой, медленно-медленно потянула вверх.

– Уходим домой! – Рот высох, и слова давались с трудом. Только сейчас навалился страх, и тело, несмотря на жару кабины, покрылось холодной испариной. Было от чего. Предкрылков на истребителе больше не было. Не было и обшивки, примерно по метру на каждой из плоскостей. Сквозь дыры виднелась земля, и это зрелище порождало легкую оторопь. Машина буквально висела на ручке, постоянно норовя завалиться и рухнуть вниз.

Колька пристроился слева. Его истребитель подошел так близко, что казалось, будто он хочет поддержать командира своим крылом. Глаза у ведомого были дикие, перепуганные.

– Займи место! Смотри небо! – Самому Саблину было не до этого. Стоило чуть добавить газу, и истребитель начинало закручивать. Приберешь – и «лавочка» еле ползла над землей, на минимальной скорости, вися на ручке и словно мечтая воткнуться в землю. Полет превратился в борьбу с собственным самолетом. В борьбу за жизнь. Медленно, очень медленно проплывала внизу земля. Время тянулось так же медленно, тягуче, невыносимо.

Ближе к Днепру погода стала ухудшаться. Облака прижимались все ниже, по балкам и низинам показался туман. Туман был и над рекой – сизые клочья летели над холодной свинцовой водой, левый же берег белая мгла окутала, словно саваном. Дороги, деревни, балки – все скрылось в однообразной мути. Изредка из этого белого моря, словно острова, торчали верхушки деревьев, крыши домов. Потом справа, примерно в полукилометре от истребителей проплыл нарядный купол храма, увенчанный золоченым крестом.

– Дед! Дед, это Сирень! Дед, уходи на запасной! – раздался в наушниках шубинский голос, видимо, комполка ждал возвращения на КП. – Дед, аэродром закрыло!

– Я Дед, принял, – выплюнул Виктор. Мышцы уже сводило усталостью, во рту было сухо, и больше всего хотелось, чтобы все это поскорее кончилось. Уже как-нибудь. Он мельком глянул на карту, на показания топливомеров – в принципе бензина должно было хватить до запасного аэродрома. Вот только сил на этот перелет уже не оставалось. Мелькнула мысль прыгнуть с парашютом, но он прогнал ее как недостойную. Нужно было срочно определяться. Постоянная борьба с самолетом измотала похлеще воздушного боя.

– Двадцать девятый, уходи на запасной! – приказал он ведомому. – Я буду садиться здесь!

Колька несколько секунд медлил, потом покачал крыльями и, дав газу, исчез, словно испарился.

Из тумана проступили верхушки рощи, растущей возле аэродрома, потом показались два тополя. Эти тополя, высокие, серебристые, казались спасительными маяками в бескрайнем белом море. Они указывали курс на аэродром, на спасение.

– Посадку запрещаю, – прохрипел Шубин, – убьешься! Уходи на запасной!

Слева из белого небытия пыхнула красная – запрещающая искра ракеты, следом вторая, третья. «КП там, – догадался Виктор, – значит, если привязаться к тополям и роще, то летное поле должно быть где-то здесь».

– Уйти не могу! Сажусь!

Туман приблизился, едва не хватая за крылья. Под ним угадывалось что-то темное, жесткое, неприветливое, но разглядывать землю было некогда. После выпуска шасси самолет потяжелел и с неумолимой неспешностью потянул вниз. Виктору оставалось лишь молиться и изо всех сил тянуть ручку на себя, чтобы хоть как-то уберечь машину от немедленного падения.

Земля встретила удивительно мягко. Легко толкнула снизу, и самолет побежал, покатился, покачиваясь на ухабах. Мимо, метрах в двадцати, пронеслось светлое пятно, Виктор не сразу опознал стоящий на краю аэродрома сарайчик. Потом под колесами затрещал втаптываемый в землю бурьян, и истребитель, шипя тормозами, наконец-то остановился. Вокруг был пустырь – «лавочка» метров на двести выкатилась за пределы взлетной полосы.

Он механически, совершенно не думая, выключил мотор, перекрыл топливо и неловко вывалился из кабины на гладкую, холодную поверхность плоскости. Собрав остатки сил, спрыгнул на землю и улегся рядом с машиной, глядя в серое небо. Не хотелось ничего, ни есть, ни пить, ни курить. Лежать тоже не хотелось, но сил, чтобы подняться, уже не оставалось. На душе была полная опустошенность и апатия.

У «лавочки», заскрипев тормозами, остановился «Виллис», из него мячиком выскочил Шубин.

– Да какого?.. – с ходу заорал он. – Совсем охренел тута? Уже меня ни во что не ставишь? – Потом командир разглядел раздетые крылья и резко смолк. – Ни… себе! – присвистнул он. – Это чего тута? Ой-ё! Вить, ты сам-то как? Живой?

Виктор только кивнул в ответ.

– Это хорошо. – Шубин поглядел на сбегающийся к месту посадки аэродромный люд, по-акульи улыбнулся и весело заорал: – Чего ползем? Антилопистей, бойцы, антилопистей тута…

Собравшиеся у аварийной машины летчики и технари ходили вокруг, рассматривали, щупали, охали и цокали языками. Вспоминали подобные случаи, закончившиеся не столь удачно. Обсуждали причины, меры…

– Вот у Гнатюка такое же было, помнишь? – шумел Соломин, царапая ногтем дерево лонжерона. – Он только в зону зашел, пикирнул, и сразу обшивка посыпалась. Так и встрял.

– Гнатюк на «Яке» убился, – степенно отвечал Иванов, – а это «лавочка».

– Не вижу разницы, – грустно смеялся Лешка и снова лез смотреть и ковырять раздетые крылья.

Сразу вспомнился июньский случай, когда в полку на двух «Яках» обнаружилось отставание обшивки. Тогда все истребители были проверены, и дефектные надолго исчезли в недрах ПАРМа. Сейчас, похоже, грозило что-то похожее.

– Ну как такое может быть? – приставал Ильин к Щеглову. – Ведь приемка же есть? Как она принимает? Почему нам такое суют? Помню, в апреле партию из Саратова перегнали, так с них техсостав потом неделю не слазил. Дефектов тьма была.

Щеглов пытался отшучиваться, но на него наседали все сильнее…

– Ну, поймите же, – отбивался он, – в тылу ведь тоже не сахар. И рабочих опытных мало, и в цехах женщины с детьми работают, и другое… Много другого. Вот в первом квартале у нас было – на Саратовскую ТЭЦ топлива не завезли. Ведь его обычно по Волге баржами привозили, а тут Сталинград… и весь первый квартал перебои жуткие и с теплом и с электроэнергией. А план по самолетам ведь никто не отменял – фронту вынь да положь. Вот и изворачивались как могли. Те же бензобаки пришлось протектировать холодным способом вместо вулканизации. С сушкой и окраской хуже – без тепла как просушить? Вот тебе и нарушение технологии… Но ведь сделали же! Дали самолеты! В цехах каждый пятый больной, на аэродроме вообще больше половины механиков слегло. Но дали же!

Щеглов помолчал и виновато добавил:

– А потом началось! Обшивка на машинах отстает, коробится, баки текут, по заклепкам отпотевают. Несколько катастроф было, аварии. Летом «Яки» целыми полками на ремонт вставали – бригады выезжали, в войсках брак исправляли. А виноваты военпреды – сволочи продавшиеся. Ага! Помню, на заводе в столовую идти стыдно было – мальчишки из цехов голодными глазами провожали. Вот так вот…

Разговоры после этого как-то стихли. Но все истребители в полку проверили…

…Вечером он гулял с Таней. Бродили по роще, по оставшимся от пионерлагеря дорожкам, засыпанным белым песком. Мимо фундаментов сожженных строений и, словно на потеху, уцелевших гипсовых статуй пионеров. К вечеру распогодилось, туман исчез, и с ветвей срывались звонкие капли, наполняя прогулку шелестом и глухим стуком. Нагулявшись по остаткам лагеря, прогуливались вдоль низеньких, сваленных из кусков позеленевшего ракушечника межевых оград деревни. Прогулка, как и сам вечер, проходила тихо и спокойно.

– Кто-то дерево порисовал, – сказала вдруг Таня.

Они как раз проходили рядом с двумя тополями, и он тоже увидел, что левое дерево украшает свежевырезанная надпись: «Коля + Зина». Остального неизвестный изобразить не успел, тем не менее настойчивость резчика удивляла – надпись была вырезана глубоко и красовалась метрах в четырех над землей.

– Так это Рябченко, наверное. Вот паразит, – он усмехнулся. – Завтра надеру уши.

– Ну, нарисовал, – Таня пожала плечами, – глупость, конечно, но зачем наказывать?

– Надо! – Виктор подошел и потрогал кору дерева. Захотелось рассказать, как эти тополя, подобно маяку в штормящем море, указали ему спасение, показали дорогу на аэродром. Как только благодаря им он, пусть и с ошибкой, но сумел приземлиться. Не стал.

– Пойдем домой?

– Давай еще немного, – Таня мягко потянула за руку, – я целыми днями в этом штабе… дай хоть немного воздухом подышу. Ты, кстати, не заболел? Выглядишь уставшим и опять хромать начал.

– Не-е! – Он уселся на бревно, привалившись спиной к шершавой, неровной коре тополя. Сразу стало клонить в сон. Захотелось вернуться в тепло своей клетушки, в огороженный фанерой угол летного общежития. Маленький, два на три, слышимый насквозь, зато свой собственный. Прийти туда, забраться под теплое одеяло да залезть на Таню.

