Нил Шустерман

ОЧЕРТЯ ГОЛОВУ

Перевод: Catherine de Froid

Редактура: Котяра, sonate10

1. «Иногда я как будто куда-то переношусь»

Все началось после того, как мы разбились на «Камикадзе».

Я должен был сообразить, что вечер испорчен, еще когда Квин потерял кепку на «Рапторе». Я так и не понял, где именно он ухитрился ее посеять, потому что там с ним были мои друзья, Расс и Мэгги, в то время как я сам вызвался постоять в очереди на «Ледяные гонки».

— Какой ты хороший, — сказала Мэгги, чмокнув меня в щеку. Хороший я или нет, у меня были свои причины.

Пропажа кепки была первой неприятностью за вечер, но никак не в жизни Квина — он мастер попадать в переплеты. Я знал, что брат так этого не оставит — он очень ценил свою черную бейсболку с характерным рисунком. На ней не было ни эмблемы спортивной команды, ни дизайнерского логотипа — не его стиль. Вместо этого там красовалась стилизованная рука с выставленным средним пальцем. Брат обожал свою бейсболку, потому что в ней он мог непрерывно всех посылать.

Когда мы четверо наконец воссоединились в очереди на «Ледяные гонки», страдалец все еще жаловался на жизнь:

— Под горками должны быть сети! Они заплатят за это! Расс мог бы поймать ее — он сидел прямо за мной!

Как будто все вокруг виноваты.

— Не обращай внимания — глядишь, ему и надоест. — С этими словами Расс махнул накачанной рукой. Парня можно было назвать качком-кочевником. Он постоянно ходил в спортзал, но бросал любой вид спорта, не продержавшись и месяца, потому что ему надоедало. Может быть, все дело в том, что большинство спортсменов просто хотят впечатлить девочек, а Рассу это ни к чему: они с Мэгги встречаются с начала времен, и конца их отношениям не видно.

А вот Мэгги было абсолютно наплевать на нытье Квина. Она изучала себя в большом зеркале, поставленном специально, чтобы развлечь длинную очередь.

— Скажи честно, я выгляжу толстой? — спросила она у меня.

— Издеваешься?

— Нет, серьезно.

Расс рассмеялся:

— Мэгги, это кривое зеркало. Конечно, в нем ты толстая. В этом весь смысл.

Она вздохнула:

— Знаю, но обычно кривые зеркала так сильно меня не толстят.

— Подайся немного назад, — предложил друг, — и оно будет толстить тебя в нужных местах.

За это он получил тычок локтем. А без кривых зеркал Мэгги стройная и симпатичная. А еще умная. Хотя послушать ее — так перед вами глупая дурнушка: она все время сравнивает себя с другими девочками.

— Поздравляю, — заметил я, еще раз заглянув в зеркало. — Всегда говорил, что ты видишь себя хуже, чем на самом деле. Теперь так и есть.

Подруга криво улыбнулась, и Расс, подумав, что улыбка предназначалась ему, обернул мускулистую руку вокруг талии Мэгги. Я иногда спрашивал себя, нет ли у нее синяков: Расс всегда изо всех сил вцеплялся в бедную девочку, будто боялся, что она убежит.

Вы, наверно, не понимаете, как же я вписываюсь в этот простенький многочлен. Что ж, по-моему, если эти двое — переменные, то я — постоянная. Постоянно учусь, постоянно занят, постоянно курсирую с плаванья в клуб дебатов и оттуда домой, регулярно, как маятник.

— Мне нравится, — признался однажды Расс, — что ты не меняешься. Ну, разве что иногда прическу сменишь.

Впрочем, я собирался скоро исчезнуть из выражения, потому что уже выпустился из старшей школы. Нет, я не гений, ничего такого. Просто возьмите крошечный кусок мозга, огромное количество учебы и нюх на тесты с выбором ответа, помножьте это все на мать-одиночку, едва сводящую концы с концами — и стипендия Колумбийского университета в шестнадцать гарантирована. Через месяц, в конце летних каникул, я поеду туда, перепрыгнув последний класс школы.

— Колумбия? — удивился Расс. — Круто, я даже не знал, что ты говоришь по-испански!

Мэгги сказала, что он пошутил, но мы оба знали, что это не так. Взглянем правде в глаза: если в моем мозгу горит галогеновая лампочка, то Рассу досталась энергосберегающая. Но это пустяки. Жизнь дала ему взамен кое-что другое. Например, дружелюбие. И Мэгги.

У меня сейчас никого нет, так что, отправляясь в «Шесть флагов», вместо девушки я взял с собой Квина.

Я обернулся, заметив, что брат перестал ныть о своей кепке. Он просто куда-то пропал.

— Забудь, — отмахнулся Расс. — В конце концов он найдется, а если и нет, потеря невелика.

Я помотал головой:

— Если он во что-нибудь влипнет, нас отсюда выгонят. — Такое уже случалось: в тот раз Квин вооружился петардой и взорвал какой-то манекен.

— Ты же понимаешь, он только этого и хочет, — сказала Мэгги. — Чтобы все его искали.

— Никчемное создание, — заключил Расс. Я возмутился: я один имею право так называть брата.

— В следующий раз захватим металлоискатель, — предложила подруга. — Тогда найти его будет проще простого.

Я рассмеялся. Она, конечно, про кучу железа на лице Квина. Серьги, кольца и прочие висюльки — не только в его ушах, еще в бровях и в носу. А недавно он проколол губу. Назовите меня старомодным, но, по-моему, с тринадцатилетнего подростка достаточно одного, ну, двух колец — а дальше это уже называется повышенной концентрацией тяжелых металлов.

Я попросил Расса и Мэгги подождать меня после «Гонок» и направился в сторону широкой аллеи, где толпилось едва ли не больше народу, чем в очереди. Я знал, что стоит потерять брата из виду в таком большом парке развлечений, и я его ни за что не найду. И Мэгги права: Квину это по вкусу. Он заставит меня весь вечер сходить с ума от беспокойства, гадать, где он и что творит, а потом через час после закрытия парка объявится у машины с надменной улыбкой на покрытой железом физиономии.

«Ну и пожалуйста, пусть удирает, — говорил себе я. — Мне наплевать». Вот только мне было совершенно не все равно, и это раздражало еще сильнее.

Долгое время все считали Квина аутистом. Да, в это сложно поверить, глядя на него. Сейчас это просто эгоистичная заноза в заднице. Но в раннем детстве брат уходил в себя и не смотрел людям в глаза. Ему понадобилось почти три с половиной года жизни, чтобы заговорить. Это случилось как раз перед тем, как родители развелись. Мы отправились на одну из дурацких ежегодных ярмарок. Папа повел нас на детские американские горки. Тогда Квин впервые в жизни улыбнулся. А в конце он подал голос:

— Па, еще!

Мы лишились дара речи. До этого брат ни разу осмысленно не высказался. Как будто горка разбудила что-то, спавшее в нем. А через несколько недель папа съехал. Он выбрал для этого наш ежегодный вечер просмотра «Страны Оз» и тот самый момент, когда Алмира Галч превращается в Злую ведьму Запада. До сих пор каждый раз, когда я пересматриваю этот фильм, у меня сосет под ложечкой, как будто это наш дом унесло смерчем.

Думаю, не родись Квин, папа ушел бы на несколько лет раньше. Моего брата не хотели. Он был «случайностью». Благодаря этой случайности отец жил с нами, пока Квину не исполнилось три. После его ухода наша жизнь превратилась в американские горки маминых бурных романов, герои которых несправедливо обращались или с ней, или с нами.

А Квину та поездка открыла дверь в новый мир потребления и адреналина. Вся его жизнь состояла из перебора и перегиба. Грохочущая музыка, вырвиглазные цвета, сахар к любой еде. Мой брат — выстрел в бочку пороха.

Я четверть часа кружил по парку, прежде чем нашел его. Мог бы и раньше, если бы научился думать, как сумасшедший, посвятивший жизнь нарушению правил.

Посреди дорожки стояло, уставившись куда-то вверх, человек десять. Я проследил за их взглядами и увидел какого-то идиота, карабкавшегося на подпорки американских горок. Он успел уже подняться на пятьдесят с лишним футов и рискованно наклонился вперед к какому-то предмету, застрявшему между двумя балками. Это была кепка. Тут я понял, что у нас с этим идиотом общие гены. На этот раз брат решил нарушить закон всемирного тяготения.

— Это Спайдермен, мам? — спросил какой-то ребенок. Я устремился к горкам, намереваясь укокошить Квина, если он сам не справится.

* * *

— Ты совсем свихнулся, а?

Я стоял на ступеньках у выхода с «Раптора» и взирал на Квина, вцепившегося в перекладину в каких-нибудь шести футах от меня. Я огляделся — не заметила ли нас охрана? — но, похоже, сегодня судьба к нему благоволила.

— Эй, дыши ровно. Нужно же было спасти кепку. — Он протянул руку к злосчастному предмету, но не дотянулся.

— Ты когда-нибудь пробовал включать мозги? — Со ступенек я с легкостью достал кепку.

Он ухмыльнулся, хотя его лицо слегка покраснело:

— Ну конечно, всегда иди легким путем. — В его взгляде было что-то еще. Не сейчас, а когда я только подошел. Я видел, как Квин протянул руку к кепке, как будто не висел в пятидесяти футах над землей. Как будто не замечал, куда залез, пока я ему не напомнил. Иногда брат переставал идти в ногу с реальностью — думаю, это осталось с тех времен, когда он обитал в отдельной вселенной. Не то чтобы он не видел картины мира — скорее, его взору рисовалось что-то совсем другое.

Квин взглянул вниз, оценил ситуацию и, пожав плечами, перемахнул на другую перекладину, поближе к лестнице, как будто подмостки горок — это его персональная шведская стенка.

— Маму тебе доводить мало? — спросил я. — Так сложно разок побыть нормальным человеком?

Он тряхнул головой, отбрасывая с лица космы:

— Если нормальный — это ты, я предпочитаю выделяться.

Квину было не достать до перил лестницы, поэтому он ухватился за перекладину над головой и повис, как будто болтался на обыкновенном турнике. Внизу собралась немаленькая толпа, люди ахали и показывали на нас пальцами.

И тут я почувствовал вибрацию. Она отдалась в перилах лестницы, а потом к ней добавился грохот металла о рельсы. Тут я кое-что вспомнил.

«Раптор» — американские горки с подвесными сиденьями. Квин висел на пути аттракциона.

Он тоже понял это и принялся раскачиваться, пытаясь достать до перил, но ему не хватало инерции.

Поезд промчался по петле совсем рядом: пассажиры вопили от радости, не подозревая, что прямо по курсу повис мой отмороженный брат.

Я изо всех сил подался вперед, обхватил Квина за пояс и оторвал от направляющих брусьев. Я едва не выпустил его, но все же ухитрился перетащить через перила и втянуть на лестницу. Мы повалились на ступеньки, а в волоске сплошной черно-зеленой полосой прогрохотал «Раптор» и исчез вдали.

Я должен был бы ощутить облегчение, но вытаскивание брата из передряг успело стать настолько привычным времяпрепровождением, что я просто разозлился:

— Мне надоело спасать твою несчастную пятую точку! — Ладно, признаюсь, это была не совсем «несчастная» и не совсем «пятая точка».

Глаза Квина на мгновение остекленели:

— Иногда я как будто куда-то переношусь, — сообщил брат тонким голосом, таким же потусторонним, как и его взгляд. — Не знаю, почему. Просто так получается.

Его слова застали меня врасплох. В последний раз я слышал их, когда ему было около шести. Он прошептал мне это, ложась спать, как признание. Как тайну, слишком сокровенную для дневного света. «Иногда я как будто куда-то переношусь».

Но сегодня я не был лирически настроен:

— В следующий раз, как там окажешься, привези мне футболку.

Квин мгновенно вернулся из неведомых далей, и что-то в нем захлопнулось, как затвор камеры. Брат с вызовом покосился на едва не погубившую его горку, потом перевел взгляд на меня:

— Здорово выручил, братишка. — С этими словами он надел кепку, тем самым послав меня без помощи жестов.

2. Приглашение в парк аттракционов

Мы догнали Расса и Мэгги в опасной близости от входа на новенькие горки, призванные заткнуть за пояс все, что было раньше. Вход украшали горящие останки истребителей «зеро». И, конечно, аттракцион назывался «Камикадзе». Это была адская мешанина зубодробительной тряски старых добрых деревянных горок и новомодных стальных колец и штопоров.

Мне было страшно смотреть на этого монстра, зато я прекрасно видел извивающегося змея очереди, уходящей в сторону таблички: «Отсюда — час ожидания».

— «Ледяные гонки» — для пенсионеров, — проворчал Расс. — Сплошные голубые волосы и зубные протезы.

— Если сейчас не встать в очередь, «Камикадзе» нам уже не светит, — заметила Мэгги.

Расс в своей манере обнял девочку, чудом не переломав ей всех ребер:

— Сейчас или никогда.

Я скучающе посмотрел на него:

— Погляди только на очередь! Потеряем кучу времени. Лучше займемся чем-нибудь другим.

Квин закатил глаза, поправил кепку, но ничего не сказал.

— Издеваешься? — возмутился друг. — Пропустить главное развлечение?

— Ты правда хочешь час здесь стоять?

— Горка открылась всего неделю назад, и, я слышал, на хозяев уже трижды подали в суд. Как можно упустить такой шанс?

Аргумент был хороший, и я знал, что друзья своего не упустят. И, если продолжать спор, кто-нибудь из них посоветует мне самому пойти куда подальше. Я хотел, чтобы это предложение исходило от них, а не от меня.

И тут какой-то прыщавый работник с цыплячьей шеей убрал цепь, закрывавшую второй проход к аттракциону — там не было ни души.

— Невероятно! — воскликнул Квин, только что не истекая слюной.

И вдруг у меня кончились убедительные возражения.

Люди со скоростью пассажиров тонущего «Титаника» устремились в освободившийся проход, а я начал паниковать:

— Что здесь интересного, в конце концов?

Мэгги подозрительно долго меня рассматривала:

— Боишься, Блейк? Не пугайся, будет весело.

— Я? Боюсь? Не смеши мои ботинки! Обожаю американские горки.

— Да уж, конечно, — хмыкнул Квин.

Я бросил на брата недовольный взгляд. Он обещал никому не говорить, но чего стоили его слова?

— Блейк боится горок! — объявил маленький негодник. Я потянул за свисавший из его уха спутник, и голова брата мотнулась в сторону: — Ай!

Расс поглядел на меня, будто видя впервые:

— Это шутка, да?

Я замялся. Никогда не умел врать.

— Блейк не переносит самолетов, американских горок и быстрых машин, — продолжил Квин.

— Неправда!

— Еще какая правда! — Брат обернулся к моим друзьям: — Он просто цыпленок. Желтый, как школьный автобус!

Это решило дело. Не знаю, понял ли сам Квин, что сказал. Я даже не подозревал, что он знает историю о школьном автобусе. Но, намеренно или нет, он заставил меня передумать.

— Ну уж нет, я собираюсь покататься. Сгораю от нетерпения! — Говорить небрежно со стиснутыми зубами было довольно сложно. Я бросился к свободному входу и не замедлял шагу, пока не наткнулся на огромный предупреждающий знак с огненно-красными буквами. Ну, вы поняли: «Воздержитесь от катания, если вы беременны, у вас проблемы со спиной, слабое сердце, геморрой, опухоль колена, бла-бла-бла». Я затормозил, покосился в сторону пожарного выхода… Где-то я это уже видел. Да, здесь я точно еще не был, но это чувство не отпускало.

— Чего встал? — поинтересовался Расс. — Беременность исподтишка подкралась?

Я посмеялся, но смог оторвать взгляд от таблички только через несколько мучительных секунд. А вот Квин даже не взглянул в ту сторону. Он, как всегда, припустил вперед, видимо, считая осторожность излишней роскошью.

Несколько минут — и мы достигли цели. Брат, естественно, забрался в первый вагончик и улыбнулся мне через плечо:

— Следующая остановка — Уиллоуби! — провозгласил он, процитировав древнюю серию «Сумеречной зоны». — Здесь хватит места для двоих.

Расс и Мэгги сели сзади. Я застыл на месте.

— Давай, Блейк! — подзуживал друг. — Это твой последний шанс развлечься, а потом — плющ!

«Плющ, — промелькнуло в голове, — обычно сажают на могилах».

— Очень смешно, — ответил я и тут же понял: он имел в виду, что Колумбийский университет входит в «Лигу плюща». Черт. Я сел рядом с братом, неудобно скрестив ноги, опустил страховку на колени, проверил ее дважды, потом еще трижды. Квин хихикнул, увидев выражение моего лица:

— Мы уже наслаждаемся?

— Заткнись, ладно?

Поезд рванул вперед и припустил по крутому подъему к первому обрыву.

— Нужно жить этим, братишка! — крикнул Квин. — Живи этим, как я!

«Камикадзе» вознес нас к небесам и подъехал к первому спуску. На мгновение мы замерли на вершине, чтобы секундой позже устремиться в самоубийственное пике. Мой желудок попытался вытечь через глаза, а мозг превратился в блин, поджаренный на стенках черепа. Квин визжал, вопил и явно наслаждался. Он мог жить этим, но с меня хватило бы просто пережить.

Страховка не давала никакой защиты — и внезапно я снова очутился там.

Мне семь лет, и я кручусь. Моя первая поездка…

Нет. Не хочу. Не буду об этом думать. Я так глубоко задавил это воспоминание, что никакой «Камикадзе» его не вытрясет.

Поезд приземлился и круто повернул влево, закручиваясь в двойной штопор. Мой брат не просто вопил от счастья, он вдобавок поднял руки над головой. Я вцепился в поручень и стиснул стучащие зубы.

«Камикадзе» круто развернулся — резкий поворот отозвался у меня в боку, — а мы уже летели к мертвой петле. Центробежная сила вжимала мою голову в переднюю стенку вагончика. Небо и земля поменялись местами, а мгновение спустя повторили маневр. Потом, когда мы миновали петлю, я заметил краем глаза, что от паутины лесов отлетела подпорка. Толстый шест рухнул, как срубленное дерево.

— Нет!

Это уже было не мое разыгравшееся воображение, а действительность. Посыпались поперечины. Поезд загрохотал еще громче. Повернув голову, я увидел поврежденный участок рельсов: мы удалялись от него, под гору и снова вверх. А потом поезд повернул и устремился прямо туда.

Отлетела еще одна балка. На землю посыпались тяжелые белые брусья, по пути сбивая все больше и больше перекладин. Теперь все заметили опасность.

— Видишь? — орал Квин. — Нет, ты только глянь! — Было непонятно, от страха он кричит или от радости. Я оттолкнул страховку, но что я мог сделать? Выпрыгнуть?

Разрушенный участок внезапно оказался прямо перед нами. Последний брус смел все подпорки, и осталась только пара жалких перекладин — рельсы и ничего под ними. Мне на секунду показалось, что мы можем проскочить, но тут обрушился левый рельс, а за ним и правый. Осталась двадцатифутовая пропасть в сотне футов над землей.

Когда «Камикадзе» сорвался и грохот рельсов сменился звенящей тишиной, а потом мы во всю мощь тяготения устремились вниз, я мог только кричать. Все мое лицо стало огромным вопящим ртом, и ветер, фонари — вселенная провалилась туда, когда у мира отвалилось дно и он превратился в темную бездну.

Темнота.

Сплошная темнота.

И вдруг вокруг вспыхнули огни платформы, вагончик резко затормозил, и все страховки взлетели вверх. Катание кончилось, а я остался наедине с выносящим мозг воспоминанием о том, чего не могло случиться.

— Круто! — выдохнул Квин. — Видали, как рельсы обвалились?

— Да уж, — согласилась Мэгги. — Было очень правдоподобно.

— Интересно, как они это делают, — заметил Расс.

Я поднял голову. Леса и перекладины восставали из руин, как разрушающийся мост у “Universal Studios”. Только сейчас я заметил потайной участок рельсов, по которому мы обрушились вниз и подъехали к платформе, когда фальшивая горка обвалилась.

Служитель обратился ко мне:

— Эй, вылезай! Хочешь прокатиться еще раз — становись в очередь.

Я с радостью освободил место.

На выходе нам всем выдали значки с надписью: «Я разбился на „Камикадзе“!».

* * *

Когда я попытался выпить колы, руки у меня тряслись. Если бы только друзья не смотрели на меня!

— Мы не хотели тебя пугать, парень, — сказал Расс. — Я думал, все знают, что там происходит. Черт, да они крутили рекламу чуть ли не за полгода до открытия горки!

Мэгги накрыла мою ладонь своей:

— Все в порядке. Если честно, я и сама перепугалась не на шутку.

От ее прикосновения я слегка покраснел. Расс тоже это заметил и стиснул бедную девочку захватом страстного влюбленного.

— Переживет, — заметил он.

Мы вышли на главную аллею. Квин уже швырял бейсбольные мячи в серебристые бутылки, упорно не желавшие падать с подставок. Он прицепил свой значок с «Камикадзе» на манер медали за отвагу.

— Почему бы тебе не вставить его в пупок? — предложил я.

Брат указал на свою кепку и кинул еще один мяч.

— Эта горка изменила мою жизнь! — заявил он, хотя особых изменений заметно не было. Даже мячи он швырял с той же яростью, с какой жил каждый день. Кайф от катания уже почти прошел — а как только он выветрится окончательно, Квин станет абсолютно невыносимым.

Над нашими головами еще кучка героев сорвалась с обрушившегося «Камикадзе». Я заставил себя не отводить взгляда и на этот раз заметил под падающим поездом тонкие черные рельсы. Вагоны скрылись из виду, от грохота задрожала земля, а над ухом вдруг раздался незнакомый голос:

— Любишь горки побыстрее?

Я обернулся: все это время за мной наблюдала девушка, хозяйничавшая в палатке, где Квин швырял мячи. «…Изменила мою жизнь», — промелькнуло в голове.

— Я… Э-э, что? — Она была красавицей. Ее красоту даже сейчас сложно описать словами. Она походила на полотна импрессионистов в мягком музейном освещении.

— Я спросила, любишь ли ты быстрые горки.

— Да… Не могу выкинуть их из головы. — Если подумать, так и было. Девушка улыбнулась, как будто поняла, что я имел в виду. У нее были длинные рыжие волосы: сколько же раз их надо было расчесать, чтобы они струились, как шелк, гладкой волной медного цвета. И светилось что-то в ее глазах, голубых, как лед, и обжигающих, как газовая горелка — что-то помимо огней парка. Они казались окнами в другой мир. А еще — я их как будто уже видел.

— Есть горки и покруче этой, — заметила девушка настолько тихо, насколько можно это сделать посреди гудящей толпы. Она была старше меня — точно не меньше восемнадцати.

«Скоро так будет со всеми девушками, — подумалось мне. — Через месяц я пойду в колледж, и все вокруг окажутся старше меня. Смотреть на нее — все равно что заглянуть в собственное будущее».

— Я Кассандра, — улыбнулась девушка.

Она что, флиртует со мной? У меня даже голова закружилась. Желудок завязался узлом, как будто я не успел слезть с «Камикадзе» и описывал вместе с ним очередную петлю. Только скрытых рельсов никто не построил, а пропасть все приближалась.

— Блейк. — Я протянул руку для пожатия, но вместо этого она вложила мне в ладонь мяч:

— Попытай счастья. Это за счет заведения.

Расс и Мэгги уже успели заметить, как Кассандра смотрит на меня, а я — на нее. Расс понимающе хмыкнул. У Мэгги начало портиться настроение:

— Мы теряем время. Пойдем еще на чем-нибудь прокатимся! — предложила она.

С каждым новым броском и с каждым потерянным долларом Квин становился все злее.

— Надувательство! — сказал он наконец, и я занял его место.

«Изменила мою жизнь…»

Я отмахнулся от странного ощущения, в котором опознал бы нехорошее предчувствие, если бы окончательно не потерял голову. Потом я прицелился, запустил мячом в пирамидку бутылок и попал в самую середку. Бутылки разлетелись, как будто в них угодил целый товарный состав. Теперь мне кажется, что мой снаряд мог бы улететь к самой луне с тем же результатом.

Квин аж подпрыгнул:

— Ни фига себе!

— У нас победитель! — объявила Кассандра. Она порылась в куче мягких игрушек и вытащила одну. Выбора не предполагалось. Горки снова загрохотали, и воздух зазвенел криками ездоков.

— Поздравляю. — Девушка вручила мне мой выигрыш.

Это оказался жалкий представитель рода медведей. Его голова склонялась набок, маленькие блестящие красные глаза были слишком широко расставлены, отчего мишка казался одновременно злым и умственно отсталым. Шкура была грязного серо-бурого цвета, как будто кто-то смешал все краски.

— Продукт кровосмешения, — заметил Расс.

Медведь был одет в ярко-желтую фуфайку с номером семь. «Желтую, как школьный автобус», — пришло мне в голову, но я отмахнулся от этой мысли. На груди у мишки имелся большой карман, и из него что-то торчало.

Я сунул туда руку и извлек белую карточку размером с визитку, с непонятным ярко-красным символом:

— Что бы это могло быть? — спросил Квин.

Я перевернул карточку и прочел:

«Приглашение в парк аттракционов.

Хоукин-роуд, 10, с полуночи до рассвета».

— Не понял. — Я поглядел на медведя, словно ожидая объяснений, но ответом мне служил только тусклый взгляд красных глаз. — Слушай, Кассандра… — Я собирался спросить, что все это значит, но она исчезла. Теперь палаткой заправлял какой-то лысый бородатый мужик, которому больше подошло бы гонять на «Харлее», а не стоять за прилавком.

— Три мяча за бакс, — объявил он. — Хотите сыграть?

— Подождите, а где Кассандра?

— Какая еще Кассандра?

Я оглядел окружающую нас толпу, но девушки и след простыл. Где-то наверху грохотали горки, а под ногами тряслась земля.

3. Десять и два

Месяц назад, на свой шестнадцатый день рождения, я купил машину. Деньги я копил последние четыре года, работал все лето. Мама не могла помочь мне, но я иного и не ждал.

Теперь я — владелец «вольво». Ржавой, побитой, дышащей на ладан, но все же «вольво». Между прочим, самая безопасная в мире машина. Воздушные подушки, подголовники, передние и задние зоны деформации, ударопрочный пассажирский салон. Во время испытаний не пострадал ни один манекен.

Моим правам едва исполнился месяц, поэтому по дороге из парка аттракционов я держал руль двумя руками, положив их на десять и два часа, как учили в автошколе.

— Надувательство! — ныл Квин. — Какой же тематический парк закрывается в десять вечера! — Он играл с кольцом в своем носу и напоролся на козявку, вращавшуюся, как астероид, на серебристой стальной орбите. Брат попытался вытереть пальцы о приборную доску. Я закатил ему оплеуху.

На заднем сиденье Расс и Мэгги изучали странное приглашение:

— Кажется, я слышала об этом месте. Говорят, там круто.

— Я тоже слышал, — ответил Расс.

Мне вспомнилось, как Кассандра буквально растворилась в воздухе. Жутковатое ощущение.

— На Хоукин-роуд ничего такого нет, — сообщил я друзьям, — только заброшенная каменоломня.

— Парень, в том-то вся и фишка! Он каждый раз в новом месте. Вход только по приглашениям.

— А у нас как раз есть приглашение, — заметил брат.

— Поправка: у меня оно есть.

Квин закатил глаза:

— Тебе-то оно зачем? Ты никогда туда не пойдешь!

— Может, да, может, нет. — Все мы знали, что брат прав. Я повернул, положив руку на руку, и снова поставил ладони на десять и два.

— Знаешь, в чем твоя беда… — начал Расс, но Мэгги перебила его, отобрав приглашение:

— Если Блейк не хочет, он не обязан никуда ехать. — Она положила карточку обратно в карман медведю-калеке. — Наверняка самый обычный парк.

Я подавил улыбку. Подруга всегда приходила мне на выручку.

Я высадил Расса, потом Мэгги. По пути к дому рот Квина работал в режиме автопилота, выдавая громкие жалобы каждый раз, когда я на три секунды тормозил перед знаком «стоп»:

— Хватит тебе! В это время суток на знаки можно наплевать!

— Тебя послушать, так можно наплевать вообще на все правила.

Когда я остановился перед следующим знаком, маленькая зеленая машинка просвистела перед нами, даже не притормозив на перекрестке.

— Видал? Если бы я не остановился, мы впилились бы в этот «пинто»[1]. Знаешь, что будет, если в него врезаться?

— Ну?

— Взрыв!

— Круто! — ответил брат.

Похоже, взрывоопасные «пинто» были наименьшей из наших проблем. Я понял, что нас ждет, как только мы подъехали к дому и увидели на крыльце маму с Карлом, ее парнем на этот месяц.

Чтобы вы поняли ситуацию, я должен рассказать о маминых парнях поподробнее. Штука в том, что мама похожа на синего кита. Не в смысле размера — она как раз-таки маленькая и аккуратная. Я имею в виду, что мама просеивает неудачников, как криль сквозь китовый ус. Не знаю, почему так выходит — она хороший человек с большим сердцем и ей каким-то чудом удается на свою крошечную зарплату кормить нас с Квином. Но, когда дело касается ее самой, она, похоже, целится ниже, чем заслуживает. Мама могла бы окончить колледж, но бросила учебу, потому что так хотел папа. А когда он ушел, надо было растить нас.

Большая часть мужчин, с которыми она встречалась, была вроде папы. Они слишком много пили, слишком многого требовали и исчезали, как только наставало время дать что-нибудь взамен. Но ее последний парень казался мне исключением из правила. Если не считать неудачно пересаженных волос, похожих на засеянное рядами пшеничное поле, и капельку слишком молодежного гардероба, Карл казался нормальным мужиком. Но я стараюсь не спешить составлять мнение о тех, кого мама пропускает сквозь китовый ус.

Однако сейчас поведение Карла мне не понравилось: он целовал маму на крыльце. Они целовались примерно так, как полагалось бы мне на данном этапе жизни. Я благодарил судьбу за то, что уже высадил Мэгги и Расса и им не пришлось на это смотреть.

— Так меня даже на горках не тошнило, — шепнул я брату, паркуясь. Тот хмыкнул. Сколько бы мы ни ругались, во всем, что касалось маминых парней, наше мнение совпадало.

Стоило нам вылезти из машины, как они тут же перестали высасывать друг из друга душу. Мама явно смутилась, оттого что ее так вот подловили.

— Привет, ребята, — поздоровался Карл. Он заметил медведя у меня в руке. — Похоже, удача тебе улыбнулась.

— Карл как раз прощался, — заметила мама.

— Да? — удивился я. — Похоже, он владеет языками.

За это Квин дал мне пять. Когда мы отсмеялись, мама подняла брови и полюбопытствовала:

— Вы закончили над нами потешаться?

Не самое лучшее время изображать строгую родительницу.

— Да, прости.

— Хорошо, потому что мы с Карлом хотим кое-что вам сказать. — Она взяла его за руку, и мои внутренности начали завязываться в узел: я уже знал, что сейчас услышу. Уже разглядел кольцо на ее руке. В нем был бриллиант — и, похоже, не какая-нибудь стекляшка, а вполне настоящий. Я вцепился в несчастного мишку.

— Мы помолвлены! — объявила она и подпрыгнула, как школьница. Мы встретили новость гробовым молчанием. — Разве вы не хотите нас поздравить?

Если честно, я даже не понял, как отнестись к этому, хорошо, плохо или никак. До меня еще толком не дошло. Зато Квин отреагировал за двоих. Сначала у него покраснели уши, а потом краска растеклась по его утыканному железом лицу.

— Ну? — переспросила мама.

— В прошлый раз кольцо было побольше, — заявил брат и попытался скрыться в доме. Карл схватил его за локоть, и Квин приготовился к удару. Много лет мамины парни предпочитали разговаривать не языком, а кулаками, так что у него уже выработался рефлекс. Но Карл, к его чести, оказался не из таких. Он поймал брата, только чтобы привлечь его внимание, и сразу же отпустил.

