Б. А. Тураев

ДРЕВНИЙ ЕГИПЕТ

Введение

Один из наиболее замечательных памятников египетской письменности, приобретённый и разработанный нашим соотечественником, В. С. Голенищевым, влагает в уста князя финикийского города Библа следующие слова: «Амон устроил все земли, устроенные им, но землю Египетскую — раньше других. И искусство вышло из неё, и учение вышло из неё, чтобы дойти до места, где я пребываю». Этот князь конца XII в., указывавший тщательно египетскому путнику на свою независимость, открыто признаёт в эту эпоху политического упадка Египта его культурное и духовное первенство и свидетельствует о великой роли Нильской долины в истории цивилизации. В этом отношении классические писатели, возводившие к Египту и свою науку, и философию, и религию, считавшие его седалищем высшей премудрости, где учились их мудрецы и государственные деятели, не сказали ничего нового — они повторили то, что выразил финикийский царёк. И новая Европа, ещё не получив доступа к иероглифическим памятникам и жадно стремясь получить его, предвкушала вычитать в них разрешение волновавших её вопросов и новое откровение. Действительность как будто обманула это ожидание: вместо великих богословских и философских откровений оказались трескучие царские надписи, монотонные гимны богам, бесконечные и бесчисленные, притом бессмысленные магические формулы, эмпирические и весьма приблизительные научные выкладки, да сказки иногда довольно легкомысленного содержания. Разочарование было велико, особенно когда со стороны раздался лозунг «Babel und Bibel» и когда болезнь панвавилонизма грозила свести великую нильскую цивилизацию на одну из областей излучения азиатской двуречной. Но египтология выдержала это испытание. Новые находки и более тщательное изучение памятников ведут к реабилитации Египта, и великому народу берегов священной реки снова усвояется великая роль в создании нашей цивилизации. Действительно, какую бы сторону нашей жизни мы ни взяли, исследование её истории нас по большей части в конце концов приводит в Египет, который был отцом европейской государственности, европейского искусства, многих явлений нашей религиозной жизни и быта. Египет — родина архитектурных форм колонны, базилики; он же создал наши иконы и монашество, к его иллюстрированным папирусам приходится восходить, чтобы объяснить происхождение наших книг с рисунками, в нём следует искать исходный пункт распространения многих сюжетов и мотивов наших сказок. Росписи стен, выродившиеся в наши обои, флаги, выкидываемые на мачтах в праздники, весы на изображениях страшного суда, представления апокрифического характера о загробных чудовищах и вратах, различные средства народной медицины и многое иное, разнообразное и иногда неуловимое, может быть объяснено только как наследие великой культуры, накоплявшей и развивавшей своё духовное достояние в течение тысячелетий.

Географические условия, среди которых возникла и развилась эта цивилизация, представляют интересное взаимодействие африканского материка и двух океанов. Узкая вытянутая долина Нила окружена с трёх сторон пустынями; она как бы погребена между Сахарой и близкой к ней географически Аравией, что в связи с подтропическим положением должно было бы обусловить исключительно знойный климат. Но истоки Нила лежат на высоком обширном плоскогории экваториальной Африки, покрытом сетью больших озёр, где пары Индийского, отчасти и Атлантического океана, сгущаясь на прохладных лесистых и водных поверхностях, дают обильные периодические дожди на Абиссинском плоскогории и постоянные в области экватора. Последние питают могучий Белый Нил, первые, вместе с тающими снегами, переносят чрез Собат и Атбару с её притоками и бурный Голубой Нил огромные массы воды, дробящей гранитные скалы и несущей строительный материал, который отлагается в течение тысячелетий в Нильской долине. У Хартума воды эти смешиваются с Белым Нилом, который несёт в Египет огромное количество продуктов гниения растительных элементов из болот экваториальной Африки. Из соединения пластического материала, приносимого с абиссинских гор, с этими растительными частицами и получается тот ил, который создал Египет и даёт ему плодородие, в то время как масса воды, приносимая Белым Нилом, не даёт ему иссякнуть и растеряться в песках пустыни. Шесть порогов в Нубии и пять в верхнем течении Белого Нила являются важными регуляторами вод могучей реки — без них разливы были бы слишком быстры и кратковременны. И роль пустыни, как фактора географической среды, также должна быть отмечена. «Действуя большую часть года как гигантский огненный костёр, песчаная пустыня устанавливает летом грандиозную тягу вертикального воздушного столба, образуя над собою обширнейшую площадь низкого давления, куда устремляется со всех сторон воздух соседних районов атмосферы с высоким давлением (Средиземное море) и, в силу этого, летом же устанавливается господствующий ток на Египет со стороны Средиземного моря… а так как ветры северных румбов дуют в году приблизительно около 300 дней, то ими, главным образом северным ветром, и определяется характер местного климата; он отличается в общем умеренностью температуры, умеренною влажностью необыкновенно прозрачного воздуха, безоблачным, тёмно-синим небом. Только весной устанавливается в Сахаре постоянный ток с юга, и чрез это в Египте дует почти около двух месяцев, начиная с марта и по конец апреля, горячий южный и юго-восточный ветер, перемежаясь иногда северным и восточным. С этого же времени начинает, также с перерывами, тянуть знойный пыльный юго-западный хамсин. Воздух в это время бывает пресыщен электричеством, по всей вероятности, существенно влияющим на накопление озона и окисей азота в атмосфере, увлекаемых затем обильными росами в верхние слои почвы. Начиная с июня и до конца февраля снова дуют или чисто северные, или, вообще, ветры северных румбов. Летом, осенью и зимой всё время продолжается разлив Нила, который начинается с июля, достигает максимума в сентябре и медленно опадает в продолжение всей зимы, с тем, чтобы достигнуть самого низкого уровня в апреле, мае и июне. Благодаря особенно большим массам воды, заливающим во второй половине лета и осенью всю орошаемую площадь, в воздухе скопляется много паров, и они, при господствующих прохладных северных ветрах, легко сгущаются в туманы по вечерам… Они нисколько не вредят растениям, наоборот, обогащают их аммониакальными солями… Во время преобладания ветров пустыни или смены ветров северных румбов восточными и южными уничтожаются все вредные для здоровья людей и животных последствия пресыщения почвы влагой и истребляются все малярийные скопления… Жаркие ветры пустыни, способствуя усиленному испарению, при условии свойств нильской почвы, весьма богатой железом и алюминием, принимать, вследствие испарения, порозное состояние, служат косвенной причиной усиленной нитрификации почвы и её быстрейшего физического и химического выспевания. Господство северных ветров спасает также Египет от занесения песком, под которым он был бы бесследно схоронен, если бы господствующие ветры дули с пустыни. Наибольшая сила свежих, северных, умеренно-влажных ветров совпадает с максимальным периодом разлива и с частыми ночными туманами, чем широкая пелена воды защищается от чрезмерных потерь чрез испарение. Стоило бы только ветрам пустыни дуть с такой же силой и постоянством, и тогда даже могучий Нил не в силах был бы дать и половины той влаги, какую он доставляет в настоящее время. Если бы направление ветров не было идеально благоприятно, как оно есть в действительности, то Египет, как страна культуры, был бы немыслим… между тем едва ли многим приходит в голову, что своим торжеством Нил обязан именно той страшной пустыне, которая, казалось, готова поглотить его…» (Клинген. «Среди патриархов земледелия»). Роль ветров в жизни страны сознавалась и самими египтянами. Не говоря уже о постоянном пожелании «сладостного дуновения северного ветра» в сей жизни и будущей, мы находим у одного пророка, предвещавшего всякие беды: «южный ветер сблизится с северным, небо не будет с одним ветром».

Геологами уже написана история образования Нильской долины. Было время, когда её ещё не было, когда течение великой реки, встретив гранитные массы у Ассуана, пошло западнее по Ливийской пустыне, а морской залив доходил, вероятно, до Эсне. Чермное море образовалось только в начале четверичного периода и лишь к началу современного геологического периода Нил вступил в свою культурную роль. Климат в это время в Египте был тропический; леса, растения и животные жарких стран изобиловали, но и в доисторическое время, судя по первобытным рисункам и остаткам, в Египте ещё водились львы, жирафы, слоны, носороги, произрастали многие растения, свойственные ныне только странам верхнего Нила.

Возможно, что и первобытное население Египта было однородным на всём протяжении долины, что обитатели юга постепенно двигались к северу по мере образования египетской части долины. По исследованию антропологов, тип египтян весьма сложный и явился результатом взаимодействия различных рас, и в этом отношении они подобны другим культурным народам. На первобытный африканский слой, вероятно, кочевой отложился в глубокой древности так называемый хамитский, выселившийся из Аравии, где вместе с тамошним населением он составлял так называемых прасемитов. Эта хамитская группа народов включает в себя население северной Африки, ливийцев, берберов, затем нубийцев, сомлийпев, бишаринов и других, отличаясь от негров и племён языков банту. По языку она находится в несомненном родстве с семитической, но в более отдалённой степени, чем различные части семитической ветви — между собою. Равным образом и отдельные представители хамитического мира не обнаруживают этой степени близости, будучи расселены по более обширной территории, имея столь различные судьбы. Египтяне были единственным народом этого племени, создавшим мировую культуру и богатую литературу, которая к тому же на многие века отстоит от современных произведений народной словесности различных хамитских племён, изучаемых лингвистами и исследователями фольклора; у нас нет поэтому такого богатого материала для сравнительных исследований, какими мы располагаем при изучении семитического мира. Египетский язык, во всяком случае, обнаруживает наибольшую близость к семитическим и в грамматике, и в словаре, особенно в том, что корни состоят главным образом из трёх согласных, и гласные имеют лишь служебное значение для образования форм. И звуковой состав языка тот же. И близость эта увеличивается по мере того, как мы знакомимся с более древними стадиями развития языка, имевшего длинную и поучительную историю. Очевидно, Египет и потом продолжал питаться новыми переселениями с востока, усиливавшими в нём азиатско-семитический элемент. Это доказывается и другими сторонами культуры — религией и искусством: и там и здесь мы встречаем родственные черты с азиатской цивилизацией, развившейся в области двух великих рек. Египетское иероглифическое письмо, несомненно возникшее уже на африканской почве, также указывает на родство создавшего его народа с семитами, оно принимает в соображение только согласные звуки и те полугласные, которые так характерны для семитизма. На азиатские отношения указывают и находимые уже в древнейших гробницах зёрна пшеницы и ячменя, а также виноград и священные деревья — сикомора и персея; последние южноаравийского происхождения и, может быть, косвенно указывают на путь, по которому происходили отчасти переселения, тем более, что на противоположном берегу Африки, в Самадийской области, египтяне помещали страну Пунт, с которой они издревле поддерживали сношения и жителей которой изображали подобными себе, не всегда даже причисляя их к враждебным иностранцам. Здесь же помещали они так называемую «Страну Бога», обитающего в атмосфере благовонных деревьев, смолы которых воскуряются в храмах. И Библия помещает родоначальника египтян Мисраима в потомство Хама вместе с представителями Пунта — Путом и Нубии — Кушем.

Если везде человек является сыном своей почвы, то в Египте влияние географической среды на население и его культуру было особенно могущественным. Оно претворило все этнические элементы в одну цельную расу, стойкость которой вызывает удивление и которая до сих пор, несмотря на персидское, греческое, римское, византийское, арабское и турецкое владычество, сохраняет в большой чистоте свой физический тип и даже продолжает ассимилировать новых обитателей. Даже на животных распространяется эта ассимилирующая и претворяющая способность географических и климатических условий великой страны. Могущественны были их воздействия и на развитие культуры. Прежде всего они были школой государственности. Богатые дары Нила могут превратиться в величайшие бедствия, если к ним не приложить упорного и систематического труда. Нормальный уровень поднятия Нила — 16 футов; трёх футов нехватки достаточно для наступления голода, с другой стороны слишком быстрое, бурное и обильное половодье гибельно для людей и животных. Вода половодья должна быть регулируема каналами, резервуарами и шлюзами, поддерживаться на известной высоте сооружениями; для сношений между населёнными местами должны быть устроены плотины и сооружены суда. Всё это обусловило раннее развитие гидротехники, землемерного дела и наблюдения неба для календарных вычислений, определяющих время наступления и хода разлития реки. Ежемесячный пересмотр границ полей, заливаемых рекой, вызвал необходимость ведения точного измерения, записей, развитого чувства собственности, уважения к суду и закону. Всё это требовало дружного и согласного сотрудничества всего народа на всём протяжении от катаракта до устья, при условии всецелого подчинения сильной, располагающей безусловным авторитетом центральной власти. Египет стал родиной бюрократической абсолютной монархии, в которой личность государя была обожествлена и огромная часть народа состояла из крепостных.

Редкие контрасты природы и соприкосновение необычайно плодородной долины с бесплодной пустыней, быстрое чередование яркого света и тёмной ночи, смена ветров и периодов Нила наложили печать на религиозное мышление египтянина, развив в нём сначала космический, затем этический дуализм и сделав его особенно ревностным почитателем божества света, сначала чувственного, затем духовного. А когда он принял религию света Истинного, горы и пустыни, замыкающие его долину, сделались для него местом духовных подвигов и дали миру монашество, значение которого в культурной истории человечества ещё не поддаётся учёту. Необычайная сухость климата и почвы пустыни, особенно в Верхнем Египте, сохраняющая самые хрупкие предметы и подверженные тлению вещества, содействовала особому направлению представлений о загробной участи, обусловила заботу о сохранении тел и вызвала исключительное среди других религий развитие интереса и учения о потустороннем мире.

Не менее тесна была зависимость от внешних условий и египетского искусства. Исключительная художественная одарённость великой нации была поставлена в особенно благоприятные условия развития. «Чудная долина вдоль гор пустыни. Вид вдаль по плоскости, ограниченной извивающимися линиями песчаных холмов и скалистых плоскогорий. К этому прозрачность и красочность воздуха, приближающая к глазу даль и оставляющая ограничивающей линии её остроту. В ландшафте простейшие контрасты равнины и высот без переходов; размеры, в которых исчезает всё мелкое. Эта природа, довольная только грандиозным, не давала искусству ничего подобного бесконечному богатству Греции и Италии — никаких холмов, гор, лесов и морских заливов, замкнутых долин, которые могли получить своё настоящее увенчание храмом, замком, театром или стадием. На берегах Нила искусству были предоставлены лишь две возможности — подчинение или конкуренция. Египетское искусство избрало второе. Оно воздвигло колоссы, — и не только пирамиды, но и великие храмы и сооружения на террасах. Этим оно обязало себя масштабом, который оказывал влияние до самых малых форм» (L. Curtius). Для осуществления этой задачи были обильные средства: Египетским царям и художникам не было необходимости, подобно вавилонским, снаряжать отдалённые экспедиции за строительным материалом — всё было в изобилии у них в стране. Область первого порога доставляла прекрасный гранит, далее к северу, особенно у Сильсилэ — песчаник, ещё дальше — известняк, также добывавшийся у Мемфиса в копях Моккатама, в Турре, Аяне, Масаре. Алебастровые копи находились в Среднем Египте у Хатнуба, другие твёрдые породы — в Хаммамате между городом Контом и Чёрным морем. Соседний Синай изобиловал бирюзой, малахитом и медью, примыкающая с юга Нубия — золотом. Доставка тяжёлого материала облегчалась Нилом, по которому он мог сплавляться уже в отдалённое время, так как египтяне рано начали строить суда. Реки были главным средством сообщения, до такой степени, что в египетском языке «плыть по течению» и «против течения» значило путешествовать на север и на юг даже тогда, когда дело шло о сухопутном путешествии и притом за пределами долины. Весьма характерно и то обстоятельство, что египтяне, окружённые народами разнообразных цветов, стали весьма тщательно отмечать в искусстве расовые особенности, весьма удачно схватывали характерные признаки типов народов и впервые стали классифицировать расы по цвету кожи (система Блюменбаха). Любопытен и другой критерий, служивший у них для различения себя от соседних народов: в то время, как они питаются Нилом, вытекающим «из Преисподней» или из Океана, прочие народы получают воду из Нила, свергающегося с неба в виде дождя.

Придатком к Египту были многочисленные оазы (от египетского слова «уахет») Ливийской пустыни. Из них самый обширный и близкий к долине Нила, почти примыкающий к ней, — Фаюм, питаемый Бахр-Юсупом и заключающий в себе Меридово озеро, имел особое значение в эпоху Среднего царства и в поздние времена; у входа в него даже иногда были царские резиденции. На севере, у озёр, находящихся в подземном соединении с Нилом, лежит знаменитая Нитрия, производящая натр и сделавшаяся в христианское время местом монашеских подвигов; самый оаз назывался тогда Шиит (копты объясняли Шихит — «взвешивание сердца») — прототип греческого и нашего, ставшего нарицательным словом, «Скит». — Далее расположен ряд оазов — Кенем, или южный (ныне Эль-Харге), Джесджес, ныне Эль-Дахлэ, Амоюв (ныне Сивэ), Северный (ныне Эль-Бахарийэ) и др. Существование их объясняют большею частью огромным подземным резервуаром воды, питающим их озёра и источники. Историческое значение их заключалось, главным образом, в передаче египетской культуры ливийским племенам, в общении её с пунической и греческой (в Киренаике), особенно в религиозной сфере — достаточно вспомнить ту роль, какую имел оракул Амона в Сивэ и то влияние, каким он пользовался во всём древнем мире — это была до известной степени выдвинутая нейтральная почва египетской цивилизации, где встречались богомольцы и вопрошатели со всего тогдашнего мира, откуда и Карфаген получил своего Ваала-Хаммона с рогами овна, и Александр своё признание, как сына Амона и земного бога. Оазы были колонизованы египтянами и составили одно целое с их страной уже в Фиванский период их истории, что очевидно из характера их культурных остатков и их культа Амона.

Глава I

Религия

Начиная с Геродота, египтян называют самым «богочестивым» народом, и это верно, с точки зрения того значения, какое имела в их жизни религия и её предписания, перечисление которых «отец истории» и приводит в связи с этим наименованием. Но сама по себе египетская религия вызывала у современников не-египтян весьма различное отношение от благоговения и желания видеть в ней исходный пункт всех других религий до недоумения и иронии, особенно заметных у римлян, до отвращения, понятного в устах библейских пророков и законодателей. И в новой литературе эта отрасль египтоведения являлась долго пререкаемой: одни из учёных охотно признавали великие достижения египетской богословской мысли, другие видели в египетской религии лишь грубое африканское суеверие. В последнее время науке удалось встать на верный путь и разобраться в истории и характере египетской религии, но вопрос об её происхождении и первоначальных стадиях всё ещё остаётся неясным. Она — явление сложное, неоднородное и в пространстве, и во времени. Сложившись из местных культов, получив наслоения более высшего порядка, находясь в непрерывном историческом развитии и, в то же время, удерживая силу свойственного народу консерватизма свои пережитые стадии, особенно в массе населения, египетская религия должна быть рассматриваема и в географической, и в этнографической, и в исторической, и в бытовой перспективе, и при таких условиях будут объяснимы и те противоречия, какие в ней усматривались ещё древними наблюдателями. Промежуточное положение между Африкой и Азией, сложный состав населения, историческое развитие, влияние физических, государственных и бытовых условий — всё это создало те контрасты, которые, существуя во всех религиях, в египетской оказываются наиболее яркими. Действительно, фетишизм, анимизм, культ животных — явления общие в них; особенно в последнем, по определению Вейссенборна, проявляются проблески сознания первобытным человеком мировой души. «Тёмное» представление говорит человеку, что во всей природе, не исключая его самого, действует нечто, что он не в состоянии непосредственно чувствовать и воспринять, но может посредственно наблюдать и видеть в действии природы, и отрицательную сторону чего ежедневно осязательно являет ему смерть в самых разнообразных формах. Непреодолимое стремление побуждает его изнутри попытаться схватить и постигнуть это нечто, ибо он чувствует, что он должен к нему стать в известное отношение, это нечто и наполняет его и действует в нём. Относительно наиболее ясным и осязательным представляется ему оно, сверх других явлений природы, в мире животных, с которыми его связывает чувство общности жизненного начала, но которое, вместе с тем, вызывает удивление и ставит вопросы, обнаруживая поведение иное, чем у людей, и вызывая на внимательное наблюдение. Но первобытный не только египтянин, но и семит, не отличал строго животных от растений и неодушевлённых предметов; вся природа представлялась ему живой — и деревья, и камни, и даже обработанные предметы не только на заре его культуры, но и во время её расцвета считались носителями духа, получали имена и наделялись человеческими членами. Так, у них были фетиши в виде щита с перекрещивающимися стрелами или палицами, в виде столба с 4-мя перекладинами вверху, в виде меча или жезла, не говоря уже об обелисках, и священных предметах храмового или погребального употребления. Культ деревьев и животных, особенно распространённый в Африке, но далеко не чуждый и семитической Азии, в Египте не только удержался, но и рос во всё время их истории, и едва ли можно увидать какой-либо вид животного царства из встречавшихся в долине Нила, который не был бы предметом почитания в какой-либо её области. Не довольствуясь этим, народная фантазия и жреческое умозрение изобрели ещё фантастических животных, служивших впоследствии, в виде сложных фигур, для выражения различных идей высшего порядка. Так, птица с головой человека изображала воспарившую к небу разумную душу человека, сфинкс, представлявший соединение тела льва и головы человека, выражал соединение сил и мудрости в лице божества или царя и т. п. Но эти продукты умозрения резко отличаются от настоящих животных, для культа которых далеко не часто может быть подыскано удовлетворительное объяснение. Отдельные животные, деревья, фетиши были приурочены к тому или другому божеству, причём представления о последнем лишь в редких случаях могут быть приведены в связь со свойствами соответствующего животного и т. п. Если понятно, что высокопарящий могучий кобчик, сокол или фантастический феникс достаточно передают представление о боге солнца, что бык или овен выражают удовлетворительно идею плодородия хтонических божеств, что коровы уместны для сопоставления с богинями, то в целом ряде других случаев мы не можем привести и подобных объяснений. В настоящее время всё более и более находит себе последователей мнение, что африканский культ животных, найденных более высокой частью населения, переселившихся из Азии, был лишь механически сопоставлен с культом богов, принесённым этими пришельцами, равно как и фетиши и т. п. были распределены по отдельным божествам большей частью в связи с местами культов. Дело в том, что в египетской религии первоначально различались местные божества от общепочитаемых, но и впоследствии «городские боги» никогда не были забываемы. Каждое населённое место имело своего бога-покровителя, иногда нескольких богов или бога и его семью. Над всем этим возвышались почитавшиеся всеми египтянами божества солнца, месяца, неба, земли, Нила, растительной силы земли, наконец, божества смерти и усопших. Все эти божества имели в разных местностях различные имена и соединялись с различными представлениями. Так, божество солнца в Эдфу имело вид крылатого солнечного диска со страшной очковой змеей спереди; это был бог Гор, поражающий своих врагов — демонов мрака и бури; в Илиополе это был Атум в человеческом образе; в Иераконполе это был тоже Гор, но в виде кобчика; представлялся он и в виде жука-скарабея, нося с ним общее имя Хепра, напоминавшее египтянам однозвучное слово для понятия бытия. Бог мёртвых в Абидосе носит имя просто «Первый из Западных»; в Саккаре это был Сокар, представлявшийся в виде кобчика или мумии с головой этой птицы; в Фивах была корова богини Хатхор и змея богини «Любящий молчание», в Ираклеополе соответствующее божество именовалось Хершефи и т. п. Одновременно солнце, например, почиталось под своим общим именем Ра, месяц — Иах, Нил — Хапи и т. п. Рано началось отождествление космических божеств с местными и общими. Таким образом, первые иногда суживаются, вторые расширяются, причём менее жизнеспособные или поставленные в менее благоприятные политические условия остаются в тени и даже поглощаются более могучими. Сходные божества сливаются, сохраняя свои имена в виде вереницы сложных наименований, например: «Птах-Сокар-Осирис» или «Ра-Атум-Хепра-Гор» и т. п. Появляется представление об их тождестве, и отсюда недалеки и подступы к проблескам монотеизма. Развитие государственности и объединение страны под единой сильной властью фараона могущественно содействовало ходу этого процесса — на небо переносились земные условия: и там имеется свой «царь богов», окружённый сонмом небожителей, составляющих его двор; при нём штат сановников из тех же богов, семья и т. п. Он царит над всей вселенной, как фараон, ведёт войны, творит суд; утомившись, передаёт власть по наследству — ещё Манефон говорит о «династиях богов». Жрецы важнейших храмов уже рано привели эти представления в некоторую систему, сопоставив божества как местные, так и космические, как солнечные, так и земные, сгруппировав их в триады и эннеады, объединив их мифы и согласив представления. Наибольшей известностью и влиянием на другие попытки этого рода имела богословская система, выработанная в священном городе севера — Илиополе (др.-егип. Он). Здесь местный бог Атум был отождествлён с богом Солнца — Ра, который сам из себя произвёл пару богов: воздуха — Шу и влаги — Тефнут, которые родили следующую пару — бога земли Геба и богиню неба Нут, от которых произошли другие божества, но, главным образом, две пары — Осирис и Исида, Сетх и Нефтида. Эти девять богов составляли так называемую великую Эннеаду; другие были сгруппированы в две других, но имена их не перечисляются. Эннеада составляет по теории единое тело, отдельные члены его даже именуются частями тела или перстами верховного бога. Ра создал мир и был первым царём богов и людей; при нём состоит визирем премудрый Тот, бог месяца, а следовательно, меры и числа, грамоты, изобретатель иероглифического письма «владыка слова Божия», т. е. письменности и словесности, откровения, покровитель людей письменной трости — чиновников, писателей, учёных, книг, организатор культа. Его главным местом почитания был Ермополь (греки сопоставили его с Гермесом) в среднем Египте, где он представлялся в виде ибиса или павиана, или человека с головой ибиса. Жрецы соседнего великого храма — бога Птаха в Мемфисе не могли поступиться верховенством своего бога — первоначально хтонического и представляющегося в форме мумии, впоследствии получившего ещё значение покровителя ремёсел и искусств, ибо во владении его храма находились моккатамские каменоломни Турра, доставлявшие материал для пирамид, гробниц и статуй. Они учили, что из Птаха до создания мира излилось восемь других Птахов, сделавшихся создателями всего сущего. Два из них — Нун и Нунет — были божествами хаоса, родителями илиопольского Ра-Атума, третий, Птах, был «сердцем и языком» Эннеады, т. е. Гором и Тотом, разумом и словом, управляющими всеми вещами, всяким действием и движением. Таким образом, здешняя Эннеада составлена для конкуренции с илиопольской, причём сам верховный бог последней Ра-Атум произведён от неё и в неё включён и древний Гор, и бог Ермополя Тот, и все члены Эннеады объявлены тождественными с Птахом, а Мемфис местом, где происходили все главнейшие мифологические события. В других религиозных центрах делали проще — во главе Эннеады, заимствованной большей частью из Илиополя, ставили местное божество, отождествляя его с солнечным богом Ра-Атумом. Это божество, мужское или женское, считалось творцом и промыслителем мира, сохраняя и своё прежнее специальное значение, которое, однако, нередко терпело изменения. Так, в Саисе в Дельте местная богиня Нейт, первоначально богиня войны, изображалась в виде фетиша — щита с перекрещивающимися стрелами. Потом этот фетиш сделался её иероглифом и мало-помалу получил вид челнока при тканье, а богиня сопоставлена с ткацким искусством, но в высшем смысле — она соткала вселенную; наконец, она стала и богиней Неба, и богиней материи, из которой воссияло солнце — «она родила Ра первородно, когда ещё не было рождений». Бог Хнум, почитавшийся на Элефантине, в Бени Хасане и др. местностях под видом овна, был, по-видимому, первоначально одним из нильских богов, стал демиургом, создавшим людей из глины: в поздние эпохи он был предметом сложных богословских построений — это «дух Ра», предвечный, даже высший, чем Ра, расчленитель хаоса, разделитель стихий, создатель всего сущего, из него, отождествлённого с древним богом, почитаемым в Мендесе под видом овна и просто именуемым «Овен, владыка Мендеса», истекли четыре других овна — Ра в Элефантине, Шу — в Латополе, Осириса — в Инселисе, Геба — в Херурте. В греческой форме Кнеф — это совершенно пантеистическое божество особенно излюбленное гностиками. Исида, в классическое время бывшая только супругой Осириса и матерью Гора, приобретает мало-помалу значение как «великая волшебница», а в поздние эпохи — как великая Космическая богиня, и в неё вливаются другие богини. Хатхор, почитавшаяся, главным образом, в Дендере и в западной части Фив, большею частью под видом коровы, бывшей одним из символов неба, опирающаяся на четыре столба, вероятно, носила имя, близкое по созвучию значения с азиатскими богинями: Астартой, Истар, Аттар, но египтяне объяснили его, как «дом Гора» (Хат-Хор) и объявили супругой Гора Эдфуского и т. п. Но особенно сложна история представлений о самом Горе, который, по-видимому, соединил в себе несколько разнородных божеств. В архаический период это был верховный бог солнца, победитель врагов света и царя, отец и покровитель последнего; наряду с ним существует даже не включённый в великую илиопольскую Эннеаду Гор, сын Осириса и Исиды, богов хтонических, имеющий одной из своих форм «Гора младенца» — Харпехрота, греч., Гарпократа. Отождествление этих божеств произошло, вероятно, на почве мифов. Египетская мифология была богата, но до нас дошли лишь её случайные обрывки. Несомненно, вокруг каждого божества и в каждом религиозном центре существовал цикл священных показаний, но до нас уцелели только намёки на них в гимнах и мифических текстах, иногда, впрочем, сохранились и отдельные мифы.

Различны были космогонические представления египтян. Мы можем найти среди них и учение о мировом яйце, и о создании словом и просто звуком («он отверз уста среди молчания; он первый воскликнул, когда земля была безмолвна; крик его обошёл её»), о гончарном круге, на котором творец вылепил людей и т. п. В Илиополе учили, что бог Солнца поднялся из первобытного хаоса, отца всего сущего «Нун», в виде младенца вышел из цветка лотоса; потом он сам из себя или от своей собственной тени произвёл пару Шу и Тефнут, от которой естественным путём родились Геб и Нут, родившие остальных богов. Люди произошли из ока верховного бога, от творческой силы его слёз; он отверз очи свои и стал смотреть ими, тогда засиял свет для людей — светила являются глазами верховного божества. Бог Ра царствовал над созданной им вселенной, как фараон, но состарился, и люди стали непокорны, особенно когда премудрая Исида выпытала от него таинственное имя и тем приобрела над ним власть. Другая богиня — свирепая Хатхор истребила бы непокорное человечество, если бы Ра вовремя не остановил её, а сам не удалился на небо, предоставив царство по очереди происшедшим от него парам богов, пока престол не перешёл к Осирису и Исиде. Эта благодетельная пара заботилась о насаждении среди людей добрых нравов, порядка, культурной жизни, богопочитания; Осирис получил за это имя «Уннофр» (Онуфрий), что значит «Благой». Но ему завидовал его злой и сильный брат Сетх, который, пользуясь его отсутствием, захватил власть, а после его возвращения умертвил его. Исида нашла его разрубленное и раскиданное тело, оживила его, зачала от него сына Гора, которого родила и воспитывала в болотах, скрываясь от Сетха и охраняемая благожелательными божествами. Возмужав, Гор победил Сетха и судился с ним в Илиополе, где боги и премудрый Тот оправдали его и разделили между ним и Сетхом Египет, отдав последнему Верхний Египет, а ему Дельту. Сам Осирис не остался на земле, а сделался владыкой загробного мира, и сначала царь, а потом и всякий усопший, желавший получить вечное блаженство, должен был уподобиться ему, подвергнуться тем же погребальным обрядам, тому же бальзамированию и знать те же магические формулы, которые были применены к Осирису его погребателями — Анубисом и Тотом; всякий покойник к началу эпохи Среднего царства именовался «Осирис имярек». Представление об Осирисе одного порядка с семитическими и малоазиатскими о юном страждущем божестве живительной силы земли, выражающейся в растительности, особенно хлебных злаков. Один из гимнов в честь этого бога восклицает: «Ра сияет над телом твоим… и плачет над тобой… Выходит Нил из пота рук твоих… и божественное то, чем живут люди — деревья, травы, тростник, ячмень, пшеница, плодовые деревья. Если копают каналы или строят храмы, дома, влекут памятники, обрабатывают поля… всё это на тебе… Ты — отец и мать всех людей, они живы от твоего дыхания, они едят от плоти твоей. Предвечный имя твое». — Здесь Осирис выступает совершенно земным богом, но верховный бог Солнца приведён с ним в тесную связь — он плачет по нём и сияет над его телом; в другом тексте мы читаем, что «сияние лучей его покоится на нём», как бы «соединяя отца с сыном». И это было задачей египетского богословия, стремление к разрешению которой стоит в связи с монотеистическими порывами, для которых слияние бога света и бога хтонического было, конечно, трудной, но весьма важной проблемой, т. к. Ра был верховным богом, знаменем высших достижений, Осирис — наиболее популярный и дорогой бог народной религии. И египетское богословие пыталось даже иконографически объединить эти два центральных образа, представляя Ра в виде Осирисовой мумии с головой кобчика и диском солнца на ней и именуя его Ра — Гором горизонта — Атумом — Осирисом. Помощь отчасти оказало то обстоятельство, что и в мифе Ра, и в мифе Осириса есть элемент борьбы. Ра борется со змием Апопом, олицетворением мрака, который поджидает его в каждую ночь во время его путешествия в своей ладье по потустороннему миру; Осирис, в лице сына своего Гора, борется с Сетхом, олицетворением бури и непогоды; Гор, сын Осириса, смешивается с древним солнечным Гором и сопоставляется с самим Ра, да и Осирис иногда, особенно в позднее время, получает характер божества ночного солнца или месяца, сохраняя характер хтонического, не нильского божества. Борьба света с мраком, плодородия с неблагоприятными атмосферическими явлениями, смешавшись в представлениях народа, мало-помалу из космической стала превращаться в этическую. Ра и Осирис сделались олицетворением и носителями света нравственного, покровителями правды и вообще лучших сторон человеческой души; Апоп и Сетх, первоначально безразличные в этом отношении, установятся олицетворением злого начала, своего рода диаволами. Эта дуалистическая черта в египетской религии с достаточной определённостью проявляется уже в довольно позднее время, но этический элемент в ней заметен уже давно и находится в несомненной связи с религией Осириса, бога семейного и общественного уклада жизни, прообраза любящего супруга и первого, вкусившего неправедную смерть, как земнородный, сын бога земли, чтобы, как сын неба и солнца, снова вернуться к жизни и удостоить той же участи всех своих присных. Необычайно обильны и плодотворны были сделанные из этих представлений выводы, мягкость и нежность семейных отношений поражает и в искусстве, и в литературе — бесчисленные супружеские и семейные группы сидящих египтян, причём жена обнимает руку мужа или кладёт свою руку на его плечо; в надписях она наделяется хвалебными эпитетами; для путника, заброшенного на остров, благодетельный дух последнего не может найти лучшего утешения, чем уверение: «если у тебя сильно сокрушение сердца, то знай — ты обнимешь твоих детей и поцелуешь твою жену и увидишь твой дом — ведь это прекраснее всего на свете». Почтение к родителям было одной из главных добродетелей.