Она, еще не знающая о его планах, подсела рядом и затихла, изучая проступающие в разрыве облаков звезды. Темнело все сильнее. Роща обратилась большой серой горой, деревня исчезла в серой тени, лишь беленые стены хат все еще выделялись в ночи.

– Звезда упала! – засмеялась вдруг Таня. – Загадала! Загадала! – Она улыбнулась и неожиданно спросила: – Витя, а у тебя есть мечта?

– Мечта? – Задремавший Саблин на несколько секунд подвис. – Мечта… Сложно с мечтой, – ответил он. – Тут выжить надо. До Победы дотянуть.

– Какой ты неромантичный, – девушка надула губы, – у всех есть мечта!

– У меня нет!

– Ну, скажи, – обиделась она, – неужели ты не мечтал быть со мною, получить Героя?

– Про мечту не скажу, – осторожно ответил Виктор, – но идейка одна имеется. Только не знаю, стоит оно того… Там ведь, если браться, размах ого-го, шапка падает. Там такие перспективы… как в сказках. Можно будет все поменять, все исправить! Вот только не знаю, что потом выйдет. Может, счастье всем, а может, весь мир в труху. А скорее всего, раздавят как таракана. Сотрут так, что ни следов, ни пыли не останется… А все останется, как и было…

– Витя, ты чего? – Таня забеспокоилась. – Ты сейчас с кем разговариваешь?

– А знаешь, что страшно? – хрипло добавил он. – Страшно, что не знаешь, как лучше! Не знаешь, как подступиться, с какого конца браться. А оно, будто червь, изнутри грызет, подтачивает, отравляет. Требует!

– Ви-ить!

– Страшно? – Он засмеялся. – Раз страшно, значит, пора домой!

– Дурак! Я так перепугалась…

– Пошли, а то я уже засыпать начал…

Из-за плохо тянущей трубы по землянке витал горьковатый дымок, смешиваясь с табачным смрадом, он висел в воздухе сизым туманом. По ногам рассевшихся по лавкам летчиков терлась эскадрильная кошка Дуська. Было сухо, тепло, спокойно. В углу расселся Зайцев, пытаясь настроить, терзал струны невесть где раздобытой гитары. По столу шлепали истертые, замызганные карты – Ларин и Кот сошлись в дурака. Рябченко развалился у печки, вытянул ноги, пытаясь просушить угодивший в лужу унт. Улитка с Самойловым сошлись в шахматы, собрав вокруг ос-тальных.

Виктор устроился на самом козырном месте и при тусклом свете окошка перелистывал свою уже порядком потертую и засаленную тетрадь. Остановился на страничке с числом «1955» и печально вздохнул. На этой страничке, кроме четырех цифр, не было ничего. Сколько он ни терзал память, сколько ни страдал, пытаясь выдавить хоть что-то, но не выходило. Это угнетало. И ведь не сказать, что он раньше прогуливал уроки и плохо учился в школе. Просто не помнил, и все…

Его отвлекли азартные вопли картежников.

– С вальтов, вальтов заходи, – пряча в разросшихся усах улыбку, подзуживал Славка.

– Ось тебе вальты! – Сергей шлепал по столу червовой девяткой. – Ось тебе ще!

– А я вот так!

– Накося выкуси!

Зайцев закончил возиться с колками, ударил по струнам и тут же заиграл что-то красивое, печальное.

– Тише там! – Виктор с неудовольствием оторвался от тетради. – Расшумелись. Дай-ка. – Он убрал записи в планшетку, забрал у ведомого гитару, звякнул по струнам. Пальцы действовали неуклюже, но действовали, получилась вполне осмысленная мелодия. Захотелось вдруг спеть. Спеть свое, родное… Победно оглядев свое воинство, Виктор прокашлялся:

– Сейчас я вам исполню. Вы такого и не слышали.

Он ударил по струнам и запел. Запел, стараясь изо всех сил. Получилось! Его летчики слушали, округлив глаза, и никто не смеялся, никто не критиковал. Это… это был успех!

Белый снег. Серый лед. На растрескавшейся земле.

Одеялом лоскутным на ней. Город в дорожной петле.

Ларин не выдержал первым. Он закашлялся, заперхал, затряс плечами. Лицо его сделалось красным, на глазах выступили слезы.

– Командир, – застонал он, – командир, не надо. Ну, пожалуйста. Ты уж извини, но это… – Он согнулся, пряча лицо и беззвучно вздрагивая.

– Я учора Дуське на хвост наступыв, – мрачно добавил Кот, – вона так же орала…

– Дурни, – обиделся Виктор, – ни хрена вы не понимаете…

– Мабуть так! – Сергей, нимало не смущаясь, заглянул в карты Ларину.

– Хрен с вами. – Саблин бросил гитару и, злобно сопя, полез за папиросами.

Некоторое время в землянке было тихо, потом Кот с довольным клекотом швырнул на стол последнюю карту.

– Як я тэбэ, а? Хе-хе-хе. Казав же: «Нэ сидай грать с бацькой!»

Славка нахохлился.

– Нечестно, ты жульничал!

– А ты мене поймав? – торжествовал Кот. – Давай, як уговаривались.

Славка обиженно поджал губы и полез под стол. Раздалось жалкое блеяние.

В землянку, внеся с собой запах ветра и сырости, ввалился Соломин.

– Узнаю красу и гордость ВВС, – засмеялся он с ходу. – Нашу третью примерную эскадрилью видно сразу. Всегда дисциплинированы, всегда в учении. Отличники боевой и политической подготовки. Сульфидин у нашего коновала вы сперли?

– Куда нам до второй, – огрызнулся Саблин, – это не твои ли орлы писаршу из БАО обесчестили всем коллективом?

В землянке засмеялись. Рекомая писарша была страшной, и на танцах ее никто никогда не приглашал.

– Ладно, – Лешка стер улыбку. – Вы тут долго сидеть собрались? Или адъютант ваш мух не ловит совсем? Мы через десять минут летим…

…– Ольха, Ольха, ответь Деду! Ольха, ответь Деду!

Радио молчало, лишь потрескивали в эфире разряды да периодически доносились короткие, лающие команды на немецком.

– Ольха, ответь Деду!

Вылет по тревоге оказался вылетом в никуда. Шестерка истребителей прибыла в требуемый квадрат, а вот что делать дальше, Виктор не имел ни малейшего представления. Станция наведения молчала, и оставалось только ходить по кругу, тем более что никаких указаний не поступало.

– Сирень, я Дед! Сирень, ответь Деду!

Не добившись успеха с дивизионной станцией наведения, он запросил полк. Эффект оказался аналогичным. Если в полку его услыхали, то услышать ответ не удавалось – далеко.

На западе поблескивал темными свинцовыми водами Днепр. Оттуда, загромождая небо, тяжелой стеной ползли осенние облака. Эти облака не нравились – могучие, плотные, они могли замаскировать приближение вражеских машин, заставляли нервничать.

– Двадцать второй, набери еще метров двести.

– Я двадцать второй, принял.

По левому крылу проплыла наполовину сожженная деревня, серая петля дороги, по которой ползли букашки машин, необработанное пшеничное поле с черной блямбой-пятном посередине – следом падения самолета. Наша территория, отсюда до линии фронта километров десять. Зачем приказали лететь в этот квадрат? Уж если бы нужно было перехватить бомбардировщики, то это стоило делать иначе – встреть их заранее, по другую сторону линии фронта, да и наряд усилить…

– Дед, «мессы», «мессы»! – испуганный вопль Славки прозвучал как гром среди ясного неба. Впрочем, было от чего – из-за светло-серого облака, словно зерна из дырявого мешка, сыпались вражеские истребители. Их было много, они выныривали друг за другом и всем своим кагалом кинулись на верхнюю, ларинскую пару.

– Двадцать второй, – скомандовал Виктор, – отходи под нас.

Немцы охотно отпустили Ларина и дружно набросились на четверку Саблина. Их было много, машин девять-десять.

– Кот, слева заходят. Отбиваю. Славка, греби высоту!

– Не могу, – почти простонал Ларин, – четверо зажали.

– Тяни к нам! Ольха, я Дед! В квадрате веду бой с худыми. Прошу помощи! Ольха!

Впереди выскочила пара «мессеров». Их тонкие, украшенные свастикой хвосты были недалеко – метрах в трехстах, они удалялись медленно, неспешно, вызывая естественное желание довернуть и, поливая огнем, догнать и сбить. Прием был старый.

– Кеша, сзади сверху еще двое. Разворот! Кот, смотри хвост.

Атаковавшие «мессера» проскочили и шустро потянули вверх, чтобы над самым облаком развернуться и атаковать снова. Численное превосходство и большая высота позволяли им быстрей занять выгодную позицию, быстрей реализовывать все свои преимущества.

– Ольха, я Дед! Прошу помощи…

Справа из-за облаков вывалилась девятка «Хейнкелей», затем еще одна, еще и еще.

– Дед, атака.

Черные кресты мелькнули на фоне облаков, перегрузки сдавили грудь, и завертелась карусель воздушного боя. Истребители носились друг за другом, ревели моторы, стучали пушки, перечеркивая небо белесыми линиями трассеров.

– Я Дед, пробую набрать высоту!

Вторая девятка «Хейнкелей» уже разворачивалась, отбомбившись. Деревеньку, служившую им целью, заволокло пылью, скрыв, словно стерев ее с лица Земли. Третья и четвертая девятки были на подходе – их серые, грозные силуэты росли, увеличиваясь в размерах, вот только атаковать их пока не получалось. Две четверки «мессеров», прочно захватив высоту, держали инициативу, заставляли обороняться.

