Светлана Демидова

Свидание в неоновых сумерках

– Все! Больше не могу! Надоело – сил нет! – бушевала Сима Рудельсон, смоля сигарету за сигаретой в закутке для курящих возле дамского туалета.

Закуток был импровизированный, отгороженный от коридора щитами с пожелтевшей от времени наглядной агитацией. На самом красивом и хорошо сохранившемся щите был изображен Владимир Ильич Ленин с рукой, укоряюще вытянутой в направлении щербатого блюдца, в котором дамы конструкторского бюро № 2 давили окурки. Вместо столика под блюдце и локти сотрудниц КБ использовалась четверть доски от кульмана, уложенной на постамент из-под бюста того же Владимира Ильича. Сам бюст был очень выгодно продан коллекционерам, но заведующий хозяйственной частью КБ, осуществивший эту смелую операцию, утверждал, что безвозмездно отдал его товарищам, живо интересующимся историей собственной страны, в отличие от других, равнодушных и не интересующихся…

Курительный закуток был таким маленьким, что в нем свободно умещались не более двух человек, а потому время посещения его было строго расписано. Листок с расписанием курящие женщины даже вывесили при входе, как расписание кварцевания медицинского процедурного кабинета. Все тот же предприимчивый заведующий хозяйственной частью перед нашествием очередной комиссии по проверке противопожарного состояния вверенного ему учреждения разорял этот закуток, но, поскольку выбросить на свалку Владимира Ильича у него не поднималась рука, вышеозначенный закуток с завидным постоянством снова восстанавливался трудолюбивыми и эмансипированными женщинами конструкторского бюро № 2. В этом живописном месте друг против друга на колченогих стульях времен плана ГОЭЛРО плюс электрификация всей страны и сидели сейчас две подруги, покуривая «Золотую Яву».

Одну из подруг, а именно Симу Рудельсон, вообще-то звали Симоной, но это имя казалось ей претенциозным, особенно в окружении Наташ, Людмил, Татьян и Анастасий. Мужнина фамилия Рудельсон тоже была не лучшей в этом смысле, но все-таки поприличнее ее девичьей – Пукерман. Понятно, что Сима была еврейкой, и, надо сказать, не худшей представительницей этой нации. У нее были очень густые иссиня-черные волосы, вьющиеся отдельными змеевидными прядями, и иконописное лицо с оливковой гладкой кожей, прямым носом, небольшим ртом и огромными карими глазами. Дело несколько портила грузная фигура, но Сима на сей счет не очень расстраивалась. Она давно уже выработала свой стиль одежды, который очень удачно маскировал недостатки ее фигуры. Она носила свободные, бесформенные сарафаны и платья с мелким и частым набивным рисунком, огромное количество бус, цепочек и ожерелий, надетых одновременно, а также сабо на толстых платформах. Сима ходила по конструкторскому бюро, позванивая десятком браслетов самой вычурной формы, и вплетала в волосы кожаные ремешки. Ее верхняя одежда представляла собой объемные драповые пальто мужского фасона с квадратными плечами, а-ля «Агент 007», и черные шляпы с полями, как у итальянской мафии начала прошлого века. Шею Сима Рудельсон обматывала длинными яркими кашемировыми шарфами и была очень довольна собой. Ее полное имя Симона гораздо меньше контрастировало с какой-нибудь Натальей, чем браслеты, кожаные ремешки и мафиозные шляпы – с безликими джинсиками и куртешками сотрудниц ее КБ, но это почему-то Симу не волновало. Она считала, что каждая женщина не только имеет право, но и просто обязана подавать себя обществу в самом выгодном для нее свете.

… – Можно подумать, что у нас с тобой есть выбор! – ответила ей подруга, которая как раз «звалась Татьяной». К обыкновенному русскому имени прилагалась и самая типичная славянская внешность: слегка курносый нос под светло-серыми глазами, едва заметная россыпь веснушек на розовых щеках и завязанные в хвостик на затылке прямые русые волосы. Фигурой Татьяна обижена не была, а потому не нуждалась в вычурных ухищрениях в стиле Симы Рудельсон. В основном она носила черные джинсы, джемперочки, кроссовки, спортивного покроя куртки и вязаные шапочки. Из украшений на ее шее болталась только серебряная цепочка с крестиком, а в ушах – маленькие, тоже серебряные, сережки без камешков.

– Мы, Таня, просто никогда над этим серьезно не задумывались. – Сима яростно раздавила в уже упомянутом блюдце окурок, в очередной раз звякнув браслетами. – Плыли по течению и все! А надо барахтаться, понимаешь, ба-рах-тать-ся! Как та самая лягушка, которая упала в молоко и сбила из него масло!

– Знаешь, Сима, барахтайся не барахтайся, а если я ничего не умею, кроме как делать деталировку и чертить узлы в аксонометрии, то ничего все равно не выйдет!

– Между прочим, те, которые сейчас не гниют в КБ, а нежатся на пляжах Акапулько, тоже не сразу стали миллионерами. Они тоже… начинали с малого…

– Например? – усмехнулась Татьяна и выглянула из закутка. Огромные часы на стене коридора недвусмысленно показывали, что обеденный перерыв подходил к концу. Она посмотрела на подругу и торжественно объявила: – Тебе осталось всего семь минут на то, чтобы объяснить мне, как те… ну… из Акапулько стали миллионерами.

Сима Рудельсон сделала вид, что не заметила иронии Татьяны, и, не тратя понапрасну времени на отдыхающих миллионеров, стала предлагать свои планы по быстрому и безболезненному обогащению.

– Кто нам мешает заняться, например… продажей чего-нибудь… какой-нибудь косметики или моющих средств, что ли… Косметика и стиральные порошки будут нужны всегда, при любом режиме и любом раскладе политических сил в стране!

– Сима! – рассмеялась подруга. – Ты вспомни, как на прошлой неделе мы пытались продать мой новый синий костюм. Он так и истлеет у меня в шкафу. И почему я сразу не заметила, что пиджак маловат?

– Таня! Костюм – это не стиральный порошок! Костюм – дело индивидуальное… И потом, откуда у наших бабешек деньги на такой костюм? Вспомни, сколько ты на него собирала?

– Все равно ты говоришь глупости, Симонка! – отрезала Татьяна и поднялась со стула. Ввиду своего преклонного возраста он тут же скривился на сторону и прислонился гнутой венской спинкой к Владимиру Ильичу, который был значительно моложе. Татьяна помнила, как Ильича, тогда еще свеженарисованного, вешали в красный уголок КБ, когда она только пришла оформляться на работу после окончания института.

– Почему? – спросила Сима.

– Ты только прикинь: где мы с тобой будем брать эти порошки? – развела руками Татьяна. – Где продавать? Да и вообще, меня на рынке всегда обсчитывают! Мигом вылетим в трубу!

– Зато у меня всегда хорошо было с устным счетом! Вспомни, как наши никак не могли сообразить, кому сколько сдачи дать после сбора на подарок шефу, а я мигом все просчитала, и, заметь, в уме! А на калькуляторе, думаю, и ты сосчитаешь!

– Все, Сима, – опять резко оборвала подругу Татьяна. – Не хочу больше ничего слушать про порошки! Мне торговля, если хочешь знать, вообще претит! Пошли чертить! Обед кончился.

– Неужели ты, Танька, не видишь, что мы с тобой работаем, как в средневековой пещере! На дворе XXI век, а мы все на кульманах шкрябаем карандашиками «Конструктор» томской фабрики! Все нормальные люди давно уже на компьютерах в AutoCAD-е чертят!

– Ну и ладно! Лень мне переучиваться!

– Вот в этом-то и состоит суть вопроса! – Сима подняла вверх указательный палец, и соскользнувшие вниз браслеты опять мелодично звякнули. – Все дело в вашей русской лени!

– Если ты со своей еврейской расторопностью и предприимчивостью придумаешь что-нибудь получше стирального порошка, то даю слово, что обдумаю твое предложение! – улыбнулась Татьяна и проскользнула за свой кульман.

В течение рабочего дня Сима еще несколько раз подходила к подруге с самыми разнообразными предложениями: от выращивания экзотических кактусов на продажу до организации курсов машинного вязания, причем перспективы задуманных предприятий виделись ей в стиле Нью-Васюков знаменитого сына турецкоподданного:

– Ты представляешь, мы же с тобой потом… если все пойдет удачно… сможем организовать модный дом, ради которого я даже пожертвую своим громким именем – Симона…

– Симка! – морщилась Татьяна. – У нас нет вязальной машины! И вообще я ненавижу вязать!

– Ну… это же я к примеру… Можно не вязать. Можно шить, вышивать, заниматься макраме, наконец!

– Ну и кому нужно твое макраме?

– Так это же смотря какое макраме! Если оно будет стильное и… Это… как его… Эксклюзивное! То все еще в очередь записываться будут!

– Представь, что я вообще не знаю, как это макраме делается!

– Ну и что? Я тоже не знаю! Но можно же научиться! Главное – это начать, а дальше все само пойдет как по маслу! Вот увидишь!

– Сима! Когда нам учиться? Нам уже самое место на вечерах «Для тех, кому за тридцать», где, кстати, желательно не уточнять, насколько хорошо нам за тридцать!

– Ну ладно! Можно попытаться разбогатеть в другой области. Например, чем тебе не нравятся кактусы? Можно втихаря отщипывать кактусиных деток в разных местах… совершенно бесплатно – и их выращивать! И это, заметь, будет абсолютно нравственно, если ты на этот счет переживаешь! Всем известно – лучше всего растут украденные цветы.

– Ну и кто будет покупать твои кактусы? – Татьяна чертыхнулась, сломав карандаш, и, обойдя Симу, как неживой предмет, направилась к точильной машинке. Подруга тотчас прибежала следом.

– Как это кто? – возмутилась она глупым вопросом Татьяны. – Разумеется, кактусоводы!

– Ну вот что, Сима! Не желаю я красть «в разных местах» цветы не только для кактусоводов, но также и для фиалкоманов, и даже для геранелюбов! Заруби себе это на своем библейском носу и не мешай мне штриховать! Уйди с моих глаз, пожалуйста!

После работы, когда подруги ехали в троллейбусе до метро, Сима Рудельсон продолжала фонтанировать идеями.

– А что, если нам придумать какую-нибудь новую оздоровительную систему вроде аэробики, шейпинга и прочих? – шептала она подруге в ухо, чтобы кто-нибудь ненароком не покусился на ее ноу-хау. – Я, знаешь, на стенде нашего ДК видела приглашение на курсы какого-то стретчинга. Видишь, люди на достигнутом не останавливаются.

– Что еще за стретчинг?

– Понятия не имею! На стенде было написано, что это смесь аэробики, хореографии и еще чего-то, мне совершенно непонятного. И годится все это для детей не старше пяти лет.

– Вот видишь! Мы же не можем заниматься с детьми!

– Почему это не можем? Да с детьми, если хочешь знать, заниматься еще и легче!

– Не уверена! Нужно специальное образование! – упрямо возражала Татьяна.

– Таня! Кто нам мешает усовершенствовать этот стретчинг и применять его для подходящего тебе возраста?

– Почему возраст должен подходить именно мне?

– Да потому что тебе все не нравится!

– Мне не нравится, когда ты предлагаешь мне заниматься не своим делом! Чтобы преподавать оздоровительные системы и детям, и взрослым, надо же хоть немного знать медицину и… все такое… – Татьяна не сдавалась.

– Ага! В этих ДК все, как один, доктора медицинских наук и мастера спорта международного класса! В конце концов, можно не зарываться и организовать простенькие курсы для похудания. Знаешь, сколько бабешек набежит!

– Если преподавать им будешь ты, Сима, то они как прибежали, так и убегут обратно. И весьма резво!

– А ты на что? У тебя фигура как раз подходящая! Ты будешь преподавать, а я буду мозгом этого предприятия!

– Ну а если они не похудеют, тогда что?

– Можно подумать, что кто-нибудь от подобных курсов худеет? Попросим моего Марка. Он нам на компьютере таких дамских фоток наляпает, которые были «до» наших курсов и стали «после», что весь холл ДК можно будет облепить. А те, которые не похудеют, пусть пеняют на себя! Значит, плохо старались!

Троллейбус привез подруг к метро. Они спустились на эскалаторе вниз и остановились у перехода, где им предстояло разойтись на разные ветки.

– Я вижу, что тебя курсы похудания все же заинтересовали, – сказала Сима, поправляя шляпу в стиле дона Корлеоне.

– С чего ты взяла? – удивилась Татьяна и надвинула на глаза вязаную бежевую шапочку периода начала перестройки.

– Ну… ты все-таки по поводу курсов не острила, как насчет фиалкоманов…

– Как я сегодня устала от тебя, Симонка! Если бы ты знала!

– Это ничего, – не обиделась Сима. – Сейчас ты от меня отдохнешь, а потом все-таки обдумай поступившие предложения. И вот еще что: магией тоже неплохо бы заняться! Очень денежное дело!

– Си-и-има! – Татьяна взвыла так, что на подруг оглянулся пожилой дядечка в подростковой дутой куртке и очень неодобрительно покосился на Симину шляпу.

– Все! Молчу! – Симона прижала к груди руки в кроваво-красных перчатках, потом чмокнула подругу в щеку и пошла в сторону перехода на станцию «Невский проспект».

Татьяне надо было ехать до «Выборгской». Устав от трескотни Симоны, она старалась ни о чем не думать и, прислонившись к надписи «Не прислоняться», отдалась на волю судьбы. Ее толкали, пихали сумками, ручными тележками и пакетами, но она уже давно научилась в метро расслабляться и ни на что не реагировать.

Выйдя на улицу, Татьяна зашла в ближайший к дому универсам, купила пельменей, салат из морской капусты в пластиковой коробочке и пару булочек с маком. По этому набору продуктов всякий догадался бы, что дома ее никто не ждет. Так оно и было на самом деле. Она жила одна в маленькой однокомнатной квартире, которую ей оставила умершая два года назад бездетная тетка.

Татьяна Громова была вульгарной (в значении: простейшей) старой девой. Она не была замужем никогда. Сначала она, как и всякая девушка, очень хотела выйти замуж немедленно после наступления совершеннолетия, потом стала надеяться выйти когда-нибудь в будущем, потом перестала надеяться, а в настоящее время уже совершенно не хотела никуда выходить. Она вдоволь насмотрелась на Симону, которая пыталась разводиться со своим Марком раз десять. В очередной раз объявив его вульгарным (в значении: пошлым, грубым) бабником и Казановой, Сима на месяц переезжала к Татьяне. Потом они с мужем бурно мирились, потом снова ссорились и снова мирилась. В этих перманентных ссорах-замирениях они так и не успели родить себе маленького Рудельсона, а потом в организме Симы что-то разладилось, и врачи в один голос объявили, что детей у нее не будет никогда.

Татьяна не успела еще снять куртку, как раздался телефонный звонок.

– Ну как? – услышала она жизнерадостный голос Симоны. – Что ты решила? Что тебе больше нравится: стретчинг или магия?

– Сима! Я только зашла и хочу есть! – взмолилась Татьяна.

– Быстро ставь воду для пельменей! – Симона нисколько не сомневалась в вечернем меню подруги. – Я подожду.

Татьяна обреченно поплелась на кухню, так и не скинув куртки, поставила на газ любимую кастрюльку с петухом на боку и вернулась к Симе.

– Ну! – пискнула она в трубку, что означало: «Говори быстрей, а то уже никаких сил нет!»

– Не «ну!», а отвечай на поставленный вопрос, – твердо потребовала подруга.

– Мне, Сима, все равно: стретчинг или магия, потому что ни в том, ни в другом я ничего не понимаю.

– Ну уж в магии и понимать нечего! Видела же передачу «Мы всегда с вами!». Там теткам звонят из разных городов, а они свечами обставились и гнусавят: «Выходите замуж!», «Не выходите замуж!», «У вас впереди серьезный брак и муж, за которым вы будете как за каменной стеной!» Можно подумать, что ты так не сможешь?

– Конечно, не смогу. Я же не ясновидящая! Думаю, что и ты не сможешь.

– Я не смогу? – зловеще возмутилась Сима. – Да у них там все звонки подставные! Неужели ты такая наивная, что не понимаешь?

– Не понимаю, как это подставные?

– Так это! Иди загружай пельмени, а потом я тебе расскажу.

Татьяна знала, что спорить с Симой бесполезно, поэтому молча повиновалась.

– Так вот! – приступила к объяснению Симона. – Представь, я сижу в студии со свечой и с загадочным выражением лица, а ты мне звонишь. Я сначала делаю вид, будто долго на тебя настраиваюсь, потом, закатив глазки, говорю, что мне кажется, будто у тебя в прошлом месяце была тяжелая душевная травма. А ты радостно кричишь: «Надо же, как вы угадали!», а я тебе после этого обещаю, что все будет о’кей, а на Пасху ты даже выйдешь замуж за депутата Государственной думы.

– А если тебя, Симка, – развеселилась Татьяна, – попросят кого-нибудь приворожить?

– А я скажу, что черной магией не занимаюсь. Хотя за деньги можно немножко и позаниматься. Иди помешай пельмени.

– Ладно тебе. Съем непомешанные. Сим, а если не приворожится? Что будешь делать? Или как с похуданием: к которым не приворожились, пусть пеняют на себя? Плохо хотели?

– Это один из вариантов ответа. Можно еще свалить на карму, а на худой конец – и деньги отдать. Ну, как тебе магия?

– Ты меня здорово повеселила, Симка, а теперь я, пожалуй, пойду есть свои пельмени. Наверняка уже сварились, – улыбнулась Татьяна, представляя лицо подруги.

– Значит, и магия тебя не вдохновила?

– Ни в малейшей степени! И вообще, я тебе официально заявляю, что разводить людей на деньги не собираюсь: ни с помощью стретчинга, ни магией, ни кактусами.

– Ну и глупо! – обиделась Сима и повесила трубку.

Татьяна вздохнула, выложила в тарелку пельмени, полила их позавчерашней сметаной, сбоку пристроила морскую капусту и села перед телевизором. По одному из каналов она наткнулась на фильм о японских гейшах. Она даже и не догадывалась, что это не только профессия, но и образ жизни, к тому же весьма нелегкий, полный жертв и самоограничений. После гейш она настроилась на наслаждение приключенческим фильмом вприкуску с булочками с маком, но на столике опять зазвонил телефон. Татьяна нехотя сняла трубку.

– Танька! Эврика! – завопила ей в ухо Симона. – Я сейчас смотрела фильм про гейш и поняла – это как раз то, что надо.

– По-моему, тебе, подруга, совсем крышу снесло! – уже довольно раздраженно заметила ей Татьяна.

– Ничего подобного! Гейшинизм, да простят меня японцы, – это же невозделанный в других культурах пласт! – заявила Сима.

– И как же ты собираешься его возделывать? – спросила Татьяна и тут же пожалела об этом, потому что на экране уже кто-то кого-то убил, а она не успела заметить, кто и кого.

– Знаешь, я не могу сейчас об этом говорить. – Сима снизила голос до шепота, и Татьяна поняла, что в комнату вошел Марк. – Это не для мужских ушей. На работе переговорим. Все! Целую!

На следующий день про гейш подруги поговорили вскользь, между делом. Как только Татьяна увидела Симу, поджидающую ее в переходе метро с большой дорожной сумкой и пластиковым кошачьим сундучком у ног, то сразу поняла, что у Рудельсонов опять наступили критические дни.

– Я его больше никогда не прощу, – вместо приветствия сказала Сима, сдувая с лица картинно спущенные волнистые пряди.

– Свежо преданьице, – улыбнулась Татьяна и взялась за одну из ручек огромной Симиной сумки. – Не понимаю только, для чего ты столько барахла вечно с собой берешь? И Жертва твоя мне осточертела! Она разодрала уже весь диван! Куда мы ее сейчас денем? В камеру хранения не примут.

– Таня! Наивная! За деньги кого хочешь куда хочешь примут! И еще попросят завтра принести!

Жертвой в просторечье прозывалась любимая кошка Симоны. На самом деле ее звали Маргарет-Жаклин-Валуа. Маргарет-Жаклин-Валуа была невероятно персидской, породистой кисой, имела сногсшибательную родословную, которая занимала собой три листа, склеенные гармошкой, и хранилась в особой кожаной папочке с золотым тиснением. На эту Маргарет вместе с кожаной папочкой Сима ухлопала две свои зарплаты и очень гордилась, что обладает таким сокровищем. Когда сокровище «стерилизовали» во младенчестве, оно горько плакало и долго болело. Марк Рудельсон, жалеючи бедное безответное животное, которым люди нагло распорядились по собственному усмотрению, как-то назвал кошку жертвой кастрации. Второе слово благополучно затерялось во времени, а первое – Жертва – превратилось в кличку. Жертва в конце концов напрочь забыла о том, как люди подло с ней обошлись, о своих потерях совершенно не сокрушалась, а, наоборот, даже извлекла из них пользу, ибо стала ленива и апатична до безобразия. Она так часто валялась на диване в состоянии прострации, расслабленности и созерцания, что поначалу испуганная ее «подозрительным» состоянием Сима приносила ей еду, что называется, прямо в постель и собственноручно вкладывала в грациозно раскрывающуюся усатую кошачью пасть. При этом Марк со словами «Черт знает что такое!» немедленно уходил куда-нибудь подальше от этой пасторали и обещал, что Жертва скоро полностью оправдает свое имя, потому что он как-нибудь лично опустит ей в «ротик» немножечко стрихнина. В конце концов к расслабленным манерам кошки все привыкли, а со временем вообще забыли про ее тисненую родословную, тем более что Жертва ела все подряд, никогда ничем не болела и всегда пребывала в спокойном настроении. Сима стала относиться к Жертве, как к обычной дворовой Мурке, но тем не менее очень любила.

– Татьяна! Не могу же я оставить кошку этому живодеру! – вскрикнула на все метро Симона. – Ты же знаешь, что он обещал с ней сделать!

– Если она не прекратит рвать мой диван, то с ней это сделаю я!

– Не волнуйся! Диван будет в целости и сохранности! На этот раз мы взяли с собой когтедралку!

Татьяна вздохнула:

– Похоже, ты решила у меня обосноваться надолго…

Сима взяла в одну руку сундучок с Жертвой, другой ухватилась за ручку своей необъятной сумки и, разделив все слова на слоги, с большим пафосом произнесла:

– Я ни-ког-да к не-му не вер-нусь!

– Никогда не говори «никогда»! Слыхала, наверно, эту фразу? Сейчас очень модно так говорить! – улыбнулась Татьяна.

– Тань! Ну ты же моя подруга! Ты же знаешь, сколько я от него вытерпела! Всему же есть предел!

– Не хотите же вы, Симона Иосифовна, сказать, что собираетесь снимать у меня угол всю оставшуюся жизнь! – Ужаснувшись подобной перспективе, Татьяна даже приостановилась на лестнице, но толпа людей, спешащих на службу, опять понесла их вперед.

– А что такого? Неужели тебе, Танька, не одиноко? – Сима попыталась заглянуть подруге в глаза, но поля шляпы здорово мешали.

– Ты прекрасно знаешь, что я уже привыкла жить одна, а тебя выносить целый день: и на работе, и дома – удовольствие небольшое!

– Ну… Месячишко-то выдержишь! Не впервой! А там, если бизнес пойдет, я что-нибудь себе сниму.

Татьяна решила ничего не спрашивать про бизнес, чтобы Симу не понесло по вчерашним рельсам. Она спросила про Марка:

– Лучше расскажи, что такого твой Рудельсон умудрился отчебучить за ночь, что ты очередной раз решила не прощать его никогда? Насколько я помню, он был дома, когда ты мне звонила на предмет пласта гейшинизма.

– Вот именно, что сначала был, а потом его – раз – и не стало! Он воспользовался моей невинной фразой: «Это не для мужских ушей» – и привязался: «Что, да как, да что я имею в виду, да что от него скрываю!» Я пыталась свести все к гинекологическим проблемам, но он заявил, что почему-то раньше я этих проблем от него не утаивала.

– Ну а ты?

– А я, Танька, ты уж прости, стала говорить, что это не мои, а твои гинекологические проблемы! А он, представляешь, стал рваться к телефону, чтобы тебе позвонить и проверить.

– Ну и дала бы ему позвонить!

– Да?! А что бы ты сделала, если бы ни с того ни с сего услышала его голос, который спрашивает, есть ли у тебя гинекологические проблемы?

– Вообще-то не знаю! – расхохоталась Татьяна.

– То-то и оно, – вздохнула Сима.

– Ну а что было дальше?

– А дальше, Танька, все как всегда: слово за слово, а потом он ушел и, между прочим, целую ночь отсутствовал. А утром, представь, пришел… такой веселый… Весь в коньяке и духах…

Весь рабочий день опечаленная Сима провела за своим кульманом и не надоедала Татьяне с новыми идеями на предмет быстрого обогащения. Даже в обед она ни разу не помянула ни кактусы, ни стретчинг, ни даже японских гейш, которые явились причиной ее неприятностей. Но уже вечером, по пути к дому Татьяны, Сима очнулась, блеснула глазами и воодушевленно проговорила:

– Тань! Из-за этого негодяя Рудельсона я чуть не забыла важную вещь! Помнишь, я рассказывала тебе про сына маминой приятельницы Вадика?

– Ну! – Татьяна посмотрела на подругу, в отличие от нее, без всякого воодушевления.

Сима с определенной периодичностью пыталась выдать ее замуж, подыскивая кандидатов на руку и сердце. Периоды особенной Симиной активности совпадали обычно по времени с ее ссорами с Марком. Вступив в такой период, она сметала на своем пути все преграды – и кандидаты в мужья сыпались на Татьяну, как из рога изобилия. В этом периоде Вадик был первой ласточкой.

– Так вот! Я назначила вам свидание у кафе «Лакомка», – безапелляционно заявила Сима.

– Когда? – ужаснулась Татьяна.

– Завтра, в шесть после работы. Как раз успеешь доехать.

– Почему именно у «Лакомки»?

– Ну… Вы же оба будете со службы. Поесть ведь надо! А там… то… се… разговор и завяжется, хотя бы… для начала… о тамошних слоеных пирожках. Очень уж вкусные там пекут!

– Симка! – сморщилась Татьяна. – Во-первых, я не хочу говорить о пирожках, а во-вторых, ты прекрасно знаешь, что я не хочу замуж! Мне и так хорошо!

– Не хочешь, потому что не была! – парировала Сима.

– Ты зато была! Я твоим замужеством сыта по горло!

– У меня, Таня, – нетипичный случай, а Вадик – человек сугубо положительный, скромный и по бабам не шляется!

– Сколько ему лет?

– Тридцать… с хвостиком… – Сима неопределенно помахала в воздухе рукой в кровавой перчатке.

– Колись, подруга, какой у него «хвостик», а то дальше не пойду! – и Татьяна шлепнула на тротуар свой бок Симиной сумки.

– Если честно, то ему… вроде бы… тридцать два… Хотя… может быть, и все тридцать девять… Что-то я забыла…

– Тридцать два?! – с возмущением повторила Татьяна. – А ты, случаем, не запамятовала, что мне все тридцать семь!

– Ты, Таня, выглядишь не больше чем на двадцать восемь. Вадик даже не заметит, что тебе тридцать семь, тем более если ему все-таки все тридцать девять.

– Нет, ты все-таки ненормальная! Сейчас придем ко мне домой, и ты отменишь это идиотское свидание! – чуть не плача воскликнула Таня.

– И не подумаю, потому что, честно говоря, его отменить уже нельзя.

– Как это?

– Так это! Вадик сейчас в командировке, в Москве. Приедет ночным поездом, отдохнет чуток, перышки почистит, сбегает на рабочее место передать какие-то ведомости, а потом – прямиком к «Лакомке».

– А я все равно не пойду на это свидание! Не желаю! Пусть твой Вадик постоит часок у кафе и уберется восвояси несолоно хлебавши!

– Таня! Это несерьезно! Мы же взрослые люди! Вадик после напряженной командировки, после поезда и после работы будет ждать, а ты вдруг не придешь! Это непорядочно! В конце концов, никто не заставляет тебя сразу бросаться ему на шею и тащить под венец. Посмотришь на него, прикинешь все «за» и «против», а потом – хоть и не встречайся больше! Кто тебя может заставить?

Таня возражать не стала и лишь с грустью вздохнула. Разговор, подобный этому, заводился уже неоднократно.

Утром Сима поднялась на полчаса раньше обыкновенного, растолкала Татьяну и принялась собирать ее на свидание. Она заставила подругу надеть новый синий костюм.

– Сима, мы же не зря пытались его продать! Пиджак маловат, ты же сама видишь! – пыталась сопротивляться Таня.

– Ничего! Его можно не застегивать, а когда он в незастегнутом виде, то очень даже прилично выглядит, – заявила Сима.

Она хотела предложить Татьяне свою голубую трикотажную кофточку, которую любила надевать под серый, с синим рисунком, сарафан. Кофточка была узенькой, эластичной и безразмерной, а потому очень выгодно смотрелась абсолютно на любой фигуре. Однако принести подруге подобную жертву Симона не смогла, поскольку на кофточке удобно разлеглась… иная Жертва. Симе почему-то некстати вспомнилось аристократическое происхождение кошки, и тревожить особу чуть ли не королевских кровей она не стала. Порывшись в Татьяниных закромах, Сима извлекла на свет старый бадлон, который не слишком явно демонстрировал свой преклонный возраст, зато являл миру небесную голубизну, очень подходящую по тону к новому синему костюму. Шею Татьяны Симона убрала, как новогоднюю елку, гирляндами из своих цепочек разных дизайнерских направлений и довершила сие убранство крупными висячими серьгами. Она с удовольствием поделилась бы и некоторым количеством своих браслетов, но у подруги были очень тонкие запястья, и ажурные кольца с них соскакивали.

– Сим, а что скажут на работе, когда я заявлюсь туда в твоих цепях? – жалобно спросила Татьяна, без удовольствия разглядывая себя в зеркале.

– Нас с тобой это не касается! – отрезала Симона. – Но я думаю, что все будут только завидовать твоей неземной красоте.

– Нет, Сима, ничего не получится, – обрадовалась своей сообразительности Татьяна и принялась вытаскивать из ушей серьги.

– Что ты делаешь! – рассердилась подруга.

– Все дело в том, милая моя, что мне абсолютно не с чем этот костюм и эти серьги надеть!

– То есть?

– Ну… ты же знаешь, что у меня нет ни пальто, ни плаща, только куртки спортивного фасона. Ты представь, как нелепо будет выглядеть эта ярко-синяя юбка с черной курткой на «молниях» и липучках? А сережечки твои – ну просто изумительное дополнение к моей шапке грубой вязки! Вместе с кроссовками – вообще полный улет!

– Зачем же ты тогда покупала этот костюм, не понимаю! – страшно огорчилась Сима и в изнеможении упала на кресло.

– Во-первых, я рассчитывала носить его летом, во-вторых, плащ с пальто у меня были… в перспективе, а твой Вадик вынырнул непредсказуемо, вне расписания и, как видишь, совершенно не вовремя.

Сима Рудельсон не умела долго находиться в растерянном состоянии. Она на секунду задумалась, а затем нырнула в свою бездонную сумку и вытащила оттуда газовый сизый шарфик.

– Если ты рассчитывала меня напугать своей шапкой с липучками, то тебе это не удалось, – сказала она, с быстротой фокусника продела в ушки для ремня на джинсах свой газовый шарфик и скомандовала: – Быстро снимай юбку и надевай джинсы. Ты будешь одета в… эклектическом стиле!

– Это как? – удивилась Татьяна, с опаской посматривая на Симу.

– Это так: романтический верх, спортивный низ, и шарфик на поясе в качестве переходного звена!

– А разве кроссовки сочетаются с переходным звеном?

– Ты наденешь свои черные туфли.

– Так они же у меня, считай, с прошлого века завалялись…

– Ничего! Ты будешь делать вид, что у тебя такой стиль.

Татьяна шла от метро к «Лакомке», одетая в эклектическом стиле лишь частично. Она наотрез отказалась от сизого шарфика, двух цепей, висячих серег и вековых черных туфель. С романтическим верхом в виде собственного синего пиджака, голубой кофточки, с которой в конце концов заботливыми руками Симы Жертва была перенесена на старый голубой бадлон, и прозрачных бусиков строго по шее ей все-таки пришлось согласиться. Надо сказать, что прохожие даже не подозревали, сколь сложен Татьянин прикид, поскольку он был надежно скрыт под скромной черной курткой на «молниях» и липучках.

Вадика она увидела сразу – и это было самое худшее из того, что ей приходилось видеть ранее. В обыденной жизни Татьяна старалась не думать о мужчинах, но уж когда приходилось, то идеалом ей казались крутые мачо с рекламных щитов дорогих сигарет: в потертых джинсах на слегка кривоватых ногах и в распахнутых куртках без шарфов, чтобы хорошо была видна загорелая шея в треугольном вырезе футболки или джемпера. Мужчины ее мечты никогда не носили головных уборов, зонтов и сумок. Они редко брились и стриглись, но от них всегда хорошо пахло дорогим парфюмом и чуть-чуть теми сигаретами, которые они рекламировали. На Вадике была надета черная вязаная шапочка с лейблом на самом лбу, как у прыщавого тинейджера. Куртка же представляла полную противоположность шапке. Татьяна тут же подобрала ей название – «Приют пенсионера». Она была светло-коричневая, с поясом и фланелевой подстежкой в черно-зеленую клетку, покрытой катышками от долгой носки. Подстежка выстилала собой капюшон, и он бесформенным горбом лежал у Вадика на спине. Если бы Татьяна надела свои черные туфли, то на фоне этой куртки они выглядели бы еще очень молодо и задорно. Вместо джинсов на нем были неопределенного цвета брючата, которые он, очевидно, чем-то увлекшись, поддернул чересчур высоко. От этого они стали выглядеть несколько коротковатыми, а носки под ними – слишком длинными и вызывающе пестрыми. Ноги Вадика выше мальчиковых ботинок живо напомнили Татьяне тощие шейки бабушкиных курочек-пеструшек. Она их выращивала в тяжелых условия рабочего пригорода Петербурга, и потому курята были слабенькими и дохленькими.

Как уже было отмечено выше, Татьяна не любила мужские сумки, особенно барсетки, но, честное слово, лучше бы у Вадика была барсетка. Это хоть как-то можно было бы пережить. Пережить голубой бесформенный болоньевый мешок с беленькими снежинками было выше ее сил… Татьяна уже хотела повернуть назад к метро, но Вадик вдруг ее заметил. Видимо, Симона слишком постаралась, когда ее описывала.

– Вы Татьяна? – крикнул он метров с трех.

Таня с трудом поборола искушение обернуться, будто бы посмотреть, кого это он там зовет, какую еще Татьяну, и обреченно кивнула.

– Знаете, а я вас именно такой и представлял! – радостно объявил жених, когда они наконец встали друг против друга.

Вблизи Вадик показался ей несколько приятнее, чем издали. У него было ничем не замечательное, но и не противное лицо, неплохие карие глаза и даже вполне волевой подбородок, как у мачо без шапок, шарфов и болоньевых мешков. К чести Вадика надо отметить, что шарфа у него тоже не было. Из-под куртки торчал ворот рубашки обыкновенного серого цвета. Татьяна решила считать, что верхняя одежда у него подобрана в эклектическом стиле, и радоваться тому, что рубашка серая, а не розовая в цветочек.

Показать себя Вадику во всем великолепии нового пиджака и Симиной кофточки Татьяна так и не смогла, потому что дальше «Лакомки» он ее не повел, а в этом кафе можно было сидеть не раздеваясь. За трапезой, состоящей из чашки кофе и двух слоеных пирожков, Вадик столько раз сказал «мы с мамой», «моя мама считает» и «как говорит моя мама», что Татьяна поняла: в его сердце вряд ли найдется место еще для одной женщины, кроме мамы, и очень этому обрадовалась.

Вадик неожиданно оказался очень разговорчивым, что первоначально трудно было предположить по клетчатому горбу на спине, куриным ногам, не говоря уже о болоньевом мешке. (Оказалось, что в нем лежал зонт и несколько газет «Санкт-Петербургские ведомости».) Вадик трещал о всяких пустяках, мнение Татьяны о которых его абсолютно не интересовало.

Дождавшись, когда он наконец пригубит свой кофе, она спросила:

– А скажите, Вадим, где вы работаете? Сима говорила, что вы только что из командировки.

– А-а-а… – махнул он рукой. – Ненавижу привычку русских везде говорить о работе! – И начал рассказывать об урагане в Пакистане.

– Ну, мне пора, – сказала Татьяна, когда разговор плавно перешел на торнадо и суховеи.

– Ну что вы, Танечка! Еще всего лишь половина седьмого! – огорчился Вадик, но она, не слушая его возражений, уже натягивала свою шапочку грубой вязки. Один из пирожков, которые Татьяна только что съела, был с зеленым луком, и она, опять-таки с трудом, поборола в себе желание своими луковыми губами смачно поцеловать на прощанье его говорливые.

– Я буду вам звонить! – крикнул ей вслед Вадик. – Сима оставила маме ваш номер!

Но Татьяна не сомневалась, что звонить он не будет. Скорее всего, его мама погорячилась, когда обговаривала с Симой это свидание. Вряд ли она выпустит сына из своих цепких когтей и фланелевой подстежки. Так что пусть он бегает на своих куриных ногах вокруг мамочки!

– Ну как?! – Сима вылетела встречать Татьяну прямо из ванной в абсолютно голом виде, если не считать ядовито-розовую купальную шапочку на волосах.

– Мне кажется, Симонка, ты решила отыграться на мне за свое не слишком удачное замужество, – вяло сказала ей Татьяна, не менее вяло расстегивая «молнию» на своей куртке.

– То есть как это? – Голая Симона сложила на своей пышной груди не менее пышные руки. Татьяна при этом подумала, что подруга послужила бы отличной моделью для Рубенса, Веласкеса или Кустодиева.

– Так это… Ты этого… С позволения сказать… Вадика… видела?

– Нет… Но я много лет знакома с его мамой… Очень достойная женщина. А что, Таньк! Неужели он к тебе сразу начал приставать? – ужаснулась Сима, всплеснув руками и обдав Татьяну веером еще теплых брызг.

– Я думаю, что он вообще не знает, как это делается, – усмехнулась Таня.

– Да ну… скажешь тоже… кто же этого не знает…

Татьяна скинула кроссовки и велела Симе срочно идти домываться, поскольку с нее на пол коридора натекла уже приличная лужа. Вряд ли эта причина показалась бы Симе уважительной, если бы к этой луже уже не пристроилась Жертва, быстро-быстро работая розовым язычком.

– Нет, ты посмотри на эту тварь! Экая скорость поглощения! – рассердилась Симона. – Чуть что – так она вся в меланхолии, а как где неучтенная лужа, так не кошка, а прямо водозаборный насос!

Сима оторвала Жертву от лужи, очень невежливо забросила в комнату, наплевав на тисненную золотом родословную, и, вытащив из-под ванны тряпку, быстро вытерла с пола воду.

– Сейчас я, пожалуй, действительно домоюсь, – заявила она, – и ты расскажешь мне все в подробностях.

– Ну и что, что куриные ноги! – вскричала Сима по окончании Татьяниного рассказа и грузно опустилась рядом с ней на диван. – Если отпустить Вадику брюки, то ноги будут совершенно незаметны постороннему глазу!

– Ты не учитываешь, что я их уже видела, – усмехнулась Татьяна.

– Да если хочешь знать, то при неоправданно коротких брюках у тебя тоже будут точно такие же куриные ноги!

– Обижаешь, подруга!

– Ничего подобного! Мы можем даже провести следственный эксперимент: ты задерешь вверх джинсы и посмотришь в зеркало на свои ноги!

– Еще чего!

– Ага! Понимаешь, что говоришь ерунду!

– Симка! Ну ясно же, что дело вовсе не в коротких брюках! Не понравился он мне, понимаешь! Не понравился!

– Знаешь, милая моя, на тебя не угодишь!

Татьяна решила не возражать, чтобы Сима особенно не распалялась, но ее уже было не остановить:

– Тебе, конечно, хочется красавчика, как в кино, да? А ты посмотри на Рудельсона!!! Между прочим, многие женщины от него балдеют! И что? Принесло мне это хоть какую-нибудь практическую пользу, не говоря уже о счастье?! Принесло?!!

– Сима! – Татьяна почувствовала, что сбилась на крик, подобно подруге, а потому решила взять себя в руки и постаралась сказать самым тихим голосом: – Сима… Мне не понравилось говорить с ним о его маме и урагане в Пакистане.

– Ага! – Сима опять картинно всплеснула руками, но, поскольку была уже вытерта насухо, Жертве не досталось даже самой маленькой лужицы воды. – Тебе хотелось бы, чтобы он говорил с тобой о бабах и о своих победах над ними, да?!! Рудельсон, когда выпьет, обожает говорить, сколько баб из-за него потеряли головы.

– Симка! Еще совершенно неизвестно, что этот Вадик несет, когда выпьет! В «Лакомке» спиртного не подают!

– Ну и какой же из этого вывод?

– Какой? – почему-то испугалась Татьяна, глядя в разгоревшиеся глаза подруги.

– Такой! Надо пригласить его домой на… прием!

– Что еще за прием?

– Ну… мы с тобой устроим здесь… – она обвела рукой Татьянину квартиру, – …прием. И чтобы все в вечерних туалетах…

– Совсем с ума сошла! У меня нет никакого вечернего туалета, кроме все того же синего костюма, от которого меня, честно говоря, уже тошнит.

– Для такого случая не грех и раскошелиться!

– Да не желаю я для этого… с клетчатым горбом на спине – раскошеливаться! – Татьяна изобразила на лице самое презрительное выражение из тех, которые имелись у нее в запасе.

– То, на что ты, Танька, раскошелишься, может тебе пригодиться и в других ситуациях! – воскликнула Сима.

– Например?

– Например, через неделю на дне рождения у Ирины Гришмановской, которая пригласила к себе почти все наше КБ! Забыла, что ли? А синий пиджак тебе все равно маловат! Сама все время стонешь!

– К Гришмановской я могу пойти и в джинсах со свитером!

– Ну и зря! Там будет, между прочим, и… – Сима очень значительно посмотрела на подругу. – Олег Дунаев!

– И что? – очень незначительно прореагировала Татьяна.

– И то! Сама знаешь! Он все время на тебя поглядывает!

– Так он же женат!

– Ну и что! Рудельсон, между прочим, тоже женат, но это не мешает ему… в общем, сама знаешь!

– Сима! Ты уже достала меня своим Рудельсоном! Если уж ушла от него, то не вспоминай его хотя бы пару часов подряд!

– Да?!! Я бы посмотрела на тебя, как бы ты не вспоминала человека, если бы прожила с ним большую часть своей сознательной жизни! Жертва!!! Дрянь!!! – без всякого перехода заорала Симона. – Что ты делаешь?!!

Татьяна поискала глазами кошку. Жертва сидела на столе и методично обкусывала лепестки у белых игольчатых астр. Татьяна их очень любила и осенью всегда ставила в комнате букеты из них.

– У тебя же будет расстройство желудка! – Сима схватила кошку за шкирку, стащила со стола и прижала к себе. Та моментально пристроилась между хозяйкиных грудей и в блаженстве закрыла глаза, даже забыв выпустить изо рта белые иголочки астр. Они так и торчали из ее пасти в качестве дополнения к прозрачным усам.

– Но ты права! – заключила Сима, поглаживая свою любимицу. – Про Рудельсона больше незачем и вспоминать, поскольку я сама собираюсь ему здорово изменить!

– Да ну?!! – От изумления Татьяна даже не огорчилась за свои зверски ободранные астры.

– А что ты так удивляешься? – Сима отбросила Жертву на кресло, где та тут же приняла расслабленную и одновременно оскорбленную позу, с риском для жизни свесившись головой вниз. – По-твоему, я не имею права ему изменить?!!

– Нет… почему же… это твое дело… – замямлила Татьяна.

– Но все-таки ты меня осуждаешь, да?!! – библейские глаза Симоны наполнились блестящей влагой.

Татьяна придвинулась поближе к подруге, взяла ее под руку, заглянула в расстроенное лицо и ласково ответила:

– Ну что ты говоришь, Симонка! Разве я могу тебя осуждать, если, как никто, знаю, какой Марк бабник.

– Да?!! Он что, и к тебе приставал?!! – Сима выкрикнула это так неожиданно громко, что Жертва скатилась с кресла на пол со звуком шлепка упавшего с кухонного стола куска сырого мяса.

– Нет-нет!!! Что ты! Никогда не приставал! – затараторила Татьяна, и это было ошибкой, потому что выдало ее с головой. Конечно, Марк Рудельсон несколько раз пытался подвалить и к ней, правда, безрезультатно. Он был красивым мужчиной, и Татьяна, безусловно, сдалась бы без боя, если бы не многолетняя дружба с Симоной. Самый первый случай соблазнения Татьяна не забудет до конца жизни, ибо Марк провел его шикарно и с большим размахом.

Рудельсон завалился к ней, когда Сима на три дня уехала в командировку в Москву. Завалился, как бы от тоски по жене и по хорошему ужину. Он принес с собой бутылку «Мерло» и коробку конфет «Белочка» знаменитой на всю страну фабрики имени Крупской. Татьяна «Белочку» любила, а к «Мерло» была абсолютно равнодушна, как, впрочем, к любому алкоголю вообще. Заваливаться к ней в поисках ужина было глупо, потому что она питалась полуфабрикатами, и Марк это знал. Она так ему и сказала, что он обратился не по адресу, поскольку ужинать собирается всего лишь салатом «Оливье» из разовой полиэтиленовой упаковки и вчерашними макаронами. При слове «макароны» Рудельсон скривился, как всякий настоящий мужчина, и патетически воскликнул:

– Ну почему женщины так любят макароны?

Татьяна решила ему не отвечать, потому что восклицание было явно риторическим. Так оно и оказалось. Марку ответ не потребовался, потому что потребовался большой пакет. Он сказал, что лично сходит в магазин, купит нужные продукты и сам их приготовит. На это Татьяна заметила ему, что готовить свои продукты он мог бы в их с Симоной кухне, а потом съесть приготовленное совершенно самостоятельно, поскольку ей вполне достаточно «Оливье» и макарон. Рудельсон ответил на это, что ему жутко скучно есть одному, отправился в магазин и отсутствовал довольно долго. Татьяна уже совсем было обрадовалась, что он раздумал готовить ужин у нее в квартире, когда Марк вдруг вернулся с полным пакетом, который она ему выдала, и еще с другим, который, видимо, купил в магазине.

Насвистывая и напевая, Марк суетился на кухне, а Татьяна с напряженной спиной сидела у телевизора и никак не могла сосредоточиться на своем любимом сериале. Вот было бы здорово, если бы у плиты для нее старался не Рудельсон, а настоящий ее любимый муж! А если бы он к выдающимся кулинарным способностям имел еще и внешность красавца Марка, то это был бы верх Татьяниных мечтаний…

Когда из кухни поплыли аппетитные запахи, она вообще чуть не расплакалась. У Тани очень давно не было мужчины, а с любовью приготовленную еду она вообще не ела бог знает сколько времени. Питалась кое-как, потому что, во-первых, для одной себя готовить не хотелось, а во-вторых, под сериал или детектив легко может проскочить любая упакованная в пленку хренотень. Если закусить ее любимой булочкой с маком, то и после хренотени остается вполне приличное послевкусие. Так она обычно поступала. Но…

У Татьяны затрепетало сердце, когда в комнату пришел из кухни Марк, разрумянившийся, с разлохматившимися длинными смоляными волосами и весь пропахший жареным мясом.

– Прошу, сударыня, к столу! – церемонно согнувшись, пригласил Рудельсон.

Татьяна почувствовала, что мгновенно разрумянилась, как Марк от плиты, и поплелась вслед за ним, заранее извиняясь в душе перед Симоной за то, что вынуждена будет есть мясо, которое Марк должен бы готовить только одной ей.

В кухне Татьяне стало совсем плохо. Рудельсон постарался на славу и организовал романтический ужин для двоих. Рядовой кухонный стол представлял собой настоящее произведение искусства. Марк застлал его двумя красными льняными салфетками, которые, видимо, тоже купил, потому что у Татьяны таких не было. Верхний свет был выключен, а у каждого прибора горели невероятной красоты свечи: янтарно-желтые, с красными блестящими шарами внутри и с красными же изящными бантиками по ободку. Такие же свечи, только красные и с желтыми шарами, Рудельсон поставил на самый верх буфета. Ореолы света от свечей пересекались, входили друг в друга, смешивались и превращали стандартную кухню блочного дома в отдельный кабинет роскошного ресторана. Кроме свечей, на столе стояла незнакомая Татьяне ваза с одной темно-красной розой на длинном стройном стебле и с двумя, будто вырезанными из пластика, вощеными листами. Приглядевшись, она поняла, что это никакая не ваза, а темная винная бутылка, которую Марк отыскал в ее шкафчике и украсил горлышко затейливо сложенной бумажной салфеткой в красную и белую клетку.

После созерцания дизайнерских изысков Рудельсона Татьяне совсем поплохело. Во-первых, она, которая еще ничего предосудительного не сделала, уже чувствовала себя предательницей по отношению к подруге. Хотя… может, и сделала плохое… Надо было сразу выставить Марка за дверь, когда он только заговорил об ужине, а не услужливо выдавать ему пакет. В крайнем случае, можно было настоять на салате «Оливье». В одноразовой упаковке его мало. Рудельсон быстренько бы его съел и убрался восвояси…

Во-вторых, что было гораздо хуже, сердце Татьяны продолжало учащенно биться. Никогда и никто для нее так не старался. Никто никогда не готовил ей ужин, не обставлял дом свечами и не покупал розу на длинном стебле. Если честно, то ни один мужчина вообще никогда не дарил ей цветов, если не считать шефа, который всегда лично в женский день выдавал дамам по одной кустовой гвоздичке из общего пучка и вручал незамысловатые букеты в блестящей фольге в дни рождения.

Красивую посуду выставить на стол Марк не мог, потому что у Татьяны ее не было, и ему пришлось при сервировке стола проявить недюжинную изобретательность. Салат из помидоров, зелени и прозрачных, очень тонко нарезанных колечек лука он порционно распределил в две старые чайные чашки. Несмотря на нервозное состояние, Татьяна решила это взять на заметку и использовать Маркову находку, когда они с Симой будут праздновать ее день рождения. Потом она ужаснулась собственным мыслям. А что, если Марк всегда так делает дома, и по салату в чашках Симона сразу поймет, кто был Татьяниным учителем?.. Все эти мысли мгновенно пронеслись в ее голове, потому что через минуту она уже восхищалась тем, что горка жареной картошки и аппетитный кусок золотистого мяса лежали не в тарелках, а в двух продолговатых селедочницах, оставшихся ей от тетки. Она никогда их не вытаскивала из шкафа, потому что ненавидела чистить селедку и никогда ее не готовила даже своим немногочисленным гостям.