«Должен человек подражать тому, что совершил отец его», — говорит один вельможа, который хвалится и тем, что он «дал жить именам отцов своих, найдя их изгладившимися над входами (в гробницах)… как сын изрядный, увековечивающий имена своих предков». И в данном случае прообразом почтительного сына является Гор, борец за своего отца Осириса, ожививший его тем, что самоотверженно дал ему вкусить своё собственное, исторгнутое Сетхом и с трудом найденное око, которое с этих пор сделалось богословским термином для понятия жертвенных даров богам и приношений усопшим. Боги милостивы и правосудны, и во всей жизни и египтянина, и его народа, несмотря на все уклонения в первой и нестроения во второй, приходит неуклонное стремление к облегчению участи меньшего брата и к правде и справедливости. «Я творил то, что боги любят и люди хвалят»; «твори правду для владыки Правды» — наиболее частые изречения, свидетельствующие о связи египетской религии с нравственными требованиями; едва ли можно ставить народу глубочайшей древности упрёк в том, что он не возвысился до представления об абсолютной ценности правды и до чувства долга безотносительно к их внешней оценке и воздаянию за них в сей жизни в будущей. Среди беззакония власть имущих и неправосудия несчастный и обиженный взирает на первого царя земли — Ра и его визиря, премудрого и правосудного Тота и повторяет: «Правда пребывает вовек, она сходит с тем, кто её творит, в Некрополь; его положат во гробе и погребут, а имя его не изгладится на земле, и его будут помнить за доброе», — таково правило Слова Божия…; слово, вышедшее из уст самого Ра: «Говори правду, твори правду, ибо она — великое, она большее, она — пребывающее. Дурное дело не приводит к цели, мой же корабль достигнет берега. Нет друга у глухого к правде, нет радостного дня для корыстолюбца». Вельможа в своей гробнице не забывал напомнить, что он был «любим отцом, хвалим матерью, возлюблен братьями, давал хлеб голодному, одеяние нагому…; не говорил никогда сильному человеку ничего дурного ни про кого, ибо хотел, чтобы в себе было хорошо у великого бога», или, как говорит другой, правда, живший несколькими веками позже, вельможа: «Я не говорю никому неправды, ибо я знаю, что Бог среди людей, и я ощущаю его». Ещё позже высказывается один египтянин: «Я кормил людей в моём доме… я давал мои руки разбитым, чтобы дать им питание. Я не лгу и не говорю неправды… нет порока в деяниях моих. Сердце человека — это его бог; сердце моё довольно тем, что я делал; оно в теле моём; я бог». И в делах государственных действует тот же принцип, поскольку, конечно, его проводники оказываются на высоте положения. Царь, потомок Гора, бог на земле, полновластный владыка страны и народа, единый полноправный жрец всех богов, как своих присных, должен был быть богом не только по всемогущему, но и по мудрости, справедливости и милосердию, и это сознавалось лучшими фараонами, которые в своих надписях старались подчеркнуть, что они были провидением для народа. И глава египетской бюрократии, всеобъемлющий по своей деятельности визирь, должен был иметь пред собою образцом бога премудрости Тота, исполнявшего обязанности визиря Ра, когда тот царствовал над вселенной. «Должность визиря не из приятных», — говорит официальная инструкция, дававшаяся каждому, вновь назначаемому на эту должность, — «она не позволяет обращать внимание ни на князей, ни на сановников, не дозволяет делать рабов из кого-либо… Всякому должна быть оказана справедливость, ибо визирь у всех на виду — вода и ветер разглашают всё, что он делает… Богу ненавистно лицеприятие… Князя боятся, но уважение к нему бывает только тогда, если он творит правду, ибо если кто-либо часто действует страхом, то, по мнению людей, он не совсем прав, и о нём не скажут: “это — человек”. Но не только здесь на земле бог награждает за правду и добродетель — человека ждёт отчёт о жизни за гробом. Представление о загробном суде развилось не сразу и окончательно установилось только в эпохе Нового царства, но идея воздаяния за добрые и злые дела по смерти была известна уже в очень древнее время. Бог Ра и его Эннеада представлялись судьями, заседающими в особой зале, где взвешивалось на весах сердце покойного, потом в роли судьи выступал обыкновенно Осирис как бог преисподней. Первоначально цари, как его потомки, бывшие при жизни Горами, по смерти делались Осирисами и отходили к своему первообразу, сливаясь с ним, хотя ещё более древняя стадия представлений указывает здесь на Ра, как на первообраз, к которому отходит умерший земной владыка. Над телом царя должны быть совершены те же обряды и церемонии, которые некогда были совершены над Осирисом; они возвращали ему жизнь и превращали его в «дух совершенный», переселяли его в вечные обители, причём, заупокойные дары и жертвы считались необходимыми для продолжения этой жизни и для предотвращения вторичной смерти. Здесь мы уже встречаемся с тем элементом египетского религиозного быта, который, являясь пережитком первобытной стадии, постоянно стоял на пути развития более высших этических представлений. Загробное благополучие связывалось первоначально не с нравственными качествами, а с отправлением заупокойного культа и правильным поступлением на гробничный алтарь жертвенных даров. И если для царя, как бога, можно было и не требовать нравственных критериев, то впоследствии, когда представления о загробной участи демократизовались, и Осирисами стали делаться все умершие, нравственному элементу стала угрожать серьёзная опасность со стороны магии. Дело в том, что заупокойный культ был магическим. Все церемонии сопровождались возгласами и формулами, действенность которых основывалась на вере в силу слова, особенно сильную у египтян. И в уста самого умершего влагались формулы, которые он должен был правильно произносить, чтобы, отражая своих многочисленных загробных врагов, которые были и у Осириса, преодолевая препятствия, проходя чрез врата и мимо чудовищ, переплывая водяные и огненные озёра, или поднимаясь по лестницам, достигать вечных блаженных обителей. Сборники этих формул росли непомерно; для облегчения умершего их стали записывать: впервые они появляются на стенах пирамид царей конца V и VI династий, представляя собой древнейший памятник религиозной литературы человечества; потом, перестав быть привилегией царей, они переходят на стенки гробов, наконец, в эпоху Нового царства, их пишут на свитках папируса и кладут в гробы. Это так называемая Книга Мёртвых, в которой попытались совместить нравственный элемент с магическим — в числе её 180 с лишком «глав» или формул оказывается рисунок загробного суда и «исповедание» праведности — в уста умершего влагается перечень грехов, которых он не совершил на земле. Но это совмещение было триумфом магии — она подчинила себе выработанное высшими устремлениями духа представление о загробном суде, превратив его в магическую формулу и обезопасив грешника от грозящей ему участи — называя имена своих судей, он делал их бессильными, магически утверждая, что он не творил греха, он оказывался непричастным ему; имея при себе рисунок суда и взвешивания сердца, которое в нём всегда должно было быть находимо выдержавшим испытание, тем более, что и для этого существовали особые формулы, он мог не бояться результата взвешивания. Трудно сказать, что для покойника представлялось более важным — сердечная чистота или исправное поступление жертвенных даров. По крайней мере, во всё время существования египетской религии мы видим на надгробных надписях так называемые заупокойные или жертвенные формулы, магически чрез царя, как единого полноправного распределителя всех земных благ и жреца, передающие яства и пития умершему: «Да даст царь дары Анубису и Осирису… 1000 быков, 1000 птиц, 1000 пива, 1000 хлебов и всяких хороших и чистых вещей, от которых живут боги… духу имярек». Уже самого прочтения этой формулы с упоминанием имени покойного было достаточно для того, чтобы он получил просимое, тем более, что оно было изображено на его надгробной плите пред его собственным изображением с простёртой рукой к дарам; а простёртость руки превращала, как гласит одна надпись, все изображения в реальные. В надписях мы постоянно читаем настойчивую, обращённую ко всем мимо ходящим, просьбу прочесть эту формулу, ибо «живут усопшие от поминания имён их»; читающий не причиняет себе труда, но делает доброе дело, за которое его наградит бог. Один современник уже греко-римской эпохи так трогательно и своеобразно просит проходящих мимо своей гробницы, красноречиво подчёркивая одинаковую в меньшей мере важность заупокойного культа и добродетельной жизни: «У меня не было наследника, чтобы произнести у врат гробницы заупокойную формулу, … никого, кто бы… справил моё погребение и дал мне воду, как делает сын для отца. Я был благородный в моём городе, но не имел дочерей, которые бы плакали по мне в день плача… А я был чист, ходил по воле своего бога, неустанно служил ему… не было обретено во мне греха, моим отвращением была неправда… но если человек не имеет потомства, то о деяниях его не думают, его имени не называют — как будто он никогда и не жил. Я — дерево, вырванное с корнем… Посему прошу вас произнести за меня заупокойную формулу, как живущих теперь, так и тех, кто будет жить впоследствии. Сердце ваше не будет этим утомлено, гортань не сузится, язык не устанет, достояние не израсходуется, житница не опустеет, ибо это лишь дуновение уст, полезное для усопшего». Вопросы загробного бытия ни в одной религии не занимали такого места, как в египетской, в этом сила последней и секрет её влияния на другие, но противоречия, в которых она запуталась именно в этой области, были причиной того, что и в её недрах оказались возможны течения, шедшие против традиционных представлений; доходившие до скепсиса и отрицания действенности заупокойного культа и даже возвысившиеся до грандиозной попытки реформировать всю религию. Но культ усопших и их боги — Осирис — оказывался всегда сильнее; он слишком был дорог массе населения. Образ юного бога, умершего и ожившего, был дорог народу, который чувствовал себя ближе к нему, чем к высоким, но богословским богам света. Он любил его мистерии, во время которых драматически представлялась его история и некоторые части которых, справлявшиеся вне храма, были ему доступны. Во многих египетских священных центрах совершались эти мистерии, изображавшие ежегодное умирание и оживление божества, олицетворявшего живительную силу земли, его выхода против врагов, его убиение, и трогательный плач по нему его сестёр и супруги, его торжество… И сколько египтян, погребённых в одном из главных мест этих мистерий — в Абидосе, просит богов в своих надписях, удостоить их и по смерти быть зрителями и участниками этих спасительных церемоний.

Итак, египтянин любил жизнь всем существом своим и не мог помириться с мыслью о смерти; это он тысячу раз подчёркивал в надписях на гробницах, это уже заставляло его всегда думать о смерти, о способах преодоления её. И египтяне достигли цели — они победили смерть; их культура воскресла из их гробниц, их покойники до сих пор пред нами в виде своих мумий, своих статуй, во всей своей земной обстановке; они даже говорят с нами со стен своих гробниц и с камней своих надгробных надписей. Все египетские города имели в западной части некрополи, дающие для науки неисчислимые сокровища и наполняющие музеи и вскрывающие перед нами верования создавшего их народа о загробной участи, и средства, которые он считал действительными для достижения бессмертия. Человек состоял из нескольких «форм бытия». Кроме тела и души, представлявшейся, как у целого ряда других народов, в виде птицы с головой человека, он обладал ещё духом, силой или, может быть, «образом», тенью, особенно же «Ка» — олицетворённой жизненной силой, может быть, гением-хранителем или, как полагал Масперо, — просто двойником, рождающимся вместе со своим носителем. У царей и богов было по нескольку душ «баи» и «Ка»; цари даже имели особые имена для своих «Ка». Множественное число «души» у царей и богов означало «силу», а термин «Души Ра» употреблялся для обозначения священных книг, имеющих магическую силу. Все элементы организации должны были быть сохранены для достижения бессмертия. О душе заботились боги — она отходила на небо, на перепутье богиня Хатхор или Нут с древа жизни проливала ей воду и подавала дары. «Дай дыхание ноздрям моим, воду душе моей, да насыщусь я от даров твоей божественной трапезы» — молится умерший Рамсес III. Заупокойные жертвоприношения имели в виду «Ка», что же касается тела, то оно «отдавалось Анубису», для бальзамирования и погребения. Его сохранение было необходимо, но о настоящих мумиях можно говорить только с эпохи Нового царства; раньше они хрупки и плохо сопротивляются времени. Погребение — сложный магический ритуал, имеющий целью превратить умершего в ожившего Осириса, повторяя над ним то, что некогда Анубис и Тот совершили над телом «Благого Бога». Обряды, сопровождавшиеся магическими формулами, возвращали его телесным членам утраченные способности; особым инструментом отверзались его уста, чтобы он говорил и ел; каждения и окропления вновь вводили в него жизненную силу и утраченные жидкости и т. п. Даже сохранением прекрасных плачей сестёр Осириса мы обязаны заупокойному папирусу, так как они не только выражали скорбь, но и имели магическое действие, служа для оживления усопшего, а то, что послужило для Осириса, было полезно и для всякого покойника, превращаемого в Осириса. Но в загробном мире погребённый по ритуалу и прошедший чрез все мытарства и суд делался не только Осирисом, но и служителем «Гора» со всеми его преимуществами — получал место в «Полях Иалу», где пожинал пшеницу выше своего роста, мог «выходить днём» на землю, принимая разные формы, мог, по другому представлению, сопровождать бога Света в его суточном пути, находясь в «ладье миллионов» — и это было самым его заветным желанием. Лицезреть непрестанно свет значило для египтянина то же, что для нас «спастись».

Погребальный Осирисов ритуал оказал влияние и на культ других богов. До нас дошли ритуальные книги храмов Амона и Мут, Абидосского храма и др., из которых ясен магический характер египетского культа. До 60 церемоний, сопровождаемых магическими изречениями, предписывалось совершать на заре каждого дня пред ковчегом с изображением божества, собрав его члены, окадив, окропив, облачив, открыв уста, возвратив ему утраченное или исторгнутое око Гора, поднеся ему жертвенные дары и их одухотворение — Статуэтку богини Правды (Маат), «ибо бог ею живёт». Таким образом, и боги для поддержания своего бессмертия нуждаются в сложном культе, представляющем в значительной степени подобие заупокойного. Но и вообще египетский культ как ежедневный, так и праздничный, имел целью не столько общение человека с божеством, сколько его содействие богу, облегчение его дела. Так, кровавые жертвоприношения уже в древние времена имели характер не только поднесения божеству яств, но и уничтожения его врагов, причём жертвенные животные были символами врагов света, похитивших священное око и т. п. Это представление особенно развилось к последним временам египетской культуры, почти вытеснив идею питания божества; если оно и представлялось потребляющим жертву, то с целью совершенного уничтожения врагов. «Ешь их плоть и пей их кровь, это подобие врагов твоих». Наряду с этим совершались особые обряды «заклания Апопа», «убиения крокодила», «гиппопотама», «попрания рыб» и т. п., сопровождаемые чтениями магических книг, — всё это должно было облегчить борьбу света с мраком, содействовать богу в его охране мирового порядка и т. п. И мистерии Осириса имели то же значение, равно как и описанные Геродотом празднества в Буто. Другие церемонии воспроизводили события из истории богов, что, ввиду связи их с жизнью природы, имело опять-таки то же значение. Весёлые празднества в Дендера и Эдфу, когда Гор и Хатхор по Нилу посещали друг друга, также сопровождались обрядами символическими, представляющими воцарение Гора и победу его над врагами.

Глава II

Утро египетской цивилизации

Начало Египетского государства, по последним хронологическим изысканиям, следует относить, самое позднее, ко второй половине четвёртого тысячелетия до Р. X. На которое тысячелетие может падать зарождение культуры, подготовившей образование этого государства? Если мы даже оставим в стороне огромные цифры, приводимые учёными, занимавшимися геологической историей Нильской долины, всё же должны будем признать, что много веков подготовило египтян к их великому историческому будущему, тем более, что уже к концу V тысячелетия должно быть отнесено появление их календаря, как результата,. вызванного земледельческими потребностями наблюдения неба.

Фл. Питри, а ещё раньше Швейнфурт, собрали в Египте, особенно же в местности Фив большие коллекции каменного века, классифицировали находки и сопоставили их с соответствующими в Европе. Швейнфурт исследовал 38 местностей в окрестностях Фив на площади более 30 вёрст в окружности, в поисках произведений эпохи эолита и палеолита. К северу от царских гробниц залежи эолита обнаружены на глубине 50 метров от поверхности массива, изобилуя первобытными орудиями, относящимися ко времени до начала четверичного периода. Террасы среднечетвертичного периода доставили также богатые находки эолитов. Эолиты озёрных залежей нижнечетвертичного периода доходят вверх до эпохи месвинской индустрии, а терраса среднечетвертичного (терраса Курны) не заключает в себе обработанного кремня позднее эпохи переходной от месвинской к шельской индустрии, названной Rutot стрепийской. На высотах, господствующих над Фивами с северо-запада, найдены также кремневые кинжалы североэшельского типа. Эти памятники палеолита (шельской и североэшельской) в Фивах находятся на поверхности почвы; Фаюм особенно богат находками солютрейского типа. Вообще же предметов представленных периодами эолита и палеолита в прекрасном, чистом виде найдены тысячи, и они совершенно аналогичны находимым в Европе, что доказал Фл. Питри, сопоставив на таблицах кремневые орудия, найденные в Европе и в Египте, по периодам, установленным для первых.

С 1895 г. благодаря исследованиям Амелино, Фл. Питри, Квибелля, де Моргана, Райзнера и др., археологическая наука стала располагать богатым материалом эпохи неолита и хальколита. На протяжении всего Египта и в Нубии стали находить многочисленные кладбища, с большим количеством тесно погребённых в овальных ямах или глиняных ящиках костяков в скорченном виде (так называемом эмбриональном положении) на левом боку. С ними найдены глиняные и каменные сосуды, кремневые ножи и наконечники стрел, более совершенной и даже изящной обработки, пластинки из шифера в форме слонов, страусов, черепах, рыб, ромбов, и т. п., очевидно, служившие для растирания красок, которыми раскрашивали тело. Мало-помалу появляются и предметы из синайской меди. Сосуды из твёрдых пород камня поражают изяществом работы, глиняные разнообразных форм иногда имеют на себе примитивные рисунки, изображающие сцены охоты, борьбы, животных, растений, судов и целых флотилий и т. п. Статуэтки людей и фигурки животных из кремня, глины, камня, эмалированной глины и т. п., также попадаются в изобилии от крайне грубых до обнаруживающих известное развитие и предвещающих художественные дарования народа. Женские фигуры иногда нагие или с усиленно подчёркнутой африканской особенностью — необычайной полнотой нижних членов, так называемой стеатопигией, наблюдаемой теперь у готтентотов и столь характерно изображённой древними египтянами на барельефе храма Дейр-аль-Бахри у царицы и царевны земли Пунт. Мужские статуэтки иногда с бородами. Статуэтки эти, равно как и фигурки животных и росписи на сосудах, служили для религиозных, магических целей и для целей потустороннего бытия. Многочисленные, иногда со вкусом орнаментированные предметы обихода — гребёнки, части мебели, орудия, также клались для загробного употребления. Погребения такого типа продолжали существовать долгое время в историческую эпоху вдали от центров религии и государственности тогда, когда в последних жизнь успела уже выработать другие формы. В Нубии, например, эти доисторические погребения встречаются ещё в фиванскую эпоху. Исследования черепов богатых результатов раскопок Райзнера в Naga-ed-Der в северной Нубии, произведённые Elliot Smith в связи с находками в собственном Египте, привели этого учёного к выводу, что додинастические египтяне антропологически не тождественны с династическими, тип которых заставляет говорить о влиянии какой-то новой расы, как он полагает, северной. Может быть, осторожнее было бы видеть здесь последствия новых переселений семитического элемента из Азии, принёсшего с собою новые формы государственности и религии. Что касается додинастического населения, то его способ погребения находит себе аналогии среди ливийцев и других племён Африки. Фл. Питри извлёк из этнографической литературы более шестидесяти пунктов, указывающих на аналогии в религиозных представлениях, обрядах, быте и т. п. между египтянами и африканскими племенами. Некоторые из них действительно убедительны, но большинство может быть объяснено как случайные совпадения; кроме того, все они наблюдались у жителей западной Африки. Более обращают на себя внимание аналогии, замечаемые между костюмом ливийцев и нарядом фараонов. На стенах погребального храма царя V династии Сахура мы видим у ливийских пленников на лбу причёску — прототип змеи «урея» на челе египетского царя, как богини, попаляющей его врагов, сзади — хвост, который, хотя и в несколько отличной форме носили и фараоны, бороду, напоминающую привязную бородку фараонов и т. п.

Египетское государство сложилось ещё в конце неолитического периода. Единой монархии предшествовало существование двух раздельных самостоятельных царств — Верхнеегипетского и Дельты; память о соединённых личной унией двух половинах сохранилась до самого конца египетской культуры в титуле фараонов, которые именовались, как цари юга — «нисут», а севера — «бисти», носили или различные короны: на юге — белую, на севере — красную, или две соединённых (так наз. «псхент»); двойственность оставила следы и в администрации, и в религиозных церемониях. Возможно, что каждое из двух царств, в свою очередь, сложилось из отдельных областей, называвшихся «сепат» или «хесп» по-египетски, и «номи» — в греческое время, имевших свои средоточия в городах, с местными божествами и культами и именовавшимися большей частью по этим городам. Названия их весьма часто очень древнего происхождения и не всегда для нас уже понятны; их иероглифические изображения сделались как бы гербами областей. Эти обозначения иногда уже сами по себе указывают на временную борьбу номов в глубокой древности. Так, над знаком, обозначающим ном, иногда стоит изображение кобчика — символическое выражение подчинения этого нома тому, в котором почиталась эта священная птица бога Гора, покровителя династии объединителей Египта. Иногда в роли кобчика является обозначение какого-либо другого нома, подчинившего область и символически изобразившего своё верховенство. В некоторых случаях изображения указывают на религиозные сближения. Так, целый ряд смежных нижнеегипетских номов рядом со своими обозначениями имеет изображение быка — вероятно, этим выражается их объединение на почве культа этого священного животного и т. п.

Объединение южного Египта произошло около г. Нехебта, в котором почиталась одноимённая с ним богиня в виде коршуна, впоследствии покровительница Верхнего Египта, и соседнего с ним Нехена, где богом был покровитель династии Гор, почитавшийся в виде кобчика, откуда в греческое время оба города были названы Иеранконполем (ныне Эль-Каб) и Элейтииасполем. К югу находился ном «Восшествие Гора», уже имя которого указывает на то, что здесь помещали его воцарение; центр этого нома г. Эдфу был одним из главных центров культа этого божества; отсюда он в виде крылатого солнечного диска устремился против врагов своих, противников света, и покорил своей власти Египет, и прежде всего г. Нубт (Омб), расположенный к северу, где почитался его главный враг — бог Сетх, олицетворение бури, грома и облаков. Иероглиф Нубта, вероятно, первый стал носиться в виде его знака (золотое ожерелье) под ногами кобчика и впоследствии в царском титуле одно из пяти официальных имён фараона было именем его, как Гора, победителя Омба.

Следующий к северу ном, ныне Дендера, был посвящён супруге Гора, богине неба Хатхор; он был тесно связан с Эдфу в культовом отношении, иероглиф его представлял пронзённого крокодила — также след религиозной борьбы. Далее для среднеегипетских номов: Копт, Панополь, Сиут, Кинополь, Ермополь, по-видимому, вошли в союз с царством поклонников Гора и вместе с ним продолжали завоевания на севере. До нас дошло несколько шиферных пластинок и каменных наконечников булав, пожертвованных царями в иераконпольский храм, вероятно, в благодарность за победы. На них мы находим интересные рельефные изображения животных, иногда фантастических, сцены охоты, войны, разрушения крепостей, добычи в виде скота и т. п. Иногда царь-победитель символически изображён в виде мощного тельца, повергающего врагов или разрушающего крепость, иногда в виде льва, пожирающего поверженного, или кобчика, сокрушающего крепостную стену и связывающего врагов. Царя сопровождают в виде шестов с гербами соответствующих номов представители союзных областей. Так, на самом знаменитом из этих замечательных памятников древнейшей истории Египта, шиферной пластинке царя, имя которого пока читается условно «Нар-Мер», изображено символически или пиктографически покорение самой крайней к северо-западу области Дельты и пленение 6000 врагов; царь, сначала в короне Верхнего Египта, после победы изображён на поле битвы в виду обезглавленных трупов врагов, в нижнеегипетской; представители союзных областей его сопровождают. С этого памятника можно начинать историю единой египетской монархии и конец эпохи так наз. «Служителей Гора» — царей двух половин Египта. Параллельно Иераконполю, в северном Египте называли центр культа Гора и богини — покровительницы Уаджит — г. Буто, как резиденцию северного «Служителя Гора». Но, вероятно, не меньшую роль играл г. Саис, священный центр культа богини Нейт, пользовавшейся большим почитанием уже в эту отдалённую эпоху и изображавшейся потом в короне Дельты. Между прочим, имя её носила супруга царя, гробница которого найдена поблизости к будущим Фивам, у нынешней деревни Некада (26 км), где де Морган открыл большое «доисторическое» кладбище неолитической эпохи и величественную гробницу царя Ахи, которого долго отождествляли с основателем единого Египетского царства — Миной. Чем объясняется присутствие здесь этой гробницы в то время, как скромные гробницы других древнейших царей, в том числе и самого Ахи, обнаружены у Абидоса, что соответствует и преданию о происхождении первой династии из абидосского Тиниса? Возможно, что здесь была резиденция Ахи. В таком случае, эта область уже на заре египетской истории получила важное значение, и это будет вполне понятно, если мы примем в соображение её географическое положение. За Ермонтом нильская долина, дотоле крайне узкая, впервые расширяется на пространство более 10 км и даёт место значительным поселением по обе стороны великой реки. Далее, Нил здесь впервые заметно направляется к западу, его долина приближается к Чермному морю и знаменитым Хаммаматским рудникам; отсюда через Копт и шла дорога к берегам и гаваням моря. Всё это, в связи с близостью юга, древней столицы «служителей Гора», Иераконполя, редким плодородием и райским климатом фиванской долины, обусловило раннее участие её в исторической жизни Египта. Показательно в этом отношении и то обстоятельство, что самый южный пункт её, г. Ермонт, затем сами Фивы, наконец, соседний большой центр на севере Копта чтили сходных богов: Монту, Амона, Мина, первоначально богов плодородия, друг с другом отождествлявшихся и друг в друга переходивших, особенно Амон и Мин. Ермонт по-египетски назывался южным Оном и даже просто Оном, т. е. носил то же имя, что и священнейший город севера — Илиополь. Уже это указывает на его древнее религиозное значение, для нас не столь очевидное потому, что последующее возвышение Фив оставило его в тени. Во всяком случае, достойно внимания, что как на севере, так и на юге около столицы имеется по священному городу с одинаковым именем.

Некрополь у Негада и его главное украшение — гробница царя Египта Ахи или, может быть, местного князя, его современника, как полагает Масперо, являются богатыми сокровищницами египетской культуры эпохи так наз. хальколита, когда ещё господствует камень, но уже появляются и металлы. Самая гробница представляет замечательное сооружение, напоминающее крепость или дворец, с несколько наклонными стенами, разделёнными нишами и выдающимися частями; внутри центральное помещение для погребения царя, и более двадцати меньших помещений для приношений и даров всякого рода, превращавших гробницу в богатый магазин всего необходимого для загробного существования. Здесь и сосуды из глины, алебастра, меди, камня, изящных форм, и кремневые орудия всякого вида, и изящные безделушки из слоновой кости и золота, указывающие на развитой вкус и совершенство техники, и части мебели, и интересные фигурки животных, и характерные фигурки людей, между прочим, с обозначением татуировки. Есть архаические памятники письма; сцена сопровождается и фонетической подписью. Есть ряд цилиндров с именем царя Ахи и его жены Нейт-Хотеп и другими текстами, есть ряд пластинок с цифрами. Всё это приводит нас уже в тот Египет, который мы знаем по его классическим памятникам. Самая гробница представляет царскую «мастабу», которая, по исследованию Борхарта и Дерпфельда, является зерном, из которого развились великие пирамиды фараонов Древнего царства.

Имел ли царь Аха, погребённый в Негада, своим вторым именем «Мина», или нет, во всяком случае, это был могущественный государь, признававшийся во всём Египте. В его обеих гробницах найдены пластинки из слоновой кости с изображениями событий его царствования, имевшими целью обозначение по ним лет. На одной изображена флотилия, едущая в Саис на освящение храма богини Нейт, на других мы видим пленников, ливийцев и др., указывающих на внешние войны и т. п. Вероятно, «Нар-Мер» был его ближайшим предшественником, а может быть, преемником, во всяком случае, его царствование должно быть отнесено к той же эпохе. От него, кроме описанной нами пластинки, с изображением победы, сохранилась булава с рельефным изображением юбилейного праздника с ритуальной пляской и храмом бога Тота, с огромными цифрами угнанного у ливийцев скота и т. п. На этих памятниках, кроме изображений, имеющих характер пиктографии, мы уже находим начатки иероглифического фантастического письма, сначала употреблявшегося для собственных имён (на пластинке «Нар-Мера» для имён царя, названия покорённой области, разрушенной крепости), цифр (6000 пленных) и т. п., а затем и для целых строк, чтение которых, ввиду их архаичности, пока ещё затруднительно.

В Абидосе открыты гробницы царей, и многочисленные их памятники дают возможность составить список не менее 15 имён двух первых династий. Чтение этих имён всё ещё вызывает сомнения, а потому лишь в немногих случаях они могут быть без оговорок отождествлены с приводимыми в списках Манефона и на барельефе в Абидосском храме, где создатель его Сети I со своим сыном Рамсесом II изобразил себя совершающим каждение пред именами своих предшественников, начиная с основания царства. Возможно, что во время постройки храма были открыты гробницы древнейших царей, о них вспомнили, но имён их уже не могли точно прочесть и передали архаические иероглифы, как могли. За время этих двух династий Египет мало-помалу стал принимать тот религиозный, культурный и государственный облик, который свойствен ему был в последующую эпоху. Государство уже было сплочённым бюрократическим; при первом царе III династии Хасехемуи была последняя война с Дельтой — памятники этого царя в Иераконполе изображают его сидящим на троне в виде статуи обычного во все времена в Египте типа, но на пьедестале изображены в самых разнообразных позах убитые и умирающие враги уже вне всякой условности и с большим реализмом. И здесь даются огромные, конечно, фантастические цифры. Скульптура этой эпохи стала давать и такие совершенные произведения, как статуэтка из слоновой кости старика-царя, замечательная по работе и реализму. Весьма интересна резьба на ручках кремневых ножей, сделанных из слоновой кости и металлов. На одной из них, недавно приобретённой Лувром, изображены с одной стороны в горизонтальных рядах сухопутная и речная битвы, с другой — богатырь, укрощающий двух колоссальных львов и окружённый животными. По стилю это изображение едва ли не ближе к Вавилонии и даже Эламу, чем к классическому Египту, что заставило ещё раз поднять вопрос о связи в архаическую эпоху Египта с Вавилоном или об общности происхождения двух великих культур. Шиферные пластинки, особенно более древние, уже немедленно после своего открытия также давали повод говорить об этих связях, но особенно показательно в этом отношении употребление египтянами в качестве печатей цилиндров, которые, начиная с эпохи Среднего царства, заменяются скарабеями и совершенно выходят из употребления, а также то обстоятельство, что египетская система мер и весов восходит к вавилонской. Всё это, конечно, указывает на сложность условий развития египетской культуры, хотя и заключённой в узкую долину, но далеко не обособленной от окружающего мира. Уже к началу I династии в Египет попадает медь с Кипра; цари этой династии воюют с ливийцами, и с семитами Синая, где разрабатывают рудники; деревянные покрытия и полы в их абидосских гробницах требовали леса, который получался из Палестины и Финикии; в этих гробницах, а также в Негаде, найдены сосуды, имеющие соответствия в неолитических кипрского Кносса. В Иераконполе открыта фигурка из настоящего ляпис-лазури, камня, добываемого только в Афганистане и попадавшего в Египет впоследствии чрез Вавилон. Изделия из обсидана также указывают на торговлю, вероятно, с севером.

Таким образом, три великие цивилизации — Египетская, Вавилонская и Эгейская были почти современны. Какая из них возникла раньше и насколько, в настоящее время определить ещё не представляется возможным; хронология, особенно египетская, представляет всё ещё значительные трудности, и только недавно удалось её установить с большим или меньшим приближением. В Египте не было постоянной эры; первоначально летосчисление велось первобытным способом — года обозначались просто по наиболее памятным событиям, потом по податным переписям и, наконец, по годам царствований. Для справок существовали списки лет по царствованиям и событиям; до нас дошли куски камней с такими списками — один в музее в Палермо, обнимавший некогда весь период от раздельного существования двух царств до V династии включительно; в нашем распоряжении только 1/6 этого важного памятника, который может быть назван древнейшей летописью и который, если бы сохранился полностью, дал бы из года в год весь остов истории Египта значительной части Древнего царства. Другим важным памятником этого рода является папирус Туринского музея со списком царей, с датами и суммами их по периодам. К сожалению, и он сохранился в разорванном виде и доходит только до XVII династии. Некоторое пособие оказывает сохранённое поздними византийскими хронографами извлечение из труда современника первых Птолемеев египетского жреца Манефона, написавшего для греков египетскую историю. Это извлечение представляет списки царей с датами, распределённых по 30 династиям. Это распределение удержано в науке, что же касается дат, то они весьма искажены. Трудность увеличивается ещё тем, что египетский год не соответствовал точно ни солнечному, ни лунному: он состоял уже в эпоху Древнего царства из 12 месяцев по 30 дней и 5 добавочных дней в конце года. Такой год был на ¼ с лишним суток короче солнечного, и в течение столетий эта разница обращалась в месяцы и годы, перетасовывая времена года и праздники. Но египетская жизнь зависела не только от солнца и луны, но и от Нила. Разлития великой реки, всецело направлявшие жизнь земледельца, заставили разделить год не на четыре времени, как везде, а на три — время наводнения (сентябрь—декабрь), посева или зиму (январь—апрель) и жатву или лето. Кроме того, начало подъёма Нила совпадало с первым появлением на утреннем небе пред солнечным восходом яркой звезды Сириуса. Египтяне считали этот день «началом года» и различали его от «нового года» — начала гражданского года в 365 дней. 1461 гражданский год равнялся 1460 годам Сириуса (365×4) — так называемый период Сириуса. Египтяне отмечали праздником утренний восход Сириуса и указывали, на какой месяц и какое число гражданского года он пришёлся. Несколько таких указаний сохранилось, и это даёт нам возможность, при помощи астрономических вычислений, определить данный год в цифрах нашей эры. Древнейшим из таких указаний пока остаётся от 7 года царя XII династии Сенусерта III, когда выход Сириуса пал на 16 число 8-го месяца; это даёт 1882–1879 гг.; дальше вверх приблизительный подсчёт данных Туринского папируса в связи с другими побочными указаниями, приводит во вторую половину IV тысячелетия, как во время основания единого Египетского государства. Ему должен был предшествовать период сложения из отдельных областей и из двух царств, и ещё более продолжительное время культурного развития. Во вторую половину V тысячелетия приведёт нас совпадение дня начала гражданского года с утренним появлением Сириуса, — это было временем изобретения календаря.

Всемогущество религии, всеобъемлющее значение центральной власти, блестящее развитие искусства — черты, которые ярко выступают в период египетской истории, начинающийся с третьей династии (около XXX в.) и называемый в науке Древним царством. Египет теперь получил свою культурную физиономию, которая останется с ним, несмотря на дальнейшее развитие, перевороты и даже внешнее влияние, до самого христианского времени. Указанные нами отличительные черты эпохи с наибольшей наглядностью выразились и до сих пор выражаются в её создании, сделавшемся неотделимым от представления об Египте и пирамидах, почему сама она называется также эпохой Пирамид. На протяжении ок. 90 вёрст от Абу-Роаша до Медума и Иллахуна вдоль ливийской горной цепи высилось и частью до сих пор высится около сотни колоссальных могильных памятников всесильных царей Египта, памятников, по грандиозности и художественной простоте не имеющих себе равных. Достаточно вспомнить, что Хеопсова пирамида, например, занимает площадь в 54 тыс. с лишком кв. м, имеет в вышину 147 м, и для сооружения её было употреблено более 2 млн камней в 1,10 куб. м. Появление пирамид начало новую эпоху, их существование вызывало и вызывает легенды и домыслы. Египтяне до последних времён своей культурной жизни помнили, что первый царь, воздвигший себе пирамиду, — был Джосер, и что с него началось строительство из камня, что при нём жил гениальный архитектор, врач и вообще мудрец Имхотеп, почитавшийся, как полубог, впоследствии, к VII в., и включённый в число мемфисских божеств, как бог-целитель, слава о чудесах которого зашла далеко за пределы Египта. К именам царей-строителей возводили происхождение различных сторон жизни и культуры, их считали авторами различных религиозных и научных писаний или чудесно получившими их с неба; представление о книгах, падающих с небес или вообще сообщаемых сверхъестественным образом, столь распространённое впоследствии, впервые было соединено в Египте с царями эпохи пирамид. Они же были временем жизни мудрецов и мыслителей, оставивших память на многие века. К этому времени возводили и основание главных храмов страны. Впоследствии, когда Египет наводнили греки и другие инородцы, люди иной психологии, для них имена Хеопса и Хефрена стали синонимами угнетателей народа и нечестивцев, которые могли осуществить свои чудовищные строительные затеи только повергнув страну в неисчислимые беды, поработив население и закрыв храмы. Это представление мы находим у Геродота; оно идёт от греческих домыслов и не соответствует египетским преданиям. Для нас пирамиды являются монументальным свидетельством господствующего положения в Египте этой эпохи религиозной идеи, особенно заботы о загробном благополучии. Пирамиды — орудия борьбы со смертью и памятники победы над ней царей, земных богов, отошедших к своим небесным первообразам и нашедших для своих тел вечный покой под сооружением, по грандиозности достойным их, а по форме соответствующим культу солнечного божества, которому особенно была близка пирамидальная форма — его фетиш в Илиополе имел эту форму, ему посвящались обелиски, также заканчивающиеся вверху пирамидкой. Хотя великие пирамиды получили свой законченный вид не сразу, а постепенно развились из древних гробниц, так наз. по арабскому обозначению «мастаб» чрез ступенчатую (царя Джосера в Саккара) и изломанную форму, но пирамидальность была целью этого развития, и это указывает на тяготение к илиопольскому культу бога Солнца уже с самого начала этого периода. Уже в именах Хефрена («Сияние его — Ра») и Микерина («Тверды духи Ра») заключаются указания на это тяготение. Следующая династия, пятая, по легенде, сохранившейся в сборнике сказок на одном папирусе Берлинского музея, происходит непосредственно от самого Ра и жены его, жреца в Илиополе. Она свергает потомка Хеопса и считает своей задачей насаждение и распространение культа своего небесного родоначальника. Исторический материал действительно свидетельствует, что IV династия закончила свои дни во время смут, а V строила храмы богу Ра и снабжала их богатыми дарами. Почти каждый царь её строил не только свою пирамиду, но храм Ра, в котором бог, сиявший с неба, почитался не в тесном и тёмном святом святых в виде идола или животного, а под открытым небом в виде огромного в 60 м фетиша-обелиска, представлявшего, вероятно, копию илиопольского предмета культа. Из царской резиденции к нему шли открытые ходы; стены их, а равно и окружавшие храм, были покрыты изящными барельефами, изображавшими живительную силу светила в три времени года. В царских пирамидах с конца этой династии появляются уже упоминавшиеся нами Тексты Пирамид, представлявшие как бы словесную борьбу со смертью — здесь и заупокойный ритуал, превращавший умершего царя путём омовений, каждений, облачений, магических церемоний (м. пр. отверзания уст), возгласов и т. п. в Осириса, здесь и огромное собрание формул, облегчавших ему достижение вечных обителей.

Итак, царь-бог при жизни и по смерти. Весь народ строит ему колоссальную гробницу и справляет его культ; и это является центральным в жизни государства. Для этого снаряжаются экспедиции в каменоломни не только в пределах Египта, но и за границу на Синай и в Нубию, где приходится отбиваться от местных племён. Для потребностей двора и храмов снаряжаются экспедиции и в отдалённый Пунт. Вся государственная жизнь сосредоточивается у строящейся пирамиды царя — здесь находится резиденция, здесь живут чиновники, вельможи и находятся все учреждения. Цари IV и V династий строили свои гробницы в нынешнем Гизэни Абусире, близ Каира, в древности у крепости «Белая Стена», из которой потом развился Мемфис; возможно, что одной из причин выбора этого места было то, что это был некрополь Илиополя, священного города бога Солнца. Культ универсального божества света, имя которого обозначало просто «Солнце» и которое было лишь отождествлено с богом Илиополя Атумом, которое было превыше местных связей и носило в себе зачатки великих этических принципов, имело чрезвычайное значение для развития религиозной мысли, для направления её в сторону монотеистических стремлений нравственного очищения. Но и в государственном отношении он содействовал укреплению монархического централизующего начала, ибо земля — подобие неба, и царь, бог на земле — подобие верховного Ра. Древнее царство было строго централизованным бюрократическим государством. Правда, идея двух царств, соединённых личной унией, поддерживалась внешним образом тем, что существовали двойные присутственные места, что царский дворец имел два входа, царь носил двойную корону и именовался двумя титулами, но в действительности обе половины его царства были давно слиты, и он свободно переводил чиновников из одной в другую и жаловал им земли, не стесняясь их происхождением, в любой из частей своего царства. Его божественное достоинство не возбуждало сомнений и требовало этикета, приближающегося к храмовому культу, со словословиями, преклонениями, падениями ниц. Имя его не произносилось всуе; мало-помалу вместо него вошло в обычай говорить «дворец» — «великий дом» — «пер-о», откуда чрез европейскую транскрипцию получилось наше — «фараон». Но божественное достоинство обязывало — его прообразы Ра, Гор и Осирис праведны, сильны, милостивы. Лучшие фараоны понимали это и старались, чтобы их правление было благодетельно. Патриархальный характер царствования этих «деспотов» с достаточной ясностью выступает пред нами при рассмотрении их отношения к вельможам, их окружавшим при жизни — во дворце и по смерти — вокруг их пирамиды, где они с соизволения и часто на средства своего владыки строили свои гробницы. Эти вельможи были не только родовитые представители знати; среди них находилось немало и таких, которых выдвинули их дарования и честность из обыкновенных чиновников и людей незнатного происхождения. Многочисленные надписи в их гробницах дают нам перечни их должностей, иногда переходящие в автобиографические тексты, причём в некоторых случаях приводятся и подлинные особенно важные документы — письма к данному лицу царя, завещания в пользу родных и т. п. Этот драгоценный материал знакомит нас с обществом эпохи Древнего царства и сообщает много сведений фактического характера. Мы видим, что важнейшая должность в стране, соответствующая визирату на современном Востоке, по большей части замещалась царевичами, что важнейшее жречество бога Птаха в Мемфисе также по возможности сохранялось в руках родственников династии. Прежние области «номы», из которых сложилось государство, превратились в административные и податные единицы, управлявшиеся царскими губернаторами; в Верхнем Египте они назывались «вельможами Юга». Особые шесть палат ведали суд, производившийся по своду законов, до нас не дошедшему. Денег не было, хозяйство было натуральным; торговля была меновая, подати поступали натурой, и под управлением «главного казначея» была «белая палата», наполненная всякого рода продуктами и сырьём. Огромный штат подчинённых и писцов обслуживал присутственные места; письмоводство было крайне развито и обусловило появление уже в эту отдалённую эпоху происшедшего из иероглифов курсивного письма, названного условно и неточно иератическим. Таким образом, для служилого человека была необходима грамотность, достигавшаяся, при сложности иероглифического письма, далеко не легко, но открывавшая дверь в высшее правящее сословие, изъятое от трудностей жизни и невзгод нижних профессий, о чём красноречиво и откровенно говорят нравоучительные писания, восхваляющие пользу книжного учения с этой утилитарной точки зрения.