— Слушай, Квин, — сказал он, — у меня кое-что для тебя есть. — Он достал маленькую коробочку для драгоценностей и открыл ее: внутри лежала крошечная бриллиантовая сережка. Точь-в-точь такая же, как в ухе у самого Карла.

— Да не надо мне!

— Возьми ее, Квин, — сказала мама. Это был приказ.

Карл осторожно приблизился к моему брату:

— Позволь мне. — Он вытащил из уха Квина спутник и вставил вместо него свой подарок. — Иногда одной достаточно, если она в правильном месте.

Брат поморщился, как будто у него болел зуб. Наконец Карл распрямился. В ухе у Квина висело еще два кольца, но без спутника это выглядело совсем не так эпатажно.

— Теперь можно идти? — Не дожидаясь ответа, брат убежал в дом, захлопнув за собой дверь.

Карл вздохнул:

— Могло быть хуже. — Он посмотрел на меня. В моей голове все еще творился бардак, но я уже понял, что нужно сказать, чтобы выпутаться из неловкого положения:

— Очень рад за вас обоих. — Я собрался войти внутрь.

— У Карла и для тебя кое-что есть, — сказала мама.

— Все в порядке. Я не Квин. Меня не нужно подкупать. — Слова вылетели прежде, чем я понял, что говорю.

— Зачем же так, Блейк? — начал Карл. — Скоро мы будем одной семьей… Но я хотел бы, чтобы мы стали друзьями.

При слове «семья» я поморщился. Много лет наша семья чем-то походила на медведя у меня в руках. Ее нельзя было пытаться улучшить, разве что построить заново. Мужчины, которых мама вовлекала в это дело, не справлялись даже с подготовкой, не говоря уже о капитальном ремонте. Окажется ли Карл настолько уж лучше их? Хочу ли я этого?

Карл выудил из кармана спортивной куртки туго набитый конверт и протянул его мне:

— Кое-что, что тебе понадобится в колледже. И номера парочки моих друзей из Нью-Йорка. Если окажешься там без поддержки, придется туго.

Я взял конверт, поблагодарил и ушел в дом. Внезапно нахлынула тошнота — слишком много сегодня было резких поворотов. Говорят, морская болезнь наступает не столько от бортовой качки, сколько от килевой, от того, что нос опускается и поднимается, совершенно предсказуемо, но все же каждый раз по-разному. В такие дни, как этот, мне кажется, что я никогда не привыкну.

Уже внутри я еще раз оглядел несчастного медвежонка в противной желтой рубашке. Моя награда за вывернутый наизнанку вечер, никак не желавший становиться приятнее. Из кармана мишки торчал уголок приглашения, но мне уже было наплевать. Я никуда не собирался. Может, там объявится Кассандра — но кого я обманываю? Тут я в пролете.

Путь в мою комнату лежал мимо закрытой двери Квина. За ней грохотала тяжелая музыка. Мне совершенно не хотелось иметь дела ни с ним, ни с его комнатой. Представьте себе последствия торнадо и начнете понимать, что там творилось. На полу бушевал океан пыли — и наверняка в нем уже начала зарождаться жизнь. Книжные шкафы усеяли полусъеденные бутерброды, покрытые толстым слоем пушистой зеленой плесени.

Понятно, моя комната была совсем другой. Я открыл дверь: мытый пол, на столе убрано, стены покрыты ровно развешенными плакатами о путешествиях. Над столом расположились Россия, Англия и Греция. Изголовье облюбовала Италия с Пизанской башней, а дверца шкафа была отдана Франции — Эйфелева башня и Триумфальная арка — замочная скважина на двери в страны, где я никогда не был. А огромный постер с Гавайями я использовал как декорацию для нескольких моделей самолетов времен Второй мировой, свисавших с потолка в имитации поединка.

Плакаты достались мне даром — турагенты в ближайшем торговом центре хорошо меня знали. В свое время я частенько торчал там, и иногда они делали вид, что оформляют мне путевку в неизведанные дали. А еще они давали мне постеры и прочую рекламную муру, валявшуюся у них в офисе. Так мне достались две резные головы с острова Пасхи и искусно сделанная копия тотема с Аляски, стоявшая в углу.

На столе не было ничего, кроме стакана с ручками, заточенными карандашами и скрепками. Квин называл это чистоплюйством, как будто порядок в комнате — симптом серьезного расстройства. Что такого в том, чтобы держать карандаши наточенными, расставлять книги в алфавитном порядке и вешать одежду по цвету? Ничего. В детстве я делал то же самое с мелками.

Я сел за стол и открыл конверт Карла. Как он и сказал, внутри оказался список номеров людей из Нью-Йорка, которых я не знал, но там лежало и много чего другого. Например, схема метро, в которой я не мог разобраться, какой бы стороной ее ни поворачивал. Или брошюра спортивной кафедры Колумбийского университета со спортивной эмблемой на обложке: угрожающего вида голубой лев бросается вперед, как будто пытаясь отпугнуть меня от их сборной по плаванию.

А еще Карл купил билеты на самолет.

Американские авиалинии, вылет в 6.45, четвертого сентября. Один билет, туда-обратно, предназначался для мамы. Она проведет там два дня. Другой — мой — в один конец. Мы приземлимся в аэропорту под названием «Ла Гуардия». Я ни разу в жизни не летал — нужды не было, — а теперь билет уже куплен и рейс отправляется всего через месяц.

Реальный мир когда-нибудь бил вас стальным прутом по голове? До сих пор я видел только письмо о зачислении и десяток бумаг, которые заполнил. Но сейчас реальность собиралась столкнуться со мной лоб в лоб. Бум! В шестнадцать лет жить при колледже в Нью-Йорке? Я что, спятил? Свихнулся? Голова кружилась и, как и всякий раз, это пробуждало воспоминания о моей первой поездке.

Крик. Сумасшедшее вращение. Руки вцепились в сиденье. Перед глазами все плывет…

Я слишком устал, чтобы отгонять воспоминание. Мне семь. До сих пор помню множество подробностей, вроде запаха вишневой жвачки, холодного сиденья и криков моих друзей — все голоса разной высоты, напуганный, сбивающийся с нот хор. И столько всего ушло. Не то чтобы забылось, скорее, изгнано из мозга. Может быть, потому, что это все случилось не на ярмарке и не в парке развлечений. Декабрьское утро. И школьный автобус.

Мама никогда об этом не говорила, я тоже. Мне всегда казалось, что память об этой поездке лучше не тревожить. Проблема в том, что такие путешествия любят напоминать о себе, и тогда приходится проделывать их снова, снова и снова.

Я сжимал пальцами виски, пока голова не перестала кружиться. Потом взял карту, список имен и брошюрку и выбросил в мусор. Я перевернул брошюрку, чтобы не встречаться взглядом с голубым львом. Билеты я отодвинул вглубь стола: выкинуть их было все-таки нельзя, но как же хотелось, чтобы они исчезли!

Я пошел на кухню. Мама как раз зашла в дом:

— Ты посмотрел, что Карл дал тебе?

— Мам, я устал. Давай обсудим это утром.

Я порылся в холодильнике и нашел пакеты из ресторана, где Карл сделал предложение. «Сычуаньская империя Ван Фу», самый дорогой китайский ресторан в городе. По крайней мере, он знает толк в еде.

Мама прислонилась к стене:

— Ну почему Квин так себя ведет? Как будто мне нельзя хотя бы немножко побыть счастливой!

Я не хотел об этом говорить:

— Не все должно быть так, как ты хочешь.

— Так, как хочет он, тем более!

Я взял пакеты с едой и вместо того, чтобы сбежать в свою чистую комнату, отправился в свинарник Квина. Там, по крайней мере, бардак был на виду и ничем не прикрывался.

Я толкнул дверь в его комнату. Мне в лицо полетел дротик для дартса. Я отбил его пакетом, и острие вонзилось в горящий «Гинденбург» на постере «Led Zeppelin» — раньше он принадлежал маме, а потом ретро вошло в моду и брат забрал его себе.

— Летел точно в яблочко, — протянул он. Я взглянул на висящую на двери доску для дартса:

— Вряд ли. Даже в мишень бы не попал.

Брат только отмахнулся и переключился на симулятор полета в своем компьютере. Типичный Квин: мечет дротики, одновременно играя в компьютер, под музыку, от которой трясется весь дом. Я убавил звук на несколько сотен децибел, чтобы слышать свои мысли, а брат воткнул самолет в кукурузное поле.

— Разве цель не в том, чтобы посадить его?

— Да ну, это скучно. — Квин вышел из игры и плюхнулся на кровать. Я сел на стул и протянул ему один из пакетов:

— Держи вот, набей пузо. Мама с Карлом ели китайские блюда.

— Отлично! Они пяти минут не помолвлены, а мы уже питаемся его объедками. — Квин порылся на столе, нашел вилку с присохшим кетчупом и принялся за еду.

Я взглянул на бриллиантовую сережку у него в ухе:

— Выглядит лучше, чем спутник.

Он посмотрел на меня так, как будто услышал оскорбление:

— Ты сам подарил мне спутник.

— Да, но тогда это был брелок для ключей.

Брат вернулся к еде. Лапша свисала у него изо рта, как клубок червей, и он втягивал ее внутрь.

— Попомни мои слова, — сказал Квин, — этот парень сделает ноги, и больше мы о нем ничего не услышим. Как и все остальные.

Я отвернулся. Он мог ничего не говорить, я знал, что он думает: «Как папа».

Мне захотелось дотронуться до Квина, но я не смог. Это напомнило мне кое-что, о чем я когда-то читал. Сейчас ученые считают, что в мире не три измерения, а девять, но остальные шесть настолько замкнуты сами на себя, что мы их не чувствуем. Может быть, это объясняло, почему я никак не мог коснуться брата: хотя он сидел всего в нескольких футах, казалось, мы бесконечно далеки друг от друга. Когда папа ушел от нас, в пространстве появилась дыра, породившая множество новых измерений.

— Да ладно тебе, может быть, он продержится подольше. И, возможно, все будет не так плохо.

— Тебе легко говорить, ты-то свалишь в Колумбию.

Кожа у меня на затылке натянулась:

— Я не говорил, что поеду.

Квин рассмеялся с полным ртом лапши:

— Ага, как же. Возьмешь да и откажешься от стипендии Лиги плюща. — Я не ответил. — Стой-ка, ты не шутишь!

Я зашагал по комнате, раскидывая ногами мусор на полу:

— Стипендии на все не хватит. Знаешь, как в Нью-Йорке дорого?

— Остался месяц, и ты вдруг решил передумать?

— Я включил здравый смысл. Ты даже не знаешь, что это такое.

Брат отложил вилку:

— Струсил, да?

— Для всех будет лучше, если я найду подработку и пойду в общественный колледж.

Но Квин на это не купился:

— Ты просто боишься. Я тебе не верю. Ты обклеил всю комнату снимками из стран, куда хочешь попасть, а когда появился реальный шанс немножко пожить, ты вдруг испугался и идешь на попятный.

Он был отчасти прав. Я тоже.

— Если я пойду в колледж, я останусь дома, — напомнил я ему, — и постараюсь поддерживать здесь равновесие. И потом, кто знает, когда некоторым снова понадобится, чтобы их снимали с американских горок.

— Ага, теперь я виноват?

— Ты правда хочешь оказаться нос к носу с новобрачными? Представь себе, как они слетят с катушек.

— Как ты сейчас? — Квин раздавил в кулаке печенье с предсказанием, и на пол посыпались крошки. — Ну и отлично. Мне плевать. Преврати свою жизнь в автокатастрофу. Или, лучше сказать, в автобусную катастрофу?

Я резко обернулся к брату — его слова прозвучали пощечиной. Значит, он знал! Но какое право он имел использовать это против меня?

— В катастрофу? — переспросил я. — Нет, Квин, единственная катастрофа в нашем доме — это ты!

Я тут же пожалел, что сказал это, но было уже поздно. Слово не воробей. Брат с ненавистью поглядел на меня, и я приготовился к хорошей перепалке. Но вместо этого он опустил взгляд на замусоренный пол, стряхнул с руки крошки и вытащил предсказание:

— Эй, братишка, не переживай за меня, — сказал он, размахивая бумажкой. — Тут написано: «Вы будете повелителем всего, что видите». — Он скомкал предсказание и бросил его на пол.

Мне хотелось что-нибудь ему сказать. Может быть, извиниться. Но меня преследовало ощущение, что я кинул булыжник в стеклянный домик и его осколки все еще разлетаются вокруг. Надо было выбраться отсюда, так что я ушел в свою комнату, лег на тщательно заправленную кровать и стал смотреть на Парфенон, Эйфелеву башню, Кремль и Великую Китайскую стену — на все то, что существовало в одном из множества измерений, куда мне никогда не попасть. Все это было так далеко отсюда.

* * *

Крик. Сумасшедшее вращение. Руки вцепились в сиденье. Перед глазами все плывет…

Я снова там. Мне семь, и школьный автобус крутится вокруг своей оси. Вот он проломил ограду, повис на краю обрыва и качается, качается, как ванька-встанька. Я ползу между сиденьями к запасному выходу в конце салона. Автобус накреняется вперед, пол встает передо мной черной волной, и я карабкаюсь вверх — в конец автобуса. Молочу, молочу, молочу в дверь аварийного выхода. Учительница (как же ее звали?) кричит: «Открой ее, Блейк!». Я колочу, лягаю, толкаю дверь. Мне не хватает сил, чтобы открыть ее. Я слишком слаб, чтобы открыть аварийный выход.

Пол автобуса поднимается, как девятый вал, и поглощает меня.

* * *

Мои глаза распахнулись, и я дрожал, пока тело и сознание не вернулись из кошмара в теплую комнату. Было два часа ночи — не самое подходящее время, чтобы бодрствовать. Стоящие перед глазами образы из сна уже начали блекнуть, но что-то было не так. Сквозь шторы пробивался странный свет и отбрасывал длинные тени на мои плакаты. Я сел и выглянул в окно.

Около нашего дома стояла скорая.

* * *

— Он просто лежал на полу в гостиной, — объясняла мама врачам, когда я вышел из комнаты. — Я не могла разбудить его.

Квин.

Они положили моего брата на диван, но он не шевелился. Один из двух медиков посветил фонариком Квину в глаза и проверил его пульс:

— Учащенное сердцебиение. Глаза смотрят в одну точку, зрачки расширены. Не знаете, под чем он?

«Под чем»? Вопрос возмутил меня.

— Ни под чем, — сказал я. Они обернулись, впервые заметив меня. — Квин не употребляет наркотиков.

Но он употребляет другие вещи. Они проникают в кровь так же быстро и вызывают ничуть не меньшую зависимость. Адреналин действует на брата посильнее амфетамина.

Но я не стал этого говорить, и все с недоверием на меня уставились. Даже мама не поверила и пошла смотреть, нет ли у него какой-нибудь заначки в шкафу.

Медики подняли брата на носилки, и что-то свалилось с дивана — игрушечный медведь со скошенной головой и в желтой рубашке с карманом. Я поднял игрушку. Карман был пуст. Приглашение исчезло.

Всему этому существовало — должно было существовать — разумное объяснение, но сейчас я никак не мог логически рассуждать. Я бросился к Квину. Его глаза были полузакрыты, как у мертвого, но он все еще дышал. Как будто брат был не здесь. Его тело лежало на носилках, но сам он исчез. «Иногда я как будто куда-то переношусь»…

— Где ты, Квин? — спросил я вслух. — Куда ты перенесся? — Взглянув ему в глаза, я получил что-то вроде ответа.

В его расширенных сверкающих зрачках отражались крутящиеся огни парка аттракционов, и, клянусь, я слышал отзвуки громкой музыки и воплей.

Медики отодвинули меня в сторону и вынесли Квина из дома.

4. Полная пустота

Я не из тех, кто очертя голову бросается в дебри непознанного. Я не верю в пришельцев, не доверяю подсознанию и плевать хотел на Лохнесское чудовище. Так что не буду даже пытаться объяснить, что заставило меня поверить, что Квин стащил мое приглашение и предпринял астральное путешествие невесть куда. Называйте это интуицией или еще чем-нибудь, но я просто знал.

— Не то чтобы мы тебе не верим, Блейк, — говорила Мэгги. — Просто посмотри на это нашими глазами.

В двадцать минут третьего мы с Мэгги и Рассом уже забрались в «вольво»: отправляться туда в одиночку явно не стоило, поэтому я заехал за друзьями, разбудил их (а еще, наверно, половину соседей) долгим писком клаксона и практически вытащил из кроватей.

— Вы хотели туда съездить, — напомнил я. — Теперь у вас есть шанс.

* * *

Я ударил по тормозам у соответствующего знака. Расс и Мэгги подпрыгнули на сиденьях, ремни врезались им в плечи.

— Спасибо, теперь я проснулся, — заметил Расс.

— Это ненормально, — сказала Мэгги. — Как будто ты сложил два и два и получил пи.

Я вдавил в пол педаль газа и пронесся через перекресток.

— Вы не видели глаз Квина. Говорю вам, он не здесь. Тело тут, а он сам где-то еще. Не знаю, как это объяснить, но он как-то добрался до этого чертова парка развлечений.

— Что-то вроде клинической смерти? — предположила Мэгги.

— Не знаю! Но он точно там. — Я с визгом тормозов остановился у очередного знака и снова сорвался с места.

— Кажется, я только что пережил клиническую смерть, — выдохнул Расс.

— Но… если он попал в парк мысленно, — задумчиво проговорила Мэгги, — как мы собираемся доехать туда на «вольво»?

— Я знаю только, что на приглашении стоял адрес. Будем использовать то, что имеем.

Я свернул на пустынную Хоукин-роуд. Она вилась по лесу и уходила туда, куда не отправился бы ни один нормальный человек.

Мэгги положила руку мне на плечо. Расс слишком устал и ничего не заметил.

— Послушай, — начала она, — мы приедем туда, и ты увидишь, что это обыкновенная ярмарка. А потом мы поедем в больницу и выясним, что с Квином. — Она говорила со мной таким тоном, как будто я собирался прыгнуть с обрыва. Может быть, она была права. Будет просто замечательно, если окажется, что я мнительный чудак. Это наилучший вариант развития событий.

Мы проехали дорожный знак, гласящий: «Ограничение скорости — 45 миль». Я по привычке взглянул на спидометр. Стрелка колебалась вокруг сорока пяти. Так не пойдет. Я надавил ногой, и скорость превысила пятьдесят.

— Блейк! — позвал Расс. — Ты превышаешь скорость.

— Знаю.

— Вот теперь я испугался.

Перед нами на дереве висел знак с красной волной, пересекающей спираль, точь-в-точь как на приглашении. Стрелка указывала влево, на проселочную дорогу, и я так резко повернул, что машина едва не соскользнула с дороги. Гладкий асфальт сменился зубодробительной тряской. В глубине души я чувствовал, что мы едем совсем не в парк развлечений.

Я сошел с ума? Нормально вообще думать о таких вещах?

— Берегись! — вскрикнула Мэгги.

Вдруг дорога резко вильнула и фары высветили из темноты огромный дуб. Я крутанул руль и ударил по тормозам. Колеса потеряли сцепление, и, едва не врезавшись в дерево, машина съехала с дороги. Мы продирались сквозь подлесок, пока не остановились.

Я на мгновение закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. С окружающим миром что-то было не так, причем я не мог понять, что именно. Знаете, иногда так привыкаешь к какому-нибудь шуму, что перестаешь его слышать. Взять, к примеру, кондиционер: вы не замечаете жужжания, пока оно не прекращается, и наступившая тишина в первую секунду кажется такой звеняще-пустой, что мозг слетает с катушек. Примерно это я и чувствовал, сидя за рулем — разве что тут был не только звук, но и все остальное. Как будто ткань жизни с ее белым шумом порвалась, и мы оказались в полной пустоте.

Я вылез из машины. Мы остановились почти у самого края каньона. Впереди лежала закрытая много лет назад каменоломня. Только теперь ее было не узнать. Ущелье внизу терялось в тумане, играющем разноцветными огнями. Я отсюда чуял сахарную вату и попкорн. Раздавался скрежет крутящихся шестеренок и призрачные отзвуки воплей катающихся. Из самого сердца разлома поднималось колесо обозрения, прорезавшее освещенный луной туман, как весло — гладь воды.

— Боюсь, мы все свихнулись, — проговорил Расс, крепко обнимая Мэгги, как будто это ее надо было успокоить.

Я обернулся, услышав смех неподалеку. Другие дети. Откуда они пришли? Они продирались сквозь лес и с приглашениями в руках спускались по тропинке в ущелье. Не так ли попал сюда и Квин? Не проходит ли по этому склону какой-нибудь границы между телом и душой и не валяются ли все эти дети где-нибудь без сознания? Я не видел больше ни одной машины, а идти сюда пешком слишком далеко. Но это означало бы… Нет, я не хотел об этом думать.

Я пошел к парку вслед за другими ребятами, друзья двинулись следом.

Расс поглядел на узкую, извилистую тропинку, ведущую в ущелье:

— Как им удалось все это туда спустить? Вам не кажется, что здесь где-то есть еще одна дорога? — Мы с Мэгги не отвечали. — Это же бывшая каменоломня, так? Здесь должна быть дорога.

Мы прошли сквозь слой тумана, и перед нами предстал вход в парк — билетные кассы и турникеты. Как обычно. Вот только в нормальных тематических парках на всем, от лавок до стаканов с газировкой, написано их название: вдруг кто-нибудь забудет, где он? А это место, похоже, никак не называлось.

— Ваши приглашения, пожалуйста, — попросил кассир, когда мы подошли к его будке. У него имелся маленький компьютер, но никакого кассового аппарата. Вид у парня был нездоровый. Какой-то недокормленный, глаза ввалились. Его кожа была очень бледной, как будто давно не видела солнца.

Я притворился, что роюсь в карманах:

— Представьте себе, оставил в других штанах.

— Простите, — ответил кассир, — без приглашения внутрь нельзя.

Я наклонился к нему:

— Послушайте, мой младший брат спер его. Мне нужно найти его и надрать ему задницу.

Внезапно парень напрягся и поднес руку к уху. Тут я заметил, что из его уха торчал наушник, вроде тех, какие носят агенты секретной службы. Он прислушался к чему-то у себя в ухе:

— Да. Хорошо.

Расс похлопал меня по плечу и испуганно прошептал:

— Ты заметил его наушник?

Только тут я увидел, что провод приспособления не оборачивался вокруг уха, а уходил прямо в голову. Я едва унял дрожь.

Кассир обратился к нам:

— Вам разрешено войти.

— Кем разрешено?

— Если вы спрашиваете, то, наверно, не встречались с ней.

— Может и встречался.

Он ткнул несколько клавиш компьютера:

— Похоже, ваш брат здесь уже около часа.

Вот оно. Подтверждение. Я обернулся к Мэгги и Рассу. Они удивились, но не сильно. В глубине души они знали это, как и я.

— Вы собираетесь кататься или нет? — нетерпеливо поинтересовался кассир.

Я кивнул:

— Собираюсь.

— Мы тоже, — ответила Мэгги. Она подтолкнула вперед Расса, который, несмотря на всю свою браваду, явно струхнул.

— Ну и хорошо, — ответил кассир. — Взгляните на свою правую руку.

Я опустил взгляд. На тыльной стороне моей ладони красовался красный символ в виде спирали с волной. У Мэгги и Расса — то же самое.

— Откуда он взялся? — спросила Мэгги.

— Секрет фирмы.

— А монеты из ушей вы случайно не достаете? — нервно поинтересовался Расс.

Услышав это, кассир вдумчиво поглядел на моего друга, как будто действительно мог запустить руку тому в ухо и достать из его мозга монетку.

— Поднесите руку к сканеру, чтобы пройти через турникет, — объяснил он. — Рисунок действителен на семь поездок. Ни больше, ни меньше. Вы не можете выйти из парка, пока не израсходуете все семь, и сделать это надо до рассвета. Все понятно? Есть вопросы? Что-нибудь повторить?

— Наши руки активируют турникеты, и надо покататься на семи аттракционах до рассвета. Ясно.

— Восход в шесть утра. У вас больше трех часов. Развлекайтесь.

— А если мы не успеем? — спросил Расс, но кассир уже переключился на других посетителей.

Перед нами возвышалась кричаще разрисованная входная арка. Улыбающиеся лица и воздушные шарики обещали веселье. Железные ворота были широко раскрыты, и какая-то сила норовила затянуть нас в арку, как будто земля наклонилась. Другие гости, сгорая от любопытства, обходили нас и исчезали в воротах. Я подумал о Квине. Где-то во внешнем мире его тело лежало в реанимации и над ним суетились доктора, но они не могли помочь моему брату, потому что его там не было. Его сознание и душа улетели сюда, и я должен был попасть внутрь, во плоти и крови, чтобы вернуть его.

Я обернулся к друзьям:

— Вы не обязаны идти со мной. Это мой брат.

Мэгги взглянула на ворота. Она явно боялась, но сумела справиться со страхом. Если мы туда войдем, последние нити здравого смысла, на котором держится привычный нам мир, порвутся. Я почти чувствовал, как вцепился пальцами в эти нити, готовый потянуть за них и все разрушить.

— Издеваешься? — сказала наконец подруга. — Мы не пустим тебя кататься одного!

— Да, — подхватил Расс, беспокойно оглядываясь, как будто в поисках выхода. — Мы с тобой, приятель.

Я повернулся лицом к мерцающим огням и первым прошел сквозь арку, ведущую в парк без названия.

5. Карусель

— И в чем прикол?

В голосе Расса слышалось разочарование и отчасти облегчение. Я понимал его. По парку петляла одна-единственная дорожка, обрамленная аттракционами. На щите справа от нас красовался огромный корабль с истрепанными бурей парусами посреди бушующего моря. Некогда яркие краски поблекли и облупились, из-под них просвечивала вздувшаяся фанера. Щит рекламировал классический аттракцион — качели в виде подвесной лодки. Если честно, все здесь казалось до боли знакомым: крошечная арена для автогонок, карусель с шарманкой и куча всяких горок. Любую из них можно было собрать за сутки.

Расс ковырнул ногтем слезающую краску щита:

— Это все для детишек.

Я начал сомневаться в своем предчувствии. Похоже, мое сознание соединило точки и получило узор, которого на самом деле не было, как раньше люди смотрели на звезды и видели в созвездиях фигуры богов. Может быть, в глазах Квина отражались фары скорой. Этот парк наверняка был именно тем, чем казался, а кассир просто соврал насчет моего брата. Мне все сильнее и сильнее хотелось в это верить.

Справа от нас разгонялся аттракцион, похожий на миксер с восьмью насадками. На конце каждого из вращающихся прутьев крутились друг вокруг друга два стручка, а внутри вопили захваченные скоростью пассажиры.

Мэгги первой заметила что-то необычное:

— Смотрите. Что с ними не так?

Мимо как раз проносилась очередная капсула. Лица седоков казались пятнами, а одежда сливалась с окружающим миром. Под конец колесо так разогналось, что пассажиров стало вообще невозможно разглядеть. Я еще не видел, чтобы что-нибудь крутилось с такой скоростью. Неожиданно все огни в колесе погасли. Гидравлические поршни, на которых держались кабинки, с шипением опустили их на землю. Когда аттракцион остановился, сиденья были пусты. Пассажиры исчезли. С лязгом поднялись страховочные перекладины, огни снова зажглись и новая порция детей поспешила занять места.

— Может, там где-то спрятан ускоритель частиц, — попятился Расс. Если у нас и оставались какие-то сомнения в природе этого места, теперь они рассеялись. Мы все поверили — хотя я не был толком уверен, во что именно.

Мэгги вцепилась в руку Расса. Ее ногти впились ему в кожу, но смотрела она на меня:

— Не катайся на этом, Блейк!

— И не собираюсь. — Я смотрел, как новые пассажиры садятся, опускают перекладины и ждут, пока колесо придет в действие. Видели ли они, что случилось с их предшественниками? Были ли они так увлечены, что ничего не заметили? Или их это не заботило?

— Что с ними стало? — спросила Мэгги. — Как вы думаете, куда они делись?

— Похоже, лучше ничего не думать.

Колесо снова начало разгоняться, и я отвернулся. Я здесь по делу. Здесь мой чертов ненормальный брат. Если не забывать об этом, может, удастся не свихнуться.

Мы догнали толпу детей. Я довольно высокий, поэтому видел почти всех. Далеко впереди шагал мальчик в черной кепке. Из его левого уха свешивались сережки. Квин или нет? Слишком далеко. Я припустил вперед, но, продравшись сквозь толпу, никого не увидел. Парк поглотил и его или он просто затерялся среди людей? Кто знает. На мгновение земля как будто задвигалась, закачалась под ногами влево-вправо. Показалось. Толпа, свет и перекрывающий громкую музыку лязг шестеренок совсем сбили меня с толку. Я огляделся в поисках Расса и Мэгги, но вместо этого увидел, что за мной издалека наблюдает девушка с медными волосами.

Кассандра.

Она не заигрывала, а, казалось, просто наблюдала. Изучала меня. Хотя девушка стояла посреди дороги, толпа обтекала ее, как будто натыкаясь на защитный купол. Как будто пространство вокруг нее искривлялось. Она не просто раздавала приглашения. Даже отсюда я чувствовал исходящую от нее власть. Я понял, что все это принадлежит Кассандре. Понятия не имею, откуда пришло это осознание.

На мгновение наши взгляды встретились, но потом девушка развернулась и направилась сквозь расступающуюся толпу к карусели, как будто приглашая меня идти следом.

Что я и сделал.

— Блейк! Не надо!

Рука Мэгги коснулась моего плеча, но я стряхнул ее и принялся пробираться к карусели, пока не врезался в турникет. Он больно ударил меня в живот, не пуская внутрь. Я снова и снова толкал его, пока не сообразил, в чем дело, и не перевел взгляд на руку. Красный символ, казалось, раскалился добела и жег мне кожу. Я поднес ладонь к сканеру, и свечение погасло, как угли костра. Турникет пропустил меня. Карусель уже начала крутиться.

— Кассандра!

Я запрыгнул на вращающуюся платформу и вцепился в поручень, как раз когда фигурки животных начали подниматься и опускаться. Она стояла на дальнем краю карусели, все еще сверля меня взглядом. На ее лице мелькнула улыбка, а потом девушка затерялась среди пассажиров и целого стада ярко раскрашенных зверей. И странные же это были животные! Чья-то буйная фантазия раскрасила их в яркие, неестественные цвета. Вот оскалила клыки фиолетово-желтая росомаха, а неподалеку угрожающе опустил голову, готовясь боднуть, желто-зеленый баран. А еще я заметил что-то вроде синего с золотом муравьеда, совершенно неуместного здесь, среди движущихся вверх-вниз зверей. И все же, какими бы странными они ни были, эти животные почему-то казались мне знакомыми.

Посреди карусели блестели зеркала. Казалось — стоит заглядеться в какое-нибудь из них, и оттуда на меня уставится Кассандра. Мы ускорялись, и, когда я снова поравнялся с турникетом, на платформу запрыгнули Расс и Мэгги.

— Хватаем Блейка и слезаем, — сказал Расс.

Но я не смотрел на друзей. Я наблюдал за черно-фиолетовым тигром у него за спиной: животное, казалось, следило за моим другом. А прямо передо мной вдруг оказался устрашающего вида ярко-голубой лев. Мне показалось, или секунду назад его пасть была на дюйм уже? Карусель разгонялась. Музыка заиграла быстрее и стала пронзительнее. Центробежная сила толкала меня к краю и — что это? Похоже, лапы разрисованных животных взаправду задвигались.

Вдруг деревянный настил начал проваливаться и стало видно, как вертится под нами каменистая земля.