Вместо фужеров Рудельсон ничего не смог приспособить, потому что других емкостей, подходящих для алкогольных напитков, у Татьяны не было. Но в интимном свете свечей даже простенькое стекло сверкало богемским хрусталем.

Марк, довольный замешательством и восхищением Татьяны, церемонно отодвинул от стола табуретку и усадил на нее подругу жены с таким лицом, будто возвел особу королевских кровей на трон из чистого золота.

Мясо было очень мягким, сочным и вкусным. Татьяна думала, что в сложившихся двусмысленных обстоятельствах не сможет проглотить ни кусочка, но съела все до последнего ломтика румяного картофеля, до последнего колечка лука в простецкой чайной чашке. От первого же фужера вина у нее закружилась голова. От второго, который они подняли с тостом за многолетнюю дружбу домами, перед глазами Татьяны поплыло изображение. Она с силой тряхнула головой, чтобы пламя свечей и глаза Марка, сверкающие не хуже их, снова угнездились на положенных местах.

– Ну как? – спросил Марк.

– Обалденно! – честно призналась Татьяна и пьяно подхихикнула. – Только твое «Мерло» подают не к мясу, а к рыбе. Кажется, к тушеной…

В вине она совсем не разбиралась, но как раз накануне читала детектив, где героиня говорит герою именно эту фразу о тушеной рыбе. Марк удивленно поднял бровь и сказал:

– Танюша! Ты открылась мне с новой стороны! Никак не ожидал от тебя таких познаний. Прости, что не приготовил рыбу. Я ее вообще не люблю. А «Мерло» обожаю!

Татьяна еще раз хихикнула и хотела сказать, что Симе здорово повезло, потому что Марк умеет так отменно готовить, но сумела вовремя спохватиться, несмотря на кружившие голову винные пары. Имя Симы сейчас прозвучало бы не очень уместно.

Вспомнив подругу, Татьяна даже несколько пришла в себя. Какой кошмар! Что же это они с Марком делают? Это вино! Эти свечи! Зачем все?!! И картошку можно было просто отварить. К чему нужно было нарезать ее такими сексуальными ломтиками? И мясо… Она уже давно ела только колбасу, сосиски и пельмени. И ничего. Жила. А роза? Что означает эта роза? И красные салфетки… Как кровь… Как любовь…

Татьяна посмотрела на Марка, который уже составил в раковину грязные тарелки и по-хозяйски доставал из шкафчика чайные чашки. Он был великолепен: высокий, гибкий, как юноша, с угольно-черной гривой волос, украшенной тонкими седыми прядками. Удлиненные карие глаза Рудельсона с девичьими густыми ресницами то и дело останавливались на Татьяне. Взгляд их был жарок и пронзителен. Марк будто проверял, дошла ли Татьяна до нужной кондиции. Она понимала, что дошла. Она как раз находилась в той самой кондиции, когда отдаться ему прямо здесь, среди свечей и возле кровавой розы, ничего не стоит и даже очень не терпится. Но она выдержит и не отдастся, потому что его жена – лучшая ее подруга, и предать ее даже ради этой розы невозможно. Опять вспомнив Симу, Татьяна взбодрилась. Нет! Ее не проймешь свечами и взглядами! Она знает, какой Рудельсон бабник! Это те, другие женщины, которых он соблазняет, не знают, думают, что только для них все эти прибамбасы в виде вина, конфет и оригами из клетчатых бумажных салфеток. А Татьяна-то знает! Сколько раз Сима уже отсиживалась у нее во время Марковых загулов! Неужели на всех своих баб он так тратится: телячья вырезка, фигурные свечи и даже стильные льняные салфетки! Бедная Сима!

– А этот бокал мы поднимем за тебя, Танюша! – проникновенно сказал Марк, сопровождая свои слова огненным взглядом.

– По-моему, я того не стою, – ответила Татьяна, продолжая испытывать острое чувство вины перед командированной в столицу подругой.

– Ну что ты! – ласково проворковал он и накрыл своей горячей рукой ее ладонь, теребившую красную ткань салфетки. – Таких, как ты, неброских, но нежных и трепетных, почти не осталось. Возможно, что ты вообще последняя. Тебя надо занести в Красную книгу, как вымирающий вид. За тебя!

Татьяна высвободила свои пальцы из его ладони и залпом допила вино. Только не смотреть Марку в глаза! Ему нельзя смотреть в глаза, как гоголевскому Вию. Иначе все… Иначе конец…

«Мерло» закончилось. Марк пошебаршил в своем пакете и выставил на стол бутылку армянского коньяка.

– Я больше не буду пить! – вскрикнула Татьяна и вскочила из-за стола.

– Разве кто-нибудь тебя заставляет? – Рудельсон сказал это таким тоном, каким говорят матери, пытаясь обманом всунуть своему малолетнему чаду лишнюю ложечку манной каши.

Марк тоже вскочил, будто бы от возмущения тем, что Татьяна подозревает его в нехороших намерениях и низменных инстинктах. Он бросился к ней как бы для утешения, а сам приступил к немедленному воплощению «нехороших намерений» в жизнь. Он впился в ее приоткрытый для слов возмущений рот своими вкусными губами в вине «Мерло» и конфетах «Белочка». Татьяна задохнулась – но не от возмущения, а от сумасшедшего желания, которое охватило все ее тело. Она не ответила ему, но замерла, чтобы хоть на минуту продлить этот миг. Этого оказалось достаточно для того, чтобы Рудельсон молниеносным движением расстегнул рубашку на себе и блузку на Татьяне. Его быстрые ловкие пальцы побежали по ее телу и уже собрались расстегнуть на спине бюстгальтер, когда она наконец опомнилась. Татьяна с силой оттолкнула от себя чужого мужа, запахнула блузку и абсолютно трезвым голосом сказала:

– Уходи, Марк…

– Но почему? – Он опять рванулся к ней. Из-под расстегнутой рубашки было хорошо видно сильное и красивое тело.

Татьяна зажмурилась. На сегодняшнюю ночь это тело могло бы принадлежать ей, если бы… Если бы не Сима… Впрочем, дело не только в Симе. Она, Татьяна, никогда не позарится на чужого мужа! Никогда!

– Симона – моя лучшая подруга, – ответила она Марку.

– Но… Она не узнает… – очень тихо и где-то даже заискивающе произнес Рудельсон.

– А что потом?

– Что «потом»? – с наивным удивлением спросил Марк.

– Как я должна глядеть в глаза своей подруге?

– Обыкновенно. Как все.

– То, что ты мне… навязываешь… – Татьяна специально выбрала это слово, – является предательством по отношению к ней.

– Все это не больше чем громкие слова, – усмехнулся Марк. – Это не предательство. Это, если хочешь знать, инстинкт.

– Низменный!

– Ну почему же! Сейчас его называют основным!

– Я вполне могу с ним справиться! – запальчиво объявила Татьяна.

– А надо ли? Если пользоваться твоей терминологией, ты и так уже предала Симону, так не лучше ли продолжить, поскольку все равно уж…

– Как это предала?! – возмутилась Татьяна. – Что ты говоришь, Марк?

– Я же мужик! Я же чувствую, когда женщина хочет, и не лезу к той, которая ни сном ни духом…

– Побойся бога, Марк! – Татьяна уже чуть не плакала. – Ты же меня специально соблазнял! Разве я просила об этом? – И она обвела руками винно-свечное великолепие.

– Но и не отказывалась!

– Я же не знала…

– Все ты знала! Ты же не дура, Танюша! Ты же сразу поняла, зачем я пришел.

Татьяна опустила голову. Он прав. Только «поняла» – это неверное слово. Она не столько поняла, сколько почувствовала, что Рудельсон пришел неспроста.

– Даже если так, я не сдамся тебе, Марк, – твердо сказала Татьяна, – даже несмотря на то, что почти готова была это сделать.

– Я же говорил, что тебя надо занести в Красную книгу, – улыбнулся Рудельсон, застегивая рубашку.

– Неужели до сих пор никто тебе не отказывал?

– Представь себе, никто. Ты первая, что, признаться, мне не очень нравится. Может, это первый звоночек, а? Выхожу в тираж?

– Ты даже не допускаешь, что можешь кому-то не понравиться? – искренне удивилась Таня.

– Не понравиться я могу только той, которая на дух не выносит евреев. Но даже националистические предрассудки меня обычно не останавливают. Становится делом чести довести такую антисемитку до постели.

– Неужели тебе ни разу не попадались порядочные женщины, которые могут противостоять твоей… неотразимости, свечам и розам?

– Танюша! Святая ты простота! Обычно дело обходится без свечей и телятины! Хватает какой-нибудь пошлой коробочки конфет «Василек», а то и так… без «Василька» все получается… Это ради тебя я расстарался! Знал же, что ты с принципами и взглядами…

– Марк! А что же Сима?

– А что Сима?

– Ты… Ты ее… не любишь?

– Кто тебе сказал, что не люблю? Люблю. Но одно другому не мешает!

– А если бы Сима…

– Что – Сима?

– Ну… Как ты… Тоже ударилась бы в разгул, раз уж ты проповедуешь такие свободные нравы?

– Сима не ударится. Она тоже… – Рудельсон покрутил рукой у виска. – Обременена принципами и отягощена предрассудками.

– А если она откажется от предрассудков, то ты, значит, не против?

– Конечно, не против, – улыбнулся Марк. – Все мы свободные люди. А основной инстинкт, он на то и основной, что… В общем, ты все понимаешь, Танюша, не правда ли?

Татьяна, уже совершенно успокоившаяся и застегнутая на все пуговицы, села на табуретку, закинув ногу на ногу, и спросила:

– Салфеточки с собой завернуть?

– Обижаешь! – расхохотался Марк. – Это тебе на память! Предлагаю надеть на древки и выставить сии красные штандарты в окнах в знак того, что цитадель не сдалась захватчикам!

– А коньяк?

– С Симой потом запьете свои разговоры!

Он надел черное модное пальто и, потоптавшись у дверей, все же попросил:

– Симе не рассказывай, ладно? Она устроит дикий скандал, а мне ведь ничего не обломилось. Чего зря страдать!

Татьяна кивнула.

После ухода Марка она задула долгоиграющие свечи, завернула их вместе с царственной розой, пустой бутылкой «Мерло» и полной – коньяка в красные льняные салфетки и вынесла все это великолепие в мусоропровод. Никаких штандартов! Цитадель практически сдалась. Ничего не должно напоминать Татьяне об этом позоре!

Ночью ей снились свечи и Марк с горящими глазами и развевающимися волосами. Во сне Татьяна ему сдалась, и он вывесил за окно красную льняную салфетку, как красный фонарь. Знак другим мужчинам, что в мире не бывает порядочных женщин и настоящих подруг.

Проснулась она растерянной и униженной. Сима! Ты должна простить! Это был всего лишь сон!

… – Значит, приставал, – заключила Сима, и из ее знойного глаза на розовую щеку выползла хрустальная слеза.

– Ничего не приставал! Не говори глупостей! – опять завелась было Татьяна, а потом решила резко уйти в сторону от Рудельсона: – Слушай, Симонка, а у тебя уже что, есть кто-нибудь на примете… ну… для измены Марку?

– Представь себе, есть! – Сима гордо вскинула голову, и хрустальная слеза мгновенно высохла. – Мы вместе учились в институте… Вот!

– Он что, не женат?

– Развелся недавно… Но мне он симпатизирует уже давно. Просто я… сдуру… вышла замуж за Марка, а он… Этот человек… Мне назло тут же женился на Мирке… Ну… Ты ее не знаешь… Вот… И теперь я вполне могу утереть Рудельсону нос!

– Сима, может, не стоит бросаться на первого встречного, чтобы утереть Марку нос?

– Какой же Фенстер первый встречный? Я же сказала, что мы знакомы с юности.

– Фенстер?

– Ну да! Это у него фамилия такая – Фенстер. А зовут Юлианом. По-моему, очень красивое сочетание.

– Фенстер… Немец, что ли?

– Почему немец?

– Das Fenster – по-моему, окно по-немецки.

– Окно? Не может быть! – удивилась Сима. – Хотя… Какая разница? Окно так окно. Вот у Рудельсона фамилия небось никак не переводится, а толку? А что касается Юлика, то я вообще-то не знаю его родословной. Может, и были у него в роду какие-нибудь немцы, но сейчас он представляется чистокровным евреем.

– Слушай, Симка, – рассмеялась Татьяна, – а тебе слабо глаз на русского положить?

– Придумаешь тоже! – Симона презрительно передернула плечами. – Да если хочешь знать, для еврейки выйти замуж за русского – это все равно что русской – за негра!

– Да ну?! – расхохоталась Татьяна. – Негры, чтоб ты знала, – они лишь снаружи черные, что их немедленно выделяет среди русских – только и всего! А так они ничуть не хуже других. А некоторые русские женщины, между прочим, даже утверждают, что после негров в постели абсолютно нечего делать с представителями любых других национальностей, включая и твоих евреев.

– А русских, между прочим, выделяет из представителей всех других национальностей потрясающая тупость! – очень раздраженно заявила Симона.

– Симка! А ты не боишься, что я обижусь и за твои националистические настроения вышвырну тебя вместе с Жертвой из своей квартиры прямо на панель?

– Я же ничего плохого не сказала о русских женщинах! – Сима недоуменно округлила глаза, взяла на колени Жертву, которая при звуках своего имени мгновенно вышла из состояния расслабленности и приготовилась заныть об ужине. Хозяйка же так яростно наглаживала ее дымчато-голубую шерстку, что кошка поняла: ужина ей не видать как собственных ушей и сочла за лучшее снова расслабиться на ее коленях. – Русские женщины – они дадут прикурить кому хочешь! Самому умному еврею! Но на ваших, Таня, мужиков, если честно, без слез не взглянешь!

– Та-а-ак! Очень мило! – рассердилась вдруг Татьяна. – Зачем же ты меня все время пытаешься выдать замуж за русского дурака?

– Таня! Ну ты же за еврея не пойдешь?

– Почему это не пойду? Меня с детства воспитывали в отвращении к расизму и национализму! Вот возьму и пойду за еврея! И вообще! Ты, говоришь, ушла от Рудельсона?

– Ну… Ушла…

– Навсегда?

Сима подумала немного, почесала Жертве за ушком, вздохнула и очень горько сказала, как отрубила:

– Навсегда!

– Значит, он абсолютно свободен? Правильно я понимаю вопрос, Симона Иосифовна?

– Ну… В общих чертах… – Рука Симы напряженно застыла над кошачьим ухом.

– Так вот! – Татьяна вскочила с дивана и встала перед Симой в позу воинствующей амазонки. – Поскольку Марк Рудельсон нынче абсолютно свободен, я собираюсь связать с ним свою, пока еще тоже абсолютно свободную, жизнь!

Татьяна разыгрывала клоунаду с выходом, а в душе что-то предательски дрожало. Как ни силилась, она не могла вычеркнуть из своей жизни Марковы свечи, красные салфетки и розу на длинном стебле. Это были подлые, обманные свечи, роза – с ядовитым ароматом, но других у нее никогда не было и вряд ли когда еще будут. А представить себя женой Рудельсона – это ли не сладко!

– Танька! – Испуганная Сима тоже вскочила с дивана. Жертва с глухим шмяком рухнула на пол. – Что ты говоришь? Ты же моя подруга!

– Я и не отказываюсь от дружбы с тобой, но подобрать свободного Марка, думаю, имею полное право, тем более что у тебя теперь есть твое Окно!

– Окно?

– Ну этот… Фенстер! Друг институтской юности!

– Да?!! – Сима, отойдя от первого потрясения, уперла полные руки в крутые бока и, приблизив свое библейское лицо к русскому Татьяниному, в долгу не осталась: – А у тебя есть Вадик!

– Ты, Симонка, специально нашла мне самого дурацкого из всех русских мужиков! Не хочешь ли сама попробовать?

Татьяна думала, что взбешенная Сима вцепится ей в волосы, но подруга вдруг поникла и тяжело опустилась на диван. Жертва противно мявкнула, требуя таким образом, чтобы хозяйка опять взяла ее на колени, но Симоне явно было не до кошки. Жертва мявкнула еще раз, прикинула расстояние от пола до хозяйских колен, решила не напрягаться и опять растянулась у дивана в своей любимой позе прострации.

– Тань, возьми лучше Фенстера, – жалобно проговорила Сима. – Я с ума сойду, если увижу тебя с Марком…

– Симка! – Татьяна опять подсела на диван к подруге и обняла за вздрагивающие плечи. Конечно, она никогда не покусится на Марка, если даже они с Симоной официально разведутся, потому что это все равно будет предательством. Да и сам Рудельсон, красивый, как киноартист, вряд ли когда еще снизойдет до нее, серой тоскливой мыши. Тогда он, видно, на временном безрыбье на нее кинулся. Или из спортивного интереса.

Татьяна поцеловала подругу в тугую щеку и очень убедительно сказала:

– Да не нужен мне твой Рудельсон! Вот честное слово! Это я так… Ну… Пошутила неудачно…

Классическое лицо Симоны сморщилось, покраснело, и она разрыдалась на Татьянином плече самым душераздирающим образом. Даже Жертва, то ли проникшись хозяйским горем, то ли здорово удивившись, заставила себя запрыгнуть Симе на колени и в унисон с ней замурчала. Возможно, ей казалось, что подобным образом они вместе с хозяйкой выпрашивают себе у Татьяны во внеурочное время немножечко консервов «Тунец с овощами».

– Знаешь, Таня, я вытравлю из своей души этого Рудельсона, вот увидишь! – вдоволь наплакавшись, программно заявила Сима. – А для тебя, если ты серьезно намекала насчет евреев, мне Юлика Фенстера абсолютно не жаль. Мы с тобой все-таки устроим прием, куда пригласим и Юлика, и Вадика, и еще кого-нибудь найдем! Или мы с тобой не привлекательные женщины?

Татьяна с большим сомнением посмотрела на свое изображение в зеркале серванта, безнадежно покачала головой и озвучила пришедшее пару минут назад в голову определение:

– Я, Сима, обыкновенная серая мышь…

– Это потому, что ты очень блекло одеваешься! Я тебе всегда говорила, что эти твои джинсы до добра не доведут! Я, конечно, понимаю – тебе приятно, что у тебя стройные бедра, и ты стремишься подчеркнуть это джинсами. На самом же деле женщина должна подчеркивать в себе женское начало! – К Симе, сделавшей хороший эмоциональный выброс, опять вернулись энергия и деловитость. – Поэтому первым делом я предлагаю обновить твой гардероб в романтическом стиле!

– Сима! Опять?!! – возмутилась Татьяна. – На какие шиши я буду обновлять свой гардероб?

– Я же сказала «мы», а не «ты»! Вспомни, пожалуйста, что явилось причиной моего нынешнего ухода от Рудельсона (клянусь, что в последний раз поминаю его имя!). – В подтверждение своих слов Симона очень выразительно сверкнула огненными очами.

– Что?

– Я так и знала, что ты ничего не помнишь! Я позволю себе опять вернуться к идее гейшинизма и предложить воплотить ее в жизнь на нашей русской и… где-то несколько еврейской почве!

– Что ты опять несешь, Симонка! – раздражилась Татьяна. – Я думала, что ты тогда пошутила.

– Ничего подобного! Я абсолютно серьезно предлагаю организовать некий клуб, куда мужчины могут приходить расслабляться после трудового дня.

– Публичный дом, что ли? – фыркнула Татьяна.

– Вот я так и знала, что ты это скажешь! – Сима посмотрела на подругу с легким презрением. – Узко мыслишь, милая! Я ведь не случайно опять произнесла слово «гейшинизм». Мы с тобой организуем школу русских гейш, которые будут развлекать мужчин пением, стихами, танцами и интеллектуальными играми.

– Шахматами, что ли?

– Можно и шахматами, шашками… Нарды тоже хорошо пойдут… Конечно, в дополнение ко всему остальному.

– Сим, а остальное – это что?

– Ты совершенно напрасно косишь под умственно отсталую. Я уже все тебе сказала. Остальное – это музыка, живопись и стихи.

– Нет, это я как раз усвоила. Не сомневайся. А дальше-то что?

– Ничего! Выпьют чаю или легкого вина и пойдут домой.

– Кто?

– Как «кто»?! Мужчины, отдохнувшие, умиротворенные и со снятым стрессом.

– Сим! А русские гейши, они будут в кимоно или как? – Глаза Татьяны искрились таким весельем, что Симона наконец рассердилась:

– Или как! И нечего тут сверкать глазами! Все новое всегда вначале вызывает недоумение и смех! А потом все только удивляются, как без этого жили. Конечно же, наши гейши будут не в кимоно. Более того, мы даже слов таких употреблять не станем и Японию ни разу не вспомним. Будем делать вид, что эта школа – наше собственное изобретение! Сделаем какие-нибудь… этнографические костюмы…

– То есть мы, значит, нарядимся в парики с косой до пояса, в кокошники, в душегреи с меховой опушкой и выдадим охреневшим на службе мужикам танцы в стиле Царевны-лягушки. Потом споем «Во поле березонька стояла», потом поиграем в «Морской бой» и «Крестики-нолики» с шахматами, а потом эти мужики, несолоно хлебавши, пойдут домой?

– Ну почему несолоно… Легкая закуска, конечно, будет. Неужели обязательно обжираться селедкой под шубой и жареными окорочками?

– Симка! Неужели ты всерьез надеешься развлечь таким образом наших мужчин?

– А что? Цивилизованные японцы почему-то могут так культурно развлекаться, а нашим слабо?

– Еще как слабо! Никакой русский мужик не выдержит такого издевательства, особенно после работы. Думаю, и еврейский тоже.

– Тань! Ну почему?!

– Потому! Не дорос еще наш русско-еврейский мужик до идеи гейшинизма! Ему, чтобы снять стресс, стриптиз с отягощающими последствиями нужен, а не стихи.

– Ты вульгаризируешь проблему! – взвилась Симона. – Все новое всегда внедряется с трудом!

– Сима! Несмотря на твою торжественную клятву, тебе все-таки опять придется вспомнить Рудельсона.

– Зачем?

– Затем, чтобы представить его балдеющим от стихов, декламируемых русскими гейшами в кокошниках!

– Вот его – не могу представить! – согласилась Симона. – Но гейши, они и в Японии не для всех, а для избранных! А потому предлагаю тебе опробовать мою идею… Пока в упрощенной форме – на Фенстере с Вадиком.

– Это как?

– Я же уже предлагала тебе устроить прием в вечерних туалетах, на котором мы сможем опробовать на Юлике с Вадиком небольшую культурную программу и выяснить, получит ли идея русского гейшинизма поддержку в мужских массах.

– Ты что, предлагаешь мне для этого убогого Вадика и твоего Фенстера плясать и петь?

– А что тут такого? Возможно, они тоже присоединятся. На всех вечеринках люди танцуют и… часто поют… «Вот кто-то с горочки спустился» и другие тоже… народные песни…

– Конечно, ничего тут такого нет! Только я последний раз пела соло на новогоднем утреннике в третьем классе! Что-то такое убойно-сексуальное про снеговика и снежинок, которые вились вокруг него в хороводе!

– Издеваешься, да?!! – наконец сообразила Сима. – Совесть-то у тебя есть? Я, можно сказать, не сплю ночами, обдумываю варианты, как нам с тобой поправить тяжелое материальное положение, а ты только иронизируешь! Да если хочешь знать, кроме исправления нашего материального положения, я преследую и другие цели!

– Это какие же? – насторожилась Татьяна.

– Такие! Среди клиентов могут оказаться и очень приличные… одинокие мужчины, которые могут стать в дальнейшем твоими… И даже… моими спутниками жизни, раз уж я ушла от Рудельсона…

– А как же Фенстер? – ахнула Таня.

– Да что Фенстер! Может, и получше Юлиана найдутся… И Вадика твоего получше… Но я, Татьяна, ни на чем не настаиваю! Не нравятся гейши – не надо гейш!!! Придумай взамен них что-нибудь путное и жизнеспособное! Я возражать и кочевряжиться, как ты, ни за что не стану! Ну!!! – Сима злобно сверкнула очами. – Можешь ты придумать что-нибудь стоящее?

Татьяна печально покачала головой:

– Нет, Сима, я ничего стоящего придумать не смогу. Я думаю, мы с тобой состаримся, поседеем и умрем в нашем конструкторском бюро за кульманами.

– Ну нет! Я этого не допущу! И тебя вытащу, если ты, конечно, не будешь слишком упираться!

– Сим! А чего бы нам не остаться работать в нашем бюро? Дело свое мы знаем… Деньги, конечно, небольшие, но… живем же как-то, не умираем!

– Таня! Я больше не могу работать в этом убогом заведении, в этом осыпающемся здании, где курить приходится на виду у Владимира Ильича!

– А в крутых фирмах, Сима, где платят хорошие деньги, курить вообще не разрешают, чтобы не прерывался рабочий процесс.

– А я согласна не прерывать рабочий процесс, если у меня будет офисный стол с компьютером взамен пещерного кульмана, а вокруг – ремонт-евростандарт вместо перфорированного изоляционного материала цвета испуганной мыши! – воскликнула Сима. – Гоголя на все это безобразие нет! А когда все-таки придется прервать процесс рабочий на процесс физиологический, то желаю, чтобы туалет был чистым и красивым, с белым унитазом и никелированными ручками на дверях. Наш сортир, в котором все сливные устройства проржавели еще в прошлом веке и не работают, вызывает во мне, извини за натурализм, рвотные спазмы.

– Сим! – рассмеялась Татьяна. – Нам нельзя евростандарт с никелированными ручками!

– Почему?

– Потому что на четвертом этаже, где попытались поставить такие ручки, кто-то снял их на следующий же день!

– Кто? Там же приличные женщины работают!

– Сима! На нашем этаже работают не просто приличные женщины, а такие, которых мы сто лет знаем как облупленных! А вспомни, сколько раз мы с тобой пытались повесить на стенку туалетную бумагу, бумажное полотенце и поставить на раковину флакон жидкого мыла! И что? В этот же день снимали бумагу и уносили мыло! Ты можешь на кого-нибудь подумать?

– Не могу, – развела руками Сима.

– Вот и я не могу. Знаешь, Сима, это все от того, что нет у нас привычки жить красиво. Нам лишь бы как-нибудь, лишь бы перетоптаться, а потом – быстренько к телевизору, смотреть на чужую красивую жизнь и ахать.

– Вот я и не хочу больше топтаться и ахать! Клянусь, мы вылезем с тобой из этого перфорированного заведения, его ржавых бачков и объятий Владимира Ильича Ленина! Если надо, и курить бросим! Силы воли у нас хватит!

– Ну вот! Пожалуйста! Полюбуйся! – Сима бросила на стол у Татьяниного кульмана слегка помятый, но очень яркий газетный лист. – Мою идею гейшинизма перехватили! Я же чувствовала, что она носится в воздухе!

Татьяна взяла в руки газету очень осторожно, будто ядовитого паука, и быстрым взглядом обвела колонки.

– Ну и где тут про гейш? – строгим голосом спросила она.

– Вот! Пожалуйста! – Сима ткнула кровавым ноготком в объявление внизу страницы. – Мужики нас с тобой обштопали! Не такие дураки оказались, как я о них думала.

– Не вижу никаких гейш! – раздраженно бросила Татьяна.

– Ну, не будь такой примитивной! Разве мужчины могут выступать в роли гейши! Они кое-что получше придумали! Вот гляди: фирма «Муж на час»!

– Во дают! – восхитилась Татьяна. – Я, пожалуй, закажу! Класс! И, главное, замуж за Вадика выходить не надо! Только… Симонка, тебе не кажется, что у этой фирмы несколько странный логотип? По-моему у этого нарисованного мужика… автомат Калашникова… Не находишь?

– Таня! Это не автомат! Я думаю, что это электродрель. Видишь, провод вьется!

– Электродрель? Мужу на час? Садомазохисты, что ли?

Сима участливо вздохнула и покрутила у виска пальцем.

– Танька! Ты глазки-то вниз спусти! – предложила она. – Там все написано.

Татьяна хмыкнула и принялась читать:

– «Заменим электропроводку, прочистим засорившиеся трубы, прибьем карниз, постелем линолеум»… Ну-у-у… – разочарованно протянула она. – Это всего лишь бюро добрых услуг… А название так много обещало!

– Ты, как всегда, пропустила самое главное! Вот гляди! Под названием мелким шрифтом набрано: «В помощь одиноким женщинам без мужской опоры в семье…» Главное всегда мелким шрифтом печатают! Чуешь, куда ветер дует?

– Нет…

– Таня! Неужели ты не понимаешь, что они, эти «мужи на час», – своеобразные гейши, только мужского рода и для женщин. Глупо мужикам стишки читать и танцевать, вот они и заменили эти очарования сменой электропроводки и прочисткой труб!

– Ты думаешь?

– Я не сомневаюсь! Сегодня же после работы позвоним в эту фирму.

– У меня, Сима, и проводка в порядке, и все карнизы на своих местах висят.

– У тебя кран в ванной течет, – вовремя вспомнила верная подруга.

– Вообще-то да… Течет…

– Ну вот! Вызовем, будто бы исправить кран!

– «Будто бы»? А на самом деле?

– Ну… Кран тоже не мешает привести в порядок. Починит, а там посмотрим, на что этот фирмач еще может сгодиться.

И Симона с энтузиазмом отправилась на свое рабочее место.

– Интересное дело! – возмущалась в телефонную трубку Сима. – Если женщина одинокая, то это вовсе не означает, что она еще и нигде не работает! В 10.00 мы… то есть я… на работе! Знаете, девушка, у меня такое впечатление, что я не в фирму «Муж на час» звоню, а пьянчужного водопроводчика из ЖЭКа вызываю!.. Ну, хорошо-хорошо… Пусть будет в 10.00! Завтра! Да, именно завтра! Записывайте адрес!

– Ну что? – спросила Татьяна, когда Симона бросила трубку.

– Представляешь, все вечерние часы у них расписаны уже на месяц вперед!

– И что?

– Ну… Не ждать же месяц! Пришлось согласиться на десять утра, зато завтра.

– Может, стоило подождать месячишко? Определить линию поведения? А, Сим?

– Тебе дай волю, так ты лет пять будешь определять линию поведения! Там же всех мужиков растащат! Не случайно же в Питере такой спрос на «Мужа на час»!

– Сима! А как же с работой?

– Как-как! Ты останешься дома, а я оформлю тебе отгул. У тебя есть отгул?

– Откуда?

– Вот именно… Откуда… – разочарованно повторила за Татьяной Сима, но тут же воспряла духом: – Что ж! Придется оформить день за свой счет!

– А может, все-таки не надо? Кран не так уж сильно и течет… И счет у меня… очень маленький…

– Нет, милая! Ковать железо надо, пока оно горячо! Мы просто обязаны выяснить, что представляет собой на самом деле эта фирма. Может быть, все эти текущие краны и отвалившиеся карнизы – всего лишь ширма, за которой обделываются совершенно другие делишки!

– Какие? – с ужасом прошептала Татьяна.

– Не такие, какие ты подумала, – махнула рукой Сима. – Я считаю, что эта фирма – вариант бюро знакомств, и какой-нибудь «Муж на час» вполне может стать мужем на более продолжительный период времени!

– Да? А зачем тогда краны и карнизы?

– Ну… Чтобы клиентки могли посмотреть на соискателей их рук и сердец в деле! Любовь, как сказал поэт, не вздохи на скамейке и не прогулки при луне. Любовь – это прежде всего совместный быт, когда без остановки текут краны, отваливаются карнизы и засоряются унитазы!

– Сима! А если ты все-таки ошибаешься, и «Муж на час» – обыкновенное бюро добрых услуг?

– В таком случае мы тоже останемся в выигрыше, потому что кран наконец починят, и он перестанет течь!

Татьяна нервно походила по комнате, остановилась и жалобно произнесла:

– Симона! А может, ты тоже возьмешь день за свой счет? Одной мне как-то… не того… страшновато!

– Я и сама об этом думала, потому что на тебя надежда плохая, но шеф ни за какие коврижки не отпустит нас вдвоем одновременно.

– Но ты все-таки попытайся!

– Разумеется, попытаюсь. Одна ты можешь загубить все дело!

В 8.30 следующего дня Сима позвонила Татьяне со службы и сказала, что день за свой счет ей оформила, а сама пока вырваться не может. Шеф вернул ей в переделку чертеж и вообще рвал и метал по поводу неправильно сделанного ею разреза крышки сосуда низкого давления.

В 9.45 Татьяна почувствовала, что волнуется до такой степени, будто действительно ожидает не банального водопроводчика, а претендента на руку и сердце. На нервной почве у нее так потели ладони, что она поминутно вытирала их носовым платком. Последний раз она была в таком взвинченном состоянии много лет назад, когда самый красивый мальчик их десятого «Б» Виталик Зарубин неожиданно пригласил ее прогуляться по вечернему городу. Татьяна тогда от необычных переживаний неприлично потела вся, с ног до головы, но, поскольку была в пальто, шапке и сапогах, Виталик этого не заметил. Татьяна боялась, как бы Зарубин от полноты чувств не взял ее за мокрую руку, и от этого потела еще больше. Но Зарубин не взял. Вскоре выяснилось, что он вовсе и не собирался ее брать ни за руку и ни за какие другие части тела, а потому ему было абсолютно наплевать, вспотела она или нет. В конце романтической прогулки он попросил Татьяну передать ее подруге Тамаре скатанную трубочкой записку и сказать, что он будет ждать ее с ответом завтра, в шесть часов вечера на углу между магазинами «Овощи – фрукты» и «Галантерея». Записку Татьяна передала, даже не удосужившись ее прочитать. Вместо здорового любопытства она чувствовала только нездоровую обиду на Зарубина, так подло ее использовавшего. Между тем записка оказала свое действие: почти сразу после выпускного вечера Тамара с Виталиком поженились и исчезли из поля зрения Татьяны.

И вот сегодня в ожидании мастера из фирмы «Муж на час» она трепетала точно так же, как в юности перед Виталиком Зарубиным. Самый верный признак того, что ее опять прокатят, как с той запиской. Всяческие красавцы-Виталики и мужья на продолжительное время – не про ее честь!

Когда ровно в 10.00 раздался звонок в дверь, Татьянино сердце ухнуло, как ей показалось, со звуком полуденного выстрела пушки со стен Петропавловской крепости. На дрожащих ногах она пошла открывать. В дверном проеме очень невыгодно смотрелся тощенький низенький мужичонка лет шестидесяти в форменном темно-голубом комбинезоне, кепке с большим козырьком и со стильным плоским чемоданчиком, сквозь прозрачный синий корпус которого хорошо просматривались инструменты.

– «Мужа на час» вызывали? – проскрежетал мужичонка.

Говорить Татьяна не могла, потому только кивнула и приглашающе распахнула пошире дверь, а потом воровато оглядела лестничную клетку. Только бы соседи не слышали, как к ней заявился муж на час. Потом не отмоешься!

Мужичонка зашел в квартиру, вынул из огромного кармана фирменный блокнот с логотипом «Муж на час», перелистал его и тем же скрежещущим голосом спросил:

– Итак, хозяюшка, где же у нас текущий кран?

Татьяна все так же без слов распахнула перед ним дверь в ванную и окатила таким ненавидящим взглядом, будто мужичонка силой ворвался в ее квартиру и теперь насильно собирается чинить кран. Надо отдать должное выдержке «Мужа на час», потому что он никоим образом не отреагировал на Татьянину неприветливость, а, весело насвистывая, принялся за работу.

Татьяна уселась в кухне на табуретку и задумалась. И чего она на дядьку вызверилась? Водопроводчик как водопроводчик… Впрочем, даже лучше, чем обычный: не пьяный, чистый, вежливый. И кого она ждала? Неужели мачо с рекламного щита с разводным ключом в руках вместо сигарет? Эта Симонка совсем задурила ей голову! «Муж на час» – обыкновенное бюро добрых услуг со специальным коммерческим названием, чтобы глупые тетки в очередь записывались, а фирме деньги текли неиссякаемым ручьем. А ей, Татьяне, совершенно не нужен муж ни на час, ни на всю оставшуюся жизнь. Она уже давно свыклась с мыслью, что всегда будет одна. В своем одиночестве она даже находила несомненные преимущества перед отягощенными бытом сослуживицами. Ей не надо было нестись от кульмана в магазин, потом вставать к плите, ублажать мужа, драть за уши непослушных детей и краснеть за них на школьных собраниях. Она могла убираться в квартире и стирать свое белье тогда, когда ей вздумается. Питалась она преимущественно полуфабрикатами, и у нее оставалась масса времени на книги, фильмы, музыку и походы по выставкам. Особенно Татьяна жалела сотрудниц перед Новым годом. Всю неделю накануне они в мыле бегали по магазинам за подарками и продуктами, в обеденные перерывы стриглись по записи в соседней парикмахерской, а 31 декабря сидели за кульманами как на иголках, потому что дома их ждали недоваренные холодцы, подошедшее тесто и тазики, приготовленные для салата «Оливье». Даже Сима, у которой была маленькая семья, носилась вместе со всеми, как угорелая кошка, пекла, жарила и варила, чтобы потом неделю скармливать свою стряпню одинокой Татьяне. В новогоднюю ночь подруги не встречались, потому что ровно в 21.00 Рудельсоны, завернув в одеяла ледяной холодец и горячие ватрушки, отправлялись праздновать к Симиной маме. Такая у них была ежегодная традиция. Татьянина традиция заключалась в том, что она покупала себе какого-нибудь (все равно какого) вина, пару-тройку упаковок корейских салатов и большой торт. Все это она съедала-распивала у телевизора, одетая все в тот же свитерок и джинсы, в каких была на работе. Просматривая программу за программой, Татьяна, конечно, завидовала тамошним женщинам. Ей тоже хотелось бы, улыбаясь на всю страну, держать за тонкую ножку изящный фужер и чокаться с красивым, как телевизионный ведущий, мужчиной. Но мужчины рядом не было, и она утешала себя тем, что пьет дрянное вино только потому, что не умеет открывать шампанское, а телевизионный ведущий, когда приходит домой, наверняка, делается самым обыкновенным чьим-то мужем в тренировочных штанах и шлепанцах на босу ногу. Кому они, такие мужья, нужны? В новогоднюю ночь Татьяна демонстративно курила в комнате, чего ни в будни и ни в какие другие праздники себе не позволяла, и боролась со сном до тех пор, пока он ее все-таки не одолевал. Она рада была, когда ее одолевал именно сон, а не зеленая тоска, и с сознанием хорошо встреченного Нового года ложилась спать примерно в час ночи.

Надо сказать, что праздники Татьяна почему-то переживала более героически, чем будни. Очевидно, все дело было в том, что в праздники она давала себе установку не расслабляться и четко следовала ей. Но не будешь же вечно жить с задавленными желаниями и перекрытым кислородом. Именно в будни на нее нападала страшная тоска и такое физическое томление, что она готова была идти на улицу, чтобы затащить к себе домой первого попавшегося мужчину. Конечно, приходилось как-то выкручиваться. Она действительно шла на улицу, но на мужчин не бросалась. Она покупала в соседней кондитерской штук шесть самых вкусных пирожных. Потом возвращалась домой, наливала в любимый бокал с красными цветами крепчайший кофе и ставила в музыкальный центр диск с записями концертов Дмитрия Хворостовского. Под его потрясающий баритон Татьяна до одурения объедалась пирожными, как в Новый год, – и успокаивалась. Поскольку к полноте она не была расположена, об этих ее оргиях никто не догадывался, даже Сима Рудельсон.

Казалось бы, приход маленького тощенького мужчины-водопроводчика ничего не изменил в уже установившейся Татьяниной жизни. Однако она никак не могла понять, отчего вдруг так защемило сердце. Таня уронила голову на стол и уже собралась вслух разрыдаться, когда распахнулась входная дверь, и в квартиру влетела Сима со скрученным в жгут шарфом и в съехавшей на затылок мафиозной шляпе.

– Фу!!! – выдохнула она. – Все-таки вырвалась! Ты не представляешь, чего мне это стоило! Ну?!! Пришел?!!

Татьяна, раздумав рыдать, картинно выбросила руку в направлении ванной. Сима, скинув пальто, резко открыла дверь.

– Здра-а-ась… – пробормотала она и тут же закрыла ванную с выражением такой гадливости на лице, будто кран там чинила грязная вонючая обезьяна.

– Так! – заключила Сима, уже сидя в своей шляпе рядом с Татьяной за кухонным столом и барабаня по нему красными безупречными ногтями. – Неужели это самое тривиальное бюро добрых услуг? Не ожидала! Да-а-а… Не о-жи-да-ла!!! С таким названием и – краны чинить! Идиоты! Умалишенные!

– Ну почему сразу умалишенные? – вступилась за фирму Татьяна. – Это мы с тобой не тем, чем надо, озабоченные идиотки.

– Нет, Танечка, мы с тобой озабочены как раз тем, чем надо! Чем все одинокие женщины озабочены! И эти… фирмачи, они тоже не могут этого не понимать, а потому что-то тут не так! Не верю я, что они всех бабешек так на мужиков разводят! Не верю! К ним же запись на месяц вперед! Не на этого же мухортенького мужичка!

– Принимай работу, хозяйка! – из ванной показалась голова в кепке с большим козырьком.

– Сидеть! – приказала вскочившей Татьяне Сима и самолично отправилась в ванную.

Шум воды, которая во весь напор шпарила из починенного крана, заглушал голоса Симы и фирмача в кепке, поэтому Татьяна никак не могла разобрать, о чем они говорят, и очень удивилась, когда они вышли из ванной большими друзьями.

– А какие еще работы производит ваша фирма? – воркующим голосом спросила Сима.

– Разные, хозяйка, разные! – с сияющим лицом докладывал ей фирменный мужичонка, радуясь, что не приходится вести переговоры с хмурой и бледной Татьяной. – У нас мастера на все руки!

– А если надо, скажем… – Сима обвела выразительным взглядом щуплую фигурку в кепке, – к примеру… пианино к нам на шестой этаж затащить… Покрепче вас… найдутся?

– У нас, хозяйка, всякие найдутся! Распишись-ка вот в квитанции. – И он выложил на стол фирменный листок. – У нас какие хочешь найдутся!

– Что, и молодые есть? – самым безразличным тоном спросила Сима, вырисовывая на квитанции замысловатую роспись.

– Ну… очень-то молодых нет. У нас все мастера со стажем, только таких на работу принимают. Чтобы, значит, рекомендации были. Самые молодые – это лет тридцать пять – сорок.

Симона за спиной мужичка заговорщически подмигнула Татьяне и еще более невинным и незаинтересованным тоном спросила:

– И какие ж специальности можно приобрести к таким-то летам?

– Ну… так всякие… плитку там положить или линолеум настелить… или, опять же, проводку поменять… К тридцати годам всякий наловчиться может. Это же не сантехника! К ней чутье особое нужно! А оно, милые дамочки, с годами приходит. – Он пересчитал врученные Симой денежные купюры и протянул обратно две десятки. – Перебор, хозяйка, обсчиталась!

– Нет-нет! Это вам! – Сима спрятала руки за спину и самым обворожительным образом улыбнулась. – За безупречность и быстроту работы!

Мужичок зарделся, как юноша на первом свидании, пробурчал что-то вроде «не положено нам», но все-таки не удержался и сунул чирики в карман. Потом поднял на Симу ставшие вдруг необыкновенно плутоватыми глаза, подмигнул ей и сказал:

– Вы в другой раз… того… если понадобится, сразу просите прислать Кузьмича. Это я, стало быть, буду: Николай Кузьмич Новичков – собственной персоной!

– Обязательно! Только вас! – Симона прижала руки к пышной груди, обтянутой той самой вышеупомянутой голубой кофточкой, которая предлагалась Татьяне для свидания с Вадиком. Многочисленные Симины браслеты энергично звякнули в подтверждение ее клятвы.

Мужичок игриво подмигнул Симе, и она решила, что пора задать самый главный вопрос.

– А почему у вашей фирмы такое двусмысленное название? – спросила она и очень фривольно улыбнулась.

– А-а-а… Это руководство придумало… Для завлечения клиентуры. На самом же деле «Муж» – это совсем не то, что все думают!

– Да?!! – в один голос вскрикнули Татьяна с Симой. – А что?

– Муж – это не в смысле… муж, который у жены, а муж в смысле – мужчина!

– Чуешь, Танька, в чем дело! – сказала Сима, когда за Николаем Кузьмичом Новичковым захлопнулась входная дверь.

– В чем?

– Они только на утренние часы посылают таких плоховатых мужичков, а на прайм-тайм – у них небось молодые бугаи имеются!

– Он же сказал, что совсем молодых у них нет.

– А нам молодняк и ни к чему! Значит, так! – Сима решительным шагом прошлась по кухне, осматривая ее хозяйским глазом. – Придется класть плитку!

– С ума сошла?! – встрепенулась Татьяна. – Ты представляешь, сколько это будет стоить?

– А мы начнем со щадящего варианта.

– Это с какого же?

– Ограничимся туалетом и только до половины стены.

– Все равно это стоит кучу денег!

– Таня! Ты же знаешь, что у меня отложено на телевизор.

– Симка! Зачем же жертвовать телевизором?

При слове «жертвовать» из комнаты выползла Жертва и начала лениво пищать, что означало: «Раз звали, давайте есть!» Симона достала из холодильника кусок печени, шлепнула его в кошачью миску и сказала:

– Ты не велела мне говорить про Рудельсона, но, как видишь, приходится… Так вот: поскольку я ушла от него, то мне теперь абсолютно наплевать, какой у него телевизор, а у тебя есть еще вполне приличный «LG».

– Нет, Сима, я не могу принять от тебя такой жертвы, тем более что она может оказаться бесполезной.

Жертва кошачьего происхождения, которая в два приема расправилась с печенью, очень безобразно заголосила. В конце трапезы она всегда почему-то оказывалась гораздо голоднее, чем до ее начала.

– Пошла вон, обжора! – шуганула кошку Симона. – Таня! Это не такая уж большая… – Она приблизила свои яркие губы к Татьяниному уху и шепнула, чтобы кошка не слышала: – … жертва. Может, и мне что-нибудь отвалится! Я же поклялась изменить Рудельсону и сделаю это во что бы то ни стало!

– Сима, а вдруг у Фенстера плохой телевизор?

– Таня, неужели ты не понимаешь, что у фирмы «Муж на час» могут найтись экземпляры получше Юлика!

– Знаешь, Симонка, мне кажется, что ты все-таки преувеличиваешь… ассортимент услуг этой фирмы. И потом… я что-то не очень понимаю, что ты хочешь, разбогатеть или наставить рога Марку?

– Одно другому не помешает. Но… ты правильно заострила вопрос! Мы с тобой… мы с тобой… можем организовать антагонистическую фирму… скажем… «Жена на воскресенье». А? Как тебе?

– Сима! Тебе, как говорится, совсем в чердак надуло! – возмутилась Татьяна и решила сходить в ванную, чтобы самой наконец проверить свежепочиненный кран.

Сима тут же протиснулась в ванную следом.

– Нет! Ты неправильно поняла! Это же совсем не то, что ты думаешь! Мы тоже организуем обыкновенное бюро добрых услуг для одиноких мужчин! Обед воскресный сварить… или там… постирушку устроить, пуговицы пришить…

– Симона! – строгим голосом сказала Татьяна. – Ты меня достала! Никакой нормальный одинокий мужчина не воспримет «Жену на воскресенье» как кухарку или прачку. Он воспримет ее как девочку по вызову.

– А мы подберем женщин в возрасте!

– Тогда это будут тетеньки или бабушки по вызову!

– А мы прямо в объявлении напишем, что жена – это не в смысле жена, у которой муж, а жена в смысле – женщина!

– Все равно, – устало махнула рукой Татьяна.

Но подруга уже не слушала ее, погрузившись в размышления.

– И зачем мы притащились на этот день рождения? – мрачно проронила Сима, откусив чуть ли не половину яблока зараз. – Ты только посмотри на этот стол! Мы уже часа два за ним сидим, а еды все не убавляется. И вина тоже! Все мужичье уже, по-моему, в стельку! Слушай, а может, у Гришмановской скатерть-самобранка?

– А я тебе говорила, давай не пойдем, – напомнила подруге Татьяна, пропустив самобранку мимо ушей. – А ты все: «Не киснуть же дома с Жертвой, не киснуть же дома с Жертвой…» Вот и кисни теперь с пьяными гостями Гришмановской!

– Если честно, Танька, то я и сама не слишком трезвая, но и пить, и есть мне надоело уже до смерти. Давай уйдем!

– И как ты себе это представляешь? – Татьяна кивнула на расстилающийся перед ними огромный стол, со всех сторон окруженный сотрудниками их КБ. – Мы же привлечем к себе всеобщее внимание, если сейчас затеем выбираться из-за стола.

– Да… пожалуй… – согласилась Сима. – А как ты думаешь, танцы будут?

– Откуда мне знать. Но сидеть над этой жратвой нет уже никаких сил.

– Тань! А Дунаев все-таки глаз с тебя не сводит! Вот чтобы не встать мне с этого места!

– Не преувеличивай, Сима, а то действительно не встанешь и до конца жизни будешь есть Иринины салаты! А они, представляешь, вот как сейчас, не будут кончаться!

– Ну вот! Опять! Смотрит! – пихнула Татьяну локтем Сима. – У меня на это дело глаз наметан!

– Может, он на тебя смотрит?

– Каждая женщина всегда чувствует, когда на нее смотрят!

– В таком случае Дунаев смотрит не на меня, потому что я его взгляда не чувствую, – заявила Таня.

– Ты не чувствуешь, потому что совершенно закоснела в своем одиночестве, и в тебе постепенно отмирает женское начало.

– И что ты предлагаешь?

– Честно говоря, я тебе уже устала что-то предлагать, – вздохнула Сима. – Ты ни одного моего предложения не поддерживаешь.

Татьяна только хотела пообещать, что на этот раз поддержит любое предложение, как со своего места поднялась хозяйка дома, конструктор высшей категории Ирина Гришмановская, и совершенно пьяным голосом провозгласила:

– А теперь танцы, господа! Дорогие дамы, помогите отнести в кухню посуду, а кавалеры – сдвинуть столы, а то танцевать будет негде, – и юбилярша хитро хихикнула, будто намекая на какой-то другой, глубинный смысл, скрытый в ее словах.

Гости очень хорошо в этом смысле разобрались, потому что сильно обрадовались и засуетились возле столов.

Симона с Татьяной переждали весь этот ажиотаж с посудой, столами и установкой магнитофонных кассет.

– Хорошая все-таки Ирка бабенция! – сказала Сима. – Не жадная! Такой банкет отгрохала! И ведь все сама, своими маленькими ручками! Я ей, между прочим, предлагала помощь, так она отказалась. Говорит, что ей доставляет удовольствие гостей принимать: и убираться, и готовить, и даже, представляешь, посуду за ними мыть. И куда только мужичье смотрит?

