Анна Степанова

ПЛЕНЕННАЯ ДУША

Пролог

— Ты обманул нас, жрец!

Морозный холод и снежная пыль ворвались в темную хижину, вырывая скрюченного старца из блаженной полудремы у пылающего очага. Высокий юноша стоял на пороге, снежинки осыпались с его непокрытой головы и теплой куртки, капельки талого снега застыли на лице, будто слезы.

К груди он прижимал бездыханное женское тело.

— Посмотри! Она мертва! — выкрикнул юноша, бережно опуская на скамью свою страшную ношу. — Она мертва, — повторил тихо, и красивое лицо его исказилось отчаянием.

— Я не обещал вам бессмертия, — скорбно проговорил старец, не отрывая взгляда от огня.

— Но ты знал, что она умрет! — яростно бросил гость. — Я видел это в твоих глазах. С самого первого разговора нашего ты знал — и не сказал ни слова!

— Кто может знать такое наверняка? — покачал головою старик, вставая от очага и касаясь морщинистой кистью мертвого девичьего лица. — Я не бог, а лишь старый безумный отшельник…

— И все же ты обманул нас, — горько усмехнулся юноша, гася синюю искорку боли в холодной бездонности глаз. — Ты говорил нам о любви, неподвластной смерти. Но не сказал, как это будет мучительно…

Его рука потянулась невольно к серебристому кругу медальона на груди, стиснула его порывисто, словно живое существо.

— Я чувствую ее каждый миг. Она здесь, со мною. И ей больно, невыносимо больно. Страх и предсмертная мука терзают ее…Почему ты не сказал, что это будет так?

— Плененной душе нелегко, это правда, — вздохнул старик. — Но ты научишься с этим жить. Вы научитесь…

— Как мне освободить ее? — зло оборвал его юноша.

— Освободить? — удивленно взглянул на него старый жрец. — Запретный ритуал не имеет обратной силы. Вы связаны навек, и лишь с твоей смертью душа ее станет свободной.

Холодная решимость зажглась в синем взгляде юноши. Рука отпустила медальон и метнулась к шее, к тонко бьющейся жилке, выпуская из перстня на пальце холодное острое лезвие.

— Если это единственный выход, то я готов покончить со всем прямо сейчас!

Острие обожгло кожу холодом, а где-то на краю сознания горестно вздрогнул крохотный теплый комочек ее существа.

— Стоит ли торопить смерть? — лениво бросил старик: не гостю своему, но куда-то в раскаленное, пляшущее пятно очага.

Темная капелька крови поползла по лезвию, заструилась по пальцам. Юноша опустил руку.

— Не стоит? Почему? — спросил он.

— Возможно, есть другой путь, — проговорил жрец негромко.

Гость его застыл в немом ожидании.

— Я же говорил с тобой о временах Хранителей, молодой мастер, — укорил старец. — Ты, правда, не хотел слушать… Знаешь, тогда ведь были и другие одаренные, кто действовал сообща. Два тайных ордена, враждебных друг другу, искали в своем даре вечности. Первый учил о силе души — и породил ритуал, что заточает сущность умершего в предмете. Второй же хотел лишь телесного бессмертия. Лучших целителей собирали его адепты со всех трех континентов, совершенствуя и развивая их дар. Но даже самые искусные не могли остановить естественного хода вещей — старения и смерти…

Старик опустил глаза на свои скрюченные серые пальцы, покачал головой и закончил хрипло, почти шепотом:

— Столетия ничего не слышно о них. Говорят, будто умели они воссоздать человеческое тело из одной только капли крови. Но без сознания, без живой души тело это оставалось лишь немой оболочкой. Говорят также, что давным-давно адепты двух орденов объединились и вернули к жизни погибшего правителя, чья душа была пленена в венчальном перстне его супруги. Но правда ли это, или просто еще одна легенда, сейчас уже не узнать…

— И чем же мне помогут твои сказки?

— Не знаю… Да только слышал я, будто души величайших за всю историю ордена мудрецов заточены были в четырех камнях. И если найти те камни да к себе привязать, можно получить все их знания…

Лезвие втянулось в перстень, рука сжала ледяные, мертвые пальцы девушки, измазав кровью белую ее кожу.

— Что ж ты сам их не ищешь? — горько усмехнулся юноша. — Или не жадный?

— Кто же может до таких секретов быть не жадным? Моложе был — искал, а сейчас чего уж… Все, что успел разузнать, тебе расскажу. Если хочешь.

Глаза юноши не отрывались от мертвого лица. Сейчас он и сам казался безжизненным.

— Слишком хрупкая это надежда, жрец. Стоит ли идти за нею?

— Если решишь, что не стоит, всегда сможешь вернуться, — тихо, почти безразлично бросил старик. — На алтаре, где будет сожжено ее тело, найдется место и для тебя.

Ветер ударил незапертой дверью, занося порог унылой белой пеленой. За окном снова шел снег…

Глава первая,

где юная леди отправляется на поиски приключений и встречает загадочного незнакомца

Что делать, если только-только стукнуло тебе восемнадцать, и двух лет еще не прошло, как свету тебя представили, не успела еще на балах наплясаться всласть, даже светлые очи благородного чьего-то отпрыска приглянуться не успели — а уж строгий папенька замуж выдать собирается? Да не за кого другого — а за приятеля своего старинного, соратника, наставника, словом — напыщенного, старого зануду, единственным средь достоинств которого числится громкое имя?

Ну что тут поделаешь? Бежать надо!

В красивых книжках — там, где отважные герои, прекрасные дамы, свирепые варвары, загадочные боги (добрые и не очень), да еще много-много всякого — в этих самых книжках с побегом романтичных девиц всегда очень просто и весело получается: в мужской костюм облачилась, смену одежды и побрякушки драгоценные в узелок завязала, наперсницу верную под ручку взяла — и вперед! Еще, правда, нужно лошадок найти или на корабль какой сесть, чтоб пешком от папиных резвых воинов не топать… А уж там непременно начнутся приключения! Да еще, глядишь, красивый молодой лорд по дороге подберет…

Мужского костюма в гардеробе леди Юлии не нашлось, а у прислуги спросить она не решилась — то ли постеснялась, то ли побрезговала… Лошадей барышня всегда недолюбливала, если не сказать — боялась. А вот прогулки морские, напротив, любила — благо, на нынешнее лето и начало осени поселилось все их семейство (конечно, кроме вечно занятого его главы) на Восточном побережье в недавно приобретенном особняке, что по роскоши своей соперничал даже со здешней Императорской резиденцией.

Так что вещи кое-как были собраны, способ побега — успешно выбран, и юная искательница приключений уже весело шагала по живописной пыльной тропинке в ближайшую рыбацкую деревушку, куда нередко причаливали по своим (далеко не всегда — законным) делам шлюпки с маячивших на горизонте больших кораблей.

Сзади, ругая жару, пыхтела под нелегким свертком из вещей благородной леди толстушка Мина — горничная, любезно выбранная Юлией на роль своей «верной наперсницы», но пока об этом даже не подозревающая. А впереди уже темнели первые убогие домики, и синело, сливаясь в мареве с жарким небом, бесконечное море.

К пристани Юлия подошла без особых происшествий, даже шлюпку с подходящим человечком, рядом суетящимся, присмотрела… Но тут-то и случилась первая незадача.

Глуповатая Мина, догадавшись, наконец, что вовсе не на веселую прогулку по окрестностям ее барышня (с таким-то вещевым мешочком!) отправилась, принимать в авантюре участие вдруг отказалась напрочь, заявив, во-первых, что ей ее шкура и теплое местечко в поместье лорда дороже, чем всякие девичьи глупости, а, во-вторых — что в лодку к этим головорезам, явно пиратской наружности, она и под конвоем из темных мастеров не сядет!

После такой речи, сопровождаемой многочисленными охами, несостоявшаяся наперсница просто развернулась, и прямо как была — со всеми своей госпожи вещами — направилась обратно в особняк: доложить поскорее о творящемся безобразии братьям и матушке.

Юлия так и застыла, не зная, как же дальше быть: то ли за предательницей-Миной бежать, то ли к загадочно ухмыляющемуся моряку в шлюпку спуститься (благо, мешочек с драгоценностями все еще висит на поясе, а теплый плащ, ввиду изменчивой погоды, через локоть перекинут — без прочего же в дороге и обойтись можно, особенно, если тащить некому). Но слишком сильна была в девушке неприязнь к почтенному лорду Эну — новоявленному ее жениху. Ибо, недолго думая, решительно протянула она руку подозрительному человечку, представившемуся капитаном «быстрейшего в Империи торгового судна «Черная птица», что уже к концу недели доправит барышню в столицу в целости».

В суденышке этом, к слову сказать, более опытный глаз вряд ли углядел бы хоть что-то от «честного торговца» — скорее уж можно было заподозрить его в контрабанде, а то и вовсе — в разбое. Но Юлия до подобных мелочей не снисходила, как и не замечала нехороших взглядов, бросаемых на нее командой.

Первые четыре дня пути прошли — не считая печального отсутствия привычных для благородной леди удобств — вполне приятно. Плыли себе потихоньку с попутным ветром, бережок тянулся по правому борту вдоль горизонта, чайки над головой кружились… Да и жара спала, давая, наконец, уж две недели как пришедшей осени полноценно вступить в свои права.

Капитан, быстро и правильно прикинув, какие выгоды ему может сулить общество беглянки (особенно, если с папочки или жениха, а то и с обоих, выкуп стребовать), любезно выделил даме часть своей каюты. Еда была почти сносной, морская болезнь не мучила, матросы, памятуя строгий наказ предводителя, не трогали и не обижали. Даже скука донимать начала…

К концу пятого дня случилось первое интересное событие.

До обеда простояли они на якоре у небольшого пустынного островка, словно дожидаясь чего-то. Наконец, далеко на юге показался чужой парус. Корабль быстро приближался, вырастая до весьма внушительных размеров — и вскоре уже сам капитан с парой матросов грузился в шлюпку, намереваясь посетить пришельца.

Вернулись они только к сумеркам — и не одни: следом тянулась чужая шлюпка, тяжело загруженная всевозможными тюками, а в лодке с «Черной птицы», кроме капитана и гребцов, маячила незнакомая темная фигура.

Чужую шлюпку быстро разгрузили и отправили восвояси. А незнакомец из капитанской лодки перебрался на палубу, неожиданно оказавшись еще одним пассажиром. Притом, пассажиром не очень желанным, навязанным капитану «Черной птицы» более влиятельным его сотоварищем с большого корабля — на что выпивший сверх меры за ужином моряк не преминул пожаловаться Юлии тем же вечером.

Следующим днем к этим жалобам добавилось еще и полупьяное сетование: мол, страдает, по всему видать, их новый гость безумием — бормочет себе под нос, будто с кем-то разговаривает. Но это бы ничего (кому, в конце концов, какое дело?) — если б вся команда не исполнилась вдруг к незваному пассажиру необъяснимым опасением, почти страхом… Было в нем что-то такое… Как глянет из-под своего капюшона — провалиться сквозь землю хочется.

Той ночью девушке не спалось. Мешал раскатистый капитанский храп за тонкой деревянной ширмой и собственное разыгравшееся любопытство, все мысли возвращающее к незнакомцу, которого она еще даже в лицо не видела…

Поворочавшись немного в неуютной постели, Юлия со вздохом встала, набросила плащ прямо поверх нижней рубахи, в которой спала, и, стараясь по пути не разбудить ни капитана, ни доблестно дрыхнущих дежурных, выскользнула на палубу — где тут же в темноте налетела на груду сваленных в беспорядке тюков и больно ударилась о какой-то ящик.

— Что ж это такое-то?! — едва сдерживая слезы, обиженно выдохнула леди.

— Контрабанда, — услышала рядом спокойный, приятный голос.

— Что?

Загадочный пассажир лениво разлегся как раз на той самой груде, с которой так неудачно познакомилась девушка, — завернулся в черный плащ, вытянул длинные ноги, подложил руки под голову. Профиль его во тьме безлунной ночи едва различался светлым пятном, полускрытым капюшоном.

— Специи, редкие травы, красная древесная смола с Южного континента… Совсем имперская таможня обленилась — команда наша даже не прячется, — вновь заговорил мужчина, продолжая рассматривать звездное небо, в сторону же Юлии взглянуть так и не удосужившись.

— И что? — нахмурилась девушка.

— Ничего, — отозвался незнакомец совершенно равнодушно. — Нехорошо одинокой барышне путешествовать в такой компании…

— Твое-то какое дело? — грубо перебила Юлия, порядком рассерженная болью в ноге и его поучающим тоном.

— Да никакого! — хмыкнул он. И перевернулся лениво на бок, спиной к застывшей от возмущения собеседнице.

Вот и весь разговор…

Юлия заставила себя постоять еще немного, делая вид, что чересчур увлечена ночным пейзажем, да усиленно не замечая грубияна рядом (тот, впрочем, ее показного презрения даже не заметил) — затем развернулась и поплелась обратно в капитанскую каюту.

В следующий раз неприятного пассажира она увидела только через день — когда справа, в прибрежной дымке, развернулись серые очертания города Крама, до столицы оставалась всего ночь пути, а на губах капитана надежно поселилась подозрительно гаденькая ухмылочка.

Нехорошие мысли одолевали леди Юлию, все больше крутясь вокруг «Черной птицы», ее оборванной команды, сомнительной их деятельности — и выливаясь в одно огромное предвкушение неприятностей. Тут-то и заметила она незнакомца: тот сидел, прислонившись к корабельному борту, и, кажется, внимательно ее разглядывал из-под неизменного своего капюшона, время от времени бормоча что-то под нос. При свете дня отчетливо видна стала грязь на его сапогах и белые солевые разводы на плотной ткани потертого дорожного плаща.

Девушка настороженно прислушалась.

Говорил он едва слышно — да только Юлию, поднаторевшую в придворной жизни, слух отличал отменный. Ну правда, чем же еще благородной девице в обычной, повседневной скуке заняться прикажете? Только ушки держать востро, сплетни вокруг собирать… А тут, к тому же, речь явно о ней шла.

— …не повезло, конечно, барышне. Но сама ведь виновата — поразборчивее надо быть с окружением! — сам себе твердил незнакомец с легкой иронией. — Да, да, знаю — циничный я тип, ни капли во мне сочувствия… Что? Сама ведь только что сказала! — он словно спорил с кем-то, немного подтрунивая. — Опять вслух говорю… Впрочем, какая разница? Несчастные висельники, что составляют команду нашего судна, давно уж меня безумцем считают. Ладно, ладно…

Он замолчал надолго, будто продолжая свой загадочный разговор уже про себя. Юлия с опаской огляделась, не зная, что страшит ее больше — матросы-голодранцы, бросающие в ее сторону недвусмысленно-алчные взгляды, или странный этот — явно не в себе — мужчина.

— Ну уж нет! — вновь обозвался незнакомец с притворным возмущением. — Я похож на спасителя попавших в беду девиц? — он затих ненадолго, словно прислушиваясь. — Правда? — вдруг рассмеялся коротко, хрипло, будто с непривычки. — Ладно. Раз так просишь… А это уж вряд ли, милая! — мужчина, кажется, немного смутился. — Ты чересчур высокого обо мне мнения… Благородство здесь не при чем — только здравый смысл и наблюдательность… Конечно! На плащ ее посмотри…

Юлия невольно скосила глаза на свой любимый, пусть и запыленный изрядно, плащик. И что не так? Мягкая, бледно-зеленая ткань, подбитая черным мехом и привычно расшитая понизу черными геральдическими лисами, пляшущими за собственным хвостом… Плащ как плащ. Не самый еще в ее гардеробе роскошный!

Незнакомец, кажется, движение ее глаз заметил — и выводы сделал вполне правильные. Чуть голову склонил в ее сторону, плечи напряг. Эх, говорили ей, что нехорошо подслушивать!

Девушка испуганно застыла, раздумывая, не позвать ли на помощь кого из команды. Но лица этих, как справедливо выразился мужчина, «висельников» совсем уже не внушали ей доверия… И как только негодяй-капитан уговорил ее на борт подняться?

Тихая паника гаденько зашевелилась в груди — и Юлия впервые с сожалением вспомнила о надежном родительском доме.

Незнакомец, между тем, встал, ловко отряхнул полы плаща и шагнул к ней. Изящно так шагнул, словно в танце. Девушка прямо рот открыла от удивления…

А потом он сбросил капюшон — и благородная леди Юлия так с открытым ртом и застыла. Потому что мужчину красивее она не встречала даже на картинках, в изобилии покрывающих страницы столь любимых ею фривольно-героических книжек из личной матушкиной библиотеки.

А предстали ее взгляду хоть короткие, как у простолюдина, зато очень светлые, выбеленные жарким солнцем ушедшего лета, пряди волос, в которых тут же запутался морской ветерок; узкие синие глаза под изящным изгибом бровей; изысканно-тонкие черты лица, совсем не вяжущиеся с загорелой, обветренной кожей да светлой небрежной щетиной на щеках и подбородке — явными свидетельствами странственной жизни. А еще губы — четко очерченные, ироничные, в ответ на восторженный взгляд Юлии отчетливо скривившиеся в понимающе-язвительной усмешке.

Улыбочка эта, скользнувший поверх ее головы взгляд — и все! Ни кивка, ни слова, ни иного какого намека на вежливость…

— Эй, матрос! — окликнул незнакомец ближайшего проходимца из команды. — Скажи капитану, что планы меняются. Мы с этой барышней в Краме на берег сходим.

— Что-о-о? — возмущенно ахнула Юлия, но под явно приказным (совсем как у папочки-лорда!) взглядом надменного чужака голос ее сбился на тонкий, неслышный писк.

Матрос что-то буркнул в ответ, да тут же исчез куда-то. И пары минут не прошло — примчался капитан, пыхтящий и, похоже, до крайности злой.

— Мы не заходим в Крам! — сходу выпалил он.

— Очень жаль, — ничуть не смутился мужчина. — Тогда нам с девушкой придется потребовать шлюпку с парой гребцов, чтоб добраться до берега.

Капитан окинул его тяжелым, мрачным взглядом, ворочая что-то в голове да потихоньку начиная звереть. Незнакомец даже бровью не повел.

— Крам — очень неподходящее место для юной девицы, — решил сменить тактику моряк. Смотрел он теперь только на Юлию, а голос его стал растекаться отвратительно слащавыми нотками.

— О, это уж не твоя забота, капитан, — небрежно оборвал его мужчина. — Госпожа сама способна разобраться, что к чему. Не правда ли? — глаза его, смотрящие на девушку, явно потешались.

— Этот господин проводит меня на берег, — переведя взгляд со скрипящего зубами капитана на подозрительно собирающихся за его спиной матросов, неожиданно приняла решение Юлия. — Плату за оставшуюся часть пути можете оставить у себя-я-я…

Она не успела договорить, потому что незнакомец вдруг резко потянул ее в сторону и бросил себе за спину, а вся команда с капитаном во главе угрожающе ощерилась клинками.

Короткой шумной схватки Юлия не видела, испуганно вжавшись в груду набросанных на палубе тюков. Голову она решилась поднять только тогда, когда сквозь ругань и вскрики услышала знакомый спокойно-насмешливый голос:

— Так как насчет Крама, капитан?

И, к огромной своей радости, различила в ответ глухое, разъяренное хрипение:

— Убирайтесь хоть ко всем дьяволам!

А вскоре уже провожала их мрачная, изрядно поредевшая и потрепанная команда к единственной старенькой шлюпке, бросая на нежданного Юлииного защитника недобрые, но опасливые взгляды да шипя сквозь зубы ругательства.

И спускаясь в лодку, совсем не глядя на растерянную леди и щупленького, злого матроса на веслах, незнакомец вдруг сам себе улыбнулся с неожиданной, чарующей мягкостью и прошептал еле слышно:

— Ну что, довольна, Снежинка? Опять втянула ты нас в историю…

И почудился Юлии в ответ неслышный, бестелесно разлетевшийся над водой, женский смех.

***

Днище шлюпки заскрежетало о гальку на мелководье. Загадочный спутник Юлии закинул свой мешок за плечо, нетерпеливо спрыгнул в воду, ничуть не боясь замочить и без того жалкого вида сапоги, потопал было к берегу — но, оглянувшись на растерянно застывшую в лодке девушку, обреченно вздохнул и нелюбезно сгреб ее в охапку.

Пока незнакомец, как поклажу, тащил благородную леди на сушу, с его лица не сходил извечный вопрос мученика: «боги, за что мне это?». Однако Юлия, впервые так близко оказавшаяся к молодому (и очень привлекательному!) мужчине, раздражения его не замечала — с интересом пялилась на благородный профиль спасителя, испуская томные вздохи: словом, вовсю наслаждалась моментом. История ее побега, почти превратившаяся из романтичной в весьма скверную, теперь, похоже, возвращалась в нужное русло…

Но развить эту мысль девушка не успела: мрачный спутник, уже записанный было ею в благородные герои, небрежно поставил леди на каменистый, неухоженный пляж и, даже не оглянувшись, побрел прочь, углубляясь в кошмарные заросли, возникшие на месте давно заброшенного сада. Не зная, что еще делать, Юлия потащилась следом.

Идти было нелегко. Изящные туфельки по последней столичной моде так и норовили зацепиться носками за кочку или утонуть каблучком в земле, ветки хлестали по лицу, путались в волосах и плаще, а вокруг гнусно зудело комарье и мошки. Хвала богам, хоть паутину идущий впереди мужчина собирал на себя!

Благородной леди, грустнеющей с каждой минутой, даже общество разбойника-капитана уже казалось приятным.

Наконец, они вышли к высокой городской стене и потопали вдоль нее — но почему-то вовсе не туда, где стелилась хорошо заметная тропинка, а как раз в другую сторону, опять спотыкаясь на кочках да путаясь в траве. Хотя, конечно, это Юлия спотыкалась и путалась, а спутник ее ловко перешагивал все препятствия, ни на миг не замедляясь.

— Эй! — не выдержала такой несправедливости девушка. — Почему мы просто по дороге не пойдем?

— Потому, что дорога ведет к городским воротам. А слухи об особенных путниках, вошедших через ворота, распространяются в Краме слишком быстро, — бросил через плечо незнакомец.

— Ты не хочешь, чтоб меня узнали? — довольная своей догадливостью, воскликнула Юлия.

И тут же споткнулась, ухнув ногой в заросший травой овражек.

— Тебя, госпожа? — не будь в голосе мужчины столько насмешки, он бы казался удивленным. — Какое мне до этого дело? Я не хочу, чтоб узнали меня!

Его рука дернула Юлию за шиворот, удерживая от падения, и толкнула к скрытому кустарником пролому в стене.

— Нам сюда!

По ту сторону дыры оказалась пара разваленных деревянных халуп и огромная зловонная яма, в которую девушка чуть не влетела, грубо выпихнутая своим спутником вперед.

— Фу-у, — скривилась она. — Что это ты делаешь? — зло напустилась на незнакомца. — Как ты вообще посмел так со мной обращаться?! Да ты…

— Можешь отказаться от моей компании, когда пожелаешь, госпожа, — холодно перебил мужчина. — Если сумеешь, не попав в неприятности, хотя бы выбраться из этого города, — добавил язвительно.

Мерзавец был прав. Юлия стушевалась, проглотив возмущенные вопли, — что не помешало ей обиженно надуться и дальше плестись за наглым грубияном с красноречивым оскорбленным сопением, держа спину прямо, а подбородок задранным, как и подобает истинной благородной леди.

Шли они, впрочем, не так уж долго. Повиляли немного по узким, загаженным улочкам с тесными развалюхами и подозрительными обитателями, что поглядывали на Юлию с нехорошим интересом, но спутника ее, вновь скрывшегося под капюшоном плаща, старательно обходили стороной. Нырнули за облупленную калитку — и уткнулись в вывеску аккуратного, хоть и бедненького, трактирчика.

Кругленькая старушка-хозяйка встретила их, как родных: засуетилась, показывая смежные каморки-комнатки — крохотные, но вычищенные до умиления, — торопливо постелила свежее белье на кровати, прибежала с подносом, полным еды, и подзатыльниками отправила раздолбая-внука за теплой водой для купания. Ласковая улыбка не стерлась с морщинистого круглого личика даже при виде брезгливо поджавшихся губ высокородной леди.

Впрочем Юлия, перекусив, с удовольствием поплескавшись в деревянной бадье и переодевшись в бедненькое, зато чистое платье, принесенное хозяйкой, уже склонна была сменить гнев на милость. В конце концов, не так все и плохо! Ночлег, конечно, мог быть получше — но ведь и спутник ее богачом не выглядит, а платил-то за все он! Девушке же робко протянутое драгоценное колечко вернул с презрительным фырканьем, велев свои украшения спрятать подальше и в Краме вообще на белый свет не показывать… Грубиян и проходимец! Зато красивый какой, негодяй!..

Упомянутый негодяй как раз бесцеремонно затарабанил в дверь, соединяющую их комнатушки, отвлекая леди от раздражающих и в то же время приятных мыслей.

— Можешь войти, — томно протянула Юлия, решив для себя, что самое время пристать к неожиданному своему спасителю с расспросами. А там — кто знает? — может, и с легким флиртом. Как в книжках пишут.

Но все вопросы вылетели у барышни из головы, когда незнакомец появился в комнате. Поношенные сапоги, грязный плащ, оборванные штаны исчезли куда-то, как, впрочем, и щетина на подбородке, и растрепанная шевелюра… Перед ней стоял теперь настоящий столичный франт — и Юлия была готова поспорить на лысину своего почтенного жениха лорда Эна, что чудные кружева на рубашке наглого незнакомца, может, и не дотягивали до тех, что любил носить ее дорогой братец, но уж стоили всяко больше, чем несчастное колечко, прежде предложенное девушкой в уплату их ночлега. А ее еще совесть мучила!

В руке мужчина крутил глиняный кубок с вином — с плохим вином, судя по запаху, — задумчиво разглядывал его, словно сомневаясь, стоит ли приближаться к сему сомнительному пойлу. Наконец, кубок был отставлен на кривой здешний столик — а гость соизволил-таки уделить внимание и хозяйке комнаты.

— Как госпожа устроилась?

— Эм-м… — не сразу, но все же смогла оторваться от разглядывания чудесно преображенного своего спасителя Юлия. — Теперь мне не дает покоя вопрос: и почему мы не остановились в заведении поприличнее? В «Королевском заезде», например?

Мужчина фыркнул, наградив ее снисходительным взглядом.

— Милая, даже в пьяном угаре вряд ли кто назовет «Королевский заезд» приличным заведением! — ответил язвительно, хоть и без прежнего раздражения, вполне миролюбиво.

Но для Юлии, у которой выдался очень нелегкий день, даже это было слишком.

— «Милая»?! Не помню, чтоб позволяла подобную фамильярность! — разозлилась она. — Мы не настолько знакомы! Да мы вообще незнакомы! — спохватилась вдруг с какой-то растерянностью.

Ухмылка светловолосого стала откровенно издевательской.

— Ох, прошу прощения! — изобразил он почтительный поклон. — Можешь звать меня Эдан.

— Эдан? — еще больше растерялась от его неожиданной покладистости Юлия. — И… все?

— А что еще надо? — притворно удивился новый знакомый. — Звания? Титулы? Биография? Род занятий?..

— Неплохо бы, — буркнула, немного остыв от недавней злости, леди.

Однако не похоже, чтоб собеседник ее собирался вдаваться в подробности.

— Просто имени хватит с лихвой, — отрезал он, пресекая всякие вопросы на эту тему.

— Ну и ладно, — надулась Юлия. — А ловко ты справился с матросами на корабле! — попробовала она зайти с другой стороны. — Хорош в драке?

— Я рос в военной школе, — без особой охоты признался мужчина.

«Без роду и племени, значит…»

Разочарование охватило леди. На роль героя светловолосый подходил все меньше. Ну какой, скажите на милость, из простолюдина благородный спаситель? Так, смех один! Юлия почти уж и презрительную мину состроила, но вовремя опомнилась, да вновь в голос подпустила интереса.

— О! Но на имперского солдата ты не похож совсем!..

— Сейчас я в некотором смысле… на вольных хлебах.

— Так ты наемник! — в правильности своей догадки леди ничуть не сомневалась, оттого и лицо ее стало самодовольным да важным. — К тому же, наверняка, наемник успешный! Зарабатываешь неплохо…

— Прежде не жаловался, — не стал Эдан отпираться.

— Тебя мне сами боги послали! — расплылась в улыбочке Юлия. — Ты ведь ни на кого сейчас не работаешь? А давай я тебя найму, а? Вот послушай, — продолжала тараторить, не замечая, как удивление на лице собеседника сменяется плохо сдерживаемым смехом, — послушай! Мне в столицу надо, к тетушке! И чтоб папенькины воины не перехватили! Доведешь, а? Я хорошо заплачу!..

— Фамильными драгоценностями, что ли? — не выдержав, фыркнул мужчина. — С оттиском вашим родовым на золоте? Ты еще расписку на имя дорогого родителя напиши!..

— А что? — оскорбилась Юлия. — И напишу! Пусть платит! Нечего было меня с этим старым тюфяком обручать!..

Эдан уже открыто смеялся: непривычно, надрывно, с какой-то злой горчинкой.

— И что тебя так в моих словах веселит? — наконец, заметив его состояние, возмутилась девушка.

— Представил лицо папаши над твоей распиской! Эх, какая бы шутка была! — он мечтательно прищурился. — Жаль, не выйдет, — отрезал уже в следующий миг без тени веселости.

— Что? — растерялась Юлия.

— С наймом у тебя ничего не выйдет, — сухо повторил светловолосый. — Не по карману такой охранник ни тебе, ни твоему родителю.

— Почему это?! — враз забыв обо всех семейных разногласиях, обиделась за папу-лорда девушка. — Да у него!.. Да ты хоть представляешь, кто мой отец?! Да он!..

— Прекрасно представляю, — отбросив все свое ехидство, холодно перебил Эдан, и от его враждебного, почти угрожающего тона леди невольно поежилась. — Я знаю, кто ты, леди Юлия, младшая дочь высокого лорда Амареша. И я возьму тебя под свою защиту. Но вовсе не из-за денег…

— Так из-за чего же? — подражая младшей маменькиной сестричке, соблазнительно изогнулась, хлопнула ресницами, мурлыкнула Юлия.

Мужчина осекся, кажется, поперхнулся даже… от внезапного и совершенно оскорбительного хохота.

— Сколько тебе лет, девочка? — сипло выдохнул он. — Среди нынешнего Высшего Света целомудрие, конечно, не в моде, но ты все равно еще для подобных игр маловата! Да и не похоже, чтоб у тебя был в этом опыт!..

— Ах ты!.. Пошел вон отсюда! — задохнулась от обиды и злости Юлия. — Солдафон! Безродный хам! Наглый мерзавец! Гад неотесанный!..

Она кричала и кричала, перебирая весь свой скромный запас оскорблений, пока не заметила, что сотрясает стены пустой уже комнаты. Но стоило ей только умолкнуть, из-за двери донеслось издевательское:

— Как скажет леди!

И Юлия в который раз за этот день подумала, что старый лорд Эн, возможно, не так уж и плох…

***

«Ну и зачем ты обидел девочку? — бесплотный женский голос звучал с насмешкой и легкой укоризной. — Поучил бы ее… хм… премудростям светской жизни: в будущем пригодится… Не боишься же, в самом деле, что благородная леди может всерьез отнестись к… «наемнику»? У нее воспитание не то. А так развлеклись бы…»

— Не говори ерунды! — ощетинился Эдан. Все его веселье как рукой сняло.

«Уже много месяцев прошло… Не она, так пусть другая. Ты не должен до конца жизни хранить верность призраку…»

— Позволь мне самому решать это, Лая! Ты знаешь, что я искал все эти месяцы. Возможно, нам еще повезет…

«Это лишь глупая надежда, что помогла тебе — нам — отвлечься и не сойти с ума в самое сложное время! Не притворяйся, что до сих пор в нее веришь! Мы ведь проверили каждую ниточку, что дал тебе жрец! Побывали везде!..»

«Не везде, Снежинка. Есть еще одно место. Туда уж жрец никак не мог бы попасть! Наверное, с него и стоило начать поиски… Там самое большое на сегодня собрание книг и документов… Просто идти туда мне очень не хотелось…».

«Почему?»

«Потому что это… библиотека Гильдии».

Глава вторая,

в которой Эдана навещает старый знакомый, а Юлия делает выбор

Их нашли уже к вечеру следующего дня. Расхлябанная дверь трактирчика взвизгнула, пропуская в тесный — всего на два стола — общий зал пожилого господина, на редкость важного да угрюмого, — и, к несчастью, хорошо Эдану знакомого.

Конечно, надеяться на большую отсрочку было напрасно, но все же…

— Юлия, тебе не пора к себе? — заметив посетителя, вздохнул он.

— И нечего мной командовать! — буркнула девушка, все еще дуясь за вчерашнее. Но оставаться не рискнула: доверия вошедший у благородной барышни не вызвал.

Господин же, терпеливо дождавшись ее ухода, чинно присел на краешек скамьи, внимательно осмотрелся, неуверенно пожевал сморщенными губами, замялся.

— Ну? — выплеснул Эдан свое раздражение.

— А ты изменился, — тихо вздохнул гость. — Я вот не сразу узнал…

— Да? Любопытно… — в голосе, однако, интереса не было.

— Выглядишь старше и опасней, что ли… — с вдохновением ухватился посетитель за слова светловолосого. — Будто за один год лет десять прожил… Раньше-то всё богатеньким сопляком прикидывался, но теперь в это вряд ли кто поверит…

— Что тебе нужно, Ночебор? — устало перебил Эдан.

— Слух вот дошел, — не стал больше юлить старый мастер, — о подозрительном белобрысом типе, что карету для найма искал. Знаешь, после прошлогоднего переполоха мои люди куда внимательней к городским слухам стали… А тут, к тому же, два трупа в Желтом квартале…

— В твоем городе невозможно и шагу ступить, чтоб какая-нибудь рвань грабить не вылезла!

— Ну, это уж не мое дело! О тебе велено было в столицу докладывать, вот я и здесь: проверяю, ты или кто похожий. А то месяц назад осведомитель в Саригне заметил разодетого парнишку, что у местной дамы поселился, подмастерью доложил, а тот, дурень, срочно столичным голубя отправил — и через неделю дюжина темных мастеров ввалилась к несчастной леди Аммии в спальню…

— Ее любовник, наверное, был в восторге! — не удержался от шпильки Эдан. — А дюжина мастеров-то зачем? Почетная… стража?

— Это уж вы со столичными разбирайтесь. Мое дело маленькое…

— Умно, Ночебор, — хмыкнул светловолосый. — Хотелось бы и мне вот так в сторонке отсидеться…

— Да ты почти «отсиделся»! Посвящение через восемь дней назначено.

— Не рано ли? Мой год отречения лишь через месяц истекает.

— Император совсем плох: а без него, и без Гильдмастера худо будет.

— Хорошее оправдание придумали. Эх, не вовремя я вернулся! Даже жаль их: почти успели все провернуть, тихо, без лишних волнений, — и тут такое невезение! Представляю, какой теперь-то переполох в Совете поднимется. Они же, бедняги, за прошедшие месяцы Престол, наверное, дюжину раз поделить успели…

— Все язвишь! — рассердился старик. — Хоть знаешь, что вокруг творится? Мало того, что Император при смерти, так золотая сотня Амареша чуть ли не под Дворцом ночует! Из столичной Гильдии приказы идут один похлеще другого!.. Мне-то что им писать?..

— А ничего не пиши! Нет, лучше сообщи, что объявилась пропажа. Но вот какого дьявола мне надо — это пусть они сами додумывают! Побегают, посуетятся… Давно у меня достойной драки не было!..

— Правду, видно, говорят, что ты смерти ищешь, — тяжело вздохнул Ночебор. — Счастье твое, что я не Совету, а Мечеслову докладываю…

— Да наплевать мне, мастер! — Эдан устало откинулся спиной на холодную стену. — Когда же вы все это поймете? На-пле-вать.

— Как знаешь. Я свое дело сделал, — старик встал. Не прощаясь, пошел к двери.

— Ночебор, — тихо окликнул его светловолосый, — кого мы за последние полгода потеряли?

Это был обычный вопрос темного мастера, надолго оказавшегося вдали от Гильдии. Но Эдан ждал ответа с тяжелым напряжением: уже несколько месяцев его терзало смутное чувство пустоты. И после прошлогодних кошмаров, так верно предсказавших Лаину смерть, он не мог просто закрыть на него глаза.

— Двое подмастерьев в конце зимы не потянули задание, — начал вспоминать Ночебор. — Да ты их вряд ли знал. Еще старый мастер Черноглав из Восточной Мишмы: тому уже за сто сорок перевалило. И, конечно, месяца два назад — высокий мастер Вера…

Эдана будто ударили.

— Спасибо, — выдохнул он безжизненно, уже не слушая, кто еще попал в последний траурный список.

Старик только кивнул. Дверь тяжело скрипнула, выпуская его на улицу. А светловолосый застыл, привалившись к стене, не в силах шевельнуться, задыхаясь, чувствуя, что опять проваливается в какую-то бездонную, черную яму.

«Тихо, милый, тихо, — зашептало у него в голове. — Только не срывайся опять! Она бы такого не одобрила…».

— Знаю, Снежинка, — делая над собой усилие, наконец, выдохнул он. — «Контроль» и «концентрация». Любимые слова Веры после «трудолюбия» с «послушанием»… Я догадывался, что она долго не протянет без Златодара, и все же надеялся… Дьяволы! — кулак его сильно грохнул по столешнице.

— Ты всегда сам с собой говоришь, юродивый? — высунулась из комнаты недовольная мордашка леди Юлии. — А то я уже бояться начинаю …

— Давно здесь караулишь? — подскочил, угрожающе зашипел на нее Эдан.

— Услышала, что мебель крушишь, вот и выглянула! — немедленно оскорбилась девушка. — Больно мне нужны твои грязные наемничьи секреты! Да вздумай я подслушивать — мышкой бы сидела, а не тебя, буйного, успокаивала!..

— Ну-ну, так уж и мышкой… Тебе в кроватку не пора, девочка? — с раздражением перебил он. — Завтра на рассвете убираемся отсюда, так что советую выспаться. Если, конечно, еще нуждаешься в моих услугах охранника.

— Ну, не знаю! — немедленно насупилась она. — Стоит ли связываться с таким грубияном, да еще и сумасшедшим?..

— Можешь остаться здесь и дождаться папочку. Как думаешь, кому прежде всего наш любезный капитан в столице побежит докладывать?

Юлия призадумалась и… загрустила. Негодяй, как всегда, был прав.

— Не думаю, что тебе вообще стоит в Небесном городе появляться, — добил ее светловолосый. — У тетушки твоей первым делом искать и будут. Так что, если ты решила сбежать всерьез и окончательно…

— А похоже, что не всерьез? — огрызнулась девушка.

— Не перебивай старших! Откуда мне знать, что нынче на уме у глупых барышень? Может, у жениха цену себе набиваешь? А что? — пресек он возмущенное Юлиино оханье. — Лорд Эн, даром, что шестой десяток лет встретил, мужчина крепкий: всю жизнь, как-никак, военным делом занят. Да и — слух среди дам придворных ходит — вполне еще в силе. Говорят, к тому же, начальник его личной охраны молод, приятен внешне и не прочь услужить симпатичной барышне…

— Тебе-то откуда такие вещи знать? — залилась краской леди, и правда успевшая про подвиги упомянутого господина от тетки и подруг наслушаться.

— А я, милая, не хуже тебя сплетни слушать умею!.. — едко ответил Эдан. И вдруг продолжил без тени язвительности, даже с какой-то печалью. — Есть у меня место, где тебя не тронут. Но прежде… хорошо подумай, стоит ли туда отправляться? Пока еще не поздно к отцу с женихом вернуться, если же со мной свяжешься… Амареш ведь не простит тебе расстроенного брака! Ты хоть понимаешь, дурочка, что этот союз со временем мог бы похоронить ныне правящий Дом?..

Впервые он говорил с ней так серьезно и искренне… Да что там — впервые кто-либо вообще говорил с Юлией серьезно, к тому же о таких важных вещах! От понимания этого девушке вдруг стало тоскливо. Отец и братья всегда все решали за нее, так же будет и с лордом Эном, стань она его женой.

А Эдан предлагал ей выбор — и сама возможность этого настолько возвышала, что леди вмиг отмела все сомнения. И ей, упоенной чувством собственной важности, как-то совсем не пришло в голову задуматься, какая же в ее истории выгода может быть для этого, по сути, незнакомца, и чем, в конце концов, обернется плата за его услуги?

***

Выбраться из города на рассвете у них не вышло: старенькая наемная карета растеряла колеса, едва выехав за ворота Крама. Возница принял такой поворот судьбы с истинно философским равнодушием, в то время как Эдан сдавленно ругался и грозился собственноручно придушить «одну изнеженную истеричку, не умеющую ездить верхом».

Юлия делала обиженное лицо, но внутренне злорадствовала: слишком живо помнился ей сегодняшний ранний подъем, состоявший из двух пощечин и кувшина воды.

На тракте, меж тем, людей становилось все больше — и на каждого проходящего светловолосый, вновь спрятавшийся в своем старом плаще, смотрел с плохо скрытой тревогой да подозрением.

— Сиди здесь, не показывайся! — наконец, бросил он девушке, и зашагал обратно к городским воротам.

Юлия тяжело вздохнула, но откинулась на потертое сиденье, мудро решив последовать совету. Впрочем, решимость ее продержалась недолго. Вскоре она отчаянно заскучала и высунулась в окошко, пялясь на раскладывающих свои нищие лотки придорожных торговцев.

Из-за их спин тут же — словно только и ждала в свою сторону любопытного взгляда — вынырнула низенькая, щуплая женщина с большим плетеным коробом. Ремень его тяжело оттягивал перекошенное плечо — да и без того торговка едва шаркала ногами в бурой дорожной пыли. В безликое пятно сливались голова ее, шея и лицо, замотанные большим платком; руки прятались в полотняных перчатках, какие носят порой аптекари или булочники; плотный же, длинный балахон с глухим воротником своей закрытостью мог сделать честь любой храмовой робе. Всякую часть тела, кроме, разве что, водянистых, воспаленных глаз, незнакомка старательно скрыла тканью — и уже это Юлии сильно не понравилось.

При ее приближении леди испуганно отшатнулась.

— Я не подаю милостыню, — пискнула брезгливо.

— Не бойся, госпожа, — голос женщины казался надломленным, как у древней старухи, но говорила она мягко, успокаивающе. — Я ничем не больна. Просто пострадала когда-то в пожаре, вот и не хочу пугать людей вокруг своими шрамами… А к тебе я не за милостыней подошла. Хочу предложить свой товар: амулеты, снадобья для красоты, травы, лечебные и приворотные… — она раскрыла короб, и Юлия невольно подалась вперед.

— Это правда, барышня! — обозвался рядом усатый дядька-торговец. — Я хоть и знаю Алим недавно, а лучшей травницы и знахарки за всю жизнь не видел!

— Да? — совсем забыв про страх, заинтересовалась леди. — А полоскание для кожи и волос варить умеешь?

— Конечно, госпожа! — тут же ловко вытащила торговка нужную склянку.

Юлия впилась в нее хищным взглядом.

— А веснушки отбеливать можешь? — спросила предвкушающе.

Знахарка извлекла еще одну баночку.

— А массажи для лица делать?.. А питье для стройности готовить?.. А капли, чтоб глаза блестели даже после ночи бессонной?..

Алим на все кивала утвердительно — и с каждым ее кивком в глазах благородной леди, почти втащившей уже женщину в карету, пуще прежнего разгорался алчный огонек.

— И нравится тебе вот так по дорогам торговать? — наконец, вкрадчиво промурлыкала Юлия. — Или, может, на тихую службу при доме согласилась бы? С достойной оплатой?..

Как-то барышне не думалось в этот миг, что ни собственного дома, ни денег у нее больше нет, что сидит она в сломанной наемной карете, и даже нынешнее платье ее да туфли наспех куплены Эданом в Краме…

— А что? — хитро сверкнули глаза знахарки. — При такой госпоже, может, и служилось бы! А возьмешь?

Юлия подвинулась, освобождая часть сиденья. Красноречиво похлопала по нему ладонью. Торговка вместе с коробом влезла в карету, поерзала, устраиваясь…

— Ну, повезло тебе, Алим! — добродушно поздравил усатый дядька. — Все лучше, чем придорожную пыль глотать!

«Еще бы!» — уже собралась за нее ответить девушка, добавив, какая это честь — служить у столь благородной особы… Но тут дверца с другой стороны кареты распахнулась, и всю важность из Юлии будто выдули.

На нее смотрел из-под своего капюшона Эдан — и ухмылка у него была совсем не хорошей.

— Выходи, — приказал он. — Я нашел нам… «экипаж».

Еще тогда Юлию последнее слово должно было насторожить! Но она так увлеклась, придумывая, как сообщить спутнику о своем нежданном приобретении, что странного злорадства в его тоне даже не заметила.

— Мм… Эдан? — вытащив вслед за собой из кареты бывшую торговку, состроила просительную рожицу, ринулась на приступ барышня. — Это Алим, моя новая… горничная. Мне ведь нужна горничная, правда? А то Мина, мерзавка, сбежала, да еще с вещами… Не тебе же мои волосы полоскать да корсеты шнуровать, в самом деле?.. Алим, к тому же лекарка… В травах разбирается…

Но старалась Юлия напрасно: всю путанную эту речь мужчина пропустил мимо ушей. Его внимательный, цепкий взгляд сразу же впился в знахарку, словно пытаясь, как шелуху, сорвать с нее все покровы: пыльную ткань, изуродованную кожу, обманчивую простоватость и угодливость… И женщина вдруг напряженно сжалась, опустила слезящиеся глаза, смиренно склонила голову, ожидая его решения.

— Алим, значит? — загадочно хмыкнул Эдан. — Ну-ну…

И, больше не слушая оправданий Юлии, подхватил свои вещи да зашагал вдоль обочины к сгрудившемуся невдалеке торговому каравану.

Спутницам оставалось только топать следом, кое-как поспевая за его размашистым шагом.

— Вот и наш «экипаж», дамы! — наконец, указал на груженную мешками с шерстью телегу.

— ЭТО?! — с искренним ужасом взвизгнула леди, так что бородатый купец спереди даже присел, а гнедая лошадка его прижала уши.

— Ну, ты же так радовалась, когда сломалась карета! — ехидно заметил Эдан. — Я подумал, что другой «экипаж» больше будет госпоже по нраву… Нет? Так тут неподалеку еще мужичок есть из соседней деревни, ягнят на продажу везет. Может, к нему?..

Разъяренно шипя, Юлия полезла на телегу.

— Давай помогу! — не переставая скалиться, милостиво предложил ее мучитель.

И уже сидя сверху, рядом с невозмутимой Алим, да отчаянно цепляясь за колышущиеся тюки, девушка окончательно поняла, что отныне всякие к негодяю светловолосому романтические чувства в ней умерли.

***

Торговцы медленно катили по дороге, Крам почти скрылся за горизонтом, лениво припекало осеннее солнышко — и Эдан, наконец, позволил себе расслабиться. Он даже не заметил, как легкая полудрема перешла в глубокий сон — и в этом сне заискрились знакомые зеленые глаза, мягким касанием обожгла теплая кожа рук, засияло радостное — живое! — лицо…

— Лая, — позвал он.

Улыбка ее была какой-то новой, невиданной им прежде.

— Смотри, чему я научилась! — лукаво отозвалась она, и голос ее не звенел, как при жизни, но лился тихим, привычным уже шелестом. — Я подумала: коль уж говорить у нас с тобой получилось, то почему бы и это не попробовать… Во сне теперь сможем видеться!

— Я плох в управлении снами, Снежинка, — смущенно заметил Эдан, и, словно в подтверждение его слов, знакомая Таркхемская полянка исчезла, а они очутились в гильдийном Зале Совета перед орущими что-то важными людьми.

— Я, зато, хороша! — с присущей ей беззаботностью отмахнулась Лая. — По крайней мере, с твоими: своих-то больше не вижу… Может, в этом и суть?.. Это как с теорией внушения и самовнушения… Вот же! словечки твои так и рвутся!.. И что только ты со мной дела-а-ешь?.. — она лениво раскинулась прямо на коленях у злющего мастера Сребноглава, все еще громко распинающегося о благе Гильдии, потянулась, заехав советнику в нос, потрясла рукой, недоуменно оглянулась, будто сейчас только почтенного господина за своей спиной заметила…

Эдан подавился смехом, отчаянно пытаясь сохранить серьезное лицо.

— Смейся, смейся, — не обманувшись его видом, буркнула охотница. — Вот когда… — но, так и не высказав угрозы, вдруг вскинулась и завопила. — ОПАСНОСТЬ, Эдан!

Сон рассыпался сотней глиняных черепков, болезненно громыхнувших в тяжелой голове.

Мужчина подскочил в поисках врага — но тут же вновь припал к мешкам на телеге, глубоко вжался в плотную шерсть, неподвижно застыл, накрывшись плащом да проверяя торопливо крепость мысленной защиты. Знакомое присутствие захлестнуло его.

Телеги спешно сбивались к обочине, стремясь убраться с дороги, — а навстречу им, припадая к спинам лошадей, летела пятерка черных всадников…

Вдруг задний резко осадил коня, развернулся к испуганно сгрудившимся торговцам, знакомо прищурился в прорези маски, повел носом, словно вынюхивая…

Ну конечно, кого еще могло сюда принести! — ругнулся про себя Эдан. Всю ночь, наверное, мчалась — стоило только Ночеборову голубю весть доставить!.. И от ЭТОЙ ведь никакая защита не поможет: ее чутье против других почти бесполезно, зато на него раз и навсегда заточено!

«Что ж тебе, Слава, опять в столице не сидится!» — с досадой выдохнул он, отчаянно пытаясь придумать способ укрыться от черной всадницы.

«Давай, так попробуем!» — обозвалась Лая, и растеклась по его сознанию, проникла в каждую клеточку, будто накрыв собой.

Женщина в маске встряхнула головой, сбившись со следа. Другие всадники, не радуясь задержке, беспокойно ерзали в седлах, недоуменно всматривались в лица торговцев и охранников, вполголоса что-то шипели Славе.

— А чего это ты там прячешься, юродивый? — вдруг дернули дьяволы за язык Юлию. — Эй, я тебе говорю! — зашумела недовольно, не замечая, как обратилось к ней сразу несколько лишних глаз.

Эдану безумно захотелось любопытную барышню прибить.

Или хотя бы выпороть.

Ну, отругать, как минимум.

Он уже и рот открыл, чтоб велеть ей заткнуться — рискуя, впрочем, вызвать на свою голову еще большие вопли, — когда вдруг молчаливая Алим ловко опрокинула свою хозяйку на шерстяной тюк, придавила сверху, зажала ей рот рукой.

Черные, не заметив ничего особенного, наконец, сдвинулись с места, направили лошадей в сторону Крама. За ними, беспрестанно оглядываясь, поспешила хмурая Слава.

— Ты что это себе позволяешь?! — вскоре разнесся над повозками крик вырвавшейся из хватки Юлии.

— Прошу прощения, госпожа, — невозмутимо, ничуть не виновато прокаркала женщина. — Но это ведь темные мастера были! Глупо лезть им на глаза!

— Эт-точно! — поддержал ее спереди возница. — Не попадайся черным дьяволам, барышня! Целее будешь!

— Да ну вас! — обиженно запыхтела девушка, с опаской посмотрев вслед давно скрывшимся из виду всадникам. — Могли бы просто сказать… И ты еще!.. — сердито пнула по ноге вылезшего из-под своего плаща Эдана.

Тот, впрочем, удара даже не заметил: совсем другие вещи заботили его сейчас.

«Думаешь, правильно я поступил, взяв с собой Юлию? — хмуро спрашивал он Лаю. — Сложно было пройти мимо такого удивительного совпадения! Но раньше-то она уйти могла в любое время, теперь же… ее видели со мной рядом. В Краме Слава поймет, что не ошиблась насчет каравана, да и Ночебор подтвердит. Из корабельной команды, стоит тем к Амарешу сунуться, тоже все, что можно, вытянут…».

И, значит, опять начнется игра.

Большая игра, в которой через жизнь глупой девчонки, будь она хоть трижды высокородной леди, переступят, ни на миг не запнувшись…

Глава третья,

в которой собирается совсем уж странная компания

Его Божественность Император Астриоцеулинус VIII почил на двадцать третий день первого осеннего месяца, и на год не пережив покойного Гильдмастера. Наследника его, высокого лорда Шаруса, поименованного отныне Астриоцеулинусом IХ, верные советники уже пару часов спустя вытащили из какого-то модного столичного наркопритона, обмыли, приодели в парчу и бархат — да выставили на всеобщее обозрение пред собранием городского люда, заполонившего Дворцовую площадь.

Новоиспеченный «Его Божественность» пошатывался на балконе Дворца, позорно всхлипывал от истерического хохота, пока кто-то из советников не догадался больно пнуть его по лодыжке. Тогда уж надежда Империи взвыл и залился слезами вполне искренне, безмерно растрогав своей скорбью пялящуюся снизу толпу…

Эдана вести об этих событиях настигли в маленькой деревеньке к западу от столицы, где он вместе с Юлией уже четвертый день ждал посланца из своего имения. Без взбалмошной леди на его попечении светловолосый уже давно спешил бы домой, наплевав на возможные опасности, — однако чужой жизнью рисковать не хотелось. Да и барышня полезнее была невредимой…

Не то чтобы Эдан всерьез собирался использовать дочь Амареша в какой-либо хитроумной интриге — он все еще пытался убедить себя, что полностью отошел от политики, — но… Не в правилах темного мастера, пусть даже бывшего, упускать такую возможность.

«Ты просто боишься признать, насколько хочешь вернуться в игру», — ехидничала Лая.

«Ерунда! — злился он на ее правоту. — Освободиться от Гильдии было самым большим моим желанием лет с семнадцати!»

«Но сейчас-то тебе не семнадцать! Да и отсиживаться в стороне не в твоем характере…»

— Только не говори, что лучше знаешь! — ворчал Эдан вслух, пугая детишек и настораживая местных мужиков. — Я и так в последнее время слышу это чаще, чем нужно!

«Конечно! — смеялась она. — Не понимаю, почему ты все еще споришь? Я ведь, как-никак, намертво застряла в твоей голове!»

— Это не смешно. Напомни мне убить негодяя-жреца за такой подарок!..

Но, в конце концов, его тоже разбирало веселье.

И Эдан уже не мог себе представить, как бы жил без призрачной болтовни нахалки-супруги.

Скорей всего, свихнулся бы еще зимой. От новых, бесконтрольных способностей, от горя и глубокого потрясения, от невозможности понять, кто он есть и что ему дальше делать.

Те дни помнились сейчас лишь урывками. Короткими моментами ясности меж бесконечным холодом и слепой яростью. Маленькими проблесками равновесия, каждый из которых упругой ниточкой тянулся к его Снежинке.

К ее испуганному, тихому плачу — когда Лая впервые осознала себя, и Эдан всю ночь провел, рассказывая глупые истории, чтоб хоть немного ее успокоить.

К ее отчаянному крику об опасности, когда он, изнуренный и безразличный, чуть было не попался в пасть зимнего барса.

К ее первым попыткам заговорить, почти стоившим ему остатков рассудка.

К ее постоянному, успокаивающему присутствию…

Наверное, когда-нибудь, они научатся скрываться друг от друга — ведь нелегко быть все время вот так нараспашку, хочется хоть какой-то кусочек души сохранить в тайне, только для себя. Но пока что он с радостью принимал ее любопытство, мирился с навязчивой заботой, а неуместные, подчас, шуточки даже находил по-своему милыми.

Впрочем, сильно подозревал Эдан себя в пристрастности, ибо те же вещи в других женщинах — в Славе, например, или (что далеко ходить?) в леди Юлии — его неимоверно раздражали.

«А, кстати, куда все подевались?» — отвлекся светловолосый от раздумий, ступив в непривычно тихую горницу приютившей их избы.

Ну хозяева, ясное дело, люди работящие, дома без дела сидеть не будут.

Алим, наверное, все же согласилась на уговоры местной повитухи, да помчалась принимать роды у мельниковой жены. Значит, до вечера не вернется.

А вот где Юлию носит? Он же просил ее в одиночку не высовываться!..

«И что думаешь, Снежинка? Где нам пропажу искать?»

«Пропажа», однако, очень скоро сама нашлась — влетела в сени: запыхавшаяся, растрепанная, глаза красные, слезы по щекам в три ручья льются…

— ТАМ… ТАМ!.. — крикнула, задыхаясь от бега и давясь рыданиями.

Эдан выскочил во двор, ожидая лихого разбойничьего нашествия, — если не лорда Амареша со всей золотой сотней в придачу… Но на улице было по-полуденному тихо.

— Так что стряслось? — недовольно обернулся к выбежавшей следом Юлии.

— Они… привязались… пьяные… а он… а его… а-а-а! — еще больше завелась девушка.

Немалых усилий стоило мужчине добиться от нее толкового рассказа. История же выглядела так.

Когда Эдан ушел на околицу, где должен был объявиться человек с нужными вестями, а новая «горничная», забрав свой короб, отправилась за местной повитухой, Юлия, как и стоило ожидать, заскучала. Поначалу она еще держалась. Помучила хозяйского лентяя-кота, пока тот не удрал за печку, съела здоровенный кусок сладкого пирога, запивая знахаркиным «чаем для стройности», да взялась было за вышивку — но пальцы, привыкшие к шелку, очень быстро устали от грубых ниток и толстого полотна. Пришлось это занятие бросить.

Столь любимых барышней книжек с любовными сказаниями у хозяев не водилось отроду — так что, не зная, куда себя деть, Юлия выглянула во двор; потом выбрела потихоньку на деревенскую улочку, с искренним, детским любопытством приглядываясь к быту селян; походила вдоль плетенных и деревянных заборчиков, и, наконец, остановилась напротив местной корчмы.

Нет, заходить туда девушка не собиралась! Но, вот беда: в это время как раз гуляла здесь тройка парней из соседнего (через речку) поселения. Из родного-то кабака их еще накануне за буйство выкинули, потому и решили ребята к соседям податься.

Одинокая, незнакомая барышня пьяным головам — что мед для мухи.

Юлию из окошка корчмы приметили сразу. А приметив — высыпали на улицу, чтоб немедля свести знакомство, и поскорей «осчастливить» новую знакомую на ближайшем сеновале.