С той же утилитарной стороны оценивалось в Египте и искусство, которое находилось в тесной связи с религией. Храмы, как и везде, были жилищами божеств и в глубокой древности представляли свои дворы, среди которых помещались фетиши, или закрытые небольшие помещения различных форм для этих фетишей. Конечно, мы можем составить себе представление об этих первобытных святилищах только по изображениям их. Древнейший храм, остатки которого сохранились, — это упомянутый нами сооружённый царём V династии Ниусерра в честь бога Солнца. Кроме храмов богов, каждый фараон строил ещё вблизи своей пирамиды свой заупокойный храм. От храмов у больших пирамид IV династии сохранились лишь жалкие остатки, зато вполне возможно восстановить план и общий вид храмов царей V династии в Абусире. Эти храмы развились из жилых домов; здесь имеются открытые залы с колоннами всех видов и сокровенное святое святых; стены украшены барельефами, представляющими деяния царя; половина храма была общественной, половина, прилегавшая к пирамиде, — более интимной; ко всему сооружению вёл с берега Нила крытый ход, начинавшийся изящными пропилеями. Такими же пропилеями для заупокойного храма, по-видимому, Хефрена было сооружение у Гизэской скалы, обделанной в виде великого сфинкса, столь изящное по своей простоте и монументальности. Эти храмы уже непосредственно примыкают к тем, которые нам известны от классического времени Египта. Скульптура имеет в основе веру в тесную связь между изображением и изображаемым; статуи и барельефы жили и являлись носителями и воплощениями тех, кого представляли. На заре истории египтянин клал в гробницы грубые фигурки магического характера; веруя в необходимость для вечной жизни сохранения тела и не умея ещё в достаточной мере этого достигнуть путём бальзамирования, он прибегал к искусству для замены настоящего тела его подобием. Сначала он делал из камня в натуральную величину «подставные головы, передающие характерные черты лица погребённого», потом стал изготовлять цельные статуи, помещаемые в гробнице в особом закрытом хранилище. Портретность, требуемая самим существом дела, достигалась и бывала изумительной, правда, главное внимание художник обращал на голову и лицо, причём размеры и пропорции далеко не всегда выдерживались. Нередки семейные группы в трогательных интимных позах, фигурки и статуи секретарей, слуг и т. п., магически оживавших и служивших умершему за гробом. Такое же происхождение и назначение имели барельефы, покрывавшие стены гробниц. Они представляли покойного в его земной обстановке, среди семьи, в имении, наблюдающим за полевыми работами, в месте службы, исполняющим царские поручения, на охоте, на войне и т. п. Всё это также магически делалось реальным за пределами гроба, а для нас имеет значение первоклассного культурно-исторического материала. Со времени III династии характер египетского искусства определился, и народ нашёл свой художественный язык. Если раньше были возможны памятники, напоминавшие, например, вавилонское искусство, то теперь индивидуальность египетского искусства установилась вполне, и египетский народ выявил свои великие художественные дарования, которые в древнем мире поставили его рядом с греками. Нас поражают изумительные достижения их в области скульптуры в эпоху Древнего царства, несмотря даже на те условности, которые они допускали в своих барельефах. Так, они, несомненно, имели понятие о перспективе ещё в архаический период, и тем не менее располагали изображения ярусами, помещая отдалённые вверху, ближайшие внизу и несколько уменьшая предметы, сообразно их отдалённости. Изображение деталей господствовало над цельностью впечатления; части тела человека и т. п. изображалось в том положении, в каком они наиболее ясно видны, и это происходило не от неумения изобразить человека на плоскости, а от стремления выразить три измерения посредством двух, наиболее характерных: профильное изображение комбинируется с развёрнутыми плечами и поставленным en face глазом (проф. В. К. Мальмберг); покрывающая стол настилка из листьев изображается, чтобы быть видной, над столом, и над ней уже помещается то, что на стол поставлено и положено, и т. п. В общем, египтянин любил красивую жизнь — уютную виллу с садом и прудом, изящные туалетные вещицы, стильную мебель с резьбой и инкрустациями; всё это обусловливало большой спрос на произведения художественной промышленности и наполнило наши музеи такими памятниками, подобных которым мы не имеем от других народов. Уже в эту эпоху иногда сказывается индивидуальность художников — среди гробничных барельефов попадаются не имеющие магического значения жанровые сценки, указывающие на наблюдательность художника, который иногда не забывал изобразить и себя, и даже подписать своё имя.

Таким образом, эпоха Древнего царства была временем разностороннего культурного развития великого народа, временем его мирного труда и преуспевания. Внешние сношения его заходили далеко и охватывали огромное пространство от абисино-аравийского Пунта до Эгейского моря. И эти сношения были мирного культурного характера. У фараонов не было даже постоянного войска, т. к. стычки с бедуинами Синайского полуострова во время экспедиций в каменоломни или медные и бирюзовые рудники, а также с нубийскими туземцами не заслуживали названия войн и не требовали больших сил. Серьёзнее были отношения с ливийцами, но о них теперь мы слышим меньше. Однако, к концу эпохи Древнего царства положение на севере сделалось более грозным. Ещё в первой половине III тысячелетия началось движение из Аравии семитической волны амореев, устремившейся в Сирию и сообщившей ей имя в вавилоно-ассирийских текстах «Амурру», овладевшей затем Вавилоном и давшей ей великую династию Хаммурапи. Египту также грозила опасность, и мы видим, что уже с V династии военные экспедиции в Азию начинают делаться необходимостью. На стенах погребального храма второго царя этой династии (XXVIII в.) Сахура изображены пленные ливийские князья, возвращение победоносного флота с пленными семитическими вождями: здесь же представлены семиты — пленники и данники с дарами (сосудами, медведем и пр.). Царь изобразил себя в виде сфинкса, попирающего ливийца, пунтийца, азиата. В одной из гробниц к югу от Ираклеополя найден барельеф, изображающий падение азиатской крепости — древнейшая пока батальная картина. При царе VI династии Пиопи I (ок. XXVI в.) азиатские отношения потребовали значительного напряжения сил. Начальнику Юга Уне было поручено собрать войско из туземных отрядов, поставляемых номархами, храмами, а также из нубийцев и ливийцев. Было предпринято пять походов в страну «Обитателей Песков», так называли тогда египтяне семитов Сирии; из упоминания уничтожения виноградников и фиговых деревьев видно, что военные действия происходили уже в Палестине среди оседлого населения. Уна предпринял и морскую экспедицию до «Носа Антилопы», может быть, Кармила, в северную часть страны «Обитателей Песков». Однако, при Пиопи II другой вельможа, снаряжавший экспедицию в Пунт на Красном море, был убит во время набега «Обитателей Песков», очевидно, стучавшихся в двери Нильской долины. Они были отражены элефантинским князем Пиопинахтом. Элефантинские вельможи теперь вообще проявляют энергичную деятельность, особенно по сношениям с непосредственно примыкавшими к их области южными странами. Из них особенно известны подвиги Хирхуфа, начертавшего свою автобиографию на стенах своей гробницы. Он говорит о трёх экспедициях в отдалённые области Судана при царях VI династии Мернера и Пиопи II… «Я вернулся с 300 ослами, нагруженными ладаном, эбеновым деревом, шкурами пантер, слоновыми клыками, всякими отборными прекрасными произведениями», — говорит он между прочим, а также приводит письмо от имени царя Пиопи II, вступившего на престол ребёнком; в нём высказывается благодарность за направляемого ко двору для увеселения царя — мальчика карлика из малорослых племён Судана. Сохранились известия о подобных же экспедициях и других южных вельмож.

Итак, внешние сношения египтян охватывали огромное пространство, и в сферу их влияния, если не непосредственного владычества, вошли области и на севере, и на юге. Но одновременно с этим внутри страны начался болезненный процесс ослабления и оскудения центра, обнаружились признаки распадения государства. Упомянутые только что Уна и Хирхуф являются красноречивыми представителями этого времени — первый, царский чиновник, выслужившийся из неродовитого круга, является как бы носителем прежнего централизующего начала; он облечён новым званием «начальника Юга» в противовес прогрессирующему разложению; он принимает экстренные финансовые меры для поддержания казны; Хирхуф, верный слуга своих государей, однако уже не находится вблизи их; он живёт и умирает в своей области, и его гробница не в новой столице — Мемфисе (по имени пирамиды Пиопи I «Меннофр», «Благое пристанище»), а в его родовой области. И это становится общим явлением с конца V династии. К этому времени, благодаря царским пожалованьям, успела образоваться богатая поземельная знать, сильная своими связями с местным населением и переставшая стремиться ко двору и центру. Корона в то же время, наоборот, успела ослабить себя, раздарив значительную часть земельного фонда служилым людям, превратившимся чрез несколько поколений в настоящих феодалов и наделив различные храмы иммунитетными грамотами. Правда, эти грамоты не идут так далеко, как вавилонские, и не создают подобий духовных ленов, но всё же короне пришлось поступиться рядом выгод. Льготы храмам и их городам заключались в изъятии от различных повинностей, работ и выдач в пользу двора, царских людей и полицейских (так называемых «мирных негров» — полицейскую службу несли негры). Рука об руку шла демократизация представлений о загробной участи — Осирисами стали делаться после смерти все, и для достижения вечных обителей не было необходимости в посредстве царя. Всё это привело к распадению Египта, и после VI династии начинается смутная переходная эпоха. VI династия не оставила после себя памятников; VIII — имеет резиденцией Ираклеополь у входа в Фаюм, но не пользуется признанием во всей стране. Девятая и десятая династии, современные второй половине III тысячелетия, были ираклеопольского происхождения. Родоначальником их был Ахтой, почему-то названный у Манефона жестоким тираном. Во всяком случае, это было время жестоких смут, междоусобных войн и внешних нашествий. До нас дошёл глубоко интересный, хотя трудный для понимания, памятник на папирусах здешнего Эрмитажа и Московского музея изящных искусств — Поучение одного из царей ираклеопольского дома своему сыну Мерикара. Это первое в истории царское поучение касается самых разнообразных вопросов и рисует с достаточной ясностью положение страны в сравнительно благополучное время переходного периода. Автор заставил признать свою власть на западе и на востоке до самой азиатской границы; с Югом он в мире, помня какое-то древнее пророчество, азиатов он отразил. Интересна характеристика, какую он им даёт: «Азиаты презренны; трудна местность, где они живут; печальна из-за воды, недоступна из-за деревьев; пути затруднены горами. Азиат не сидит на месте, но вечно бродит; он воюет со времён Гора, не побеждая и не будучи побеждён». Царь советует своему сыну быть всегда в боевой готовности, строить укрепления, набирая молодёжь в солдаты и щедро наделяя её. Но особенное внимание следует уделять вассалам — им надо оказывать уважение и заботиться об их благосостоянии, ибо «велик великий», если его вельможи велики. Однако, не следует отдавать предпочтение «сыну особы» пред простолюдином — надо отличать людей за их способности. Целый ряд наставлений касается поведения правителя и отличается нравственной высотой: «твори правду, и ты преуспеешь на земле. Успокой плачущего, не утесняй вдовы, не сгоняй человека с достояния отца его, не казни без нужды… Человек да творит полезное для души своей… Посещай храмы, будь скрытен относительно таинств. Вкушай хлеб в храме… Приноси дары соответственно твоему достатку — один день даёт вечность, один час обеспечивает будущее, а бог знает того, кто это делает… Возлюби деятельную жизнь; жизнь на земле скоропреходяща; блажен оставивший по себе память… Приготовь себе место в некрополе как справедливый, как творящий правду. Приятнее Богу нрав справедливого, чем телец беззаконника… Люди — подобия Бога, вышедшие из плоти его; он сияет с неба для сердец их, производит для них траву, скот, птиц и рыб для пищи их… Они плачут, а он слушает…»

У нас нет оснований сомневаться в подлинности этих наставлений, но мудрость и высота их не спасли Египет от смут. Ираклеополиты ухаживали за вассалами и старались опереться на знать; на их стороне были сильные номархи Сиута и Ермополя, но эти внутри своих владений чувствовали себя совершенно самостоятельными и даже иногда вели летосчисление по годам своих княжений. Целый ряд других совершенно не признавал власти фараонов; одно время, по-видимому, самостоятельное царствование возникло с центром в Копте; Юг также скоро обособился и даже перешёл в наступление. Война и разбой не прекращались; древние памятники гибли. Один из сиутских номархов — Ахтой хвалится, что в его дни путешественник на дороге был безопасен, а незнатный (из класса «неджес») не был умерщвляем рядом со своей женой.

Такое бедственное положение страны продолжалось около 200 лет, и египетской культуре грозила опасность. Но нация ещё была юна и таила в себе силы возрождения. Центр её жизни перешёл на юг, и на новый путь процветания страну вывели Фивы, величие которых было законным возмездием за эту великую заслугу пред человечеством. Вероятно, и отдалённость положения от тогдашних центров политической жизни делали в Фивах общее расстройство менее ощутительным, а ряд крупных представителей рода местных владетелей умело использовал географические преимущества положения города и его области для того, чтобы занять выдающееся положение среди боровшихся тогда за преобладание сил. Роды сильных и энергичных номархов, носивших имена Иниотефов и Ментухотепов, известных в науке под традиционным обозначением XI династии, объединяют под своей властью мало-помалу сначала южную часть Египта, ещё со времени Древнего царства носившую особое наименование «Голова Юга» и простиравшуюся от Элефантины до Абидоса и потом даже до Сиута, а затем и на весь Египет.

Глава III

Фивы

Есть на протяжении культурного мира пункты, в которых на небольшом пространстве в течение веков накоплялись духовные сокровища нации и которые отражают все стороны, все характерные особенности создавшей их цивилизации. При жизни нации они являются её средоточиями, святынями, потом, для нового мира они делаются красноречивыми свидетелями великого прошлого, грандиозными музеями славной старины. Таковы для древнего классического мира Акрополь и римский форум с Палатином и Капитолием, для Западной Европы — Лондонский парламент с Вестминстерским аббатством, для Христианского Востока — его последнее слово и завершение, Московский Кремль. Но ни одно из этих созданий национального гения не может по грандиозности, богатству и, конечно, древности, идти в сравнение с тем, что представляют собою египетские Фивы, бывшие священным средоточием древнейшей человеческой культуры в течение многих веков. Нигде на земном шаре нельзя найти такой значительной площади, до такой степени изобилующей великими памятниками глубокой древности. До сих пор на поверхности земли сохраняют своё грандиозное великолепие остатки великих храмов, имевших тысячелетнюю историю и представляющих образцы разнообразных художественных типов, служивших различным религиозным целям. Под землёй до сих пор из своих гробничных дворцов беседуют с нами создатели этой блестящей цивилизации, цари, их сподвижники и простые подданные до самых низших слоёв населения включительно; мы узнаём их деяния, верования, чаяния, они говорят нам о своих успехах, радостях и бедствиях. Самая почва великого города до такой степени насыщена произведениями своей необычайной по богатству и интенсивности культуры, что найденным наполнены музеи и частные собрания Каира, всей Европы и Америки, и всё ещё этот рудник представляется неисчерпаемым. Будучи созданием нации, исключительно одарённой в художественном и религиозном отношениях, притом в период наибольшего расцвета её духовных и материальных сил, когда она была и в политическом отношении первой в мире, великий град Амона представляет исключительное явление в истории, тем более, что благоприятные климатические условия Верхнего Египта обусловили сохранение его памятников, несмотря на политические погромы, смену владык, языков, религий.

Для самих египтян Фивы были вечным городом, по преимуществу олицетворением их культуры, религии, политического могущества, «градом великим, могучим, победоносным, владыкой победоносного оружия, владыкой всех градов». Фивы — сияющий град Вседержителя, божественное око Атума, око Ра. Фивы могущественнее всех градов — они отдали землю победой единственному владыке. С тех пор, как взялись за лук и стали направлять стрелу, было невозможно с ними бороться. Все города восклицают, ибо Фивы — их повелитель, сильнейший, чем они. И Ра, войдя… (возгласил): «Фивы переживут пределы прошедшего и будущего», — так он изрёк о них. «Преисподняя ликует — никто их не утесняет; небо веселится — никто на них не наступает и их не разрушает, бездна торжествует — никто их не лишает сокровенности…» Так пел египетский религиозный поэт, торжествуя победу традиционной религии Амона фиванского над ересью, и эта песнь может служить образцом многих выражений благоговения египтян к своему духовному средоточию, своей национальной святыне. До нас дошли и другие образцы подобных песен. Но не одни египтяне пели о Фивах; пророк Наум (по евр. тексту) восклицает, обращаясь к Ниневии: «разве ты лучше Града Амона, что между реками, окружён водою, которого оплот море? Эфиопия и Египет с бесчисленным множеством служили ему…» А Гомер (или его читатель) приводит, как всем известный пример хранилища сокровищ,

…Фивы Египтян

град, в котором сто врат, а из оных из каждых по двести

Ратных мужей в колесницах, на быстрых конях выезжают.

(Илиада, IX, 381)

И в настоящее время, когда огромная площадь древней столицы занята или развалинами, или гробницами, или селениями, носящими новые имена, население, успевшее дважды переменить религию и язык, не могло забыть древнего величия, и до сих пор видит по ночам золотую ладью Амона и обилие золота в храмах, на священном озере, до сих пор совершает процессии, ведя ладью погребённого в луксорской мечети, в почве древнего храма, мусульманского святого Абу-ль-гаггаджи, заменившего в его сознании Амона, до сих пор под сенью храмов ходят приведения, имеющие виды древних божеств.

В истории Египта Фивы и Амон, как известно, выступают сравнительно поздно. Они моложе не только Иераконполя, Буто и Абидоса, но и Мемфиса. Но культурная жизнь началась здесь давно. Геологи, палеонтологи и исследователи первобытных культур давно обратили внимание на изучение Фиванской местности; и мы уже имели случай ознакомиться с их выводами, а также указать на то, что уже на заре египетской государственности в фиванской области появляется замечательная царская гробница. В 1904 г. Лергэнь нашёл среди сотен вотивных статуй в карнакском тайнике, куда они были сокрыты, вероятно, вследствие переполнения двора, несколько, относящихся к Древнему царству III-V династий, между прочим, царей Усернира и Сахура, что указывает и на существование в это отдалённое время Карнакского храма, который, хотя и в скромном виде святилища небольшого города, всё же пользовался известностью и привлекал.

Когда во вторую половину эпохи Древнего царства поколебалась прочность центральной власти и Египет стал обнаруживать признаки распадения, выступают местные центры со всеми богами и владетелями. Начинается эпоха египетского феодализма, в которой Фивам суждено было выступить на передовую роль. Только сравнительно недавно мы узнали, что и до XI династии, давшей Египту фараонов-объединителей, в области Фив были свои князья. В 1895 г. Newberry нашёл в фиванском некрополе, в скале к юго-западу от Ассассифа небольшую гробницу из двух малых, грубо высеченных покоев, бедно расписанных и имеющих барельефы, напоминающие по исполнению ассуанские времени VI династии (например, гробницу Хирхуфа). Изображения те же, что и в других гробницах эпохи — князь с семейством и приближёнными у жертвенного стола; его охотничьи собаки с ним; он присутствует при рыбной ловле и охоте, он смотрит на свои стада, пред ним играют три женщины на арфах и танцуют; писцы считают мешки с зерном, направляемые в житницы и т. п. Словом, всё то, что и в других феодальных владениях этого времени VI династии. В кратких надписях князь, по имени Иха, назван «единственным семером, херихебом, великим главой области, таинником всех сокровенных слов, доставляемых в область, начальником дружин (?) области, пребывающим в сердце царя во главе обоих берегов его, первым по фараоне, жрецом “Инмутефом”, областным судьёй, начальником двух житниц». Эти титулы носили в то время и другие «номархи», феодалы Египта. Из богов Ихи ставит себя в связь с Монту «Владыкой Ермонта», Осирисом бусирисским, Птах-Сокаром. Его жена Ими, кроме того, называет себя «известной царю, жрицей Хатхор, владычицей Дендера». Амона среди богов нет, Монту продолжает стоять во главе нома, упоминается и Хатхор, владычица Онта (Дендера), как бы в параллель к южному Ону-Ермонтр. Титул «начальника двух житниц» указывает на заведывание казённым хлебом и на роль фиванской области в снабжении им двора. Интересны имена, упоминаемые в надписях. Иха — частое имя этого времени; Хнемфуху, один из слуг, носит имя царя Хеопса; имя другого — Интефс уже напоминает последующие фиванские имена, а также имена ермонтских номархов времени, переходного от Древнего царства к Среднему, времени смут и распадения. Так, один из владетелей Ермонта, Иниотеф (чтение не вполне установлено) в надписи, попавшей через Луксор в Берлинский музей, говорит: «наследственный князь, князь, царский казначей, единственный семер, начальник жрецов Иниотеф; рождённый Миитой». Говорит князь Доми Монту (Ермонту): «Я нашёл святилища Духа князя Нехтинера разрушенными, их стены в упадке, статуи… не было никого, кто бы о них позаботился. Они были заново отстроены, их основание расширено, их статуи изваяны вновь… да выдаётся его место пред другими почтенными благородными. Я это сделал всё, чтобы имя моё было добро на земле, а память хороша в преисподней. Когда люди увидят это, да сотворят они ещё лучшее для меня по успокоении Духа моего в жизни». — Таким образом, и в Ермонте был свой владетельный род, дороживший традициями, был ли он в каком-либо отношении к тем Иниотефам фиванским, которые создали величие этого города? На это мы лишены возможности дать ответ, но общность имён указывает на близость владетельных фамилий в Фиванской долине. Подробности борьбы Фив с Севером — Мемфисом, Ираклеополем и Сиутом теперь достаточно выяснены, и притом, что весьма редко бывает, при наличности свидетельства с обеих сторон. К обстоятельным сиутским надписям служит дополнением материал, доставляемый древнейшими фиванскими некрополями.

«Князь, правитель крепости, начальник житниц Джари» говорит на своей стеле, найденной FI. Petrie в Курне в 1919 г.: «Послал меня Гор Уах-Онх, царь Верхнего и Нижнего Египта, сын Ра, Иниотеф, творец красоты, после того, как я сразился с домом Ахтоя к западу от Тиниса, ибо он послал вестников, чтобы князь дал ему ладью для защиты земли южан на всём её протяжении от Элефантины до Афродитополя к северу». Другой вельможа этого же Иниотефа, различные памятники которого нам и раньше были известны, по имени Тети, в большой надгробной надписи (в Британском музее), повествует: «Я провёл продолжительное время лет при величестве моего господина Гора Иниотефа, под властью которого приходилась сия страна к югу до… (?) к северу до Тиниса. Я был его слугой, его подданным, его подчинённым воистину. Он возвеличил меня, он продвинул вперёд моё место, он поместил меня соответственно склонности своего сердца во дворце… Казна была под моим управлением и моим перстнем с печатью, ибо я был избран для всякого рода хорошего, приносимого его величеству, моему господину с юга и с северной страны при всяком счислении для увеселения сердца в виде приношения страны сей в её целом (ибо от страха его убывает страна сия), в виде приношений князей и глав Красной земли, ибо от страха его убывают пустыни. Он поручил это мне, ибо знал превосходные качества моих способностей. И я докладывал об этом ему, и никогда ничто не ускользало из этого… благодаря обширности моих сведений…» Наконец, сам престарелый владыка этих двух вельмож оставил нам помеченный 50-м годом царствования на своей надгробной плите посмертный манифест, в котором говорит, что он «довёл северную границу до Афродитополя, покорил весь тинитский (абисский) ном, открыл крепости Афродитопольского нома и сделал его северными вратами своего царства». Таким образом, в руки его перешёл весь юг, вся позднейшая Фиваида, но он уже именовал себя царём Верхнего и Нижнего Египта, хотя заключает только одно из своих имён в царский картуш, и довольствуется в качестве другого тем именем, которое фараоны принимали, как наследники Гора. Первым, принявшим оба царских имени, заключённых в овальные «картуши», был Ментухотеп-Небхепет-Ра, уже не только владевший всей Нильской долиной, но и переступивший за её пределы на юге, севере и западе. От следующего царя, последнего Ментухотепа, у нас уже имеются обстоятельные известия его современников о больших предприятиях за пределами Египта. Возобновляются экспедиции в Пунт и в Нубию; один из его вельмож, оставивший гробницу в Фивах, Ахтой, перечисляет имена неведомых стран, гор, рудников, откуда он доставал различные сокровища для двора; говорит, что он отражал азиатов, и страны, до которых он доходил, «восклицали ура, ура» в честь фараона. На стене его гробницы изображена, между прочим, процессия с ладьёй богини Хатхор, причём сопровождающая надпись обращается к ней: «Сияй, Златая, храни царя Ментухотепа. Страх пред тобой кружит в Хауинебу». Хауинебу (чтение условно) — термин, которым египтяне обозначали северные области, в частности, отдалённый мир Эгейской культуры, в данное время особенно часто упоминаемый и даже как будто находившийся в политической сфере египетского влияния. Экспедиции на Синай за продуктами гор были делом обычным и засвидетельствованы рядом надписей.

Когда угасла XI династия, мы видим на престоле фараонов Аменемхета, может быть, известного нам визиря последнего Ментухотепа, и с ним знаменитую XII династию, время которой единогласно признаётся для Египта классической эпохой культуры и процветания. Но Фивы уже не играют теперь исключительной роли. Политическая столица перешла на север, куда, очевидно, царей потянула традиция, а также заботы о Фаюме. В укреплённом Ит-тауи, близ нынешнего Лишта и древнего Ираклеополя основали Аменемхеты и Сенусерты (Сесострисы) своё «Владение Обеими Землями»; здесь был их блестящий двор, здесь воздвигались их пирамиды, здесь жили их приближённые, здесь же был центр египетской литературы и искусств, деятелями которых являлись уже не исключительно и даже преимущественно фиванцы — двор привлекал художников и писателей со всего Египта, особенно же с древнего культурного севера. Фивы, конечно, продолжали оставаться религиозным центром; уже имена царей XII династии указывают на их почтение к богу Фив Амону, равно как и работы в Карнаке, от которых почти ничего не сохранилось. Сенусерт III оставил нам и в Дейр-эль-Бахри указ, узаконивающий культ Ментухотеп — строителя, как бога-покровителя. Надпись эта и изображения при ней исполнены необычайно тонко.

Несмотря на большие заслуги предшествующей династии, царям нового рода оставалось ещё много задач. Царская власть была всё ещё не прочна, внутреннее равновесие и благосостояние не вполне достигнуто, внешнее могущество не вполне восстановлено. Уже первый царь едва не пал жертвой придворного заговора; во всяком случае, он, застигнутый ночью, был принуждён поступиться честью своей власти в пользу своего сына Сенусерта I и едва ли не сойти на второстепенную роль. В сохранившемся во многочисленных поздних копиях своём поучении сыну, он тоном усталого, разочарованного человека, перечисляет свои заботы о стране и подданных и жалуется на их неблагодарность, убеждая не полагаться ни на друзей, ни на братьев. И в дальнейшем мы видим постоянные усилия фараонов укрепить свою власть и воссоздать строго централизованное царство древнего времени, подчинив себе номархов. Это достигалось постепенной заменой древних родов вновь пожалованными, строгим надзором над наследованием в номах, точным «сообразно древним книгам» урегулированием пограничных отношений, привлечением феодалов к коронной службе. Внешние дела дали в руки царя преданных солдат, а подъём благосостояния отразился особенно на среднем классе, городском населении, которое теперь выдвигает из своей среды людей, пользующихся богатством и проникнутых чувством сословного самосознания; для них «житель города» (гражданин) — такой же титул, как и для вельможи его чин или звание. На этот класс цари могли опереться в борьбе с феодалами. Жречество пока не было особенно влиятельно, если не считать абидосского, служившего при храме, пользовавшемся всеегипетским почитанием. Этот храм был предметом особого внимания фараонов, которые не только богато одаряли его, но и старались держать в руках, для чего от времени до времени посылали доверенных лиц производить ревизии.

Внешние сношения как военные, так и дипломатические и торговые, охватывали и Азию, и Юг, и Ливию, и Эгейский мир. Особенно часты и последовательны были походы в Нубию — они имели целью расширить государство по линии наименьшего сопротивления и по продолжению Нильской долины, дать в руки царей, раздавших в предшествующий период большую часть коронной земли вассалам, целую богатейшую область, с лесными запасами, каменоломнями и золотыми рудниками. Уже при Сенусерте I Донгола была египетской провинцией. Американские раскопки под руководством Райзнера обнаружили здесь кладбище египетских чиновников, окружённых удавленными рабами-нубийцами; масса золота указывает, что сюда преимущественно привлекало пришельцев. Меньше мы слышим о войнах в Сирии. Ещё ираклеопольским фараонам приходилось иметь дело с семитами Сирии, очевидно, с крайними волнами аморейского движения. Автор поучения к сыну хвалится, что он победил семитов, и при этом даёт меткую характеристику их и их страны; труднопроходима страна презренных аму и из-за вод, и из-за множества деревьев, и из-за гор. А сами они не сидят на месте, но вечно бродят, вечно воюют со времён Гора, не побеждая и не будучи побеждаемы. Они «презренные аму», которые грабят уединённые жилища, но не нападают на населённые города. И Аменемхет I хвалится, что он прогонял азиатов, «как собак», при Сенусерте III генерал Себекху проник в Палестину и взял какой-то город Секмим, отождествляемый некоторыми с Сихемом.

Торговые сношения достигли большого развития. Египетский флот из гавани Суу на Чермном море (ныне Коссейр) продолжал ходить в Пунт, другие корабли по Средиземному морю в финикийские гавани, особенно в Библ, с которым завязались уже давно и религиозные связи — его юный бог был сопоставлен с Осирисом, его богиня — с Хатхор; его кедры служили в Египте не только для построек, но и для саркофагов богатых людей. Из Сирии приходили караваны с её произведениями, особенно глазной мазью; приём одного такого каравана изобразил на стенах своей гробницы в Бени Хасане местный номарх Хнем-хотеп — эта важная в культурной истории картина достаточно известна. Продолжались мирные торговые экспедиции и в Нубию, особенно со стороны южных элефантинских номархов. Один из них, Сиренповет ходил за шкурами, слоновой костью, страусовыми перьями и т. п. Важность нубийской торговли сознавали цари. Сенусерт III, поставив свои памятники у воздвигнутых им при втором нильском пороге крепостей, в надписи устанавливает черту, через которую неграм разрешается переходить только для дипломатических и торговых целей. В другой надписи здесь же, в свойственной вкусам времени изысканной форме, он даёт характеристику негра: «трус тот, кто прогнан со своей границы. Если кто-либо храбр против негра, он обращает тыл; когда кто-либо отступает, он становится смелым. Это не люди силы — они жалки и трусливы».

Покорение Нубии в значительной степени облегчило царям жизненную задачу для Египта — регулирование Нила. Ещё Аменемхет говорил: «Я умножал пшеницу и любил бога ячменя; Нил был благосклонен ко мне». Заботы о Фаюме также находятся в связи с этим. Помимо желания и здесь создать плодородную область, новый ресурс для короны, работы над Меридовым озером с его сооружениями также имели задачей регулировать разлития Нила. Особенно оставил по себе здесь память энергичный Аменемхет III, давший своё имя своему огромному поминальному храму «Лабиринт» (от его тронного имени Нимаатра); он здесь потом, ещё в эллинистическое время, почитался, как бог с именем Прамаара — Пер-о — фараона (Ни) мар-ра.

Энергичные усилия и планомерная деятельность царей XII династии достигли цели — Египет пользовался редким благосостоянием; все стороны жизни достигли блестящего развития, а ко времени Сенусерта III власть царя была уже столь же безусловна, как во времена VI и V династий; о феодалах мы уже больше не слышим и их богатых гробниц больше не находят. Литература и искусство эпохи Среднего царства могут быть названы классическими, они были образцами для последующих времён; памятники письменности этой поры изучались и переписывались в школах много веков спустя и до нас дошли не только в копиях, сравнительно близких ко времени появления, но и в школьных тетрадках эпохи Нового царства и в отрывках, помещённых в гробницы, как любимое при жизни чтение умерших. Мы можем составить себе представление о литературных вкусах и духовных запросах этого времени. Язык отличается грамматической правильностью, но высокопарен и искусствен, выражения изысканны иногда до невразумительности; это называлось «хорошей речью». Египтянина, пережившего треволнения переходного времени, видевшего крушение строя Древнего царства, казавшегося незыблемым, упадок заупокойных культов и социальные перевороты, волновали проблемы религиозного, политического, морального характера. Ответы на его искания мы находим во многочисленных памятниках, которые Гардинер считает занимающими то же место в египетской мысли и литературе, какое диалоги Платона имеют в греческой, причём иногда и здесь проведена диалогическая форма. Так, отягчённый житейскими невзгодами и разочарованный в людях неудачник беседует со своим духом о самоубийстве, заупокойном культе, его необходимости или тщете, о превосходстве смерти над жизнью, ибо с богами быть лучше, чем с людьми. В похвалу смерти пели иногда и при погребальных пиршествах. «Я слышал песни, в которых возвеличивается земное и уничтожается загробное. Зачем это? Земля вечности праведна, истинна, чуждая ссор и вражды»… «Как велико благо соединиться с владыками вечности… и быть с глазу на глаз с богами, которым служил и которые готовы принять душу…» В других случаях, в подобных песнях высказываются неправоверные мысли о тщете загробных чаяний и советуется пользоваться жизнью и её благами… Жрец-патриот беседует со своим сердцем о безотрадном положении отечества и ищет у него утешения… Какие-то мудрецы, выдавшие свои произведения за писания визирей Древнего царства Птаххотепа и Кагемни преподают молодому поколению, с разрешения царя, утилитарные правила хорошего тона, способные обеспечить благополучие, долголетие и благоволение начальства. Целый ряд интересных памятников изящной литературы представляют собой путешествия действительные или фантастические, волшебные сказки и т. п. Приключения вельможи Синухата в Азии среди бедуинов облечены в автобиографическую форму; сношения с Пунтом вызвали к жизни фантастический рассказ о потерпевшем в Индийском океане кораблекрушение и попавшем на остров, где царит благодетельный дух в виде огромного змия; воспоминание о древних эпохах отразилось на сборнике волшебных сказок, объединённых, как в 1001 ночи и других аналогичных, литературной рамкой; скучающему Хеопсу их рассказывают по очереди его сыновья. Последняя сказка влагается в уста известного мудреца; она — уже сама действительность и повествует о рождении непосредственно от бога Ра первых царей будущей пятой династии, являющейся на смену роду Хеопса и особенно усердной в деле распространения культа своего небесного родоначальника. Процветала в это время и научная письменность, если только можно назвать наукой сборники добытых эмпирическим путём вычислений и задач в математике, рецептов — в медицине. До нас дошли медицинские и математические папирусы, частью писанные в эпоху Среднего царства, например, найденные в городе пирамиды Сенусерта в Кахуне у входа в Фаюм (московский математический задачник), частью — в более позднее время, но несомненно восходящие к этой же эпохе (например, лондонский математический папирус и лейпцигский медицинский папирус Эберса). Среди довольно примитивных математических вычислений нельзя не отметить довольно значительной точности в определении π в окружности, в вычислении площади прямоугольных треугольников — участков поля, — в определении объёма усечённой пирамиды — эта задача уже была известна египетским математикам и решалась по той же формуле, что и теперь.

Если мы сравним надпись и изображения на стелах Джара (а также стелы из Негады и Драхабуль-Неггах во Флоренции), с памятником Тети, начавшего свою служебную карьеру в то же царствование, мы будем поражены быстрыми успехами, какие сделали фиванские мастера в столь короткий промежуток времени. Стелы Джара и др. поражают неумелостью и напоминают многие провинциальные произведения переходной эпохи с их безобразными и чуждыми каллиграфического расположения иероглифами, с их странными фигурами, нередко висящими в воздухе, с их нагромождением как попало изображаемых частностей. Но ещё более нас поразит развитие фиванского искусства при Ментухотепах. В 1903–1908 годах Навилль, производя раскопки в Дейр-эль-Бахри и исследуя знаменитый храм царицы Хатшепсут, нашёл рядом с ним другой храм, выстроенный Ментухотепом Небхепетра, также позади большого двора, с подобием террас, с частью, уходящей в массив горы. Хатшепсут, очевидно, во многом взяла его за образец, и мнение о том, будто у неё было стремление передать террасы Пунта, должно быть оставлено. Храм Ментухотепа — единственный, дошедший до нас от эпохи Среднего царства, он представляет вообще в египетском искусстве своеобразное явление. «Ех-асут» — «Сияющий по месту» — так назывался этот храм, имевший заупокойное назначение, о чём свидетельствует уже пирамида, служившая определительным знаком его имени. Пирамида, или, точнее, пирамидион (всего немногим более 22 метров каждая сторона у основания) составлял и его центр. Большой двор в 110 м ширины вёл к рампе, которая возводила на площадку, опирающуюся на колоннаду и окружающую с трёх сторон заключённую в стены квадратную залу с тройным рядом колонн (со всех сторон, кроме восточной, где двойной ряд), среди которой стояла на высоком цоколе-мастабе небольшая пирамидка. Сзади залы обнаружены шесть заупокойных ниш, а за ними — гробницы жриц Хатхор, бывших и жёнами царя, быть может, вместе с ним погребённых, и для этой цели безвременно отправленных на тот свет. Наконец, ещё далее на восток — ещё двор, украшенный портиками и упирающийся в скалу. Потайная подземная галерея, вход в которую находился далеко, вёл в Крипту — подземное святилище «Ка» покойного царя, где, может быть, находилась и его гробница. Стены за колоннами были украшены барельефами, изображавшими сцены заупокойного жертвоприношения, охот, царских побед над азиатами. Стены ниш царских жён изображали их и их приближённых, их саркофаги были украшены замечательными скульптурами, представляющими погребённых в обстановке земной жизни, за туалетом, среди домашних хозяйств и т. п. Всё это поражает своим интересом; в художественном отношении оно не равноценно, но рядом с немногими пережитками фиванской примитивной наивности, даёт образцы замечательного прогресса, не уступающие лучшим произведениям XII и даже XVIII династии. В некоторых случаях мы можем говорить о влиянии на создателей этого замечательного памятника идей, вдохновлявших художников Древнего царства. Помещение пирамиды среди обширного двора как будто напоминает солнечные храмы V династии, а скульптуры по подбору и характеру — как эти же, так и погребальные храмы царей V династии, но здесь соединены в одно храм и пирамида. Четырёхугольные и многоугольные «протодорические» колонны были вообще распространены в эту эпоху. Скульптурные работы, может быть, принадлежат современнику царя, художнику Иртисену, от которого дошла до нас хранящаяся в Лувре надгробная плита, с довольно трудною для понимания надписью, в которой он уверяет, что он и его сын были первыми скульпторами своего времени. Таким образом, у нас есть и художественное имя от этой эпохи возрождения Египта и первого расцвета Фив. В круглой скульптуре Фивы и последующих поколений также оставили интересные произведения, поражающие реализмом. Отметим страшные сидящие статуи того же Ментухотепа в позе и в костюме юбилейного торжества, когда царь отождествляется с Осирисом, и как бы умирает… Укажем на колоссы Сенусерта III в Карнаке, на голову Сенусерта IV, на несколько статуй Аменемхета III и т. п., обладающих несомненной портретностью с подчёркнутыми характерными особенностями изображаемого.