— Схватитесь за что-нибудь! — крикнул я. — Она разваливается! — Под треск досок я взлетел на подвернувшегося под руку голубого льва. Мэгги выбрала желто-зеленого барана, а Расс нашел себе сине-серого павлина-переростка. Я схватился за поручень, но он исчез у меня из-под пальцев. От досок ничего не осталось. Лев раскрыл пасть и зарычал — его рык раскатом грома прокатился по моему телу. И вдруг я понял, где видел всех этих зверей.

На эмблемах колледжей.

Мир окончательно рассыпался, и сквозь дождь его осколков я провалился в какое-то совершенно другое пространство. Карусель превратилась в бескрайнюю каменистую равнину, красное небо и солнечное затмение. Я несся по этим неземным ландшафтам, прижавшись к холке льва, а вокруг скакали сотни других животных. Кто-то из них нес всадника, кто-то нет. Но все они сошли с эмблем. Я видел их на спортивных соревнованиях и по телевизору, но большая часть смотрела на меня с бесконечных заявлений, которые я рассылал в разбросанные по свету университеты.

Я едва не падал: хотя лев и бежал так, будто состоял из плоти и крови, на ощупь он все равно напоминал скользкое крашеное дерево. В этих зверях сплавились древесина, краска и мышцы.

Кто все это создал?

Я обогнал несчастного парня, безуспешно пытавшегося выжать хоть какую-то скорость из своего бананового слизня. Внезапно кто-то, больше всего похожий на гнома с эмблемы «Драчливого Ирландца», схватил его за шиворот:

— С дороги! — С этими словами существо сдернуло жертву со слизня и швырнуло так далеко, что я побоялся себе представить, куда бедняга приземлится.

«Это всего лишь аттракцион, — повторял я про себя. — Это всего лишь аттракцион».

Я догнал Мэгги и ее барана. Моя подруга умела держаться в седле и двигалась в одном ритме со скакуном. На ее лице не было страха — туда потихоньку пробирался восторг.

— Невероятно! — выдохнула девочка, заметив меня.

Лев перескочил через камень, я подпрыгнул в седле и приземлился где-то около хвоста. Пришлось всем телом податься вперед, чтобы не упасть.

— Так ты долго не протянешь.

Кассандра. Ее кроваво-красный скакун поравнялся с моим львом. Она ехала на борове, больше похожем на динозавра, чем на свинью. Девушка успела переодеться в какой-то экзотический костюм для сафари. Оглядев себя, я понял, что на мне нечто похожее. Да и на остальных. Как будто одежда менялась вместе с миром.

— Ничего этого не существует! — крикнул я. — Я хочу слезть!

— Плохая идея.

Подняв голову, я понял, о чем она. Парень, оседлавший оранжевого бизона, попал в похожую ситуацию и с воплем соскользнул на землю. Его крик потонул в стуке копыт.

— Если хочешь, считай это отсевом, — сухо улыбнулась Кассандра.

— Ладно. — Я вцепился в шею льва. — Понял. Теперь можешь все остановить.

Девушка рассмеялась:

— Карусель не останавливается. Доберись до следующего аттракциона. Иначе не слезешь.

Следующего? Этот бы пережить. Интересно, Квин тоже тут побывал? Ему бы понравилось. До смерти.

— Где мой брат?

Вместо ответа Кассандра потянула борова за уши. Животное повернуло голову, распахнуло пасть и впилось зубами в шею льву.

— Плохая свинка! — возмутилась девушка, но ясно было, что именно этого она и добивалась. Из-за моей спины показалась Мэгги. Вдруг баран встал на дыбы и сбросил ее. Мой лев рычал от боли, во все стороны летели щепки. Наконец он упал на землю, и я откатился как раз вовремя, чтобы увидеть, как боров поднял добычу и заглотил целиком.

— Выживает сильнейший, — подмигнула Кассандра. — Похоже, лев вовсе не царь зверей. — С этими словами она ускакала, а мы так и остались стоять на пути безумного родео.

— Нас затопчут! — крикнула Мэгги.

Уже не один всадник на моих глазах свалился в пыль. Что случится, если погибнешь тут? Просто конец поездки — или что похуже?

— Пошли отсюда! — Я схватил Мэгги за руку и принялся пробираться сквозь полчища животных. Нам как-то удалось обойти их всех. Я отвернулся, когда пурпурный крокодил заглотил всадника, а каштановый с золотом троянец заколол копьем другого. Наконец все чудовища остались позади. Мы стояли в высокой траве. Я едва держался на ногах, но мог бы бежать целую вечность, лишь бы выбраться отсюда.

— Стой! А Расс? — воскликнула Мэгги. Мы совсем о нем забыли.

Я обернулся, готовясь к худшему. Но друг тоже выбыл из гонки, хотя и не потерял скакуна. Он все еще восседал на гигантском павлине, который теперь несся по траве.

— Кто-нибудь! — орал Расс. — Снимите меня! — Несмотря на всю свою силу, он был беспомощен перед невероятной птицей.

Мы с Мэгги бросились к нему, как раз когда пташка добежала до края обрыва и потеряла равновесие. Они обрушились в овраг. Когда мы спустились следом, друг уже поднялся на ноги. Он остался цел, в отличие от павлина.

— Я разбил свою птицу. — Вокруг валялись щепки. Деревянная голова на шее уцелела и пыталась клевать колени Расса. Он брезгливо пнул ее.

Теперь, когда все закончилось, ноги у меня подогнулись, и я опустился на валун. Сидел и смотрел на свои руки, ноги, на землю вокруг, на валуны и ярко-красное небо. Ничего из того, что я испытывал до сегодняшнего дня, не подготовило меня к этому. Такого никак не могло происходить, но все казалось настоящим — и даже слишком. Все вокруг было преувеличенно реальным, как будто здесь существовало множество измерений, недоступных нам в обычной жизни. Происходящее было настолько непривычно, что я не знал, бояться или восхищаться.

Мэгги присела рядом:

— Как ты?

— Чего ты у него спрашиваешь? — подал голос Расс. — А я? У меня все болит! Я хочу домой! Я не подписывался ни на какую массовую галлюцинацию!

Но друг ошибался. Происходящее точно не было плодом нашего воображения. Наши органы чувств работали, а головы ясно соображали. Это мир свихнулся.

— Правила изменились, — сказал я. — Придется принять их к сведению. — Я встал. Ко мне уже возвращались силы, а измерения нового мира уже начали укладываться в голове. — Представьте, что мы учимся плавать. Когда я впервые оказался в воде, наверно, ощущения были такие же.

— То есть нам надо доплыть до конца?

— Мы или научимся правильно двигаться, или утонем.

Расс потряс головой:

— Нет. Нет. Надо просто как-то все это остановить.

Мэгги проигнорировала его и повернулась ко мне:

— Что это была за девица на бешеной свинье? Вы болтали, будто старые знакомые.

— Ты ее тоже знаешь. Она работала в будке, где мы кидали мячи. Она и дала мне приглашение.

— Тебе, — повторил Расс. — Меня не приглашали. Я-то точно имею право пойти домой!

— Ты слышал, что сказал тот парень на входе, — напомнила Мэгги. — Пока не покатаемся семь раз, не выйдем.

Расс принялся ходить кругами, как горилла в клетке:

— Ничего не понимаю. Что нашло на этих зверей?

— Не думаю, что тебе надо это понимать, — ответил я. — Кажется… — Я запнулся. — Кажется, все это только для меня. Вы здесь просто за компанию.

— То есть? Как они могли сделать аттракцион специально для тебя? — удивилась Мэгги.

— Не «они». Кассандра. — Чем больше я об этом думал, тем яснее становилось, что за всем стоит именно она. — Как будто она запускает руку кому-нибудь в голову, находит там какую-нибудь пакость и обрушивает на нас.

От такой мысли Расс замер с поднятой ногой:

— А если я не хочу, чтобы какая-то ведьма рылась у меня в мозгах?

Я заставил себя ухмыльнуться:

— А чего? Думаешь, она найдет там что-нибудь, кроме гор пыли?

— Ты любишь далеко не всякие приключения, и я тоже. — Он посмотрел на красное небо, как будто оттуда мог прилететь вертолет спасателей. — Мы найдем ее и уговорим нас отпустить. Это единственный выход.

Но я уже знал, что нужно делать:

— Нет. Мы пройдем все до конца.

— Тебе понадобилась чертова уйма времени, чтобы немного осмелеть. Сделай нам всем одолжение и побудь немного трусом.

За такое мне захотелось ему съездить. Думаю, мне это было даже под силу: дома он бы меня одолел, но здесь, в другом мире, все изменилось. Здесь мышцы, казалось, состояли не из плоти и крови, а из воли и злости. И сейчас у меня хватило бы сил, чтобы докинуть его до солнца.

Мэгги встала между нами, как арбитр:

— Знаете, я, наверно, странная, но мне даже понравилось.

Расс уставился на нее:

— Понравилось?

— Это парк развлечений, так? Может, стоит попытаться получить удовольствие?

Мой друг подошел к узкому камню с него высотой:

— Да ну? Спроси этого парня, как ему здесь нравится.

— В смысле? — Взглянув на валун, я понял. Нельзя сказать, чтобы он походил на человека, но можно было различить сутулые плечи и впадинки, под определенным углом похожие на глаза и рот. Если честно, все камни вокруг нас до жути походили на людей, согнувшихся под тяжестью гранита.

— Почему-то, — заметил я, — мне не кажется, что здесь хоть что-то создано для нашего развлечения.

— Тем более, надо договариваться с госпожой начальницей и сваливать отсюда.

— Делай, что хочешь, а я буду искать Квина.

Расс воздел руки:

— С чего это ты должен заботиться о его заднице больше, чем о своей собственной?

— Он мой брат.

Мэгги посмотрела на меня:

— Похоже, здесь что-то еще.

Я помедлил с ответом. Действительно, зачем я в это ввязался? Дело в том, что, похоже, я сам и довел брата до ручки. Я назвал Квина ходячей катастрофой, зная, как это его заденет. Промолчи я, он бы, может, и не отправился сюда. Не факт, конечно, но я не собирался с этим жить, не собирался терять брата, если мог что-то изменить.

Я взглянул на тыльную сторону ладони, вспомнив, как загорелся символ на ней около первого турникета. Потом вытянул руку вперед и принялся медленно крутиться на месте, как живой компас. Как только рука засветилась чуть ярче, я остановился:

— Нам туда.

Мы с Мэгги выбрались из оврага.

— Эй, ты идешь? — окликнул я Расса, и тот неохотно пошел следом. Раз в жизни я, а не он, на всех парусах несся к очередному аттракциону.

6. Водительский раж

Мы шли, повинуясь светящимся символам, пока не вышли к сверкающему темному пруду. Только это был не пруд. Его поверхность походила скорее на гладкое черное стекло, или даже обсидиан. По ней носились какие-то штуковины вроде огромных суетливых жуков, фута в четыре длиной и высотой мне по пояс. Только вот никак не удавалось определить, что это за предметы, потому что они были не совсем… здесь. Они появлялись и исчезали то тут, то там, как будто путешествуя по дыркам огромного невидимого швейцарского сыра. Мэгги первой поняла, что перед нами:

— Гоночные машины!

Как только она произнесла это, клянусь, я различил среди визга тормозов маниакальный хохот брата.

На горизонте появились две машины — зеленая, как листва, и голубая, как море. Они не исчезли из поля зрения, стоило нам взглянуть на них. Они оставались неподвижны и пусты. И ждали нас.

— Всего две? — удивилась Мэгги.

— Эй, мы с тобой одна команда! — решил Расс.

Девочка взглянула на меня, но я отвел глаза.

— Чур я за рулем! — решила она.

Расс рассмеялся, как будто ничего смешнее не слышал:

— Не в этой жизни. Я покажу тебе, кто здесь король автогонок.

— Все равно я за рулем.

Мой друг в своей манере обхватил ее за талию:

— Никогда не становись между парнем и его машиной.

От этого зрелища у меня покраснели уши. Возможно, я все еще злился на Расса. А может, проснулось что-то еще. Что-то, что всегда пряталось где-то на краю сознания. Настало время его извлечь.

— Я пущу тебя за руль. Можешь сесть со мной, — подал голос я.

От удивления Расс ослабил хватку, и Мэгги выскользнула из нее. Парень уставился на меня — не зло, а растерянно:

— Зачем это ей с тобой кататься?

— Я не ты. И вполне могу разок побыть пассажиром.

Друг задумчиво поглядел на меня.

— Все, я тебя понял. — И улыбнулся Мэгги: — Наш Капитан Смелость лишил меня всех остатков страха. — Он взял ее за руку: — Можешь сесть за руль.

Подруга вроде как приняла его вроде как извинение, и между нами снова все наладилось. И все же мне бы хотелось другого исхода. Машины все еще ждали нас. Я выбрал голубую, друзья — зеленую. Внутри было так тесно, что мне пришлось неестественно согнуть ноги, а Расс и Мэгги уселись, как на детских санках.

Мне в глаза бросилась очередная машина, которая то появлялась, то исчезала, а ее водитель вопил от радости, которая нам еще предстояла.

— Интересно, что они видят? — спросил я себе под нос. Мэгги ответила:

— Явно не запрещающие знаки.

Искры в ее глазах напомнили мне огни, мерцавшие в зрачках бессознательного Квина. От этого кровь стыла в жилах, если вы меня понимаете.

Я вдруг понял: она пропала. Возможно, ей удастся пережить эту поездку, а то и следующую, но это место так или иначе до нее доберется. Чтобы избавиться от таких мыслей, я вдавил в пол педаль газа.

Крошечные колеса начали крутиться, и я вильнул. Струна, торчавшая сзади машины, задрожала и взмыла вверх. Контакт на ее конце оказался в воздухе.

Я набирал скорость, а мир вокруг постепенно менялся.

Сначала небо из ярко-красного стало оранжевым, будто горело в огне. Я в страхе покосился на часы: неужели уже рассвет? Но здешнее небо не имело никакого отношения к внешнему миру. Часы показывали три утра.

Следом преобразилась машина. Сначала мне показалось, что это я уменьшаюсь, но нет: руль расширялся, ногам становилось просторнее. Разрастались ветровое стекло и панель приборов — все вокруг тянулось, как резина. И вдруг я оказался уже не в игрушечной машинке, а в чем-то большом… и старом. Даже винтажном. Знаете, я ведь разбираюсь в старых автомобилях. Дома у меня стояла на шкафах целая коллекция моделей. «Pierce Arrow», «Ford Hi-Boy». Солидные титаны с серебристыми решетками, величественные автомобили из двадцатых и тридцатых, когда выпускали чудовищные и прекрасные машины. Однако мне досталось кое-что не столь элегантное.

«Вольво».

Итак, за рулем «вольво» 1913 года я катил по узким мощеным булыжником улицам, оглядывая дома из бурого кирпича и старые рекламные щиты. В пылающем ночном небе висела луна, похожая на полузакрытый глаз, а от стен домов отражались звуки, которые я сначала принял за раскаты грома. Но нет — это были пистолетные выстрелы. Теперь я понял, что это за город. Чикаго лихих времен. Мы участвовали в гонке на выживание, а вокруг бушевали бандитские разборки.

— Держись! — завопил Расс.

Я обернулся: сворачивая в переулок, они с Мэгги сбили пожарный гидрант. Он взорвался гейзером, а друзья рванули вперед — кусок бампера волочился сзади. Здесь не было ни правил, ни ограничений. Каждая машина — это оружие.

Бум!

Как будто кавардака в моей голове было мало, в меня врезался сзади курчавый двенадцатилетка с лошадиными зубами и кривой ухмылкой. Помните, мама говорила вам, что, если вы не перестанете корчить рожи, ваше лицо таким и останется? Судя по физиономии этого парня, это похоже на правду.

— Не тормози, сникерсни! — бросил он, исчезая в переулке.

От удара у меня заболела шея. Больше всего на свете мне хотелось догнать обидчика и разбить его новенький яблочно-зеленый «Willys Coupe». Сейчас я готов был расплющить сотню сопляков вместе с их дурацкими маленькими машинками.

«Поддайся, — говорил мне внутренний голос. — Вдави газ и подрежь кого-нибудь. Кого угодно. Вспомни, сколько раз ты оказывался беспомощной жертвой. Пусть хоть кто-нибудь заплатит за это». Иногда кажется, что, садясь за руль, люди оставляют мозги в багажнике. Здесь такое творилось повсюду. В этом была вся суть.

Я мог послушаться. Это было бы совсем просто. Какая разница, мое ли подсознание подало голос или эти слова пришли извне? Искушение было так велико! Сильнее жажды в летний зной — я чувствовал, что отдал бы все на свете, лишь бы ее утолить. Потом я вспомнил о Квине и очнулся. Он наверняка уже давно сдался на милость аттракциону — а значит, мне нельзя. Я разумный и уравновешенный. Так что я вдавил педаль газа, но не целясь в чей-нибудь багажник, а в поисках брата: найти его, немного поучить уму-разуму и отвести домой. Я держался за руль одной рукой — не так, как привык, но сейчас это не имело значения.

«Им меня не поймать. Я управляю машиной, а не она мной».

Я резко крутанул руль, чтобы не столкнуться с очередным гонщиком, которому позарез понадобилось превратить мою машину в гору металлолома. Я хорошо водил. Безопасно. Разве не в этом цель курсов вождения? Я выберусь отсюда, и никто больше меня не подрежет.

«Доберись до следующего аттракциона, — сказала Кассандра. — Выживи здесь и найди дорогу дальше». Да, непременно. Но сначала Квин.

Я нашел его на оживленном перекрестке. Брат сидел за рулем синего «Ford Hi-Boy», монстра с решеткой-гримасой — прямо под стать водителю. С визгом колес и похожими на клич ковбоя воплями брат унесся прочь, так и не заметив меня.

— Квин! — Но тот уже исчез.

Я не замечал приближающейся машины, пока мы не столкнулись. У старых автомобилей не имелось ни зон деформации, ни даже ремней безопасности. В меня въехали справа, но основной удар приняла на себя задняя часть машины. Раздался тошнотворный треск, и я врезался плечом в боковое окошко. Машина закрутилась. Наконец затормозив, я оказался лицом к лицу с другим автомобилем. Тому повезло меньше: его зашвырнуло на лавку у автобусной остановки. За рулем сидела девочка примерно на год моложе меня — возможно, ей еще не полагалось водить машину.

— Ну, доберусь я до тебя, чертов вонючий… — У нее только что пена изо рта не шла, как будто она изливала на меня многолетние запасы ярости. Девчонка рассадила себе лоб, но, похоже, даже не заметила. Она попыталась съехать со скамейки, но не преуспела.

— Ты труп! — вопила она. — Ты у меня еще попляшешь!

Водительский раж пожирал девочку, как грибок, и все же она наслаждалась им. Ну да, все верно, это парк аттракционов. Похоже, развлечение можно сделать даже из ярости. Это осознание помогло мне удержаться на краю. Интересно, Мэгги и Расс поддались гонке? Присоединились к общему хаосу? Найду ли я их?

Сквозь отдаленный визг тормозов послышался шум мотора — низкий, густой гул, почти рычание. Вдали показалась помидорно-оранжевая машина с белыми ободками на шинах и тонированными стеклами. Она выделялась на общем фоне: длиннее, элегантнее, да еще и отсвечивала тем же оттенком, что и здешнее небо. Подрезавшей меня девочке хватило одного взгляда на нее, чтобы бросить своего железного коня и убежать прочь.

Оранжевый автомобиль медленно набирал скорость, и его колеса, казалось, почти не касались земли. Невесомый и изящный, он катился прямо к моей «вольво». Окно со стороны водителя опустилось, и показалось черное дуло.

Я рывком завел машину и надавил на газ. Мотор не хотел заводиться, но я все же выжал сцепление и рванул с места. Скорости не хватало. Оранжевое авто поравнялось со мной, и я увидел в окне огромный старинный пистолет. Он издавал те же звуки, что и в кино: «Тра-та-та!». Я пригнулся, как раз когда выстрел пробил дверцу машины и стекло брызнуло во все стороны. Я едва избежал пули.

«Всего этого на самом деле нет. Стреляют не по-настоящему».

Тут я снова задумался, что будет, если меня здесь убьют.

Ответ пришел от груды металла на соседней улице. Парень, с которым мы столкнулись в самом начале, уже успел разбить свою яблочно-зеленую машинку. Она перевернулась и загорелась. Внутри никого не было, но рядом красовался рекламный щит «Кока-колы»: нарисованный подросток держит в руках стеклянную бутылку газировки. Со щита на меня глядело лицо незадачливого водителя, и, хотя рот на рекламе улыбался, его полный ужаса взгляд застыл над слоганом: «Кола — освежись!». Если бы глаза могли кричать, кровь застыла бы в жилах.

Узкие улочки пестрели рекламными щитами с застывшими, глядящими в никуда лицами. Все, что осталось от ездоков, не переживших очередного столкновения.

Оранжевая машина сделала круг и поехала обратно ко мне, как будто скользя над землей. Время, казалось, замедлилось, и я понял, что, если сейчас же не пошевелюсь, непременно окажусь на рекламе зубной пасты и буду там улыбаться, стиснув зубы, и пучить глаза. Я попытался открыть дверь и выбраться наружу, но только отломал ручку. Оглядевшись в поисках выхода, я понял: уже слишком поздно. Оранжевый автомобиль скользил мимо. Я собирался снова упасть на пол, когда меня настиг внезапный приступ дежавю. На мгновение я исчез и оказался где-то еще.

Мне семь. Воздух пахнет жвачкой. За окном проносятся виды. И вдруг — новенькая, блестящая оранжевая гоночная машина. Лицо водителя в тени. А вот глаза видно хорошо — синие, как лед в айсберге или газ на плите. Секунду я смотрю на них через окно автобуса. Потом машина разгоняется, оказывается впереди, подрезает нас. Водитель автобуса резко дергает руль, теряет управление и…

И я снова оказался в пародии на Чикаго прошлого века. Видение исчезло. Я не знаю, откуда оно пришло и что значило, но ему удалось открыть дверцу в глубине моего сознания. Эта дверь могла распахнуться в любой момент и, что бы за ней ни было, мне не очень нравилось, что она открылась.

Оранжевая машина исчезла. Я вылез в разбитое окно и юркнул в переулок, настолько узкий, что пришлось идти боком. Он вел на другую улицу, и впереди вдруг оказалась маленькая таверна с красной неоновой вывеской — волна на спирали. Символ парка. Рисунок на моей руке засветился. Я медленно подошел к таверне и толкнул дверь.

Звякнул колокольчик, и, стоило двери закрыться у меня за спиной, грозный шум города отдалился и стал похож на гром: достаточно далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности, и все же достаточно близко, чтобы держать ухо востро.

Пахло разлитым пивом и полированной древесиной. Внутри был только бармен, протиравший тряпкой стойку.

— Привет, Блейк, — произнес он, широко улыбаясь. — Тяжелая ночка выдалась?

— Откуда вы знаете мое имя?

Все с той же улыбкой бармен ответил:

— Я знаю всех своих клиентов.

Я осматривался вокруг, заглядывал под столы, за барную стойку, но не видел турникета.

— Ищете что-нибудь, сэр?

Мне показалось странным, что человек средних лет так ко мне обращается. Не чувствовал я как-то себя сэром.

— Я готов к следующей поездке.

— К поездке? — Мужчина отложил тряпку и извлек на свет божий старый черный телефон с крутящимся диском. — Могу вызвать такси. Хотя и не поручусь за водителей.

Я из любопытства поднял трубку: интересно, можно ли отсюда дозвониться до внешнего мира? Может, тут что-то вроде горячей линии здравого смысла? Вместо гудков раздалась карнавальная музыка. Я быстро повесил трубку:

— Неважно.

Бармен достал стакан и привычно наполнил его чем-то вроде пива. Потом он долил туда такой, знаете, красной жидкости с вишневым вкусом — гренадин, кажется, — и бросил сверху вишенку. Он толкнул стакан ко мне, не пролив ни капли:

— За счет леди. — Кивок в сторону кабинки в глубине бара.

Я пригубил напиток. Имбирное пиво и вишневый сироп. «Ширли Темпл». Напиток для детей, слишком маленьких, чтобы обижаться.

В глубине бара я лишь убедился в своих подозрениях. В кабинке сидела Кассандра, одетая в оранжевое платье и широкополую шляпу, как будто сошла с какой-нибудь картины. Ее медные волосы струились по плечам. От нее так и веяло благодушием. От такого зрелища у меня в голове все перемешалось.

— Это ты сидела в оранжевой машине и пыталась меня убить?

— А какого ответа тебе бы хотелось?

Если бы я выследил ее и загнал в угол, то вел бы себя иначе. Потребовал бы немедленного ответа и добился бы его. Но это было не так — и я не думаю, чтобы хоть что-то могло загнать ее в угол. «Она только что пыталась убить тебя!» — напомнил я сам себе, но взгляд девушки разрушал всю мою защиту. Точно так же она глядела на меня у палатки с мячами. Как будто ее ко мне тянуло. Как будто я ее интриговал.

«Кем ты себя возомнил? — сказал я себе. — Стоишь тут со своими прыщами и «Ширли Темпл». Выглядишь по-дурацки, и она это тоже видит».

Еще и вести себя по-идиотски не хотелось.

Я изящно проскользнул в будку, притворившись, что ушибленное по пути колено не болит:

— Спасибо за «Ширли Темпл». Но неужели нельзя было выбрать хотя бы рутбир? — Я пытался таинственно улыбаться ей под стать, но так и не понял, как выгляжу со стороны — загадочно или глупо. Пытаясь смотреть девушке в глаза, я невольно переставал понимать ее слова.

Лучше бы поскорее привыкнуть. В колледже таких Кассандр будет пруд пруди. И если мне хочется внимания противоположного пола, самое время вырабатывать обаяние. И поскорее.

На секунду я вспомнил Мэгги, с которой никогда не приходилось ничего вырабатывать и хватало просто быть собой. Но рядом с Кассандрой все мысли разбивались вдребезги.

— Наслаждаешься жизнью? — поинтересовалась она. Я понял, что остроумного ответа у меня нет, и вместо этого заметил:

— Ты-то точно получаешь удовольствие.

Она пожала плечами:

— Я неплохо провожу время.

— Интересное у тебя времяпрепровождение. Заманивать людей на аттракционы и смотреть, как все убивают друг друга.

— Они не умирают. Чисто технически.

— Тогда что с ними происходит?

— Ты не в том положении, чтобы задавать вопросы.

— И все же я их задаю.

Девушка задумалась и ответила:

— Если ты разобьешься во время катания, парк просто… поглотит тебя. Только и всего. — Она помешала свой коктейль и коснулась соломинкой кончика моего носа. — Бывают вещи похуже.

Я не знал, бояться ее или восхищаться:

— Кто ты? — спросил я наконец.

Она подняла на меня свои удивительные обжигающе-ледяные глаза:

— Кто я? Твои мечты, упущенные возможности, страх перед неизвестным.

— Хайку, конечно, удалось, но мне бы хватило какого-нибудь завалящего документа.

Кассандра сморщила нос: ей не нравилось, что игра в загадки на меня больше не действует. Один-ноль в мою пользу.

Девушка вздохнула и уставилась в свой стакан:

— Если парк — тело, то я — что-то вроде его души.

Я невольно ухмыльнулся:

— Дух приключений.

Она помрачнела:

— Да. И мне очень, очень скучно.

Мне не понравилось, как это прозвучало. По телу пробежал какой-то импульс, обдавший жаром пальцы. Выброс адреналина. Так бывает, когда вы каким-то животным инстинктом чуете опасность.

Вдруг Кассандра схватила меня за руку:

— Боишься, да?

Я отдернул руку:

— Не твое дело.

Девушка резко взглянула на меня, как будто я ее ударил, но вскоре выражение ее лица снова изменилось. Она вновь источала загадочность и соблазн, но часть ее тайн уже раскрылась.

— Я не должна тебя задерживать. В конце концов, впереди еще пять поездок.

— А это обязательно?

Кассандра улыбнулась:

— Сэмми может тебе ответить. — Она повернулась к бармену, продолжавшему протирать абсолютно чистую стойку: — Сэмми?

— Да, мисс Кассандра?

— Сколько ты уже здесь? — Улыбка сбежала с его лица, глаза забегали, как будто вопрос был с подвохом. — Все в порядке. Отвечай.

Сэмми сглотнул:

— Конечно, дайте подумать… Что-то вроде тридцати лет. Мне тогда было пятнадцать. Я попался на третьем аттракционе.

— Попался?

— Ну… солнце взошло.

— С рассветом ворота закрываются, — объяснила Кассандра. — Если ты еще внутри, значит, ты остался насовсем.

До меня наконец дошло, какие тут правила. Ты умер — из тебя строят декорации. Поймали живым — ты служишь парку.

— Ну вот, — заметила девушка, — считай это стимулом, чтобы играть по-крупному.

— Здесь не так уж плохо, — вклинился Сэмми, нервно ломая пальцы. — Лучше, чем в Механизме, это точно.

— Что еще за механизм?

Но Сэмми опустил взгляд и не собирался продолжать разговор. Вместо этого он вернулся к своей работе:

— Что-нибудь еще, сэр?

— Блейк, должно быть, голоден. Принеси ему Синее блюдо.

— Одну минуту. — Бармен исчез в кухне без малейших признаков повара.

Я допил дурацкий коктейль, сгрыз весь лед и обсосал вишневую косточку, размышляя о своей дальнейшей судьбе. Что хуже — смерть или рабство?

Кассандра разглядывала меня:

— Ты не похож на всех остальных. Тебе не хочется кататься.

И правда, остальным приглашенным, похоже, не терпелось принять участие в сверхъестественном развлечении.

— Да, кажется, ты позвала не того человека.

Вдруг передо мной опустилась тарелка, покрытая серебряной крышкой:

— Ваше Синее блюдо, сэр. — Сэмми снова встал за стойку, а Кассандра вдруг подалась вперед и глухо прошептала, как будто делясь самой страшной тайной:

— Ты здесь не случайно и не по ошибке. Я хотела видеть тебя больше, чем кого бы то ни было.

У меня вдруг кончился воздух. Голова закружилась.

— Но… зачем?

— Приятного аппетита. — Девушка поднялась и неторопливо направилась прочь. Она открыла дверь: звякнул колокольчик, и снова раздался скрежет и грохот разбивающихся машин.

Кассандра ушла, но след ее присутствия остался — ее злорадство и драйв. Она одновременно притягивала и отталкивала.

«Я хотела видеть тебя больше, чем кого бы то ни было».

Меня поразило, что выбран был я. Я не Квин, чтобы всеми доступными способами привлекать внимание. Знала ли она, что я не пошел бы сюда, если бы брат не спер приглашение и не отправился сюда сам? Или она специально заманила сюда Квина? Если Кассандра — душа парка, значит, парк живой и ему зачем-то понадобился я. Именно я.

Мне пришлось зажмуриться, чтобы собрать мозги в кучку. Когда я открыл глаза, мой взгляд упал на тарелку передо мной: что же такое это «синее блюдо»? Не хотелось бы увидеть там голову кого-нибудь из друзей. Когда я поднял крышку, оттуда вырвалось облачко дыма. Блюдо действительно оказалось синим. Но оно было пусто. Поперек всей тарелки шло слово:

Я растерялся, но потом заметил перевернутую букву «Д» и повернул тарелку:

ДЕРЖИСЬ

Светящийся рисунок на моей руке потемнел, как будто блюдо считало его, кабинка вдруг повернулась вокруг своей оси, как книжный шкаф в доме с привидениями, непременно закрывающий собой потайной ход. Кабинка повернулась, совсем как… турникет!

Ресторан остался за спиной, а я сидел по другую сторону стены.

7. Огромная синяя мама

Я оказался на складе и в полном одиночестве. Это обстоятельство меня поразило. С самого начала вокруг кипела жизнь: дикие всадники на карусели, обезумевшие гонщики на улицах Чикаго. А теперь крутящаяся кабинка перенесла меня на заброшенный склад, представлявший собой кладбище разбитых машин и ржавых запчастей — отходов последнего аттракциона.