– Наше?

– Ну, почему обязательно наше? Кому оно нужно, наше? Я говорю о мужчинах вообще! Как о понятии!

– Она замужем-то была за кем-нибудь из понятия?

– Да вроде была. Что-то там у них не срослось почти сразу же. Говорят, очень быстро развелись. Чуть ли не на втором году брачной жизни.

– И что, больше ни-ни?

– Кто ж его знает? Наверно, кто-нибудь у нее был, не без этого, но серьезного, видимо, ничего так и не получилось. Подробностей не знаю. Мы ведь не подруги. Что-то там говорят про нашего главного конструктора. То ли он к ней клинья подбивал, то ли она к нему. Но что-то у них тоже не вышло. Я, знаешь ли, не очень к сплетням прислушиваюсь, а ты наверняка и вообще ничего не слышишь.

Татьяна кивнула и в свою очередь решила отдать дань восхищения хозяйке дома:

– Ирина и внешне очень приятная женщина. У нее классический профиль. Нос, Симка, почти как у тебя! И волосы хорошие!

– Я же говорю, совершенно непонятно, куда мужчины смотрят!

Подруги уже докуривали по третьей сигарете, когда в балконную дверь просунулась голова Гришмановской.

– Сима! Я так и знала, что ты здесь! – с самой обворожительной улыбкой обратилась к ней Ирина. – Там это… гости тебя требуют… Сейчас «Семь сорок» врубят!

– Да ну вас, честное слово! – отмахнулась от нее Симона. – Нашли себе танцовщицу!

– Брось, Симка! – Татьяна потянула подругу за рукав. – Ты так здорово пляшешь! Я обожаю на тебя смотреть! Пойдем! Встряхнешься!

Сима и сама обожала танцы и сопротивлялась только для вида. Прямо с балкона она пошла в комнату особым шагом, изображая руками, будто большие пальцы лежат в проймах еврейской жилетки. Полная, крупная Симона в танце двигаась с необыкновенной легкостью и грацией. С убыстрением мелодии она летала по комнате все с большей энергией и азартом. Вслед за ней черной тучей вились распущенные волосы с вплетенными в них кожаными ремешками, звенели браслеты и цепочки, цокали каблучки туфель. Вся она была порыв, чувственность и страсть. Когда Сима крикнула: «А теперь все ко мне!» – русские гости Ирины Гришмановской бросились в «Семь сорок» с головой и с тем темпераментом, с каким обычно пляшут «Барыню» или «Цыганочку». Татьяна продолжала стоять у балкона, восхищаясь подругой.

– Хороша Симона Иосифовна, ничего не скажешь! – раздался рядом с ней мужской голос.

Татьяна вздрогнула и повернула на голос голову. Рядом с ней стоял Олег Дунаев.

– Да, она молодец, – поддержала разговор Татьяна. – У нее здорово получается! Как ни у кого!

– А почему вы не в общем круге? – спросил Дунаев.

– А вы? – вопросом на вопрос ответила она.

– У меня темперамента не хватает на такие танцы.

– У меня, пожалуй, тоже…

– А на какой-нибудь медленный хватит? – Олег спросил в пространство, не поворачивая головы к Татьяне.

– Наверно, хватит, – в то же пространство ответила она.

– Тогда считайте, что я пригласил вас на первый же медленный танец, – глухо сказал Дунаев, посмотрел наконец ей в глаза, улыбнулся и отошел в сторону.

Татьяне немедленно захотелось убежать и спрятаться в какую-нибудь узкую длинную нору, чтобы ее никто не мог оттуда достать, даже специально предусмотренная для этих целей собака-такса. Она лукавила, когда говорила, что не замечает взглядов Олега. Да что там лукавила… Она самым натуральным образом врала. Взгляд Дунаева доставал ее везде, накрывал, как сачок бабочку. А бабочка сама летела к ловцу. Гораздо чаще, чем было необходимо, Татьяна ходила в тот угол конструкторского зала, где стоял шкаф с канцелярскими принадлежностями и ватманом. В ее столе уже скопились целые залежи карандашей, резинок, разного размера форматок и даже два абсолютно ненужных ей степлера, но она все равно ходила и ходила к шкафу за новыми канцтоварами, чтобы лишний раз оказаться рядом с кульманом Олега. Она никогда не поворачивала к нему головы, но боковым зрением всегда отмечала, что он провожает ее глазами. Олег Дунаев совершенно не тянул на мачо. Он был чуть выше среднего роста и слегка сутул. Его волосы не набегали темными спутанными прядями на лицо, потому что были светло-русыми и очень коротко постриженными. Сексуальную трехдневную щетину он тоже не носил, а брился очень качественно, на совесть. Одевался Олег Дунаев весьма скромно и обыкновенно, как все: в джинсы, клетчатые рубашки и безликие джемпера. Турецкую кожаную куртку застегивал всегда до самой шеи, носил шарф в полоску и фетровую черную кепку. На его плече всегда болталась сумка на длинном ремешке, из которой торчал крючок ручки зонта. Главным же его отличием от мачо было то, что он имел семью. Татьяна, конечно, не очень четко представляла, как живут мачо на своей исторической родине, но ей казалось, что быть женатыми им совершенно не к лицу. Олег работал в конструкторском бюро уже третий год, но его жену Татьяна никогда не видела. Дунаев редко посещал культурно-развлекательные мероприятия, которые по старой совковой привычке еще устраивало своим сотрудникам руководство бюро, а если и посещал, то всегда без жены. Он не приводил ее ни на новогодние вечера, ни на посвященные Восьмому марта и не брал с собой, когда сотрудники КБ вместе ездили на экскурсию в Новгород, ходили в театры или на выставки. Эдакая жена-фантом, женщина-мираж… И все-таки она у Олега была, главным доказательством чему являлось тоненькое золотое колечко на безымянном пальце его правой руки. Конечно, по КБ ползали всякие слухи, что жена его чуть ли не алкоголичка или наркоманка, но Таня почему-то в это не очень верила.

Татьяна уже не помнила, когда начала замечать пристальные взгляды Олега. Она помнила только падение вниз собственного сердца в тот момент, когда осознала, что явно представляет для Дунаева бубновый интерес. Ею уже так давно никто не интересовался, что она готова была влюбиться в Олега только за этот интерес. Она стала исподтишка разглядывать его, и очень скоро ей стало нравиться в нем все: низкий сочный голос, торопливая походка с прискоками, быстрый взмах руки, когда он ерошил короткие волосы, раздумывая над чертежом, и даже заломы голубых джинсов под коленками. Олег Дунаев стал Татьяниной тайной, о которой, ей казалось, не знал никто, даже Симона Рудельсон.

Именно сейчас, на дне рождения Гришмановской, Татьяна вдруг поняла, что боялась прихода мастера из фирмы «Муж на час» именно из-за того, что он мог оказаться лучше Олега, – и тогда мечтаниям о нем придет конец. А они, эти мечтания о Дунаеве перед сном, стали для Татьяны ритуальными. Но даже в мечтах она никогда не выходила за Олега замуж и не занималась с ним ничем таким, за что ее могла бы призвать к ответу его собственная жена. Их отношения были нежными, красивыми и платоническими. Татьяна понимала, что если зайдет в своих мыслях дальше, то это будет началом ее конца. Никакие пирожные уже не спасут. Мысль о том, что Дунаев может развестись с женой, никогда не приходила ей в голову. Постулат, что свое счастье на чужом несчастье не построишь, вошел в ее сознание давно, в юности, когда собственная ее мать попыталась разбить чужую семью, а потом влачила, да и сейчас продолжает влачить одинокое жалкое существование. Татьяна тоже жила одна, но совесть ее была практически чиста, если не считать инцидента с красными салфетками Рудельсона. Поскольку тогда она смогла удержаться на самом краю обрыва, уставленном свечами и утыканном шипами от роз, собой она все-таки гордилась и марать совесть чем-то более предосудительным, чем распитие с мужем подруги вина под названием «Мерло», не собиралась. Она как раз раздумывала над тем, как бы полюбезнее отказать Олегу, если он действительно явится ее приглашать, когда рядом с ней на стул плюхнулась запыхавшаяся Симона.

– Ф-у-у… – выдохнула она, оглядела напряженную фигуру подруги и строго спросила: – Ну! И по какому поводу такая стойка? Прямо на минуту оставить нельзя, честное слово!

Татьяна только раздраженно помотала головой.

– Надо же! Прямо аллегория отрицания! Неужели Дунаева шуганула? Я же видела, как он возле тебя отирался!

– Сима! – всплеснула руками Татьяна. – Как ты могла видеть? Ты же была здорово занята!

– Занята не занята, а руку на пульсе событий держу всегда! Колись, подруга, что он тебе предлагал и от чего ты отказалась?

– Он всего лишь предлагал с ним потанцевать…

– «Семь сорок»?!! – ужаснулась Сима.

– Нет, конечно. Какой-нибудь медленный танец.

– Ну а ты? Неужели отказалась?

– Нет… но, наверно… откажусь…

– Это еще почему?

– Ну… ты же знаешь… он женат… и вообще…

– Танька! Ты совершенно ненормальная! Он же тебе не секс на виду у всех предлагал, а всего лишь танец!

При слове «секс» Татьяну бросило в такую краску, что Сима вынуждена была встать со стула и заняться ее просвещением:

– Не напомнить ли тебе, Танька, в каком веке ты живешь? Вижу по твоему лицу, что напомнить стоит! В двадцать первом! А сексуальная революция произошла уже в двадцатом! В курсе?

– Уж не намекаешь ли ты на знаменитую теорию стакана воды?

Сима хотела сказать, что на нечто подобное как раз и намекает, но Татьяна довольно зло посмотрела на нее и перебила:

– Имей в виду, мне это не подходит!

– Ну и дура, – только и успела выпалить Сима, потому что к Татьяне подошел Олег Дунаев.

– Вы мне обещали, Танечка, – сказал он и так смущенно взглянул ей в глаза, что она не смогла отказаться.

Сима удовлетворенно крякнула, подхватила первого попавшегося мужичка и потащила его в центр комнаты, чтобы быть поближе к Татьяне и Олегу. А Татьяна уже не замечала никого и ничего. Они с Олегом как бы выпали из окружающего мира, как Золушка с принцем на волшебном балу. Она смотрела в его светло-серые глаза и видела в них смущение, нежность и еще что-то, чего никогда прежде не видела в обращенных к ней мужских глазах. Ей очень хотелось бы назвать это любовью, но она не смела. Олег Дунаев был чужим мужем и любить ее не имел права.

Олег и Татьяна танцевали молча, что очень злило Симу Рудельсон. Она, выглядывая из-за обсыпанного перхотью плеча пожилого конструктора кавказской национальности Ираклия Нугзаровича Гогии, топталась почти вплотную с ними и не слышала ничего интересного. Как только мелодия закончилась, Сима бросила своего Ираклия Нугзаровича посреди зала и подошла к Татьяне с Дунаевым.

– Олег Сергеич! Не могли бы вы проводить нас с Татьяной домой? Понимаете… время позднее… В общем, темно и все такое…

– Могу, конечно… – растерялся Дунаев. – Но… вроде бы только что начались танцы… Еще и не очень поздно…

Татьяна тоже раскрыла рот, чтобы заявить, что в провожатых они не нуждаются, но сказать это Сима ей не дала. Она взяла Дунаева под руку и заговорщически произнесла:

– Понимаете, Олег… тут такое дело… Я сейчас живу у Татьяны по причине семейных неурядиц. И как раз сегодня мы договорились с мужем прояснить наши отношения… вот как раз через час… – и она показала на настенные часы Гришмановской. – Вы провожаете нас в Татьянину квартиру, я остаюсь там выяснять отношения с мужем, а вы… – она ткнула пальцем с острым ногтем сначала в его грудь, а потом в грудь подруги, – с Татьяной погуляете с часик на улице! Поговорите! Это же гораздо лучше, чем толочься здесь на виду у всех, а! Как вы на это смотрите?

– Сима! Ты мне ничего не говорила про Рудельсона! – возмутилась Татьяна. – Что еще за новости?

– Ну… правильно, не говорила… И что? Я, может, отказала ему, а сейчас поняла, что зря… Как вы считаете, Олег Сергеич? – Она второй рукой обняла подругу за талию, и, поскольку уже звучала новая медленная мелодия, они начали пританцовывать втроем.

– Ну… я… в общем-то… не возражаю… Могу проводить, – ответил Дунаев. – А как на это смотрит Татьяна Александровна?

Сима не дала Татьяне Александровне высказать свое мнение, заявив, что та и не может возражать, поскольку семейное счастье подруги для нее всегда было на первом месте. Она начала потихоньку двигать Татьяну с Олегом к выходу.

Одежда гостей была свалена на большую кровать Гришмановской в маленькой комнате, очевидно, являющейся бывшей супружеской спальней. С нюхом хорошей собаки Сима отыскала в огромной куче Татьянину куртку и свое весьма помятое драповое пальто. К чести Дунаева надо заметить, что он нашел свою одежду самостоятельно.

Сотрудники КБ были настолько заняты лезгинкой, которую всегда заказывал Ираклий Нугзарович Гогия, что позволили двум подругам и сопровождающему их лицу беспрепятственно покинуть гостеприимную квартиру Ирины Гришмановской.

Вечерний Петербург к прогулкам не располагал. С неба сыпалась ледяная морось. Промозглый ветер закручивал ее штопором, а потом, выбрав подходящие жертвы среди прохожих, бросал обжигающую влагу прямо им в лица. Ветер очень обрадовался троим сослуживцам, особенно Симоне с Татьяной, и со сноровкой хорошего визажиста вмиг внес свои коррективы в их облик. Под глазами у обеих образовались черные круги потекшей туши, а у Татьяны даже размазалась тайваньская помада по двенадцать рублей за тюбик.

– Ребята, простите, – пробормотала Сима, закрываясь обеими руками от ветра с дождем и одновременно придерживая свою замечательную шляпу. – Кто ж знал, что погода так переменится! Ничего ведь не предвещало! Когда мы шли к Гришмановской, солнышко светило и был полный штиль.

– Ладно, Симонка, никто тебя не обвиняет, – успокоила ее Татьяна. – Все равно уж ушли. Не возвращаться же назад. – Она вытирала мокрое лицо шарфом и поминутно отдувалась так яростно, будто шла на рекорд в открытом бассейне.

Дунаев, который в погодном беспределе намеривался было открыть зонт, вдруг странным образом отпрыгнул в сторону от подруг и замахал обеими руками. Обдав всех троих грязными брызгами, около них взвизгнуло тормозами такси.

– Быстро сюда! – позвал он Татьяну с Симой, запихнул их на заднее сиденье, а сам сел рядом с водителем.

Сима назвала адрес, а Татьяна заявила Дунаеву:

– Платим мы с Симоной! Вы, Олег Сергеевич, не виноваты, что пошел дождь, и тратиться на нас не рассчитывали.

– Танька! Да ты с ума сошла! – сказала Сима и сатанински хохотнула. – Может, ты лично Олега Сергеича до квартиры проводишь, поскольку он, когда шел к Ирке Гришмановской, провожать нас совершенно не собирался?

Обескураженная Татьяна откинулась на сиденье и совершенно не знала, что ответить на Симин выпад. Дунаев, напротив, взбодрился, повернул решительное лицо к подругам и, вытирая с него влагу, сказал:

– Хочу вам заметить, Симона Иосифовна, что я взрослый человек и вполне могу за себя постоять. И решать, что мне делать, я тоже привык сам.

– Отрадно слышать, – ответила Сима и откинулась к Татьяне на сиденье, с неподдельным интересом рассматривая Дунаева.

Он спокойно выдержал ее взгляд и повернулся к Татьяне.

– А вам, Татьяна Александровна, я хочу сказать, – проговорил он, – что и без предложения Симоны Иосифовны собирался сегодня навязаться вам в провожатые.

– Ну! Что я тебе говорила! – не выдержала Сима и расплылась в довольной улыбке. – Да у меня глаз – ватерпас! Я, Олег Сергеич, это нутром чувствовала! Вот спросите у Таньки!

– Интересно, сколько еще народу в нашем КБ чувствовали это нутром вроде вас, – печально улыбнулся Дунаев.

– Вот этого не скажу, не знаю. – Сима рубанула рукой воздух, по-цыгански звякнув браслетами, и добавила: – Да и какая разница, Олег Сергеич! Вы правильно заметили, что все мы здесь взрослые люди и совершенно не обязаны никому давать отчет в своих действиях.

– Пожалуй, – буркнул Дунаев, отвернулся от подруг, и весь оставшийся путь до дома Татьяны они молчали, каждый думая о своем. Заскучавший в тишине водитель решил было просвистеть модный мотивчик, на что Симона заявила ему, что так можно и денег лишиться, поскольку свистеть в помещении – плохая примета.

Отпустив машину, Дунаев попрощался с Симоной, которая первой юркнула в подъезд, и задержал за руку Татьяну.

– Подождите, Танечка, – сказал он. – Раз уж сегодня все так сложилось, то мне есть смысл наконец высказаться. – Он потоптался на месте, закрыл собою Татьяну от продолжавшего бушевать ветра и, криво улыбнувшись, продолжил: – Вы… вы не могли не заметить, что нравитесь мне… И не возражайте! – Он не позволил ей даже покачать головой. – Вы знаете, что нравитесь мне. Я вижу, как вы на меня реагируете…

– Как?! – испугалась Татьяна. Неужели так видно, что она тоже к нему неравнодушна? Надо было пореже ходить к шкафу с канцтоварами.

– Вы всегда вздрагиваете, когда видите меня, – ответил Олег. – Мне хотелось бы верить, что не от отвращения… Ведь вы… не от отвращения, а, Танечка?

– Не от отвращения… – эхом повторила она и испугалась еще больше. Зачем она это сказала? Он теперь подумает, что она…

– Танечка, я хочу просить вас о свидании. Давайте куда-нибудь сходим вместе! Что вы любите? Театры? Музеи? Или, может быть, ресторан?

Татьяна вжалась в дверь подъезда и отчаянно замотала головой.

– Вы мне… отказываете? – спросил Олег, кусая губы.

– Да… Я вам отказываю, – еле слышно прошелестела она.

– Но… почему?

– Потому… потому… – Татьяна набиралась сил для ответа, а когда поняла, что набралась, резко выдохнула: – Потому что вы женаты!

Олег молчал.

– Разве нет? – Татьяна почувствовала, что разволновалась уже чуть ли не до обморока. – Почему вы молчите?

– Я действительно женат, – глухо ответил Дунаев. – Но… понимаете… иногда бывают такие обстоятельства, которые сильнее нас… Понимаете?

– Нет… – растерялась она.

– Я женат… но, с другой стороны, можно считать, что не женат…

– Как это?

– Это долгий разговор, Танечка, а сейчас неподходящая для беседы погода. Давайте встретимся еще раз, и я даю слово, что все вам объясню.

– Нет! – выкрикнула Татьяна. – Мне не нужно от вас никаких объяснений, потому что я ни при каких обстоятельствах не стану разбивать семью! Даже не надейтесь! – Она вывернулась из-под руки Олега, который хотел ее то ли обнять, то ли просто положить руку ей на плечо, и нырнула в подъезд.

Лифт услужливо дожидался ее на первом этаже. Татьяна так проворно забежала в кабину, будто Дунаев собирался ее преследовать с целью насилия и последующего удушения. Выйдя из кабины, она сразу услышала раздраженные голоса, доносящиеся из своей квартиры. Она открыла дверь собственным ключом и сразу попала в эпицентр ссоры четы Рудельсонов.

– Тань! Ну ты только посмотри на него! – тут же взяла ее в оборот Сима. – Притащился! Ждали его тут!

Татьяна решила сразу не включаться в перебранку, поскольку лучше других знала, что Рудельсоны бранятся – только тешатся. Она молча сняла куртку, повесила ее на вешалку и нагнулась, чтобы снять обувь.

Вынести такое наплевательское отношение к собственной судьбе Симона не могла. Она за плечи оторвала подругу от обуви и заголосила:

– Таня, ну ты же знаешь, как он надо мной издевался всю жизнь! Скажи ему, чтобы он немедленно убирался из твоей квартиры!

Марк тут же оттер жену от подруги и, заглядывая Татьяне в глаза, заявил ей совершенно противоположное:

– Она несет вздор, Таня! Наша семейная жизнь проистекала на твоих глазах, и я уверен, что ты не сможешь обвинить меня в чем-то предосудительном! – И, развернувшись боком к жене, Рудельсон начал очень живо подмигивать Татьяне обоими глазами попеременно.

– Еще как сможет! – Сима просунула голову между мужем и вешалкой, чтобы перехватить взгляд Татьяны. Когда ей это удалось, она потребовала, чтобы подруга вместе с ней занялась устным счетом. Ей хотелось, чтобы Татьяна лично сосчитала, сколько раз она вынуждена была уходить к ней от Рудельсона по причине его загулов.

Татьяна в изнеможении завела глаза под потолок, что очень понравилось Симе. Она радостно закричала мужу:

– Ага! Видишь! Она даже сосчитать не в состоянии!

– Я просто уверен, что такой человек, как Татьяна, ни за что не станет заниматься подобными глупостями! – тут же отреагировал Марк, послав в сторону подруги жены очень выразительный взгляд. Он выплюнул змеевидную прядь волос супруги, которая попала ему в рот в борьбе за Татьянино расположение, и продолжил: – Таня! Я настоятельно прошу… Да что там прошу… Я требую, чтобы ты объяснила Симоне Иосифовне, что жить столь продолжительное время в чужой квартире – это верх неприличия и дурной тон! Мы с тобой, конечно, пошли ей навстречу: дали время прийти в себя, но пора же и честь знать!

– Кто это такие «мы с тобой»?! – взвизгнула Сима. – Не считаешь ли ты мою подругу с собой заодно?! Верх неприличия, чтобы ты знал, – это шастать по ночам по бабам и распивать с ними коньяки и другие горячительные напитки, а потом еще и пахнуть их духами!

– Таня, объясни ей, что все мы не без греха! А в нашем возрасте уже давно пора научиться прощать друг другу мелкие слабости! – патетически воскликнул Марк, тряхнул породистой длинноволосой головой, и прядь черных, с легкой сединой волос картинно повисла у него между глаз, как у поэта упаднического направления.

– То есть?! – перешла на змеиный свист Симона. – Это какие же ты у меня знаешь мелкие слабости? Что это ты научился мне прощать? Да я чиста, как первый снег! Я ни разу тебе не изменяла, хотя… могла бы! Да-да! Могла бы! Подтверди, Татьяна! – Очень хорошо зная Симу, Татьяна не собиралась ничего подтверждать, и была права, потому что восклицание подруги было чисто риторическим. Симона весьма чувствительно ткнула Татьяну локтем в бок и привела подтверждение собственной непорочности: – Да я, можно сказать, принесла на жертвенный алтарь семьи свое здоровье!

Лучше бы Сима этого не говорила, потому что в коридор немедленно выползла Жертва. Обрадовавшись давно не виденному Рудельсону, она с небывалой для нее ловкостью запрыгнула к нему на плечо.

– Вот! Видишь! – поспешил обрадоваться и Марк, который вообще-то кошку не слишком жаловал, но сумел правильно использовать ее неожиданную поддержку. – Видишь, бессловесное животное и то чувствует во мне родственную душу и своего человека!

Возможно, Жертва, с урчанием бродящая вокруг Марковой шеи, как кот ученый на дубе том, и смогла бы помирить разбушевавшихся супругов, если бы не раздался звонок. Не успела Татьяна открыть замок, как тяжелая дверь с силой распахнулась, припечатав Марка с кошкой к стене. С порога в коридор уверенно шагнул мужчина очень выдающейся еврейской внешности с огромным букетом белых хризантем в одной руке, бутылкой шампанского – в другой и громовым голосом провозгласил:

– А вот и я!

Поскольку Татьяна не выразила никакой радости при его появлении, он вынужден был спросить:

– Симона Иосифовна Пукерман здесь живет?

– Юлик! – охнула Сима и, привалившись к вешалке, попыталась затеряться в висевшей там одежде.

– Точно! – мужчина обрадовался, что его хоть кто-то признал и добавил: – Юлиан Фенстер – собственной персоной! Ты же меня приглашала! Я вот шел… нечаянно… мимо… Дай, думаю, зайду! И зашел! Принимай гостя! Что мы все в прихожей да в прихожей, как неродные, честное слово!

Сима, показавшись из-за Татьяниной куртки, с ужасом взирала на шумного Юлиана, как на когтистого Фредди Крюгера, завалившегося к ним с шампанским и хризантемами прямехонько со своей печально известной улицы Вязов. А Фенстер, ничуть не смущаясь присутствием Татьяны, а даже обрадовавшись, временно сунул ей в руки букет с бутылкой и начал снимать куртку. В это время с оглушительным хлопком закрылась входная дверь, и обернувшемуся на неприятный звук Юлиану предстал Марк Рудельсон, уже с двумя упавшими на глаза декадентскими прядями и Жертвой, красиво уложенной вокруг шеи.

– О! Марк! – ничуть не огорчился Фенстер. – Ты, значит, тоже пришел?

– Представь себе! – процедил Рудельсон. – По-моему, я имею право находиться рядом с собственной женой!

Задремавшая уже было Жертва слегка приоткрыла один желтый глаз и лениво состроила на морде выражение, типа «уж мне ли этого не знать!». Марк сдул в сторону кошачью шерсть, закрывавшую ему рот, и спросил с необыкновенно ядовитой интонацией:

– А с каких это пор Симона Иосифовна проживает у нас под девичьей фамилией? И вообще, что все это значит?

– Так вы же вроде развелись! – напомнил ему Фенстер и на всякий случай забрал у Татьяны хризантемы и шампанское.

– Это кто же тебе сказал?! – Марк одним движением сдернул с себя Жертву, как отстегивающийся воротник, и бросил ее Татьяне, которая тут же безропотно приняла ее взамен букета и бутылки. – Это ты ему сказала, Симона?!

– Я?!! – то ли спросила, то ли подтвердила Сима и с большой надеждой посмотрела на Фенстера. Тот покусал губы в раздумье над Симиным интонированием и не очень уверенно протянул:

– Ну-у-у… конечно, мне сказала… не Сима… Это так… вообще… в городе говорят…

– А в программе «Время» о нашем разводе, случаем, не объявляли? – с серьезной угрозой в голосе спросил Рудельсон.

– Я, знаешь ли, Марк, больше люблю смотреть программу «Вести». А там как-то больше о международных событиях и политической обстановке в стране… – Фенстер покосился на Симу, которая усиленно ему кивала. Татьяна не могла понять, что она при этом хотела от Юлиана, но он вдруг как-то разом взбодрился и радостно провозгласил:

– А раз никто не разводится, то я предлагаю за это выпить, раз уж мы все здесь так счастливо собрались! – и первым прошел в комнату в обнимку с хризантемами и бутылкой.

– Это за что же нам пить? – Рудельсон смотрел на Симу уничтожающим взглядом. – За то, что стоило нам чуть-чуть поссориться, как ты сразу приглашаешь к себе посторонних мужиков?

– Марк! Что ты такое говоришь?! – из-за дверей комнаты показалась косматая голова Фенстера. – Какой же я посторонний, когда мы все друг друга сто лет знаем?

– Погоди! – Марк отмахнулся от Юлиана, потому что гораздо важнее было прижать к барьеру собственную жену. Он всей пятерней сгреб в кулак декадентские пряди, резко отбросил их со лба и очень патетически обратился к Симе: – Отвечай, зачем ты пригласила Фенстера?

– Я… Я не приглашала… – не очень убедительно пролепетала Сима.

– Как это не приглашала, когда он только что сказал, что ты приглашала, а он шел-шел – и зашел?! Ты ведь слышала, Татьяна! Не станешь ведь отрицать?!

Татьяна не стала ни отрицать, ни подтверждать, потому что чувствовала, что ее позиция по данному вопросу на самом деле никого не интересует.

– Так ведь я что имел в виду, когда сказал, что Симона Иосифовна меня приглашала… – начал изворачиваться Фенстер. – Я имел в виду, что она приглашала, но давно… когда вы еще не были в ссоре… Она так и сказала: мол, приходи, Юлиан, посидим втроем с Марком… Сегодня я как раз шел мимо… Дай, думаю, зайду, раз приглашают. В самом деле, давно не виделись…

Рудельсон не нашел, что возразить Юлиану, хотя по лицу было видно, что этим его объяснением он абсолютно не удовлетворился. Марк скинул пальто на стул у дверей и печатным шагом почетного караула прошел в комнату.

Хозяйка квартиры, держа у груди шестикилограммовую Жертву, чувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Ей так хотелось побыть одной после разговора с Дунаевым, обдумать его слова и помечтать о нем, а вместо этого она должна была участвовать в качестве «кушать подано» в Симином водевиле. Она обреченно вздохнула, бросила кошку на диван, достала из серванта фужеры и пошла на кухню, чтобы поискать какую-нибудь легкую закуску к шампанскому. Когда она вернулась в комнату с нарезанным на прозрачные кусочки сыром под названием «Российский», еврейский треугольник уже по-хозяйски расположился за ее столом. Шампанское было разлито в фужеры и с шипением там пузырилось. Татьяна поставила на стол сыр и, прихватив с собой положенный ей фужер, села в дальнее кресло, поскольку чувствовала, что, кроме подачи закуски, никакой другой нужды в ней нет.

Прямо напротив нее расположился Фенстер, и она наконец имела возможность хорошенько его рассмотреть. Юлиан был крупным мужчиной с огромной рыжеватой кудрявой шевелюрой, в которой все еще сверкали капли принесенного с улицы дождя. Одна широкая и кустистая бровь плавно переходила в другую, не разрываясь ни на миллиметр. Темные глаза навыкате имели молочно-голубые белки и редкие, но длинные светлые ресницы. Нос у Фенстера был выдающимся и в прямом, и в переносном смыслах. Он, горбатый и крючковатый, очень сильно выдавался вперед из пестрых щек, покрытых бесчисленным количеством веснушек. Губы Юлиана были очень яркими и окантованными тонкой светлой полоской. Все черты лица, взятые отдельно, не представляли собой ничего замечательного, но, собранные в нужное время в одном вместе, производили очень хорошее впечатление. Лицо Фенстера дышало дикой, необузданной силой и какой-то первобытной прелестью. Татьяна решила, что Юлиан – очень интересный мужчина. Даже красавец Марк как-то поблек рядом с ним и казался неодухотворенным манекеном. Даже Татьянины воспоминания о незабвенных фигурных свечах и элегантной красной розе потускнели на фоне огромных и каких-то неприбранных хризантем. Они непокорно топорщили во все стороны резные листья с серебристой подкладкой и покачивали снежными шапками спутанных узких лепестков. Их резким полынным запахом потихоньку пропитывалась вся комната.

Похоже, что Сима, напряженно переводя взгляд с мужа на Юлиана и обратно, сделала тот же вывод, потому что, залпом выпив шампанское, вдруг заявила:

– А если честно, Рудельсон, то я действительно собираюсь с тобой развестись!

Фенстер подавился шампанским и обдал Марка целым водопадом полусладких брызг.

– Ах так! – вынырнув из игристого вина, взвопил Марк и повернул взбешенное лицо к жене. – Значит, стоит только тебя оставить на пару дней одну – и все!!! Тут же приволакиваются подозрительные друзья юности с цветами и алкогольными напитками!!! И ты еще смела утверждать, что чиста, как… это самое… не помню что?!!

– Не твое дело, в какой степени я чиста! – вскочила из-за стола Сима. – Ты можешь убираться к своим женщинам!

– Каким еще женщинам?! – вскочил со своего места и Марк.

– К таким, которые тебя по ночам поят коньяком! Вот к каким!

– Да?!! А ты тут будешь по вечерам распивать шампанское?!!

– Что хочу, то и распиваю! И вообще, эта квартира не твоя! Скажи ему, Таня! – наконец вспомнила про подругу Сима.

Татьяна даже не повела бровью. Зато Фенстер очень лихо заломил свою единственную на все лицо бровину и оглушительно гаркнул:

– А ну-ка – ша!!!

Марк с Симой, как нашкодившие пятиклассники, моментально притихли, опять сели за стол и сложили руки на столе так, будто собирались писать диктант.

Юлиан поднялся из-за стола, застыл над ним огромной глыбой и обратился к дамской половине семейства Рудельсонов:

– Сима! Если ты скажешь, что мне лучше уйти, я так и сделаю без всяких обид. Я же все понимаю, не дурак.

Сима еще раз оглядела каждого из мужчин и довольно робко произнесла:

– Не уходи, Юлиан…

– Ах вот оно что! – Марк снова вскочил из-за стола так стремительно, что с грохотом уронил на пол стул.

Распластанная на диване Жертва мгновенно сгруппировалась, подпрыгнула и, рыдая, унеслась в кухню. Рудельсон, откинув назад свои упаднические пряди, которые в пылу объяснений опять соскользнули ему на лицо, демонически хохотнул и заявил:

– Тогда уйду я! Мне нечего делать рядом с продажной женщиной!

– А вот этого, Марк, тебе не стоило говорить, – очень тихо сказал Фенстер, огромными лапищами схватил его в охапку и осторожно вынес из квартиры на лестничную площадку, не забыв бросить ему вслед пальто.

Когда за Рудельсоном захлопнулась дверь, Сима протяжно охнула. Фенстер с подозрением оглядел свои веснушчатые руки, будто выпачканные Марком, и сказал:

– Сима, я понимаю, что ты сейчас находишься не в лучшем состоянии. Я, пожалуй, все-таки сейчас уйду, а ты подумай обо всем на досуге. Если я тебе нужен… ты позвони… Ты же знаешь, что я всегда… да что там… – Он махнул огромной рукой, чуть не сбив с подоконника горшок с малиновыми фиалками, и, повернувшись к Татьяне, попросил:

– А вы не сердитесь на нас, Таня… Так, кажется, вас зовут? – и после ее утвердительного кивка продолжил: – Все утрясется, вот увидите… И вы заживете так, как привыкли.

Он очень красиво улыбнулся и, резким движением схватив с вешалки куртку, вышел из квартиры.

– Офигительный мужик! – восхитилась Татьяна, когда в коридоре хлопнула входная дверь.

– Который? – осторожно поинтересовалась Сима.

– Ясное дело – Фенстер! Рудельсона твоего я уже тысячу раз видела. Он, конечно, тоже ничего, но против Фенстера, уж извини, не тянет! И если Юлиан – твой друг юности, то я вообще не понимаю, почему ты вышла замуж за Марка, а не за него.

– Таня! Ты даже не представляешь, каким страшилищем Юлик был в молодости! Длинный, тощий, рыжий, конопатый, с глазами, выскакивающими из орбит, носом крючком и огромными, как лопаты, ладонями! Ты бы испугалась, если бы увидела! Вот честное слово!

– Он и сейчас страшный и одновременно… потрясающий! А помнишь, Симка, совсем недавно ты мне его предлагала, чтобы я на Рудельсона не зарилась?

– Я? Предлагала? – Симона так пожала плечами, что стало ясно – она этого не вспомнит даже под пытками.

– Разумеется, ты! И, знаешь, я, пожалуй, согласна, – хитро улыбнулась Татьяна.

– Зачем же тебе мой Фенстер, если у тебя есть Дунаев, не говоря уже о Вадике! – встрепенулась Сима.

– Что касается Дунаева, я тебе уже сказала: женатые мужчины меня не интересуют. А если ты еще раз упомянешь всуе имя Вадика, я выгоню тебя на дождливую улицу вместе с Жертвой!

Татьяна прихлопнула рот ладонью, но было уже поздно: из кухни, задрав хвост, прибежала кошка, уселась напротив нее и замяукала так пронзительно, будто последний раз ее кормили в прошлом году.

– Сима! Если она сейчас же не прекратит орать, я выброшу ее в окно! – заявила Татьяна и страшным взглядом впилась в глаза Жертвы. Кошка легко выдержала ее взгляд, зевнула и опять разлеглась на полу в позе прострации и созерцательности.

– Видишь, никто и не орет! – обрадовалась Сима. – И про Вадика я не буду пока спрашивать, потому что меня очень интересует Дунаев. Что он тебе сказал?

– Ничего особенного, – скупо ответила Татьяна.

– Так я тебе и поверю! Он еще в такси сказал, что собирался навязаться тебе в провожатые. Стоило навязываться, чтобы ничего особенного не сказать! Колись, подруга! Я для тебя сделала все, что смогла!

– И что же ты такое сделала?

– Как это что?! Твой Дунаев хотя и собирался навязаться в провожатые, но мог бы, между прочим, так и не решиться, если бы я вас не увела от Ирки и не навешала бы вам на уши лапши про Рудельсона!

– Ничего не понимаю, – сказала Татьяна. – Рудельсон… лапша какая-то…

– Ну как же! Я специально наплела, что буду выяснять отношения с Марком, что тебе будто бы некуда на это время деться, а потому стоит прогуляться с Дунаевым! И если бы не разбушевавшаяся стихия, ты наверняка погуляла бы подольше! Скажешь, нет?!

– Интересные ты вещи говоришь, Сима! Что значит «наплела»? Кто же только что в моей собственной квартире выяснял отношения с Рудельсоном? Разве не ты?

– Правильно, выясняла я, но я же не знала, что буду выяснять! Клянусь, я придумала про выяснения отношений с мужем, чтобы ты погуляла с Олегом! А Марк, представь, он сам пришел! И Юлиан – тоже сам! Эдакое трагическое совпадение: Рудельсон и Фенстер в одном флаконе! Жуткая смесь! Но… – Сима отмахнулась от своих мужчин, как от надоедливых мух. – Не будем об этом! Ты все-таки должна рассказать мне о Дунаеве! Или я тебе не подруга?!

– Ну, конечно, ты мне подруга, Симка! И только поэтому я терплю твою дурацкую кошку! Но рассказывать, честное слово, особенно не о чем.

– А если не особенно?

– Ну… если не особенно… то… сказал, что я ему нравлюсь…

– И все?!! Не может быть!!!

– Не все… Еще на свидание приглашал…

– Ну! А ты?

– Догадайся с трех раз.

– Неужели отказалась?! – Сима догадалась с первого раза и так охнула, что бедная Жертва опять поспешила убраться от греха подальше на кухню и одновременно поближе к холодильнику.

Татьяна кивнула.

– Ну ты… Ну надо же… Да разве так… Да кому это… – Энергичная Симона забегала по комнате, засыпая Татьяну началами предложений и забывая их заканчивать.

Татьяна застывшим взглядом уставилась в темное окно, по стеклам которого продолжал молотить дождь, уже пополам со снегом. Заканчивай предложения – не заканчивай, от жены Дунаева от этого не убудет. Сима, набегавшись всласть, остановилась напротив подруги и очень строго произнесла:

– Если хочешь знать, то даже самые хорошие люди иногда разводятся.

– Что ты этим хочешь сказать? – от первого за последние пятнадцать минут благополучно законченного предложения Симоны у Татьяны почему-то похолодело в животе.

– Я хочу сказать, что если ты перестанешь кочевряжиться и начнешь с Дунаевым встречаться, то он со своей мымрой разведется, а на тебе женится, и все будет законно.

– Ты уверена, что его жена – мымра?

– Н-не уверена, – не стала врать Симона, – но он явно ее разлюбил, а жить в браке без любви – это безнравственно!

– Да что ты говоришь? – усмехнулась Татьяна.

– Если ты намекаешь на мой брак, то я, возможно, тоже разведусь. Я уже говорила… – Сима приблизила свое лицо к Татьяниному: – Ты мне не веришь?

– Не знаю я, Симонка, чему верить, чему нет. Мне почему-то кажется, что ты любишь Марка и в конце концов все ему простишь.

– До сегодняшнего вечера мне тоже так казалось…

– А что сегодня?

– Ну… ты же сама видела, насколько Рудельсон бледно выглядел на фоне Фенстера!

Татьяна ничего не сказала. Она прикоснулась к спутанным кудрям белых хризантем и отдернула руку: ей вдруг показалось, что она провела рукой по буйноволосой шевелюре Юлиана.

…Олег Дунаев сидел на грязном подоконнике в своем подъезде и не торопился домой. Он думал о Татьяне. Он уже не помнил, когда первый раз посмотрел на нее с интересом. Ему казалось, что всю жизнь он любил только одну женщину: неяркую, скромную, со светлыми глазами, русыми волосами и стройной мальчишеской фигуркой. Только на таких девочек он смотрел в школе, только на девушек такого типа – в институте. Со своей будущей женой Тоней он познакомился, когда учился на третьем курсе. Они вместе с еще добрым десятком студентов сидели в приемной декана своего факультета, вызванные на разборку по поводу большого количества прогулов. Декана звали Павлом Алексеевичем, но студенческий народ именовал его кратко и нежно – Палсеич. Ввиду того что Палсеич слыл очень справедливым человеком, студенты особенно не волновались, в результате чего очень хорошо владели собой. Они пересмеивались, перешептывались, бегали курить и даже пытались перекинуться в картишки, закрыв их своими молодыми телами от секретарши, нудно тюкавшей на машинке.

Олег, в отличие от остальных, имевших уже не по одному приводу к декану по разным поводам, сильно нервничал, хотя старался этого не показывать. Он приехал в Санкт-Петербург, который тогда еще назывался Ленинградом, из Смоленска и жил в основном на стипендию. Родители его были людьми малоимущими и присылать ему ничего не могли, разве что пару чириков на праздники и ко дню рождения. В прошлую сессию Олег получил один трояк, и стипендии лишился. Чтобы не протянуть ноги с голоду, он на станции Ленинград-Сортировочная по ночам разгружал вагоны. Сначала после ночной смены он кое-как сидел на лекциях, поминутно уплывая сознанием в страну грез, потом понял, что делает это напрасно. Ручка со стуком выпадала из его рук, преподы гневались и издевались, а тетради вместо лекций были заполнены крючками и росчерками, которые хаотично выписывала слабеющая рука. Тогда Олег стал отсыпаться после ночной работы, а в его послужном списке прибавлялись прогулы за прогулами. Разумеется, учиться лучше он от этого не стал, в перспективе опять маячили тройки, а значит, и отсутствие стипендии. Как разорвать этот заколдованный круг, он не представлял и объяснений с деканом очень боялся.

Но гораздо хуже Олега чувствовала себя худенькая девчушка с русым хвостиком на затылке. Она сидела на стуле, вжавшись в шкаф и вцепившись побелевшими пальцами в коленки, обтянутые простенькими рубчатыми колготками. На бледном до синевы лице дрожали тонкие бескровные губы. Если бы секретарша декана оторвалась от своих бумажек, то, посмотрев на девчушку, возможно, бросилась бы вызывать «Скорую помощь». Поскольку она была очень занята печатанием шапки приказа об отчислении, то оказывать первую помощь несчастной студентке пришлось Олегу. Он пересел с продавленного кресла на стул рядом с девушкой, откашлялся и очень солидным голосом сказал:

– Не стоит так переживать. Не мы первые, не мы последние… Обойдется как-нибудь!

Девушка вздрогнула, повернула к Олегу окоченевшее лицо и прошептала:

– Мне нельзя… чтобы отчислили… Понимаете?

– Чего уж тут непонятного! Я в таком же положении. Родители с ума сойдут, если я вдруг вылечу из института. Они так гордились, что я с первого раза поступил, и вдруг я им такой подарочек преподнесу!

– Понимаете, я не специально прогуливала… не из-за лени… Вот посмотрите, у меня все лекции есть! Я всегда переписываю! – Девушка вытащила из большой спортивной сумки, стоявшей у нее в ногах, пачку толстых тетрадей и стала совать их в руки Олегу. Он понял, что она на нем репетирует речь, заготовленную для декана, а потому тетради взял. Он открыл первую попавшуюся и прочитал на обороте обложки: «Авилова Антонина, 325 гр.». Надо же, из параллельной группы! Почему он никогда ее раньше не замечал? Такие бледненькие и застенчивые ему всегда нравились. Неужели действительно она так много прогуливает?

– Мне кажется, Тоня… – сказал он, – декану понравится, что ты все лекции переписываешь. А если еще и причины прогулов уважительные, то тебе вообще нечего бояться!

– Понимаете, у меня не много причин… У меня всего одна, но очень уважительная!

– А у меня вот… не очень уважительная… – вздохнул Олег. – Вернее… она, конечно, уважительная, но, боюсь, Палсеичу уважительной она не покажется…

Олегу почему-то очень захотелось рассказать девчушке, как тяжело работать ночами, как недавно он уронил себе на ногу тяжеленный ящик, и теперь у него наверняка трещина в кости, потому что нога с тех пор здорово ноет. Ничего этого он рассказать не успел, потому что дверь кабинета открылась, декан выглянул в приемную и велел секретарше присылать к нему штрафников по одному, согласно алфавитному списку. Авилова Антонина из группы № 325 так громко охнула, что секретарше даже не пришлось зачитывать ее фамилию.

– Ступай, Антонина, – сказала она ей сладким голосом Бабы-яги, предлагающей полезать в печь.

Антонина встала и шарнирной походкой отправилась прямо в самое горнило. Олег даже не сразу сообразил, что всю пачку ее тетрадей с лекциями он так и держит в руках. А когда сообразил, бросился в кабинет, нарушая строгую алфавитную очередность.

– Вот! – плюхнул он на стол декану стопку тетрадей Антонины, которые услужливо разъехались в стороны.

– Что это? – очень сдержанно спросил декан. Видимо, за годы своей трудной и опасной работы со студенческим контингентом он уже навидался всякого.

– Это тетради Авиловой! Видите, у нее все лекции переписаны! Тютелька в тютельку! Ни одного пропуска! Мы там… – он неопределенно махнул рукой себе за спину, – …проверяли! Все сошлось!

Олег еще довольно продолжительное время говорил о том, как Антонина из группы № 325 аккуратно все переписывает, не пропуская ни строчки, потому что очень боялся на нее посмотреть. Ему почему-то казалось, что она уже давно лежит где-нибудь в уголке кабинета в глубоком обмороке. В конце концов декан прервал утомительно однообразную речь Олега и все с тем же выражением нечеловеческого терпения на лице спросил:

– Как фамилия?

– Ее-то? Авилова! Вот же написано! – и он стал совать в нос декану тетрадь.

Декан скупо улыбнулся и уточнил:

– Как твоя фамилия?

– Моя-то? Моя фамилия… Дунаев…

Декан полистал свои листочки, хмыкнул и спросил:

– И почему же ты, Дунаев Олег Сергеевич, позволяешь себе так безбожно прогуливать?

– Я-то? – Олег понимал, что задает декану абсолютно бессмысленные вопросы, но никак не мог остановиться. – Прогуливаю-то?

Он хотел еще спросить: «Безбожно?» – но тут на весь кабинет зазвенел высокий и чистый голос Антонины, которая ни в каком обмороке не валялась, а, напротив, живо следила за происходящим:

– Понимаете, Палсеич! У него тоже очень уважительная причина! Понимаете, она может вам показаться неуважительной, но на самом деле она очень уважительная!

– Ну, Дунаев, выкладывай свою уважительную причину, – совсем не зло улыбнулся декан и уютно угнездился в кресле, очевидно, для того, чтобы лучше прочувствовать ее уважительность.

– Понимаете… – начал Олег в Антонинином стиле, запнулся, жутко покраснел, а потом вдруг довольно складно начал рассказывать все с самого начала: как получил тройку, как лишился стипендии, как пошел работать на сортировочную станцию и как теперь ему не выползти из прогулов и троек.

Декан не перебивал его, но уже и не улыбался ободряюще. Олег сбился и замолчал.

– Картина типичная, – после некоторого раздумья заявил декан. – Многие студенты через это проходят, и, заметь, выживает сильнейший. Никто тебе, парень, помочь не сможет. Или ты напряжешь жилы и выдюжишь, или – прощай высшее образование! Со своей стороны могу только поговорить с преподавателями и пообещать им, что ты принесешь рефераты на темы пропущенных лекций, а они за это допустят тебя до сессии. Как тебе такая перспектива?

Перспектива была ужасной, потому что Олег не мог даже представить, где он отыщет время на написание еще и рефератов, если он с лекциями никак справиться не может, и потерянным голосом сказал:

– Я постараюсь…

– Нет, Дунаев Олег Сергеевич, ты не постараешься, а сделаешь это! Поработаешь поменьше, посидишь месячишко на строгой диете – и вылезешь. Или тебе крышка! Понял?

– Понял он, Палсеич, понял! – заверещала Антонина. – Я ему помогу, вот увидите! У меня-то все лекции есть! Ему можно их не переписывать, а готовить рефераты, а к экзаменам мы вместе подготовимся по моим лекциям! Здорово, да?!!

Из кабинета декана Олег и Антонина Авилова вышли уже чуть ли не за руку.

– Вы не бойтесь, что не справитесь, – уверенно говорила ему Тоня. – У меня очень хорошие лекции. Я у подружки списываю. Она знает про мое тяжелое положение и никогда не отказывает.

– Что же у тебя за тяжелое положение? – решился спросить Олег. – Тоже где-нибудь подрабатываешь?

– Нет… Я бы с удовольствием подрабатывала, потому что материальное положение у нас не очень… Но мне не успеть. Понимаете, у меня мама очень больна… лежачая. За ней уход нужен, а, кроме меня, часто некому. Отец на Кировском заводе в смены работает. Когда он выходит в день, мне приходится лекции пропускать, а иногда даже и практические занятия. Представляете, какой ужас! Я хотела перевестись на заочный, но родители – ни в какую. Говорят, что раз им не удалось получить образование, то пусть хоть у меня это получится. Мама вообще все время твердит, что ей ничего не надо, никакого ухода, но я-то вижу, что надо.

– А что с твоей матерью? – спросил Олег и тут же пожалел об этом. Вдруг девушка воспримет его вопрос как праздное любопытство. Но она не восприняла.

– У нее всю правую сторону парализовало… – ответила она без всякого раздражения и тоски, как человек, давно смирившийся со своей участью, – да и левая все хуже и хуже работает. Представляете, она все хочет сама да сама, а ложку с трудом держит. Пока до рта донесет, все расплещет. Ну как такую оставишь? Да и разогреть нужно… И вообще… Ну вы понимаете…

– Слушай, Тоня! – улыбнулся Олег. – А что ты меня все на «вы» называешь, прямо как Палсеича? Тебе сколько лет?

– Двадцать…

– Ну вот! И мне двадцать! Какой же я тебе «вы»?

– Не знаю… – засмущалась девушка. – Мне так легче… Дистанция своеобразная…

– Ну и зачем тебе эта дистанция?

– Понимаете, нам очень нелегко живется. Мы с отцом во многом себе отказываем, потому что лекарства… И все такое… Чтобы в душу не лезли, не жалели, не смеялись, что так… одеваюсь, все-таки лучше держать дистанцию.

– Честное слово, я не буду лезть к тебе в душу, а уж тем более смеяться, поэтому давай на «ты»!