– Славка, на тебя валятся. Кот, отбей.

Пара «мессеров», блеснув на солнце остеклением кабин, потянула вверх. Но следом сразу же кинулась другая, потом еще.

– Дед, на тебя заходят, смотри, – пропыхтел Ларин. – Камыш, прикрой.

Резкий маневр размазал потроха по бронеспинке, закрыл свет под шторами век. Мигнули тающие на фоне земли белесые трассеры, и черные кресты устремились вверх, а оттуда уже разгонялась новая пара.

– Кеша, уходим вниз. Переворот.

За покрытым мелкими, противными царапинами плексигласом выплыла серая, покрытая паутинками троп земля, пятно сожженного хуторка, низкое, мелкое облако. Все это ушло под капот и вновь придавило перегрузкой. В кабине было адово пекло, пот стекал по лицу, заливал глаза, но вытереть было некогда. Сверху, со стороны солнца, начинала свое падение еще одна пара «мессеров»…

– Кот, отбей!

Попытка набрать высоту чуть в стороне кончилась неудачей. Немцы, разумеется, заметили карабкающуюся вверх пару и своевременно пресекли. Им-то удобно – знай себе пикируй да лезь обратно. Выходить из пике – это тоже, конечно, не фонтан, но все же легче, чем уворачиваться от таких смертельных качелей.

Две «лавочки» прошмыгнули навстречу по левому крылу, задрав носы, встретили атакующих огнем. «Мессера» отвернули, но вверху, расплываясь на фоне грязно-синего осеннего неба, переворачивалась еще одна пара. Третья девятка сбросила бомбы и начинала неторопливый разворот. Сопровождавшее их звено «мессеров» с ходу кинулось в бой, неожиданной атакой едва не завалив Ларина. Стало совсем тоскливо.

– Камыш подбит! – В голосе Славки отчетливо звучала паника. – Черт! Черт!

– Отходите! Прикрывай его!

За «лавочкой» Камошни тянулся густой дымный хвост. Они со Славкой отвернули на восток, а следом голодными пираньями кинулись немецкие истребители.

– Дед, вы как? – голос Соломина раздался резко и неожиданно. – Мы подошли, будем бить бомберов.

– Давай, – прохрипел Саблин, – лупите четвертую девятку! Мы истребителей пока держим. Верней, они нас! Смотри, там, над «Хейнкелями», еще пара шастала.

– Разберемся, – легкомысленно бросил Лешка. – Я одиннадцатый, атакуем…

Снова пронеслась пара «мессеров», другую, заходящую на Кота, удалось отогнать огнем пушек. Сереге уже досталось – его «лавочка» оставляла белесый след вытекающего бензина.

– Зажгли! – торжествующий рев Соломина больно ударил по ушам. – Горит с-сука!

«Мессера», до этого непрестанно клевавшие группу Саблина, вдруг «засуетились», четверо из них повернули на север, к бомбардировщикам. Силы сравнялись.

– Отходим! Смотрим! Леша, звено к тебе ушло. Мы попробуем набрать высоту. Славка, ты как?

– У Мишки мотор стал! – Ларин трещал скороговоркой. – Прыгнул! Меня двое зажали. Остальные куда-то к вам ушли.

– Черт! Тебя не вижу. Если недалеко, пробуй под нас уйти, поможем. – Виктор зло сдавил ручку. Бой протекал неудачно, все сильнее смахивая на разгром.

– Принял!

Стороной пронеслась пара «мессеров», но они тоже устремились на север, туда, где Славкина эскадрилья трепала вражеские бомбардировщики.

– Готов второй! – радуясь победе, звонко закричал Парфенов, командир звена из второй, и тут же озадаченно зачастил: – Одиннадцатый, четверка подходит! Командир…

Соломин ему не ответил. Бой второй эскадрильи проходил далеко – видно было, как носятся маленькие, похожие на букашек самолеты, но разобрать, кто есть кто в этой каше, не получалось. Зато нашелся Ларин – его «лавочка» промелькнула слева ниже, на фоне расползающегося облака.

– Кот, помоги двадцать второму, я прикрою. Кеша, держись!

Увидав заходящие в атаку «лавочки», «мессеры» бросили Славку и удрали. Верхняя четверка тоже что-то подрастеряла воинственный пыл. Они кружили немного в стороне и примерно на километр выше, похожие на стервятников, готовых в любой момент спикировать на добычу, однако атаковать не спешили.

– Двадцать второй, тридцать первый, набирайте высоту! Одиннадцатый, как вы?

Буквально через несколько секунд эфир разорвал панический крик Парфенова:

– Прыгай скорее, прыгай!

Словно подстегнутые этим воплем, «мессера» перевалились через крыло и устремились вниз.

– Кеша, крути! Принимаем в лоб! Быстрее, быстрее доворачивай…

Скользнули белесые огоньки трассеров, быстро тая вдали, стремительные тени прошмыгнули у правого крыла. Прошмыгнули и потянули на северо-запад, удаляясь.

– Набираем высоту, смотрим. – Продолжать бой не хотелось – маневрирование с предельными перегрузками полностью вымотало. С топливом было тоже не густо, но уходить было рано.

– Одиннадцатый, что у вас, – запросил Виктор, – как обстановка?

– Помогайте, – за Лешку ответил Парфенов. – «Мессера» зажимают.

– Принял. Кот, уходи домой. Двадцать шестой, пойдешь с двадцать вторым. Поворот триста! Идем с набором!

Но «мессера» снова драться не захотели. Они еще загодя повернули на запад и скоро растаяли среди редких, серых облаков. В небе стало как-то пусто, и лишь разбомбленная деревня, слабо курящаяся дымками пожаров, напоминала о прошедшем бое. Деревня и некомплект машин в шестерках – машин второй эскадрильи осталось только пять.

– Одиннадцатый, кого потеряли? – спросил Виктор.

Радио несколько секунд молчало, потом глухо, безжизненно ответил Парфенов:

– Лешку сбили. Сгорел…

Дым в землянке был таким плотным и густым, что казался осязаемым. Эскадрилья, дожидаясь комэска, нещадно курила. Настороженная, мрачно-взъерошенная, хмурая. Дождавшись, летчики сползлись из углов, окружили…

– Ну как? – жадно спросил Славка. – Какие новости?

Виктор швырнул шлемофон на стол, плюхнулся на лавку. Достал папиросы, но вонючий воздух землянки отбивал желание курить, саднило горло.

– Херовые новости, – буркнул он. – Звонили только что. По Коту нормально… уже ремонтируют, вечером прилетит. А вот Мишка… нету больше Камошни. Говорят, нашли, а он мертвый уже…

В землянке стало тихо. Рябченко стянул шлемофон, остальные и так были с непокрытыми головами.

– И по Соломину непонятно. Самолет нашли, а его нет. Ищут. Вот такие пироги с котятами…

В небольшую хатенку штаба набилось полковое руководство, и в тесном помещении стало не продохнуть. Сперва было просто тепло, потом душно, теперь и вовсе жарко. Стояли и, обливаясь потом, слушали начальство. Сидеть не хватило бы ни стульев, ни места.

– «Илы» будут работать здесь, – Марков тыкал карандашом в карту, – их прикроют «Яки» из шестьсот одиннадцатого, а наша задача – заблокировать аэродром вот здесь. Время блокирования – с десяти до десяти двадцати. Потом отход курсом сто двадцать, вот сюда, с тем, чтобы прикрыть штурмовики на отходе. Товарищ Саблин, это задача вашей эскадрильи.

Начштаба долго рассказывал задачи каждой эскадрильи, дважды перечислил частоты для связи, четко разложил все по полочкам, но и утомил всех.

– Вопросы? – спросил он в конце своего монолога. Это «вопросы» прозвучало как «аминь».

– Разрешите, товарищ майор! – Саблин дождался шубинского кивка и продолжил: – Я хотел бы узнать, как продвигаются поиски Соломина?

– Мы проверили ближайшие госпиталя, – ответил Марков, – проверили место падения, опросили свидетелей из местных. Его нигде нет. Полагаю, что искать дальше бессмысленно.

– Я уже знаю, что если меня собьют, то в полку не почешутся, – вскипел Саблин. – Отписали похоронку, внесли в приказ, и все! Помер Максим, да и хер с ним?

– Да как вы… – Лысина у Маркова побагровела.

– Разговорчики! – прикрикнул Шубин и припечатал: – Саблин прав! Соломина будем искать и найдем!

Выходя из штаба, Виктор столкнулся с Ольгой. Последние три дня ее сильно изменили. Она словно выцвела, осунулась, постарела и стала похожа на призрак с серым лицом и красными выплаканными глазами.

– Про Лешу моего ничего не слышно? – с затаенной надеждой спросила она.

– Пока тихо, – вздохнул Виктор, – но мы найдем. Видимо, сидит где-то. Задержали до выяснения…

Она недоверчиво кивнула, и Виктор, избегая лишних вопросов и неизбежных слез, поспешил к своей машине…

…Аэродром был пуст. Не взлетали, взметая с полосы пыль, быстрые «мессера», не носился по стоянкам перепуганный технический люд. Не было ничего. Капониры, лоснящиеся черноземом, были пусты, никто не копошился у серых, дощатых лачуг, заменявших вспомогательные строения. Лишь эти капониры да разбитая до черноты взлетная полоса говорили, что это именно аэродром. И похоже, он был брошен.