Помещение было огромным, не меньше пятидесяти футов в высоту. Потолок поддерживали мощные каменные колонны, окна в длину насчитывали сотни стекол. За ними виднелось только небо. Переплеты отбрасывали на пол сетку теней. Небо поменяло цвет. Оранжевые краски перетекли в янтарь и болезненную желтизну, как у заживающего синяка. Если кабинка служила турникетом, в любой момент могла начаться новая поездка, но я даже не подозревал, чего ждать.

Вдруг появился звук. Что-то со свистом прорезало воздух, летая взад-вперед, как маятник. Обойдя кучу мусора, я увидел огромную и жуткую тень, которая поднималась и падала. С каждым падением раздавались крики. И вот, наконец моему взору предстало что-то, чему не место на складе.

Качающаяся лодка, которую мы видели у входа в парк. Трехмачтовая шхуна висела на закрепленной с двух сторон оси. Судно качалось взад-вперед, взад-вперед, и монотонное движение одновременно убаюкивало и вызывало тошноту. Так это выглядело снаружи. А что происходило внутри? Долго ждать ответа не пришлось. Крыша склада начала протекать. Когда я прислонился к колонне, вода потекла по моей руке. Под ногами расползалась лужа: вода уже не капала, а лилась. За окнами склада бушевал океан.

Мне хотелось, чтобы всего этого не было. Чтобы Кассандра не положила на меня глаз, чтобы я не потерял Мэгги и Расса, чтобы брат не сгинул в бездне развлечений.

Под напором воды окна провалились внутрь. За моей спиной пенились волны, а впереди качалась лодка. Оставалось надеяться на ее прочность.

Секунду назад вода доходила мне до щиколоток — и вот уже она плескалась вокруг колен. Океан ревел. Волна сбила меня с ног. Я протянул руку вверх и исхитрился ухватиться за опору лодки. Когда ледяная вода дошла мне до груди, лодка качнулась и утянула меня за собой под воду. Вскоре я весь покрылся синяками и ссадинами и перестал отличать верх от низа.

Когда мне удалось всплыть на поверхность, исчезли и опоры, и склад, остались лишь лодка да волны, изрядно прибавившие в размерах. Не будь я пловцом, давно бы уже утонул: приходилось напрягать все силы, чтобы держать голову над водой. Судно, выросшее в полноценную шхуну, разрезало волны, качаясь почти так же, как раньше, когда крепилось на опоре. Над головой бушевала буря, а небо стало горчичного цвета.

С носа упала веревка. Когда лодка нырнула, я поймал веревку и крепко обхватил ее обеими ногами, точь-в-точь как учили на физкультуре. Когда судно снова приподнялось на волне, меня выдернуло из воды.

В адреналине ли дело, или в этом странном мире вес ничего не значил, но мне удалось взобраться наверх. Я вцепился в веревку, чтобы меня не смыло волной, и старался залезть повыше каждый раз, когда судно подбрасывало. Наконец, я перевалился через борт. В легких булькала вода, и я содрал себе все руки, но все-таки выжил и продолжал гонку.

От качки крутило живот, и мне становилось все хуже. С каждой новой волной наверху кто-то кричал. Я поднял голову: дети, десятки детей цеплялись за веревки, натянутые между мачтами. А, точно, эта штука называется ванты. Так вот, они цеплялись за ванты. Кое-кто висел прямо на реях или пытался ухватиться за ошметки парусов.

Помните, в детстве папа подбрасывал вас к потолку, пока вы не начинали захлебываться смехом? Я помню, потому что это одно из немногих моих воспоминаний об отце. Вот так было и с этими гонщиками: они захлебывались смехом, а иногда и в буквальном смысле — водой, потому что когда кто-нибудь из них летел, кувыркаясь, вниз, никто его не ловил.

Шхуна оседлала очередную волну, палуба поднялась и опала. Сверху раздался восторженный визг. На палубу устремился поток ледяной воды, прибивший меня к мачте. Тут волосатая рука схватила меня за рубашку и вздернула на ноги:

— Ну ты и бездельник, парень! Валяешься тут, когда надо работать! — Лицо мужчины покрывала густая борода. Его голос казался знакомым, но все портил выговор, то ли пиратский, то ли нет.

Мужчина толкнул меня к борту:

— Следи за морем и не отвлекайся.

Краем глаза я заметил что-то огромное, почти сливающееся с водой, и, обернувшись, как раз успел увидеть хвост покрытого рыбами-прилипалами кита размером с корабль. Зрелище ошеломляло.

— Так в последний раз прыгай к солнцу! — крикнул бородач киту. — Вот он, твой час и твой гарпун![2] — Хвост кита очертил широкую дугу и снова ушел под воду.

Черт, кажется, я понял, что за развлечение мне предстоит.

Нас накрыла огромная волна, поднятая китовым хвостом. Меня едва не смыло с палубы, но я держался крепко. Еще один незадачливый пассажир сгинул в пучине.

— Вбивайте, вбивайте свои гвозди, о волны! По самые шляпки загоняйте их! — бесновался бородач.

Мне по-прежнему казалось, что эта гонка выбрана не случайно и вытащена не из чьих-нибудь чужих мозгов. Как и на карусели, я чувствовал, что Кассандра забралась в голову именно ко мне, но никак не мог понять, почему она сделала такой выбор. Никогда не любил «Моби Дика».

— Спустить шлюпки! — крикнул капитан Ахав. — Сегодня мы добудем огромного синего кита!

— Хм… А разве не белого?

— Нет, парень. В этом проклятом плавании наша цель — синий кит. Огромнейшее создание на земле и воде. У него нет зубов, чтобы разорвать тебя на части, подобно белому киту, но это все равно редкая добыча.

С громким шипением синий кит снова всплыл и пустил фонтан. Его огромный глаз казался знакомым — по форме, по цвету. Не ярко-синий, как у Кассандры, а карий с крапинками. Будь у меня время подумать, я бы вспомнил, где его видел.

Кит разинул огромную пасть и втянул в себя воду. Я разглядел, как крошечная креветка бьется о костяную решетку у него во рту.

— Ты только погляди, как она раскрывает рот и высасывает жизнь из моря! — воскликнул капитан. — Не хотел бы я оказаться на месте криля у нее в усах.

И вдруг мозаика сложилась.

Криль, китовый ус… Точь-в-точь мои собственные мысли. Я как следует оглядел сумасшедшего капитана, пытаясь различить его лицо под бородой:

— Карл? — Потом я посмотрел на погружающегося кита: — Мама?

Карл положил мне руку на плечо:

— Парень, держи свои догадки при себе.

— Вы же не могли взаправду здесь оказаться? Это просто мое воображение. Просто часть поездки, так? Да?

Он, казалось, не слышал меня, уставившись на волны:

— Я убил первого кита восемнадцатилетним мальчишкой-гарпунером. Но сейчас мы охотимся за крупной добычей, и ничто никогда ее не превзойдет. Ты поможешь мне, парень?

— Нет! В смысле, да! В смысле, я не знаю!

Нос снова нырнул, а когда мы оседлали новую волну, я увидел по правому борту скалу — зазубренные гранитные пики, торчащие из бушующих волн, как зубы. За неровный камень цеплялись обломки кораблей.

— Она идет к скале! За ней! — прокричал спятивший капитан Карл. Рулевой крутанул колесо, и корабль помчался на камни.

Высоко над головой пассажиры продолжали визжать от радости, цепляясь за тросы. Я различил среди шума один знакомый голос. Этот безумный вопль я слышал столько раз, что чуял за версту. Я поднял голову. Пятнистое желтое небо прорезала вспышка молнии, осветившая Квина, висящего выше всех, под самым марсом. Брат вопил в лицо волнам, бросая им вызов.

Борясь с яростной качкой, я полез по вантам в его сторону. Ветер так и норовил сдуть меня наземь, но я напрягал все силы, которые еще оставались в кончиках пальцев, и наконец поравнялся с братом у самого марса.

— Прямо навстречу тебе плыву я, — кричал безумный капитан киту с глазами моей мамы, — до последнего бьюсь я с тобой!

— Квин! — Сквозь вой ветра и гром я едва слышал собственный голос. Брат был прямо передо мной и все еще не подозревал, что я рядом. При каждом нырке судна он издавал восторженный крик — на мачте ощущения были куда острее. Он не замечал ни Карла, ни мамы-кита, для него существовала только гонка.

— Квин!

Наконец он обернулся, моргая, как будто только что вышел из транса. Его глаза расширились и слезились от холодного ветра.

— Блейк? Когда ты успел сюда забраться?

Раздался оглушительный раскат грома, и волоски на моей руке встали дыбом. Молния попала в парня, вцепившегося в фок-мачту. Его дымящееся тело кулем свалилось вниз и рухнуло в воду. Тут мне в глаза бросился торчащий из воды камень. Его верхушка как будто расплавилась и стала лицом. Если честно, теперь я видел повсюду разбросанные по скале огромные каменные лица: разинутые рты и отчаянные глаза детей, лишившихся жизни в этой гонке.

Снова сверкнула молния, и тут я сообразил, что мы повисли в самой высокой точке корабля. Потом я взглянул на дурацкую кучу железа у брата на лице. Все эти цепочки и кольца отлично проводят электричество!

— Ты живой громоотвод! Слезай-ка отсюда, да поживее!

— Ни за что! — Он снова уставился прямо перед собой. — Не ломай мне кайф! Лучшая поездка в моей жизни!

При общении с Квином лучше действовать, а не убеждать, так что я просто сдернул его с веревки. Мы оба полетели вниз, цепляясь за тросы и отскакивая от рей, и рухнули на палубу.

— Корабль утонет! — сообщил я брату, стараясь не замечать боли во всем теле.

— С чего ты взял? Ты не можешь знать всего!

— Я знаю сюжет. Так или иначе, корабль затонет. — Я огляделся вокруг в поисках выхода и вдруг заметил странный, неземной свет, просачивающийся из-под закрытого люка. Я опустился на колени и принялся изо всех сил тянуть крышку люка на себя. Наконец она поддалась.

Свет был слишком ярким. Глаза никак не могли приспособиться, но на мгновение я увидел яркие вращающиеся шестеренки. Они принадлежали какому-то гигантскому заводному механизму, который никак не влез бы в трюм корабля. Люк вел куда-то совсем не туда.

Должно быть, это и есть Механизм!

Вот она, машина, управляющая всем парком. Но прежде, чем я успел что-либо разглядеть, безумный капитан Карл захлопнул крышку ногой:

— Вниз нельзя.

Тут кит взмахнул хвостом прямо у борта корабля.

— Это что, кит? — спросил мой ничего не подозревающий брат. — Что вообще происходит?

Кит с мамиными глазами шлепнулся в воду, и корабль полетел на скалу. Затрещала древесина.

— Будь все проклято! — завопила дикая смесь капитана Ахава и маминого парня, воздевая к небу кулаки. — Безумство, неистовство, кипящая кровь и пылающий лоб!

— Ну все, сматываемся. — Я толкнул брата к борту. — Прыгай!

— Мы должны прокатиться на ките? Так и задумано?

— Просто прыгай! — Я практически швырнул его за борт и сиганул следом, ударившись о ледяную воду. Что-то огромное и шершавое проплыло мимо. Я выплыл на поверхность, где бушевал шторм.

Квин барахтался рядом. Он плавал хуже меня, так что я пытался помочь, но он мне не дал. Брат лягнул меня ногой и поплыл к скале. Я обернулся: корабль остался в двадцати ярдах позади. Вдруг передо мной выросла иссиня-серая стена. Кит снова выскочил из воды и приземлился точно на шхуну. Пассажиров смыло в воду, судно треснуло пополам. Мгновение спустя и кита, и корабль поглотила пучина.

Волна вынесла меня на скалы, где как раз принялись расти новые лица. Я старался не смотреть на них, боясь застыть на месте от ужаса.

Квин карабкался по камням.

— Еще чего! — Когда мы дошли до широкой площадки, я схватил его за шиворот. Я бы вздернул его за кольцо в носу, если бы только просунул туда палец. — На этот раз ты от меня не убежишь!

— Чего ты вообще приперся? — заорал брат. — Ты все испортил! Я пропустил самое веселое!

— Самое веселое? Спятил? Утонул бы сейчас — и все!

Квин посмотрел мне прямо в глаза:

— Может быть, мне этого и хотелось. — Я уже превратился в горящий фитиль, но эти слова меня просто взорвали. В глазах потемнело от того, что скрывалось за ними. — Кто сказал, что мне нужно что-то другое?

Я глубоко вздохнул, потом еще раз, не сводя с него глаз. Под нами бушевал океан, но я слышал только брата.

— Что ты такое говоришь, Квин?

— Ты пришел спасти меня от этого места, да? Но, может, на этот раз я не хочу, чтобы меня спасали?

Я открыл рот, но у меня кончились слова. Что я мог ему сказать? Что я мог сказать брату, явившемуся сюда не ради развлечения, а за чем-то другим? Мне не хотелось об этом думать, но пришлось. Квин откуда-то знал, чем все кончится. Он понял, что, войдя в ворота, обратно не выйдет. Он все знал и все равно пришел.

— Что меня ждет снаружи, а? — Глаза Квина наполнились слезами от десятка разных чувств. — Что меня вообще там ждало? Дома я как будто… пустой изнутри. Ты не представляешь, каково это.

Говорят, перед тем, как наложить на себя руки, люди всегда зовут на помощь. Иногда надо быть глухим, чтобы не услышать, а иногда это просто слово или взгляд, вроде того, каким брат смотрел на меня сейчас. Раньше я ничего не замечал, но этот взгляд до меня дошел. Никогда не умел уговаривать людей, стоящих на краю обрыва, а между нами все еще помещалась целая вселенная.

— Квин…

— Спасать меня — не твое дело, так что хватит. Пожалуйста… Не надо, а?

— Это не дело. Я просто должен. Мне надо это сделать.

— Но зачем? — спросил брат. — Из-за того, что случилось в школьном автобусе?

Я отвернулся:

— Мама не должна была тебе рассказывать.

— Она и не рассказывала. Я от кого-то слышал. — Квин на мгновение запнулся. Я подумал, что сейчас он шагнет мне навстречу. — Правда, что выжил ты один?

Я глубоко вздохнул:

— Пойдем домой, там и поговорим.

Брат грустно пожал плечами:

— Кто-то любой ценой стремится выжить. А кто-то нет.

— А с чего ты взял, что хочешь умереть? Если сейчас все плохо и у тебя внутри пустота, это не значит, что через неделю, месяц или год ничего не изменится!

— Слова! — бросил Квин, заводясь все сильнее. — Черт, у меня не хватает терпения даже играть в «Эрудита», а ты предлагаешь ждать перемен годами! — Он опустил глаза и ссутулился. Я видел его изнутри — пружинистые поршни, перегретые шестеренки и колодец посредине. Дома он так хорошо прятал его за характером, но здесь бездна так и зияла. За моей спиной волна разбилась о скалы. Я чувствовал вибрацию каждой косточкой тела. — Иногда я просто хочу исчезнуть… понимаешь? — Брат оглядел искаженные мукой каменные лица. — А здесь просто идеальное место для этого.

— Я никогда не позволю тебе исчезнуть. — С этими словами я уставился в его заплаканные глаза и представил себе, что могу притягивать взглядом. — Давай вдвоем выберемся отсюда.

Он шагнул мне навстречу, потом еще. Я протянул ему руку, он поднял свою…

И тут рисунок на его кулаке засветился.

Из пещеры за спиной брата раздалось глухое эхо криков детей, попавших в самую гущу развлечений.

Квин отступил назад:

— Я вроде как уже привык кататься в одиночку. — Он развернулся в сторону пещеры.

Я снова терял брата. В голову не приходило ничего такого, что образумило бы его, так что я просто выложил всю правду:

— Ты валяешься в коме! Тебя увезли в больницу на скорой помощи! — Жестоко, конечно, вроде как лунатика будить, зато подействовало. Брат застыл на месте. — По крайней мере, мама так думает, — добавил я, пытаясь смягчить удар.

Не оборачиваясь, Квин ответил:

— Может, и к лучшему, что она так думает. — Он нырнул в разверстый зев пещеры, и темнота поглотила его.

* * *

Я сидел на скале среди молчаливых каменных лиц безо всякого желания идти дальше. Можно было, конечно, прыгнуть вслед за Квином и кататься с ним дальше, но вот зачем? Как помочь тому, кто отказался от помощи? Ударить, что ли, чтобы он потерял сознание, и утащить отсюда? Но я бы не сказал, что и сейчас он действует сознательно.

Вспышка желтого света. В океанской дали из ниоткуда появился новый корабль и поплыл в мою сторону. На сей раз испанский галеон — чей-то еще кошмар. Судно взяло прежний курс, увлекая новых пассажиров к новому приключению со старым концом.

— Ты не играешь, — раздался голос Кассандры. Она сидела на скале всего в нескольких футах от меня, в ярко-желтом шелковом платье, с цветами и раковинами в волосах. Девушка напоминала мифологическую фигуру — прекрасную сирену, заманивавшую моряков на верную гибель. — Ты закончил эту поездку. Время идти дальше. — Она говорила сдержанно, но ее слова все равно звучали приказом.

— Зачем ты следишь за мной? У тебя полный парк людей, готовых вручить тебе свои жизни. Оставь меня в покое! Сама знаешь, я здесь не за этим.

— Да, ты пришел спасти брата. Но он проиграет, как и все остальные.

Ее слова отразились от моего черепа несколько раз, прежде чем попали в хоть как-то соображающий участок мозга:

— В каком смысле — «как все остальные»?

Кассандра встала и подошла поближе:

— Семь гонок, одна другой сложнее. Подумай, Блейк.

— Хочешь сказать, никому еще не удавалось дойти до конца?

Девушка скучающе наблюдала за приближающимся галеоном:

— Они одурманены драйвом, и скоро ничего другого не остается. Из каждой поездки есть выход, но мало кто находит его, если вообще ищет. Наслаждение порабощает. В конце концов либо парк поглощает их, либо наступает рассвет. Так или иначе, наружу никто не выходит.

Галеон меж тем несся на скалу, пока вдруг что-то огромное, зеленое и рептилоидное не поднялось из пучины, не схватилось за мачты и не стряхнуло ездоков в воду. Если отсюда действительно был выход, они его упустили. Создание когтистыми лапами сковырнуло остатки пассажиров с тросов и закинуло их в свой зубастый рот. На камнях проступили черты новых изумленных лиц. «Здесь водятся морские змеи», как писали на средневековых картах.

— Как ты можешь! Ты же завлекаешь людей, и сама же их губишь!

— Это всего лишь вопрос равновесия, — холодно заметила она.

— О чем ты?

Девушка рассмеялась:

— Ты же не думаешь, что парк растет сам по себе? Его надо строить, аттракцион за аттракционом, из душ посетителей.

Морской змей взревел, и галеон скрылся под водой. Если парк — живое существо, обитающее в зазоре между снами и реальным миром, то все пассажиры — просто-напросто дичь. Я только что смотрел, как чудовище кормится.

Кассандра шагнула вперед:

— Ага, ты боишься! Расскажи мне о своем страхе, Блейк.

— Не буду я ничего рассказывать!

— Пожалуйста! Я хочу понять, на что это похоже. Я не знаю, что такое страх.

Заставив себя посмотреть на нее, я понял, что это не просто игра. Девушка действительно хотела понять. Почувствовать то, что чувствовал я. Она изучала меня. Кассандра рылась в моих мыслях, пытаясь ухватить суть моих чувств, и ей не удавалось. Она не понимала страха. Да и как могло быть иначе, если опасности всегда подвергался кто-то другой?

На этот раз я шагнул ей навстречу. Мне часто приходило в голову, что жизнь — моя, а может, и не только моя — похожа на песочные часы, где прошлое и будущее сходятся в одной точке — узком горлышке, сквозь которое течет песок. Одно-единственное событие определяет, каким ты будешь. До сих пор мне казалось, что в моей жизни такую роль сыграл школьный автобус. Однако здесь был момент не слепой беспомощности, а сознательного решения. Сейчас мой выбор значил все.

Без промедления, боясь передумать, я притянул Кассандру к себе и поцеловал. Не страстно — ну, разве что слегка. Прежде всего я бросил вызов. Поборол страх, обозначил свою позицию. Проявил волю.

Когда наши губы соприкоснулись, я понял, что она на самом деле такое. Иссушающий жар внутри обжигающего холода. Две крайности в одном. Но я не окоченел и не обжегся.

«Это место меня не убьет. Я не дам себя выдернуть из мира живых. Я не собираюсь сдаваться на милость парка. Пусть он сам пляшет под мою дудку. Я пройду все семь испытаний и выберусь отсюда. Даже если раньше никому этого не удавалось».

Я отстранился, перестав бояться. Решимость ревела во мне, как двигатель.

Девушка улыбнулась. Она поняла значение поцелуя ничуть не хуже меня:

— Вызов принят. Игры кончились. Когда мы встретимся снова, я тебя уничтожу.

Может, она и не читала меня, как раскрытую книгу, но я ясно видел, что она чувствует. Волнение. Возможно, впервые в жизни. Я оказался билетом на ее персональные американские горки.

С очередной вспышкой желтого света на горизонте появился новый корабль — на сей раз судно викингов. Наверно, ему предстояло заплыть за край Земли или что похуже.

— Я выйду отсюда до восхода, — заявил я Кассандре. — И заберу с собой всех, кого смогу.

Снова этот знойный взгляд:

— Смотри не надорвись.

Я развернулся и зашагал к пещере, в которую бросился Квин. Но повелительница парка решила нанести первый удар в спину:

— Ты рано начал кататься, а, Блейк? — Я не желал ее слушать, но не мог не слышать. Ее слова жалили мне мозг, и защиты не предвиделось. — В тот день автобус так и не доехал до школы.

Выстрел в спину — не смертельный, но от этого не менее подлый. Слова пробили мою защиту, как раскаленное лезвие, и засели глубоко внутри. Неужели я настолько уязвим? Я поморщился: боль была почти физической, но я вполне мог выдержать и не развалиться. Оказывается, я многое могу вынести.

Пещера казалась бездонной. Темная пропасть. Но неизвестность, ждущая впереди, почему-то пугала меньше, чем та, что осталась за спиной.

Три поездки позади. Осталось еще четыре.

Широко открыв глаза, я прыгнул в пещеру.

8. Собор (у)вечного самокопания

Испытания у всех разные. Теперь я в этом уверен. То есть, конечно, иногда мы катаемся вместе. Через что-то рано или поздно проходят все, а куда-то нас может втянуть близкий человек. Друзья и родственники иногда увлекают вас на горки и карусели, предназначенные для них. Но в итоге, где бы вы ни оказались, опыт у всех разный.

В темном колодце возникла зеленая вспышка. Я внезапно оказался на земле, больно ударившись животом. В реальном мире такое падение было бы смертельным, но здесь найдется куча других способов расстаться с жизнью. Так что я отделался легким испугом.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы перевести дух, сесть и осмотреться. Вокруг простирался пустырь — потрескавшаяся, безжизненная земля. Все то же унылое запустение насколько хватало глаз. Как будто сам бог расчистил участок под строительство, а потом сжег все чертежи.

Небо встретило меня блеклым горохово-зеленым оттенком, в свете которого моя кожа казалась бледной и нездоровой. На бесконечной равнине стояло единственное сооружение. Оно возвышалось в миле от меня, мерцая, как мираж в пустыне. Я побежал к нему, не собираясь больше терять драгоценное время. По моим часам, в реальном мире уже пробило половину четвертого. У меня оставалось всего два с половиной часа на четыре поездки.

Приблизившись к сооружению, я увидел, что туда со всех сторон бегут ребята вроде меня. Игроки готовятся к новому испытанию. Один из них задел меня и побежал дальше, не заметив. Он был не в себе. Впрочем, как и остальные. Для них все, что происходит между поездками, — не более чем задержка, когда не существует ничего, кроме желания добраться до следующего турникета. Я выделялся на общем фоне. Да, я тоже чувствовал притяжение аттракционов, но оно не поработило меня, как всех остальных. Интересно, почему? Что во мне такого, что я способен сопротивляться? Что сделало меня достойным противником в глазах Кассандры?

Из тумана выплыло здание. Собор. Если совсем точно, Нотр-Дам. Я узнал его по постеру о Франции. Внушительные башни по обе стороны круглого витражного окна ни с чем не спутать. Только в этой версии собора окно было красным и смотрело на меня, как глаз циклопа. Вдобавок, здешний Нотр-Дам состоял вовсе не из камня, а из зеркального стекла. Зеркальный замок.

Меня толкали на бегу другие гонщики с горящими рисунками на руках.

Зеркальный лабиринт. Казалось бы, что в нем может быть страшного? Я тут же рассмеялся над собственной глупостью. Как насчет вечного заточения среди зеркал? А осколки стекла вполне могут разрезать кого-нибудь на части. Да уж, не так-то просто.

Интересно, Квин тоже здесь побывал, или пещера выбросила его куда-нибудь еще? В любом случае, путь вперед лежал сквозь стеклянные двери зеркального Нотр-Дама, так что я поднес руку к сканеру турникета и вошел в лабиринт.

* * *

Когда-то, в очень далеком детстве, я потерялся в торговом центре. Я еще не умел читать, даже право и лево не различал, и от огромного жестокого мира меня могла защитить только мамина рука. Если как следует испугаться, все магазинчики и повороты сливаются и в глубине души укрепляется уверенность, что тебя никогда не найдут. Похожее ощущение появлялось в зеркальном лабиринте.

Узкие коридоры, неожиданные повороты и вселяющие отчаяние тупики. Я блуждал по переходам, все время замечая где-нибудь отражение выхода, раз за разом упираясь в глухую стену и начиная все сначала.

И это даже не самое худшее. Хуже всего были клоуны. Не знаю, какими их видели все остальные, но мне они казались именно такими: огромные болтающиеся ноги, копна рыжих волос — и камуфляж. Клоуны-солдаты. Кошмар, преследовавший меня с самого детства. Не спрашивайте.

Здесь было даже страшнее, чем во сне: клоуны вооружились тяжелой артиллерией и поминутно выпускали в коридоры гранаты из базук. Снаряды не причиняли вреда стеклу, а отражались, как свет, и раз за разом отскакивали в непредсказуемом направлении, пока не настигали какого-нибудь беднягу и не отправляли его к праотцам. Ни одно зеркало так и не разбилось.

Я полз и перекатывался, прячась от клоунов и убираясь с пути их смертоносных снарядов. Под моим весом хрустели усеявшие пол кости, сухие и белые, как будто долго лежали под палящим солнцем пустыни. Такие кадры всегда показывают в плохих вестернах, как раз перед тем как индейцы нападают на поезд или колонисты принимаются есть друг друга, чтобы выжить. Вот только я никогда не видел костей, похожих на эти. И дело даже не в размере, а в чудовищной форме. Я содрогнулся при одной мысли о том, что могло поджидать меня за поворотом.

Ползая и мечась по полю битвы, я начал кое-что понимать в природе зеркал. Часть их могла бы стоять на любой ярмарке: там отражение просто растягивалось и изгибалось до неузнаваемости. Но встречались и образцы похуже. Они показывали все, как есть, но вот ваше отношение к увиденному искривлялось и корежилось. Одно зеркало заставило меня почувствовать себя жалким трусом, а другое так действовало на нервы, что, казалось, посмотри я в него чуть подольше, от меня бы мало что осталось. Еще одно зеркало внушило мне, что я полный идиот, а было и такое, которое настолько усиливало страх, что я готов был кричать, не закрывая рта, целую вечность. В реальном мире ни одно зеркало не может копаться у вас в душе. Конечно, можно попытаться сказать себе, что отражения просто врут, но поверить в это не вышло бы. Они брали крошечные кусочки истины и раздували до кошмарных размеров — и именно эта малая толика правды наносила самый сильный удар. Я вдруг понял, что не все вопли в лабиринте издавали игроки, попавшиеся клоунам — гораздо чаще гонщиков раздирало на части искаженное отражение их собственного внутреннего мира.

Я изо всех сил пытался не смотреть в зеркала, но это оказалось не так-то просто. Стоило один раз увидеть в них себя, и отвести взгляд уже не удавалось. Похоже, мы не можем не выискивать у себя недостатков, как нельзя не ковырять коросту. А если недостатки просто написаны на лбу, преувеличены и раздуты, сложно вспомнить, что в вас есть хорошего. Поверьте отражениям, и вам нипочем не выйти из лабиринта.

Я рухнул на пол, уворачиваясь от гранаты, и она улетела куда-то вглубь лабиринта. А я вдруг наткнулся взглядом на череп и вскрикнул от неожиданности. Как и все кости вокруг, он лишь отдаленно напоминал человеческий. Он перекосился и походил на бутылочную тыкву, одна глазница была размером с гальку, другая — с бейсбольный мяч. Впадина на месте носа изогнулась, как панцирь улитки, а рот заполняли разномастные зубы из худшего кошмара дантиста. Да уж, это точно не человек. Рядом валялась бедренная кость — по крайней мере, мне так показалось — в форме буквы «S». Я попытался вообразить создание с такими костями, но не преуспел. От этого занятия меня отвлекло чье-то хриплое дыхание за спиной.

Чудовище добралось до меня.

Я обернулся: оно вразвалку приближалось. Тварь была не больше меня, но казалась огромной из-за своего уродства. Впрочем, «урод» — не то слово. Скорее передо мной предстала ужасная пародия на живое существо: рваные торчащие уши одно выше другого, сутулые плечи, дрожащие, как желе, и позвоночник, согнутый такой американской горкой, что у меня заныла спина от одного его вида. На лице чудища красовался один огромный слоновий глаз, рядом примостился другой, совсем крошечный, а руки ссохлись, как у тираннозавра, и заканчивались пальцами, похожими на когти. Когда-нибудь видели картины Пикассо? Так вот, это создание ему бы и в худшем кошмаре не приснилось. Будь у меня оружие одного из клоунов, я бы не задумываясь избавил беднягу от страданий.

Существо вприпрыжку приблизилось, и я подался назад:

— Сгинь, Квазимодо!

Оно открыло кривой, опухший рот и застонало. Потом бросилось на меня, целясь когтями в горло. Я швырнул в него костью, попав в плечо, и бросился бежать по лабиринту, делая поворот за поворотом, пока не оказался в тупике. Я развернулся, ожидая увидеть чудище, но, кажется, мне удалось оторваться.

Я все еще сжимал в руках уродливый череп — и хорошо, потому что иначе я бы ничего не понял. Сейчас мой взгляд упал на зеркало прямо передо мной — классическое кривое зеркало, растянувшее и раздувшее мое тело, вот только моя добыча выглядела там совсем иначе. В зеркале отражался совершенно нормальный человеческий череп! Я снова перевел взгляд со своей ноши на ее отражение, потом протянул руку и коснулся стекла.

Рука прошла насквозь, как будто зеркала не было.

Я едва не вскрикнул, разглядев свои пальцы по ту сторону стекла: короткие обрубки. Пошевелив ими, я почувствовал, что изменился не только внешний вид. Я быстро выдернул руку обратно, и пальцы снова стали нормальными. От двойного превращения их слегка пощипывало.

Я обернулся на шум за спиной и снова столкнулся с чудищем. Оно тяжело дышало, слезы катились по вытянутому лицу на обвисшее брюхо. Существо не гналось за мной, а осторожно приближалось, и я поморщился. Как в старом анекдоте: «Следи за своим лицом! Оно меня убивает».

Создание подобралось поближе и долго глядело на меня, потом опустило глаза на свое брюхо и вымолвило со слезами в голосе:

— Скажи, я толстая?

У меня подогнулись колени, и я едва не провалился в зеркало, но в последний момент сумел сохранить равновесие.

— Мэгги! Это ты?

Она грустно кивнула перекошенной головой.

* * *

— Мы разбили машину, — сказала подруга, когда мы сидели рядом в тупике и слушали вопли и взрывы лабиринта. Сначала я не мог понять ни слова из того, что вырывалось из ее кошмарного рта. А потом оказалось, что это что-то вроде Шекспира: чем больше слушаешь, тем понятнее становится. — Разбили машину, но не могли остановиться. Перебрались в другую. Надо было ехать дальше. Не знаю, почему. Просто было не остановиться.