Вначале леди растерялась. Из местных, как назло, вокруг только детвора в пыли играет, да три ветхих старушки у колодца топчутся. Ну, еще щупленький корчмарь, на миг высунувший за дверь нос, но тут же спрятавшийся. А эти, пьяные, уже и за руки хватают да к изгороди теснят…

От удивления и страха Юлия даже как следует заорать не смогла.

На ее счастье, как раз шел через деревеньку парнишка-студиозус — из тех, кто полжизни бродит от города к городу, от одного ученого мужа к другому, впитывая всякое мудреное слово. Худой, давно нечесаный, заросший хлипкой черной бороденкой, светящий с изнуренного лица огромными, как у теленка, глазами, — он вряд ли являл собой хоть сколь-нибудь воинственное зрелище. Но на случившуюся с девушкой беду откликнулся с неожиданной горячностью — тут же встал на защиту, закрыл Юлию собой, и, пока визжащая детвора да охающие бабки сзывали на помощь люд, успел пару раз получить тяжелым мужицким кулаком да сильно изваляться в пыли.

Тем бы все дело и закончилось — но пьяные, а оттого еще более злые деревенские, оттеснив незваного защитника, вознамерились взять свое с барышни прямо на улице. Та взвыла, сжимая разорванный подол платья, а студент вдруг не на шутку разъярился. И, не имея за собой ни единого в силе преимущества, подхватил с обочины увесистый булыжник да опустил его одному из тройки на голову.

Тот рухнул, как и следовало ожидать, а приятели его, мгновенно позабыв о девушке, мстительно накинулись на обидчика. Сбежались, наконец, мужики — свои и зареченские. Драку остановили.

Но вот тут-то и выяснилось, что молодец, «невинно убиенный» (а на самом деле, просто пребывающий в отключке), — это любимый сын зареченского старосты. И что страшного «убивцу» за такое «душегубство» полагается вздернуть на ближайшем дереве. К счастью для «преступника», не истекла еще Неделя Почитания, объявленная после смерти Императора, а потому нельзя было устраивать ни венчаний, ни казней.

Почесав макушки, мужики скрутили бедного студиозуса и бросили его в подвал ближайшей избы. Прибежал взглянуть на пострадавшего отпрыска причитающий зареченский староста, а за ним примчался и напуганный вестями о «разбое» и «бунте» управляющий здешнего лорда…

О Юлии в суете все позабыли, и девушка, заливаясь слезами, помчалась к своему спутнику — «искать справедливости»…

— А я-то что могу сделать? — споткнулся, это услышав, Эдан.

— Ну как же! — запричитала леди. — Несчастного юношу из беды вытащить!

— И как ты это себе представляешь? — застыв посреди улицы, холодно взглянул на нее мужчина. — Да с чего мне вообще кого-то вытаскивать? — повернул он назад к их подворью.

— Так он же… не виноват, — робко пискнула, не веря в такую черствость, Юлия. — Это ведь они…

— Не они, милая, а ты! — едко отрезал светловолосый. — Это ты виновата! Тебя просили не выходить одной? Предупреждали? Вот теперь из-за твоей глупости дурака-мальчишку повесят. Гордись!

— Но… как же… — слезы вновь хлынули из ее глаз. — Ну, Эдан! Пожалуйста!

Он зло пробуравил ее взглядом, схватил за локоть и втолкнул в сени.

— У тебя две минуты, чтобы плащ накинуть!

— А?

— Платье разорванное прикрой — и пошли! Живо!

***

Управляющий лорда вместе со старостами, зареченским и местным, устроились в доме последнего за столом с хмельным питьем да снедью — дабы, как водится, «залить» и «заесть» потрясение, а заодно и рассудить, что все-таки с «душегубом», чуть не лишившим жизни любимое чадо, делать.

Упомянутый «душегуб», вытащенный для допроса, сидел, избитый и связанный, пред светлыми очами начальственной троицы. Земляной пол отдавал подвальным холодом. Несчастный студент ерзал, болезненно постанывал, испуганно поглядывал на своих мучителей единственным не заплывшим глазом, — и вид имел до крайности жалкий.

Эдан ворвался в избу на середине горячего спора насчет способов казни. Управляющий склонялся к «повесить, ибо так с бродягами по закону положено», старосты же в один голос кричали: «в реку бросить — и не придется на погребение тратиться». Бледнеющему все больше обвиняемому не удавалось вставить ни слова.

— Да что же вы, мерзавцы, творите! — прервал их беседу отчаянный крик влетевшей вслед за спутником леди Юлии. — За то, что над леди надругаться не дал — и повесить? За то, что даму защитил — в реку?

Спорщики замолкли на полуслове, удивленно раскрыв рты. Эдан поморщился. В глазах «душегуба» появился слабый проблеск надежды.

— Так не надругались же! — наконец, нашелся зареченский. — Ты, барышня, цела-невредима, а сын мой… поми-ра-е-ет!

— А все из-за разбойника проклятого! — поддакнул здешний староста воплю собрата.

Управляющий только развел руками — будто извиняясь за мужицкую упертость.

— Да вы!.. — задохнулась от ярости девушка. — Ладно, — поспешно взяла себя в руки. — Сколько хотите за несчастного юношу? Десять золотых? Двадцать?

Эдан от такого вольного обращения с его деньгами даже опешил.

Лицо управляющего загорелось предвкушением: сумму-то барышня сулила немалую! Сельчане, однако, в своем праведном гневе остались непреклонны. Нет, конечно, приди к ним Юлия с тем же предложением через день-два, когда выветрились бы уже хмель да ярость, а «убиенный» встал на ноги и отправился на очередной молодецкий подвиг — жизнь невезучего студиозуса продали бы, не задумываясь. Но сейчас попытка подкупа деревенских лишь подзадорила, а добиться возмездия стало для них теперь делом чести.

Мастер это сразу почувствовал. И понял: пора брать дело в свои руки.

— Юлия, выйди! — приказал он.

— Но…

— ВЫЙДИ!

Неохотно, она повиновалась.

Извлеченный из кармашка у Эдана на поясе, звякнув, лег на стол золотой кругляш. Взгляды тут же обратились к нему. Недоумевающие — старост, подозрительный — студента, все более испуганный — управляющего… Они смотрели, еще не понимая, на странную золотую монетку. Монетку без герба, но с двумя столбиками знаков.

На лицензию первой степени.

— Развяжите парня, — тихо распорядился Эдан.

— Это почему?.. — открыли было рты деревенские.

— Лисарь, Грохот! Делайте, что господин велел! — рявкнул на них управляющий. И добавил угодливо. — Сейчас, сейчас, мы мигом! Что же вы с госпожой сразу не сказали?

Студиозус смотрел теперь на своего спасителя с нескрываемым исследовательским интересом: как ребенок на паука, которому хочется повыдергивать лапки, да боязно — вдруг ядовитый…

Эдан даже поежился.

— Пошли, — буркнул он, помогая жертве деревенского правосудия встать и размять ноги. — Зовут-то как?

— Риэ.

— Риэ? Риэ… Знакомо звучит… Профессор Зарта, историк, и Риэ, его помощник: «К типологии некоторых доимперских символов, найденных на алтарях и надгробиях», — процитировал мастер библиотечную карточку. — Правильно?

— Правильно, — с некоторым удивлением согласился студиозус.

— Толковый трактат. Жаль, Храм его запретил.

Было видно, что на языке у парня так и вертится к Эдану куча вопросов, но задать ни одного он не успел — за порогом старостовой избы их встречала целая делегация. Первой, забыв о манерах, на шею своему герою-спасителю бросилась леди Юлия. За ней подтянулись, сочувственно ахающие старушки: свидетельницы недавнего происшествия и ярые ненавистницы «лодырей да охальников» — зареченских гуляк. А на улице уж и прочие караулили — совсем не столь дружелюбные. До дома провожали почти всей деревней.

Прослышав о переполохе, Алим уже мерила тревожным шагом хозяйское подворье.

— Что? — завидев Эдана, бросилась к нему.

— Вот, болезного к тебе привел, — указал тот на ковыляющего следом Риэ. — Юлия, оставь его в покое! Дай парню в себя прийти, умыться, переодеться!..

Девушку оттеснили к дому, студента же втащили в тесную летнюю кухоньку, поставили перед чаном с водой для умывания, вручили чистые штаны да рубаху с хозяйского плеча. Затем напоили теплым травяным чаем — а знахарка вытащила одну из своих целебных мазей…

— Некогда с притираниями и перевязками возиться! — остановил ее светловолосый. — Могу поспорить, хозяева еще до вечера на дверь нам укажут. А если не укажут — так деревенские ночью заявятся: восстанавливать «справедливость»… Исцели его, пообедаем наскоро — и уходим отсюда.

— Но… — странно растерялась Алим. — Мне, чтоб исцелять, руки открыть придется, — с намеком посмотрела она на Эдана, потом на дверь.

— Так давай! — и бровью не повел тот. — Меня шрамами не испугаешь, а Риэ… потерпит.

Лекарка нерешительно замялась.

— Как прикажешь, — сдалась наконец.

С усилием она стянула перчатки, оголяя изуродованные рубцами, распухшие в суставах пальцы. Студиозус охнул, едва сдержавшись, чтоб не отшатнуться.

«Как-то не похоже на шрамы от ожогов», — тихонько отметила Лая.

«Не похоже», — задумчиво согласился Эдан.

Руки целительницы неуверенно коснулись разбитого лица, погладили вспухшее веко… Тяжелая дрожь разлилась в воздухе.

Ноздри мастера расширились, впитывая знакомое ощущение чужого дара — очень сильного дара. И тщательно до сих пор скрываемого…

Риэ громко закричал.

***

— Никогда не думал, что исцеление настолько болезненно! — смущенно говорил он Юлии три часа спустя, когда их, теперь уже, четверка топала по кочкам деревенской дороги в сторону большого тракта.

Избавленный от синяков, отмытый, в чистой одежде и даже выбритый, Риэ теперь выглядел не то, чтоб красавцем, но юношей, вполне способным зажечь девичье сердце. Темно-русые кудри, большие карие глаза, стеснительная улыбка с ямочками, делающая его лицо милым и по-женски мягким, — чем не подходящий набор для первой влюбленности? И, что самое главное, в отличие от негодяя светловолосого, на благородную леди поглядывал студиозус с глубоким, искренним восхищением — как и полагается смелому герою смотреть на свою даму…

— Это тебе еще повезло, что переломов не было! — со зловещей улыбочкой встрял Эдан, мгновенно убивая в Юлии всякую мечтательность. — Некоторых целителей, знаешь ли, от лишней боли избавлять нарочно не обучают…

Хромающая позади Алим усиленно делала вид, что разговор ее не касается.

— Куда мы вообще идем? — не выдержав, перебила леди. — Пешком, да еще и на ночь глядя?

— Ну, если я правильно рассчитал, у нас все шансы выйти навстречу моим людям…

— А если нет?

Светловолосый молча пожал плечами да ускорил, и без того резвый, шаг.

— Интересный у тебя спутник, госпожа! — странным взглядом проводил молодого мужчину Риэ. — Кто он такой?

— Эдан? Наемник… кажется, — впервые засомневалась Юлия. — Говорил, что в военной школе учился…

— И давно его знаешь?

— Да вторую неделю всего. Я на корабль до столицы села — думала, к честным морякам попала, а они просто негодяями оказались! Эдан мне тогда помог, а потом я с ним пошла…

— Вот так просто и пошла? — удивился юноша. — С незнакомцем, случайным встречным?

Что ж, со стороны это действительно выглядело странным. И Юлия тут же почувствовала себя глупо — чего она терпеть не могла.

— Никто же не тащил меня против воли! — немедленно рассердилась леди. — У меня был выбор, и я сама согласилась!

— Знаешь, — чудно взглянув на девушку, осторожно заговорил Риэ, — я однажды давал уроки сыновьям купца, двум ужасно избалованным мальчишкам. И вот никак не мог с ними справиться! Малолетние негодяи учиться не хотели, чуть что — бежали жаловаться отцу, а тот и слышать не желал моих оправданий… И знаешь, что я сделал? Подольстился. Убедил мелких оболтусов в их талантливости и важности. Устроил так, что до сих пор они считают, будто учились исключительно по собственному выбору и пожеланию, а ведь в результате совершилось как раз то, что нужно было мне!..

— Хочешь сказать, я дура? — обиженно съежилась девушка.

— Он хочет сказать, — обернулся к ним Эдан, — что ты наивный ребенок, всю жизнь проживший под отцовским крылышком. И что я вынудил тебя принять выгодное мне решение, а ты этого даже не заметила.

— И это… правда? — поразилась Юлия.

— Конечно, правда, — небрежно пожал светловолосый плечами. — Но, — тут же пресек готовое выплеснуться возмущение, — теперь уже поздно отказываться!

— Это почему?!

— Потому, милая, — вздохнул он сочувственно, — что у меня опасное ремесло. И, к сожалению, тебя уже заметили в моей компании… Оставайтесь здесь, я гляну, что там за поворотом.

Эдан скрылся в придорожных зарослях.

— Вот мерзавец, а? — возмущенно зашипела ему вслед Юлия.

— Ты бы поосторожней с ним, госпожа, — тихо предостерег Риэ. — Я много повидал солдат да наемников, и, говорю тебе, этот не из них. Слишком самоуверенный, без капли угодливости или почтения. Чересчур для военной школы образованный. Да и за обедом, вспомни, как себя вел…

— А что за обедом не так было? — искренне удивилась девушка, припоминая безупречные манеры светловолосого. — Обычно он себя вел…

— Это для тебя, благородной леди с хорошим воспитанием, обычно! А для безродного авантюриста более чем странно…

— Без него, такого странного, ты бы еще в подвале сидел! — с упреком обозвалась Алим. — А наша леди моряков бы ублажала…

Риэ виновато замолк на полуслове. Но Юлия ничуть не смутилась, и сопеть продолжала все так же сердито.

— Эй, — выглянув из-за поворота, позвал их Эдан. — Идите сюда! Повезло нам!

За изгибом дороги ждала карета с сине-серебряным гербом.

Глава четвертая,

в которой Эдану предстоит выяснить кое-что о своем прошлом

После заката сильно похолодало. Стылый ветер срывался дождевыми каплями, зло трепал древесные кроны, вынося на дорогу ворохи сухих листьев. Осень подбиралась к середине — и потихоньку брала свое.

Эдан, пристроившись на передке кареты, прятался от холодной мороси в неизменный плащ, лишь иногда лениво высовываясь из-под капюшона, чтоб расспросить возницу о делах в имении или, щурясь от неровного света качающегося масляного фонаря, вглядеться в темный поворот дороги.

Ехать было решено всю ночь.

Злополучное поселение спешил светловолосый оставить позади. Не потому, что всерьез боялся мести деревенских: просто такой след, как золотая лицензия, трудно не заметить. Она и имеется-то лишь у высоких лордов, императорской семьи да людей Гильдии в звании не ниже мастерского. Если до сих пор и не узнали в Совете о его появлении — то уж теперь узнают точно! Вопрос только в том, будет ли это до дня Посвящения или после? Незваных гостей, в любом случае, встречать Эдан хотел не на грязных проселках, но в своей берлоге, защищенной имперским законом — а заодно и крепкими стенами да каким-никаким гарнизоном…

Утром морось превратилась в настоящий дождь — и мастеру невольно пришлось переместиться в карету, к своим невыспавшимся, потрепанным ночью на неудобных сиденьях, попутчикам. Те зевали, ежились от холода и тоскливо вглядывались в унылую бугристую степь за окном, надеясь заметить хоть какой-нибудь захудалый хуторок. Мечталось им поскорее укрыться от непогоды, поесть и как следует отдохнуть, но к Эдану лезть с вопросами никто не решался — слишком уж мрачным было его лицо.

А тот хранил задумчивое молчание: краем уха прислушивался к болтовне, которой Риэ развлекал остальных, но больше размышлял о своем. Время от времени в крохотные окошки кареты, защищенные лишь тонкой сеткой, ветром заносило холодные дождевые капли. Мастер морщился, чувствуя влагу на волосах и коже, Лая тихонько дразнила его «неженкой» — и тогда ему почти хотелось улыбнуться.

— Эти холмы тоже по-своему знамениты! — начал меж тем рассказывать студент сонной Юлии. — Семьсот сорок лет назад было здесь большое сражение, приведшее к воцарению нынешнего Правящего Дома. А более сотни лет назад — битва девяти воинственных племен и трех объединившихся с ними лордов против Императорской Армии, завершившаяся блестящей победой последней…

— Если можно назвать «блестящей» победу, в которой полегло почти пятнадцать сотен имперских солдат, сотня темных мастеров и около восьми тысяч насильно согнанного из крестьян ополчения, — угрюмо вставил светловолосый, не отрывая глаз от раскисающего пейзажа за окном. — Несчастный тогдашний Император уж и корабль снаряжал, намереваясь сбежать на Южный… Впрочем, нашей леди с лихвой хватит и официальной версии!

— Еще бы! Я скорее послушаю человека по-настоящему ученого, чем безродного бродягу! — презрительно фыркнула Юлия.

Риэ, однако, соглашаться с ней не спешил.

— Знаешь, а я уже слышал подобное, — задумчиво проговорил он. — В университете Эн-Амареша есть одно закрытое ученое общество…

— Эн-Амареш… Гадкое местечко! — невежливо перебил Эдан. — Обществу твоему из закрытого давно пора стать тайным! Донесут ведь рано или поздно… А папочка нашей Юлии подобного своеволия очень не одобряет!

Возмущенными взглядами благородной леди сейчас можно было мятежные деревни палить — но светловолосому до того и дела не было.

— Вот ты, Риэ, — все так же язвительно продолжал он, — в своей книге доказал, что священный символ упокоения, начертанный на храмовых склепах, восходит к обозначениям Первого Бога. Тем самым, кстати, перевернув половину религиозных догматов с ног на голову… Так жрецы за это всего лишь твой трактат сожгли! А спроси нашу леди, что случилось с ее кузеном, обвинившим как-то Амареша даже не в предательстве и попытке переворота (чем высокочтимый лорд занимается со дня своего утверждения в качестве главы Дома!), а только в смутьянстве и недостаточной верности интересам Империи?..

Юлия, мгновенно побледнев, занервничала.

— Не думал, что в военных школах так глубоко вникают в историю и политику! — пришел ей на помощь студиозус. — Где же ты, Эдан, набрался этого?

— Чего, Риэ? — притворно удивился тот. — Я лишь смотрю по сторонам и немного слушаю… А будешь глупыми вопросами донимать — могу ведь и высадить! Пусть твои недавние приятели из Заречьих Сопок (так, кажется, та деревня называлась?) догонят…

— Ты не посмеешь! — гневно вскрикнула девушка.

— Что именно? Избавиться от лишнего нахлебника?

Теперь уже Риэ дернулся, зло сверкнул карими глазами — и полез под сиденье за своим потертым мешком.

— Прикажи остановить! — бросил сердито. — Мне не нужна ничья опека! И уж тем более — милостыня!..

— Тебе-то нет, — едко перебил Эдан, — а леди твоей? Ты же из-за нее за нами увязался? Чтоб уберечь несчастную девочку от меня, негодяя?..

Юноша запнулся и отчаянно покраснел.

— Из-за любви люди на смерть идут, — не думал жалеть его светловолосый, — что говорить о каком-то унижении? Так как, Риэ, остановить карету, или еще немного мой дурной нрав потерпишь?..

Студиозус сердито выпрямился, замер, стараясь не глядеть на него, и, тем более, на смущенную Юлию…

«Что это с тобой?» — удивленно обозвалась Лая.

«Не знаю… — отмахнулся Эдан. — Просто… настроение…»

«Посвящение ведь завтра, правда?» — прошелестел осторожный вопрос.

Он раздраженно стиснул зубы.

«Неважно! Я ведь говорил уже… Не хочу сейчас думать об этом!»

— О боги, он опять это делает! — по-прежнему на него злясь, скривилась леди.

— Что? — буркнул Риэ, на миг отвлекшись от своей обиды.

— Говорит сам с собой! Ненормальный!

Эдан лишь презрительно выгнул губы — и вновь отвернулся к окну.

К счастью для всех, за поворотом показалось долгожданное селение.

***

Деревня — скорее, маленький грязный городок, выросший при рудном карьере стараниями предприимчивого лорда Матезы, здешнего хозяина, — даже в сухую погоду отличалась непритязательностью, сейчас же выглядела особенно неуютно. Эдан никогда не любил бывать здесь, хотя обширные владения лорда и граничили с его собственными. Ни сам Матеза, ни его супруга и дочери, давно ищущие внимания холостого соседа, симпатии в молодом мужчине не вызывали — потому и задерживаться в Железных Камнях он собирался не дольше, чем нужно для сытного завтрака да смены лошадей. Лишь бы дорогу совсем не развезло, — а там, глядишь, и не успеют местные соглядатаи доложить хозяину о карете с сине-серебряным гербом…

Постоялый двор стоял пустым да унылым, так что появлению молчаливой, угрюмо друг на друга косящейся, четверки там даже обрадовались.

Эдан, впрочем, захватив кружку горячего вина и оставив спутников на попечение хозяина с кухаркой, сразу вернулся на мокрое крыльцо. Есть ему не хотелось — как и терпеть на себе сердитые, пополам с любопытством, взгляды Юлии да прикипевшего к ней, похоже, намертво Риэ…

«Это ведь ты на них сорвался», — укоризненно обозвалась Лая.

«Я, — устало согласился мастер, но продолжать разговор не захотел. — Вознице отдых нужен. Я сам дальше поведу, а он пока пусть в карете отоспится».

«То-то наша леди обрадуется соседству деревенского дядьки и его могучему храпу!..» — не сдержала Насмешница ехидства.

«Ничего, потерпит! Я Криваря знаю куда дольше, чем ее капризное высокородие! В следующий раз подумает, прежде чем…»

О чем там должна подумать леди Юлия, Эдан сообщить не успел: ощущение постороннего, изучающего взгляда захлестнуло его.

Мастер застыл, украдкой осматривая грязный двор и пустынную улицу, пристально вглядываясь в темные от влаги бревенчатые строения.

Под пустующим торговым навесом ютилась оборванная нищенка. Светлые, пополам с сединой, волосы ее колтуном выбивались из-под дырявого платка; выражение лица, отекшего и красного от излишней любви к крепкому пойлу, было сложно определить — но запухшие серые глазки смотрели на Эдана внимательно, с неожиданным, почти диким умилением.

Поняв, что ее заметили, женщина щербато разулыбалась и торопливо поковыляла к крыльцу, загребая башмаками воду из луж.

Светловолосый нахмурился, с трудом удержавшись от затравленного взгляда на дверь позади себя — очень уж захотелось ему сбежать.

— Это ведь ты? — через весь двор сипло закричала нищенка, привлекая внимание вынесшей помои служанки да смолящих под навесом каретного сарая конюхов. — Это ты! Я сразу узнала! — рука ее слегка коснулась пальцев мужчины, и, прежде чем брезгливо отшатнуться, Эдан почувствовал слабое касание чужого дара.

Теперь уж мастер совсем растерялся: никогда он сей особы прежде не встречал, но обращалась она к нему, как к давно знакомому.

— Это ты, правда ты! — не унималась женщина, твердя одно и то же с каким-то пугающим, благоговейным восторгом. — Разве не чувствуешь? Не видишь родную кровь?!

Растерянное изумление на лице Эдана постепенно сменялось настоящим, искренним ужасом.

— Я чую, чую в тебе кровь моей племянницы… — все так же завывала нищенка, не замечая ни его реакции, ни развесивших уши зрителей. — Ее, и того негодяя, нашего управителя… Хотя на вид и не скажешь! Не похож ты… Совсем не похож… Настоящий господин! Не то, что Марушка моя, дуреха деревенская!..

— Внутрь! — наконец, придя в себя, сердито рявкнул мужчина. Подарил недобрый взгляд оторопелой служанке и скалящимся конюхам, торопливо подтолкнул оборванку к двери. — Тихо! — шикнул на нее, прежде чем провести к угловому, подальше от своих спутников, столу.

Та подчинилась с какой-то детской покорностью.

Завидев вошедших, подбежал хозяин заведения. Покосился удивленно — на Эдана, и сердито — на нищенку.

— Горячего бульона, пирогов да чаю из лечебных трав для… дамы! — и рта ему не дал раскрыть светловолосый. — А мне — еще вина! Живо!

— «Дама»! — растроганно заморгала женщина. — Прямо как благородная!

Мастер поморщился.

Трактирщик вернулся быстро — сам принес все, что требовалось, да еще и успел, улучив момент, предостерегающе шепнуть на ухо:

— Не слушай, что она плетет, господин! Тетка Мара — наша местная сумасшедшая. По молодости-то баба ничего была, повитуха умелая. Даже в Храм хотела идти, учиться на целительницу. Но вот как племянница сгинула — запила, а там и свихнулась совсем…

— Я учту, — рассеяно кивнул Эдан, наблюдая, как жадно прихлебывает горячий бульон вновьобретенная родственница.

В этот миг ему было вовсе не до дядькиных откровений.

«Что думаешь? — потерянно вопрошал он притихшую от изумления Лаю. — Сочиняет? Или правду говорит?»

«Правду, — ошеломленно отвечала Насмешница. — Я тоже общую кровь чувствую. Только… другую какую-то…»

«Это как?»

«Будто она — сырая глина, а ты — кувшин… неплохо слепленный»

«Вот уж спасибо за сравнение!» — заворчал он.

«Как могу, так и описываю! — почти обиделась Лая. — Сам-то никогда не думал, что слишком уж… ладно скроен? Твоих талантов и на десятерых много было бы!..»

«Только не нужно мне опять сказки о Первом Боге рассказывать! Хотя… в свете нынешней встречи, я уж и не в такое поверить готов!»

«Не в сказках дело! Помнишь, Иша говорила, будто изломан ты еще до рождения?.. Может, о том и речь была? На одной из пластин, что отыскали мы в руинах храма на Южном, упоминался вроде обряд Перерождения — другой, не тот, что знают ахары…»

«В том тексте хорошо, если мы одно слово из десяти когда-нибудь разберем…» — скептически заметил Эдан.

«А Риэ тебе на что? — хитрой усмешкой зазвучал Лаин голос. — Не говори, будто об этом не думал…»

«Сейчас я вряд ли вообще о чем-то думать могу…» — вздохнул мужчина устало.

И обратился, наконец, к переставшей жевать оборванке:

— Теперь рассказывай.

История его появления на свет в жалостливом изложении тетки Мары выглядела до смешного обычной: молодая деревенская дурочка и новый управляющий господина лорда, пара ночей на сеновале — да горькая слава на все селение… Спасаясь от пересудов, обманутая и на сносях, девица увязалась за идущим к Северным горам за пушниной торговым караваном. Жила лишь надеждой на новом месте устроиться. Тетка же все ждала от нее весточки — пока вернувшиеся через год караванщики не поведали, что затерялась несчастная безвозвратно где-то в варварских землях…

К концу рассказа Эдан не знал уже, хохотать ему или громко ругаться. Не потому, что нежданные откровения местной юродивой его потрясли, — наоборот, он ждал как раз чего-то подобного. У каждого второго воспитанника военной школы за спиной похожая история. Но… ПОЧЕМУ ТЕПЕРЬ? Вот был главный вопрос! Не первый год мастер ведет дела с лордом Матезой и — от одной мысли становилось тошно — со здешним управляющим! Далеко не впервые заезжает в Железные Камни! Почему же именно теперь случилась эта нелепая встреча, когда и без нее — видят боги! — он достаточно сбит с толку?

Если есть кто-то, на самом деле дергающий его судьбу за ниточку, — сейчас этот тип, должно быть, знатно потешается!..

А хуже всего: Эдан ни малейшего не имеет представления, что ему с новоявленной родственницей делать! Оставить, как есть, — очень хочется, да проклятая совесть не позволяет. С собой забрать — на растерзание высоким лордам и Гильдии? Просто глупо. Хватит с него и нынешней, всем недовольной, компании! Денег дать? Так ведь пропьет…

«Вообще-то, знаю я одно от этой беды внушение, — робко обозвалась Лая. — Не у всякого выйдет, но ты сильный, а вместе мы вдвойне сильней!..»

«Делай» — со вздохом согласился мастер.

Спустя полчаса, расплатившись с хозяином да окликнув попутчиков, он вышел под сеющий дождик. Спешил убраться отсюда поскорей и подальше.

Изрядно размякшая от тепла да сытной еды женщина сонно, но с тревогой, проводила его глазами, благодарно сжала в руках кошель с монетами. Потом нахмурилась, будто вспомнив что-то. Нерешительно встала, двинулась было следом. Но замерла, наткнувшись на полный интереса взгляд леди Юлии.

— Эй, — поманила барышню.

Та на миг растерялась, колеблясь между опасливой брезгливостью и острым любопытством. Оглянулась на Риэ с Алим, неохотно выходящих на улицу, — затем решительно шагнула к оборванке.

— Чего тебе? — спросила тихо.

— Помоги ему, добрая госпожа! — умоляюще зашептала Мара.

— Кому? Эдану? — удивилась Юлия. — Светловолосому?

— Ему, ему! — закивала женщина. — Плохая вещь на нем, очень-очень плохая, я чую! Порченная! Сильный приворот и могильный холод на ней!.. Сними ее и разбей… А лучше — в огне спали!.. Огонь — он все очистит…

— Да ты что! — возмутилась девушка. — Как же я с него что-то снять смогу?..

— А я ленточку дам, заговоренную! На крепкий-крепкий сон! Ты ленточку к голой коже приложи — он и уснет. А ты затем вещицу проклятую с шеи — да в огонь! Страшная она, вещица-то! Из-за нее он ни тебя, ни других не видит — будто мертв наполовину… Помоги ему, а?…

Юлия призадумалась.

Эдан с самой первой их встречи вел себя странно. А уж как говорить сам с собой начинал — вообще жуть брала! Вдруг права ведьма сумасшедшая? Вдруг на нем проклятие?.. Оборванка ведь всерьез за него переживает — вон как смотрела на нахала светловолосого, словно на сына родного!

— Я подумаю, что можно сделать, — буркнула леди, принимая аккуратно завернутый в тряпицу сонный амулет.

***

К следующему вечеру карета, изрядно помесив грязь да попрыгав на ухабах, выбралась, наконец, на ровную, наезженную дорогу, а вскоре — и въехала в небольшую, на редкость опрятную деревеньку, над которой возвышались темные стены крепости.

— Дальше пешком, — прощаясь с возницей, сообщил Эдан. — Дорога поднимается уступами, карета не проедет.

— Опять пешком? — плаксиво скривилась Юлия.

— Если леди тяжело пройти шестьсот шагов, могу найти лошадей, — язвительно бросил он.

Девушка демонстративно надула губки, но отвечать не рискнула — того и гляди опять нарвешься на издевку! От нечего делать она стала наблюдать за возницей, который как раз успел завести карету во двор ближайшего большого дома и теперь по очереди распрягал уставших лошадок.

К ним уже торопились со всех сторон деревенские, приветливо здоровались с Эданом и с ходу почему-то начинали ему выкладывать свои проблемы.

— Потом, потом, — раз за разом отмахивался он.

Юлия, опираясь на руку, любезно предложенную Риэ, сделала пару шагов и любопытно огляделась по сторонам.

— Поторопись, будь любезна! — хватая ее за свободный локоть, в ухо зашипел Эдан. — Еще немного — и до утра здесь застрянем!.. Вот дьяволы!

Последнее относилось к вынырнувшему из-за угла крупному, важному мужчине в серой деревенской рубахе, добротных кожаных штанах и неожиданно новом синем жилете с блестящими серебряными пуговицами, никак не желающем сходиться на выпирающем животе.

— Господин лорд! — шагая наперерез, загудел он издалека.

— Чтоб тебя!.. — выпуская руку девушки, негромко выругался Эдан. Затем губы его вытянулись в любезной усмешке. — Господин староста!

— Ты лорд? — изумленно вытаращилась на него Юлия.

— Не похож? — ядовито ухмыльнулся он. Затем отступил на шаг и вдруг согнулся перед ней в изящнейшем придворном поклоне. — Лорд Таргел к твоим услугам, леди Юлия из дома Амареш!

Староста споткнулся и, пораженный зрелищем, застыл с открытым ртом.

— А теперь пошли, пока он пялится! — не прерывая вежливой улыбки, сквозь зубы шепнул им новоявленный лорд и вновь потянул Юлию, а с ней — и Риэ, мимо растерявшегося старосты — к темным воротам крепости впереди.

Алим послушно семенила следом…

— Все дела — завтра. К полудню в замок приходи, заодно и отобедаешь, — бросил он мужчине напоследок, уже не слушая возможных возражений.

***

За стенами крепости их уже ждали.

Эдан быстро и с облегчением передал поднадоевших спутников на попечении прислуги — сам же поспешил наверх. Взбежал по лестнице, на миг замер в сводчатом коридоре перед парой высоких дверей, затем толкнул ту, что слева.

Именно здесь жила Лая почти год назад…

Мужчина задумчиво коснулся восковой метки на двери, провел рукой по пологу кровати. Затем вытряхнул свой мешок прямо на пол, извлек из груды вещей белый, плотно скатанный сверток — свой плащ, что он подарил Лае в день церемонии. Развернул его почти с нежностью, осторожно разгладил пушистый мех, пальцем проследил линии золотой вышивки — и со вздохом повесил в огромный пустой шкаф.

— А, ты здесь, господин? — послышалось сзади пыхтение.

В дверь, двумя руками вцепившись в большое деревянное ведро с водой, бочком втиснулась Тана.

— Я как раз собиралась спальню в порядок привести. Для приезжей барышни…

— Нет! — резче, чем хотелось бы, перебил он. — Лучше перенеси сюда мои вещи, — добавил мягко, уже жалея о невольной грубости. — Парня можешь поселить в моей бывшей комнате, а леди, — не удержался все-таки, — пусть сама выберет, где жить или с кем…

Зря он, конечно, так сказал. Тана вцепилась в его слова с резвостью оголодавшего пса: неодобрительно покачала головой, тяжело плюхнула ведро на пол, чудом не расплескав воду, решительно скрестила на груди руки.

— Сама, значит, выберет с кем? — завела привычную песню. — Вечно ты девиц беспутных приводишь! Жениться тебе пора!..

— Уже, — принуждая ее замолкнуть, неожиданно для самого себя признался Эдан.

— Правда?! — обрадовалась женщина. — И где же молодая госпожа?

— Умерла.

Тана захлопнула рот. Под тяжелым, горьким взглядом мужчины сдержала рвущееся из груди горестное оханье, опустила глаза.

— Пойду комнату для гостьи приготовлю, — буркнула неуверенно, торопясь сбежать от этого неловкого разговора.

«Зачем же ты Тану расстроил?» — вздохнула ей вслед Лая.

«Устал ее напутствия слушать, — пожал Эдан плечами. — И потом, закат уже…»

«И что?»

«Посвящение в Гильдмастеры всегда на закате проводится…»

Он распахнул створку окна, задумчиво всмотрелся в пасмурное, темнеющее небо, ритмично застучал пальцами по стеклу, словно отсчитывая секунды… Тук-тук-тук…

Последний косой луч закатного солнца, будто нарочно, пробился сквозь осеннюю хмарь, позолотил оконное стекло, заставил на миг зажмуриться — и скрылся.

— Вот и все, Снежинка, — вздохнул Эдан со странной смесью досады и огромного облегчения. — Посвящение совершилось, Престол занят. Все закончилось.

Глава пятая,

где удача вновь и вновь улыбается Риэ, а Юлия, исполнив чужую просьбу, сталкивается с настоящей яростью

Первый рассвет своей новой, свободной от Гильдии, жизни Эдан встретил на каменных перилах крытой галереи, печально разглядывая побуревший осенний сад и туманное до безнадежности небо, сеющее липкой моросью. Шершавая колонна знакомо холодила спину сквозь толстое полотно домашней рубахи; теплый пар стелился из кухонного окошка у земли. В отдалении, на мощеной площадке у ворот, что-то крича, Горо строил своих ленивых вояк… Каждая тень, каждый утренний шорох вокруг, даже промозглая сонная тишина, были уютными, почти родными — и все же… до боли тоскливыми!

Привычное утро — и такое… другое.

Что ж, начинать его, наверное, стоило так же, как и каждое утро за последний десяток лет — с тренировки…

Вздохнув, Эдан разулся, осторожно опустил босые ноги на мокрые, заросшие по краям жухлой травой, каменные плиты. Поежился от их холода. Сделал пару шагов, цепляя рукавами блестящие листики вечнозеленого кустарника.

Облетевшие за ночь лепестки осенних желтоцветов щекотно и влажно стелились под ступни, а в волосах оседали капельки тумана.

Неохотно мужчина потянул вверх края рубахи, подставляя сырому ветерку голое тело. Застыл на миг, привыкая к холоду…

Он не спешил, пока что делая все легко и размеренно, с каждым действием вспоминая ежеутренние нагоняи да наставления мастера Ледогора, но больше — его самого: крепкого, всегда уверенного, не знающего сомнений…

Эдан сделал первый выпад. Мышцы спины потянулись неохотно, почти лениво. Ногу неловко повело в сторону.

Он тихо выругался.

Что ж, долгие недели, проведенные в тесноте корабельного трюма, давали о себе знать. Тело отказывалось подчиняться с привычной легкостью, движения теперь выходили неловкими, медленными до скрипа и, конечно, далекими от совершенства… Оставалось лишь сцепить зубы — да повторять одно и то же, вновь и вновь, потихоньку злясь на себя и собственную неуклюжесть.

А еще — на саднящее чувство потерянности, крепко засевшее в груди со вчерашней ночи.

— Путешествие на Южный никогда не шло мне на пользу! — уже вслух жаловался светловолосый Снежинке. — Теперь и пятерых хилых имперцев хватит, не то, что Амарешевой сотни! Все-таки становлюсь ленивым…

«К тому же — рассеянным…» — вздохнул он, вдруг наткнувшись взглядом на Риэ.

Тот устроился меж колоннами, уронив локти на перила, — и смотрел на утренние пляски здешнего лорда с выражением глубокой задумчивости и отнюдь не праздного интереса.

— Доброе утро! — поздоровался, поняв, что его обнаружили.

— Доброе, — буркнул Эдан с глубоким сомнением, потянувшись к брошенной рубахе. — Воздухом дышишь? — добавил в голос немного сарказма.

— За тобой наблюдаю, — признался юноша, и глазом не моргнув. — Да вот… думаю.

— О чем же?

— О том, как паршиво быть беспомощным! — усмешка Риэ впервые с их знакомства полна была настоящей горечью. — Мне раньше, до той деревеньки, как-то не доводилось в такие истории попадать. Быть избитым, как бессильный, не умеющий дать отпор, ребенок!.. Это унизительно, страшно, просто глупо, в конце концов! И я не хочу еще когда-нибудь испытать такое!

— Да, приятного мало, — осторожно согласился Эдан, путаясь в широком вороте.

— Ты вот на моем месте сумел бы защититься! — не успокоился студиозус.

— Пожалуй, — шнуровка намокла и никак не давалась пальцам. — Так… к чему ты вообще клонишь? — наконец, разобравшись с рубашкой, насторожился мастер.

— А мог бы… научить меня? — помявшись, попросил Риэ, вмиг залившись неловким румянцем, отчего мягкое лицо приобрело и вовсе девичьи черты. Но глаза, напротив, вдруг исполнились решимости, вызывающего, азартного блеска, словно у подростка, на спор решившего влезть на храмовую колокольню, еще трясущегося над собственным безрассудством, но уверенного уже, что не отступит…

— Я знаю, что слаб и совершенно неуклюж, — настойчиво уговаривал он, — но… научи хотя бы основам! Конечно, я и так пользуюсь твоим гостеприимством, и коль тебе затруднительно…

— Я не могу, Риэ! — почти смутился от такой настойчивости Эдан. — Даже для простейших умений нужны месяцы тренировок, а я вообще не знаю, буду ли здесь завтра!

Лицо студента сразу поскучнело.

— Как скажешь, — кивнул он, отступая в полумрак галереи.

— Но я поговорю с Горо, командиром здешнего гарнизона, — легко перемахнув через перила, догнал его молодой лорд. — Он уж точно за тебя возьмется! А там… кто знает! Кстати, насчет «гостеприимства», — помолчав, вдруг добавил он. — Плохой из меня хозяин, ведь до сих пор я не показал тебе главную достопримечательность здешнего дома!

Отряхнувшись, будто пес, от влаги, потянул Эдан юношу за собой — вглубь хмурых, темных в этот час, коридоров первого этажа. И почти носом ткнул в неприметную узкую дверцу, больше всего смахивающую на вход в чулан.

— Это чтоб кто попало не любопытствовал, — пояснил перед тем, как отворить глухо лязгнувший замок. — Держи! — бросил удивленному студиозусу ключ.

Риэ с опаской переступил порог — и замер, пораженный. Перед ним была просторная, высотой в два этажа, комната — и все стены ее, от пола до потолочных балок, занимали книжные полки! С толстенными, громоздкими фолиантами и с хлипкими, мягкими книжечками. С потертыми, стянутыми медными скобами, древними страшилищами и с изящными красавицами, сияющими золотой краской, новенькой цветной кожей или шелком на обложке. С аккуратно сложенными стопкой костяными пластинами и со скрученными пергаментными свитками в плетеных тубусах… Боги! За собственный дом с такой библиотекой юноша продал бы душу сразу всем десяти дьяволам!

— Оо! — только и смог выдохнуть он, тут же потянувшись к ближайшему корешку да напрочь позабыв о спутнике.

— Наслаждайся, — раздался ему вслед смешок.

Остался Эдан здесь или вернулся к своему недавнему занятию, Риэ уже не видел. Он увлекся, как ребенок новой игрушкой, бродя вдоль полок, перечитывая названия, водя пальцами по корешкам, с трудом вытаскивая тяжелые тома и листая страницы. Времени не замечал, и, наверное, проходил бы вот так до вечера, если бы одна из книг под его рукой не показалась вдруг… странной.

Риэ провел еще раз по кожаному корешку без надписей, ощущая под ним непривычную, деревянную твердость, осторожно потянул — фолиант не поддался, — потом зачем-то постучал, и звук вышел неожиданно гулким. Книга была подделкой.

Сосредоточив все свое любопытство на новом предмете, юноша вскоре отыскал еще пять таких же «книг», подергал их так и эдак, пока за парочкой что-то не щелкнуло, нажал… и расплылся в довольной улыбке. Он ведь не один тайник на древних погребениях открыл! И теперь любовался низким проходом в тесную каморку за полками.

Узкие окошки библиотеки и так пропускали совсем немного танцующего пылинками солнечного света — здесь же вовсе царил густой, затхлый сумрак.

Риэ огляделся вокруг. На краю одной из полок приютилась масляная лампа под громоздким стеклянным колпаком. Ничего, чтоб разжечь ее, рядом не нашлось — и, мысленно поражаясь такой хозяйской непредусмотрительности, студиозус не поленился сбегать на кухню, выпросить у здешней сердитой экономки, госпожи Таны, тлеющий уголек.

Лампа загорелась неожиданно ярким, ровным светом, источая слабый приятный аромат, — и вся тесная потайная каморка стала видна, как на ладони. Книг нашлось здесь не более двух дюжин, а кроме них — широкая, в полстены, карта трех континентов, во многих местах небрежно дорисованная чьей-то рукой.

На карту Риэ уставился, открыв рот. Заполненная гуще и детальней, чем студент когда-либо видел, она не обрывалась на знакомых границах привычными белыми пятнами, но тянулась дальше — через болота и леса Южного континента к неизвестной полноводной реке; через непролазные Северные горы к холодному побережью; от самых крохотных восточных островков, где ютились нищие рыбаки, до дикого, скалистого западного берега, куда не отваживалась ступать нога даже вездесущих варваров…

Знакомое зудящее чувство появилось у юноши в кончиках пальцев: немедля схватить перо — и записывать, перерисовывать, дополнять строчками замечаний и наблюдений!.. Одна эта карта могла сделать ее обладателя очень известным в имперских ученых кругах!

Риэ сдержался.

Вздохнув, он оторвал взгляд от нежданного сокровища, и внимательней пригляделся к книгам.

Что ж, еще минуту назад он не думал, что сможет удивиться больше!

Первый же вытащенный им потертый томик был на древнеимперском — и студиозус, в совершенстве владеющий этим языком, смог разобрать в загадочном, исчерченном знаками и схемами, талмуде лишь одно слово из десяти. «О познании тела, разума и души» — гласило название, но книга нисколько не походила на религиозный трактат. Покачав головой, Риэ отложил ее и потянулся за следующей: с понятной, внушающей уважение надписью на обложке — «Мастерство лекаря».

Открыл посередке — и зажал рот ладонью, борясь с мгновенно подступившей тошнотой. На красочной, тщательно прорисованной гравюре, занимающей всю страницу, изображалось человеческое тело, ужасно искореженное пыткой. Особенно жестокие раны отмечены были цифрами, напротив коих под рисунком давались пояснения и советы. От последних юношу затошнило еще больше.

Теперь к любой здесь книге, хоть как-то намекающей на целительство, он боялся даже прикоснуться.

Впрочем, и без того хватало Риэ открытий. Следующий, попавший ему в руки, фолиант долго дразнил рассеянные мысли смутно знакомыми значками, перемежающими привычные буквы, влезающими в слова, портящими их до полной неузнаваемости. И лишь когда лихорадочный бег догадок в голове молодого ученого грозил перейти в глубокую, необратимую задумчивость, то ли книга, то ли память юноши поддалась — и он с изумлением узнал таинственные криптограммы Гильдии.

Те самые, что, не в пример более известным знакам гильдийного ранга, прочесть или даже увидеть мог редко кто из посторонних!

Познаний Риэ сходу хватило лишь на часть названия.

Наверное, задавшись целью, он, и остальное осилил бы (не зря же слыл в разгадке символов да тайнописей одним из лучших!), но тут впервые мысли студиозуса переключились с книг, найденных в тайнике, на их хозяина. Страх вперемешку с искренним исследовательским восторгом завладел им.

Ибо теперь юноша точно знал, с кем имеет дело!

Их загадочный попутчик и спаситель, без сомнения, был темным мастером.

***

Дни напролет Риэ просиживал теперь в библиотеке, надеясь вычитать и выведать побольше, да еще — пытаясь пореже попадаться другим обитателям «замка» на глаза. К хозяину он стал относиться с легкой опаской — иронизировал над своей слабостью перед предрассудками, но пока не мог с собой справиться. Юлию же юноша избегал по причинам куда более запутанным и печальным…

Только на рассвете спускался он во внутренний дворик, дабы старательно исполнять все указания строгого командира Горо, потихоньку наращивая мышцы; да еще вечерами покидал свое пристанище ради общего ужина и посиделок в каминном зале — Эдан ясно дал понять, что затаиться в тихом уголке не выйдет. Коли нужно будет — поклялся темный мастер — он лично вытащит затворника к остальной компании хоть за шкирку. Не то, чтобы студиозус всерьез этому верил, но идти против воли здешнего хозяина не спешил.

Поскольку же Алим предпочитала общество Таны и других здешних слуг, а сам светловолосый обычно сидел, уставившись в огонь или уткнувшись в книгу, «остальной компанией» для Риэ из вечера в вечер становилась благородная леди. Отыскав уже на третий день среди чердачного хлама старую арфу, велев отчистить ее от пыли, она взялась развлекать их скромное общество музыкой и нежным пением — да терзать заодно, сама того не ведая, несчастного студиозуса. Ибо следил он, не отрываясь, за мельканьем тонких, обтянутых перчатками, девичьих пальчиков, слушал мягкий, не совсем уверенный голосок — и с каждым днем пропадал все больше. Восторг с нотками горькой печали, желание несбыточного полностью охватывали его, отвлекая даже от любимых книг. А барышня, будто нарочно, мучила долгими, задумчивыми взглядами да улыбкой, в которой виделись глупому сердцу радость и обещание… Но как мог нищий студент из вымершей от болотной лихорадки крестьянской общины на что-то надеяться? На подобных Юлии всю жизнь смотрел он лишь издали. Так было суждено оставаться и впредь, а значит — надо ли себя мучить?

К концу недели Риэ не выдержал да, наплевав на угрозы светловолосого, остался на вечер в библиотеке.

«Ну не явится же он за мной, в самом деле!» — уговаривал себя. Однако поглядывал на окруженный книжными полками дверной проем с легкой тревогой.

Как оказалось, Эдан — человек слова…

— Пошли! — распахнув дверь, с порога велел он.

— Не пойду! — вздрогнул и совсем по-детски отвернулся юноша.

Светловолосый бесцеремонно обошел его, наклонился, чтобы видеть лицо, вгляделся в глаза.

— Один прячется от всех в библиотеке, другая на грани истерики запирается в комнате… Как маленькие, ей-богу! — буркнул раздраженно. И затем вдруг спросил напрямик. — Тебе дорога леди Юлия?

Риэ застыл, мгновенно краснея, — но, к его чести, не стал отпираться.

— Я никогда не встречал девушку более трогательную и прекрасную! — выдохнул он.

Эдан скептически хмыкнул, однако свое мнение о достоинствах благородной леди решил оставить при себе.

— Тогда почему ты ничего не делаешь? — спросил вместо этого.

Искреннее изумление отразилось на лице студиозуса.

— Как можно? Она ведь высокая леди, образец благородства, чистоты и безупречности. А я — никто…

Светловолосый взглянул на него со снисхождением и жалостью — как на деревенского дурачка.

— Знаешь, Риэ, — покачал он головой, — для человека, так глубоко знающего историю, ты слишком плохо разбираешься в реалиях современной жизни… Это высокородные-то «образец благородства, чистоты и безупречности»? Да будет тебе известно, что сплетни о вольных нравах при дворе — скорее преуменьшение, вызванное стыдливостью разносящей их прислуги! Грехом для юной барышни там считается выбившийся из прически локон, но никак не выбравшийся поутру из ее спальни кавалер… Поверь, воспитание Юлии в этом смысле ничем не отличается от остальных!

— Да как ты можешь! — от всей души обиделся за даму сердца юноша.

— Давно известно: добродетель придумали для черни! — перебил его Эдан.

— Что все равно не отменяет разницы в наших с ней положениях! — порядком разозлившись, закричал Риэ. — Юлия из Дома Крови, высокородней которого только Правящий!..

— И этот Дом вот-вот отречется от своей непутевой дочери! Зная ее папочку, так и будет! Не дури, Риэ! — увещевал светловолосый. — Пользуйся своим единственным шансом! Если уж слишком щепетилен, или так печешься о честном имени девушки — жрец в здешнем Храме обвенчает вас по первому слову…

— Но что я могу дать ей? — вздохнул студент с усталостью и отчаяньем. — У меня нет даже крыши над головой…

— На первое время оставайся здесь: мне давно нужен был управляющий, — не раздумывая, предложил Эдан. — Мы ведь оба знаем, Риэ, что, не относись храмовники с таким страхом к любым доимперским верованиям, тот трактат уже давно обеспечил бы тебе теплое местечко в столичном университете! И, я уверен, вскоре так и будет, — если, конечно, тебе не придется тратить свои силы на бессмысленные скитания по глуши в поисках мизерного заработка! А коли так боишься остаться передо мной в долгу, так знай: в устройстве твоей судьбы у меня есть и свой интерес. Один древний текст, который очень мне хотелось бы понять… Ну как?

— И что за текст? — загорелся в глазах Риэ огонек интереса и надежды. Но тут же потух. — Юлия… мне откажет.

Светловолосый насмешливо фыркнул.

— А ты спроси! Она в своей комнате…

Набравшись вдруг решимости, юноша вскочил, вылетел из библиотеки. Спотыкаясь, взбежал по лестнице и замер, пытаясь отдышаться, перед дверью в спальню высокородной леди.

Постучал — уже совсем не так уверенно.

— Это я, — срывающимся голосом отозвался на короткое «кто?».

— Чего тебе? — голос девушки, хрипловатый и какой-то чужой, настораживал.

— Я могу войти? — заволновался студиозус.

— Входи.

Юлия открыла дверь, старательно отводя покрасневшие глаза.

— Ты плакала? — ужаснулся Риэ, вспомнив вдруг: Эдан что-то говорил об истерике.

— Нет, — всхлипнула она. — Чего ты хотел?..

— Я… — встревожено замялся юноша, уже не зная, будет ли его признание уместным.

— Ты избегаешь моего общества? — первой заговорила леди. — Я совсем тебе неинтересна? Ну, конечно, нет! Ты такой… кажется, ты знаешь обо всем на свете! А я… — она отвернулась. — Правильно Эдан зовет меня дурочкой!..

— Ты вовсе не дурочка! — горячо возмутился Риэ. — Доверчивая, может, немного легкомысленная, но не глупая! Тебя просто учили не тому! И, поверь, Эдан думает так же… — он осекся от внезапной, ядом влившейся в кровь, догадки. — Ты… неравнодушна к нему, да?..

Юлия наградила его чудным взглядом и вдруг хрипло, как-то горько, совсем ей несвойственно, рассмеялась.

— Нет, конечно, нет! — выдохнула наконец. — Наш лорд — высокомерный, властный мерзавец! В точности, как мой отец и братья… Всю жизнь подобные мужчины окружали меня, и, знаешь, я их просто ненавижу! И ведь всегда понимала, что значу для них не больше, чем вещь, которую можно продать или оставить, как украшение гостиной!.. Понимала, но как-то не задумывалась… А теперь… Уверена, отцу давно сообщили, где меня искать. Но — Эдан прав — он не приедет, теперь уже нет… Ведь вычеркнуть мое имя из родового древа куда проще, чем сглаживать скандал! Выходит, Риэ, за все годы своего послушания я не заслужила не то что уважения, но даже отцовской любви? — она хрипло, некрасиво расплакалась.

А, потрясенный ее горем, юноша вдруг решился.

— Я не они, Юлия! — обхватил он ладонями ее мокрые щеки. — Мое уважение, мое восхищение, моя любовь уже принадлежат тебе! И если бы ты только позволила быть с тобой!.. Я понимаю, мы совсем мало знаем друг друга, но если бы ты согласилась…

Покрасневшие, полные слез глаза девушки неверяще остановились на его губах.

— Да, да, — выдохнула она слишком поспешно, словно боясь, что Риэ возьмет свои слова обратно. — Я согласна…

***

Они спустились в каминный зал через час, глупо улыбаясь и держась за руки.

Эдан, оторвавшись от огня, обернулся к ним — и сразу все понял. На миг лицо его сделалось странным — Риэ мог бы поклясться, что отчаянная зависть промелькнула на нем, — но темный мастер быстро справился с собой.

— Поздравляю! — мягко и, впервые, по-настоящему искренне улыбнулся он. — Уже выбрали дату венчания?

Юлия залилась краской, покосившись на спутника с неуверенностью и страхом.

— Нет, но, думаю, чем скорее — тем лучше, — ничуть не смутившись, ответил тот.

Риэ весь светился уверенной, чистой радостью, ни капли не померкшей от неудобного вопроса, — и у леди отлегло от сердца.

Следующие дни промчались незаметно, наполненные для Юлии нежностью и веселой суетой. Местная портниха шила ей платье к венчанию, Тана готовила на пробу дюжины торжественных блюд, горничные вкупе с деревенскими бабами бегали, скребли и чистили все вокруг… Алим смешивала какие-то мази да снадобья, втирала их в кожу и волосы девушке, отчего та светилась изнутри, подобно Светлой Богине…

За все этой суетой лишь изредка всплывало у леди в голове воспоминание о встреченной в дороге нищенке да странной ее просьбе — и Юлия без труда отделывалась от подобных мыслей. Но почему-то все равно хранила в поясном кармашке бережно завернутую в лоскут ленточку, порой рассматривала ее, когда никто не видит, представляя, как пустит в дело…

И вот, однажды вечером, вдруг решила рискнуть.

Все устроились уже привычно в каминном зале. Эдан сидел у очага, прямо на полу, задумчиво глядел в огонь да время от времени о чем-то сам с собой заговаривал. Риэ уткнулся носом в одну из своих книг — да так сильно увлекся, что обделенную вниманием барышню потихоньку начинала брать досада.

От этой-то досады, наверное, — да еще от скуки — и задумалась благородная леди всерьез над просьбой оборванки. С интересом оглядела расслабленную фигуру светловолосого, прикидывая, как бы к нему половчее подобраться. Посмотрела на свои нежные, обтянутые тонкими кружевными перчатками ручки. Осторожно вытащила из поясного кармашка подаренный амулет. Встала, робко шагнула поближе к камину…

— Чего тебе, Юлия? — и головы не повернув в ее сторону, осведомился Эдан.

— Мне… тут одну вещицу подарили, — придумывая, как бы выкрутиться, замялась она. — Странную… Не знаешь, что это?

И, не дав ни ему, ни себе опомниться, сунула бантом завязанную ленточку мужчине в ладонь.

Амулет подействовал мгновенно. Светловолосый не успел даже издать удивленного возгласа — так и осел перед камином, чудом не угодив длинными ногами в огонь.

Трясущимися руками Юлия дернула ворот его рубашки, распахнула, поспешно и неловко шаря пальцами, потянула плетеный кожаный шнур, извлекая на свет витой, каменьями изукрашенный ключ… и маленький серебряный медальон.

— Что ты делаешь? — оторвавшись от книги, изумленно вытаращился на нее Риэ.

Девушка не ответила. Закусив от напряжения губу, она лихорадочно теребила шнурок, пытаясь распутать хитрый узел. Тот не поддавался. Всхлипнув в панике, Юлия забегала глазами по комнате — и едва сдержала радостный возглас.

Совсем рядом — на столике, у вазы с фруктами — лежал столовый нож.

Барышня тут же потянулась к нему…

— Юлия? — окликнул ее студиозус уже встревожено.

И вскочил испуганно, роняя книгу, — когда нежная ручка благородной леди поднесла нож светловолосому к горлу…

Острое лезвие легко перерезало шнурок. Медальон с ключом полетели в камин.

Эдан проснулся мгновенно. Взгляд его метнулся к огню, глаза застыли от ужаса и ярости.

— ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА? — неверяще выдохнул он.

И, враз сбросив с себя оцепенение, грубо и больно отпихнув с пути девушку, сунулся прямо в очаг — взметая снопы искр, опаляя брови и волосы, голыми руками раскидывая горящие поленья… Казалось, раскаленные головешки разлетаются, повинуясь лишь его взгляду, — но рукава рубашки уже начинали тлеть, а кожа на пальцах от жара покрывалась волдырями и лопалась.