Тоня остановилась, очень серьезно посмотрела Олегу в глаза и сказала:

– Ну что ж… Я попробую… Я уже и так рассказала вам то, что никому, кроме той подруги, у которой лекции переписываю, не говорила.

– Ну вот! – огорчился он. – Опять на «вы»! Ну-ка повторяй за мной: «Олег, я в первый же свободный вечер пойду с тобой погулять по городу».

– Да? – залилась краской Тоня.

– Да, – очень тихо сказал Олег и почему-то тоже густо покраснел.

И они начали встречаться, редко и не больше чем на пару часов, поскольку оба были очень заняты. Тоня все свободное время продолжала ухаживать за парализованной матерью, а Олег изо всех сил пытался ликвидировать «хвосты». Тонины конспекты, написанные крупным четким почерком, действительно здорово ему помогли. Кроме того, девушка, пока сидела дома с матерью, делала для него выписки из книг и статей, и он довольно в короткий срок сумел справиться с кучей рефератов.

А на следующий год Лидия Андреевна, мать Антонины, умерла. Тоня совершенно спала с лица, все время плакала и была не в силах ходить в институт. И теперь уже Олег писал лекции на двоих, стараясь делать это, как никогда, аккуратно, чтобы девушка смогла разобрать его птичий почерк. Однажды он пришел к ней вечером с кучей тетрадей и учебников в полиэтиленовом пакете, чтобы помочь подготовиться к зачету по «Деталям машин». Они разложили по всему столу схемы, таблицы и чертежи, но Тоня никак не могла сосредоточиться на предмете. Из глаз ее ползли и ползли слезы, а из груди то и дело вырывались сдавленные всхлипы. Сердце Олега разрывалось от жалости к девушке. В конце концов он бросил на стол карандаш, которым водил по чертежу, объясняя принцип работы редуктора, и обнял ее за плечи.

– Тонечка, – нежно прошептал он ей в ухо. – Ну… не плачь… У тебя же теперь есть я… Конечно, я не смогу заменить тебе маму, но… Но я же могу другое… – и он начал целовать ее мокрые соленые щеки.

Девушка от его прикосновений дрожала всем телом. Олега тоже начала бить дрожь. Они оба были чисты и целомудренны. Их прикосновения друг к другу были первыми, и потому этот вечер и последующая за этим ночь запомнились обоим навсегда. Антонине, которая уже много лет отказывала себе во всем и привыкла жертвовать собой, наконец повезло. Ей не было особенно больно, и она в первый же раз испытала наслаждение, что нечасто выпадает девушкам и в последующие за первой ночи. Такая ей была награда за долготерпение.

– Теперь ты – моя жена, – сказал Тоне Олег, когда произошло то, что и должно происходить по ночам между любящими друг друга мужчиной и женщиной.

– А ты – мой муж, – откликнулась она. – Жаль, мама… Уже никогда не узнает, что мы… Мы ведь поженимся, правда?

– Правда, – солидно ответил Олег, потому что уже чувствовал себя главой семейства. – Я переведусь на заочное отделение, пойду на завод и…

– Ни за что! – перебила его Тоня. – Мне ничего не надо! Я привыкла, когда всего мало! Ты должен выучиться, как следует! Обещай, что не станешь переводиться на заочное!

Она села рядом с ним на колени, и всю ее тоненькую фигурку облил зеленоватый свет луны, сочащийся сквозь тюлевую занавеску. Олег провел рукой по ее плечу, шее, маленькой упругой груди и сказал:

– Ты красивая… как мраморная статуя… Какая-нибудь Венера… Я даже не представлял, что женское тело так красиво!

– Какая же я красивая? – искренне удивилась Тоня. – Папа говорит, что у меня только кожа да кости, посмотреть не на что!

– Что бы он понимал, твой папа! Ты самая красивая на свете! Я люблю тебя, Тонечка!

Он тоже привстал и попытался привлечь девушку к себе, но она отстранилась.

– Немедленно пообещай, что не будешь переводиться на заочное! – опять потребовала Тоня.

– Обещаю, – машинально ответил Олег, уже совершенно не думая об институте и различных формах обучения в нем.

Он думал о том, что он теперь с полным правом может называть себя мужчиной, потому что у него есть женщина, которая ему безумно нравится и на которой он непременно женится. И даже сегодня, несмотря на то что он еще не женился, он может прикасаться к самым потаенным местам ее прекрасного тела, и она не только не против, а даже, наоборот, рада этому.

Тоня тоже очень скоро перестала думать о заочном отделении, потому что вся отдалась новым ощущениям. Ей хотелось, чтобы это никогда не кончалось. Она удивлялась, почему ей совершенно не стыдно, что она лежит перед парнем обнаженной и в самой раскованной позе. Она не стеснялась ничего и хотела в эту ночь получить как можно больше из того, что только может ей дать мужчина.

Они не спали всю ночь и не расстались бы и на день, если бы не должен был вернуться с ночной смены Тонин отец.

Через два дня они подали заявление, а через два месяца, которые в те времена ЗАГСы давали молодым в качестве испытательного срока, поженились. Свадьба было тихой и скромной. Кроме родителей и свидетелей, на ней никого не было. Тоня отказалась от белого платья и фаты, чтобы не тратить лишних средств из их скромного бюджета, но и без этих причиндалов была счастлива. Через положенные девять месяцев после их первой ночи родился сын Сашка. Учиться и поднимать сына было неимоверно трудно, но у них обоих уже был кое-какой опыт борьбы с трудностями, и они не унывали.

Сейчас Сашке исполнилось уже восемнадцать лет. В прошлом году он поступил в университет и в связи с семейными трудностями жил пока в общежитии. Был у Сашки семилетний братишка Тарасик. Он уже несколько месяцев подряд жил на Васильевском острове у Олеговой сестры, которая в свое время тоже приехала из Смоленска в Ленинград учиться и вышла здесь замуж. Когда Олегу становилось уж очень невмоготу без сына, он ехал после работы на Васильевский. Там прямо в коридоре торопливо обнимал Тарасика, совал ему часто совершенно ненужные подарки и старался как можно быстрее уехать домой…

В оконное стекло забарабанили тяжелые капли дождя. Наверно, опять изменился ветер. Что за дурацкая погода? Ни за что не угадаешь, как одеваться, брать ли с собой зонт. Синоптики без конца попадают пальцем в небо. Вот сегодня, например, была обещана сухая безветренная погода. И что? Хорошо, что Олег, как и многие питерцы, с весны по осень почти всегда носит в сумке зонт.

Он вдруг вспомнил Татьянино лицо с размазанной дождем косметикой. Как все-таки она похожа на Тоню. Конечно, не на теперешнюю… Теперешняя Тоня сама на себя не похожа… На ту, которую он так любил… У Татьяны такие же светлые волосы, собранные темной резинкой в обыкновенный хвостик на затылке. Бледная, слегка веснушчатая кожа. Нежные неяркие губы. Татьяна, как и Тоня, пользовалась только бледно-розовой помадой. И глаза! Самое главное – это глаза! Широко раскрытые, серо-голубые, со льдинкой. Когда первый раз видишь такие глаза, то их обладательница кажется холодной, как Снежная королева. Но если такую королеву согреть, льдинка тает, и из глаз идет такой свет, что щемит сердце.

Татьяна не хочет с ним встречаться, потому что он женат. Конечно, это характеризует ее с самой лучшей стороны, но… Разве он женат? Де-юре – женат, а де-факто… И это де-факто длится уже… третий год… Может быть, Татьяна дана ему как продолжение Тони… Взамен Тони… Олег содрогнулся. Что за мысли приходят ему в голову! Разве можно? Грех! Но в похожести этих двух женщин есть все-таки что-то фатальное и даже мистическое.

Посмотрев на часы, Олег Дунаев сполз с подоконника, очень тяжело вздохнул, в два прыжка перемахнул лестничный пролет и вставил ключ в скважину замка своей квартиры.

Уже поздним вечером после волнительного объяснения с Рудельсоном и Фенстером у Симоны так подскочило давление, что пришлось вызывать «Скорую помощь». На следующее утро Татьяна собиралась на работу одна. Сима, уже несколько отошедшая и от переживаний и от гипертонического криза, которым иногда бывала подвержена, напутствовала ее в том смысле, чтобы она не вздумала противиться Дунаеву, если тот задумает ее куда-нибудь пригласить. Татьяна в ответ пожала плечами, потому что не была уверена, что он ее куда-нибудь пригласит.

Олег Дунаев ее действительно никуда не пригласил, потому что с утра был отправлен шефом в цех для сверки чертежей. С одной стороны, Татьяна огорчалась, что целый день не видела его, с другой стороны, радовалась, что ей не пришлось ему отказывать. Все-таки он еще чужой муж, и проволочки со временем ей на руку. Сегодня он еще чужой муж, а кто знает, как дело повернется завтра…

Вернувшись с работы, Татьяна открыла дверь и сразу наткнулась на Жертву, которая сидела в коридоре с очень оскорбленной мордой. Ей было от чего оскорбиться. Дверь в комнату была закрыта, и не по-простому, а с прищемлением кухонного полотенца, потому что без полотенца кошка запросто открывала ее своей ловкой когтистой лапой.

– Обожди, – сказала Татьяна Жертве и собралась для начала снять куртку и сапоги. Но сделать ей это не удалось.

Дверь комнаты открылась, и в коридор вывалилось розовое тело Симы, наскоро замотанное тяжелым гобеленовым покрывалом с Татьяниного дивана. На золотистом покрывале были вытканы коричневые райские птицы. Одна из птиц уютно устроилась под правой грудью Симоны и нацелилась острым клювом на коричневый, в тон собственному ее колеру, крупный сосок.

Жертва не успела проскользнуть в комнату, потому что Сима прямо перед ее носом быстрехонько закрыла дверь опять на кухонное полотенце.

– Таня, – очень проникновенно начала она, не обращая никакого внимания на свою любимую кошку, – понимаешь, тут такое дело… Не могла бы ты куда-нибудь сходить на полчасика? Например, в магазин? У нас, кажется, нет… саго…

– Саго? – удивилась Татьяна. – Это того, которое крупа?

– Вот именно!

– Ну… и на что тебе саго? Врач прописал?

– Ну почему сразу врач… Просто хочется…

– Слушай, Симка, если бы я не знала, что у тебя гипертонический криз, я решила бы, что ты затащила в мою постель своего любовника! Вообще-то, это тебе не свойственно, но, может быть, как раз под влиянием повышенного давления…

– Тс! – Симона приложила палец к губам. – Тань… ну… ты права… Понимаешь, я болела, болела… Фенстер пришел меня навестить, ну и… Погуляй, пожалуйста, хоть бы и без саго… Мы быстренько…

– Симка! Ты что?! У тебя же давление!!

– Нет у меня уже никакого давления! Клянусь! Мне вчера столько уколов сделали, что сегодня оно у меня как у новорожденной! Погуляй, а Тань!

– Симона, совесть-то у тебя есть?! Это же моя квартира!! Я пришла с работы и элементарно хочу есть! Кстати, в магазине я все купила! – Она потрясла перед Симиным обнаженным соском объемистым пакетом. – Хотя, конечно, саго у меня нет!

– Тань, ну вот честное слово, все это в первый и последний раз! Клянусь! Я же обещала наставить Рудельсону рога! Ты помнишь?! Я только это сейчас быстренько сделаю и – все!!! Двадцать минут – и можешь возвращаться! Черт с ним, с саго! Это я так, к слову сказала… Сама не знаю, почему саго вырвалось, а не, скажем, пшено или макароны.

– А Жертву почему в коридор выбросила? – почти сдалась Татьяна.

– Да понимаешь, она в самый ответственный момент Фенстеру на спину вскакивает! Мы почему и задержались! Если бы не эта тварь, то ты вернулась бы в привычную обстановку: я – в постели, а Юлик – на стуле.

Татьяна с мученическим лицом начала застегивать куртку. Обрадованная Сима чмокнула подругу в щеку и еще тише зашипела:

– Тань, я вообще, наверно, скоро от тебя съеду… к Юлику! Вот дождемся «Мужа на час»… чтобы и тебе, значит, тоже хорошо было… Несколько дней всего и осталась до прихода мастера… Я и съеду!!

Татьяна пожала плечами и вышла из квартиры. Куда пойти? Не в магазин же, в самом деле! Она вспомнила Симино саго и рассмеялась вслух. Обойдется как-нибудь и без саго! С Фенстером! Надо же, Сима все-таки пала. А ведь она любила Марка. Татьяна это видела. Как же он этого не оценил? А, собственно, чего ему это ценить? У него этой любви навалом от разных других теток и очень даже молоденьких девушек. Она, Татьяна, и сама чуть не… Лучше об этом не вспоминать. Марк очень красивый мужчина. Не как Фенстер, по-свирепо-звериному, а по-настоящему. Классически. С него бы портреты писать, и чтобы он был во фраке и с борзыми собаками с гнутыми спинами…

А вот Дунаев, он другой. Простой. Не аристократ. Как все. После дня рождения Гришмановской он дня два смотрел на нее с выражением побитой собаки, а потом все-таки опять увязался провожать после работы. Татьяну трясло от его присутствия рядом. Она с трудом держала себя в руках и все время твердила только одно слово: «Нет!», хотя все внутри ее кричало: «Да!» Она так часто теперь мечтала о Дунаеве, что он уже стал казаться ей самым замечательным мужчиной Санкт-Петербурга и близлежащих областей. Лучше обаятельно-звероподобного Фенстера, лучше классического красавца Рудельсона и, что гораздо важнее, лучше ослепительных мачо с рекламных щитов. Эти самые мачо как-то побледнели на фоне Олега и в питерской промозглости теперь казались ей смешными без шарфов, кепок и зонта. Она посоветовала бы им застегнуться, побриться, бросить рекламировать сигареты и найти себе хороших, порядочных девушек для создания крепких семейных отношений, тем более что она, Татьяна, теперь не сможет уделять им былого внимания. Когда вчера возле подъезда Дунаев взял Татьяну за руку, она испугалась. Ее растущее чувство к нему уже не умещалось в организме. Оно могло перелиться из нее в Олега через руку, как по кабелю, и тогда конец… Она выдернула свою ладонь из его руки и как какая-нибудь восьмиклассница-несмышленыш опять сбежала домой. Глупо и стыдно, и все-таки правильно…

Татьяна шла по улице, купаясь в мыслях об Олеге. Несмотря на почти уже зимний холод она разрумянилась и даже размотала шарф. Неужели она влюблена? Смешное слово. Влюбленными бывают все те же восьмиклассницы-несмышленыши. Ей, Татьяне, скоро сорок. Тоже нашлась Наташа Ростова! А что? По возрасту она, конечно, годится этой Наташке в матери, а по любовному опыту они почти ровесницы. Честно говоря, у нее и опыта-то никакого нет. Татьяна, конечно, не раз была влюблена в юности, как любая другая девушка, но чаще всего безответно. Да что там чаще… Всегда безответно… А если уж быть до конца откровенной, то опыт ее взаимоотношений с мужским полом был ограничен всего одной связью, не столько даже любовной, сколько сексуальной. Тогда они еще жили с отцом и матерью на улице Некрасова. Их соседом по лестничной площадке был очень красивый мальчик, по имени Володя Карпинский, в которого были влюблены все девочки не только их двора, но и нескольких соседних. Володя был черноволос, кудряв, смугл лицом и обладал огромными антрацитовыми очами. Татьяне он, конечно, тоже нравился. Она называла его мальчиком из Неаполя, потому что он казался ей чем-то похожим на героя одноименного мультфильма. Мальчик из Неаполя Татьяну совершенно не замечал, что было неудивительно, потому что ее, серенькую мышку, не замечал вообще никто. Девчонки их двора завидовали территориальной близости Татьяны к Карпинскому и очень часто просили ее рассказать им что-нибудь о нем или передать записку. Она выдумывала всяческие истории, из которых было отчетливо видно, какие они с Володей большие друзья, и исправно работала почтальоном. О том, что он когда-нибудь обратит на нее внимание, Татьяна даже и не мечтала, потому что это было все равно что мечтать о каком-нибудь артисте или космонавте. Рядом с их подъездом была проложена девчачья тропа, по которой каждую минуту дефилировали под ручку две-три юные особы, надеясь привлечь к себе внимание Володи. Карпинский упивался своим могуществом и ни до одной из них так и не снизошел, потому что считал, что всегда успеет, что лучшие девочки ждут его совсем в другом месте, нежели тривиальный ленинградский двор-колодец.

А когда им исполнилось по пятнадцать-шестнадцать лет, все вдруг переменилось, все мальчишки их двора выросли, многие вытянулись чуть ли не в двухметровых богатырей, один Карпинский почему-то по-прежнему оставался ниже среднего роста. И это было бы еще ничего, поскольку низеньких девочек вполне достаточно, а глаза мальчика из Неаполя по-прежнему оставались черны и знойны, и волосы продолжали тугими кольцами падать на высокий лоб. Дело отяготилось еще и тем, что чудесная смугло-медовая кожа Карпинского покрылась отвратительными гнойными прыщами. Любовные записки перестали поступать, девчачья тропа заросла сорной травой. Татьяна всегда вздрагивала, когда натыкалась взглядом на воспаленную щеку мальчика из Неаполя, и очень жалела его. Ей казалось, что Володю заколдовала та самая злая колдунья, которая в мультфильме пыталась разорвать своими черными когтями земной шар. Татьяне снилось, что она, почти как в русской народной сказке, находит шкатулку, в которой лежит яйцо. Яйцо было кирпично-красное, будто выкрашенное луковой шелухой на Пасху. В яйце, естественно, находилась игла, на кончике которой и висела жизнь злой колдуньи. Татьяна ломала иглу, колдунья с аэродинамическим самолетным гулом рассыпалась в пыль, а мальчик из Неаполя мгновенно вырастал до размеров Кешки Романова из пятьдесят второй квартиры. Его кожа разглаживалась и снова приобретала бархатистость, смуглость и румяность… Некоторые сны кончались жаркими поцелуями. Татьяна просыпалась в испарине и в состоянии сумасшедшего счастья. Когда она на лестничной площадке встречалась взглядом с Володей, то не замечала уже ни воспаленных щек, ни маленького роста. Она вспоминала его поцелуи из собственных снов и трепетала всем телом.

Карпинскому надо было быть полным идиотом, чтобы этого не заметить. Бывший мальчик из Неаполя идиотом не был и все довольно быстро просек. Однажды, когда Татьяна вышла из лифта с зажатым в руке ключом, дверь квартиры Карпинских распахнулась. Стоящий на пороге Володя поманил ее рукой. Татьяна подошла. Кумир снова схватил ее за руку и втянул в квартиру. Они пару минут постояли друг против друга с горящими глазами, а потом Карпинский принялся ее целовать, и не менее жарко, чем во сне. Она сначала стояла истуканом, так и сжимая в кулаке ключ, потом выронила его и неожиданно для себя страстно ответила на поцелуи Володи, которые были даже лучше, чем во сне. И это понятно. Татьяну никогда еще никто не целовал, и ее подсознание во снах срабатывало, исходя из чисто теоретических представлений. Практика превзошла самые лучшие Татьянины ожидания. В темноте коридора щеки Карпинского казались гладкими, а рост вообще не имел никакого значения.

Они целовались до опухших губ каждый день целых две недели, а потом надо было переходить к следующему этапу, поскольку первый был явно пройден на «пять с плюсом». Второй этап оказался сложнее, так как они оба были юны и неопытны. Кроме того, коридор для второго этапа не очень-то и подходил. Не на полу же, в самом деле, постигать премудрости взрослых отношений. Пришлось перейти в комнату. На безжалостном дневном свету Татьяна старалась не смотреть на шершавые щеки Карпинского и жмурилась, когда все же приходилось. Володя видел это, болезненно кривился, жестоко сдирал с нее одежды и бесстыдно обнажался сам. Ей было больно, но она читала, что так и должно быть поначалу, а потому терпела и ждала прихода того состояния, о котором тоже начиталась предостаточно. И когда она совсем уже отчаялась дождаться, оно наконец пришло. Татьяна вскрикнула уже не от боли, а от никогда ранее не испытанного восторга. И после этого уже не имели никакого значения прыщи и болячки Карпинского.

Они встречались почти каждый день в квартире Володи, отдаваясь друг другу со страстью юности, приправленной горечью того, что связь их не имеет будущего. Они не обманывали друг друга. Ни он, ни она ни разу не сказали друг другу «люблю». Молодые люди методично и без всяких сантиментов постигали тайны отношений между мужчиной и женщиной. Татьяна еще и жалела Володю. Он же упивался ее телом, потому что по молодости не был уверен, что кто-нибудь еще, кроме Татьяны, согласится отдаться ему, низкорослому гнойному уродцу. Почему Татьяна, которая даже не знала тогда, что следует предохраняться, так и не забеременела, неизвестно. Так и осталось невыясненным, кто из них не мог иметь детей.

Неизвестно, чем кончилась бы их безумная страсть, если бы Татьянина мать не влюбилась в чужого мужа. Единственным результатом ее любви стал обмен квартиры. Татьяна с матерью съехали с улицы Некрасова, и Володя Карпинский, мальчик из Неаполя, был потерян для нее навсегда. Сначала она даже тосковала по нему, разрывалось от сексуального голода тело, но постепенно Танюша научилась смирять свои страсти. Потом, через много лет, она несколько раз встречала на питерских улицах Карпинского. Он Татьяну не узнавал, потому что в расцвете своей красоты никогда не обращал на нее внимания, а в разгар их страсти на лицо и вовсе не смотрел. Он еще немного подрос, но все-таки оставался весьма низкорослым. Буйные кудри поредели и были коротко острижены. Антрацитовые глаза выцвели и подернулись пыльной пепельной пленкой. Гнойные прыщи исчезли, но кожа была неровной, бугристой, в рубцах и ямах. Бывший мальчик из Неаполя превратился в страшненького неопрятного мужичонку. Один раз Татьяна видела с Карпинским женщину. Маленькую и довольно симпатичную лицом, но очень полную и небрежно одетую. Она держала его под руку и катилась колобком несколько сзади. По всему было видно, что Карпинский не замедлил бы шагу и даже не обернулся, если бы этот колобок нечаянно отцепился от его руки и потерялся в питерской толпе.

Никого, кроме Карпинского, у Татьяны больше не было. Нет, не так… Кое-кто был, но до разнузданного неаполитанского секса в обоих случаях дело так и не дошло. Оба молодых человека учились вместе с ней в институте. Один в параллельной группе, а второй – на другом курсе. Первый, Анатоль, имел фамилию Бутырович и всем представлялся югославом. Кроме югославской фамилии и закоса под возлюбленного все той же Наташи Ростовой, у Бутыровича не было никаких достоинств. Анатоль был худосочным юношей с зачесанными к глазам височками и большим количеством перхоти на плечах черного в легкую крапинку пиджака. «Head & Shoulders» в Союзе тогда еще не водился, и избавиться от белой осыпи можно было только регулярным применением сульсенового мыла. Бедный студент Бутырович не мог позволить себе тратиться на мыльные изыски и время от времени узкой ладошкой элегантно и ненавязчиво стряхивал перхоть с плеч.

После воспаленного Володи Карпинского Анатоль показался Татьяне настоящим красавцем. Она могла без страха и отвращения смотреть на его гладкие, слегка тронутые бритвой щеки и даже касаться их. Татьяна оказалась гораздо опытнее Бутыровича, и с поцелуями дело у них сразу заладилось хорошо. А вот дальше оно застопорилось. Она стыдилась сказать ему, что готова на все, поскольку прецедент уже был, и не единичный. Анатоль, сам еще девственник, обращался с Татьяной нежно и бережно. Его тонкие прохладные пальцы лишь слегка касались того места, которым она жаждала принять совсем другую часть его тела. Когда она наконец решилась недвусмысленно предложить ему себя, было уже поздно. Нашлась другая, которая разводить церемоний и стесняться своей опытности не стала. На одной из институтских вечеринок Анатоля пригласила танцевать разбитная Настька Бутакова. После танца они долго о чем-то шептались у окна, а потом скрылись в неизвестном направлении.

Татьяна напрасно прождала Бутыровича до двенадцати часов, а потом все-таки вынуждена была уйти домой, чтобы поспеть на метро. На следующий день югослав Анатоль, солидно откашлявшись, сказал ей «прости-прощай», поскольку с Анастасией Бутаковой у него все серьезно, как у мужчины с женщиной, и что, скорее всего, они в ближайшее время поженятся. Татьяна ничего не ответила. Она отвернулась от него и ушла из института. Не насовсем, на пару дней. Она должна была свыкнуться с мыслью, что опять одна. Татьяна не плакала, не билась в истерике. Она размышляла – любила ли Бутыровича и насколько серьезной была ее потеря? На третий день девушка четко осознала, что Анатоля не любила. Володя Карпинский разбудил в ней женщину, которая теперь жаждала ласк и томилась в отсутствии мужчины, а Анатоль был как раз тем, кто мог продолжить дело, начатое бывшим мальчиком из Неаполя. Отдельно от поцелуев и ласковых прикосновений Бутырович для Татьяны не существовал. Она вдруг поняла, что ничего о нем не знала и, что самое главное, знать-то не хотела. Ей нужны были его губы, руки, она мечтала о его теле, но даже ни разу не спросила, откуда он приехал в Ленинград и как жил до этого. Она содрогнулась от отвращения к себе и мысленно похвалила Бутыровича за то, что он ее бросил. В конце концов они остались с Анатолем друзьями, а на Настьке Бутаковой он так и не женился.

Второй молодой человек, учившийся курсом старше, был ленинградцем, ухоженным и наглаженным, в отличие от Анатоля, и без всякого намека на перхоть. Звали его Женей. Был он довольно хорош собой, русоголов и ясноглаз. С Татьяной они познакомились в совхозе, на картошке, куда неизменно возили всех ленинградских студентов каждую осень. Познакомились нехорошо, некрасиво. После изнурительного копания в осклизлой земле под бесконечным моросящим дождиком студенты пили водку в продуваемом всеми ветрами бараке, который им отвели под жилье. Татьяна тоже пила, поскольку здорово мерзла и хотела согреться. Рядом с ней сидел незнакомый парень, который сначала вроде бы не обращал на нее никакого внимания, а потом почему-то положил вдруг руку ей на плечо и притянул к себе. Татьяна очень удивилась, но противиться не стала. Не было сил. От парня шло тепло и даже хорошо пахло каким-то одеколоном. Таня даже задремала на его плече. Очнулась она лежащей на куче сена в одном из углов барака. Ее спортивные брюки и трусы были спущены, а хорошо пахнущий парень стоял над ней в недвусмысленной позе с обнаженной той частью тела, которую так и не удосужился обнажить Бутырович. Татьяна, путаясь в спущенной одежде, вскочила на ноги, кое-как натянула брюки и посмотрела в глаза парня. Они были абсолютно бессмысленны. Парень был смертельно пьян. Татьяна толкнула его в бок. Он, как неживой, беззвучно рухнул на сено и остался недвижим. Дольше смотреть на него Татьяна не стала и почти в полной темноте поплелась в ту часть барака, где квартировали студенты ее курса.

На следующий день прямо на поле к ней подошел незнакомый парень и стал извиняться за вчерашнее. Татьяна удивилась, что совершенно не помнит его лица. Странно, что он ее запомнил. Когда она сказала ему об этом, парень улыбнулся и заявил, что заметил ее еще в институтском дворе, когда они ждали автобусов. Он представился Женей и весь день работал рядом с ней. Не избалованная мужским вниманием, Татьяна никак не могла понять, что он в ней нашел. Сам он был настолько хорош собой, что Татьянины сокурсницы поглядывали на нее с неприкрытой завистью. Все совхозные вечера после этого Татьяна с Женей проводили вместе. Никаких попыток завалить ее на сено он больше не предпринимал, хотя целовались они страстно и жарко, а руки его беспрепятственно гуляли по всему Татьяниному телу. Обжегшись на Бутыровиче, она решила не строить из себя недотрогу и однажды сама расстегнула ему брюки. Все прошло в самом лучшем виде, но Женю после этого как подменили: куда-то исчезла его нежность и страсть, он стал груб и циничен. Когда Татьяна потребовала объяснений, он, криво улыбаясь, объяснил, что был уверен в ее непорочности, что она и понравилась-то ему именно такой: скромной, застенчивой и неопытной. Он хотел быть у нее первым, всему научить ее, а таких, всего повидавших девах, у них целый институт, и на их фоне Татьяна не представляет собой ничего интересного. На этом и закончился их едва начавшийся совхозный роман.

Татьяна была обескуражена. Влюбиться до умопомрачения она еще не успела, а потому могла рассуждать достаточно трезво. Но никакая трезвость не могла помочь ей понять, что надо этим мужчинам, если, конечно, отбросить Карпинского, действия которого были легко объяснимы. С тех пор Татьяна замкнулась в себе и старалась не обращать никакого внимания на мужских особей. Сначала это ей удавалось плохо, особенно тогда, когда в коридорах института ей попадался Женя. Потом ничего… Привыкла. Именно тогда она научилась смирять зов плоти поеданием кондитерских изделий. Кроме сладкого с мучным, помог и институт. Учеба на последних курсах была очень напряженной и требовала много сил. Было не до любви и даже не до секса.

Потом Татьяна распределилась на Кировский завод, в конструкторское бюро, где и работала до сих пор. Там она и познакомилась с Симоной, которая годом раньше распределилась туда из другого технического вуза. И в КБ, и на заводе работало очень большое количество разного рода мужчин, но почему-то никто из них за все годы так и не обратил на Татьяну внимания. Будь она поактивнее, повеселее и раскрепощеннее, может, дело как-нибудь и устроилось бы, но Татьяна уже свыклась со своим одиночеством, довольно уютно угнездилась в нем и не хотела никаких перемен. Пирожные, сериалы, книги, баритон Хворостовского, вулканическая Сима и рекламные мачо – вот и все, что требовалось для счастья Татьяне. И зачем вдруг вынырнул Олег Дунаев? Три года вместе работали – и ничего! И что его прорвало?

Татьяна поежилась и замотала шарф. Все-таки холодно. Погреться бы где-нибудь… Пожалуй, можно зайти в аптеку. Она порылась в карманах. С мелочью набралось около восьми рублей. Как раз хватит на пару упаковок анальгина. Она толкнула дверь, мелодично звякнувшую китайскими колокольчиками «Песня ветра». Татьяна недавно покупала такие в подарок матери, чтобы хоть чем-то порадовать уныло стареющую женщину. Мать колокольчикам совершенно не обрадовалась, а Татьяна теперь везде узнавала китайскую «Песню ветра».

Чтобы протянуть время, она подошла к витрине, в которой были выставлены косметические средства. С ума сойти, сколько теперь всяких кремов и притираний для омоложения! Плати деньги и молодей день ото дня!

Татьяна разглядывала стройный лиловый флакончик с пенкой для умывания за семьсот шестьдесят пять рублей, когда услышала знакомый голос, от которого остановилось сердце:

– Будьте добры, дайте мне две упаковки во-о-н тех памперсов.

Татьяна осторожно выглянула из-за супружеской пары, которая перебранивалась, выбирая крем с липосомами, и увидела Олега Дунаева, деловито засовывающего полученные от аптекарши упаковки в большой пакет. Замершее сердце Татьяны запустилось снова и принялось с такой силой гонять кровь по венам и артериям, что его владелице чуть не стало дурно. Какой кошмар! Он не просто чужой муж! Он еще и отец маленького ребенка! И у него хватает совести умолять ее о свидании! Жена дома мучается с пеленками-распашонками, а он к посторонним женщинам пристает! Хорош! Нечего сказать! А она-то, Татьяна, какова! Растаяла, рассиропилась, размечталась… А он всего лишь бабник, как Рудельсон! Казанова! А ведь по виду не скажешь! Кепочка, зонт, торчащий из сумки! Надо же, как люди умеют маскироваться! Как он там говорил… «Я женат, но можно считать, что не женат…» Ужас! Наверно, они, эти мужчины, всем так говорят… Как же все-таки хорошо, что у нее нет мужа! По-крайней мере, ее никто не обманывает и не предает!

Татьяне очень хотелось выскочить из-за супружеской пары, которая так и не могла прийти к консенсусу на предмет крема от морщин, и встать перед Дунаевым немым укором. Вот, мол, я: видела ваши пампресы! И нечего больше притворяться и называть меня Танечкой! Не куплюсь я больше на ваши нежности, Олег Сергеевич!

Но ничего этого она не сделала. Дождалась, пока Дунаев выйдет из аптеки, а потом вышла из нее сама, совершенно забыв о том, что намеревалась приобрести анальгин.

Что ж! Все, что ни делается, делается к лучшему! Она теперь кое-что знает о Дунаеве. Не зря говорят: предупрежден – значит вооружен! У нее теперь есть оружие против его домогательств!

Пожалуй, пора домой… Сима, наверно, уже успела наставить рога Рудельсону… Так им всем и надо! Рога им и хвосты!!! Похотливым обманщикам в турецких куртках и модных пальто!

Татьяна представила, как Сима наставляла рога Рудельсону, и почувствовала прилив крови ко всем местам. Как давно ее тела не касался мужчина. Она зачем-то опять подумала об Олеге Дунаеве – и чуть не заплакала. Ни один из ее короткого списка мужчин никогда не говорил ей, что она ему нравится. Никто никогда не говорил ей о любви, не смотрел на нее такими глазами, как Олег. Да только за один этот взгляд она готова была любить его всю жизнь. А этот его взгляд, оказывается, ничего не стоит и наверняка хорошо отрепетирован на других таких же дурочках, как она. Что ж! Она больше никогда не посмотрит в его сторону! Олег Дунаев – чужой муж и отец маленького ребенка! Татьяна вдруг улыбнулась, смахнув с глаз слезы. Пожалуй, она может рассчитывать только на «Мужа на час», и то лишь в том случае, если у этой фирмы действительно двойное дно, как подозревает Симонка.

Весь рабочий день Татьяна придерживалась линии поведения, которую определила вчера после аптеки, а именно: на Олега Дунаева принципиально не смотрела, ну разве что периферическим зрением и сквозь опущенные ресницы. К шкафу с канцелярскими принадлежностями она тоже не ходила. И даже на перекур бегала всего один раз – и то в тот момент, когда Дунаев разговаривал с шефом и никак не мог ринуться за ней следом в коридор. В те моменты, когда она все-таки фиксировала изображение Дунаева, он казался ей расстроенным. «Так вам и надо, Олег Сергеевич! Воспитывайте-ка лучше своего малолетнего ребенка!» – мстительно думала Татьяна и с особым ожесточением орудовала рейсшиной и карандашом. После работы она минут двадцать курила у Ильича одна, чтобы не встретиться в гардеробе с Дунаевым.

Выскочив из проходной завода, Татьяна почувствовала на локте зажим железных пальцев и услышала у своего уха знакомый голос:

– Можно тебя на минуточку!

Она повернула голову. В ее локоть мертвой хваткой вцепился Марк Рудельсон. Стоит ли говорить, что Татьяна моментально вспомнила красную салфетку, вывешенную Марком за окно в ее сне. Не на ту напал, Марк Лазаревич! Она все-таки порядочная женщина! И Татьяна сердито вырвала из его пальцев свой локоть.

– Таня! А где Симона? – строго спросил он, и Татьяна устыдилась собственных мыслей.

– У врача Симона. Выписываться пошла, – ответила она.

– И что ты, как подруга, на этот счет думаешь?

– Я думаю, что ее выпишут.

– Татьяна!!! Совесть у тебя есть? – вскричал на всю улицу Рудельсон. – Плевать мне на то, выпишут ее или нет! Я тебя про другое спрашиваю!

– Про что? – самым жалким голосом спросила Татьяна, потому что очень хорошо понимала, что интересует Марка.

– Про подлеца Юльку, разумеется!

– Я про него ничего не знаю, – бодро соврала она.

– Этого не может быть, – не поверил ей Марк, опять пребольно ухватил за локоть и потянул за собой к троллейбусу. Они пошли рядом нога в ногу, как ходят лопухнувшийся преступник в наручниках на одну руку и неожиданно поймавший его в людном месте и прикованный к нему сотрудник органов, конспиративно одетый в штатское. – Ты не можешь не знать, потому что являешься лучшей Симиной подругой! Он с ней спит?!!

– Нет, – опять очень бодро ответила Татьяна.

– Откуда такая уверенность?

– Оттуда… потому что… в общем, Сима то на работе, то болеет, то у врача, а дома у меня не бордель, понял?!!

Татьяне казалось, что она врет совершенно неубедительно, но, похоже, Марк Рудельсон готов был верить именно этому.

– Послушай, Таня, – заговорщически зашипел он ей в ухо, – тут такое дело… Поскольку Симы сейчас у тебя дома нет, то, может, я зайду… А ты… пока погуляешь… – Он не дал вырваться возражениям из Татьяниной трепещущей груди и продолжил: – Представляешь, она придет от врача, а тут – я… Может, она обрадуется, а? Как ты думаешь?

Возмущенная Татьяна снова вырвала свой локоть из цепкой ладони Рудельсона. Она встала перед ним, уперев руки в бока и намереваясь сказать, что они с Симонкой надоели ей до смерти, что у нее есть собственная жизнь, которую они не дают ей спокойно проживать в квартире, на законных основаниях оставленной ей родной теткой. Она уже вздохнула, чтобы выпалить все это ему в лицо, но Марк взглянул на нее такими несчастными и просящими глазами, что Татьяна смогла только пробурчать:

– Вы вьете из меня веревки, – и, тяжело вздохнув, поплелась к метро.

Она запустила Рудельсона в квартиру, переоделась в куртку потеплее и уже на пороге сказала Марку, трогательно обнимавшемуся с Жертвой:

– Твоя задача накормить ее. Сима варит кошке овсянку с печенью.

Рудельсон согласно и очень радостно кивнул.

Татьяна понимающе усмехнулась и дала необходимые пояснения:

– Печень оттаивает на нижней полке холодильника, геркулес – во-о-он в том шкафчике у окна.

Она замотала шарф вокруг воротника куртки и шагнула за порог собственной квартиры. Эх! Что за жизнь?! Куда идти? Она медленно подошла к окну лестничной площадки и посмотрела во двор. Унылая, мертвая детская площадка. Осклизлые деревянные скамейки с облупившейся краской. Черные лужи вокруг них морщит ветер, деревья бросают в них свои последние листья. Хорошо хоть нет дождя… Но и без него противно: стыло, мрачно и холодно. Брр!!! Татьяна помотала головой и вдруг заметила на скамейке у подъезда знакомую фигуру. Неужели это… Нет… Не может быть! Что здесь делать Олегу Дунаеву? Конечно, это не он… У него и кепка другая… Чернее…

На ватных ногах, забыв про лифт, Татьяна спустилась вниз. Может быть, она так и не рискнула бы выйти из подъезда, если бы с улицы с огромными сумками, тяжело отдуваясь, в него не ввалилась ее соседка по площадке Марья Семеновна. Марья Семеновна, самая невозможная болтуха в мире, при виде Татьяны с удовольствием распахнула густо намазанные малиновой помадой губы, чтобы поведать соседке, как отвратительно выросли цены в соседнем универсаме и насколько подла Ольга Федоровна, которая занимает квартиру над ней. Но ученая Татьяна не дала ей этого сделать. Она, поздоровавшись самым вежливым образом, тут же сделала вид, что очень спешит, и выскочила на улицу.

Навстречу ей со скамейки поднялся Олег Дунаев.

– Вы? – выдохнула Татьяна и в изнеможении привалилась спиной к двери подъезда.

– Танечка… – прошептал Олег и задохнулся то ли ветром, то ли ее именем, то ли волнением, то ли еще чем-то, чего Татьяна пока не знала. – Вы? Как же… А как же…

В ответ на его неоконченные вопросы она жалко улыбалась и зачем-то пожимала плечами, а он подходил к ней все ближе и ближе. Когда их лица чуть ли не коснулись друг друга носами, Дунаев все тем же срывающимся шепотом спросил:

– Вы… Вы куда? В магазин, наверно…

– Нет… – Татьяна хотела покачать головой, но подумала, что заденет лбом козырек его кепки, и еще сильнее вжалась в дверь. – Я… Я погулять…

– Погулять? – удивился Олег. – А как же он?

– Кто?!!

– Ну… этот… мужчина в черном пальто… Он вас у проходной встречал…

– Мужчина встречал… – в недоумении повторила Татьяна, потом, спохватившись, кивнула и действительно слегка ударилась лбом о его козырек. Дунаев отпрянул, а она сказала: – Да-да… Он встречал… А вы?

– А я… А я не мог ничего с собой поделать… Пошел вот за вами… Думал, вдруг он просто знакомый и вы разойдетесь, например, на троллейбусной остановке… Или в метро… А вы не разошлись…

Татьяна вдруг испугалась до дрожи в коленях. Дунаев же может подумать, что Марк встречал ее! Он действительно встречал ее, но на самом деле ему нужна вовсе не она, а Сима. А Олег может подумать, что Татьяна привела к себе домой любовника… Какой ужас! У нее не может быть никакого другого любовника, кроме… Даже несмотря на то, что он – чужой муж и отец маленького ребенка…

– Понимаете, – таким же диким шепотом заговорила Татьяна, – он меня не встречал… Вернее встречал, но это совсем не то, что вы подумали… Видите ли, он, конечно, пришел ко мне домой, но на самом деле пришел к Симе. Понимаете, это Марк! Он не просто так пришел! Он муж Симоны Рудельсон! Они поссорились… Помните, она говорила? Так вот, они тогда так и не помирились. Он сегодня и пришел, потому что хочет все-таки помириться, а Симы почему-то нигде нет…

Татьяна вдруг заметила, что незаметно для себя с шепота почти перешла на крик, и осеклась. Ветер раскачивал голую, без всякого колпака, лампу над подъездом. Лицо Олега то освещалось ярко-желтым светом, и тогда Татьяне казалось, что он ей верит, то погружалось во мрак, отдалялось от нее и делалось жестким и холодным.

– Вы… Вы мне верите? – опять еле слышно спросила она.

Вместо ответа Дунаев привлек ее к себе. И вовремя – потому что дверь подъезда кто-то уже несколько минут тщетно пытался открыть с другой стороны. В образовавшуюся щель пролез парнишка, шмыгнул в темноту двора, а Олег приник к Татьяниным губам. Она была близка к обмороку. Что же это они делают? Разве можно? У него же жена и дети? Вроде бы… Два сына… И еще один маленький… Или нет… Может, этот маленький всего один? Ну так что же, что у Олега маленький сын… Она же не собирается разбивать семью и уводить отца от детей. Она так только… Слегка поддалась… Один разочек. Разве она не имеет права на минуту счастья? Она сейчас же оторвется от него и пойдет домой. Пусть Рудельсоны устраивают свои дела в другом месте…

Татьяна действительно хотела оторваться от Олега. И не могла. Ее руки, не подчиняясь воле и здравому смыслу, уже обнимали его за шею, касались волос и холодных щек. Его знаменитая кепка свалилась на мокрый газон, Татьянин толстый шарф мешал поцелуям. Олег попытался его расслабить и всего лишь отодвинуть от ее лица, а она задрожала так, будто он уже коснулся пальцами ее тела.

Дверь подъезда опять открылась, и они отскочили друг от друга, как какие-нибудь подростки, которых на месте преступления застукали родители.

– Здравствуйте, Танечка, – в унисон кивнули головами вышедшие прогуляться пожилые супруги с четвертого этажа и, как показалось Татьяне, посмотрели на нее с большим укором и, может быть, даже с презрением.

Она усиленно закивала в ответ, потому что говорить не могла. Когда пожилая пара прошла, Олег поднял кепку, отряхнул ее и водрузил на голову, потом взял Татьяну за руку и сказал:

– Пойдем.

– Куда? – выдохнула она.

– Честно говоря, не знаю. Просто пойдем. Куда-нибудь…

И они действительно просто пошли по питерским улицам, держась за руки, как старшеклассники на первом свидании. Спальный район освещен был плохо, что в данном случае оказалось очень кстати. Олег с Татьяной то и дело останавливались в особо темных местах и целовались как ненормальные, не замечая ни холода, ни опять начавшегося дождя. Татьяна уже разрешила себе продлить счастье с минуты, на которую рассчитывала у подъезда, на пару часов. Завтра ведь уже ничего не будет. Завтра она сразу отвернется от него и скажет: «Нет!», а сегодня… А сегодня пусть он еще разочек поцелует ее вон в той подворотне. Там так темно и даже какой-то навес имеется…

Под этим навесом они целовались долго и сладко. Именно под этим навесом Олег стал шептать ей: «Люблю, люблю… С ума схожу…» Татьяна чуть не плакала от странного остро-щемящего чувства, которое на четвертом десятке своей скучной жизни испытывала впервые. Никто никогда не говорил ей таких слов. Ее никогда еще не любили. Ее телом пользовался Володя Карпинский, вероятно, представляя при этом, как насилует скопом всех тех девочек, которые так жаждали его внимания, когда он был смуглым красавцем с чистым лицом, и которые мгновенно отвернулись от него в несчастье. Ею хотел воспользоваться и студент Женя. Он жаждал стать Татьяниным сексуальным наставником, ментором, гуру. О любви он даже не думал, а может, и не знал, что она существует. Ее порывался соблазнить записной бабник и сексмен Марк Рудельсон, намекая на то, что, кроме основного инстинкта, ничего другого в мире и не существует. Ошибаетесь, Марк Лазаревич! Существует! Олег говорит, что любит ее! И она ему верит!

Татьяна обнимала Олега и молилась, чтобы этот вечер и этот дождь никогда не кончались, чтобы никогда не наступало завтра, чтобы не уходило из ее души это новое острое чувство парения, растворения и невесомости. Может, оно, это чувство, и называется нирваной?

Под навес, громко переговариваясь, забежала еще одна парочка и в остолбенении остановилась перед Олегом с Татьяной. Молодой человек, а это был именно очень молодой человек, хмыкнул, покачал головой и повернул лицо к спутнице, тоже очень молоденькой хорошенькой девушке с абсолютно мокрыми волосами. Девушка залилась неудержимым смехом, парень подхватил, и парочка, обнявшись, опять выбежала на дождь.

– Мы кажемся им смешными, – сказала Татьяна.

– Пусть, – отозвался Олег и еще крепче прижал ее к себе.

Татьяна положила голову ему на грудь и задумалась. Конечно, они смешны: она, тетенька в вязаной шапочке, и мужчинка в благообразной кепочке, в шарфике в полосочку и в куртке «а-ля отец семейства». Они с Олегом сошли с ума. Пора остановиться. Порезвились – и хватит. Конец нирване. Всему конец. Татьяна резко отстранилась и сказала:

– Все. Пора домой.

– Что случилось, Таня? – спросил Олег. – Неужели эти дети тебя смутили?

– Не в них дело…

– А в чем?

– Все в том же… Ты чужой муж. Отец… Я и так позволила себе лишнего.

– Но ведь ты хотела! Я чувствовал! Ты же с радостью…

– Я и не отказываюсь, – горько сказала Татьяна, – только ничего этого больше не нужно. – И она быстро пошла прочь от Олега.

Он хотел догнать, но она сделала рукой такой резкий запрещающий жест, будто ударила его по щеке.

Татьяна шла по улице и убеждала себя, что завтра окончательно откажет Олегу. Она слишком хорошо знает, чем кончаются подобные адюльтеры. Она училась в выпускном классе, когда с матерью вдруг начали происходить странные вещи. Она неожиданно остригла длинные волосы, которые всегда укладывала тяжелым узлом на затылке, закрепляя крупной деревянной заколкой со шпажкой. Татьяна даже представить не могла маму без узла и шпажки, даже с волосами до плеч, а она вдруг сделала невозможно короткую, как тогда говорили, тифозную стрижку. И сразу резко помолодела, хотя и раньше выглядела очень неплохо. В отличие от дочери, незаметной и русоголовой, Лидия Германовна была темной шатенкой с каштановым отливом и с янтарными глазами. С волосами, вставшими густым ежиком, накрашенная помадой интенсивно-коричневого цвета, она стала похожа на актрису. Татьяна очень радовалась тому, что она так похорошела, гордилась ею и долго не понимала, отчего отец ходит таким мрачным и злым. Однажды она неожиданно увидела маму на Невском проспекте рядом с высоким красивым мужчиной в военной форме. Она и тогда ничего плохого не подумала. Мало ли у мамы знакомых. Разве Татьяна всех знает! Она даже подошла бы к маме и поговорила бы с ней, если бы они вместе с военным не впрыгнули в подошедший троллейбус.

А потом отцу надо было ехать в командировку. На разных заводах страны он налаживал какое-то оборудование и довольно часто и надолго уезжал из дома. Но в тот раз ему очень не хотелось уезжать. Татьяна видела, с какой тоской он смотрел на маму и с каким отчаяньем прощался с ней, будто уезжал навсегда. А мама отводила в сторону свои янтарные глаза и кривилась, когда отец пытался поцеловать ее в дверях. Дальнейшие события развивались, как в фильме ужасов. На следующий же день после отъезда отца Татьяна неожиданно пришла домой из школы раньше. По причине приезда комиссии по инспектированию школьного здания, которое находилось в аварийном состоянии, учеников распустили по домам сразу после первого же урока. Татьяна снимала в прихожей пальто, когда в коридор выскочила мама, босая и в незастегнутом на пуговицы халате, который придерживала обеими руками. Избегая смотреть дочери в глаза, она попросила ее срочно сходить за хлебом. Она стала вытаскивать из стоявшей на столике у зеркала сумочки кошелек. При этом полы скользкого шелкового халата выскользнули из ее пальцев, и Татьяна увидела, что под ним на матери нет нижнего белья. В большой задумчивости она вышла на лестницу с деньгами в кулаке, потом вспомнила, что вчера вечером купила целую буханку круглого ржаного – и вернулась. В прихожей она застала того самого красивого военного, с которым видела маму на Невском. Военный строго поздоровался с Татьяной, будто бы был членом комиссии по изучению аварийного состояния школьного здания, и зашел объявить Лидии Германовне, что школу развалила именно ее дочь. Мама была уже в черной толстой юбке и глухом свитере. Она почти вытолкала военного за дверь, посмотрела на дочь виноватым взглядом, скрылась в другой комнате. Татьяна размышляла над всем увиденным. Конечно, она все поняла, да и не могла не понять, потому что уже занималась тем же самым с Карпинским. Но одно дело она, Татьяна, которая никому ничего не должна, и другое дело мама, у которой есть муж и дочь. Татьяне не нужен этот красавец-военный. Ей было очень хорошо втроем с мамой и отцом. А маме? Конечно, внешне высокий и красивый военный был не чета отцу, обыкновенному мужчине среднего роста, с широкими залысинами надо лбом. Отец был добрым, щедрым и хорошо играл на гитаре. Они с Татьяной были большими друзьями.