Блестящая XII династия пресеклась при неизвестных для нас обстоятельствах. На троне появлялись узурпаторы, странные личные имена которых, хотя и заключённые в царские овалы, иногда указывают на простое происхождение и отсутствие родовых традиций, хотя в «тронных» именах они старались подчёркивать своё почтение великим Аменемхетам и Сенусертам и указывать на связь с ними. Под их властью, по-видимому, оставалась одна Фиваида, да и то не всегда бесспорно. Но Фивы снова неуклонно стремятся к возвращению Египту силы и единства. Они выдвигают новую фамилию, может быть, родственную Иниотефам, во всяком случае, хранившую эти имена и связанные с ними традиции. Хотя её царям и приходилось довольствоваться одним южным царским титулом, но среди них были энергичные личности, вроде Нубхепрера-Иниотефа, от которого до нас дошёл важный декрет, низлагающий непокорного номарха соседнего к северу Копта. Этот же царь владел Абидосом и соорудил там изящный храмик. Гробницы этих царей находятся в Драгабуль-Неггахе; они часто фиванского типа, очень скромны и напоминают то, что оставили цари XI династии — неглубокие, плохо замаскированные склепы; над ними из сырого кирпича пирамидка на кубическом цоколе. Традиции этой группы царей унаследовали и следующие, вероятно, родственные им: Себекемсафы и Себекхотепы, после которых власть переходит к новой фамилии, опять вспомнившей о XII династии. Первый из них, Неферхотеп, успел сделать кое-что для расширения авторитета Фив, а его брат Ханоферра Себекхотеп короткое время даже был признаваем во всём Египте, его имя встречается и в Среднем Египте, и в Танисе. Но это не препятствовало существованию во всей стране по-прежнему множества независимых и полунезависимых князьков и не прекратило смут и катастрофы извне, известной под именем нашествия гиксосов.

Вообще, время после XII династии было одним из самых бедственных в Египте. Современные ему памятники говорят о распадении государства и войнах всех против всех, о падении культуры, законности, безопасности. Политические писания ближайшей эпохи вспоминают о нём, как о времени необычайного социального переворота, всяких потрясений и безысходной гражданской скорби о гибели родины. «Правда выброшена, беззаконие в зале совета. Попраны предначертания богов, в небрежении всё божественное, земля бедствует, повсюду плач, области и города в скорби… О, если бы у меня было сердце, способное терпеть… Приди, приди, моё сердце… объясни мне происходящее на земле… Встаёшь рано каждый день, а сердца не облегчаются от тяжести, ибо вчера то же, что и сегодня… Широка и тяжела моя скорбь…» — восклицал илиопольский патриот, старец Онху. А мудрец Ипувер рисует нам картины, которые легко можно принять за выхваченные из нашей современности: «Земля перевёрнута, как на гончарном кругу; злобные обладают богатствами… Почтенные — в горе, ничтожные в радости… Умалились люди, повсюду предатели. Но мы опустошены, враги извне идут на Египтян. Людей нет. Золото, ляпис-лазури, малахит — на шеях рабынь, а знатные женщины говорят: “О, если бы нам поесть”. Они печальны, ибо ходят в лохмотьях… Ни Элефантина, ни Тин, ни Юг не платит повинности — для чего же существует казначейство? Сын знатной особы не различается от человека простого происхождения… Все рабыни не стесняются в речах, а когда их госпожи говорят, это им не нравится. Князья голодают и страдают, а слуги имеют слуг. Зерно погибло повсюду. Люди лишены одежды, колосьев, масла. Нет ничего… Судебные законы попраны, по ним ходят, их нарушают на улицах нищие; нищие дошли до положения богов. Раскрыто делопроизводство совета тридцати. В великой зале суда толпа, чернь ходит взад и вперёд по великим палатам, а дети князей выброшены на улицу… Лишена земля царства ничтожными, беззаконными людьми… Тайны безграничной земли обнажены, дворец разрушен во мгновение. Обнаружены тайны царей… Синклит прогнан, выгнан из дома царей… Имевшие платья — в лохмотьях, не ткавший для себя — обладатель виссона, не строивший для себя лодок — обладатель кораблей, а тот, кто владел ими, смотрит на них, но они уже не его…» Другой памятник — один из папирусов Эрмитажа — переносит нас ко двору древнего царя Снофру и заставляет его выслушать пророчество об этом времени, как по берлинскому папирусу Хеопс выслушал предсказание о замене своей династии пятой, происшедшей из Илиополя непосредственно от бога Ра. Царь вернул ушедших после обычного доклада сановников и просил их привести ко двору мудреца, чтобы он мог его послушать. Те указывали на Нофр-реху, незнатного, небогатого человека, жреца богини Баст… Явившись пред царя, «он тревожился тем, что произойдёт в этой земле, вспоминая о Востоке, что придут в мощи своей азиаты, разъярятся на собирающих жатву, отнимут скот у пашущих, и сказал: мужайся, сердце мое, плачь об этой земле… Молчать теперь преступление… Князья управляют, а дела творятся, как не должно. День начинается с неправды, гибнет страна, и никто о ней не заботится… Солнце заволоклось и не сияет… жить нельзя… Я буду говорить о том, что предо мною и не возвещу того, что не наступит. Река станет сушью… южный ветер будет бороться с северным… страшная птица родится в болотах… Погибнет всё хорошее… Враги на востоке, азиаты, спустились в Египет. Я представляю тебе землю вверх дном — небывалое будет… Будут смеяться смехом страдания и уже не будут плакать из-за смерти… Сын будет врагом, брат — ненавистником, человек будет готов убить отца своего. Гибель. Будут установлены законы, чтобы умалилось сделанное и был недостаток. Будет отниматься имущество и отдаваться чужому. Господин станет простолюдином… Земля мала, а правителей много, у вельмож не будет слуг, зерна будет мало, а мера — велика. Ра удалится от людей и будет светить только час, не узнают, когда полдень, не распознают тени… Илиополь уже не будет местом рождения богов. Царь явится с юга — Амени праведный имя его. Он — сын женщины Передней земли, порождение Нехена… Возрадуются люди в его время, сын особы составит ему имя во веки веков. Склонные ко злу, замышляющие бунт опустят уста из страха перед ним, азиаты падут от меча его, ливийцы будут повергнуты его пламенем, бунтовщики — его гневом, трусы — его ужасом… Правда водворится, ложь будет извержена вон. Возрадуется тот, кто увидит это, находясь на царской службе, а премудрый совершит мне возлияние, убедившись, что сказанное осуществилось». Эти памятники, которые по справедливости могут быть названы произведениями политической литературы, указывают на патриотическое настроение лучших людей, скорбевших о падении страны и культуры. Они взаимно дополняют друг друга и воспроизводят пред нами черты социального переворота, когда всё перевернуто вверх дном, когда засилие черни грозит культуре, когда страна отрезана от внешнего мира и испытывает полное оскудение во всём необходимом. Мы видим, между прочим, проявление переворота и в положении классов: незнатные «неджесу» теперь пользуются богатством и занимают видные жреческие должности, но уже начинают тосковать о «сыновьях персон», которых жизнь оттёрла от руководящего положения — вспомним, как в предшествующий переходный период ираклеопольский царь советовал своему сыну не пренебрегать «неджесами». Но эти смуты и бедствия осложнились ещё внешней катастрофой, которая является едва ли не главной темой пророчества.

В XX-XVIII вв. Передняя Азия была свидетельницей грандиозных этнографических сдвигов и политических потрясений. Волна разнообразных племён, с арийскими, впервые появляющимися на горизонте истории, элементами обрушилась с востока на Двуречье, и после долгах натисков овладела Вавилоном, посадив туда Касситскую династию. С севера на Сирию, Ассирию и Вавилонию напирали хеттские племена, одно время, уже при Касситах, также подчинившие себе, было, Вавилон, занявшие Ассирию и оставившие колонии и другие прочные следы в Сирии и Палестине; с юга из Аравии на смену амореям начали двигаться арамеи — новая семитическая волна племён. Натолкнувшись на хеттский поток на севере, эта волна, по-видимому, повернула на запад и устремилась на Египет, что в науке известно под именем нашествия гиксосов — по крайней мере, сами египтяне обозначили этот народ теми же терминами, какие они употребляли для семитов Сирии, да и различные указания также свидетельствуют в пользу семитизма завоевателей. Из семитических языков могут быть объяснены и имена гиксосских царей, как переданных Манефоном, так и сохранённых египетскими памятниками. Эти цари составили XV династию; на их время можно отнести около полутора столетий (XVIII–XVII); они скоро растворились в египетской культуре и сделались настоящими фараонами, что не исключает вероятности рассказа Манефона и египетских памятников о погромах и насилиях, учинённых ими в первое время их владычества. Опорным пунктом их были Мемфис и особенно крепость Хатуар (Аварис) на восточной границе, близ Пелусия. Из гиксосских царей на памятниках чаще других попадаются три с именем Апопи и Хиан; последний был могущественным владетелем, власть которого признавалась во всём Египте и который был известен за его пределами — и в Палестине, и на берегах Евфрата, и на Крите; он даже носил титул «Объемлющий страны», наряду с обычным «государь иноземец» — Ги-Ка-Хасут — прототип слова «гиксос», которое в эллинистическое время объяснили, как «цари-пастухи» или «пленные пастухи», и которых антисемиты той эпохи сопоставляли с евреями и их приходом в Египет.

Реакцию против иноземцев взял на себя Юг, и после упорной борьбы нескольких поколений её завершили Фивы под знаменем бога Амона; им удалось вновь объединить страну под властью национальной династии, которая началась опять с Иниотефов; один из них присоединил Копт и низложил там приверженца гиксосов. Затем Секеннира III пал в битве с последними, и мумия его покрыта ранами. Камос одержал победу уже к северу от Ермополя и, кажется, овладел Мемфисом, наконец, Яхмос I, с которого обыкновенно начинают XVIII династию, окончательно изгнал гиксосов из Египта, взяв Аварис и пройдя по пятам их до самого финикийского побережья. Начался новый блестящий период египетской истории, известный под именем Нового царства.

Продолжительная борьба с гиксосами развила в египтянах военный дух, тем более, что она же вызвала к жизни новые средства войны — постоянное войско, коней и боевые колесницы, очевидно, заимствованные из Азии. Египет теперь переживал необычайный подъём духовных и материальных сил, и во главе его жизни опять стоят Фивы с их энергичной и даровитой династией Яхмосов и Тутмосов, с их выдающимися деятелями, прославившимися во всех отраслях культурной жизни. Яхмос I по следам гиксосов двигается в Азию и доходит до Финикии. Его преемники продолжают его походы, уничтожая остатки гиксосских владений, пока в тридцатый год Тутмоса III, после взятия Мегиддо, Кадеша, средоточие союза против Египта, и других крепостей, южная Сирия с Финикией не были включены в египетскую империю, область к северу, до Евфрата и Тавра, не вошла в сферу египетского влияния. В покорённой стране были оставлены туземные князья под контролем египетских уполномоченных и при условии платежа дани; были поставлены и египетские гарнизоны, а также кое-где и храмы египетских богов, особенно государственного бога — Амона. Египетские корабли поддерживали сообщение Азии с Нильской долиной, местные царьки поставлялись и помазывались по поручению фараона его уполномоченным, их дети и наследники получали при дворе египетское воспитание. Сношения с великими державами — Вавилоном, Митанни, Хеттским царством, островами, совершались регулярно, и до нас дошла часть дипломатического архива с письмами царей и сирийских вассалов фараона. Но прочность египетской власти и египетского великодержавия не выдержала испытания. Египтяне не были прирождёнными воинами и империалистами, подъём их военного пыла был непродолжителен, и в значительной мере их войны велись при содействии иноземных, особенно ливийских и европейских наёмников, привлекавшихся на службу фараонов. Успехи объясняются и тем, что в Азии в это время не было серьёзного соперника: Вавилон, ослабленный хеттскими погромами и насситским нашествием, давно уже сошёл на второстепенную роль, Ассирия считалась ещё вассальной Вавилону, а её будущая столица Ниневия ещё находилась в руках митаннийцев; она только становилась на ноги и помышляла о грядущем величии. Митанни, недавно ещё господствовавшая над значительной частью Передней Азии, теперь была отброшена в Месопотамию и трепетала за свою судьбу из-за надвигающихся с севера хеттов великой Каппадокийской державы. Когда последняя, сокрушив этот слабый теперь буфер, которому не помог и союз с фараоном, ринулась со свежими силами на юг, египтянам пришлось отходить, тем более, что у них дома начались в это время внутренние осложнения религиозного, а может быть, и иного характера, а в их азиатских владениях, предоставленных самим себе, — полная анархия и война всех против всех. Флота на море уже не существовало, а совместное владение Египтом и Сирией возможно только для того, кто располагает на Средиземном море сильным военным флотом. Когда Египет снова пришёл в себя и, при Харемхебе, а затем при XIX династии пытался вернуть себе внешние завоевания, он имел лишь частичный и кратковременный успех. Войны Сети I и сомнительные победы Рамсеса II вернули только часть потерянного при условии признания равноправности Хеттского царства и отдачи большей части захваченного им. Вскоре новые движения арийских племён и отражения этого грандиозного переворота заставили Египет расходовать уже последние силы.

Время XVIII династии было порой высшего подъёма египетской нации, кульминационным пунктом её политического могущества и культурных достижений. Завоевания расширили кругозор народа и преисполнили его национальным самоудовлетворением, стекавшиеся богатства открывали широкие возможности для исполнения художественных задач и поднимали материальное благосостояние; одновременно с этим замечается подъём вкуса и в области литературы, блестящий период развития которой продолжался и в эту эпоху. Религиозное миросозерцание также ощутило на себе мощное влияние переживаемого времени и явило необычайную высоту богословского умозрения. Амон, первоначально местный фиванский бог, сделавшийся, благодаря отождествлению с илиопольским солнечным божеством, космическим, теперь, освободив свой народ от иноземного владычества и очистив страну от варваров, ведёт его от победы к победе и подчиняет ему огромные области, вселяя уважение и страх пред ними в те страны, которые остались вне непосредственного действия египетского оружия. Каким чувством национальной гордости должен был проникаться египтянин, видя на улицах своей столицы постоянные триумфы царей, процессии пленных, посольства с данью покорённых городов и народов и с почётными дарами от великих держав Азии и островов Эгейского моря, иноземные корабли на пристанях, иностранцев — пленных, обращённых в рабов, употребляемых при лихорадочной деятельности по постройкам храмов особенно тому богу, под знаменем которого Египет достиг славы, богатства и центрального положения в мире. Амон получает характер универсального божества, ему строят храмы и за пределами Египта в завоёванных областях, ему должны молиться лояльные вассалы фараона в Сирии и Нубии… Естественно, что египтянам дорог был культ этого божества, тем более, что оно было близко к их религиозным запросам — это был вместе с тем и личный бог, промыслитель мира, слушающий молитвы, согревающий весь мир любовью. Праздники и процессии Амона были настоящими национальными торжествами. «Отверсты врата великого храма; выносят ковчег, Фивы ликуют, клики радости на небе и земле, толпа громогласно ликует, воздавая хвалу Амону-Ра. При виде его статуи, град его ликует, царь сопровождает её, молодёжь веселится. Владыка мой, Амон-Ра, сердце твоё крепче скалы, ты расширил северную и южную страны, ты покорил землю для града твоего… Дай мне быть среди толпы, дай узреть сияние образа твоего». Так отразились в дошедших до нас текстах чувства народа, являвшегося на праздники своего любимого бога. И во время поминальных пиров пели под аккомпанемент арфы хвалу храму Амона, вечно наслаждающегося пребыванием своего бога и его праздником — очевидно, и за гробом надеялись не лишиться участия в торжестве. Итак, фиванский бог сделался универсальным, не переставая быть национальным, и даже городским. Египетской религии оставалось сделать ещё шаг — дойти до идеи мирового божества, не связанного ни с местом, ни с народом, ни с мифологией, божества, одинаково близкого и египтянам, и покорённым народам, и даже не подчинившимся оружию Египта. И этот шаг был сделан.

Тутмос IV был надолго последним фараоном, которого видали покорённые области севера. Его преемник Аменхотеп III после непродолжительного нубийского похода, мог безмятежно пользоваться плодами трудов своих предшественников, мирно строить храмы, вести блестящую придворную жизнь, располагая несметными богатствами, накопленными и вновь поступавшими с юга и севера. Вассалы его боялись, соседи чтили, к своему собственному народу он стал в более близкие отношения, чем его предшественники — он как бы несколько сошёл с недосягаемого пьедестала божественного достоинства и стал посвящать народ в обстоятельства своей личной жизни. Египет стал приближаться к тому, что мы представляем себе, как новое царство. Видную роль играла его супруга, дочь нетитулованных родителей, Тии, имевшая на него большое влияние и, по-видимому, имевшая своеобразные представления в области религии. При дворе её вспомнили об Илиополе и его солнечном божестве, которое теперь стали представлять не только в виде древнего Ра-Атума, но и под именем Атона, что означало просто «диск солнца». Когда умер Аменхотеп III и вступил на престол её юный сын Аменхотеп IV, она получила ещё большее влияние на дела, и это выразилось, прежде всего, в усилении религиозного движения в сторону Илиополя и Атона. Руководствовались ли носители этого движения исключительно религиозными стимулами, или на их деятельность влияли и политические соображения — желание положить предел опасному развитию материальной и духовной силы жрецов Амона, — мы не знаем, но что движение было угрозой последней, это стало очевидно уже после первых шагов нового царя. В первые пять лет своего царствования он не посягал прямо на фиванские традиции, но начал строить в Фивах, бок о бок с великими храмами, большой храм Атону. Недовольство фиванского духовенства вынудило его вступить в открытую борьбу с ним и его богом. Культ Амона был запрещён; вместе с ним подверглись гонению его Триада — Мут и Хонсу, а также Птах, Хатхор и некоторые другие боги. Были посланы экспедиции по всему Египту для уничтожения культа Амона и даже самой памяти о нём, для чего в надписях изглаживались имена Амона и других богов (иногда даже множественное число — «боги») и заменялось именем Атона. Поднимались на высоту обелисков и спускались в подземелья гробниц, разыскивая и уничтожая ненавистное для царственного богослова имя, не щадя даже имени его отца, ибо оно заключало в себе имя Амона. И собственное свое имя царь отринул, заменив его на «Эхнатон», т. е. «угодный Атону». Он объявил себя верховным жрецом этого бога и принял илиопольский титул, равно как и для храма его нашли илиопольский термин «Дом обелиска», а учение об Атоне царь объявил открытым ему самим Ра. Это учение познал он один и передал его людям, это — «учение жизни», и заключается оно в том, что божество проявляет себя в вещественном солнце, которое является его изображением. Его теплота и свет, изображаемые в виде лучей, оканчивающихся человеческими руками, проникают всю природу до глубины морей и сквозь скорлупу яйца, оживляя и питая всю тварь, которая ликует при его сиянии и подобна мёртвой при его удалении с горизонта. Божество не связано с мифологией и географией — оно одинаково близко и египтянам, и инородцам, оно изливает Египту Нил в виде реки, текущей «из преисподней», а сирийцам в виде дождя с неба. Оно одинаково промышляет о людях всех рас и цветов, ибо цвет кожи обусловлен его волей для различения народов друг от друга. Оно должно быть почитаемо везде, и Эхнатон стал строить ему храмы и за пределами Египта. Но Фивы были слишком связаны с Амоном и традициями. Царь покинул этот город и основал себе новую столицу в самом средоточии Египта, руководствуясь, по-видимому, исключительно этим, чуждым традициям, соображением — в Ермопольском номе, близ нынешней деревни Телль-эль-Амарна. Здесь он отмежевал своему богу участок, ограничив его со всех сторон большими каменными плитами с изображением себя и своей семьи в молитве перед Атоном, и с надписями, в которых давал обет не покидать этого места. Были заложены великолепные храмы, несколько отличающиеся по расположению от обычных египетских и напоминающие древние храмы богу Солнца. С царём переселились и его сподвижники, а также вельможи, искренно или из-за карьерных соображений, принявшие «учение жизни». Они построили себе в новом городе роскошные усадьбы с садами, приготовили гробницы, на стенах которых изобразили и себя, награждаемыми царём золотыми ожерельями (в эпоху войн их давали за военные заслуги), и начертали гимны Атону, в которых выразили основы новой религии и которые являются высшим из того, что нам сохранилось из египетской религиозной поэзии. Справедливо их сопоставляют в некоторых отношениях с 103 псалмом. Такое необычайное достижение религиозной мысли сопровождалось не менее замечательным подъёмом и в области искусства.

Владычество гиксосов не прервало художественного развития; и здесь, как и в других сторонах египетской культуры, начало эпохи Нового царства непосредственно примыкает к Среднему, образуя вместе с ним классическое время жизни великого народа. Но огромные материальные средства и мировое положение давали возможность осуществлять грандиозные задания, которые ставила империя, и вкус, изощрённый высокой культурой и широким обменом со странами древних цивилизаций Азии и Эгейского мира. Происходит во славу Амона грандиозное строительство в Фивах, а затем и в других религиозных центрах во имя других божеств. Прежние скромные храмы уже не удовлетворяли новых повелителей и считались не соответствующими величию богов, у ног которых лежал покорённый и почтительный мир. Древние храмы перестраиваются, воздвигаются новые в грандиозных размерах. Появляются у храмов величественные пилоны с обелисками и колоссальными сидящими царскими статуями. Усердие строителей прибавляет двор ко двору, пилоны могут умножаться до бесконечности, и Карнак имеет их 10 в двух направлениях. Двор украшается колоннадами, но верхом архитектурного величия являются ипостильные залы, которые в Карнаке и Луксоре представляют прототипы базилик с рядом средних колонн, возвышающихся над рядами боковых. Наряду с этими колоссальными сооружениями египетские художники создали так наз. перипетральные храмики, представляющие небольшие здания на высоком основании, с портиками по обе стороны. Невольно напрашивается сопоставление этих храмов с греческими. Иной тип представляли храмы пещерные и полупещерные; к числу последних можно отнести знаменитое сооружение царицы Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри рядом с погребальным храмом Ментухотепа — святая святых храма высечена в скале; остальные части расположены на трёх террасах с портиками и великолепными барельефами, изображающими экспедицию в Пунт и чудесное рождение создательницы храма. Мы видим египетский флот причалившим к берегу отдалённой африканской страны; изображены свайные постройки её обитателей, встречи последними египтян, царь Пунта, царица и царевна представляются весьма реалистично с, быть может, несколько утрированной африканской неестественной тучностью (стеатопигией). Здесь же и загрузка египетских кораблей драгоценными произведениями страны, между прочим, благовонными деревьями с корнями, предназначенными для посадки на террасах храма, чтобы «создать Амону Пунт в Египте», обезьянами, которые свободно бегают по кораблям, и т. п. Высокой степени художественности достигли в это время и статуи, особенно деревянные статуэтки, а также произведения художественной промышленности. До нас дошло немало изумительных по тонкости работы драгоценностей и туалетных вещиц цариц и их подданных, шкатулок, мебели, оружия, сосудов и т. п., украшающих витрины музеев и вызывающих изумление. Упомянем, например, деревянное с резьбой и инкрустациями кресло из гробницы родителей царицы Тии в Каирском музее, сосуды и флаконы для духов, стилизованные в виде цветов, животных, птиц или представляющих купающиеся фигуры с вместилищами для благовонного вещества в руках (например, два предмета этого рода в Московском музее изящных искусств). Тонкий вкус и развитые эстетические потребности заставляли украшать вещи обычного обихода, как, например, гребни, зеркала, чашки, подставки под голову и т. п. Ручки зеркал стилизовались в виде колонок с растительной капителью или в виде Беса — смешного видом демона, между прочим, ведавшего дамским туалетом; его же фигура украшала подставки под головы, охраняя сон и отгоняя злую силу; блюда и чаши украшались рисунками или рельефами, представлявшими водяную флору и фауну — рыб, лягушек, переданных с неподражаемым реализмом. Одновременно с фиванскими художниками достигли высокой степени художественного совершенства мемфисские. Здесь работала незаурядная школа скульпторов, о которой мы можем составить себе представление, к сожалению, по немногим, случайно уцелевшим от гибели и рассеянным по музеям обломкам дивных барельефов, дошедших из гробниц мемфисских верховных жрецов, и некоторым другим памятникам — например, барельефам из гробницы, приготовленной для себя Харемхебом ещё до его воцарения. На одном из барельефов, украшающих теперь Берлинский музей, изображена погребальная процессия верховного жреца, в которой принимают участие и слуги, и родные, и первые вельможи государства. В то время, как первые и вторые безутешны, а один из слуг даже забыл о своей обязанности строить лёгкую кущу для поминальных даров, вельможи сохраняют величие и даже делятся друг с другом новостями, а один из них даже играет своим париком; на другом барельефе удивительно изображена скорбь привратника, только что проводившего из врат дома дорогое тело, а на московском памятнике из этой серии мы имеем необычайное по экспрессии и чуждое шаржа изображение дикого горя, плача по погребаемому — плачущие пали на землю, протянув вперёд руки, другие причитают, стоя на коленях и подняв руки вверх, иные хватаются за голову. Фигуры расположены в красивых группах и имеют индивидуальные черты. Художник, которому принадлежат эти шедевры искусства, был незаурядным наблюдателем; он одинаково умел изображать и дикое горе, и тихую скорбь, он обладал и чисто египетским юмором. Его произведения, равно как и дошедшие до нас из гробницы Харемхеба, выделяются и свободой движения, и индивидуальностью, и с этой стороны отличны от аналогичных фиванских произведений, которые, при всём своём изяществе, всё-таки более условны — достаточно, например, сопоставить изображения фиванских погребальных процессий. Нетрудно предвидеть, в какую сторону склонятся симпатии телль-амарнского мыслителя, который не только распространял своё «учение жизни», но и «сам учил» своих придворных художников особому искусству его величества. Если его приверженцы о нём говорили, что «он живёт правдой и для него мерзость неправда», то эту «правду» следует понимать в широком смысле — это не только нравственная правда, но и чуждая всяких условностей естественность. И в области художественного творчества он следовал ей так же, как в религии и в быте. И обстоятельства благоприятствовали его стремлениям. Новая столица была ближе к северу, да и в самом Ермопольском номе, где она была основана, работала школа такого же направления, оставившая нам ещё в эпоху Среднего царства интересные образцы своих произведений. Конечно, ко двору устремились художники из северной половины Египта, и раскопки в Телль-Амарне обнаружили целый ряд мастерских, и также гробниц художников, имена которых до нас дошли, например, двух архитекторов Бакта и Маанехтуфа, скульптора Юти, может быть, мемфисского происхождения и др. И в развалинах мастерских, и в гробницах царя и вельмож найдены замечательные произведения рельефа и круглой пластики, указывающие на старательное наблюдение природы и умение быть ей верным в искусстве. Придворные скульпторы предшествующего поколения при изображении царей и их семейств, при всём стремлении передать индивидуальные черты лица и при всём умении владеть резцом, всё же были связаны этикетом и традициями. Теперь, с переселением в Ахет-Атон, «Горизонт Атона», как назвал царь свою новую столицу, пали все эти стеснения, и художники стали воспроизводить точный портрет Эхнатона со всеми его странными чертами, до сих пор представляющими загадку — с отвисшим подбородком, уродливо вытянутою вперёд шеей, толстым, также отвисшим, животом и т. п. Вся его семья, состоявшая из царицы Нефертити и нескольких маленьких дочерей, изображалась сходным образом. И более ранние произведения этого стиля представляют настоящие шедевры искусства — особенно луврский бюст, берлинская голова царицы Тии и статуи, найденные германской экспедицией 1911–1912 гг. не будучи стеснены в выборе тем, и поощряемые с высоты престола, художники изображают царя не только как повелителя страны и верховного жреца, сидящего на колеснице в храме своего бога, при сиянии которого ликует вся природа и при царской молитве которому присутствуют представители всех народов, но и в виде нежного супруга и любящего отца в кругу своей семьи, в её радости, горе и ежедневной обстановке. Исключительный интерес представляют барельефы в гробнице самого царя, изображающие смерть одной из маленьких царевен. Царь и царица присутствуют при последних минутах дочери и стоят безутешные у её бездыханного тела; Эхнатон, уже не царь и не жрец, а муж и отец, жмёт своей плачущей супруге руку; стоящие за ними женщины также предаются горю, выражая его слезами, жестами и телодвижениями, подобно современным египтянкам; одна из женщин выносит ребёнка из комнаты умирающей; в суматохе повалены столы с фруктами… Другие картины, в гробницах вельмож, представляют царя с семейством у окна дворца пред собравшимся народом или награждающим из окна своих верных сподвижников золотыми ожерельями в присутствии их родных и слуг, плясками выражающих свою радость. Наконец, в гробнице царя уцелела часть изображения погребальной процессии — фигуры плачущих могут быть поставлены рядом с мемфисскими, на московском барельефе. Таким образом, ясно, что так наз. телль-амарнское искусство не было неожиданностью в художественном творчестве Египта и не стоит в нём обособленно, не является оно и продуктом чужеземных влияний, но представляет собой последнюю степень достижения национального искусства, ускоренную чрезвычайными историческими условиями, среди которых видная роль приходится на долю царя-мыслителя. Это ускорение как в области религиозной мысли, так и в художественной деятельности не могло пройти безнаказанно. Культура тысячелетий не могла допустить в своём развитии скачков, а народ, её создавший, нельзя было насильственно вдруг поднять на уровень, которого он ещё не мог достигнуть. Дело Эхнатона было обречено на крушение, и мы видим, что к концу его царствования его религиозная политика становится всё нетерпимее, а его искусство теряет свои привлекательные черты и вырождается в шарж, подчёркивающий, например, до уродливости некрасивые черты царя и стилизующий их, как нечто обязательное для двора и даже подданных, свобода и сила движения также утрируются и подвергаются неудачной стилизации. Навязать это искусство всему народу было так же невозможно, как и заставить его забыть своих исторических богов, особенно Амона, с именем которого соединялись слава и величие, и измена которому повлекла за собой крушение великой Египетской империи. Из документов телль-амарнского архива мы узнаём, что небрежение внешней политикой не прошло безнаказанно для космополитически настроенного Эхнатона. Сирия, предоставленная сама себе, раздиралась внутренними смутами и подвергалась нашествиям со всех сторон: с юга и востока напирали «хабири» — новая волна семитов, тождественная с евреями в широком смысле; донесения верного фараону князя Абдхипы из Иерусалима представляют непрерывный вопль о присылке помощи изнемогающему в неравной борьбе, когда кругом другие вассалы уже изменили и передались на сторону врагов. С севера двигаются хетты, имея своими агентами царей вновь возникшего аморейского государства, которые напирают на финикийское побережье и особенно на г. Библ, давно уже бывший в культурной и религиозной связи с Египтом чрез культ Адониса, и теперь управляемый верным вассалом Рибадди, 67 писем которого также безуспешно взывают ко двору о спасении от врагов. Амореи овладели Финикией и северной Сирией и, в конце концов, передались окончательно на сторону хеттского царя, а хабири беспрепятственно хозяйничали в Палестине. Цари великих держав, недовольные скупостью Эхнатона, нуждавшегося в золоте для своих внутренних предприятий и реформ и обиженные его неумением вести внешние сношения, также стали к нему во враждебное положение. «Боги отвратились от этой земли. Если ходили в поход, чтобы расширить пределы Египта, никогда не имели успеха. Если взывали к богу, чтобы вопросить его оракула, он не приходил…» — так объяснял народ внешние неудачи и внутренние настроения, и выразителем этого мнения народа, оскорблённого в своих национальных и религиозных чувствах, явился уже второй преемник безвременно в цветущем возрасте угасшего Эхнатона — муж одной из его дочерей Тутанхатон, которому пришлось очень скоро переделать своё имя в Тутанхамон, переселиться в Фивы и начать реставрацию старины. Жрецы Амона победили, опираясь на народ, тосковавший о личном, национальном, близком к нему боге, Карнаке, и дороживший Осирисом и его эсхатологией, к которой новое учение не обнаруживало интереса. Память Эхнатона и его троих преемников была предана проклятию, их годы причислялись ко времени царствования следующего фараона, считающегося последним царём XVIII династии — Харемхеба, уже известного нам вельможи, бывшего сподвижником Эхнатона и его преемников. Возведением своим на престол он обязан, по-видимому, и родственным связям, но ещё более своим дарованиям и расположению, которым он пользовался и у военных как «великий генерал», совершивший, по-видимому, уже при Тутанхамоне, удачный поход в Сирию, и у жрецов. Он оправдал и тех и других, начав более достойную Египта внешнюю политику и взявшись более энергично за истребление следов эхнатоновской «ереси». Одновременно с этим шли заботы об исправлении нравов бюрократии и судей, злоупотребления которых за предшествующее время возросли, и об упорядочении дипломатических и торговых сношений был заключён договор с Хеттами и возобновлены экспедиции в Пунт.

Энергичная XIX династия продолжала дело возрождения страны и её военной мощи. Второму царю её, Сети I, удалось отвоевать Палестину и южную половину Финикии и нагнать страх на ливийцев; его сын, знаменитый Рамсес II воевал с хеттами с 4-го по 20 год своего царствования с переменным успехом, до взаимного утомления обеих держав. Под знамёнами фараона были не только туземные полки, но и наёмники из ливийцев и морских народов — шарданы; хеттский царь Муталлу стоял во главе большого союза малоазиатских народов и сирийских царств, среди которых мы встречаем знакомые имена дарданцев, пидасийцев, мисийцев, ликийцев, кархемиш, алеппо, киджавадан, прототип более позднего имени Каппадокия. Под Кадешем на Оронте ок. 1295 г. встретились две армии из представителей трёх частей света. Хеттский царь завлёк Рамсеса в ловушку, и только личная храбрость его спасла от поражения, что дало ему некоторое право на стенах сооружённых им храмов повествовать о блестящей победе, а его придворным поэтам прославлять царя, единолично, с помощью Амона обращающего в бегство тысячи неприятелей. Во всяком случае, после Кадешской битвы Рамсесу пришлось воевать ещё 15 лет, пока более уступчивый преемнику Муталлу Хаттушиль II не согласился начать мирные переговоры. Был заключён не только мир, но оборонительный и наступательный союз на равных правах: оба царя отказывались от завоеваний насчёт друг друга и обязывались оказывать содействие во внешних войнах, в усмирении мятежей и выдавать взаимно политических эмигрантов и перебежчиков. Этот замечательный памятник дипломатии XIII в. дошёл до нас начертанным на стенах Карнака и великолепного заупокойного храма Рамсеса II — Рамессея, кроме того, в столице хеттского царства, в нынешней турецкой деревне Богазкеое, немецкая экспедиция нашла клинописный извод его; небольшой кусок клинописной версии имеется и в Петрограде. Рамсес, очевидно, дорожил всем, что относится к хеттской войне, и был рад миру с хеттами, хотя и выставлял последний, как покорность их — отсюда и увековечение договора в двух храмах на камне, чему мы и обязаны сохранением этого первого для нас в истории Египта мирного договора.

Мир между двумя великими державами был прочен; обе они были слишком утомлены, и ни хетты не пытались более двигаться на юг, ни Египтяне — возвращать себе утраченную часть завоеваний XVIII династии, хотя вернуть из неё им удалось немногим более трети. Союз был скреплён браком Рамсеса с дочерью хеттского царя, который затем сделал фараону визит в его новой блестящей столице «Граде Рамсеса, великом победами», основанном на рубеже Египта и Азии и воспетом придворными поэтами, как место весёлой жизни и празднеств. Для бывших соперников внешние обстоятельства стали складываться таким образом, что им действительно уже было не до агрессивных действий. Хеттам начала угрожать развивающаяся сила Ассирии, Египет должен был обратить серьёзное внимание на запад, где ливийские племена сорганизовались в царства, усвоив себе многое из египетской культуры, и стали стремиться к завоеванию плодородной Дельты. Не только ближайшие к ней собственные ливийцы, но и более отдалённые, жившие у Сиртов максии (машаваши египетских текстов) выступают со своими царями, которых удостаивают по именам называть египетские надписи, с большими армиями и, что весьма важно — в союзе с народами, которые египтяне называют морскими и которые являются участниками больших этнографических передвижений на Средиземном море в конце II тысячелетия. Это — этруски, сицилийцы, сарды, упоминаемые в египетских текстах, как турша, шекельша и шардана, попадавшие в Нильскую долину и раньше, главным образом, в качестве наёмников. Они двигаются из Малой Азии на места своей исторической жизни, может быть, под давлением нового элемента, давшего индоевропейское население Элладе — ахейцев и данайцев, упоминаемых в надписях под именами акайваша и затем данона. Не забудем, что мы приблизились к троянским временам. С ливийцами приходилось воевать и Сети I, и Рамсесу II. В конце слишком продолжительного царствования последнего, они, пользуясь бездеятельностью престарелого фараона, приняли угрожающее положение, заняв некоторые оазы до самого Фаюма, а когда Рамсес умер и на престол вступил его сын, также уже пожилой Мернептах, они, во главе «морских народов», обрушились на Дельту, причём их нашествие имело характер настоящего переселения. Мемфис и Илиополь оказались под угрозой захвата, но у Египта ещё оказалось достаточно сил справиться с врагами, и они понесли жестокое поражение (ок. 1220 г.). Голодные орды северных племён стремились в Дельту и с суши из Сирии, которая как раз в это время страдала от неурожаев, вследствие чего Мернептах, верный союзник хеттов, поставлял им хлеб. В торжественной длинной надписи он жалуется на их неблагодарность, а в другой говорит, что Палестина была опустошена, а посевы Израиля уничтожены, вероятно, северными врагами. Это единственное пока упоминание Израиля в египетской письменности. После Мернептаха опять, правда, на короткое время, наступили смуты и даже эфемерное господство иноземца-азиата, пока ок. 1200 г. с Сетнахтом не вступила на престол XX династия, находившаяся всецело под обаянием Рамсеса II так же, как он сам — под обаянием XVIII династии. Имя Рамсеса сделалось почти нарицательным, подобно именам Птолемея и Цезаря. 12 преемников Сетнахта носят его, и самая эпоха называется в истории Рамессидской. Рамсес III, сын Сетнахта, был надолго последней крупной личностью на престоле фараонов, но его царствование доказало, что Египет уже старается жить прошлым и может только охранять приобретённое. Повторились нашествия ливийцев в союзе с европейскими племенами; к числу упоминавшихся при Мернептахе теперь присоединились ещё филистимляне, названные пуласати и джакара, переселившиеся из библейского Кафтора, вероятно, Крита, будучи вытесненными оттуда индоевропейскими пришельцами. И на этот раз Египет был спасён, благодаря энергии царя, разбившего врагов на суше и на море и даже напоминавшего об египетском оружии в Сирии — мы видим его осаждающим семитические и хеттские крепости и берущим в плен не только ливийцев и морских пришельцев, но и амореев и хеттов. Это было последним упоминанием о хеттах; Рамсес говорит, что двигавшиеся массы племён разгромили их царство, и оно перестало существовать. Великие события перестроили карту, положив конец великой хеттской державе и эгейской цивилизации; обломок Эгейского мира — филистимляне, отброшенные от Египта, поселились у его ворот и дали своё имя Палестина. Они, а несколько позднее и еврейское царство, фактически отторгли азиатские владения фараона, и преемники Рамсеса III постепенно теряли свой авторитет и в Азии, и в Нубии. О деяниях их мы знаем немного, но зато достаточно слышим о внутренних неурядицах. Уже при победоносном и богатом Рамсесе III волновались рабочие фиванского некрополя, не получая законного пайка, удерживаемого чиновниками; его собственная жизнь была в опасности и, в конце концов он, хвалившийся тем, что в его царствование женщина может безопасно путешествовать без покрывала, пал жертвой придворного заговора и гаремной интриги. При его преемниках продолжались забастовки рабочих, но они теперь более понятны — казна обеднела, не получая притока богатств из покорённых областей. Строительство почти прекратилось, благосостояние, расшатанное войнами, налогами и т. п., упало. По священному некрополю бродили шайки «бывших людей» и грабили усыпальницы царей и вельмож. Великие цари древности и виновники величия Египта были не безопасны в местах своего вечного упокоения; их мумии пришлось переносить с места на место и скрыть в тайники Дейр-эль-Бахри, где только в 1885 г. их открыл Масперо. В настоящее время грозные владыки Египта покоятся под витринами Каирского музея, будучи выставлены напоказ публике всех концов вселенной.