Перепуганная Юлия всхлипывала, заламывая руки. Риэ что-то кричал, пытаясь оттащить мужчину от огня, — но тот словно обезумел: ничего не слушал и не слышал…

Пока проклятый медальон не оказался, наконец, в его руках.

Тогда уж Эдан осел безвольно на полу, осторожно, будто сокровище, держа серебряный кружок в обожженных дочерна ладонях. Лицо его было мертвенно белым, губы тряслись, а в глазах плескались потрясение и все растущий, безграничный гнев.

У барышни случилась истерика.

— Прости! Прости! — завыла она. — Я не думала… Я не хотела! Правда, не хотела! Та ведьма… сказала… ты…

— ПОШЛА ВОН! — единственное, что он произнес. — ВОН!

И, подгоняемая его дикой, на языке горчащей яростью да собственным ужасом, Юлия ринулась прочь.

Глава шестая,

где безликая знахарка обретает лицо, а медальон раскрывает свою тайну

— Юлия, постой! Юлия! — рука Риэ обхватила ее талию.

Дрожа и давясь рыданиями, леди припала к его плечу.

— Я не думала, правда… Он как с ума сошел!..

— Все, все, любовь моя… Тише, тише… — крепко обняв, успокаивал он девушку. — Зачем ты вообще к нему полезла?

— Нищенка… на постоялом дворе… — невнятно всхлипывала Юлия. — Сказала… вещь на шее… опасна-а-я! Я только… помочь хотела-а-а!

— И поверила деревенской юродивой? — укоризненно зазвучал голос Риэ. — Нельзя же быть такой наивной! А если б ведьма сказала, что Эдан — сам темный дьявол, ты бы столовый нож ему в шею воткнула?

— Нет, конечно! — отшатнулась барышня. — Ох, я ду-у-рочка! Что же бу-у-дет теперь?! Он меня за порог вы-ы-швырнет!..

— Тш-ш-ш… — тихонько укачивая, вновь прижал ее к себе студиозус. — Никто никого не вышвырнет! Мы еще нужны безумному лорду, не зря же он сделал все, чтобы здесь нас оставить…

Понемногу Юлия успокаивалась.

— Вот и молодец, — осторожно поцеловал ее Риэ. — Теперь сбегай за Алим, а я к Эдану вернусь: ему помощь не помешает…

— Я боюсь, Риэ, — с трудом оторвалась от него девушка. — Мне тогда показалось, что он убьет меня…

— Не убьет! Мы с Алим все исправим!..

Каблучки Юлии торопливо застучали по плитам внутреннего двора.

С тяжелым сердцем двинулся юноша обратно, готовый, если надо, встретиться лицом к лицу с хозяйской яростью…

Эдан на него даже не взглянул.

Спокойный, равнодушный — будто и не было недавней вспышки гнева — он сидел, где и прежде, помогая обожженным пальцам зубами, рвал на полосы рубаху да заматывал раненые ладони.

Темный мастер никогда не просит о помощи, зло усмехнулся сам себе Риэ.

— Давай я! — все же нерешительно шагнул к светловолосому.

Тот покосился на студента с плохо скрытым сомнением. Руки, однако, протянул.

Риэ захотелось тут же отвернуться. От одного взгляда на обожженную, лопнувшую кожу да испачканные в сукровице повязки его затошнило. Вздохнув поглубже, юноша неумело, путаясь в ткани неловкими пальцами, взялся за перевязку.

— А что мы вообще делаем? — опомнился вдруг. — Сейчас же наша лекарка придет!

— Только Алим здесь и не хватало! — сквозь зубы выдавил Эдан. — Устроили представление! И как вы еще всех слуг не всполошили? Само все прошло бы…

Его тон еще больше разозлил Риэ.

— Переживешь! — процедил юноша, сердито дернув ткань и резко стащив повязку. Вскинул голову, не без злорадства надеясь увидеть искривленное от боли лицо высокомерного гада…

Светловолосый хранил каменное спокойствие — и только кончики губ его чуть заметно дрогнули, скрывая ехидную ухмылочку.

— Зря стараешься! — вкрадчиво заметил он. — Боли от ран я не чувствую.

— Совсем? — то ли изумился, то ли возмутился студент. На миг любопытство даже взяло в нем верх над злостью.

— Не так, как ты. Жжение, щекотка, покалывание — на том и все. Так что лучше сразу выскажись, да можешь больше мои ладони и… свой желудок не мучить…

Риэ уязвлено засопел.

«И где дьяволы носят эту лекарку?»

— Что-то не торопится Алим, да?.. — будто мысли его читая, подколол мужчина.

— Ты не имел права так с Юлией обращаться! — раздраженно перебил его студиозус.

Эдан вздохнул, устало прикрывая глаза.

— Твоя невеста заслужила хорошую порку да еще легко отделалась, — возразил негромко. — Или ее поступок ты считаешь нормальным?

Юноша прикусил язык.

— Это ты ненормальный… — буркнул в конце концов. — Бросаться в огонь за какой-то безделицей!..

— Ценность вещи не всегда измеряется золотом, Риэ! Ты не знал? — вдруг обозлился темный мастер. — Но коль уж нужен тебе более… дорогостоящий повод… За ключик, что наша барышня вместе с моим медальоном в камин швырнула, по законам Империи ее и казнить могли бы!..

Кровь отхлынула у студента от лица.

— И… где же сейчас этот «ключик»? — не на шутку перепугался он.

— Не знаю, — легко пожал мужчина плечами, вновь поражая своим равнодушием. — В очаге, наверное, где-то. Поутру Тана в золе отыщет… — и, задумавшись, тихо добавил. — Все забываю в столицу его передать. Ничего, нужен будет — сами явятся…

Риэ живо представил, кто именно за ним может явиться, — и невольно содрогнулся.

— Чего трясешься-то? — перевел на него внимательный взгляд темный мастер. — За леди свою? — превратно истолковал его страх. — Ничего ей не будет, успокойся! А что перепугалась — так в следующий раз, прежде чем не в свое дело лезть, подумает!..

— Не так уж Юлия и виновата! — возмущенно огрызнулся студиозус. — Это ведьма-оборванка, знакомая твоя, ее надоумила, еще в Железных Камнях!

— Даже так? Ну, Мара! Спасибо, позаботилась… Так и знал, что будут от нее неприятности! А ты мне, Снежинка, не верила…

— Это ты сейчас с кем говоришь? — опешил Риэ.

— Уж не с тобою точно… — казалось, смутился Эдан. — Где эту лекарку носит?

— Я… в деревню спускалась… за травами, — очень вовремя раздался от двери хриплый голос.

Схватившись за косяк, Алим пыхтела, терла грудь, стараясь придти в себя после бега.

— Задержалась… дотемна …и хотела уже там заночевать… но тут парень прибежал с вестями… — тяжело выдохнула она. — Позволь помочь тебе, господин! — наконец, немного пришла в себя и взялась стаскивать перчатки.

Риэ отпрянул, не в силах сдержать брезгливого отвращения. Помня страшное уродство и пугающую силу изувеченных этих рук.

Светловолосый наградил его быстрым укоряющим взглядом.

— Ты не обязана тратить на меня свои силы, — мягко обратился он к лекарке. — Достаточно будет снадобья…

— Сомневаешься во мне, господин? — кажется, обиделась Алим. — Я без труда любую рану исцелить могу!

— Ну конечно, можешь, — устало сдался Эдан. — Давай, ученица. Или тебя стоит уже называть подмастерьем?

Лекарка застыла, отдернув протянутые пальцы.

— Ты и правда думала: я могу не узнать шрамы от Испытания Боли? — прикрыл глаза мужчина. — Глупая девочка! Почему ты не дала им завершить обряд?

То ли смешок, то ли всхлип вырвался из горла изувеченной.

— …Это был единственный шанс на побег, — глухо отозвалась она. — Подмастерьям с моим даром не дают свободно разгуливать. Меня заперли бы в лекарских подвалах еще на много-много лет!

— И все же… — чудно глянул на нее Эдан, подставляя обожженные ладони. — Я не смог бы решиться на такое! Ты и впрямь отчаянная! Или совсем сумасшедшая… бывшая ученица Мила! Давай уж, исцеляй!

— Значит, вспомнил меня, господин? — казалось, улыбается под своим платком лекарка, мягко поглаживая его раны.

— У мастеров Разума совершенная память, Мила… — сказал он, любуясь новенькой, розовой кожей на руках. Затем насмешливо воззрился на взъерошенного, глаза выпучившего студента.

— Только не надо делать такое лицо, Риэ! Будто ты не знал, откуда я!

— Ну, подозревал, — неохотно сознался тот. — Монетка твоя, меня освободившая, уже на мысли наводила… Да и не походил ты никогда на наемника! А потом… я твою библиотеку нашел. Секретную…

— И как, понравилось? — насмешливо осведомился мужчина.

— Ага, — выражение лица Риэ на мгновение стало тихим и мечтательным.

— Вот и дальше туда заглядывай! — снисходительно фыркнул темный мастер. — На третьей полке, в полотно завернуты, костяные таблички лежат… Если расшифруешь, я тебе карту со стены срисовать позволю.

Глаза юноши, как у ребенка, загорелись предвкушением.

— А теперь оставь нас ненадолго, — уже серьезно попросил светловолосый. — Иди к своей леди… Только ей о своих открытиях — ни слова!

— Сам знаю, — огрызнулся Риэ напоследок. — Из ума еще не выжил…

«…как некоторые», — ясно было написано на его лице.

Эдан проводил его долгим взглядом — и вдруг тепло улыбнулся.

— Спорный вопрос, — пробормотал весело. — Все-таки на Юлии жениться собрался…

Мила тяжело закашлялась — и мастер не сразу понял, что эти хриплые, рвущие грудь звуки на самом деле лишь смех.

— Иди сюда, — нахмурился он. — Сними это, — потянул за ткань прячущего ее лицо платка.

Лекарка заколебалась.

— Ну чего ты испугалась? — вздохнул мужчина. — Я видел такое много раз прежде… Сам ходил похожим! Снимай!

Без особой охоты Мила повиновалась.

Казалось, дикий зверь рвал когтями ее лицо. Глубокие борозды прорезали его вдоль и поперек; щеки словно сшивались из лоскутов; болезненно кривился безгубый рот, морщился вспухший красными рубцами лоб, щурились водянистые глаза без бровей и ресниц. Длинные шрамы сползали с подбородка на шею, куда-то под глухой воротник. Все было так, как мастер ожидал — и в то же время по-другому. Небрежнее, неаккуратней. Будто делалось поспешно, спустя рукава… И внешнее уродство скрывало под собой куда худшие раны.

Эдан коснулся горла девочки, прощупывая, проникая своим чутьем под кожу. Снежинка длинно и зло ругалась в его голове…

— Грубая работа, правда? — в ответ на его мрачный взгляд горько скривилась Мила. — Темнослов, хоть и сумасшедший был мерзавец, но дело свое знал. Не чета его замене, ученичкам-бездарям…

— И скольких еще за последний год вот так «посвятили»? — с трудом сдержался от проклятия Эдан.

— Кроме меня — пятерых. Двоих — неудачно…

— Сволочи! — выплюнул мастер сквозь зубы.

Изувеченная лишь равнодушно пожала плечами.

Сейчас это совсем уже не та была девочка, что когда-то облила его вином. Не осталось в ней и следа от привыкшего к побоям звереныша, лишь незаметно скалящего зубы, никогда не кусая, да при каждом случае забивающегося в нору… Нынешняя Мила — искалеченное, изуродованное существо — казалась куда смелее, намного свободнее. Она не прятала больше глаз, не мямлила, скупясь на лишнее слово, не дергалась от любого движения чужой руки. Сказывался ли тут почти год с Верой, или, может, девчонке просто стало наплевать на многие вещи — как бывают безразличны все повседневные глупости смертельно больному человеку — Эдан не собирался гадать.

Эта новая Мила была ему… нет, не симпатичнее, но куда понятнее. И пока его проклятый, воспитанный Гильдией, разум в который уж раз просчитывал все возможные выгоды от встречи с бывшей Темнослововой ученицей, его другая, куда более человечная, половина (неважно, сердце то или душа) вопила от гнева за сотворенное с девчонкой и рвалась хоть чем-то помочь.

Тревожный признак! Странные вещи происходили с прежде безразличным ко всему темным мастером: была ли виной тому вернувшаяся память или неутихающее чувство потери — но стал он нынче куда снисходительней к людям! Нет, Эдан и раньше мог помочь кому-то — просто так, потому что представлялась возможность. Но делал это скорей от скуки. Или из чувства долга — потому, что полагалось так по его представлениям о благородстве и чести, потому, что проще выходило принять свой долг проклятого, если было что предложить взамен своей совести… Чужие горести при том оставляли мужчину равнодушным, волнуя всерьез лишь тогда, когда касались его собственных интересов.

Теперь же, казалось, весь мир сговорился, чтоб пробудить в Эдане, вместо обычного презрительного снисхождения, давно забытые понимание и жалость к другим. Это раздражало. Ибо делало его уязвимым и растерянным.

Слабым.

Хоть пока и не решался темный мастер по-настоящему в том признаться.

«Как думаешь, Снежинка, смогу я вылечить ей горло? — вертя так и эдак Милу за подбородок, задумчиво спросил Эдан. — Никогда не брался ни за что столь серьезное…».

«Ну, хуже не будет, а практика тебе не помешает».

Он прикрыл глаза, сливаясь с биением чужого пульса у себя на пальцах, мысленно ощупывая каждую поврежденную клеточку, заставляя ее ожить и исцелиться. С Лаиной помощью такие вещи удавались уже неплохо. Как-то на Южном Эдан вылечил от лихорадки семью поселенцев, а во время плаванья немало помог морякам с их болячками. Однако теперь все казалось сложнее. Незавершенное Испытание давало о себе знать: ослабленное, искалеченное тело, вместо того, чтоб идти целителю навстречу, отчаянно сопротивлялось. Мила вздрагивала от боли, отчаянно сцепляла зубы — но, к ее чести, терпела. И лишь когда последний уродливый рубец на шее девочки исчез, и мастер, наконец, отвел руку, юная лекарка дала волю облегчению, а вслед за ним — немалому удивлению.

— Все знают, что в тебе нет целительского дара! — круглыми глазами уставилась на мужчину она.

— Большинство из того, что обо мне «знают все» — лишь выдумки, — хмыкнул Эдан.

— И то правда, — пришлось Миле согласиться. Голос ее больше не хрипел по-старчески, не срывался изломанным карканьем, но звучал молодо и звонко. — Слышал бы ты, какая буря сплетен поднялась после твоего исчезновения!

— И что говорят? — неожиданно заинтересовался темный мастер.

— О! Среди учеников и подмастерьев легенды о тебе ходят. Всякий гадает, пропал ли ты насовсем, жив ли, ушел ли по своей воле… Слухов, шепотков за спиной не перечесть! А уж Совет винят в твоей пропаже почти в открытую!

— Значит, я такой себе герой-изгнанник? — стало смешно ему. — Забавно… Еще год назад от меня лишь шарахались! …А ты-то, кстати, как меня нашла?

— Ну как же? Попутчица твоя меня наняла, — состроила она невинные глазки. На изуродованном лице этот взгляд шкодливого котенка смотрелся так, что даже видавший многое темный мастер внутренне содрогнулся.

— Мы оба знаем, как легко управлять леди Юлией, — поспешил он продолжить разговор, пока Мила не заметила заминки. — Напроситься-то к ней в «услужение» ничего не стоило, но вот сама встреча… Только не говори, что это случайность! В случайности я с некоторых пор совсем не верю…

— В предсказания ты ведь тоже не веришь, мастер! А вот я месяц назад, идя той дорогой, ощутила… ну… твой след, что ли… Я не могла понять, когда точно, но знала, что скоро. Вот и решила подождать…

— Ты еще более сумасшедшая, чем я запомнил! — удивленно покачал головой Эдан.

— Опять не веришь мне? — безгубая усмешка девчонки стала грустной, почти обиженной.

— Наоборот! За последний год я много во что научился верить… Только не пойму, какой у тебя ко мне интерес?

— Разве должен быть интерес?..

— У всех и всегда он есть, девочка! — криво усмехнулся мастер. — Лишь один человек за всю жизнь был со мной бескорыстно… Ничего хорошего ей это не принесло.

— Может и так, — задумалась юная лекарка. — Ты ведь помог мне однажды и, наверное, в глубине души я надеялась на помощь опять. Не знаю…

— Я способен помочь лишь отчасти, — тяжело вздохнул мужчина. — Могу, например, исцелить твои шрамы. Попробую вылечить худшие из болячек… Но у меня не выйдет завершить Испытание Боли. Я просто не знаю как! Незавершенное испытание — это ведь как вскрытая вена, Мила! Через нее утекает твоя жизнь!..

— Скорей уж, как дырявое ведро, мастер! — хмыкнула девчонка. — Все мое тело сейчас подобно решету, и я знаю, что без завершения обряда не протяну и десяти лет. Но лучше так, чем год за годом совершать ритуал над другими… После Вериной смерти я осталась самым сильным лекарем Гильдии. Потому мастера Боли и спешили так с моим посвящением — готовили замену Темнослову…

— Сколько же тебе лет, Мила? — все угрюмей ее откровения делали Эдана.

— На днях исполнилось пятнадцать.

И вновь едва сдержался он от ругательства.

— Я подозревал, что тебя в ученики взяли раньше положенного, но это!..

— В Гильдию я попала лет в двенадцать, — спокойно пояснила она. — Одна пьяная побирушка продала дочь заезжему темному мастеру за пару серебрушек и флягу с медовой настойкой… По крайней мере, так рассказывал о моем посвящении мастер Темнослов. Он, конечно, не был образцом честности, но историю сию поведал при всех, мне в назидание, — да чересчур уж при этом злорадствовал. Так что, думаю, не соврал…

— У тебя на диво несчастливая жизнь, девочка, — покачал головой Эдан. — Я бы очень хотел, чтоб она не была еще и короткой…

— Завершить мое Испытание может лишь мастер Боли, а я не уверена, что хочу увидеться хоть с одним. Так что… остается смириться, — было видно, что говорить на эту тему Мила больше не будет. Отчуждением и скрытностью повеяло от нее.

Лекарка чопорно разгладила складки плаща, в котором прибежала с улицы, да так впопыхах и забыла снять. Надела капюшон, тщательно скрывая изуродованное лицо.

— Если я больше не нужна тебе, мастер, то пойду. День был тяжелым, мы все устали…

— Не уходи пока, — задержал ее Эдан. — А лучше позови сюда Риэ с Юлией (они давно уж на крыльце, за дверью топчутся), да и сама возвращайся. Разговор есть…

Мила кивнула и тяжело поковыляла через комнату.

Мастер ее уже не видел — опять он против воли уставился в очаг.

Пляшущий огонь камина невольно тянул к себе взгляд. Раньше Эдан мог смотреть на пламя, не замечая его, но тихо размышляя о своем. Теперь же было не так. Теперь его мысли, казалось, следуют за огнем, колеблясь вместе с жаркими языками, сгорая раз за разом, разлетаясь дымом и пеплом.

Он не мог собраться, не мог думать — словно одно лишь касание горячего рыжего зверя разносило вдребезги прочную, тщательно выстроенную сердцевину его спокойствия, обнажая боль и хаос. Хотелось выть, хотелось биться о плиты пола, хотелось выпустить все наружу, круша стены «замка», как утесы над ахарской долиной…

Но Эдан лишь смотрел неподвижно в огонь. Держа спину ровно. Не позволяя себе шевельнуться. Вспоминая порой то пламя, что положило начало этому новому его безумию…

Погребальный Лаин костер.

Черный от древней копоти алтарь в стороне от Храмовой дороги. Красные змейки, стелющиеся по белой одежде и бледной коже, шипящие довольно в волосах, играющие с одинокой седой прядью в темно-каштановом буйстве… Едкий дым, вонь от горящего масла и плоти. Ледяной ветер высоко раздувает гудящий, свирепый огонь, сеет черной сажей на слепящую белизну сугробов.

Красные лепестки огня.

Черные лепестки пепла.

Белые-белые снежные лепестки…

Это единственное, что он помнил из того дня. Из долгой-долгой череды дней после… Зато помнил так ярко, что раз за разом, забывшись, обращал глаза к пламени, ожидая вновь увидеть в нем мертвое лицо и сгорающую седую прядку…

От Лаи свои странные мысли Эдан старался прятать — она же проявляла деликатность, притворяясь, что ничего не знает.

Прямо как сейчас. Напевает тихонько какую-то детскую песенку на древнем ахарском наречии — будто и не было безобразной истории с медальоном, будто не швыряли в очаг ее единственную связь с миром живых…

«А, кстати, они здесь, — не сбиваясь с мелодии, пропела охотница, — гости твои любопытные, повсюду нос сующие…».

«Вот и хорошо».

Эдан, наконец, оторвался от огня, наградил тяжелым взглядом присевшую прямо на пол Милу да мнущихся у порога влюбленных.

— Все-таки решились войти? Ну, располагайтесь!

Риэ поближе придвинулся к надутой, притихшей Юлии. Лекарка плотнее укутавшись в плащ, прячущий кошмарное тело, преданно воззрилась на мастера. Повисло выжидающее молчание.

— Поскольку вы все равно будете лезть не в свое дело, — вздохнул светловолосый, — лучше нам сразу разобраться. Чтоб не было, как сегодня…

Мягким, почти нежным, движением он выложил на столик перед собой злосчастный медальон, легко погладил серебряную поверхность пальцами.

Юлия скривилась, а Мила так и подалась вперед, чуть не выпрыгнув из плаща.

— Чуешь это, да? — посмотрел на нее Эдан. — Ну хоть ты-то, надеюсь, человек образованный, увидев незнакомую вещь, не станешь тыкать в нее пальцем, вопя об опасности?

— Что там? — затаив дыхание, спросила лекарка.

Эдан горько усмехнулся.

— Сейчас увидишь…

Его лицо стало напряженным, губы подрагивали, глаза медленно выцветали — а пальцы теребили неотрывно серебряную безделушку. И лишь Мила видела, как вливаются в медальон ниточки силы, как свивают они крепкую паутинку вокруг вещи и ее хозяина, как опутывают ею всех в комнате…

А потом воздух над столиком дрогнул зыбкой рябью, вмиг слившись в призрачную девичью фигуру. С прозрачного бледного лица живо глянули зеленые глаза, тонкая ладонь взметнулась вверх в приветственном жесте, красивые полные губы вытянулись в чуть лукавой улыбке…

— Позвольте вам представить, — тихо проговорил Эдан. — Лая, моя жена.

Юлия завизжала — и хлопнулась в обморок.

Глава седьмая,

в которой появляется неприятная гостья, а Эдан вынужден проститься со спокойной жизнью

Казалось, бесконечно уже наблюдал пораженный Риэ, раскрыв рот да выпучив некрасиво глаза, за оживленной немой беседой изувеченной лекарки, безумного лорда и… духа покойной леди Таргел. Нет, краем уха слышал студент что-то из объяснений Эдана: мол, прозрачная человеческая фигура — лишь иллюзия, созданная по желанию мертвой барышни, но… После «Рада познакомиться, Риэ!», легко зашуршавшего прямо у него в голове, почти захотелось юноше последовать примеру Юлии, которую, кстати, успел он неведомо как подхватить на руки — да тут же о ней и забыл.

Ибо происходящее рядом было, даже на влюбленный его взгляд, куда интереснее.

Подобранная на дороге знахарка, неожиданно оказавшаяся беглым подмастерьем, увлеченно жестикулировала, трясла головой, бросала иногда обрывки незаконченных фраз, вводя в замешательство своим высоким молодым голосом, несвойственной живостью да явно нездоровым любопытством. Светловолосый хозяин кривился, устало тер виски, раз за разом окидывая комнату бессмысленным, страшным взглядом выцветающих почти до белизны глаз.

Мертвая леди улыбалась — обаятельно, мягко, но иногда как-то невпопад, с опозданием. Будто в ответ на каждое слово улыбку свою приходилось ей на прозрачном лице рисовать заново…

Юлия пребывала в блаженном беспамятстве.

А бедный Риэ потихоньку прикидывал, уж не сходит ли он с ума.

— Любуешься? — удостоил взглядом и его Эдан. — Или размышляешь, кто из нас свихнулся? — ядовито искривил он губы.

Притихшая было в юноше злость опять начала поднимать голову.

«Он бывает порой невыносим, правда?» — зашелестел у студиозуса в голове бесплотный голос. От неожиданности тот чуть не уронил бесчувственную Юлию на пол.

Зеленоглазая девушка-призрак с запозданием подмигнула.

«Не злись на него, ладно? Эдан гораздо лучше, чем показывает…»

— Ну конечно! — скептически встрял светловолосый. — Ты, как всегда, слишком высокого мнения обо мне, Снежинка!

У Риэ от странности происходящего даже голова закружилась. Однако гнев на лорда, чуть не поднявшего руку на его невесту, вдруг, и правда, прошел. Слишком уж непривычным делалось при взгляде на мертвую у мастера лицо! Печальным, мягким. Пугающе больным и уязвимым.

Как же хорошо надо себя в руках держать, чтоб ни разу не показать ТАКОГО? Видно, совсем уж негодный из Риэ знаток человеческих душ…

— Вот только не надо так смотреть! — одернул студента Эдан. — Меньше всего я нуждаюсь в жалости!

— Я… лишь сочувствую твоей потере, — мягко проговорил юноша.

И темный мастер, против обыкновения, отвел глаза.

***

Еще не успел улечься в «замке» Таргел переполох от знакомства с призрачной леди, как случилось новое происшествие.

Эдан умчался с утра в деревню, по хозяйственным делам, которые давно грозил переложить на плечи Риэ — нового управляющего, — да пока, видать от скуки, не перекладывал. А в его отсутствие появилась вдруг на пороге нежданная гостья.

Караульный на воротах, не мысля подвоха, пропустил желающую видеть хозяина незнакомку, препоручив ее Тане. Та провела девицу в дом, прямиком в каминный зал (где уже коротала предобеденное время Юлия), затем сообщила, что господина лорда нет, зато на месте господин управляющий — и потопала этого самого управляющего выкапывать из книжной пыли.

Барышня с порога обвела зал взглядом вернувшейся в свои владения хозяйки. Скривилась, заметив леди.

— Мужчины! — выдохнула презрительно. — И года не прошло по смерти обожаемой супруги, а он уже шлюху себе завел!..

Юлия от такой наглости даже не нашлась, что сказать.

Риэ, выбравшийся из библиотеки, застал свою невесту красной от злости и сердито дергающей струны ни в чем не повинной арфы.

Незваная гостья бесцеремонно развалилась в хозяйском кресле у камина и потягивала со вкусом слабенькое вино из хозяйского же кубка. На леди она смотрела безразлично, не задерживаясь взглядом — словно та была пустым местом. Студиозусу же кивнула вполне любезно, хоть и с оттенком высокомерия.

Тот уставился на пришелицу во все глаза.

Худощавая, одетая в штаны и широкую мужскую рубаху, она могла бы сойти за парня, если б не плотный, шелком вышитый, корсет, выгодно приподнявший небольшую грудь. Лицо девушки с какими-то неправильными, чересчур острыми чертами не было красивым — зато гладкая, белая-белая, как молоко, кожа зависть вызвала бы у любой придворной леди. Черные волосы торчали короткими вихрами; темные, чуть вытянутые глаза смотрели на всех со скукой и плохо скрываемым презрением; блеклые губы могли показаться и аппетитными, если б не кривились они постоянно в недоброй, нехорошей усмешке…

Было у незнакомки что-то с их хозяином-лордом общее. Не внешне, нет! По сравнению с красавцем Эданом барышня эта смотрелась блеклой мышью — но лишь на первый, мимолетный, невнимательный взгляд.

Что-то такое же жесткое бросалось в глаза в ней, столь же надменно-циничное, покоряющее, сметающее все преграды, подминающее под себя. Каждый свой жест, каждое движение она делала так, словно имела на него исключительное ПРАВО — не подаренное богами, законом или рождением, но взятое самостоятельно, вырванное, коль была нужда, зубами из чьей-то глотки, острым клинком из чьих-то мертвых рук. Казалось, даже Эдану далеко до ее манеры держаться — или просто он никогда не вел себя ТАК при Риэ. Это не было высокомерием знати, с малолетства привыкшей к почитанию, — скорее уверенностью палача, стоящего вне обычных законов…

Толком еще и не заговорив с ней, юноша знал: перед ним сейчас темный мастер.

Но даже это в незнакомке не испугало его — скорей уж заворожило, покорило смесью любопытства да опасности. Если мягким и печальным выглядел Эдан рядом с тенью той, что звал своей супругой, — то вот с этой барышней, подумалось почему-то Риэ, сумасшедший их лорд смотрелся бы совсем по-другому: непреклонным, жестоким, сильным. Истинным властителем. Ибо нельзя было ее выдержать иначе. Властное, угнетающее обаяние гостьи покоряло куда сильней обычной женской привлекательности.

Оттого и уставился юноша на незнакомку с искренним восхищением, совсем не замечая злобных взглядов своей негодующей невесты.

— Ты, должно быть, управляющий? — бархатно обозвалась пришелица, и по спине студиозуса побежали мурашки.

— Да, госпожа, — дрогнул его голос. — Риэ к твоим услугам.

Юлию так и перекосило от досады. Тонкий пальчик яростно рванул струну арфы — и та оглушающе лопнула. Леди вскочила — резко, но с достоинством. Царственно держа осанку, гордо задрав подбородок, выплыла из зала прочь.

Жених ее этого почти не заметил.

Незваная же гостья лишь выгнула бровь, проводив благородную леди презрительным взглядом, — и вновь обратила к студенту все свое внимание.

— Тот самый Риэ? Ученый? Надо же! Твои расшифровки очень помогли мне в работе со старыми текстами! — не на шутку польстила она его самолюбию.

— Они ведь не только мои, — решил проявить юноша скромность. — Профессор Зарта…

— Этот именитый старый пень? — перебила незнакомка. — Мы оба знаем, что он давно уж ни на что не годен!

Риэ скорчил возмущенное лицо, с трудом сдерживаясь от довольной улыбки. С Зартой отношения у студента не сложились. В свое время, яро ухватившись за сулящее известность исследование, профессор пособил со знакомствами в обмен на собственное имя на обложке — но отвернулся от молодого ученого, стоило тому попасть Храму в немилость…

— Рад, что смог быть полезен, — немного смущенно улыбнулся юноша. — А у вас там… все так в доимперской культуре разбираются? — помявшись, решился все-таки спросить.

— «У нас?» — напряглась гостья.

— В Гильдии…

Лицо ее приняло совсем уж нехорошее выражение — но лишь на миг. Девушка тут же расслабилась, безразлично пожав плечами.

— Не думала, что наш лорд так тебе доверяет… Впрочем, от него теперь можно всякого ожидать.

— Это точно! — усмехнулся Риэ. — Недавно вот…

Договорить он не успел.

Тяжелые створки входных дверей грохнули о стену. Эдан — растрепанный, запыхавшийся и до крайности разъяренный — влетел в холл. Синие глаза его мгновенно отыскали гостью, впились в нее, наливаясь холодным бешенством. Челюсти плотно сжались.

Девушка криво ухмыльнулась, поднимая бокал в глумливом приветствии…

Светловолосый кинулся на нее, будто дикий зверь.

Бухнул, опрокидываясь, столик, покатились по каменным плитам серебряные кубки, растеклось, пачкая шкуру на полу, вино.

Риэ едва успел отскочить в сторону да забиться с воплем в угол.

Незнакомка увернулась грациозно и с легкостью.

Миг — и оба были на ногах. Сцепились, яростно бросаясь на противника, нанося жестокие удары, круша мебель, прыгая и ловко приземляясь на ноги, подобно хищным барсам… И вдруг замерли, сжигая друг друга тяжелыми взглядами — его рука на ее горле, ее кинжал у его шеи.

Пальцы Эдана дрогнули — и медленно, чересчур уж неохотно, разжались. Гостья осторожно, без особого желания, отвела лезвие. А ее вторая рука, будто против воли, метнулась к его голове, с болью, почти нежно, провела по коротким светлым прядям.

— Что ты сделал с волосами? — тихо спросила она.

— Положил их на погребальный костер, — едко выплюнул лорд. — Как клятву: вернуться за ней даже в царство мертвых!

— Ты же не веришь во всю эту суеверную чушь! — вновь злиться начала девушка.

— Как знать, Слава, как знать…

— Да перестань! Роль скорбящего влюбленного тебе не к лицу! Хватит! Головой подумай! Ты не можешь из-за этого все послать к дьяволам! — она уже кричала, хрипло выталкивая слова, игнорируя его пальцы, вновь опасно сжимающиеся у горла. — Ведь это не любовь даже! Так, психоз на фоне возврата памяти!..

— Поговорим о любви, Слава?! — зло выдохнул он. — Давай! Хочешь историю о маленькой, но очень тщеславной девочке? и о мальчишке-ученике, которого та от всей души презирала? Хочешь? Это интересная история, Слава! Ведь стоило ученику стать подающим надежды подмастерьем — и наша девочка вдруг воспылала любовью! И чем выше поднимался бывший ученик, тем сильнее разгоралась любовь тщеславной девочки! Кого же ты любила, Слава? Меня? Или мое блестящее будущее?.. И что с твоим чувством теперь? Когда сиятельный образ моего могущества рассыпался в прах?..

— Да как ты смеешь!.. — захлебнулась девушка яростью.

— Неприятно? Но ты ведь первая подняла эту тему, разве нет?

— Что ж, отлично! — взбешенно прошипела Слава. — Вспомним о тщеславии? Или, может, об эгоизме? Ты же знал, во что тащишь свою воровку, оставаясь с ней! Так почему не ушел?.. Мы стоим друг друга, не так ли?!

— О да! Я такой же эгоистичный ублюдок, как и ты!

Казалось, эти двое вот-вот сцепятся вновь. И в этот раз — в смертельной схватке, жестоко кромсая тела друг друга со всей силой горящей в глазах ненависти.

Но даже без крови, немой поединок их взглядов длился и длился — почти бесконечно…

— Чего же ты хочешь от меня, Слава? — яростно выплюнул Эдан, близко-близко наклоняясь к ее лицу. — Этого?

Его губы впились ей в рот — мстительно, зло, жестоко…

Они целовались — нет, терзали друг друга, — как заклятые враги. Как два сбесившихся диких зверя. В постоянной борьбе. В горькой, больной ненависти… Пока девушка не вскрикнула с яростью, оттолкнув светловолосого да оставив на безупречной его нижней губе след от зубов, закипающей капелькой крови.

В его злой усмешке на миг появилось… удовлетворение?

— Совсем как раньше! Правда, маленькая злючка? — провел Эдан по прокушенной губе языком.

Затем ухмылка его стала напряженной, ничего привлекательного не осталось в ней.

— Мы это уже проходили, Слава. Не поможет! Лучше не станет ни тебе, ни мне!.. Так зачем ты здесь?

Глаза девушки гневно сузились.

— Принесла тебе кое-что, — швырнула она в него кусок серой ткани. — Узнаешь?

Эдан поймал, но даже не взглянул на то, что держит в руках.

— День моего Посвящения был три недели назад. Я опоздал. Увы! — в его голосе не было ни капли сожаления. — Думаю, они уже нашли кого-то на мое место…

— Я бы не пришла сюда, если б это было так! — резко перебила Слава.

— О, конечно! — издал он ядовитый смешок. — Все еще не теряешь своих тщеславных надежд?

Ее глаза яростно вспыхнули, но девушка продолжала говорить, будто и не было его насмешки:

— Тройка из Совета так и не смогла поделить нежданно свалившийся на них Престол. Но они решили проблему! Они посвятили тебя! И теперь будут творить что угодно твоим именем! Неужели, ты позволишь это?..

— Уходи, Слава, — устало отвернулся Эдан.

— Ты позволишь?..

— Уходи… Мне… нужно подумать.

Она наградила его внимательным, долгим взглядом, в котором не было больше злости, но почти показалось… понимание? — затем, слегка кивнув, отступила.

— Я буду ждать в деревне, Огнезор.

Тяжело хлопнула входная дверь.

Эдан даже не оглянулся.

Безразлично опустился он на холодные плиты пола, уперся спиной в стену, закрыл глаза.

— Это ведь никогда не закончится, Снежинка? Правда? — прошептал почти неслышно.

Риэ так и не смог шевельнуться. Во все глаза он смотрел на мужчину перед ним — на наглого сумасшедшего лорда, острого на язык и, кажется, знающего все на свете; на чудака, живущего с призраком, — смотрел, и не мог поверить, что перед ним человек из страшных сказок, пугающая всю Империю легенда. Ни разу за все их знакомство Эдан не назвал своего гильдийного имени, никогда не надел ничего со знаками ранга! Риэ специально как-то, пробравшись в прачечную, перебрал целый ворох хозяйской грязной одежды, ища хоть что-нибудь… Тщетно! Лишь на паре шелковых рубашек были грубо спороты воротники и манжеты…

Юноша застыл, чувствуя себя пораженным, растерянным — и странно лишним; отчаянно соображая, стоит ли что-то сказать, или просто уйти.

— Возвращайся к своим книгам, Риэ, — наконец, вспомнил и о нем светловолосый. — Мне сейчас не до откровенных бесед…

Студиозус вздрогнул, приходя в себя, попятился — а затем вынесся из зала, словно за ним гнались все убийцы Гильдии.

«Ну вот, теперь и этот бояться будет… — горько скривился темный мастер. — Дьяволы тебя побери, Слава! Одни беды мне приносишь — а еще смеешь рассуждать о любви!»

«Но ведь она права, Эдан? — голос Лаи обозвался задумчивой печалью. — Это ведь то, что больше всего тебя бесит! Твоя любовь ко мне, и впрямь, болезненна да ненормальна. Расстанься мы тогда, одиннадцать лет назад, по каким-то обычным, не связанным с Гильдией, причинам — и ты, возможно, даже не узнал бы меня при встрече. Но вернувшаяся память сыграла с тобой злую шутку, делая немного безумным…»

«Немного? — саркастически хмыкнул он. — Да у меня голос мертвой женщины в голове! Иногда я сомневаюсь, действительно ли ты существуешь. Может, я просто сошел с ума?»

«Ага, надейся! — надрывно рассмеялась она. Потом притихла, и вновь заговорила, но уже дерзко, почти с вызовом. — Что ты будешь делать теперь? Пойдешь к Славе? Опять попытаетесь придушить друг друга? Или… может, вспомните старые времена?..»

Картинки с маленькой злючкой замелькали в его голове. Обнаженной, царапающейся, дерущейся даже в постели…

«Перестань! — шикнул он на Лаю. — Не будет этого больше! Не с ней!»

«Почему?»

«Она убила тебя. Этого мало?»

«Ты ведь уже простил ее за это, — мягко заметил голос. — Можешь врать себе, но я-то знаю…»

«Это хуже всего! — до боли сжал кулаки Эдан. — Я, и правда, не могу ее ненавидеть. Наверное, если б мог — было бы легче, но… Слава свято верит, что поступила правильно. Что спасла меня. Даже не так — поймала, когда я оступился, искупила мой грех… Она ведь всегда считала, что оказаться в Гильдии — это честь, знак особой избранности, великая гордость и везение. Она жила этой мыслью многие годы, черпала в ней уверенность и силу. Меня временами так злит ее глупое тщеславие, что хочется выпороть, как ребенка! Но ненавидеть… как-то не получается… Думаешь, я дурак?»

«Думаю, ты привязан к ней. Не так, конечно, как ко мне…» — ее голос зашелестел улыбкой.

«Я, и правда, дурак…»

«Что ж поделаешь? — он почти видел зеленые Лаины глаза, горящие мягкой насмешкой. — Ты — упрямый дурачок, ибо не желаешь признавать своих слабостей; я дура, раз оправдываю свою убийцу… А она — дура вдвойне, коль за столько лет не смогла к тебе подобраться!..».

«Какая исключительная подобралась компания!» — горько рассмеялся мужчина.

«Да уж! — хмыкнула охотница. — А Слава твоя права еще кое в чем. Ты должен вернуться!»

Он тяжело, почти обреченно, вздохнул.

«Моя жизнь могла бы быть такой спокойной!»

«Я знаю, родной».

«И с совестью не пришлось бы ежечасно спорить! И руки марать в крови, и оглядываться через плечо, ожидая нож в спину…»

«Я знаю, любимый, я знаю…»

— Будь все проклято! — резко выпрямился он. — Как думаешь, что со мной сделают в Гильдии?..

«Не узнаешь, пока не наведаешься, Эдан…»

— Вот именно, Снежинка, вот именно…

И даже сам себе он не решался признаться, что за внешней досадой скрывается червячок тайной радости.

***

Закутанная по самую макушку, Мила ждала его на пороге комнаты.

— Я почуяла ее еще на подходе, — опережая возможный вопрос, заговорила лекарка. — Прятать себя от мастеров Разума — это первое, чему я научилась после побега…

Мужчина одобрительно кивнул.

— Ты… вернешься туда? — замялась она.

— Видимо, я должен.

Вмиг повеяло от нее отчуждением и холодом.

— Прикажешь следовать за тобой, мастер? — напряженно спросила Мила.

— Я не могу тебе приказывать такое, — качнул Эдан головой. — Особенно теперь, когда и сам не знаю, что меня ждет в столице. Однако… если решишь когда-нибудь вернуться, я постараюсь сделать твое возвращение безопасным.

— Будь уверен, я приду, когда ты позовешь, — решительно вскинула на него глаза лекарка. — Но пусть это будет… не сегодня.

— Как скажешь.

Эдан потянул на себя дверное кольцо, заставив Милу посторониться.

Коль решено все — затягивать с отъездом нет смысла.

Сейчас он словно мчался по краю пропасти: страх и ликование полета поднимались в животе, а голова была на диво ясной — как ни разу за последние много месяцев.

«Я ВОЗВРАЩАЮСЬ В ГИЛЬДИЮ!» — невольно повторял он про себя, наполняя эту фразу то изумлением, то торжеством, то ужасом.

Чтобы собраться, не нужно было много времени. А прощаться с кем-либо Эдан и вовсе не собирался. Накинул свой поношенный плащ, подхватил уложенный наспех мешок — и легко сбежал вниз по лестнице. Вышел во двор, заглянул в конюшню, сам взнуздал и оседлал норовистую Арну, втайне сожалея об оставленном у ахаров Стрелокрыле. Вывел лошадь, окликнул Горо, гоняющего своих ребят по двору.

— Уезжаю в столицу. Когда вернусь — не знаю. Дела решай с Таной и новым управляющим, — коротко сообщил ему.

И уже у самых ворот вдруг наткнулся на Риэ.

Тот окинул Эдана внимательным взглядом, хитро прищурился, хмыкнул.

— Уходишь? — подметил очевидное. — Так и знал, что уйдешь! Не тот ты человек, чтоб в стороне остаться…

— К моему большому несчастью, — саркастически скривился мастер. — Наверное, я должен сейчас сказать что-нибудь напыщенное, вроде «долг превыше всего»? Но знаешь, эта фраза перестала быть убедительной уже на второй год в Гильдии… Думаю, всем темным мастерам рано или поздно суждено стать законченными циниками.

— Ну, у тебя еще не самый паршивый нрав, как для такого ремесла, — заметил студиозус.

— Мое ремесло — идти по трупам, Риэ! По многим трупам. В том числе, и своему собственному… Ты и половины не знаешь о моем нраве… Впрочем, все равно он получше будет, чем у твоего будущего тестя… — не удержался от ехидства светловолосый. Затем дружески хлопнул юношу по плечу и шагнул в арку ворот.

— Окажи мне услугу, Риэ, — попросил на прощание. — Пошли кого-нибудь через месяц-другой в Железные Камни за Марой, той нищенкой…

— ЗА КЕМ?! — возмутился студент.

— Она мне… ну вроде родственница, — замялся Эдан. — Не могу же я ее просто бросить… Пусть поживет в деревне, вспомнит старые навыки. Говорят, из нее в молодости неплохая повитуха была… Присмотри за ней, хорошо?

— Как скажешь, — буркнул студиозус без особой радости.

— А знаешь, — загадочно протянул темный мастер, — как обвенчаетесь с Юлией, приезжай в столицу! Зайди в оружейную лавку, что в Черном переулке, да оставь весть на имя Таргела.

— Зачем это? — удивился юноша.

— Если тебе интересно, могу устроить частный визит в одну очень закрытую библиотеку…

— Куда это? — подозрительно переспросил Риэ, но в глазах уже загорался восторг от догадки.

— В Библиотеку Гильдии, конечно. Поверь, ты захочешь там побывать!..

Глава восьмая,

где Эдан вновь становится Огнезором, а Гильдия обретает своего главу

Слава развалилась за одним из столов на подворье деревенской лавки — наглая, уверенная в успехе. Даже лошадку свою, что топталась рядом, не удосужилась расседлать — лишь примотала повод к коновязи. Видно, не сомневалась: долго ждать не придется.

Светловолосый лорд привязал Арну рядом, молча подсел к девушке, вызвав любопытные взгляды хозяйки-лавочницы, опустил под скамью дорожный мешок.

Что ж, не только он изменился за этот год! Славу тоже было не узнать. Заглядывающей ему в рот влюбленной дурочки и след простыл — будто вернулись они на десять лет назад. Вновь была перед мастером знакомая черноглазая злючка — высокомерная, саркастичная, колючая до невозможности…

— Я знала, что ты придешь, — самодовольно ухмыльнулась она. — Потратить свою жизнь на нытье — как-то слишком уж для тебя мелко…

— Не пытайся уязвить мое самолюбие, — холодно перебил мужчина. — Я покажусь в Общем Доме: у меня есть там дело. Но решения я еще не принял.

— Как скажешь, Огнезор, как скажешь! — издевательски протянула Слава.

Имя, от которого почти уже отвык, странно резануло слух. Молодой мастер нервно поморщился.

— Или мне звать тебя «господином лордом»? — заметила его гримасу девушка. — Позволь, только, не называть Эданом. Очень уж звучит… по-плебейски!..

— А ты у нас особа благородная да ученая! — язвительно прищурился он. — Бедного Риэ оставила в растрепанных чувствах! Слышал бы наш студиозус, как ее царственность виртуозно лексиконом матросов и каторжников владеет!

— В жизни все сгодиться может, — скромно повела Слава плечиком, надувая губы в столь явном подражании леди Юлии, что мастер чуть было не сдался: очень уж смешно вышло.

«И чего веселишься?» — хмуро шикнул он на хихикающую Лаю.

«Забавная она, — весело отозвалась та. — Когда в руках нет ничего острого».

«О, поверь, она и голыми руками умертвить может!»

«Вот уж не сомневаюсь! — охотница вдруг посерьезнела. — Осторожнее с ней, ладно?»

— Пока не убиваем друг друга, — забывшись, буркнул мужчина. — Уже хороший знак!

Слава посмотрела на него странным-странным взглядом.

— Неужто, правду говорили, что ты спятил? — вздернула она брови.

— Не твое дело!

Девушка равнодушно пожала плечами: не ее — так не ее.

— Лучше расскажи, — поспешил сменить он тему, — что это на Совет нашло? В свете моего появления их поступок иначе, чем идиотским, не назовешь…

— А они не знали о тебе, — нехорошо усмехнулась Слава. — Ни слуху, ни духу до дня Посвящения, да и после! Мы с Мечесловом в столице постарались, а уж Ледогор покружил по провинции… Представь себя на их месте! Белый Мастер бесследно пропал, неизвестно, жив ли. Люди волнуются, самые смелые и вовсе Совет в измене и твоем убийстве винят. Заикнись наша разлюбезная троица о твоей смерти — лишь подтвердят свою виновность. Заяви, что ты жив, но где-то на задании, — так с чего тогда своего кандидата на Престол предлагают? Вот и решили умники: неизвестно еще, объявишься ты или нет. А баечка про сложный приказ в болотах Южного удобна и выгодна. Характер-то твой неусидчивый всем известен! Через годик же другой, глядишь, и трагическую гибель приплести можно… А если раньше покажешься — так и ждать не придется: до столицы в наше время очень просто вовсе не доехать… Вот только неделю назад высоким мастерам весть пришла, что ты сидишь спокойненько в своем имении. И даже не соглядатаи доложили, а придворные сплетницы. Мол, совратил и увез лорд такой-то Амарешеву кровиночку, из-под венца, негодяй увел!.. Посылать к тебе убийц сюда — смешно и глупо: даже если найдутся умельцы (что о-о-очень сомнительно!), то кто же поверит потом, что САМ Огнезор на собственной территории от случайной банды не смог отбиться? Значит, подстроено! Известно, кем… А Совет наш, хоть напыщенные болваны, да не идиоты! Историю помнят…

— «Полночное восстание»? — ядовито ухмыльнулся темный мастер.

Почти шестьсот лет назад подмастерья вырезали весь Совет Семерых, уложившись в срок от первого до последнего удара полночного гонга. Сей печальный пример не раз приводил ему покойный Златодар, намертво вбивая в тщеславную юношескую голову мысль о том, что даже на самых вершинах зарвавшихся ждет наказание.

Слава согласно покивала, одарив светловолосого такой же, как у него самого, заговорщицкой, злорадной ухмылочкой.

Сидели они теперь, близко склонившись друг к другу; говорили вполголоса, так что даже самые ушастые деревенские кумушки не могли ничего расслышать — и была в этом какая-то особая близость. Не любовников, не друзей — но… сообщников. Единомышленников. Боевых товарищей. И почему-то знал темный мастер: как бы ни сложилось у них со Славой дальше, вот ЭТО не изменится.

Конечно, если все-таки не убьют они друг друга…

— Что ж, давай навестим господ из Небесного города! — поднимаясь, заявил Огнезор.

— Как? — притворно изумилась девушка. — А зверушку свою ты с собой не берешь?

— Кого? — сразу напрягся он.

— Беглого подмастерья, лекарку… Неужели, ты правда думал, что ее защита на что-то годится? Не против меня точно!

— Что ж, учту, — загадочно хмыкнул мужчина, и Славе захотелось вдруг забрать свое хвастовство обратно. — С Милой я потом разберусь. Поверь, она, как и прочие мои гости, еще будет полезна!

— Ну, конечно! — себе под нос буркнула девушка. — Полезна!

Весь день почему-то это слово неприятно язвило и дергало.

***

Сильный ветер поднялся к ночи. Гнал клочья облаков по небу, дергал ветви на деревьях, рвал остатки листьев, зло трепал соломенную крышу небольшого постоялого двора, где остановились путники.

Огнезор сидел в темной комнатушке, смотрел тоскливо в черное окно. Крутил в голове сегодняшний день, вспоминал, строил планы, раздумывал… Наверное, лишь сейчас прощался по-настоящему с мыслями о свободной и уютной жизни — такими смешными, почти детскими. Хоть и говорил он Славе, что ни в чем еще не уверен, однако… вряд ли будут из столицы пути к отступлению. Разве что сдохнуть… Но тут уж господа из Совета опоздали — мальчишеское желание смерти в нем давно прошло.

Как вспоминал теперь об этом — страшно становилось. Ведь не только себя хотел убить — но и ЕЕ тоже. И чем он лучше Славы?

Снежинка, кстати, не отзывалась — может, и ей порою нужен отдых?

Огнезор не знал. Он вообще о проклятом ритуале, как выяснилось, не знал ни дьявола! Как и многом другом.

Что ж, тем более! Хватит метаться из стороны в сторону — пора вспоминать уроки наставников. Хладнокровие. Расчетливость. Умение замечать, предвидеть да использовать…

Легко быть несгибаемым и гордым, сильным да уверенным в себе — коли прежде все, за что ни брался, удавалось! Если никогда никого и ничего не терял по-настоящему!

Куда сложнее заново собрать себя, вновь поднять голову после сокрушительного, смертельного падения, разом похоронившего все, ради чего существовал прежде.

Но он сделает и это.

Единственной, что была для него важна, больше нет среди живых. Теперь уж ей точно ничего не грозит! Идеальные отношения для Гильдмастера!

Злая улыбка расползлась на его губах.

«Ла-а-я», — казалось, сам ветер больно играет ее именем. Пальцы сами по себе выбивали дробь на мутном бугристом стекле, и тихое «тук-тук-тук» сливалось постепенно в какую-то знакомую, давным-давно услышанную мелодию.

Затем пришли колючие, ранящие слова:

Вновь увижу тебя

Я в чернильном скрещенье теней,

Что больная луна

Вышивает ветвями деревьев.

Вновь услышу тебя

В вое горьком осенних ветров,

С темной злобою в полночь

Скребущих листвою о камни…

Много лет назад, Огнезор застал всегда беззаботного балбеса Ледослава терзающим струны болью — и именно эти слова срывались с его уст. Но Ледослав оборвал себя на полувздохе, поняв, что больше не один, — да так и не допел до конца. Никто никогда больше не слышал от него этой песни. Никто никогда не узнал, для кого она была. Но идеальная память мастера Разума навсегда вцепилась в ее строки — и вот вернула теперь, спустя столько лет, видно, решив позабавиться…

Мастер не верил в слова жреца о четырех великих камнях.

Сейчас, когда Лая не слышит, можно было себе в том признаться.

На самом деле, никогда он в них не верил. Ну, может, чуточку — какой-то темной, отчаянной своей частью: той, что есть у всех, даже самых здравомыслящих. Той, что заставляет неглупых в общем-то людей целовать ноги статуям, бить поклоны, платить уличным шарлатанам в надежде на чудо.

Но Огнезор был слишком темным мастером, чтоб лелеять в себе эту глупость и дальше.

Он найдет камни, коли те существуют.

Не потому, что на что-то надеется. Просто потому, что они зачем-то нужны жрецу.

А вот дальше… будет видно по обстоятельствам. В конце концов, даже без этой легенды у него в ближайшие годы будет много-много дел…

***

На рассвете Слава тихонько выскользнула из комнаты. Прислушалась к ощущениям: Огнезор был у себя. Похоже, спал… Босиком, чтоб не шуметь, спустилась девушка во двор — к конюшне и голубятне. Еще вчера тайком договорилась она с хозяином постоялого двора. Ее спутник, похоже, стал чересчур рассеянным — даже не заметил.

«Или виду не подал», — одернула себя Слава. Излишняя самонадеянность убила слишком многих темных мастеров!

Шифрованную записку она приготовила заранее. И действовала быстро, чтоб вернуться в постель, не вызвав лишних подозрений.

Белые крылья захлопали в светлеющем небе. Девушка напряженно проследила за птицей, вздохнула с облегчением, стоило той скрыться из виду.

«Все получится! Все должно получиться…»

Она развернулась — и вздрогнула от неожиданности.

Склонив голову на бок, скрестив руки на груди, спиной облокотившись о стену голубятни, сверлил ее задумчивым взглядом синих глаз Огнезор.

Как вообще ему удалось подобраться незаметно?

— И кому же ты голубя отправила? — колюче осведомился он.

Слава придала лицу безразличное выражение.

— Мечеслову, — почти не соврала она. — Пока ты дела сердечные улаживал, старику ох как не просто пришлось!

Новых вопросов мужчина задавать не стал, но подозрения в цепких глазах ничуть не убавилось. Что ж, вряд ли когда-либо между ними будет прежнее доверие! Сколько ни убеждала себя Слава, что ей все равно, — в душе больно ворочалась обида.

«Ничего, я все еще исправлю!» — сцепила зубы она.

Вслух же только бросила сухо:

— Раз уж ты встал, предлагаю поторопиться с отъездом.

Огнезор глумливо вытянул руки, пропуская даму вперед.

Надменно развернув плечи, Слава двинулась к лестнице.

День начинался не слишком удачно.

***

В Небесный город прибыли они следующим утром — как раз, когда пропускает стража через боковые, припортовые, ворота большие торговые караваны, спешащие в гавань на разгрузку, да потрепанные жизнью телеги, везущие на столичный рынок народ из окрестных сел. Затеряться в такой толчее двум путникам несложно. Вряд ли высокие мастера осведомителей среди торговок да уличных мальчишек набирают. Охотники за тайнами, в этом смысле, намного предусмотрительней.

— Куда сейчас? — вроде бы невинно осведомился Огнезор. Чувствовал он: спутница его что-то не договаривает.

— В гостиницу недалеко от Общего Дома заедем, — с деланной небрежностью ответила Слава. — Перекусим, пыль смоем, лошадок оставим…

— Как скажешь.

«Эдан…» — предупреждающе начала Лая.

«Знаю, — отмахнулся он. — Но не убьет же она меня, в конце концов! А все прочее… Даже интересно, что злючка задумала».

— Сюда, — вскоре указала девушка на знакомую вывеску.

Спешилась, бросила слуге поводья, почти взбежала на резное крыльцо.

Огнезор последовал за ней.

Когда он вошел, Слава уже забирала ключ у хозяйки.

— У них одна всего комната свободна, — виновато пояснила спутнику. — Но нам ведь только в порядок себя привести…

Не знай Огнезор Славу так хорошо, мог бы подумать, будто готовит дама ему дешевую сцену соблазнения. Вот только чужды были прямолинейной злючке подобные глупости. Это-то больше всего и настораживало!

— Прошу, — распахнула девушка перед ним дверь в номер.

— Ну-ну, — хмыкнул мастер, заставив ее заметно понервничать.

И, уже переступив порог, почувствовал в прежде пустом помещении присутствие десятка людей. Прислушался к ощущениям, мгновенно определив частую сеточку скрывающих амулетов… А неплохо они подготовились!

Дверь захлопнулась. Слава еще и путь к отступлению загородила.

Быстрым взглядом окинул мужчина комнату, вобрал в себя каждое лицо, всякий предмет… Нехорошо усмехнулся. Что ж, умный ход!

Разгильдяй Ледослав развалился на кровати, наигрывая что-то на любимой гитаре да перебирая безмолвно губами. Надо же, дорос парень все-таки до третьего уровня!

Мечеслов устало сгорбился в кресле. Давно старик не вспоминал о своем Даре — и вот, выходит, пришлось…

Незнакомый и очень древний — как только труха не сыплется? — мастер сидел напротив. Из какой глуши его, несчастного, вытащили?

Стену подпирали двое молодых подмастерьев — усиленно делали беззаботный вид, но беспокойно, белыми пауками, бегающие пальцы выдавали их с головой.

У закрытого плотными ставнями окна напряженно застыли четверо учеников — зеленые совсем, недавно посвященные. И Дар, видать, только-только открылся. Впрочем, особых умений от них и не требовалось… Молодец, Слава! Всю Империю, наверное, объехала — но отыскала-таки десятерых!