В свете своих новых знаний о взаимоотношениях мужчины и женщины Татьяна уже могла бы дать отцу парочку советов, но разве посмела бы. Родители даже не могли предположить, что она, их дочка, Танечка, Танек, как звал ее отец, уже имеет сексуальную связь. И с кем! С соседом! И с каким соседом! С прыщавым Карпинским, которого она еще и выше почти на полголовы! Татьяна тогда впервые назвала вещи своими именами и почувствовала отвращение к самой себе. Одно дело целоваться-миловаться в полутемной зашторенной комнате, отключив зрение и мыслительные процессы. И совсем другое – дать себе трезвый отчет о собственных действиях при свете белого дня. Разве она имеет право осуждать маму! Ее военный по сравнению с Карпинским – ходячая аллегория красоты и здоровья.

Татьяна сидела в пальто на диване очень долго и не знала, что ей лучше предпринять. Может, все-таки сходить за хлебом? Или наконец раздеться и сесть делать уроки? Но разве тут сядешь? Часть учебников и тетрадей находятся там, где закрылась мама…

Звенящей тишины квартиры первой не выдержала Лидия Германовна. Она выскочила из Татьяниной комнаты, встала перед ней, сложив руки крестом на груди, будто защищаясь от взгляда дочери, и заговорила короткими рублеными фразами:

– Ты все видела. Ты все поняла. Мы с отцом разведемся. Изменить ничего нельзя.

Татьяна молча пожала плечами в пальто.

– Я понимаю, ты меня осуждаешь, – продолжила мама и еще раз повторила ключевую фразу: – Изменить ничего нельзя.

Татьяна еще раз пожала своим пальто.

– Изменить ничего нельзя, – в третий раз без всякого выражения сказала Лидия Германовна.

Татьяна решила больше не пожимать плечами, а дать матери понять, что она очень хорошо ее расслышала.

– Я понимаю… – проговорила она.

– Да что ты понимаешь! – бросила ей мама и опять вышла из комнаты. Из-за стенки послышались глухие звуки рыданий.

Когда вернулся из командировки отец, обстановка в квартире Громовых сделалась совершенно невыносимой. Казалось, что каждая вещь в доме находится под напряжением и от каждого прикосновения к чему-либо во все стороны с шипением разлетаются искры. Обитатели квартиры больше не разговаривали друг с другом. Они кричали. В каждом слове, в каждой невинной фразе виделся особый, потаенный смысл и дьявольская подоплека. Тон, конечно, задавали родители, но очень скоро и Татьяна втянулась в порочный круг подозрений, инсинуаций и лжи. Она, как и все, огрызалась, отлаивалась и врала.

Скоро ей стало казаться, что отец тоже ведет двойную жизнь. А потом она увидела и его с другой женщиной, очень миловидной, с таким же тяжелым узлом волос на затылке, какой носила мама до стрижки, только светло-русого цвета. Однажды отец даже привел эту женщину домой и уединился с ней в комнате дочери именно тогда, когда Татьяна с Лидией Германовной были дома и обедали на кухне. Мама со звоном бросила ложку на стол. Татьяна пыталась делать вид, что это ее не касается. Она молча ела суп, но чувствовала, как волна раздражения разливается по всему телу. С какой стати родители превратили ее комнату в отдельный кабинет для свиданий?! Там уже не продохнуть от перемешавшихся в гремучую смесь флюидов их ненависти и любви!

Родители подали на развод и стали заниматься разменом квартиры. При этом в пику друг другу они то и дело приводили в Татьянину комнату своих возлюбленных, в чем отец преуспел гораздо больше, поскольку мамин кавалер был человеком военным и более занятым, чем отцовская пассия с русым узлом на затылке. Квартира на улице Некрасова раскалилась добела. Она извергала вулканические огнедышащие выхлопы. Татьяне казалось, что вот-вот откуда-нибудь, например из кухонного вентиляционного отверстия под потолком, забранного узорной решеткой, хлынет неуправляемый поток смертоносной лавы и превратит квартиру и жизнь проживающих в ней трех человек в руины древних Помпей. Так оно и случилось.

Татьяна жалела отца. Ей казалось, что он встречается со своей тяжеловолосой дамой назло маме. Скоро ей представился случай в этом убедиться. Она проснулась ночью от громких голосов за стеной. Родители уже давно разучились говорить друг с другом тихо и совсем перестали ее стесняться. Татьяна думала, что они опять бранятся и, как всегда, разят друг друга язвительными, уничижительными фразами, но вскоре поняла: тональность очередной ссоры совершенно другая. Да и не ссора это вовсе! Отец кричал маме, что по-сумасшедшему любит ее, что готов ради нее на все: бросить работу, уехать в другой город, в другую страну, на другую планету, в любое другое место Вселенной, где только она сможет забыть своего майора Прокоповича. Мама рыдала, называла отца милым Сашенькой и умоляла простить ее, потому что ничего не может с собой поделать и любит только одного майора. Тогда из-за стенки, от отца, Татьяна впервые услышала, что майор женат, что у него двое малолетних детей, мальчик и девочка, и что на чужом несчастье своего счастья не построишь. Мама отвечала отцу: как же он не понимает, что жить с нелюбимыми – это тоже несчастье. А отец твердил, что, с одной стороны, с его, любовь к маме имеется в наличии и она огромна, а значит, это уже не такое уж большое несчастье; а если они уедут, например, к его родне в Нижний Новгород, то мама сможет забыть… Мама возражала, что забыть не сможет… И все это «сможешь – не сможешь», «люблю – не люблю» крутилось колесом до самого утра.

А потом отец опять вынужден был уехать в командировку. Уезжал он с такой страшной тоской в глазах, что заразил ею Татьяну, и она никак не могла освободиться от состояния тревоги и самых дурных предчувствий. Однажды вечером она готовила уроки, а мама, как уже повелось, отсутствовала и наверняка где-то проводила время со своим майором. Татьяна радостно выбежала в коридор на звонок, потому что ожидала свою подругу Тамару. Вместо Тамары пришла высокая худая женщина в элегантном темно-синем пальто, с белокурыми кудрявыми волосами до плеч и очень бледным лицом. Она спросила Лидию Германовну. Когда Татьяна сказала, что матери нет дома, та все-таки попросила разрешения войти. Татьяна посторонилась, женщина вошла в коридор, скинула прямо на стойку с обувью свое красивое пальто и опустилась рядом на стул.

– Вы будете ждать маму? – удивленно спросила Татьяна.

Женщина, которая без толстого пальто казалась совсем тоненькой и прозрачной, изучающее посмотрела на Татьяну и вместо ответа на вопрос сказала:

– А вы ведь совсем взрослая девушка…

Татьяна вынуждена была кивнуть. Что есть, то есть. Она даже порадовалась, что это уже стало заметно постороннему глазу. А женщина вдруг заговорила горячо и сбивчиво. Она оказалась женой майора Прокоповича. Она рассказывала Татьяне, которой совсем не хотелось это слушать, про своих детей, восьмилетнего сына Вовочку и пятилетнюю дочку Сонечку; о том, как они хорошо жили и как майор их всех любил до тех пор, пока на его горизонте не появилась страшная женщина Лидия Германовна. Татьяна вовсе не считала свою маму страшной женщиной, более того, последнее время мама была самой несчастной, растерянной и запутавшейся женщиной на свете. Что-то в этом роде Татьяна и сказала жене майора Прокоповича, а та закрыла лицо ладонями и начала беззвучно плакать, сотрясаясь всем телом. Татьяна совсем растерялась.

Тут как раз пришла Тамара, а майорша в темноте коридора приняла высокую красивую девушку за Лидию Германовну, и с ней сделалась настоящая истерика. Татьяна с подругой как раз отпаивали женщину валерьянкой, когда появилась мама. У жены майора уже не было никаких сил плакать, и она поднялась навстречу Татьяниной матери, худая, дрожащая, с распухшим лицом и мокрыми светлыми прядями, уныло спадающими на темно-бордовый шерстяной костюм. Лидия Германовна, румяная с улицы, со стильной стрижкой и янтарными блестящими глазами являла собой такой контраст с несчастной, убитой горем матерью Вовочки и Сонечки, что у Татьяны сжалось сердце. И именно тогда она согласилась со словами отца, что на чужом несчастье свое счастье не построишь. Вернее, не так… Она внесла коррективы в то, что услышала ночью из-за стены родительской комнаты: свое счастье НЕЛЬЗЯ строить на чужом несчастье.

Мать провела жену майора в Татьянину комнату, и они долго там разговаривали. Притихшие Татьяна с Тамарой слышали то умоляющий голос матери Вовочки и Сонечки, то виноватый, но непреклонный – Лидии Германовны. Не все слова можно было разобрать, но кое-что подруги услышали, например, то, что жена майора не работает, а занимается детьми, и что если Прокопович их бросит, то она совершенно не знает, что ей делать и куда кидаться. Лидия Германовна что-то глухо отвечала ей, а Татьяна с Тамарой переглядывались и, похоже, обе сочувствовали майорше. Когда подруги, находясь в нервном и взвинченном состоянии, безуспешно пытались решить задачу по физике, послышался хлопок двери Татьяниной комнаты, потом – топанье быстрых каблучков и лязг замка.

Через несколько дней стало известно, что, вернувшись от Громовых, жена майора Прокоповича, не найдя в Лидии Германовне понимания и находясь в состоянии аффекта, приняла лошадиную дозу снотворно после того, как немаленькое количество этого же лекарства заставила проглотить своих Вовочку и Сонечку. Всех троих откачали, потому что соседке как раз приспичило прийти к ним за солью, и дверь ей, надеясь увидеть за ней любезного мужа, открыла как раз майорша, которая находилась уже почти в невменяемом состоянии.

На Лидию Германовну стало больно смотреть. Ее янтарные глаза потухли, каждую ночь она душераздирающе плакала, не только потому, что считала себя виновницей трагедии майорской семьи, но и оттого, что сам майор Прокопович исчез из ее жизни. От него не было ни слуху ни духу. Татьянина мать бросалась к каждому телефонному звонку, но Прокопович никогда ей больше не позвонил. Все это стоило ей больших физических и душевных сил, но жизнь готовила ей еще один жуткий сюрприз. При монтаже оборудования на Новокраматорском заводе Татьяниному отцу пришлось залезть на крановые пути. Крановщица не поняла, что ей пытается сообщить стропальщик, и ее мостовой кран поехал прямо на отца. Лидия Германовна, когда узнала о гибели мужа, сказала дочери: «Он думал, что ему не для кого жить…» – «Ему надо было жить для меня!» – кричала ей Татьяна, захлебываясь слезами, но ее крик уже ничего не мог изменить.

После похорон мужа Лидия Германовна как-то очень быстро превратилась в старуху. Она больше никогда в жизни не остановила свой взгляд ни на одном мужчине и вообще почти утратила интерес к жизни. Квартиру на улице Некрасова они с отцом разменять так и не успели, но жить в ней, где все напоминало и об отце, и о свиданиях с майором Прокоповичем, мать не могла. Она поменяла ее на другую, на улице Пестеля, почти такую же, только с комнатами меньшего размера. К удивлению Татьяны, на новом месте мама устроила все точно так же, как было на старом. Более того, постепенно их новая квартира стала превращаться в мемориал отца, а майор Прокопович был беспощадно изгнан из маминых воспоминаний. Лидия Германовна накупила рамочек всевозможного размера и увесила все стены квартиры фотографиями «дорогого Сашеньки». На старенький письменный стол, за которым отец любил работать, она выложила несколько его чертежей, карандаши и даже рейсфедер с баночкой черной туши, чтобы было такое впечатление, будто он только что вышел по делам и очень скоро вернется к недоделанному чертежу. Татьяна уже не могла заниматься учебой за этим столом и готовилась к занятиям на кухне. Ей не разрешалось брать с книжных полок тома подписных изданий русских классиков, которые покупал отец, любимую его чайную кружку и касаться его вещей в платяном шкафу.

Лидия Германовна вынуждена была жить в настоящем, но все ее существо было устремлено в то счастливое прошлое, когда еще майора Прокопович не было в ее жизни. Татьяне казалось, что своим присутствием она отвлекает мать от любезных ее сердцу воспоминаний, и с радостью съехала в освободившуюся теткину однокомнатную квартиру. Лидия Германовна вздохнула с облегчением и еще ревностнее стала оберегать свои сокровища. Татьяна раз в месяц навещала ее, но эти ее посещения никому не приносили радости. Для матери Татьяна была живым и неприятным напоминанием страшных событий, от которых она пряталась за толстыми томами бесконечно перечитываемых Тургенева, Толстого и Достоевского. Татьяна чувствовала себя в квартире на Пестеля как в склепе и каждый раз корила себя за то, что слишком мало времени провела с матерью.

Никогда она, Татьяна Громова, не встанет на материнский путь, хотя у нее и нет никакого мужа, который может погибнуть, когда делается не для кого жить. Мужа у нее нет, но у Олега Дунаева есть жена и ребенок, или даже два… Она не станет разбивать их семью! Жене Олега Дунаева не придется приходить к ней на квартиру, плакать и умолять! Ей никогда не придется глотать горстями снотворное и кормить им собственных детей! Этого Татьяна не допустит!

Когда Татьяна зашла в квартиру, навстречу ей радостно бросился Марк с Жертвой на руках. Кошка тут же вырвалась из его объятий и запрыгнула хозяйской подруге на плечо, а Рудельсон заметно скис.

– А-а… это ты, – тусклым голосом заметил он. – А ее, представляешь, так и нет…

Татьяна совершенно не знала, как его утешить, поэтому принялась сосредоточенно гладить кошку.

– Что это? – Она посмотрела на свою руку, припорошенную чем-то серым, потом оглядела кошачью шерсть и взвизгнула: – Жертва! Поросятина! Ты где так изгваздалась? Марк! В какой грязи ты кошку вывалял? Да и сам ты какой-то… грязный… все волосы в пыли… Что вы тут делали?

– Да вот, понимаешь… ждал, ждал, а потом решил вам сюрприз сделать. – Марк развел руками и изобразил на лице выражение типа: делаешь вам добро, делаешь, да все без толку.

– Какой еще сюрприз? – испугалась Татьяна.

Марк взял ее под руку, подвел к туалету, широким жестом распахнул дверь и гордо сказал:

– Вот!

Стены туалета были свеже и несколько косенько выложены фисташкового цвета плиткой, которую Сима купила специально для развлечения и завлечения мастера из фирмы «Муж на час». Ужас, проступивший на Татьянином лице, Марк принял за высшую степень восхищения его золотыми руками и бескорыстием, смущенно пожал плечами и добавил:

– Симона думает, что я ничего не умею, кроме как за женщинами… Ну ты понимаешь… А я вот подумал, чего тебе зря деньги тратить… И сделал вот…

Марк заглянул Татьяне в лицо, потому что его уже начало злить, что Татьяна остолбенело стоит в дверях туалета с Жертвой наперевес, вместо того чтобы висеть у него на шее и осыпать поцелуями благодарности.

– Ну как? – вынужден был спросить он. – Нравится?

– Здорово, – пробормотала Татьяна, потом очнулась и некоторым количеством благодарностей Рудельсона все-таки осыпала. Не бог весть какими, в силу нам известных обстоятельств, но он и этому был рад.

– А как ты думаешь, – опять завел свою песню Марк, – а Симоне понравится?

– Симоне-то? – переспросила Татьяна, чтобы потянуть время. – Симоне-то… конечно, понравится… Еще бы ей не понравилось… Ты ведь никогда раньше плитку не клал…

– Никогда! – стукнул себя в грудь Рудельсон. – А сегодня подумал, надо же ведь когда-нибудь начинать и… начал… И тебе польза, и время как-то незаметно пробежало… Тань! Как ты думаешь, где Сима? – без всякого перехода и очень истерично спросил Марк.

Татьяна, которая была убеждена, что подруга в настоящий момент ветвит Рудельсону рога, вынуждена была ответить:

– Не знаю, – потом подумала немного и добавила: – А может, она вернулась в вашу квартиру? Ты тут плитку переводишь, а она ждет тебя дома, а?

– Ты думаешь… – Марк взъерошил свои присыпанные плитонитом декадентские кудри. – А что… Все может быть… А вещи? Посмотри, на месте ли ее сумка! Большая такая! Темно-вишневая!

Татьяне совершенно не хотелось смотреть на Симину сумку, поскольку она не сомневалась в ее наличии под своим столом. Она лениво повернула голову в нужном направлении и обомлела. Темно-вишневой дорожной сумки под столом не было. Татьяна сбросила на пол Жертву, которая давно уже уютно спала у нее на руках, и резво обежала свою небольшую квартирку. Симины вещи обнаружены не были, если не считать Жертву, ее горшок, когтедралку, две миски и три банки кошачьих консервов «Тунец с овощами».

– Что?!! – с большой надеждой спросил ее Рудельсон.

– Сима от меня съехала, – уверенно ответила ему Татьяна.

– Тогда я побежал!

– Давай.

Марк накинул свое модельное пальто и уже в дверях сказал:

– А ты все-таки скажи Симе при случае, что плитку положил я.

Он уже почти вышел за дверь, потом снова повернулся к Татьяне и довольно униженно, что было ему абсолютно не свойственно, спросил:

– Тань, а ты точно Симоне ничего не рассказывала о том, что мы… То есть… я…

– Разумеется, я ей ничего не рассказывала, – ответила Татьяна, – потому что, по правде говоря, и рассказывать-то особенно нечего. Тебе так не кажется?

– Да-да… Конечно… – подтвердил Марк и наконец ушел.

После ухода Рудельсона Татьяну накрыла звенящая тишина. Она осталась одна. Совершенно. Новым это состояние назвать было нельзя, но сегодня нести бремя одиночества ей оказалось невмоготу. Татьяна упала лицом на диванную подушку и разрыдалась. Зачем вторгся в ее жизнь Олег? Зачем растревожил то женское начало, которое уже постепенно начало отмирать в ней? Теперь не поможешь ни пирожными, ни Хворостовским. Она все время будет вспоминать его поцелуи и хриплое «люблю»… Почему жизнь так несправедлива к ней? Зачем ее полюбил женатый человек? Или не полюбил? Может, он все врет, чтобы… Татьяна даже перестала плакать и села на диване, обняв мокрую от слез подушку. Нет… Для чего ему ее обманывать? Как для чего? Чтобы пролезть в ее постель! Ужас! Слово-то какое – пролезть! Оно совершенно не подходит Олегу. Татьяна вспомнила, как напряглось все тело, когда он только коснулся пальцами ее шеи, отодвигая шарф. Как же ей хочется испытать его нежное прикосновение еще раз. Как же ей хочется еще раз услышать его «с ума схожу». По ней никто никогда не сходил с ума. Может, стоит все-таки пригласить Олега к себе? А что потом? А потом можно и умереть… Зачем ей эта постылая, пустая жизнь?

Глаза Татьяны снова налились слезами. Она громко всхлипнула и хотела опять с чувством разрыдаться, но услышала слабый кошачий мявк. Татьяна повернула голову на звук. У дивана сидела Жертва и с большим интересом и приоткрытым треугольным ртом смотрела на нее. Темпераментная, жизнерадостная Сима на ее памяти плакала всего один раз и совсем недавно, но кошке тогда показалось, что хозяйка просто громко выпрашивает у Татьяны поесть. Теперешнее Татьянино поведение было для Жертвы в новинку. У нее было такое смешное выражение плоской морды с приплюснутым розовым носиком и раззявленной пастью, что Татьяна улыбнулась сквозь слезы, отбросила в сторону подушку и взяла кошку к себе на колени. Подобное обращение Жертве было привычно. Она мигом успокоилась, устроилась поудобнее у Татьяниного живота и спокойно и расслабленно заурчала.

Конечно же, Сима заберет свою кошку. Хотя она и называет ее подлой тварью, но любит страшно. Может, попросить подругу, чтобы оставила Жертву здесь? Зачем ей кошка, если у нее теперь есть Фенстер? Татьяна ласково и очень сосредоточенно гладила Жертву по голубоватому пушистому боку, когда раздался телефонный звонок. Кто это? Марк? Наверняка не обнаружил дома Симы и теперь хочет предъявить свои претензии. Лучше уж и не брать трубку. Что она ему скажет? Татьяна еще крепче прижала к себе Жертву и отвернулась от телефона, но он не унимался. А вдруг это звонит Олег? От этой мысли у Татьяны так заколотилось сердце, что заломило в висках. Не к добру! Шерсть Жертвы почему-то мгновенно наэлектризовалась, прилипла к рукам, и гладить кошку дальше стало неприятно. Если это звонит Олег, то тем более не стоит подходить к аппарату. Что он может сказать ей хорошего? Ничего! С домашнего телефона «люблю» не скажешь, жена услышит… Татьяна осторожно положила дремлющую Жертву на диван, демонстративно скрылась от телефона в кухню и даже плотно прикрыла за собой дверь. Абонент на другом конце провода оказался невероятно настойчивым, и Татьяна вдруг поняла, что это звонит Сима.

– Что так долго не подходишь?! – завопила в трубку Симона, когда Татьяна все-таки ее сняла.

– Так… – неопределенно ответила она.

– Ясно! В миноре! Ну ничего! В конце недели придет наш «Муженек на час», и все еще может круто измениться в лучшую сторону, прямо как у меня!

– А что у тебя изменилось?

– Ну, даешь! – возмутилась Симона. – Неужели не догадалась, что я съехала к Фенстеру?

– Ну… Вообще-то…

– Тань, – перебила ее Сима, – ответь, ты мне подруга или нет?

Татьяна вся подобралась. Когда Сима начинала сомневаться в ее дружеских чувствах, это обычно ничего хорошего не предвещало. Последний раз она задавала ей этот вопрос, когда хотела попросить, чтобы Татьяна под ее фамилией сдала кровь на гемоглобин.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – прямо спросила подругу Татьяна.

– Ничего особенного… Просто… Не могла бы ты еще некоторое время подержать Жертву у себя? Немножечко… А потом мы с Юликом будем приходить к вам в гости, и эта подлая тварь к нему постепенно привыкнет, а тогда уж… А Тань?!

– Ладно, Симка, пусть твоя подлая тварь еще поживет у меня, так и быть. – Татьяна очень старалась, чтобы Симона не почувствовала радости в ее голосе, и та не почувствовала, потому что сказала:

– А ты, Танька, не грусти! Будет и на твоей улице праздник! Я это прямо вижу, потому что…

И теперь уже Татьяна ее перебила:

– Сима, надо позвонить в фирму «Муж на час» и отменить вызов мастера!

– Это еще зачем?

– Затем, что плитка твоя… фисташковая… она, Сима, уже на стенах.

– Что за бред?

– Это не бред. Она там… В смысле, плитка… на стенах…

– И кто же ее туда прилепил? – саркастически спросила Симона. – Уж не вы ли с Жертвой в четыре лапки?

– Нет, не мы… Это Марк…

– Какой еще Марк?!!

– Честно говоря, кроме Рудельсона, я другого Марка и не знаю, – ответила Татьяна и тяжело вздохнула.

На другом конце провода надолго замолчали. Потом в трубке что-то хлюпнуло, скрипнуло, и наконец снова раздался Симин голос:

– То есть ты хочешь сказать, что плитку на стены тебе пришпандорил Рудельсон?

– Именно это я тебе уже и сказала.

– Брось… Марк за свою жизнь не вбил ни одного гвоздя в стену. А тут плитка…

– Правильно. Он так и сказал, что ты не поверишь, потому что думаешь, что он только по женщинам… ну… в общем, ты понимаешь…

Сима опять немного помолчала, переваривая новость, а потом спросила:

– Ну и как? Хорошо висит? Крепко?

– Кто его знает, Симона. Пока ничего не отвалилось. А висит, если честно, слегка кривовато…

– Еще бы не кривовато, – злорадно выговорила Симона. – Тоже мне, муж на час нашелся! Плиточник хренов! Облицовщик недоделанный! Где он раньше был, я тебя спрашиваю?

Поскольку Сима спросила, Татьяна ей ответила:

– Знаешь, Симка, иногда так бывает, что в экстремальных ситуациях люди проявляют лучшие свои качества, которые в обычное время в них совершенно незаметны постороннему глазу.

– Какая ж я ему была посторонняя? Это теперь я ему посторонняя, а раньше была как раз наоборот… А как ты думаешь, зачем он прилепил плитку? И вообще, зачем ты ему позволила, когда она совершенно для другого дела была приготовлена?

– Ничего я не позволяла… Я… – И Татьяна рассказала подруге краткую историю появления на стенах своего туалета фисташковой плитки. – Сим, по-моему, он тебя любит, – закончила она свое повествование.

– Щас!!! – рявкнула Симона. – Свежо преданьице… И вообще! Мне теперь до этого нет никакого дела!

– Симка! Неужели все так серьезно с Фенстером? – не удержалась от вопроса Татьяна.

– Представь себе!

– Неужели влюбилась?

– Именно, Танька! Да еще как! Я и не знала, что так можно! Я теперь думаю, что я и Марка-то не любила… Понимаешь, не потому что он недостойный или еще там что… Думаю, что я не умела. Не знала, как это любить…

– А теперь знаешь? – глупо спросила Татьяна.

– Я чувствую, Танечка. – Симона сказала это таким задушевным тоном, каким никогда раньше не говорила. – Прямо хочется без конца цитировать классику: «Вся жизнь моя была залогом свиданья нежного с тобой…» и прочее, и прочее, и прочее… Я даже рада, что все так получилось. Если бы Рудельсон не был бабником, я никогда не узнала бы… А что касается плитки, – Сима вдруг резко сменила тему, – то мы купим другую… Я видела в «Максидоме»… такую… гораздо лучше фисташковой… персиковую… А мастера попросим эту содрать, а новую налепить ровно!

– Сима! А деньги? – схватилась за соломинку Татьяна.

– Фенстеру на меня никаких денег не жалко!

– Туалет ведь мой, а не твой!

– Это почти то же самое!

– Сима! Может, не надо?

– Надо, Таня, надо! Я хочу, чтобы моя подруга была так же счастлива, как я! Все! Целую! До завтра! Юлик пришел! Поцелуй за меня Жертвочку! – И Симона шлепнула трубку.

Татьяна тоже повесила трубку. Вот так номер! Она думала, что Симона отомстит Рудельсону по мере возможности и способностей и вернется в лоно семьи, а вот что вышло. Влюбилась. Да-а-а, в Фенстера можно. Потрясающий мужчина. Звероподобный интеллектуал. Интеллектуальный зверь. Языческий бог. Нет… Все не то… Пожалуй, Юлиану пока нет в ее скудном словаре определения. Бедный Марк. Такой удар по самолюбию, не говоря уже обо всем прочем. Как его Симонка назвала – муж на час! Мог бы быть ее мужем навечно, а хватило только на час, да и то тогда, когда это ей уже не нужно. Интересно, утешается ли он сейчас своим возлюбленным основным инстинктом? Говорит ли себе «все мы свободные люди»?

Громкий голос Симы отзвучал, и Татьяна опять погрузилась в тишину и в невеселые размышления о собственной персоне. А кто ей Олег Дунаев? Не муж на час, не любовник на ночь… Никто… Любимый на всю оставшуюся жизнь… Не-е-ет! Так нельзя! Не надо расслабляться! Плитка так плитка! Персиковая так персиковая! Вот придет мастер, и она, Татьяна, станет ему мигать обоими глазами, чтобы забыть Олега и никогда больше не вспоминать о его поцелуях. Может, все-таки пристать к свободному Рудельсону? Все-таки он намекал, что такие, как она, Татьяна, только в Красной книге водятся… Нет… И что за мысли приходят ей иногда в голову?!!

Дмитрий Борисович Кочерьянц, владелец и глава фирмы «Муж на час», ненавидел и боялся свою мать. Вернее, боялся он ее раньше, а теперь… Впрочем, лучше рассказать все по порядку…

Мать Дмитрия Борисовича, Римма Васильевна, была высокой полной женщиной с громовым голосом и пронзительным взглядом. Под этим взглядом Дмитрий Борисович, будучи ребенком, никогда не мог сказать неправды, не говоря уже о том, чтобы как-нибудь особо изощренно соврать. Надо сказать, что теперь, будучи взрослым и самостоятельным человеком, обманывать свою мать он все-таки научился, но его обманы по сути своей были не такими уж и обманами. Дмитрий просто приспособился скрывать от матери большую часть своей жизни. Римма Васильевна, глядя на своего взрослого сына, видела только незначительную часть айсберга, белую и чистую, а все остальное, пятнистое, угловатое и бугристое было скрыто от нее под темной холодной водой.

Ни один мужчина не мог долгое время выносить подле себя демоническую Римму Васильевну, а потому, попытавшись устроить свою семейную жизнь три раза кряду, она бросила эти занятия как малоперспективные и всю свою недюжинную жизненную энергию сосредоточила на сыне.

Когда Дмитрий Борисович был ребенком, Римма Васильевна обязательно не только состояла в родительском комитете детского учреждения, в котором в данный момент находился сын, но непременно была его председателем. Кое-какие выгоды от этого маленький Дмитрий Борисович, конечно, имел, не без этого. Например, у всех детей было по одному подарку на Новый год, а у него по три-четыре. Конечно, в детском саду Дед Мороз вручал ему один подарок, как всем, но Дмитрий всегда знал, что дедулька уже успел забежать к ним домой и оставить там еще пару-тройку нарядных мешочков. Еще у Дмитрия дома всегда были в избытке карандаши, краски, альбомы и пластилин, которые Римма Васильевна закупала оптом для группы на деньги, собранные родителями. Громоподобность матери в те времена тоже была Дмитрию на руку. Когда его отлупил известный всему детскому саду юный террорист Гена Пеночкин, Римма Васильевна приподняла его могучей рукой за шкирку, поднесла к своим пронзительным глазам – и все! Ей даже не пришлось ему ничего говорить. Гена от одного ее взгляда спекся. Он больше никогда не трогал Дмитрия и вообще старался обходить его стороной. При этом остальной контингент детского сада продолжал бояться Пеночкина, как огня, но до остального контингента председателю родительского комитета никакого дела не было.

В школе дело пошло хуже. Когда Дмитрию дал подзатыльник один из хулиганов его 2-го «А», Римма Васильевна тоже попыталась разобраться с обидчиком. Пронзительного взгляда и мертвой хватки уже не хватало, и она подключила свой трубный глас и большой словарный запас прилично начитанной женщины. Ответом пацанов 2-го «А» Чемберлену стала «темная», которую они всем дружным коллективом устроили маменькиному сынку Кочерьянцу. Дмитрия подловили в полутемном коридоре, затащили под лестницу, накинули на голову чью-то вонючую куртку и долго били, приговаривая разными голосами: «Не ябедай! Не ябедай!» Что такой формы глагола в русском языке не существует, Дмитрий узнал значительно позже, но то, что не надо обо всех своих школьных обидах докладывать маме, понял во время «темной».

Когда одноклассники увидели у него дома парочку лишних новогодних домиков с конфетами, точь-в-точь таких, какие накануне получили в школе от Деда Мороза, то окрестили Дмитрия вором и пожирателем чужих подарков. Римме Васильевне стоило немалого труда отмыться от родительских намеков на то, что она, пользуясь статусом председателя родительского комитета, присваивает себе часть денег и подарков. Пост председателя она при этом не покинула, потому что это явилось бы подтверждением их правоты. Она просто стала действовать тоньше и осмотрительней.

Перестать «ябедать» или, как вскоре стали говорить, стучать на одноклассников председателю родительского комитета Дмитрий кое-как смог. При разговоре с матерью о школьных делах он стал делать ангельское лицо и сладким голосом рассказывать ей, как они все здорово дружат и живут единым коллективом: один за всех и все за одного. Поскольку у сына на лице и теле не появлялось больше зеленовато-лиловых доказательств обратного, Римма Васильевна успокоилась. Со внешними врагами, таким образом, было пока покончено, и она как человек активный и деятельный устремилась на борьбу с врагами внутренними. Для начала она приступила к борьбе с ленью Дмитрия. Она вытаскивала его из постели в 6.30 утра, хотя в школу, которая находилась в пяти минутах ходьбы от их дома, ему надо было к половине девятого. Римма Васильевна заставляла его заниматься зарядкой, обливаться холодной водой и повторять перед завтраком устные задания. В выходные Дмитрию разрешалось спать до восьми. Отбой у пятиклассника Кочерьянца наступал ровно в 22.00 и ни минутой позже. Ничто не могло смягчить жесткий режим дня: ни нашумевшая телевизионная передача, ни неожиданно приехавшие родственники, ни даже светопреставление, если бы оно вдруг грянуло. Дмитрий жил по уставу, как солдат.

Возможно, позже, он и сказал бы матери спасибо за такое спартанское воспитание, если бы не следующее. Римма Васильевна целенаправленно и с младых ногтей лишала сына собственной воли. Она решала за него все сама, вплоть до того, синий или красный кубик поставить на вершину только что построенной пирамиды. Его собственное мнение ее не интересовало, поскольку «мать всегда знает, что для ее ребенка лучше». Она давила на Дмитрия, жала из него масло и полностью подчинила себе. В его душе постепенно пускало корни сначала какое-то непонятное томление, похожее на физическое недомогание, а потом раздражение и злоба. Дмитрий не мог сделать шагу, чтобы не поставить мать в известность и не обсудить с ней преимущества того или иного мероприятия. Если мать считала, что сыну не стоит идти на день рождения, куда его пригласили, то ослушаться ее он не смел. Он не смел закрываться в ванной, когда мылся, потому что мать непременно являлась туда, чтобы потереть ему спину. Ему было уже тринадцать, он жутко стеснялся начавших курчавиться на лобке волос, но мать это нисколько не волновало. Потерев ему спину, она бесцеремонно разворачивала его лицом к себе и продолжала намывать его, как малолетнего. Раздражение и злость постепенно перерастали в глухую ненависть к матери, которую он не смел ей продемонстрировать и вынужден был таить в глубинах души. Воля Риммы Васильевны парализовывала Дмитрия. Мать всегда могла переговорить сына и настоять на своем. На его доводы ее доводов было всегда гораздо больше. Она безапелляционно высказывала их громким уверенным голосом, и под его раскатами Дмитрий каждый раз убеждался, что не прав, хотя еще минуту назад был полностью уверен в своей правоте. Он не мог противиться матери, ему оставалось только тихо ненавидеть ее и скрывать от нее то, что удавалось скрыть, живя под колпаком.

Ненависть к матери достигла апогея, когда Римма Васильевна впервые учуяла исходящий от сына запах никотина. Она выдрала его откуда-то взявшимся солдатским ремнем так жестоко, что он пару дней не мог ходить в школу. Он так плохо себя чувствовал после этой порки, что курить больше не пробовал и даже сейчас, уже будучи взрослым, не курил. Конечно, это было хорошо для здоровья, но любви к матери не прибавило.

Помимо жесткого контроля за жизненными процессами сыновнего организма, Римма Васильевна осуществляла тотальный контроль и за его душевным здоровьем. Она, когда могла, сидела рядом с Димой у телевизора и мгновенно выключала его, если на экране кто-то целовался или употреблял неподобающие случаю выражения. Она просматривала все книги, принесенные сыном из библиотеки, перед тем как Дмитрий принимался их читать, кое-какие отбраковывала и даже ходила разбираться в библиотеку на предмет выдачи несовершеннолетним развращающих книг. Одной из таких книг стали «Сказки Древнего Египта». Римма Васильевна прочитала в одной из сказок выражение «он познал ее» и стала допытываться, что Дмитрий на сей счет думает. Если бы мать не спросила, он вообще ничего не подумал бы. Вернее, он решил бы, что один мужчина узнал женщину, которую, возможно, давно не видел. Поскольку мать привязалась к этой невинной, с его точки зрения, фразе, Дмитрий на следующий же день решил выяснить, какой скрытый смысл она может иметь еще, все у того же Гены Пеночкина, который теперь учился с ним в одном классе и по-прежнему являлся грозой и бедствием всего их коллектива. Пеночкин снисходительно усмехнулся, по-отечески потрепал Дмитрия по плечу и в цветистых выражениях поведал все, что знает по данному вопросу, и даже кое-что показал на тут же собственноручно сделанных рисунках и чертежах. Дмитрий был потрясен собственным невежеством и решил во что бы то ни стало прочитать «Сказки Древнего Египта» от корки до корки в читальном зале. Как решил, так и сделал, и нашел там много для себя интересного и поучительного. После египетских сказок последовали сказки Шахерезады, а потом – обернутая в газету «Советский спорт» – брошюра под страшным названием «Беременность. Норма и патологии», которую ему под большим секретом, как человеку интересующемуся, дал почитать Пеночкин. Дмитрий убедился, что в своих рисунках и чертежах Гена был очень близок к истине, и очень огорчился. Все окружающие его женщины, включая классную руководительницу Раису Павловну и самую красивую девочку их класса Олечку Яковлеву, стали ему противны, поскольку теперь он точно знал, что под их платьем находится нечто отвратительное, такое же мерзостное, как Генин чертеж и рисунок из брошюры «Беременность. Норма и патологии». Это отвращение он перенес на мать. Скорее всего, под ее платьем ничего такого не было, кроме натянутой на стальной каркас веснушчатой кожи, но своим идиотским вопросом, что он думает о фразе из египетских сказок, она заставила его провести собственное расследование и узнать то, что знать совершенно не хотелось. Дмитрия передергивало от голоса Риммы Васильевны, он ненавидел ее большое лицо с мясистым носом и тонкими губами, с отвращением смотрел в так любимые ею глубокие вырезы платьев, где на пятнистой рябой коже неизменно возлежали крупные янтарные бусы. Конечно же, у нее не было, да и не могло быть, двух грудей с топорщащимися сосками, которые он видел в брошюре про беременность. Бусы покоились всего лишь на утесообразном уступе ее крупного тела, ничего общего не имеющего с женскими штуками, созданными для кормления младенцев. Дмитрий не сомневался, что он сын Риммы Васильевны, но подозревал, что произошел от нее совершенно другим способом, может быть, даже почкованием, как маленький гидреныш от гидры, парочка которых была красочно изображена в школьном учебнике, или, может быть, каким-нибудь особым делением. При всем при этом он стойко держал на лице выражение любящего послушного сына.

Года через полтора, когда он учился в седьмом классе, отвращение к женщинам постепенно прошло. Он уже совершенно под другим углом зрения перечитал брошюру про беременность и еще кое-какие литературные экзерсисы на подобную тему, которые где-то умел доставать Пеночкин. Дмитрий заново влюбился все в ту же Олечку Яковлеву. Однажды вечером перед сном он написал ей письмо о своей любви, временно положил его в учебник по геометрии и лег спать. Полпервого ночи мать подняла его с постели диким криком: «Дмитрий! Что это за гадость?!» Она трясла перед ним его собственным письмом к Олечке и испускала из глаз молнии.

– Где ты это взяла? – побелевшими губами в ужасе прошептал Дмитрий.

– Куда положил, там и взяла! – продолжала кричать Римма Васильевна.

– Ты… Ты без моего разрешения роешься в моих вещах? – очень тихо спросил Дмитрий. Он догадывался об этом и раньше, но в его карманах и портфеле до сих пор не водилось ничего предосудительного (ему даже в голову не приходило приносить брошюру про беременность в квартиру Риммы Васильевны).

– Мать всегда должна быть начеку, чтобы вовремя предотвратить то, что может иметь нехорошие последствия, – не стала отпираться мать.

Она нависала над сыном всем своим огромным телом, в углах ее рта скопилось что-то омерзительно белое. Это была не женщина. Это была аллегория возмездия или, может быть, даже сама Немезида. Дмитрий, вспомнив солдатский ремень с металлической пряжкой, жутко испугался и не посмел ничего сказать в защиту собственной любви, еще довольно чистой, лишь чуть-чуть подпорченной знанием норм и патологий беременности. Он сник и вжался в подушку. Римма Васильевна на его глазах изорвала в мелкие клочья его записку и, сверкая глазам, сказала:

– И чтобы никогда у меня! Ни-ни!

Дмитрий жалко кивнул. Но одним его жалким кивком дело не ограничилось. Ему пришлось еще неоднократно кивать в школе, куда по настоянию Риммы Васильевны для разговора с ней были вызваны Оленька вместе с матерью. Бедная бледная Оленька тоже молча кивала, кивали и мать Оленьки, и даже классная руководительница Раиса Павловна. Римма Васильевна возвышалась над ними несокрушимым колоссом и с пафосом рассказывала, какие ужасающие последствия, если бы она вовремя не вмешалась, могло бы иметь нескромное поведение плохо воспитанной девочки, которое провоцирует хорошо воспитанных мальчиков на грязные записки. Посрамленные Яковлевы ушли домой с опущенными головами, Раиса Павловна присягнула на классном журнале, что резко усилит бдительность, а одноклассницы Дмитрия навсегда отвернулись от него, ибо в школе хватало других мальчиков, не отягощенных сумасшедшими мамашами.

С тех пор перлюстрация тетрадей Дмитрия и любых других его писчебумажных принадлежностей, шмон в вещах, шкафах и полках приняли устрашающие размеры. Римма Васильевна, понимая, что сын вошел в очень тревожный возраст полового созревания, не жалела сил, чтобы контролировать каждый его шаг, и очень в этом преуспела. Дмитрий сам постепенно превращался в гидру неопределенного пола. Вплоть до окончания школы у него так и не было ни одного романа с девочками. Даже не только потому, что он после случая с Оленькой Яковлевой перестал их интересовать. Что-то надломилось внутри у Дмитрия Кочерьянца. Он почти утратил к жизни интерес, что очень устраивало его маму. Она продолжала руководить сыном и устраивать его дела. Вместе с мамой они ходили на концерты любимых певцов ее юности, часами простаивали в Русском музее у картины Репина «Заседание государственного совета», перечитывали по вечерам произведения русских классиков и смотрели по телевизору «Клуб кинопутешественников». Отдыхать они ездили в Зеленогорск, в пансионат «Восток-6», проходящий во всех реестрах под грифом «Мать и дитя», где диетсестрой служила приятельница Риммы Васильевны.

В августе того года, когда Дмитрий перешел в выпускной класс, они с мамой опять поехали в «Восток-6». В пансионате он засмотрелся на молоденькую регистраторшу отдыхающих. Девушка была очень маленькой и хрупкой. Дмитрию казалось, что он сможет взять ее на руки и носить всегда с собой. Лето выдалось на редкость жарким, и регистраторша, которую звали Галочкой, одевалась в открытые сарафанчики на тоненьких бретельках. Однажды Римма Васильевна заболталось со своей подругой-диетсестрой, и Дмитрий на некоторое время оказался предоставленным самому себе. Он подрулил к Галочке, сидящей за стойкой и спросил какую-то ерунду про расписание медицинских кабинетов. Галочка привстала и нагнулась к расписанию, которое лежало под стеклом довольно далеко от нее. Перед ошалевшим от такого везения Дмитрием в оттопырившемся вырезе сарафанчика во всей красе предстала девичья грудь, маленькая, упругая, как мячики, с нежными розовыми сосками. Все это выглядело настолько красивее, чем в незабвенной рисованной брошюре про нормы и патологии беременности, что Дмитрий предложил девушке как-нибудь пойти вместе на пляж, когда она будет свободна от работы. К его удивлению, Галочка согласилась. Скорее всего, потому, что среди детей, которые отдыхали с матерями, он был единственным юношей подходящего возраста. Удивление Дмитрия еще более возросло, когда на его поход на пляж без сопровождения согласилась Римма Васильевна, приболевшая на непривычно жарком для окрестностей Ленинграда солнце. У нее резко подскочило давление, и она на время позволила себе выпустить Дмитрия из поля своего зрения, будучи уверенной, что ни одна из отдыхающих с матерями малолетних девочек покуситься на ее сына не посмеет.

Сняв на пляже голубенький халатик с синими якорями и белыми чайками, Галочка оказалась в желтом купальнике, представлявшем собой крошечные трусики и такой же маломерный лифчик. Она весело щебетала, рассказывая Дмитрию, что только что провалилась в институт, чему страшно рада, потому что совершенно еще не определилась со своим предназначением. Она расспрашивала его, куда он собирается поступать и кем хочет стать. Он что-то отвечал ей и вроде бы даже острил, а сам смотрел только на ее желтый купальник и живо представлял те прелести, что находятся под ним. Галочка позвала его купаться. Они плескались и баловались в мелком заливе, пока не замерзли. Когда они вылезли из воды, Дмитрий увидел очень многое из того, что хотел, хотя, конечно, не все. Намокшая желтая ткань стала почти прозрачной и обозначила не только соски, но и темный манящий треугольник под животом. Молодой человек с трудом владел собой, а Галочка продолжала чирикать про жаркое лето, про своих подруг и противных отдыхающих теток с сопливыми капризными детьми.

Вечером они снова встретились, долго гуляли по окрестностям пансионата, и в одном из заросших кустами уютных местечек Дмитрий отчаянно полез Галочке под нарядное шелковое мини-платьице. Он только успел слегка коснуться потрясающих складочек между ее ног, как получил хороший удар сумочкой по затылку и был оглушен пронзительным и возмущенным криком владелицы складочек. Галочка убежала из уютно разросшихся кустов резвой ланью и больше никогда не поднимала на Дмитрия глаз, сидючи на своем регистраторском месте. А он никак не мог понять, что сделал не так. У него совершенно не было опыта общения со сверстницами, а читанные с подачи Пеночкина книги и брошюры утверждали, что женские прелести для того и предназначены, чтобы их касались мужчины, и, кстати, не только руками. Спросить было не у кого, потому что Пеночкин давно уже учился не с Димой в одном классе, а в каком-то ПТУ на токаря-расточника.

Вскоре погода испортилась, поскольку дело уже шло к осени, и Римма Васильевна, оправившись от сердечных приступов, опять ловко стреножила своего сына. После неудачи с Галочкой Дмитрий обходил девушек стороной, что было на руку маме. Сын всегда был при ней, и она могла распоряжаться им по собственному усмотрению.

Задавленный Риммой Васильевной, Дмитрий не имел никаких собственных желаний и поступил в тот институт, который посоветовала ему она, – в инженерно-экономический имени Пальмиро Тольятти. В конце концов, это оказалось не так уж плохо и даже, наоборот, хорошо. Учился Дмитрий в институте вяло, но добросовестно. Отношения с девушками никак не складывались. С того памятного случая с Галочкой он боялся их. По приезде из пансионата ему еще долго снились мокрые желтые купальники и даже обнаженные складочки меж девичьих ног. Потом сниться перестали, а потом он как-то приспособился жить без снов и мечтаний о недоступных ему женских штучках. Но Римма Васильевна вдруг пришла к мысли, что сын уже достаточно вырос для определенного рода отношений. Поскольку она всегда творила его жизнь по собственному желанию, она и девушек решила подыскивать ему самостоятельно. Но и тут Дмитрию, говоря современным языком, ничего не обломилось. Одни девушки категорически не нравились ему самому, а те, которые нравились, моментально переставали нравиться его матери. Римма Васильевна чувствовала, что они могут увести от нее сына, и под разными предлогами сама спроваживала их, не давая развиться серьезным отношениям.

После окончания института Дмитрий поступил работать на завод «Электротяжмаш», в экономическую службу одного из цехов. Работал так же вяло, как учился, но практические навыки ведения экономических операций получил в полном объеме. На женщин он привык не смотреть, и они не дарили его своим вниманием. Да и кто посмотрит на молодого мужчину, который одевается в давно вышедшее из моды полупальто с кроличьим воротником, и которого часто поджидает у проходной тучная женщина с порыжелым полулысым песцом на груди зимой и с уродливыми янтарными бусами – летом…

Однажды Дмитрий встретил на Невском проспекте своего однокурсника Леву Геращенко, который, вместо того чтобы сводить дебет с кредитом в другом цехе «Электротяжмаша», делал это в собственном ресторанчике на Благодатной улице. Уже вовсю шла перестройка, которую Дмитрий, живший в ватном коконе, созданном вокруг него Риммой Васильевной, как-то не замечал. Геращенко очень импозантно выглядел, попыхивал дорогими сигарками с запахом ванили «Капитан Блейк» и казался очень довольным жизнью. Приятели отобедали в Левином заведении под претенциозным, но легко объяснимым названием «Черный лев», куда доехали на собственном «мерсе» Геращенко. Выпив изрядное количество дорогущего коньяка, Дмитрий Кочерьянц, вместо того чтобы опьянеть, вдруг посмотрел на свою жизнь абсолютно трезвыми глазами и ужаснулся. Он, еще довольно молодой мужчина, похоронил себя вместе с мамой в захламленной квартире, больше похожей на фамильную усыпальницу. Он носил рубашки, которые нравятся маме, он пил чай с липовым цветом, который любила мама, он ходил на ненавистную работу, а по выходным систематически водил Римму Васильевну в Русский музей на очередной просмотр одной и той же картины. У него давно усохли плотские желания и, возможно, что-нибудь даже отмерло в организме, поскольку последнее время его на женщин даже не тянуло. В «Черном льве» Геращенко Дмитрий неожиданно отметил, как похорошели женщины с тех пор, когда он последний раз провожал их заинтересованным взглядом. На них оказалась какая-то невероятно яркая косметика. Губы сверкали, как драгоценные камни! А волосы! Ну и цвета! Прямо радуга! Особенно если их сравнить с маминой пегой и тощей кичкой на затылке. А короткие кофточки, обнажающие животы! А обтягивающие брючки! Похоже, что нынешние дамочки не носят под ними нижнего белья. Ни тебе рубчика от трусов, ни складочки. Брючки ласково облегают соблазнительные места и выставляют их в очень выгодном свете. Даже самая худосочная девчонка в такой одежде выглядит невероятно аппетитно. Дмитрий содрогнулся от воспоминаний о мамином пестром декольте все с теми же янтарными бусами и решил начать новую жизнь.

Примерно месяц он томился и не знал, как ее начать. В один прекрасный день, мотаясь по Питеру в поисках противорадикулитного пояса очень серьезного маминого размера, Дмитрий вдруг наткнулся на прилепленное скотчем к двум пыльным окнам первого этажа на Гороховой улице объявление о сдаче помещения в аренду. Долго не раздумывая, он зашел в подъезд и толкнулся в дверь этого помещения. Она оказалась заперта. Дмитрий решил не расстраиваться. Списал в записную книжку указанный в объявлении телефон и на следующий же день со службы позвонил по этому номеру. Сумма, которую требовалось выложить за аренду, показалась ему космической. Дмитрий несколько увял, а потом решил обратиться за помощью к Геращенко. Лева лично съездил на Гороховую улицу, осмотрел помещение и решил, что оно стоит запрашиваемой суммы.