Эпоха Рамсесов кончилась временным распадением Египта: север оказался в руках танисского князя Несубанбдеда (XXI династия), юг достался верховному жрецу Амона Херихору, который ещё при жизни Рамсеса XII играл первую роль в государстве, представляя звено в цепи выдающихся личностей, занимавших пост жрецов верховного государственного бога и достигших, благодаря и влиянию своего бога, и накоплявшимся в течение веков богатствам его храма, и личным качествам, огромного могущества. Это были настоящие духовные сеньоры, распространившие свой духовный авторитет на всю страну и на все храмы, а в Фиваиде представлявшие и политическую силу, возросшую особенно во время слабых Рамессидов. Хотя после Херихора Египет фактически объединился под властью северных царей, но власть их над Фиваидой была почти номинальной — там водворилась настоящая теократия.

Египет лишился всех своих внешних владений. В Сирии и Палестине местные царства переживали единственное время своего процветания — это была пора Давида, Соломона, Хирома, самостоятельной внешней политики, больших военных, колониальных и торговых предприятий, деятельного строительства в великодержавном масштабе. Конечно, культурное обаяние Египта было велико, но о политической зависимости не хотели и слышать. Достаточно вспомнить замечательный Голенищевский папирус Московского музея, повествующий о злоключениях египтянина Унуамона, посланного из Фив за лесом Ливана для священной ладьи Амона. Нет и речи о прежних условиях Египта, когда к услугам были все сокровища Азии, князь Библа держит посланного 19 дней в гавани и гонит назад, только повеление свыше — дух, овладевший одним из его слуг — заставило его пригласить «посланника Амона», жалкое путешествие которого не соответствует ни величию бога, ни тому представлению, которое всё-таки сохраняется об Египте и его культурном значении; мы уже приводили подлинные слова об этом в начале нашей книги. Но это не помешало князю требовать платы и, несмотря на влагаемые в уста Унуамона похвалы величию бога, путевое изображение которого находится на корабле, задержать его ещё 48 дней, пока из Египта не прибыла плата. На прощание князь Библа даже предупредил посланца Амона: «не испытай ещё раз ужасов моря, чтобы не поступить мне с тобой, как с послами Хамуаса (Рамсеса IX), которые прожили здесь 19 лет и умерли…» В Нубии образовалось особое жреческое царство с культом Амона и столицей в Напате.

XXI династия ничем себя не заявила за пределами страны. На смену ей явились фараоны уже иноземного происхождения из предводителей поселённых в Египте наёмных ливийских дружин; они восприняли египетскую культуру и, будучи в числе первых вельмож государства, стали близки к престолу. Вся Дельта и значительная часть Среднего Египта были, таким образом, мирно колонизованы иноземцами, которым не удалось в своё время бурным натиском овладеть этой областью. Из этих военных князей особенно выделились ираклеопольские; уже второй из них был жрецом бога Хершефи, а третий, Шешонк, породнился с танисским царским домом, и, опираясь на мемфисское духовенство, ок. 950 г. вступил на престол фараонов. Отныне Фивы перестают быть столицей; центр жизни переходит на север, и новая династия (XXII) имеет резиденцией Бубаст, почему и называется бубастидскою, или, по происхождению, ливийскою. Шешонк, библейский Шишак, известен своим походом в Иудею и поддержкой, оказанной Иеровоаму. Шешонк был последним фараоном, оставившим в Фивах победные тексты и изображения. При его преемниках падение внешней мощи Египта и его внутренний развал продолжались непрерывно, и скоро обозначились три главных территории, почти обособившихся друг от друга: Дельта, оказавшаяся под властью многочисленных князей ливийского происхождения, Средний Египет от Дельты до Сиута, с центром в Ираклеополе, и, наконец, Фиваида, к которой с юга примыкало новое царство эфиопских фараонов, основанное на египетской религии и культуре и имевшее столицей Напату на священной горе Баркале. Эти фараоны имели притязание быть владыками и Египта, равно как преемники Шешонка, цари XXII династии, сидевшие в Бубасте, считали себя владетелями всего Египта, распавшегося на множество мелких владений. Затруднительность их положения с достаточной ясностью изобразил, например, фараон Осоркон II в своей молитве, начертанной на плите в руках его коленопреклонённой статуи в Танисе. Он просит, чтобы его потомство действительно могло управлять всем Египтом, и верховными жрецами Амона-Ра, царя богов, и великими князьями ливийцев, и жрецами Хершефи ираклеопольского, чтобы «сердце брата не возносилось на брата». Действительно, смуты и междоусобия, а затем и внешние враги с севера и юга два века свирепствовали в несчастной, некогда победоносной стране.

Фивы в это время, вместе с примыкавшей областью к северу до Сиута и к югу до Нубийской границы представляли самостоятельное владение, напоминающее духовный лен, во главе которого стоял верховный жрец Амона, а впоследствии и носившая царский титул жрица «восхвалительница Амона», или «супруга бога». Уже в эпоху Рамессидов замечается неудержимое стремление фиванских иерархов к возвеличению своего авторитета не только в Фиваиде, но и во всём Египте; уже тогда стены фиванских храмов отводятся не для прославления побед царей, а для увековечения деяний духовенства и чудес божества. Родственные отношения, в которых находились фиванские владетели к представителям династии, и признание ими их верховенства оставляли место и для царских надписей, но всё это не всегда избавляло от смут. До нас дошло в фиванских храмах несколько памятников, имеющих значительный интерес для знакомства с судьбами египетской религии, духовенства и храмов этого времени и для характеристики создавшегося положения.

Верховные жрецы Амона повествуют нам о себе со стен фиванских храмов, начиная с Рои, современника ещё Мернептаха и Аменхотепа, современника Рамсеса IX, обновившего помещения для духовенства, расположенные к югу от Карнакского священного озера, к востоку от южного пилона, и начертавшего об этом длинную надпись на восьмом карнакском пилоне; в Карнаке найдена и другая его, плохо сохранившаяся надпись о работах в заупокойных храмах Рамсеса III и IV. Царь наградил его за это обычным образом и передал в его ведение поступления, собиравшиеся раньше в царскую казну «с народа дома Амона-Ра». И об этом повествуют надписи и изображения на стенах пилона. Следующая крупная личность фиванского жречества, будущий царь Херихор, избрал для своих текстов и изображений храм Хонсу в Карнаке — здесь царь Рамсес XII уже совершенно не заметен пред ним в надписях и барельефах, касающихся сооружения ипостиля, двора перед ним и пилона. Здесь жрец посвящает свои сооружения от своего имени и только слегка упоминает о царе; стены изображают священные процессии. Наконец, одна из надписей увековечивает оракул и чудо Хонсу в пользу Херихора, может быть, о бытии ему царём. Плохая сохранность и намеренно неясный язык, свойственный этого рода памятникам, скрывают от нас подробности, но мы видим пред собой начало тех многочисленных надписей, увековечивающих чудеса бога и оракула, без которых теперь не обходилось ни одно сколько-нибудь серьёзное дело. Обыкновенную статую бога или его фетиш выносили в процессии, трижды вопрошали; он «отвечал» кивком; или предлагали ему, в случае судебного разбирательства, два свитка — оправдывающий или осуждающий, как было, например, в деле жреца Тутмеса, обвинённого в растрате.

Остановимся на некоторых из этих текстов, оракулах и вообще происходящих из жреческих сфер этого странного времени. Так, в Лувре есть надпись из Карнака от 25-го года царя XXI династии, Пайноджема I, повествующая о том, как в Фивы прибыл «верховный жрец и военачальник Менхеперра. Фиванская молодёжь его радостно встретила». Величество Амона-Ра явился в процессии, чтобы утвердить его на седалище отца его. Он определил ему множество чудес, невиданных со времени Ра. «В день Нового года была новая процессия. Бог остановился у входа; Менхеперра обратился к нему с речью, в конце которой просил о возвращении в Египет “слуг, которых он изгнал в Оаз”. Бог кивнул усердно», равно как и на просьбу увековечить постановление его о том, чтобы была отменена ссылка «в отдалённую область Оаза, а также» кивнул на просьбу о казни какого-то преступника, «убийцы живых людей». И здесь от нас скрыты и причины изгнания, и его обстоятельства, и кто подвергся ему, а также всё, касающееся последней просьбы. Возможно, что жрец просил за своих сторонников, подвергшихся опале в это смутное время, когда менялись лица и партии и когда личные или политические противники при теократическом строе приравнивались к религиозным еретикам. С этой стороны особенно интересна надпись верховного жреца Осоркона, современника царей XXII династии, его отца Такелота II и Шешонка III, начертанная у так наз. бубастидских врат великого карнакского храма и сохранившаяся довольно плохо:

«Управитель Верхнего Египта, глава обеих земель, созданный Амоном по его собственному сердцу, изрядный в Фивах, великий военачальник всей страны, вождь Осоркон, рождённый царевной, весьма хвалимой супругой царя Карамамой… в его резиденции, как победоносный на своей границе, именуемый “Вершина горы Амона, великого воинским кличем” (Техиэ). Северная страна докладывает ему, и южная обращается к нему с просьбами, страх пред ним кружит в землях, несущих свою дань к его вратам. Сей царевич (ненавидит) врага, посягающего на сан верховного врага Амона, владыки веков во веки. Имя его (Амона) на его устах, как молоко, он сражался за его достояние, более, чем телец… Он помнил о своём почтенном отце, что в Карнаке, больше, чем о боге другого города, находившегося в воле его. Он никогда не преступал времени, праздников, как месяц… Когда Фивы поднялись… (пошёл) он в Ираклеополь… прогоняя неправду; он вышел среди своего войска, как Гор, вышедший из Хеммиса. Когда же он прибыл ко Граду Восьми (Ермополю), он совершил угодное своему владыке, владыке Ермополя… храмы были очищены, стены были заново отстроены. Было приведено в порядок разрушенное во всех городах земли Юга; враги резиденции были прогнаны, страна сия была свободна от страха в его время… Он мирно переплыл волны и причалил к Фивам победоносным. Его ввели в его покои… боги, бывшие там, радовались. Он пребывал там, творя угодное владыке богов, Амону-Ра, владыке престолов обеих земель, принося Амону, богу великому, достояние от своих побед, чтобы весьма обильны были жертвы… ежедневно, больше бывших доселе… В день тот был вынесен бог сей священный, владыка богов, Амон-Ра, царь богов, бог предвечный. Верховный жрец Амона Осоркон был в образе своём, как “Столп своей матери” (жреческий титул) среди своих воинов. Бог кивнул весьма, на то, что он сказал ему, как отец, которому приятен его сын. Тогда подошли жрецы, хониты, отцы, уэбы, херихебы Амона и весь дом Восхвалительницы бога с цветами к правителю Юга: “О ты, могучий (защитник) всех богов, Амон вознёс тебя, первенец родившего его. Ведь он привёл тебя, чтобы прогнать наше убожество, ради упадка божеского достояния среди нас (из-за неправедных) сановников, всех, которые восприняли письменную дощечку в его храмах, чтобы противиться его предначертаниям и… нарушать уставы храмов божьих. (Ныне же) храмы, как изначала, уставы их, как искони”. Говорят: “Око Ра пройдёт мимо… его зеницу; земля сия… (да будут казнены) все враги, восставшие на него”. (Осоркон отвечает): “Приведите ко мне всех, преступающих уставы предков, (оскорбляющих) Око Ра”. Они были тотчас приведены живыми пленниками… Он избил их… ночью возжения жаровней… как жаровни явления Сотифа. Каждый был сожжён огнём на месте своего преступления. Он повелел (привести) детей вельмож правительства этой земли, премудрых, чтобы дать им места отцов их, (склоняемый к этому) любящим сердцем, дабы устроить (храм) согласно древнему его уставу. Он сказал им: “Вы видели, (как поступлено) с преступающим повеления владыки своего: они — мерзость. Остерегайтесь, да не будет того же (с вами)…” Да будет составлен указ от моего, верховного жреца Амона-Ра, царя богов имени. Кто этот указ удалит, да падёт от меча Амона-Ра, да овладеет им пламя Мут (во всём) её ужасе. Да не будет у него сына вовек».

Эта интересная надпись знакомит нас со многими явлениями истории тогдашней Фиваиды. Царевич правящей династии, сидящий в Технэ как военный комендант, не признавался в Фивах, на которые он имел притязание. Он является в Ираклеополь, собирает войско, идёт с ним на юг, подчиняет ключ к Фиваиде — Ермополь. Заботы о храмах привлекают духовенство, и это открывает ему ворота Фив и обеспечивает оракул Амона на его верховное жречество. Противная партия обвиняется в небрежении к храму и культу и предаётся сожжению. Интересна огненная казнь за преступления, приравненные к религиозным — прототип позднейших костров; сведения о ней мы встречаем потом и в надписях эфиопского напатского царства, унаследовавшего фиванские традиции. И там говорится, что бог каких-то религиозных преступников, «богоненавистное племя», умертвил, сделав огненной жертвой. Однако новый, утверждённый самим богом жрец недолго спокойно занимал свой престол. Через четыре года ему пришлось снова высекать надпись о новых чудесах. Случилось какое-то небесное страшное знамение — «небо пожрало месяц», и в связи с этим говорится о бунте. Осоркон собирает двор, по-видимому, вне Фив, откуда ему пришлось бежать. В туманной речи он говорит о гневе Ра и необходимости его умилостивить. Двор выражает ему верность, и он решается возвратиться к месту своего служения, что удаётся. Опять бога выносят в процессии. Осоркон вопрошает его, как быть с бунтовщиками, но на этот раз получает повеление быть милостивым. Надпись заканчивается длинным перечнем жертвенных даров.

На стене луксорского ипостиля сохранилась от времени Осоркона II, предшественника отца автора только что упомянутых надписей Такелота II, иератическая надпись, повествующая о большом наводнении в фиванских храмах. Написанная туманным языком, трудная для понимания, она всё же весьма интересна и в бытовом, и в богословском отношении, и мы приведём из неё несколько мест. После даты (3-й год, первый летний месяц) и титула царя Осоркона следует: «Поднялся бог Нун (океан) в земле сей до её пределов, он наводнил оба берега, как в первобытные времена. Земля сия была во власти его, как море; не было канала, ни людей, чтобы задержать его ярость. Все люди были, как птицы на его городе. Ужас его вздымался… как небо. Все храмы Фив были, как болота. В сей день явился Амон в процессии в Луксоре, образ его вошёл в Дом Великий его ладьи храма. Граждане его были подобны пловцам в потоке. Они восклицали к небу пред Ра, чтобы приблизился сей бог великий к прекрасному острову и почил в Луксоре священном. Нельзя было установить наоса, подобно небу, чтобы помолиться великому богу в великой силе его. Сын его возлюбленный произнёс составленное жрецом Амона-Ра, царя богов, писцом царя… Нехтутанфмутом, сыном жреца Амона Бекнихонсу. Он сказал: “О бог священный, родивший себя сам, царь этой области, возносимый в явлении… непоколебимый с диском своим… Великий, существующий искони, до обеих земель, создатель предвечный всех вещей, дающих праздники храмам своим, сияющий вовеки, милостивый вечно, проводящий поколения, повторяющий рождения, освещая ночь в образе своём прекрасном месяце, идущий Нилом, чтобы наводнить обе земли, оживляющий уста всех крепостью своею. Это — воздух, ходящий по небу своему, он освежает все гортани. Выходит пламя из лучей его, совершая всё, что он сделал. Образ священный, созданный рукою своею, от которого получили бытие боги и богини. Он родил людей, коз, птиц, рыб, все растения, создавая это всецело по художеству сердца своего, устраивая обе земли… чтобы быть с твоим градом Фивами, оком Ра, владычицей земель. Это — подобие неба, которое далеко, но пребывает над ними искони. Боги и богини соединены вместе, в них ради красоты их сияют лица всех, созерцая их таинственно, входит благовоние их, как мирра… Это место сердца богов… Кто же будет защищать нас, если не ты? Великое место твоё священно издревле. Ты сокровен внутри его. Цари умножают памятники, делая угодное твоему духу… Ты изрёк о них твоими собственными устами: “Я сокровен, пребывающий в мире пред домом своим, согласно божественным писаниям”… Живущие в номах и городах призывают тебя ежедневно, ради того, чтобы прогнать несчастие от городов. Вода идёт снова потоком. Это великое бедствие, незапамятное. Половина Луксора пожрана океаном. Что могут понять люди? Поднимается Нил по велению твоему. Неужели он погрузит твой дом в бездну?”…» Далее напоминает, что предпринял в подобном случае Тутмос III; неужели при его потомке Осорконе Фивы будут разрушены наводнением… Очевидно, бог и на тот раз помиловал свой град, и надпись помещена в память этого. Она сохранила нам имя религиозного поэта-богослова, пантеистически отождествившего Амона и с месяцем, и с Нилом, и с воздухом, посвятившего ряд торжественных, к сожалению, не всегда понятных стихов Фивам, которые теперь нередко были предметом восторженных гимнов, наделялись высокими эпитетами и олицетворялись в виде особой богини, как это мы видели, например, на барельефе Шешонка. Тот же самый Осоркон, при котором произошло наводнение, в 22 год своего царствования издал указ, которым Фивам давались привилегии, приближающиеся к иммунитету. Об этом составлена надпись на стене столичного храма в Бубасте, где царь отпраздновал свой юбилей: «В 22 год, 4-й месяц, было появление царя во храме Амона, что в юбилейной зале, на троне на носилках… Его величество искал великих благотворений для отца своего Амона-Ра, когда тот определил первый юбилей своему сыну, пребывающему на его престоле. Да определит он ему великое множество их в Фивах, владычице Девяти Луков, “сказал царь в присутствии своего отца Амона”: я оберегаю (термин для иммунитета — “изымаю”) Фивы в высоту и широту, чистыми, свободными, для их владыки. Никакой надсмотрщик от двора да не входит в них; их народ охранён навеки ради великого имени благого бога».

Таким образом, и корона официально признала фиванские привилегии, что ещё более ускорило процесс, привёдший к условиям XXIII-XXV династий и даже Саисского периода, когда фараоны могли рассчитывать на признание в Фивах только в том случае, если они вступят в фиктивные родственные отношения к «супругам бога». Вступление в фиктивные браки, удочерение царевен династии этими царственными жрицами и т. п. теперь становятся предметом официальных надписей так же, как раньше сообщения о царских победах или о жреческих деяниях и чудесах. Карнак был хранителем и этих памятников-надписей на плитах, редактированных торжественным церемониальным стилем, описывающих торжества удочерений и сообщавших иногда список имущества, завещаемого удочеряемой и т. п. Например, надпись о последнем известном нам удочерении Псамметиха II Анхнеснеферибра, саркофаг с заупокойным текстом, который находится в Британском музее:

«Год 1-й, месяц лета, день 29 (следует полный титул Псамметиха II) царевна Анхнеснеферибра в сей день прибыла в Фивы. Её мать, супруга Бога Нитикерт, живущая, вышла созерцать её красоту, и обе вместе отправились к дому Амона. Было принесено священное изображение из дома Амона… составлен её полный титул (приводится). — В год 7-й, 1-й месяц, 23 день изошёл сей благой бог, владыка обеих земель Псамметих на небо. Он соединился с солнцем, божественные члены отошли к создавшему его. Был на его место поставлен его сын (следуют имена и титулатура Априя). В 4-й год, 4-й месяц лета, день 4 взошла Восхвалительница Бога Нитикрет на небо. Она соединилась с солнцем, божественные члены отошли к создавшему её. Её дочь, верховная жрица Анхнеснеферибра совершила для нее все, что подобает для благого царя. Когда прошло 12 дней после этого, царевна, верховный жрец Анхнеснеферибра, пошла к храму Амона-Ра, царя богов. Жрецы хонты, отцы, уэбы, херихэбы и часовые жрецы Амонова храма следовали за ней, большие группы шли впереди. Были совершены все обычные церемонии поставления Восхитительницы Бога Амона в храме писцом бога и девятью жрецами дома сего. Она возложила на себя все амулеты и украшения Супруги Бога и Восхвалительницы Амона, была коронована двумя перьями и диадемой в царицы всего обходимого солнцем. Составлена ей следующая титулатура (приводится). Для неё были совершены обычные обряды и церемонии, как для богини Тефнут изначала. Жрецы (всех рангов) приходили к ней во всякое время, когда она шествовала к храму Амона в каждой его праздничной процессии».

Фиванские храмы свидетельствуют и о тех временах, когда внутренние смуты осложнились и внешними погромами. Эфиопское единоверное завоевание со стороны Пионхи и других напатских царей не могло иметь разрушительных последствий — для них Фивы были святыней, и Пионхи, посылая своих воинов на север, держит к ним речь, наставляя, как чтить Амона, а сам приносит обильные жертвы и справляет праздники. В храме Мут в Карнаке не найдены плиты с изображениями флотилии — вероятно, он избрал этот храм для увековечения своего паломничества после покорения севера в Фивах. Храм Мут почему-то хранит и надписи вельможи, современника ассирийского нашествия, которое, конечно, было настоящим погромом, не столько разрушительного, сколько грабительского характера. Ментуемхет, бывший в это время князем Фив и главой жречества (хотя и не верховным жрецом) взял на себя долг возобновить потерянные изображения богов и исправить повреждения после первого ассирийского нашествия. Надписи об этом и рельефы помещены и на стенах храма, и на статуе Ментуемхета. С последней он взывает к духовенству: «Все жрецы, входящие, чтобы предстать на этом месте, да наградит вас великий Амон и да продолжит вас в детях ваших, если вы будете возглашать имя моё ежедневно в ваших мольбах за службой, совершаемой в этом месте… ибо я не ослабевал сердцем и не опускал рук, обновляя то, что нашёл разрушенным. Посему любящие Амона, владыку небес, да произнесут имя князя Ментуемхета в его храме».

Пилоны, рельефы, дворы, врата и т. п. сооружались в Птолемеевские и римские времена, нередко искажая древние памятники. Надписи, весьма краткие, состоящие из имён, титулов чужеземных владык и упоминаний о сооружениях, также дошли до нас, указывая на то, что и в эти эпохи, когда центр жизни переместился далеко, всё-таки Фивы продолжали быть священным городом. Жречество здесь было многочисленно, от него у нас имеется много папирусов, а также, вероятно, к этому времени восходит важный памятник храмовой литературы, найденный на плите в карнакском храме Хонсу — сказание о чуде этого божества на чужбине, в Месопотамии, где он изгнал злого духа из царевны. И язык, и миросозерцание этого текста могут указывать только на весьма позднее время, когда географические термины были забыты до того, что страна хеттов обратилась в какой-то Бехтен и титулатура Рамсеса II смешана с одним из поздних Рамиссидов.

Фивы пришли к концу своей славной истории; в дальнейшем это — город священных и исторических воспоминаний, паломничеств, а затем путешествий туристов. Их бог почитался ещё в Напатском царстве, где он был государственным, в Великом Оазе, где он провозгласил Александра В. богом и тем перенёс в Европу египетское обожествление царской власти, да ещё в незначительном Таиуджаи у Фаюма. В остальном Египте его культ должен был уступить древним богам, и север снова выступает со своим Птахом, Баст, Нейт и др. Казалось, монотеистическим стремлениям египетской богословской мысли наступил конец, тем более, что и идея универсального бога должна была заглохнуть, не имея для себя реальной поддержки в мировом положении государства. Религиозная физиономия времени после телль-амарнской смуты была действительно сложна. Амон был реабилитирован, как универсальное божество, как «царь богов», неизмеримо высокий, но в то же время и бесконечно близкий людям и всей твари, объемлющий весь мир своей любовью и согревающий теплотою, как личный бог, защитник бедствующих и угнетённых, охранитель правды. Он един, и говорит о себе: «Я един, ставший четырьмя; я — четыре, ставший восемью, и всё-таки я един». Достижения Эхнатона не были забыты и оказали влияние на поэтичные гимны Амону, в которых он является промышляющим о всей природе — он «создавший всё сущее, из очей коего вышли люди, а из уст явились боги, дающий траву скоту и древо плодоносное в пищу человеку, дающий жизнь рыбам морским и птицам небесным, подающий дыхание находящимся в яйце, жизнь — птенцу и личинке, всем пресмыкающимся и насекомым, питающий мышей в их норах и птиц на всех деревьях. Привет тебе от всего живущего, единый, единственный, со множеством рук. Спят все, но ты не спишь, промышляя полезное для твари твоей… Хвала тебе, что ты печёшься о нас, почитание тебе, что ты сотворил нас, величание тебе от всех стран, до высоты небесной, в широту земную, в глубину океана. Боги преклоняются пред твоим величеством, они восклицают тебе: “Привет тебе, отец отцов всех богов, повесивший небо и попирающий землю”…». Частичное восстановление империи и победы царей XIX династии снова вернули ему мировое значение и наполнили храмы его сокровищами. Ему преклонялись завоевания, его корабли ходили по Нилу и морю, ему посвящались города, на него работали пленные, в жертву ему после царских триумфов приносились пойманные враги. «Земли мятежные страшатся тебя, идут к тебе жители Пунта, зеленеет Земля Бога ради тебя. Плывут к тебе суда с благовониями гумми, чтобы украсить праздник храма твоего. Для тебя произрастают кедры, строятся священные суда, горы несут тебе камни, чтобы сделать великие врата твоего храма. Суда нагруженные плывут пред лицо твоё…»

И вторая египетская империя пришла к концу; Фивы начали хиреть, поднялись иные политические и религиозные центры, появились признаки распадения государства, а затем не заставило себя ждать и самое распадение. Величие Амона уже не опиралось на реальные основания, и его служители пытались спасти положение, отождествив его со всеми богами и превратив его во всебога. Мы уже видели в надписи о наводнении пример такой попытки. В другом тексте мы читаем: «Эннеада соединена в твоих членах; твои части — все боги, соединённые в теле твоём. Твой вход — первый, твоё начало — искони. Амон, сокрывший имя своё пред богами (игра слов — имя Амона и корень «амен» — «сокровенный»). Та-Танен, сотворивший сам себя в виде Птаха; персты его — Огдоада…» До нас дошло немало поздних бронзовых фигур Амона, изображающих его в виде существа с атрибутами всех возможных божеств, в виде сложной фигуры почти пантеистического всебога. Это было уже школьное богословское умозрение, малодоступное народным массам, которые переживают теперь религиозный упадок. Время творчества нации было позади; эпигонство чувствуется во всех областях жизни. Народ уже не участвует в славных событиях, но внимание сосредоточивается на мелочах обыденной жизни, в сфере которой для него высший бог богословов интересен не более, чем любое специальное божество, т. е. более близкое в данный момент и при данных условиях. Вот почему усиливается до чрезвычайных размеров культ животных, почитание различных божеств уродливого вида, так наз. Бесов, своим смешным видом отгонявших злую силу и особенно покровительствовавших женщинам, богинь в виде гиппопотамов (Тауэрт, Апет), облегчавших роды и т. п. Но это имело и обратную сторону — усиление индивидуального благочестия, особенно под влиянием тяжёлых внешних и внутренних событий. Для фиванского населения Амон продолжал быть милостивым богом, прототипом праведного судьи и визиря, карающего за неправду и близкого к смиренным и молчаливым, прощающего грехи тем, кто кается. Идея покаяния теперь впервые ясно проявляется в египетской религии, и мы встречаем всё перечисленное в целом ряде памятников, дошедших до нас от низших служителей фиванского некрополя, справлявших культ древних царей (особенно Аменхотепа I, названного «подобием Амона» и бывшего покровителем некрополя), характерно называемых «послушателями зова в Места Правды». Итак, блаженное успокоение — «Место Правды», доступное только для служивших правде. Эти памятники малых людей проникнуты теплотой религиозного чувства, хотя и вращаются часто в области обыденной жизни. «Если рабу свойственно впадать в грех, то богу — быть милостивым. Владыка Фив недолог во гневе, и гнев его длится мгновение и не оставляет следа; он уже преложил его на милость…» «О владыка Карнака, владыка богов, простри мне руку, спаси меня, воссияй мне, да живу я снова… Приклони ухо твоё к одинокому на суде, когда он беден, а соперник его силён и суд утесняет его…» «Я люблю тебя и заключил тебя в сердце моё, и ты избавишь меня от людской молвы в день, когда на меня клевещут». «О, Амон, ты — оплот для живущих и спасение для умерших; ты вступаешься за слабого и обуздываешь сильного; пред именем твоим трепещут боги, племена и народы». Итак, Амон подаёт спасение умершим. Действительно, идущее издревле стремление сблизить и даже отождествить Ра и Осириса отразилось и на Амоне. Бог света путешествует по преисподней, неся радость её обитателям и принимая в свою ладью достойный шаг; быть в числе его спутников — предел желаний благочестивого египтянина, и бог правды допускал к себе, руководствуясь нравственными критериями. Осириса даже иногда ставят в связь с Амоном, как его сына, на которого сияют его лучи «так, что отец соединяется с сыном». В других случаях, наоборот, Амон в заупокойный фиванский «праздник Долины» сам отправляется в некрополь, приносит дары своим родителям — очевидно, Осирису, являясь в этом отношении примером для граждан своего города; он приносит дары и погребённым, ибо и они стали Осирисами…

Амон, таким образом, является божеством усопших и покровителем фиванского некрополя. Расположенный на западном берегу Нила город мёртвых носил название «Против своего владыки» и представлял огромное собрание храмов, большею частью посвящённых Амону, каковы Дейр-эль-Бахри, где Амон почитался вместе с Хатхор, Курна (Сети I), Рамессей (Рамсеса II, названный Диодором гробницей Осимандия по тронному имени царя Усермара), Мединет-Абу (Рамсеса III, и мн. др.), гробниц вельмож, гробниц великих фараонов. Это — колоссальный музей памятников искусства, ежегодно дающий из своих недр новые и новые сокровища. Здесь пред нами вечные обители тех, кто творил эту великую цивилизацию; это даровитые деятели одной из блестящих эпох в истории человечества, сподвижники великих фараонов, их полководцы, сановники, художники, духовенство. Высеченные в скале гробницы большей частью состоят из длинного, спускающегося вниз коридора, приводящего сначала в залу, затем в глубокий погребальный покой с поминальной нишей. Стены, частью потолок, покрыты росписью, очевидно, по примеру жилых домов, т. к. гробница представлялась посмертным домом, почему и называлась «дворцом такого-то в Прекрасной Земле», или, в высоком стиле «местом вечности» или «градом вечности». Росписи эти, кроме орнамента и заупокойных текстов, состояли из множества картин, представляющих погребённого с семьёй у жертвенного стола, за жертвенным или праздничным пиром или в обстановке земной жизни, за служебными или профессиональными занятиями, за традиционными развлечениями — охотой на птиц в зарослях, рыбной ловлей, охотой на диких зверей в пустыне; здесь же изображается его поместье, полевые работы, совершаемые в его присутствии, сбор винограда, производство вина, сцены ремёсел его крепостных, их занятий и т. п. Всё это для умершего магически оживало в ином мире, где он продолжал пользоваться всеми благами своего земного положения, приобретая и новые преимущества своего слияния и отождествления с Осирисом, своего пребывания на священной ладье солнечного бога Ра вместе с блаженными, наслаждающимися его светом и лицезрением. Старое представление о том, что, как подданный Осириса, считавшегося между прочим и богом земледелия, умерший должен обрабатывать отведённый ему надел, не испытывая невзгод неурожая, удерживается и теперь и занимает определённое место в заупокойных сборниках, но оно уже заслонено стремлением к богу света. Египтяне всеми мерами старались обеспечить себе место на «ладье миллионов» — и магическими текстами (особенно странными книгами «О том, что в Преисподней» или «О вратах»), и помещая в гробницах небольшие пирамидки, на четырёх сторонах которых изображалось солнце в каждый период суток, изображался и покойный в молитвенной позе, наконец, приготовлял свои портретные статуи, в коленопреклонённой позе, с начертанной на доске молитвой богу Ра в руках. Земледельческие занятия они поручали особым статуэткам, приготовлявшимся первоначально из дерева, потом из камня, глины, фаянса и имевшим, большею частью, форму мумий. На них часто помещалась надпись — текст 6-й главы Книги Мёртвых, который магически представлял новому Осирису — покойнику — сиять с богом Ра, а статуэтки превращал в его подобия, которые должны были являться на зов, когда наступало время полевых работ. Сообразно этому в руках их были земледельческие орудия и мешок с зерном, и они вместо прежнего названия «шавабти» (вроде нашего «деревяшки») стали именоваться «ушебти» — ответчики. Они клались первоначально в маленькие гробики, потом помещались в ящики, нередко красиво расписанные. Эти ящики и статуэтки составляли часть содержимого гробниц, которое было у знатных лиц чрезвычайно богатым и даёт материал для целых залов музеев. Здесь и сосуды самых разнообразных типов, от заморских с островов и дорогих алебастровых и со вкусом сработанных каменных, костяных и фаянсовых, в виде животных, птиц, растений, в виде блюдец с рисунками и т. п., до простых кусков дерева, обделанных в виде сосуда и раскрашенных под камень. И такие фальшивые подобия сосудов помещались даже в гробнице царских родственников — всё равно магически эти сосуды в ином мире превратятся в настоящие и будут служить, как таковые. На том же основании клали в гробницы и искусственные подобия предметов питания — хлеба, окороков и т. п., деревянное оружие и др. Зеркала, письменные приборы, изящная и простая мебель, музыкальные инструменты, даже боевые колесницы, изящные дамские туалетные вещицы, тексты литературных памятников, школьные тетрадки — всё это входило в состав гробничного инвентаря, а теперь украшает наши музеи. Реже таким образом в эпоху XVIII династии в гробницах находят так наз. проросшего Осириса. Деревянная форма метра в полтора длинной, имевшая вид тела Осириса, наполнялась тучной землёй и засевалась ячменем. Когда последний, взойдя, достигал 15 см, всё облекалось несколько раз в льняную ткань и ставилось в гробницу. Прорастание зерна символизировало и, путём симпатической магии, вызывало воскресение умершего. Особые магические формулы сообщали чудодейственную силу этим предметам, напоминающим финикийские «сады Адониса»… и т. п., например: «О, Осирис, имярек, ты лев, ты сугубый лев, ты Гор, служащий отцу своему, ты четыре бога, славных духа вина и молока, восклицающих и вызывающих пляску, несущих воду на руки своему отцу. О, Осирис, имярек, поднимись на своём левом боку — Геб открывает тебе твои очи, укрепляет твои бёдра…» Целый ряд амулетов вооружал мумию магической силой — на шею помещался фетиш Осириса, имевший вид столба с перекладинами, считавшийся его спинным хребтом и сообщавший ему непоколебимость, а также, как гласит назначенная для амулета формула, «чтобы он входил чрез двери преисподней, как имеющий силу, и никто не мог ему препятствовать, никто, никто не мог спрашивать». Фетиш Исиды, имевший своеобразную форму узла, давал «силу его плоти, и Гор, сын Исиды, мог радоваться ему, видя его. Никакой путь не казался ему трудным, будь он к небу, или к земле». Скарабей, помещённый на грудь, имел на себе текст 30-й главы Книги Мёртвых, магически заставлявшей сердце покойного не свидетельствовать против него на загробном суде пред Осирисом. Но особенно необходимо для загробного благополучия было для усопшего иметь при себе сборник магических формул, который бы путеводил его по иному миру, открывал бы доступ в его таинственные местности, проводил чрез его врата и пилоны, обращал вспять его стражей, демонов и чудовищ, приближал к богам, вводил в их общество, выводил благополучно из залы суда пред Ра и Эннеадой, а потом пред Осирисом и 41 его ассистентом. В эпоху XII династии мы ещё иногда встречаем в качестве такого сборника древние, можно сказать, доисторические тексты, начертанные внутри пирамид царей V и VI династий, в соединении с новыми «главами», имеющими впоследствии составить так. наз. Книгу Мёртвых; иногда эти тексты писались на стене и потолке подземной погребальной комнаты, куда никто не проникал и где их никто не читал, кроме самого погребённого. Чаще они писались на папирусе и клались в гроб с мумией, или помещались в статуэтку Осириса, полую внутри и т. п. Подобного рода памятники, с таким же назначением и употреблением, мы встречаем в Карфагене, Этрурии и даже в современной христианской Абиссинии.