— Приветствую всех собравшихся! — преувеличенно любезно поклонился Огнезор. — Хитро, злючка, хитро! — саркастически обернулся к девушке. — Круг десяти, выходит?

— Это ради твоего же блага! — отрывисто бросила та. — Некоторые вещи лучше просто не помнить!

Дрожащее в воздухе, щекочущее нервы невидимое кольцо замкнулось, отрезая светловолосого от внешнего мира. Он должен был застыть неподвижным истуканом с безразличным лицом и пустым взглядом. Должен был открыться и пустить в себя…

Вместо этого рот Огнезора вновь вытянулся в зловещей ухмылке.

— Вы немно-о-ожечко опоздали, господа! — протянул он издевательски, с легкостью разрывая подчиняющий круг. — Мастер Мечеслов, ты, как человек, допущенный к секретным архивам, не хочешь проверить… мой нынешний уровень?

Мужчина говорил наугад — но старик вздрогнул, уставился неверящим взглядом. Потянул было сморщенные пальцы, однако, оглядевшись на остальных, замер, раздумывая… Знает! Знает, дьяволы его возьми! «Невозможно в Гильдии — значит лишь секретно», — не зря любила повторять Вера…

Сколько же еще тайн у себя под носом не замечал Огнезор в своем глупом, юношеском самодовольстве?

— Кгм, — наконец, неловко прокашлялся Мечеслов. — Подмастерья, доставьте учеников обратно в стены Дома, и память им подчистите… Я помогу добраться почтенному мастеру Твердогору, — он бросил на злую, растерянную Славу сочувственный взгляд. — Жду вас, молодые люди, после обеда. Рад, что ты вернулся, Огнезор…

И ушел, аккуратно поддерживая едва переставляющего ноги старца.

Юнцы выволокли за шкирки впавших в оторопь учеников. Слава с Огнезором остались одни.

— Можно? — как-то робко, охрипшим голосом спросила она, протягивая к его лицу руку.

— Давай, — хмуро согласился мужчина, подавляя желание отшатнуться от ее тонких пальцев.

Холодные, неуверенно подрагивающие, они пробежались по его вискам, заставляя поморщиться.

— Такого… не бывает, — выдохнула Слава.

Торопливо, лихорадочно прошлась по его небритой щеке ладонью, проверяя опять. И еще раз. И снова — пока он не увернулся, ясно показывая, что прикосновения ему неприятны.

— Это, должно быть, какой-то трюк! — растерянно ухватилась девушка за последнюю возможность. — Разве Вера пропустила бы… такое?

— Уверен, Вера знала! — криво ухмыльнулся Огнезор. — Просто так своих учеников не заставляют взглядом посуду раскалывать! Помнишь то идиотское задание?..

— Конечно! — Слава невольно улыбнулась. — Как ты злился тогда! «Старая грымза издевается!» — низким голосом передразнила она. — «То говорит, что невозможно повлиять на неживой предмет, то требует сделать что-то с проклятой чашкой!»

Мужчина тоже ухмыльнулся — и, всего на миг, веселая змейка прежней дружбы просочилась между ними, подняла любопытную голову.

Но тут же, опомнившись, хмуро отвернулись они друг от друга. Золотая змейка, зашипев, расползлась сотней черных жалящих гадючек.

— Нам пора, коли ты не передумал, — мрачно бросила девушка.

— Пойдем.

Покинув гостиницу, оба хранили угрюмое молчание. С больших, шумных улиц уходили на узкие улочки, где царил сумрак и густая тишина, которую не мог потревожить шорох их легких шагов. В такой же тишине свернули они в Черный переулок, нырнули в низкую дверь убогой оружейной лавки.

Посторонний увидел бы здесь лишь мусор по углам, паутину под низким, облупленным потолком да ржавчину, что давно уж погребла под собою всякое воспоминание о разящей стали. Только посвященным было ведомо, в чем секрет сего нищего пристанища: здесь начинался подземный коридор, ведущий к Общему Дому Гильдии.

За прошедший год в лавке мало что изменилось. Разве что голова пожилого подмастерья, исполняющий роль здешнего хозяина (на самом же деле — привратника), совсем уж побелела.

Завидев Славу, старик приветственно кивнул, с подозрением покосился на ее скрытого плащом спутника, но вопросов задавать не стал. Посеменил по скользкой, истертой лестнице в подвал, привычно сдвинул ржавый доспех, открывая проем с массивной дверью без ручки, постучал условным стуком, лицо все время сохраняя деловито-безразличным. И лишь когда отбросил Огнезор с головы капюшон, потерял старик на миг свою невозмутимость. Еще бы! Беглый Гильдмастер вернулся! Чем не повод потаращиться?

Изумленные физиономии караульных, открывших дверь с той стороны, были ничем не лучше.

Чувствуя себя ярмарочной диковинкой и оттого все больше раздражаясь, зашагал мастер по знакомому коридору. Держался он, впрочем, надменно и прямо, взгляды по сторонам не бросал — словно в нынешнем его появлении не было вовсе ничего необычного. Будто вернулся он после очередного приказа — и, как всегда, с триумфом.

Его выдержки хватило ненадолго.

Низкий каменный коридор вынырнул в Общий Зал. Все переходы и лестницы Дома стекались сюда — под этот высоченный, гулкий свод, так похожий на храмовый. Впрочем, почему только похожий? В хрониках пишут: много столетий назад здесь, и правда, проводились богослужения — а сам Дом принадлежал религиозному Ордену. Вот и остались на память о тех временах стены, украшенные мозаикой давно забытых богов и богинь; истертый мрамор пола, где еще угадывался рисунок никому уж не понятных мистических символов; да под самым потолком — узкие витражные окна, сквозь которые пыльными лучиками проливалось осеннее солнце… А еще — нестройный, многолюдный шелест голосов, негромких, но мощно подхватываемых эхом.

Зал не пустовал никогда.

Огнезор ступал в него с опаской, будто уличный актер на большую Дворцовую сцену, — сразу выставляясь напоказ, ожидая любопытства, шушуканья, навязчивых, липнущих взглядов…

Скользящий шаг, другой… Еще не узнан. Но кто-то мазнул уже по лицу глазами, небрежно, мимоходом, — и тут же повернулся, осознав. Замер, вытаращился, дернул за рукав соседа, шевельнул губами.

И теперь каждый встречный, от ученика до мастера, отрывается от дел или праздной болтовни, отступает с дороги, поворачивает голову вслед — пока все взгляды не сливаются лишь на одном лице. Пока своды не заполняет шепчущий звук единственного, каждыми устами повторяемого, имени…

Группа молодых подмастерьев, бледных, по-торжественному серьезных, заступает путь. Огнезор вопросительно поднимает брови, борясь с недостойным желанием растерянно оглянуться. А затем… один из юношей опускается на колено, прижимает руку к груди в древнем воинском жесте восхищения и верности — и весь зал, словно охваченный мгновенным безумием, следует его примеру…

Теперь уж мастеру приходится бороться с изумлением. Ибо это больше, куда больше, чем он заслужил! Больше, чем он вообще когда-либо смел надеяться — особенно же сейчас, когда с Гильдией, казалось, в его жизни покончено навсегда…

Пораженный, он склоняет голову, подносит руку к груди в ответном жесте, принимая их всех, выражая признательность — и не может не заметить волну чистой, самодовольной радости, идущую от Славы.

Конечно! Теперь-то он просто не вправе сбежать!

«Вот ты и попался!» — тихонько хихикает Лая, и ему приходиться с ней согласиться.

Что бы там ни думал Совет Семерых, Гильдия действительно обрела своего главу.

— Где я могу получить Серые Одежды? — со вздохом спрашивает он у спутницы. — Не хотелось бы предстать перед высокими мастерами в чем попало…

Уже не таясь, Слава расплывается в торжествующей улыбке.

— Они ждут тебя в Верхних покоях, Гильдмастер. С возвращением!

Глава девятая,

посвященная интригам и планам

Верхние Покои встретили Огнезора негостеприимным холодом. Тщательно убранные, вымытые и выскобленные, потрясали они ощущением пустоты: не было тут привычно разбросанных свитков и стопок гербовой бумаги; не валялись повсюду Златодаровы перчатки, которых имел он великое множество, а терял и того больше; исчезли раздражающие золотые статуэтки, коими заставляла все полки Вера; да и сам воздух — стылый, без обычных запахов кожи, древесного масла, свечей и пыли — казался нежилым. Всякий предмет, всякое напоминание о предыдущем владельце вынесли и вымели отсюда, каждую мелочь убрали — словно очищающее пламя последнего костра, забрав тело Гильдмастера, прошлось и по его жилищу. Даже портьеры, бархатную обивку глубоких кресел, балдахин и покрывало широкой кровати сменили с темно-зеленых на серебристо-белые — совсем, как в бывших Огнезоровых комнатах.

Прежнюю одежду мастера уже перенесли сюда, аккуратно развесили в огромном шкафу; вещи тщательно и безлико разложили, расставили на новом месте. В кабинете теперь и следа не осталось от Златодаровых любимых книг — вместо этого Огнезор узнал на полках свои собственные.

Верхние Покои ждали нового хозяина. Однако вовсе не обещали ему уюта или радостей — скорей уж тяготы, необходимость быть настороже да много-много нелегкой работы.

Пока осматривал новоиспеченный Гильдмастер свои владения, без стука и доклада отворилась входная дверь, тяжелый — такой знакомый! — грохот больших сапог замер у порога. Вошедший остановился, плечами подперев высокий дверной косяк. Выжидая…

Огнезор на миг замялся, не торопясь покинуть кабинет и выйти навстречу гостю. Впервые за последний безумный год шевельнулось в нем нечто, смахивающее на чувство вины. Но скрываться и дальше от предстоящего разговора было недостойно, даже трусливо. Мастер выступил вперед, жадно вбирая взглядом застывшего в дверях гигантского мужчину — единственного из живущих, кому он все еще мог доверять. Его наставника.

— Ну здравствуй, пропажа! — как-то очень тихо и устало, не в пример обычному своему рявканью, обозвался Ледогор. — Вернулся, значит?..

— Вернулся…

Тягостное молчание надолго повисло меж ними — затаившими дыхание, внимательно изучающими друг друга, будто два волка из одной стаи, знакомящиеся заново…

— Всегда знал, что ты вернешься! — наконец, бодро рыкнул гигант. В два шага пересек комнату и развалился без дальнейших церемоний в кресле.

Невольная улыбка расплылась у Огнезора на губах. Он огляделся вокруг, обнаружил знакомый поднос с серебряным графином и парой кубков, ловко подхватил его, опустив на столик, подсел к наставнику. Повел взглядом в сторону камина, заставляя вспыхнуть язычки пламени на сложенных кучкой дровах.

Было в этом жесте что-то от мальчишеского хвастовства — но Ледогор подыграл: взвел удивленно брови, раскатисто, одобрительно окнул. Огромной лапищей подхватил кубок, рискуя смять тонкое серебро, доверху налил вина, залпом опрокинул в себя. Налил еще.

Огнезор тоже выпил — без особого желания, просто, чтобы чем-то себя занять.

Он ждал расспросов и внутренне готовился к ним.

После третьего кубка наставник довольно выдохнул, откинулся в кресле. Взгляд его, однако, не стал расслабленным и веселым. Ледогор смотрел серьезно, выжидающе.

— Рассказывай, — коротко бросил, почти приказал, он.

И бывший ученик по старой привычке повиновался.

Говорить он старался отстраненно, сухо — но с предельной откровенностью. Наставник заслуживал правды. Весь прошлый год, пока предавался молодой мастер своему безумию, Ледогор, как мог, прикрывал его спину. И, в отличии от Славы с ее «я знаю, как для тебя будет лучше», никогда не опускался до подлости…

Коли уж действительно решился Огнезор взвалить на себя долг Гильдмастера, понимал он — рядом нужен хоть кто-то по-настоящему надежный.

Боевой мастер выслушал историю с задумчивой миной. Угумкнул пару раз, ероша короткую, прибавившую седины шевелюру. И вдруг сказал совсем неожиданное:

— Я, честно говоря, опасался, что ты дольше пробегаешь…

Огнезор уставился на него в полной растерянности. Выглядел он сейчас, наверное, дурак дураком, но наставник его и в худшие моменты видел, так что вряд ли переживать об этом стоило.

— Что? — отметил Ледогор его изумление. — Думаешь, мы не замечали, насколько тебе вся эта владетельная чепуха не нравилась? Но старик Златодар с самого начала избрал тебя в преемники и изо всех сил вел к этому! Конечно, он понимал, что ты не готов еще, совсем не готов… Но смерть ведь не спрашивает! Златодар вынужден был довериться тебе, как и все мы! Хотя, согласен, худшее время для этого сложно было выбрать… Но, знаешь, я уверен, что не случись год назад всей этой истории с охотницей — ты бы нашел другую причину взбеситься! И придумал бы еще не один повод сбежать! Потому что всегда ненавидел принуждение — так же сильно, как, будем откровенны, ненавидел Гильдию… Тогда ты не был готов взвалить ее на себя, но я вижу, что ты готов теперь! И, прости за то, что сейчас скажу, Огнезор, но… Все, что произошло с тобой и той бедной девочкой, тебе, лично тебе, пошло только на пользу…

Лицо Огнезора окаменело, однако, по справедливости, ему нечего было возразить.

— Знаешь, как называют тебя ученики? — невозмутимо продолжал боевой мастер.

— «Ужаснейшим из темных мастеров»? — предположил Гильдмастер с кривой ухмылкой.

— И это тоже, но нет. «Ледяным дьяволом».

— Как? Не слышал раньше.

— Вот теперь услышал. «Ледяной дьявол»! И знаешь, они почти правы. Мне даже страшно становилось, как представлял, каким ты можешь стать лет через десять. Безжалостным, подминающим под себя все и всех…

— Разве не таким должен быть Гильдмастер?

— Не знаю. Может, и должен. Но я не хочу, чтоб таким был ты. Поэтому то, что случилось, к лучшему.

— Правда? Что же во мне так изменилось, наставник?

Ледогор мешкал, будто пытаясь подобрать нужные слова.

— Из настоящей сволочи ты опять человеком стал, — наконец, отрезал он. Грубо и прямолинейно, как всегда.

Лая, хранившая до этого восторженное молчание, почти взвыла от смеха.

«Я знал, что тебе он понравится, Снежинка!» — довольно хмыкнул Огнезор.

Меж тем боевой мастер невозмутимо влил в себя остатки вина, легко вскочил, поражая удивительной для такого гиганта (да еще и выпившего!) проворностью.

— Теперь же, — рыкнул наставительно, — тебе, мой мальчик, стоит привести себя в порядок, подкрепиться, одеться по форме — да ждать приглашения от господ высоких мастеров! А к ночи, коль окажешь любезность, спускайся в тренировочные залы! Давно уж я не разминался с достойным противником…

Последнее он пробасил уже с порога — лениво махнул на прощанье рукой да, сил не рассчитав, громко хлопнул дверью.

Одинокая тишина Верхних Покоев после Ледогорова громыхания показалась просто ошеломляющей.

Огнезор вздохнул, устало потер переносицу — но тут же встряхнулся да решил последовать совету наставника. Хоть и было здесь не слишком уютно, кое-что могло все же вызвать восхищение.

Конечно же, здешняя купальня! С теплой в любой час водой и черным мраморным бассейном вместо ванны. Истинное наслаждение после года скитаний по лесам да болотам!..

К полуденному гонгу молодой Гильдмастер был полностью одет, собран — и готов предстать не только перед Советом Семерых, но и пред темные очи всех десяти дьяволов.

Тускло блестела на свету изукрасившая рукава его рубашки вышивка — серебро с черным. Холодила кожу скользкая серая — цвета грозового неба — ткань. Что ж, может подмастерьям в провинциях и позволено облачаться в мягкую, теплую шерсть, потакая нуждам слабого тела, но столичным мастерам о таком и думать нечего! Лишь тонкий, гладкий шелк в любую погоду. Да еще легкий мех парадного плаща, годного разве что для торжественных выездов — но никак не для дождливой осени иль суровой зимы с морозами и метелями… Зато не было больше в Огнезоровом наряде черной, пугающей мрачности, свойственной привычной форме. Не было помпезности и блеска, присущего Белым Одеждам… Убранство Гильдмастера казалось строгим и торжественным. Печальным. Неизбежным.

Как сама смерть.

Не зря все же серый испокон веков считался цветом траура!

Давным-давно, наверняка, показалось сие кому-то символичным и возвышенным — Огнезор же не видел в своем нынешнем наряде ничего, кроме иронии. Ритуал Посвящения, на котором так и не пришлось мастеру побывать, знал он наизусть — и говорилось там, и правда, об одной лишь смерти: смерти его прежнего «я», исчезновении для мира; смерти его пристрастий и желаний в угоду служению; власти, что дается лишь палачу, — над чужой не жизнью, но смертью…

Прежний человек действительно умер в нем за этот год. На смену же пришел кто-то новый — и кто именно, предстояло еще выяснить.

Огнезор знал, что будет нелегко, — но чувствовал себя на удивление спокойным, почти отстраненным. К тому же — достаточно в себе уверенным, чтоб заставить Совет подождать. Позаламывать пальцы. Понервничать.

Он не войдет к ним, как проситель, по первому зову.

Он не станет изображать любезность и оправдываться.

И, уж точно, он не покажет им слабости.

***

Мрачная тишина воцарилась в Черном Зале Совета с появлением Гильдмастера. Взглядом обвел он каждое лицо, холодно кивнул в знак приветствия. Опустился на серый каменный престол — единственный среди семи черных.

Пять пар глаз смотрели на него, не отрываясь. Выжидающе. Оценивающе. С вызовом.

Огнезор выдерживал их навязчивость легко и расслабленно, без толики напряжения в развернутых плечах и ровной спине. Сохраняя царственную невозмутимость. Молча.

Это они должны были заговорить первыми. Он не ответчик здесь — он судья.

— Слышала, тебе устроили… необычную встречу? — наконец, решилась подать голос Злата.

— Кто бы мог подумать, правда? — то ли скромно, то ли с издевкой отозвался молодой Гильдмастер.

Лицо ее стало задумчивым.

— Знаешь, впервые за много лет меня почти не злит, что я была той, кто нашел тебя…

От желчной этой женщины подобные слова были как признание в любви и вечной верности.

— Что? — тут же огрызнулась она на шипение враждебной Гильдмастеру троицы. — Я не пытаюсь прыгнуть выше собственной головы! Места в Совете и спокойной столичной жизни мне с лихвой хватает, так что делите кости покрупнее без моего участия!

Зная Злату, такой исход можно было предвидеть — и тем более странным казалось видеть на лицах остальных злость и удивление.

— Что бы там за представление ни устроили подмастерья, это не снимает всех наших подозрений! — вдруг вскочил со своего места Сребноглав. — Тебя ведь все еще обвиняют в нарушении десятой статьи!

— И кто же меня обвиняет? — в деланном изумлении Огнезор взвел брови, вопросительно оглядел собравшихся.

— Тебе ли не знать, что живых свидетелей не осталось! — гневно бросила высокий мастер Рада. — Однако все здесь слышали эту историю!

— Слухи, слухи, — лениво отмахнулся мужчина. — Раз никто не предъявляет доказательств, должен ли я считать эту грязную сплетню личным оскорблением? Может, есть смельчак, готовый постоять за нее в поединке чести?..

Члены Совета неловко притихли — в воцарившейся на миг тишине слышно было лишь довольное хмыканье Сизобора. Тот, впрочем, всегда молодого мастера поддерживал: не из личной симпатии, а просто потому, что остальные здешние «старые пни», по его словам, занудством своим и всех десятерых дьяволов могли свести в могилу…

Какие бы мысли сейчас не ворочала в голове враждебная ему троица, Огнезор понимал, что деваться им некуда: сами ведь назвали его имя в день Посвящения. И надеяться по-настоящему теперь могли только на свое большинство в поредевшем за последний год Совете.

Но молодой Гильдмастер уже знал, как с этим справиться.

То, что намерен был он совершить, у кого-то могло вызвать гнев и отвращение — своей наглостью, почти неслыханным цинизмом…

Но Лая поймет — на остальных же ему было плевать.

Огнезор собирался использовать смерть любимой женщины для возвышения ее убийцы.

***

Слава вновь увидела Гильдмастера только через два дня. Он не звал ее к себе, а сама девушка, после провала с кругом десяти, не спешила показаться на глаза. Исполненная чувством собственной правоты и все еще ужасно злая, она не собиралась бегать за Огнезором и уж тем более — просить прощения. Да и за что? За то, что дважды спасла его от худшей в жизни глупости?

Светловолосый, впрочем, объявился сам.

Зашел в ее комнатушку без стука и приветствия; придирчиво, словно пред торжественным смотром, изучил всегда аккуратную ее форменную одежду. Одобрительно кивнул.

— Пойдем со мной, Слава, — приказал сухо.

Девушка молча побрела следом, унылая и почти покорная. Огнезор поднялся по лестнице в Верхние Покои, но не свернул к личным комнатам, вместо этого приглашающе открыл перед Славой дверь в зал собраний.

«Так, значит, теперь и будет? — с горечью подумала она. — Только официальные встречи?»

— Ты войдешь? — раздраженно поторопил он.

— Как прикажет мой мастер, — отозвалась Слава чопорно, не без опаски переступая порог.

Огнезор за ее спиной, кажется, фыркнул.

По комнате нетерпеливо кружил Ледогор, а со скамьи для посетителей скучающе пялился щуплый, худой человечек — высокий мастер Сизобор, коварный боец и отменный оратор. В углу незаметно устроился Мечеслов, держа наготове свои неизменные перо и бумагу.

Слава застыла в недоумении.

Заметив вошедших, Ледогор тоже присел на скамью. Огнезор приветственно кивнул собравшимся, прошел в конец зала, опустился, поморщившись, в широкое резное кресло на возвышении, больше напоминающее трон.

Девушка невольно улыбнулась, представив, как он с куда большим удовольствием устраивается прямо на полу. Но тут же пресекла подобные мысли, нервно огляделась — и осталась стоять в центре комнаты, почему-то чувствуя себя преступницей перед лицом судей.

— Все в сборе, — начал Огнезор. — Мастер Мечеслов, можешь начинать записывать.

Мечеслов сосредоточенно кивнул и усердно заскреб пером по бумаге.

— Три мастера Сражения собрались здесь ради вновь посвященной, — начал произносить традиционные слова Огнезор, и Слава застыла в изумлении. — Мы должны решить, принять ли Испытание, признать ли посвященную достойной, позволить ли ей подняться на одну ступень с нами.

Девушка слушала, глупо и растерянно. Понимание того, что происходит, толкалось на краешке ее сознания, все еще отказываясь принять осмысленную форму.

— Согласно Уставу Гильдии, три признака должны быть учтены для полного, единогласного признания: знание, навыки, выполнение. Мастер Ледогор, ты проводил ежегодную проверку знаний два месяца назад. Признаешь ли результаты посвященной убедительными?

— Военную науку знает она идеально, — ворчливо откликнулся Ледогор.

— Высокий мастер Сизобор! Ты лично занимаешься тренировками посвященной. Признаешь ли ее подготовку достаточной?

— Да, да, — скучающе ответил Сизобор.

— Согласно положению 43 Устава Гильдии практическое испытание на ранг мастера Сражения может быть зачтено при выполнении приказа повышенной сложности, — продолжил Огнезор.

Слава напряглась, всматриваясь в лицо Гильдмастера, безуспешно пытаясь поймать его взгляд. Что он задумал?

— Таким был приказ на Насмешницу, — спокойно произнес он: даже голос ничуть не дрогнул, только дернулась едва заметно складочка в уголке рта. — Предлагаю считать испытание пройденным.

— Согласен, — отозвался Ледогор.

— Согласен, — эхом повторил со своей скамьи Сизобор.

— Мастер Слава! — объявил Огнезор, выдержав паузу. — Отныне тебе присваивается ранг мастера Сражений и высокого мастера. Ты будешь представлена Совету и войдешь в Семерку.

Как деревянная, опустилась Слава на колени, бормоча традиционные слова благодарности.

Нетерпеливо хмурясь, дослушал светловолосый все положенные фразы, резко дернул рукой, подзывая девушку к себе. Слава подошла — и едва успела поймать брошенный ей в ладонь серебряный кругляш.

— Держи!

Растерянно покрутила она монетку в руках, присмотрелась, с удивлением обнаружив знакомый оттиск на серебре, чересчур похожий на ее собственную новенькую золотую лицензию.

Кончики двух пальцев на правой Славиной перчатке были срезаны, оставляя кожу открытой — удобно, если ты мастер Разума, умеющий работать лишь прикосновением. С опаской провела она по рифленой полоске цифр — и вздрогнула, зашипев, чуть не вышвырнув монетку прочь.

— Зачем это? — спросила напряженно, с подозрением всматриваясь в невозмутимое Огнезорово лицо.

— Доказательство.

— Все и так наслышаны, что Насмешницу убила я!

— Ты знаешь, как работает система, Слава! — властно пресек он все возражения. — Либо твой наблюдающий свидетельствует, что на теле жертвы есть знак твоего имени, либо мастера Боли считывают след смерти, оставшийся на убийце… На лицензии сохранился отпечаток личности. Сомневающимся будет с чем сравнить.

— Как скажешь, — скрипнула девушка зубами. И запихнула серебрушку в карман.

А Гильдмастер, казалось, уже утратил к предмету спора всякий интерес.

— Сизобор, завтра же введи Славу в Совет, — переключился на другое он. — Проблем не будет?

— Злата не пойдет против тебя, — отозвался тот. — С завтрашнего дня нас будет трое — против них троих. Вопрос теперь только в том, кто быстрее найдет четвертого.

— У них есть варианты? — спросила Слава и тут же покосилась на Огнезора: как он отнесется к ее вмешательству? Тот лишь отстраненно кивнул, затем приглашающе указал ей на скамью. Девушка села.

— Им понадобится лет пять, не меньше, чтоб подготовить кого-то из нынешних мастеров к Испытанию, — пояснил для нее Сизобор. — Если поторопятся. А они поторопятся… Сама знаешь — не так это просто. В последний раз место в Совете шесть лет пустовало. Так что с тобой нам, можно сказать, повезло невиданно!

— Три года, — спокойно вмешался Огнезор. — Через три года у нас будет четвертый. Слава, начинай искать подход к Злате: она понадобиться в тройке при Испытании на мастера Разума. Мечеслов, нам нужны три мастера Боли — в своем уме, если ты понял, о чем я…

— Это непросто, — хмыкнул старик.

— Поищи в провинциях. Темнослов в свое время многих выжил. Я не прошу от них услуг или снисходительности — только объективности. Думаю, кое-кто за этот шанс ухватится.

— Ты хочешь провести два Испытания сразу? — догадалась Слава. — Но кто это будет?

— О! — мстительно улыбнулся ей Гильдмастер. — Тебе точно не понравится! Как насчет юного дарования, маленькой беглой лекарки?

— Кого-о?

— Ну, не притворяйся, что не помнишь Милу! — язвительно продолжал он. — Ее способности стремительно развиваются. Я передам ее в хорошие руки, и, уверен, она прекрасно пройдет Испытание!

— Да кто потерпит эту неуклюжую девчонку в Совете?! — всерьез разозлилась Слава. — Ей хоть есть восемнадцать?

— Будет. Через три года.

Девушка зашипела, на миг забыв даже весь свой немалый запас ругательств. Сизобор же громко рассмеялся.

— Клянусь, это станет самой забавной вещью за последние много лет! И ведь главное — наверняка получится!

— Еще и как получится! — заверил его Огнезор. — У девчонки редкой силы двойной Дар. Она быстро освоит все, что надо. А, проведя над ней Испытание Боли раньше срока, Совет во многом развязал нам руки…

— В твоем изложении все кажется таким простым! — ядовито скривилась Слава.

— Это не будет простым, — серьезно возразил он. — Мы играем против всяких правил и должны быть готовы к отпору! А ты, кстати, — даже больше малышки лекарки!

— Почему это? — взъерошилась девушка.

— По многим причинам! Мастера Боли сейчас обезглавлены и обескровлены. Любой человек у них на счету, а за «своего» в Совете они горло перегрызут! Милу и так готовили Темнослову на замену, она, как обладатель самого сильного Дара, должна была проводить Испытание Боли, а значит — со временем стать главным лекарем. К тому же, о моем в ее судьбе участии пока неизвестно почти никому! И я вовсе не стану кричать на каждом углу, что сам намерен стать ее наставником в искусстве Разума: Златодар обучал меня своему мастерству тайно, и, думаю, я последую его примеру… Так что наши с Милой имена свяжут далеко не сразу… Я уверен, что на Испытаниях Мастерства ей не будут чинить препятствий. А вот ты, Слава, — другое дело! Нет в Гильдии человека, кто о нас бы с тобой не сплетничал! Даже с двумя подтвержденными Испытаниями Совет примет тебя далеко не сразу! Формально им не к чему придраться, но уж поверь — нам предстоит выдержать серьезный бой!

— Я способна за себя постоять! — гордо выпрямилась девушка.

— Ну коне-е-ечно! — протянул Огнезор уже с откровенной издевкой. — Ты самоуверенна и тщеславна, но совершенно не умеешь держать себя в руках! И вряд ли хоть приблизительно представляешь, с чем предстоит столкнуться уже завтра! Так что, будь хорошей девочкой, умерь свою гордыню и прислушайся, если не ко мне, то к высокому мастеру Сизобору!

Слава вспыхнула, уязвленно притихла — да так и просидела до конца собрания, внимательно во все вникая, пытаясь разобраться в незнакомых интригах и хитростях. Полная злой решимости доказать, что и она чего-то стоит.

Но лишь распрощавшись со всеми, уже на пороге своей комнатушки, мастер поняла вдруг, что все-таки на самом деле там случилось. Огнезор не мог больше ее удерживать на крючке слепого обожания — и он нашел новый способ. Гордость. Самолюбие. Всегдашнее желание быть лучшей…

Он снова поймал ее.

Глава десятая,

в которой Лая встречается со своей убийцей

Худшее, что может случиться с любым охотником, — забрести в одиночку в логово к хищникам. Ленивые и сонные, исполненные высокомерного самодовольства, присущего всякому сильному, страха не знающему зверю, они могут щуриться на несчастного смельчака — желтоглазо и, в общем-то, равнодушно, слегка подергивая хвостом в бессловесном предупреждении. Могут потягиваться — красиво и напоказ, играя под драгоценной шкурой бугристыми мускулами; даже сладко зевать, невзначай обнажая острые зубы… И все же… какими бы спокойными они не казались, какими бы расслабленными не делала их теперешняя сытость — рано или поздно, то ли вновь проголодавшись, то ли просто решив поиграть, звери запустят в теплую плоть забредшего к ним глупца свои грозные, в боях проверенные клыки.

А коли жертва, к тому же, пахнет наглецом, пытавшимся подрезать им когти да надеть ошейник, то даже ждать особо не придется!

Лишь столкнувшись с высокими мастерами в Зале Совета, Слава поняла, насколько прав был, предостерегая ее, Огнезор. Чем дальше, тем больше чувствовала она себя — нет, даже не охотником! — наглым козленком, с размаху влетевшим в пещеру к зимним барсам.

Ее не отвергли открыто. Даже приняли — любезно и покровительственно. Рассыпались поздравлениями, расплылись приторными улыбочками… Но с первых минут определили новому мастеру место неразумного ребенка, с чьим мнением никто не будет считаться. Когда же решилась Слава все-таки подать голос — оплели затейливой сетью фраз, утопили в словесном кружеве, засыпали правдой и ложью, так что, растерянная, совсем сбитая с толку, она не сразу поняла даже, отчего змеятся губы оппонентов ухмылками, и лишь спустя бесконечный миг тишины вдруг вспыхнула, уловив, наконец, в шелухе слов тщательно, тонко вкроенную издевку…

И с каждым днем становилось все хуже. За всяким звуком, слетающим с ее уст, приходилось теперь внимательно следить. Всякий взгляд или жест — опасливо сдерживать. Вновь и вновь высмеивали ее, выставляли глупой, путали в простом и очевидном — чтоб затем беспощадно выпороть за мельчайшую оплошность. Любую фразу перекручивали, перевирали, извращали настолько, что порой Слава даже не успевала заметить, как из ярой противницы очередной светлой идеи Совета превращалась внезапно в защитницу. И вот уже имя ее стоит под утверждающей печатью — а она лишь бессильно открывает рот, не понимая, как такое случилось, и почему ее здравые, крепкие аргументы куда больше пригодились не ей, а сопернику, лишь доказав то, что должны были опровергнуть…

Это было хуже любой смертельной драки — постоянная битва слов, непрекращающееся испытание риторикой, которое, чувствовала мастер, она раз за разом проваливает. Все ее выступления оказывались невпопад, доводы — слабы и нелепы, любая попытка интриги приводила к провалу.

Вновь и вновь оставалась Слава обманутой. Униженной. Смешной и глупой.

Проигравшей.

На десятый день в своем новом статусе хотелось ей господ советников искромсать да изрезать с особой жестокостью — а после запереться в непривычно роскошных покоях и кричать, ругаться, рыдать в подушку…

Но она сжимала кулаки и сцепляла зубы, долго и зло лупила противников на тренировках, всласть орала на неумелых учеников да подмастерьев — делала все, что угодно! Кроме жалоб и просьб о помощи…

Огнезор никогда больше не увидит ее раздавленной!

Никогда!..

Слава сдалась на тринадцатый день.

За полчаса до обеденного гонга стояла она на последней ступени перед арочной дверью в Верхние Покои и, сгорая от стыда, ожидала, пока мальчишка-караульный доложит о ней Гильдмастеру. Посланник не спешил, позволив вовсю расцвести ее сомнениям, — и, словно издеваясь, вернулся лишь тогда, когда мастер готова была уже сбежать, позорно и трусливо пустив все беды на самотек.

— Господин готов принять тебя, — равнодушно, совсем без почтения к новому ее рангу, сообщил наглый рыжеволосый паренек, чем-то, видимо, симпатичный здешнему хозяину, ибо чаще других замечали его в карауле под Верхними Покоями. Славу такие пронырливые, бесшабашные нахалы лишь раздражали, но необъяснимая склонность Огнезора к подобным личностям всех возрастов и званий вынуждала ее до сих пор смирять свою неприязнь.

«А ведь проклятая охотница из того же теста была!» — шевельнулась где-то глубоко неуютная мыслишка, но мастер поспешно двинула ее подальше, на самое дно сознания, да к тому же тщательно присыпала ворохом повседневной какой-то ерунды и забот.

Огнезор выглядел слишком занятым и усталым. Удивляться нечему: только серых, невзрачных конвертов с донесениями из разных концов Империи громоздилась перед ним огромная куча. А здесь же еще были и всяческие жалобы, и приказы да назначения, и еще дьяволы ведают что! Не будь Слава настолько взвинчена, она даже посочувствовала бы светловолосому — ведь знала, насколько ненавидит он подобную работу.

На какой-то миг пришло девушке в голову странное подозрение, что вовсе не из-за Насмешницы он тогда сбежал, а из-за этой вот тоскливой, ожидающей в Гильдии, рутины… Мастер даже замялась у порога, пригляделась внимательней, вскинула на сидящего за столом выжидающий взгляд, словно силясь подтвердить свою фантазию каким-то безумным образом — но, конечно, ничего не обнаружила.

Огнезор, казалось, был таким, как раньше. Уверенным в себе, собранным, аккуратным… Лишь непривычно короткие волосы все время норовили залезть ему в глаза — и он хмурился со знакомым раздражением, смахивал их нетерпеливым жестом левой руки, ни на мгновение не оставляя своего занятия.

А Слава вдруг поймала себя на досадной мысли, что все еще готова пялиться на этого мужчину часами, как благородная идиотка, которых множество было в списке его придворных побед. На короткий вздох это открытие почти отвлекло девушку от неловкого, саднящего чувства стыда за свои неудачи — чтобы тут же вернуть его, да с удвоенной силой ударить по и так изрядно пострадавшему самолюбию.

— Что у тебя стряслось, Слава? — сухо осведомился Гильдмастер, не спеша оторваться от бумаг.

Она молчала, сердито кусая губы, безуспешно пытаясь подобрать слова, что сделали бы ее признание менее унизительным.

Огнезор поднял, наконец, глаза, присмотрелся к ней, надутой и взъерошенной, понимающе хмыкнул.

— Высокие мастера не так просты, как ты думала? — спросил почти весело.

— Будешь издеваться — так я пойду! — немедленно разозлилась Слава. — Насмешек и без того уже наслушалась…

— Сядь! — резко, без тени сочувствия приказал он. — Вот тебе первый урок: сдержанность. Коли вывел оппонент тебя из равновесия — считай, он на полпути к победе! Эмоции в споре хороши как часть игры, способ влияния на других, но никак не на тебя саму! Искренне переживать то, что играешь, нужно лицедею, а вовсе не политику!.. — он вздохнул, видя мину оскорбленного непонимания на ее лице. — Надеюсь, ты уже пришла к мысли, что должна брать уроки у мастера Слова? — спросил напрямик. — Поверь, того, что давали нам в ученичестве, для Совета совсем недостаточно! Хочешь, чтобы я учил тебя? Или поищешь другого наставника?

— Не думаю, что смогу стать прилежной ученицей тебе, — буркнула она почти обиженно.

— И то правда! — кажется, вздохнул светловолосый с облегчением. — Я попрошу Сизобора. Он ведь уже учит тебя боевому искусству, значит, как с наставником, вы с ним сработаетесь. В мастерстве Слова, к тому же, он куда меня опытней!

— Как прикажешь, — стиснула зубы Слава, больно задетая его реакцией.

И тут же наткнулась на внимательный прищур синих глаз. «Ты же не думала, что все у нас будет по-прежнему?» — холодом танцевал в них немой вопрос, еще больше выводя из терпения. Ибо девушка как раз думала, где-то глубоко и совсем по-глупому надеясь, — хотя одно только воспоминание о страшном его лице над телом зеленоглазой ведьмы давно должно было убить в ней всякие иллюзии…

— Неужто, обязательно зубрить мне все премудрости словоблудия? — скорей из чувства протеста огрызнулась она. — Кое-кто из высоких мастеров совсем не блещет острым умом и проницательностью!..

— Они могут быть недальновидны, — перебил Огнезор, — могут быть слишком самонадеянны, но даже в пьяном угаре, Слава, каждый из них сумеет заболтать тебя да полусмерти! Убедить, что черное — это белое! Что Первый Бог спал со всеми Светлыми Богинями! И что сами господа высокие мастера — сей божественной оргии священные внебрачные отпрыски!.. Ты не научишься бороться с ними никаким оружием, кроме их собственного! Так что — да! Освоить все, что получится, обязательно!

— Какие грозные, по твоим словам, у нас в Совете звери обретаются! — криво усмехнулась девушка. — Как же ты свою собачонку малолетнюю, беглую подмастерье, на съеденье этим дьяволам бросишь? — не удержалась она от сарказма.

— Если ты о Миле, — нахмурился мужчина недовольно, — то, хочу напомнить, что у нее перед тобой огромное преимущество. Никакого болезненного самолюбия! Никакой чрезмерной гордости! Эту девчонку так же легко уязвить, как каменную ступень у храмового алтаря!..

— И так же, как та ступень, она будет служить лишь одному богу! — не удержалась Слава от злой горечи. — Конечно же, тебе… Спасибо за полезный урок, Огнезор!

— Иногда слепая преданность ценнее многолетней дружбы! — не остался он в долгу. — Впрочем, это бессмысленный спор! Думаю, тебе стоит знать, что не только Мила может освоить мастерство Разума, но и ты, если захочешь, добьешься успехов в целительстве…

Слава даже не сразу нашлась, что сказать. Подобное заявление с ног на уши ставило все, чему учили ее в Гильдии, — но Огнезор сообщил об этом так спокойно, буднично, что невольно возникло подозрение: уж не издевается ли.

— Как такое может быть? — нахмурилась она недоверчиво.

— Гильдия похоронила в себе множество тайн, Слава. Пора бы к этому привыкнуть!

— Но зачем? Зачем предавать забвению что-то настолько… важное? — все еще не в силах была она поверить.

— Потому, — раздраженно отозвался светловолосый тоном родителя, уставшего от глупости родного чада, — что лишь развив обе стороны данных от природы способностей, возможно достичь первого уровня. А Высший Дар, как известно, опасен! В момент перехода он всегда несет безумие и гибель…

— Правда?

— Уж поверь мне! Гильдия ведь для того и создавалась, чтобы простой люд защитить от одаренных безумцев, заносчивых и все вокруг разрушающих! Ограничить, истребить или взять под контроль самых сильных — в этом был ее смысл. И, как видишь, затея не стала напрасной. Слабенькие целители — почти всё, что осталось нам с прежних времен. И тех — всего один на тысячу. А уж таких, как мы, Слава, способных без усилий влиять на человеческий разум, вообще один на миллион!

— Ну, не знаю, — уже позабыв о своих обидах, крепко задумалась мастер. — Одаренные не могут иметь детей, — принялась рассуждать она, — не передают кровь по наследству, а значит, рождение нам подобных — только случайность.

— Почему же тогда в одних семьях способности проявляются каждое поколение, а в других — никогда? — возразил светловолосый. — Я вот уверен, что кровь имеет значение. Когда-то, наверняка, сам род следил за этим, но теперь… Большинство из нас даже не знают своих матерей. Куда же подевались древнейшие Дома Крови, Слава? Не Гильдия ли приложила руку к их гибели?.. — он многозначительно замолчал.

А девушка вперилась в одну точку, перетряхивая его слова в голове, — пока не осознала вдруг, как ловко увел он разговор он зарождающейся нелепой ссоры. Поняла и гневно вспыхнула.

— Странные вещи волнуют тебя! — желчно выплюнула она.

— А я вообще в последнее время увлекся… древностями, — загадочно, словно одному ему понятной шутке, усмехнулся Огнезор. И вдруг оборвал себя, резко вернувшись к тому, с чего начал. — Так тебе подыскать среди лекарей наставника?

Слава опять растерялась.

— Вряд ли я смогу хоть кого-то из них вынести, — поразмыслив, призналась с отвращением.

— Как знаешь, — безразлично пожал мужчина плечами. — Если решишься, сообщи… — да погрузился опять в свои бумаги.

Будто и не было рядом его собеседницы, будто не сидела она в жестком деревянном кресле перед заваленным столом, раздумывая над всем услышанным и вновь себя накручивая!

— Я пойду уже, — в конце концов, не выдержала Слава, боясь заново разозлиться и выставить себя дурой.

Огнезор только слабо кивнул.

— Тебе не обязательно в следующий раз ожидать на пороге доклада, — все же бросил он напоследок, не поднимая головы. — Можешь, как и раньше, приходить в любое время.

«Значит ли это, что ты опять доверяешь мне?» — так и хотелось девушке спросить. Но она сдержалась, ибо знала: он не ответит — и это будет красноречивее любого «нет».

***

Слава уверена была, что приглашением Огнезора заглядывать в любое время без доклада не воспользуется еще долго. Слишком напряженным и болезненным выдался последний их разговор. Однако и трех дней не прошло, как стояла она вновь на знакомом пороге, отчаянно выдумывая какую-нибудь, хоть немного вескую, причину, чтобы зайти. И дело в этот раз было вовсе не в сентиментальных глупостях, все еще тревожащих дурное ее сердце, — просто за годы дружбы мастер успела настолько привыкнуть к их беседам, что не знала теперь, куда деваться. В ее жизни происходило столько всякого — но высыпать этот ворох полезных наблюдений, раздражающих происшествий да нелепейших слухов оказалось не на кого. Удивительно, как даже самая сильная гордость уступает порой обычному желанию поболтать!

А она еще считала себя одиночкой!

Не желая больше морочить этим голову — и давать своей заминкой караульному лишний повод для сплетен — Слава решительно переступила порог Верхних Покоев.

Вряд ли стоило бояться не застать хозяина дома. Насколько слышала девушка, Огнезор выбирался отсюда лишь на рассвете, по-прежнему не собираясь отказываться от ежедневных тренировок с Ледогором. Остальное же время, дни и, скорей всего, ночи напролет проводил он в кабинете, разбирая груды поднакопившихся за прошедший год дел.

Сейчас, однако, там было пусто. Аккуратные, перевязанные разноцветными лентами, стопки бумаг возвышались повсюду, покрывали всю широкую поверхность огромного стола, теснили книги на полках, громоздились на двух деревянных креслах для посетителей и даже на холодном мозаичном полу, красиво отражающем блики оконного витража. Большинство из них поверх изящных Мечеслововых завитушек уже украсились пометками, сделанными рукой Гильдмастера, а то и его тяжелой утверждающей печатью.

Сам же Огнезор нашелся в спальне — он рухнул на кровать поверх покрывала, даже не попытавшись раздеться — и теперь крепко спал. Хорошо изучив этого ненормального, Слава могла лишь удивляться, что не заснул он прямо в кресле, уронив голову на ворох бумаг, — наверняка ведь не давал себе передышки все последние недели!

Девушка фыркнула, с любопытством оглядываясь по сторонам, — и вдруг дернулась, пошатнулась от странного головокружения. Уголок глаза поймал то ли движение, то ли тень…

«Ну, привет тебе, грозная убийца!» — раздался чужой голос у нее в голове.

Мастер развернулась так стремительно, что ветром сбило свечи на прикроватном столике, — а нож ее уже летел в неизвестного врага, но… лишь вонзился в вытканного зимнего барса на стене…

Пройдя сквозь прозрачную женскую фигуру по пути.

Слава грязно выругалась.

«Полностью с тобой согласна! — ехидно отозвался бесплотный женский голос. — Эдану нравился этот гобелен. Он будет очень зол, когда проснется».

— Что это, к дьяволам, такое?! — чуть не возопила во весь голос мастер, но в последний миг ей удалось сдержаться, перейдя на тихое шипение.

Огнезор, впрочем, так и не проснулся, что было само по себе очень странно.

«О, не волнуйся так! — продолжал издеваться голос, пока прозрачная фигура перед ней обретала все более знакомые черты. — Ты же умная женщина, и не веришь в духов! Это только небольшая иллюзия. Ну, и мой недавно обретенный навык мысленного общения».

Славу, однако, это ничуть не утешило — ибо теперь «призрак» смотрел на нее глазами проклятой ведьмы-охотницы и скалился ее же, ненавистной до зубовного скрежета, ухмылкой.

— Ты, вроде, сдохла? — огрызнулась мастер, злясь на саму себя за прозвучавшую в этом вопросе неуверенность.

«Неужели жрец не рассказал тебе о маленьком побочном эффекте обряда, за которым ты с таким любопытством подсматривала?»

— Как ты?..

«Как узнала, что ты была там? Видишь ли, с людьми вроде нас с тобой, — одаренными — происходит странная вещь в момент смерти… На миг — всего на миг — мы видим целый мир».

Слава так и вытаращилась на «призрака», пораженно пересыпая ее слова в голове.

— Целый мир?! — выдохнула, наконец, даже позабыв ненадолго, с кем именно ведет беседу. — Погоди-ка! «Древние правители в час бедствия убивали одареннейшего из жрецов, дабы получить от него истинное прорицание…»! Это часто встречается в старых хрониках, но до сих пор никто не мог растолковать смысл подобной дикости!..

«Боги! Я вижу теперь, почему Эдан так к тебе привязался! Да вы же говорите и мыслите одинаково! — с отвращением прошуршал тихий голос, а прозрачная девица закатила глаза. — Но вообще-то, не понимаю, о каком «истинном прорицании» может идти речь! Я вот мало что запомнила… Да почти ничего! Жаль, конечно… Эдану могло пригодиться! Хотя бы знал, кому не стоит доверять…»

Высокий мастер зло поджала губы, услышав столь прозрачный намек.

— Ты ко мне поболтать явилась? — прошипела раздраженно, вмиг утратив интерес к любым философским изыскам.

«Нет, вообще-то… — Насмешница вдруг как-то сникла, даже ее призрачное «я» подернулось дымкой. — У меня… просьба».

— Что еще за просьба?

«Ты ведь по-прежнему хочешь от меня избавиться?»

— Еще как! — не сдержала восклицания Слава, затем, опомнившись, опасливо покосилась на Огнезора.

«Не волнуйся, он не проснется, — правильно истолковала ее взгляд охотница. — В моем положении есть свои выгоды, — и, не утерпев, поддела. — Можно сказать, сейчас мы ближе, чем когда-либо прежде!»

Мастер скрипнула зубами.

— Чего ты хочешь?

«Освободи его от меня».

— Что-о? — это было так неожиданно, Слава даже решила, что ослышалась.

«Согласись, в браке с призраком нет ничего нормального! А он не сможет просто забыть и жить дальше, пока я здесь…».

— Не думаю, что возможно вот так просто отменить связующий обряд, — с сомнением протянула девушка.

«Медальон у него на шее. Уничтожь его — и Эдан меня больше не услышит».

Руки Славы так и зачесались от предвкушения, но она вовремя себя одернула.

— Почему же Огнезор сам этого не сделал? — спросила с подозрением. — Уверена, твоя нынешняя полужизнь мучительна достаточно, чтоб его дурацкие принципы не позволили ему тебя удерживать!

«Может, он все еще ищет какой-нибудь безумный способ вернуть меня?» — мысленно пожала тень плечами, и иллюзорная Насмешница с опозданием повторила этот жест.

— Врешь! — отрезала мастер. — Я последние шесть лет вожусь с лодырями-учениками, так что вранье знаю на вкус и на запах! Если хочешь помощи, говори правду!

«Правду? Хорошо. Я в любом случае останусь здесь на все годы, что Эдану отпущены. Без медальона только прервется наша связь, но душа моя не отправится к богам, дьяволам, или куда там ей положено, — просто застрянет в полной пустоте и мраке».

— И ты, наверняка, свихнешься, — подытожила Слава, впервые почувствовав к сопернице толику уважения. — Зачем тебе добровольно идти на такое?

«Я ведь уже сказала, зачем, — от призрачного голоса повеяло холодом. — Просто сделай это!».

— Да ни за что!

«Но почему?»

— Я похожа на идиотку? Огнезор никогда не простит мне этого!

«Очень тебе нужно его прощение! — язвительно протянула охотница. — Или ты думала, что первая моя смерть его обрадует?»

— Считай, я учусь на своих ошибках! — огрызнулась мастер. Душащая злость опять поднималась в ней. — И, вообще, тебя это не касается!

«Последние месяцы у Эдана были очень тяжелые, в основном, по твоей милости, убийца! Так что, думаю, меня это все же касается!»

А Слава искренне пожалела, что не может воткнуть в Насмешницу что-нибудь острое… еще раз.

— Если ты все сказала, я, пожалуй, откланяюсь! — сквозь зубы процедила она.

И действительно поклонилась — резко, издевательски. После же вынеслась из спальни да из Верхних Покоев до того разъяренная, что чуть не спустила с лестницы изумленного караульного.

В тот же день поползли по Общему Дому слухи: мол, Гильдмастер дал, наконец, отставку своей давней любовнице.

***

Огнезор проснулся, дернувшись, неловко и болезненно — будто разорвав разом вязкую, державшую его паутину. И тут же сильно скривился, сглотнул нахлынувшую горькую тошноту. С минуту он лежал, стараясь не двигаться, борясь со знакомым чувством истощения, болезненно щуря выцветшие глаза.

— Дьяволы, Лая! — наконец, прошипел сердито. — Ну почему я опять чувствую себя, будто дюжине учеников память стирал? Признавайся! Что на сей раз?

«Извини, — с подозрительной покладистостью отозвался тихий голос. — Немного с иллюзией перестаралась».

«Да?» — Огнезор с трудом оторвал от подушки тяжелую голову, огляделся…

Непонятное напряжение завладело ним.

«Здесь Слава была. Что ей понадобилось?»

Насмешница виновато притихла.

— Эй? Что тут случилось?

«Ничего», — старательно принялась Лая возводить мысленную стену.

— Это ей ты показывалась? — повысил мастер голос.

Она молчала.

— Лая! — паника вдруг проснулась в нем. — О чем вы говорили?! Лая?! — трясущейся рукой Огнезор дернулся к вырезу рубашки, схватился за медальон…

Хвала богам — на месте!

«Не волнуйся так, все хорошо…»

«…не сможет просто забыть, пока я здесь… — коснулась Огнезора тень чужой мысли. — Освободи его от меня…»

— Что ты хотела сделать?! — от ужаса затошнило его. — ЧТО?!

Животный страх и ярость туго натянули нервы, в любой миг грозя вытолкнуть в знакомую черноту безумия.

«Не надо, Эдан, все хорошо, — почти с отчаяньем уговаривала Лая. — Ничего я не сделала, ты же видишь… Все хорошо!»

— НИКОГДА… БОЛЬШЕ… НЕ СМЕЙ! — до боли сжал он кулак с медальоном. — Никогда, слышишь?! Обещай мне!..

«Я обещаю! Тшшш… Я обещаю…»

Глава одиннадцатая,

где Риэ навещает столицу, Огнезор же находит следы древних камней

Вязь оконной решетки, шероховатая плита подоконника по утрам уже покрывались инеем. Ветер все так же колотил в стекло, грохотал черепицей на крыше, звенел ломкими, вымерзшими ветвями в неухоженном старом парке, скрывающем от посторонних глаз громадину Общего Дома.

Наступала зима.

Снега еще не было. Или, может, был — где-то там, далеко в горах: щедро устилал северные перевалы, мягко укутывал ахарские шатры и тайные звериные логова. Здесь же, в Имперской столице, только сухой морозный ветер, налетавший с окрестных полей, подметал грязные мостовые, уныло свистя в сточных желобах да печных трубах. И лишь порой отступал он перед морским своим собратом — сырым, зябким, промозглым — и тогда погружался город в липкий зимний туман.

В этом году прихода зимы Огнезор даже не заметил. Изо дня в день утопал он в тягучей рутине многочисленных гильдийных неурядиц, с готовностью отдавая им все силы — будто наказывая себя за месяцы бессмысленных метаний. Права была Лая, уговаривая его вернуться! Теперь нашлось, куда деть каждую свободную минуту — на злость же, вину и жалость к себе просто не осталось времени. Так уж заведено, что мертвые рано или поздно уходят, а живые возвращаются в круг своих забот. Огнезор понимал, что, наконец, смирился. Но открыто в этом признаться пока не был готов.

Лая же… оставалась Лаей. Ее неунывающее, насмешливое жизнелюбие могло вызвать зависть у всякого живого; незатейливая, не из книг, но от самой природы, мудрость придавала сил и помогала держаться; даже раздраженное брюзжание казалось умиротворяюще теплым. Свой разговор со Славой раз и навсегда Насмешница вычеркнула из памяти; с готовностью, почти с облегчением, поклялась больше не делать глупостей — и тут же восторженно погрузилась в изучение своих новых умений. Без труда она теперь могла проникнуть в Огнезоровы сны, но пользоваться этим не спешила — из осторожности и страха. Боялась нарушить его шаткое душевное спокойствие, соблазнить иллюзией прикосновений, затянуть в обман несуществующей жизни, ничем не лучший призрачных сказок, даруемых дурман-корнем. Потому держалась Лая отстраненно, ничего, кроме обычной болтовни, себе не позволяла, — а дальше и вовсе решила взяться за кого-то другого.

И кого же могла избрать Насмешница для первых опытов, как не свою убийцу? Самой ей казалось это очень забавным. Огнезор скорее любопытствовал и чуточку… злорадствовал. Славу же никто не спрашивал.

Вряд ли, конечно, понимала новоиспеченная высокий мастер, что с ней происходит, но, похоже, догадывалась, ибо на светловолосого при встрече щурилась с плохо скрытым подозрением — втайне же кипела от злости. Еще бы! Еженощные душеспасительные беседы с призраком своей жертвы кого угодно лишат спокойствия! Простой имперский обыватель уж давно отирался бы у дверей храмов — с покаянием, или у целителей — в поисках спасения от напасти. Темному же мастеру, да еще одаренному, служили полночные видения лишь источником постоянной досады — что, впрочем, Славе шло только на пользу: воспитывало силу духа и выдержку, так необходимые в Зале Совета. Потому и отговаривать Лаю от ее ночных подвигов Огнезор не спешил, с интересом ожидая, что из всего этого выйдет…

Вот и сегодня потихоньку приглядывался он к черноглазой злючке, делая вид, что слушает ее монотонный доклад о делах последнего собрания высоких мастеров, во все подробности которого еще накануне посвятил его Сизобор.

«Хорошо спалось?» — вдруг ехидно вмешалась Снежинка, заставив Славу замолчать на полуслове да резко вскинуть подбородок. Гневный взгляд черных глаз поверх кипы бумаг обжег Огнезора, но мужчина лишь поднял брови, изобразив спокойное недоумение: мол, коли слышатся кому-то голоса, он-то здесь причем?

Слава ядовито скривилась.

— Знаешь, — вдруг заговорила она совсем иным тоном, без тени нудной официальности, вкрадчиво и с угрозой, — у меня ведь есть неплохая защита для снов. Вот только… вышвырну-то я ведьму твою, а голова будет еще два дня у тебя болеть…

Огнезор приглушенно рассмеялся.

— Поздравляю! Ты делаешь заметные успехи в искусстве переговоров! Продолжай в том же духе — и Совет падет к твоим ногам!

— Жду не дождусь! Учти: я тебя предупредила. И больше не буду осторожничать, — она встала, с неприятным скрежетом дернув по каменным плитам толстыми ножками деревянного кресла. Небрежно шлепнула на стол исчерканный лист с отчетом.

— Ты все равно не слушаешь, — ответила на его вопросительный взгляд. — Мог бы и сказать, что Сизобор уже донес обо всем…

— Мне, может, интересен был твой взгляд на ситуацию…

— Еще скажи, что хотел побыть в моем обществе! — Слава скептически фыркнула.

Непочтительный, веселый стук вовремя отвлек Огнезора от колкой отповеди. Дверь тут же приоткрылась, а в проем безо всякого смущения протиснулась лохматая рыжая голова нахального караульного.

— Можно, мой мастер? — запоздало спросил он разрешения.

— Что там еще, Огнеглав? — с трудом удержал мужчина тяжелый вздох. Очень уж не хотелось сейчас возиться с очередным посетителем. Да и время как раз подходило к обеду…

— В Черном переулке оставили письмо для лорда Таргела, — полностью пролез в кабинет мальчишка. — Дежурный лекарь уже проверил: ядов или чего другого нет…

— Это было необязательно, — поморщился Огнезор. — Я и сам бы отлично справился… Давай сюда!