Помещение представляло собой две небольшие смежные комнаты и приличный хозблок. На ресторан все это никак не потянуло бы, а на кафе – в лучшем виде. Дмитрий Кочерьянц сначала и замыслил кафе. И даже начал ремонт, имея в мозгу некий план расположения столиков, установки барной стойки и даже небольшой эстрадки для живой музыки. Деньги на обустройство тоже дал Геращенко, разумеется, в долг под будущие барыши. И деньги, кстати сказать, неслабые. Пришлось отвалить кругленькую сумму хмырям из Управления по лицензионно-разрешительной работе, а потом еще поощрить дензнаками представителей санэпидемстанции и пожарной инспекции, чтобы крутились побыстрее. «Пожарник» попался ушлый и наглый. Он придирался к каждой мелочи и высосал из Дмитрия сумму, равную мзде санэпидемке и еще чуть ли не половине суммы, истраченной на Управление. Геращенко, может быть, уже кусал локти от того, что так неосмотрительно признался Кочерьянцу в своем нынешнем благополучии и продемонстрировал ресторан, но деваться ему было некуда. Дмитрий ненавязчиво, но в очень подходящий момент напомнил Леве, что именно он перетянул его из захудалого заводика резиновых изделий на «Электротяжмаш», который в то время цвел буйным цветом и ввиду процветания платил очень неплохую зарплату своим экономистам. Геращенко, как оказалось, умел быть благодарным. В требуемой сумме он Дмитрию не отказал.

Ремонт продвигался медленно, потому что Кочерьянцу не хотелось больше обращаться к Леве. У него оставалась в наличии изрядная сумма геращенских денег на мебель, посуду и прочие прибамбасы, а на ремонт он собирался заработать на своем постылом «Электротяжмаше». Он сказал себе, что отремонтирует будущее кафе сам, без Левиных вливаний, и это стало навязчивой идеей. Ему казалось, что в противном случае, если он еще раз одолжит деньги, бизнес не пойдет. Он, Дмитрий Кочерьянц, должен доказать себе, что способен на поступки.

Главным же и одновременно самым приятным в деле обустройства кафе было то, что Римма Васильевна ни сном ни духом не догадывалась о новом начинании собственного сына. Дмитрий по-прежнему исправно ходил на службу, приносил маме получку и аванс, но в сильно урезанном виде, ссылаясь на бедственное положение завода. Поскольку окружение Дмитрия и, соответственно, его мамы работало в тяжелом машиностроении, ему все верили на слово. Ремонт своего будущего кафе он делал вечерами. Для мамы пришлось сочинить легенду про некую романтическую связь. Римма Васильевна требовала немедленно же привести даму домой, чтобы посмотреть ей в глаза и разобраться, чего она стоит. Первый раз в своей жизни Дмитрий восстал против мамы, сказав, что уже давно смотрит своей даме в глаза и во всем сумел разобраться сам. Римма Васильевна дулась ровно две недели и даже демонстративно не вставала по утрам, чтобы приготовить уходящему на службу сыну завтрак. Дмитрий был этому страшно рад. Вместо геркулесовой каши «Ясно солнышко № 1» он ел огромные бутерброды с колбасой, запивал крепчайшим кофе и в очень бодром состоянии бежал на свое рабочее место в цеху «Электротяжмаша». В первый же понедельник третьей недели Римма Васильевна, сломленная необъяснимым сыновним упрямством, встала в половине седьмого утра и приготовила Дмитрию завтрак. Губы ее были поджаты, движения порывисты, а каша оказалась пересоленной и с отвратительными непроварившимися комочками. Сын в два глотка проглотил ее, запил ненавистным липовым чаем, чмокнул маму в сморщенную щеку и в прекрасном настроении отправился на работу. Никакие геркулесовые комочки не могли ему его испортить, потому что вечером его ожидало его собственное дело, к которому мама наконец не имела никакого отношения. В этом был особый смак. Не испытавшему родительского гнета и диктата этого никогда не понять.

Однажды вечером в будущем кафе Дмитрия засорилась раковина. Он попытался прочистить ее самостоятельно, но сделал только хуже. Грязная вода не убывала, а начала прибывать еще и в огромной чугунной ванне, и в другой раковине, на кухне, а потом самым отвратительным образом потекла из труб. Дмитрий метался между ванной и кухней и в конце концов вынужден был вызвать сантехников. Грязные и пьянющие, они пришли через час после вызова и заявили, что через двадцать минут кончается их рабочая смена, а потому возиться тут им не с руки. Гогоча и матерясь, они перекрыли воду, велели подставить тазики под текущие трубы и шумно вывалились из будущего кафе. Потрясенный этим нашествием Дмитрий уже чуть не плакал, когда дверь опять открылась, и на пороге появился маленький мужичонка, который был в «труппе» сантехников и, как показалось будущему владельцу кафе, только путался у них под ногами. Мужичонка подошел к Дмитрию, протянул лодочкой маленькую ручку с узловатыми пальцами и представился:

– Николай Кузьмич Новичков.

Дмитрий пожал предложенную руку и отметил, что Новичков трезв и довольно-таки чист, если сравнивать его с только что ушедшими сотоварищами. Николай Кузьмич ослепительно улыбнулся и предложил устранить неполадки за отдельную плату. Дмитрий, разумеется, согласился и даже не спросил, какого размера будет эта плата. Он готов был отдать Новичкову все, что имел, и даже, если потребуется, еще раз влезть в долг к Леве Геращенко. Николай Кузьмич провозился около часа, и грязная вода покинула все емкости помещений Дмитрия, а трубы перестали течь.

Таким образом, засор раковины оказался судьбоносным для будущего бизнесмена и владельца фирмы «Муж на час» Дмитрия Борисовича Кочерьянца. Он понял, что город Питер нуждается вовсе не в очередном кафе, которых и так навалом на каждой улице. Городу необходимо бюро добрых услуг, где будут служить опрятные и трезвые сантехники, электрики, столяры, мастера строительных работ и даже, может быть, электронщики, которым раз плюнуть – «вылечить» вышедший из повиновения компьютер. Николай Кузьмич Новичков идею одобрил и на временно бескорыстных началах принялся помогать Дмитрию ремонтировать помещение, а потом стал первым служащим бюро «Муж на час».

Сначала бюро добрых услуг называлось простенько и незамысловато: «Скорая сервисная помощь», и его мастера, которых поначалу было двое: Дмитрий и Новичков, большим успехом в городе не пользовались, несмотря на то что Кочерьянц не поскупился на рекламу в популярной газете «Шанс». Но однажды он принял заказ, тоже оказавшийся судьбоносным. Звонила перепуганная женщина, которая проплакала в трубку, что ее квартиру заливает горячая вода, фонтаном бьющая из батареи центрально отопления. Всхлипывая и беспрестанно шмыгая носом, она сказала, что у нее нет мужа и никакого другого мужчины в доме, что она ужасно боится жэковских сантехников, поскольку они вечно пьяные. Дмитрий послал спасать несчастную дамочку Николая Кузьмича Новичкова, а сам принялся составлять новое объявление в газету «Шанс». В нем он писал, что в помощь одиноким женщинам фирма предоставляет мастеров для выполнения работ любой сложности: от простенькой побелки потолков мелом до евроремонта; от устранения протечки крана до полной смены сантехники, и тому подобное. Насчет евроремонта Дмитрий блефовал, но надеялся, что кривая вывезет. Ведь те клиенты, которым действительно нужен евроремонт, наверняка обратятся в уже давно известные в Питере фирмы, а побелка потолков мелом и оклейка стен примитивными бумажными обоями как раз им и достанется. Особенно он напирал на то, что фирма не гнушается мелкими работами, на которые любому мужчине понадобится всего час времени или даже намного меньше, например, сменить розетку или прибить полочку для горшка с цветком. Тут же ему в голову и пришло счастливое название «Муж на час».

И клиентки пошли косяком. Поначалу, правда, это название женщины воспринимали в самом прямом смысле слова и требовали мужчин на ночь или хотя бы на вечер. Потом, распробовав Николая Кузьмича Новичкова как непревзойденного мастера по элегантному устранению протечек и засоров сантехники, стали рекомендовать фирму своим знакомым. Потом в «Муж на час» пришел классный электрик Саня Буев, который по своей части мог все: и сменить проводку, и починить утюг, и организовать потрясающей красоты светомузыку на молодежной вечеринке, и установить на даче клиентов уличные светильники собственного дизайна, а потому эксклюзивные. Вслед за Саней пришли юркий и быстрый автослесарь Толик Марков и мастер отделочных работ, степенный и медлительный Юрий Степанович Архипов. После них наниматься на работу в фирму повалили разного рода мастера, и бизнес Дмитрия Кочерьянца потихонечку пошел в гору. Дмитрий ушел с «Электротяжмаша», расплатился с Левой Геращенко, сменил интерьер в помещении, которое теперь называлось офисом фирмы, заказал у модного дизайнера элегантную форменную одежду для своих мастеров, завел себе секретаршу по имени Юлечка и мобильный телефон. Маме он сказал, что его повысили по службе, назначив начальником отдела труда и зарплаты. Раньше Римма Васильевна никогда не звонила сыну на работу, потому что он давно поселил в ней твердую уверенность, что у него нет городского телефона. Начальнику отдела его отсутствие было не к лицу, и Дмитрий дал маме телефон своей секретарши, тщательно проинструктировав ее, как вести переговоры с Риммой Васильевной. Римма Васильевна была счастлива тем, что на «Электротяжмаше» наконец оценили по достоинству ее сына, и очень горда собой. Кто, как не она, своей направляющей рукой двигала Дмитрия к цели, ограждая его от тлетворного влияния сначала улицы и сомнительных друзей, потом низких развлечений и хищных женщин. Она ковала в нем настоящего мужчину, заставляя обливаться холодной водой и есть здоровую пищу. Она выбрала ему институт и помогла попасть после его окончания на «Электротяжмаш», заставив побеспокоиться о трудоустройстве отца Дмитрия, который в то время работал там каким-то начальником в одном из отделов заводоуправления. Римма Васильевна сделала все и теперь пожинала плоды в виде качественных и разнообразных продуктов питания, дорогих лекарств и теплого пушистого оренбургского платка, о котором мечтала всю жизнь. Особенно радовало ее то, что, получив статус начальника отдела, сын совершенно не изменился. Он продолжал носить все те же любовно купленные ею клетчатые и полосатые рубашки, пестренькие галстуки и даже связанный ее руками рыженький джемперок. Ей даже пришлось заставить его купить новый костюм темно-серого цвета в легкую полоску, а к нему светлую рубашку, блестящий галстук и модные туфли с узкими носами. По мнению Риммы Васильевны, именно так должен выглядеть начальник отдела труда и зарплаты.

Разумеется, Римма Васильевна не могла даже предположить, что Дмитрий уже давно купил себе небольшую квартирку в Автово на улице Маршала Говорова, где имел весьма приличный гардероб разнообразной одежды. Прибыв утром от мамы на улицу любезного его сердцу маршала, Дмитрий снимал темно-серый костюм в легкую полоску и надевал черные вельветовые джинсы, бежевый джемпер, мягкий кремовый пиджак, а сверху – страшно дорогую замшевую коричневую куртку и отправлялся в свою фирму на собственном «бумере». Отношения с женщинами как-то устроились сами собой. Неожиданно для себя Дмитрий осознал, что имеет высокий рост и неплохую фигуру. Дорогие шмотки сделали из маминого подбашмачника интересного мужчину, и девицы уже сами бросались в его объятия и никогда не визжали, если он лез им под платье в первый же день знакомства, а даже сами услужливо снимали узенькие брючки, которые носили гораздо чаще, чем платья.

Конечно, он давно мог во всем признаться Римме Васильевне, поставить ее наконец на место и делать то, что считал нужным, но ему страшно нравилась такая двойная жизнь, она щекотала ему нервы, добавляла куражу и иногда даже обеспечивала выброс в кровь порций адреналина. Например, однажды, объявив маме, что едет в командировку на пару недель, он столкнулся с ней в гастрономе, где покупал вино и закуску для приятного времяпрепровождения на улице Маршала Говорова. Глава фирмы «Муж на час» замер с бутылкой шампанского наперевес, но родная мама его не узнала и прошла мимо. Дмитрий обошел с другой стороны отдел, куда направлялась Римма Васильевна, и снова попался ей навстречу, специально загородив проход. Мать недовольно проворчала что-то вроде того: «Ходят тут всякие» – и опять его не узнала. После этой встречи с Риммой Васильевной у Дмитрия настолько повысилось настроение и уверенность в собственных силах, что красотка, которую он пригласил к себе в тот вечер, осталась премного им довольна. Она жаждала последующих встреч и продолжения банкета, но Дмитрию Борисовичу Кочерьянцу это было ни к чему. Он не желал обременять себя постоянными связями. К чему? Жизнь прекрасна, а он потерял так много времени даром, что, пока не наверстает все упущенное, ни за что не остановится. По питерским улицам фланирует такое количество обалденных девушек и стильных молодых женщин, что постоянную подругу он наверняка заведет себе еще очень не скоро.

Фирма «Муж на час» работала, как хорошо отлаженный механизм. Дмитрий, которому на первых порах очень пригодились знания, приобретенные в Институте имени Пальмиро Тольятти и в экономической службе цеха «Электротяжмаша», нанял двух экономистов, несколько менеджеров, главного управляющего и практически совсем отошел от дел, осуществляя лишь необременительное общее руководство. Квартиру на улице Маршала Говорова, которая находилась на окраине Питера, он давно мог сменить на другую, в престижном районе, но не стал. Она нравилась ему и дорога была тем, что в ней он впервые почувствовал себя свободным от маминого гнета и ее соколиного глаза. «Бумер» он тоже не стал менять на «Лексус» или «Мазду», потому что ничего, сверх удобства и ощущения полной свободы ему, как оказалось, не было нужно. Таскаться по ресторанам, ночным клубам и казино Дмитрию, привыкшему к здоровому образу жизни, очень скоро надоело. У рулетки ему жутко хотелось спать, а от ресторанной пищи у него делалась изжога, и после приходилось в больших количествах поглощать мамино любимое «Ясно солнышко № 1» и даже «Ясно солнышко № 3» самого мелкого помола. Жизнь опять становилась скучной. Чтобы занять себя чем-нибудь новым, он потребовал у секретарши Юлечки переадресовывать ему звонки сексуально озабоченных клиенток, которые требовали от фирмы «Муж на час» исполнения супружеских обязанностей. Несколько раз Дмитрий Борисович, только развлечения ради, даже явился исполнить эти обязанности от лица фирмы, но озабоченные дамочки оказались немолодыми и потасканными. Особенно противной ему показалась клиентка, которую скучающий владелец бюро добрых услуг «Муж на час» решил навестить последней. Ей уже, похоже, подваливало к пятидесяти. Она встретила Дмитрия явно навеселе и в полупрозрачном пеньюаре, который услужливо распахнулся, как только дверь квартиры захлопнулась, и они остались один на один. Дмитрий неожиданно для себя крякнул, как это любил делать перед работой Николай Кузьмич Новичков, и высоким фальцетом спросил, где находится текущий кран. Клиентка назвала его шалунишкой и скинула свой халат на пол. От такого откровенного предложения отказаться было трудновато, тем более что тело клиентки обещало гораздо больше, чем лицо. Женщина была хорошо сложена: имела тяжелую, красивой формы грудь и выпуклый сливочный живот. Дмитрий подумал, что именно такой живот в знаменитых «Сказках Древнего Египта», а также в сказках Шахерезады сравнивался с песчаным холмом. Он стыдливо опустил глаза вниз. Ноги клиентки были стройны. Как Шахерезада описывает то, что помещается у женщины под животом, глава фирмы «Муж на час» подзабыл, но решил, что вспомнит, как только прикоснется. Он провел рукой по шахерезадовскому животу, ничего не вспомнил, но это было уже и не нужно. Он овладел женщиной прямо в коридоре. Голосом с эротичной хрипотцой она пригласила его в спальню, чтобы продолжить «чинить кран» с большим комфортом. И они продолжали весь вечер и всю ночь. Надо сказать, что удовольствие от клиентки Дмитрий получил огромное, но впечатление портило осознание того, что он «чинил кран» с перезрелой теткой. Одеваясь, он был противен сам себе и намеревался забыть эту увядающую розу, как страшный сон, едва только покинет ее квартиру.

Он так бы и сделал, если бы, уходя, не заметил на стене спальни потрясающей красоты образ Богоматери. Он сразу узнал ее. Это была «Троеручица». Впервые он услышал о ней от мамы. Вообще-то, Римма Васильевна всю свою сознательную жизнь была воинствующей атеисткой. Она ей и осталась бы до конца своих дней, если бы не старилась. Годы, незаметно прибавляясь по одному, несли с собой разнообразные немочи и болезни. Врачи на некоторые жалобы Риммы Васильевны разводили руками и говорили: «А что вы хотите?» – что следовало понимать: «Посмотри повнимательнее в паспорт, бабуля! Твой возраст уже прописан на каждой части твоего тела, а мы не волшебники!» В предложенных жизнью обстоятельствах у Риммы Васильевны сначала поубавилось воинственности, а потом ей волей-неволей пришлось отойти от атеизма и возложить большие надежды на православие. Как человек основательный, сначала она решила ознакомиться с первоисточником в виде Библии, но почти сразу увязла в сложной родословной Ноевых сынов. Через некоторое время Римма Васильевна купила другое издание, где основные положения Священного писания были изложены тезисно, и неожиданно увлеклась. Имея волевой и решительный характер, со знаменитым подставлением второй щеки в ответ на удары по первой, она, разумеется, согласиться не могла, но все остальное ее более или менее устроило. Она зачитывала Дмитрию абзацы из «Пророков», «Книг Макавейских» и «Откровения св. ап. Иоанна Богослова» с собственными комментариями и всячески советовала ему почитать на первых порах хотя бы Библию, изложенную для детей старшего возраста.

Когда гипертония замучила Римму Васильевну до такой степени, что уже плохо помогали привычные лекарства, она отправилась в церковь, приняла таинство крещения и завесила полквартиры иконами. Особенную надежду она возлагала на образ Богоматери «Троеручица», которая, как утверждали истые верующие, помогает излечиться самым безнадежным больным и вызволяет из любого несчастья, так как обладает тремя руками. Римма Васильевна знала, что одна из почитаемых икон Божией Матери «Троеручица» находится как раз в Питере, в Николо-Богоявленском кафедральном соборе, но посещение его пока откладывала на потом. На крайний случай. На черный день. Когда совсем припрет. Не стоит надоедать Богоматери, пока она еще худо-бедно справляется со своими хворями другими средствами.

Иконы, которыми Римма Васильевна завесила квартиру, были купленными в церкви, дешевенькими и являлись раскрашенными картинками, оттиснутыми типографским способом и помещенными в рамочки под стекло. Мамина любимая «Троеручица» нравилась Дмитрию больше других своим кротким ликом.

Богоматерь, принадлежащая клиентке его фирмы, была писана на доске маслом, возвышенна и не по-земному прекрасна. Взращенный в Русском музее, где, кроме «Заседания государственного совета», была еще приличная коллекция древнего искусства, Дмитрий Кочерьянц сразу оценил икону и влюбился в нее. В отличие от мамы, Дмитрий от атеизма так и не отошел, поскольку был еще достаточно молод и здоров, а потому воспринимал Деву Марию как идеал женщины и мечтал обладать тем ее изображением, которое считал более достоверным, чем размалеванная материнская картинка в рамочке под стеклом.

Дмитрий Борисович Кочерьянц понял, что придет к хозяйке иконы, к этой попорченной жизнью тетке, которая назвалась Ириной, еще не раз, и станет приходить и ублажать ее до тех пор, пока она не подарит ему икону. Вскоре Дмитрий убедился, что икона была списком со знаменитой «Троеручицы» Николо-Богоявленского кафедрального собора, куда он не поленился сходить на экскурсию.

На следующий день после вечера с поцелуями Олега Дунаева работа у Татьяны не ладилась. Ее мучило острое чувство вины перед семьей Олега пополам с ошеломляющим счастьем. Тут у кого хочешь голова свернется набекрень… Все утро она мучилась со сборочным чертежом шаровой мельницы, а к половине двенадцатого поняла, что выпустила из виду целый узел. Она злобно сорвала лист с кульмана, разодрала его на мелкие кусочки и сама себе ужаснулась. Идиотка! Неврастеничка! Можно было стереть, потому что все было сделано еще в тонких линиях. А теперь за новым листом придется идти мимо Дунаева. Еще полчаса Татьяна бездумно сидела на стуле, а потом встала, глубоко вздохнула и все-таки пошла. На подходе к кульману Олега у нее совершенно ослабли ноги. Она твердила себе: «Не смотреть! Не смотреть! Не смотреть!» – и посмотрела прямо ему в глаза. Ее тут же окатило такой горячей волной, что она поняла: все ее вчерашние обещания самой себе ничего не стоят, потому что она влюблена в него покруче, чем Симонка в звероподобного Фенстера. Двигаясь на автопилоте, Татьяна взяла из шкафа лист ватмана, повернулась лицом к Дунаеву и уже намеренно посмотрела ему в глаза. «Я люблю тебя», – сказал ему ее взгляд. «Я с ума по тебе схожу», – ответил ей Олег таким же полным любви взглядом.

К концу дня из-под кохиноровского карандаша Татьяны, набор которых она самостоятельно купила в магазине взамен казенных, выпускаемых Томской карандашной фабрикой, вышел такой дисгармоничный чертеж, что шеф сморщился и раздраженно сказал:

– Если старейший сотрудник чертит, как студент-первокурсник, то что уж спрашивать с Вани Огурцова!

Ваня Огурцов, в прошлом году устроившийся в КБ после окончания Политеха, был притчей во языцех по причине того, что даже с помощью рейсшины не мог провести двух параллельных линий. Он отшучивался тем, что является адептом неевклидовой геометрии, но уже всерьез подумывал о том, чтобы уволиться из анахроничного КБ, где конструкторам не могут предоставить по компьютеру с AutoCAD. Татьяне не было никакого дела до Вани Огурцова, но то, что шеф назвал ее старейшим сотрудником, ранило до глубины души.

– Хорошо, что не пожилым, – утешила ее Сима, давя в вечном щербатом блюдце окурок «Парламента». Потом покрутила в руках пачку и сказала Татьяне: – Видишь, Юлик купил. Выбросил мою «Яву», как сказал, к чертовой матери. А по мне, так этот «Парламент» ничуть не лучше. Представляешь, Фенстер хочет, чтобы я вообще бросила курить! Как думаешь, бросить?

Татьяна, которая тоже не нашла в «Парламенте» ничего особенного, ответила:

– Я бросила бы, если бы меня любимый человек попросил.

– Так ведь этот никотин уже вошел в обмен веществ! Это ж понимать надо!

– Как вошел, так и выйдет.

– Хорошо тебе говорить…

– Это мне-то хорошо?! – зло перебила ее Татьяна. – Свинья ты, Симонка! Тебе все: и «Парламент» в зубы, и кофе в постель, и коньяк в ванную, и ты при этом считаешь, что мне лучше, чем тебе?!!

– Какой текст! – удивилась Сима. – Какой напор! Танька! Совершенно напрасно ты так долго скрывала от всех свой темперамент! И я с удовольствием с тобой это обсудила бы, но мне срочно надо бежать. Юлиан ждет. А в пятницу, имей в виду, мы пойдем с работы вместе к тебе домой, потому что я не могу допустить, чтобы ты упустила «Мужа на час».

Пышное тело Симоны грациозно поднялось со стула, звякнуло браслетами, против которых Фенстер не возражал, и исчезло вдали коридора. Татьяна выкурила еще одну сигарету оставленного Симой «Парламента» и решила, что Дунаев уже наверняка ушел и не навяжется в провожатые. Можно и ей спокойно идти домой.

Олег ждал ее за стеклянной стеной проходной. Татьяна задержалась у вертушки, раздумывая, не выйти ли ей с другой стороны завода, но ноги сами понесли ее к нему.

– Танечка, – как всегда, еле выдохнул Олег.

Ей хотелось броситься ему на шею, но она только сказала:

– Пойдем.

И они молча пошли к остановке, потом так же молча ехали в троллейбусе, потом в метро. Оба понимали, что настал день решительных действий, но точно еще не знали каких. Что им лучше сделать: расстаться навсегда или, наоборот, никогда не разлучаться? Доводы «за» и «против» они приводили себе разные, но одинаково мучились и страдали и оба решились на объяснение.

Когда захлопнулась дверь Татьяниной квартиры, решительность оставила их обоих одновременно. Олег переминался у порога, застегнутый на все пуговицы, с сумкой через плечо, и не знал, что ему делать. Татьяна дернула за язычок свою «молнию». Она так громко взвизгнула в напряженной тишине, что Татьяна с испугу снова застегнулась. Потом она помотала головой, пытаясь выйти из ступора, и дрожащим голосом сказала:

– Раздевайтесь, – и с ужасом посмотрела на Олега. Ей показалось, что ее предложение прозвучало неприлично.

Олег вздрогнул, но потом все-таки взял себя в руки, снял с плеча сумку, потом кепку и куртку. Потом спохватился и бросился помогать Татьяне. И все… Ее куртка упала на пол, а они, обнявшись, топтали ее и не замечали этого. Губы Олега нашли Татьянины, и они очень долго не могли оторваться друг от друга. Потом пальцы Олега принялись расстегивать на ней блузку.

– Нет!!! – закричала Татьяна, и Дунаев отпрянул от нее с искаженным душевной болью лицом.

– Нет… Я не то… – сказала она уже более спокойным тоном. – Я ведь привела вас сюда, значит… решилась…

– Танечка, перестань называть меня на «вы». Я люблю тебя… Я сто раз уже сказал это…

Олег шагнул к ней и снова хотел обнять.

– Нет, – она опять отстранилась и смущенно добавила: – Мы ведь с работы… Я сейчас… – и юркнула в ванную.

Торопливо раздеваясь, она думала, что в жизни все совсем не похоже на то, что показывают, скажем, в кино. В фильмах влюбленные как только встретятся, так прямо и кидаются друг на друга, только одежда летит в разные стороны. При этом совершенно неважно, откуда они примчались навстречу друг другу: из угольного забоя, со зверофермы, рыболовецкого сейнера, марафонской дистанции или вывалились из вонючего поезда дальнего следования. Татьяна не дробила уголь, но весь день в поте лица и тела корпела над чертежом, курила с Симоной в закутке у туалета, а потом потела от стыда за свою работу перед шефом. Разве может она позволить, чтобы Олег целовал ее далеко не благоуханное тело!

Татьяна встала под душ. Горячие струи со всех сторон обняли ее, но она продолжала дрожать и покрываться мурашками. Еще чуть-чуть… И Олег коснется своими ласковыми пальцами ее груди… Сможет ли она это пережить, или у нее сразу разорвется сердце? Нет! Не надо себя травить. Не хватало еще рухнуть прямо в душе в обморок и раскроить себе голову о край чугунной ванны. Татьяна представила себе заголовок в какой-нибудь бульварной газетенке: «Смерть под душем» – и улыбнулась. Сразу стало легче. Она быстренько домылась, стараясь не сосредотачиваться на изгибах собственного тела, и вылезла на прорезиненный коврик. Вот так номер! Она не взяла с собой ни халата и никакой другой свежей одежды. И что же? Неужели опять натягивать на себя джинсы и блузку? Можно, конечно, выйти замотанной полотенцем, но это уж будет слишком раскрепощенно. Придется надевать все то, что с такой радостью только что сбросила. Да-а-а… Джинсы давно пора стирать… Колготки, что ли, не надевать… Шитые-перезашитые…

Пригладив волосы, Татьяна вышла из ванной. Олег сидел на самом краешке кухонной табуретки и тоже был напряжен, как струна. Что ей лучше сделать? Подойти и обнять его, чтобы это дикое напряжение и его отпустило? Или предложить пройти в ванную? Черт! Как все это сложно! Нелепо! Что же делать? Она остановилась в дверном проеме. Олег повернул к ней лицо, на котором тоже явственно читалась растерянность от двусмысленности ситуации. Или в ней нет никакой двусмысленности? Все просто: мужчина и женщина хотят обладать друг другом, а перед этим неплохо бы вымыть пропотевшие за день тела. Татьяна решила, что надо принимать действительность такой, какова она есть, и сказала Дунаеву всего два слова:

– Ванная свободна.

Олег затравленно кивнул, встал, уронив табуретку, бережно поднял ее, зачем-то задвинул под стол и протиснулся между косяком и Татьяной, стараясь не задеть ее даже краем одежды. Вскоре в ванной зашумела вода. Татьяна прошла в комнату и в ужасе принялась решать следующий вопрос, вставший перед ней во всей своей огромности: что делать с диваном? Он очень маленький и узкий. Разобрать или не надо? Пожалуй, лучше все-таки разобрать, потому что… Не на полу же… На нем всюду Жертвина шерсть… Убирай не убирай, эта кошка страшно линяет…

Татьяна махнула рукой, сняла покрывало с жар-птицами и раскинула диван на полкомнаты. Так… Белье стелить или нет? Если постелить, то прямо как в борделе… А если не стелить, то совсем уж как-то голо и убого… Подумает еще, что ей чистого белья жалко. Татьяна вздохнула и достала из шкафа новый, ни разу не надеванный комплект небесно-голубого цвета с синими стрелками и принялась переодевать свои подушки. Потом она постелила простыню и опять задумалась. А одеяло? Нужно ли им одеяло? Они же не станут спать… Еще и семи нет… Но если без одеяла, то очень уж демонстративно… Пожалуй, лучше с одеялом…

Она как раз успела нарядить в новый пододеяльник одеяло, когда щелкнула задвижка ванной комнаты. Татьяна похолодела. Дура! Возилась с постелью! Лучше бы переоделась во что-нибудь свежее и в то, что снимать легче… Теперь уж поздно…

В комнату осторожно вошел Олег. На щеках его блестело несколько капель воды, но одет он был тоже в полный рабочий комплект: джемпер, джинсы и рубашка, застегнутая до самого горла. Татьяна почувствовала, как мучительно краснеет. Может, он вообще хотел уйти домой, а она зачем-то заставила его вымыться, а теперь торчит тут при своем одеяле в синих стрелках… Ей захотелось плакать. Как это у людей все так ловко получается? Симона наверняка не испытывала никаких неудобств, когда решила переспать с Фенстером. Какое ужасное слово – переспать… А есть два, которые еще хуже: заняться любовью. Она не хочет заниматься любовью! Она хочет любить его! Пусть он побудет ее мужем на час, на два, на сколько его хватит…

Татьяна посмотрела в глаза Олегу таким горьким взглядом, что он решился, подошел к ней, обнял и опять сказал свое ласковое: «Танечка». И она, всхлипнув, бросилась к нему на шею и сама стала целовать его лицо, куда придется: в нос, в глаз, в подбородок. Она возьмет от сегодняшнего вечера все, а потом пусть будет то, что будет! Олег страстно откликнулся. Когда их губы изнемогли от поцелуев, он опять потянулся к блузке и довольно ловко с ней справился. С бюстгальтером он тоже явно умел обращаться. Олеговы пальцы наконец-то добрались до Татьяниной груди. А дальше все пошло наперекосяк. Они с Дунаевым опять очень проигрывали по сравнению с любовниками из какого-нибудь кинофильма. У тех одежда падала на пол осенними листьями, как только что рухнул на одеяло Татьянин бюстгальтер. У Олега с Татьяной все остальные составляющие гардероба снимались чуть ли не со скрежетом зубовным. Если бы кинокамера показала, как Олег мучился с заедающей «молнией» Татьяниных джинсов, то зрители, несомненно, приняли бы их любовную драму за комедию. Татьяна уже решилась разрезать джинсы ножницами, когда «молния» наконец расстегнулась. А дальше надо было раздеваться Олегу, и все опять превратилось в такую комедию положений, что Голливуд отдыхает! О, где вы, рекламные мачо, одним рывком сдирающие с себя одежду?! Дунаевский ремень никак не желал вытаскивать из дырочек два своих острых жала. Олегу пришлось признаться, что ремень еще новый и потому совершенно не разработался. Потом он никак не мог решить, что лучше снять сначала: джинсы, поскольку ремень уже все равно расстегнут, или джемпер, так как мужчина очень глупо выглядит в джемпере с торчащей из-под него рубашкой и без штанов. В конце концов джемпер перевесил. Олег стянул его вместе с рубашкой и оказался в трогательной белой маечке. Ау, рекламные мачо, презирающие утеплительное нижнее белье! Привет тебе, Марк Рудельсон, имеющий под шелковой рубашкой одно лишь голое сильное тело!

Без джинсов Олег стал выглядеть еще смешнее: белая майка, синие плавки с голубыми трилистниками и носки, такие же рябые и длинные, какие были на ногах у незабвенного Вадика. Разве можно испытывать любовный трепет и экстаз, держа ноги в подобных носках? А пока их снимаешь, то можно вообще забыть, где находишься, и тихо лечь спать, раз уж так удачно разделся. Олег снял майку, носки и повернулся к Татьяне, которая испуганно взирала на процесс его раздевания, укрывшись до самых глаз одеялом в синих стрелках. Ей уже ничего не хотелось. Она жалела, что сама все это затеяла. Надо было хотя бы обставиться гелевыми свечами в бантиках. Да-а-а-а… Марк Рудельсон понимал в этом толк. В их призрачном свете действо раздевания выглядело бы не так жалко. Татьяна со страхом взглянула на Олега. Его глаза тоже были больными. Татьяне стало его жаль. Пожалуй, надо прекратить это безобразие. Престарелые придурки! Любви захотели! Раз уж приспичило, надо было быстренько все сделать в коридоре с минимальным раздеванием и без моральных издержек. Хорошо хоть Жертву она предусмотрительно заперла в кухне. Совершенно неизвестно, что она тут вытворила бы, если вспомнить Симу и Фенстера. Татьяна решительно села в постели, забыв, что давно уже обнажена. Она хотела сказать: «Извини, но я все-таки не могу», но он успел быстрее. Он вдруг неожиданно улыбнулся, провел рукой по ее плечам и прошептал: «Да ты красавица…» И тут же забылись носки и заедающие «молнии». Его руки и губы сделали чудо. Татьяна оттаяла, ожила и откликнулась на его ласки со всей страстью, на которую только было способно ее изголодавшееся без любви тело. Все-таки прощайте, мачо, презирающие белые майки и рябые носки! Прощай навсегда, одержимый одним лишь основным инстинктом Марк Рудельсон! Разве вы можете принести себя в жертву женщине? Это женщины падают перед вами ниц и стараются доставить вам наслаждение, чтобы вы их не бросили, не променяли на других красавиц, которые стаями вьются подле ваших мускулистых загорелых тел.

Татьяне показалось, что Олег несколько раз назвал ее Тонечкой. Но ведь Танечка и Тонечка – так похоже… Может, это особенность его выговора? Такая милая… Она приподнялась над Олегом, с нежностью оглядела его лицо и поцеловала в губы. Он открыл глаза и сказал:

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – ответила она и вздохнула. – Только у нашей любви нет будущего. У тебя семья… Дети… Маленькие еще…

Лицо Дунаева опять сделалось больным. Он сморщился, сел в постели и задумался. Татьяна поспешила его обнять и горячо зашептала, что все понимает, что благодарна за сегодняшний вечер и ни на что больше не претендует. Олег взял ее лицо в свои ладони, всмотрелся в него так, будто старался запомнить или пытался с чем-то сравнить. Татьяна испугалась, а он вдруг сказал:

– Все! Решено! Едем! Одевайся!

– Куда? – Татьяне совсем не хотелось никуда ехать. Она не хотела покидать его объятий. Кто знает, когда им еще доведется провести время вместе.

– Узнаешь. – Он бросил ей на колени одежду и быстро начал одеваться сам.

– Олег! Может, не надо никуда ехать? – взмолилась Татьяна, нутром почувствовав неладное. – Не будет ли от этого только хуже?

– Честно говоря, не знаю… Но если ты говоришь правду… – Он замолчал, изучающее посмотрел на нее и продолжил: – Если ты действительно меня любишь…

– Я действительно тебя люблю…

– Тогда ты должна поехать… Чтобы разом уж все…

Они молча оделись. Татьяна боялась о чем-нибудь спрашивать. Очень уж сосредоточен был Дунаев и совсем не походил на того пылкого влюбленного, который только что ласкал ее в постели.

Потом они долго ехали в метро и на автобусе. Испуганная Татьяна вконец запуталась в улицах Питера. Если бы Олег бросил ее, то она, наверно, не смогла бы быстро добраться до дома. Перевели дух они только у обитой вагонкой двери квартиры старого четырехэтажного дома.

– Здесь я живу, – сказал Олег, и голос его дрогнул.

Он вынул из кармана ключи, открыл дверь и провел Татьяну в коридор. В лицо ей ударил резкий запах лекарств и еще чего-то непонятного, но очень неприятного. Она сжалась в комок, и он с трудом смог снять с нее куртку. Ей хотелось бежать от этого запаха, как можно дальше и быстрее, но она помнила, как только что говорила, что любит его. Раз любит, должна вытерпеть все.

Олег с потемневшим лицом взял ее за руку и повел в комнату. Напротив окна стояла кровать с деревянной спинкой. Татьяна не успела рассмотреть, кто на ней лежит, потому что со стула, придвинутого вплотную к кровати, встала в полный рост женщина и загородила от нее больного.

– Пришел, Олежек, – устало сказала она. – Почему не предупредил, что вернешься так поздно?

– Прости, Ольга. Я уже тебе говорил… Помнишь?

Женщина, окинув не очень заинтересованным взглядом Татьяну, кивнула.

– Как тут дела? – спросил Олег.

– Как всегда, – ответила женщина.

– Кормить надо?

– Нет. Я все сделала. Пойду. Два дня меня не будет.

– Я помню.

Женщина, которую Олег назвал Ольгой, прошла мимо Татьяны, слегка улыбнувшись ей, и скрылась в коридоре. Татьяна, затаив дыхание, перевела взгляд на постель. На ней лежал некто. По довольно длинным волосам можно было предположить, что это женщина, но такой длины волосы вполне могли отрасти и у давно болеющего мужчины. Олег подошел к постели и взял больного за руку.

– Тонечка, – позвал он, и Татьяна охнула. Ее сердце заколотилось так, что она вынуждена была прижать к груди обе руки, чтобы как-то утихомирить его.

Дунаев повернул к ней голову и срывающимся голосом сказал:

– Это моя жена, Тоня. Она очень больна. Уже три года.

Татьяна приросла к полу и боролась с подступающей дурнотой. А больная вдруг открыла глаза. Они оказались вполне живыми и цепкими. Она что-то прошелестела бескровными губами. Олег перевел глаза на Татьяну и с виноватым лицом попросил ее подойти поближе. Она повиновалась, хотя ноги слушались ее очень плохо. Как ни странно, вблизи Тоня выглядела не так страшно, как издали. Она была очень худа и бледна. В вырезе розовой ночной сорочки на тощих ключицах лежал неожиданно крупный золотой крест. Тоня пронзительным взглядом впилась в лицо Татьяны. Та отшатнулась, но Олег не позволил ей броситься вон из комнаты, что она намеревалась сделать. Он железными пальцами сжал ей локоть и незнакомым голосом сказал:

– Тоня, это она…

Лицо больной дрогнуло, и на нем стало проступать жуткое подобие полуулыбки. Один уголок губ медленно приподнялся, насборив около себя сухую пергаментную кожу, второй уголок оставался неподвижен, как бы не соглашаясь с первым. Татьяна поняла, что у жены Олега не действует правая половина лица. Под одеялом с левой стороны произошло какое-то движение, и на свет появилась тонкая прозрачная рука с голубоватыми ногтями. Тоня перевела глаза на Олега и сделала ими какой-то им одним понятный знак. Олег кивнул, взял со стоящей рядом тумбочки блокнот без верхней корочки и вырвал исписанный лист. Блокнот он привычно подсунул под Тонину руку и вставил в ее пальцы откуда-то появившуюся ручку. Лицо больной исказила гримаса напряжения, и она начала медленно писать. Татьяна с расширившимися глазами следила за этим, как ей показалось, священнодействием. Несколько раз Тоня останавливалась, Олег поправлял ей блокнот и ручку. Татьяна ждала окончания процесса писания, как приговора суда. Ей почему-то казалось, что жена Олега на этом листе непременно вынесет ей обвинительный приговор, на который она никогда не сможет подать апелляцию, который не сможет ни отмолить, ни отстрадать, ни отработать.

Повинуясь опять-таки только им двоим понятным знакам, Олег вытащил из-под руки жены блокнот и, не глядя на запись, протянул его Татьяне. Она взяла блокнот дрожащей рукой и посмотрела на Олега, желая получить от него хоть какую-нибудь, пусть молчаливую, поддержку. Он отвел глаза в сторону. Татьяна опустила глаза на лист блокнота. Крупными дрожащими буквами там было написано всего два слова: «Благословляю вас». Татьяна хрипло всхлипнула и зажала рот рукой. Ей ли плакать здесь перед этой женщиной, у которой живыми остались только глаза и тонкая левая рука… Тоня опять сделала глазами какой-то знак, и Олег снова подсунул ей под руку блокнот. Вторая запись тоже состояла из двух слов, на которые Олег опять не пожелал смотреть, предоставляя женщинам возможность договориться без посредника. «Сын маленький», – прочитала Татьяна и вскинула глаза на Тоню. Она смотрела на нее жадным, ждущим взглядом. Татьяна помолчала, сдерживая рвущиеся наружу рыдания, потом наклонилась к Тоне, положила свою руку на ее прозрачные пальцы и сказала, глядя ей в глаза: «Не беспокойтесь о нем». Тоня слабо пожала Татьянину руку и закрыла глаза. Живой кончик губ съехал вниз, и рот застыл на неподвижном лице горьким крючком. Золотой крест съехал по цепочке за спину Тони. Самое главное было сделано. В нем сегодня больше не было нужды.

Татьяна выпрямилась и перевела глаза на Олега.

– Я провожу, – сказал он.

Они вышли в коридор. Олег молча помог ей одеться, потом взялся за свою куртку.

– Не надо, – остановила его Татьяна. – Я доберусь сама. Не так уж поздно. Останься с ней.

Олег кивнул и, нервно покусывая губы, сказал:

– Через два квартала станция метро «Чернышевская».

Больше они не произнесли ни слова. Олег решил дать возможность Татьяне переварить увиденное и все обдумать. Он еще не знал, что они уже обо всем договорились с Тоней, что все уже решено, что Татьяна двумя, казалось бы, так мало значащими, словами дала его жене такую клятву, нарушить которую никогда не сможет.

Татьяна медленно брела по улице. Перед глазами стояло пергаментное Тонино лицо. Как двусмысленна была ее улыбка. Одна сторона лица соглашалась с выбором мужа, другая – минусом губ отрицала появление рядом с ее Олегом другой женщины. Но что она могла сделать, прикованная к постели и почти недвижимая? Только поручить мужа и сына этой другой. И Тоня очень достойно сделала это.

Татьяна специально не рассматривала комнату, но оказалось, что глаза отметили и кучу лекарств на прикроватной тумбочке, и тюк белья на полу, и эмалированный тазик у окна, и раскрытую упаковку памперсов… Да, тех самых памперсов, которые покупал Олег в аптеке недалеко от ее дома. Нет у него грудного ребенка! Только неизлечимо больная жена. А какой ужасный в их квартире запах! И дело не в лекарствах. Это не был запах мочи, больного тела или грязного белья. Это был запах самой смерти! Татьяна содрогнулась. Олег сказал, что живет в этом ужасе уже три года. Бедный… Милый… Любимый… Смерть уж стояла на пороге его дома, но пережить ее окончательное вторжение ему еще предстояло. Татьяна чувствовала, что Олег не воспримет ее как облегчение и освобождение от тягот, связанных с обслуживанием тяжелобольной. Он любил жену. Не случайно он несколько раз назвал ее Татьяну, Тонечкой. Ей вовсе не показалось. Татьяна остановилась посреди улицы, пронзенная простой мыслью. Олег любит не ее. Он любит свою жену. Целуя и обнимая ее, Татьяну, он целует и обнимает свою Тоню…

Татьяне сделалось жарко. Она подошла к огромной витрине продовольственного магазина и прижалась к ней горячим лбом. Да что же это такое? Почему мужчины никак не могут полюбить именно ее: один с помощью ее тела мстил другим женщинам, второй желал удовлетворить лишь собственную дурацкую прихоть, для третьего – она всего лишь некий суррогат умирающей жены, эдакая эрзац-Тоня. Что ж! Еще можно от всего отказаться. Как ни трагична ситуация, в центре которой Татьяна неожиданно оказалась, все-таки она совершенно не обязана приносить себя в жертву. А что, если Дунаев потом все-таки расчухает, что она никакая не Тоня, а она уже прирастет к нему всем телом? Что тогда? Вешаться? Топиться? Лучше уж и не начинать. Подумаешь, переспали! Да-да-да! Пусть это будет называться именно так! А как же клятва Тоне? Да какая там клятва? Всего лишь два слова: «Не беспокойтесь о нем». Конечно же, она поможет Дунаеву. Она всегда может посидеть с его сыном, сводит его в зоопарк или, например, в детское кафе.

Татьяна оторвала голову от витрины и собралась очень решительно продолжить прерванное движение к метро. Она сделала два шага, и от ее решительности не осталось следа. Ей вспомнился взгляд Олега, нежное прикосновение его губ, рук – и Таня расплакалась посреди тротуара. Ничего не выйдет. Она не сможет отказаться от него. Она согласна быть эрзац-Тоней, потому что…

– Вам плохо? – спросила ее участливая женщина с маленькой собачкой на поводке.

– Я люблю его, – ответила ей Татьяна, продолжая вслух прерванную вопросом мысль.

– Тогда вам, пожалуй, хорошо, – отметила женщина и потащила свою собачку прочь от Татьяны.

Весь следующий рабочий день Татьяна смотрела из-за кульмана в затылок Олегу. Он несколько раз оборачивался, и между ними создавалась такая электрическая дуга, что ее шипение и блеск мог бы услышать и увидеть каждый, если бы только захотел. В конце дня Олег не выдержал и подошел к ее кульману. Он встал, загородив ее от остальных сотрудников, и вопрошающе заглянул в глаза. Татьяна шепотом, но очень четко произнесла: «Люблю».

Лицо Олега посветлело, губы разъехались в улыбке.

– Когда мы встретимся снова? – спросил он.

– Только тогда, когда ты сможешь, но не сегодня, – ответила она. – Сегодня ко мне должен прийти мастер, чтобы положить плитку в… местах общего пользования.

– А если в воскресенье? Я приду? Часов в пять?

Татьяна хотела сказать, что она ничего не имеет против, но за плечами Олега показалась кудрявая голова Симы.

– Куда это вы собираетесь в воскресенье, часов в пять? – лукаво прищурившись, спросила она.

Татьяна почувствовала, что краснеет. Она и сама не знала, почему во время уже двух перекуров в любимом закутке так и не рассказала подруге о том, что происходит между ней и Дунаевым. Ощупав свои пылающие щеки, она посмотрела на Олега. Его лицо было багровым. Сима, глядя на них, расхохоталась:

– Ну, вы даете! Прямо как дети! Да ваши тайны на ваших влюбленных рожах только слепой не прочитает!

У Татьяны при этом радостном сообщении огнем запылали еще и уши. Олег в смятении потирал подбородок.

– Как ты думаешь, Сима, таких зрячих, как ты, много еще наберется в нашем КБ? – спросила Татьяна, испугавшись за репутацию Дунаева. На его пальце все еще блестело обручальное кольцо.

Верная Симона, сразу прочувствовав ситуацию, принялась ее успокаивать:

– Да ладно тебе! Пошутила я. Я потому все вижу, что специально смотрю. Твоя судьба, подруга, мне не безразлична. А вы, Олег Сергеич, имейте в виду, – она повернулась к Дунаеву, – что в обиду вам свою Таньку я не дам!

– Я и не собираюсь ее обижать, – ответил он.

– Поглядим еще. – Симона дернула плечиком и попросила: – Олег Сергеич, будьте так любезны, дайте нам поговорить сейчас, поскольку на воскресное время я уже не могу рассчитывать.

Олег посмотрел на Татьяну. Она торопливо закивала, и Дунаев, вежливо простившись, ушел.

– Та-а-ак… – протянула Сима, сердито дергая свою массивную цепь, три раза обернутую вокруг шеи и все равно спускающуюся до самого живота. – Совесть у тебя есть? Я первая сказала, что Дунаев с тебя глаз не сводит, и почему-то последней узнаю, что вы уже дошли до стадии воскресных свиданий. Ну-ка пошли к Ильичу, и ты мне все в подробностях расскажешь! Через пять минут как раз наша очередь! Шуганем бабешек пораньше!

– Ты же бросила курить! – усмехнулась Татьяна.

– Одна сигарета в стрессовой ситуации мне не повредит.

– Что еще за стрессовая ситуация?

– Представь себе, мне только что звонила моя мама по поводу… Рудельсона. На работу!!! А ты же знаешь мою маман! Она может переговорить десять тысяч артистов разговорного жанра одновременно! Я думаю, ты догадываешься, сколько всего она мне наговорила. И, главное, делала вид, что любит Марка, как родного сына. В общем, как ты понимаешь, пришлось здорово поругаться. Вот тебе и стрессовая ситуация. Но, Таня, интересно другое! Про Марка ею все было сказано попутно. Звонила она совсем по другому поводу. Оказывается, Вадик… ну… ты помнишь?! – Ответа на свой риторический вопрос Сима не ждала, а потому без всякой остановки продолжила: – Так вот этот Вадик очень положительно тебя характеризовал, и мамина приятельница хочет, чтобы вы с ним еще раз встретились и…

– Симка! Тебя саму не тошнит от того, что ты мне говоришь?

– А что такого тошнотворного я говорю?

– Мы с этим Вадиком встретились всего один раз больше месяца назад, и до сих пор от него не было ни слуху ни духу. И после этого я должна навязываться ему еще раз, потому что так хочется его мамаше?

– Ты, Танька, неправильно понимаешь вопрос. Вадик наверняка тоже мечтает с тобой встретиться, но стесняется тебе позвонить.

– Что-то он не показался мне стеснительным.

– Первое впечатление вполне может быть обманчивым.

– Возможно, но мне абсолютно наплевать на этого Вадика в его куриных носках! – выпалила Татьяна и осеклась, вспомнив носки Дунаева.

– Таня! Поскольку у меня все же больше опыта в общении с мужчинами, – очень терпеливо принялась объяснять ей Сима, – то я тебе честно скажу, носки у них у всех примерно одинаковые, равно как и трусы… ну и… остальное… тоже…

– Все равно! Я не хочу встречаться с твоим Вадиком!

Своим фирменным жестом Сима раздавила в блюдце окурок Татьяниной «Явы» и довольно раздраженным голосом сказала:

– Значит, ты настроилась на адюльтер с Дунаевым как раз в то время, когда я выбросила кучу денег на персиковую плитку, не говоря уже о фисташковой! Правильно я понимаю?

– Сима! Я тебя не просила ни о каких плитках и даже, наоборот, умоляла не связываться с этой фирмой под идиотским названием! Давай отменим вызов мастера, а персиковой плиткой вполне можно выложить туалет Фенстера.