Таким образом, умерший побеждал смерть: он жил в своей мумии, в своих статуях, в своих изображениях, он был и с Осирисом, и с богом Солнца, он мог, принимая различные, предписанные Книгой Мёртвых виды, появляться и на земле, «выходя днём» из загробного мира. Организация его была сложна, «образы бытия» его многочисленны, и это содействовало его бессмертию. Обыкновенно говорили о теле, духе, тени, душе и «ка» — или двойнике, или олицетворённой жизненной силе, м. б. гении-хранителе. Говорили, что тело находится в загробном мире, душа, имевшая вид птицы с головой человека — на небе, а «ка» — б. ч. на земле. Но богословское мистическое направление XVIII династии прибавило сюда ещё «судьбу», «место рождения», иногда «жизнь» и др. Заупокойные жертвы приносились всем этим «образам бытия» и изображались на стенах гробниц как выдержки из ежедневного ритуала, подобного храмовому культу и состоявшего из магических приёмов, возгласов и действий, возвращавших мумии или сообщавших статуе способности живого человека («Отверстие уст»), приносивших каждение, жертвенные дары и т. п.

«Прекрасное погребение идёт в мире. 70 дней исполнилось в твоём Чертоге Чистоты (место бальзамирования). Ты во гробе, влекомый быками, чтобы достигнуть врат гробницы непостыдно, по дороге, окроплённой молоком. Дети детей твоих все вместе плачут любящим сердцем. Отверсты твои уста “херихебом” (жрец, провозглашающий магические формулы), совершено твоё очищение жрецом “семом”; приспособил тебе Гор твой рот, открыл он для тебя твои глаза и твои уши; твоя плоть и твои кости целы и при тебе. Прочтены тебе изречения и прославления. Совершена тебе царская заупокойная жертва. Сердце твоё с тобой воистину, утроба твоя та же, что и была у тебя на земле. Ты шествуешь в прежнем образе, как в день рождения. Подводятся к тебе твой возлюбленный сын и друзья и делают поклон. Ты вступаешь в землю, данную царём, в гробницу в Некрополе. Тебе совершают (все), как и предкам; плясуны Муу идут к тебе с поклонением». Так описываются на некоторых надгробных плитах погребальные церемонии этого времени. Изображения, которые помещаются на стенах гробниц, обыкновенно в длинном коридоре, ведущем от входа, очень сходны в различных гробницах; мы находим и ряд других обрядов и церемоний, не всегда для нас понятных. Обычны изображения путешествия умершего в виде мумии и статуи по Нилу в Абидос, чтобы представиться богу загробного мира, а может быть, ввиду того, что весь погребальный ритуал проникнут мифом Осириса, чтобы повторить получение Осирисом оправдания. Возможно, как полагают некоторые, что здесь и посмертное исполнение паломничества в святый град с его мистериями, но нельзя отвергать и того объяснения, что во многих случаях никакого путешествия в действительности не было, а дело ограничивалось изображением. Во время шествия в некрополь везли м. пр. на салазках странную человеческую фигуру, завёрнутую в шкуру; потом её, как будто, приносили в жертву, м. б., символически, что даёт основание говорить о человеческих жертвоприношениях или их подобии. Среди различных принадлежностей погребения, иногда оказываются несомыми предметы царского обихода — статуэтки царей в их головных уборах, короны, скипетры, энколпии и т. п. — очевидно, всё это обязано доведённою до последнего предела «демократизацией» представлений об Осирисе, с которым сначала отождествлялись только цари, а потом и все усопшие.

Вообще изображения и росписи фиванских гробниц, являясь ценнейшим культурно-историческим материалом, доставляют и действительно эстетическое наслаждение, хотя египетское искусство, особенно здесь, не переступало чисто практических целей. Фиванский художник стремился только передать изображаемое в живой и приятной форме и при этом довольно произвольно обращался со своим материалом. Сцены и предметы обособлены от своей обстановки; они типичны и общи. Не замечается попыток комбинировать группы в цельную композицию — они распределяются в ряды, расположенные по этажам и разделённые горизонтальными линиями, и в этом отношении некоторыми исследователями сравниваются с иероглифическим письмом, — египетские картины не столько смотрятся, сколько читаются. Изображение главных лиц в большем масштабе даже напоминает прописные буквы в письме. Будучи несомненно знаком с перспективой, египтянин, однако, не пользуется ею. Он стремится к своеобразному реализму, желая изобразить каждый предмет с той стороны, с которой он наилучше виден, это заставляет его допускать ряд условий, вроде, например, всем известного сочетания глаза en face с лицом в профиль, плеч en face с телом в три четверти и ногами со стороны и т. п. Конечно, следует полагать, что и сюжеты не всегда были новы и самостоятельны. Многие из них имеют длинную генеалогию и восходят к Древнему царству, рисуются из поколения в поколение как бы по трафарету. Едва ли фиванские вельможи-бюрократы и столичные жители часто охотились в болотах, зарослях и пустынях, как это делали современники фараонов Древнего царства в Дельте, но картины эти обязательны и даже освящены заупокойными текстами. Однако всё это уравновешивается высокими достоинствами, которые отмечают и компетентные голоса знатоков. Египтяне были искусны в изображении деталей; тонкость и свобода линий изумительны, а пользование пространством обнаруживает много умения; подбор и сочетание красок также большею частью удачные, и росписи имеют большое декоративное значение. Вообще стиль — своеобразен, отличен от стиля всякого другого времени или народа. Сочетание изящества с достоинством, живости и спокойствия — отличительные черты лучших фиванских росписей и доказательство большого художественного гения древних египтян (Gardiner). Но и с реальной стороны фиванские гробницы являются хранилищами первостепенных культурно-исторических памятников, вводящих нас непосредственно в жизнь египетского общества блестящей поры его истории. Здесь и скромные, теперь разрушенные, гробницы царей XI, XIII и XVII династий в предхолмии Ливийской пустыни Драх-Абуль-Негта, и роскошные выдолбленные в скалах Бибан-эль-Молука «сиринги» — усыпальницы фараонов XVIII-XX династий с их длинными коридорами, ведущими в подземные залы с колоннами, со стенами, полными барельефов и текстов причудливых заупокойных книг «О том, что в Дуэте» или «О вратах», здесь и великолепные поминальные храмы великих царей, начиная от расположенных террасами в Дейр-эль-Бахри, где рядом с известным нам замечательным сооружением Ментухотепа воздвигла свой дивный памятник знаменитая Хатшепсут, сестра и супруга Тутмоса III, мирное царствование которой было ознаменовано большой экспедицией в Пунт, изображённой под колоннадой средней террасы храма, сооружённого ею в честь Амона и во славу своих деяний для бога, ибо сокровища Пунта доставлялись для потребностей его культа. Изящный храм в Курна — поминальный царя Сети I — отличается такой же тонкостью и благородством работы, как воздвигнутый им в честь Осириса в Абидосе и его гробница в Бибан-эль-Молуке; «Рамессей», заупокойный храм Рамсеса II, даёт нам ценные барельефы и надписи истории его продолжительного царствования, равно как и храм, воздвигнутый им в скалах в Нубийском Ибсамбуле, в Луксоре и Абидосе. Здесь начертана придворная летопись его войны с Хеттами с разукрашенным окончанием, выставляющим царя единолично, при помощи Амона выручающим из беды своё войско и поражающим врагов — своего рода эпос, оказавший влияние на последующую литературу победных полупоэтических надписей, в которых, однако, вычурность стиля и похвальный тон доведены до невразумительности и беспорядочности. Равным образом и изображения побед на барельефах теперь делаются частыми и постепенно приобретают характер больших цельных композиций. Если карнакская серия барельефов Сети I является летописью в последовательном порядке событий, то изображение Кадешской битвы Рамсеса II представляет грандиозную попытку представить на одной сложной картине различные эпизоды великой битвы; здесь, как и на других картинах, представлены и ландшафты, и типично переданы народные типы, и характерно изображены виды крепостей; имеется своеобразная перспектива, обычно нарушаемая фигурой царя, который обязательно должен был быть представлен в значительно большем масштабе. На картине Кадешской битвы возвеличение царской доблести заставило художника решиться на шаг, в других случаях невозможный для народной гордости египтянина — он изобразил царевичей, отступающих пред врагами, которых затем обратил вспять сам Рамсес. Рамсес III, старавшийся вообще подражать последнему, в своём храме в Мединет-Абу также даёт ценные изображения своих побед, сопровождаемые длинными надписями; среди них особенно важен барельеф, изображающий морскую победу над филистимлянами. Но здесь уже заметен упадок и художественный, и литературный — нагромождение фигур, и известный шарж на изображениях соответствует скучной трескотне и искусственности стиля надписей, между тем, как с архитектурной стороны замечателен комплекс сооружений, обнимавших храм, дворец и павильон — высокие врата, в виде азиатской крепости, причём талантливый архитектор для достижения со стороны Нила зрительных эффектов, прибег к своеобразным приёмам распределения рельефов и отдельных частей — его вышколенный глаз обнаруживает и знакомство с перспективой. Слева к храму, как и в Рамессее, примыкал дворец из менее прочного материала — кирпича; здесь было окно, у которого царь показывался народу. В Рамессее, кроме того, была библиотека, в которой хранились и произведения более древнего времени, например, из неё происходит берлинский папирус Синухета, и, по-видимому, московский математический. Кроме этих великих, сохранившихся до наших дней в большей или меньшей целости, храмов, Фиванский некрополь был украшен и многими другими, теперь уже не существующими, к числу которых относится, например, храм Аменхотепа III, у относившихся к нему знаменитых «Мемноновых колоссов» греко-римских туристов; стоящие на берегу Невы великолепные сфинксы также имели к нему отношение.

«Была выстроена для меня гробница. Каменщики отметили пространство её, живописцы расписали её, ваятели произвели скульптурные работы. Назначены были заупокойные жрецы; устроен сад…» Так заканчивается автобиографический рассказ, влагаемый в уста вельможи Среднего царства (Синухета); подобное же неоднократно повторяется в текстах всех времён древнего Египта, указывая на то, какое место в жизни египтян имели заботы об их вечных обителях и объясняя нам великолепие последних, особенно в Фиванском некрополе. За Рамсесом в скалах Шех-Абу-эль-Курна начинаются усыпальницы вельмож XVIII династии великих сподвижников великих царей, этой лучшей поры жизни великого народа. Над ними пронеслись тысячелетия с их превратностями, но ни усилия грабителей древних и новых, ни политические катастрофы, ни религиозный фанатизм не в состоянии были сделать тщетными усилия создателей этих дивных памятников победить смерть. Ежегодно к известным ранее гробницам археологическая наука прибавляет новые, обогащая нас новыми именами фиванской знати, новыми памятниками искусств, новыми сведениями в области религии, быта и т. п. Самое краткое перечисление наиболее интересных гробниц заняло бы нас более, чем это возможно для нашей цели, но мы должны упомянуть хотя бы нечто из этого подземного мира смерти, столь ярко освещающего и воскрешающего красивую жизнь, отделённую от нашего времени тремя с половиной тысячелетиями. Великолепно расписанная погребальными сценами гробница князя Фив Сеннофра, который при Аменхотепе II заведывал садами Амона, и поэтому плафоны и фризы расписал виноградными лозами; гробницу эту посещали ещё в греческое время; какой-то посетитель оставил след, написав тщательными иероглифами имя «Александр». Современник Сеннофра — Кенамун изобразил своего царя Аменхотепа II, принимающим новогодние поздравления. Архитектор Тутмосов и Хатшепсут-Инени, строитель Карнака, повествует в своей надписи, что он «заведывал великими памятниками, которые воздвигались в Карнаке, когда ставились священные колонны и столпы и великие пилоны из прекрасного белого аянского камня, когда ставились священные мачты у врат храма из настоящего кедра с террас (Ливана)… наблюдал затем, как высекалась гробница его величества, причём он был один, и никто другой этого не видал и не слыхал…» На одной из стен он изобразил свою виллу, с двухэтажным домом, житницами, оградой, садом, прудом и беседкой, в которой поместил себя с женой. Подобные же изображения встречаются неоднократно на стенах гробниц, доставляя нам возможность составить довольно полное представление о той любви, какую египетская знать питала к домашнему уюту, зелени и сельскому приволью, украшенному всеми приобретениями культуры. В одной из гробниц найдено также изображение приёма гостей, входящих в богатую виллу. Много сцен из военного быта помещено в гробницах сподвижников великого Тутмоса III, например, Аменемхеба, надпись которого дополняет карнакские анналы царя, автора этих анналов — Танени и др.; гробница художника Аменуахсу интересна тем, что расписана им самим и т. п. Но особенно богаты текстами и изображениями гробницы визирей XVIII династии Яхмоса, Усера, Рехмира, принадлежавших к одному роду и отправлявших важнейшую должность в стране в течение нескольких поколений от начала династии до Аменхотепа II. В это время уже для обеих половин Египта было два визиря; граница между подведомственными каждому областями проходила немного севернее Сиута. Среди изображений, на стенах гробницы Рехмира, представлявших его при отправлении обязанностей, обнимающих все стороны жизни, имеется важная сцена приношения повинностей от городов. Она даёт возможность восстановить карту страны от Ассуана до Сиута, сообщает нам титулы начальников городов и перечисляет продукты, приносившиеся из этих городов. Другая картина вводит нас в залу суда. Суд — одна из главных функций визиря, если не самая главная. Рехмира сидел на кресле, пред ним на четырёх ковриках 40 свитков сводов законов; по обе стороны его — писцы и вельможи южных городов; курьеры вводят просителей. Рехмира заведывал хозяйством храма Амона, его рабочими, его мастерскими, и мы видим его наблюдающим за работами и «научающим каждого его обязанностям по его ремеслу». Здесь и обработка кож для пергамента, сандалий-щитов, и резьба по дереву с инкрустациями — приготовление изящных ящиков, стульев, колонн, и металлическое производство — плавка металла, причём пламя древесного угля поддувается снизу особыми приспособлениями, приводимыми в действие ногами; работа производится над двумя бронзовыми вратами для Карнакского храма из «меди, доставленной победоносным величеством из Сирии». Далее, храмовые скульпторы работают над сфинксом; изображён кирпичный завод и т. п. Наконец, Рехмира принимает депутацию представителей всех иноземных народов с их князьями и дарами — здесь и семиты, и пунтийцы, и негры, и ливийцы, и европейцы «Кефтиу», обитатели Эгейского мира; все в своих костюмах, со своими произведениями. Кефтиу — этой гробницы нашли себе точное соответствие в одной из фресок кносского дворца, а самая картина является прекрасной иллюстрацией к известному гимну, влагаемому в уста Амону и обращённому к Тутмосу III — бог величает его, как владыку всего мира и передаёт ему все страны и народы. Не менее интересны и надписи этой замечательной гробницы — здесь помещена и традиционная, идущая ещё из Среднего царства «инструкция визирю», и список его обязанностей, расписание его служебного дня, и автобиографические, личные надписи, в которых покойный именуется «таинником, входящим во святое святых, против которого нет врат бога, который всё знает на небе, земле и в преисподней», говорится, что он усердно слушался голоса совести, заботился о том, чтобы «возвести правду до высоты небесной и распространить её красоту по широте земной», судил слабого с сильным и защищал слабых, наказывал злодеев и насильников, поддерживал плачущего и беспомощного, охранял «вдову и вводил сына в наследие отца». Рехмира был, по-видимому, последним визирем из своего рода; одним из его преемников был Рамос, гробница которого также находится в Аб-эль- Курна и замечательна, как редкий памятник времени Телль- Амарны в Фивах. Здесь мы присутствуем ещё при первых годах Аменхотепа IV и при его превращении в Эхнатона. Рамос бросил свою гробницу неоконченной и последовал за царём в его новую резиденцию. Несколько южнее расположена другая группа гробниц, в которой, между прочим, выдаётся сооружённая Хеви, наместником Нубии при Тут-анх-Амоне, следовательно, уже в конце телль- амарнского времени, когда началась реставрация и стали думать о восстановлении внешнего положения. На стенах гробницы замечательные изображения посольств нубийцев, негров и сирийцев с данью и дарами; между прочим, нубийская царица под зонтиком едет на повозке, везомой быками; в числе богатых и драгоценных даров изображена безделушка, представляющая нубийский ландшафт, с палаткой, пальмами (на них обезьяны), жирафами и т. п. С другой стороны, в Ассасифе, богатый некрополь содержит в себе поздние гробницы современников иной поры, поры унижения Египта и Фив — времени ассирийского и эфиопского нашествий и саисской реакции. Здесь погребён также знаменитый князь Фив Ментуемхет, реставрировавший храмы после ассирийского погрома.

Но фиванский некрополь был населён не только мёртвыми и жрецами — это был большой город, в котором кипела жизнь. Здесь жило многочисленное рабочее население, связанное с культом мёртвых и сооружением гробниц, здесь было и своё начальство, своя полиция, но были и свои нравы, и свои настроения. До нас дошли интересные обрывки дневников, повествующие о волнениях и забастовках рабочих, которым чиновники не платили в срок содержания, дошли до нас и судебные процессы, рисующие низкий нравственный уровень этих обитателей, особенно те грабежи и хищения, которые не остановились пред взломом гробниц как вельмож, так и великих царей. Но наряду с этим беспокойным элементом, фиванский некрополь заключал в себе, как мы уже видели, большую группу лиц, именующих себя во многочисленных дошедших до нас памятниках «послушателями зова в месте правды», которые веровали, что только праведность открывает доступ к блаженному бессмертию. Многие их молитвы напоминают по тону и фразеологии библейские псалмы и являются редкими ценными памятниками личной религии, тёплого, интимного отношения к божеству.

Глава IV

Закат египетской культуры

Фивы окончили свою мировую роль и выродились в уродливую теократию. Египет, и раньше переживавший и социальные революции, и иноземные погромы, и династические перевороты, и распадения с ослаблением центральной власти и феодализацией, теперь, пройдя блестящую пору своей истории, представлял развалины государственности — страна распалась на мелкие княжества, частью военного, частью жреческого происхождения, и сделалась предметом завоевательных стремлений и с юга — со стороны царей единоверного и единокультурного эфиопского царства Напаты, и с севера — со стороны всепоглощающей Ассирии. И для тех, и для других владение Египтом было важно и по политическим, и по экономическим соображениям; для эфиопских царей оно было ценно и по религиозным причинам — Египет был уделом Амона, их государственного бога. Ряд походов их (Пионхи, Шабаки, Тахарки, Тануатамона) дал Египту «эфиопскую» XXV династию, которая пыталась удержаться против Ассирии, поддерживая сиро-палестинские царства в борьбе с нею. Борьба эта оказалась им непосильной, тем более, что безусловно на их стороне и в самом Египте была только Фиваида до Ермополя; север, руководимый энергичными владетелями Саиса, был на пути к возрождению внутренними силами национального единства, и для этой цели не останавливался ни перед какими средствами, до подчинения Ассирии включительно. Саис выдвинул яркие фигуры Иефнахта, Бекнеранфа (у греков Бокхорис, о мудрости которого ходили рассказы, отразившиеся на помпеянских росписях), Нехао I, Псамметиха I. Последним пришлось вести опасную политику, лавируя между Тахаркой эфиопским и грозными завоевателями Ассархаддоном и Ассурбанипалом. В 671 г. Ассархаддон подчинил северный Египет и поставил в Сенджирли победный памятник, на котором изобразил у своих ног на верёвке «Тарку царя Куша» и его союзника Ваала, царя Тира, а себя наименовал «царём Мусура (евр. Мицраим — Нижний Египет), Патроса (египет. имя Верхнего Египта, сб. юг) и Куша (Напатское царство). Через два года наступление Тахарки вызвало новый поход Ассархаддона, который на этот раз дошёл до Фив. Тахарка бежал в Напау, где скоро умер; его преемнику Тануатамону пришлось бороться с Ассурбанипалом, который в 661 г. выслал против него войско, заставившее бежать его и из Мемфиса, и из Фив. Последние были страшно опустошены; много памятников египетского искусства было отправлено в Ниневию. Известный нам Ментуемхет фиванский впоследствии с гордостью говорил о реставрации им поруганных святынь во время «божьего наказания», когда «страна была повержена». К счастью для Египта через несколько лет против Ассурбанипала восстал его брат Шамашшумукин, царствовавший в Вавилоне и привлёкший на свою сторону значительную часть Передней Азии. Хотя война закончилась в 647 г. разгромом восставших, но она потребовала от Ассирии такого напряжения сил, которое подготовило её скорую катастрофу и, конечно, сделала невозможным удерживать Египет в повиновении. В 652 г. Псамметих, заключив союз с Лидией и призвав на свою службу карийских и ионийских наёмников, освобождает страну от иноземного владычества и довершает дело своих саисских предков, объединив Египет под властью своей XXVI династии.

Начался новый период египетской истории, период последнего блеска, называемый в науке временем реставрации или возрождения. Задачи новой династии были обширны и разнообразны: она должна была возродить распавшееся и разорённое государство, вернуть ему внешнюю безопасность и внутреннее благосостояние, восстановить его военную мощь, поддерживать на надлежащей высоте культуру. Несмотря на чрезвычайные трудности, на глубокий упадок страны и дряхлость народа, задачи эти в значительной степени удалось осуществить. Опять появляется цельный Египет, способный играть активную роль в политике. Псамметих положил конец существованию мелких городских княжеств; на место их наследственных правителей были им назначены преданные чиновники, получившие старые титулы номархов Древнего и Среднего царств. Страна была снова разделена на административные единицы, воспроизводившие большею частью древние номы, но иногда, особенно в Дельте, уже представлявшие новую схему, удержавшуюся до римского времени. Оазы ливийской пустыни, по-видимому, сохранили своих князей. Фивы продолжали быть теократической областью, во главе которой стояла жрица с царским титулом, именуемая «супругой бога» или «рукой бога»; царю приходилось для своего признания в Фивах или вступать с нею в брак, хотя бы фиктивный, или добиваться удочерения своей дочери этой царственной жрицей.

Таким образом, внутреннее единство государства было достигнуто. Псамметих и его преемники прилагали усилия и для восстановления его в прежних границах времён империи. И Сирия, и Нубия были предметами их завоевательных стремлений. Но времена были не те. В Нубии они встретили отпор со стороны напатских царей, хотя Псамметих II доходил до второго катаракта и на колоссах абусимбельского храма его наёмники различных национальностей увековечили себя надписями. В Азии место разрушенной Ассирии занял халдейский Вавилон с великими Набупалассаром и Навуходоносором II; кроме того, движение скифов и других родственных племён докатилось до границ Палестины. Псамметих I, Нехао, Псамметих II и Априс имели только временные успехи в Сирии, Финикии и даже на Кипре; борьба с Навуходоносором была непосильна — египтяне были вытеснены из Азии, по некоторым данным можно заключать, что вавилонский царь даже вторгнулся в Египет. Но покорить ему его всё же не удалось, фараоны Аирис и Амазис располагали на Средиземном море флотом и некоторое время владели Кипром и сохранили верховенство над финикийским берегом. К этому времени относится обильное проникновение в Сирию и Финикию произведений египетского искусства, оказавших сильное влияние на местные изделия, и ранее находившиеся под перекрещивающимися воздействиями двух великих культур.

Но взаимодействие культур и народностей происходило вообще в эту эпоху, когда уже начинал чувствоваться грядущий эллинизм и греческий элемент стал проникать в страны классического Востока. Греки были давно и в Малой Азии, и на Кипре; лидийские цари были первыми филеллинами в истории; Кипр у ассириян получил имя «острова Ионян». Греческие наёмники были и у вавилонских царей, и у египетских фараонов; последние привлекали на свою службу и финикийских моряков, а в филеллинстве не уступали лидийцам. Они не останавливались даже пред оплатой услуг иноземцев из храмовых доходов, когда разорённая страна не была в состоянии без этого источника содержать их и когда даже такие грандиозные предприятия для поднятия торгового значения страны, как прорытие канала к Чермному морю или объезд вокруг Африки или Нехао для самостоятельного, помимо греков, проникновения в западную часть Средиземного моря, или не были доведены до конца, или оказались безрезультатны. Иноземцы устроились на египетской почве удобно: уже с VII в. существует настоящий греческий город Навкратис — колония девяти малоазиатских городов, с греческим городским устройством и великолепными храмами, главный из которых, Эллений, на своём окружённом стенами участке мог вместить до 50 тыс. человек. Он получил права монополии Канобского русла и порто-франко, что привлекло в него огромное население и обусловило его торговый расцвет; чрез него проникали в Малую Азию, в Элладу и на наш юг до самого Киева произведения египетских ремёсел и подражания им — скарабеи, амулеты, фигурки божеств, считавшиеся чудодейственными и, несомненно, не прошедшими бесследно в культурно-историческом отношении. Финикияне также имели свои храмы и поселения у Мемфиса; они молились и египетским богам и ходили на поклонение в Абидос, где найдены от них памятные надписи; дошли до нас изображения египетских божеств с финикийскими, а потом и арамейскими посвятительными надписями, а также изображения божеств смешанного египто-семитического типа. Наконец, к саисскому периоду восходит и значительное проникновение в Египет иудеев, особенно после разгрома их царства Навуходоносором. Многие из них поселились на самом юге Египта — на Элефантине, где из них составилась военная колония «иудейского войска», имевшая свой храм. Последнее обстоятельство может указывать на то, что ядро колонии выселилось из Иудеи уже давно, до богослужебной реформы при царе Иосии, когда храм в Иерусалиме был объявлен единственным законным местом культа.

Казалось бы, при подобных условиях и сами египтяне должны были бы подвергнуться разнообразным культурным воздействиям, подобно тому, как это было, например, в эпоху Нового царства. На самом деле произошло обратное — саисская эпоха была крайне реакционной и ортодоксальной. Она осудила космополитические увлечения Фив XVII-XX династий и считала сменившие блестящую эпоху беды естественным последствием этих увлечений и наказанием за них. Идеалов стали искать в древнейшем времени Пирамид, во всяком случае, не позже Среднего царства. Усердно справляется культ древних царей, ремонтируются их пирамиды и здания, восстановляются давно забытые должности и чины, официальные тексты пишутся архаическим, уже не понятным для большинства языком. Растёт интерес к генеалогиям и семейным традициям, дошедший до близости к условиям, напоминающим кастовую исключительность — с этого времени всё чаще и чаще появляются надгробные надписи с перечислениями вереницы предков, «занимавших ту же должность». Пантеон очищали от иноземных богов; язык — от иностранных слов; религиозная исключительность шла рука об руку с семейной, профессиональной и национальной. В религиозной области уже не довольствовались простым архаизмом, снова выдвинувшим древние, вышедшие из употребления тексты пирамид и древних богов севера вместо Амона, культ которого продолжал процветать только в Фивах, в Таюджаи (у Ираклеополя), в Оазе и Нубии. Прошедшая по всему классическому Востоку струя интенсивной религиозности, объясняемая пережитыми великими историческими катастрофами и потрясениями, оказалась и в Египте. Набожность усиливается; ищут новых предметов культа и новых способов его выражения. Та мелочность и те крайности в почитании священных животных, которые поражали классических и христианских писателей и которых не было в более древние времена, восходят именно к саисской эпохе. Появляются новые боги из обожествлённых мудрецов древности — например, знаменитый Аменофис, сын Паапия, сподвижник Аменхотепа III, и особенно Имхотеп, современник царя III династии Посера, архитектор, создавший каменные сооружения, теперь объявленный сыном Птаха и богом врачевания. Усиливается дуалистическая струя в представлениях об Осирисе, Горе и Сетхе; последний всё более и более получает характер дьявола. Особенным почитанием пользуется богиня Саиса, из династии Нейт, также одна из самых древних божеств, теперь уже не столько богиня войны, сколько богиня Неба, «великая мать всех богов, родившая Ра, когда ещё не было рождений». Погребальные обряды теперь ещё более осложняются; ушебти кладутся сотнями — иногда по статуэтке для каждого дня; изображаются новые амулеты для земного и загробного употребления. Книга Мёртвых получает теперь окончательную, как бы каноническую редакцию; состояние её текста доказывает, что он был во многом уже непонятен для самих жрецов. Это обстоятельство, в связи с закреплением объёма и опасением его сократить, вызвало появление ряда других заупокойных текстов, меньшего размера и более простого содержания.

Общему направлению отвечает и искусство этого времени, обнаруживая известный подъём. Цари строили много, но их сооружения почти не сохранились; конечно, замечательные колоннады со сложными капителями птолемеевских храмов имеют свои корни в саисской эпохе. Скульптура, взявшая за образец статуи Древнего царства, выработала особый стиль в трактовке голов из твёрдых пород камня, не без изящества и реализма. Большая часть наполняющих наши музеи бронзовых фигурок божеств и священных животных, также относятся к этому времени. Реакция против фиванского искусства особенно заметна на барельефах, где фигуры не нагромождаются в виде силуэтов, а изображаются рядом. В гробницах появляются знакомые нам изображения полевых работ, сельских сцен и т. п., иногда простые копии с произведений Древнего царства. В храме у пирамиды царя V династии Сахура найдены гипсовые слепки прекрасных скульптур его и барельефы с нанесёнными на них сетками — они были образцами, по которым учились.

Итак, «эпоха реставрации и египетского ренессанса» полна противоречий. В ней национализм и патриотизм опираются на наёмнические войска, религиозная исключительность и ритуальная мелочность уживаются с филеллинством, высокие религиозные идеи — с ребяческим суеверием, художественность отделки произведений искусства — с пустотой содержания, внешний блеск — с внутренним упадком, широкие стремления и энергия ещё не угасшей нации тщетно ищут простора и разбиваются о внешние препятствия, тем более, что и внутренние условия не всегда были благоприятны. Ненадёжность наёмников не раз обнаруживалась; в пограничных гарнизонах и в полках происходили бунты; туземные войска, обиженные вниманием к иноземцам, также не представляли опоры для династии, которая вообще не пользовалась большой популярностью, особенно в греческих кругах, из которых и идут те неблагосклонные рассказы, преимущественно касающиеся предпоследнего фараона Яхмоса II (Амасиса 569–525), который происходил из боковой линии, сам сел на престол после борьбы с предшественником — Уахабра (Аирисом). Он проявил большую энергию и внутри, и во внешней политике. Рассказывают об его законах и мероприятиях финансового характера, об его обширных дипломатических связях и греческих симпатиях, об его внешних приобретениях. Кроме Кипра, владение которым облегчалось, благодаря хорошему состоянию флота, верховная власть его признавалась киренскими греками, которые сами впутали его в свои внутренние смуты. Однако уже появилась на горизонте новая грозная сила, которой суждено было сокрушить царство фараонов. Ещё при жизни Амасиса Передняя Азия из Лидии, Мидии и Вавилона превратилась в молодую могущественную Персидскую державу с великим Киром во главе. Не могло быть сомнения, что покорение Египта стояло на очереди. Амасис это давно понял и ещё до объединения Киром Передней Азии пытался отвратить катастрофу, заключая союзы с Лидией, Вавилоном, греками, приводя в готовность свои сухопутные и морские силы. Судьба была к нему милостива и избавила его от участи быть последним фараоном династии — он умер ещё до прибытия к границе полчищ Камбиза, оставив престол своему сыну Псамметиху III.

Достаточно известны рассказы греческих писателей о покорении Египта персами после битвы при Пелусии, сдачи Мемфиса и пленения царского семейства. Дело, по-видимому, не обошлось без измены, как в Лидии, Мидии и Вавилоне; Ктесий говорит определённо о том, что вельможа Комбафей открыл Камбизу «мосты и прочие дела египтян». Наводит на подозрение и замечательный текст — автобиографическая надпись на находящейся в Ватиканском музее статуе первого сановника государства, верховного жреца Нейт и адмирала флота Уджа-Гор-ресента. Он говорит: «Когда прибыл великий царь, государь всех стран Камбиз и с ним азиаты всех стран, он воцарился над всей этой землёй. Он был великим царём Египта, великим властителем всех стран. Приказал он мне быть рядом с ним… Я составил ему титул “Царь Верхнего и Нижнего Египта Месут-Ра”. Я дал познать его величеству величие Саиса, седалища Нейт… вместе с учением о величии обители Нейт- неба во всём объёме этого учения. Это — тайна всех богов… Я просил его величество прогнать азиатов, осевших в храме Нейт, и вернуть храму его благолепие… Повелел он очистить храм Нейт… справлять все его праздники, как было издревле… Прибыв в Саис, он сам направился к храму Нейт, простёрся перед величеством Нейт, как это делали цари, и совершил великую жертву… Сделал он так, ибо я дал ему познать величие Нейт, матери самого Ра…» Автор этого необычайного по важности памятника слишком скоро вошёл в милость нового владыки Египта, который и сам вошёл в роль фараона и дал посвятить себя в таинства египетской религии — в Египте он повторил то, что его отец совершил в Вавилоне, проводя идею «царства Стран», объединённых личною унией. Предание, сохранённое Геродотом, наоборот, сообщает о жестокой расправе Камбиза с египтянами и о поругании им их религии. И документы иудейской колонии в Элефантине, открытые в 1906–1908 гг., говоря о разрушении своего храма, вспоминают, что «Камбиз, когда пришёл в Египет, нашёл этот храм уже выстроенным, и, в то время, как все храмы египетских богов были разорены, нашему храму никем не было причинено никакого вреда». Сам Уджа-Гор-ресент далее в своей автобиографии говорит: «Я спасал людей во время величайшей бури, подобной которой не было во всей земле…» Очевидно, настроение Камбиза изменилось после его неудачного похода в Нубию и происшедшего, вероятно, в связи с ним восстания в Египте. Во всяком случае, Камбиз оставил по себе в Египте недобрую память, несмотря на то, что национальная гордость изобрела легенды, связывающие династически персидский царский дом с саисским до узурпации Яхмоса и выставляющие его настоящей XXVII династией, более законною, чем конец XXVI. Это стремление доказать непрерывность фараоновского Египта весьма характерно для миросозерцания народа.

К Дарию I предание относится более благосклонно: оно даёт понять, что он старался загладить впечатление, оставленное Камбизом, и причисляет его к законодателям. Он действительно носил фараоновское имя «Сетету-Ра» («Подобие Ра») и оказывал стране милости чрез известного нам Уджа-Гор-ресента, который сам отправился в Сузды, где, подобно Эздре, добился указа о восстановлении медицинской школы при Саисском храме. Персидские цари вообще дорожили успехами медицины и хорошими врачами, и Дарий охотно поручил египетскому вельможе снабдить высшую школу необходимыми учебными пособиями и открыть приём «книжников» (вероятно, студентов) исключительно «сыновей особ», чтобы «не было среди них простолюдинов» — так далеко ушла в это время кастовая исключительность… «Поступил так», прибавляет надпись, «его величество, ибо знал пользу искусства…» Дарий и лично посетил Египет; от имени его предпринимались постройки храмов и в долине Нила, и в Великом Оазе; в Хаммаматских рудниках имеются иероглифические надписи его архитекторов, носящих персидские имена, но молящихся египетским богам. Дарий повелел провести канал к Чермному морю, и об этом великом деле была в пяти экземплярах поставлена надпись на четырёх языках — персидском, вавилонском, эллинском и египетском. Последняя по редакции совершенно отличается от трёх первых и представляет обычную египетскую царскую надпись, может быть, составленную тем же Уджа-Гор-ресентом. Здесь Дарий именуется «рождённым Нейт, владычицей Саиса, владыкой всего, что обходит диск солнца. Нейт признала его своим сыном и простёрла ему свою руку с луком для повержения врагов, когда он ещё был во чреве матери… Он, царь Верхнего и Нижнего Египтов, расширяет его границы, и все иноземцы идут к нему с дарами и работают для него…» Между тем, в персидской версии этот самый превращённый в правоверного фараона Дарий прямо заявляет: «Я — перс, и из Персии подчинил Египет». Возможно, он намекает на устранение подозрительного сатрапа Арианда. В конце его царствования, под впечатлением Марафона, и египтяне сделали попытку вернуть самостоятельность. Восстание это удалось усмирить уже Ксерксу, после чего положение Египта было значительно ухудшено. Идея «царства Стран» при Ксерксе уступает место деспотичной централизации. Цари перестают считаться с государственностью покорённых стран, они прекращают своё усердие к местным божествам. Имена Ксеркса и Артаксеркса писались египетскими иероглифами, но исключительно как транскрипция персидских; фараоновских имён для них уже не составляли; официальным языком в Египте, как и вообще на всём западе Персидской монархии был арамейский. После смерти Ксеркса произошло новое восстание, на этот раз более упорное, поддержанное афинянами; греки упоминают даже об египетских царях Инаре и Амиртее. Повышенное настроение египтян можно видеть и из Геродота, который путешествовал вскоре после подавления восстания. Ему рассказывали, что египтяне древнейший народ, насчитывающий 17 тысячелетий исторического существования; что боги всех народов происходят от их божеств, что фараоны владели скифами и колхами и доходили до Фракии, объехали с завоевательными целями южное море до пределов возможного плавания, и т. п., Дарий II снова оказал внимание египетской государственности и религии — он именуется, как фараон «Мери-Амон Ра» (возлюбленный Амоном-Ра); от его имени редактированы красивые богословские гимны Амону в храме великого Оаза. Но было уже поздно — в конце его царствования начинаются волнения, перешедшие затем в восстания. Ещё в 410 г. сатрап Египта Аршам отправился к царю с докладом о тревожном положении в стране. В это время жрецы на о. Элефантине, до которого уже докатилась волна восстания из Дельты, расправились с ненавистными для них евреями, составлявшими значительную часть гарнизона местной пограничной крепости. Для них они были олицетворением иноземного ига; персидское правительство, кроме того, оказывало этим своим слугам всякое покровительство, а существование иудейского храма, в котором приносились в жертву агнцы, было прямым поруганием местного египетского культа, почитавшего овна как символ местного божества Хнума. Жрецы, подкупив коменданта крепости, засыпали в ней колодец, а потом разрушили иудейский храм. Иудейская колония отправила об этом донесение и завела переписку и с властями, и с иерусалимской общиной; переписка обрывается на 407 г.; один частный документ, последний, датированный уже 5-м годом царя Амртея, которого Манефон называет единственным царем XXVIII, второй саисской династии (405–399).

Египет освободился ещё раз от власти азиатов. Народ ещё не изжил своих богатых духовных сил и дал ещё несколько десятилетий блестящей культурной самостоятельной жизни. Нас поражает энергия царей XXIX и XXX династий, этих Неферитов, Тахов, Хакоров, Нектанебов, которым приходилось всё время держать страну в боевой готовности, отбиваясь от персов, вести широкую великодержавную внешнюю политику, выступая в роли завоевателей в Сирии, поддерживая местных князей в борьбе с Персией, заключая союзы то со спартанцами, то с кипрскими царями, то с афинянами, развив при этом интенсивную строительную деятельность во славу богов и храмов, которым они приносили обильные пожертвования. Так, найденная в развалинах Мемфиса надпись перечисляет несметные дары Нектанеба I храму Аписа; Нектанеб II после своей коронации в стольном городе Саисе возжелал «сотворить угодное своей матери Нейт» и издал указ о передаче в пользу её храма десятины со всего ввозимого по «Греческому морю» и десятины со всего производства «Пиамро, названного Нукрат» (Навкратис) и т. п. Нам не понятно, как могла истощённая страна доставлять средства и для войн, и для культа, и для построек, которыми наполнен весь Египет. Мы читаем о различных финансовых мероприятиях фараонов, иногда введённых по совету греческих выходцев. Так, передают, что по совету афинянина Хабрия, Tax обложил храмы (что уже отчасти практиковалось и в конце саисской эпохи), ввёл ввозные и вывозные пошлины и т. п. Но этого одного едва ли достаточно для объяснения.