– Внимание! Группе разворот, курс ноль. – Виктор заложил плавный вираж, снова пытаясь разглядеть замаскированные самолеты. Тщетно. Да и негде их здесь прятать – громадное, пустое поле да хилая, просматриваемая насквозь роща. На окраине аэродрома виднелись округлые окопы – некогда позиции МЗА, сейчас, по счастью, пустые. У бывшей стоянки валялись брошенные двухсотлитровые бочки, там же темнели обломки разбитого в хлам самолета…

– Внимание, курс сто двадцать! Уходим! – Шестерка «лавочек», прижимаясь к низким темным облакам, повернула на юго-восток. Бой сейчас проходил именно там, и жечь понапрасну бензин, блокируя пустой аэродром, явно не стоило.

Под крылом проплыла россыпь беленых стен да черных деревенских крыш. В самом центре деревни мелькнуло явно административное, кирпичное здание, показалась обсаженная деревьями дорога. Среди черной колеи выделился небольшой, с десяток подвод, обоз. Сверху хорошо было видно, как возничие серыми тараканами удирают подальше от дороги. К сожалению, для штурмовки было не время.

Слева, с северо-востока показалась пятерка «Илов». Они летели сами, без прикрытия, и невозмутимо ушли за хвост, курсом на запад. Потом, словно кого-то испугавшись, вдруг шарахнулись и кинулись к «лавочкам», пытаясь догнать. Пришлось разворачиваться им навстречу.

Снизу, от затянутой то ли туманом, то ли дымкой балки, вынырнули два «Фоккера». Кинулись за «Илами», но увидав заходящие в хвост «лавочки», резко передумали и свечкой ушли в облака. Словно и не было никого. Саблину осталось лишь огорченно шарить взглядом по небу да материть погоду. Низкая облачность и эта противная дымка резко снижали видимость, прятали вражескую авиацию, не давали совершить реванш.

С северо-востока показалась еще одна пятерка «Илов», на этот раз эскортируемая «Яками». Первая пятерка кинулась к ним, видимо признав «родню», и Виктор, подумав, повел свою группу следом. Из облаков вывалились две «фоки». Некоторое время летели параллельным курсом, но, доглядев подбирающуюся сзади пару Улитки, снова скрылись в облаках.

Тем временем показалась рыжая взлетная полоса, и «Илы» бросились в атаку. Разрывы зенитных снарядов выстроили в воздухе настоящую стену. Белые, рыжие дымки повисали в небе, словно гроздья винограда, страшно и красиво. Но «Илы» прорвались, и тут же на южной стоянке аэродрома что-то пыхнуло, разбрасывая вокруг яркие оранжевые искры, потом что-то зачадило у самой взлетки, почти без пламени, но с густым черным дымом, моментально заволокшим добрую треть полосы.

После второй атаки зенитный огонь ослаб, на стоянке же добавился еще один чадный костер. Дым скрывал стоящие на земле самолеты, мешал штурмовикам работать.

– Маленькие, маленькие, – затрещало радио густым басом, – я Беркут-2, сзади «Фоккеры». Отбейте.

– Я Дед! – Виктору надоело быть статистом в этом вылете. – Беру их. Восемнадцатый, работай, прикрою! «Яки», не мешайте!

Пара «Фоккеров» хотела подобраться к «Илам» на бреющем, маскируясь землей и непогодой. «Яки» пытались отбить атаку, но немцы на высокой скорости их проскочили и довольно опасно сблизились с замыкающим звеном штурмовиков. Но тут сзади снова оказалась пара Улитки. «Фоккеры» плавным набором потянули вверх, к облакам. Ведущий успел нырнуть в густую белую вату, ведомому не хватило половины секунды. Он уже почти долетел, как вдруг из его фюзеляжа пыхнул длинный оранжевый язык огня. Самолет скрылся в белой вате, но уже через несколько секунд вывалился, сопровождаемый густым дымным шлейфом. Шлейф устремился к земле, и вскоре поле за аэродромом украсилось костром горящей машины.

– Восемнадцатый, поздравляю!

– Я Беркут-2, подтверждаю падение. Красиво сработали.

«Илы» пошли еще на один заход. Уже, наверное, четверть аэродрома скрылась в дыму, зенитный огонь тоже ослаб. «Эрликоны» огрызались только из редкого, прозрачного кустарника за северной стоянкой, но огрызались отчаянно.

– Я Беркут-2, я подбит! – За головным «Илом» потянулся серый след. – Мотор разбит, не тянет.

Поврежденная машина проскочила над стоянкой и, отчаянно дымя, стала уходить на юго-восток. Но скорость падала, и «Ил» вскоре плюхнулся на землю, оставив в поле длинную борозду. Сверху хорошо было видно, как из кабины выскочили летчик со стрелком и бросились бежать в сторону небольшой рощицы, подальше от вражеского аэродрома. Штурмовики, ошеломленные потерей командира, сбились в кучу, растерялись.

– Я Беркут-11, прикрывайте. – Один из «Илов» вдруг выпустил шасси и стал заходить на посадку. – Давайте, черти, чего вы телитесь?

Штурмовики, уже отошедшие было от аэродрома, развернулись и вновь пошли в атаку. Мстить. Кустарник, прячущий зенитную батарею, выкосило так, будто некий великан прошел там с тяпкой. Стрельба с аэродрома сразу стихла, остался лишь дым, разгоняемый винтами самолетов.

Штурмовик уже катился по полю, фигурки, отчаянно размахивая руками, неслись ему навстречу. Остальные «Илы», отстрелявшись, собирали строй. Слева выскочила четверка «Фоккеров», они были пока еще далеко, но все равно задерживаться не стоило.

– Восемнадцатый, я Дед, прикрой. – Виктор заметил какое-то подозрительное шевеление на разгромленных позициях зенитчиков. – Атакую зенитки.

Земля ринулась навстречу, и белесые, яркие на темном фоне земли трассеры перечеркнули окоп, накрыли его клубочками разрывов. Вовремя. «Ил» уже развернулся и теперь, обратно по своим следам, разгонялся. Неторопливо, неуклюже. Он тяжело, по-вороньи оттолкнулся от земли, на секунду словно завис, раздумывая, лететь ему или вернуться, и, наконец, медленно стал набирать высоту. В задней кабине сидело двое. Они так тесно прижались, что казалось, будто стрелком там огромный толстяк. Из летной кабины торчал торс второго спасенного.

«Илы» дождались своего товарища, окружили его, словно прикрывая крыльями, и вся группа дружно полетела домой. Четверка «Фоккеров», маячившая на горизонте, в бой так и не всту-пила…

Соломина нашли через день, в простом, армейском госпитале, никакого отношения к авиации не имеющем. Нашел Виктор, после долгих поездок, поисков и расспросов. Лешку поместили в светлую солнечную палату. Чистенькие белые стены, веселые цветные занавески на окнах делали ее теплой, уютной. И тем страшнее казался лежащий на кровати человек с кроваво-черной маской вместо лица.

Побило его страшно. От левого уха осталась только дырка, две вместо носа, губ не было – сгорели. От старого Лешки были одни глаза.

– Очками прикрыл, – сказал он вместо приветствия. Голос у него тоже изменился – стал каким-то пискливо-хрипловатым, – зря, наверно.

Виктор подошел поближе, хотел пожать другу руку, но и они были обожжены. На левой отгорели пальцы: не хватало мизинца и безымянного.

– Леха, ты давай, держись. Подлатают медики, еще полетаем с тобой, – слова прозвучали фальшиво, и Виктор сам это понял.

– Отлетался я. – У Соломина в глазах блестели слезы.

– Хватит себя хоронить! Я вот так же, без кожи лежал, – соврал Виктор. – Зато сейчас все бабы мои!

Лешка оскалил зубы. Должно быть, это означало улыбку, а может, и нет. На черно-кровавой маске было не разобрать.

– Больно, – прохрипел он, – уже сил нет терпеть. Ты это… – Голос его становился все тише. – Ольге скажи, что я умер. Не надо ей такого. Скажи… как друга прошу…

Услышав Лешкины хрипы, в палату ворвалась медсестра, и Виктора бесцеремонно выставили за дверь.

А Ольге он все рассказал. Поначалу не хотел, но, глянув ей в глаза, не смог промолчать. Просто не простил бы себя, промолчав, убив у нее надежду…

В наушниках хрипело и трещало. Периодически сквозь шум помех доносились короткие, невнятные команды, перемежаемые отчаянной руганью. Где-то шел воздушный бой. Но это где-то скрывалось за серой дымкой, за частыми низкими облаками и могло быть где угодно. Далеко слева проплыл истерзанный артиллерией Никопольский плацдарм, остался позади Днепр, и теперь внизу пролегала оккупированная территория. Пока еще оккупированная.

– Смотри внимательно! – Ведомый и так активно вертел головой, но Виктор счел не лишним напомнить. Где-то поблизости находился один из вражеских аэродромов подскока, и зазевавшись, легко можно было превратиться из охотника в жертву. Справа показалась длинная тонкая линия узкоколейки. Десятка два секунд она словно летела рядом, выдерживая четкий параллельный курс, потом неожиданно вильнула и скрылась в тени рощи.

Начались охотничьи угодья. В этом районе проходили воздушные трассы нескольких немецких аэродромов, здесь и кормился сто двенадцатый истребительный. Дичь встречалась. Вчера, километров на тридцать южнее, отличился Щеглов. Парой они перехватили звено пикировщиков «Ю-87» и в результате короткого боя сумели завалить одного из «лаптежников». Сегодня на схожий результат надеялся Саблин.