– Ну уж нет! Они мне отработают свое название! Если мастер будет с приличной рожей и накачанным body, клянусь, ты выйдешь за него замуж!

– А если он уже женат? – улыбнулась Татьяна.

– Тебя же уже не смущает, что Дунаев женат! – парировала Сима.

– Я люблю его, Симонка…

– Здрасьте пожалуйста! – Сима хлопнула по столику ладонью и попала прямо по ребру блюдца. Пепел взвился в воздух, а окурки засыпали ее шуршащую черную юбку в изящный меленький белый цветочек. – Блин! – очень незамысловато выругалась она и уставилась на Татьяну огромными жгучими глазищами. – И когда же ты успела?

– Вчера…

– Ну… Раз вчера, то все еще у тебя наверняка не устаканилось и вполне может быть замещено новым, более глубоким чувством, например, к плиточных дел мастеру или к тому же Вадику!

– Сима! Ты ненормальная, честное слово!!! – констатировала Татьяна. – Я не сказала, что Олег Дунаев мне нравится, симпатичен или интересен! Я другое сказала!

– А что ты сказала?

– Я сказала, что люблю его! Поняла?!!

– Извини, что приходится повторяться, но когда ты все-таки успела? Кажется, ничего не предвещало…

– Вот успела… – И Татьяна вкратце рассказала подруге о вчерашнем вечере. По мере рассказа библейское лицо Симоны мрачнело все больше и все раздраженнее звенели браслеты.

– Ну и на что тебе чужой ребенок? – спросила она, когда Татьяна закончила. – Ты здоровая женщина и вполне можешь завести себе собственного!

– Да сколько же тебе раз повторять, что я люблю Олега Дунаева?! Наконец-то люблю! Если честно, то первый раз в жизни!

– Погоди, – не желала разделять ее восторгов Симона. – По-моему, у твоего Дунаева два ребенка, а не один… – Она потерла нос и вскинула вверх указательный палец, требуя внимания. – Точно! Два! Я вспомнила! В конце августа профсоюз вручал ему подарок для первоклассника, а на прошлой неделе я лично по просьбе табельщицы собирала у наших сотрудников справки из институтов, где учатся их дети. У Дунаева кто-то учится в университете. Не помню точно кто, дочь или сын. Вроде сын…

– Ну и что! – выпалила Татьяна.

– Ну и то! Два сына – это, может быть, только надводная часть айсберга! У него этих детей, может быть, видимо-невидимо!

– Сима! Я тебя не понимаю! Не ты ли у Ирины Гришмановской на дне рождения чуть ли не сватала мне Дунаева, а теперь говоришь странные вещи!

– Во-первых, когда я его тебе, как ты говоришь, сватала, у нас еще не было никаких надежд на «Мужа на час», во-вторых…

Татьяне хватило одного «во-первых», поэтому она перебила подругу:

– Симка! Мы же с тобой убедились, что это обыкновенное бюро добрых услуг!

– Да?! Ты так думаешь?! – Симона зловеще хохотнула и достала из бездонного кармана своей необъятной юбки сложенную в небольшой квадратик газету, развернула ее прямо на усыпанном пеплом столике и ткнула ногтем в очередную рекламу «Мужа на час». – Гляди…

– Я, Сима, это уже видела, – презрительно скривилась Татьяна.

– Этого ты еще не видела. – Сима провела ноготком по строчкам и остановилась на последней. – Читай!

Татьяна прочитала:

– Прочие услуги… – и встревоженно посмотрела на подругу.

– Вот именно! – победно взглянула на нее Симона. – И что ты мне на это скажешь?

– Скажу, что ты совсем сбрендила! Так ведь всегда пишут. Это вроде… И так далее и тому подобное…

– Все, что они могут, у них уже перечислено выше! Что еще за «прочее»?

– Ну… Это может быть какой-нибудь… нестандартный ремонт…

– Например?

– Ну… Не знаю… Например, реставрация старых кастрюль…

– Кастрюль?

– А что? У пенсионерок не хватает денег на новые кастрюли, а «Муж на час» раз – и старые залудит… Или как там это у них называется… Не знаю…

– Да если бы фирма до этого додумалась, то написала бы про эти кастрюли крупным шрифтом «Реставрация металлической посуды», чтобы со всего Питера пенсионерки сбежались.

Татьяна промолчала, потому что не знала, что еще сказать, зато Сима знала:

– Я, Таня, позвонила в фирму и спросила, что это за прочие услуги.

– А они?

– А они сказали, что это такие услуги, о которых можно договориться лично с мастером.

– Ну вот! Все очень просто объясняется!

– Ничего себе просто! Представь, мы с тобой вызвали плиточника, а потом вдруг ему и говорим: «А не могли бы вы еще починить нам компьютер и швейную машинку?» А он нам: «Всегда готов! Я умею делать все: класть плитку, разводить кроликов и даже могу собрать в домашних условиях портативный телескоп!» Чушь! Такого не может быть! А потому мы от нашего мастера потребуем прочих услуг, согласно прейскуранту.

Сима выглянула в коридор, из которого хорошо просматривался их конструкторский зал, и присвистнула:

– Танька! Все уже по хатам разбежались! Сколько времени?

– А я откуда знаю!

Татьянины часы окончательно встали уже месяц назад, а Сима их принципиально не носила, поскольку они диссонировали с браслетами. Две подруги, наскоро собрав в вечное, так и не разбившееся блюдце окурки и пепел, побежали одеваться, чтобы успеть на свидание с «Мужем на час».

Дмитрий Борисович Кочерьянц начал ходить на свидания к «Троеручице» и в конце концов неожиданно привязался к ее владелице, траченной жизнью Ирине. Ему, привыкшему к постоянной маминой опеке, оказалось с ней комфортно. Все другие женщины обязательно чего-нибудь требовали от него: внимания, времени, денег, подарков, женитьбы. Ирина не требовала ничего. Она была рада, когда он приходил. Не устраивала истерик, если он уходил сразу же после совершения определенных телодвижений или не появлялся у нее неделями. Она, как Римма Васильевна, готовила ему вкусную еду, могла простирнуть, высушить и выгладить белье, пока он нежился в постели с бокалом вина или пялился в телевизор. В отличие от Риммы Васильевны, она готовила ему пенистые ванны с душистыми травами, сногсшибательные алкогольные коктейли, была хороша и ненасытна в постели. И, главное, она никогда не заговаривала о том, что хочет выйти за него замуж. Разница в возрасте составляла у них девять лет, и была не в пользу Ирины. Она эту разницу чувствовала, всегда помнила вид собственного отражения в зеркале и никогда не навязывалась пойти с ним куда-нибудь вместе, понимая, что своим увядшим лицом может скомпрометировать главу преуспевающей фирмы. А еще Ирина никогда ничего не рассказывала о себе, чувствуя, что Дмитрию это абсолютно неинтересно. Он не знал, кто она по профессии, почему осталась одна, есть ли у нее дети или какие-нибудь другие родственники. Ему хватало знаний того, что в будни она появляется дома не раньше шести, что оба выходных у нее совершенно свободны и что она готова на все, о чем бы он ее ни попросил.

Икона Богоматери «Троеручица» по-прежнему висела на стене в спальне Ирины. Бросая на нее быстрые взгляды, Дмитрий облизывался, как кот на сметану, но никогда о ней не расспрашивал. Он, наоборот, всячески подчеркивал свой воинствующий атеизм, а также некомпетентность, косность и серость в области каких бы то ни было искусств.

Стараясь как можно надежнее усыпить бдительность Ирины, Дмитрий посещал ее все чаще и чаще. Однажды он вдруг заметил, что увяз в этих отношениях довольно глубоко, по самые уши. Ирина перестала казаться ему страшненькой и старой. Он стал находить, что у нее красивый профиль, богатые волосы, проникновенный и очень нестандартный низкий голос. От ее сливочного живота, возвышающегося шахерезадовским холмом, он продолжал балдеть с самого первого знакомства. Отметив очередной раз оригинальный разрез Ирининых глаз, он рассердился сам на себя. Кто, в конце концов, ему нужен: немолодая подержанная женщина или вечно юная «Троеручица»? Дмитрий Борисович приказал себе считать, что нежится в объятиях Ирины только ради прекрасного образа, и решил завести себе очередной параллельный роман с какой-нибудь длинноногой красоткой. Молодой, но не так, чтобы очень, чтобы не моложе двадцати пяти, чтобы с ней было еще о чем поговорить в перерывах. Очень долго красивые, длинноногие и одновременно не слишком юные ему не попадались. Дмитрий предположил, что при нынешнем развитии косметической промышленности в целом и косметологии как таковой, с их омолаживающими кремами нового поколения и плацентомасками, возможно, что двадцатипяти-тридцатилетние теперь выглядят на все восемнадцать. Он решил попристальнее вглядеться в юных девушек и среди них, как среди дочерей Кощея Бессмертного или Морского царя, попытаться распознать ту, которая ему больше всего подойдет. Никакой помощницы в виде мышки-норушки или рыбки – морского конька, которые могли бы махнуть хвостиком рядом с достойной особой, у Дмитрия в приятелях не было. Ему пришлось положиться на судьбу.

Однажды, как ему показалось, она подала Дмитрию особый знак. Как-то раз он решил пообедать в одном из не слишком дорогих кафе на Невском. Заказал себе фирменный в данном заведении фасолевый суп с мякотью тыквы, запеченного в сметане окуня и в ожидании исполнения заказа принялся от нечего делать разглядывать посетителей. За соседним столиком сидели четыре женщины, пили шампанское и очень оживленно разговаривали. Дмитрий попытался навскидку определить возраст трех из них, естественно, исключив ту, которая сидела к нему спиной. Он очень напряженно вглядывался в женщин до фасолевого супа, во время его поглощения и, приступив к запеченному окуню, наконец сделал вывод, что с одинаковой долей вероятности каждой из женщин вполне могло быть как двадцать, так и лет сорок пять. Все три были миловидными, ухоженными, с блестящими волосами, ярким макияжем и длинными ногтями, как у лощеных моделей рекламных журналов. Женщины заметили, что молодой мужчина с соседнего столика их разглядывает, начали шушукаться, склоняясь друг к другу, стрелять глазами в его сторону и, похоже, отпускать ироничные замечания в его адрес. Вскоре и четвертая особа, сидящая к нему спиной, не выдержала, тряхнула блондинисто-платиновыми кудрями и обернулась. Дмитрий поперхнулся окунем. Это была она, та самая Кощеева дочь. Именно ее он искал последнее время, заглядывая женщинам в глаза на питерских улицах. Ее возраст Дмитрий тоже не смог определить, но существенного значения это уже не имело. Женщина была именно того типа, который так нравился ему: с открытым гладким и розовым лицом, большими светлыми глазами и очень полными смешливыми губами. Она с неподражаемым лукавством посмотрела ему в глаза, призывно улыбнулась и отвернулась к подругам. Дмитрий, не глядя, ковырял остывшего окуня, боясь пропустить ее новый взгляд, но она больше не оборачивалась.

Из-за бисерной занавески, отгораживающей обеденный зал от кухни, вышла толстая, отъевшаяся на кафешных харчах кошка. Она была короткошерстной и неописуемо буйной расцветки. Рыжие, черные, белые и коричнево-серые пятна складывались на ее лоснящихся боках в немыслимые узоры. Хозяйским взглядом кошка оглядела зал и начала, очевидно, традиционный обход столиков. Есть она, разумеется, не хотела, поэтому лишь проверяла на нюх новых посетителей. У столика с четырьмя подругами кошка остановилась, обнюхала по очереди сапоги всех женщин по очереди и улеглась на пол, привалившись к ноге облюбованной Дмитрием блондинки. Это добавило веселья женской компании, а Дмитрий понял: вот он – знак судьбы! Вот она мышка-норушка в облике кошки, которая не просто хвостиком махнула, а всем своим телом указала ему на нужную женщину. Из всех дочерей Кощея Бессмертного надо брать именно эту, с аппетитно полными губами.

Главе фирмы «Муж на час» как раз принесли любимое им ананасовое мороженое со взбитыми сливками, когда женщины, сидящие за соседним столиком, собрались уходить. Дмитрий забросил в рот пару ложек десерта и бросился в погоню за платиновой блондинкой.

Отбивать ее у подруг пришлось не слишком долго. Дорогая одежда Дмитрия Борисовича и «бумер», не новый, но вполне еще достойно выглядящий, всегда привлекали к нему женщин. Осечки и на этот раз не произошло. Дмитрий подвел к машине дщерь Кощея Бессмертного, и она проворно забралась на переднее сиденье.

Платиновую блондинку звали Аленой. Имя прозвучало для Дмитрия Борисовича нежнейшей музыкой. Конечно же, эта женщина из сказки. Сестрица Аленушка! Аленушка не скрывала, что замужем, но Дмитрий, глядя на ее полные сладчайшего сока уста, любые преграды на пути к ним готов был снести с ходу, а если понадобится – путем длительной осады или кровопролитных сражений. Ни осада, ни сражения, впрочем, не потребовались. Алена с Дмитрием начали встречаться в квартире на улице Маршала Говорова вечерами по средам и пятницам, когда муж Кощеевой дочери посещал тренажерный зал. У самой Алены на это же время был абонемент в фитнес-клуб, но она охотно променяла оздоровительные процедуры на не менее оздоровительный секс с Дмитрием Борисовичем Кочерьянцем. Как Дмитрию и мечталось, ей было двадцать восемь лет. Может быть, с ней и было о чем поговорить в перерывах, но дело заключалось в том, что никаких перерывов не было. Алена была длиннонога и при этом далеко не худа, что тоже нравилось Кочерьянцу. Он тонул в ее богатом теле, не мог насытиться ее сочными губами, и начинал подумывать, не застрелить ли ему ее накачанного в тренажерном зале мужа. Алена смеялась, жадно откликаясь на любые его сексуальные фантазии, и не хотела ничего слушать о муже. Она говорила, что он им совершенно не мешает, а потому пусть живет, здравствует и оплачивает ее абонементы, которые позволяют им с Дмитрием встречаться. От такого цинизма возлюбленной Дмитрия Борисовича слегка корежило, но когда все речи кончались и начиналось торжество тела, он напрочь забывал Алениного рогоносца. Жаркое тело молодой женщины заслонило от него весь мир, включая даже «Троеручицу», не говоря уже о ее владелице Ирине.

Буйный праздник плоти длился месяца три. На четвертом месяце Дмитрий вдруг почувствовал, что переел. Полные губы Алены стали казаться чересчур мягкими, мокрыми и липкими, как перезрелая хурма. От запаха миндаля, исходящего от ее кожи, его стало слегка подташнивать. Смотреть на обнаженные чресла красавицы почему-то стало так же скучно, как на идентичные прелести какой-нибудь безрукой античной богини в Эрмитаже. Дмитрий предлагал Алене принимать самые вычурные и вульгарные позы, но вдохновлялся ими на весьма непродолжительное время. Мозг все настойчивей сверлила мысль, что эта женщина слишком легко согласилась на встречи с ним, запросто изменяла мужу и на протяжении трех месяцев знакомства не сказала ни одного умного слова. Он вдруг понял, что если оставит ее, то Алена Кощеевна запросто найдет ему замену в том же самом кафе. Возможно, что и толстая пестрая кошка является ее собственностью и специально выдрессирована на ловлю дурачков, подобных Дмитрию Борисовичу Кочерьянцу.

– Ты меня разлюбил? – однажды вдруг спросила Алена, чутко уловив перемену в Дмитрии Борисовиче, хотя он еще старался никак ее ей не демонстрировать.

– А разве я когда-нибудь говорил о любви? – неожиданно для себя самого спросил Дмитрий.

– Нет, но-о-о… – протянула она, собираясь с мыслями, чтобы присовокупить к длительному «о» какие-нибудь аргументы в пользу его к ней любви.

– Да и ты мне никогда про любовь не говорила, – не позволил ей сосредоточиться Дмитрий.

– Но это же само собой…

Алена, которая в это время как раз надела бюстгальтер, опять его расстегнула, выпустив на волю прекрасные белоснежные груди с крупными розовыми, похожими на бутоны, сосками. Еще несколько дней назад Дмитрий сходил с ума от этого зрелища, как сопливый подросток, а сейчас его чуть не перекосило от отвращения. Он даже подумал, что если Алена сейчас же не оденется, то все его тело обкидает аллергической сыпью. Главе бюро добрых услуг нестерпимо захотелось в ванну Ирины, в которую она наливала ему отвары душистых трав. Даже его грубая мужская кожа после этих ванн делалась мягкой и шелковистой. После ванны он обычно ложился в чистую хрустящую постель с бокалом вина или чашкой такого же душистого успокоительного отвара, смотря по обстоятельствам. И в этот момент никакие груди перед ним не отсвечивали, если, конечно, он специально их владелицу об этом не просил. Ирина непостижимым образом умела угадывать его желания. Она, как и Алена, была темпераментной и неуемной, но всегда умела усмирить свою страсть, если чувствовала, что Дмитрий пришел к ней отдохнуть самым тривиальным образом, без объятий.

Дмитрий Борисович перевел глаза выше груди Алены, на пухлые ее губы, которые совершенно обезоружили его в кафе на Невском проспекте, и окончательно уверился в том, что для поправки здоровья и профилактики аллергии ему необходимо немедленно же посетить квартиру Ирины, находящуюся под личным покровительством небесно-прекрасной Божией Матери «Троеручицы». Он посмотрел на часы, хлопнул себя по лбу и насквозь фальшивым голосом объявил Алене, что чуть не забыл про важную деловую встречу, которая должна состояться ровнехонько через сорок минут. Возможно, Кощеева дочь не поверила бы ему, если бы своими глазами не увидела, как спешно он начал одеваться, пропуская пуговицы на рубашке, и как бесился, когда непрогретый «бумер» не желал немедленно заводиться. Дмитрий безжалостно выбросил Алену из машины у ближайшей станции метро и погнал «бумер» то ли к Ирине, то ли к «Троеручице».

Отмокая в ванне с отваром брусничного листа и валерианового корня, Дмитрий чувствовал себя альпинистом, вернувшимся домой после тяжелого восхождения. Он покорил целых две Джомолунгмы Алениных грудей, молочно-белое плато ее плоского живота, не говоря уже о более труднодоступных районах, и очень устал. Заснул он возле Ирины спокойным сном раскаявшегося в случайном грехе праведника, уткнувшись в ее теплое плечо.

Алена Кощеевна еще долго звонила ему, пытаясь назначить свидание, но Дмитрий Борисович был непреклонен. Он переболел ею, выздоровел и не имел больше никакого желания покорять заново уже покоренные вершины. Он собирался передохнуть, расслабившись под Ирининым боком несколько деньков, и приступить наконец к тому, ради чего он подле нее и грелся, а именно к изыманию «Троеручицы».

Когда бдительность Ирины очередной раз была счастливо усыплена, в определенный момент Дмитрий решил, что пора пришла. Он попросил у нее ключи от ее квартиры, и она на следующий же день преподнесла их ему в качестве подарка с элегантным брелоком в виде серебряной рыбки. В целях окончательного замазывания глаз глупой женщине он специально несколько раз являлся в квартире до прихода Ирины с работы. В ее любимую вазу синего стекла ставил наскоро купленный у метро букет самых дешевых гвоздик, рядом – стандартную бутыль «Советского шампанского», а сам делал вид, что умирал в ее отсутствие если и не от любви, то от страстного желания уж точно. От подобных знаков внимания Ирина балдела от влажных глаз до офигенного секса в ванной.

На один из вяло текущих в обычных делах и хлопотах дней Дмитрий назначил операцию по похищению «Троеручицы». Накануне он долго и нежно целовал Ирину в разные места, а потом заявил, что желает посетить с ней вместе один классный ресторанчик с отдельными кабинетами и специальными услугами. Он так распалил ее и без того уже распаленное им же воображение, что счастливая женщина в благодарность устроила ему незабываемый сексуальный фейерверк с выходом и танцем живота. Дима обещал заехать за ней на следующий же день в семь часов вечера. В половине седьмого, уже припарковавшись в квартале от Ирининого дома, он позвонил ей и сказал, что дела фирмы несколько задержали его. Поскольку при таком раскладе к семи часам ему никак не успеть доехать до ее района, то он назначил свидание на стандартном для всех питерцев месте встреч – на переходе станции метро «Гостиный двор». Дмитрий рассчитывал, что пока Ирина доберется до Гостинки на перекладных, он успеет «без шума и пыли» снять икону со стены ее спальни, спрятать между канистрами и прочим хламом в багажнике и без опоздания прибыть к месту встречи. Услышав от своей подруги радостное «лечу!», Дмитрий засунул мобильник в карман куртки, вышел из машины и направился в сторону ее дома, чтобы лично удостовериться в том, что объект покинул нужное помещение.

Пристроившись в беседке на детской площадке перед домом Ирины, Дмитрий довольно скоро увидел, как она стремительным шагом вышла из подъезда и направилась к остановке троллейбусов. Поскольку остановка очень хорошо просматривалась между домами, Дмитрий подождал, пока Ирина сядет в транспорт, и, не теряя зря времени, поднялся к ней на девятый этаж.

Икона очень хорошо легла в приготовленный для нее подарочный пакет и напоминала в нем небольшую коробку конфет. Если Ирина вдруг вернется (чем черт не шутит), он всегда может сказать, что неожиданно освободился раньше и решил красиво пошутить, оставив ей сюрприз. На этот случай у него была припасена в кармане настоящая коробка конфет в таком же пакете. Ею наверняка будет легко в случае опасности подменить икону.

Очень довольный собой и своей предусмотрительностью Дмитрий поспешил к выходу из квартиры. Он очень долго всматривался в глазок, пережидая Ирининых соседей по площадке, которые очень некстати устроили идиотскую пьяную перебранку. В конце концов площадка очистилась, и Дмитрий влажными от напряжения руками начал осторожно поворачивать ручку замка. Она почему-то не поворачивалась. Дмитрий тщательно вытер руки о куртку и попытался открыть замок еще раз. Открываться он не желал.

Татьяна сидела на диване среди разбросанных по покрывалу жар-птиц и раздраженно барабанила по подлокотнику пальцами. Жертва настороженно следила за их выкрутасами и боролась с подступающим к горлу инстинктом. С одной стороны, надо бы прыгнуть и вцепиться в эти вызывающе мелькающие штуковины, с другой стороны, куда бы она, живя с людьми, ни прыгала, ничего хорошего из этого пока не выходило. В конце концов кошка решила не напрягаться. Мало ли что еще будет мелькать перед ее носом. За всем не напрыгаешься. Она зевнула и растянулась перед диваном в любимой расслабленной позе.

Мучительных раздумий Жертвы Татьяна не заметила, потому что думала о том, до чего же ей не хочется встречаться с мастером из «Мужа на час», особенно если он окажется достаточно молод, хорош собой и готов на «прочие» услуги. Ей не нужен никто, кроме Олега.

Сима понимать этого не желала. Она призывно расставила на кухне тарелочки с купленной по пути деликатесной нарезкой и даже уже откупорила бутылку незнакомого вина, которое подругам посоветовала продавщица винного отдела. Симона сказала, что они с Татьяной будут ненавязчиво изображать легкий ужин, куда и втянут «Мужа на час» до или после работы, смотря по обстоятельствам.

Звонок мастера застал Татьяну врасплох, хотя она его ждала. У нее опять отвратительно вспотели ладони – верный признак появления в ее жизни очередного мужчины, волнения из-за которого напрасны и рассчитывать на которого не стоит. Так было и с незабвенным Виталиком, и с Николаем Кузьмичом Новичковым. При ожидании Олега у нее никогда ничего не потело.

Татьяна укрепилась духом от своих мыслей и, почти успокоившись, вышла в коридор, где Симона уже беседовала с мастером. Он представлял собой мужчину лет пятидесяти и был одет в знакомую подругам темно-голубую униформу. «Муж на час» держал рабочий чемоданчик в правой руке, на которой сверкало обручальное кольцо. Татьяна победно посмотрела на Симу, которая тоже заметила кольцо, а потому уже без особого энтузиазма обрисовывала мастеру фронт его работ. Когда мужчина направился к объекту приложения своих профессиональных навыков, Сима потащила Татьяну в комнату, тщательно прикрыв за собой дверь.

– Ну и как он тебе? – спросила она подругу.

– Симка! Ты же видела на его руке кольцо!

– Мы уже говорили, что кольцо – не преграда! Как он тебе в качестве мужчины?

– По-моему, староват, – усмехнулась Татьяна.

– Зато какое лицо! Какой красивой лепки лоб! А нос, подбородок! Ты заметила?

– В общем-то, он вполне нормальный мужик, я не отрицаю, но…

– Что еще за «но»?

– Таких «нормальных» – у нас полное КБ. Не находишь?

– Таня! Ты же в курсе, сколько наши кабэшники зарабатывают! Без слез не взглянешь на зарплату даже начальника бюро! А этот «Муж» работает в респектабельной фирме, наверняка имеет хорошие деньги, возможно, еще и чаевые, и…

– Осуществляет сомнительные «прочие» услуги, – подхватила Татьяна.

– Возможно, что с их сомнительностью я погорячилась и ничего предосудительного в них нет! Хочешь, я его спрошу про эти услуги?

– Симона, как я от тебя устала, если бы ты знала, – махнула рукой Татьяна и опять уселась среди своих жар-птиц. – Делай что хочешь!

Сима с непередаваемой грацией пышного тела юркнула за дверь и через некоторое время опять предстала перед Татьяной с фотоальбомом в руках.

– Он говорит, что прочие услуги находятся в рамках возможностей данного мастера. Например, в дополнение к плитке он мог бы сделать нам еще и фриз… Кажется, так называется… И даже дал посмотреть фотографии… на предмет того, что он еще может. Кто его знает, Таня, что он подразумевает под словом «фриз»… Я, конечно, знаю, что это слово обозначает, но может, у них особая терминология? Эзопов язык?

Татьяна дрожащими руками приняла от подруги альбом и, закусив, губу, осторожно открыла его. Вместо обнаженных тел в разнузданных позах перед ней замелькали красиво отделанные интерьеры. Она с облегчением выдохнула, расправила плечи и протянула альбом Симе. Та взглянула на фотографии, скривилась и сказала:

– Полный облом! Но если ты настаиваешь, то мы все-таки попытаемся его соблазнить!

– Я?!! Настаиваю?!! – вскричала Татьяна. – Да мне он и даром не нужен! Я тебе сто раз об этом говорила!

– Тсс! – Сима приложила палец к губам и опасливо взглянула на закрытую дверь. – Не надо истерик! Не хочешь так не хочешь! Было бы предложено! И вообще: раз все так несчастливо сложилось, предлагаю слегка выпить и закусить. Раз уж зря тратилась на плитку, так пусть хоть жратва не пропадает!

Татьяна кивнула, и подруги отправились на кухню. Из туалета доносилось художественное посвистывание и хряпанье отдираемой от стен фисташковой плитки, положенной натруженными интеллигентными руками Марка Рудельсона. Татьяна подумала, что Сима чересчур безжалостно, вроде этой плитки, отдирала от своего сердца бывшего мужа. А вдруг бы еще пригодился? Вдруг Юлик Фенстер еще проявит себя с какой-нибудь не слишком красивой стороны? Как они тогда объяснят Марку, почему туалетная плитка по-хамелеоновски поменяла свой цвет с фисташкового на персиковый?

Подруги успели выпить только по одному бокалу вина, оказавшегося мозельским «Rote Blume», когда из туалета раздались электронные позывные сотового телефона, пыжившиеся изобразить начало Сороковой симфонии Моцарта. «Муж на час» сочным голосом, который почти не уступал так любимому Татьяной баритону Хворостовского, сказал:

– Алло. – И его рука с обручальным кольцом проворно захлопнула дверь туалета.

– Небось жена проверяет, где ее «мужа на вечные времена» носит, – съязвила Сима, отправив в рот оливку. – Как ты думаешь, Танька, может нормальной жене нравиться название их долбаной фирмы?

Татьяна хотела ответить, что ей нет никакого дела до этой фирмы и всех ее мужей, как дверь туалета открылась, и вышедший оттуда «муж» все тем же баритоном Хворостовского сказал следующее:

– Милые хозяйки, прошу меня извинить, но непредвиденные обстоятельства не позволяют мне закончить работу сегодня. К сожалению, я должен вас покинуть.

– Ничего себе! – возмутилась Сима и чуть не подавилась очередной оливкой. – Да вы и полчаса еще не работали!

– Совершенно с вами согласен, – не стал отпираться мастер, – но обстоятельства сильнее меня.

– А если мы заявим в фирму о ваших обстоятельствах? – не сдавалась Сима. – Как вы думаете, понравится ли это вашему боссу?

– Дело в том, что босс-то как раз мне и звонил. Он просит принести вам извинения от лица фирмы за причиненные неудобства.

– Хорошенькое дело! Мы за целый месяц вперед вас заказали, а вы раз – и за здорово живешь уходите! – Сима поднялась из-за стола и угрожающе зазвенела браслетами. – Как ваша фамилия? Мы напишем жалобу и… И статью вот в эту газету! – И она шмякнула на стол мятый лист с объявлением фирмы «Муж на час».

Татьяне показалось, что любимые кожаные ремешки, вплетенные в гриву подруги, угрожающе зашевелились, подобно змеям прически Медузы горгоны. Мастер умоляюще сложил руки на груди и сказал:

– Не стоит так волноваться, милая хозяюшка! Мое имя Юрий Степанович Архипов. Вы, безусловно, имеете право жаловаться в любые инстанции, но мой шеф, или, как вы изволили выразиться, босс, просил меня заверить вас, что фирма непременно перед вами реабилитируется. Я приду в ближайшее же удобное для вас время, плитка будет положена бесплатно, а, кроме того, вы получите денежную компенсацию за моральный ущерб. Как вам такая перспектива?

– Нравится гораздо больше, чем голые извинения от лица фирмы за причиненные неудобства, – процедила Симона.

Юрий Степанович Архипов достал из кармана изящную кожаную визитницу, вынул из нее ламинированную карточку и положил на стол, прищелкнув ею, как карточным тузом.

– Здесь мои координаты, – сказал он. – Звоните, когда определитесь с днем моего нового визита. За сим разрешите откланяться, милые хозяюшки.

Юрий Степанович совершил поклон в стиле поручика Ржевского и удалился из квартиры. Когда за ним закрылась дверь, Сима, соорудив на лице удивленную гримаску, задумчиво произнесла:

– Ни дать ни взять Андрей Болконский на балу у Анны Павловны Шерер. Ну и плиточники нынче пошли! Может, Танька, ты зря от него отказалась?

– Я тебе давно говорю, что туалетная плитка – это не наш профиль, – увела разговор от скользкой темы Татьяна. – Сотрудники совкового КБ должны красить туалетные стены до середины темно-зеленой масляной краской, а выше белить известкой. В крайнем случае, можно пригласить Рудельсона, чтобы он прилепил отбитые плитки обратно. Скажем, что Жертва отодрала, когда точила когти.

– Ты никогда не умела острить! – скривившись, заявила Сима. Она посмотрела на бутылку едва начатого вина, потом на Татьяну и сказала: – Знаешь что! Поехали к нам!

– Куда? – Татьяна не поняла, кого из своих мужчин имеет в виду Симона.

– К нам с Юлианом! Мозельское возьмем! Посидим втроем, как люди! Грустно мне что-то!

– Сегодня мне не хочется, Симка.

– Тебе всегда не хочется! Тебе бы только дыры на своем диване протирать! Поехали! – И она, не принимая больше никаких возражений, вызвала по телефону такси.

Напротив Елисеевского магазина Симона приказала таксисту остановиться.

– Пошли купим еще чего-нибудь вкусненького, – предложила она Татьяне. – Тортик, фруктов… И всякого прочего… Гулять так гулять!

Татьяна знала, что возражать раздухарившейся Симе бесполезно и, тяжело вздыхая, вылезла вслед за ней из такси.

В Елисеевском они купили упаковку копченой осетрины, маринованные грибочки, ананас и коробку потрясающей красоты пирожных, похожих на белых лебедей.

– А у тебя денег хватит? Еще ведь за такси платить! Оно там стоит и щелкает… – испугалась Татьяна, когда Сима замахнулась на запредельной цены коньяк в пузатой бутылке черного стекла.

– Я тебе уже говорила, что Фенстер на меня денег не жалеет, – махнула рукой Симона и вдруг закричала на весь магазин: – Ирка! Чего это ты не в своем районе шастаешь?

Татьяна повернула голову в направлении, куда кричала Сима. Навстречу им шла Ирина Гришмановская со связкой бананов.

– Ой, девочки! – разулыбалась она. – Добрый вечер! А вы вроде тоже не в своих универсамах отираетесь!

– Точно! – согласилась Сима. – Решили, понимаешь, гульнуть. Замордовали проклятые будни! – И она потрясла перед носом Гришмановской коробкой с пирожными.

– Ой! Какие! – восхитилась Ирина. – Здесь брали?

Сима кивнула.

– Может, и мне купить? Тоже решила себя побаловать, – она показала глазами на бананы. – Непруху заесть.

– Что-нибудь случилось? – участливо спросила Татьяна.

– Свиданка сорвалась, представляете? Я уже почти решила, что мужик у меня в кармане, а он раз – и не пришел.

– Это бывает, – философски заметила Сима. – Мало ли, дела задержали.

– Может быть, – обрадованно подхватила Гришмановская, потому что ей и самой хотелось так думать. – Он у меня глава какой-то фирмы. Вечно занят.

– Тем более, – опять отозвалась Сима. – С этими новыми фирмами прямо беда! Нас с Танькой сейчас тоже одна фирма умыла! Противно, сил нет! Вот и решили оторваться! – И она опять потрясла коробкой с пирожными.

– Девочки! – засверкала глазами Ирина. – Может, посидим втроем, раз уж так получилось? Ваши пирожные, мои – бананы, и вот тут, в сумке есть еще кое-что… А?

Симона с Татьяной переглянулись. Татьяна хотела сказать, что у них, к сожалению, другие планы, но Сима рвала подметки прямо на ходу.

– А что! Это идея! – мгновенно перестроилась она. – У всех у нас троих, – она обвела приятельниц томным взглядом, – есть за что выпить! Без мужчин и за них сердешных! За твоего, Ирка, фирмача, за моего… Ну… Ты его пока не знаешь, да и Татьяне есть за кого выпить! Поехали, девки… Только куда?

– Ко мне, конечно! – не минуты не сомневалась Гришмановская. – Сейчас возьмем такси и…

– Такси уже ждет нас у выхода! – радостно сообщила ей Сима, и три приятельницы направились к ожидавшему их транспорту.

Они поднимались в лифте на девятый этаж и неудержимо хохотали над всякими пустяками. В конце концов даже Татьяна расслабилась и смеялась не меньше Симы с Ириной. Когда они вывалились из лифта, то смех Гришмановской резко оборвался на самой высокой ноте.

– Что вы тут делаете? – взвизгнула она и подлетела к мужчине, который сидел на корточках перед дверями одной из квартир на площадке и ковырялся в замке.

Мужчина вздрогнул, вскочил во весь рост и обернулся. Татьяна охнула, а Сима констатировала:

– Юрий Степанович Архипов, собственной персоной…

– Вы его знаете? – удивилась Ирина. – Что он тут делает?

– Вот это нам неизвестно, – покачала головой Сима и повторила вопрос Гришмановской: – Что вы тут делаете, Юрий Степанович?

– Я же говорил, надо вызвать слесаря из ЖЭКа! – почему-то крикнул он в дверную щель. – Тут женщины явились! Клиентки! Наверно, следили, куда я поехал!

– Какие еще клиентки?!! – возмутилась Гришмановская. – А ну-ка отойдите от моей собственной квартиры! Девчонки, держите его! Мы сейчас милицию вызовем!

Татьяна с Симоной даже не пошевелились, вопрошающе глядя на Архипова. Тот под их взглядами морщился и отводил глаза в сторону.

– Ну что же вы! – огорчилась Ирина.

– Никуда он от нас не денется, Ира, – отрезала Сима, глядя в бегающие глаза Юрия Степановича. – Открывай свою дверь!

Ирина достала из сумки ключи. Сначала она открыла верхний замок, а потом вставила ключ в нижний, в котором только что копался Архипов. Ключ не поворачивался.

– Вы сломали мне замок! – набросилась на него Ирина.

– Ничего я не ломал! Он сам сломался! Его и с той стороны никак не открыть, потому меня и вызвали. Я этим дамочкам говорил, что меня отрывают от дела непредвиденные обстоятельства!

– Вот они – прочие услуги! – подняла вверх палец Сима. – А ты, Таня, не верила, что у этой фирмы рыльце в пушку!

– Что значит с той стороны? – испугалась Ирина. – Кто мог пытаться открыть замок с той стороны, если я сама здесь? Девчонки, у меня в квартире сидят воры! Надо срочно звонить в милицию! Сима! У тебя есть мобильник?

– У меня нет, а вот у него, – Симона ткнула пальцем в грудь Юрия Степановича, – есть! Моцарта играет! Сороковую!

– Женщины, милые, – взмолился Архипов, – не надо милиции! Это какое-то недоразумение! В квартире никакие не воры! Там мой шеф! Он приехал к своей даме сердца и застрял из-за этого замка!

Лицо Ирины покрылось красными пятнами.

– Шеф? – хрипло спросила она. – И как же зовут вашего шефа?

Архипов в нерешительности потоптался по площадке и опять крикнул в щель:

– Дамочки ваше имя-отчество требуют! Сказать?

Все замерли, а из-за двери послышалось:

– Ира, это я здесь. Дмитрий.

Ирина охнула и сказала Архипову:

– Открывайте или ломайте замок…

– Да у меня уже битый час ничего не получается, – ответил Юрий Степанович. – Не мастер я по замкам. Говорю же, слесаря из ЖЭКа вызывать надо!

– Не надо, – отозвалась Ирина и позвонила в соседнюю квартиру.

Через некоторое время из нее вывалился пьянчужного вида мужик, высокий, тощий и согнувшийся от невыносимости своей высоты крючком. Он был в женском халате с розочками и с приклеившейся в углу рта беломориной. Мужик оглядел компанию на лестничной площадке и, выпустив, как Змей Горыныч, мощную струю дыма из ноздрей, спросил Ирину:

– Че надо?

– Да вот замок что-то заклинило…

– Ничего сами не можете, интеллигенция задрипанная, – презрительно процедил сквозь зубы Иринин сосед, перегнал беломорину из одного угла рта в другой, поскреб под мышкой и скрылся в недрах своей квартиры, из которой плотным столбом вырывался на площадку кислый сивушный дух.

Через некоторое время фанат «Беломора» в женском халате вернулся к задрипанной интеллигенции с видавшей виды погнутой фомкой в руках. Он еще пару раз пыхнул папиросой, смачно влепил окурок в стену, молодецки крякнул и приступил к борьбе с Ириниными дверями. Она зажмурилась и зажала уши, когда послышался треск крошащегося дерева, а потом и лязг выдираемого с мясом замка.

– Готово, Ирка! – заявил удалец, сделав дело. – С тебя, старуха, «Синопская», не меньше!

– Хорошо, Семеныч, завтра принесу, – упавшим голосом пообещала Гришмановская, с ужасом оглядывая изувеченную дверь. – Ты ж меня знаешь…

– Ну, бывайте, интеллигенция синюшная! – с видом презрительного превосходства вежливо попрощался Семеныч и удалился в свою скисшую резиденцию.

Ирина резко распахнула дверь и прошла в квартиру. За ней двинулись Татьяна с Симой, замыкал шествие плиточник Юрий Степанович Архипов. В коридоре на кухонной табуретке сидел довольно молодой мужчина в пушистом сером джемпере и держал на коленях кожаную куртку, дороговизна которой сразу бросалась в глаза, несмотря на ее смятое состояние.

– Ну, и как это понимать, Дима? – спросила его Ирина.

– Ирочка! – бросился он к ней, схватил за обе руки и прижал их к своей груди. – Такая нелепость! Неожиданно вдруг освободился раньше, рванул к тебе, думал застать дома, а ты уже ушла! Так обидно! Но уж раз пришел, решил оставить тебе сюрприз… – Мужчина засуетился, обшаривая карманы куртки один за другим и продолжая приговаривать: – Ты, главное, не переживай! Сейчас все поправим, а завтра вообще дверь поставим новую! Жаль, в ресторан не попали! Ну да ничего… Не последний день живем! Сходим еще… А! Вот она! – Обрадовался он и вытащил наконец из внутреннего кармана куртки нарядный пакетик. – Я купил тебе конфеты. Хотел порадовать!

Ирина завороженно следила за суетой мужчины, и лицо ее постепенно приобретало глупо счастливое выражение. Она приняла из его рук сюрприз и растроганно прижала его к сердцу, потом вдруг вспомнила о подругах и со слезами умиления на глазах представила им своего возлюбленного:

– Девочки, познакомьтесь! Это Дмитрий… Мой… друг…

– И мой шеф, босс нашей фирмы, – встрял Архипов. – Ну я, пожалуй, пойду, Дмитрий Борисыч?

Иринин Дима торопливо кивнул, а Юрий Степанович уже почти с порога вернулся.

– Кстати, Дмитрий Борисыч, – сказал он, – эти женщины как раз те самые клиентки, от которых мне пришлось уйти на ваш призыв о помощи. Вы уж их обнадежьте, пожалуйста, а то они мне, похоже, не поверили, что плитка будет положена за счет фирмы.

– Не вопрос! Конечно же, за счет фирмы! – босс «Мужа на час» повернул к Татьяне с Симой улыбающееся лицо. – Нужды клиентов превыше всего! Вы уж простите, что мне пришлось выдернуть Юрия Степановича из вашей квартиры! Дело в том, что остальные мастера были на еще более дальних объектах, а я надеялся успеть на свидание к Ирочке! – Он ласково улыбнулся Гришмановской, которая только что не плавилась от счастья, и обратился опять к Архипову: – Но нет худа без добра! Я теперь думаю, что нам надо иметь в штате фирмы умельцев по вскрыванию замков, как раз на такие внештатные ситуации! Как думаешь?

– По-моему, это функция службы спасения, – неуверенно ответил Юрий Степанович.

– Нам тоже не повредит эта функция! – настаивал Иринин Дима.

– Вообще-то я не имею ничего против, – сдался Архипов, – потому что, честно говоря, чуть не отдал концы, пока пытался открыть чужой замок, рискуя всякую минуту быть пойманным за руку.

– Вот и договорились! – подвела итог Симона, которой уже давно надоело участвовать в мероприятии бессловесным статистом. – Может, мы наконец закусим на радостях?!

– Ой! – пискнула Гришмановская. – И правда! Что это мы все стоим?! Все немедленно раздевайтесь!

– Может, и вы с нами, Юрий Степанович? – обратилась Сима к Архипову, который опять направился к дверям. – Вы нам теперь уже почти как родной!

– Нет-нет! – замахал руками неудачливый взломщик чужих замков и мастеровитый плиточник в одном лице. – Раз уж так получилось, я – домой! У меня жена нездорова.

Задерживать Архипова никто не стал. Женщины, раздевшись, отправились на кухню, разгружать сумки. Глава фирмы «Муж на час» отирался между ними, поминутно остря и цапая то кусочек копченостей из упаковки, то маринованный грибок из банки. В конце концов все яства были красиво уложены на тарелочки и перенесены в гостиную на стол, который совсем недавно принимал у своих боков сотрудников КБ, отмечающих день рождения Гришмановской. Когда все выпили за благополучный исход дела, Ирина сказала, что если бы была вором-домушником, то непременно сегодняшней же ночью попыталась бы вломиться в дверь, в которой один замок уже предусмотрительно выдран, а потому не надо сильно себя утруждать.

– Обижаешь, Ирочка! – ответил ей на эту тираду Дмитрий Борисович. – Все будет в порядке! В 20.00 заступит на смену Толик Марков, который вообще-то автослесарь, но при этом еще и мастер на все руки. По обычным слесарным работам он тоже большой спец! Я позвоню, и он все сделает, и, разумеется, тоже за счет фирмы.

– Неужели вы работаете круглосуточно? – удивилась Сима и под столом незаметно пнула Татьяну ногой. – И что, есть ночные заказы?

– Ночью дежурят трое мастеров на экстренные вызовы, типа прорвавшейся трубы, загоревшейся электропроводки и тому подобное. И обращения почти каждую ночь есть. Город большой, а наша фирма себя уже хорошо зарекомендовала. Мы приезжаем быстро, делаем качественно и берем недорого.

– Дима! Так уже 20.25! – показала на часы Ирина. – Вызывай своего Маркова, а то дверь меня до того беспокоит, что прямо не могу расслабиться, честное слово…

Дмитрий Борисович вынул мобильник и набрал номер.

– Толик! Ты? Это я, Кочерьянц! – с не допускающей возражений интонацией главы фирмы начал Дима. – Срочно требуется поставить новый замок и подремонтировать дверь! Прямо сейчас!!! Записывай адрес: проспект Обуховской Обороны… Какая еще фамилия, когда я тебе прямо из этой квартиры звоню! И замок захвати из тех, новых, из серии… нет, не «Цербер»… Этот «Цербер» зубочисткой можно открыть! Сказал же, из абсолютно новой серии «Секьюрити». И по-быстрому! Жду!

– Ваша фамилия Кочерьянц? – решила уточнить Сима. – Я правильно расслышала?

– Вы абсолютно правильно расслышали. – Он вытащил из заднего кармана брюк пачку визиток и протянул одну из них Симе, другую Татьяне. – Вот, пожалуйста: Дмитрий Борисович Кочерьянц, генеральный директор бюро добрых услуг «Муж на час». Прошу обращаться! Постоянным клиентам – скидки, подругам Ирочки скидки можно увеличить! – И он подмигнул сразу трем женщинам одновременно.

– Вы знаете, Дима, – опять заговорила Симона, – у моей мамы есть подруга, Римма Васильевна Кочерьянц. Она вам, случаем, не родственница? Все-таки ваша фамилия не слишком распространенная в наших краях.

– Ну… вообще-то… родственница… – осторожно сказал Дима, и разудалое веселье как-то сразу спало с его лица.

– Дима… – проговорила вдруг Татьяна, которая до этого момента никак не могла вспомнить, где она раньше видела главу фирмы «Муж на час». – Почему же вдруг Дима… Вы… Вы Вадик?

Сима резко вскинула тонкие бровки над расширившимися библейскими глазами, а Ирина, растерянно улыбнувшись, проронила:

– Вадик? Что еще за глупости, Таня? Он Дима. Дмитрий Борисович Кочерьянц. Так и в визитках написано. Вы посмотрите!

Татьяна уже пожалела о том, что у нее вырвалось это имя при Ирине, но дело уже было сделано. Конечно же, этот Дима никакой не Дима, а самый настоящий Вадик, который развлекал ее в кафе «Лакомка» бредятиной об урагане в Пакистане! Она тогда уже отметила крутой подбородок мачо, который резко диссонировал с горбом капюшона на спине, болоньевым мешком в снежинки и с короткими брюками. Видимо, подумав об одном и том же, они с Симой одновременно посмотрели под стол на ноги Кочерьянца. Из-под черных джинсов торчали ноги в хорошо натянутых тонких, черных же, носках и в модных узконосых ботинках.

– Я так и знала, что ты все преувеличила! – прошипела Татьяне в ухо Сима. – Они никакие не куриные!

– Тогда были куриные! – не сдалась Татьяна и обратилась к Кочерьянцу: – Разве вы меня не помните? Я та самая Татьяна Громова, которую вы примерно месяц назад угощали пирожками с зеленым луком в кафе «Лакомка» на Садовой.

– Что ты говоришь, Таня?! – ужаснулась Гришмановская. – Ясно же, что ты обозналась! Дима никогда не стал бы тебя кормить такой дрянью, когда в двух шагах есть ресторан. Правда, Дима?

– Конечно же, ты обозналась, Танька! – заявила Сима, не позволив Диме раскрыть рта. – Дмитрий Борисыч сказал же, что Римма Васильевна всего лишь его родственница. А у той родственницы как раз и есть сын Вадик. Вы, наверно, с ним двоюродные братья?! Ведь правда? – Она очень выразительно дернула плечом в сторону Ирины, подмигнула Кочерьянцу и, очень четко артикулируя, добавила: – Потому вы так и похожи! Двоюродные братья вообще имеют манеру быть похожими друг на друга!

Для надежности Сима еще раз пнула под столом ногу Татьяны, недвусмысленно призывая подругу заткнуться.

Татьяна поперхнулась очередным доводом в пользу Вадика, закашлялась, а потом задушенно признала свое поражение:

– Да… Скорее всего, я что-то перепутала… – и, желая спасти положение, предложила: – Знаете, что? Давайте тогда пить чай! Мы такие пирожные купили! Умереть – не встать! Набор называется «Лебединое озеро»!

Все радостно засуетились, несмотря на то что праздничная нарезка, рыбка, грибочки и оливки были почти нетронуты. Ирина полезла в шкаф за гостевыми чашками, Симона отправилась на кухню за пирожными, а Татьяна бросилась вслед за ней, чтобы поставить чайник. В кухне Сима, сделав подруге страшные глаза, сказала:

– И чего тебя понесло с этим Вадиком? Ты же в гостях! Ирка прямо с лица спала.

– Но это же точно Вадик, – шепнула в ухо Симе Татьяна, – только переодетый! Прямо как в водевиле!

– Я тебе верю, Танька, но, похоже, Гришмановская в него здорово втрескалась, а потому лучше бы ей не знать ни о каких его куриных ногах!

– Сима! А если он прохвост и брачный аферист? Ирку же жалко!

– Таня! Он ведь выдал нам по визитке! И от фамилии Кочерьянц не отпирается! И этот… наш горе-плиточник его признал!

– Может, они одна шайка-лейка! Этот Юрий Степанович, вместо того чтобы новую плитку положить, нам только попортил старую, положенную трудолюбивыми руками Марка!

– В этом, конечно, ты права! Я сама говорила, что не нравятся мне их «прочие» услуги. Но этот… как его… маленький такой… юркий… Новичков – он ведь был настоящим! Кран починил в лучшем виде. Больше не течет.

– Знаешь, Сима, кран, наверно, каждый дурак починить может. Он, Новичков этот, может быть, у них за разведчика-наводчика. Пока кран чинил, увидел, что у меня брать нечего, – они и отвалили. И даже Архипова своего от нашей плитки сумели оторвать, чтобы мы не убедились, что он ее вообще класть не умеет!

– Ну уж если Рудельсон сумел ее положить… – засомневалась Сима, а потом, покачав головой, заметила: – Хотя, конечно, рациональное зерно в твоих рассуждениях есть.

– Девчонки, что же вы не идете? – На кухню выскочила Гришмановская и, стараясь не встречаться глазами с Татьяной, прихватила как раз вскипевший чайник. – Пошли!