Парнишка выложил на стол серый дешевенький конверт с восковой печатью без герба. Поклонился — как-то небрежно, почти развязно — и вышел.

— Малолетний негодяй совсем распоясался! — нашла, на ком сорвать свое недовольство, Слава. — Никакого почтения! Зачем ты ему потакаешь?

— Тебе бы самой приятно было целыми днями терпеть рядом трясущихся, угодливых истуканов? — отмахнулся Гильдмастер, ломая печать на послании. — И потом, Мечеслов уже стар. Я присматриваю ему помощника, а впоследствии — замену… — глаза его пробежались по корявым строчкам. — Не хочешь сегодня выбраться в город?

— Зачем это? — с подозрением осведомилась девушка.

Огнезор протянул ей письмо.

«Если твое предложение еще в силе, я с радостью им воспользуюсь. Остановился на три дня в «Пристанище» на улице Магистров. Риэ».

— Вот, встретить и провести надо бы, — пояснил он Славе. — Я обещал ему доступ к нашей библиотеке.

— Ты спятил?! — от души возмутилась та.

— Ничуть. Со всяким людом Гильдия сотрудничает.

Это было правдой. К примеру, господин Урд с Золотой улицы занимался денежными делами, ибо выбрать кого-то из своих на подобную должность темные мастера опасались — очень уж влиятельным стал бы избранник. Господин Лодо, глава кузнечного цеха, поставлял и чинил оружие, а подчиненные его нередко дневали и ночевали в здешних подвалах, приводя в порядок то водопровод, то механизмы секретных дверей, то еще какую-нибудь полуразваленную древность. О многочисленных мастеровых, поставщиках, осведомителях даже вспоминать не стоило!.. Почему бы и талантливому молодому ученому не поработать с пользой? В гильдийной библиотеке почти три сотни книг, не поддающихся расшифровке и переводу! Вот пусть займется!

Все это Огнезор терпеливо высказал Славе.

— Так что, приведешь моего гостя? — настойчиво повторил свой вопрос. — Конечно, втайне. А я здесь нужным людям дам распоряжения…

— И как я, по-твоему, его через всех караульных протащу? — ничуть не воодушевилась девушка. — В мешок завернуть да сказать, что труп для лекарей?

— Зачем же? — подивился ее фантазии Гильдмастер. — Вспомни, мы ведь нередко когда-то в коридоре под оружейной лавкой дежурили, и Златодар там ни разу не появлялся! Из Верхних Покоев есть свой выход.

Он сдвинул что-то на книжных полках — и часть стены, прямо у Славы под боком, отползла в сторону, открывая взгляду узкую винтовую лесенку. Шаткие чугунные ступени, подвешенные на толстых, смазанных цепях, еле-еле, почти бесшумно, покачивались от сквозняка, круто убегая вниз.

От их вида девушку передернуло.

— А нормальную лестницу, что под ногами не прыгает, построить нельзя было? — ругнулась она в адрес неизвестных умельцев.

— Зато места мало занимает, и снаружи никак не заметишь, что стена не цельная, — возразил Огнезор, как показалось Славе, с насмешкой.

Знал ведь, негодяй, что она подобных конструкций на дух не переносит! Мастер скрипнула зубами. Потолочные балки, крыши, перила, даже толстые древесные ветви — запросто! Главное, чтоб не шаталось, не плясало из стороны в сторону, не норовило под тобой перевернуться…

— Плащ захвачу и вернусь, — буркнула девушка, почти смиряясь с неизбежным.

Радовало одно: будет у нее вскоре возможность отыграться. Конечно же, на любопытном госте.

***

Славы не было часа четыре. Уже и сумерки успели подобраться к вытянувшейся на оконном витраже в мольбе богине — вычернить по краям прозрачные белые крылья, зажечь светлый лик отблеском мягкого свечного пламени. Давно в сторону были отложены надоевшие до тошноты донесения — и рыжий Огнеглав споро перебирал их да стягивал цветными лентами, безумолчно болтая об ученическом своем житье-бытье.

Огнезор слушал его с мягкой улыбкой, устало жмуря глаза. Как-то очень быстро нашел он с парнишкой общий язык: почтительный страх испарился у того еще на второй день дежурства под Верхними Покоями, а официальное «мой мастер» звучало в устах рыжего теперь почти фамильярно. Все оттого, наверное, что чересчур уж походил мальчишка на давно потерянного Огнезором друга — и с легкой тревогой вспоминал каждый раз Гильдмастер, что помощнику его меньше года осталось до Испытания Боли, и что какой бы мерзостью не был покойный Темнослов, но был он мерзостью умелой, а вот преемники его — еще и неучи…

Если б успел в свое время Огнезор выведать у Иши тонкости обряда Перерождения, гнусную гильдийную традицию враз удалось бы перевернуть с ног на голову. Но, чего не было, того не было — и приходилось пока довольствоваться смутной надеждой на Риэ да раскопанные в древних руинах таблички. А там — может и навестит Гильдмастер старую ахарскую Хранительницу. В конце концов, немало у него собралось за последний год к ней вопросов. И некоторые из них совсем не были приятными…

Тихий скрип ушедшей в сторону потайной двери вырвал его из раздумий.

Огнеглав тоже оторвался от своего занятия, с интересом уставился на открывшийся проход.

— Ану кыш отсюда! — беззлобно отогнал его светловолосый. — И если хоть слово кому скажешь…

— Обижаешь, мой мастер! — фыркнул мальчишка, подхватил стопку бумаг для Мечеслова да резво умчался восвояси.

— И все же слишком многое ты ему позволяешь! — недовольно пропыхтела, ввалившись в кабинет, Слава. Но тему развивать не стала. — Вот, принимай гостя! — ехидненько протянула вместо этого, и втащила за собой нескладную, с трудом переставляющую ноги, фигуру.

Голову вошедшего скрывал широкий черный мешок, но даже это неудобство не смогло бы сделать движения несчастного настолько деревянно-сонными. Приглядевшись, Огнезор понял: на парня наложили оцепенение.

— Обязательно было измываться? — перевел он сердитый взгляд на Славу. — Могла бы и после память подчистить!

— А я вот как-то не додумалась! — злорадно соврала девушка, грубо толкнула Риэ к креслу и, усадив, сорвала мешок, являя свету сонные, недоуменно моргающие глаза да растрепанную темно-русую шевелюру.

— Подъем! — щелкнула перед его носом пальцами и, убедившись, что взгляд юноши стал осмысленным, без спросу раскинулась в соседнем кресле.

Огнезор только хмыкнул, вовсе не удивляясь ее наглости.

На пару минут воцарилось молчание. Гость любопытно таращился по сторонам, с трудом удерживая при себе тянущиеся ко всему подряд руки. Огнезор раздумывал, как начать разговор. Слава скучающе пялилась в потолок.

— Ты выбрал удачное время для визита, Риэ, — наконец, заметил Гильдмастер вместо приветствия.

Взгляд юноши неохотно оторвался от старинного витража, переместившись на собеседника, — и тут же уткнулся в серебристую вязь вышивки на его форме, зацепился за мудреные символы. Лоб прорезала морщина, губы беззвучно шевельнулись, по одному читая знаки, рука опять дернулась, видно, желая ухватиться за высокий воротник да подтянуть поближе. Но Риэ вовремя опомнился, вжался в кресло, неловко улыбнулся.

— Я смогу выкроить для тебя пару свободных часов, — невозмутимо продолжал Огнезор. — Почти уже разделался с внутренними делами, но пока не успел влезть в интриги Императорского Двора.

— А ты и туда нос сунешь? — с интересом посмотрел на собеседника студиозус. До сих пор ощущалось в нем какое-то удивленное неверие, словно никак не мирился в его голове знакомый образ сумасшедшего лорда с этим вот серьезным, властным господином в сером облачении, а оттого не знал Риэ, как с ним себя вести.

— Конечно, суну, как ты изволил выразиться! — казалось, удивился такому вопросу Гильдмастер. — Со дня воцарения наследника сменилось уже три придворных советника. И все — ставленники Амареша. Думаешь, я могу просто остаться в стороне?

— Зачем ты мне это говоришь? — услышав имя тестя, тут же помрачнел юноша.

— Потому, что к сварам Домов Крови, Риэ, ты теперь тоже причастен. Привыкай! Придется тебе разбираться в хитростях не только прошлого, но и настоящего! А то ведь сожрут вас с Юлией — не заметят…

Слава вдруг оторвалась от скучного созерцания потолочной лепнины, покосилась на Огнезора — да тут же взгляд перевела на Риэ, одарила его ласковой усмешечкой, соблазнительно и загадочно сверкнула черными глазами. Польщенный студиозус, сразу позабыв о придворных интригах, с интересом покосился в ответ. Девушку это позабавило. Она довольно зажмурилась, с трудом сдержав гаденькую ухмылочку, так и норовящую растянуть бледные губы.

— Как там твоя молодая супруга, Риэ? — язвительно прервал Гильдмастер их переглядывания.

Парень стушевался и пристыжено вспыхнул.

— С ней все в порядке, — неловко выдавил в ответ.

— Вот и прекрасно! — издевательски покивал светловолосый. — Слава, попрощайся с Риэ! — подпустил он в голос стальных ноток. — У тебя же, вроде, «урок словоблудия»? Сизобор не любит ждать.

От приказного его тона девушка сердито дернулась, но все же неохотно встала.

— Я провожу, — непреклонно сообщил Огнезор, подталкивая ее к выходу.

Удивленный студиозус так и остался сидеть в своем кресле.

— Оставь Риэ в покое, Слава! — предупреждающе зашипел мужчина за дверью.

— С чего это? Тебя, вроде, моя личная жизнь не касается!

— У него есть супруга, и я возлагаю большие надежды на прочность этого брака!

— Только не говори, что пожалел его знатную дурочку! — издевательски фыркнула мастер.

— Конечно, «пожалел»! — ядовито выделил он последнее слово. — В тот же миг, как узнал, кто у нее папочка… Не смеши меня! Я очень редко делаю что-нибудь просто так! Риэ — единственный, кто сейчас может держать Юлию у меня под боком, так что найди себе другую игрушку, а его отвлекать не смей!

Слава сверкнула глазами, сердито выдохнула — и вдруг успокоилась. Удивленно хмыкнула, покачала головой.

— Иногда я поражаюсь, как это у тебя выходит! — сказала примирительно. — Наткнулся вроде на никчемного человечишку — а вскоре, глядишь, от него сплошная польза! А тебе особенно! И не поймешь, чего тут больше: гениального расчета или удачи?

— Всего лишь интуиция, Слава! Любой одаренный обладает ею! Моя помогает мне отыскивать нужных людей… А, на твоем месте, я бы действительно поспешил: своего наставника злить не стоит!

Она лишь раздраженно дернула плечами и хлопнула напоследок дверью, сильно озадачив лопоухого парнишку, что пришел на смену рыжему караульному. Огнезор же вернулся в кабинет — чтоб поймать своего гостя, с интересом роющимся в бумагах на столе.

— Любопытство — верный путь на тот свет, Риэ! — заметил, будто невзначай.

Студиозус вздрогнул, выпустил из рук вощеный гладкий лист с узорами гильдийных знаков — и теперь тот белой бабочкой медленно опускался на мозаичные плиты под ногами.

— Это… то, что я думаю? — шевельнул юноша побледневшими губами.

— Приказ на убийство? — невозмутимо уточнил Гильдмастер. — Он самый. Как видишь, там даже подпись моя стоит. Все еще интересно? Может, направишь свою любознательность в более безопасное русло? Библиотекарей я предупредил, так что тебя ждут.

Риэ был задумчив всю дорогу — даже по сторонам не смотрел. Наверное, вспоминал слова светловолосого о чрезмерном любопытстве и осторожничал. Впрочем, идти им было недолго, коридоры в такой час пустовали, да и не видно было лица юноши под широким капюшоном накинутого нарочно плаща. Зато библиотека разогнала все его страхи — стоило только войти в огромный, пахнущий книжной пылью, зал. Когда же сообщила старушка-подмастерье, что это лишь первая из семи комнат, студиозус почти впал в экстаз.

Ему говорили что-то о каморке за соседней стеной, где он сможет пожить неделю-две, не отрываясь от любимой работы и никому не показываясь, — но, кажется, Риэ уже не слушал. Глаза его разбегались, а руки тянулись к полкам.

Огнезору даже пришлось его встряхнуть.

— Прежде, чем ты положишь на алтарь науки себя и молодость своей несчастной, брошенной в одиночестве, супруги, — ядовито проговорил Гильдмастер, — давай кое-что обсудим.

— А? — словно ото сна очнулся юноша. — Ты что-то говорил о Юлии?

— Говорил, что опасно оставлять юную жену надолго, да еще и под охраной такого прохвоста, как Горо! — не удержался от насмешки светловолосый.

Упоминание о молодом командире Риэ очень не понравилось. Кажется, он вообще впервые чем-то подобным озаботился — но принял все серьезней некуда, тут же в сомнении уставился на входную дверь, борясь с желанием немедленно ринуться домой, к своей легкомысленной леди. Даже таинственная Слава, похоже, была напрочь забыта, чем Огнезор остался очень доволен.

— Полторы недели, Риэ, — утешающе произнес он. — Выберешь себе парочку самых интересных талмудов, да увезешь в имение для работы.

Искушение было слишком велико — и студиозус, конечно, сдался.

— Так что ты обсудить хотел? — буркнул он, неспешно топая вдоль книжных полок, от которых не отводил больше жадного взгляда.

— Как успехи с переводом тех пластин, что я оставил тебе?

Лицо Риэ мгновенно загорелось.

— О, как я сразу не вспомнил! — радостно затараторил он. — Отлично, просто отлично! Я почти закончил…

— И что там? — нетерпеливо перебил Огнезор.

— Похоже на отрывки храмовых летописей, легенды о святых и чудесах, рецепты зелий, описания празднований… Точнее сказать сложно: более-менее разборчиво лишь одно сказание: «О рождении великой жрицы Итафии». Вот послушай!

Риэ вытащил из кармана, развернул мятый, исчерканный лист дешевенькой серой бумаги, уткнулся близорукими глазами в свои каракули.

— «В год Черного Солнца, — начал читать он, — пришла к жрицам Храма молодая вдова. Ведунья из ее деревни рассказала, что носит женщина во чреве двух сыновей и что вырастут оба великими воинами. Но весть не обрадовала, а лишь напугала несчастную — ибо муж ее также был воином и погиб на поле боя… Оттого и пришла вдова в Храм Аттишши, богини предназначения, с мольбою сделать ее детей хлебопашцами иль ремесленниками. В ту пору подобное было не редкость — со всех краев стекался народ к жрицам с дарами и просьбами изменить судьбу их нерожденных чад. Чьи-то дары принимали святые девы, чьи-то отвергали, тем самым отказав и в прошении. Золото молодой вдовы жрицы не приняли, ее же саму, однако, пожелали увидеть. «Коль и правда желаешь ты того, чего просишь, — сказали они, — заплатить придется иную цену. Одному из детей в твоем чреве даруем мы, милостью богини, здоровье, силу, долголетие и талант необычайный к кузнечному делу. Не будет в этом ремесле его искуснее! …Но второго ребенка заберет Храм себе в уплату. Родишь ты, по нашей воле, не двух сыновей, но сына и дочь. И наделим мы девочку великим Даром Аттишши, станет она Светлой Девой, преданнейшей и сильнейшей нашей жрицей». Не день, не два думала женщина над словами служительниц, но, в конце концов, согласилась. И в тот же год появились близнецы на свет, и были сразу разлучены. Остался сын с матерью, дочь же, нареченная Итафией, в час рождения прошла посвящение Храму и увезена была жрицами»… Примерно так, — студиозус оторвался от бумажки, выжидающе уставившись на Огнезора. — Интересная легенда. Не скажу, что понял, какой в ней прок и зачем она тебе понадобилась…

— Как думаешь, Риэ, — задумчиво постучал пальцами по корешку какой-то книги Гильдмастер, — действительно ли возможно полностью изменить кого-то еще до рождения?

— Нет, конечно! — удивился вопросу юноша. — Я, как человек ученый, в подобные чудеса не верю!

— Где же я видел похожее имя?.. — будто и не слыша его, продолжал рассеянно бормотать Огнезор, скользя вдоль полок, взглядом пробегая по длинным книжным рядам. — Может, там?..

Непроизвольно потянулся он рукой — и пыльный небольшой томик вдруг прыгнул откуда-то сверху прямо ему в ладонь.

Риэ благоговейно вытаращился на книгу, напрочь позабыв о своем гордом научном скепсисе.

Светловолосый озадаченно нахмурился — словно и видел уже такое, но вот от себя никак не ожидал.

— Хм… Ладно, — кажется, растерялся он. — И что тут у нас? — обратил свой взгляд к книге. — «Житие святого великомученика Итафиана, основателя великого Храма Исцеления, из устных сказаний смиренным послушником Титом записанное», — прочитал выразительно, хорошо поставленным голосом. — Гляди-ка, Риэ! — насмешливо хмыкнул. — Теперь ты можешь доказать, что великий святой, аскет и мученик, отец-основатель Храма на самом деле был женщиной! То-то столичный люд позабавится, наблюдая, как горит на Храмовой площади уже второй твой трактат!..

— Не смешно! — насупился студиозус. — Нынешний настоятель — темный, закостенелый мужлан!..

— Ничего подобного! — уже без тени насмешки перебил Огнезор. — Отец Гутор — человек мудрый и основательный. Вся беда в том, что он, как и я, — заложник устава да традиций. Даже самым сильным правителям нелегко играть против правил. А настоятелю, в этом смысле, досталось худшее из мест… Кстати, о нем… Подержи! — он передал «Житие» юноше, вернувшись к созерцанию полок. Заметно было, что мастер тут частый гость. — Вот, кажется, здесь это было… — еще одна книга послушно скользнула ему в руки, вызвав в этот раз самодовольную ухмылку на лице.

Риэ, впрочем, этот фокус вовсе уже не так впечатлил. Куда интереснее показалась ему сама книга. «Регалии власти» — красовалось на старинной ее обложке золотое тиснение, и юноша мог поклясться, что прежде опуса с таким названием не встречал.

— Итафиан, итафиан, — повторял меж тем Огнезор, поспешно, как-то лихорадочно перелистывая страницы. — Вот оно! — наконец, воскликнул торжествующе. — «Итафиан — большой камень-печатка, вставленный в кольцо Верховного Отца-Настоятеля. Имя свое получил в честь основателя нынешнего Храма Исцеления, которому, по легенде, принадлежал. См. также «Камни с именем»… «Камни с именем», — открыл он нужную страницу, — «существует около дюжины… регалии Домов Крови… самые известные…». Вот! «Самые известные среди них — три «камня власти»: золотой Астериос, венчающий Императорскую корону, синий Итафиан в перстне Отца-Настоятеля, темно-бордовый Чернокровь…», — Гильдмастер с некоторым удивлением перевел взгляд на собственную правую руку, указательный палец которой украшал тяжелый перстень с резным темно-кровавым камнем: малой печатью Гильдии. — «Каждое из имен принадлежало легендарным личностям древности, — очень тихо дочитал он, — кои, по поверьям, оставили в самоцветах с рунами отпечаток своей души…»

Надолго повисло молчание. Риэ был озадачен и сбит с толку, лицо же Огнезора сохраняло странно растерянное выражение.

— Вот так просто, Снежинка… — наконец прошептал он. — И так сложно в то же время… Вряд ли наш безымянный жрец имел хоть шанс добраться до священной Храмовой реликвии, не говоря уж об Императорской короне или перстне Гильдмастера…

Глава двенадцатая,

в которой Гильдмастер встречается с Императором

Темно-красный камень в оправе из черненого серебра приковывал к себе взгляд: тяжелый, испрещенный старинными знаками, кроваво искрящийся в отблеске свечного пламени. Огнезор разглядывал его до рези в глазах, раз за разом осторожно проводил пальцами, пытаясь почуять хоть что-то необычное, — но камень молчал. Не было ничего, кроме привычного взгляду перстня-печатки, оставившего восковой оттиск не на одном послании. Ни следа чужой силы, и уж тем более — чужой души!..

Гильдмастеру захотелось выругаться и от всего сердца запустить упрямую вещицу в камин.

— Чего это ты несчастное колечко сверлишь таким взглядом? — ядовито промурлыкала рядом Слава. Конечно же, опять вошла без стука.

Но сейчас ее присутствию Огнезор даже обрадовался.

Расстегнув на шее толстую цепочку, он аккуратно положил на стол рядом с перстнем Лаин медальон.

— Не чувствуешь ничего общего? — перевел взгляд на Славу.

Девушку передернуло.

— Твой отпечаток чувствую, — склонившись над столом, буркнула она не слишком радостно.

Мужчина махнул было в досаде рукой: все, мол, не то…

— …и еще чей-то, — удивленно закончила Слава.

Огнезор мгновенно подобрался.

— Чей?

— Ну, здесь понятно чей, — раздраженно ткнула она в медальон. — А вот в перстне… не знаю, очень уж слабенький, я бы и внимания не обратила, если б не было с чем сравнить…

— Почему тогда я не заметил? — нахмурился Гильдмастер.

— Мне откуда знать? Может, твой личный призрак тебе чутье отбил?

— Может быть… — вопреки обыкновению, когда речь о Лае зашла, он не разозлился.

Славу это насторожило.

— Откуда вдруг такой интерес? — спросила она с подозрением.

— Мастер Чернокровь, — задумчиво проговорил Огнезор. — Уж не знаю, мужчина или женщина. Если верить хроникам, первый в истории Гильдмастер, обладающий Даром. До этого во главе всегда были воины, одаренных же, по известным причинам, к власти вообще старались не допускать… Славен также своими, в большинстве — утерянными, трактатами о божественном искусстве Разума и обучении оному… Младший современник Итафии, основательницы Храма Исцеления, и Астериоса, главы одного из Домов Крови, из которого происходит нынешний Императорский род Астриоцеулинусов… — глаза мужчины торжествующе сверкнули. — Это его душа, в этом камешке, Слава! Вопрос в том, как ее вытащить?..

Девушка скептически скривила губы.

— Твоя мертвая подружка совсем тебя сумасшедшим сделала! — негодующе хмыкнула она. — У тебя других дел нет? Вот это, к примеру! — ткнула пальцем в мнущегося, вопреки обыкновению, у двери Огнеглава. (Тот, видя на лице Гильдмастера крайне мрачное выражение, никак не решался влезть в разговор).

— Что там? — обратил Огнезор на него внимание.

— Наши люди из Дворца донесли: на завтра назначена встреча Императора с командующими армией.

— Наконец-то! — перстень был на время забыт, губы светловолосого вытянулись в предвкушающей ухмылке. — Значит, пора и мне нанести визит в обиталище Его Божественности!

— Ты, вроде, завтра в Совете выступаешь, — осторожно напомнила Слава.

Синие глаза тут же в нее вцепились. Нехорошо так, выжидающе.

— Вот ты за меня и выступишь, — невозмутимо сообщил Гильдмастер. — Проверим, чему у Сизобора научилась… Что бы там Совет не придумал, господа военные сейчас важнее.

Может, и хотелось девушке воспротивиться, но она знала: Огнезор прав.

Благородный двор давно уже Амарешу преданно в рот заглядывал — так что здесь время было безвозвратно утеряно. Но вот армия… Рано или поздно новый Император обязан был призвать к себе трех главнокомандующих, дабы принять у них присягу. Это редкий случай, когда все трое именитых вояк собираются вместе — и Амареш наверняка использует его, чтоб заручиться их поддержкой. Гильдмастер, конечно, тут не в лучшем положении: военные всегда относились к Гильдии с неприязнью. Но в запасе у Огнезора кое-что было. Последняя воля покойного Императора. Указ, подписанный им более года назад. Коли выйдет убедить командующих, что даже при безумном Императоре Правящий Дом все держит под контролем, коли выйдет получить их присягу и верность, то папочке леди Юлии ничего не останется — только ждать у подножия Золотого Трона своей очереди на наследование. А здесь уж все будет зависеть от того, удастся ли Гильдмастеру выполнить обещание, некогда данное Илании: смогут ли темные мастера уберечь ее сына от неизбежных покушений, сумеют ли гильдийные лекари продлить жизнь нынешнего Императора до совершеннолетия маленького лорда Илана… И если с первым все было в порядке (день и ночь четверо Огнезоровых людей дом благородной леди на Дворцовой караулили), то второе, коли верить слухам о привычках Его Божественности, представлялось делом совсем не легким. Ведь даже лучшим целителям сложно излечить того, кто сам себя травит, да еще и находит в том удовольствие! Особенно же — если «верные» придворные горячо дурные склонности Императора поддерживают, а самые ретивые — еще и нужным зельем пособляют при случае…

По-хорошему, нужно было Огнезору подобраться к Его Божественности как можно ближе. Но вот выйдет ли?.. Самое время узнать!

***

— ВОН! ВСЕ ВО-О-ОН! — дребезжаще разлетелось под высокими сводами. — Предатели! Заговорщики! Уби-и-ийцы-ы-ы!..

Вопли сменились истеричным повизгиванием, в котором с трудом узнавался хохот, захлебнувшийся на полувздохе глухим, булькающим хныканьем.

Лорд Амареш прислушался — и брезгливо поморщился. Из-за массивной двери Императорской приемной вылетел взъерошенный советник Тусс, застыл, в растерянности хватая ртом воздух. Следом, пугая всех крайне мрачными лицами, появились трое важных господ с военной выправкой, хмуро кивнули Амарешу и поспешили убраться прочь от сиятельного гнева.

— Встреча с командующими, я так понял, провалилась… — высокий лорд проводил угрюмую троицу довольным взглядом колючих глаз. — Неплохо, Тусс, неплохо… Его Божественность играет нам на руку… — Ничего, пусть господа военные позлятся, поразмышляют, а уж я потом с ними потолкую… О благе Империи…

Знал бы его высокородие, что в покоях, любезно выделенных с его подачи командующим для отдыха и размышлений, господ ждут уже, да притом с большим нетерпением, — кинулся бы, наверное, вслед со всей прытью, подобно юной влюбленной девице. Но Амареш не знал — и, как всякий почти победитель, мысленно примерял столь близкий венец, совсем позабыв глядеть по сторонам.

А дверь покоев за спинами вояк, меж тем, захлопнулась — и на пороге, отрезая путь к отступлению, встал плечистый паренек, чье лицо было скрыто черной тканью. Навстречу же вышел гибкий светловолосый мужчина, любезно кивнул, наградив холодным изучающим взглядом сквозь прорези серой маски.

— Огнезор, к вашим услугам, — бросил коротко, что было, скорей, данью вежливости, ибо серая форма Гильдмастера представляла его лучше всяких слов.

В одночасье схватились командиры за пустые ножны — и напряженно застыли, вспомнив, что клинки пришлось перед встречей с Его Божественностью оставить дворцовой страже.

— Господа! Господа! — успокаивающе вскинул Огнезор ладони. — Я здесь лишь для разговора!

— Какого разговора? — с подозрением переспросил самый младший из тройки, сорокалетний Эрий. Только прошлой весной занял он место командующего, сменив мятежного Паргу, — и оттого во всем старался быть осторожным, дабы не повторить судьбу предшественника.

— Например, о вашей присяге, — в упор уставился на него Гильдмастер. — Вы ведь не принесли ее. Почему?

Эрий дрогнул. Неясность нынешнего положения пугала его больше, чем могло бы целое варварское войско, возникшее вдруг под дворцовыми окнами.

— Стоит ли приносить присягу безумцу? Не станет ли это погибелью для Империи? — выразил общее мнение Тиль, прозванный среди солдат Хитрецом за умение взять свое даже с самых наглых чиновников и лордов.

— Насколько помню, клятва дается не Императору, но Правящему Дому, — возразил Огнезор. — Не принести ее взошедшему на трон законному наследнику — значит открыто поднять восстание. Которое не обязательно поддержат даже ваши собственные люди… Думаете, оно того стоит? Вряд ли кто из вас захочет повторить путь командующего Парги…

— Парга лишь отстаивал свои убеждения! И погиб за них с честью! — зло вскинулся Шадр, самый старший из троицы. С мертвым мятежником еще в юные годы он служил в одной сотне.

— Парга сдох, как бродячий пес! — безжалостно перебил Гильдмастер. — Слабый от болотной лихорадки и сивухи, до последнего прячущийся за спинами своих солдат!.. В его смерти не было ни капли чести. Уж я-то знаю об этом лучше, ибо сам перерезал ему горло.

Шадр дернулся, багровея от ярости, но более сдержанный Тиль вовремя вмешался в разговор:

— Интересный способ склонить нас на свою сторону, мастер! Понимать ли твои слова, как угрозу?

— Ничуть. Я лишь пытаюсь быть откровенным. Не думаю, что сейчас уместны лесть да придворное словоблудие. Речь здесь, конечно, не о Парге, но разве ты, господин Шадр, не выступал тогда под началом Императора? Почему же так зол на меня сейчас? Гильдия, как обычно, поддерживает Правящий Дом. Мы ведь все еще по одну сторону?..

Ненадолго повисла тишина. Командующие напряженно переглянулись.

— Это сложный вопрос, — наконец, отозвался Тиль. — Гильдия не так сильна без поддержки армии. Но все же ты достаточно уверен в своем преимуществе, раз позволяешь себе такую недвусмысленную «откровенность»… Очень интересно узнать, что дает тебе эту уверенность?

— Будь в тебе хоть капля благородной крови, Тиль, — стал бы главой Собрания лордов! — одобрительно хмыкнул Огнезор. — Видишь ли, покойный Император оставил один весьма занятный указ… вполне способный внести раскол в обремененные чувством долга солдатские умы, — свиток с Императорской печатью предстал перед взглядами командующих. — Указ этот, среди прочего, позволяет Гильдии в тяжелые времена брать власть над армией в свои руки…

— …Очень неразумно со стороны Императора! — не сдержался от яда Тиль.

— Очень разумно со стороны отца, знающего обо всех дурных склонностях своего наследника! — парировал Гильдмастер. — Конечно, без подтверждающей подписи нынешнего Его Божественности бумага сия воспринята будет не всеми. Но люди верили покойному Императору. И верят до сих пор. А вот армии и лордам после прошлогоднего мятежа Парги — уже не очень… Так что выбирайте осторожно.

— Нам нужно все обдумать, — оторвавшись от бумаги, выдавил побледневший Эрий.

— Думайте недолго. Получаса не пройдет, как явится сюда лорд Амареш, дабы предложить союз. И если присягу вашу получит его Дом, уже к концу следующей недели этот указ будет оглашен на каждой площади Империи.

— Ты утопишь нас всех в крови! — негодующе зарычал Шадр.

— Нет, господа! Это ВЫ можете утопить нас в крови. Я лишь стараюсь держать все под контролем…

— Докажи! — хитро прищурился Тиль, единственный из тройки сохранивший невозмутимость. — Коли получишь на эту бумагу подпись Его Божественности — я первый дам клятву, ибо буду уверен, что сиятельный безумец под контролем и не наделает настоящих бед!

— Справедливо, — кивнул Огнезор. И вдруг сухо ухмыльнулся. — Готовьтесь уже завтра приносить присягу!

***

Императору плохо спалось. Сорокашестилетние кости ныли, словно у столетнего старца; тело дрожало, отгоняя робкую полудрему; распухший язык неприятно царапал небо; под кожей зудело, будто тысячи паучьих лапок низали его кровь на клейкую паутину — капля за каплей…

Какой уж тут сон!

Смиряясь с неизбежным, Его Божественность заставил себя разлепить тяжелые веки, оглянулся в поисках лакея или лекаря — но наткнулся лишь на внимательный, неприятный взгляд синих глаз. Светловолосый незнакомец раскинулся в мягком кресле напротив императорского ложа, задумчиво рассматривая его хозяина.

— А ты… кто еще такой? — вяло прошлепал Его Божественность пересохшими губами, и тут же болезненно скривился. Голова трещала нещадно.

— Всего лишь Ваша тень, — загадочно отозвался мужчина, и не подумав, как положено в высочайшем присутствии, опустить в пол леденящий свой взор.

— Слуга что ли?.. — хрипло выдавил Император, силясь собраться с мыслями. — Или этот… со-оветник? — он нездорово хихикнул. — Ну вот что, советник! Подай-ка мне во-о-он ту скляночку!..

Незнакомец даже не шелохнулся.

— Ааа! — почему-то обрадовался Его Божественность. — Так ты того… глухой? Я… — повысил голос он, — тьфу!.. то есть Мы выша… высе… высо-чай-ше повелели…

— Я бы не советовал Вам пить зелье, оставленное советником Туссом, — нагло перебил сиятельные потуги светловолосый. — Сей почтенный господин немало заинтересован в Вашей безвременной кончине.

— ЧТО? — от неожиданности мысли Императора почти прояснились.

— Лорд Тусс, — продолжал незваный гость, — издавна предан был лорду Амарешу, следующему, после Вас и малолетнего Илана, претенденту на Императорский трон… Ясное дело, открыто умертвить господа советники Вас не смогут: побоятся возможного восстания. Но вот так потакать да усугублять собственные Ваши слабости… — незнакомец осуждающе покачал головой. Затем брезгливо, двумя пальцами подхватил склянку с вязкой черной жидкостью, погрузил в нее кончик мизинца, принюхался, даже осторожно лизнул…

Император не сводил с него голодного взгляда.

— Настойка дурман-корня и белых листьев, — многозначительно протянул светловолосый. — Эта смесь тихо сведет Вас с могилу всего за пару лет. Очень умно со стороны лорда Амареша…

Его Божественности как-то сразу подурнело. Впрочем, он не поручился бы, что причиной тому были мрачные слова позднего гостя, а не острое желание, наконец, влить в себя вожделенную жидкость…

— Почему я должен верить тебе, а не… им? — с подозрением сощурил Император больные глаза.

— Первый здравый вопрос за весь разговор! — непочтительно хмыкнул светловолосый. — Это, конечно, Вам решать, Ваша Божественность! Да только «они» не умеют вот такого…

Он небрежно провел пальцами над императорским челом, мягкое жжение прошлось под кожей — и боль ушла. Сиятельный повелитель уж и не припомнил бы, когда в последний раз чувствовал себя настолько здоровым, трезвым и полным сил!

— Придворные лекари тоже так могут, — все же недовольно буркнул он.

— Лекарей можно купить, — вкрадчиво заметил незнакомец. — Совсем не в пользу Вашему здоровью…

— А тебя? Я даже не знаю толком, кто ты такой!

— Я ведь сказал уже, — загадочно усмехнулся мужчина. — «Престол в тени Золотого Трона. Серая тень на страже Светлого лика…». Неужто, Вы не учили в детстве придворных славословий? Я Гильдмастер, Ваша Божественность. Всего лишь Гильдмастер.

— Меня должно это обрадовать? — содрогнулся Император, на всякий случай отползая вглубь роскошного, на полкомнаты, ложа.

— Почему нет? — собеседник был невозмутим. — Гильдия всегда стояла на страже Правящего Дома. Золотой Трон никто из нас занять не может, а значит, Ваша смерть нам не нужна, волнения же в Империи нужны еще меньше, потому как лягут они, прежде всего, на наши плечи… К тому же… с Вашими недоброжелателями у меня есть личные счеты…

Светловолосый ронял слова сухо, почти скучающе — но теплые лапы необъяснимого, отупляющего доверия все крепче обнимали Императора; воспаленный дурманом, иссушенный мозг не пытался сопротивляться, с легкостью поддаваясь на уговоры, малодушно радуясь возможности переложить свои заботы на чужие плечи. Даже всегдашний страх перед ножом в спину, перед убийцей и предателем, видевшимся в каждом углу, — страх, заставляющий срываться на слуг и все сильнее, все чаще прикладываться к зелью, — даже он отступал теперь, давая нежданную отсрочку.

— И что же от меня требуется? — хрипло, заворожено выдавил из себя Его Божественность, даже не заметив, как все светлее становятся глаза его гостя.

— Для начала — подписью подтвердить указ Вашего отца, — незнамо как, совсем близко подобрался Гильдмастер, и теперь нависал над ложем, развернув перед лицом Императора аккуратный свиток с печатями. — Затем, не мешкая, принять присягу командующих…

— Предателей! — зло дернулся Его Божественность.

— С чего Вы взяли? Тусс нашептал? Тот самый Тусс, что Вас травить пытался?..

Императором овладела растерянность. Остатки разума метались в сомнении, пока чужой голос мягко нашептывал, что Тусс, и вправду, отравитель да сволочь, что лекарям и страже доверять не стоит, что темный мастер справится с охраной куда надежней…

— Давай сюда перо и свой свиток! — сдаваясь, выдохнул Его Божественность.

Паучьи лапки больше не сучили под кожей, кровь бежала легко и свободно — и веселеющий на глазах Император никогда не поверил бы, что вот теперь-то угодил в паутину по-настоящему…

***

— Что все это значит? — сорвался на крик Амареш.

Вид двух темных мастеров, вместо знакомых стражников безразлично подпирающих дверь Императорской спальни, вызвал в нем настоящее потрясение.

Темноглазый юнец в маске оторвался от созерцания своих сапог, на миг вперил в вопящего мужчину нахальный взгляд, затем возвел очи к лепному своду да засвистел тихонько какой-то дурашливый мотивчик.

— Ты ответишь мне! — прошипел разъяренный лорд, приставляя к шее наглеца кинжал.

— «Темному мастеру позволено убить без приказа, коли будет совершено на него нападение», — скучающе процитировал юноша, даже не дернувшись под холодным лезвием.

Рука Амареша медленно опустилась.

— Кто допустил? Кто приказал? — бешеными глазами обвел лорд стоящих в сторонке стражников, мнущихся советников, лекаря и гордо застывшую троицу командиров. Отстраненность последних злила Амареша особенно. Ведь почти договорился уже! Только и нужно было — показать, что Император полностью под его, высокого лорда, контролем!.. И вдруг — такой «подарочек»!

— Я приказал, конечно же, — мужчина в серой маске вынырнул из-за двери. — Разве мог это быть кто-то еще?

Глаза лорда жадно вцепились в Гильдмастера, изучая, выискивая, отмечая любую возможную деталь: колючую синеву взгляда; светлые волосы, непослушно лезущие из-под капюшона в лицо; два массивных перстня, закрывающих фаланги пальцев, и еще один — с кроваво-черным резным камнем-печаткой… Впервые столкнулся Амареш лицом к лицу с Огнезором — и холодный прищур, надменная ухмылка этого человека яснее ясного сказали лорду, что встретились они, как враги. И так останется впредь.

— Вот ваша подпись, господа командующие! — развернул Гильдмастер перед всеми свиток. — Увидимся завтра на церемонии.

***

«Не ожидала… Ты сегодня был таким…» — в Лаином шепоте слышалось удивление, и оно вовсе не было радостным.

«Каким? — огрызнулся мужчина. — Неприятным? Холодным? Циничным? Да, я вынудил троих гордецов принести клятву верности, угрожая Империи расколом и кровью… Да, я использовал больного безумца, по нелепой случайности занявшего Золотой Трон, как глупого пса, что отныне будет исполнять лишь нужные мне трюки… И да, я с радостью избавлюсь от него, как только придет время! У меня, разве, есть другой выход?»

«Не знаю. Прости, я не хотела тебя обидеть… Просто так на тебя не похоже…» — она отпрянула и сжалась.

— Я такой и есть, Лая! Безумие прошлой зимы прошло, и я опять стал самим собой… Чего ты боишься? — в голосе Огнезора были усталость и раздражение.

«Что ты изменишься, — осторожно прошелестела она, — станешь кем-то чужим. И однажды… я просто не захочу больше говорить с тобой…»

— Ну, у нас ведь все равно не будет выбора, правда? — желчно заметил он.

Ответом стало молчание.

Глава тринадцатая,

в которой образуется неожиданный криминальный союз

Снегопад начался ночью. Тяжелые хлопья влажно оседали на крыше, липли к бугристым стеклам темных окошек — слишком маленьких, чтоб хозяин озаботился закрыть их ставнями. Да и не полезли бы к господину Гаррату грабители, даже будь возможность протиснуться в его окна кому-то побольше кошки. Хоть домишко его, внешне неказистый, и мог поспорить обстановкой с жилищем зажиточных господ с Торговой улицы, посягательств на эту роскошь в Прибрежных трущобах давно уж не случалось: слишком важным считался здесь Гаррат человеком. Бывший успешный ювелир, из-за сомнительной авантюры потерявший состояние, репутацию и статус законопослушного гражданина, он не впал в уныние, быстро отыскал применение своим талантам среди столичного лихого люда — и теперь славился далеко за пределами города почитаемым оценщиком да скупщиком неправедно нажитого добра, а также — искуснейшим мастером драгоценных подделок.

Потому и не удивлялся Гаррат, когда захаживали ночью закутанные по самый нос в балахоны и плащи визитеры, отчаянно не желающие быть узнанными. Но сегодняшний гость лица почему-то не прятал — и вот это уже ювелира всерьез беспокоило, заставляя опасаться за свою жизнь.

Пока пялился хозяин то на дверь, сулящую спасение, то на мужчину, будто назло устроившегося на скамье так, чтоб длинные его ноги отрезали путь к бегству, светловолосый гость внимательно изучал свой заказ: пару цветных камешков — золотой и синий. Вертел их пальцами так и эдак, приглядывался в свете тусклой лампадки к резьбе да порой принимался бормотать себе под нос. Ювелира он, кажется, совсем не стеснялся — из чего выводы тот сделал для себя совсем печальные…

— Да, наше счастье, что они не выбрали для своего пристанища камешки подороже… — тихонько рассуждал молодой человек. — Нет, думаю, дело здесь не в скряжничестве или бедности… Наверное, предмет нужен был не слишком маленький, так что от бриллиантов пришлось отказаться… — он принялся негромко чему-то посмеиваться.

Гаррат в сотый раз перевел взгляд с недостижимого выхода на злополучные камни — и не смог сдержать тяжелого вздоха, проклиная день и час, когда ввязался в столь сомнительное дело.

Заказ светловолосого господина две недели назад доставил сюда нищий с Рыночной площади — один из тех, кто работает на охотников за тайнами. Потому и взялся ювелир за дело споро, не задавая лишних вопросов, хотя выведать побольше очень хотелось. Конечно, будь Гаррат обычным умельцем-самоучкой, не происходи он из известной семьи потомственных ювелиров, не обучайся когда-то своему мастерству в самой Академии Искусств и Ремесел, любопытство все эти дни не ело бы его поедом. Ибо в двух самоцветах, аккуратно нарисованных на переданном заказчиком листе, не было, на первый взгляд, ничего примечательного: круглые камешки размером с мелкую монетку (не слишком дорогие и не слишком редкие) да несложная, в общем-то, резьба… Но, будучи человеком образованным, а в своем ремесле, без ложной скромности, почти всезнающим, Гаррат оригиналы самоцветов прекрасно помнил, конечно, не имея чести лицезреть их лично, но зато в подробностях рассмотрев на картинках в красочной «Ювелирной Энциклопедии» — гордости их академической библиотеки.

«Чего удивляться-то? — уговаривал себя ювелир, тщетно пытаясь унять постыдную дрожь в коленях. — Охотники — люди бедовые, совсем ум потеряли… В том году, говорят, с самой Гильдией на рожон полезли… Почему бы теперь не во Дворец или Храм? Мое дело маленькое, да и человек я полезный…»

Противная дрожь уходить не желала. Несчастный Гаррат еще и взмок от волнения — а из всех мыслей в голове осталась только глупая считалочка, которой когда-то успокаивал он с сестрой маленькие детские страхи: «Волк не сыщет ягнят… волк не сыщет ягнят…». И так увлекся сей почтенный господин своим нелепым бормотанием, что не сразу понял, когда незнакомец оторвался от камешков и переключил все внимание теперь уж на его персону.

— Э-э? — непонятный испуганный звук — все, на что хватило Гаррата.

— Я доволен работой, — терпеливо повторил молодой человек, пока ювелир изумленно таращился на протянутый им толстый кошель. — Здесь, как и обещано. Пересчитай.

— Мм… Поверю на слово.

— Как знаешь, — светловолосый лениво поднялся, теперь уж точно отрезая хозяину путь к двери. — Раз так, значит… пора прощаться, — синие глаза его нехорошо сверкнули.

Гаррат вжал голову в плечи.

«Вот он, конец!» — что-то жалко пискнуло в нем, а затем тьма цепкими пальцами утянула куда-то сознание.

Молодой же человек, с тяжелым вздохом уронив хозяина на скамью, накинул капюшон плаща да выскользнул неслышно за дверь — зашагал по темным предрассветным улочкам, растворяясь в липкой снежной круговерти.

«На миг даже я почти поверила, что ты убьешь беднягу!» — хмыкнул женский голос у него в голове.

Мужчина криво усмехнулся.

«И стоит мараться, если проще память подчистить?» — отозвался с долей иронии.

«Зачем же ты тогда ему деньги за заказ оставил?» — уже откровенно хихикала собеседница.

— Уговор — есть уговор! — он смутился. — Я привык держать свое слово! Ну, почти всегда…

«Поразительная честность для одного из лучших интриганов Империи!»

— Приму твое ехидство за комплимент…

«И что будешь дальше делать?»

Он недолго над ответом раздумывал.

«При Дворе да в Гильдии, наконец, затишье, — отозвался с некоторым самодовольством. — Господа напуганы, а потому присмирели, затаились и выжидают… Значит, я смогу пока заняться своими делами. Здесь неподалеку наш старый знакомый обитает. Навестим?»

«Давай! Будет забавно!»

Молодой человек свернул в переулок, огляделся, ловко перемахнул через заборчик в чей-то заметенный двор. Нога его тут же по колено угодила в свежий сугроб — а сам он едва удержался, чтоб с размаху не бухнуться в снег.

Собеседница его снова захихикала.

— И за что только твои соплеменники зиму любят? — мрачно буркнул мужчина, прокладывая сапогами дорожку к двум неровным ступеням черного хода. У порога замешкался, поглядывая на высокие окна спальни и размышляя, не стоит ли войти привычным для темного мастера способом. Хмыкнул, представив удивление хозяина, когда нежданный предрассветный посетитель ухнет с проклятиями с мокрого, скользкого подоконника в сугроб. Безуспешно попытался отряхнуть плащ от снега и забарабанил, не стесняясь, в дверь.

— Кого там принесло? — вскоре раздался изнутри хриплый старческий голос, сонный, но оттого не менее настороженный.

— Открывай, Сенар, — вкрадчиво откликнулся гость. — Или не узнал? Лучше тебе не мешкать! Раз уж я был так любезен, что решил войти через дверь, да еще и постучал…

В доме на миг все затихло. Потом лязгнул нерешительно засов, и свет фонаря, сжатого дрожащей рукой, заплясал в круговерти снежинок.

— М-мастер Ог-гнезор? — сипло сбился старческий голос.

— Значит узнал. Приятно, что меня помнят… — Огнезор бесцеремонно потеснил хозяина, спеша войти в тепло кухни.

Сенар водрузил фонарь на крюк в стене, повозился еще с засовом, старательно запирая дверь. Затем, шаркая, прошествовал к очагу, подбросил дров, раздул тлеющие угли…

Веселый огонек ярко осветил присевшего на краешек дубового стола гостя — и тот небрежно, будто издеваясь, откинул капюшон, открывая лицо.

Старик шарахнулся прочь, как от дьявола. Налетел на скамью, с грохотом опрокинувшись на пол, рывком отполз к стене — а оттуда уж обвиняюще наставил на мастера дрожащий палец.

— Т-ты, ты б-без…

— Да, да… — голос светловолосого зазвучал насмешкой. — Судя по твоей реакции, без маски я еще страшнее.

— Увидеть лицо темного мастера — верная примета смерти, — огрызнулся на его веселье Сенар.

— Но ведь ты умеешь со смертью торговаться? Так приступай!

Старик медленно поднялся, с кряхтением помялся у стены — да, поразмыслив, поставил скамью на место и уселся за стол.

— Разве Гильдия не отпустила меня? — спросил подозрительно, придвигаясь все-таки поближе: чтобы гостя рассмотреть, как следует. Любопытство бывшего охотника брало в нем верх над страхом.

— А я здесь не от имени Гильдии, — легкомысленно отозвался мастер. — Только от своего собственного.

— Зачем же? — навострил уши старик. — Неужто, и тебе нужны услуги охотника?

— Нужны, — склонившись к нему, загадочно понизил Огнезор голос. — И не одного охотника, а сразу троих. И не кого попало, а лишь тех, кого я назову. А ты, Сенар, мне поможешь с ними встретиться.

— Ты так уверен?

— Конечно, старик. Ты ведь видел меня в лицо. Знаешь, что за это полагается?..

Сенар съежился и обреченно кивнул.

***

Кто именно ему в этом деле понадобится, Огнезор решил давно. Лая неплохо его просветила насчет своих собратьев по ремеслу: знала она почти всех, но кое-кого выделяла особенно. Перво-наперво, конечно, Храша, прозванного Дубоголовым — совсем не из-за кажущейся скудости ума (чем нередко обманывались его враги — нынче, в большинстве своем, покойные), но из-за редкой способности любые охранные амулеты брать напролом, отделываясь только головной болью там, где другому грозили бы смерть или безумие.

«Могу поспорить, Храш давно уж вспомнил нашу встречу в Оллане! — рассказывая о своем давнем приятеле, неизвестно чему радовалась Насмешница. — Все трюки ваших мастеров Разума ему — как легкое вино деревенскому пьянице: что было, что не было, одно лишь послевкусие…»

«Способность, конечно, примечательная, — не склонен тогда был разделять ее веселья мастер, — и для планов наших может быть весьма полезной… Но только что потом-то? Как мне быть с таким свидетелем?»

«Храш не из тех, кто болтает, — уже без смеха возражала Лая. — Он или сразу тебя убивать кинется, или, коль договоритесь, слово держать будет».

— Ладно, кто еще? — соглашался Огнезор с некоторым, впрочем, сомнением.

«…Рисса», — отвечала охотница, помявшись.

— А с ней что не так? — не смог он пропустить ее заминку.

«Ну… у нее к мужчинам… слабость, — поясняла Лая уклончиво. — Ко всем. А к красивым — особенно… — почудились ли тогда Огнезору в ее голосе нотки ревности? — Она и работу-то свою в основном через постель делает… Зато, коли надо куда пробраться, сквозь замки и охрану, Ночная Леди среди лучших…»

— Но не лучшая?

«Лучшей… я была»

— Это все? — неловко спешил мастер сменить тему.

«Еще Кудесник. Имени никто не знает. Он, вроде, отвечает за всех в Сообществе…»

— Глава?

«Скорее, самый ловкий из умельцев. Кудесник не устанавливает правил, но к мнению его прислушиваются. И, к тому же, он не хуже ювелира настоящий камешек на фальшивый поменять может. Прям на месте…»

Конечно, собрать всех троих на встречу обычным способом — через посредников — не удалось бы даже богатейшему из лордов, решившему вдруг спустить на услуги этих господ все свое состояние. Слишком уж привыкли охотники осторожничать. Да еще и Гильдия после истории с Малой Книгой изрядно попортила им кровь… Потому и нужен был Огнезору Сенар — старая продажная шкура. Уж он-то пошлет нужную весточку хоть самим дьяволам — если не за деньги, то из страха!

Расчет Гильдмастера оказался верным. Двух недель не прошло с предрассветной их беседы, как пришло от старика послание. И уже следующей ночью, переступая через грязные лужи от растаявшего снега, шел Огнезор к знакомой библиотеке за Морской Канцелярией, где топтался в нетерпеливом ожидании бывший охотник.

Лабиринт из книжных полок они преодолели в молчании. Сенар отчаянно трусил, понимая, что уж в этот раз его предательство не останется тайной, — но выбора темный мастер ему не дал: охотникам проще будет примириться с понятной, в общем-то, подлостью одного из своих, чем с необъяснимым, а оттого пугающим, всезнанием Гильдии. Меньше всего сейчас Огнезору нужен был их суеверный страх, ведь на договор с дьяволами мало кто решится — зато на сделку с опасным, но вполне земным, противником пойдут многие, коль не из выгоды, так из азарта. А что охотники за тайнами — люди азартные, да, к тому же, любопытные сверх всякой меры, — дело известное. Другой бы на их месте на подозрительную встречу, подобную нынешней, даже не подумал сунуться! А эти — тут как тут, вся троица! Огнезор будто воочию видел, как вышагивают они по тайной библиотечной комнатке по ту сторону двери, с любопытством косясь на вход и друг на друга.

— Вот мы и пришли, мастер, — шепотом сообщил Сенар.

— Знаю, — усмехнулся светловолосый да потянул за дверное кольцо.

— Приветствую господа охотники! — пропустив старика вперед, произнес он с порога.

И в полной мере смог насладиться изумленным, хмурым их молчанием.

— Ах ты сволочь продажная! — наконец, взревел, разглядев их, Храш. — Ты кого привел? Это же темный мастер!

Сенар весь сжался и торопливо юркнул за Огнезорову спину.

— Погоди ты, Храш, — властно придержал бородача второй мужчина — невысокий, но крепкий, с проницательными, злыми глазами. — На первый взгляд, вроде похож. Только вот не видел я раньше темного мастера в сером…

— Это потому, господин Кудесник, — спокойно вмешался Огнезор, — что ты никогда раньше не видел Гильдмастера.

Мгновенная густая тишина разлилась в комнате, разорвавшись вдруг в его голове нервным, почти неприличным Лаиным хихиканьем.

«Рад, что ты находишь зрелище забавным! Но это слегка отвлекает», — шикнул на нее мастер.

В руках охотников, между тем, успело появиться оружие.

— Думаете, нападение — хорошая идея? — небрежно спросил Огнезор.

— Нет, если не врешь о своем звании, — осторожно обозвался Кудесник. — Хотя врать о таком… Это надо быть совсем безумным.

Он подошел к Огнезору — медленно, опасливо, ни на миг не спуская глаз, — словно к диковинному хищному зверю. Тот стоял неподвижно, позволяя рассмотреть знаки имени на своей одежде — внешне расслабленный, но готовый ответить в любую секунду, если у кого-нибудь сдадут нервы.

— Не врешь, — выдохнул, наконец, отступая, охотник. — Чего же ты хочешь, Гильдмастер?

— Предложить союз.

— Боюсь, мы не сотрудничаем с Гильдией. Слишком многие были убиты, особенно, за последний год…

— Ты думаешь, у вас есть выбор? — Огнезор осторожно вытянул руки, показывая небольшой кошель в одной, и тонкую, перевязанную лентой, пачку бумаг — в другой.

Охотники впились в него подозрительными взглядами.

— Всего существует сорок одна серебряная лицензия, — невозмутимо продолжал мастер. — У меня девятнадцать из них, — он бросил кошель Кудеснику. — И двадцать два приказа на устранение, — добавил просто, опуская на стол бумаги. — Неподписанных. Пока… Так что насчет союза?

— Я не вправе говорить за всех, — уклончиво ответил мужчина.

— Но ты ведь глава Сообщества, Кудесник, я не прав?

— У нас нет главного. По крайней мере, официально…

— Но все же, я прав.

Тот не ответил — ждал все так же настороженно, тщательно ворочая все сказанное в голове.

— Мне нужны услуги охотников, — не дал ему времени заупрямиться Огнезор. — Очень непростые услуги. И нужны настолько, что я готов предоставить определенный знак… доверия.

Он медленно поднял руку к голове, потянул за кончик серой ленты, легким, быстрым движением сдернул маску с лица.

Раздалось два мужских удивленных возгласа — и один женский, заинтригованный, переходящий в тихое, недвусмысленное урчание:

— О-о-о-о…

Эх, права была Лая насчет своей подруги и соратницы!

— Хорошенький «знак доверия»! — ядом затопил комнату голос Кудесника. — По вашим-то законам нам вроде теперь смертный приговор полагается?

— Это если мы не сработаемся. Или о нашей встрече известно станет, — многозначительно предупредил его мастер.

Охотник понимающе хмыкнул, взвесил на руке полученный кошель — и высыпал его содержимое на стол. Аккуратно пересчитал серебряные монетки с номерами. Потом еще раз.

— Здесь только восемнадцать лицензий, мой мастер, — заметил с напускной небрежностью.

— Одну я оставил. На память, — губы Огнезора невольно скривились в печальной усмешке, и он тут же поймал на себе задумчиво-любопытный женский взгляд.

— Чью это? — со злым подозрением зарычал вдруг Храш. — Я ведь помню тебя по Оллану! Это ты Насмешницу преследовал! У тебя ее лицензия? Это ты убил ее? — бородач подскочил так близко, что Сенар опасливо попятился да вывалился в дверной проем. И, видно решив, что больше он здесь не нужен, припустил вниз по лестнице с отнюдь не старческой прытью. Скорей всего, мельком подумал Огнезор, мешок дорожный паковать да запрягать в повозку свою древнюю клячу, дабы еще к утру сбежать из города, а заодно и от гнева бывших соратников…

Гильдмастер же не двинулся с места. Лицо его по-прежнему было сосредоточенным и чуть печальным.

— Я действительно шел за ней, — нисколько не оправдываясь, тихо ответил он. — Но Лаина смерть не на моем счету.

— Тогда откуда у тебя это? — огромная Храшева ручища бесцеремонно выдернула из выреза Огнезоровой рубашки тонкий круг медальона. — Последний раз эта вещица на ней была!

«Я же говорила: почти невосприимчив к воздействию… А котеночек начинает злиться! — огорченно вздохнула на краешке его сознания Лая. — Ты поосторожней с ним, ладно?»

«Я всегда осторожен, — мысленно хмыкнул Огнезор. — Но… «котеночек»? Это бородатое рычащее чудище?»

Зашелестел тихонько ее веселый смех.

— Всегда подозревала, Храш, в тебе непроходимого тупицу! — вдруг вмешался ленивый, бархатисто-соблазнительный женский голосок. — Не ясно разве, что они с Лаей были любовниками?

Ладонь, сжимающая медальон, от неожиданности разжалась, удивленно и неприязненно бородач обернулся к молчавшей до сих пор даме. Огнезор тоже окинул ее любопытным взглядом.

— Иначе зачем, по-твоему, темному мастеру ее лицензия? И безделушка эта с тела жертвы? — скучающе продолжала говорить женщина. — Да и встреча нынешняя — именно с нами, ближайшими гм… соратниками Насмешницы? Сенар, конечно, изрядный проныра, но его познания о делах Сообщества давно уже не так хороши! Я права, мастер?

— Преклоняюсь перед твоей проницательностью, Рисса — Ночная Леди! — с легкой иронией кивнул ей Огнезор. — Или, следует сказать, опытом?