— Все в порядке, — ответил я. — Я знаю, что это место делает с людьми. Расскажи, что случилось потом.

Девочка глубоко вздохнула и на мгновение замерла. Со смещенными челюстями и толстенным языком ей, должно быть, непросто было говорить:

— Нашли люк. С эмблемой парка. Следующий этап. Открыли крышку. Спустились. И оказались тут. — Мэгги подняла скрюченную лапку и смахнула слезинку с меньшего глаза.

— Где Расс? Что с ним?

Девочка задрожала. Ей явно тяжело было вспоминать об этом, и я приготовился к худшему.

— Мы бежали через зеркала. Я упала. И снова, сквозь зеркало. Одно, другое, третье. Не могла найти первого. Пыталась, но не могла. — Ее голос повышался и становился все менее разборчивым. Теперь слезы полились из большого глаза. — Расс увидел меня. Увидел и не пришел на помощь. Он посмотрел на меня и убежал. Не мог на меня смотреть. Убежал!

Ее слова потонули во всхлипах. Я попытался ее обнять, насколько получалось:

— Я не убегу от тебя.

— Уже убежал! — вскрикнула она. — Убежал, убежал, убежал!

— Я не знал, что это ты!

Мэгги продолжала плакать:

— Расс знал! — простонала она. — Знал и все равно сбежал!

— Я не Расс!

Девочка начала потихоньку успокаиваться. Вдалеке раздался очередной взрыв, и по лабиринту загрохотали чьи-то ботинки, но сейчас мне было не до этого. Я знаю, что это звучит странно, но я никогда еще не чувствовал такой близости с Мэгги.

Я обнаружил, что целую ее опухшие отвисшие губы. В жизни не делал ничего более отталкивающего и более волшебного. Снова посмотрев на нее, я обнаружил, что она больше не плачет, хотя выглядит ничуть не лучше. То есть, лягушка не превратилась в принцессу, но что-то изменилось в нас обоих.

— Я все исправлю, — сказал я, пообещал, поклялся. В каждом аттракционе есть выход, так говорит сама Кассандра. И не только для меня, но и для Мэгги. А может быть, даже и для Квина.

— Послушай, — продолжил я, — здесь тупик, но мы найдем правильный путь. Пойдем вместе. — Я схватил ее за ссохшуюся руку и не отпускал. — Я буду рядом. — Но Мэгги не верила мне:

— Я ненавижу себя, — вымолвила она, избегая смотреть мне в глаза. — Всегда ненавидела.

Возможно, в глубине души она верила своим словам. То есть, да, я тоже время от времени себя ненавижу. Но иногда это чувство есть, иногда нет. Как правило, его нет. Похоже, Мэгги упала в зеркало, заставившее ненависть к себе раздуться и похоронить под собой все остальное.

— Расс правильно сделал, что сбежал.

Должно быть, ей до кучи попалось зеркало жалости к себе. Ситуация становилась слишком серьезной. Я перевел взгляд на челюсть девочки:

— Хватит, Мэгги, у тебя даже лицо вытянулось!

— Очень смешно. — Она шлепнула меня по руке, но я только улыбнулся в ответ. Не могу сказать, что привык к ее чудовищному виду, но сумел расширить свое сознание настолько, чтобы с ним смириться. — Хватит на меня смотреть! — крикнула девочка, пряча лицо. — Я страшная. Я уродина!

Тут у меня появилась идея, либо гениальная, либо просто ужасная, но попробовать стоило. Я улыбнулся:

— Повтори-ка!

Подруга растерянно подняла на меня глаза:

— Что?

— Ты не просто страшная, как задница или как койот, нет, ты еще уродливее задницы койота! — продолжил я.

— Заткнись!

— Ты настолько кошмарно выглядишь, что в твоих водительских правах даже нет фотографии. Там написано: «Лучше этого не видеть»!

— Хватит! — завопила она, смеясь.

— Ты настолько страшная… настолько… — Но у меня кончился запас тупых шуток о внешности. Мэгги пришла мне на помощь:

— Я такая уродина, что мое лицо входит в список запрещенного оружия!

Я расхохотался, она присоединилась, на нас напал один из тех приступов истерического смеха, когда становится тяжело дышать. И это было здорово, потому что нам внезапно стало наплевать, на кого она похожа. Я разглядел благодарность в разномастных глазах подруги, сохранивших прежний зеленый оттенок. Я все еще узнавал девочку, с которой дружил всю жизнь.

Мы углубились в лабиринт — тупик за тупиком. Я пытался считать повороты, но в конце концов сдался. Нам постоянно попадались другие изуродованные игроки. Кто-то в бешенстве махал на нас руками, другие в страхе убегали, третьи угрюмо сидели на месте, как смирившиеся со своей участью орангутанги в зоопарке.

— Если бы только вычислить, через какие зеркала ты прошла… — задумался я. — Мы можем все исправить.

— Я пыталась. Много раз. Поворачивала то направо, то налево. Никакого толку. Стало только хуже.

Тут я кое-что понял. Все до единого зеркала пропускали людей — то есть, они не удерживали нас внутри. Нас вообще ничего не держало!

Я развернулся к ближайшему зеркалу. Неужели все так просто? Вполне возможно. Как раз в духе Кассандры сделать выход настолько очевидным, что никто о нем даже не задумается и все будут бесконечно блуждать вокруг.

В отражении мне перекосило плечи и согнуло позвоночник. Я шагнул к зеркалу, но Мэгги сжала мою руку:

— Не надо!

— Доверься мне, — попросил я. У девочки не было на это никаких причин, я знал не больше нее. Но Мэгги задержала дыхание, и мы прошли через зеркало.

Меня как будто дернуло током, когда я слился с отражением и стал тем, что видел. Внутри все крутилось и растягивалось — раздувались органы и смещались кости, — но я не терял присутствия духа. Я крепко держал Мэгги за руку. Не оборачиваясь назад, не сворачивая налево или направо, чтобы заблудиться, я просто вошел в следующее зеркало. Мне не повезло: оно меняло отношение к себе. Я вдруг понял, что ошибаюсь, всегда ошибался и не умею принимать верных решений. Зеркало навевало неуверенность и апатию, чувство, что я в любом случае обречен, обречен, обречен.

Мэгги чувствовала то же самое. Она со стонами пыталась стряхнуть мою руку, не веря ни мне, ни себе. Стоило мне поддаться зеркалу, и мы действительно были бы обречены, так что я боролся с собой и передвигал ноги — вперед и вперед, от зеркала к зеркалу. Я хромал и переваливался, перед глазами стелился туман и двоилось, когда глаза меняли размер.

Подруга все время держала меня за руку. Когда я заходил в зеркала, заставлявшие меня застыть на месте и задуматься, она тянула меня вперед, даже если у меня самого не хватало на это сил.

В какой-то момент я настолько скрючился и перекосился, что двигаться дальше стало практически невозможно. Одна нога волочилась, другая стояла боком. Все тело ныло, мышцы и кожа растягивались до предела, суставы готовы были развалиться, казалось, еще секунда — и я растекусь по усеянному костями полу. Моя бренная оболочка к этому моменту выглядела не лучше этих самых костей, и я вдруг задумался, остались ли они от игроков или их поместили сюда, чтобы лишить нас надежды. Мы, должно быть, прошли уже штук двадцать зеркал. А вдруг я все-таки ошибся?

Я споткнулся, и Мэгги помогла мне подняться на ноги. Я ощупал свое лицо и повернулся к ней. Девочка выглядела ненамного хуже, чем когда я ее только нашел — впрочем, хуже было, наверно, просто некуда.

— Теперь мы друг друга стоим, — заметил я, едва различая собственные слова.

Подруга дотронулась до моего онемевшего и жесткого, как резина, лица:

— Как и раньше.

Знаете, каково это — вывернуться наизнанку и выставить все худшее в вас на всеобщее обозрение? Возможно, знаете — в конце концов, отчасти это происходит с нами все время. Наверно, в такие моменты очень многие предпочтут сбежать куда подальше, как Расс. Но может найтись тот, кто не убежит и не использует ваш позор против вас — кто-то особенный. В лабиринте поможет выжить только присутствие такого человека.

Я не представляю, сколько прошел бы в одиночку, но рядом шла Мэгги, так что все было в порядке. Мы друг друга стоили.

Я снова взял ее за руку и продолжил путь. Меня больше не заботило, правы ли мы, что идем через зеркала. Я собирался идти дальше, пока могу. Мы преодолели еще пять зеркал. Десять. Двадцать. Тогда отражения наконец начали немного улучшаться. Моим внутренностям чуточку полегчало.

Вскоре мои глаза вернулись к нормальному размеру, спина почти распрямилась, а руки более-менее сравнялись по длине. Я почти стал собой, и Мэгги тоже.

И вот, наконец, мы стоим перед последним зеркалом. Последним — потому, что отражение в нем просто совершенно. Ну, может, не совсем идеально, но, по крайней мере, это я во всем моем несовершенстве. Стоя там, я чувствовал неодолимое желание смотреть куда угодно, но не прямо перед собой, как будто кривые зеркала по обе стороны от меня призывали взглянуть на них еще разок. Я выдержал искушение и заставил себя сделать огромный шаг в сторону своего отражения… и оказался под зеленым небом в бескрайней пустыне.

— Да! — крикнул я. — Мы выбрались!

…Но где-то по пути, проходя последние зеркала, я отпустил руку Мэгги. И теперь я не нашел ее рядом. Обернувшись, я увидел девочку по ту сторону последнего зеркала. Похоже, оно работало в одну сторону: я ее видел, она меня — нет.

— Ну же, Мэгги! Один шаг! — Она еще и не слышала. Я протянул руку — и ударился о стекло. С этой стороны зеркало было твердым.

— Блейк! — звала подруга. — Блейк… ты где?

— Мэгги! — крикнул я и замолотил кулаками по стеклу — но что толку?

— Блейк!

А потом она развернулась.

Не знаю, что смотрело на нее из очередного зеркала — должно быть, нечто ужасное. Наверно, девочке попалось худшее зеркало из всех, потому что ей хватило. Мэгги поднесла руку ко рту и издала столь отчаянный вопль, что от него могло померкнуть солнце.

— Обернись! — закричал я. — Смотри вперед! Остался один шаг — всего один!

Но она не слышала. Я все молотил и молотил по стеклу, но безрезультатно. Отражение приковало все внимание девочки.

Она отступила назад, потеряла равновесие и упала в очередное зеркало. Я бессильно наблюдал, как подруга вертит головой, пытаясь понять, откуда пришла. Она заплакала. Сожаление, страх и все негативные эмоции росли и снова перекраивали ее лицо от зеркала к зеркалу.

— Мэгги!

Я не сводил с нее глаз и стучал по стеклу, пока она металась из стороны в сторону, все больше теряясь и изменяясь. Ее крики звучали все менее по-человечески. Потом девочка исчезла в недрах лабиринта.

— Не-е-ет! — Я снова изо всех сил замолотил по стеклу. Я хотел разбить его, расколотить весь собор, но оно не поддавалось. Я сполз на землю и впервые с тех пор, как оказался в этом ужасном мире, расплакался. Рыдал, как младенец. Это все моя вина! Я отпустил ее! Я выбрался, а она там одна! Я покинул ее, несмотря на все обещания. Вдруг я почувствовал себя точно так же, как много лет назад, когда молотил по двери автобуса, а она не поддавалась.

Полная беспомощность перед лицом жизни, неспособность ничего предпринять — этого я боялся больше всего на свете. Как будто я держал в чистоте все темные уголки своего существования, делая вид, что порядок важнее всего и жизнью можно управлять.

На секунду мне захотелось сдаться. Я зажмурился. Нет. Не поддамся. Если моя судьба — стучать в закрытые двери, этим и займусь. Даже если никого не спасу. Даже если я при этом умру, это место меня не сломает.

Я открыл глаза. Среди голой пустыни передо мной появилась одинокая каменная арка и турникет. Неспособность спасти Мэгги тянула вниз, как камень на шее, но я спрятал поглубже утрату, сумасшествие и ощущение провала. Зеркала остались позади. Нужно идти дальше. На моем счету уже четыре поездки. Осталось меньше половины. Я передвигал ноги, заставляя себя идти вперед и не оглядываться.

Когда я зашагал прочь от стеклянного собора, рисунок на моей руке вспыхнул ослепительно-белым, и я впервые почувствовал возбуждение, а не только страх. Я не стану жертвой. Кассандра сказала, что я боец. Бойца лучше меня это место еще не видело.

Я провел ладонью над сканером и толкнул турникет. Пустыня исчезла, и я бежал по пустой дорожке к следующему аттракциону. Я услышал его раньше, чем увидел — ужасный металлический скрежет и лязганье цепи. Узнал бы этот звук из тысячи.

Мне предстояло прокатиться на американских горках. И назывались они «Камикадзе».

9. Непримиримый истребитель

Горка выглядела точной копией «Камикадзе», на котором я прокатился этим вечером в парке, где никто не погибал — или, по крайней мере, никого не убивали. Впрочем, я заметил два значительных отличия. Во-первых, в каждом ряду было всего одно место, а не два. В этой версии «Камикадзе» все катались по одному. Во-вторых, крутой подъем не заканчивался спуском: он просто уходил в покрытое перистыми облаками небо. Я снова взглянул на часы: четверть пятого. До восхода еще далеко.

Как и повсюду здесь, десяток детей направлялся ко входу. Они не видели друг друга, не видели вообще ничего, кроме горки. Она заполняла все сердца и души. Парк уже поглотил их, не спросив разрешения.

Когда я подошел ко входу, поезд уже заполнился. Перед огромным, уходящим в землю рычагом стоял машинист. На его лице застыла кривая ухмылка, как будто он сделал что-то, о чем не скажет маме. А еще у него была только одна рука — кстати, левая, — сильная и мускулистая: похоже, бедняга стоял у рычага от начала времен.

— Садись вперед, — обратился он ко мне и то ли ухмыльнулся, то ли шмыгнул носом.

Я снова оглядел поезд. Так и есть, ни одного свободного места.

— Прости, Левша, похоже, придется мне ждать следующего раза.

Парень оглядел пассажира первого вагончика и ухватил его за шиворот. Одним рывком он зашвырнул мальчика к небесам. Я не видел, чтобы тот приземлился.

— Впереди свободно, — повторил Левша и плотоядно улыбнулся.

— Действительно, а я и не заметил, — ответил я, садясь. Я повторял про себя, что готов ко всему, как будто это могло помочь. И если несколько минут назад я только что кипятком не писал от ярости, как сказала бы моя мама, то теперь я и в самом деле едва штаны не намочил. Ну почему именно американская горка!

Я надавил на страховку, но она все время выстреливала вверх.

— Эй, подождите!

Поздно. Левша схватился за рычаг, налег на него и мы покатили по отвесному подъему в ветреное небо.

Подъем занял не меньше десяти минут. У меня замерзли руки, а я все давил на эту дурацкую перекладину, которая не собиралась опускаться. Рельсы поднялись выше облаков, а под ними тянулась до земли огромная деревянная решетка, похоже, высотой в добрую пару миль. В моем мире никто не смог бы построить такую громадину, но здесь у Кассандры встречалось множество чудес архитектуры.

Мое сердце ускорило ритм, заболела грудь. Во что превратится это испытание, когда мы полетим вниз? Я говорил себе, что, может быть, это всего-навсего американская горка. Только очень, очень большая.

На вершине все остальные пассажиры задрали руки к небу. Только тут я заметил, что облака имели определенную форму. Все они были чьими-то лицами.

Сверху стало видно спуск — и поезд рухнул вниз.

Мои зубы стучали, а мозги, казалось, хотели выпасть наружу. Мы не просто падали под действием силы тяжести, но ускорялись быстрее, чем позволила бы земная гравитация. Нырнув в облака, я почувствовал, как натягивается кожа на лице. И тут все стало меняться. Горка начала принимать свое истинное обличье.

Моим ногам стало свободнее, как тогда, в машине, но перед глазами не спешили возникать остальные детали автомобиля. Вместо этого появилась панель управления с десятками рычажков, кнопок и экранов. Вокруг возник стеклянный купол, отрезавший меня от внешнего мира, и вместо лязга железа зазвучал рокот мотора.

Из пола вырос рычаг с двумя ручками, а скосив глаза, я увидел под собой расходящиеся крылья, на каждом из которых красовалось ярко-красное пятно.

Я сидел за рулем самолета.

Попытавшись отыскать кого-нибудь из товарищей по несчастью, я понял, что поезд развалился на двенадцать кабин. Я оказался в персональной летательной машине, да еще и сделался предводителем эскадрильи, прорезавшей облака.

В памяти всплыли мои билеты “American Airlines” до Нью-Йорка, засунутые поглубже в ящик стола. Вдруг перспектива питания в полете и телевизора перестала казаться такой уж пугающей.

«Ну хорошо, — говорил я себе, пытаясь справиться со страхом. — Я пилотирую самолет. Я справлюсь. И что, если раньше я этого не делал? И что, что каждый год сотни людей разбиваются? Я разберусь. Можно же прочесть, что написано под каждой кнопкой, и все понять.

Оказалось, нельзя. Потому что все было надписано по-японски.

Тут до меня дошло, почему на крыльях самолета нарисованы ярко-красные пятна. И почему горка называлась «Камикадзе».

У меня дома найдется истребитель «зеро» — точнее, аккуратно склеенная и раскрашенная модель. Он совсем как настоящий, но одно различие все же есть: самолет в моей комнате не опасен для жизни.

«Зеро» сильно затрясся: я нырнул в облако, остальные — за мной. Через несколько секунд мы пролетели через тучу и стало видно землю. Только внизу простирался сплошной океан. Если точно, то Тихий океан. Я летел прямо на серую сигаретообразную штуковину, плывшую по воде.

Через секунду мое сознание привыкло к скорости и разобралось в масштабе. Цель оказалась не такой уж и маленькой и увеличивалась по мере приближения. Это оказался линкор. Я еще по «морскому бою» помнил, что нужно четыре попадания, чтобы потопить его. Из истории Второй мировой я знал, что бесчисленные американские корабли были потоплены летчиками «Божественного ветра», самоотверженно разбивавшими самолеты о вражеские линкоры, крейсеры, торпеды и даже авианосцы.

Квин достаточно играл в симуляторы полета, чтобы я запомнил, что для подъема нужно рвануть рычаг на себя, так что я потянул за обе ручки. Рычаг зашатался и не сдвинулся с места, непокорный, как та дурацкая страховка. За мной шумели другие самолеты, и я вдруг понял, что действительно оказался предводителем эскадрильи и вел всех остальных навстречу их судьбе.

Этот мир снова покопался в моих потаенных страхах. Боязнь самолетов, падения, а особенно — страх всех подвести.

Линкор все увеличивался в размерах. Я уже мог разглядеть, как моряки выбираются на палубу, заряжают пушки и стреляют в мою сторону.

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, но это не совсем верно. Вместо ускоренной перемотки событий жизни приходит осознание ее смысла. Все ваше существование превращается в единственную картинку, и она показывает, кто вы есть. У меня перед глазами появились мои дурацкие модели самолетов. «Зеро», за которым гонится “P-40”.

Вот она, моя жизнь. Одна только модель. Все, что я делал и о чем думал, подчинялось нитям, уходящим слишком высоко, чтобы что-то с ними сделать. Ни контакта, ни риска. А теперь нити оборвались и я собирался умереть, так и не пожив по-настоящему.

Справа прогремел взрыв: с линкора попытались меня подстрелить. Самолет затрясся от ударной волны. Я уже мог разглядеть капитанский мостик. Команда пыталась скрыться.

Если я хотел выжить, времени оставалось мало. Нужно было перестать размышлять о жизни и смерти и начать действовать. Чтобы настала следующая секунда, нужно пережить предыдущую. Это-то я мог.

«Я не разобьюсь, не рухну вниз пылающим метеоритом, вообще не упаду!» Убедив себя в этом, я изо всех сил потянул на себя рычаг, и он наконец-то поддался. Линкор начал стремительно удаляться, и самолеты за моей спиной вышли из самоубийственного пике и полетели по параболе. Все, кроме одного. Последний в строю летчик просто продолжал падать и взорвался огненным шаром. Меня замутило. Только бы не Квин! С него станется нарочно разбиться, как он сотни раз делал на своем симуляторе полета.

Я продолжал подниматься, когда над моей головой заклубилась новая туча. На ней появилось лицо с застывшим неверяще-изумленным взглядом. Лицо какого-то незнакомого мальчика.

«Нитей больше нет, — напомнил я себе, — и я ни капельки не боюсь». Нравилось мне это или нет, здесь я оказался лидером и бояться мне не полагалось. Я пытался управлять самолетом, но он нырял и крутился. Мне представлялось, как остальные повторяют мои движения, как будто мы все еще на горке, и я прокладываю путь.

Вдруг рычаг вырвался у меня из рук и наклонился вперед. Мир диктовал свои правила, так что мы вошли в новое пике. Теперь целью стал эсминец, немедленно открывший по нам огонь. Один из снарядов подбил самолет прямо за моей спиной. Тот рухнул в море, оставляя за собой огненную спираль.

Я вцепился в рычаг, пытаясь переупрямить аттракцион. В последний момент мне все-таки удалось выровняться и отлететь подальше от эсминца. И снова один из летчиков не успел отвернуть, и его самолет рухнул на палубу. Мы взмыли в облака, и я, кажется, начал немного разбираться в управлении. Самолет походил на машину, которую все время заносит. Ну ладно, если честно, ситуация больше напоминала прыжок с неуправляемым парашютом, но мне, по крайней мере, удалось заставить кучу железа лететь в нужную сторону.

Прогремел новый взрыв: упал еще один из моих подопечных. Погубивший его снаряд прилетел не с земли.

Со мной поравнялся незнакомый самолет, едва не задевая меня крыльями. Это был американский “P-40” из моей спальни, с акульей мордой на воздухозаборнике. Его пилот помахал мне.

— Отличная летная погода, — раздался по рации голос Кассандры. Следовало бы догадаться.

— Ничто не сравнится с мирным небом, — ответил я, рванул вправо и ушел в штопор — сзади по-прежнему летели остатки моей эскадрильи. Кассандра выстрелила мне вслед. Я скорее почувствовал, чем услышал, как ее снаряды попали в хвост моего «зеро», но управления не терял. Я не собирался проигрывать, так что моя противница решила сама об этом позаботиться.

Заложив вираж, я сел ей на хвост. Чтобы догадаться, как выпускать снаряды, стипендии Колумбийского университета не требовалось. Выстрел пришелся Кассандре в крыло. Его не хватило, чтобы сбить самолет, зато я дал ей понять, что без боя я не сдамся.

— Стрелять в американский самолет, — затрещал по рации ее голос, — как непатриотично!

— Простите, я не понимаю по-английски, — ответил я. — Я японский летчик.

Вражеский самолет скрылся из виду, и я не понимал, где он, пока не услышал нового выстрела. Сзади упал в море очередной мой подопечный, оставляя за собой дымный след. Я нырнул, заложил вираж и развернулся, чтобы спастись и вывести оставшиеся самолеты из-под удара. Кассандра выстрелила снова, но промахнулась.

— Из тебя вышел гениальный командир эскадрильи, Блейк! Так я никогда не веселилась! — Ведьма рухнула на меня сверху и прострелила мне правое крыло. — Ты прирожденный воин. Сложнее всего играть с тем, кто стремится выжить любой ценой.

Никто еще не называл меня воином. В любое другое время я бы собой гордился, но не сейчас.

Я пытался маневрировать, но самолет слишком сильно пострадал. Теперь Кассандра разнесла мне и левое крыло. У меня не осталось надежды: двигатель зачихал, потом загорелся, и самолет свалился в штопор.

Не знаю, летел кто-то за мной или я оказался не у дел, как только меня подстрелили. Ничего не было видно, кроме дыма, вырывавшегося из моего двигателя, но я все-таки разглядел прямо под собой силуэт авианосца.

— Достойная смерть, — заметила Кассандра. — Конец истинного воина «Божественного ветра».

Тут я вспомнил ее же собственные слова: «Отовсюду есть выход».

Сама того не ведая, девушка обеспечила меня средствами к спасению. Да, сомневаться не приходилось, самолет падал. Но на каждом этапе можно спастись. Даже сейчас.

В кабине пахло бензином и дымом, и у меня во рту появился горький привкус, как будто я жевал резину. Двигатель заглох окончательно. Я лихорадочно оглядывался в поисках выхода, молотил по стеклу, ощупывал все перед собой, за спиной, внизу. От падения голова кружилась и мысли путались, но я не сдавался.

— Прощай, Блейк. — Кассандра вздохнула, как будто жалея, что охота закончилась. — Тебя действительно стоило сюда затащить. Риск оправдался.

«Отовсюду есть выход… отовсюду», — повторял я, как мантру. Приборную панель покрывали сотни кнопок, и я так и не понял, зачем они нужны, потому что их все пометили японскими иероглифами.

Кроме одной.

Я заметил ее за пару секунд до удара. На крошечной кнопочке в углу панели красовался символ парка. Ага! Сомневаться времени не оставалось. Я нажал.

Бум! Купол раскрылся, мое сиденье взмыло в небо, а самолет разбился об авианосец. Мимо полетели осколки. Жар опалил мне брови, но я выжил! Выбрался и летел к небу. Ни нитей, ни потолка, чтобы их закрепить. Я освободился и остался жив. Я сумел за себя постоять, и с этим ощущением ничто не могло сравниться.

Кассандра, меня спасли твои же слова. И кто теперь победитель?

В небе раскрылась дыра, похожая на объектив камеры, и я влетел внутрь, прочь из мира «Камикадзе».

10. Убийство из малодушия

В прошлом году я защищал реферат о раке. Эта болезнь подкрадывается исподтишка: зарождается глубоко внутри, прячется в теле, превращая в оружие его же клетки. Коварство, вот как это называется, — сочетание осторожности, незаметности и стремления нанести вред. Раковая опухоль растет и растет, потому что тело не умеет воевать само с собой. Так же устроен и этот парк развлечений. Он забирается в ваши собственные мозги и выдергивает оттуда все новые миры. Ваш противник — ваше же сознание, а как можно с ним бороться? Разница только в том, что у рака нет души. Не знаю, что хуже: бездушная опухоль или Кассандра, дух злокозненного парка?

На «Камикадзе» она изо всех сил пыталась вывести меня из строя, и ей это почти удалось, но я все еще стоял на ногах. Ну ладно, парил под куполом парашюта, а где-то внизу горели огни парка. Я подумал, что после катапультирования мне придется как минимум переплыть Тихий океан, чтобы добраться до следующего аттракциона, но вместо этого я вдруг оказался в самом начале пути, на перекрестке дорог, где пересекались наши миры. Интересно, почему.

Я так резко приземлился прямо посреди аллеи, что удар отозвался во всех моих суставах. Сверху опустился парашют, и мне пришлось выпутываться из бесконечных слоев шелка. Все еще борясь с проклятой тканью, я вдруг разглядел в ней призрачный силуэт. Меня что, угораздило приземлиться на другого игрока? Или даже на Кассандру?

Я оттянул ткань в сторону. Под ней оказался Расс. Не знаю, кто из нас чувствовал большее облегчение.

— Ты жив! — воскликнул он. — Это место не смолотило тебя заживо!

— Ну, я вроде как даю ему по зубам каждый раз, когда оно пытается.

Тут я вспомнил, как друг поступил в лабиринте, и моя радость остыла.

— А где Мэгги? — спросил я, просто чтобы поглядеть на его реакцию.

— Разминулись по пути.

Стоило ли мне высказать все, что я о нем думаю? Наверно, нет. Я огляделся вокруг. Другие гонщики сновали туда-сюда — видно, кто-то опоздал и все еще выбирал первый аттракцион, но большинство уже исчезло в других мирах.

— До сих пор испытания вытекали одно из другого, — заметил я вслух. — Как так вышло, что мы здесь?

— А я почем знаю?

С Рассом что-то было не так. Он смотрел на меня с непонятным страхом. И щека у него подергивалась. Меня парк почти довел до предела, а друг уже, похоже, балансировал на грани. Странно, но мне всегда казалось, что уж Расс-то способен о себе позаботиться.

Я взглянул на часы: четыре сорок. Осталось всего две поездки, и время на исходе. Может, он и убежал от Мэгги, но я не могу его бросить.

— Будем держаться вместе, — предложил я ему, — и уж постараемся снова не разминуться.

— Ладно.

— Здесь тяжело, но мы выстоим.

— Хорошо.

— Помни, что отовсюду есть выход.

— Конечно.

Друг так легко соглашался, что мне стало грустно. Парк выстирал его, выжал и повесил сушиться. Я пошел первым, пытаясь предугадать, что нас ждет.

— Как ты думаешь, может?..

Мой висок взорвался болью. Я оказался на земле, прижав ладонь к пострадавшему уху, еще не поняв, что же меня ударило. Ухо распухло, но, приняв на себя удар, оно защитило мой череп. Я поднял голову: Расс сжимал в руках железный прут, похожий на рычаг, приводящий в действие горку.

— Прости, Блейк, мне нужно это сделать.

В его глазах стояли слезы, тем не менее прут снова взмыл в воздух. Я увернулся, и он попал мне по руке. Кость уцелела, но боль разлилась от плеча до кончиков пальцев. Я пополз прочь. Расс не отставал:

— Она отпустит меня. — Его лицо покраснело от муки. — Понимаешь, да? Я сделаю это, и Кассандра меня выпустит. Она обещала. — Расс ударил снова. Мимо. Я успел подняться на ноги и пустился бежать.

В голове все еще гудело от первого удара. Мысли путались, я не соображал, куда бежать, и, завернув за угол, нырнул в будку для моментальных фотографий — вроде тех, в какие обычно заходишь с друзьями, когда они не пытаются тебя убить. Приподняв занавеску, я выглянул наружу, надеясь, что сбил Расса с толку и могу немного прийти в себя. Он кружил по аллее:

— Блейк! Не усложняй мне задачу!

Я несколько раз втянул в себя воздух, пытаясь осознать свое положение. Обычно у Расса хватало силы воли, только чтобы болтаться с нами и хохмить. Но, когда ему предложили убить лучшего друга, чтобы спасти свою задницу, решимости вдруг появилось — хоть отбавляй.

— Я найду тебя, Блейк. Тебе не спастись. Но прости, прости меня за все!

Расс ли это? Я пытался убедить себя, что это просто иллюзия, вроде Карла или кита с глазами моей мамы. Но кого я пытался обмануть? Это был мой друг, во плоти и крови. Парк зажал его в своих тисках. Она подавила его волю. Когда Расс в очередной раз прошел мимо будки, я внезапно выскочил наружу и сбил его с ног. Прут выпал, и я схватил его. Теперь была моя очередь стоять над другом с палкой в руках.

— Не двигайся!

Он замер и уставился на меня, гадая, как я поступлю. Я и сам еще не знал. Я так разозлился, так хотел ударить его, как он меня, но тут Расс закрыл лицо руками и зарыдал, как младенец. Я не выпускал прута из рук, не зная, как поступить.

Я где-то читал об убийстве из малодушия[3]. Осужденных за него очень мало, но я слышал о парне на тонущем корабле. Он не умел плавать, перепугался и сорвал спасательный жилет с семилетней девочки. Бедняжка утонула. Убийство из малодушия. Он получил двадцать лет.

Как относиться к таким людям? Что мне думать о том, кто способен убить лучшего друга, лишь бы спастись самому?

— Прости, парень… прости, — сквозь слезы проговорил Расс. У меня даже не нашлось ответа. — Кассандра обещала отпустить меня. Я должен был только… только…

— Убить меня?

Его лицо покраснело еще сильнее:

— Ты еще не катался на чертовом колесе! — выкрикнул он. — Ты не знаешь, что оно делает с людьми! Я больше не выдержу! Пока не прокатишься на нем, не поймешь!