И в религиозном, и в художественном, и в литературном отношении персидская эпоха была продолжением Саисской. От Фил до Гесема и Навкратиса и даже за пределами Египта — в Палестине и в Финикии рассеяны памятники царей этой эпохи. Храмы, наосы, статуи, обелиски, изваяния львов, стелы и барельефы магического и иного содержания и т. п., большею частью из твёрдого камня, поражают изяществом, законченностью, тщательностью отделки. Филейские пропилеи и карнакский пилон Нектанеба, его же сидящая статуя в Париже, львы в Ватикане, статуя Хакора, наосы и т. п. не уступают лучшим произведениям более счастливых эпох. Имя Нектанебов встречается на памятниках немногим реже знаменитых имён великих фиванских фараонов; специфический нектанебовский стиль распознаётся легко. Нередко с соединениями этой эпохи соединялись сказания о чудесах. Так, храм в родном городе династии, Севенните, украшен Нектанебом II по повелению, полученному в сонном видении. На границе Дельты и Азии, в Гесеме воздвигнут наос в честь Бога Сопда, покровителя востока, когда этого бога «после многих лет увидали здесь явственно» — как знамение победы этого страшного воинственного божества востока над исконными врагами, исчадиями того же востока — персами. Под влиянием политической борьбы с азиатами, а может быть, и без влияния иранства усиливается дуалистическая струя в египетской религии, демонология; продолжает расти набожность, доходящая до мелочности. Человек чувствует себя под неусыпным блюстительством божества, которое является ему во сне и творит для него чудеса. И индивидуальное благочестие нашло себе выражение, между прочим, в автобиографических надписях, составленных в форме молитвенного или благодарственного обращения к божеству, причём жизнь автора иногда излагается, как проявление промысла. Так, один из современников превратностей конца персидской эпохи, свидетель Александрова завоевания, князь Ираклеополя, Самтаул — Теф-нахт восклицает богу своего города Хершефи — Атуму: «О, владыка богов, царь обеих земель, владыка всех стран, свет, освещающий землю, правое око которого солнце, а левое — месяц, душа — свет, из ноздрей которого исходит ветер, всё оживляющий. Я — твой преданный раб; я наполнил волею твоею моё сердце… оно дивится множеству чудес в доме твоём день и ночь. То, что сделал ты для меня, неизмеримо выше этого. Ты расширил мой путь к дому цареву… ты возвысил меня пред бесчисленными, когда ты повернул тыл к Египту, ты вложил любовь ко мне в сердце властителя Азии, и он дал мне сан верховного жреца… Ты защитил меня в войне греков, когда ты отразил Азию; пало бесчисленное количество на моей стороне, но никто не поднял руки против меня. Затем я узрел тебя во сне, и твоё величество сказал мне: “спеши в Ираклеополь — я буду с тобою”. Я прошёл границу, будучи один, переплыл море без страха, помня о тебе и не преступая твоих повелений, и ни один волос не пропал с моей головы. Так, благодаря тебе, хорошо было начало; ты послал и радостный конец — дал мне долголетие, полное благополучие»… Или жрец Гора и быка Мневиса в Илиополе Онх-Псамметих молится: «О, владыка мой, создавший себя сам, творец неба, Феникс, пребывающий в нём непрестанно. Вспомни мои дела: я входил пред тебя со страхом в сердце пред твоей диадемой; я величал её и умилостивлял, да будет она милостива ко мне в меру силы гласа моего, а ты да радуешься, созерцая её красоту… Сохрани дом мой, да моим детям пребывать в нём, причём сердца их да будут правы и согласны воле твоей, по благоволении твоём, подобно сердцам достойных, которые не говорят о разного рода стяжании: “о, если бы это было дано нам”. Да передадут они достояние своё по наследству детям, творя волю величества бога Ра вовеки, о, владыка мой, Осирис Мневис. Я — раб твой, изрядный сердцем, покорный… Вспомни прекрасные годы, проведённые мною в твоём святилище. Я проводил дни и бдел ночи, доставляя всё в твоё чистое место и в твою сокровищницу… до наступления дня твоего восхождения на небо… когда всё было поражено скорбью на всей земле… Я поручил казначею бога озаботиться исполнением обрядов работы Анубиса ежедневно, согласно писаниям, да прейдёт сей бог в мире, да будет путь его к обновлению в святом месте в благополучии… Да достигну и я блаженства, следуя моему Ка при прехождении в иной мир, да будут чада мои у моих ног, да скажут потомки мои: “служащий твоему величеству получает блаженство”». — Пред нами заведующий культом священного тельца илиопольского Атума Ра-Меруэра, по-гречески Мневиса, который после смерти, как умершие люди, именуется Осирисом — Мневисом и восходит на небо; его бальзамируют «работой Анубиса», как людей и прочих священных животных, на что требуются большие расходы и что продолжается много дней, согласно ритуальным писаниям. До нас дошли и подлинные документы, и греческие свидетельства о заботах владык Египта как туземных, так и инородных, относительно культа священных животных, столь интенсивного в это суеверное время. На жизнь храмов и духовенства в эту эпоху проливает много света ещё один интересный памятник, обнимающий саисское и персидское время — дело фамилии жрецов бога Амона в г. Таюджои близ Ираклеополя. Храм здесь был построен ещё Шешонком в честь Амона и фиванских богов в благодарность за победы в Палестине. Местный жреческий род происходил от верховных жрецов в Фивах и занимал выдающееся положение в государстве — он дал несколько «начальников гаваней» — чиновников, которым при первых царях Саисской династии был подчинён весь юг «от южной башни Мемфиса до Ассуана»; они заведывали всей внутренней и внешней торговлей и жили в Ираклеополе вблизи богатого Фаюма, нося тилул его князей. За время смут и иноземных нашествий храм пришёл в упадок. При Псамметихе I жрец Петиисе, племянник и сотрудник одноимённого с ним «начальника гаваней», на свои средства восстановил храм и культ, и «сделался Таюджои столь же славным, как великие храмы Юга»; в память о своей деятельности он поставил две вотивных статуи с надписями из элефантинского камня, сам он получил наследственное жречество Амона и его эннеады. Внук его был отряжен сопровождать Псамметиха II в сирийском походе; в его отсутствие жрецы из угодливости передали его место сыну монарха. Хлопоты его не увенчались успехом, т. к. царь

умер раньше, чем он получил к нему доступ и успел принести жалобу. Когда Яхмос II наложил руку на храмовые имущества, жрецы отстояли принадлежавший им остров, подкупив влиятельного царедворца Хельонса этим самым жреческим местом, но правнук Петиисе и его сын Петиисе III не думали отказываться от своих прав на него и продолжали вести процесс. В 4-й год Камбиза Петиисе удалось получить назад свой дом, но не место, а в 9-й год Дария ему как невольному свидетелю поведения жрецов, довёдших храм до разрушения, пришлось вынести арест, пытки, побои; его дом был сожжён. Хлопоты у сатрапа имели ничтожные результаты — он не получил ни достаточного удовлетворения, ни жреческого наследственного места. Пред нами проходит яркая картина жизни египетского храма со всей её закулисной стороной, с интригами, подкупами, насилиями; докладная записка Петиисе имеет и приложения — копии с льготных грамот, освобождающих храм от повинностей по ходатайству упомянутого нами восстановителя храма Петиисе I. Жрецы забыли его благодеяния и изгладили одну из его надписей, не желая, чтобы его обездоленный потомок на неё мог ссылаться. После насилий, обрушившихся на несчастную семью, одним из её членов были составлены в честь Амона молитвы, и текст их поставлен на том месте, куда овен Амона «великий блеянием» доходил и давал свой оракул; они по тону напоминают библейские псалмы бедных людей, жалующихся на утеснения со стороны богатых и власть имущих и, будучи в коптии приложены к делу, знакомят нас и с поэтическо-богословским творчеством лучшей части жречества в эту позднюю эпоху.

В половине IV века Египет под властью Нектанеба II переживал свой последний подъём. Нашествие персов было отражено; под влиянием успехов фараона восстали Финикия и Кипр. Если к этому присоединить ещё восстание Артабаза в Малой Азии, то можно будет себе представить, какая драма происходила на классическом Востоке пред самым македонским нашествием и какая опасность грозила царству Ахеменидов. Но энергия и богатство Артаксеркса III Оха отсрочили катастрофу — с помощью греческих наёмников он восстановил царство в полном объёме, не только усмирив восстания, но и покорив вторично Египет. Этот второй погром был едва ли не тяжелее первого. Диодор сообщает, что Артаксеркс срыл стены главных городов, разграбил храмы, унёс из них древние документы, которые потом приходилось выкупать за большие деньги. Рассказывается также о зверствах Оха и об его издевательствах над египетской религией. Это было в 342 г. Через 10 лет Египет уже приветствовал Александра как освободителя от ненавистного персидского ига. Устами жрецов своего храма в великом Оазе Амон объявил его своим сыном и законным фараоном, легенда привела его в династическую связь с Нектанебом, приписав последнему пророчество о явлении после него владыки мира, при котором Египет снова займёт первое место. В Египте таким образом была одержана первая победа Востока над Западом; последний принял египетского царя — бога, и тем было положено начало ориентализации его государственности. Через основанную теперь Александрию началось усиленное взаимодействие культур, образование того смешанного культурного эллинистического типа, который в Египте представляет столько интересных особенностей.

После гибели династии великого завоевателя, Египет оказался во власти Птолемея, который и раньше управлял им на правах сатрапа. Новая иноземная династия была даровита, и время её принадлежит к интереснейшим в истории. Первые её представители отдавали в своём царстве решительное предпочтение не только греческому, но и еврейскому элементу пред туземным, они всячески стремились ослабить силу жречества, которое могло быть для них опасно, как государство в государстве, но они понимали, что всё это можно делать безнаказанно, относясь с почтением к египетской религии и оказывая внимание её служителям. Действительно, туземная религия была объявлена государственной; цари вошли в роль её покровителей фараонов, поручая от своего имени составлять надписи в честь богов и священных животных, поклоняясь последним, присутствуя на освящениях храмов, жертвуя на них, допуская изображать себя на их стенах в традиционном фараоновском облике. Высшие жрецы, особенно мемфисские, считались первыми сановниками государства; они короновали по древнему ритуалу царей, которые, в свою очередь, присутствовали при их посвящении. И жрецы согласились быть опорой их трона. Однако этот союз духовной и светской, к тому же иноземной и инокультурной власти, не препятствовал каждой стороне вести свою политику. Пользуясь тем, что уже давно храмовые должности и даже часть храмовых имуществ фактически стали наследственными в жреческих семьях, Птолемеи объявили их и юридически наследственными, и тем оторвали их от связи с храмами, превратили жрецов из служителей последних в частных людей, их имущества подвели под строгий контроль государства, до налогов и конфискаций и продажи с аукциона включительно. За деньги на аукционе можно было теперь приобретать храмовые должности. Остальною частью храмового имущества такое жречество было недостойно управлять, и здесь пришло на помощь царям унаследованное ими от фараонов божественное достоинство — весь Египет, и храмовая земля также принадлежит богу- царю и управляется его чиновниками. Храмы лишаются некоторых финансовых льгот; храмовая промышленность, развитая в древности, и дававшая огромные доходы, стесняется царскими монополиями. Периодические съезды жрецов со всего Египта должны были происходить ежегодно в Александрии под контролем правительства, и притом собирались жрецы едва ли не только для составления льстивых постановлений и прошений. При первых трёх Птолемеях серьёзная борьба для жрецов была бы непосильной. Македоняне и греки были тогда действительно господами, египтяне — подданными, не имевшими доступа к высшим должностям и военным высшим чинам. Хотя туземное право продолжало признаваться для туземцев, имевших и своих судей, но скоро при документах, написанных на египетском языке (так наз. демотическим письмом, крайней степенью скорописи), стали требовать греческий перевод. Но с конца III века обстоятельства меняются. Династия вырождается и слабеет, начинаются внутренние смуты, тревожнее становятся и внешние осложнения. Параллельно с этим обнаруживается национальная реакция, выразившаяся в ряде восстаний и давшая на юге на рубеже III и II вв. на несколько лет даже туземных фараонов. Появляются литературные памятники мессианского характера; в один древнеегипетский рассказ вставлено пророчество о том, что город у моря, Александрия, запустеет и его боги переселятся в Мемфис; другой папирус является серией оракулов, оканчивавшихся, вероятно, пророчеством о восстановлении царства фараонов. Восстания происходили и на севере в Ликополе, где появились «туземные династы»; в Фиваиде были восстания в 165 г. и 87–84 гг. Справиться с этими затруднениями Птолемеи оказались в состоянии, только опираясь на жречество, путём больших уступок. В 196 г. съезды жрецов освобождаются от правительственного контроля; храмовая земля освобождается от налога, делаются уступки храмовой промышленности. В 145 г. храмы получают право непосредственно управлять своим имуществом. Но особенно благоприятен был указ 118 г. За храмами утверждается владение землёй как исконно им принадлежавшей, так и пожертвованной; управление ею передаётся жрецам. Культ священных животных, особенно Аписа и Мневиса принимается на счёт казны, храмовые должности признаются опять собственностью храмов, что снова превращает жречество в сословие. Наконец, признаётся за многими храмами право убежищ. В 93 году разрешено было военным поселенцам жертвовать в храмы земли без разрешения правительства, чем открыт был приток в храмы новых поземельных имуществ. Одновременно с этим широко раздаётся право убежищ, и в Египте опять появляются феодальные храмовые владения; развитие этого процесса было остановлено римским владычеством до времени уже христианства, когда завершили его богатые коптские монастыри.

Когда Птолемеевское господство заменилось римским, положение египетского жречества и народа сделалось значительно хуже, что было особенно чувствительно потому, что последние Птолемеи успели в сильной степени подвергнуться воздействию великой страны и её культуры. Правда, и римские императоры в Египте, впервые сделавшиеся царями, по внешности выступают на стенах храмов как фараоны и главы религии, но их политика была ещё более последовательно направлена к лишению жречества всякого политического и экономического значения; оно должно было стать одним из звеньев в цепи фискального высасывания страны. Так как лишь весьма ограниченное количество жрецов было освобождено от поголовной подати, то для большей части их было невозможно получение римского гражданства; последнее для египтян было затруднено и тем, что необходимой ступенью к нему было поставлено гражданство Александрийское. Даже эдикт Каракаллы мало облегчил это положение. От римской эпохи неизвестно из туземцев ни одной крупной личности, но бывали случаи, когда лица, носившие египетские имена, официально просили о замене их греческими. Однако и Риму пришлось многому поучиться у Египта; не без влияния его государственности принципат постепенно переходит в автократию, республиканские формы заменяются бюрократическими, упорядочивается финансовая система древнего Рима. Но особенно сильно было влияние на весь мир египетской религии. Она победоносно шествовала по всему пространству империи; благочестивые писатели, вроде Плутарха, посвящали египетскому богословию специальные трактаты. Идея бессмертия, очищения и загробного бытия, выраженная в египетской религии с особенной наглядностью, делала её привлекательной в эту эпоху исканий и чаяний измученного человечества. Исида сделалась теперь универсальной богиней; недавно найден греческий гимн в честь её, в котором она ублажается как богиня всего мира, отождествлённая почти со всеми женскими божествами греческого Олимпа и Рима, где процессии её можно было видеть даже после того, как в самом Египте древним культам пришёл конец и александрийский Сераней был разрушен. Вместе с богами в Европу переселялись и их символы и вообще произведения египетского искусства, вызывая и туземные подражания. Домициан строит на Марсовом поле храм Исиды и переносит из Египта обелиски, сфинксы и т. п., воздвигает он и собственные обелиски в Беневенте и помещает на них от своего имени иероглифические надписи. Известен интерес к Египту имп. Адриана, вилла которого в Тибуре заключала в себе настоящий музей египетских древностей, наполнивший вместе с предметами, найденными в почве Рима, целую залу в Ватикане и давший, между прочим, известный нам памятник Уджа-Гор-ресента, современника первого персидского погрома.

В самом Египте в эллинистическо-римскую эпоху «обе культуры текли самостоятельными руслами, но между ними образовался поток смешанного типа. Греческое искусство самостоятельно развивало элементы, перенесённые с родины, присоединив к ним придатки и вызвав к жизни стиль барокко, особенности которого не обусловлены ни Элладой, ни Римом. С другой стороны, туземное искусство продолжает творить по древним образцам, не имея уже сил обновиться — это стареющее искусство, постепенно теряющее понимание предания. Наряду с этим, новые находки доказали существование туземного искусства, возрождающегося через приятие греческих элементов, вернее сказать, александрийско-египетского искусства, которое в равной мере знает и ценит и греческие, и египетские формы, употребляет их, когда следует, и умеет искусно применять их к новым комбинациям. Это — смешанная культура, выработавшаяся из состояния помеси до известной самостоятельности; она не только сопоставляет, но действительно учится творить и оказывается способной к развитию» (Шрейбер). Египетские формы и идеи господствуют в храмах, созидавшихся в эту эпоху, в Филах, Эдфу (строился 237–57 гг.), Эсне (со 165 г. до Деция), Дендера, Эль-Кала (при Клавдии). Греческого влияния здесь весьма мало. Надписи уверяют, что планы утверждены ещё Тотом и Имхотепом, что все храмовые принадлежности изготовлены по точным предписаниям древних книг и помещены в сокровенное место, в которое никогда не проникали никакие иноземцы от «обитателей песков» до современных владык «Хауинебу» включительно. Храмы по большей части прекрасно сохранились; они построены по раз определённому, ненарушавшемуся плану, поколения не изменяли здесь, как в Луксоре и Карнаке стройности и целости постройки. Особенностью их является обособленность от окружающего, как бы осквернённого чужеземными варварами мира и непосвящённого взора — они окружены высокой каменной стеной; первый двор, доступный для народа, отделялся от дальнейших залов преградой с барельефами, напоминающей наш иконостас. В толщах стен проделываются потайные коридоры для хранения сокровищ. Изображения и надписи нагромождаются на стенах, как бы покрывая их магической бронёй и давая целые библиотеки: здесь и ритуалы празднеств и мистерий, и рецепты благовонных составов, и каталоги храмовых библиотек, и описи храмового имущества, и мифы, и гимны, и богословские умозрения. Почти каждый большой храм имел специальное отделение, б. ч. на крыше, для мистерий в честь Осириса; из теста, зёрен, земли, благовоний, елея и т. п. приготовлялись фигуры этого бога, возились в процессии по воде в богато освещённых ладьях, сопровождаемых ладьями с другими божествами, затем бальзамировались. «Бог почил в прекрасном гробе, чтобы пробудиться и взлететь на небо в виде феникса». Жрецы пели над его телом высокопоэтический плач. Возвращение божества к новой жизни было в «святое утро» после «священной ночи» и символизировалось прорастанием зёрен в фигурах Осириса. Храм в Филах является в данные эпохи особенно почитаемым; подобно Карнаку он привлекал к себе внимание поколений и представляет настоящий музей поздних периодов египетской истории. Здесь Осирис почитался, как бог Нила. Осирис — Орион, Исида — Сотис; Осирис — Нил, Исида — поле; он — отец богов, Нил, наполняющий сию землю водою жизни, дающий цвести деревьям от пота своего; при его появлении они оживают; он — владыка росы, дающий произрастать зелени. «Ты, Нил, изливающийся во время своё, от истечений которого живут боги и люди, приходящий в свою пору, рождающийся в своё время; твои члены обновляются — ежегодно». На острове Биггэ к северу от храма, покоилась местная реликвия — правая нога Осириса, из которой вышли оба источника великой реки, найдя её, Исида поспешила к Ра возвестить, и верховный бог издал указ: «Соберитесь, сотворим, чтобы он излил Нил, будем вечно ездить к его святому месту». И сам остров Филы превратился в корабль, чтобы ежегодно перевозить богов. Указ об освящении и неприкосновенности святого места Фил написан Ра, Шу и Гебом… Культ здесь сравнительно новый, как пограничный с Нубией, он привлекал паломников из неё, даже из её диких племён. И греки чтили египетских богов, но особенно привлекал их заупокойный культ. На этой почве преимущественно и происходило религиозное воздействие древней туземной религии на пришельцев, и образовалось то среднее течение, о котором говорит Шрейбер. Уже Птолемей I понял важность существования богов и культов, в которых были бы слиты элементы обеих религий. В Египте каждая династия имела своего бога-покровителя, обыкновенно, бога столицы. И вот Птолемей вводит для Александрии и своей династии такого бога в лице Сараписа, окутав это событие в покров таинственных историй и сказаний и сославшись на авторитет наиболее видных представителей обеих религий — верховного жреца и историка Манефона. Новый бог был, по облику, грек из Синопа; его статуя изготовлена художником Брикенсом, но имя его — египетское «Осирис-Апис» — умерший Апис, и этим самым он оказался близким к Осирису и заупокойному культу, чрез который подчинялись местной религии и греки, и сирийцы, и римляне. Они бальзамировали тела, хоронили на общих кладбищах и часто по египетскому обряду. Вошло в обычай давать покойным участие в радостях земной жизни, сохраняя их мумии в домах, причём саркофаг, или чехол, ставился на ножную часть в особом ковчеге, дверцы которого растворялись у лица. В погребениях греков появляются предметы, объясняемые из египетского культа — фигурки плакальщиц, фигурки мальчиков, заменяющие ушебти, амулеты, обнажённые лежащие фигурки и т. п. Маска на лице к концу I в. превращается в некоторых областях, особенно в Фаюме, в художественные портреты, исполненные восковой краской (энкаустика) или темперой. Иногда эти портреты, представляющие покойника в лучшую пору его жизни, вставляются в расписные погребальные пелены, представляющие умершего на ладье среди Осириса и Анбиса. Греческое искусство с египетским ремеслом и верованиями причудливо сочеталось на этих своеобразных памятниках, прототипах наших икон, — в музее Киевской Духовной Академии находятся две иконы с Синая IV в. совершенно такой же восковой техники и формы. В некоторых местностях Египта вместо писанного на доске портрета изголовья саркофагов имеют расписанные портретные гипсовые головы, приподнятые, как бы знаменующие воскресение; на многих из них изображена свастика, пришедшая сюда из Индии. Но искусство смешанного культурного течения производило иногда и грандиозные памятники. Греческие мастера иногда ревностно старались сжиться с египетскими формами, и им нередко удавались произведения египетской скульптуры, в которых только подпись автора выдаёт национальность последнего. Но по большей части архитекторы и скульпторы греки египтизировали механически, часто без достаточного понимания туземного стиля. Но они не могли преодолеть стремления к новым образованиям — и здесь центр тяжести их способностей. Никогда ранее греческая архитектура не была столь изобретательна, как в эпоху и в стране Птолемеев, и то, что она не разучилась образовывать типы, дает её изобретениям историческое значение (Шрейбер). К произведениям этого рода относится, например, знаменитая усыпальница богатой александрийской египетской семьи нач. II в. по Р. X., ныне Ком-эш-Шугафа. Художники-греки дали, на первый взгляд, как будто нечто неуклюжее, соединив два стиля, из которых не выиграл ни один, но «наряду с неорганическим смешением восточных и греческих форм замечается глубокая и истинная поэзия, смелые картины. И никто не выйдет из катакомбы, не получив сильного и художественного впечатления (Ф. Биссинг). Здесь и египетские боги, и обычная сцена бальзамирования, и жрецы, и священный бык, которому фараон подносит ожерелье, но божества с головами шакалов имеют вид римских воинов или вместо ног тело змея, жрецы изображены необычно, портретные статуи погребённых по идее египетские, по исполнению уже почти греко-римские; саркофаги чисто эллинистического типа, с гирляндами. Особенно интересны колонны, представляющие египтизацию коринфского ордера путём лотосовых цветов перехватов, уреев и т. п. Колонны эти встречаются не только здесь и являются интересным продуктом творчества смешанной культуры.

В области науки и литературы также замечаются новые и интересные явления и течения. Появляется интерес к астрологии, гороскопам, изображениям зодиаков с ясными влияниями Греции и Вавилона. Среди литературных памятников следует отметить отрывки демотического рассказа в форме писем — едва ли не древнейшего образца этого рода произведений, а также магические повести о сыне Рамсеса II Сатни-Хамуасе, прославленном мудреце древности. Сын его, возродившийся великий волхв, сводит отца в преисподнюю и показывает семь мытарств, в которых мучаются грешники и, между прочим, богач, роскошные похороны которого они недавно видели; нищий, убогое погребение которого их недавно поразило, оказался вблизи Осириса, облечённым в тонкое полотно… Нечто новое появляется и в надгробных автобиографических надписях. Так, современник последнего Птолемея и Клеопатры, первый вельможа, верховный жрец мемфисский Пшерниптах говорит нам: «Я родился в 25 году, 2 мес., 11 числа при величестве царя Птолемея Сотера II и провёл 13 лет на глазах отца. Повелел царь Птолемей Филопатор-Филадельф юный Осирис передать мне великий сан верховного жреца, когда мне было 14 лет. Я возлагал диадему урея на его голову… Я ходил в столицу царей-греков на берегу моря, которой имя Ракоте. Когда царь… направил свой путь к храму Исиды, принёс ей великие жертвы… остановил свою колесницу и увенчал главу мою прекрасным венцом из золота и всякого рода дорогих камней; изображение царя было посредине… Я был князем — богатый всем… Не было у меня сына. Величество бога Имхотепа, сына Птаха, обратил ко мне лицо своё, и я был награждён сыном, названным Имхотепом…» Жена этого жреца Тиихотеп рассказывает подробно о своей молитве о даровании сына, о явлении Имхотепа во сне и т. п., затем говорит о своей кончине и погребении «позади Ракоте», т. е. в Александрии. Надпись свою она заканчивает совершенно необычно: «О, брат, супруг, друг, не уставай пить и есть, напивайся, наслаждайся любовью, празднуй, следуй желанию сердца день и ночь… Ведь Запад — страна снов тягостного мрака; это место спящих в своих мумиях, не пробуждающихся, чтобы видеть своих братьев, своих отцов и матерей, забыло сердце их жён и детей. Вода жизни, что на земле для живущих, для меня гниль. Я не знаю, где я, с тех пор, как прибыла в эту юдоль… “Смерть всецелая” имя того, кто всех связывает вместе, и все идут к нему, трепеща от страха; нет никого, на кого бы он взирал, будь то бог или человек; он исторгает сына у матери… все боятся и молятся ему, но он не слушает молений, не взирает ни на какие дары».

Так вещает из загробного мира супруга первосвященника египетских богов накануне рождества Богочеловека, пред которым они потряслись и пали. И вещает она, конечно, устами своего мужа и родных. Как объяснить появление таких неправоверных мыслей у самых высших представителей египетской религии? Была ли это просто литературная форма, в других местах, однако, не замеченная, или пред нами влияние греческого придворного общества, или прорвавшееся наружу проявление каких-то внутренних процессов в самой египетской мысли, подобных тем, которые привели, например, некогда к папирусу — беседе разочарованного со своим духом. Несомненно, мировая эпоха эллинизма с её широким кругозором, обусловленным живым обменом между странами и культурами, и в Египте будила мысль и давала новые вдохновения, что уже видно из богатства того литературного наследия, которое оставила нам от этого времени долина Нила. К сожалению, понимание его затруднено демотическим шрифтом и языком, а также разбором иероглифических поздних текстов, которые теперь часто пишутся иначе, чем в классическую пору — они запутаны разного рода орфографическими фокусами и ребусами. Во всяком случае, египетская религия могла ещё много дать миру, утомлённому политическими потрясениями и религиозными исканиями, когда он в III-IV вв., особенно усердно вернувшийся к религиозности, к вопросам спасения, вечной жизни, чистоты, нашёл в религии Осириса и Исиды и их таинствах многое из того, чего давала ему вера в богов Олимпа. И для создания гностических систем Египет дал богатый материал. Художники всех времён искали в египетском искусстве вдохновений и нередко находили их. С берегов Нила всюду распространялись формы растительного орнамента из лотоса, папируса и южной лилии, — мы находим его и на Крите, и в классической Греции, и в Ассирии и т. д.; крылатый солнечный диск дал ассириянам изображение бога Ассура, персам — Аурамазды: сфинксы, Бесы победоносно прошли по всему миру, и в своём настоящем виде (например, группа восьми «Бесов» на вратах в Джольбаши в Ликии и фигура «Беса» на монетах одного из Питиузских островов, до сих пор носящего имя этого божка Ивиса — острова Висы), так и в переработанном, в форме Медуз, Силенов и т. п. Скарабеи распространены по всему бассейну Средиземного моря — и в Карфагене, и в Этрурии, и в Греции, где долго были обычной формой печати, и на нашем юге, где даже оставили след в языке, — «жуковик» у нас назывались перстни-печати ещё в московское время. Дорическая колонна восходит к Египту, равно как и металлические блюда с изображениями, расположенные концентрическими поясами. В производстве стекла, в изделиях из фаянса египтяне были учителями других народов. И в научной области мы встречаемся с подобными же явлениями: египетские математические приёмы и медицинские рецепты мы находим и у арабов, и в Европе до XVII в., и у нас. И сколько раз, до наших дней и религиозная мысль, и художественные запросы европейского человечества обращались и обращаются к культуре великого народа, который не изжил себя и тогда, когда оставил своих древних богов и свою древнюю письменность. Он создал при новых условиях свою новую, христианскую своеобразную культуру, которая также имеет мировое значение.

Глава V

Христианский Египет

Мало знает о начале христианства в Египте история. В. В. Болотов доказал большую историческую ценность актов св. апостола и евангелиста Марка и вычислил день его мученической кончины в Александрии в праздник Сараписа 24 апреля 63 г., на второй день иудейской Пасхи. Несомненно, и здесь христианство сначала проникло в иудейские круги, — ещё во II в. здесь существовало в греческом переводе евангелие от евреев. Затем христианство распространялось среди греческого населения, и греческий язык был первоначально языком церкви. На нём написаны древнейшие памятники христианской литературы в Египте, как то изречения Христовы, евангелие от египтян, многочисленные апокрифы, а также ряд произведений сильно распространённого в различных своих разветвлениях и оставившего заметные следы гностицизма. Александрия II и III вв. произвела таких деятелей церкви, как Климент и Ориген; во время гонения при Септимии Севере (202), христиане привлекались в Александрию уже «из Египта и всей Фиваиды» для суда и страдания. Они были распространены по всей стране, которая в церковном отношении находилась под монархическим ведением александрийского епископа, унаследовавшего власть языческого «первосвященника Александрии и всего Египта». В 325 г. можно указать христианские общины в 50 египетских городах, из которых более, чем в 40 были египетские кафедры. Страшные гонения при Деции и Диоклитиане доказали силу египетского христианства и явили миру множество мучеников, как из числа греков, так и природных египтян, впоследствии названных по арабскому искажению имени египтян «коптами». Для этих же туземцев первоначально основал свои первые монастыри Твенниси и Пебов св. Пахомий В., тоже природный египтянин, как и св. Павел Фивейский и Антоний В. К половине IV в. была уже переведена Библия на три диалекта туземного коптского языка: перевод местами обнаруживает столь архаические черты, что возможно предположение об его частичном появлении и в III в.

Как объяснить такое быстрое обращение ко Христу народа, языческое «благочестие» которого было общим местом у писателей древности, для которого его боги и храмы, казалось, были неотделимы от всего его существа, культы которого были распространены по всему миру до отдалённой Британии и нашего юга? Как могли потомки ревностных служителей Ра, Амона и Птаха, создавших богословские системы, таинственные культы, доходивших в своих исканиях иногда до сравнительно высоких достижений, оставить свою религию, нашедшую себе поклонников среди всех народов древности и сделаться не только поголовно христианами, но и мучениками, и основателями нового учреждения — монашества? Ответ на это пытается дать один из современных исследователей коптской старины Лейпольдт. Он указывает на то, что всемирное распространение египетских культов в связи с их эллинизацией оторвало их от создавшей их почвы и их народа, который в своей массе и раньше не участвовал в богословской работе верхов при храмах, и теперь ещё более стал далёк от этих храмов с их эллинизированными богами и греками жрецами; недаром «эллин» и «язычник» стали синонимами. Действительно, если мы прочтём, например, составленный во II в. трактат Плутарха об Осирисе и Исиде, мы убедимся в том греческом или, лучше сказать, международном умозрении, какое наслоилось в это время на египетскую религию. Да и сами египтяне-христиане до такой степени позабыли своих богов, что не смущаясь давали их имена по привычке; среди них изобилуют и Анупы, и Висы, и Амуны и т. п. Жрецы были или греки, или египтяне, также отставшие уже от египетской премудрости. Всё чаще и чаще мы встречаем вместо надписей пустые места или бессмысленные изображения, доказывающие, что при храме или под руками уже не было сведущего в иероглифическом письме. С другой стороны, египетский народ был приготовлен к принятию христианства едва ли не более, чем какой-либо другой народ. Если идея страждущего божества в той или иной форме, с той или другой степенью приближения в идее искупления была свойственна многим религиям древности, то нигде она до такой степени не проникала во всё существо религии, быта и искусства, как в Египте. Осирис, благой «Онуфрий», был всем для древнего египтянина, особенно и потому, что он сливался с этим богом после смерти, обожествляясь и сподобляясь бессмертия и славы. Ни один народ древности не создал такого учения о загробной участи, ни одна религия не давала так много по этому вопросу, столь живо захватывающему человека. Поэтому вполне понятно, что все инородцы, селившиеся в долине Нила, подвергались могущественному влиянию именно этой стороны египетской культуры: при взгляде на фаюмские портреты или гипсовые головы саркофагов или погребальные пелены с портретными изображениями погребённых, ясно выступают не египетские типы, — а греческие, римские, и семитические, успокоившиеся на лоне Осириса. Какой народ мог в демотическом папирусе о Сатни дать эпизод, слегка напоминающий притчу о богатом и Лазаре и являющийся прототипом сказаний о Будде, Павле Фивейском и др., обратившихся после впечатления, произведённого на них похоронами? Этот интерес к вопросам загробного бытия и эсхатологии могло ещё в большей мере, чем древняя религия, удовлетворить христианство, и египтянин, приняв новую веру, до такой степени оставался верен ему, что даже долгое время — и в христианстве продолжал бальзамировать тела и держать их в домах, ожидая от них благословения. Многие монахи и подвижники уговаривали своих учеников тайно погрести их во избежание этого суеверного почитания.

Но были и социальные причины запустения языческих храмов. Богатые египетские помещики, сплошь язычники и по большей части греки, угнетали население, прогоняли его с насиженных мест, присваивали имущество, заставляли по дорогим ценам покупать у себя негодное мясо и кости, отдавали на прокорм свою скотину или бесплатно, или за ничтожное вознаграждение. Во время набегов нубийцев заставляли их охранять имение, подвергая явной опасности, дорого брали за бани, не платили поденной платы и т. п. И всё это происходило в эпоху всеобщего экономического и социального упадка в III и IV столетиях, причём в Египте ещё присоединилось и недостаточное разлитие Нила. Правительство было бессильно даже против яростных набегов нубийцев; с помещиками оно не могло ничего сделать, чиновники-язычники не обращали внимания на вопли бедных, и только те из них, которые сделались христианами, считали своим долгом облегчать, насколько возможно, их положение. Но особенно видная роль в этом отношении принадлежит церкви. Когда не действовали увещания и угрозы, представители церкви прибегали к решительным мерам, и в этом отношении особенную деятельность обнаружили монастыри и их наиболее яркий представитель, создатель всего того, что является характерным для копта — знаменитый архимандрит Шенути.

Это была исключительная натура — египтянин с сильным характером и твёрдой волей. Он родился ок. 333 г. и умер в год 4-го Вселенского собора — 451 г., таким образом, жил 118 лет. Это было время, когда массовые переходы в христианство стали понижать уровень верующих, переносивших с собой в церковь свои языческие привычки и нравы. Праздники в честь мучеников стали напоминать древнеегипетские паломничества с их оргиями и разгулом; древние суеверия стали возрождаться в новом облике, благочестие и нравственность падали. И вот люди, воодушевлённые ревностью, уходили в пустыни, собирались в обителях, монашество росло и развивалось. Но после кончины Пахомия В., его монастырь стал склоняться к упадку и терять притягательную силу для коптов также благодаря засилию братии из греков. И вот, в том же номе Шмина, в половине IV столетия, возникают две новые кеновии — аввы Пшаи и аввы Пжоля у Сохага и Атриба, монастыри, так наз. Красный и Белый. Уставы их в смысле строгости шли дальше Пахомиевых, — этого требовало время. Пжоль был дядей по матери Шенути, который поступил в его монастырь и после его кончины сделался его преемником. Под его управлением монастырь стал процветать. Он упорядочил послушничество и ввёл строгое общежитие. Первою обязанностью членов общины был труд; богослужение и содержание менее интересовали Шенути и далеко не занимали в его обители такого места, как в греческих или сирийских. Он управлял жезлом железным, его распоряжения регулировали до мелочей всю жизнь. В своих проповедях и посланиях он и гневно, и любовно призывал богатых к состраданию и помощи бедным, усовещивал заимодавцев и помещиков, увещевал чиновников, обличал распутные нравы богачей. Он даже решился совершить путешествие в Константинополь ради насилий чиновников над бедными. Но все эти усилия редко приводили к цели. Тогда Шенути выступил на активную борьбу с языческим населением. В своих громовых проповедях он высмеивал идолопоклонство, почитание светил и животных, высмеивал мифы и культы. Запрещая христианам служить у язычников, он стремился экономически подорвать последних. Наконец, он поднял руку на средоточие врагов и утеснителей христианского населения — храмы. Сжёгши последние в близлежащем Атрибе, он подал пример к разграблению и разрушению их в Ермополе и Антиное. Жалоба жрецов пред игемоном не имела успеха — собравшееся христианское население не позволило коснуться своего благодетеля и этим отплатило ему за многое. Особенно много делал для него Шенути во время нашествий нубийцев; об этом он сам рассказывает в своих письмах к общинам: «Или ты не видишь и не слышишь, что варвары причинили Собранию, подобно тебе и городу, близкому к тебе, весям и всем городам? Скорбь, разрушения и грабежи, наведённые врагами на чад церкви, достаточны, чтобы удручить сердце мудрых. Или разве не чудо, что ты знаешь, как много погибло в реке, много умерло в горах, много взято в плен, много дев осквернено, церкви частью сожжены, частью разграблены, и нашим сочленам и нашим братьям причинено тяжкое горе — и что всё-таки в эти времена не перестают в тебе грабить и совершать злодеяния, полные преступлений, как и прежде?.. Паки прилагаю славить Господа Бога и благодарить Его за все блага, ниспосланные нам. — Это те многочисленные люди, которые искали у нас приюта, и во вратах этих собраний и во всех их окрестностях, с их жёнами и детьми, так что их было около 20 тыс. и больше. Все братья, кроме слабых, служили им три месяца тем, что у нас было по Его благословению; среди того, что они просили, не было ничего, что бы им не было доставлено. Семь врачей пользовало их больных, тех, которые подверглись стрелами и были ранены их остриём. Мы платили им; их содержание обошлось в 500 тыс. медных драхм. Умерло 50 и 44 человека; мы похоронили их у себя — это были христиане. Родилось 52 ребёнка, и мы израсходовали на их матерей, сколько им было нужно, единовременно 25000 медных драхм, еженедельно за овощи 30 тысяч, кроме овощей, которые были у нас. Однако мы не позволяли братии есть этого — иначе они хотя бы и имели продовольствие, но недостаточно, не считая их многочисленного скота, верблюдов, ослов, телят, быков, лошадей, овец, коз; я заботился о них. Чудесен был этот небольшой колодезь, ибо если бы Бог его не благословил, его бы для них было недостаточно. Впрочем, скажу тебе вкратце: воистину, если мы веруем, то познаем, мы, тщательно относящиеся ко всем сосудам, от которых что-либо берём. И мы издержали для этого множества, собравшегося из-за врагов, медь, золото, нижнее одеяние, сандалии, покрывала, плащи, погребальные пелены, овец, хлеб, ячмень, всякого рода зерно, вино, уксус, яйца, сыр, голубей, муку, елей, виноград, фрукты, всякого рода потребное для больных, словом, всё, что было израсходовано. Не менее 65700 медных драхм. Ибо только пшеница и хлеб составляют 8500 артоб и более… Далее. Мы в том же году выкупили 100 пленных, снабдив их всем, каждого за 400 тыс. драхм, не считая денег, издержанных на платье, приём, проезд на родину. И поистине, как я сказал, не было у них ни в чём недостатка, но Бог приложил им всё. И как могли нас не постигнуть упрёки, гнев и проклятия, если те, которые живут в этих монастырях, испытывали нужду в своих телесных потребностях? Ибо они не брегли о своих душах в эти дни. Но достаточно ли у нас всего этого? Если да, то мы лжём, говоря: “мы берём наш крест на себя и следуем за Господом”. Откуда и чрез кого мы это получили? Или на каком поле сжали или в какой торговле приобрели? Мы живём от дел рук своих — или скорее от благословения благословенного Господа, Бога всяческих. Верные дивились, говоря о Его святом месте и славили Его, ибо знают, что все блага — Его. Неверные и эллины были поражены и говорили о нас: “где эти люди нашли всё это?”. Ибо они не знали, что Бог благословил пять ячменных хлебов и семь хлебов, и все могли есть и насытиться, и ещё наполнили корзины, что Бог и теперь всё благословляет, что принадлежит тому, кто верует, что Он может творить всё, что хочет. Старающийся размышляет об этом и рассуждает так: из-за беззакония нубийцев произошло утеснение в Египте, но вследствие праведности надеющихся на Иисуса они вызвали на небе радость и мир. Из- за слепоты нубийцев принесены жертвы Велиару, князю злых духов, благодаря же благочестивому смыслу рабов Христовых они стали жертвой милосердия и даров — ему принадлежат люди, его медь и золото и все вещи. Так славят Его, молят Его, благодарят Его за все Его блага, телесные и духовные, да благословит он их достояние, исполнит сердце и душу их всякими мыслями правости, да познают, что все получили от того, Кому всё принадлежит до последнего обола».