— Одно невозможно без другого, — пожала Рисса плечами. Встала, соблазнительно перетекая из одной выигрышной позы в другую, и, небрежно отодвинув с пути Храша, почти прижалась к Гильдмастеру, заскользила пальчиком по Огнезоровой щеке, по треугольнику кожи в вырезе рубашки. — Да-а, Насмешница всегда знала толк в мужчинах!

«Скажи-ка ей ручки убрать! — угрожающе зарычала Лая. — Я, конечно, сама настаивала, но не с этой же!»

Мастер легко отстранился от женщины, с трудом подавляя смешок.

— Интересные дела, — задумчиво протянул Кудесник. — Подтверждение бы какое…

Огнезор молча раскрыл медальон, демонстрируя публике их с Лаей портреты. Затем так же молча захлопнул его перед самым Храшевым носом.

— Может, перейдем теперь от знакомства к делу? — предложил, наконец.

— Пожалуй, — Кудесник первым опустился в кресло, показывая, что готов внимательно слушать. — Всем нам любопытно, что могло привести сюда столь важного человека.

— Знаешь, что это? — выложил мастер перед ним на стол два рисунка.

По картинке с перстнем охотник лишь небрежно взглядом мазнул, ко второй же пригляделся весьма внимательно.

— Императорская корона. Белое золото; почти сотня бриллиантов разных размеров; сорок два небольших рубина и три весьма крупных… Да еще вот этот непонятный камешек с руной… — он в картинном изумлении воззрился на Огнезора. — Ты что, ЕЕ хочешь заполучить?

— Ну что ты! — ядовито отозвался тот. — Я же не совсем безумен! Мне бы только вот тот «непонятный камешек»…

— Но ты же вхож во Дворец! — в тот ему ответил Кудесник. — Взял бы — да тихонечко вытащил.

— Не по моей это части — драгоценности портить! Чтоб владельцы даже не заметили, что у них вместо одного камешка — совсем другой, опыт нужен да руки умелые, вроде твоих…

— Зачем же тебе еще двое? — перевел охотник взгляд с мастера на своих товарищей.

— Рисса — чтоб нужные ходы и дыры отыскала, да замки аккуратно открыла; Храш — чтоб охранные амулеты пройти…

— А прежде тебе и одной Насмешницы хватило бы, — наугад бросил Кудесник.

И, конечно, добился своего. Лицо Огнезора тут же окаменело. Словесные игры закончились.

— Принесете мне камень из Императорской короны да камень из перстня Храмового настоятеля, — холодно заговорил мастер. — План Дворцовых подземелий я вам раздобуду, с Храмом уж как-нибудь сами разберетесь, его не так охраняют… В Книге Посланий никаких записей. Заплачу очень щедро, большую часть — вперед. Ни меня, ни подробностей дела позже вы с Риссой не вспомните, так что за оставшейся платой Храш проследит. А будете болтать — уже к концу зимы от Сообщества и следа не останется… Так что, беретесь за это дело? Да или нет?

***

«Эдан, — задумчиво обозвалась Лая, когда дверь библиотеки захлопнулась за его спиной, — а если бы они отказались? Ты бы подписал те приказы?»

«Сама знаешь», — уклончиво ответил мастер.

«И все-таки?» — не отступился бестелесный голос.

«Они бы не отказались…».

Глава четырнадцатая,

в которой корона лишается камня, а один старый лорд теряет выдержку

Первое, чему учится всякий охотник за тайнами, — ожидать худшего. «Влезть всегда легче, чем выбраться», — мудро твердят средь этого брата, а потому пути к отступлению продумывают не только с дальновидностью, делающей честь любому генералу, но и с поразительной дотошностью: впору всем столичным счетоводам-писарям от зависти сдохнуть!

«Вот кому гильдийных раздолбаев отдать бы в обучение!» — с трудом сдерживал тоскливую досаду Огнезор, в пятый раз уже выслушивая жаркий спор Кудесника с Риссой о том, нужно ли свернуть в третьем по счету подземном коридоре Дворца направо иль налево, а оттуда — прямо или вверх… Сам Гильдмастер разницы не видел: соваться ни в тот, ни в другой проход, коли все пройдет благополучно, вообще нужды не было. А если и придется бежать, так этот путь у господ охотников уже четвертый, да, по всему видать, не последний… Эх, зря он час назад не поддержал Храша, когда тот, отметив на плане злосчастную развилку, благоразумно предложил монетку бросить! В ремесле темного мастера, выходит, есть преимущество: коли уж добрался, куда нужно, — о бегстве беспокоиться не придется: или противник будет мертв или ты сам…

Судя по внезапному среди охотников молчанию, последнее он сказал вслух. Все-таки полумысленные беседы с Лаей знать о себе давали! Досадно. Но и толк, впрочем, был: бесполезный спор вдруг решился сам собой — господин Кудесник лишь кивнул безропотно, когда Огнезор ткнул в один из проходов наугад; Ночная Леди, всерьез задавшаяся целью добавить к своей коллекции трофеев сердце Гильдмастера, впервые сменила раздражающие жаркие взгляды на привычный и милый душе всякого убийцы взгляд опасливый; а от настороженного прежде Храша, напротив, ощутимо потянуло благодарностью.

«Можешь быть собой доволен! — сразу поскучнела Лая, с живым интересом до сих пор внимавшая спорщикам. — И как я теперь узнаю, почему Рисса не любит лестниц, а Кудесник — окон? Еще чуть-чуть — и в ход байки пошли бы, поучительные, из богатой на злоключения жизни…»

«Нам не до баек сейчас, — вздохнул Огнезор. — Прием уже послезавтра, а приятели твои все о ерунде спорят!..»

Стащить императорский камешек планировалось во время празднования сорокасемилетия Его Божественности — события не просто громкого и пышного, но и весьма важного, ибо было это первое большое торжество, устроенный новым Императором, а потому политиками, интриганами да просто знатными честолюбцами со всех концов Империи возлагались на него преогромные надежды. Охотники тоже не могли упустить такого случая. Проникнуть во Дворец под праздничный гомон, как известно, куда легче. К тому же, и Его Божественности в этот день появиться пред подданными полагалось при полном параде, со всеми регалиями власти — а значит, корону извлекут из Сокровищницы, дабы могла она украсить Императорское чело во время полуденной Церемонии Вручения Даров; после же оставят ее в Императорских Покоях до ночи, когда сиятельному имениннику надлежит почтить своим присутствием бал в собственную честь. А в предзакатное время, пока будет Император по обычаю отдыхать в купальнях, вмешаются господа воры… Не так-то просто проникнуть в личные комнаты Его Божественности — но хотя бы возможно. Случаев успешной кражи из той же Сокровищницы, к примеру, история не сохранила…

Времени до торжества оставалось немного — потому и сидела сейчас преступная четверка в знакомой библиотечной комнатке, среди местных обитателей гордо именуемой «пристанищем».

Многие тайные дворцовые переходы Гильдмастер изучил еще в свою бытность просто лордом Таргелом — и теперь с легким сердцем набросал охотникам карту, про себя посмеиваясь над их жадным любопытством: ведь он точно знал, что ни Кудесник, ни Рисса после ничего не вспомнят; Храш же и без вмешательства мастера Разума цепкой памятью на детали не отличался — досадный недочет даже для воришки, не говоря уж о начальнике городской стражи! Впрочем, олланский люд на Храшеву забывчивость никогда не жаловался, да и вообще, по сведеньям Гильдмастера, был сим фактом подозрительно доволен. Печально для Оллана. Но совсем неплохо для одной важной государственной персоны, решившей вдруг влезть в безумнейшую авантюру…

Огнезор сейчас и сам не сказал бы, что ведет его вперед. Любопытство? Остатки надежды на чудо? Жажда заполучить знание, запретное и древнее? Интуиция одаренного?..

Или просто гордое упрямство? Взлелеянное Гильдией неумение отступать?

Вот уж чему не учат темных мастеров — так это сдаваться! И совершенно не готовят к поражению. Ведь поражение и смерть в их ремесле — одно и то же…

План «вторжения» во Дворец — святая святых Империи! — был прост и неказист. Со стороны могло даже показаться, что полагался он больше на удачу да наглость, чем на здравый смысл, — но это коли не приглядываться. На самом деле господа охотники придирчиво рассмотрели и продумали каждый свой вдох — так что Огнезор, несмотря на всю свою досаду по поводу бесконечных споров, невольно проникся к ним уважением. Войти в Императорское обиталище троице предстояло еще до рассвета, через кухонную дверь, вместе с дюжиной-другой городского люда, нанятого для подготовки к торжеству. Попасть в ряды дворцовой прислуги, пусть даже на один день, оказалось куда сложнее, чем заговорщики поначалу надеялись — внутренняя стража недаром ела свой хлеб: даже полотеров и мойщиков брали не с улицы, но только по проверенным рекомендациям. Однако не зря славились охотники за тайнами самыми ушлыми проходимцами во всей Империи! Нужные люди были найдены да подкуплены, бумаги получены — и теперь числился господин Кудесник уважаемым плотником Ольдом, запросто сбивающим для гостей недостающие скамьи, столы да стулья; Храш — Рором Бородатым, чей род занятий («ну, там притащить чего, потяжелее и побольше!») определялся с первого взгляда; а госпожа Рисса — посудомойкой Рушкой, продолжательницей почтенной прислужьей династии, среди коей, поговаривали, даже был когда-то один дворецкий.

Оставаться в сих обличьях преступной троице предстояло до самого вечера, усердно исполняя свои обязанности, дабы не вызвать среди прочих слуг и охраны подозрений или попросту не быть раньше времени изгнанными с позором за лень и нерадивость.

Конечно, эта часть плана вызывала среди непривычных к честному труду охотников наибольшее недовольство, но другого пути во Дворец не было: все шесть тайных ходов, ведущих за пределы толстых каменных стен, строились для срочного побега вовне, но никак не для проникновения внутрь. Даже найти их (не то, что открыть!) снаружи не представлялось возможным. Был, по слухам, еще и седьмой проход, двусторонний и ведущий к Храму, но разузнать о нем в точности Огнезору не удалось. А значит, придется господам ворам в кои-то веки почувствовать на своей шкуре все прелести обычной трудовой жизни. Втайне Гильдмастер даже чуточку этому злорадствовал: живо еще помнились ему собственные годы в Военной Школе, да и гильдийное ученичество, где черной работы выпадало порой больше, чем знаний… Но охотники — люди веселые, очень быстро о своей трудовой повинности сокрушаться перестали, обратив все в шуточки, — и лишь вопрос о том, как пронести мимо стражи, блюдущей средь прислуги трезвость, флягу с укрепляющей настойкой, обсуждали со всей серьезностью. Неудивительно! После дня тяжелой работы не всякому хватит сил, умений (да и просто желания!) отправиться на преступные авантюры, а уставший человек, как известно, теряет бдительность — противное же варево, улучшенное по Лаиному рецепту, давало еще часов десять-двенадцать бодрости, оборачиваясь, правда, ужаснейшей головной болью наутро…

Самое сложное начиналось, когда короткий зимний день приближался к закату. Полагалось в сей час охотникам улизнуть как можно незаметней с насиженных рабочих мест — и пробраться к одному из внутренних тайных проходов, ведущих с половины слуг на господскую. А оттуда — в коридорчик внутри стены да через скрытую дверцу прямиком в Императорскую спальню… Дверца, как и прочие входы-выходы, конечно же, запиралась, и не только на хитрый замок да потайной засовчик, но также с помощью гильдийного амулета неизвестной убийственной силы (а может — и не одного) — и тут уж Риссе с Храшем предстояло проявить свои таланты, да при этом сделать все очень-очень тихо. Ибо покои Его Божественности охранялись не просто солдатами, но парой темных мастеров, весьма серьезных да внимательных. Казалось, тут бы Огнезору своим сообщникам и посодействовать — вот только делать этого он не собирался. Меньше всего хотелось Гильдмастеру, чтоб о его фокусах проведали в Гильдии. И все, чем мог он помочь, — это обеспечить в тот день караул из двух подмастерьев-воинов, вместо обычной пары: «боец» — «одаренный». Шансы для охотников остаться незамеченными это, конечно, увеличивало — но вот возможностей уйти живыми, коли все ж поймают, почти не оставалось — о чем и сообщил темный мастер подельникам.

— Значит, не будем попадаться, — хмуро бросил на это Кудесник, да с новым рвением взялся за изучение потайных ходов.

Тут-то и случился спор о злополучной развилке, отнявший у них лишний час времени и нежданно помиривший Огнезора с Храшем. Как раз вовремя. Потому что, очень подозревал Гильдмастер, штука, охраняющая драгоценный ларец, в котором и лежала столь желанная им корона, могла оказаться куда хуже любого, даже самого гадкого, дверного амулета: делали ее давным-давно и мастера не чета нынешним. А соваться к такой даже с Храшевой «дубовой головой» дьявольски опасно! Два дня Огнезор морочился над неприметным защитным колечком — вот только колебался до сих пор, отдавать ли его охотнику. И впрямь, как напялить амулет на того, кто совсем тебе не доверяет? Толку от такой защиты не появится — хорошо, если вреда не будет.

Сейчас же, когда Храш немного подобрел, вручить невзрачное костяное колечко было самое время.

— Держи, — протянул Огнезор «подарок». — На палец наденешь, перед стражей сойдет за венчальное. К ларцу с короной без него не лезь!

Храш взглянул на мастера с сомнением, но кольцо взял и неуверенно кивнул.

«Не наденет!» — тут же обреченно вздохнула Лая.

«Ну, я хотя бы сделал все, что мог…»

Охотница промолчала — и правильно. Времени на уговоры глупого упрямца у них все равно не было. Да и спину ему прикрывать не Огнезоровым было делом: на безумный послезавтрашний день у Гильдмастера хватало и своих, никак с короной не связанных, забот.

***

Императорский престол возвышался в сводчатом нефе, подобно храмовому алтарю, — утопающий в разноцветье тяжелых знамен, играющий золотом в солнечном свете, что лился щедро морозным этим днем сквозь витражи огромных окон. Наверное, из зала, из собравшейся там разряженной, восторженной толпы Золотой Трон, и правда, являл собою зрелище величия, почти божественной мощи — но отсюда, из полускрытой тканью сумрачной глубины в его тени, Огнезор до боли ясно подмечал упущенную слугами пыль с паутиной в парчовых и бархатных складках, потрескавшуюся позолоту на резных боковинах и спинке. И трех месяцев не прошло, как возглавил он Гильдию, но, похоже, видеть изнанку императорской власти уже успело слишком крепко войти у него в привычку.

Церемония Вручения Даров была в самом разгаре — а Гильдмастер вовсю старался не думать о прорве срочных дел, что пришлось ему отложить ради стояния бесполезным истуканом за спиной безумца в угоду честолюбию того и для его же безопасности. Но единственным здесь развлечением оставалось разглядыванье довольно скучных гостей — потому непрошенные мысли получалось гнать из рук вон плохо.

Четверка в светло-зеленых храмовых хламидах немного оживила его любопытство. Дождавшись своего череда, уважительно поклонились они Императору, а тонкий, сухой старичок выступил вперед, чтоб опустить со всей осторожностью на длинный, накрытый парчой, стол для даров небольшую серебряную чашу с короткой гравировкой «здравие».

Старичок оказался хорошо знаком Огнезору. Был это отец Гутор, главный храмовый настоятель, собственной персоной. Преподнесенная же Храмом чаша у человека знающего бесспорно вызвать должна была зависть да вполне искренний восторг, но… знающих людей, кроме храмовников и самого Гильдмастера, здесь, похоже, не было.

— Питье, что налито в чашу, становится целебным, — пришлось пояснить настоятелю, когда по залу поползли недоуменные шепотки.

Огнезор уже ясно чувствовал, как кривит Его Божественность в пренебрежении сухие губы — и, впервые за всю церемонию, поспешил осторожно сжать пальцами правое монаршее плечо: заранее договоренный знак, что подарок не только безопасен, но и важен.

Император сменил гнев на милость, соизволив все-таки наградить храмовников любезным кивком.

Казалось, легкого движения серой, в плащ закутанной фигуры, что застыла в стороне от трона, никто не успел бы заметить — но старичок-настоятель внимательно прищурил глаза, задумчиво сдвинул брови и, шепнув что — то своим спутникам, уже успевшим уступить место для новых дарителей, направился к боковым ступеням тронного нефа. Как глава Храма, он имел полное право стоять по правую руку Его Божественности — и, похоже, всерьез собирался этим правом воспользоваться прямо сейчас.

Огнезор сделал шаг назад, углубляясь в полумрак, позволяя тяжелым знаменам полностью скрыть его фигуру.

Но Гутору это было лишь на руку.

— Зачем ты здесь, Гильдмастер? — приблизившись к серой тени, еле слышно спросил он.

Зал впереди все так же гремел шумным эхом поздравительных речей, гудел монотонно шепотками, слепил невозможным блеском драгоценных камней, весело пускающих по стенам цветные солнечные зайчики, — в этом же месте было почти спокойно и тихо: как за кулисами Большой Дворцовой Сцены в самый разгар представления.

— Это же, вроде, официальный прием? — приглушенный ответ Огнезора неожиданно прозвучал с иронией.

— Ты знаешь, о чем я, — не думал отступаться жрец. — Тебя и твоих людей нынче слишком часто видят в тени Императорского трона.

— Его Божественности нравится иметь ручного дьявола за спиной. Кто я такой, чтоб возражать?

— Не святотатствуй, сын мой! — Гутор поморщился.

— И не думал! — хмыкнул Гильдмастер. — Скорей уж ты святотатствуешь, причисляя меня к своим «чадам», господин настоятель.

Взгляд священника стал пугающе серьезным.

— Богини не спрашивают, кто мы. Лишь — какие мы, — голос его прозвучал спокойно и вдумчиво. — Даже твои молитвы могут быть услышаны, темный мастер…

Теперь уж Огнезору пришел черед морщиться.

— Молиться и слепо верить — твоя задача, Гутор, — сухо возразил он. — Мне же приходится быть тем, кто сохраняет здравомыслие. К несчастью, не только свое, но и Его Божественности… Достаточно ли я ответил на твой вопрос? И будешь ли ты делать теперь то, зачем пришел?

— Молиться?

— Убеждать Императора, что не стоит верить дьяволу. Ведь это же просили тебя сделать советники?..

Долгий-долгий, внимательный взгляд был ему ответом. Наконец, Гутор вздохнул расслабленно — и вдруг насмешливо хмыкнул.

— Может ты не так уж и плох в своей вере в здравомыслие. По нынешним-то временам… Но все же, — лицо его посуровело, — Храм присмотрит за тобой, Гильдмастер. Как-то тяжело забыть, почему твой перстень сверкает кровью…

Огнезор серьезно кивнул, принимая условие мира. Но не выдержал, и все же фыркнул:

— Только жрец мог увидеть в цвете простой печатки некий тайный смысл! И раз так, то где же твой священный перстень? Немного странно: чую восемь разных амулетов, но для кольца, символа твоего сана, места почему-то не нашлось…

— Слишком ценная вещь для моих старческих пальцев, — хитро прищурился Гутор. — Ненароком оброню еще…

— Или верующим объяснять придется, почему камень в твоем перстне не зеленый, как положено, а синий, — закончил за него Гильдмастер. — Цвет, как известно, свой для «храмовниц судьбы», три столетия уж как истребляемых за ересь… А знаешь, настоятель, что в старину «Итафия» было женским именем?

— Знать я могу многое, — смехом сверкнули стариковские глаза. — Но вот прихожанам нашим вряд ли расскажу… Храм не хуже Гильдии хранит свои тайны.

Одинаковые, понимающие усмешки зеркально отразились на их лицах. И впервые, наверное, за долгие столетия, богини с дьяволами, коль они, и правда, существуют, наблюдать могли столь странную картину: святой отец и темный мастер, ведущие вполголоса приятную беседу да искренне довольные друг другом…

Неудивительно, что остаток церемонии пролетел для обоих быстро.

«Даже слишком быстро!» — думалось с тоской Огнезору на закате сего знаменательного дня.

Его ловкие подельники ковырялись как раз в замке первого тайного хода — сам же мастер входил в крошечную, никому не известную дворцовую комнатку, уже не первым поколеньем темных мастеров облюбованную под свои нужды. Каморка была тесна, но содержалась в чистоте и порядке. Большой сундук, подсвечник со свечой да потемневшее от времени зеркало составляли все ее убранство, важность коего, впрочем, давно уж оценил всякий человек Гильдии, бывающий при дворе. «Костюмерной» — то ли в шутку, то ли серьезно прозвали комнатушку за то, что именно здесь грозные убийцы в черных масках превращались в важных господ, томных дам или разряженных придворных шутов. Здесь начиналось большое притворство, бесконечная игра с первыми мира сего — и Огнезору предстояло сегодня отыграть в ней еще один акт.

А потому маска с серым плащом опустились на дно сундука, на лице же послушно расцвела светская, чуть нагловатая, улыбка — как раз такая, какой ждут приличные дамы от знаменитого придворного проходимца с крайне дурной репутацией. Грозный темный мастер за пару биений сердца превратился в юного прожигателя жизни.

***

Лорд Амареш чувствовал себя неуютно. Первый большой бал при новом Императоре, важнейшее событие придворной жизни, столько новых лиц, возможностей и связей — а главные сплетники столицы по-прежнему треплют лишь имя его дочери! Не упуская, конечно, возможности поливать грязью да насмешничать и над оставленным ни с чем папашей! Дьяволы бы побрали идиотку-Юлию, так опозорившую род, — и наглого хлыща, мальчишку-бабника, с которым эта дурочка сбежала!

Последний, кстати, легок был на помине!

— …Таргел… — вместе с хихиканьем донеслось до слуха Амареша откуда-то из толпы придворных.

Старый лорд завертел головой по сторонам, с трудом сдерживая кровожадный рык. Ну, попадись ему этот мерзавец! Неужто, после всех сплетен, после скандала, до сих пор жадно обсасываемого в каждой гостиной, он посмел явиться ко двору?

— Ты видела его, видела?.. — пискнул тот же голос со смесью возмущения и восторга. — Острижен, как простолюдин…

Высокий лорд прислушался.

— Говорят, церемониймейстеру он заявил, что состриг волосы в знак скорби о почившем Его Божественности! Леди Илания горячо его поддержала, а слышавший это молодой лорд Кируш так проникся идеей, что и сам обещал свою шевелюру состричь!

— Хи-хи… Могу поспорить, скоро при дворе будет новая мода! Уж верные Правящему Дому лорды — и даже леди — не смогут не отличиться!..

Амареш сжал челюсти, чтоб не скрипеть от злости зубами, — глаза же, против воли, утонули в разряженной толпе, забегали по фигурам и лицам, разыскивая виновника его головной боли.

Вот мелькнула светлая макушка среди пышных дамских причесок — и тут же скрылась в пестром море перьев и лент. Поджимая губы, зашушукались хмуро пожилые матроны, а дочери их засверкали глазками да расплылись призывными улыбками. Замахали радостно руками, задвигались сквозь роскошное многолюдье, локтями распихивая тучных отцов семейств, молодые придворные оболтусы, блистательные и шумные, все, как один, — герои столичных скандалов да сплетен… Казалось, вниманье окружающих так и тянется к светловолосому пройдохе-лорду — будто волны от него расходятся по залу. Таргел же, довольный собой, щедро расточает вокруг любезности да колкости, сверкает по сторонам наглой усмешкой, вызывающе встрепывает ладонью короткие до неприличия пряди. Но Амарешу, закипающему гневом, вдруг ясно видится во всем этом нарочитость, игра на публику, успешная, блистательная ложь. И, будто в подтверждение догадки, светловолосый мерзавец, почуяв на себе тяжелый взор, вскидывает глаза на лорда — и пронзительный этот, колкий взгляд замораживает.

Миг — и все проходит: лишь светское обаяние там, где только что был холод. Но Амареш, старый интриган, не может больше принимать этот образ на веру. Он смотрит, смотрит, внимательней и цепче, — пока не подмечает одну за другой знакомые черточки. Та же ухмылка, те же ледяные глаза, такие же плавные, опасные движения, тот же надменный наклон головы…

«Да не может этого быть!» — мысленно вопит старый лорд, почти готовый топать ногами в бессильной ярости.

Взгляд его мгновенно прыгает на руки Таргела, затянутые дорогими перчатками — и застывает.

Под тканью ясно заметны очертанья трех массивных перстней…

Не будь Амареш сейчас настолько зол да уязвлен, может и не совершил бы он того, что сделал. Но издевательский приветственный кивок светловолосого стал для него последней каплей.

В три шага пролетев разделяющее их пространство, оттеснил старый лорд Таргела к оконной нише, оставив позади шлейф его почитателей, вытянувших шеи в предвкушении скандала… Лицо Амареша хранило непроницаемо высокомерное выражение, губы застыли в такой же, как у соперника, любезно-яростной ухмылке.

— Я знаю, кто ты! — склонившись к уху белобрысого мерзавца, яростно прошипел он. — Я мог бы разнести эту «тайну» всего за пару часов…

— О, неужели, высокий лорд? — до отвращения знакомый голос резанул по ушам, а в ответной усмешке было столько яда, что старику вмиг свело скулы. — Может, это удивит тебя, но четверть здесь собравшихся знает так или иначе. Я всегда могу отличить их по взглядам: опасливым, заискивающим… Я ведь человек общественный, Амареш, так что догадаться не сложно… Но знаешь, почему никто из них не приводит твою угрозу в исполнение? Почему все соглашаются с моей игрой, делают вид, что так и должно быть? Потому что, высокий лорд, пока они не кричат о своих догадках на каждом углу, мы с чистой совестью закрываем глаза на нарушение одного их главных наших законов — о тайне личности. Оставляй свое знание при себе — и твой язык не укоротят на целую голову. Ты должен бы знать это негласное правило, Амареш! Или, считаешь, ты достаточно влиятелен, чтоб приказ на тебя никогда не был подписан? Что ж, рискни! Дай мне весомый повод!

Глаза лорда гневно сузились, но он сдержал свою ярость с истинным достоинством, все так же сохраняя на лице подобие светской улыбки.

— Ищешь мести, мой мастер? Смерть твоей женщины ведь и на моей совести!..

— Месть — это слишком мелочно для людей нашего уровня, Амареш, — ответная улыбка Таргела промораживала до костей. — И потом, высокий лорд, ты и сам себя наказал, посодействовав избавлению от моей единственной слабости. Как печально! Теперь, если позволишь…

— Зачем тебе моя дочь? — не дал уйти лорд ненавистному юнцу. — Если надеешься надавить на меня с ее помощью, то зря. Со дня на день Благородное Собрание объявит о моем от нее отречении. Юлия предала меня своим побегом и отныне ее судьба нашему роду безразлична!

— Бедная девочка! — с издевкой посочувствовал светловолосый. — Грустно, когда семья от тебя отказывается… Или это тебя пожалеть, Амареш? Не так давно младшего сына потерял, а теперь вот и дочь. Но у тебя ведь еще двое осталось, правда? Старшему почти сорок, а он до сих пор даже бастардов не нажил — все с твоей Золотой сотней гарцует. А средний чересчур влюблен в дворцовые интриги… Опасное увлечение! Как думаешь, Собрание признает Юлию, если она останется единственной прямой наследницей рода, а? — мнимо дружеским жестом хлопнул он лорда по плечу. — Времена нынче беспокойные! Береги сыновей, Амареш!..

Небрежный прощальный поклон — и Таргел смешался с толпой разряженных придворных. А высокий лорд так и остался стоять у окна, зло терзая дорогое кружево на манжетах рубашки.

***

За три часа до полуночи Огнезор, как и было договорено, стоял на столичном кладбище, под фамильным склепом давным-давно вымершего рода. Именно здесь выходил наверх один из дворцовых подземных ходов — и как раз с его помощью собирались охотники покинуть место преступления с желанной для мастера добычей. Сделать это, правда, они могли еще час или два назад — и тогда к назначенному времени прислали бы Храша: передать украденный с таким трудом камешек да получить часть обещанной награды.

Пока же никого видно не было, а мужчина, зараженный растущим Лаиным беспокойством, уже и сам начинал предполагать неприятности…

Прошло, кажется, еще четверть часа, мороз изрядно испробовал на прочность хилый мех парадного гильдийного плаща, но прогнившая дверь склепа так и не дрогнула — зато в темноте заскрипела вдруг кладбищенская калитка, а вскоре тусклый лунный свет очертил контур некрупной человеческой фигуры.

— Весьма неожиданно, господин Кудесник! — удивленно взглянул на подошедшего Огнезор. — Не думал, что ты явишься лично. Видимо, дела наши не так хороши, как хотелось бы?

— Твой камень ждет в библиотечном пристанище, — голос охотника звучал сухо и неприязненно.

— Почему же он там, а не здесь? — поинтересовался светловолосый весьма вежливо. Тревога в нем мешалась с раздражением, но Кудесника дразнить не хотелось: и без того тот выглядел подозрительно.

Лицо охотника стало вовсе нехорошим.

— Все дело в Храше, мастер! — зло припечатал он. — Уж не знаю, что за дрянь охраняла проклятую корону, но Храш сейчас при смерти.

Глава пятнадцатая,

где Огнезора выводят из себя, а Храм подвергается нашествию

В жизни всякого, как известно, случаются неудачные дни — те самые, когда идет задуманное вкривь да вкось, а любая незадача, что может с человеком приключиться, приключится обязательно. Такой вот день сегодня выдался у Храша — конечно, коли судить по весьма нездоровому и крайне несчастному его виду… Огнезор, однако, большую часть жизненных бед склонен был приписывать не роковому стечению обстоятельств, а, прежде всего, людской глупости — потому и смотрел он, войдя в комнату, не на страшно бледную Храшеву физиономию, но на грубые пальцы огромной грязной ручищи, болезненно вцепившиеся в колючее одеяло.

Как и следовало ожидать, подаренного защитного кольца там не было.

А приложило Дубоголового крепко: он стенал, корчился от боли, страшно сипел, борясь за каждый глоток воздуха — и все чаще борьбу эту проигрывал. Невидимая сила чужого дара тяжелой мощью сжимала ему грудь, норовила добраться до сердца — но медлила, безжалостно растягивая муку…

Огнезор осторожно замер над постелью, с интересом вслушиваясь в неразличимую прочими, скребущую виски дрожь; всматриваясь да внюхиваясь в хитросплетенья стародавней ловушки, куда так резво угодил самонадеянный болван-охотник.

А посмотреть здесь было на что! Дьявольски хитрую штуку сотворил неизвестный мастер! Немедленная гибель от нее грозила почти всем воришкам. Тем же, кто покрепче, смерть полагалась постепенная, растянутая на часы или дни, да оставляющая, притом, по себе особый, хорошо заметный для одаренного знак… Хоть так, хоть эдак, сбежавшему с короной недолго удалось бы среди живых задержаться — саму же пропажу легко потом отыскали бы да сняли с остывшего трупа…

Потому и не спешил Гильдмастер наклоняться к страдальцу поближе. Прикасаться же к корчащемуся телу, опутанному незнакомой мерзостью, не хотелось ему вовсе… Глаза Храша, между тем, распахнулись, выпучились, жадно вцепились в Огнезора; рот дрогнул, искривился в явном усилии что-то сообщить; левая рука еще сильнее сжала одеяло — правая же, стиснутая в дрожащий кулак, с трудом оторвалась от груди, потянулась к нависшему над постелью мужчине — но опала бессильно, совсем чуть-чуть не достав.

«Все равно ведь придется до него дотронуться?» — обреченно спросил Огнезор у Лаи.

«Другого способа избавить от сложного недуга даже Иша не знает, — нехотя согласилась та. — Только… будь осторожнее».

«Буду…», — выдохнул он, собираясь с силами.

— Ты что-то передать мне хотел? — потянулся к Храшу. Схватил его трясущийся кулак, разжимая пальцы почти силой, — чтоб через миг стиснуть в собственной руке два крохотных, холодных предмета.

Первый — круглый и гладкий, размером с монетку, уже свободный от липкой паутины, что как раз убивала охотника. И второй — граненый, с острым кончиком… пропитанный скребущими нитями насквозь…

Все-таки отменные умельцы были в древности! Ни один камень в короне вниманием не обошли! Еще и взялись за дело с хитростью: ловушка не цепляла уже пойманного, не лепилась на одного и того же дважды — зато, новые руки почуяв, бросалась голодной змеей… Вот только мастер Разума, да еще первой степени, — это не случайный воришка: навредить ему таким способом сложно. Путаться в нитях Огнезор не стал: просто выпил их, впитал в кожу, как любила делать с охранными амулетами Насмешница. А затем, почти в лице не изменившись, растущего гнева внешне не выдав, обжег Храша злым целительским касанием: болезненно, безжалостно, резко — подобно гильдийным лекарям, которых никогда не учили избавлять от лишних страданий.

Охотник надрывно завыл.

— Цел? — почти выплюнул мастер, стоило воплю затихнуть.

— Вроде… цел…

Спиной Огнезор чувствовал настороженные взгляды Кудесника с Риссой, ощущал страх одной и удивленную злость другого.

— Так и знал! — подняв с пола Храшеву куртку, вытащил из кармана костяное колечко. — Предупреждал ведь! Эх, дурак!

— Дурак, — хмуро согласился бородач, все еще хрипло, с трудом выталкивая слова. — Но, уж прости, никогда я вашему брату не верил…

— Кто бы о доверии говорил! — склонился к нему, прошипел еле слышно темный мастер, не торопясь разжимать кулак с камнями. — Спасибо за подарочек!..

Храш отшатнулся, вмиг став угрюмым да испуганным.

— Разве господин Дубоголовый не посвятил вас в подробности нашей с ним первой встречи? — вкрадчиво спросил остальных Огнезор, не отрывая тяжелого взгляда от недавнего страдальца. — И ведь сам я прежде не раз обмолвился, что умениями владею… необычного толка…

— Ты память нам подчистить грозился, — неохотно признал Кудесник. — Но путающие амулеты любимой игрушкой были у Насмешницы. Ты мог и сохранить парочку — так мы все подумали. Рад, что ошиблись, — голос его, вопреки словам, совсем не был радостным. Скорей уж, опасливым да полным неприязни.

— Рад, говоришь? — Гильдмастер резко обернулся. Выстрелили с шипеньем лезвия из перстней. — А меня вот любопытство гложет, господин Кудесник! Коль не знал ты, что я Храшу могу помочь… зачем же сюда привел?

Охотник не дрогнул, но глаза его забегали — тревожно да растерянно.

— Думаешь, кто-то из нас после такого рискнул бы к проклятому камню прикоснуться? — быстро нашелся он. — Тебе надо — тебе и брать!

— Разумно, — покивал Огнезор, втягивая свои лезвия обратно. — Правдоподобно…

— Раз ты одаренный, так и за Храмовым колечком сам бы шел! — совсем осмелел Кудесник.

— Как же это? Прислужнику тьмы — да в дом божий? — голос мастера заиграл притворным ужасом.

— Не юродствуй! — разозлился охотник. — То, что для нас смертельно, — тебе лишь неудобство! Так почему не ты?..

— Я не войду в Храм, — холодно отрезал Огнезор.

— Уж не боишься ли гнева богов?..

— В богов я не верю.

— Тогда какого дьявола?..

— Тише, Кудесник, — вмешалась в спор Рисса. — Мастер, может, объяснишься?

Огнезор вздохнул, расслабив напряженные плечи. Прикрыл лениво глаза. Прислушался. Заговорил, подражая то истеричным вскрикам Ночной Леди, то мрачному голосу Кудесника:

— «Он синий уже! Что за дьяволова штука может такое с человеком сделать?» «Какая разница? К храмовым целителям с этим не сунешься: страже сдадут. И так и эдак Храшу смерть! А нам с тобой, Рисса, лучше о себе подумать!» «Просто отдай ЕМУ камень, Кудесник! Дальше как-нибудь выкрутимся!..» «Думаешь, храмовники свои сокровища хуже, чем во Дворце, стерегут? Если с Храшем эта мерзость такое сотворила, то что с нами будет? Я люблю рисковать, но из ума еще не выжил!»… Как интересно! Мне продолжить? — с трудом сдержал темный мастер злую усмешку.

Потрясенная тишина стала ему ответом. В точности сейчас повторились слова, что не так давно уже звучали в этой комнате.

— Любое разумное существо, — нравоучительно пояснил Огнезор, — оставляет по себе мысленный след. У простого человека он похож на мягкий дым от лампады: нужен сильный нюх, чтоб уловить его и отличить от другого. Но вот одаренные не просто «дымят» — они пылают, и тем ярче, чем дар их сильнее… Мой след, боюсь, гореть будет для храмовых, как погребальный костер… Нынешний настоятель — человек, конечно, необычайной терпимости, но даже он вряд ли глаза закроет на похищение ценнейшей реликвии да осквернение Храма, в придачу!..

«Мы ведь можем скрыть твое присутствие», — недоуменно вмешалась Лая.

«От одного одаренного, трех, полудюжины… Но больше? Я не знаю. Кто поручится, что наш маленький фокус подействует на всех одинаково? Я не рискнул бы войти даже в дом с дюжиной целителей, а в столичном Храме их почти сотня! Да и Гутор меня неплохо запомнил…»

— Так что не стану я туда соваться! — договорил он вслух, сразу для Снежинки и мрачно притихших охотников.

Но то ли злость, то ли страх, то ли зелье по жгучему ахарскому рецепту сделали Кудесника безрассудным.

— И как же НАМ прикажешь в Храм пролезть? — решил не сдаваться он. — Постучать да войти?

— Почему нет? — ухмылка мастера стала опасной. — Хоть сейчас!

Крепкие пальцы сдавили охотнику плечо, резко выкрутили руку. Хрустнула кость. Кудесник взвыл.

— Какого дьявола?! — позабыв обо всех болячках, резво вскочил Храш.

И тут же с бранью рухнул на лежанку, получив кулаком в лицо. На заросшей щеке проступал понемногу кровавый след рифленого перстня.

Огнезор брезгливо вытер руку платочком.

— Сойдет, — критически осмотрел свою работу. — Чуть рубашку, правда, не испортил… — наигранно пожаловался пятящейся Риссе. — Ты, леди, не спеши так! Сейчас болезных в Храм поведешь… Здесь недалеко! Почтенный мещанин с супругой да приятелем, выпили на столичных гуляньях, повздорили, пустили кровушку… В Залах Исцеления сегодня от таких тесно. Самое время там все дыры разведать!

Храш лишь пронзил светловолосого угрюмым взглядом. Кудесник уже не выл, но ругался от боли да шипел над сломанной рукой. Ночная Леди так и застыла у стены.

— Чего ждете? Отправляйтесь! — холодно приказал Гильдмастер.

Храш с Риссой ринулись к двери.

Бранясь вполголоса, Кудесник двинулся следом, но Огнезор преградил ему дорогу.

— Думаешь, можно безнаказанно воткнуть нож мне в спину? — прошипел он угрожающе. — Это ведь ты придумал? — на ладони мастера, рядом с золотым самоцветом, сверкнул крошечный бриллиант: еще один камень из злосчастной императорской короны. — Убедись в следующий раз, что я точно умру, охотник! А то ведь заплатить придется! На первый случай, так и быть, обойдемся сломанной рукой да твоей частью награды. Но еще одна подстава — и твой приказ я подпишу без промедления! А потом исполню его — с огромным удовольствием. Лично… «Хоть так, хоть эдак — помирать», — твои ведь слова! Я бы все-таки Храм выбрал: с темным мастером шансов у тебя не будет!..

— Верю, — с ненавистью процедил Кудесник. — Но и ты, Гильдмастер, не бессмертен, правда?..

Дверь хлопнула, отрезав их друг от друга — да так и не дав воплотиться в слова недосказанной угрозе.

— Вы, охотники, из всего любите представление сделать! — разражено скривил Огнезор губы. — Ну, чего молчишь, Лая? Вновь осуждаешь за некрасивый поступок?

«Не знаю, — откликнулся тихий голос. — Нашим первым утром, тогда, в твоем «замке», ты предупредил ведь, что к тебе нынешнему окажусь я не готова… Но по-настоящему смысл этих слов я лишь сейчас понимаю…»

— Прошла первая слепота влюбленности, — едко протянул мужчина, — наступает время прозрений…

«Это не значит, что я люблю тебя меньше, — мягко перебила она. — Просто… многое нужно принять».

«Что ж, у нас вся жизнь для этого, — отозвался Огнезор уже спокойней. — Прости. Приятели твои меня разозлили».

«Я бы тоже злилась, попытайся они убить меня, да еще таким гадким способом! — Лая сбилась, борясь с нахлынувшей яростью. — Нет, ну мерзавцы все-таки! Одного не понимаю: почему Храшу так плохо было, а Кудесника ловушка даже не коснулась?»

— Сволочь он, вот почему! Смену камешков в короне, я уверен, на Храша спихнул… Не удивлюсь, если и кольцо защитное снять нашего болвана убедил! Вспомни: про охранные амулеты Кудесник больше прочих знал, и вопросы задавал отнюдь не глупые… Впрочем, с этим уже пусть сам Храш разбирается! Слышал я, что планы мести изобретает наш Дубоголовый на диво шустро!..

***

О подобной замечательной способности своего собрата по ремеслу Кудесник тоже был осведомлен неплохо, и в других обстоятельствах, наверное, насторожился бы: слишком уж мрачным взглядом сверлил его Храш исподлобья. Но силы подходили к концу, боль нещадно терзала бессильно повисшую под курткой руку, голова кружилась от влитого в себя зелья, бугристая, заледеневшая мостовая норовила выскользнуть из-под уставших ног, да толкались, к тому же, развеселые гуляки, то и дело пьяно прущие навстречу… Словом, не до счетов с чудом спасшимся товарищем было сейчас старшему средь охотников — тут бы самому из передряги выбраться, да в новую не угодить! Видная отовсюду в свете праздничных огней, громадина столичного Храма неотвратимо приближалась, не суля, и на замутненный болью взгляд, ничего хорошего. Да и товарищи по несчастью разговорами не радовали: каждый ворочал в голове собственные мысли, вид при этом сохраняя на диво унылый, — даже любящая поболтать Рисса не спешила раскрывать рот.

Впрочем, первой общее молчание как раз Ночная Леди и нарушила.

— А золотишко-то обещанное ОН нам так и не отдал! — пропыхтела дама сердито, кутаясь в ветхий прислужий плащик.

— Иди забери! — сплюнул охотник, в чье сердце мысль о потерянной награде вонзилась, словно раскаленная игла под ноготь. — Ты же у нас смелая! Все соблазнить ЕГО хотела!..

— Нет уж! — передернуло женщину. — Только ненормальная с таким свяжется!

«Ишь, как запела!», — злорадно подумалось Кудеснику. Как и прочие, начала избегать в разговоре Рисса проклятого Гильдмастерового имени: безбожный охотники люд, но суеверный, порой, до ужаса! Да и россказни о НЕМ в народе ходят — не при ночи вспомнить… А стоило хоть на миг понадеяться, что врет недобрая молва, — Огнезор, вот как сегодня, норов свой показывал, будто предупреждал: не видать их дикой авантюре хорошего исхода!.. Пусть поначалу и был Кудесник даже польщен иметь такого человека в сообщниках — с каждым днем все больше росли в нем опасения, а потому зверел он да огрызался, как мог…

— И как только Лае удавалось с НИМ ладить? — меж тем, продолжала яд изливать Ночная Леди. — Хотя Насмешница, конечно, та еще была вертихвостка!..

— Не смей трепать имя моей бедной девочки! — взбрыкнул вдруг молчаливый Храш.

И Рисса с радостью за его слова ухватилась.

— Нашел тоже «бедную девочку»! — презрительно фыркнула она. — Говоришь так, будто Лая святой была!..

— Уж не чета тебе, шлюхе!..

— Да как ты..?! — оскорблено взвизгнула женщина. — Чего молчишь, Кудесник? Не хочешь за меня заступиться?

Впереди, распахнувшись, бахнула о стену дверь кабака, вывалился, шатаясь, пузатый мужичок, вырвался на улицу шум и пьяное веселье, заглушив возмущенный Риссин вопль.

— Единственное, чего я хочу, — угрюмо буркнул охотник, — поскорей избавиться от светловолосого дьявола! — он проводил мужичка завистливым взглядом да приложился от души к фляге с остатками бодрящего зелья. — И вам советую хотеть того же, а не тратить время на брань! — зло пробулькал, чуть не поперхнувшись.

— А у тебя, мож, и задумка какая есть? — неожиданно заинтересовался Храш.

— Конечно есть! — снисходительно покивал Кудесник. — Не больно-то наш «сообщник» внушал мне доверия! Так что, еще с первого дня, я понемногу про храмовое колечко разведывал. Думал, коли припечет — умыкну его втихую, для гарантии, да Гильдмастеру перешлю, уже как в безопасном месте залягу…

— А нас, значит, под нож, — зло прищурился бородач.

— Каждый сам о своей шкуре печется! В Сообществе по-другому и не принято…

Храш рыкнул что-то, но на рожон лезть не стал.

— И что ты разузнал? — вовремя встряла Леди.

Кудесник остановился, тяжело привалился спиной к обледенелой каменной стене, за которой был уже храмовый двор. Заговорил, старательно ворочая не вполне послушным языком:

— Настоятель, если храмовым служкам верить, на пальце перстень не носит, хранит или в келье своей, или в кабинете, где важных господ принимает. Ни там, ни там охраны нет — лишь «сила молитвы и длань божия». Но, по дворцовому опыту, я бы не стал с этим «святым караулом» рисковать… Мало ли… Расположение коридоров и келий мне одна дура-лекарка неплохо расписала, так что не заблудимся. Главное — из общих залов в жилые попасть, а для этого (прав белобрысый дьявол!) время сегодня как раз подходящее: сам настоятель на Императорском банкете полночи пропадать будет, увечных городских гуляк к целителям много набьется, в суете и пройдем незаметно. А коли в коридорах поймают — можно пьяным прикинуться: забрел, мол не туда…

— Ну пройдем, а дальше что? — недоверчиво вперился в него Храш.

— А вот что! — морщась, вытащил из-за пазухи Кудесник кольцо на широком шнурке. — Когда мастер нам поддельные камешки передал, я лично по рисунку храмовый перстенек сработал: лучшие умельцы не отличат! Поначалу думал: смогу белобрысому фальшивку подсунуть. Но он, сволочь, вранье будто чует!.. Еще одна причина все дела с ним поскорее закончить! Так почему не сегодня?.. Дождемся в Залах Исцеления, пока мне руку вылечат — и вперед. Сначала келья, потом кабинет. Не думаю, что святоши свои ценности лучше, чем простой люд, прячут! Подменим перстень, отдадим ЕМУ настоящий, деньги получим — и схоронимся где-нибудь на год-другой, от греха подальше. Так что?

— Ты спятил? — уставилась на него Рисса. — Вот так, на пьяну голову? И не готовясь толком?

— А что? — одобрительно крякнул Храш. — Лая часто такое вытворяла…

— И где она теперь? — взбесилась Ночная Леди. — Нет уж, до Залов Исцеления я вас доведу, но дальше не полезу!..

— Значит, будешь лекарей на себя отвлекать! — ничуть не растерялся Кудесник. — Устрой им там настоящую смуту! С воплями, мордобитием и прочей неразберихой. Как когда-то, на Эн-Амарешской ярмарке…

Рисса призадумалась. По части беспорядков среди люда, тем более — пьяного, была она большой мастерицей: там подпихнет, там нашепчет, там на шее повиснет… Глядишь — и уже добропорядочные жены мужей за бороды треплют да волосы друг другу рвут, а недавние собутыльники кулаками направо и налево чешут. Устроить кавардак в Залах Исцеления — дело нехитрое. Да и Храм — не Дворец: стражники по коридорам не бродят и в дверях не стоят, разве что на особо неприятную «кару божию» впопыхах наскочишь, но тут уж как повезет… Нюхом чуял Кудесник, как эти мысли у Леди в голове крутятся, подталкивая на лихую дорожку. Да и слава Насмешницы, так вовремя Храшем упомянутой, покоя не дает…

Словом, вскоре уже (получаса не прошло) сидели все трое на храмовой скамье, смиренно ожидая своей очереди на лечение. Долго ждать не пришлось: всего-то стоило Кудеснику исторгнуть стон погромче и явить усталому целителю золотую монетку, «храму на пожертвование». И пока хмурый юнец кости охотнику прилаживал да перелом залечивал, Ночная Леди отыскала себе первых жертв — унылого мужика с заплывшим глазом и злющую бабу, нависшую над его пьяной головушкой. На миг прильнула Рисса к мужичку, как к родному, охнула горестно, мол: «где ж ты пропадал!» — да быстренько в толпе скрылась, высматривая еще кого подходящего… А под храмовыми сводами вовсю закипела семейная брань.

Досматривать представление Кудесник с Храшем не стали — метнулись к неприметной меж колонн дверце и потихоньку проскользнули внутрь. Вначале еще здорово осторожничали, по углам да в оконных нишах прятались при каждом шорохе, но сердитым, уставшим лекарям и лекаркам, то и дело проносящимся мимо с бинтами и настойками, не до теней в полутемных коридорах было: без того ночь выдалась неспокойной, да и шум потасовки в общих залах набирал обороты.

Охотникам везло. Только раз столкнулись в темноте они нос к носу с сонной послушницей. Та пискнула, делая знак, отвращающий дьяволов, — а «дьяволы» бесшумно и шустро нырнули во мрак под лестницей, оставив за спиной тонкую дрожь молитвы да топотанье убегающих ног.

В жилых коридорах царила благостная тишь. Не было дела здешним обитателям до разгульного Императорского праздника, с ног на голову поставившего всю столицу, — лишь несчастная дюжина ночных дежурных отдувалась в Залах Исцеления за всех. Неудивительно, что к настоятельской келье пробрались охотники споро, без всяких неприятностей. Тут они, однако, прыть поубавили: если и ставить храмовникам «божественный караул», то не по лестницам же, где глупые послушницы шастают, а как раз на такие вот двери — дубовые, окованные железом, будто и не покои святого отца за ними, а пресловутая храмовая сокровищница или, на крайний случай, тот самый, по народным байкам известный, винный погреб…

Кудесник отступил на шаг, предоставив Храшу свободу действий. Тот смерил его сердитым взглядом, вытащил из потайного кармашка в поясе отмычку да принялся, морщась, ковыряться в замочной скважине.

Замок поддался быстро: похоже, не ждали здесь воришек. А может, и ждали — да на «святую молитву» понадеялись: слишком уж подозрительно Храш виски тер. Кудеснику, впрочем, дела до того не было. Опасливо пропустив вперед товарища, он ступил в келью, прикрыл за собой дверь, осторожно зажег висящую на стене лампадку, огляделся, довольно подметив скудость обстановки, да принялся рыскать вокруг. На узкую лежанку, сундук и грубый стол особой надежды не было (хотя и их, конечно, проверить стоило), но вот книжная полка, каменные плитки на полу да потемневшие кирпичи небольшого очага не один тайничок могли скрыть — с них-то Кудесник и начал поиски, предоставив Храшу рыться в настоятельских рясах и портках. Коли повезет — перстень здесь отыщется. Тогда и кабинет в другой части Храма навещать не придется…

— Крак! — тихонько скрипнула плитка под лежанкой, поддаваясь умелым пальцам. В полумраке разглядел охотник углубление и небольшой костяной ларец в нем.

— Эй, Храш! — позвал предвкушающе напарника. — Кажись, нашел…

И отполз в сторонку, встал, с кряхтеньем разгибая отвыкшую от лазанья под чужими кроватями спину.

Бородач пошарил под лежанкой, нащупывая тайник. Без колебаний сунул туда руку, вытащил и открыл ларец.

— Ну как? — чуть не подался вперед Кудесник, но вовремя вспомнил о ловушке и на шаг отступил к двери. — Есть там наше кольцо?

— Да здесь оно, здесь… — с подозрительным злорадством прогудел Храш. — Держи!

Сверкнул серебряный ободок в огне лампады, мигнул тускло синий камень…

Инстинктивно выбросил вперед Кудесник руку, потянулся за летящим перстнем, ловя, сжимая в ладони…

И осел грузным мешком на холодный камень.

Воровская, годами отточенная, ловкость впервые сослужила ему плохую службу.

— А колечко-то Гильдмастерово я в этот раз надел! — склонившись над товарищем, поучительно сообщил бородач. — Очень, очень полезная вещица!..

Широкая ручища дернула безжалостно шнурок на Кудесниковой шее, сорвала фальшивый перстень, сунула в ларец.

— Крак! — захлопнулся под лежанкой тайник, скрывая последние следы чужого вмешательства.

— Дай-ка это сюда, — пропыхтел Храш, с трудом разжимая застывшие Кудесниковы пальцы, себе в карман перекладывая злосчастное кольцо. — Вот так, дорогой, теперь поднимемся, — закинул его руку себе на плечо, без труда вздернул вверх тяжелое тело. — Здесь я тебя помирать не брошу: еще храмовники откачают да на допрос отправят. Мастер такому делу рад не будет…

Задул бородач лампадку, осторожно высунул нос из кельи и, убедившись, что все тихо, переступил через порог. Неторопливо и старательно запер дверь да, все так же волоча на себе Кудесника, двинулся по коридору. Без помех пробрался мимо тихих комнатушек с мирно спящими целителями да запертых кладовых со всяким храмовым добром. Когда же зашумели впереди сердитые голоса и затопали туда-сюда ноги, выкатился Храш из-за угла уже не таясь, пьяно закачался под весом товарища, захрипел похабный куплетик…

— Еще одни! — завидев их, всплеснула руками пожилая лекарка. — Защитницы мои, Светлые Богинечки! Что ж делается-то! Ополоумел народ!

— Ничего нет святого! — поддакнул грузный целитель. — Глаза позаливали и лезут… Куда прешь, спрашиваю? — прикрикнул он на Храша. — Здесь не Залы Исцеления! А второй что? Совсем упился?..

— Хе! — обрадовался бородач, разворачиваясь так, чтоб любопытный лекарь не достал Кудесника. — Кабатчик! Нале-е-ей-ка мне, каба-атчик!.. — затянул фальшиво.

— Здесь Храм, а не кабак! — разгневался целитель. — Давайте, давайте отсюда! — принялся подталкивать охотника все ближе к заветной дверце.

— И пой-дем! — обиделся для виду Храш. — А как же… запо-ведь… привечать ближ… ближнего?..

— Иди уже, иди, — беззлобно шикнула лекарка. — Женка дома уж вся извелась небось! Ближний…

С таким напутствием и выдворили их в общий зал, а оттуда — на улицу, где потихоньку наводила порядок городская стража, да маялась в ожидании вестей Рисса.

— Что стряслось-то? — опередив продрогшего караульного, бросилась она навстречу.

— Такое несчастье! — покачал головой Храш. — Права ты была: не стоило Кудеснику лезть на пьяну голову… Но кто ж знал, что на лихачество его потянет, что он неосторожно за колечко схватится…

Женщина сдавленно охнула.

— Так что ж мы ждем? — засуетилась тут же. — Тебя мастер вытащил. Вдруг, и ему поможет!

«Это после давешнего-то подарочка? — спрятал в бороде ухмылку Храш. — Не такой он дурак!».

Но Риссе было знать о том необязательно.

— Пошли, — пропыхтел охотник, и первым потопал к темному зданию за Морской Канцелярией.

***

Пока устраивали охотники беспорядки в Храме, Гильдмастер, похоже, успел наведаться к себе, переоделся — и больше не щеголял драгоценным шитьем на дорогом камзоле да пенными кружевами рубашки, чуть не испорченными Храшевой неблагородной кровью. В простых штанах и рубахе из черного сукна, в теплой шерстяной безрукавке выглядел он не так помпезно, как прежде, — даже почти обыденно, — но что-то в нем все же не давало охотникам расслабиться. Уютно развалившись у камина, потягивал Огнезор вино из кружки да изучал с хозяйским видом… собственную Храшеву «Книгу Посланий».

От такой наглости бородач даже в дверях застыл.

— Входите, входите, — окинул Гильдмастер Храша с повисшим у него на плече Кудесником на диво понимающим взглядом. — Как успехи?

Сгрузив свою ношу на кровать, извлек охотник из кармана перстень.

— То, что просил ты, мастер! — перекинул Огнезору свою добычу.

Тот ловко поймал, лишь слегка поморщившись, когда храмовая ловушка дала о себе знать.

— Любопытную штучку целители соорудили, правда? — покрутив перстень, задумчиво спросил неизвестно кого.

— Забудь ты о проклятом кольце! — завопила подскочившая Рисса. — Кудеснику совсем худо!..

— Я заметил, — даже не глянул на пострадавшего светловолосый.

— Ты знаешь, что с ним? — не отстала она. — Он умирает?

— Ну, помрет вряд ли, — равнодушно обронил Гильдмастер, не отрывая глаз от перстня. — Даже очнется, наверное… Но вот рассудком повредится.

— Помоги же ему! — требовательно взвизгнула женщина. И осеклась под взглядом ледяных глаз.

— Я Гильдмастер, а не лекарь, — холодно отрезал Огнезор. — Это ваши охотничьи дела. Меня они больше не касаются.

Отстегнув от пояса, бросил он на кровать два тяжелых кошеля — прямо поверх одеяла, под которым застыл неподвижный охотник.

— Ларец с остальным доставят завтра же, куда договаривались… Прощаться не обязательно, господа охотники! Больше вы меня не увидите!.. Приятно было повидаться, красавица, — напоследок потрепал он по щеке Риссу.

Не потянулась та следом, не выгнулась навстречу соблазнительной кошкой, как сделала бы еще недавно, — но зажмурилась в страхе, отшатнулась, почти прижавшись к довольному Храшу.

Тот по-волчьи прищурился, успокоительно погладив Риссу по плечу, да потянулся за одним из кошелей… Не таким уж и плохим выдался сегодня денек Дубоголового!

***

«Ты не стер Риссе память, Эдан», — как-то робко напомнила Лая уже на улице.

«О, она будет молчать, поверь мне! — хмыкнул Огнезор, резво скользя по замерзшим булыжникам. — Слишком испугана, слишком растеряна… Не удивлюсь даже, если пожелает ремесло сменить! Уедет в какой-нибудь тихий городок, мужем обзаведется…» — он спрятал руки в рукава тяжелого ахарского тулупа (самой подходящей одежки по нынешнему холоду), да вслушался задумчиво в ночную тишину.