Но я никак не мог себе вообразить такого испытания, которое заставило бы меня стукнуть лучшего друга железным прутом по голове. Говорят, пока не взглянешь в лицо смерти, не поймешь, из какого теста слеплен. Я всегда боялся кучи всяких вещей, но трусом делает не страх. Трусость — это степень бесчеловечности, на которую ты способен, когда начинаешь бояться. Я никогда не пойду по головам друзей, чтобы выжить.

Расс испуганно огляделся, как будто ожидая, что Кассандра свалится с небес и заглотит его целиком.

— Я не позволю парку сожрать меня, как Мэгги! — Он пошел прочь.

— Расс, стой! — Не знаю, зачем я окликнул его, когда на самом деле хотел только, чтобы он уже исчез. Похоже, я вечный идеалист. Никогда не могу оставить что-то как есть, все время пытаюсь улучшить все вокруг. — Собираешься сбежать? И как же?

— Здесь должен быть выход! Мы выбрались с горок, так что выход где-то рядом!

— И что, думаешь, ты просто найдешь выход и исчезнешь?

— Больше кататься я не буду! — Расс оттолкнул меня и вгляделся вглубь одного из боковых проходов парка. — Ты… ты это видишь?

Вдали вращалась дверь с огромным смайлом и надписью: «Выход. Возвращайтесь снова! Приводите друзей!»

Расс не раздумывая припустил в ее сторону. Но что-то здесь было нечисто. Слишком уж просто…

— Стой! — Я попытался перехватить друга, но все тело так болело от взбучки, которую он мне задал, что я не мог быстро бежать.

Расс так и не понял, что случилось. Он не ждал подвоха.

Песок ушел у него из-под ног: с громким стуком раскрылась ловушка. Друг с воплем рухнул вниз. Я оказался у ямы всего на мгновение позже, чем нужно, и как раз успел заглянуть в нее. В отверстии виднелись блестящие хромированные шестеренки, поршни и клапаны, пригнанные друг к другу под невероятными углами и до невозможности расшатанные от чересчур интенсивной работы. Механизм.

Казалось, стоит мне засмотреться, и я тоже туда рухну.

Идущий снизу жар обжег мне ноздри, а от запаха горящего машинного масла у меня ком встал в горле. Я не видел Расса и даже не слышал его криков за скрежетом огромной машины. Как будто механизм поглотил моего друга и смазал им свои шестеренки.

Люк закрылся. Я поднял голову: два служителя парка уже подняли «выход» и покатили прочь, а за ним обнаружилась кирпичная стена. Всего лишь декорация.

— Каждый раз попадаются! — заметила Кассандра.

Я набросился на нее:

— Значит, слабо самой убить меня? — прорычал я, оскалив зубы, как хищник. — Обязательно было Расса впутывать?

— Мне нужен был герой, способный сразить дракона. Я выбрала его.

— Значит, я дракон?

— Похоже на то.

— Но его-то погубила ты, а не я. — Я как следует оглядел ее. Девушка спокойно стояла посреди аллеи, в простых джинсах и блузке — такой я увидел ее впервые, когда она вручила мне набивного медведя и приглашение сюда. Но мне показалось, что теперь она как-то изменилась. Она выглядела… более настороженной. Предвкушала, что будет дальше? Не знала, чего ждать? Парк менялся вместе с ней. Я вдруг заметил, что игравшая отовсюду ярмарочная музыка звучала немного фальшиво и сбивалась с ритма, как будто кончался завод. Цельность и логичность парка начали разрушаться.

Но почему? Я-то точно ни при чем. Я всего-навсего прошел пять испытаний и остался жив.

Пять. Осталось всего два. Тут меня осенило:

— Так далеко никто еще не заходил, да?

Кассандра не ответила, но этого и не требовалось. Я понял. Раньше никому не удавалось столько, столько мне! Что она там сказала, когда падал мой истребитель? Риск оправдался. Какой еще риск?

— Что случится, если я дойду до конца? — спросил я, приближаясь. — Будет как в видеоигре, зависающей, когда кому-то удается выиграть? Я прав?

Девушка избегала смотреть мне в глаза:

— Не знаю.

Теперь мы стояли лицом к лицу.

— Вот теперь ты боишься, — сообщил я. — Как ощущения?

Она попятилась, не в силах ответить. Теперь я из просто достойного противника превратился в угрозу — возможно, единственную в ее жизни, — хотя никак не мог взять в толк, почему.

Глаза девушки помутнели от злобы:

— Ты должен был умереть уже давным-давно, Блейк.

— Может, ты придумываешь слишком легкие испытания.

— Я не об аттракционах. Ты и сам это прекрасно знаешь.

И какая-то часть меня действительно понимала.

Я должен был умереть. Очень, очень давно.

Почему-то вспомнились гонки в Чикаго, и что-то щелкнуло у меня в голове. Вдруг стало понятно, почему при первой встрече Кассандра показалась мне знакомой. А оранжевая гоночная машина, пригрезившаяся мне, когда девушка промчалась мимо меня в старом Чикаго, оказалась вовсе не галлюцинацией. Это было воспоминание.

— Это была ты! — (Кассандра улыбнулась.) — Ты… ты сидела за рулем той машины! Ты подрезала наш автобус, и водитель потерял управление! Автобус разбился из-за тебя! — Мое сердце принялось соревноваться в скорости с мозгами, и я спросил себя, что разорвется первым. — Ты заварила всю эту кашу!

Не знаю уж, каким образом, но я знал, что это правда.

Испуг девушки почти исчез:

— Хотелось бы мне знать, как тебе удалось выжить.

Я не мог смотреть ей в лицо, так что принялся разглядывать рисунок на своей ладони. Все началось десять лет назад. Кассандра выбрала меня не сегодня. Я попал в список гостей в тот день, когда автобус разбился.

Я выжил, хотя не должен был.

И сейчас собирался сделать то же самое.

— С дороги! У меня еще два испытания! — Проходя мимо девушки, я задел локтем ее руку и снова почувствовал, что она такое на самом деле — палящая жара внутри обжигающего льда, две слитые воедино крайности, — и вдруг понял, почему именно я могу дать ей отпор.

Я — воплощенное равновесие. Может, на свете не существует больше ни одного человека, который оказался бы точно посредине между двумя ее крайностями. Чего Кассандра не терпела — так это равновесия.

11. Колесо Ра

Выбрать следующее испытание оказалось нелегко. Аттракционы, которые так и манили меня, наверняка были опаснее всего. С другой стороны, если мне становилось не по себе от одного вида некоторых горок, это тоже было неспроста. В конце концов я выбрал «Колесо Ра», потому что оно не вызывало вообще никаких предчувствий. Оно представляло собой обыкновенную тошниловку. Ну, понимаете, когда вас крутит и крутит внутри огромного барабана, прижимая центробежной силой к стенке, пока вас не начнет тошнить тем, что вы ели в предыдущей жизни.

Колесо было оформлено в египетском стиле: повсюду красовались портреты парней со свернутыми набок плечами и обрамленные золотом иероглифы.

Подойдя к турникету, я ощутил тяжесть в ногах. Идти вперед было трудно, как будто мне в лицо дул сильный ветер, хотя воздух даже не колыхался. Похоже, парк пытался остановить меня и не дать пройти шестое испытание. Рука с рисунком как будто обратилась в свинец и не желала подниматься. Одолев силу тяжести, я все-таки провел ладонью перед сканером и толкнул не желавший поддаваться турникет.

Я понял, что что-то не так, и тут же одернул себя: еще бы, здесь все не так.

— Ты здесь уже бывал? — спросил какой-то растерянный мальчик, когда мы поднялись на колесо. Он, похоже, немного нервничал. Его глаза расширились, как у персонажа японских мультиков.

— Уже? Похоже, ты еще ни на чем не катался.

Парень пожал плечами:

— Ну, всюду были слишком большие очереди. Я не мог выбрать, с чего начать, и просто бродил по парку большую часть ночи.

Мне хотелось дать ему какой-нибудь совет, но ничего не приходило в голову.

— Надеюсь, оно не слишком быстрое, — заметил мальчик, садясь рядом со мной. Я оглядел остальных пассажиров. Все они зачарованно предвкушали новое приключение.

Только когда колесо пришло в движение, я понял, что было не так.

Я попал не на свой аттракцион.

Рисунок на моей руке не светился. Турникет не хотел поворачиваться, потому что меня здесь не ждали. Сыграет это мне на руку или будет только тяжелее? Скоро я узнаю ответ, потому что испытание уже началось и мне придется пройти его до конца. Перед глазами мерцали и кружились пятна света, и казалось, что нарисованные египтяне моргают. Меня прижало к стене и укачивало все сильнее.

Это не мой аттракцион!

Мы все разгонялись. Сквозь щели в барабане виднелся внешний мир, как в старых-престарых крутящихся штуковинах с картинками. Зоотроп, вот как это называлось. В щели было видно, как меняется все вокруг. Темное предрассветное небо окрасилось в цвет индиго.

По моим ощущениям, колесо не замедлялось, но мир перестал крутиться вокруг него. Нас больше не вдавливало в стенки. Да и сами стенки куда-то исчезли. Мы стояли, прислоняясь к каменным столбам круглого храма, а пиктограммы со стен превратились в настоящих египетских воинов и отрастили столько мышц, сколько не снилось даже русским, которые поднимают грузовики в передачах об экстремальных видах спорта. С плетками наперевес, египтяне двинулись на нас.

— Не попадитесь! — крикнул я.

— Ясен пень! — отозвалась какая-то девчонка в грязных лохмотьях. Если честно, все мы были одеты не лучше. Нас в очередной раз переодели под стать испытанию.

Остальные игроки беспорядочно забегали по храму, пытаясь спастись, но воины явно проходили это много сотен раз. Они без труда ловили каждого, заковывали в кандалы и бросали на землю.

Я заметил незащищенный зазор между двумя столбами. Я мог бы выбраться, но, пустившись бежать, вдруг заметил растерянного парня — того самого, с глазами на пол-лица. На его горле захлестнул плетку чудовищный египтянин с шеей футболиста, чьего грозного вида не портила даже юбка.

Глаза мальчика распахнулись еще шире.

Проклиная свою дурацкую совесть, я бросился к нему и сорвал с его шеи плетку. Воин поглядел на меня, как будто я — нападающий команды соперников. Драться с таким верзилой было бесполезно, но великаны тоже могут спотыкаться. Не выпуская из рук конца плетки, я побежал прямо на него и в последний момент проскользнул между его ног. Египтянин все еще держал в руках свое оружие, на что я и рассчитывал. Моей тяжести хватило, чтобы он потерял равновесие. Я бросился на него, повалил на землю, обернул шею египтянина все той же плеткой и тянул за нее, пока глаза моей жертвы не полезли на лоб. Один — ноль.

Тут за моей спиной раздался голос какого-то игрока:

— Убей гада.

— Да уж, — согласился еще кто-то.

Я бы справился. Египтянин задыхался и никак не мог меня стряхнуть. Но меня поразила злоба в голосах этих ребят, и я отпустил его вместо того, чтобы прикончить.

Я привлек внимание других воинов, но игроки осмелели и дали им отпор. Кого-то уже изловили, но большинство выбралось из храма и бросилось врассыпную.

Я бежал, пока не понял, что оторвался от погони, и только потом остановился, чтобы оглядеться. Более величественного зрелища Кассандра еще не создавала. Да, это был Египет — но раздутая, гротескная версия всех наших представлений о расцвете этой страны. На севере возвышались пирамиды Гизы. Золотая верхушка Великой пирамиды сияла, как Всевидящее Око — ну, знаете, глаз над пирамидой на долларовой купюре. Она выделялась на фоне неба цвета индиго. Казалось, небосвод заливал один большой синяк.

Передо мной в долине, на берегу Нила, возвышался величественный город из камня и золота. Сотни рабочих таскали огромные монолиты и возводили обелиски. На рабочих тоже болтались лохмотья, спины кровоточили от плеток надсмотрщиков. Кассандра сказала, что миры строились из попавших в ловушку душ. Сейчас я полностью поверил ей.

Я прятался за камнями и строительными лесами, перебегал с места на место — словом, пытался не попасться надсмотрщикам на глаза. Это не мое испытание. Меня здесь не поджидал никакой персональный скелет в шкафу. Оставалось только пройти незамеченным через город и найти седьмой аттракцион.

На окраине группа рабочих тянула за веревки, поднимая лежавшую на боку статую. Она изображала фараона, поэтому камень украшали бриллианты и серебро. Даже в лежачем положении статуя была высотой с двухэтажный дом и рабочие не могли за раз поднять ее больше, чем на несколько дюймов. Удостоверившись, что все чисто, я углубился в позолоченный город и приблизился к другой кучке людей, угрюмо украшавших росписи крошечными бриллиантами. Да, я попал в мир изобилия, но для кого оно предназначалось?

— А вот кому идолы! — прокричал кто-то, и я, обернувшись, с удивлением увидел уличного торговца. Он держал перед собой поднос, как продавец арахиса на бейсбольном матче. — Покупайте идолов! Ра! Гор! Тутанхамон, повелитель Нила — больше сходства, чем у Великого Сфинкса!

— Но сфинкс изображает вовсе не великого Тута, — заметил я в своей обычной всезнайской манере.

— Здесь — именно его! — Торговец оглядел мои лохмотья: — Сбежал из карьеров? Рад за тебя. Лучше подыщи себе другую одежду, а то точно поймают. Не хотел бы тогда оказаться в твоих сандалиях.

— Не подскажете, где следующее испытание?

Он посмеялся:

— Парень, я всего лишь уличный торговец!

— Но вы не всегда этим занимались. Когда-то вы были вроде меня, не так ли? Сколько лет вы работаете на Кассандру?

Он строго посмотрел на меня, как будто дело происходило на сцене и я перепутал слова.

— Ты купишь идола или как?

— Если вы мне поможете, я буду первым, кто пройдет все до конца! — взмолился я. — Это мое шестое испытание!

— Ну да, а я Клеопатра. — Торговец отвернулся и пошел прочь: — А вот кому идолы!

Я едва не сдался, когда вдруг вспомнил кое-что из увиденного на его подносе. Нет, не может быть. Совпадение. Игра воображения. И никак иначе. Я припустил за ним, и он тяжело вздохнул, приготовившись к настойчивым расспросам.

— Я хочу посмотреть на ваших идолов.

— Забудь. Они тебе все равно не по карману.

— И что? Я все равно хочу на них посмотреть.

Желая избавиться от меня, торговец взял в руки нефритовую кобру:

— Знаешь что? Забирай ее бесплатно. Уаджит, покровительница правителей. Обязательно принесет тебе везение, хотя не факт, что на хорошие вещи.

Кобра меня не интересовала. Я взял в руки золотого фараона.

— Продается лучше всего, — заметил продавец. — Великий Тут. Покровитель посевов и скота. Никаких болезней, или деньги назад!

Дрожащими руками я взял статуэтку. Ее очень тщательно вырезали. Поразительное сходство.

Я перевел взгляд на рабов, все еще пытавшихся поставить огромную статую. Хотя ее было видно только сбоку, сходство бросалось в глаза. Я огляделся: лицо правителя смотрело на меня отовсюду — с отделанных драгоценными камнями фасадов и обелисков.

Торговец отобрал у меня статуэтку:

— Она тебе не по карману. На Тута никаких скидок.

Я вспомнил его первые слова и поглядел на север, где между зубчатыми вершинами пирамид возвышался Великий Сфинкс. Тело принадлежало льву, но венчала его голова фараона. На каменном лице красовались серебристые сережки, в носу болтались кольца, одно даже вбили наискосок в бровь.

Точь-в-точь Квин.

— Фараон-мальчик, — заметил торговец. — Тебе понравится. Правит всегда недолго, но, уж поверь мне, ярко.

— Это мой брат!

Продавец даже не удивился:

— Рад за него.

У меня кружилась голова, пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Квин — фараон Тут. Меня точно сейчас стошнит.

* * *

— Этот раб настаивает на аудиенции с вами.

Мускулистый страж швырнул меня в огромный зал ярдов пятьдесят в длину. Я направился к подиуму в глубине, ступая по ковру из розовых лепестков, наполнявших комнату насыщенным сладким запахом. Ну конечно, Квин собственной персоной. Он полулежал на обитом шелком диване, а вокруг него музыканты играли на незнакомых струнных инструментах и разговаривали друг с другом богато одетые придворные, не забывавшие наполнять свои тарелки яствами, от которых ломился длинный стол. Брат к столу не приближался: вокруг него так и вились красавицы, кормившие его с серебряных блюд. Он был одет, как фараон, от бирюзового с золотом головного убора до подошв сандалий. А вот на мне все еще красовались лохмотья, так пропахшие плесенью и потом, что никакие розы не могли забить этой вони.

Увидев меня, Квин сел:

— Привет, братишка! Погляди-ка, кому досталось лучшее место на карусели!

Последняя наша встреча оказалась для меня тяжелым откровением: никогда не подозревал в нем такого отчаяния и пустоты внутри. Не уверен, что вот это — божественный Квин, повелитель всего зримого — лучше.

Страж толкнул меня в шею, заставляя упасть на колени. Розовые лепестки ничуть не смягчили удара моих коленных чашечек об пол.

— Пади ниц перед фараоном!

— Да ладно, расслабься, — ответил Квин. — Позволь рабу приблизиться.

Страж неохотно убрал руку с моей шеи и позволил мне встать. Я поднялся на подиум, где брат блаженствовал, как свинья в дорогущей луже. Он ухмыльнулся и поднял жезл — гнутый скипетр египетских правителей:

— Зацени чесалку для спины! Нигде не купишь!

Брат так ушел в свою фантазию, настолько вжился в нее, что я не знал, как до него достучаться. Как будто Квин снова висел на рельсах и не видел приближающегося поезда. «Я не могу тебя спасти от тебя самого», — хотелось мне сказать, но слова не шли наружу.

Брат разулыбался:

— Онемел, да? Неудивительно!

— Время уходит, — выговорил я наконец. — Уже почти рассвело.

Он выглянул в огромное окно, в которое было видно небо безвременного и неизменного цвета индиго:

— Не похоже что-то на рассвет.

— Нет, в реальном мире. Там, где время имеет значение.

Квин воровато огляделся и наклонился к моему уху:

— Не порти мне удовольствие! — прошептал он. И я увидел под слоем блеска и величия пустоту и отчаяние, которые никуда не исчезли. — У тебя есть своя жизнь, оценки, стипендия университета. Пусть и у меня будет хоть что-то!

Что я мог сказать на это болезненное стремление чем-то заполнить пустоту?

— Квин… Ты не понимаешь, что здесь происходит. Каким бы пустым ты себя ни чувствовал, это место не заполнит пустоту. Все это… что-то вроде сахарной ваты: и голода не утоляет, и под конец плохо будет.

Брат оглядел десятки придворных, готовых исполнить любой его каприз:

— Если мне придется провести остаток жизни в заточении, тут не так уж и плохо. — Он снова откинулся на диванчик и сделал знак рабыне, немедленно протянувшей ему засахаренный финик. — Великий Тутанхамон никому не уступает! — заявил он достаточно громко, чтобы слышали все вокруг.

— Великого Тутанхамона убил его же советник!

— Кстати, это так и не доказали, — раздался знакомый голос. Из-за столба вышла Кассандра.

— Познакомься с моим советником, — провозгласил Квин.

Девушка выглядела прекрасно: подведенные глаза, позолоченное платье, — необычная и непобедимая. Но я уже видел, что она может испытывать страх. Теперь этого не скрыть никаким макияжем.

— Если тебе приспичило испортить нашу вечеринку, хотя бы съешь что-нибудь. — Она махнула рукой в сторону горы яств и придворных, набравших полные тарелки. Впрочем, никто не ел. Все смотрели на нас.

— Почему бы тебе не сказать ему, как закончится этот аттракцион? — спросил я, потому что уже догадывался, какой будет ответ.

— О, роскошно! — подмигнула Кассандра. — Пышной церемонией в Долине Фараонов.

Квин просиял:

— Вот видишь! А ты волновался.

— Вообще-то, их там закапывают! — ответил я.

Тут один из придворных повалился на землю, как тряпичная кукла. Никто как будто не заметил.

— Кто это? — спросил я.

Тут брат немного растерялся:

— Похоже… дегустатор.

Я оглядел выжидающих придворных: никто так и не притронулся к еде.

Квин поднес руку к животу:

— Что-то мне нехорошо… — Он, спотыкаясь, добрел до дивана. Рабыня попыталась скормить ему еще один финик, но брат отвел ее руку. — Почему у меня кружится голова?

— Испытание себя проявляет, — ответила Кассандра.

Я постарался говорить не слишком отчаянно:

— Предлагаю сделку. Отпусти моего брата, и я сдамся прямо сейчас, на шестом испытании.

За моей спиной зашептали:

— Шестое испытание, шестое испытание…

Когда шепотки затихли, внимание придворных стало еще более напряженным. Их явно впечатлило, как далеко я зашел, и девушка тоже это поняла:

— Самопожертвование… Какая прелесть! Но зачем мне сделка, когда вы оба у меня в руках?

Квин упал на колени, держась за живот:

— Блейк… помоги!

Я бросился к нему, но стражи схватили меня. Даже если бы удалось освободиться, что бы это дало?

— Тебе его не спасти, — сказала Кассандра. — Ты никого не спас десять лет назад, не получится и сейчас.

Десять лет назад? Я впал в бешенство:

— Автобус подрезала ты, а не я!

— А ты позволил им умереть!

— Неправда! — Я как будто снова превратился в того мальчика и бился, бился, бился о ее обвинения, как колотил тогда в дверь аварийного выхода.

Чем больше я злился, тем спокойнее становилась она:

— Они погибли, потому что ты плохо пытался открыть ту дверь.

— Мне было семь лет!

Квин свернулся калачиком и застонал. Девушка права: я не мог спасти брата. Может, и никогда не мог. Но вдруг он еще мог сам себя спасти?

— В каждом испытании есть выход! — крикнул я, надеясь, что Квин еще не потерял сознание окончательно и слышит меня. — Выход есть всегда!

Когда стражи вывели меня, Кассандра покачала головой:

— Только не для фараона.

* * *

У египтян нет казематов — их придумали в средневековье, — но катакомб у них достаточно. Меня бросили в местечко, очень напоминавшее подвалы, где людей оставляли гнить заживо. Слово для них — oubliette — есть только во французском, но ставлю что угодно на то, что их придумали в Египте.

Стражи молча бросили меня в камеру. Перед этим у меня отобрали часы, посчитав, что они мне больше не потребуются. Кроме них, ни один предмет не оставался со мной от горки к горке и ничто больше не напоминало, что ночь на исходе. Потом стражи подкатили ко входу огромный валун, с грохотом запечатавший меня навеки. Просто оставить меня умирать было совсем не в духе Кассандры, но, возможно, я так напугал ее, что она хотела избавиться от меня поскорее.

Рядом что-то зашевелилось, и я застыл на месте, тут же представив себе, что это может быть. Крыса? Кобра? Скорпион?

В крыше обнаружилась крошечная щель, через которую никак нельзя было пролезть, зато проникало немного света. Когда глаза привыкли к темноте, я попытался разглядеть, наедине с чем меня заперли.

Оказалось, что не «с чем», а «с кем». Еще один узник! Его приковали к стене подземелья и явно оставили так надолго, потому что выглядел он очень ослабевшим. Однако же совсем не удивился, увидев меня:

— Привет, Блейк. Черт, ну ты и вырос!

Меня как будто снова ударили прутом по голове.

— Папа?

— Вот мы и встретились. Тебя, по крайней мере, не приковали к стене.

Я зажмурился. Это невозможно. Испытание играет со мной шутки. И ничего другого.

— Это не ты! — выдохнул я сквозь стиснутые зубы. — Ты подделка. Мой отец сейчас где-то в Орегоне с новой семьей.

— Вообще-то, в Айдахо.

— Молчи! — Я снова открыл глаза, пытаясь отогнать видение, но ничего не вышло. Если и был кто-то под солнцем, с кем я не то что кататься — видеться не хотел, то это он. Я давным-давно вычеркнул этого человека из памяти. Я едва его помнил. — Ты настоящий?

— Откуда мне, черт возьми, знать?

Поток ненужных, вредных чувств затопил мою волю и здравый смысл. Этого только не хватало. Как будто мало у меня других скелетов в шкафу, кроме него.

— Твои проблемы. Я здесь, хочешь ты этого или нет, — заметил отец.

— Я ничего не говорил.

— Разве?

Я все-таки получил ответ. Он прочитал мои мысли, значит, это иллюзия. Просто парк снова залез мне в голову и вытащил оттуда еще один способ отвлечь меня, пока время течет. Сразу стало ясно, почему лицо папы скрывала тень. Я плохо помнил, как он выглядит, и аттракцион не мог вылить на меня то, чего я сам ему не дал. Я все это понимал, а еще осознавал, что это мало что меняет, потому что часть меня сознанию не повиновалась. Та самая часть, которая подпрыгивает, когда в ужастике из ниоткуда выскакивает монстр. Та самая часть, которая не перестает удивляться фокусам, хотя и ясно, что это просто ловкость рук. Она верит тому, что видит, а сейчас я видел отца.

— Если ты думаешь, что я собираюсь проклинать или прощать тебя за то, что ты бросил семью, даже не надейся. Я не позволю тебе мотать мне нервы.

— Кто сказал, что я этого хочу?

Я зашагал по подземелью, спотыкаясь об усеявшие землю камешки, досадуя на себя за то, что разозлился. Когда-нибудь я буду готов встретиться с отцом в настоящем мире. Но не здесь. И не сейчас. Я заставил себя остановиться и собраться с мыслями.

— Мне нужно выбраться отсюда.

— Это гробница, — ответил мой воображаемый отец. — Она открывается только снаружи.

Я сосредоточился на огромном валуне. Главное — сила воли. Я бросился на камень и изо всех сил толкнул его. Я бился и толкался о него, зарабатывая ушибы на плечах и ссадины на ладонях. Валун не сдвинулся ни на йоту.

— У тебя никогда не было силы воли.

— Не разговаривай со мной! — Я упал на землю и заполз в угол подальше от него.

Тихо текло время. Я слышал только собственное дыхание, сердцебиение, и иногда, когда сосед менял положение, — лязг цепей. Неужели это и есть моя вечность? Холодный, тесный ад — и живое напоминание о том, почему моя жизнь пошла под откос.

Через несколько минут тишину прорезал звук. Камень стукнул о камень, и в помещение скользнул луч света. Валун откатился, и вошла грозная фигура с факелом. Я мгновенно узнал вошедшего. Воин из храма, похожий на футболиста, — тот, которого я пожалел. На его перекачанной шее все еще краснел след плети.

Когда он приблизился, я встал.

— Они говорят правду? — спросил гость. — Ты в самом деле прошел шесть испытаний?

— Сейчас шестое, — ответил я. Он улыбнулся, как мальчик:

— Никогда не видел, чтобы кто-то столько одолел. О тебе говорят повсюду. — Страж поднял глаза на щель в крыше, сквозь которую виднелся кусочек голубого неба. — Он все еще на месте?

— Вы о чем?

— Внешний мир. Я все время пытаюсь вспомнить, что там. Иногда мне не удается.

Я шагнул ему навстречу. Он был настоящим — еще один игрок, которого застиг рассвет, как тот бармен.

— Сколько вы уже здесь?

— Я сбился со счету. Здесь не меняются дни. Солнце не движется. Облака не плывут.

Тихий лязг цепи из дальнего угла напомнил мне, что «папа» никуда не делся. Я повернулся и посмотрел прямо на него… Но от пламени факела у меня на сетчатке осталось темное пятно, и я не мог разглядеть его лица, как бы ни напрягал зрение, — и понимал, что никогда не смогу. Парк не мог показать того, чего не знал. Но даже фантом отца мог мне помочь.

— Ты не настоящий. Ты очередное создание парка, но это значит, что тебе о нем известно побольше моего. Так что ты расскажешь мне все, что нужно.

Папа пошевелил руками, зазвенев цепями:

— С чего бы это?

У меня сжались кулаки, и пришлось скрестить руки, чтобы не пустить их в дело:

— Потому что каким-то образом ты еще и мой отец, и ты должен нам с Квином больше, чем можешь себе представить. — (Он не ответил.) — Так что ты расскажешь мне все, — повторил я.

Страж переводил взгляд с меня на него.

— Что ты хочешь знать? — прошептал папа.

— Расскажи о Кассандре. Кто она и что она?

Он вздохнул и опустил взгляд:

— Цунами, уничтожившее минойцев. Вулкан, похоронивший Помпеи. Каждый раз, когда в мире происходит что-нибудь ужасное и бессмысленное, когда никто не остается в живых, — это Кассандра.

Его слова давили, как тяжесть краеугольного камня пирамиды, но я начал кое-что понимать, и от этого становилось легче.

— А что если кто-то один все-таки выжил? — спросил я.

Отец молчал.

Страж встал между нами:

— О чем это ты?

У меня ум за разум заходил, но я попытался объяснить:

— Давным-давно случилась катастрофа. Школьный автобус потерял управление и рухнул в овраг. Выжил только я.

Воин задумался над моими словами, и я увидел, как в нем проснулась надежда:

— То есть ты должен был погибнуть?

— Но не погиб.

Он поглядел на «папу», отвернувшегося к стене.

— Если никто, кроме тебя, не пережил атаки Кассандры, — сказал страж, — то, похоже, ты единственный, кто может ее одолеть!

Я покачал головой:

— Я не боролся с ней. Я просто выжил.

— Так выживи еще раз! Как тебе удалось тогда?

— Не помню.

— Значит, вспомни!

Я расстроено отвернулся:

— Тысячу раз пытался! Автобус потерял управление и пробил ограду, а я не мог открыть заднюю дверь.

— А потом?

— Да ничего потом! — Я зашагал по подземелью, но далеко было не уйти. — Ничего больше. Вот я в автобусе, а потом я уже дома, и никто до сих пор об этом не вспоминает.

Мне захотелось побиться головой о стену, чтобы вытрясти оттуда воспоминание. В памяти была дыра. Я всегда знал это, но никто никогда не говорил об аварии и я научился не обращать внимания. Видимо, я тогда потерял сознание и получил сотрясение мозга, которое стерло из головы все воспоминания. И все. Кому какое дело, в конце концов?

— Если хочешь выбраться, — заметил страж, — тебе придется вспомнить, что ты тогда сделал.

Он еще поглядел на меня, потом указал на открытую дверь:

— Пойдем. Я покажу тебе седьмое испытание.

Но этого мне было мало:

— А как же мой брат?

— Какой еще брат?

— Фараон Тут.

Воин опустил глаза:

— Тебе его не спасти.

Он был прав. Квина мог спасти только он сам, и я это понимал. Но если он еще жив, может, я мог бы помочь ему спастись?

— Где он? Куда они его забрали?

— Неважно, — без выражения сказал страж. — Фараон Тут всегда умирает. Испытание не изменить.

Это мы еще посмотрим. Я пошел за ним, но вдруг из угла помещения подал голос призрак моего папы:

— Блейк? — Его лицо все еще нельзя было разглядеть, но, признаюсь, голос я узнавал. — Я ответил на твой вопрос. Теперь и ты сделай кое-что для меня.

— И что же?

— Освободи меня. Пожалуйста. Я сижу здесь очень, очень долго.

В свете факела я видел, как он беспомощен в своих кандалах. Справедливая просьба. Он заслуживал чего угодно, но не этой гробницы. Так что я поднял камень и бил по цепи, пока она не упала на землю.

В тот же момент папа исчез. Только и всего. Совсем как много лет назад. Ни прощания, ни благодарности, ничего. Но я все равно его отпустил.