Тучи застыли метрах на восьмистах. Застыли сплошным серо-белесым потолком, спрятав солнце, мешая обзору. Можно было подняться выше. Километрах на трех облачность прекращалась. Там светило яркое, совсем не зимнее солнце, а тучи походили на мягкий ковер невесомой белоснежной пены. Вот только охотиться там, вверху, было не на кого. Немецкие транспортники вблизи линии фронта предпочитали прятаться в облаках, остальная авиация в такую погоду если и летала, то под ними.

Но охотиться было не на кого, воздушная трасса вымерла. Не мелькали на горизонте быстрые «мессера», тяжелые туши транспортников и бомбардировщиков тоже обходили район стороной. Часы в кабине неумолимо тикали, отмечая время полета, бензин в баках таял, но так никто и не появился. По узкоколейке проехала дрезина, по дорогам ползли одинокие подводы, но настоящей, стоящей цели не попадалось.

– Курс сто сорок! Уходим!

Под крылом плыла плодородная украинская земля. Жирный чернозем полей, небольшие леса, густые голые рощи. Показалась ржавая водонапорная башня на краю деревни, за ней прямо на мосту через небольшую речушку обнаружилась небольшая, с десяток машин, автоколонна.

– Двадцать девятый, атакуем! Бью головную!

Однако среди тупорылых тентованных грузовиков отыскалась пара приземистых вездеходов с тонкими жалами «Эрликонов» в кузовах. Их расчеты увидели советские истребители издалека, заранее огрызнулись.

– Отходим! – Возникшая в небе, метрах в трехстах впереди дорожка из разрывов отбила желание штурмовать. Игра не стоила свеч. Провожаемые злорадным улюлюканьем зенитчиков, «лавочки» отвернули и полетели на юго-восток.

Впереди, чуть слева по курсу, показалась горящая деревня. Серый дым стелился над землей, и издалека казалось, будто это не дым, а туман. Колькина «лавочка» вдруг закачала крыльями, привлекая внимание, но Виктор уже и сам увидел, как далеко слева мелькнуло что-то темное, быстрое.

– Внимание, поворот!

Клочья облаков цеплялись за кабину. Под крылом пронеслась узкая, поросшая камышом речушка, показалась разбитая артиллерией роща – стволы деревьев светлели свежими расщепами. В центре рощи горело что-то яркое, пачкающее небо жирным чадом, привлекающее к себе внимание. Свежее. Тридцать секунд назад этого пожара не было.

– Коля, смотри!

Далеко слева, на фоне белесого дыма, вынырнули несколько точек. Небольшой горкой перескочив разгромленную рощу, они прижались к земле и растворились, слившись с фоном. Затем с глаз словно сорвали застилавшую пелену – Виктор увидел самолеты. Их было много – около десятка, и они кружили в карусели воздушного боя.

– Колька, за мной! – Саблин довернул, легонько потянул ручку на себя, и белая, мутная вата опутала самолет. Началась болтанка, неприятно отдаваясь в животе. Кабина сразу стала какой-то маленькой, тесной…

Через минуту он выскочил обратно. Бой был уже рядом – километрах в трех впереди и немного ниже. Немцы были выше – под самыми облаками – и оттуда клевали шестерку «Яков», прикрывавших «Илы». Клевали успешно. Буквально на глазах у Виктора два «мессера», проскочив запоздавшую с разворотом пару наших истребителей, ринулись вниз и через несколько секунд нагнали немного отставший от основного стоя штурмовик. Вооружение истребителя коротко пыхнуло огнем, и «Ил» вдруг задрал нос, потянул вверх, выплевывая из фюзеляжа оранжевый язык пламени. Потом, после короткой агонии, завалился на крыло и рухнул, оставив черный столб дыма.

– Атакуем!

Ручка газа отдана до упора. Мотор заревел, разгоняя истребитель до максималки, вгоняя его в легкую дрожь. Впереди и чуть ниже за оцарапанным плексигласом фонаря мигнули серые силуэты «мессеров», и Виктор сразу провалил свою машину ниже, стараясь уйти под хвост, остаться незамеченным. Получилось – фрицы неслись метрах в пятистах впереди, немного выше, вот только догнать их пока не получалось.

Слева по крылу выскочила еще одна пара немцев. Они словно материализовались из дымки, пронеслись на встречных курсах и тут же заложили лихой боевой разворот, надеясь зайти в хвост. Эти, потерявшие на развороте скорость, были пока не опасны. Внизу серо-черный фон земли перечеркнул белесый шлейф – «Як», паря простреленным радиатором, рухнул практически отвесно. Справа с пересекающегося курса показалась еще пара «Яков» – мелькнули короткие огоньки трасс, наши истребители пытались сорвать вражескую атаку, но не преуспели. «Мессера» буквально поднырнули под их огонь и кинулись к оставшимся без прикрытия «Илам». Висящих позади «лавочек» они, похоже, не видели.

– На выходе бьем! – зачастил Виктор. – Попробуем достать! Створки прикрой…

Но немцы не стали атаковать. Видимо, уже предупрежденные о хвосте, истребители плавно потянули вверх, к облакам. Ведомый подтянулся ближе к ведущему, и они стали забирать левее. Плавно, неторопливо, нагло. Расчет был прост – наперерез Виктору уже заходила еще одна пара вражин, а догоняемые немцы должны были сыграть роль приманки, подставить «лавочки» под удар своих коллег.

– Черт! – Виктор закусил губу. При разгоне расстояние удалось сократить метров до четырехсот, но в таком вот плавном наборе скорости сравнялись. Противник вроде и близко, однако для стрельбы далеко, а шансов догнать уже нет.

Поохотиться и завалить в сутолоке боя одного-двух «мессеров» не вышло. Тут уже самому бы уйти нестриженым. Решив напоследок хоть пугнуть, Виктор загнал тонкий силуэт головного «мессера» в перекрестие оранжевых линий прицела, вынес упреждение. Гашетка выжалась туго, ручка завибрировала, передавая пальцам дрожь плюющейся сталью машины. На таком расстоянии дымный след трассера расплывался, и поймать верное упреждение было сложно, но вроде бы снаряды легли за хвостом «мессера»… Он дал еще одну очередь, заранее кривясь и провожая тающие огоньки злым взглядом.

Попал. Коротко, почти незаметно пыхнуло на вражеском капоте белесым дымком разрыва и тут же истаяло. Несколько секунд ничего не происходило, потом винт вражеской машины вдруг замедлился, замелькал лопастями. Спустя пару секунд он снова заработал, превратился в туманный диск, но не вытянул. «Мессер», словно налетел на стену. Он стал быстро приближаться, увеличиваясь в размерах, винт его то еле вращался, то вновь исчезал в безумной скорости лопастей.

Вражеский ведомый дернулся было, видимо, собираясь прикрыть своего командира, но потом вдруг задрал нос и скрылся в пелене облаков. Словно в молоко провалился. Машина его командира так и летела курсом на юг, медленно снижаясь и потихоньку подваливаясь на левое крыло. Виктор сперва хотел добавить, но раздумал.

– Колька, приотстань! Если что, добьешь! И хвост смотри, тут ведомый рядом!

«Мессер» догнался быстро. Винт его уже еле вращался, за самолетом тянулся серый след вытекающего масла. Маслом Саблину немного заляпало плексиглас – решение пройти впритирку с немцем оказалось не самым лучшим. Зато вражина оказался матерым. Хвост из-за обилия «абщюсбалок» казался расписанным «под хохлому», на фюзеляже чернел сдвоенный командирский треугольник. Вот только кабина вражеского истребителя была изрядно заляпана красным. Левая сторона фонаря оказалась разворочена – зияло здоровущей дырой, а в кабине, ткнувшись лицом в стекло, лежал залитый кровью человек.

– Колька, смотри хвост, там еще пара нагоняет. – Рассматривать «мессер» Виктору резко расхотелось. – Они все за нами кинулись, вот скоты. Тянем от «Илов» подальше, а потом уходим в облака. Хрена им…

После удушающего жара кабины на земле было очень неприятно. Слабый, но холодный ветер буквально прилипал к застарелым ожогам, вымораживал лицо, заставлял болезненно щуриться. Щуриться в небо. Там под невысокой кромкой облаков, звеня моторами, носились два самолета. Четыре боевых вылета, запланированных полком на первую половину дня, прошли успешно. Настало время учебно-тренировочных полетов.

– Грамотно держится! – прокомментировал Славка, также буравя небо глазами. – Хорошего ведомого Гаджиев воспитал.

– Угум! – лишь кивнул Виктор.

Неподалеку, также вперившись в небо, застыла полковая молодежь. Иванов объяснял им перипетии маневров, размахивая руками и через слово матерясь. Когда самолеты пошли на посадку, он подошел к Виктору и спросил ехидно:

– Ну что, чемпион? Может, как-нибудь устроим показательный бой?

– Я лучше с немцами посоревнуюсь, так честнее, – дипломатично ответил Саблин. Он хотел сказать «мое кун-фу лучше твоего», но вовремя прикусил язык. По количеству сбитых он Ивана давно уже перещеголял, а вот ненароком проиграть и стать полковым посмешищем не хотелось.

– Боисси! – обрадовался Иванов. – Это правильно. Бойся папку, а то надерет. – Он хлопнул себя по бедрам и засмеялся. Он сегодня был какой-то странный: весь радостно возбужденный, резкий.

– Я слыхал, – сменил тему Ларин, – что в Натальевке рота связи стоит.

– Слыхал он, – пренебрежительно фыркнул Иван, – я там вчера был. Крокодилов уйма, но есть и достойные.

– Познакомишь? – Славка вытянулся, как легавая перед дичью.

– С тебя вино, – Иванов щелкнул пальцами, – бутылки две надо. Вить, ты как? С нами?