Небесный город, нагулявшись, примолк — и самых крепких, коль не стража, так трескучий мороз, по домам к этому часу разогнали. А где-то далеко, за столичными стенами, в обледенелых пустых лесах протяжно выли оголодавшие волки — совсем, как безумные их собратья, слепо рысящие у черных камней ахарской тропы…

«Уже скоро, Снежинка, — вдохнул полной грудью Огнезор, вбирая в себя этот вой и жгучий морозный воздух. — Мы отправимся туда уже скоро…»

Глава шестнадцатая,

где взгляд темного мастера опять устремлен на север

Нетерпение — первый шаг к глупости. День за днем напоминал себе об этом Огнезор, борясь с вновь вернувшимся и отпускать не желающим Зовом. Влекло его к Северным горам, тянуло, как никогда, подталкивая сорваться немедля, умчаться очертя голову, — и тем неспешней да обстоятельней принуждал он себя готовиться в путь.

Прежде всего — разобраться с делами, нынешними и будущими, чтоб, вернувшись, не застать лишь руины того, что с таким трудом возводил последние месяцы. С Гильдией, в этом смысле, все обстояло неплохо: молодые мастера да подмастерья (главная здешняя сила) Огнезора поддерживали; Сизобор же, давний Верин соратник, все лучше ухитрялся Совет Семерых за собой вести. Но вот высокие лорды и Его Божественность, с каждым днем теряющий здравомыслие, всерьез вызывали опасения. Очень не хотелось Гильдмастеру предоставлять Императора самому себе — однако возлагать столь деликатное дело на кого-то из прочих мастеров Разума хотелось еще меньше. Могла бы Слава помочь, имей она хоть немного в придворных интригах опыта — но не с ее вздорным характером в подобные игры играть! Старик же Мечеслов (человек в таких вещах, напротив, сведущий) не настолько хорошо с собственным даром управлялся… Что так, что эдак — риск был велик! И не одну неделю, наверное, Огнезор бы между ними метался, если б не нашелся ему вдруг помощник совсем неожиданный.

В срединный день зимы незнамо как вынырнул во Дворце, подле Императорских покоев, отец Гутор, храмовый настоятель, притащив за собой трех пожилых целительниц. Уверенно и резво, несмотря на возраст, разогнал он придворных лекарей, да заявил со всей возможной кротостью, что беречь здоровье Его Божественности — святая Храма обязанность, которую он, Гутор, лично исполнять намерен… Несчастный советник Литарр, пришедший горемыке-Туссу на смену, пытался было святому отцу возражать, но сразу растерял весь свой пыл, схватив под благостным взглядом старца острый приступ заикания, от которого избавиться удалось лишь в храмовый день после трех покаяний — о чем еще долго средь дворцовой челяди, как о чуде, судачили…

Что бы ни сподвигло настоятеля променять свою келью на сквозняки и сырость дворцовых лекарских покоев, Огнезору оставалось лишь довольно потирать руки. Обстоятельства складывались для него как нельзя лучше — так что готов был уже Гильдмастер объявить о своем путешествии, оставалось только назначить дату. Но тут случилось сразу два события, сказавшихся, так или иначе, на его планах. Причиной первого стала чужая беспечность, второго же, к беде или к удаче, — его собственная…

А было вот что.

Вошло у Огнезора за последние недели в дурную привычку злосчастные самоцветы внимательно, подолгу разглядывать. Так-то камешек из короны вместе с храмовым кольцом у него в тайнике, подальше от любопытных глаз, хранился, но, стоило свободной минутке выдаться, — и рука, будто по собственной воле, тянулась к бархатному мешочку, вытряхивала его на стол, выкладывала узоры из двух перстней и одинокого золотистого кружочка, вертела их так и эдак…

Изучая свою добычу, Гильдмастер задумчиво хмурился, вполголоса делясь со Снежинкой растущими с каждым днем сомненьями. Что остальные самоцветы, как и Чернокровь на своем пальце, он не чувствует — еще в первый день стало ясно. Права была Слава — его связь с Лаей перебивает прочие. Но ведь безымянный жрец, не впервые обряд проводивший, о тонкости этой наверняка знал! И знал, выходит, что, отыскав камни, Огнезор к нему вернуться будет вынужден! Потому что своими силами ничего сделать не сможет, а посторонних в такую тайну посвящать опасно и глупо. Значит, ждут его в Пещерном Храме, и, коли по Зову судить, ждут с нетерпением… Но вот чего самому ему ожидать — остается тайной. В сказочку о чудесном воскрешении давно потерял Огнезор веру — и то, как ловко прошлой зимой старый жрец, пользуясь его отчаяньем, эту сказочку подсунул, казалось сейчас особенно подозрительным… А у кого искать, случись что, помощи, мастер даже представить не мог. Оттого и вертел подолгу в руках проклятые самоцветы, надеясь, коли не на чудо, так хоть на озарение — пока однажды утром не прервал сие бессмысленное занятие запыхавшийся, непривычно серьезный Огнеглав, влетев без стука в кабинет главы Гильдии да выложив без приветствий и положенных поклонов прямо с порога:

— Там…Ледогора… привезли! Он ранен!..

Вслед за рыжим парнишкой Гильдмастер в коридор почти вылетел, лишь в последний миг сметя камешек с перстнем со стола в мягкий черный мешочек, брошенный поверх бумаг. Всю дорогу от Верхних Покоев до лекарского крыла сдерживал Огнезор желание плюнуть на свой статус да припустить бегом, как перепуганный ученик-первогодка.

Спешил он, впрочем, напрасно: Ледогора, бледного, осунувшегося и с изрядным количеством новых дыр на и так видавшей виды шкуре, погрузили уже лекари в долгий целительный сон, суетясь вокруг с недовольным бурчанием, лишь чуть-чуть в присутствии главы Гильдии прибавившем подобострастия.

— Последним его приказом, — забубнил, меж тем, мужчине на ухо всезнайка-Огнеглав, — был Пиратский остров между Крамом и столицей. Там опять недавно, по донесениям, целая банда обосновалась…

— Я помню! — взгляд Огнезора полыхнул раздражением. — Сам проклятый приказ подписывал! Только какого дьявола Ледогор его в одиночку выполнять взялся?!

Мальчишка замолчал, не желая попадаться своему мастеру под горячую руку.

— Как будут новости, сообщите! — приказал Огнезор старшему средь целителей перед тем, как вынестись опять в коридор.

А в Верхних Покоях поджидала еще одна неприятность.

Слава расселась в его собственном кресле, задумчиво теребя бледными пальцами золотой самоцвет да перстень с синим камнем. Пустой бархатный мешочек выпотрошенным сухим цветком распластался на кипе донесений.

— У меня все чаще появляется желание забрать прежнее свое приглашение обратно! — наградил мастер сердитым взглядом гостью.

— Итафиан и Астериос, — словно его не услышав, задумчиво проговорила девушка. — Не зря я все-таки после того нашего разговора в книгах покопалась…

— Никак не оставишь привычки лезть в мои дела? — уже злиться начинал Огнезор.

— Любопытные у тебя дела… — не думала Слава униматься. — Даже не спрашиваю, как ты эти камешки достал. Но вот… зачем? Мне нужны объяснения!

— И я обязан их дать? — скептически выгнул мужчина светлые брови.

— Ну, я в некотором роде поймала тебя с поличным, — девушка довольно осклабилась. — Имею право требовать для себя роль сообщника!

Первым (впрочем, и вторым) желанием Огнезора было послать незваную гостью ко всем десяти дьяволам. Гнев на ее бесцеремонность заступил ненадолго все прочие, даже самые тревожные, мысли. Но, к добру ли, к худу ли, он сдержался — а после не на шутку задумался. Что Слава, пока сам мастер по Империи странствовал, усердно на науки налегала, ни для кого секретом не было. Силой дара она вряд ли когда-нибудь с ним потягаться сможет, но вот познаниями в искусстве Разума уже и покойную Веру, должно быть, обогнала! А три проклятых камня, хоть и были здесь, в его руках, но к разгадке все равно не давались…

— Ну, раз так хочешь, — оценивающе присмотрелся Огнезор к своей потенциальной сообщнице, — я мог бы и объяснить кое-что… Только докажи сначала, что риск того стоит! Что ты, и правда, сможешь быть полезной!

Злой румянец вспыхнул на белых Славиных щеках.

— И что же я сделать должна? — вызывающе вздернула она подбородок.

— Для начала хватило бы хорошей идеи… — он наклонился над столом, придвинул к себе кольцо и камень, поморщившись, когда пришлось коснуться девичьих пальцев. Снял свой перстень, нервно покрутил в руке, медленно опустил рядом.

Все три самоцвета теперь насмешливо подмигивали Славе, отражаясь в ее черных глазах.

— Что скажешь?

— Раз спрашиваешь — значит все так же их не чувствуешь, — довольно прищурилась девушка. — Иначе и сам бы понял, что к чему…

— Не чувствую, — согласился Огнезор. — Да только зря надеешься: одного этого для участия в моих делах мало! Не так велика выгода, чтоб я рисковал снова получить круг десяти или, того хуже, стилет под ребра, когда твоя гордыня опять взбрыкнуть решит…

Глубокой яростью полыхнули ее глаза, но Слава, вопреки обыкновению, стерпела. Уроки Сизобора все ж давали о себе знать!

— Ну, здесь у нас точно не круг десяти, — опалив несчастные камни злым черным взглядом, процедила она сквозь зубы. — Связи между ними попроще и покрепче будут… Но и не тройка, — добавила уже спокойней, с легкой ноткой задумчивости, — нет завершенности, звеньев не хватает…

— Всего камней четыре, — с ходу ухватил ее мысль Огнезор. — Выходит, и привязывающий ритуал проводился через круг четырех…

— …И добраться до «заключенных» можно будет, только собрав все полностью, — разочарованно скривившись, закончила за него Слава. — Знаешь, где четвертый? — спросила с сомнением.

— Пока лишь подозреваю, — неохотно сознался Гильдмастер. — Но… я почти уверен, что прав! И, в любом случае, скоро это выясню.

— Полагаю, моих познаний в теории кругов все еще не достаточно, чтоб составить тебе компанию? — придвинулась поближе, вкрадчиво понизила голос девушка.

— Нелегко мне будет забыть, зачем именно ты так усердно эту науку постигала, — прищурился Огнезор, ожидая подвоха.

— Тогда тебе стоит знать, — резко отстранилась она, — что, даже собрав полный круг, ты ни за что не разомкнешь его в одиночку. Для нарушения таких связей сил уйдет слишком много… — голос ее теперь звучал сухо, с плохо скрытой издевкой. — И ты с ума сойдешь, Огнезор! Это еще в лучшем случае!..

— Уверена?

— Твой Риэ оказался на удивленье даровитым: уже третью старинную рукопись из особых хранилищ расшифровал… «Чем меньше круг, тем слабей его внешнее действие, но крепче внутренняя связь». «Нити связующих ритуалов», мастер Чернокровь, пятый год с основания Империи, — ехидно процитировала Слава.

— Вот почему связь двоих разорвать невозможно, — словно невзначай заметил мужчина, наблюдая, как застывает ее лицо. — Не за этим ли ты в трудах истлевшей древности рылась?

— Я должна была хоть попробовать, — холодно проговорила она. — Твою мертвую подружку мне любить не за что… И не надо так смотреть! — огрызнулась на его угрожающий взгляд. — Хотел бы — давно прикончил…

— Зачем же убивать? — совсем недоброй вышла Огнезорова ухмылка. — Для Гильдии ты еще полезна будешь… Златодар вон, ради общего блага, столько лет Темнослова терпел, так что тебя я уж как-нибудь вынесу…

Гнев прорвался на миг сквозь ее напускную бесстрастность, губы плотно сжались, кулак стиснулся, безжалостно комкая бумаги на столе.

— Поосторожней с приказами! — едко произнес Гильдмастер, с нарочитой аккуратностью расправляя истерзанные листы.

— Без другого одаренного те души ты все равно не достанешь! — зло выплюнула девушка. — Выходит, и от меня в твоей авантюре может быть польза!

— Возможно, — кивнул он надменно. — Будь уверена, твое прошение будет рассмотрено в ближайшие дни. Это все?..

В который раз уж за последние месяцы вылетела Слава из Верхних Покоев, оглушительно грохнув дверью.

«Не боишься?» — печально обозвалась Лая, когда утихло за черноглазой издевательски звонкое эхо.

«Чего бояться? — Огнезор довольно ухмыльнулся. — Или любимый Славин стилет уже сегодня ночью мне бока пощекочет, или впредь злючка из кожи вон попытается вылезти, чтоб доказать, как я в ней ошибся… Ставлю на второе: она не дура — свою жизнь за оскорбленную гордость отдавать».

«Не дура. Потому мне за тебя и страшно…»

«Лучше так, Снежинка, — заметил он с мрачной серьезностью. — Лучше сейчас нам с ней все выяснить, чем потом, в безлюдье Северных гор, сцепиться насмерть…»

«Значит, все-таки решился?»

«Ведь не отвяжется от меня проклятый жрец, будет с ума сводить своим Зовом, пока я с этой историей не разделаюсь! Как смогу за наставника быть спокойным, так и отправлюсь. Ждать дольше нет смысла».

***

Ледогор пришел в себя на третьи сутки, глубокой ночью. Ученица-лекарка под хмурым взглядом сонного караульного робко поскреблась с этой новостью в двери Огнезоровых покоев, заглянула осторожно в полутемную гостиную — и пискнула в страхе, столкнувшись с Гильдмастером на пороге.

— Очнулся? — только и спросил тот.

Девчонка потерянно кивнула, уже ему в спину, и, опомнившись, припустила по лестнице, стараясь поспеть за широким мужским шагом. Скатилась по ступеням, чуть не растянувшись на каменном полу.

— Отправляйся спать! — сердито приказал Огнезор, поймав ее, как котенка, за шкирку. — Толку от такого целителя все равно не будет, только под ногами крутишься…

«Да и не нужны беседе двух мастеров лишние уши!» — так и читалось в его глазах.

Ученица покорно кивнула — и долго еще таращилась в холодную полутьму коридора вслед скрывшейся с глаз мужской фигуре: ей впервые довелось столкнуться с самим главой Гильдии, и даже сквозь сонную усталость горел теперь в растрепанной девичьей головке огонек нетерпеливого предвкушения — как-то встретят крутящуюся на языке новость товарки?..

Мужчине, конечно, не было до того никакого дела. Совсем другая беседа ждала его в лекарском крыле — необходимая, но не слишком приятная. Нелегко укорять наставника за его случайные оплошности — но указывать оному на чересчур почтенный возраст гораздо, гораздо хуже!.. С такими-то мрачными мыслями и спешил Огнезор к раненому, слабовольно мечтая проклятого разговора избегать как можно дольше, — поэтому даже Славе, вдруг вынырнувшей из-за поворота навстречу, обрадовался он почти искренне.

— Ночи доброй! — соизволил приветливо улыбнуться, впервые, кстати, с их последней ссоры.

— Не спится? — от неожиданности застыла девушка, растянув в напряженной ответной улыбке губы.

— Тебе, как вижу, тоже! Высокий мастер, шатающийся ночью по коридорам… Занимательное зрелище!

— Проклятая речь для Совета никак не пишется, — со смущеньем призналась Слава.

— И ты топала к Риэ в библиотеку в надежде на помощь? — предположил Гильдмастер насмешливо. — Только не делай изумленное лицо! Знать обо всем, что в этих стенах творится — моя работа… Кстати, ты когда своих учеников другим наставникам передавать собираешься? Или ехать со мной передумала?

Девушка даже с шага сбилась от удивления.

— Значит, берешь все-таки? — усмехнулась она криво, с заметной, неприятной горечью. — А сам-то чего сейчас бродишь? — поспешила тут же сменить скользкую тему.

— Ледогор в себя пришел…

Дверь в покои целителей распахнули они без стука, появившись там как раз вовремя: упрямый боевой мастер уже успел выбраться из постели, да, намотав льняное покрывало поверх едва затянутых корочкой ран, рыскал теперь вокруг с видом решительным и мрачным в тщетной попытке найти хоть что-нибудь из одежды.

— Проклятые мясники-шкуродеры! — разгневанно рычал он, сотрясая стены пустой комнаты. — Заперли в этом склепе, что мертвеца! В мерзости какой-то вонючей всего извозили! Еще и штаны утащили, с-сволочи!..

— Ану лечь! — с порога гаркнул на него Огнезор, прибегая к проверенному прежде на высоких мастерах и придворных советниках тону.

Даже всегда наглая Слава от этого крика поежилась — Ледогор же удивленно застыл да осел потихоньку на ближайшей койке.

— И какого дьявола ты творишь, наставник? — осведомился светловолосый сердито. — Трое суток тебя пятерка лекарей латала не для того, чтоб ты, едва глаза продрав, искал неприятностей!..

— У всех нас неудачи случались! — упрямо сложив на груди могучие руки, хмуро свел Ледогор брови на переносице. — Это не повод еще меня за калеку держать да к кровати привязывать! Приказ я выполнил, а что порезали — так ремесло у нас такое! Будто сам никогда с порченой шкурой не приползал!..

— Да тебе вообще этот приказ брать не стоило! — неожиданно влезла Слава. — Время-то не обманешь, Ледогор! Каким бы крепким ты не выглядел, возраст уже не для геройств!..

— Слава!.. — одернул ее Огнезор, втайне, однако, испытав облегчение.

— Что «Слава»? — скривилась та. — Сам знаешь, что права я! Так и быть: ухожу. Еще к проклятому Совету готовиться… Но к тебе, Огнезор, завтра загляну: сборы в дорогу обсудить… — она холодно кивнула раненому и гордо выплыла из комнаты.

— Я, конечно, слышал, что ты уезжаешь, — проводил ее мрачным взглядом Ледогор. — Но что ЭТА с тобой едет …

Гильдмастер лишь развел руками.

— Она будет полезна, — пояснил неохотно.

— Ну конечно! — буркнул гигант с сомнением. — Никогда не понимал, что ты в этой ненормальной находишь…

— Хороший вопрос! — криво ухмыльнулся Огнезор. — Я, может, самого себя в ней вижу… Не веришь? Чем у нас Слава известна? Гордыней? Так и у меня ее хватает! Самоуверенностью? В крайней степени! Вот разве что тщеславия глупого у меня чуть поменьше наберется, зато уж одержимостей на двоих будет с лихвой! Хочешь сказать — неправда?

— Правда, да не вся, — осторожно заметил Ледогор.

— Да и того, что есть — уже много! В черноглазую злючку будто все мои дьяволы разом вселились, чтоб постоянно лезть под руку! Даже единственную мою светлую богиню мерзавка извести ухитрилась!..

Гигант все кивал рассеянно, не сразу вникнув в смысл ядовитых Огнезоровых слов, — и вдруг вскинулся, недоверчиво взвел брови, впился в собеседника странным взглядом.

— Это ты сейчас себя с Первым Богом сравнил?[1] — разразился громким хохотом.

— Скромнее некуда! — вторил ему Гильдмастер. — Что ж поделаешь? Когда все вокруг без устали сказки о божественной крови тебе под нос тычут, невольно начинаешь вживаться в роль!.. Рад, что рассмешил тебя!

— И заболтал, к тому же! Небось, чтоб от живодеров здешних убегать передумал? — Ледогор испустил последний смешок. И враз притих, оборвал всякое веселье. — Притворяйся хоть богом, хоть дьяволом, Огнезор, — проговорил серьезно и тихо, — но, главное, бессмертным себя не вообрази…

— Уж кто бы говорил, наставник! — непреклонным стал тон молодого мужчины. — Язык у Славы, конечно, тот еще! Но ведь она права!.. Даже темному мастеру в семьдесят два года негоже одному по бандитским логовам таскаться!

— Что ж мне, прикажешь, в столице сидеть да жир набирать? — от души возмутился гигант.

— Нет, но приказы мог бы брать попроще! — Огнезор безнадежно вздохнул. — И потом, — добавил устало, — должен же кто-то здесь за всем приглядывать, пока меня не будет…

— А Сизобора с Мечесловом тебе мало? — обеспокоенно подобрался Ледогор.

— Я не доверяю им, как тебе, — лицо Гильдмастера окаменело. — По правде говоря, я вообще никому, кроме тебя, не доверяю, — закончил он еле слышно.

— Понятно… И когда вернешься?

— В середине весны.

— Это если все хорошо пойдет? — понимающе уточнил наставник. — А если нет?

Огнезор криво усмехнулся.

— Темные мастера, у которых что-то не так идет, редко возвращаются…

Возразить на это было нечего.

***

В путь отправились они через два дня: молчаливый Огнезор, насупленная Слава и Риэ, которого почти силком вытащили накануне из гильдийных архивов. Бывший студиозус щурил отвыкшие от дневного света глаза, поочередно дул на озябшие пальцы да ерзал нетерпеливо в седле своей смирной лошадки, без умолку тараторя то о бесценных библиотечных рукописях, то о давно заждавшейся пропавшего мужа супруге. Черноглазая девушка презрительно кривила в ответ блеклые губы, Гильдмастер же неспешно ехал впереди, царственно игнорируя обоих.

Уже на первой развилке Слава, напоследок недовольно сверкнув глазами, повернула к Краму, откуда начинался Северный тракт, и где велено было ей ждать своего спутника. Огнезор проводил ее коротким взглядом да взялся поторапливать заметно скисшего Риэ: не позже послезавтрашнего утра надеялся он прибыть к «замку» Таргел.

Знакомые места встречали их вялым снежком и трескучим, до костей пробирающим морозом. Деревенские сидели по домам у печек — даже неугомонный староста не казал за дверь любопытного носа — так что возвращение господина лорда с господином управляющим, отчаянно спешащих и замерзших до крайности, осталось никем не замеченным. Только караульные за воротами крепости радостно забегали, увидев всадников; вынырнули навстречу, помогая спешиться, суетливо приняли поводья, — да на замковом дворике Горо выдавил неловкое приветствие, глядя на Риэ с каким-то подозрительным смущением, отчего тот даже позабыл вдруг об увесистой сумке с редкими фолиантами, все так же притороченной к седлу, и ревниво зашарил взглядом по окнам жилого дома…

Легкая девичья фигурка, впрочем, уже спускалась торопливо им навстречу.

— Риэ! Риэ! Риэ! — бесконечно всхлипывала она, пока не повисла, наконец, у юноши на шее.

— Я дома, любовь моя! — расползся тот счастливой улыбкой, прижимая к себе супругу. И тут же охнул, вслед за сердечным поцелуем получив (от всей души!) пощечину.

Огнезор с трудом сдержался от смеха.

— Ты! — гневно сверкнула на мужа заплаканными глазами Юлия. — Говорил: две недели, а сам пропал почти на два месяца! — отпихнула Риэ от себя, развернулась со всей яростью к его спутнику, подскочила вплотную, занесла сжатые кулачки. — А ТЫ! Это ты, негодяй, его увез! Мерзавец! Только о себе и думаешь! Такая же сволочь, как мой драгоценный папочка!..

На этом, видно, иссяк ее запас ужасных оскорблений, и девушка умолкла, тяжело дыша, глотая злые слезы.

— Юлия… — виновато потянулся к ней Риэ. — Ну, прости…

Огнезор не стал дослушивать. Господина управляющего, как положено, доставил он в поместье к молодой супруге — и мог теперь забыть о них с чистой совестью.

Сюда спешил он не за этой парочкой…

Та, которую Гильдмастер искал, встретила его в деревне, у храма — черная сутулая фигурка с наглухо замотанным тканью лицом… Ждала! Знала заранее и, конечно, шла за своими «нитями»!

— Хочешь позвать меня за собой, мастер? — спросила, не нуждаясь в ответе: просто, чтоб нарушить тишину. — Я готова к долгой дороге.

— Почему ты решила, что путь будет долгим, Мила? — усмехнулся Огнезор ее уверенности.

— Пожелай ты видеть меня в Общем Доме, — невозмутимо повела она плечами, — просто прислал бы гонца.

Усмешка мастера стала шире.

— Ты права, девочка. В столице нам пока делать нечего… Была ли ты когда-нибудь в Северных горах?..

— Говорят, там можно встретить много дивного… — голос Милы заиграл почти мечтательно.

— Главное знать, где искать! — охотно подтвердил Огнезор.

— Тогда я готова к дороге…

Он ушел так же тихо, как до того появился, не задержавшись даже для обеда или кружки горячего вина.

Скрюченная всадница, держась в седле с неумелой осторожностью, изо всех сил старалась не отстать от ловкого, горделивого конника. А на половине пути, не высидев положенного срока в Краме, встретила эту странную пару нетерпеливая, презрительно кривящая губы, черноглазая девушка…

В такой вот безумной, друг на друга шипящей, компании и двигался Огнезор вслед за настойчивым Зовом, невольно шаг за шагом повторяя прошлогоднее свое путешествие. И, странное дело, тот самый путь, что тогда казался им с Лаей то сумасшедшим, то мучительным своей безнадежной нескончаемостью, проходил ныне почти незаметно! Не нужно было убегать и прятаться, не приходилось ночевать в обледенелом подлеске или на промерзлом недокошенном лугу, не случалось оврагами да болотами обходить раскинувшиеся у дороги поселения, и перебиваться изо дня в день почти впроголодь… Широкий тракт теперь ровно и гладко стелился под ноги; гостеприимно встречали путников придорожные гостиницы; деревушки привечали теплом и сытостью, давая отдых усталым лошадям и замерзшим всадникам. Даже Северные горы казались не такими уж мрачными да холодными: и здесь встречались людные торговые пристанища, уютные охотничьи заимки или грозные имперские заставы. Но почему-то оставляли все они по себе неприятный, язвящий до крови след…

Сидя за щедрым столом в теплой избе почтенного старосты неизвестной по счету придорожной деревеньки, вспоминал Огнезор Лаю, продрогшую, голодную, отчаянно пытающуюся согреть перед крохотным костерком руки — и хохочущую от души над какой-то то ли его, то ли своей историей… Вспоминал — да ловил себя на мысли, что отдал бы, наверное, все на свете, чтоб вранье проклятого жреца могло, во имя всех дьяволов, хоть на миг, хоть как-нибудь оказаться вдруг правдой…

Да, он хотел бы поверить в чудо! Но никак не мог позволить себе такой роскоши…

На исходе четвертой недели путники вышли, наконец, к лесной тропе, змеящейся меж пологими склонами до Священной ахарской долины.

Глава семнадцатая,

где Огнезора вводят в сомнение, но Лая не желает отступать

Косматые охотники не встречали их в этот раз. Никто не выпытывал с любопытством об имперских новостях, до невозможности растягивая каждое слово, никто не провожал по ускользающей из-под ног тропе сквозь зимний зачарованный лес… Огнезор сам прокладывал себе путь, ведя на поводу усталую лошадь. Невыносимо медленно плутал среди охранных амулетов, сбиваясь, и начиная снова, истощаясь до темных пятен в побелевших глазах — и все ж упорно, шаг за шагом, приближаясь к стойбищу. Он знал, что рады ему там не будут, но Ишу был увидеть должен: слишком много вопросов осталось у него к Хранительнице, слишком много неприятных догадок… Да и Лае повидать хотелось родных. Кому, в конце концов, как не единственному спутнику, сообщать ахарам о ее гибели?

Застывший лес по сторонам от дороги подавлял неестественной тишиной. Дикий зверь или птица прочь спешили от Ишиных амулетов, путникам же, до боли сосредоточенным на незримой, сбивающей с тропы, силе было не до лишних разговоров. Копыта всхрапывающих лошадей мягко тонули в снегу, не издавая даже легкого скрипа, — только заледенелые сосны пронзительно звенели на ветру белой от инея хвоей, да сухо скрежетали, цепляясь друг за друга, корявые ветви голых деревьев. И звук этот все сильней сливался в ушах с тяжелым биением пульса, мешался с неслышимым саднящим гулом натянутых здешней Хранительницей нитей. Спасаясь от него, подстегиваемый ним, постепенно ускорял Огнезор шаг — чтоб вырваться вдруг почти бегом из сине-серого лесного сумрака на слепящее белое раздолье.

Поодаль знакомо темнел узкий проход меж двумя скалистыми утесами. А впереди раскинулась бугристая заснеженная пустошь с развороченными древесными стволами и насыпью каменной крошки по краям.

— Какого дьявола здесь произошло? — пораженно выдохнула за спиной мужчины Слава.

Почти забыл он о своих спутницах — и теперь вздрогнул от расколовшего тишину человеческого голоса.

— Их тени до сих пор где-то тут, — прошептал пораженно, ни к кому не обращаясь. — Ты ведь все спрашивала, как во мне Высший Дар открылся? — обернулся к черноглазой, не желая больше смотреть на это место. — Так полюбуйся! Чувствуешь?..

Заскулила, затрясла головой, зажав уши, Мила. Слава нахмурилась, нерешительно топчась на границе леса.

— Нам… не обязательно идти здесь, — наконец, предложила она. — В прошлый раз я вышла на тропу в обход варварской долины…

На миг шевельнулось в Гильдмастере малодушное желание согласиться. Одна мысль о тенях чужой смерти, готовых вновь на него обрушиться, вызвала вдруг приступ тошноты и страха.

«Они куда слабей уже, Эдан, — успокаивающе зашептала Лая — Ты ведь справился тогда в одиночку, а сейчас нас двое…»

— Мне нужно в долину, — больше для себя, чем для спутниц, угрюмо заявил он. — Тебе, Слава, идти дальше не стоит.

— Почему это? — тут же возмутилась девушка, но как-то нехотя, скорей для виду. — Немало смертей на моем счету, я не боюсь дурацких призраков!..

— Не боишься, потому что не бывала на поле недавней битвы, где теней не одна, а дюжины! — разозлился на ее упрямство Огнезор. — Никто из одаренных в здравом уме не захочет без нужды оказаться в таком месте!

— Но ты все равно берешь с собой свою собачонку! — презрительно кивнула Слава на зажмурившуюся, бубнящую что-то под нос, изувеченную лекарку.

— Ахары редко отказывают в помощи больным и раненым, — холодно усмехнулся Гильдмастер. — Ее пропустят, а с ней и меня не сразу вышвырнут…

Лагерь приказал разбить он в лесу, перед развороченным пустырем, на месте последней стоянки Серебряной Амарешевой сотни. Даже в приливе всепрощения, бывшие Лаины соплеменники вряд ли предложат незваным гостям еду и кров. Сильно подозревал Огнезор, что, будь на то воля племени, преграда у спуска в долину навсегда осталась бы для него непроходимой. Но в том-то и беда ахаров, что знающий мог войти к ним без спросу! А мастер слишком далеко зашел, чтобы сейчас отступать!..

Славу остаться у лагерного костра он все-таки вынудил: нечего делать в стойбище виновнице стольких ахарских несчастий! Как ни шипела возмущенно тщеславная злючка, как ни фыркала на «глупых дикарей», но у порога Ишиных владений вновь растерянно вжала в плечи голову, съежилась пугливым ребенком, страшась не столько теней умерших, сколько подавляющей воли здешней хозяйки — гневной и вовсе не довольной вторжением.

— Ну и дьяволы с вами! — прошипела сердито, бросив дорожный мешок прямо в снег. — Если охота, Огнезор, тебе — Гильдмастеру! — перед варварскими царьками унижаться, кто я такая, чтоб мешать!..

— Вот именно, Слава! — ядовито бросил он напоследок и, не слушая больше ее возмущений, зашагал через белую, солнечными бликами слепящую, поляну.

Тропа здесь терялась в сугробах и рытвинах, ноги глубоко утопали в снегу, заставляя раз за разом спотыкаться, — но мужчина все равно почти бежал, так что стонущая, хнычущая что-то Мила поспевала за ним с большим трудом.

«Тени мертвых», впитанные в землю воспоминания о прошедшей здесь год назад битве, настигли путников в центре пустыря: отвратительные, бьющие болью и страхом, рвущие душу безмолвным криком. С воем под их натиском повалилась лекарка в снег, сорвала платок с изуродованного лица, заскребла по коже ногтями, расцарапывая шрамы. Огнезор лишь крепче стиснул зубы, отгораживаясь от сводящей с ума круговерти образов.

— Вставай! — дернул он Милу.

Девчонка не слышала.

Одним быстрым движением подхватил ее мастер на руки, встряхнул без надежды на успех. Бормоча ругательства, потащил к спасительному темному провалу меж утесами.

— Очнись уже! — усадил на заиндевелое бревно, оставшееся с прошлогоднего завала. — Ну? — зачерпнул полную горсть снега, растер по изуродованным ее щекам.

Хрипло дыша, вцепилась Мила в его руку, распахнула, наконец, больные, слезящиеся от снежной белизны глаза. Ее трясло, зубы выбивали непослушную дробь.

— Ттак с-с-страшно! — с трудом выдавила она.

— Госпожа, к которой мы сейчас вторгнемся, сказала бы, что подобные нам это заслужили, — цинично усмехнулся Гильдмастер.

— Подобные нам? — переспросила девчонка растерянно.

— Одаренные, вступившие на путь убийства… — с издевкой сверкнул он глазами. — Впрочем, Иша всему склонна придавать божественное значение! — добавил скептически. — Как по мне, эти тени — лишь природное явление. Смирись с ними, как смирилась бы с дождем или грязью: неприятно, но придется терпеть… А сейчас набрось капюшон — и пошли! Нас, наверняка, уже ждут …

Чужаков, и правда, встречали. Угрюмые караульные переминались у входа в долину. Огнезор миновал их равнодушно, отметив только слабым приветственным кивком. Поддерживая Милу под руку, осторожно ступая по мерзлым булыжникам, начал он неспешный спуск к шатрам.

Косматые стражи молча шли следом. Встречные охотники отрывались от дел, чтоб увязаться за незваными пришельцами; любопытные ахарские женщины выглядывали на улицу, привлеченные мрачным, недовольным гулом; старики бросали неторопливую дневную работу, смешиваясь с соплеменниками… Вскоре уже целая толпа по пятам брела за Гильдмастером и прильнувшей к нему, сгорбившейся от неприязненных шепотков да взглядов лекаркой. А на площадке у Ишиного шатра поджидала их дюжина плечистых бородатых мечников.

— Как ты посмел явиться сюда? — гневно прорычал знакомый голос.

Навстречу Огнезору выступил с клинком наготове Леор.

— Да еще с неизвестной девкой! — презрительно сплюнул он. — Ненадолго же Лаи хватило!.. — зло дернул капюшон Милиного плаща.

И враз отшатнулся, увидев изуродованное лицо.

— Не тебе решать, кого пустить в долину, Предводитель! — послышался из-за его спины грозный Ишин окрик. — Оставь мне наших гостей…

Мгновенно ахары расступились, давая чужакам дорогу, — и мастер шагнул было к Хранительнице, но замер на миг, поравнявшись с Леором.

— Лая мертва, — обронил горьким полушепотом, неожиданно громким в наступившей тишине.

— Врешь! — хриплым воплем вырвалось из толпы. — Скажи, что ты врешь, проклятый!..

Растрепанная, тяжело дышащая, вывалилась вперед Шана. Ее бешеный взгляд встретил он прямо, и лишь молча качнул головой.

— Я не вру…

— Да чтоб вовек тебе с дьяволами плясать! — разразилась женщина страшным воем.

— Уже… — едва слышно шевельнул губами Огнезор, и, оставив Милу на волю толпы, нырнул в шатер Хранительницы, спеша сбежать от наполненных слезами зеленых глаз, так похожих на Лаины.

— Здравствуй, Иша, — неуверенно выдавил приветствие. И дернулся от звонкой пощечины, на диво крепко отвешенной сухой старушечьей рукой.

— САМОУВЕРЕННЫЙ ДУРАК! — выплюнула Иша. — Ладно, ОНА, глупая девчонка, но ты? Как ты мог пойти на ТАКОЕ?.. — захлебнувшись гневом, она замолкла, застыла, яростно вращая белесыми слепыми глазами.

— А тебя, Лая, здороваться не учили? — заговорила спустя миг, щедро разбавляя каждое слово ядом. — Уж не знаю, радоваться ли нашей встрече!..

«Она чувствует меня?» — изумилась Снежинка.

— Еще и как, негодная мерзавка! Еще и как!..

«Ну, тогда здравствуй…» — прошептала Лая растерянно.

Но внимание Иши уже вновь обратилось к Гильдмастеру.

— Не успел ты, значит, к перешейку, кровный… — пробормотала старуха безнадежно; опустилась, горбясь, на устланный мехом пол.

— А ты, похоже, и не ждала другого, — вскользь заметил Огнезор, склоняясь по прошлогодней привычке над коптящим очагом, чтоб смешать из сухих трав чай для бывшей наставницы.

— Никто не запрещал мне надеяться, темный мастер, — ворчливо проговорила Иша. Протянула в ожидании к нему руку. — Ты стал менее расторопным! Мое горло пересохло, а пальцы совсем замерзли!..

— Прошу прощения, госпожа Хранительница! — усмехнулся он, вручая ей огромную глиняную кружку.

— Слишком много сладкого листа, слишком мало черноцвета, — отхлебнув, буркнула она. — Твой новый статус не пошел на пользу умениям…

«Да, чай ему готовить доводится теперь нечасто!» — едко хмыкнула Лая.

Старуха дернулась и поперхнулась кипятком.

— Вы хоть понимаете, что сотворили с собой, ненормальные? — отдышавшись, вновь дала она волю гневу. — Живому — быть среди живых, мертвому — среди мертвых! Нарушить этот закон — лишь обречь себя на мучения! Какой дьявол надоумил вас пойти на такое?!

— Об этом «дьяволе» я и хотел спросить тебя, Иша! — решил не упускать Огнезор случая. — Старик из Пещерного Храма… Могу поспорить, ты о нем слышала!..

— Мы не лезем в дела Безымянного Жреца, а он не лезет в наши. Таков старинный уговор, — почему-то стушевалась Хранительница. — Сходить с тропы запрещено! Не это разве говорили вам охотники?! Но ты, темный мастер, слишком любишь все делать по-своему!..

— Я не из тех, кто слепо следует чужим указаниям, — холодно перебил мужчина. — Ты всегда это знала, потому не стоит тратить слов понапрасну! Согласиться на любой из запретных ритуалов — бесспорно, безумие! Но без этого Лая не осталась бы со мной, так что, если думаешь, что я сожалею…

— Большинство из плененных душ теряют себя уже в первые годы! Для них это хуже смерти!.. Поэтому тебе стоит сожалеть, наглый мальчишка! Невозможно придумать худшей судьбы даже для заклятого врага — не то, что для любимой!..

«Это не твое дело, Иша! — гневно вмешалась в ее речи Лая. — Это МОЯ судьба, и я не хочу другой!..»

— Вы оба ненормальные… — с горечью повторила она. — Для чего ты пришел в Долину, Огнезор? Не думаю, чтоб похвалиться вашей глупостью…

— Расскажи о Безымянном Жреце, Иша, — присев на шкуры напротив старухи, еще раз попросил он.

— Зачем тебе знать о нем?

— Вспомни, что в прошлый раз говорила мне о судьбе…

— «Сама сущность твоя изломана еще до рождения, и тянет тебя кто-то к себе, как на ниточке», — повторила она прорицание. Вытянула тонкие губы в пугающей, неприятной усмешке. — Неужто, Жрец зовет тебя, Огнезор?..

— Он, Иша, он!.. Но не такой дурак я, чтобы с радостью на этот зов броситься! Много ли знаешь ты о старике из Храма?

— Я видела его всего раз, — призналась она с неохотой. — И давно, давно это было… Почти три сотни лет назад.

— Значит так же стар, хитрый гад, как и ты… — прищурился нехорошо Гильдмастер.

— О нет, он намного старше! Сколько жили здесь ахары — столько о Безымянном Жреце и сказывали. Я была совсем молода, когда встретила его. Ходила по тропе на север вместе с остальным племенем… В те дни все ходили, даже Хранительница, сестра моего прадеда… Жреца мы встретили одним осенним вечером: черноволосый угрюмый мужчина вышел к нашему костру. Я принесла ему чашку с шархой. Он осмотрел меня с ног до головы — и взгляд этот был недобрым. «Сколько тебе лет, одаренная? — спросил жрец. — Ты в той уже поре, когда девушка ищет мужа. Но какой мужчина добровольно возьмет ту, что никогда не даст ему детей?». Я промолчала, ибо он был прав — и это то, что грызло тогда мое глупое сердце. «Пойдем со мной, одаренная, — не унимался он. — Я знаю, как нарушить запрет богов. Я могу дать тебе то, что ты хочешь!»… Но не успела еще я осмыслить этих слов, как Хранительница подскочила к нашему огню. «Ты изменился, безымянный! — выплюнула она с невиданным мною прежде презрением. — В прошлую нашу встречу ты был ниже на голову, светловолос и… вдвое старше. Опять украл чужую жизнь?». «Только взял свое по праву сильного! — искривил губы жрец. — А ты, Райна? Где же все твои ведьминские прелести? Как погляжу, совсем старуха!.. Отвратительно!». С тем и ушел… Никогда на моей памяти не показывался он больше ахарам, но охотникам все равно запрещалось сходить с тропы…

— Что значит «украл чужую жизнь», Иша? — ухватился за странные слова Огнезор.

— Не знаю, — развела руками старуха. — Будто бы видят его всякий раз иным: то старше, то моложе; то высоким, то коротышкой; то с сильным даром, то со слабым совсем… Вроде и другой человек, но чувствуется тем же. Так прежде старики рассказывали… А еще, баяли, из века в век живет он чужими жизнями. Вот только сотни лет уже не покидал он своего Храма…

— И что? — не сразу понял Огнезор.

— А то, что у кого бы ни «крал» безымянный жрец себе годы, жертвы его всегда сами приходят!..

— Я дважды был там, и жив, как видишь, — скептически фыркнул мастер. — Страшные сказки оставь для ахарских девиц, Хранительница!

— Ничего, кроме сказок, ты не узнаешь о нем, Огнезор! Послушай хотя бы их…

— Ну, обо мне тоже много баек плетут! Не всему на свете стоит верить… А вот лучше скажи, Иша, — спросил он, слегка замявшись, — действительно ли мог жрец сделать то, что тогда тебе обещал?

— Недаром установили боги запрет, темный мастер! — тут же нахмурилась она.

— Не думаю, что богам вообще есть до нас дело! Бесплодие одаренных — лишь досадная болезнь, пока не знающая лекарства! Но если жрец, и вправду, его придумал… В прямых потомках стал бы дар вдвое сильней!..

— И безумие вдвое опасней, Огнезор! — непреклонно перебила старуха. — Иногда лучше не идти против природы. Кто бы ни устроил этот мир — он устроен мудро…

— Позволь все же в это не верить, — недовольно поморщился мужчина. — В моем ремесле недолго проживешь с такими взглядами…

— «Сказок» моих ты не слушаешь, поучений не принимаешь… Что же нужно тебе от ахаров? — сердито выпрямилась Иша. — Зачем болезную свою сюда привел?

— А я уж думал, ты о Миле не спросишь! — отозвался он едко. — Хочу оставить девочку тебе на попечение…

— Не похоже на просьбу, Огнезор! — вздернула брови Хранительница. — Не слишком благородно с твоей стороны, после всего, что ахары пережили прошлой зимой…

— Ты вышвырнула последнюю одаренную своего рода прочь, зная, что ее ждет смерть. Уж кто бы говорил о благородстве!..

— Я лишь заботилась о нуждах большинства! — всерьез разъярилась Иша.

— Так же, как и я! — отрезал Гильдмастер. — Твои знания слишком ценны для одного племени. А из Милы выйдет отличная ученица! В ней есть все, чего тебе не хватало в Лае: вера, послушание, исполнительность, терпение, в конце концов! На обратном пути я оставлю ее здесь — до конца весны. А к следующей зиме, если надо будет, привезу еще.

— Как это по-имперски! — гневно дрогнул старый голос. — Брать и брать у раз оказавших милость, пока силы их не иссякнут!..

— Я больше не тот, кто нуждается в милости, госпожа Хранительница! — холодно перебил Огнезор. — За твои услуги ахары получат особый статус и особые выгоды. Не притворяйся, будто не надеялась на это с первой же минуты, как узнала мое имя!

— Все мы делаем то, что лучше для наших людей, — не стала отрицать она. — Ты должен понимать меня, как никто, Гильдмастер.

— Я и понимаю, — выдохнул он с внезапной усталостью.

— Привыкнешь, — прозвучало от нее почти с сочувствием. — Безжалостным быть куда сложней, чем милосердным…

«О, безжалостным как раз Эдан быть умеет!» — вмешалась неожиданно Лая.

— Даже с тобой? — не веря, хмыкнула старуха.

«Что?»

— Наверняка, непреклонен с незнакомцами, но теряется, когда речь идет о близких. Правда ведь, Огнезор?

— Совсем недостойно Гильдмастера! — ядовито согласился мужчина. — Вот только зря ты обо мне, Иша, волнуешься! Близких-то уже не осталось!.. — его голос мгновенно стал жестким, издевку вытеснил холод. — Вернемся к подмастерью Миле… Какой же будет цена?

— За лечение твоей зверушки и обучение ее ахарским фокусам? — невозмутимо уточнила старуха. — Последние годы Лая покупала у Империи спокойствие всего племени. Мы — простые охотники, не держим у себя золота. По ее смерти налог стал непосильным…

— Значит, налог? — хищно усмехнулся Гильдмастер. — Это возможно устроить. Все?

— Сомневаюсь. Ведь и ты, и я хотим большего.

— Ты права, госпожа Хранительница! Но за Милу я не дам много.

— Значит, самое время спросить: что ты хочешь, Огнезор… за охранную метку Гильдии?

Брови мастера взметнулись в изумлении. Еще те у Иши были чаянья! Свою охранную метку уже двести лет не давала Гильдия никому, кроме Правящего Дома!

— Полный обряд Перерождения, — не стал долго думать он. — Справедливая цена для справедливой сделки!

— Что ж, думаю, это вполне возможно…

— Метка будет действовать, лишь пока я жив, — счел нужным предупредить мужчина.

— Да и обряд наш провести сумеет только очень сильный, духом крепкий лекарь! — в ответ усмехнулась ахарка. — Много ли у вас найдется таких?

— Кто-то да найдется!..

— Тогда зови свою зверушку, Огнезор, — презрительно поджала она губы. — Дрожит уже у моего порога…

— Не слишком ты добра к девочке! — заметил он с любопытством.

— Я опытней тебя, и вижу пока что больше, — буркнула Иша загадочно, и умолкла, застыв на шкурах мрачным белым изваянием.

— Мила! — выглянул на улицу Гильдмастер.

Продрогшая девчонка не заставила себя ждать: протиснулась осторожно в шатер, заморгала в дымном полумраке, по-звериному втянула носом воздух. Напряженно застыла пред хозяйкой.

— Смешай ей сонный чай из кровь-травы, Огнезор, — угрюмо приказала Иша, не спеша проявлять гостеприимство.

Со вздохом отошел мужчина к очагу, потянулся за пучком высушенной, ломкой зелени.

— А ты не стой! — вовсю за его спиной напустилась старуха на Милу. — Снимай свое тряпье да укладывайся вон там, на шкуры! Все снимай, чего застыла? Думаешь, если слепая, так не узнаю? И нечего на парня коситься! Больно нужно ему твои шрамы разглядывать!.. Это хорошо, что голодна и устала — крепче заснешь, меньше станешь обряду противиться! Ваши бездари и так с тобой наворотили… Куда руки потянула? Я тебе амулеты брать не позволяла! Не ерзай! Знаю, что больно, но здесь никак по-другому…

Остуженное в снегу варево приняла измученная девочка с покорной обреченностью умирающего пса. Потянулась за кружкой всем телом, от боли позабыв о стеснении; выпила большими глотками — и тут же упала на постель, чтоб провалиться спустя пару минут в тяжелый, крепкий сон.

— Много ты с ней работал? — хмуро спросила у мастера Иша, водя над спящей Милой руками.

— Всю дорогу сюда, но без успехов, как видишь… Одни язвы исцелил, другие появились…

— Ее тело — как ветхий лоскут. Латай, не латай — ползут нити; штопай не штопай — дыры повсюду… Не соберешь в одно, пока к прочной ткани не пришьешь… — Хранительница брезгливо поморщилась, пробормотала, раздражаясь и мрачнея. — Я завершу ваш ритуал за две ночи, хоть мне и противна эта мерзость. Но оставить сейчас тебя в стойбище, уж прости, Огнезор, не могу. Люди неспокойны, Леор и Лаина родня готовы порвать тебя на части…

— Я понимаю, — согласился Гильдмастер. — И побуду эти дни в своем лагере… Но вскоре тебе все ж доведется задобрить на мой счет соплеменников! И без того нужна мне будет вся изворотливость, чтоб убедить Совет принять ваши метки! Но вряд ли господа проявят понимание, узнав, что охраняемое нами племя враждебно ко мне лично, и к Гильдии!

— С ахарами я справлюсь, не волнуйся, — отрезала старуха с достоинством. — Не о них тебе сейчас надо думать, и, тем паче, не о склочном Совете! Безымянный Жрец куда хуже, раз уж влезли вы с Лаей в его игры…

— Кто в чьи игры влез — это мы посмотрим! — хмуро пообещал Огнезор.

— Слишком уж ты в себе уверен! — даже от Милы оторвалась она.

— Я знаю. Но и он самоуверен сверх меры! К тому же, если в байках ваших есть чуть-чуть правды, возраст его весьма преклонен… А за тысячу лет — да в одиночестве! — кто угодно повредился бы рассудком!..

— Рискуешь ты, мальчишка, рискуешь… — пробормотала Иша осуждающе. — Без спутниц своих в Храм не ходи, послушай хоть в этом старуху!

— Это уж от жреца зависит! — еще больше Гильдмастер нахмурился. — Не думаю, что он будет откровенен, если я не один явлюсь…

— Есть у меня пара амулетов, — загадочно улыбнулась женщина. — Те самые, что прошлой зимой ты всё пытался сплести…

— Неужто, «невидимки»? — так и подался к ней Огнезор. — Сама ведь говорила: сделать невозможно!

— Вполне возможно, но бессмысленно! Тяжелые они, силы много требуют, в толпе сбиваются и совсем не действуют… Так что в твоих целях бесполезны! Я каждый по два месяца заряжала, а хватит их всего-то часов на шесть…

— Да, права ты, бесполезны… — разочаровано вздохнул мужчина.

— Но даже Жрец за ними скрытых не почует! — перебила старуха со значением. — Возьми в Храм своих спутниц, Огнезор!.. Что бы ни искал ты там, один не ходи!

— Хорошо, — кивнул он серьезно. — Я сделаю, как ты просишь.

***

Принято почему-то верить, что призраки не чувствуют времени. Нелепая, смешная выдумка! Каждый миг своего посмертия ощущала Лая напряженно и остро. Вновь и вновь приходилось вступать ей в тяжелую, сводящую с ума битву, в борьбу за саму себя. Умерев, разлетелась она тысячью осколков, смешалась с бесконечностью других — ей подобных, но чужих и бездушных, давным-давно пустых и беспамятных. Как всякий после гибели, потеряла она себя, только крохотной искрой прежнего существа зацепившись за утраченную жизнь да за того, с кем была все еще связана. И теперь с терпением и упорством строила жившую когда-то Лаю заново: воспоминание за воспоминанием, чувство за чувством, мысль за мыслью. Хватать прочь водой текущие паутинки собственной души — таким стало ее настоящее…

И — боги! — каких сил ей это стоило! Как хотелось порой погрузиться в забытье, вновь расплывшись бесконечным маревом, растворившись в траурной серой пустоте, навсегда заменившей ей мир!

Но Лая держалась — цепко и зло, с каждым биением родного, хоть и не ее, пульса, выгрызая у вечности все больший кусочек самой себя. И она не собиралась сдаваться — даже если связь с Эданом, единственное ее окошко к жизни, по какой-то беде вдруг закроется. Потому и тянулась девушка теперь, глухой ночью, пока всё вокруг тихо дремлет, к горящему для нее ледяным пламенем силы, звенящему призрачными бубенцами Ишиному шатру.

Найти Хранительницу было несложно: средь дюжин тусклых огоньков только двое горели так ярко — но уж Эдана из прочих выделить Лая могла меж тысячью! Второй была, несомненно, наставница — и сейчас ее помощь охотнице требовалась, как никогда.

«Эй!», — позвала Лая робко.

Иша хранила ледяное спокойствие. Казалось, она не слышит. Или просто не желает говорить…

«Упрямая старушенция!» — сердито зашелестела девушка.

— Что тебе нужно, Лая? — все-таки обозвалась та.

«О! Так ты, и вправду, опять говоришь со мной! — взвилась охотница обиженным ребенком. — Помнится, когда я еще дышала, мне было в этой чести отказано! Ты даже не соизволила попрощаться…»

— Я попрощалась с тобой в тот вечер, когда поняла, что нить твоей жизни скоро прервется. Я смотрела на тебя — и видела смерть. Ты стала для меня лишь призраком…

«Значит, Эдан, как всегда, был прав… Ты знала — и не сказала ни слова…»

— Не о чем было говорить! — гневно отрезала Иша. — Я не вижу грядущего, лишь чувствую прощания и встречи, конец или начало новой жизни… Спроси у своего мастера: предвидел ли он то, что ждет тебя? Ты удивишься его ответу!

«Эдана… мучили сны», — нехотя признала Лая.

— И был ли от них толк?.. — заиграл старый голос горечью. — Так зачем ты пришла, девочка?

«Просить помощи», — после всех упреков шепот вышел почти неловким.

— Чем же я могу помочь… теперь?

«Я боюсь, Иша! — заставила себя говорить она. — Боюсь остаться в пустоте и одиночестве, если связь наша с Эданом прервется. Боюсь не выдержать, потерять рассудок — и потянуть любимого за собой… Боюсь еще сотни вещей, в которых и себе-то не могу признаться — не то, что ЕМУ!.. Ты слепа уже много лет, но все же без труда «видишь»! Старость притупила твой слух, но ты «слышишь» каждого в этой долине… Научи меня, Иша! Научи ощущать мир так, как ты — одной лишь силой своего дара! Это ведь единственное, что мне осталось…»

— Не так уж это сложно, глупая девчонка! — отозвалась старуха, скрывая за ворчанием печаль. — Ты ведь нашла меня среди прочих? Всякая душа и даже всякая вещь чувствуется нами по-своему, нужно лишь уловить ее суть. А чтоб разум не растерять среди чудовищных, незнакомых форм, чуждое своди к простому и понятному: к образам из прошлой жизни, к воспоминанию о запахе и звуке… Скажешь, что не делала этого прежде?

И впрямь, замечала уже Лая, как по-разному чувствуются люди вокруг.

Черноглазая убийца жглась и жалилась, как злая кладбищенская крапива.

Эдан был серым траурным шелком, порою нежным и безмерно печальным, но чаще — ледяным и ровным, скрывающим за скользящей гладью ядовитую острую сталь.

Иша виделась огромным зимним солнцем, играющим в снегу до рези ярко, палящим не теплом, но лютым холодом…

А Мила… «Взор» охотницы обратился к Миле, к их маленькой грустной лекарке, столь спокойной, рассудительной и преданной, всегда готовой всем помочь и услужить… Лая заглянула к ней в душу — и с воплем отшатнулась в ужасе.

Лихорадочная черная бездна пожирала все, что было там.

Мила была безумна.

Не цинична и себялюбива, как Слава, не безжалостна, как любой мастер-лекарь, не запутана и нелепа, как всякий деревенский юродивый — но безумна, как фанатики и боги. Как жестокий ребенок, не знающий, что хорошо, что плохо…

Боль Испытания сломала в ней что-то. Мила сама пока не ведала, что. По привычке она цеплялась за старое, одно определяя, как добро, другое же нарекая злом, но в душе уже не понимала разницы и готова была с этим жить…

Она пугала Лаю по-настоящему.

«Нужно предупредить Эдана! Он должен избавиться от нее, пока не поздно!»

— Не спеши! — властно осадила ее Иша. — Еще не время твоему мастеру узнать… Немного у тебя причин мне верить, но, все же, поверь сейчас! От девчонки не будет вам беды. Она еще совершит, что должно…

«Не скроешь долго такое безумие!»

— Я помогу ей скрыть, если ты не выдашь!

«Мне от Эдана что-то утаить нелегко…»

— Учись, Лая, учись. Не раствориться в окружающем тебя мраке — всего лишь половина дела! Куда трудней будет не раствориться В НЕМ, не стать горстью смешанных, безликих воспоминаний без единого проблеска разума! С плененными душами это часто происходит…

«Значит, и мудрецы в тех камнях давно потеряны…» — на миг задумалась девушка. И осеклась, поймав вспышку Ишиной тревоги.

— В каких камнях? — ухватилась за случайные ее слова старуха. — Не затем ли вы к Храму идете? Рассказывай, Лая, рассказывай! Пока не натворил твой мастер глупостей!..

***

В уверенной фигурке, утопающей в широком ахарском тулупе, Огнезор не сразу узнал Милу. По-прежнему некрасивое, но уже без единого шрама, лицо ее было безмятежно; губы — обычные девичьи губы, а не страшные изорванные швы вокруг черного провала рта, — вытягивались в легкой улыбке; глаза из-под косматой шапки щурились почти равнодушно, без всякого испуга и тревоги. А меж тем, шагала сейчас девочка по растерзанной мертвой поляне, той самой, что лишь два дня назад довела ее почти до истерики!..

Хотя спокойствию ее как раз не стоило удивляться: ведь рядом с юной лекаркой, опираясь на дорожный посох, брела неспешно госпожа Хранительница собственной своею царственной персоной!

«Что Ише-то могло здесь понадобиться?» — встревожился, разглядев гостей, Огнезор.

«Не знаю», — почему-то смутилась Снежинка.

— С варварами своими сам треплись! — грубо бросила побледневшая Слава да отступила торопливо в лес.

«Боится!» — позлорадствовала Лая.

«Я и сам сейчас готов испугаться!» — не отрываясь, следил мужчина за приближающейся с каждым шагом старухой.

— Госпожа Хранительница, — приветственно выступил навстречу. — Чем обязан такой чести?

— Мила, ступай давай! — сразу прочь отправила Иша девочку. — Попрощаться я с вами пришла.

— Попрощаться? — недоверчиво переспросил Огнезор.

— Попрощаться! — повысила она голос. — Ты ведь к верной гибели идешь, не к своей — так к Лаиной!..

— С чего это ты взяла?.. — изумился и встревожился Гильдмастер.

— О твоих вот камнях узнала.

— Интере-е-есно!.. Со Славой ты пока не знакома, Мила о моих делах не знает. Кто же проболтался тогда?..

«Извини, — голос Снежинки был виноватым. — От старой злыдни ничего не скроешь… Я просила ее не вмешиваться, но…»

— Побольше почтения, девчонка! — грохнула своим посохом Иша. — О тебе же, дуре, пекусь!..