12. Кишки наружу

Квина унесли в длинное помещение с множеством каменных столов, о предназначении которых вы можете догадаться и сами. В процессе мумификации нет ничего привлекательного. Одну-то мумию запеленать — достаточно неприятно, а здесь каждый день появлялся новый фараон, и уже успел возникнуть сборочный конвейер — или разборочный, если вам угодно. На каждом столе лежал какой-нибудь несчастный игрок в очередной стадии мумификации. Квин нашелся на самом последнем — и, к моему облегчению, еще вполне живой.

Страж и несколько сообщников пронесли меня внутрь, но пока я не мог ничем помочь брату. Он лежал всего в нескольких ярдах, а я мог только наблюдать. Он еще не отошел от лекарств, которые ему подмешали, но даже в полном сознании не смог бы освободиться от веревок на руках и ногах. Так что ему оставалось только разглядывать спеленатую мумию на соседнем столе.

Им занималась краснощекая старушка. Она напевала себе под нос, снимая с лица Квина кольца и складывая их на алебастровый поднос.

— Кто сказал, что это можно трогать? — возмущался мой брат, верный себе до последнего.

— Не волнуйся, дорогуша. — Она говорила ласково, как бабушка. — Я обо всем позабочусь. — Она улыбнулась и погладила Квина по руке. Тот отдернул руку.

— Я что, мертв? — спросил мой брат. — Это и есть смерть?

— Нет, тебя просто напоили лекарствами. В такую жару лучше держать вас живыми до начала работы, холодильники-то еще не изобрели.

Пока Квин обдумывал ее слова, мадам Бальзамировщица, все еще напевая себе под нос, принялась измерять его какой-то линейкой чуть длиннее фута. Может, в ней был один локоть.

— Что вы делаете? — спросил брат.

— Измеряю тебя для саркофага, дорогуша. — Она обернулась и прикрикнула на кого-то из своих помощников: — АХМЕД! Полегче с солью! — Неуклюжий парень ненамного старше меня закинул очередную лопату соли на одного из бывших Тутов, уже почти готового к длительному хранению.

— Хорошо, мэм, — послушно откликнулся Ахмед.

Мадам Бальзамировщица покачала головой и поглядела на Квина:

— Никакой бережливости! Сыплет солью так, будто за углом Мертвое море!

Тут появилась Кассандра, все еще разряженная в египетскую версию пуха и праха. Я поморщился и только потом понял, что даже это могло меня выдать. Но обошлось. Никто не заметил.

Девушка наклонилась над Квином и поцеловала его в лоб:

— Обработайте его по быстрой схеме, — обратилась она к старушке.

— Из него вышел хороший Тут? — спросила та.

— Совершенно никудышный.

На глаза брата навернулись слезы, но он стиснул зубы. Интересно, что было у него на уме? Позор? Унижение? Осознание, что конец все-таки настал? Вдруг он рванул веревки, но мадам Бальзамировщица поспешила успокоить его:

— Ну, ну, не волнуйся.

— Ч-что со мной будет?

Прежде чем ответить, старушка вопросительно взглянула на Кассандру.

— На самом деле все довольно просто, — нараспев проговорила мадам Бальзамировщица, как будто читала сказку на ночь. — Сначала мы тебя выпотрошим…

— Выпотрошите?

— Ну да. Вынем сердце, легкие, печень, почки и разложим их по баночкам. Все, кроме мозга. Его вы выскоблим крюком через нос. — Квин захныкал. — Потом, — продолжила старушка, — когда внутри станет пусто и чисто, мы засыплем тебя солью и оставим просушиться. — Раздалось противное хлюпанье, и она обернулась к помощнику: — АХМЕД! — Тот поднял что-то с пола и вертел его в руках. Я толком не разглядел, но предмет подозрительно походил на печень.

— Простите, мэм!

— Растяпа!

С тошнотворным плеском Ахмед аккуратно опустил орган в глиняный сосуд. Я зажмурился. У меня появилась причина никогда больше не прикасаться к маминой печенке с луком.

По щекам Квина текли слезы. Он боялся и, наверно, впервые в жизни не скрывал этого.

— Я не хочу быть пустым внутри! — плакал он. — Пожалуйста, пожалуйста, не делайте этого!

На секунду в глазах Кассандры мелькнуло сострадание, но оно быстро пропало.

— Закройте ему рот, — приказала она. — Ненавижу слушать нытье!

— Я схожу за кляпом.

Старушка ушла, а девушка удалилась в дальний конец залы, где мумии больше не могли ей ответить.

Сейчас или никогда. Я встал со стола, на котором лежал, и бросился к брату. При виде меня у него глаза на лоб полезли, а рот открылся для крика. Прежде чем он мог издать хоть звук, я закрыл ему рот замотанной в полотно рукой:

— Тихо, это я! — И содрал ткань с головы.

— Блейк?

— Нет, Рамзес Великий!

Страж храма на славу меня замотал, и у нас набралось достаточно сообщников, чтобы донести меня сюда и без лишнего шума оставить на столе. Конечно, выбраться будет куда сложнее.

К моей руке был примотан нож. Я достал его, разрезал веревку на правой руке Квина и собирался уже перерезать остальные, но передумал и вместо этого вложил нож ему в руку. Брат должен сделать это сам. Я не мог все делать за него. Ему нужно сделать выбор, а то завтра, или послезавтра, или еще когда-нибудь все начнется сначала.

Квин посмотрел на меня так, как будто читал мои мысли, и принялся перерезать веревки.

— С меня хватит, — прошептал он. — Я хочу забрать свои органы и пойти домой.

Он соскочил со стола, и мы уже собрались сбежать, но брат вдруг замер на месте.

— Пошли! Кого ты ждешь?

Квин сверлил взглядом поднос, где лежали его кольца. Как будто там сосредоточилась вся его жизнь: отчуждение, злоба и желание умереть.

И тут Ахмед заметил нас.

Брат еще немного помедлил, потом протянул руку к подносу и взял одну-единственную вещь. Маленькую бриллиантовую сережку. Подарок Карла, маминого жениха. На бегу он вдел ее себе в ухо.

— Нет! Остановите их! — Кассандра бросилась к нам с другого конца комнаты. Все вокруг пытались нас схватить перемазанными в жирных бальзамах руками, но нам удавалось выскользнуть из их захвата. А вот Кассандра двигалась куда быстрее нас и уже почти добилась своего, когда из-за стола выбежал Ахмед и кинул лопату соли ей в глаза:

— Выбирайтесь! Бегите на седьмой аттракцион! — крикнул он. Повторять дважды не требовалось.

* * *

Мы встретились со стражем у выхода из дворца. Сбегая по ступенькам, мы привлекли внимание множества стражников, рабов, придворных и воинов. Я думал, они попытаются остановить нас. В конце концов, им полагалось следить, чтобы все шло по плану. Вместо этого я слышал, как толпа шепталась:

— Это он!

— Вот он!

— Шестое испытание!

В людях зашевелилось что-то новое — надежда! Надсмотрщики освободили рабов, мастера бросили работу, и воздух заполнился треском и грохотом. Я поднял голову: небо плавилось, как воск.

— Что происходит?

— Не знаю, — ответил страж. — По-моему, этот мир разрушается.

— Как так? — спросил Квин. Но я понял. Тюрьму делают тюрьмой не стены, а воля узников. Парк строился на сломленных, сдавшихся душах, без этого он разваливался.

Последнее испытание.

— Надо найти следующий аттракцион, пока нас не завалило обломками!

— Туда! — указал страж.

— Нет, так быстрее, — раздалось за моей спиной. — Я покажу! — Уличный торговец отшвырнул свой поднос с безделушками, и провел нас каким-то узким проулком. — Вот. Мы на месте.

Перед нами возвышалась великая пирамида Хеопса, и ее вершина сверкала на фоне тающего неба. Наверху красовался иероглиф, но его придумали не египтяне — нашему взору предстал неоново-красный символ парка. Чтобы добраться до него, нам придется залезть на пирамиду.

Мы с Квином припустили по песку к пирамиде, и, оглядевшись, я понял, что мы не одни. Рядом бежали десятки людей, приветственными криками провожавших меня на последнее испытание.

Я знал, что Кассандра где-то неподалеку, чувствовал составлявшие ее крайности — палящий жар и жгучий холод. Но вокруг нас бушевал вихрь чужих эмоций, который защищал нас и нес вперед.

Грохот вокруг усилился, и небо начало сползать с небосвода. Когда мы приблизились к подножью пирамиды, земля выскользнула у меня из-под ног. Брат уже вскарабкался на первый камень, но я потерял равновесие и кубарем свалился в расширявшийся провал. За мной осыпался песок, навстречу поднимался пар. А ведь осталось совсем немного! Совсем чуть-чуть! Я уже почти дотронулся до пирамиды, но все же не успел. Глаза мне забили пар и песок, и я не видел, куда падаю. Впрочем, и не нужно было видеть — я знал. Я узнал этот звук, страшный лязг шестеренок.

Я упал в недра Механизма.

13. Механизм

Я могу забыть все, что случилось в парке. Настоящий мир способен напрочь заблокировать воспоминания о том, чего никак не может быть. Но Механизм намертво въелся мне в память и еще не раз явится в кошмарах. Его железные зубы будут клацать у меня над ухом каждый раз, когда в новостях покажут войну, упавший самолет или еще что-нибудь ужасное, от чего никак не отвести глаз. Теперь за всем этим мне будут видеться шестеренки, отлитые из похороненных желаний и худших кошмаров. Механизм создала не Кассандра, а мы сами. Она только придала ему форму. Я понял это, стоя среди крутящихся винтов.

Провалившись под землю в пустыне, я с лязгом приземлился на железный помост. Воздух был горячим и влажным, как будто я вдыхал воду. Отовсюду на меня смотрели блестящие хромированные шестеренки, одни размером с четвертак, другие, казалось, с планету. Все они лихорадочно вертелись, вращали коленчатые валы и двигали поршни — казалось, весь бездонный колодец участвовал в этой бешеной пляске. Металл холодил не хуже льда, зато воздух жег, как в кузнице. Огромная машина испускала волны жара и искривления пространства, так что мне пришлось вцепиться в опору, чтобы от этого зрелища не закружилась голова. Но хуже было другое.

Сначала я думал, что несчастных, угодивших в Механизм, тут просто перемалывало, как котлеты из человечины. Но нет.

Повсюду виднелись силуэты — сотни и сотни. Они вцепились в рычаги, клапаны и рукоятки и двигали их туда-сюда в нечеловеческом ритме. Нет, они не держались за них, а росли оттуда, плоть мешалась с металлом и становилась частью механизма, как и все бесконечные винты и шестеренки. От постоянной работы играли мускулы и вздувались жилы, но глаза узников подземелья смотрели в никуда и блестели, как хром.

Кассандра сказала, что парк поглотил их, но такого я не мог и вообразить.

Рядом со мной двое трудились по разные стороны насоса, похожего на двуручную пилу или старинную дрезину. Они пытались повернуть храповое колесо, соединенное с другим, покрупнее, которое вращало уходящий в душные недра шахты вал. Их глаза — зеркала души — тупо смотрели прямо перед собой.

Я узнал Мэгги и Расса.

— Неплохая получилась команда, — раздался голос Кассандры.

Ее нигде не было видно, а голос, казалось, шел со всех сторон сразу.

— Все мы — часть чего-то большего, — продолжила она. — Такова природа вселенной. Теперь твои друзья — частичка моего механизма.

Отвращение и злоба пригвоздили меня к месту. Да и некуда было идти. За моей спиной медленно перемалывало пар огромное колесо, а по обе стороны помоста под ногами расстилалась бездна Механизма.

Передо мной из пара появилась Кассандра, все еще в своем роскошном египетском наряде. Вот и все. Сейчас она убьет меня. Победа за ней.

Ее слова застали меня врасплох:

— Спасибо, Блейк. — Ее тихий голос каким-то чудом перекрывал грохот огромной машины. — Благодаря тебе я впервые в жизни испугалась. Мы здорово поборолись. — Девушка положила мне руки на плечи. Ее прикосновение изменило что-то в воздухе Механизма: с меня все еще градом лил пот, но теперь к жару добавился пробирающий до костей холод. — Ты предлагал мне сделку, — продолжила Кассандра. — Согласишься ли ты сейчас?

Вопреки здравому смыслу, я спросил:

— Что у тебя на уме?

— Остановись, — предложила девушка, — и мы разделим все на двоих.

— Что разделим?

— Все вокруг. Все испытания, какие душа пожелает.

— И я буду твоим рабом.

— Нет, моим товарищем.

Я вдруг понял, что обнимаю ее в ответ. Почему, если ее сущность вызывает во мне такое отвращение? Меня заворожила ее красота или дело в чем-то другом?

— До тебя здесь не было равновесия, — говорила Кассандра. — Я и не знала, что оно существует. Сейчас я хочу ощутить его. — Вдруг мои лохмотья заблестели золотом. Из ткани выросли бриллианты, и вот уже я обнаружил, что облачен в мантию, отделанную рубинами, сапфирами и изумрудами. — Ты мог бы стать Осирисом для нового, лучшего Египта, — искушала она. — Создать любой мир на свой вкус, править им или подчиняться его законам, наслаждаться адреналином или спокойствием и вольно странствовать между испытаниями, как я. — Девушка погладила рукава моей мантии, сжала мои ладони. — Я — душа парка. А ты будешь его разумом.

Правду ли она говорит или это очередная ловушка? Я, кажется, уже научился распознавать обман, и сейчас она, похоже, была настроена серьезно. Я дал ей что-то новое. До меня никто этого не делал.

Я вырвался из плена ее взгляда ровно настолько, чтобы увидеть Расса и Мэгги, которые все еще трудились по ту сторону пропасти.

— А как же они? И мой брат? Ты отпустишь их?

— Не могу. Но, если ты останешься, мы создадим миры для каждого из них, чтобы там было все, чего душа пожелает, во веки веков.

Неужели она действительно собиралась наделить меня подобной властью? Я представил себе, что придумал бы для друзей. Мэгги достался бы лабиринт зеркал, которые раскрывали бы всю правду, которую нельзя прятать, — какая она добрая, щедрая, понимающая и — да — красивая. Может, Расс отправился бы сплавляться по реке. Не медленно и скучно, как в реальной жизни — нет, я создал бы какое-нибудь место, где он мог бы день-деньской проходить бесконечные пороги и каждую ночь ставить палатку на берегу. А Квина я бы заставил прыгать с парашютом, чтобы доставить еду голодающим. Он бы понял радость дарения, а не только потребления.

— Подумай об этом, Блейк. Ты мог бы изменить этот мир.

Чем больше я раздумывал над предложением Кассандры, тем привлекательнее оно становилось. Я пытался взвесить свои шансы. Пройду еще одно испытание — и получу свободу, остановлюсь прямо сейчас — получу парк. Повелитель миров! Перспективы завораживали. Меня привлекала даже не власть, а спокойствие и умиротворение от того, что все наконец-то идет так, как должно. Кассандра права — я изменил бы парк. И она сама изменилась бы, стоило нам перестать враждовать.

— Парк разрастается и становится все более настоящим, — продолжала девушка. — Когда-нибудь твой мир станет иллюзией, а все это будет правдой. Помоги мне построить будущее!

Тут-то мыльный пузырь и лопнул.

— Построить его из душ несчастных, которых ты сюда заманила?

Мой вопрос ничуть не задел Кассандру:

— За все надо платить, и все они пришли сюда по доброй воле.

Я огляделся вокруг. Сколько же здесь народу — не только части Механизма, но и все, кто принужден лицедействовать на испытаниях. Все ради ее развлечения. Если я к ней присоединюсь — для моего развлечения тоже. Конечно, все мы более-менее используем других людей, но я бы не смог делать это так, как она.

— Со мной ты впервые играла в полную силу, — начал я, — и узнала, что такое страх. Но тебе нужно испытать еще кое-что.

— И что же?

— Тебе нужно проиграть.

Я уцепился за гигантское колесо, до жути напоминающее мой последний аттракцион. Повернувшись, оно вырвало меня из рук Кассандры и подняло ввысь.

Владычица парка завопила от ярости, но ее голос тут же заглушил грохот Механизма, и силуэт ее исчез в облаке пара.

Я поднимался выше и выше, а с моей одежды обрывались и исчезали внизу драгоценные камни. Получился бы из меня хороший «бог»? Может статься. По крайней мере, мне хотелось бы так думать. Но слишком много пришлось бы отдать, чтобы согласиться.

Снова в лохмотьях, я поднялся до самого верха Механизма. Шестеренки кончились, и стало видно расселину, в которую сверху продолжал сыпаться египетский песок. Я прыгнул на каменную стену и заскользил, обрушивая вниз мелкие камешки. Наконец мне удалось остановить скольжение. Цепляясь за скалу пальцами и упираясь ногами в щели, я начал подтягивать себя вверх. Никогда не умел лазать по горам, но приходилось быстро учиться.

Квин увидел меня, как только моя голова показалась из пара. Должно быть, он так и ждал меня. Верил, что я вернусь. Брат протянул руку и вытащил меня наружу.

— Я уж думал, ты сгинул с концами, — заметил он.

— А как же следующее испытание? — Я взглянул на верхушку Великой Пирамиды, увенчанную эмблемой парка. Значок напомнил мне, что моя душа пока что мне не принадлежит. Я отказался от предложения Кассандры и проиграю все, если не доберусь до верха, а это непросто. Пирамида походила на длинную лестницу с шестифутовыми ступеньками.

— Будем помогать друг другу, — сказал я Квину. — Ты идешь первым. — И я подсадил его на следующий камень.

Мы карабкались все выше и выше. Над нашими головами таяло синее небо. Снизу все менее отчетливо раздавались крики толпы. Наконец мы добрались до самого верха. Верхушка пирамиды раскалилась добела, как и рисунки на наших руках. Мы стояли перед десятифутовой спиралью, и в самом ее центре, около волны, красовалась кнопка размером с мою ладонь. Я давил на нее, пока внутри что-то не щелкнуло. В Механизме завертелась очередная шестеренка.

Сначала ничего не изменилось. Все как будто застыло в ожидании. Потом что-то задвигалось. Камень заскреб о камень, под нами начали выдвигаться во все стороны железные спицы, и вся верхушка пирамиды принялась вращаться.

— Держись! — крикнул я брату. Держаться было особенно не за что, так что мы приникли к золотому навершию, крутившемуся все быстрее.

Под нами выросли восемь стальных спиц, похожих на паучьи ноги. На конце каждой из них крутились друг вокруг друга два стручка. Я уже видел этот аттракцион на входе в парк. Крошечные капсулы вращались и ныряли, как огромная взбивалка для яиц.

— Нам надо забраться в капсулу! — крикнул я.

— Слишком далеко! — ответил Квин. — Мы не сможем!

— Кто болтался на рельсах, чтобы добраться до своей чертовой кепки? Вперед! — Я стащил его с верхушки пирамиды, и мы рухнули на черный железный прут.

Надо было добраться до его дальнего конца и залезть в капсулу, но центробежная сила так и норовила сбросить нас на землю. Я развернулся и пополз ногами вперед в сторону крутящихся стручков, всем телом прижимаясь к холодному металлу. Квин последовал за мной. Мы медленно продвигались к цели, а вокруг бешено вертелся мир. Пустыня внизу слилась в сплошное пятно. Остались только я, мой брат и испытание.

Наконец я ощутил идущие от капсул потоки воздуха и услышал свист, с которым они вращались, как лопасти пропеллера. Они гонялись друг за другом по кругу под прутом, по которому мы лезли.

Теперь карусель не только крутилась, но еще и раскачивалась, как потерявший равновесие волчок, отчего у меня кружилась голова и плыло все перед глазами.

Чтобы забраться в капсулу, нужно было прыгнуть, точно рассчитав время. Секундой позже — и мы разобьемся. Секундой раньше — и капсулы расплющат нас, как букашек на ветровом стекле.

От времени зависело все. Я старался дышать в такт с движением стручков, уставился в одну точку, пытаясь побороть головокружение, и сосредоточился на прыжке.

— Мы погибнем! — ныл брат. — Разобьемся к чертям!

— Закрой рот, а то ты говоришь, как я.

Стоило мне преодолеть свои страхи, как ужас перекинулся на Квина. Тот ни разу с ним не сталкивался и не умел бороться, поэтому буквально оцепенел. Мне надо было прыгнуть первым, а потом уговорить брата. Я прикинул высоту падения: второй попытки не будет.

Я прыгнул и тут же пожалел об этом. Перелет! Я промахнулся! Но вдруг поле моего зрения закрыла летящая капсула, и я оказался внутри.

Квин все еще цеплялся за прут, прижавшись щекой к железу, похожий на геккона.

— Прыгай!

— Слишком быстро!

— Просто прыгай!

— Я разобьюсь!

— Ты сможешь!

Брат сосредоточился на капсуле, испустил боевой клич и сорвался с прута. Он промахнулся и соскользнул с гладкой черной скорлупы стручка, но зацепился рукой за край и повис, как на вешалке. Я схватил Квина за руку, но не сумел удержать, потом ухватил прядь его волос и успел намотать на руку его футболку. Ткань затрещала, но я уже продел палец в петлю его джинсов. Брат схватился за край капсулы и наконец втащил себя внутрь.

— Это все? — спросил он. — Хочу домой!

Когда мы оба оказались в капсуле, она начала превращаться, как я и думал. Железный прут переломился, но мы не упали. Мы парили. Нос капсулы удлинился, над нами вырос защитный купол, а кабина разрослась. Перед глазами появилась приборная панель, а скамейка, на которой мы сидели, стала двумя креслами, повторяющими форму тела. Панель совсем не походила на ту, с которой я сегодня уже сталкивался. Она представляла собой компьютерный экран с голограммами кнопок и тумблеров и какой-то абракадаброй вместо подписей.

— Я понял! — воскликнул Квин. — Это звездолет с обложки диска «Лучшие хиты Ядерной Галактики»!

— Прекрасно. И как им управлять?

— Не знаю. Помню только, что на другой картинке корабль взрывается.

Я поглядел в иллюминатор, простиравшийся не только перед нами, но и над головой, давая нам угол обзора в триста шестьдесят градусов. Темно-лиловое небо искрилось электричеством, а еще повсюду были облака, хотя не очень-то они походили на облака. Они выглядели скорее как перепутанные загрубевшие ветки, слившиеся в одну сплошную сиреневую паутину. По веткам, похожим на спутанные провода, уходили вдаль электрические импульсы.

— Похоже на туманность, — сказал я Квину. — Космическое облако.

Он резко поднял голову:

— Я знаю, что такое туманность. — Тут зрелище в иллюминаторе отбило у него всякую охоту огрызаться. — Что за чертовщина!

Я уставился вперед. Прямо на нас летело нечто огромное. Через секунду я понял, что это.

— Если мы в космосе, — спросил брат, — что она здесь забыла?

— Понятия не имею!

14. Грязь под мозгами

Дома у меня над кроватью висит постер с видами Италии. Вы можете не глядя сказать, что на нем изображено. Колизей, Пизанская башня и та розовая площадь в Венеции, где куча голубей — кто знает, тот поймет. Я уже говорил, что всегда мечтал там побывать и увидеть все своими глазами… но никогда не думал, что однажды в меня полетит Падающая башня, крутясь на лету не хуже томагавка.

— Сделай что-нибудь! — завопил Квин.

Я углубился взглядом в хитросплетения приборной панели. У компьютера не было ни мыши, ни клавиатуры. Не зная, что делать, я поднес руку к экрану — и в ней тут же оказался выросший из ниоткуда рычаг.

— Круто, — выдохнул Квин, скорее облегченно, чем удивленно.

Мои пальцы вцепились в рычаг и перевели его вправо. Двигатель ожил, и мы вильнули, в последний момент уклонившись от башни. Теперь, когда она не загораживала вид, стало ясно, что вокруг нас не совсем обычная туманность. Скорее это походило на огромную свалку, и речь шла вовсе не о космическом мусоре. Пока мы неслись вперед, не зная, как остановиться, мимо пролетела Эйфелева башня и с жутковатой грацией свалилась куда-то вбок. Рядом зависли статуи с острова Пасхи, и в странном лиловом освещении казалось, что на их лицах застыли издевательские ухмылки.

Я оглядел фиолетовую туманность, расстилавшуюся вокруг. Что-то в бегущих по переплетенным проводам искрах показалось мне знакомым. Что-то из биологии…

И вдруг я понял, где мы.

— По-моему, это не космос, — поделился я с братом.

— А где тогда?

Я вздохнул:

— Мы… в моей голове.

— Ого. — Квин не удивился. — А почему у тебя в мозгах летает столько всякой дребедени?

— Знал бы — не оказался бы тут. — Если мы еще немного полетаем, наверняка увидим все до единой мои мысли за шестнадцать лет жизни, отвердевшие до состояния камня. Мозговой эквивалент грязи под ногтями. Вот что видела Кассандра, глядя на меня.

«Иногда я как будто куда-то переношусь».

Никогда не думал, что окажусь здесь.

— Я однажды видел фильм, — подал голос Квин. — Там кучку ученых уменьшили и вкололи парню в вену. Им пришлось выползти у него из глаза.

— Не думаю, что все так просто.

В иллюминаторе пронесся фермерский домик в цветах сепии. Из окошка высунулась изумленная девочка, подозрительно похожая на Джуди Гарленд.

Я обернулся к брату:

— Если скажешь «Не думаю, что это Канзас», пристукну.

— Берегись!

Мы взмыли вверх, но недостаточно быстро, и получили в лоб Биг-Беном. Часам полагалось спокойно тикать где-то над Лондоном, а вместо этого башня вращалась перед нами, как спица в велосипедном колесе. От удара наша кабинка завертелась, а Квин свалился с кресла и принялся парить в невесомости. Еще больше столкновения меня напугали цифры на часах: без десяти шесть. Десять минут на победу, или все кончено.

Я вцепился в рычаг, и капсула принялась вертеться и ускоряться, пока мне не удалось выровнять ход. Мы летели невесть куда, и никак нельзя было определить направление. Верх не отличался от низа, правая сторона от левой.

— Эй, полегче на поворотах! — Квин кое-как забрался на сиденье и принялся сражаться с ремнем безопасности, который, судя по его виду, предназначался для кого-то трехрукого.

Мы врезались в изрисованный граффити вагон метро, но он стойко выдержал удар и улетел прочь. За ним обнаружился еще один звездолет, рванувший вперед, как полицейская машина мимо пробки. Гладкая поверхность корабля отливала бронзой, форма напоминала женские округлости. Звездолет припустил за нами, стреляя из какого-то многоцветного лазера. Моему мозгу понадобилось совсем мало вспышек синапсов, чтобы понять, кто же управлял кораблем.

Взрыв продырявил нам левое крыло, и отверстие полыхнуло всеми цветами спектра.

— Это аврора-преломляющая лазерная пушка! — воскликнул Квин. — Прямо из моих комиксов про Стероидного мстителя!

Кассандра не пыталась вступить в разговор. Думаю, ей больше нечего было мне сказать, оставалось только палить изо всех стволов. Ей удалось подбить нас справа, но мы еще держались.

— Покопайся в кнопках, — попросил я брата. — Если у нее есть преломляющая как-ее-там, может, и у нас найдется.

Он оглядел нечитаемые надписи на панели управления, прочитал считалку и коснулся одной из кнопок.

Иллюминатор накрыл противоударный щит, и мы оказались в полной темноте.

— Ой!

Брат немедленно ткнул кнопку еще раз, и щит поднялся. Теперь обзор загораживало что-то огромное, гладкое и серебристое. Квина осенило раньше меня:

— «Гинденбург»!

Я потянул рычаг вверх, чувствуя, как гравитация вдавила меня в сиденье. Мы прошли в каком-нибудь сантиметре от огромного дирижабля.

— А он-то здесь откуда? — Сколько бы я ни копался в памяти, в моей мозговой грязи такого не было.

— С постера “Led Zeppelin”, — ответил Квин. — Если ты не заметил, это еще и мое испытание. — Он принялся жать на все подряд в поисках оружия. Свет включался и гас, ездили спинки кресел. Наконец из носа корабля вырвался цветной луч лазера и стер лицо Джефферсона с горы Рашмор. — Ага, попался!

— Отлично! Осталось научиться целиться. — (Брат поглядел на меня так, как будто я предложил ему оперировать на открытом сердце.) — Ладно, просто взрывай все, во что можно врезаться.

— Это я могу. — Квин сосредоточился на летающем мусоре, занеся палец над кнопкой.

Я рванул вправо, чтобы уйти от атаки Кассандры, но она выстрелила точно в цель. Часть купола пошла пузырями, но не раскололась.

Она знала меня и могла заранее сказать, что я сделаю и куда поверну. Я слишком предсказуем. Чтобы выжить, мне придется бороться со всеми своими рефлексами. Одолеть Кассандру можно, только разучившись рассуждать и отдавшись ярости. То есть…

— Квин, нужна твоя помощь.

— У тебя есть план?

— План в том, чтобы плана не было. Затем-то ты мне и нужен.

— Пустишь меня порулить?

Но это тоже не сработает. Кассандра может читать намерения Квина так же, как мои. Чтобы перехитрить ее, надо сначала перехитрить себя. Так что я ответил:

— Нам надо каким-то образом объединиться.

Я вгляделся в небо перед нами.

— Что ищешь?

— Что-нибудь большое, чтобы спрятаться.

— Не, — возразил брат. — Ищи что-нибудь маленькое, чтобы швырнуть в нее.

— Может, кинем в нее чем-нибудь большим?

— Если не рассчитаем, можем разбиться при столкновении.

Я улыбнулся. Она не подумает, что мы можем так рискнуть! Мы подлетели к неравномерно крутящейся Триумфальной арке. Я повернул к ней.

— Мы совсем свихнулись! — воскликнул Квин. Я согласился. И, знаете, это было круто.

Мы врезались в каменную арку, и она полетела прочь. Нам расплющило нос, зато сооружение врезалось в корабль Кассандры и сбило его с курса. Ее потрепало не меньше нашего. Противнице потребовалось несколько секунд, чтобы выровняться, но мы уже перехватили инициативу.

— Взорви ее к чертям! — крикнул брат.

Я тоже об этом думал, но нет, слишком очевидно. У нее непременно найдется какой-нибудь щит. Вместо этого я взглянул на парящую неподалеку статую Свободы. Может, она освободит и нас.

Квин выстрелил. Статуя взорвалась, и дождь медно-зеленых осколков устремился к Кассандре. Она влетела прямо в облако шрапнели, и один из двигателей звездолета задымился.

— У меня идея! — осенило Квина. — Развернись и лети к «Гинденбургу», но так, чтобы она не поняла.

Брат доверился мне, теперь пришла моя очередь. Я описал широкую дугу, петляя между летучим мусором, делая вид, что просто уклоняюсь от выстрелов. Весь хлам на этой свалке был значительно меньше дирижабля, так что найти его не составило труда.

— Сделай вид, что мы его облетаем и собираемся спрятаться за ним.

— Она подумает, что догоняет нас, и…

Мне не пришлось договаривать, потому что мы друг друга поняли. Между нами с братом возникла связь, как в детстве, когда мы дополняли друг друга, а не отдалялись.

Квин смотрел назад, не спуская глаз с корабля Кассандры и постоянно сообщая мне, где он. Мы петляли ближе и ближе к громадине дирижабля, в серебристой ткани которого отражались искрящиеся фиолетовые небеса. Когда мы пролетали под ним, вражеский корабль сел нам на хвост. Тут я резко взмыл вверх, разрывая ткань, проламывая балки. Водород воспламенился, и долгое мгновение пламя пыталось поглотить нас, но секунду спустя мы вынырнули с другой стороны. А вот корабль Кассандры оказался в самом сердце взрыва. Я развернулся, чтобы посмотреть, как огонь пожирает «Гинденбург». Когда показался алюминиевый каркас, искореженный обугленный корабль упал и полетел прочь, все еще дымясь.

Брат не убирал руки с приборной панели:

— Она наверняка притворяется.

Мы наблюдали за падением звездолета. Двигатель чихнул и заглох. Противница была совершенно беспомощна. Она точно найдет отсюда выход, но на нас ей больше не напасть.