– Чего я там забыл? – усмехнулся Саблин. – Я, можно сказать, семейный. У меня не свербит…

– Ишь ты, – Иванов окинул его смешливым взглядом, – ты знаешь, что гвоздь, забитый в одну дырку, ржавеет? А вот если его вытаскивать и забивать снова, то нет. Мотай на ус, пока папка учит. – Он снова засмеялся. – Ладно, пойду я. Теперь смотрите, как я летаю, и завидуйте.

Летал Иван хорошо, красиво, ровно. Сеню Головенко – летавшего с ним пилота из крайнего пополнения – перегрузками, наверное, загонял до полусмерти. Они минут десять вертелись в учебном бою, потом перешли к отработке взаимодействия в паре.

– Что это? – Славка показал рукой в небо. – Ты видишь?

За ивановской «лавочкой» стали появляться клубочки белого дыма. Их становилось все больше, и летчик, повернув из «зоны» к аэродрому, стал планировать на посадку. Белые клубочки превратились уже в белую струю. Она тянулась за самолетом, как хвост, усиливаясь и вытягиваясь в длину.

– Мотор… – Виктор сжал кулак, так что захрустели пальцы. – Чего он не прыгает?

«Лавочка» опустила нос и, не долетев до полосы метров двести, ткнулась в землю. Подвывая мотором, к месту катастрофы рванула санитарная полуторка, следом побежали летчики, технари. С запозданием к самолету помчалась лошадь с закрепленной в телеге бочкой – аналог местной пожарной машины. Виктор не побежал. Он стоял и смотрел, приходя в себя от всей нелепости случившегося…

Глава 11

Южная зима показывала себя во всей красе. Погода была мерзкая: ветрено, сыро и промозгло. Порывистый восточный ветер гнал по небу низкие свинцовые тучи, срывая с них редкие капли дождя, посвистывал в голых ветках бурьяна. Издалека, со стороны Никополя, перебивая ветер, гулко грохотало. Но это была не гроза, это рычал бог войны, перемалывая землю, технику и людей. Этот гул за два военных года стал Саблину привычным фоном.

Он побродил по длинной овражине за стоянками, мимоходом пиная обильно встречающиеся консервные банки да всякий хлам. Хлама, в отличие от зайцев, оказалось много. За месяц сидения у «двух тополей» полк обжился, оброс всяческим неучтенным имуществом и даже обзавелся собственным кладбищем. Заодно изрядно загадил окрестности.

Зайцев в овраге искать не стоило – по всей вероятности, местная живность давно разбавила своими калориями скудный рацион бойцов БАО. Значит, нужно было идти дальше – за рощу, за утопшую в грязи дорогу и заросший бурьяном луг. Там темнело убранное и неразделанное подсолнечное поле. Там должен был быть заяц.

Виктор, срезая угол, вернулся на аэродром. Прошел мимо тополей, мимо низеньких, сваленных из кусков позеленевшего ракушечника межевых оград крайних домов. У кладбища непроизвольно притормозил, кося взглядом на свежие бурые холмики. За месяц могил здесь прибавилось – черные деревянные кресты разбавились зелеными фанерными пирамидками. Здесь лежали и его бойцы: погибшие еще в небе Камошня, разбившийся при посадке Молокин. Одна пирамидка высотой выделялась среди прочих. Под ней похоронили Иванова. Ходил слух, что его как Героя будут хоронить в ближайшем райцентре, на главной площади. Но благоразумие победило. Он вспомнил, что Ивану сегодня девять дней и, вздохнув, пошел дальше.

Снега, несмотря на декабрь, толком не было. Снегопады были редки, непродолжительны и в итоге лишь добавляли слякоти. Грязь липла на старенькие, надеваемые исключительно в непогоду кирзачи, превращая их в гири. Пришлось свернуть с дороги в бурьян. У рощи шел настороже, ежесекундно ожидая встречи с дичью. Потом минут пять ждал, пропуская маршевую колонну. Серые солдаты в таких же шинелях месили жижу дороги, по щиколотку проваливаясь в грязь. На авиационного старлея с дробовиком наперевес они смотрели с безразличным отупением.

Заяц поднялся метрах в десяти, прямо на вершине плоского, невысокого холма. Поднялся с шумом и треском, мелькнул серым задом меж коричневых стеблей подсолнуха и рухнул, скошенный дробью. «Зауэр» не подвел, зверек забил в агонии лапами, пачкая шкуру о сырую землю, упокоился лишь в сшитом из противогазных сумок ягдташе. Начало было положено.

Он исколесил поле вдоль и поперек, но больше никого не встретил и уныло повернул обратно. При нынешнем обилии зверья один заяц в качестве трофея смотрелся несолидно, не показывал в Викторе добытчика. Вновь идя мимо рощи, он сетовал на расплодившееся племя браконьеров – любителей зайчатины, обтирающих законный кус у настоящих (к каковым себя причислял) охотников.

Грохнуло резко и неожиданно. Грохнуло близко. Что-то быстрое, шелестящее, ослепительное пыхнуло сзади, настигая, и он не раздумывая, диким, рвущим жилы прыжком метнулся вбок. Не успел. Шелест накрыл его, и краем зрения Саблин успел увидеть, что его догоняет какая-то невероятная, удивительно красивая, светящаяся серебристым светом сеть. Виктор почти увернулся. Серебряная светящаяся паутина накрыла краем, сдавила, придушила, потащила в себя, а он не хотел. Он орал, упирался, полз, цепляясь несуществующими руками в несуществующий чернозем. Полз, стараясь вырваться, все равно куда, лишь бы подальше от этих серебряных объятий. Сил не было давно, да их и вообще не было, а он все полз на одних морально-волевых, ведь, кроме них, ничего и не осталось. Паутина пеленала, давила, гасила остатки сознания, и ее серебристое мерцание заменяло явь…

Паутина обратилась аркой. Странной, словно сотканной из серебряных звезд и окруженной черной, колючей тьмой. За ней, словно в экране телевизора, виднелась старая лесополоса, заросшая молодняком и заваленная ломаными ветками, край задискованного, усеянного перемолотыми стеблями подсолнечника. А вдалеке, на проселочной дороге стояла зеленая «Нива». Арка тянула к себе, словно магнитом, затягивала, словно пылесос песчинку, и Виктор почему-то знал, что стоит уступить этому притяжению – и все будет как раньше. Не будет войны, холода, друзей, Тани. Зато будет спокойно, сыто, размеренно, безопасно…

И рванулся от этого удушающего притяжения. Бросился прочь, преодолевая сдавившую тяжесть, что тянула назад, в далекое, спокойное будущее. И он вырвался. Затем его догнало и скрутило, но он снова освободился и бросился прямо в черноту. Серебряная паутина развернулась, догоняя, а он бежал, хотя уже давно не было ни ног, ни дороги. Ничего не было, лишь колючая тьма, тени и отставшая серебристая паутина. А потом не стало и ее, и он остался среди теней. Они плясали в бесконечном хороводе, играя бесчисленным множеством оттенков, переливаясь и превращаясь одна в другую, дрожа в мареве горячего воздуха. Тени были живые, они говорили что-то важное, настолько важное, что от этого знания зависело все. Воздух тоже был живой и осязаемый. На ощупь он казался мягким и податливым: его можно было слепить в комок, а тени, попадая в него, начинали вращаться так быстро, что исчезали, и начинался холод. Холод забирался под одеяло, под пропотевшее, вонючее белье, от него было не спрятаться, потому что вокруг была только чернота. Холод и тени сменялись как день и ночь, и мир состоял только из них…

Потом Виктор увидел потолок. Самый обычный, саманный потолок, черный от копоти, покрытый трещинами и большей частью скрытый во мраке. Он смотрел вверх, на то, как переплетаются тени на древней побелке, и вдруг вспомнил, что где-то это видел.

Комната была незнакомая – маленькая, темная, тесная, словно пенал. Остатки света едва пробивались сквозь грязное окно, оставляя помещение в таинстве полумрака, было прохладно, и пахло лекарствами. За стеной кто-то скреб ложкой по стенкам котелка, с улицы доносился оживленный разговор – материли какого-то Попова. Заглушая говоривших, проехал грузовик, и стало тихо, даже ложка перестала звенеть.

Виктор повернул голову – получилось с трудом. Впрочем, можно было и не поворачивать, вокруг не было никого, лишь на табуретке, стоящей у изголовья кровати, обнаружилась кружка с чем-то темным. Это оказалась заваренная малина, давно остывшая. Обычная эмалированная кружка показалась ему по весу трехпудовой гирей, он с большим трудом сумел ее поднять, а потом пил, чувствуя, как холодный настой, проваливаясь в желудок, тут же начинает растекаться по всем жилочкам организма. Сразу стало легче. Он сменил позу, сумев кое-как повернуться на бок, и стал смотреть, как гаснет в окне день.

Солнце зашло – комната погрузилась в темноту, а он так и лежал, глядя в одну точку – в окружающей черноте было все равно куда смотреть. С улицы доносились невнятные голоса – сперва обсуждали вечерний ужин, потом доказывали друг другу, что махорку стали выдавать дерьмовую, потом замолчали. Снова проехала машина – за окном мелькнули синие огни фар, где-то далеко забрехала собака, смолкла, и наступила оглушительная тишина.

– Та сыпь, не жлобься, – глухой простуженный голос проскрипел прямо за окном.

Виктор раздраженно пошевелился – лежать в тишине было куда приятнее, чем выслушивать сплетни двух скучающих санитаров. Но те больше не говорили, лишь еле слышно возились за окном, а ему чудилось, что в комнату заползает сизый запах махорки.