— Причем здесь камни и Лая? — хмуро перебил Огнезор.

— Ты ведь хочешь к себе четырех мертвецов привязать! Думаешь, новые связи не нарушат ту, что есть уже? Рискуешь Лаю потерять навсегда!..

«Иша знает о камнях не больше нашего! Она ошибается, Эдан!»

«А если нет, Снежинка? — засомневался он. — Что, если все-таки нет?»

«Свой страх она выдает за истину!»

«Но все же…»

«Я хочу рискнуть!»

«Почему? Ты же не веришь, что это действительно вернет тебе жизнь!»

«Ты ведь тоже, любимый, ты тоже… Но мы должны знать наверняка! ТЫ должен знать, чтоб, наконец, успокоиться!.. А если Иша не ошиблась… Что ж, умереть мне полагалось еще год назад».

— Вот, значит, как вы решили, — покачала старуха головой. Рот ее искривился в усмешке, странной какой-то, пугающей.

— Я бы многое отдал, чтоб узнать, что такого сейчас ты видишь, Хранительница, — растерянно пробормотал Огнезор.

— Узнаешь, как положено, в свое время, — ушла она привычно от ответа. — Вам пора отправляться, коли хотите к вечеру добраться до первой стоянки… Надеюсь, еще увидимся, темный мастер! И… Лая? — голос Иши зазвучал чуть хрипло. Шелестом упали плавные слова давно забытого варварского языка.

Насмешница тихонько всхлипнула.

«Что она сказала?» — встревожился мужчина.

«Что моя смерть лишила ее сердца…»

Их лагерь опустел уже к полудню: засыпана была снегом черная яма кострища, притрушена поземкой тонкая цепочка уводящих в лес следов. Только оставленные у опушки лошадки сиротливо перебирали копытами, но и тех вскоре увели в долину угрюмые бородатые стражи…

Глава восемнадцатая,

где находится четвертый камень

И вновь тонули Северные горы в бесконечных мягких снегопадах. Опять кружил беззвучно мокрый белый пух над тропой, одевая в белоснежные шапки грозные черные валуны у обочины, застилая путникам глаза, капельками стекая по замерзшим щекам да оседая космато на мохнатой оторочке капюшонов. Как и год назад, петляла склонами дорога: вилась замысловато меж камнями, хитро карабкалась на утесы, ища подъемы понадежней и полегче, ощупывая на удобство и крепость каждый мало-мальски пригодный уступ.

Огнезор этого почти не видел.

Отточенные давным-давно инстинкты бездумно и безошибочно вели его вперед, отслеживая все опасности — от хлипкого камешка на промерзлом краю обрыва до неведомого хищника за крутым изгибом тропы. Привык уже мастер в пути полагаться на чутье куда больше, чем на разум, а потому позволял сейчас ногам свободно мерить дорогу, пока мысли беспорядочно разлетались, куда им только было угодно. Лихорадочный круговорот в голове так сильно поглощал Огнезора, что даже проклятый Зов теперь не мог ему по-настоящему досадить.

Чем ближе подходила к Храму их троица, тем задумчивей становился мужчина. И не было, вроде, смысла торопиться — но все равно изо дня в день подгонял он своих спутниц. Открытое ветрам плато, обледенелое высокое ущелье, черный пещерный зев, извилистую тесноту темных ходов быстро оставляли они за спиной, хотя вяжущая мышцы усталость и отмечала каждую веху их пути все сильней, болезненней да настырней. Но Огнезор не позволял задержек: с ходу пресекал нытье и ворчание, неумолимым презрительным взглядом отвечал на любую просьбу об отдыхе…

И только подземное озеро не смог он миновать так же спешно, не останавливаясь ни на миг и не оглядываясь. Слишком много воспоминаний подстерегало его в здешних белых камнях! Слишком странным было вернуться сюда опять, да еще вот так: как будто вместе с Лаей, но уже и без нее в то же время…

Слава с Милой ухватились за нежданную передышку облегченно и с плохо скрытой радостью: засуетились на берегу, перетряхивая тяжелые мешки с вещами; забранились, заспорили, деля какие-то свои, женские, мелочи, да так яро, словно и не темными мастерами они были — грозой обнаглевших бандитов и заигравшихся в политику лордов, — а вздорными городскими лотошницами, что никак не сложат цену своей дребедени. Огнезор же словно впал в оцепенение: по колено погрузив в озерцо уставшие сбитые ноги, он отрешенно застыл на светлой груде камня, причудливо изгрызенного коварной водой. И все смотрел, не видя толком, на мерцание кругов, стелющихся от любого, даже мягкого, движения. Все вспоминал их с Лаей прошлогоднюю недолгую стоянку.

Как морщилась тогда от дыма его Снежинка, разжигая костерок из отсыревших веток, оставленных в тайничке запасливыми ахарами. Как трепала слишком маленьким гребнем давно нечесаную темную шевелюру. Как тихо фыркала от детского удовольствия, плещась в сияющем и теплом, как овечье молоко, озере…

Как разбегались круги от ее гибкого, юркого тела.

Как стекала вода в неровном свете пещеры по плечам и тонкой линии позвоночника.

Как змеилась она тяжелыми каплями по Лаиной мягкой, покрывшейся мелкой дрожью, коже…

Огнезор сейчас мог отчетливо, с болезненной, слепящей яркостью вспомнить каждое мгновение, проведенное с девушкой. И впервые, наверное, с того дня, как показала ему мастер Вера, на что способна память одаренного — его собственная дьявольская память! — он с такой жаждой, с такой тоскливой, бессильной злостью желал избавиться от этого проклятия.

«Просто не возвращайся к этому, — мягко уговаривала Снежинка. — И без того хватает нам забот! — и, понимая, что пропадают ее слова бесполезно, спешила перевести его мысли в другое русло. — Ты должен, наконец, решиться! Рассказать им о том, что задумал…»

Гильдмастер тяжело вздыхал и хмуро переводил взгляд на своих увлеченных раздорами спутниц.

Мила со Славой то шипели друг на друга, не поделив пологий спуск к заветному озеру, то ругались со вкусом уже у костра, напрочь позабыв о подгорающем в котелке ужине. Сердитые голоса далеко разлетались над водой, гремя надоедливым эхом в высоких сводах полутемного грота…

Его дамы вообще, как Огнезор заметил, всегда и обо всем спорили! Но в спорах этих больше не было вражды — скорее странное, только им двоим понятное, дружелюбие. И вот это-то изумляло особенно! Ведь прежде у гордячки Славы не водилось ни подружек, ни наперсниц!..

«Ты знаешь, что твой план вполне разумен, — упрямо не желала отступать Насмешница. — Поговори уже с ними обо всем! Ты не сможешь обойтись без их помощи!..»

— Может быть, — неохотно соглашался Гильдмастер. — Но я все еще не до конца уверен…

Он не хотел сейчас ни с кем разговаривать.

К добру ли, к худу ли, Слава вдруг решила по-другому.

— О чем задумался, мой мастер? — без спросу уселась она рядом, свесив босые ноги с закатанными штанинами в теплую озерную воду. — Твоя собачонка только что угробила наш ужин и чуть не схлопотала по своим кривым лекарским ручищам, а ты даже не удостоил нас, несчастных, одним из этих своих, особенных, взглядов!..

— Таким? — выплыл из раздумий мужчина, от всей души пронзая собеседницу высокомерным, осуждающим прищуром.

Та вмиг поежилась, изрядно растеряв свое нахальство.

— Сизобор просто обязан обучить меня подобным штучкам! — заворчала немного сварливо.

— Правда? Я был уверен, что презрение к другим в тебе заложено от природы!

— Не собираешься играть со мной в любезность? — решила Слава, похоже, обидеться.

— Приберегу показную вежливость для наивных барышень, дураков и недругов, — ни капли не смутился Огнезор. — К кому из них ты себя причисляешь?

Злючка вскинулась и зашипела ругательства.

— Ну-у, в этом ты меня давно переплюнула! — язвительно оборвал поток грязных слов мужчина. — Собираешься уже сказать что-нибудь, помимо витиеватых описаний непотребства да ждущей меня кары небесной?

Слава осеклась — и неожиданно хрипло рассмеялась.

— Сдаюсь! — подняла она руки. — Заговорить тебе зубы не в моих силах!

— Значит, приступай сразу к делу.

— По-моему, ты не все нам рассказываешь.

— А должен?

— Если хочешь влезть к самим дьяволам, разреши хотя бы прикрыть тебе спину… — вопреки ее стараниям, звучало это вовсе не лихачески, но жалобно и почти просительно.

— Разрешаю! — произнес он царственно. — Теперь оставишь меня в покое?

Но от Славы было просто так не отделаться.

— Почему ты так рвешься в Пещерный Храм? — сощурилась она с подозрением. — Неужели, не терпится преподнести старикашке камешки?

— А если да?

— Не ври. Ты тот еще, конечно, ненормальный — но все же не такой идиот!

Огнезор вполне согласно ухмыльнулся.

— И что же жрец, скажи на милость, с ними сделает? — спросил он уже почти весело. — Без последнего камня, как ты знаешь, наши три совершенно бесполезны!..

— Надеешься, старик знает, где четвертый? — напряглась отчего-то девушка.

— Уверен! Как ты думаешь, почему же он так за Храм свой держится? Ведь не одно столетие там безлюдно! Ахары давно то место стороной обходят, а кроме них туда и забрести некому!..

— Совсем из ума выжил, что тут скажешь! — предположила Слава с показной небрежностью.

— Не так уж он и безумен, как кажется. Ты тамошний алтарь видела?

— «Дарующий силу»? — ядовито искривила она губы. — Нет. Зато тебя на нем вполне разглядела!

— Это к делу не относится, — Огнезор недовольно поморщился. — Алтарь в Храме очень подозрителен! Тогда я этого не понял, потому что не встречался с «дарующими» прежде… Но на Южном этим летом на один наткнулся: совсем слабенький, и совсем… другой. Только сила, без капли живого! Понимаешь, о чем я толкую?

— Да чего уж тут непонятного! — еще больше напряглась черноглазая. — Если алтарь — и есть твой четвертый камень, значит скоро и до душ ты доберешься…

— Что-то не замечаю я в тебе радости.

— А чему ты предлагаешь радоваться?! — вскинулась она с внезапной яростью. — Заключенные твои давно свихнулись! Ты сам это прекрасно понимаешь, но все равно хочешь запихнуть этот ужас себе в голову!..

— Воспоминания их никуда не делись, хотя личность, наверняка, и разрушена…

— Да ты ведь заразишься их безумием! Безумием сразу четверых, Огнезор! — говорила Слава сипло и тихо, но, казалось, будто вдруг закричала. — Нам и собственного-то безумия хватает! Неужели, совсем не боишься?..

Он вгляделся в ее бледное лицо — слишком белое в светящемся над озером мареве, — по-прежнему не вполне уверенный… Еще в сомненьях, стоит ли затевать задуманное? Можно ли настолько ей довериться?..

Смотрел долго и внимательно в молоком разлившейся вдруг над водой тишине.

Слава уже молчала — упрямо поджав губы, не сводя с него злого, горького взгляда бездонно-черных глаз… И было сейчас в ней что-то такое… уязвимо-обреченное. Слишком знакомое…

Был в ней ужас. Безграничный, нелепый ужас, что рождается слепо в груди, когда человек, вокруг которого вертится весь твой мир, готов вот-вот сунуть голову в пасть к зимнему барсу. Бездумно, лихо, на твоих глазах — а ты ничего не можешь сделать. Только смотреть и молиться в панике: «Хоть бы не… Хоть бы не…».

Он сам жил этим чувством совсем недавно — может, потому и видел его в Славе теперь так отчетливо. Потому и не мог на нее больше столь отчаянно злиться, хоть и знал: ничуть она в своем прежнем поступке не раскаялась, и, вернись все назад, убила бы Лаю (его Лаю!) снова. Не из ревности или ярости. Просто из здравого смысла… Ведь пока жива была Насмешница, его собственная, Огнезорова, жизнь не стоила ни гроша. Он, темный мастер, отступивший от приказа, был приговорен с той самой минуты, как отпустил у Таркхемского брода свою жертву. Они с Лаей оба были приговорены — но Огнезор знал, что мог бы выкарабкаться, спасти себя за счет любимой женщины — и, конечно, никогда бы этого не сделал.

Слава все решила за него. И за это он почти ее ненавидел.

К сожалению, только почти…

Будь по-другому — давно придушил бы злючку с чистой совестью! Или хотя бы вышвырнул ее, наконец, раз и навсегда из своей жизни…

Но вновь они стояли по одну сторону — и совсем это было неправильно, и очень правильно в то же время…

—Я знаю, Слава, как разобраться с «заключенными», — заговорил Огнезор, наконец, решившись. — Ты ведь поможешь мне, правда?

— Конечно, — не колеблясь ни мгновения, с готовностью кивнула она.

А вскоре уже сжимала в ладони тщательно завернутый в грубое сукно таинственный Ишин амулет…

***

В этот раз Огнезор не шел наобум. Он свернул с ахарской тропы точно в том месте, что указала, скрепя сердце, в одном из последних их разговоров Иша. Махом вырвался из тягучего плена камней, таща за собой растерянных девушек, и застыл с закрытыми глазами, дожидаясь, пока мир устанет безумно вертеться, север вновь станет севером, и краснеющее за пухлыми тучами вечернее солнце привычно покажется сверху, а не где-то под подошвами косматых сапог. Лишь спустя пару долгих минут мужчина осторожно огляделся. Высокие унылые сосны, мохнатый от инея кустарник, овраги, утонувшие в сугробах, обступали их со всех сторон. И если бы не черная глыба — высоченная, расколотая посередке да совсем чужая в этом белоснежном лесу — никто и не подумал бы, что здесь когда-то была храмовая дорога.

— Туда, — глухо бросил Огнезор своим спутницам, с трудом высмотрев среди заснеженного бурелома и другие обломки черных камней.

Девушки угрюмо повиновались.

Разрушенный, занесенный снегом пустырь, в давние времена бывший Храмовой площадью, открылся их глазам, когда солнце уже село. В зимнем мраке, под завывание ветра, напоминал он заброшенный погост с разбитыми могильными плитами да горько стонущими о своей судьбе, забытыми всеми духами. Невольно дрожь овладевала путниками — и даже Лая испуганно притихла, хотя была она, конечно, единственной не живой и не мертвой на все горы…

Зов звучал теперь с ликующей хищностью, словно зверь, урчащий в предвкушении добычи, — и Огнезору стоило больших трудов удерживать в узде свой рассудок: не рваться, не бежать опрометчиво к потирающему руки Безымянному, не кричать, повалившись в снег, до синевы сжав ладонями виски… Стиснув зубы, мастер шагал через площадь — неторопливо, даже в чем-то вальяжно, как всегда ходил на встречу с Советом или с самыми враждебными лордами.

Слава с Милой оставались позади, приютившись у разрушенных колонн, в стороне от стариковского жилища. Настороженные, хмуро-молчаливые — впервые за всю долгую дорогу, — они скрывались под пологом своего дара, опасаясь привлечь к себе внимание загадочного здешнего хозяина.

И не зря, как оказалось, прятались!

— Мне думалось, ты не один сюда пришел, — с подозрением высунувшись на стук в дверь, первым делом осведомился старик.

Не торопился он приветствовать гостя: внимательно вглядывался в зимнюю темень; подрагивая крыльями носа, хищно втягивал холодный воздух — выискивал да вынюхивал чужаков.

— Еще двоих я с тобою чуял!.. — повернулся, наконец, к Огнезору, обвиняюще выставив палец.

— Грубые, трусливые варвары! — скривился мастер с деланным пренебрежением. — Довели меня до нужного поворота, но с тропы сходить напрочь отказались!

— Какие дела у тебя могут быть с этими невеждами? — еще больше насторожился здешний хозяин. — Они редко нанимаются в провожатые, а тут — вдруг такое участие!..

— Участие? Скорее уж наоборот, старик! Я ведь совратил да увел их соплеменницу! Небось, спешили от меня, мерзавцы, отделаться! Еще и вслед из своих бород так злорадно ухмылялись!.. С чего бы вдруг, интересно?..

— Кто ж их поймет, дикарей, неотесанных? — тут же тему сменил жрец, засуетился. — Ты входи, в дом входи поскорее! Отдохни, у очага обогрейся…

«Входите-ка, милые детки, садитесь у тепленькой печки…» — пришли на ум Гильдмастеру слова детской страшной сказочки. Что же там было-то дальше? Сам сожрет его добрый старичок али псам своим злющим скормит?..

«Сестрицам дорогим отдаст на поругание!», — ехидно припомнила Лая Таркхемское народное творчество.

Огнезор посмотрел на хозяина с опаской и глубоким сомнением, едва сдержав неуместный смешок. Затем, напоследок оглянувшись, заставил все-таки себя переступить порог неуютного жреческого обиталища.

В неопрятной каморке, как и год назад, стрелял угольками очаг, плюясь искрами на грязный земляной пол; из крохотной темной кухоньки за рваной плетеной занавеской несло прогорклым жиром да зельями; кружилась пыль над ветхими шкурами, укрывающими жесткое ложе… И эта знакомая картина упадка, запущенности одинокого жилища вдруг вызвала в темном мастере отчетливое чувство брезгливости. Безымянный Жрец, и вправду, был стар! Настолько стар, что ему давно уже стало наплевать на самого себя… Опустившийся, дряхлый безумец, одержимый лишь одному ему известной мыслью, — вот кем был их недобрый хозяин! И Огнезор на миг даже усомнился, действительно ли хочет он узнать причину этой стариковской одержимости? Плавное движение руки, скользнувшее из перстня лезвие — и все игры Безымянного Жреца могут завершиться в считанные минуты. Не будет больше раздирающего нервы Зова, канет в забвение страшная ахарская легенда о «крадущем чужие жизни»…

Но слишком соблазнительными казались тайны древности — особенно сейчас, когда подошел к ним мастер так близко! Не любил он отступать от затеянного — а рисковал уже столько раз прежде, что вошло это давно в привычку…

Только жрец знал тонкости ритуала. Без сумасшедшего старика четыре камня навсегда так и останутся камнями…

А потому с любезной улыбочкой опустился Огнезор на скамью у очага, стараясь не замечать сальных пятен да копоти на затертой, грязной древесине. И даже принял из рук жреца кружку какого-то варева с неприятным сивушным запахом. Травки в «чае» Лая быстро распознала, заверив: питье не опасно, разве что захмелеть можно крепко. Но последнего как раз Гильдмастер не боялся: не нашлось еще в этом мире пойла, что б его опьянить сумело! А вот хозяину о сей досадной особенности знать было совсем не обязательно…

— Ну, отдыхай, — тоном доброго дедушки проурчал ему над ухом старик. — Я Храм пока схожу проведаю, масло сменю в светильниках… А после вернусь — поговорим…

— Как скажешь, — расслабленно усмехнулся Огнезор, излучая покой и благодушие.

Но стоило жрецу за дверь выйти, мастер проглотил улыбку. Собранный и очень серьезный, он внимательно осмотрел комнатушку: изучил пучки трав под потолком, порылся в ветхих книгах на полке, откинул крышку вросшего в пол сундука, сдвигая жреческие тряпки в сторону. Под балахонами, штанами да рубахами нашлось и то, что Огнезор искал: поношенные шерстяные чулки, пара длинных крестьянских юбок, серый застиранный чепец, женское белье из грубого полотна… Ахарка такого на себя не напялит — зато имперские поселянки не признают другой одежды, даже в пути, где она неудобна и нелепа. И, судя по немалому размеру, была здешняя гостья то ли полна не в меру, то ль беременна…

«Ну, Мара, если прав я, нашелся след твоей сгинувшей племянницы! Вот и первая ниточка из здешнего клубочка…»

«Мне жаль», — прошелестела Лая.

«Почему? — удивился Огнезор. — Я ничего не знаю об этой несчастной… Вряд ли мне стоит считать ее матерью… А вот хозяин наш безымянный становится все интересней!»

Когда жрец появился на пороге, гость его сидел, как ни в чем не бывало, развалившись у огня да поглядывая лениво из-под прикрытых век на распахнувшуюся со скрипом дверь.

— Голоден? — заговорил старик отечески, изображая сладкое благодушие.

— Даже очень, — не стал отпираться Гильдмастер.

И тут же был вознагражден запеченной в угольях рыбой с соблазнительной, дымом и травами пахнущей, корочкой.

— Откуда? — вежливо удивился Огнезор, припоминая, что прошлой зимой сам прокармливал их с Лаей (да и старика заодно) шустрыми тощими зайцами, подвернувшимися в наспех сделанные силки.

— Так у дикарей с Северного разную снедь и вещи на амулеты вымениваю, — с готовностью пояснил старик. — Они куда любезней твоих бородатых варваров, хоть и боятся на глаза попадаться! Некоторые даже Храм почитают, пожертвования оставляют тайком…

«Хорошо, хоть не жертвы…» — хмуро заворчала Лая, еще с прошлой зимы отчаянно жреца невзлюбившая.

На вкус рыба оказалась очень недурна, хоть и слишком соленая. Впрочем, даже черствые лепешки то ли из побегов каких, то ли из водорослей не смогли испортить аппетита уставшему гостю.

— Ну, теперь и разговорам время! — запив поздний ужин еще одним не в меру крепким «чаем», почти весело сверкнул на старика глазами Огнезор.

Жрец сразу же подобрался, переводя полный ожидания взгляд с пустой (второй уже!) кружки на лицо молодого мастера. Тот не подавал виду, что заметил — лишь расслабленно жмурился в ответ, словно сытый довольный хищник, перед которым обнаглевшая зверушка трясет пушистым хвостиком: вроде и сожрать бы мелюзгу стоит, для острастки, — да лениво как-то и уже не лезет…

— Ты ведь не просто так пришел? — осторожно начал подбираться к нему старик.

— И даже не с пустыми руками! — обнадежил его Огнезор коварно, с нарочитой неторопливостью принимаясь стаскивать тонкие беспалые перчатки (теперь он частенько носил такие, скрывая от любопытных глаз свои перстни).

Жрец с жадным любопытством следил за каждым движением.

— Я отыскал… наши камни, — медленно проговорил Гильдмастер, позволяя кровавым бликам заиграть в самоцвете гильдийной печатки.

На его палец старик уставился, как завороженный. Вот и на еще один вопрос ответ получен! Знал Безымянный, какие именно камни искать! Всегда, негодяй, знал! К колечку-то прикипел с первого взгляда! А не поведал ничего, чтоб не спугнуть, выходит?.. Но если б мастер так на камешки и не наткнулся?.. На Южном-то Храм специально они с Лаей не разыскивали — просто вслед за россказнями путников бродили!.. Да и Риэ подвернулся случайно… Будто сама судьба играла с Огнезором!

На миг мужчине даже сделалось страшно. Возможно ли, что сказки о кровных Первого Бога — не всегда и не совсем сказки? Или Безымянный так силен да всезнающ, что запросто чужую жизнь способен потянуть за ниточки?..

«Значит, выведать, что мертвые в камнях скрывают, я должен тем более!» — тут же задавил он в себе трусливую нерешительность.

— Я слышал об этом перстне, — между тем алчно потянулся жрец к кровавому камню. — Выкрасть его было бы сложно, но все ж вероятно. Но вот надеть… Надеть его не смог бы кто попало!..

— Только Посвященный, законный владелец, — подтвердил Огнезор уже почти бесстрастно. — Так же, как императорская корона пришлась бы впору лишь наследнику, а священное храмовое кольцо — избранному Отцу-Настоятелю…

— Значит, ты…

— Гильдмастер? Какое это имеет значение для нашего дела? — проницательно и недобро прищурился он.

— Никакого! — поспешно убрал руки старик. — Я просто… удивлен был, и все… Значит, у тебя теперь есть три камня?

— И я жду, когда же ты мне скажешь о четвертом…

— Я скажу? — удивился жрец почти правдоподобно.

— А не хочешь? — бросил мастер с легкой издевкой. — Я знаю о «Дарующем силу»! — вдруг прямо заявил он. — Не во всяком алтаре можно жизнь почуять… Это в нем ведь четвертая душа?

Щеки старика нервно дернулись, лицо на миг стало хищным. Но тут же какая-то новая мысль мелькнула в щелочках глаз, плечи расслабились — и вновь засиял здешний хозяин фальшивым, показным благодушием.

— Ты прав, молодой мастер! — растянулись сухие губы в улыбке. — В алтаре заключена душа одного из здешних настоятелей, последнего великого жреца Северного Храма Судьбы и создателя связующего ритуала!

Он сделал величественную паузу, из-под бровей поглядывая на собеседника, словно в ожидании восторгов.

— Значит, и с обрядом тянуть дольше нет смысла, — просто заявил Огнезор, вдребезги разбив всю торжественность.

— Не терпится открыть древние тайны? — кажется, надулся старик.

— Не терпится вернуть мою жену! — легко сорвалось с языка у мастера.

И, странно, многомудрый старый жрец принял этот ответ без всяких сомнений, так и не заметив за словами своего гостя горькой, почти злой издевки…

— Тогда отдохни как следует! — вкрадчиво заурчал его голос. — А поутру мы с тобой все и сделаем!.. Рассвет, говорят, для священных обрядов — самое лучшее время!

«Ну коне-е-ечно, самое лучшее! — даже восхитилась такой наглостью Лая. — После того пойла, которым он тебя потчевал, любого нормального человека похмелье еще два дня должно мучить! Как раз для обрядов состояние!»

«Это — смотря для каких обрядов! — ядовито ухмыльнулся Огнезор. — Жертвенному скоту тоже, знаешь ли, перед закланием брагу заливают…»

«Не смей так говорить! — резко помрачнела Снежинка. — Еще накличешь…»

Он и сам от подобных мыслей был не в восторге, вот только, нутром чуял: чересчур близки они к истине! Каким бы способом ни «крал» Безымянный Жрец чужие жизни, Огнезору предстояло стать его следующей жертвой.

Глава девятнадцатая и последняя,

где снова властвует зима

Позднего рассвета не было видно за пухлыми снежными тучами. Сумрачное утро едва сочилось тусклым зимним солнцем сквозь тугие серые облака, обещая скорую метель. Мир вокруг казался унылым и мрачным…

Старик, однако, трусил впереди протоптанной в глубоком снегу тропинкой весьма бодренько, и — Огнезор мог бы поклясться — даже насвистывал самодовольно себе под нос что-то веселое.

«Ну хоть кто-то сегодня счастлив!» — желчно думал мастер, почти готовый кричать от сковавшего его тяжелого напряжения. Все сильней с каждым шагом чувствовал он себя скотом перед бойней — еще не знающим, куда его ведут, но уже предвидящим беду всем диким, звериным своим нутром. И даже не пришлось сегодня ломать для жреца комедию, исполняя одну из давно привычных ролей — «имперский лорд наутро после пьянки, злой да унылый, как все десять дьяволов». Лицо Огнезора и без того было мрачным, а глаза — тоскливыми и больными от тревоги да застарелой усталости…

Черный провал Пещерного Храма приближался с роковой неотвратимостью, отчего и сквозь теплый ахарский тулуп пробирало липкой изморозью противного страха. Мастер не боялся за себя — но Ишины слова о Лае вот уже не первый день наизнанку выворачивали душу, заставляя сомневаться в их безумной затее все больше. И давно можно было бы повернуть назад, если б к собственному упорству Гильдмастера не добавлялось упрямство Насмешницы. А потому, как дети в темном лесу, каждую минуту подстегивали они друг друга, заставляя идти в неизвестность, презрев даже ужас, не то, что благоразумие. Вот уж истинно — сумасшедшая парочка на поводке у беспутницы-судьбы!..

Молчавшая о чем-то своем Лая, уловив странный ход его мыслей, зашлась вдруг каким-то нервным хихиканьем.

«Над чем смеешься, Снежинка?» — хмуро спросил мужчина, не отрывая от согбенной стариковской спины внимательного, нехорошего взгляда.

«Да вот, подумалось… Для такого суеверного человека хозяин наш слишком самонадеян! Искренне убежден, что тебя коснулась рука Первого Бога, но так глупо забывает о проклятии кровного! — ее голос зашелестел напыщенно и торжественно в глумливом подражании древним ахарским сказителям. — И рожденному с огненной судьбой во всем сопутствует удача…»

«Но приблизься к нему, друг ты или враг, — и сгоришь в кровавом пламени, ибо близкие к нему сгорают первыми…» — подхватил Огнезор с кривоватой ухмылочкой, раздумывая, стоит ли разозлиться из-за ненавистной легенды, так часто воплощавшейся в жизнь. А может, тоже дать волю смеху? Хохотать, беспечно и глупо, вторя неугомонной своей супруге?..

Как бы там ни было, тоскливая мрачность исчезла окончательно, отогнанная легким призрачным весельем… Снежинка слишком хорошо его изучила! И теперь умело этим пользовалась…

«Зови их, Лая! — отбросив сомнения, решительно вздохнул темный мастер. — Наша игра начинается!»

Полутьма под резной каменной аркой уже ждала их.

***

«Пора!» — шепнул призрачный голос, и Слава вздрогнула, расплескав по рукам кипяток из кружки.

— Дьяволы бы побрали тебя, проклятая ведьма! — выругалась от души она, но вышло как-то слишком беззлобно.

Жизнь порой выкидывает странные штучки! Кто бы мог подумать, что с зеленоглазой гадиной доведется быть Славе в союзниках! Пререкаться по ночам о всякой всячине, проклинать и оскорблять друг друга — чтобы потом вдруг увлечься спором о каком-нибудь хитром фокусе, доступном только одаренному!.. Сговариваться тайком от Огнезора — и приглядывать за этим ненормальным, не давая ему сгоряча вытворить что-нибудь уж совсем сумасшедшее… Участвовать в его планах вдвоем, почти забыв о злости и ревности, на время заключив перемирие, потому что и без них забот да бед у Гильдмастера хватает с лихвой…

Но чего только не сделаешь ради глупой их совместной одержимости!

«Поторопись! — опять зашелестела в Славиной голове Насмешница, уже ворчливо и с нетерпением. — Ишин амулет надеть не забудь…»

— Сама знаю! — огрызнулась Слава, забрасывая снегом тлеющие угли крохотного костерка. — Эй! — грубо пнула спящую Милу. — Вставай, лекарка! Пора лезть к дьяволам в пасть…

Не давая опомниться, швырнула она сонно моргающей девчонке один из тяжелых ахарских камешков: серый ноздреватый кусок скалы размером почти с пол-ладони на толстом кожаном шнуре. Та едва успела поймать.

«А могла бы и по лбу схлопотать!» — вздохнула Слава с некоторым разочарованием. Мила ее все еще раздражала.

Второму неуклюжему амулету пожертвовала мастер собственную шею. Камень тянул к земле не хуже мешка с песком. Таким только собак да невезучих бандитов топить!..

— Ничего не могут толком сделать, варвары! — ругалась девушка, запихивая острый, холодный булыжник за пазуху, к нежной коже груди: проклятый камень должен был касаться тела.

Мила морщилась и сопела рядом — безмолвно, но вполне согласно…

Мешки с вещами оставили путницы здесь — зарыв глубоко в сугроб и положив сверху осколок черного придорожного валуна для отпугивания любопытного зверья. Никуда не денутся! Если хорошо все пройдет сегодня — недолго за ними и вернуться, а если нет… вещи больше не понадобятся…

Впереди ждал Пещерный Храм и загадочный Безымянный Жрец. Но, прежде всего, — ждал Гильдмастер. И для Славы, как ни печально, это все еще было главной причиной…

«В следующий раз, Насмешница, — шипела она всего пару минут спустя, почти на руках таща за собой по обледенелой скале оступающуюся неумеху-Милу, — если придет в мою голову куда-нибудь с вами сунуться, попроси Огнезора мне сразу шею свернуть!»

«Еще чего! — фыркала Лая издевательски. — Чересчур уж это для тебя милосердно! Потопаешь следом, как миленькая!»

И, глотая проклятия, зло скрипела Слава зубами — ибо знала, что ведьма права.

***

— …Ты, как более сильный, разомкнешь круг, а я буду направлять и удерживать… Помогу, если что пойдет не так… Риск, конечно, велик, но подумай! Тебя ждет нечто чрезвычайное! Представь только! Потерянные знания прошлой эпохи!.. — без умолку тараторил старик, пока брели они по затопленной дорожке к белому острову с алтарем.

Но, стоило подошвам сапог коснуться берега, Огнезор безжалостно перебил сладкие речи.

— Итак, каков обряд? — нависнув над щупленьким жрецом, настойчиво вопросил он.

Прерванный на полуслове Безымянный недобро сверкнул колючими глазками, да вперился в мастера сердито и пристально — будто пытался пропалить в непочтительном собеседнике дыру. Тем лучше! Огнезор уже отчетливо различал позади легкий плеск осторожных шагов. Его невидимая подмога подходила вовремя! И вряд ли старику стоило любоваться, как расходятся круги над безлюдной, вроде бы, тропкой…

Впрочем тот, казалось, никого не заметил.

Гильдмастер и сам видел девушек не без труда, словно картинку-головоломку, норовящую ускользнуть от невнимательного глаза. Ишины амулеты, похоже, работали исправно — и мужчина позволил себе ненадолго почувствовать облегчение.

— Давай сюда камни, а я расскажу, что и как, — меж тем, поняв, что щедрыми посулами да острыми взглядами жертву не проймешь, перешел к делу почтенный старец.

Огнезор вытряхнул из мешочка на ладонь настоятельский перстень да желтый императорский самоцвет. Жрец алчно потянулся к ним.

— Сначала схему ритуала, — сжал мужчина руку в кулак, скрывая вожделенную добычу от Безымянного.

— Конечно, конечно! — быстро закивал тот.

Потрепанный бумажный свиток лег на белый алтарь. Мастер ухмыльнулся, сгреб грязную бумагу и опустил на ее место камешек с кольцом.

Жрец мельком глянул на них — да вперился вопросительно в красный глаз гильдийного перстня, издевательски поблескивающий на Огнезоровом пальце.

— Этот я пока оставлю, — еще шире ухмыльнулся светловолосый. — Все-таки важная государственная печать… Вот пойму, что к чему в твоих древних каракулях, — и приступим… А до того мне без колечка по чину не положено…

Конечно, это была отговорка: перстень оставлял Огнезор у себя, как залог, — и оба прекрасно это понимали. Безымянному оставалось лишь стерпеть. Зло прищурившись, дернул он дряблым подбородком, но ругаться не решился. Вместо этого пустился вдруг в длинные объяснения, пафосно расписывая архаичные изыски ритуала и безграничную мудрость его создателей, — да так вжился в роль ментора, что напрочь позабыл о времени.

Огнезор его почти не слушал. Торопливо развернул он свиток, тотчас взявшись изучать сложный рисунок — и довольная улыбка почти сразу поселилась на его губах. Основа обряда была знакомой, а просчитывать каждую тонкость необходимого психического воздействия благодаря Вериной школе он мог на лету. Мастерство Разума в Гильдии тем и отличалось от шаманства диких одаренных, что опорой ему служили, прежде всего, острый ум да точная наука, и лишь потом — интуиция. А вот Безымянный, похоже, хоть и был древним да опытным, но умишком отличался весьма средним! Иначе как объяснить все те глупости, что он городил сейчас с таким вдохновенным видом? Пока усердствовал жрец, разливался весенней щебетуньей, расписывая сложность, запутанность и заумность древнего ритуала, Гильдмастер с невидимой Славой до мелочей успели разобрать старинную схему на свитке, вплетя в нее, вместо одного одаренного, сразу четверых. А старик так увлекся самолюбованием, что и внимания не обратил, как складывает тайком его «жертва» пальцы в загадочные, быстро сменяющие друг друга фигуры. Впрочем, гильдийный язык жестов появился меньше века назад, так что вряд ли тысячелетний отшельник действительно смог бы его расшифровать…

Наконец, красноречие жреца истощилось, свиток был отброшен в сторону, прямо в белую пыль под ногами, а кровавый перстень занял свое место на алтаре. Обряд начался.

Со стороны это было, наверное, знатное зрелище! Бубнящий что-то напевное себе под нос да приплясывающий возле белой плоской глыбы старикашка в хламиде — и напряженно застывший, безмолвный молодой мужчина, вцепившийся в камень до хруста в подрагивающих пальцах. Злая черноглазая девушка, небрежно положившая на алтарь ладони и следящая за каждым движением старика многообещающим хищным взглядом, — и бледное тощее существо непонятного пола, застывшее чуть в стороне и взирающее на таинство восхищенно-фанатичным взором…

Огнезору было не до веселья.

Ритуал выпивал его — душевно и физически, — безжалостно дергал за нервы, тянул жилы и кровь. Это было даже хуже прошлогоднего брачного обряда! Там они с Лаей соединялись добровольно, здесь же он вторгался насильно, и не к любимой женщине, но к сумасшедшим мертвецам, что ни знать, ни пускать его не желали…

Славе с Милой пока приходилось легче — их черед еще не настал. Они подхватят, когда будет нужно, вытащат, если станет совсем плохо… Сейчас Огнезор, как никогда, был благодарен Ише за совет и помощь. В одиночку он бы не выдержал.

Последние глухие слова сорвались у жреца с языка, колючий озноб пробрал каждого в пещере — и вдруг четыре бледных, бесформенных тени выросли над алтарем. Дрожащие словно дым, хлипкие и едва различимые глазом — но бьющие наотмашь яростной, дикой силой, замкнутой в тесное кольцо, крепко свитой в единый аркан. Миг — и резкий, хорошо просчитанный удар, обрушился на них, разрывая тысячелетнюю связь, выпивая то, что осталось от великих некогда мудрецов, растаскивая их в разные стороны…

Круг четверых разомкнулся.

Осколки беспорядочной чужой памяти хлынули в застывших молодых людей густой, колючей лавиной: сбиваясь кучками плавучего мусора, грубо налетая друг на друга, взрезая и разрывая ткань сознания. И было это… дьявольски БОЛЬНО! Темным мастерам, само слово «боль» изрядно подзабывшим, приходилось сейчас хуже некуда. Мила с первой волны взвыла диким зверенышем, мучимым жестокими мальчишками — и непробиваемая Слава вторила ей беспорядочными, грязными ругательствами (хорошо, что Ишины амулеты сделали жреца слепым и глухим!). Огнезор же едва стоял, до скрипа стиснув зубы, с трудом сохраняя неподвижность, все силы бросая лишь на то, чтоб не орать и не корчится в белой каменной пыли у подножия алтаря. Даже Лая, давно бестелесная, скулила вместе с ними, неслышно, но отчаянно — и призрачный голос ее, к ужасу Гильдмастера, с каждым мигом становился слабее и тише…

А затем натиск прекратился враз, оставив всех растерянными, задыхающимися, почти ослепшими. Чуть было не постигла их участь Иши — белые незрячие глаза, краски мира, принесенные в жертву Дару — и Огнезор откуда-то точно знал об этом, как знал теперь, если подумать, тысячи других вещей, никому не ведомых ранее. Они громоздились в его голове, причиняя боль и сбивая с толку — беспорядочные, сумасшедшие, необъятные. Тысячелетние знания древних мудрецов.

То, за чем и шел он в этот проклятый богами Храм!

Обрывки чужой, разрушенной личности кипели в мужчине, норовя утопить его собственную. И белесые фигуры над алтарем обрели вдруг для него тела и лица — мастер узнавал теперь каждого из призраков, хоть и видел их не своими глазами, а вспоминал не своей памятью.

Властный и суровый лорд-воин, неуловимо похожий на покойного Императора, возвышался над золотым самоцветом. Старик в белой хламиде, с длинной седой бородой, заплетенной в косицы, касался призрачными ступнями алтарного камня. Тихая, печальная старушка с укором застыла над храмовым кольцом. А к гильдийному перстню — поистине шутка богов! — прилагался цветущий лик молодой обольстительной леди. О да! Легендарным Гильдмастером Чернокровь оказалась фигуристая роковая красотка с томной улыбкой и неожиданно жестким, безжалостным взглядом!

В другое время Огнезор здорово повеселился бы, представляя, как вытягиваются от такой новости лица старых пней из Совета. Но сейчас было совсем не до того. Последняя волна ритуала тошнотой скрутила внутренности — и отхлынула, оставляя сосущую пустоту там, где только что бурлила сила нескольких одаренных.

Вязкое, ледяное спокойствие охватило Пещерный Храм.

Четыре призрачных фигуры, выцветая, дрожали над алтарем. Сзади болезненно стонала Мила, Слава все так же сыпала грязными проклятиями. Огнезор ждал.

Ритуал истощил его, он теперь совсем не слышал Лаиного голоса у себя в голове, не чувствовал привычной тени ее присутствия — и все усилия прилагал, чтоб только не думать об этом. Он просто ждал…

Хриплый старческий смешок неприятно заскреб по сводам пещеры, заставив призраков мерцать, словно воду от легкого ветерка.

— Теперь ты знаешь все, что знали они? Все запрещенные древние секреты? — веселился старый жрец. — Все тайны, что эти дураки боялись открыть остальным, но и страшились навеки унести в могилу? Всё? Всё? — уже совсем безумно хихикал он, почти приплясывая.

— Да, — невозмутимо проговорил мужчина.

Очередной смешок замер у старика на губах, он подобрался, забыв о недавнем кривлянии, приосанился, вновь обретя свое мрачное достоинство.

— Тогда ты знаешь, — сказал торжествующе, почти мстительно, — что вернуть к жизни мертвого невозможно!

— Правда? — презрительно выгнул губы Огнезор. — Открою тебе секрет, старик: я знал это всегда! — он выдержал паузу, наблюдая, как меняется у того лицо, как злостью стирается привычное высокомерие. — Зачем тебе нужно было убедить меня в обратном? Вот что действительно интересно. Но скоро я узнаю, не так ли?

— Проклятый мальчишка… Ты… — задохнулся от ярости жрец.

— Что я? — так же бесстрастно продолжил мастер. — Ты заманил нас к себе. Связал запретным обрядом, зная, что Лая умрет. Наплел мне сказок, надеясь использовать чужое отчаяние для своих поисков… Но неужели ты, правда, решил, что можешь играть со мною таким образом?

— Конечно, могу! — неприятно оскалился старик. — Кто же, коль не я? Ведь это я — твой личный бог, мальчик! Твой создатель! Это я сотворил тебя! Я занялся уродцем в чреве потерявшейся в горах шлюхи! Я дал ему здоровое тело, прекрасное лицо, острый ум и сродность к божественному Дару! Я сделал из него тебя! — он издал еще один пронзительный смешок. — О! Не думай, ничем ты не был особенным! Я просто хотел создать себе идеальную оболочку, чтоб слиться с ней, наконец, покинув это старое тело, как делал это сотни раз до того. Видишь ли, я знал этих четверых еще при жизни, — взгляд его прошелся презрительно по угасающим силуэтам призраков. — И никогда не желал следовать их путем, навсегда быть привязанным к камню… Я выбрал иное бессмертие! Все было, как и сотни раз до того, пока эта дура не сбежала с новорожденным… — он замолчал, вцепившись в Огнезора глазами, ожидая от него страха, изумления — хоть какой-то реакции!

Только не пустого, вежливого безразличия! Не снисходительно поднятых вверх светлых бровей и этой сочувственной усмешки: словно последний жрец умершего Храма, гениальнейший и старейший из одаренных, — лишь какой-нибудь деревенский юродивый, что несет откровенную чушь!..

— Но это даже к лучшему! — мстительно прищурился старик. — Я звал. И знал, что твой путь рано или поздно приведет ко мне. А ты… Ты многого добился за эти годы! Роскошь и сила, власть и признание! Утраченные знания четырех! И вместо глупого мальчишки я получил истинного кровного, которым гордиться мог бы и сам Первый Бог! — он вновь уставился Огнезору в лицо, теперь уже в поисках гнева, вызова, самоуверенного отрицания…

Ничего. Лишь легкое скучающее любопытство.

— Что же ты прошлой зимой меня не тронул? — спросил мастер с вежливым недоумением.

На миг жрец стиснул зубы, засопел почти взбешенно.

— Ты хорошо был защищен во время ритуала, — с досадой выдавил он наконец.

— Но потом? Когда я вернулся с ее телом, слабый и раздавленный? Я не стал бы сопротивляться, даже вздумай ты на мне ритуальным ножом узоры чертить!..

— Заполучить тебя, свихнувшегося, чтоб навсегда заразиться твоей мерзкой скорбью?! — выдохнул старик с отвращением. — Я из ума еще не выжил!

«Сомнительно!» — так и хотелось с брезгливостью бросить Огнезору, но он благоразумно молчал.

Слишком тяжело сейчас давалось спокойствие.

Весь этот разговор, бессмысленный со стороны и даже дикий, скрывал за собой напряженную борьбу, хищное кружение двух рычащих волков, пока лишь принюхивающихся друг к другу, но готовых в один миг броситься вперед и порвать глотку…

Нет ничего хуже поединка двух одаренных! Разум против разума, воля против воли. Вначале — яд оскорблений, чтоб уязвить, вывести из себя противника, вязью резких фраз прикрыть осторожные невидимые касания, испытывающие врага на прочность. И все сильней они, эти касания, все настойчивее с каждой минутой — пока слова совсем не иссякнут, пока станет уже не до болтовни. И вот — лишь напряженная немая битва забирает все силы до последней. Глаза в глаза. Душа к душе. Можно сдаться или победить, выложившись до самого конца, — но хоть так, хоть эдак, рискуешь потерять себя…

Уже с первых слов жреца, с того нелепого его кривляния, Огнезор понял, к чему все идет. Не так уж много было на его веку таких поединков: пара учебных с Верой и Славой, один настоящий — со спятившим деревенским «колдуном», по ходатайству Храма и приказу Гильдии. Не чета старику с его почти тысячелетним опытом! Да и уставшим был сейчас молодой мужчина, вымотанным сверх всякой меры…

Безымянный Жрец выбрал для себя отличное время!

— Почему ты так уверен, что сейчас будет проще? — все же с вызовом ухмыльнулся Гильдмастер.

— Думаешь, у меня не выйдет? — всерьез взбеленился старик. — Конечно, заполучить взрослого человека, кого-то с уже сложившейся личностью, не так просто. Но проведенный ритуал ослабил тебя! Каждая поглощенная душа отобрала часть твоей собственной! Нужно время, чтоб восстановиться. А у тебя больше нет времени!

Рука жреца взметнулась, указывая на быстро тающую, уже едва заметную мглистую пелену на том месте, где были призраки.

— Так что скажешь, мастер?

Огнезор пошатнулся. Тяжелейшая усталость почти сковала его. Тело двигалось едва-едва, как в дурацком кошмарном сне. Легкий зуд появился в голове, затем вдруг усилился, стал неприятным, почти осязаемым, словно сухие старческие руки заскребли под висками, прокладывая себе дорогу. Невольно мастер скривился от отвращения.

— Четыре души для одного действительно многовато, — с трудом отступая от алтаря, проговорил он.

Жрец, не скрывая торжества, ни на миг не отрывая взгляда, медленно ступал следом. Ощущение скребущих пальцев становилось все сильнее, но Огнезор не спешил бить в ответ. Еще шаг. И еще. И еще один. Вот правое его плечо задело невидимую Славу, а локтя левой руки коснулись осторожно Милины пальцы…

Старик наступал все так же алчно и уверенно, не замедляясь, не ослабляя натиска. Он по-прежнему не видел и не чувствовал девушек! Ишины амулеты работали безупречно.

Гильдмастер позволил себе довольную улыбку.

— Я не настолько жадный, — вкрадчиво заговорил он. — Забрать все души одному? Зачем? Я поделился на четверых.

Амулеты осыпались трухой, повинуясь безмолвному приказу. Старый жрец застыл, ощупывая растерянным взглядом две возникшие рядом женские фигуры, перекидываясь с одной на другую, словно пересчитывая…

— Ты забываешь о той, с которой связал меня, жрец, — злорадно подсказал мужчина. — Нас все время здесь было четверо!

Чужая хватка дрогнула, ослабленная недолгой стариковой растерянностью, и Огнезор поспешил с радостью вышвырнуть незваного гостя из своей головы. Захлопнуть перед ним все двери. Закрыться и стать непроницаемым… Руки едва заметно дрожали от усилия, а к горлу подступала тошнота — проклятый ритуал вытащил из него куда больше, чем следовало.

Мила вдруг тихонько всхлипнула и под пристальным взглядом жреца стала бессильно оседать на пол. Огнезор быстро подхватил ее, с отвращением впитывая в себя волны чужой боли, крепко сжал за талию.

Девочку трясло. Старик играл с нею, ломал и выматывал, доводил почти до безумия…

Но было в ней что-то еще. Нечто, пробившееся даже сквозь боль. Возбуждение? Изумление от тепла его руки на ее теле?

Не раздумывая, мастер склонился к ней и поцеловал в губы — расчетливо, дразняще, мучительно. Так, чтоб темный румянец покрыл ее серые щеки, чтоб жар растекся по телу, вытесняя боль, чтоб старый жрец потерял всякий контроль над нею… «Я твой бог! — внушал Огнезор этим поцелуем. — Не он, никто другой! Только я».

«Да!» — беззвучно выдохнула, совершенно подчиняясь, Мила.

Она выпрямилась и стояла теперь твердо, уверенно, совсем без страха.

— Умный мальчик! — зло усмехнулся старик. — Так бесстыдно управлять людьми!

— Завидуешь? — презрительно взвел брови мастер. — Это хорошо. Зависть — удел слабых.

Лицо жреца дернулось, сдерживая гримасу гнева, но он не ответил.

— А ты, черноглазая убийца? — повернулся вместо этого к Славе. — Все еще хочешь получить его? Такого, как есть? Все с той же слабостью, что ты так презирала когда-то?

Огнезор почувствовал, как мгновенно напряглась девушка — слова старика были теми же, что и сам он как-то бросил ей. Чистейшая ярость охватила ее. Ярость, сила которой могла быть вызвана лишь уязвленным самолюбием…

— Ослепительность и безжалостность — разве не это ты в нем любила? — продолжал насмехаться жрец. — Все то, что оказалось фальшивкой? Блестящим пугалом для стада глупых оборванцев, дрожащих от восторга и покорности? А я ведь куда лучше могу сыграть роль бога! Чем не достойный образ для твоей тщеславной одержимости? Что скажешь?

Он подошел к Славе почти вплотную, последние слова выдыхая ей в лицо — и всего на миг сомненье охватило Огнезора: каков ее выбор будет в этот раз, действительно ли сам он нужен черноглазой злючке — или любой сойдет на его месте? А жрец вдруг резко обернулся, враз стряхнув все тягучие, тщательно выстроенные барьеры между собой и застывшей троицей, и быстро опустил высохшую руку Огнезору на грудь.

Гильдмастер вздрогнул, с паникой отмечая свое бессилие, понимая, что начинает задыхаться… Но вдруг, словно лопнула натянутая нить, — сокрушительная боль хлестнула по всем его обостренным чувствам, вызвав пляску черных пятен перед глазами и почти помутив сознание.

Когда же он снова смог дышать и видеть, в агонии захлебывающийся собственной кровью старик на песчаном полу пещеры предстал его взору. И Слава над ним — циничная, злющая Слава, шипящая, изрыгающая самые грязные ругательства, чуть ли не пинающая жреца ногами… Она вопила и проклинала, издевалась и насмехалась, безумствовала в своей неуемной ярости, за которой лишь Огнезор мог почувствовать годами скрываемую боль и следы начинающейся истерики.

— И не твое проклятое дело, что я там чувствую! — выплюнула, наконец, она уже над застывающим телом. И замолчала, тяжело дыша…

Не торопясь, размеренно склонилась, извлекая из горла жертвы свой стилет, с нарочитой аккуратностью вытерла его о белую жреческую хламиду, и лишь затем подняла горящие темные глаза на своих спутников.

— Что? — бросила почти с вызовом. — Только не говори, что тебе нравился его треп, Огнезор! Кому-то пора было все здесь закончить!

— Ты как всегда восхитительна, маленькая злючка! — устало ухмыльнулся ей в ответ мужчина, вызвав — такую знакомую! — недобрую Славину улыбку.

За его левым плечом, рухнув на пол, тихонько то ли смеялась, то ли хныкала Мила.

Бесконечно долгую минуту Огнезор еще заставлял держаться свои ослабевшие ноги, затем сдался — опустился рядом с девочкой, застыл, уронив голову и обхватив колени руками.

Еще какое-то время наблюдал он сквозь упавшие пряди волос и сомкнутые на коленях пальцы за Славой, брезгливо стирающей песком кровь со своих сапог. Старался ни о чем не думать.

Потом не выдержал и, втайне холодея от страха, осторожно позвал: «Лая!».

Огромная зияющая пустота была ему ответом.

— Лая? — повторил Огнезор вслух едва различимым шепотом, вновь чувствуя себя в опасной близости от знакомого черного края.

«Все еще здесь, милый», — заполнил пустоту теплый бестелесный шелест, и мастер поразился силе того облегчения, что мгновенно затопило его.

«Не время, видно, нам пока расстаться, — мысленно улыбнулся он. — Я все еще слишком эгоист, чтоб отпустить тебя».

«Не время…, — эхом отозвалась она. — Я слишком эгоистка, чтоб уйти…».

«Значит, вот так теперь всегда будет?»

«Вечно ворчащая женушка в твоей голове. Не очень-то весело…».

«Могло быть и хуже…» — беззвучно рассмеялся он.

«Не представляю, как…».

В колодце над алтарем медленно закружился снег, засыпая каменную плиту, — снаружи все-таки началась метель. Липкая, серая метель, что бывает здесь лишь в конце зимы.

— Сегодня ведь тот самый день… — устало спохватился мастер.

«Я надеялась — ты не вспомнишь».

— Какой день? — спросила подошедшая Слава, и Огнезор понял, что опять говорил вслух.

— Первый день последнего месяца зимы, — одними губами прошептал он.

— Что?

— Это не важно, Слава. Теперь уже нет…

Он решительно встал, поднял на ноги дрожащую Милу и повел ее прочь от алтаря.

— Пойдем, высокий мастер! — обернулся к Славе уже на затопленной теплой водой дорожке. — Дела Империи не будут больше ждать.

Эпилог

Мила дернула головой, протерла слезящиеся глаза. Уставилась в окно, щурясь на блики, играющие в цветных стеклышках витража.

Ярко, слишком ярко!

Но все же смотреть туда было легче, куда легче, чем на человека перед ней.

Ее наставника, ее повелителя, ее бога — единственного, кому Мила готова была поклоняться…

— Ты слушаешь, Мила? — мужской голос над ней почти дрогнул раздражением.

Наставник лишь недавно решился учить кого-то, и еще не успел привыкнуть. А Мила, к тому же, позволила себе отвлечься.

— Прошу прощения, мастер Огнезор, — виновато склонилась она.

— Эх, Веры на тебя нет! — с досадой хмыкнул он. — Хранишь в себе тысячелетние знания, но толку от них никакого! Потому что в голове беспорядок, и работать с собственной памятью не умеешь…

— Я буду внимательней, — пообещала Мила, лукаво улыбаясь себе под нос.

Ее наставник и представить не мог, насколько много из своей дырявой памяти ей уже удалось вытащить. А она не собиралась признаваться. Слишком уж важными казались новые открытия! Полезными. Наводящими на мысли…

Глупый старый жрец из Пещерного Храма! Он так спешил бахвалиться своей победой, так спешил злорадствовать над чужой потерей, что и сам не заметил, как подсказал решение!.. И сейчас, когда крупица за крупицей возрождалось в голове ученицы древнее знание, Мила растеряла последние сомнения.

Ее мастер никогда не решится на такое — слишком уж он щепетилен в некоторых вещах! Но Мила — другое дело! Ей наплевать на остальных, наплевать на все, что не касается его — ее бога!

Она сделает это!

Подмастерье вновь заставила себя поднять глаза, до боли всмотреться в пылающее золотым огнем плетение над головой наставника. Вглядываться даже через силу. Пока не увидит…

О да! Вот!

Еще недавно оборванная, она вилась теперь тонкой, полупрозрачной полосой — пока что едва заметная, но дальше крепнущая, наливающаяся цветом и жизнью.

Яркая зеленая нить. Единственная, что намертво сплелась с горящим золотым кружевом, единственная, что не обуглилась, так тесно сливаясь с ним…

«Она вернется! — торжествующе улыбнулась Мила. — Я сделаю это для тебя, мой мастер!».

2011–2012

Примечания

1

Ледогор намекает на староимперское поверье, лежащее в основе следующей традиционной клятвы темного мастера:

Три светлых богини, держащих белую длань Первого Бога,

Десять черных дьяволов, несущих темную его длань,

И сам проклятый Творец-Разрушитель —

Единственный из богов, чье имя забыто, —

Примите клятву служения.

Посвятите на вечный долг проклятых,

Что идут дорогою темною

За судьбою Первого Бога…

Content

Анна Степанова
ПЛЕНЕННАЯ ДУША

Пролог

Глава первая, где юная леди отправляется на поиски приключений и встречает загадочного незнакомца

Глава вторая, в которой Эдана навещает старый знакомый, а Юлия делает выбор

Глава третья, в которой собирается совсем уж странная компания

Глава четвертая, в которой Эдану предстоит выяснить кое-что о своем прошлом

Глава пятая, где удача вновь и вновь улыбается Риэ, а Юлия, исполнив чужую просьбу, сталкивается с настоящей яростью

Глава шестая, где безликая знахарка обретает лицо, а медальон раскрывает свою тайну

Глава седьмая, в которой появляется неприятная гостья, а Эдан вынужден проститься со спокойной жизнью

Глава восьмая, где Эдан вновь становится Огнезором, а Гильдия обретает своего главу

Глава девятая, посвященная интригам и планам

Глава десятая, в которой Лая встречается со своей убийцей

Глава одиннадцатая, где Риэ навещает столицу, Огнезор же находит следы древних камней

Глава двенадцатая, в которой Гильдмастер встречается с Императором

Глава тринадцатая, в которой образуется неожиданный криминальный союз

Глава четырнадцатая, в которой корона лишается камня, а один старый лорд теряет выдержку

Глава пятнадцатая, где Огнезора выводят из себя, а Храм подвергается нашествию

Глава шестнадцатая, где взгляд темного мастера опять устремлен на север

Глава семнадцатая, где Огнезора вводят в сомнение, но Лая не желает отступать

Глава восемнадцатая, где находится четвертый камень

Глава девятнадцатая и последняя, где снова властвует зима

Эпилог

Примечания