Тут бы испытанию и закончиться, но ничего подобного. Обставить Кассандру оказалось недостаточно. Нам нужно было победить — то есть выбраться отсюда. Я полетел прочь от горящего остова дирижабля и в открытый космос. Небо усеивали крошечные точки — сотни, может, тысячи. Секундой позже я понял, что вижу, и мое сердце упало. Мы попали на своего рода минное поле.

— Это… машины? — удивился Квин.

Я кивнул:

— Да не просто машины, а «пинто». Все до единой.

Повсюду, докуда хватало глаза, парили автомобили, и сквозь их гущу ничего нельзя было разглядеть.

— Насколько сильно нужно толкнуть «пинто», чтобы она взорвалась? — спросил брат.

— Спорю на что угодно, здесь хватит и легкого прикосновения. И наверняка единственный выход на той стороне. — Я оглядел минное поле и обернулся к Квину: — Что бы ты сделал?

— Я бы попытался пролететь между ними.

— А я бы облетел их сбоку. — Ни одна стратегия не сработала бы. Для первого я недостаточно крутой пилот, второе — слишком долго. Так что я глубоко вздохнул и выбрал третий путь. — Опусти щит.

— Как это? Мы же ничего не увидим!

— Вот именно!

— Что ты задумал? Лететь на ощупь?

— Типа того.

— Я могу на тебя положиться?

— Вряд ли.

Но он послушался и опустил щит, когда мы подлетели к полю.

— Не думал, что ты самоубийца, — заметил он.

— Я собираюсь выжить.

Я уже достаточно хорошо изучил эти миры, чтобы понять, что их сила зависит от нашей слабости. Парк рылся в желаниях, страхах, привычках и решениях. Минное поле идеально подходило для того, чтобы убить нас с Квином, если мы будем вести себя, как нам свойственно. Большая часть моей жизни прошла в строгих рамках. Большая часть жизни брата — сплошное безумие. Сейчас же нам требовалась направленная вспышка контролируемого безумия.

Я разогнался, снял руку с пульта управления и пустил корабль вслепую через минное поле.

Мы врезались в первую машину, она оставила в нашем корпусе вмятину и взорвалась, но мы летели так быстро, что взрыв прогремел уже сзади. Еще одна ударила нас снизу, так что я подпрыгнул на сиденье, но взорвалась она все-таки за нашим хвостом.

Удар за ударом, взрыв за взрывом. Дым из горящих двигателей заполнял кабину.

— Корабль долго не протянет, — заметил Квин.

— Ему и не нужно. Осталось несколько секунд.

Еще одна мина взорвалась прямо у нашего левого бока, но корпус не развалился. Я зажмурился, ожидая следующего взрыва, который точно нас прикончит.

Его не было. И ни одного удара. Только трещало пламя в задней части кабины и плавился механизм.

Брат поглядел на меня и поднял щит. Тот с трудом открылся, и перед нами предстало новое зрелище. Мы оставили позади весь мусор. Впереди медленно вращалась спираль из звезд. Ничего красивее я не видел.

— Это что, галактика? — спросил Квин.

Я улыбнулся:

— По-моему, похоже на турникет.

От двигателей ничего не осталось, корабль догорал, но космический турникет уже засасывал нас в самую середку. Ускорение вдавило меня в спинку кресла.

Тут я сделал то, чего никогда не делал: поднял руки в воздух, как на самой безбашенной американской горке в мире. Я поглядел на брата и ухмыльнулся. Он кивнул и тоже поднял руки. Мы промчались сквозь вращающийся турникет, вместе наслаждаясь скоростью и совершенно забыв об испытании.

Думаю, именно в этот момент я по-настоящему обрел брата.

15. Обрыв

Мы затормозили на пустыре под мертвым черным небом и выбрались из капсулы. Она потеряла всякое сходство с кораблем — просто кабинка с карусели, побитая и скособоченная, но почти такая же, как в самом начале. Неровную землю покрыли полосы стелющегося тумана, а в воздухе витал затхлый, едкий запах, как у выброшенного на помойку холодильника.

— Что это за место? — спросил Квин.

Из земли десятками торчали прутья, увешанные табличками. «Одностороннее движение». «Не входить». «Стоп». «Уступите дорогу». «Поворот запрещен». Все они смотрели в разные стороны, как будто стояли просто так, сами не зная, кому и что указывать.

В небесах висел бледный циферблат, похожий на безжизненное лицо, которое можно разглядеть на луне. Часы показывали шесть утра, но, присмотревшись, я увидел, что до шести осталось еще двенадцать секунд. Я молча наблюдал, как они проходят.

Мы прошли все семь испытаний в срок.

А где же выход?

— Кассандра! — воззвал я к черному небу. — Я справился, Кассандра! По твоим собственным правилам, я свободен! — Никакого ответа. — Ты должна меня выпустить!

Тут она появилась из тумана и принялась продираться сквозь лес указателей. Наша гонка явно не пошла девушке на пользу. Ее волосы больше не отливали медью, они поседели почти добела. Лицо побледнело и выглядело усталым, как у преждевременно постаревшей женщины. Ее шелковое платье, казалось, поела моль, а его цвет напоминал набивного медведя, с которого все началось: как будто кто-то не очень удачно смешал все краски.

Теперь я понял, какую угрозу представлял и почему Кассандра так боялась. С каждым испытанием я становился сильнее, а она — и сам парк — слабела. Из-за меня ее магия теряла силу. Не думаю, что она сама понимала, что будет, когда все откажет окончательно.

— Шесть утра, — напомнил я. — Самое время меня отпустить.

— Да, — хрипло согласилась она. — Я обещала отпустить тебя, и отпущу. — Спокойствие в ее голосе не давало мне покоя. — Ты вернешься домой. А Квин отправится в Механизм.

— Как?!

— Он прошел только пять испытаний.

Я взглянул на брата, побледневшего, как циферблат в небесах.

— Из-за тебя миры вышли из-под контроля, — продолжала Кассандра. — Многое надо чинить, и каждая душа на счету. Я приготовила Квину отличное местечко рядом с Мэгги и Рассом.

Я покачал головой, отказываясь верить собственным ушам:

— Так нечестно!

— Жизнь — один сплошной обман, — парировала девушка. — Кто сказал, что вечность не такова?

— Без него я отсюда не выйду!

— Тебе придется. Я выставлю тебя за ворота, и всю жизнь ты будешь помнить, что бросил в беде брата и друзей. Если только…

— Если только что?

Кассандра не спешила с ответом.

— Знаешь что… Пожалуй, я дам тебе шанс освободить их.

Девушка снова играла, интриговала, дразнила. Она подвесила жизни друзей перед моим носом, как морковку, и мне поневоле пришлось за ней потянуться.

— Что я должен сделать?

— Всего-навсего прокатиться еще разок.

Она указала на темное пятно на земле. Пятно двигалось. Это оказался медленно вращающийся круг темно-серого асфальта, футов пятьдесят в диаметре. Из тумана выплыло нечто вроде чайной чашки как раз такого размера, чтобы внутри мог сесть один человек. Катание на крутящейся чайной чашке. Вот и все. Не так уж и плохо, если бы не одно «но».

Чашка была желтой.

Желтой, как школьный автобус.

— Одно последнее испытание. Если ты его выдержишь, Квин и твои друзья вернутся домой вместе с тобой.

Желтая чашка уехала назад в темноту.

— Ты не обязан это делать, — произнес брат. Он ошибался. Даже если бы на кону не стояла его жизнь, я все равно не мог отказаться. Я обернулся к Кассандре:

— А если я проиграю?

Девушка только улыбнулась и откинула с лица волосы.

Я шагнул к асфальту, но брат схватил меня за руку:

— Я с тобой.

— Нет. Это мое испытание.

В его глазах заблестели слезы:

— Обещай, что вернешься. Обещай, что не исчезнешь!

Но я не мог дать невыполнимого обещания.

Кассандра нетерпеливо сложила руки:

— Ты согласен или как?

Я ступил одной ногой на край асфальта. На нем лежал толстый слой черного льда.

— Блейк?

Я обернулся к брату:

— Да?

Он запнулся:

— Я говорил, что тебя люблю?

— Нет, — ответил я. — Ни разу.

Он пожал плечами:

— Может, когда-нибудь скажу.

— Ага, я тоже.

Я встал на асфальт обеими ногами и унесся прочь. Я не спускал с брата глаз, пока он не пропал в тумане. В нескольких ярдах от меня поджидала чашка. Я открыл маленькую желтую дверцу. Сиденья внутри были сделаны из темно-зеленой кожи, в центре торчал руль. Закрыв дверь, я сел и вцепился в баранку. Чашка завращалась, сначала медленно, потом, когда я всем весом налег на руль, все быстрее и быстрее. Я ускорялся, пока все вокруг не слилось в одно сплошное пятно. В ушах раздался визг тормозов, и я…

…куда-то качусь.

Обреченный школьный автобус на обледеневшем асфальте.

Липкие зеленые сиденья, запах вишневой жвачки и дюжина вопящих детей — а автобус все крутится, крутится и крутится. Энди Берк, мой лучший друг, падает с кресла на пол.

Мне семь. Я там. И это не просто испытание.

Учительница вопит: «Боже, боже, боже!»

Миссис Грир, вот как ее зовут. Я вцепляюсь в спинку переднего кресла, чтобы не упасть и не пролететь через весь автобус. Мой рюкзак куда-то падает, и я теряю его из виду.

Пальцы соскальзывают с сиденья, и я падаю в проход, ударившись щекой о холодный черный пол, пахнущий резиной и грязью.

— Держись, Блейк! — кричит миссис Грир.

Я поднимаю голову: прямо передо мной аварийная дверь в задней части автобуса. А кажется, до нее ярдов сто.

Бум! Мы врезаемся во что-то твердое, ломается металл. Барьер взмывает в воздух, как елочная гирлянда. Он проламывает окно и отлетает. Мы пробиваем ограду на краю Кольфакского оврага. Я знаю это место. Склон очень крутой и каменистый. Я частенько запускал с обрыва бумажные самолетики и ни разу не видел, чтобы они падали на землю. Кольфакский овраг вполне может быть глубже Гран-каньона.

Передний край автобуса переваливается через край обрыва, в моей голове остается только изображение двери аварийного выхода, и я ползу к ней. Никто больше не пытается ее открыть. Как же так, неужели они не знают, зачем она нужна? Значит, открыть ее придется мне.

Автобус качается, и его задний конец повисает в воздухе. Пол вырастает передо мной черной волной. Я лезу вверх, пытаясь добраться до двери. Крики и скрежет металла. Запах мочи. Кто-то намочил штаны. Может, это я.

Я доползаю до задней стены и вцепляюсь в дверную ручку.

— Открой ее, Блейк! — кричит миссис Грир. — Скорее!

Тут раздается еще один голос, которого здесь не должно быть. Голос Кассандры. Она откинулась на заднем сиденье и с улыбкой наблюдает за происходящим.

— Поспеши, Блейк, — дразнит она. — Не так много времени осталось.

— Открой ее! — кричит миссис Грир.

Но дверь заржавела и не поддается.

— Не могу! Не могу! Не могу!

— Ты не смог тогда, — произносит Кассандра, — и не можешь сейчас. Какой стыд!

Подо мной металл скребет по камню. Автобус накреняется сильнее, теряет равновесие и обрушивается в овраг. Я открываю рот, чтобы закричать, но взрыв ослепляет, оглушает меня, и я…

…куда-то качусь.

Школьный автобус на льду.

Крики, запах жвачки, Энди Берк на полу.

Все сначала. Испытание началось заново!

Миссис Грир причитает: «Боже, боже, боже!»

Нет! Только не это! Снова я этого не выдержу! Сколько еще раз? Сколько?

— Держись, Блейк!

Я снова в проходе. Пахнет резиной и грязью. Запасной выход.

Мы проломили заграждение и качаемся на краю обрыва. Я тяну за ручку упрямой двери, а Кассандра смотрит на меня с торжествующей улыбкой:

— Это твое личное испытание, и тебе ни за что не изменить прошлого, как бы ты ни пытался.

Я колочу в дверь, пока не обдираю все костяшки.

— Открой ее, Блейк! — кричит миссис Грир.

— Не могу, не могу, не могу!

Мы летим в овраг, и за секунду до взрыва я чувствую дыхание Кассандры над ухом и слышу ее шепот: «Добро пожаловать в вечность».

Ослепительная вспышка, и я…

…куда-то качусь.

Школьный автобус.

Упавший Энди.

«Боже, боже, боже!»

Испытание не прекращалось. С тех пор, как Кассандра подрезала автобус своей ярко-оранжевой машиной и он закрутился, началась моя гонка. Она правила моей жизнью, моими снами, мечтами и каждой мыслью. Кассандра все же поймала меня — в каком-то смысле я так и не выбрался из автобуса. Я катался с семи лет.

Мы проламываем барьер. Я карабкаюсь наверх.

Каждое испытание имеет выход, значит, это тоже. Должно. Что я упускаю из виду?

Нужно вспомнить, как все было тогда.

Я снова у выхода, а автобус накреняется. Мысли несутся слишком быстро, чтобы до чего-нибудь додуматься. Только бы понять, что я упускаю. Я же выжил. Как? Нужно зажмуриться и глубоко вздохнуть.

— Открой ее, Блейк!

Нет, миссис Грир. Мне ее не открыть. Нужно остановиться и подумать. Заставить себя вспомнить. Дать себе вспомнить.

И вдруг ржавый засов в моей голове поддается. Я распахиваю глаза:

— Все было не так!

— А как еще? — кричит Кассандра. — Никак иначе!

Я оборачиваюсь к ней, впервые кое-что осознав:

— Ты не осталась посмотреть, да? Ты подрезала автобус и исчезла, прежде чем мы разбились. Ты не видела, как все было!

— Это твое испытание! — настаивает она. — И твои воспоминания!

— Значит, я запомнил неправильно!

Мы соскальзываем в обрыв. И я…

…куда-то качусь.

Энди падает.

«Боже, боже, боже!»

Раньше все казалось настоящим, а теперь все совсем по-настоящему, потому что это все воспоминание полностью.

Я, испугавшись, падаю с сиденья, ударившись лицом об пол.

— Держись, Блейк!

В проходе не только я. Все вопят.

Мы проламываем заграждение.

Вот и дверь запасного выхода. Я ползу к ней, перелезая через друзей, наступая на их спины, чтобы спастись. Мне нужно выбраться. Нужно. Другие пытаются перелезть через меня, все напуганы, но я быстрее всех. Я вырываюсь вперед и хватаюсь за ручку двери, как раз когда автобус накреняется.

— Открой ее, Блейк!

Я тяну и тяну:

— Не могу, не могу, не…

Ручка поддается. Дверь широко распахивается. Я открыл дверь! Вот что я отказывался вспоминать все эти годы. Я открыл ту дверь!

Я стою в задней части автобуса. Кажется, мир остановился, как автобус, замерший на краю обрыва. Я уравновесил его.

* * *

Вдруг оказалось, что я наблюдаю за происходящим снаружи. Я стоял на скользкой дороге и смотрел на семилетку, застывшего у открытой двери заднего выхода, пока автобус качался туда-сюда, застыв на краю.

Задние колеса поднялись так высоко от земли, что я видел вращающийся кардан и шестеренки трансмиссии. Механизм.

— Прыгай, Блейк! — раздался из автобуса вопль миссис Грир. Маленький мальчик, которым когда-то был я, замер. Прыгать было так высоко.

Я смотрел на него, а вокруг змеей вилась Кассандра, которой не терпелось узнать, как я спасся:

— Ага, ты прыгнул! Вот в чем дело! — Ее саван цвета грязи колыхался при каждом движении. — Ты спрыгнул, и этого хватило, чтобы столкнуть автобус с обрыва!

Я, не отвечая, смотрел, как мальчик закрыл глаза и подался вперед, а автобус соскользнул еще на фут. Напуганный мальчик как-то нашел в себе силы спрыгнуть с обреченного автобуса. Хотя никто не спрыгнул вслед за ним. Хотя он знал, что больше никто не выберется. Даже зная, что груз вины навсегда останется с ним, он — я — все равно предпочел выжить. Он спрыгнул, а я раскинул руки и поймал его. Он почти ничего не весил, и я едва слышал его всхлипы, когда автобус окончательно соскользнул с обрыва.

Кассандра прекратила метаться и подошла ко мне так близко, что ее голос раздавался у меня в голове:

— Все они умерли, потому что ты спрыгнул!

— Нет, — спокойно ответил я. — Автобус все равно свалился бы.

— Ты не можешь знать наверняка!

— Не могу.

— И тебе никогда не изменить прошлого.

— Нет. Но испытание закончено. Навсегда.

Автобус исчез за краем обрыва. Я обнимал мальчика, оберегая его от вспышки и грохота взрыва, зная, что теперь эти воспоминания оставят меня в покое. «Все хорошо, Блейк. Все закончилось. Я не отпущу тебя и прощу тебе твое везение. Я прощаю тебя за то, что ты не смог удержать автобус голыми руками и всех спасти. Я прощаю тебя за то, что ты выжил». Я крепко обнимал его, пока не понял, что мои руки пусты. Я обнимал сам себя.

Испытание наконец закончилось.

Я выжил.

16. Мир рушится

Мир — тот, который настоящий — каких только издевательств не вынес, но всегда возвращался в исходное состояние. Он упругий. Как его ни выкручивай, какими чудесами его ни бомбардируй, он остается на плаву.

Вселенные в парке развлечений Кассандры были куда уязвимее. В конце концов они оказались не прочнее мыльных пузырей, выдутых Механизмом. Чтобы все сломать, понадобилось только сунуть в нужное место гаечный ключ. Хватило одного победителя.

Я стоял на краю Кольфакского обрыва, у изуродованного барьера, когда небо и земля затряслись. Кассандра вдруг потеряла ко мне всякий интерес и с возрастающим страхом уставилась наверх.

Вдруг в одно мгновение разорвались небеса и разверзлась земля. Из-под земли показались шестеренки. Свет сотен разных небес пролился на рвущуюся ткань мертвенно-серых облаков, сгустившихся над миром моих воспоминаний.

В отдалении продырявила небо и рухнула наземь Пизанская башня. Меньше чем в ста ярдах от меня на дорогу упал хороший кусок горы Рашмор.

Трещины в земле расползлись, и наружу полезли люди. Вырвавшись из плена Механизма, они разбежались в разные стороны, пьяные от страха и облегчения. Много их провалилось обратно под землю, но другим удалось добраться до рушащихся кирпичных стен и разломанных ворот, когда-то служивших входом в парк. Я пытался высмотреть в толпе Мэгги и Расса, но лиц было слишком много.

Неужели все это сделал я? Египет тоже развалился, но это всего одно испытание. Теперь рушились все они, падая друг на друга. Парк умирал. Из-под земли вырвалась шестеренка размером с крышку от люка, и я пригнулся, чтобы не потерять голову. Выпрямившись, я увидел Квина, который как раз выпал из мира перепутанных дорожных знаков на растрескавшийся асфальт.

Брат бросился ко мне, лихо дал мне пять и менее лихо обнял:

— Ты смог!

Нам было совсем не до Кассандры. Она меж тем отодвинула Квина и скользнула ко мне. Не успел я пошевелиться, как ее ладонь оказалась у меня на груди, а когти выросли и потянулись к сердцу. Я замер. Застыл. Брат пытался оттащить девушку, но ее обжигающе-ледяная энергия ужалила его не хуже электричества.

— Это не конец, — прошипела она. — Конца не будет. Я вечна.

— Отпусти. — Я едва слышал собственный голос.

— Ты возьмешь меня с собой. — Другой рукой Кассандра обхватила мой затылок и вонзила когти мне в кожу головы.

— Нет.

— Ты заставил меня испытать страх и утрату. Я помогла тебе обрести силу. Мы слишком много значили друг для друга. Так что ты заберешь меня с собой. Я буду спать у тебя внутри. — Ее землистый саван прилип ко мне, слился со мной, накрыл меня коконом. Ведьма прижалась теснее. — Я нужна твоему миру. То, что я могу дать, и то, что я заберу. — Жар и лед ее души начали сливаться со мной. — Всегда найдется место для еще одного парка развлечений. И всегда найдутся желающие покататься.

Она хотела обрести во мне мирную гавань и дремать, пока не окрепнет настолько, чтобы построить новый парк. Я не собирался служить пристанищем для такого злого духа. Если моя сила в моей воле, я должен был ее одолеть.

— Нет! — сказал я тверже, чем раньше. Руки и ноги все еще отказывались мне повиноваться, но в глазах Кассандры появился страх. — Кое-чего ты пока не испытала. Осталось еще одно. — Я с трудом поднял руки и схватил ее за плечи.

— Раздели это со мной, Блейк.

— Нет. Ты должна пройти это сама. — Я изо всех сил толкнул ее. Девушка отлетела так, как будто ничего не весила, и приземлилась на асфальт в дюжине ярдов.

Она подняла голову и вперила в меня взгляд. За ее спиной выросла тень, но Кассандра не пошевелилась. Даже на таком расстоянии я ощущал противоположности ее души, но теперь они казались человечнее: огненная ярость и безнадежная тоска. Крайности достигли хрупкого равновесия, и девушка не могла пошевелиться, а тень вокруг нее все росла.

— Прощай, Кассандра, — сказал я, когда сорванный с просторов Канзаса фермерский домик с оглушительным треском обрушился ей на голову.

Она исчезла. Даже ноги из-под домика не торчали.

— Вот и конец злой ведьме, — заметил Квин.

Вокруг нас замерцал неземной свет, от которого у меня рябило в глазах.

Брат глянул в сторону и увидел что-то, недоступное мне:

— Мама?

Вспышка — и он исчез, а я обнаружил, что свет засасывает меня. Он поглотил меня, растворил в себе. Мгновение я ощущал, что растягиваюсь, мои мысли и чувства превращаются в радугу и снова концентрируются в белый свет…

Свет восходящего солнца светил мне в глаза, пришлось отвернуться и зажмуриться.

Я плотно прижимался к подушке, только это была не совсем подушка. А еще я не мог пошевелиться.

— Сейчас мы тебя достанем, — сказал голос над ухом. Я услышал треск ломающегося металла, точь-в-точь как когда парк разрушался.

Перед разбитым окном моей «вольво» опустился на колени пожарник. Он и его товарищ орудовали огромными клещами. «Челюсти жизни». Такие показывают по телевизору. Я попытался пошевелиться, но меня придавило воздушной подушкой.

В нескольких ярдах от нас Мэгги разговаривала с фельдшером, упорно желавшим осмотреть ее:

— Я в порядке, честно. Нет, я не хочу присесть.

— Где болит сильнее всего? — спросил меня один из пожарников.

— Мне вообще не больно.

Спасатели обменялись многозначительными взглядами, и один из них отошел подготовить носилки, на которых они собирались меня вынести. Я пошевелил пальцами ног, убеждаясь, что не парализован, потом сбросил с себя воздушную подушку, чтобы увидеть, во что же я врезался.

Впереди возвышался огромный дуб. Я помнил его. Мы чуть не впилились в него перед тем, как добрались до парка.

— Хорошо, что дерево затормозило вас, а то вы свалились бы в овраг.

Наше путешествие закончилось в лесу около каменоломни. Я врезался в дерево.

Пытаясь понять, что все это значит, я злился все сильнее и сильнее. Парк мне не примерещился и вовсе не походил на сон. Моя одежда все еще пахла дымом умирающего парка… хотя это могла дымиться разбившаяся машина. Грудь все еще болела от когтей Кассандры… но это тоже можно списать на аварию.

Нет. Я не собирался верить, что все дело в аварии.

— Там был парк развлечений, — сообщил я пожарнику. — Сотни детей…

— Да-да, я верю, — сказал он, как будто я бредил. — Расскажешь поподробнее, когда мы тебя вытащим. — С другой стороны, чего я ожидал? Что меня воспримут всерьез? Каким это образом?

Тут я понял истину, очень простую, полную и очевидную. Конечно, всему можно было найти рациональное объяснение. Иначе и быть не могло. Реальность изгибается так, что все возможно, а взамен мир получает здравое объяснение всему. А когда такого нет, мир создает его сам. Реальность просто прогнулась чуть сильнее обычного — и я врезался в дерево. Если бы я пришел домой, сжимая в руке одно из колец Кассандры, у кого-нибудь из пожарных непременно пропало бы как раз такое же. Всему находится объяснение.

Вселенная невинно подшутила надо мной.

Я рассмеялся. Пожарник подумал, что это от боли, и ко мне подошел фельдшер, готовый вколоть обезболивающего.

— Еще немного. Постарайтесь не двигаться.

Они сковырнули разбитую дверь и отошли за носилками, а я встал и выбрался из машины. Все ошеломленно на меня уставились. Думаю, уцелеть после такой аварии — это чудо, и мне пришло в голову, что каждый раз, когда кто-то остается невредимым, хотя должен погибнуть, виновата меняющаяся реальность.

Фельдшер, так ретиво заботившийся о Мэгги, подошел ко мне и вместе с другими начал уверять, что я серьезно пострадал, каким бы невредимым я себя ни чувствовал, и что надо пройти осмотр в больнице. Я согласился вытерпеть любое медицинское обследование, если мне дадут несколько минут поговорить с друзьями.

* * *

Мэгги прислонилась к дереву, уставившись на мою машину, как будто происходящее не укладывалось у нее в голове. Я подошел к ней и взял за руку, как будто нельзя было себе представить ничего естественнее.

Она поглядела на меня, словно что-то высматривая. Я знал, что она хотела услышать:

— Да. Мы там были. Все это правда.

Она облегченно вздохнула и крепче сжала мою руку. Мы могли столько всего друг другу сказать, но иногда кое-что лучше оставить недосказанным.

Мэгги взглянула на «вольво», пожертвовавшую ради нас своим ударопрочным салоном:

— Жаль, что так вышло с твоей машиной.

Я пожал плечами:

— Кому она нужна в Нью-Йорке?

— Так ты действительно поедешь?

Я взял ее за другую руку:

— Буду летать домой раз в несколько месяцев. Иначе Квин вообразит, что он единственный ребенок.

Услышав имя моего брата, подруга вздрогнула:

— Квин… Он?..

— Выбрался. — Только и всего. Объяснений не потребовалось.

— Хорошо. — Мэгги протянула мне свой телефон. — Позвони маме. Просто на всякий случай.

Я набрал мамин номер, и она сразу взяла трубку.

— Привет, мам.

— Слава богу. Я звонила домой, никто не взял трубку. Где ты был?

— С Мэгги и Рассом. Не мог уснуть.

Мама пустилась в рассуждения о том, какая странная вещь кома. Ты все равно что мертв, а минуту спустя ты уже сидишь на кровати и играешь в «Эрудита» с будущим приемным отцом. Выходило, что Квин недавно очнулся и немедленно потребовал мороженого, зная, что детям в больницах позволено все.

— Томография обнаружила крошечную опухоль у него в мозгу, — дрожащим голосом сказала мама. — Говорят, что она совершенно безвредна, но я просто не знаю, Блейк…

— Я уверен, что они правы, — ответил я, прежде чем она успела разрыдаться. — Насколько мы знаем, она с ним всю жизнь. — Если так, это объяснило бы его аутизм в раннем детстве. Да и много чего другого, если уж на то пошло.

— Хочешь с ним поговорить?

Я слышал, как Квин пытается убедить Карла, что “LedZep” — полноценное слово. Наверняка буква “Z” попадала на клетку с тройным бонусом и брат не собирался сдаваться. Фараон Тут все еще никому не уступал.

— Да ладно. Просто передай ему… — Я улыбнулся. — Пусть особенно не прыгает на кровати, а то шею себе свернет.

— Очень смешно.

Я добавил, что сейчас поеду в больницу, но умолчал о том, что меня привезут на «скорой».

Мне оставалось еще кое-кого проведать. Расс сидел на валуне и глядел на каменоломню. Я встал рядом, у самого обрыва. Не могу сказать, что разучился бояться высоты, но вполне мог стоять на краю и не орать от страха. Теперь внизу не было видно ничего, даже утреннего тумана.

— Тебе придется поехать на скорой, — начал я. — Если будешь хорошим мальчиком, могут даже разрешить сесть впереди.

Он не посмотрел на меня, лишь кивнул, давая понять, что пойдет с нами, когда будет готов. Я не знал, что ему сказать, поэтому просто скинул ногой с обрыва камешек. Мы оба ждали, когда он упадет на землю.

— Слушай, я тебя прощаю, понял?

Он горько усмехнулся:

— Ясное дело. Ты простил бы даже Кассандру, если бы она посмотрела на тебя щенячьими глазами.

Наконец он поднял на меня взгляд. Не знаю, что я в нем увидел. Злость? Чувство вины, вроде того, за которое я цеплялся столько лет? Или навязчивое воспоминание о колесе обозрения? Он так и не сказал, что сделало с ним испытание, и, думаю, уже не скажет. Сегодня мы все много о себе узнали, и не думаю, что Расс был особенно доволен своими открытиями. Я видел, что он понес внутренние потери, а они поважнее любых физических травм. Не знаю, оправится ли он когда-нибудь.

— Между вами с Мэгги что-нибудь есть? — спросил Расс наконец.

— Не знаю. Может быть.

Он выпятил челюсть, поглядел на свою руку и сжал кулак так, что побелели костяшки. Не знаю, кого он хотел ударить. Подержав кулак несколько секунд, он разжал его, потряс рукой и снова уставился в овраг.

— Не думай, что я буду писать тебе в Колумбию. — Но я почему-то был уверен, что будет.

Когда я вернулся к развалинам «вольво», двое медиков внимательно изучали разбитую машину. Я подумал, что они просто удивлялись, как нам удалось уцелеть, но, оказалось, дело было в другом.

— Когда-нибудь видел что-то подобное? — спросил один другого.

Тот склонил голову набок и прищурился. Подойдя поближе, я тоже это разглядел. Кузов прогнулся таким образом, что при определенном освещении можно было поклясться — в складках металла отпечаталось лицо. Скулы, глазные впадины, нос и рот.

— Оптическая иллюзия, — ответил второй фельдшер. — Игра света, как то лицо на Марсе.

Может быть. Однако я узнал это лицо. Кассандра!

Я уставился в глаза на изуродованной машине, и взгляд ведьмы долго не отпускал меня. Не знаю, чего я искал. Не знаю, почему не мог отвернуться. Надо было идти. Меня ждала скорая. Меня ждала моя жизнь. Но я смотрел на кузов машины, пока солнце не зашло за тучу и лицо не исчезло.

Кассандра, мертва ты или только спишь? Оплакивать тебя или проклинать за все, что ты сделала? Думаю, она всегда будет где-то неподалеку, но я не собирался позволять ей мешать мне жить.

— Вам что-нибудь нужно из машины? — спросил пожарник, когда подъехал буксир.

— Нет, ничего. Совсем ничего.

Направляясь к скорой бок о бок с Мэгги и Рассом, я размышлял о завтрашнем дне и вообще о будущем. При мысли о том, что скоро я отсюда уеду, в животе запорхали знакомые бабочки. Но это ощущение больше не было неприятным.

Если честно, оно мне даже нравилось.

Notes

1

«Пинто» признан худшим автомобилем всех времен. Конструкция его топливного бака была такова, что при ударе в заднюю часть топливо вытекало и вызывало взрыв.

2

Здесь и далее периодически цитаты из «Моби Дика».

3

В оригинале — depraved-heart murder. Американский юридический термин.

Content

Нил Шустерман
ОЧЕРТЯ ГОЛОВУ
Перевод: Catherine de Froid
Редактура: Котяра, sonate10

1. «Иногда я как будто куда-то переношусь»

2. Приглашение в парк аттракционов

3. Десять и два

4. Полная пустота

5. Карусель

6. Водительский раж

7. Огромная синяя мама

8. Собор (у)вечного самокопания

9. Непримиримый истребитель

10. Убийство из малодушия

11. Колесо Ра

12. Кишки наружу

13. Механизм

14. Грязь под мозгами

15. Обрыв

16. Мир рушится

Notes