– К этому не ходил? – снова раздался голос простуженного. – Может, он уже холодный…

– Машка укол делала, – голос второго по-юношески ломался, – все нормально было.

– Машка в ляжку, – буркнул простуженный. – Это когда было? Часов пять прошло… Пойди погляди.

Второй что-то буркнул, и первый зло взорвался: – Ты мне еще поцыкай, сопля, – с улицы донесся звук затрещины, – слушай старших.

Второй забубнил что-то жалостливо-оправдательное, и первый сменил гнев на милость, они снова замолчали.

– А девка евонная придет сегодня? – снова послышался голос молодого. – Утром забегала.

– А тебе-то что? – хмыкнул простуженный.

Молодой вновь забубнил что-то неразборчивое, попытался увести разговор в сторону.

– Тебе-то что? – снова хмыкнул простуженный. – Не по сеньке шапка, – и он хрипло, каркающе засмеялся.

Потом они, как по команде, замолчали. Послышались легкие шаги, и санитары синхронно с кем-то поздоровались. Хлопнула входная дверь, и Виктор услышал, как на улице зло и тихо прохрипел простуженный.

– Я тебе говорил, олуху, проверь, – его слова заглушил звук новой затрещины…

Он попытался повернуть голову, увидеть, кто пришел, но вместо этого заснул. Теней больше не было, был нормальный здоровый сон.

Свет лампы делил потолок на две неровные части. Меньшая казалась удивительно белой, на ней виднелись все трещинки, впадинки, все неровности. Большая тонула в серой тьме. Он с большим трудом повернул голову и вдруг увидел Таню. Она сидела за крошечным столиком у двери, накинув на плечи белый халат, и в свете керосиновой лампы что-то читала. Неяркий свет вызвал боль в глазах, но он успел разглядеть, что на этом же столике щедро громоздились какие-то пузырьки, пакетики, поблескивал стеклом градусник. Виктор решил, что это неспроста.

Таня, видимо, заметила движение, механически повернулась в его сторону, увидев его открытые глаза, удивленно заморгала. Потом ее измученное лицо озарилось теплой улыбкой.

– Очнулся. – Она подошла к кровати и положила ему на лоб прохладную ладонь. Она сделала это машинально, совершенно не задумываясь, как будто делала это уже десятки раз. – Очнулся, – повторила Таня и, устало улыбнувшись, ласково провела рукой по его лицу. Выглядела она неважно: серая, осунувшаяся, с красными от недосыпа глазами. – Родненький, как же ты меня напугал…

– Пить, – прохрипел он. Жажда была сильнее раздумий. Горло словно ободрали наждаком, да и язык, казалось, распух и не желал помещаться во рту. Таня засуетилась и поднесла к губам кружку с малиновым настоем.

– Что случилось? – спросил он. После питья стало легче, и голос уже не напоминал несмазанный механизм.

– Как с охоты тебя привезли, так и лежишь. Четвертый день пошел, – вымученно улыбнулась она и вдруг, словно что-то вспомнив, вскочила и выбежала из комнаты. Не прошло и минуты, как девушка вернулась, но уже в сопровождении Синицына.

– О! Мы очнулись, – принялся брюзжать врач, осматривая Виктора, – ну-с, рассказывай! Как ты до жизни такой дошел?

– Да я и не помню ничего, – Виктор про паутину решил не рассказывать. – Помню, зайца взял, шел уже обратно, мимо рощи. Что-то взорвалось сзади – и все. Глаза открываю, а тут твоя рожа…

– Рожа, значит, – обиделся Синицын. – Я, значит, над ним три дню бьюсь, антибиотики импортные перевожу, а он мне: «Рожа».

– Да ладно тебе, Николаич. Я же любя.

– Любя… Отстраню как я тебя от полетов на пару лет. Тоже любя. Тут запру и буду болячки твои изучать. На диссертацию хватит с головой.

– А что не так с моими болячками? – насторожился Виктор.

– Все не так, – поморщился Синицын, – от тебя одна головная боль.

– Да ладно тебе, Николаич, – Саблин решил увести разговор в сторону, – вот признайся, что и в этот раз не вышло меня уморить.

– Ничего, ничего, посидишь пару недель на клизме, потом поглядим.

– Только клизму и знаешь. Николаич, ну согласись, что твой уровень – доить кур в колхозе. А ты меня взялся пользовать.

– Ну знаешь! – Врач затряс у него перед носом скрюченным пальцем, побагровел от злости. – Это уже хамство.

В дверь сунулась чья-то голова в белой медицинской косынке.

– Товарищ военврач, там, – кто-то позвал Синицына с соседней комнаты, – с Камариным, уже все готово.

– Ладно, – Синицын словно стал меньше в объеме, – я тебе… я через час буду, тогда договорим. Ты у меня клизмой не отделаешься. Поправляйся. – И быстро вышел.

Осталась Таня. Она снова уселась на табурет, погладила его по щеке.

– Напугал меня, – девушка снова улыбнулась и поправила ему одеяло, – чуть с ума не сошла. – Голос у нее почему-то дрожал. На лицо упала прядь волос, щекоча. Что-то мокрое разбилось о щеку.

– Все уже хорошо. – Свет больно резал глаза, и Виктор на ощупь отыскал ее ладонь, поднес к губам, целуя пальцы. От ее руки пахло краской и почему-то малиной. – Теперь все будет хорошо.

Болеть было неплохо. Собственно, от болезни, а точнее от трехдневного бреда, вызванного непонятно чем, не осталось и следа. Синицын едва не сошел с ума, обследуя своего пациента, пытаясь выявить причины столь странного недомогания и столь же необычного, скорого исцеления. Но не находил. Он ругался с Саблиным, брызгал слюной, грозился отправить пациента в Архангельское, на обследование, но все не решался. Оснований толком не было, зато было дивизионное и полковое начальство, которое почему-то нервировало наличие больных летчиков. В итоге Саблин лечился на дому. Полковой медпункт и без того был переполнен, а держать койко-место для внешне совершенно здорового пациента было глупо.

Он оказался предоставлен самому себе. Таня, занятая на службе, приходила лишь вечером, однополчане проведывали, но тоже вечерами. Оставалось перечитывать немногочисленные книги и размышлять. Здесь было где развернуться. Одна только странная светящаяся паутина едва не свела с ума. Что это было? Не ошибся ли он, тут оставшись, или это был горячечный бред? Два дня он сопоставлял события, даты, все, за что можно только зацепиться, но ничего толком не сходилось. Тогда он приказал себе про это не думать, забыть. Забыть как сон, как фантазию. Так было проще.

Виктор окончательно определился на третий, предпоследний день больничного. Во второй половине. Он тогда долго копался в своей тетради, перелистывал засаленные, исчерканные страницы, вчитывался в скупые строчки. Года-страницы были разные. Иные раздувались, переползая на соседние листы, но большинство белело двумя-тремя записями:

Год 1956:

– восстание в Венгрии (вроде летом, подавлено);

– Суэцкий кризис (Египет, Насер (получит Героя, потом предаст).

Год 1957:

– кубинская революция (Фидель Кастро, Че Гевара);

отставка Жукова (вроде как);

полет советского спутника. Белка и Стрелка? (Королев).

Это «Королев» было дописано карандашом. Виктор вспомнил про него позднее, в тот день, когда сбили Егорова. Почему-то в памяти всплыл создатель советских космических ракет, и он дописал о нем в тетрадь. Про Белку и Стрелку Саблин помнил только, что они были после первого спутника и перед Гагариным. Поэтому эта запись присутствовала и в 57-м, и в 58-м.

– Привет! – Дверь жалобно скрипнула, и в проем просунулся Ларин. Выглядел Вячеслав непривычно озабоченным.

– Тебя что, стучаться не учили? – Виктор закрыл тетрадь и недовольно оглядел визитера. – А если я не один?

– Тогда бы я тебе советы давал! – озабоченность со Славки моментально слетела, и он широко ухмыльнулся.

– Балаболка, – проворчал Саблин, сердиться на Славку было решительно невозможно. – Ну, докладай. Чего приперся?

– Тебя завтра выписывают?

– Размечтался! Даже если это и так, то я не признаюсь. Так что рассказывайте, вьюноша, о своих печалях. Я вам посочувствую.

– Ну тебя же выпишут? – настороженно спросил Слава. – Когда?

– Не знаю. – Виктор флегматично пожал плечами. – Ты же знаешь Синицына… с моим здоровьем я должен был умереть еще до рождения… Излагай.

– Шубин, мудак, сегодня на построении полчаса порол. Потом объявил, что сегодня у третьей эскадрильи будет приниматься зачет на знание материальной части истребителя. Комиссию назначил…

– Какой чудесный ход! – восхитился Виктор. – Макаренко отдыхает! Улитка за самолетами, а ты на эскадрилью, да? Растут люди! Это тебе не коров по взлетке гонять. Ну, так чего ты от меня хочешь?

Ларин угрюмо засопел.

– Голуба моя, – ласково пропел Саблин, – то, что тебя Шубин во все дыры сейчас сношает, я и так знаю. На этот случай умные люди используют вазелин, и я таки готов одолжить тебе баночку. Просто расслабься и получай удовольствие…

– Не смешно, – огрызнулся Ларин. – Ты мне скажи лучше, что с Рябченко делать? Сегодня летали шестеркой, с «Фоккерами» схлестнулись. А он, козел, бросил все, давай за одним немчиком гоняться. Гонял, пока не сбил. А на разборе я еще крайний остался. Шубин – собака бешеная и слушать не хочет…

– Растешь! Растешь! Уже за советом пришел. Глядишь, через полгода и сам думать начнешь. А все твой любимый Шубин, который собака бешеная! Заботится о тебе, учит, здоровье тратит! Сколько он с тобой возится? Полгода? Хе-хе, полгода, не вынимая… Я бы так не смог!