Само собою понятно, что такая деятельность носила живой отклик в сердцах народа, который ответил на неё исключительным почитанием. Шенути — один из самых чтимых национальных святых; службы и песнословия в честь его многочисленны. С его именем соединены сказания о видениях и откровениях, дошедшие до нас на коптском, арабском и эфиопском языках. В них он является восхищаемым на небеса, беседующим со Спасителем и ангелами о покаянии, прощении грехов, страшном суде, читающим небесные надписи о постах и покаянии. Эсхатология и здесь интересует больше всего египтянина, который вспоминает любимые древние образы демонов-чудовищ, весы и т. п. Абиссинцы, также чтущие «авву Синода», ожидают, что в чудесно созданной им церкви сойдутся некогда цари римский и эфиопский, установят мир церковный, обратят иудеев, язычников и еретиков.

Заслуги Шенути пред своим народом неисчислимы. Он не только временно облегчал его материальные и духовные нужды, но и навеки создал национальное понимание христианства, со скромным местом, отведённым христологии, отчуждением от греческой церковности. Другая его огромная заслуга — это создание национальной литературы. Своими посланиями и проповедями он, наряду с переводами с греческого, дал коптам туземные произведения, которые вошли в церковное богослужение и до сих пор находятся в употреблении за службами. Он для коптской литературы был своего рода классиком.

Ещё с начала II в. по Р. X., желая возможно точно передавать таинственные магические слова, египетские грамотеи стали соблазняться преимуществами греческого вокализованного алфавитного письма пред сложным демотическим, и до нас дошёл ряд сначала отдельных слов, а потом папирусов, написанных по-египетски греческими буквами. Если таким образом египтяне-язычники могли решиться изменить своему освящённому религией и веками письму, то христиане и принципиально должны были порвать с ним, как с наследием оставленного мира. Вместе с Библией, переведённой с греческого, они усвоили и греческий шрифт, присоединив к нему семь знаков, уцелевших из демотической грамоты, для передачи звуков, не существующих в греческом языке. Но эта система не везде была проведена. Дело в том, что иероглифическая и демотическая письменности были едины в диалектическом отношении и пользовались сложившимся на заре истории единым литературным языком, не исключавшим различных разговорных диалектов, о существовании которых мы знаем из литературных свидетельств. Этому литературному языку до известной степени остаются верны и языческие произведения, пользовавшиеся греческим алфавитом, хотя здесь вокализация уже вносила известные местные оттенки. Христианство, как и везде, распространялось в Египте первоначально среди простых людей, далёких от литературы и бедных языком. Поэтому и перевод Св. Писания был сделан не на литературный египетский язык, а на местные диалекты, причём для многих понятий не оказалось соответствующих слов и пришлось на каждом шагу прибегать к удержанию греческих слов. Это оставление без перевода и совершенно свободное заимствование греческих слов вошло в обычай коптских писателей, и коптские тексты пестрят греческими словами, между тем, как языческие от них свободны. И это понятно. Коптский язык, язык простого народа, гораздо беднее классического египетского; новейшие изыскания приводят к выводу, что едва 1/5-1/7 часть древнеегипетских корней удержалась в коптском. Что касается диалектов, то ни Фивы, ни Мемфис уже не могли дать направления, ибо их почти не существовало, на их место выступили иные центры, каковы Оксиринх в Фаюме с его бесчисленными церквами и монастырями, Ахмим с его ткацкими мастерскими и многочисленным христианским населением, Антиноя, Шмун (Ермополь), наконец, Александрия и примыкающая область — местопребывание патриарха. И мы действительно имеем памятники на диалектах; верхнеегипетском (так наз. сахидском), нижнеегипетском (или «бохейрском», т. е. приморском), фаюмском, ахминском (с особенностями в Ермопольской области), а также незначительное количество текстов на наречии мемфисской области. Мало-помалу это разнообразие свелось к двум диалектам — верхнему и нижнему, пока, наконец, после XI в. последний не осилил, как язык патриархата в церкви, и не стал безраздельно господствовать, по крайней мере, в литературе. Если судить по сохранившимся памятникам, то можно подумать, что сахидский диалект древнее, а бохейрский — едва ли не искусственный. Но нельзя забывать, что север Египта вообще не благоприятен для сохранения письменных памятников; папирусы здесь не сохранились, и мы не имеем отсюда текстов ранее X в., когда коптская литература уже пережила свои лучшие дни. Эти древнейшие северные тексты написаны греческими буквами, без всякого влияния демотического письма, не существующие в греческом языке звуки выражались искусственными сочетаниями. Впоследствии и северный диалект усвоил себе общую систему.

Памятники коптской литературы дошли до нас в самом плачевном виде. Местами их возникновения и хранения были, главным образом, монастыри. Персидский погром, затем превратности мусульманского владычества, а всего более вырождение их насельников, которые, забыв родной язык, перестали дорожить написанными на нём творениями, обусловили гибель значительной части последних. Европейские миссионеры и туристы опустошили книжные хранилища коптских монастырей, покупая по частям и листам пергаментные и папирусные рукописи, которые, таким образом, разошлись по музеям и частным собраниям всего мира, и куски одного и того же памятника находятся в различных странах. С X, особенно же с XIII в. копты начали переводить свои писания на арабский язык, а с последнего делались переводы на эфиопский, и эти дошедшие до нас тексты во многих случаях заменяют оригиналы. Кроме того, в это время начинается и христианская арабская письменность в Египте, по духу и содержанию примыкающая к коптской. Лучшая пора коптской письменности падает на время от Шенути до X в., распадаясь при этом на два периода — до арабского завоевания и после него. Первый период создал Шенути и отчуждение от православной церкви и греческого мира в связи с общевосточной реакцией против эллинизма, проявившейся уже в IV в. На коптский язык усиленно переводятся греческие произведения, необходимые для церковной жизни и назидательного чтения, причём египетские вкусы и здесь отдают особое предпочтение гностическим трактатам, апокрифам, апокалипсисам, сборникам чудес, патерикам, мартирологам, житиям святых, далеко не всегда оставляя оригинал в неприкосновенности. Читая, например, апокриф о кончине Иосифа Обручника, трудно сказать, оригинал это или перевод — до такой степени он переполнен чисто египетскими пережитками представлений о загробном мире. В других случаях находит себе место националистическая тенденциозность, и, с этой стороны, особенно характерны коптские сказания о вселенских соборах. Авторы их имели под руками подлинные акты и памятники, дополняющие известный нам греко-латинский материал, но обработали их тенденциозно в виде церковно-исторических романов, приписав своим соотечественникам едва ли не решающую роль, причём далеко не всегда выводя египетских уроженцев, действительно бывших на соборе. Национальная литература, конечно, воспиталась на греческих образцах, не забывая о египетском прошлом. Греческие романы с хождениями и приключениями также сказались на коптских житиях и повествованиях, как и древнеегипетские сказки. Конечно, значительно было влияние и библейской литературы с примыкающей к ней. Богато было гомелитческое творчество, идущее от Шенути. Его монастырь дал несколько писателей, прежде всего, его ученика Вису, написавшего его житие и составлявшего проповеди и послания, которым далеко до силы его учителя, они проникнуты не властностью, а монашеским смирением. Влияние Шенути сказывается и на проповедях Писентия, еп. г. Кефта (кон. VI в., нач. VII в.), в них те же призывы к достойной христианской жизни и покаянию. Особенно интенсивно проявилась литературная деятельность в монастыре, имя которого сделалось нарицательным, особенно у нас в России — в Ските (этимология этого имени у коптов ши-хэт — «Вес сердца»). К этому монастырю относит себя известное едва ли не на всём христианском Востоке и имеющееся в наших Четьих-Минеях сказание с именем монаха Пафнутия о хождении по пустыне, посещении подвижников и кончине преп. Онуфрия — сказание, идущее от жития св. Павла Фивейского, и нашедшее себе подражание, например, во влагаемом в уста монаха Серапиона повествовании о путешествии в пустыню после сновидения для посещения подвижника Марка Тармакского и его погребения. Около аввы Памво в монастыре св. Макария В. в Ските также образовался цикл легенд, например, сказание о дочерях императора Зинона, — старшая из них, Илария, бежит под видом мужчины в Скит и здесь спасается, причём одному Памво свыше открыта её тайна; затем она исцеляет свою младшую сестру, одержимую злым духом и присланную к монахам для исцеления. Затем Памво, после её кончины, погребает её и записывает сказание, а потом в другом сказании, по повелению гласа свыше, подобно Пафнутию и Серапиону, идёт в пустыню навестить великого подвижника авву Кира, на пути посещает других отшельников и приходит как раз накануне кончины Кира, чтобы присутствовать при ней. И здесь мы видим черты, переносящие нас в древний Египет с его наивностью, отсутствием исторической перспективы, интересом к эсхатологии и смерти. Святые, ангелы и Божество являются и беседуют с героями рассказа по их желанию; у Господа Иисуса Христа даже «обычай приходить каждый день и утешать» их. Дочери императора попали в Скит, а Кир даже именуется братом императора Феодосия В. Здесь уже не только наивность, но и своеобразный патриотизм, который некогда персидских царей и Александра превратил в египтян, а потом самого Диоклитиана сделал пастухом у отца аввы Пооте, епископа Птолемаидского. Деятельность Скитского монастыря продолжалась и впоследствии. Здесь жили не только туземцы, но была и сирийская обитель, заходили сюда и эфиопы, и армяне, благодаря чему развилась переводческая литература, обусловившая распространение памятников египетского происхождения по всему монофиситскому миру. Так, сказание о преподобном Кире полностью дошло до нас в эфиопском переводе; имеются переводы на сирийский язык, — например, похвального слова в честь преп. Иоанна Колова, принадлежащего Захарии, епископу Ксоитскому (кон. VIII в.). По-видимому, скитские монахи составили даже Библию-полиглотту на пяти языках — эфиопском, сирийском, коптском, арабском, армянском.

Монашеские сказания и многие акты мучеников — настоящие духовные романы, напоминающие и эллинистическую литературу чудес, и египетские папирусы. С этой стороны также интересны два произведения: одно, сохранившееся в арабском облике, другое — в больших отрывках и, по-видимому, составного характера. Первое от имени некоего Иоанна рассказывает биографию некоего Аура, родившегося от связи всесильного мага Ебрасхита с дочерью какого-то царя, во дворце которого он поселился. Со дня рождения Аур находился под покровительством ангелов, особенно арх. Гавриила. Придя в возраст, он отпросился с отцом и братьями у нежно любившей его бабушки в Иерусалим и Египет, где после многих чудес, явлений, крайне наивно рассказанных, после неоднократных препятствий со стороны сатаны и при содействии арх. Гавриила, строит в честь последнего на горе Наклун в Фаюме монастырь и делается епископом. Другой рассказ выводит двоих благочестивых братьев Гесия и Исидора. Первый, отправляясь в путешествие, заключает со вторым договор, чтобы он, в случае его невозвращения через год, взял больного и ходил за ним. Придя на берег моря, Гесий увидал выброшенное морем мёртвое тело, взял его, как подобает египтянину, как драгоценность, и решил с ним не расставаться — оказалось, что это мощи Евтиха, воскрешённого некогда ап. Павлом. Не расстаётся он с ним и тогда, когда явился корабль, моряки которого были «ругатели и весьма злые, каких вы знаете среди александрийцев». Они, заподозрив его в нечистых делах, решили продать в рабство. Спасшись каким-то образом, вероятно, при помощи открывшегося ему Евтиха, Гесий возвращается домой, где Исидор уже приютил больного, за которым братья самоотверженно ухаживают, несмотря на его зловонные раны и тяжёлый характер. Когда он умер, братья пошли искать уединения, чтобы провести остаток жизни в подвигах. Заснув под каким-то памятником в окрестностях Емессы, они услыхали голос «недостоин ти имети жену брата твоего» и слышали его много раз. Недоумевая, они обратились к епископу, который полагал, что голос относится к ним. Выяснилось, что это голос Иоанна Крестителя, который повелел им обрести на этом месте свою главу, блюдо и одеяние в трёх оловянных сосудах, что и было исполнено, после чего братья удостоились блаженной кончины; очевидцы же этого рассказывали обо всём автору на Никейском Соборе, присовокупив повествование о церковных торжествах, чудесах и, по-видимому, прикровенно о похищении святынь в Египет, вследствие недостоинства местных жителей-еретиков иметь их у себя.

Арабское завоевание (691), в значительной степени облегчённое ненавистью коптов к Византии и рознью относительно греков и православия, на первых порах было для них благоприятно и вызвало даже новый подъём литератур, обусловленный и тем, что их язык получил права и избавился от конкуренции греческого. К этому времени относятся некоторые лучшие произведения коптской письменности с народным оттенком и даже в народной стихотворной форме, стоящей в связи с древнеегипетской, б. ч. в форме четверостиший, без рифмы, но с 1-4 ударяемыми слогами в каждом стихе. Интересны стихи на библейские и монашеские темы, на мотивы христианской морали, песни некоего «Хумиса» на разнообразные темы из области религиозной жизни с библейскими-гомилитическими (особ. из Иоанна Златоуста), особенно эсхатологическими мотивами. Но венцом коптской поэзии является стихотворная обработка легенды о св. Археллите и его матери, сохранившаяся в рукоп. X в. в Берлине. Это своего рода драма или ораторий, прерываемый частями повествовательного характера. Знатная римлянка, вдова Синклитикия, отправила своего единственного сына Археллита учиться в Афины и Бейрут. Потерпев кораблекрушение, юноша под впечатлением выброшенного на берег мёртвого тела (опять!) убеждается в суетности бренного мира и идёт в монастырь св. Романа. Здесь он предаётся подвигам и даёт обет никогда не видеть женского лица. Между тем мать, не имея о нём сведений, грустит. Приводится её трогательный плач: «Скорблю я о тебе, мой возлюбленный сын, Археллит, которого я люблю, которого имя в устах моих; кроме него у меня нет никого. Братия мои и знакомые, грустите со мною и плачьте о смерти моего возлюбленного сына — я не знаю, что с ним сталось». Она предаётся благотворительности и устраивает убежище для странников. Услыхав однажды, случайно, от пришедшего из Палестины имя Археллита как святого в монастыре Романа, она расспрашивает о нём, но узнаёт, что сын её не примет из-за своего обета. Она идёт к архиепископу, у него оставляет своё имущество, затем отправляется в путешествие, и, прибыв к монастырю, посылает к сыну сказать: «Чрево, носившее тебя, и сосцы — питавшие тебя — вот они тебя ищут. Археллит, мой возлюбленный, мой возлюбленный, заклинаю тебя страстями, который подъял за нас Христос, выйди и дай увидать лицо твоё, да будет моя радость исполнена». Он отказывается, ссылаясь на обет. Она заклинает его: «Я оставила позади себя Романию и прибыла к областям Палестины, ибо желаю видеть лицо твоё, Археллит, мой возлюбленный сын. И волны моря, по которым я плыла, не причинили мне столько горя, сколько твоё слово: “я во веки веков не увижу женского лица”…» Следует новый трогательный разговор, в котором выражается душевная драма обоих действующих лиц. Наконец, Археллит чувствует, что больше не в силах упорствовать; он просит у Бога смерти, и когда его мать вошла, она увидала его бездыханным. Приводится её трогательный плач: «Все женщины, родившие детей, соберитесь и плачьте со мною — я родила единственного сына и я же была причиной его смерти. Желала я хоть раз видеть тебя, более, чем все сокровища мира, Господь мой помощник, на него я возложила печаль мою…» Господь послал и ей кончину, и она была погребена вместе с сыном. Гораздо ниже многочисленные стихи о Соломоне и Савской царице, например, загадка: «В моей стране растёт дерево, царь Соломон, прекрасное, великолепное. Направо от него поле, полное драгоценных камней, к нему все стремятся. Ежегодно проходит вестник, нагруженный всяким добром. Разреши мне эту (загадку), Соломон, да возвещу я твою мудрость». — «Дерево, растущее в твоей стране, Иесаба, царица эфиопская, подобно солнцу; поле у дерева подобно небу. Драгоценные камни — звёзды, сияющие ночью; когда взойдёт солнце, они меркнут из-за света, окружающего солнце. Вестник, приходящий в твою страну каждый год — вода Нила, ежегодно утоляющая жажду страны…»

Сохранилась часть стихотворной композиции, имевшей предметом явление св. Креста Константину В. И здесь был драматический элемент в виде беседы царя с солдатом, св. Евстигнеем. Другие стихотворения носят нравоучительный характер, например, — «Мы видели многих, считавших себя великими, которые получали милостыню перед тем, как умереть. Мы видели Диоклетиана и великое, с ним приключившееся. Вчера ещё он был преступный царь, через день он ослеп и получал милостыню. Так говорили наши святые отцы в своих возвышенных сказаниях».

К области поэзии можно отнести и некоторые надгробные надписи этого времени, проникнутые скорбным, элегическим характером и напоминающие несколько древнеегипетские. К сожалению, их очень немного, и в огромном большинстве они дают стереотипные формулы или перечни святых, предстательству которых поручается почивший. К числу исключений относятся, например, следующие тексты: «О какова глубина премудрости, более непостижимой, чем бездна, как сотворил Он изначала в Своей великой премудрости. Он взял земли от земли, Он создал человека по образу своему и подобию, Он поместил его в раю сладости. Когда диавол увидал великую славу, которую Бог дал человеку, стал завидовать ему, сверг его с его славы в сей мир, полный страдания и сделал его чуждым всего благого наслаждения, и он был на чужбине — в сей жизни, полной ущерба, скорби сердца, стенаний. Хуже всего сего, что Бог, видя непослушание его, изрёк над ним горькое наказание смерти, которую поставил госпожой над ним и семенем его до века, сказав: “Адам, ты — земля, и в землю снова пойдёшь”. Сие ныне совершилось надо мною несчастным и бедным, причём не знал до сего дня. Я был среди своего дома, крепкий, как цветущее дерево. Моя жена и мои дети были окрест моей трапезы; я радовался с ними, и они радовались со мною вместе; мой дом плодотворно пользовался миром сим, и я взял за образ моего праотца Адама в раю, пока приговор Божий не постиг его. Когда посещение Божие пришло на меня внезапно, и я не знал его, по писанному: “приидет день Господень, яко тать (в нощи)”, я не знал и не думал, что он постигнет меня в сии дни, меня бедного. Ибо предначертание совершилось, и я был посечен, как посекается дерево и был в большом несчастии среди всех знавших меня. Сокрушились все кости мои, всё тело моё было в напасти из-за великой болезни язвы; нашедшей на меня внезапно до самой моей гортани; и она подпала великой болезни, которая не давала более никакой пище проходить в неё. О великая беда, о час страшный, о какова гибель и уничтожение человека, о великое бедствие детей моих на чужбине — я взираю к ним; они не дождались, чтобы прийти, и чтобы я увидал их ещё раз, прежде чем умереть, и сказал им моё слово, я несчастный Косма. День, когда почил блаж. Косма 9 месори 515 г.».

Дошли до нас от этой эпохи и жития святых, имеющие несомненный исторический интерес. Сюда относится, например, житие известного нам Писентия, еп. Кефтского VII в. (м. пр. о муках ада), житие (в форме похвального слова) патриарха Исаака (686–688), написанное Миной, тоже скитским монахом, впоследствии епископом г. Никия и автором других писаний, например, похвального слова в честь Макровия, одного из своих предшественников по кафедре.

Собственно исторических трудов на коптском языке нет, да их и нельзя ожидать от египтян. Однако в это время один копт составил хронику, которая является ценным источником для истории Византии и Египта, особенно современной ему эпохи арабского завоевания. Это был Иоанн, епископ г. Никия, переживший арабское нашествие. Его труд дошёл до нас в эфиопском переводе, сделанном с арабского; оригинал был написан, кажется, в зависимости от источников, частью по-гречески, частью по-коптски. Для более древних времён он повторял Малалу и Иоанна Антиохийского, для Египта иногда пользовался местными легендами, хотя б. ч. и здесь прибегал к классическому и библейскому материалу. Между прочим, у него находится довольно обстоятельный рассказ о покорении Египта Камбизом, отступающий от известных нам и в некоторых частностях приближающийся к дошедшим до нас берлинским отрывкам так наз. исторического романа о Камбизе, представляющего тенденциозное произведение в национально-патриотическом духе с восхвалением храбрости египтян, с презрением к их врагам, напоминающими древние царские победные надписи. Некогда великий народ, теперь уже много веков подъярёмный, остался верен себе и продолжал считать себя выше всех. Особенно сильны древнеегипетские пережитки в той области, которая всегда была египетской по преимуществу — в области магии. Она возродилась в христианском облике с тех пор, как в церковь вошла масса населения, плохо усвоившая новую веру и перенёсшая с собою свои прежние навыки. Разрыв с греческим миром и православием ещё более содействовал оживлению этой характерной для Египта области. До нас дошло немало заклинаний, заговоров, амулетов; рецептов, талисманов и т. п., например, из Фаюма от VIII в., из мастерской какого-то шарлатана — например, заговор в облегчении родов, повествующий о том, как Иисус Христос облегчил олениху, или уже совершенно языческий заговор против боли в животе, где выводятся опять, как много раз в древнем Египте, юный Гор, подвергшийся болезни, и Исида, его исцеляющая, и только заключительная фраза, приставленная механически: «Я говорю, а Господь Иисус подаёт исцеление», напоминает нам, что пред нами не тексты времён фараонов, хотя он и заключает в себе фразы вроде следующей: «Ты не нашёл меня и не нашёл моего имени, истинного имени, которое влечёт солнце к западу и месяц к востоку…» Многочисленны любовные заговоры. В них, как вообще в подобных у других народов, пациент иногда грозит сойти в преисподнюю и предаётся Сатане: «Я скажу: “и ты — Бог”, ибо хочу исполнить моё желание»… и т. п. В качестве заговоров употреблялись и священные тексты — например, начала 4-х евангелий, псалом 90, а также апокрифическая переписка Спасителя с Авгарем Едесским (как и у нас, и в других странах), имена 40 мучеников и т. п.; иногда упоминается в заговорах особый ангел Руф, «поставленный над землёй Египетской». По прямой линии от древнеегипетских списков лёгких и тяжёлых дней идёт следующий текст: «Второе число месяца. В нём родилась любовь. Оно благоприятно. Хорошо в него предстать перед начальством, получить от него правду, давать на проценты деньги, насаждать виноградник, засевать поле, покупать рабов, покупать скот, жениться, давать мужу жену, плавать по морю, строить башню». Древнеегипетские амулеты против укушения змей и скорпионов, так наз. «Горы на крокодилах, изображавшие Гора-младенца и Беса, попирающими гадов», перешли в гностический и христианский Египет; здесь евангельские изображения переплелись с египетскими; центральная фигура получила имя Висисина, — комбинация египетского Беса с Сисиннием; всё служит амулетом против «обмана». И древнеегипетские изображения фараонов, поражающих врагов и хватающих их за волоса, нашли себе приём в христианской иконографии и до сих пор находятся пред нами в виде св. Никиты, поражающего злую силу, — изображения эти также имеют магическое значение.

Каковы были судьбы великого египетского искусства в христианскую эпоху помимо тех и других пережитков, связанных с религиозными и подобными им запросами? Христианский Египет, подобно другим областям христианского мира, выработал своё искусство, известное науке под именем коптского, корни которого, однако, заложены глубже и уходят ещё в эллинистическое языческое время и которое ещё недавно даже такие авторитеты, как Масперо, ошибочно признавали лишь провинциальной разновидностью византийского. Напротив, то, что считается византийским искусством, само является результатом взаимодействия различных элементов, среди которых египетские занимают далеко не последнее место, ибо сама Византия представляет эллинистическую основу с новым придатком Востока. Если первым толчком к замене египетского письма греческим послужила большая точность последнего в передаче не только согласных, но и гласных тех слов, магическое значение которых зависело от точности произношения, то в области искусства произошло также внешнее подчинение туземного греческому, как доказывает Стржиговский, благодаря тому, что мировой рынок требовал греческого, а Александрия и другие греческие города давали тон в области мелкого искусства и художественной промышленности. «Коптское искусство — типичный представитель тех возникших позади эллинистических берегов в глубь стран уже в древнее время течений, которые получили перевес в христианское время, вместе с монашеством перекинулись на запад и стали основой так наз. романского искусства. Превращение древнеегипетского в коптское идёт не от монументального искусства, но от художественной промышленности. Здесь впервые образовался тот хаос, при котором художник, чувствуя по-египетски, с рукой, воспитанной на туземной технике, производит греческие фигуры и сирийско-эллинистические орнаменты. Это и есть то смешение стилей, которое я называю коптским искусством. Решительным в нём является вовсе не христианское содержание. Коптское искусство подготовляется уже в эллинистическое и римское время, возведение христианства в государственную религию застаёт его уже вполне развитым, оно в это время уже проникает и в сферу монументального искусства. Оно состоит из трёх элементов: дух и техника — египетские, сюжеты и формы — большею частью греческие, орнаментальные мотивы сильно сирийские». Итак, и здесь то же, что и в письменности — внешность греческая, дух и приёмы — туземные. В области архитектуры последние оказались более устойчивы; достаточно вспомнить, например, стены монастыря св. Шенути у Сохага (Белый и Красный или колонны монастыря св. Мины близ Александрии, а также надземные гробничные сооружения в некрополе Великого Оаза, обследованном русской экспедицией В. Ю. Бока. Для III-V вв. характерен изломанный трёхчастный фронтон, иногда богато орнаментированный; это своего рода барокко, вероятно, восходит к Сирии, откуда пришли разнообразные формы растительного или растительно-звериного орнамента в виде виноградных гирлянд, аканфов с изгибами, завитками, плетениями и т. п., с гранатовыми плодами или фигурами зверей, птиц и т. п. в пустых круглых пространствах, а также в виде меандров с цветками, ростками и т. п. внутри. Эти мотивы господствуют также в III-V вв., а затем частью переходят на надгробные стелы; они же богато украшают разнообразные формы капителей корзиночных и чашевидных колонн. По красоте и своеобразию их эллинистический и христианский Египет занимает первое место и, вероятно, в нём, наряду с Сирией и Малой Азией, следует видеть источник тех прекрасных произведений этого рода, которые известны из Византии, Равенны, Венеции. В скульптуре, наряду с античными сюжетами, удерживаются и национальные черты: африканские толстые тела на тонких ногах, сухость формы, резкое расчленение туловища, круглые головы с короткими волосами, схематизм в складках одежды, плоский рельеф и древние символы, особенно иероглиф жизни, стилизованный в виде креста. Древнеегипетское мастерство в передаче животных утратилось — особенно уродливы, почти геометричны львы, ставившиеся у порталов и епископских седалищ. Этот заимствованный из Передней Азии обычай, где львы у ассириян и хеттов играли роль охранителей, перешёл чрез Египет в Европу и до сих пор напоминает нам у входов в здания о Востоке. Иногда, как в древнем Египте, человеческие фигуры помещаются в наосах, нишах; национальный стиль под сирийским влиянием иногда одерживает верх над греческим, например, на сложной композиции Входа Господня в Иерусалим в монастыре Шенути или на рельефном изображении самого Шенути в Берлинском музее, где снова выступают древнеегипетские условности соединения на одной фигуре изображения в профиль и спереди. Излюбленны изображения святых на конях (типы Георгия Победоносца, Феодора Стратилата и др.), идущие частью от императоров-триумфаторов, частью от Гора, поражающего злую силу; последний, в виде всадника с головой кобчика, но en face, нередко встречается на тканях, которые вообще представляют собою характерные произведения египетской индустрии и наполняют музеи, будучи весьма разнообразны по технике, материалу, рисунку. Фабрики Александрии, Ахмима, Антинои и др. поставляли эти ткани от II до XII в. всюду до Западной Европы включительно; на наш юг проникли их мотивы, уже скрещенные с персидскими сасанидскими. Сначала преобладают эллинские рисунки на одеждах с одноцветными, тёмными полосами, с гобеленовым узором, линейным орнаментом, фигурами античного стиля; с IV в. появляются христианские символы, пышность красок увеличивается за счёт тщательности рисунка. И в живописи переживают иногда древнеегипетские приёмы. Например, в росписях некрополя Великого Оаза (Эль-Багауат), где богатство цикла превосходит римские и неаполитанские катакомбы и где фигуры заимствованы из эллинистического искусства, а изображение Богоматери указывает на сиро-палестинское влияние, египетское наследство сказывается в расположении фигур этажами и рядами, в склонности к надписыванию, и в древних условностях (головы и ноги в профиль при туловищах спереди), в формах деревьев, лодок и т. п. Сходный характер имеют иллюстрации — миниатюры московского голенищевского папируса Мировой хроники V в., написанной, вероятно, в Александрии на греческом языке; рисунки имеют национальный дух и характер, в них мало эллинистического элемента; подобно изображениям на древних папирусах, это раскрашенные рисунки, имеющие значение иллюстраций, как бы иероглифического пересказа текста, а не украшений; нет ни ландшафта, ни фона, ни обстановки, ни светотени, ни полутонов и оттенков. Национальный характер произведения сказывается и в том, что центральным по важности рисунком является разрушение Серапея епископом Феофилом — победа национальной церкви над эллинизмом. Если эта, как и другие рукописи на папирусе, является в своих иллюстрациях продуктом национального искусства под эллинистическим влиянием, то художественная часть рукописи на пергаменте идёт из Передней Азии, от древнего искусства Вавилона, Ниневии и особенно Персии, и даже дальнего Востока, и также подпала влиянию эллинизма. Здесь богатая орнаментика, обрамление миниатюр, цельные композиции и т. п. Этот стиль господствует в армянских рукописях, проникает в коптские, а затем переходит и в Западную Европу. Он проник в Египет так же, как скульптурный растительный орнамент и как впоследствии шёлковые ткани. С арабским владычеством и распространением Ислама восточные влияния усилились; орнамент стел и тканей и вообще декорация принимает новый характер; живопись держится дольше. Мало-помалу коптское искусство умирает; едва ли оно дожило до X в. Египет сделался областью так называемого арабского искусства, даже без национальной окраски.

Ислам был началом и других проявлений культуры. То, что не удалось ни персам, ни грекам, ни римлянам — денационализация народа, создавшего древнейшую в мире цивилизацию, то выпало на долю арабов, при которых Египет потерял своё христианское искусство и забыл почти свой язык. В VIII, особенно же с IX в. начинается настоящий мартиролог коптской нации. Первые поколения после арабского нашествия пережили некоторый подъём, результатом которого явилось благосостояние, вызвавшее алчность мусульманских чиновников и подогревавшее религиозный фанатизм, тем более, что влиятельные копты успели занять места при дворе и в администрации, не соответствовавшие положению подчинённой нации. Подозрения возбуждали и сношения коптских патриархов с христианскими государями подчинённых им в церковном отношении Нубии и Абиссинии. И вот, против коптов издаются унизительные ограничительные законы, открываются настоящие гонения, усиливающиеся вследствие восстаний населения, обременяемого налогами и грабежами. Особенно сильны были гонения при Мутанеккиле (849 г.), при известном фанатике и сумасброде Аль-Хакиме (кон. X в.), когда дело доходило до разрушения церквей и запрещения богослужения, и в 1320 г., когда страшные насилия вызвали представления византийского императора, испанского короля и абиссинского царя. Красивая коптская легенда, создавшаяся по поводу внезапного исчезновения Аль-Хакима, повествует, что этот халиф, желая доказать, что христиане, как не имеющие веры даже с зерно горчичное, подлежат истреблению, потребовал, чтобы патриарх при огромном собрании мусульман, иудеев и христиан, передвинул с места Мокаттам. Когда патриарх совершил это чудо, он крестился и тайно ушёл в монастырь… Неизмеримо тяжелы были последствия гонений и, прежде всего, массовые отпадения в ислам; к концу XVII в. из шести миллионов коптов, которых застало арабское завоевание, уцелело всего около ста тысяч, да и это малое стадо, руководимое не всегда достойными пастырями, отрезанное от живых и деятельных сношений с христианским миром, опускалось в культурном и нравственном отношении. Забывался родной язык, изгнанный в VIII в. из официального употребления. Лучшие люди употребляли усилия и изыскивали средства спасти нацию и церковь от поглощения морем ислама. К XII-XIII вв. относится деятельность иеромонаха Марка Ибн-аль-Канбара, едва ли не самой яркой после Шенути личности. Обладая недюжинной для копта и своего времени учёностью, он поставил целью своей жизни поднять свою церковь до уровня православной. В горячих проповедях, привлекавших множество народа, он, странствуя по Дельте, указывал на нестроения в церкви и быте, исправлял нравы, говорил о необходимости чтения Св. Писания на понятном языке. Гонимый духовенством, он перешёл в православие и получил от патриарха Марка II в управление небольшой монастырь к югу от Каира, где и скончался (1208). Его богословские сочинения, а также перевод Св. Писания на арабский язык до нас не дошли и известны только по выдержкам. Движение, возбуждённое им, продолжалось. Усилия лучших представителей клира и мирян имели некоторый результат: недостойному патриарху Кириллу III (1235–1243) пришлось подписать пункты о прекращении симонии вымогательств, о введении соборного начала и других мер к упорядочению церковной жизни. В это же время жил один из последних коптских писателей, пытавшийся в длинном, довольно бессвязном и неуклюжем собрании 732 (сохранилось 428) четверостиший под именем «Триадон» (с рифмой, заимствованной у арабов) дать своим соотечественникам назидательное чтение на духовные, нравственные и национальные темы. Здесь преподаются уроки монофиситской догматики, указывается на высокие примеры святых, особенно национальных, напоминается о пользе коптского языка и необходимости его изучения. Но сам автор уже пишет на искусственном языке, говорит, что без особой помощи Божией он не мог бы написать своего произведения и присоединил к нему арабский перевод. Между тем, знание коптского языка исчезало; а он всё ещё оставался языком церкви; кроме патриотических побуждений к заботам об его сохранении приводили и религиозные. Египет XI-XIV вв. выставил целый ряд крупных представителей христианской литературы, однако уже писавших по-арабски; среди них были и радевшие о возрождении коптского языка или, по крайней мере, о том, чтобы он был понятен. Так, Иоанн, епископ Саманудский (ок. 1240 г.) пишет: «Так как коптский язык исчез из разговора, то отцы уже составили “лествицу”, в которой собрали весь язык, все его имена и глаголы, чтобы дать пособие для перевода». Итак, уже в XIII в. дело идёт только о пособиях грамматического и лексического характера, о средствах сделать понятным Св. Писание и богослужение. И до нас дошло довольно много произведений копто-арабских грамматиков, ставивших себе эти задачи. Усилия этих достойных вождей своего народа не прошли бесследно — до половины XVI в. продолжалось литературное творчество на коптском языке, главным образом, в области богослужебной поэзии, иногда довольно изящной, хотя и искусственной, но уже на северном, так наз. «бохейрском» диалекте патриарха, переселившегося в XI в. из Александрии в Каир и давшего толчок к распространению его в Верхнем Египте. Выдающийся литературный и исторический интерес представляет один из последних памятников коптской письменности — житие пострадавшего при преемнике Саладина Османе в 1210 г. Иоанна из Фониджонта, отступившего в ислам и покаявшегося в этом. Автор, очевидец, священник Марк, уже думал по-арабски и следовал лучшим арабским литературным образцам; его произведения напоминают их с достоверностью и живостью изложения. Бохейрский диалект поглотил все прочие, и до сих пор в церковном богослужении напоминает о языке великого народа и великой литературы. Потомки современников фараонов уже не понимают его с конца XVII в., когда умер последний старик копт, для которого он ещё был живым разговорным. В настоящее время может идти речь только о пользовании им среди немногих грамотеев ради курьёза или об искусственном его возрождении. Попытки и того и другого нам известны. Почтенна деятельность Лабиба, профессора патриаршей школы и издателя коптских книг, не без успеха приучающего своих учеников к разговорному коптскому языку, и производит впечатление помещённое в приёмной патриарха изображение обелиска, с начертанным на нём именем иероглифами в картуше — овале древних царей.

Content

Б. А. Тураев
ДРЕВНИЙ ЕГИПЕТ

Введение

Глава I Религия

Глава II Утро египетской цивилизации

Глава III Фивы

Глава IV Закат египетской культуры

Глава V Христианский Египет