– Да хватит тебе! – взорвался Славка. – У меня голова сейчас взорвется, а тебе все хаханьки…

– Ну а как иначе? Ты сейчас как та стрекоза из басни, хе-хе. И это вовсе не хаханьки, а можно сказать, аванс в твой адрес. Потому что как только я вернусь в эскадрилью, то в тот же день Шубин будет сношать уже меня. За все косяки, которые ты успеешь натворить. Или если мне повезет, то Улитку. Это кто из нас раньше в полку появится…

Ларин обиженно поджал губы.

– Не дуйся, голуба. Шубина тоже можно понять, его тоже сношают. А уж как нашего комдива дерут! У-у-у. Тебя от такого давно бы порвало, как того хомяка.

– А как же сегодня-то быть? – спросил Славка.

– Ты прямо как маленький, – ответил Виктор. – Надо выполнять приказ! Берешь техописание и начинаешь гонять личный состав. И контролируешь, чтобы не спали над книжкой, а когда комиссия тебя вздрючит, а она тебя вздрючит, ты поймешь, что личный состав надо любить, как жену. Это значит, ежедневно и желательно пару раз за день. А с Колькой еще проще. Просто его надо постоянно бить по голове толстой палкой. Ему так доходит быстрее. Если палку жалко, то поставь ведомым к Острякову. Сразу шелковым станет…

Ларин опечалился.

– А ты думал, – засмеялся Саблин, – это тебе не шашкой в кабине махать, подолы девкам задирая. Через это все прошли, один ты у нас… одаренный. Ты лучше скажи мне, кто сегодня в БАО дежурный? Ромашев? Слушай, если увидишь, скажешь ему, чтобы в бане огонька поддали. Пойду, искупаюсь, а то эти таблетки уже в мясо впитались…

…За стеной гомонили соседи. Их голоса то взрывались смехом, то замолкали, и тогда было слышно, как где-то далеко лает собака. За окном темнело, и листы тетради становились серыми, а буквы на них тускнели и расплывались. Он листал годы-страницы, вспоминал прошедшее, думал. Потом накинул реглан, вышел на улицу. За домом стояла большая беленая печь для выпечки хлеба. Виктор выдрал из тетради первый лист, с годом «1945», безжалостно его скомкал и сунул в черный зев. Тусклый огонек стал быстро разгораться, освещая закопченные стены топки, пожирая бумагу, обращая прахом короткие строки. Годы улетали в печь один за другим, сгорая в пламени, обращая будущее невесомым пеплом.

– Что ты там палишь? – Таня подошла неслышно и, опершись на дерево, наблюдала, как он бросает в печь бумаги.

– Да… бумажки всякие. – Виктор даже вздрогнул от неожиданности и быстро кинул в печь обложку. – Письма старые… мои записки. Сегодня перебирал, нашел. Заметки старые, про тактику. Дневник. Несколько писем. Старье. Хлам.

– Мужикам бы отдал, на самокрутки. – Она подошла, приобняла, положив голову на плечо. Они вместе смотрели, как, слабея, гаснет в печи огонь и как рыжими змейками разбегаются по бумажному пеплу искры.

«Поверила», – подумал он. Было очень неприятно, что пришлось врать, и он поцеловал ее в макушку, крепко обнял. И не было сейчас человека ближе и роднее, чем она…

Заключение

…Виктор радовался жизни. Тому, что он наконец выписался из больницы, тому, что снова полетит. Радовался хорошей погоде. Легкий мороз сковал грязь ледком, а утреннее солнце еще не успело его растопить, но уже грело своими ласковыми лучами. Он шел на аэродром. Доложиться Шубину и принимать дела.

У дороги, пофыркивая мотором, стояла полуторка. В кузов красноармейцы грузили какие-то свертки, мешки, тюки. Водитель, совсем еще молодой боец в грязном промасленном танковом комбинезоне, привалившись к борту, курил, лениво наблюдая за погрузкой. Рядом, в новенькой шинели и с набитым вещмешком за плечами, стояла Оля.

– Прощайте, Витя, – увидев Саблина, она замахала рукой, – спасибо вам за все.

– Постой! Ты куда это? – удивился Виктор.

– Лешеньку переводят, – Оля широко улыбнулась, – в Подмосковье, в госпиталь. Будут лицо восстанавливать. Ну и я с ним. Там неподалеку моя мама живет, поможет. Так что все хорошо будет.

– А как же…

– Меня демобилизовали. – Она мягко коснулась живота и улыбнулась такой ослепительно-радостной улыбкой, что он все понял.

Красноармейцы закончили погрузку, и один из них помог ей сесть в кузов. Машина тронулась, обдав вонью выхлопа, стала разгоняться. Оля высунулась из кузова и замахала рукой.

– Лешке скажи, чтобы писал, – закричал Виктор, махая в ответ. – Или сама за него. Главное, не сдавайтесь, и у вас все будет хорошо…

…Шубин устроил командный пункт на свежем воздухе. Вообще-то землянку выбрали заранее, она выступала бугром метрах в полсотне, но комполка лезть под землю отчего-то не пожелал. КП продувался всеми ветрами насквозь, из укрытия имел только парусиновый тент, но командира это устраивало. Отсюда он орал на весь аэродром, а когда не орал, то сидел нахохлившись, ткнув голову в ворот зимнего комбинезона и далеко вытянув ноги в рыжих унтах. Было холодно, и комполка то и дело гонял ординарца за чаем. Увидев Саблина, он обрадовался, приветственно замахал рукой, указывая на табурет рядом, привычно крикнул:

– Денисюк, еще чаю!

Железная кружка жгла пальцы, горячий чай согревал изнутри. С таким подогревом КП показался довольно уютным.

– Поправился тута, – Шубин не спрашивал, а утверждал, – соизволил. Работы много, а ты на бабе отлеживаешься! Нехорошо, подводишь товарищей…

– А чего мне? Работа не волк, в лес не убежит. Зато выспался!

– Ишь, заговорил, – фыркнул комполка. – А теперь отработаешь! Два дня даю, чтобы набрал форму. Бери любую машину, летай сколько хочешь. Но чтобы без глупостей! А то был уже один…

– Щедрый аванс, – Виктор отставил горячую кружку, – а чего так? Что-то готовится? Случилось, а я не знаю?

– Пополнение прибыло! – Комполка ткнул пальцем Виктору за спину.

Там в новеньких, с иголочки шинелях застыли в строю семеро. В стороне грудились фанерные чемоданы и прохаживался полковой замполит, что-то проникновенно вещая и размахивая для убедительности рукой.

– Дмитрий Михайлович, это волюнтаризм! – возмутился Виктор. – Я вам чего, святой Нектарий, за спасибо работать? У нас еще два комэска есть! Где начальник ВСС, это его обязанность! Мне что, больше всех надо?

– Запел тута, соловей курский. – Шубин почему-то развеселился. – А я приказываю!

– А я рапорт напишу! На хрена оно мне надо? Есть моя, третья эскадрилья, ее и буду тянуть!

– А ты больше не комэск-три! – Шубин перестал улыбаться, но глаза смеялись.

– Тем более! – Виктор зло дернул плечом и отвернулся, показывая бессмысленность разговора. Такой подлянки от командира он не ожидал.

– Обиделись мы, – пропел Шубин, дурашливо топыря губу. – Ты старших слушай. Ты теперь не комэск. Ты теперь мой заместитель, вместо Иванова. Приказ сегодня будет, звездочки в этом месяце.

– Ого! – Брови Виктора удивленно взлетели вверх, в груди радостно екнуло. – Тогда… разрешите приступать!

– Вот! – Шубин победно улыбнулся. – Вот это правильно тута! Так и надо. – Он отставил кружку и потянулся за папиросой. – На третьей Улитка будет, – комполка говорил на выдохе, и слова словно вылетали из дыма. – Ларин, балбес, не тянет. Распустил, – протянул он недовольно. – Улиткой займись особо! У него перспектива тута. Он, если подучить, молодежи много чего передаст. На первую погляди. Туда комэска нового дали. Парень вроде неплохой, толковый тута, сильный, но у них потери большие были – новичков много. Ну и эти, само собой, – командир вновь показал на пополнение.

– Юнцы совсем, – Виктор снова взял кружку, – учить их и учить… пополнение…

– Да-а. – Шубин меланхолически жевал папиросу, и глаза его были похожи на зимнее небо, такие же серые и безжизненные. – Пополнение за пополнением. Приходят и приходят тута. Старых убивают, приходят новые. Их убивают, снова приходят. Сколько, Витя, лиц прошло… Я вот думаю иногда… там, в России, остались ли еще люди? Хватит нам сил победить?

– Хватит, – убежденно ответил Саблин, – и победить хватит, и отстроиться. Работы, конечно, много будет, но справимся!

Они замолчали, наблюдая, как по взлетке разгоняется одинокая «лавочка». Истребитель промчался, обдав ветром, оторвался и потянул вверх, быстро тая в небесной дали. Виктор проводил его взглядом. Он сидел, грея руки о горячую кружку и оттягивая неприятный момент, когда нужно будет встать и идти заниматься делами. А их впереди было много – закончить войну и строить новую, счастливую жизнь.

Content

Роман Юров
«Ла»-охотник. В небе Донбасса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Заключение