Женщины вернулись в комнату, чинно уселись на свои места, но разговор никак не клеился. Пока Ирина разливала чай, Сима несколько раз хотела сказать что-нибудь для разрядки обстановки, но никак не могла сообразить, что.

– Ну хорошо, – стукнул по столу ребром ладони Кочерьянц. – Я Вадик! Да! Вы правы!

Бедная Ирина вздрогнула и уронила на пол тонкую прозрачную чашку Дулевского фарфорового завода. Чашка разбилась вдребезги, а глава бюро добрых услуг продолжил:

– Вернее, я Вадим. А Вадим имеет право называться и Вадиком, и Димой. Вадиком меня всю жизнь звала мама. Да-да! – Он посмотрел на Симу. – Та самая Римма Васильевна Кочерьянц, приятельница вашей мамы. Я всю жизнь ненавидел это имя маменькиного сынка, сосунка, гогочки! Сам я всегда всем представлялся Димой, назло ей: и в школе, и в институте, и на работе! Как только появилась возможность, я и в паспорте поменял Вадима на Дмитрия! Не вижу тут ничего предосудительного!

– Но… кажется, Римма Васильевна говорила, что вы… кажется, бухгалтер или кто-то в этом роде, – промямлила Сима.

– Ага! «Бухгалтер, милый мой бухгалтер!» – пропел Кочерьянц. – Это дело я знаю. Учился на экономиста. Но если бы я сказал маме название своей фирмы, она тут же коньки отбросила бы. Пусть уж лучше думает, что я бухгалтер.

– Вадик… Вернее, Дима, – вступила в разговор Татьяна, – а к чему был тот маскарад: курточка «прощай, молодость», буратинья шапочка, брюки по колена?

– Я ненавижу все, что навязывает мне моя мамочка! И баб ее тоже ненавижу! – выпалил Дима и осекся, виновато глядя на Татьяну. – Вас конкретно я не имею в виду, вы же понимаете…

Она торопливо кивнула, а Кочерьянц продолжил:

– Я специально так одеваюсь, чтобы они сразу отваливали! Вернее, когда я с мамой, то всегда так одеваюсь… Вернее, не всегда, а раньше… Впрочем, вам этого не понять…

– И про ураган специально плели?

– Естественно! Какой дуре еще раз захочется такую лабуду слушать?

– А не проще бы…

– Не проще! – перебил ее Кочерьянц. Он вскочил со стула и нервно забегал по комнате. – Сначала было не проще! Вы не знаете мою мамашу! Это же бульдозер! Танк! Бронетранспортер! Проехала по моей жизни, все расплющив и раздавив! Не мог я ей противостоять! Никак! Характера не хватало! Все детство и юность провел под ее гусеницами! Теперь, конечно, могу! Но мне, во-первых, доставляет удовольствие водить ее за нос, во-вторых, в этих переодеваниях есть определенный кураж, а в-третьих, мать уже стара и больна. Боюсь, не переживет, если узнает, как на самом деле изменилась моя жизнь. И есть даже в-четвертых… – Дмитрий Борисович приостановил свой одинокий бег по комнате Ирины и оглядел присутствующих в ней дам, будто проверяя, поймут ли они его, и все же решился сказать: – А в-четвертых, мне кажется, она уже кое-что подозревает, но по-настоящему ничего знать не хочет.

– Почему? – спросила Сима.

– Потому что тогда рассыплется вся ее стройная система ценностей. Она всю жизнь положила на то, чтобы воспитать из меня человека с большой буквы, а вышел всего лишь пошлый «Муж на час».

– Дима! – не выдержала Ирина и бросилась к нему с объятиями. – Ну что же пошлого в вашей фирме? Вы же не просто делаете деньги из воздуха, как многие другие! Вы людям помогаете! У вас же бюро добрых услуг! Может, есть смысл признаться маме?

Дмитрий Борисович неопределенно пожал плечами, милостиво принял ее утешения и с видом напрасно униженного и оскорбленного снова сел за стол. Гришмановская была счастлива оттого, что история перевертыша Димы-Вадика оказалась почти в стиле Достоевского. Это ее возлюбленного как-то возвышало. Она опять захлопотала у стола, не обращая внимания на разбившуюся чашку почти коллекционного фарфора. Она метнулась к шкафу, взяла с полочки Димин сюрприз и принялась разворачивать злато-пеструю упаковку.

– Девочки, Дима сказал, что тут мои любимые конфеты. Я обожаю «Золотую ниву». Надеюсь, это они! – весело сообщила подругам Ирина, размотала последний виток упаковки, и всеобщему обозрению предстала икона Божией Матери «Троеручица».

Дунаева не было на работе четыре дня. Татьяна вся извелась. В воскресенье они с Олегом встретились, как и договаривались. Встреча была трогательной и почти целомудренной. Обнявшись, они сидели на диване с Жертвой, которая спала, растянувшись одновременно на Татьяниных и на дунаевских коленях. Олег рассказывал о своей семье, и в частности о Тоне. Три года назад Тоню парализовало в одночасье, когда их сын, четырехлетний Тарасик, сбежал из детского сада и попал под машину. Сын отделался легким испугом, парочкой синяков и незначительными царапинами, а Тоня больше не встала. Как сказали врачи, болезнь уже давно таилась в недрах ее организма и была какой-то очень сложной, скорее всего наследственной. Тонина мать умерла очень молодой. Болезнь с ожесточением набросилась на ослабевшую от потрясения и страха за сына женщину и приковала ее к постели. Олег тратил огромные деньги на лекарства и врачей традиционного и нетрадиционного направления, но все усилия были бесполезны. Тоне отпустили не больше пяти лет жизни. Ухаживать за ней Олегу помогали сестра Ольга и ее уже взрослая дочь Верочка. Самому Олегу часто приходилось гоняться по всему Питеру за лекарствами и памперсами для взрослых, которые продавались отнюдь не во всех аптеках. Тоня старалась доставлять всем как можно меньше хлопот и никогда ничего не просила, если не считать последние полгода. Последнее время Тоня единственно возможным ей способом, а именно, выводя слабеющей рукой каракули в известном Татьяне блокноте, умоляла мужа найти женщину, которая смогла бы стать матерью семилетнему Тарасику. У Дунаевых действительно был второй сын, студент Сашка, который жил в общежитии и был уже вполне самостоятельным человеком. Поскольку Олег не желал говорить с Тоней ни о каких женщинах, она взяла в союзницы Ольгу с Верочкой, и они насели на него втроем.

– Ты только из-за этого? – дрожащим голосом зачем-то спросила Татьяна, хотя понимала, что примет любой его ответ.

– Я вовсе не думал ни о чем подобном, когда вдруг заметил, что постоянно останавливаю на тебе свой взгляд, – ответил Олег. – Не буду скрывать, что внешне ты похожа на Тоню… Такую, какой она была раньше… До болезни… Но это не означает ничего плохого, ведь правда?

Он приподнял за подбородок ее лицо, повернул к себе и поцеловал в губы. Татьяне очень хотелось прорыдать, что он ошибается, что это очень плохо, что она не желает быть похожей на его жену, что ей хочется быть любимой совсем по другим параметрам. Но она промолчала. Пусть любит, как может, только путь любит…

Олег почувствовал ее напряжение. Он погладил ее по волосам и сказал:

– Ты все-таки думаешь, что это плохо… Поверь, это не так. Все мы, как сейчас говорят, западаем на людей определенного типа. Вот уж наша табельщица Вероника – потрясающая красавица, но я никогда не смог бы в нее влюбиться.

– Почему? – удивилась Татьяна. Вероника действительно была красавицей: яркой брюнеткой с матовой кожей и голубыми глазами. Ее лицо сделало бы честь любому модному журналу.

– Потому что мне нравится совсем другой тип женщин. Моя жена должна быть неяркой, нежной и хрупкой.

При слове «жена» у Татьяны бешено заколотилось сердце. Зачем он мучает ее? Зачем произносит это слово? У него уже есть жена! У него ЕЩЕ есть жена! Несмотря на то что Татьяна получила благословение от Тони, она вдруг почувствовала себя преступницей, совершающей святотатство. Ей вдруг вспомнился золотой массивный крест на худых Тониных ключицах. Она закрыла лицо руками и простонала:

– Мы тут… А она – там…

– С ней Верочка, – сказал он.

– Я не про то…

– Я знаю.

– Мне кажется, что мы не должны… Пока…

Олег так резко повернулся к Татьяне, что Жертва скатилась с их колен и рухнула на пол. Она немного подумала, решила не подниматься и растянулась на тапочках своей новой хозяйки.

– Танечка! – почти прокричал Олег. – Любовь… она все равно уже случилась! Какой смысл ее таить, если она уже есть? Может быть, ее надо было сдерживать… раньше… Я не знаю… Но раз уж прорвало, то глупо делать вид, будто нас не тянет друг к другу. Это, наверно, было бы даже лицемерием! Как ты думаешь?

Татьяна не знала, что и думать. Она ненавидела себя, потому что желала смерти его жене, как сопернице, и боялась, что горе может изменить Олега и, может быть, даже любовь к ней. По всему выходило, что и так и сяк она беспокоилась только о себе.

– Я дурная женщина, – сказала она Олегу.

– Ты самая лучшая на свете женщина, – ответил он.

Ей опять хотелось спросить: «После Тони? После нее я на втором месте?» И опять она промолчала.

– Я люблю тебя, – сказал Олег. – Ты мне веришь?

Она молчала, царапая ногтем хвост жар-птицы на покрывале своего дивана.

– Клянусь сыновьями, – очень четко произнес Дунаев, – я люблю тебя… Не как Тоню…

– А как? – живо откликнулась она.

– Как совсем другую, новую для меня женщину. Ты не такая, как Тоня. И я… Совсем не огорчен этим…

Он сказал Татьяне то, что она больше всего хотела услышать. Она обняла его за шею. Она целовала его и приговаривала: «Милый, хороший, самый главный, единственный…»

Им так хорошо было сидеть в полутьме, обнявшись, что ничего большего в этот день с ними не случилось. Они знали, что впереди у них еще довольно большая жизнь.

И вот в понедельник Олег Дунаев не вышел на работу. Татьяна с ужасом осознала, что по какой-то нелепой небрежности они так и не обменялись телефонами. Вместо разреза на вилке шпинделя она рисовала на полях чертежа кружки и крючочки, когда ее вдруг позвали к местному телефону. Молодой женский и совершенно незнакомый голос требовал, чтобы она немедленно пришла в проходную. Татьяна набросила на плечи общий ватник, который использовался сотрудниками КБ как раз во время таких экстренных выскоков на улицу, выпросила у табельщицы пропуск и, по-старушечьи шаркая старыми босоножками со стоптанными задниками, пошла на проходную. Выскочив за вертушку, Татьяна принялась озираться по сторонам, по-птичьи вытягивая шею, чтобы дать знать вызвавшей ее молодой женщине, что она и есть та самая Татьяна Громова. Из гущи толпящихся командированных и смежников, которые, как всегда, дожидались в проходной подписания всяческих актов и прочих документов, выбралась юная девушка в черной куртке и надвинутой на самые глаза кожаной кепочке.

– Вы Татьяна Александровна Громова? – спросила она.

– Я… – ответила Татьяна, которая уже успела не на шутку испугаться.

– Я Вера, племянница Олега Сергеевича Дунаева.

У Татьяны упало сердце и подкосились ноги. Она вынуждена была прислониться спиной к кабинке охранника. Облизнув вмиг пересохшие губы, она еле слышно прошептала:

– Что с ним случилось?

– У него умерла жена. Вы же знаете, она давно болела…

– Да-да… Я знаю…

– Так вот. Сегодня похороны. Сейчас. На Южном кладбище. Поехали.

– Я?! – удивилась Татьяна. – Как же можно? Мне нельзя…

– Вам нужно! – горячо заговорила девушка. – Олег… Вы понимаете, он никакой… Даже страшно! Вы же не хотите, чтобы он… За женой… Туда же…

– Нет! Я не хочу! – замотала головой Татьяна. – Но… Верочка… Что же скажут родственники? Там жена и… я… Это же неприлично… Грех!

– Да какой там грех! И родственников у нас раз-два и обчелся. Все свои, и все в курсе всего. Поехали! Опоздаем! Я на такси! – И она потянула за собой Татьяну за пустой рукав накинутого на плечи ватника.

Уже в такси Татьяна сообразила, что раздета, разута, с волосами, сколотыми зажимом для бумаг, без денег, ключей и даже без носового платка. Очень скоро она перестала беспокоиться на этот счет, потому что думала только об Олеге. Она всегда знала, что он будет тяжело переживать потерю жены, но слова Верочки перепугали ее до спазмов в желудке.

Всю долгую дорогу до кладбища они молчали, и Татьяна к концу пути довела себя до такого состояния, что ее впору было отпаивать валерьянкой или валокордином. Когда они с Верой вышли из машины, Татьяну болтало из стороны в сторону, будто она перекружилась на карусели.

– Да вы что! – закричала девушка и потрясла ее за ватные плечи. – Если вы любите Олега, то немедленно возьмите себя в руки!

– Да-да, конечно, – согласилась с ней Татьяна и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. – Сейчас все будет в порядке, вот увидишь… – Она помотала головой, потопала ногами, но эти действия не привели ни к каким положительным результатам.

– Мы опоздаем! – довольно зло бросила ей Вера, и Татьяна поняла, что девочка права. Если она сейчас же не успокоится, то грош будет цена ей и ее любви. Она еще раз глубоко вздохнула, собрала свою волю в кулак и сказала:

– Пошли.

Они еще довольно долго плутали по дорожкам среди могил. У Татьяны совершенно промокли ноги и противно чавкали в старых босоножках. Наконец они вышли на горстку людей, понуро стоящих вокруг маленького гроба. Татьяна сразу выхватила взглядом Олега. Он был без своей знаменитой кепки, с всклокоченными волосами, с заросшими щетиной осунувшимися щеками и с глазами, утонувшими в коричневых кругах. Его куртка была распахнута, и ветер трепал воротничок криво застегнутой черной рубашки. Самым страшным был его взгляд: остановившийся и нездешний. Татьяна забыла о сопровождавшей ее Вере и пошла на этот взгляд, как на зов о помощи. Мокрые колготки прорвались на пальцах, торчащих из выреза старой обуви, засунуть руки в рукава ватника она так и не догадалась.

Минуя гроб, Таня подошла к Олегу. Он автоматически перевел глаза на объект, закрывший ему жену, и встретился взглядом с Татьяной. Некоторое время он непонимающе смотрел на нее, а потом из глубины его глаз пошел свет.

– Ты-ы-ы… – простонал он, шагнул к ней, и они крепко обнялись прямо у тела Тони. С Татьяны свалился старый ватник, кто-то услужливо поднял его, опять набросил ей на плечи и даже поддерживал, чтобы он не свалился вновь.

Уткнувшись в плечо Олега, Татьяна не видела его лица, но по тому, как было напряжено его тело, могла представить, что отражалось в нем. Они стояли так до тех пор, пока чей-то простуженный голос за ее спиной не сказал: «Прощайтесь». Они, разомкнув объятия, но рука об руку подошли к гробу. Тоня, еще более похудевшая и сжавшаяся до размеров маленькой девочки, лежала в белых кружевах и красных розах. Родственники по одному подходили к ней и целовали в лоб. Маленький светлоголовый мальчик жался к Вере и очень боялся подойти к тому, что, видимо, совсем не походило на его мать. Вера хотела подвести его к гробу. Мальчик спрятал голову на ее животе и отказывался сдвинуться с места. Сестра Олега, Ольга, которая уже попрощалась с покойной, прижала мальчика к себе. Татьяна поняла, что полюбит этого малыша так же сильно, как уже любит его отца. Только бы он согласился принять ее.

Второй сын Дунаевых, студент Сашка, был высокий и очень худой. Лицо его кривилось, он изо всех сил пытался сдержать слезы, но они против его воли выкатывались из глаз одна за другой.

Наступила очередь Олега прощаться. Он так сильно сжал Татьянину руку, что внутри ее что-то хрустнуло. Потом он отпустил Татьяну, наклонился к Тоне и поцеловал ее сначала в губы, а потом в лоб. Когда он поднял голову от жены, Татьяна, стараясь не глядеть на него, тоже поцеловала холодный лоб мужественной женщины, поручившей ей свою семью.

Когда в могилу полетела земля, Олег задавленно всхлипнул, и Татьяна опять прижалась к нему, пытаясь взять на себя хотя бы часть его боли. Она слышала, как бешено бьется его сердце, с каким хрипом вырывается из груди дыхание, и впервые в жизни по-настоящему молилась богу, чтобы он облегчил его страдания.

В большой комнате квартиры Дунаевых, куда все вернулись после похорон, уже не было ни кровати, на которой умерла Тоня, ни лекарств, ни тазиков, ни гигиенических принадлежностей. Она превратилась в стандартное жилище среднестатистического обитателя Петербурга, но Татьяна все еще слышала не покинувший ее запах смерти.

Поминки были недолгими и очень скромными. Ольга шепнула ей, что все скоро уйдут, потому что Олегу надо отдохнуть. Он давно не ел, не спал ночи четыре подряд и еле держался на ногах. Родственники, как водится, помянули Тоню блинами, киселем, водкой и, с тревогой поглядывая на застывшего Олега, отправились по домам. Ольга с Верой опять увели к себе Тарасика. Сашка, прощаясь, задержал на Татьяне настороженный взгляд, но так ничего и не сказал.

Проводив родственников, Татьяна зашла в маленькую комнату. Заботливыми руками Ольги там уже была приготовлена постель. Татьяна вернулась к столу, за которым, сжавшись, так и сидел Олег. Она обняла его сзади за плечи и сказала:

– Тебе надо поспать.

Вымотанный до предела, он только кивнул. Она помогла ему встать и провела в маленькую комнату. Олег хотел снять рубашку, но не смог и кулем упал на постель. Перед тем как отключиться, он успел сказать:

– Если бы ты не пришла, я этого не вынес бы.

Татьяна стащила с него брюки и заботливо укрыла одеялом. Он этого даже не почувствовал. Она уселась возле дивана на полу так, чтобы удобно было смотреть в его лицо. Сон Олега, видимо, был тяжелым, потому что губы то и дело подрагивали, по щекам пробегала судорога. Татьяна прилегла рядом, поглаживая его по плечу. Она шептала ему всякие успокаивающие присказки, которые живут в душе каждой женщины для рожденных ею детей. У Татьяны не было детей, у нее был только один Олег, и она баюкала его, пока сама не заснула, как была: в свитере, в заляпанных кладбищенской грязью джинсах и с абсолютно мокрыми ногами в рваных колготках.

На следующий день у Татьяны поднялась температура. Утром она хотела встать с постели и сморщилась от головной боли. Она увидела, что спала в одежде, в чужой квартире, и отнесла головную боль на счет непривычной обстановки и тяжелых впечатлений вчерашнего дня. Когда же она, пересилив себя, встала на ноги, комната поплыла перед ее глазами. Поднявшийся вслед за ней Олег приложил губы к ее пылающему лбу, как не раз, наверно, делал своим детям, и велел срочно ложиться обратно в постель. Градусник показал тридцать девять и две. Теперь уже Олег ловко стащил с Татьяны одежду и достал из шкафа белую в голубенький цветочек ночную рубашку. Хотя Татьяна соображала и плохо, от Тониной рубашки она наотрез отказалась. Олег виновато кивнул и помог ей влезть в его личную футболку с надписью «Зенит» на груди.

Весь день Дунаев самоотверженно ухаживал за Татьяной и за этим важным делом потихонечку отходил от ужаса вчерашнего дня. Вечером в его квартиру вихрем ворвалась Симона с многочисленными сумками, набитыми соками, фруктами и всевозможными деликатесами, есть которые Татьяна была абсолютно не в состоянии.

– Ничего-ничего, – приговаривала Сима. – Температура спадет, и поешь. А вы, Дунаев, сейчас поешьте! Щеки, как у Дон Кихота! Целуются друг с другом изнутри! Без слез не взглянешь!

Олег отмахивался, держа Татьяну за руку и боясь отпустить. Но от Симы не так-то легко было отмахнуться. Она сунула ему в руки банку с клюквой и потребовала немедленно сварить простуженной женщине целебный морс.

Олег послушно ушел на кухню, прихватив заодно и остальные Симины продукты, а Татьяна встревоженно спросила подругу:

– Симка, а вдруг он не умеет варить морс?

– Он сейчас все, что хочешь, сумеет! А если у него все-таки не получится, то я дома сама сварю и тебе завтра принесу. У меня еще клюквы навалом.

Татьяна счастливо улыбнулась, лежа на заботливо взбитых Олегом подушках, и чувствовала, как флюиды и волны, исходящие от жизнерадостной и энергичной Симы, врачуют и ее, и тяжкую атмосферу дунаевской квартиры. Они с Олегом ни за что не останутся здесь жить. Как только у нее спадет температура, она заставит его переехать к ней. А после сорокового дня они обменяют свои две квартиры на одну большую, где хватит места и Тарасику, и Сашке, если он захочет у них жить. Конечно, надо бы выдержать годовой траур, но у них с Олегом особая, нестандартная ситуация. Тоня ей передала и мужа, и маленького сына, который так и мыкается по родственникам. Им с Олегом можно объединиться раньше. А если люди их осудят, то это только их дело, тех людей.

– Симка! А Жертва!!! – вдруг вспомнила Татьяна и чуть не задохнулась от кашля и испуга. – Помрет ведь там одна!

– Ты Жертву не знаешь! Она, как верблюд, может месяц не есть, такие у нее жировые отложения! – улыбнулась Сима и расстегнула «молнию» на сумке, сиротливо стоящей под стулом. Из нее тут же выскочила кошка и с разбегу прыгнула прямо на грудь Татьяне, будто только об этом и мечтала, сидя в сумке. Она потопталась по одеялу, поскребла лапами и улеглась в своей любимой расслабленной позе у самой Татьяниной шеи.

– Симка, а она не заразится от меня? – испугалась Таня.

– Никогда не видела, чтобы эта тварь болела, – успокоила ее Симона. – У нее, правда, есть одна хроническая болезнь, которая называется «мало есть не может», а во всем остальном у нее полный порядок!

– Сима, а ты по ней не скучаешь?

– Честно говоря, Танька, некогда… Ну… Ты меня понимаешь… – рассмеялась Симона и подмигнула подруге. – И вообще, ты заметила, что я всегда оказываюсь права! Помнишь, надеюсь, что означает мое имя?!

– С тобой забудешь, как же!

– И что же оно обозначает?

– Ну-у-у… Кажется… Замеченная богом… Да?

– Ну вот я так и знала! Ничего не помнишь! Не замеченная, а услышанная богом!!! Это так и есть! Вот говорила, что лягу костьми, но мы выберемся из этого замшелого и заплесневелого КБ, так оно и случилось!

– Прости, но я как-то не заметила, чтобы мы с тобой оттуда выбрались, – с сомнением покачала больной головой Татьяна.

– Это потому, что у тебя новых забот полон рот! – Сима кивнула в сторону кухни, где Дунаев стучал посудой, пытаясь приготовить Татьяне клюквенный морс. – Представляешь, Фенстер запретил мне работать и купил абонемент в бассейн!

– Да ну? – Татьяна так удивилась, что даже приподнялась на постели, и Жертва мягко и безвольно скатилась ей на живот.

– Больным надо лежать! – Симона уложила Татьяну обратно.

– Симка! – чуть не расплакалась Татьяна. – Неужели мы с тобой теперь не будем перекуривать в нашем углу с небьющимся блюдцем?

– Как бы не так! Я сдала этот дурацкий абонемент обратно!

– С ума сошла! – Татьяна опять приподнялась на постели и закашлялась.

– Лежать! – гаркнула Симона.

Татьяна послушно улеглась и проскрипела:

– Тогда я ничего не понимаю… Сама же сказала, что не будешь больше работать…

– Я сказала, что Фенстер не велел мне работать! А я все равно буду!

– Где?!

– Ясно где! В нашем КБ, конечно!

– Зачем же тебе работать, если можно не работать? И вообще, не ты ли только что говорила, что мы выберемся из КБ?

– Ну, ты ничего не понимаешь! Одно дело, когда тебя насильно заставляют работать в реликтовом КБ, а ты не хочешь, и совсем другое, когда ты там работаешь для собственного удовольствия и развлечения!

– Сима! Какое может быть развлечение в том, чтобы восемь часов подряд чертить редукторы в разрезе и аксонометрии?

– Когда знаешь, что в случае чего всегда можешь хлопнуть дверью и уйти, не опасаясь положить зубы на полку, это настоящее удовольствие! Понимаешь?!

– С трудом! Но даже если все действительно так, как ты мне это расписываешь, то со мной ты явно погорячилась. Когда я умру, гроб престарелой Татьяны Громовой для товарищеской панихиды поставят в центре нашего конструкторского зала и похоронят прямо оттуда!

– Я понимаю, что после вчерашнего у тебя просто не могут появиться другие мысли, но на самом деле действительность вовсе не так мрачна, как тебе сегодня кажется! Как лицо, приближенное к табельщице Веронике, которая, в свою очередь, дышит ноздря в ноздрю с секретаршей Зинаидой, я тебе торжественно заявляю: наш обожаемый шеф, из которого давно уже сыплется песок и иногда, по-моему, вываливаются еще кое-какие детали организма, решил уйти на пенсию!

– И что?

– И то! Угадай с трех раз, кого прочат на его место?

– Неужели… тебя, Симка?

– Сразу видно, что у тебя температура! На что мне, будущей жене состоятельного человека, эта поганая должность?!

– А кого?

– Кого-кого!!! Да Дунаева твоего, вот кого!!! Конечно, зарплата у него все равно не дотянет до оклада директора банка, но все-таки будет значительно выше, чем у занюханного конструктора какой-то там смехотворной категории! Глядишь, и тебе что-нибудь отвалится, а подруга?

– Олег знает? – спросила Татьяна, не зная, радоваться ей или огорчаться.

– Пока нет. Это же сведения из неофициальных источников. И ты пока не говори. Пусть сначала отойдет от своего несчастья, а то не сумеет как следует и обрадоваться!

– Сима, неужели мы откажемся от проведения идеи гейшенизма в широкие мужские массы? – спросила Татьяна и хотела хитро улыбнуться, но опять закашлялась.

– Я тебе, Танька, честно скажу, если бы Фенстер поплелся после работы оттягиваться с гейшами, я удавила бы его собственными руками! Я сама ему гейша! – расхохоталась Симона.

– А как насчет стретчинга и курсов похудания?

– Вот ты погляди на меня, Таня! Разве я худая?

– Нет, Сима! Гляжу и вижу: ты полная и румяная!

– Так вот: Фенстер от этого балдеет, поэтому никогда не стоит торопиться худеть. Любитель толстых (я не побоюсь даже этого грубого слова) тоже всегда может найтись! А что касается стретчинга, то ему такое же решительное «нет», как и гейшенизму! На всякий «ихний» дурацкий стретчинг у нас всегда найдется своя собственная лечебная физкультура и производственная гимнастика! И не вздумай говорить мне про макраме, кактусы и черную магию! На все начхать, когда есть Фенстер, Дунаев и Иркин Вадик-Дима! Надеюсь, ты не возражаешь?

– Как можно! Я тебе давно говорила, что эти кактусы и магия – это не наш профиль! Как, впрочем, и персиковые плитки в туалете.

– Кстати, о Рудельсоне! – сурово сдвинув брови, произнесла Сима, которая при слове «плитки» теперь всегда вспоминала Марка. – А ведь родословная Жаклин-Маргарет-Валуа осталась у него! В кожаной папочке, тисненной золотом.

– Что еще за Жаклин? Что еще за золотая папочка?

– Ну, даешь! Жаклин-Маргарет-Валуа – это же полное имя нашей Жертвы!

Нельзя не отметить, что кошка, услышав свое имя, моментально соскочила с Татьяниного живота и безошибочно понеслась в дунаевскую кухню, проверить, не отвалится ли ей там чего-нибудь вкусненького, а Симона спросила:

– Позвонить, что ли, Рудельсону?

– На что мне Жертвина родословная? – прогнусавила насморочным голосом Татьяна.

– Ну… Мало ли… Захочешь отнести ее на выставку… Она же жутко породистая!

– Не захочу, Симона. Жертве выставка нужна, как нам с тобой стретчинг. Ей бы только есть, спать и лезть на руки, когда ее никто не просит. Ты лучше скажи, как там Гришмановская со своим Вадиком-Димой? Мы же ушли, как только они принялись отношения выяснять.

– Эти сведенья, знаешь ли, не для больных ОРЗ с повышенной температурой тела! Вот поправишься, из первых уст все и узнаешь! Ну, держись, подруга! Спи, ешь витамины, пей морс, если, конечно, он у Дунаева получится, и врачуй ему душу! Пока! Лечу на крыльях любви к своему Юлиану!

– Ну что? По последней? – спросила Симона, с вожделением глядя на пачки «Парламента» и «Золотой Явы», лежащие рядом с неразбивающимся блюдцем.

– Сим! А может, не надо?! – жалобно проканючила Татьяна, ласково поглаживая пальцем золотистый бочок своей пачки сигарет.

– Может отразиться, – покачала головой Ирина Гришмановская, которая еле поместилась в любимом подругами закутке.

– Ну… С одной-то ничего не будет? С «Парламента?» – Сима потянулась за сигаретой, но Гришмановская быстро выхватила у нее пачку и спросила:

– Какой у тебя срок?

– Вообще-то, десять недель, но врачиха думает, что двенадцать.

– Это почему?

– Серая ты, Ирка, как я погляжу, хотя скоро полтинник разменяешь! – заявила Сима. – Врачам всегда надо врать, иначе не вовремя в декрет отправят!

– Ты так думаешь?

– Все так говорят!

– Сим, а как ты себя в консультации чувствуешь… ну… среди молодух? Не стесняешься? – спросила Ирина и покраснела.

– С ума сошла! Да я уже на себе крест поставила, а тут вдруг такая радость! Я, знаете, девки, думаю, что любовь – она любые болезни лечит! Мне врачи что говорили: «Никогда у вас, Симона Иосифовна, не будет детей!» И вот! Стоило в моей жизни появиться феерической любви – и нате вам, пожалуйста! Результат! Рудельсон сдохнет от зависти!

– Зря ты, Сима, так злорадствуешь на его счет. Я его недавно видела. Он действительно очень переживает все случившееся. Сам на себя не похож, – сказала Татьяна.

– Раньше надо было переживать, – зло пробурчала Сима. – А теперь поздно. И нечего его жалеть! Ты моя подруга, а не Рудельсонова!

Татьяна пожала плечами и потянулась за своей «Явой». Ловкие пальцы Гришмановской вытащили пачку и у нее.

– А у тебя какой срок? – спросила Ирина.

– Недель восемь.

– А врачиха сколько думает?

– Столько и думает, сколько есть.

– Вот учу ее, учу, как жить – и все без толку! – раздраженно заметила Симона. – Давай, Ирка, хоть ты покури. Вдохнем любимой отравы.

– Нет, девочки, я тоже, пожалуй, не буду… – потупилась Гришмановская.

– Чего-чего? – насторожилась Сима.

– Того… – отвела глаза в сторону Ирина. – Осуждаете?

– Да ты что, никак тоже беременная? – изумилась Сима.

Гришмановская кивнула.

– То-то, Танька, я смотрю, она все расспрашивает да краснеет! Расспрашивает да краснеет! Ну даешь!!! Не от своего ли иконокрада?

Ирина вдруг закрыла лицо руками и расплакалась.

– Немедленно перестань! – распорядилась Сима. – Это вредит ребенку не меньше, чем курево! Или ты не собираешься рожать?

– Собираюсь… – простонала Ирина. – Сколько можно – одна да одна… Помру, воды некому подать…

– Ну, положим, помирать еще рановато! Ты с врачом-то хоть консультировалась? Мы-то с Танькой и то на особом учете, как старородящие, а тебе вроде уже сорок семь отметили?

– Сорок шесть…

– Тем более!

– Ну… Я же не в первый раз…

– Как не в первый?

– Так… У меня уже был ребенок… Ванечка…

– И… – Симона хотела спросить, куда же он делся, но не посмела.

Гришмановская вытерла тыльной стороной руки слезы и ответила на Симин немой вопрос:

– Умер у меня первый ребенок, девочки… Ванечка… Температура поднялась такая – градусника не хватило. Ничего не могли сделать ни я, ни врачи: и лекарства давали, и уколы делали, и капельницы, и обертывания… Прямо сгорел мальчик… за один день… – Из глаз Ирины опять непрерывным потоком полились слезы, и Симона снова вынуждена была возмутиться:

– Ира! Не смей сейчас реветь! Тебе вредно! О другом ребенке думать надо! Лучше ничего не говори, чем слезы лить!

– Я, девчонки, об этом уже столько лет молчала, что не грех и вспомнить. А плакать больше не буду, вот увидите! – Она очень решительно высморкалась и уставилась куда-то мимо Симы с Татьяной, прямо в грудь Владимира Ильича, на красный революционный бантик. Подруги поняли, что ей очень хочется высказаться, и решили не мешать. Гришмановская глубоко вздохнула и продолжила: – А муж меня прямо возненавидел за то, что не уберегла… Он так ждал сына, а когда Ванечка родился, прямо не давал мне к нему подойти. Спасибо, что кормить разрешал, а так все сам: и ночью вставал, и пеленки стирал, и гулять любил один с коляской. Я нарадоваться не могла. Мы были счастливы… А потом мы с Ванечкой были у врача, на профилактическом приеме. Грудничков часто осматривают. Вот… Там, наверно, и заразился, потому что больше негде. Даже определить не успели, чем, какой болезнью. Вскрытие делать я не дала… Все равно уж не вернешь… А Ильмир… Он поверить не мог, что я не виновата. Кричал, что я… убийца… – Ирина содрогнулась от тяжелых воспоминаний, но рассказ свой не прервала, – не досмотрела, простудила…

– Все-таки Ильмир! – удовлетворенно рубанула рукой воздух Сима.

– Да… Он самый, Ильясов…

– Наш главный конструктор! – подхватила Татьяна.

– Ну… тогда он еще не был главным конструктором…

– И что же Ильмир Батырович? – жестко спросила Сима. – Он тебя бросил?

– Бросил? Не знаю… Можно ли так назвать? Он ушел, девочки… Ушел, чтобы не видеть преступную мать, убийцу собственного ребенка… – Глаза Гришмановской опять заблестели, но пролиться слезам она действительно больше не дала.

– Подлец! – опять вставила Сима. – Скажи, Танька! А ведь какого интеллигента из себя корчит! И правильно, что ты его фамилию не взяла!

– Я была на его фамилии, но он потребовал при разводе, чтобы я взяла обратно свою девичью.

– Я же говорю – подлец! Мерзавец! – Ноздри Симоны так гневно раздувались, что Гришмановская даже улыбнулась и сказала:

– Тебе, Сима, тоже не стоит так волноваться! Береги ребенка! А Ильясов не такой уж и подлец. Оставил мне квартиру и вообще… Все…

– Да если бы я узнала, что он отобрал у тебя еще и квартиру, клянусь, задушила бы его собственными руками на завтрашнем же рапорте!

Татьяну интересовали совсем другие вопросы, и она поспешила их задать:

– И что, Ира, ты все это время так и работала с ним в одном КБ? – Каково же тебе было каждый день на него смотреть?! Может, стоило подыскать другую работу?

– Я любила его, Таня, а потому надеялась, что он одумается, когда… Немножко отойдет от горя…

– А он?

– А он почти сразу женился…

– Хорошо, хоть его жена тут не работает! – выпалила Сима. – А то совсем с ума можно было бы сойти!

– Это она сейчас тут не работает, а тогда работала…

– И-и-и-ра… – протянула Татьяна. – Бедная! Как же ты все это вынесла?

– Я и не вынесла… Со мной такое случилось… Нервное потрясение было слишком велико… Я в больнице полгода лежала, а она за это время успела забеременеть и уволиться. Когда я вернулась в КБ после больницы, она уже не работала. Потом я узнала, что у них родилась двойня. То-то ему радость…

– И с каким же лицом он смотрит тебе в глаза, когда встречается в коридоре?

– Не знаю. Я на него не смотрю.

Подбородок Гришмановской опять задрожал.

– Так! Спокойно! – остановила ее Сима. – Отольются еще Ильясову твои слезки! Вот попомни мои слова! А мы, девки, про него и говорить больше не стаем, только вслед плевать будем!

Глядя на решительное лицо Симоны, Татьяна была уверена, что подруга именно это и будет делать при встрече с главным конструктором в коридоре. У нее, что называется, не заржавеет.

– Пусть твоему первому сыну земля будет пухом, – продолжила между тем Сима, – а мы сосредоточимся на новом ребенке. Живым – живое! Сколько недель?

– Как у Тани…

– Так! Ясно! Значит, папаша – иконокрад! И к гадалке не ходи! Я правильно говорю?

– Правильно, – жалко улыбнулась Ирина.

– Он знает? – наконец подала голос Татьяна.

– Знает, – всхлипнула Гришмановская.

– И что?

– Да какая разница, что? – не дала Ирине ответить Сима. – На что нам такая цыганщина: пришел – увидел – украл вместе с забором!

– Какой еще забор? – не поняла Татьяна.

– А! – махнула рукой Сима. – Песня такая есть: «Спрячь за высоким забором девчонку – выкраду вместе с забором!»

– Подожди, Сима, со своей песней! Ира! Что твой Дима сказал по поводу ребенка?

– Он меня замуж зовет, – проговорила непослушными губами Гришмановская и во весь голос разрыдалась.

…Тот вечер, когда она развернула вместо конфет собственную икону Божией Матери, она не забудет никогда. Темпераментная Симона тут же стала предлагать немедленно заявить в милицию, но Ирина попросила их с Татьяной уйти. Подруги нехотя убрались восвояси, а она все стояла перед Димой, держа на вытянутых руках икону и плохо соображая, что делать дальше. Глава фирмы «Муж на час» что-то говорил ей в свое оправдание, но она не слышала. В висок билось: «Вот и все кончено». Как же она, Ирина Гришмановская, уже битая-перебитая жизнью, не смогла просчитать афериста? Это все оттого, что она сходит с ума от одиночества. Теряет контроль и чувство самосохранения. Если так пойдет и дальше, то какой-нибудь смазливый юнец вынесет у нее всю обстановку за один только поцелуй! Ирина еще раз посмотрела на икону, которая досталась ей от бабушки, и вдруг поняла, что ей надо сделать.

– Знаешь что, Дима-Вадик, – сказала она и протянула ему старинную доску. – Возьми ее, раз уж она так тебе нравится. Ты подарил мне много счастливых минут, и я должна наконец с тобой расплатиться. Это будет справедливо.

Дима, как нашаливший школьник, спрятал руки за спину и опять принялся говорить что-то маловразумительное. Ирина положила икону на стол рядом с маринованными грибочками, бросила ему: «Уходи», скрылась в своей спальне и в изнеможении рухнула на постель, подушки которой все еще хранили запах Диминой туалетной воды. Какое-то время в квартире стояла тишина, потом Ира услышала, как хлопнула входная дверь. Она встала с постели и прошла в гостиную. «Троеручица» так и лежала подле плошки с грибами. Ирина потрясла перед глазами бутылкой мозельского «Rote Blume». Вина в ней почти не осталось. Зато пузатая коньячная бутылка была полна. Она налила себе полную чайную чашку коньяка и только собралась выпить под все те же грибочки и недоеденную осетрину, когда раздался звонок в дверь. Ирина, прихватив с собой «Троеручицу», за которой явно вернулся Дима, пошла открывать. На пороге стоял Толик Марков с инструментами для починки двери и новым замком серии «Секьюрити». Ирина отказалась от его услуг. Пожав плечами, представитель фирмы «Муж на час» ушел, а она вернулась к коньяку и не успокоилась, пока не выпила почти всю бутылку. После этого она, покачиваясь, вышла в коридор и распахнула дверь в квартиру. Ей теперь вообще не нужны замки! Уважаемые воры, будьте так любезны, приходите в гости и берите все, что вам вздумается. Будет совсем хорошо, если вы прихватите с собой парочку профессиональных убийц! Главное, чтобы быстро и не больно!

Хорошо, что следующий день был субботним. Проснулась Ирина за полдень с головной болью и черной тоской, разъедающей душу. Каково же было ее удивление, когда, с трудом разлепив глаза, она снова увидела перед собой Дмитрия. Она решила, что все еще никак не может проснуться, и потрясла головой. Видение не исчезало, более того, оно вдруг заговорило:

– Ирочка, прости…

Она, сморщившись, села в постели, обхватив больную голову руками, а видение продолжило в том же духе:

– Ирочка, прости…

Из коридора доносились какие-то жуткие звуки, которые отдавались в голове Ирины тягучей болью.

– Что это? – она махнула рукой в сторону коридора.

– Это… Это Толик… Замок вставляет. Пока… Новую дверь чуть позже поставим… Ты зря Толика вчера… – видение не договорило, и Ирина наконец поняла, что это не видение, а настоящий Дима.

– Что тебе нужно? – спросила она и опять сморщилась.

– Выпей это, – Дима протянул ей стакан с прозрачной жидкостью.

– Что это?

– Великое изобретение нашего века – невесело усмехнулся он. – Как рукой снимает похмельный синдром.

Ирине очень хотелось выплеснуть эту жидкость Дмитрию в лицо, но голова болела так нестерпимо, что она все же решила выпить.

– Тебе, Дима, лучше уйти, – сказала она, поставив стакан на пол возле кровати, – и этого своего… Толика… уведи. Не нужен мне замок… И вообще ничего не нужно…

Ирина перевернулась на другой бок, чтобы не видеть его лица, но Дима обошел кровать и с другой стороны присел перед ней на корточки.

– Ирочка! Ну прости! – повторил он очень проникновенно. – Я виноват… Виноват, что сначала так влюбился в твою «Троеручицу», что ничего другого просто не замечал! Но в нее невозможно не влюбиться, если понимать в этом искусстве толк! А ты ведь понимаешь? Ведь правда, Ирочка?

Дмитрий Борисович попытался поймать ее взгляд. Чтобы он не смог этого сделать, она закрыла глаза.

– Ира! Скажи мне что-нибудь! Не молчи! – в отчаянии выкрикнул он.

Ирина почувствовала, что головная боль ее несколько отпустила, села на постели и с горечью произнесла:

– Неужели ты не понимал, что я своими руками отдала бы тебе икону, если бы ты попросил?! Неужели не видел, что я все готова была отдать?!

– Ну подлец я! Подлец и мерзавец! Согласен! Еще и идиот к тому же! Крутого мафиози из себя корчил! Думал, как ловко тебя вокруг пальца обвожу… Ир! Я ведь еще вчера ничего не понимал! А сегодня утром встал, так, поверишь, оторопь взяла от того, что наделал! Но это не главное… Я все не то говорю… Я другое хочу сказать… Совершенно другое! Ира! – еще отчаянней выкрикнул он. – Выходи за меня замуж! Если ты не выйдешь за меня замуж, я пропаду! Я наделаю еще каких-нибудь кошмарных дел и… Меня посадят! Вот увидишь!

Ирина рассмеялась:

– Выйти за тебя замуж и стеречь в качестве цепной собаки?

Дмитрий закрыл голову руками, будто она его ударила, и простонал:

– Все не то… Все не то… Не сторожить, нет… Я хочу… То есть я прошу, чтобы ты любила меня, как раньше, потому что… словом… Я сегодня понял… Я люблю тебя, Ира… Я с ума сойду, если ты меня прогонишь… Какой-то бес меня попутал с этой иконой… Сам не знаю… Ты мне не веришь, я знаю… А я от такой красавицы к тебе ушел, ты даже не представляешь! Я, наверно, опять не то говорю, но ты должна знать, что я к тебе от нее вернулся, как домой, и рад был, как дурак… Прости меня, Ира…

Глава фирмы «Муж на час» еще долго говорил, не останавливаясь, потому что боялся: остановится – сразу и прогонят. Если бы он все-таки остановился, то понял бы, что его давно простили. А если бы поднял глаза от пола, то увидел бы, что в дверях Ирининой спальни давно уже стоит Толик Марков. Он поставил на дверь целых два замка из серии «Секьюрити» и с большим интересом и потрясением следил за сценой, разыгравшейся между боссом своей фирмы и то ли заплаканной, то ли опухшей теткой, которая, похоже, была с большого бодуна. Возможно, что Толику удалось бы досмотреть эту серию «Богатые тоже плачут» до самого конца, если бы не прозвенел звонок входной двери. Встрепенулись все: и опухшая тетка, и удрученный босс. Толик, сделав им разрешающий жест – продолжайте! – пошел открывать дверь. В квартиру вломился сильно пьяный мужик, требующий себе обещанную «Синопскую». Толик понял, что это близкий друг тетки с бодуна, и пригласил его в комнату.

– Ируха! – обрадовался тот. – Я смотрю, у тебя уже все в ажуре! Замочки – высший класс! Я за «Синопской»! Как договаривались!

– Не сегодня, Семеныч! – попросила Ирина. – Я не выходила еще на улицу…

Семеныч хотел сказать, что это его не касается, потому что уговор дороже денег, но Дмитрий Борисович Кочерьянц не дал этим справедливым словам вырваться из его груди.

– Почему же не сегодня, Ирочка? Можно и сегодня! – Он запустил руку в карман джинсов, вытащил кучу смятых купюр и сунул их в руки Семенычу, покачивающемуся, как ковыль на ветру. – Надеюсь, этого хватит?

Денег в горсти Семеныча оказалось гораздо больше, чем «хватит», но он решил, что будет лучше, если он один будет об этом знать, и гордо удалился. Потом пришлось удалиться и Толику Маркову. Честно говоря, ему очень хотелось досмотреть, чем кончится странное объяснение босса с хозяйкой квартиры, но поскольку эти двое обнялись и начали безумно целоваться, совершенно сбитый с толку слесарь широкого профиля посчитал, что ему все-таки лучше уйти.

Дима покаялся перед Ириной и в своих походах по сексуально озабоченным клиенткам. Разумеется, она и за это его простила, потому что, по большому счету, и обвинить-то не могла. Она сама была такой же клиенткой, которая, увидев в газете рекламу фирмы «Муж на час», приняла ее за контору мальчиков по вызову. Ирина, как и те, другие, клиентки, давно жила одна. Временами ей казалось, что она уже привыкла к этому и ничего ей не надо, кроме фужера сухого вина на ночь. Потом она неожиданно обнаружила, что пьет уже по два фужера. Когда ей захотелось приговорить целую бутылку зараз, она ужаснулась, схватила первую попавшуюся газету, чтобы отвлечься мыслями от алкоголя и сосредоточиться на чем-нибудь интеллектуальном, например, на решении кроссворда. Именно рядом с кроссвордом она и обнаружила объявление фирмы «Муж на час» – и тут же, не мешкая, позвонила по указанному телефону, даже не удосужившись прочитать про замену электропроводки и сантехнические работы. Находясь в приличном хмелю, она потребовала себе мужчину. И ничуть не удивилась невиданному доселе сервису: ее тут же с ним соединили. Мужчина имел красивый голос и обещал приехать в течение часа.

Ирина допила вино, дабы не растерять до прихода «Мужа на час» весь свой пыл, укрепилась в своих желаниях и надела самое красивое белье, которое только имелось в ее закромах. Слегка пошатываясь, она покрутилась в нем перед зеркалом и решила, что белье, конечно, очень приличное, но без него она будет выглядеть гораздо соблазнительней. Ловкими и игривыми движениями девочки на шесте она сорвала с себя бюстгальтер, а потом и кружевные полупрозрачные трусики. Ах, как эротично она все это проделала! Где ты, вожделенный «Муж на час»? На полчаса! Да хоть на десять минут! Приходи быстрей, пока она еще окончательно не состарилась! Пока у нее еще все при всем! Пока она вся изнемогает от желания!

Звонок в дверь застал ее перед зеркалом в абсолютно голом виде и с почти уже трезвой головой. Ирина сдернула со спинки стула халат, накинула его на плечи и побежала открывать. Скорей! Пока еще не покинула ее решимость! Пока она не забилась в угол от стыда и не замахала руками в стиле «Чур меня! Чур меня!».

Пришедший по вызову «Муж на час» был как раз таким, каким и мечталось Ирине, когда она перед зеркалом изображала девочку на шесте. Он был еще молод, но уже не юн. Он не являл собой красавца, но имел четко вырезанный квадратный подбородок, прямой классический нос и несколько растерянные, будто бы от неземной любви к Ирине, глаза. Поскольку на самом деле ни о какой любви не могло быть и речи, она вдруг испугалась, что он уйдет, как только разглядит ее немолодое, потерявшее упругость лицо с отекшими веками и бледным ртом. Испытывая почти удушающую гадливость по отношению к самой себе, Ирина отпустила полы халата, которые придерживала окостеневшими пальцами, и даже сказала мужчине какую-то пошлость. В отличие от лица тело ее еще было довольно молодым и упругим. Ей показалось, что «Муж на час» смутился, хотя, как профессионал, никак не должен был этого делать. Он зачем-то спросил про текущий кран, и Ирина чуть не свалилась в обморок от того, что бесстыдно обнажилась перед водопроводчиком, случайно зашедшим не в ту квартиру. Она дрожащими руками запахнула халат, а потом решила, что этот мужчина ей очень нравится, а потому какая разница, кто у нее будет на час: «муж» или водопроводчик. Она не только снова распахнула халат, она сбросила его на пол. И водопроводчик сдался. Он забыл про текущий в чьей-то квартире кран, и они отдались друг другу сначала прямо в коридоре, а потом провели бурные вечер и ночь на широкой постели Ирины, которую она, по счастливой случайности, только вчера застелила свежим бельем.

Когда водопроводчик, который при ближайшем рассмотрении все-таки оказался настоящим «Мужем на час», закончил свою «работу», Ирина спросила, сколько должна по прейскуранту. «Муж на час», который велел звать его Димой, денег не взял, рассмеялся и сказал, что его услуги – бесплатный подарок фирмы. Дескать, Ирина доставила ему такое неземное наслаждение, которое не может быть предусмотрено ни одним прейскурантом. Она еще долго пыталась всучить ему двести долларов. Он, хохоча во все горло, отнекивался и в процессе этого занятия как-то очень ловко выскочил из квартиры неоплаченным. Ирина была уверена, что он пошутил про неземное наслаждение и что она никогда его больше не увидит, если, конечно, не закажет снова в фирме. Когда он явился к ней вечером следующего же дня, она расплакалась у него на плече из чувства благодарности и тут же, на плече, полюбила его со всей страстью давно не имевшей мужчины уже не слишком молодой женщины.

Разве могла она осуждать Диму, который выбрал ее из всех?!! Он, такой молодой, такой сильный и интересный мужчина, глава фирмы, как потом счастливо выяснилось, и вдруг заинтересовался ею! Она благодарить его должна, а не осуждать! Ведь если бы он захотел, самые красивые девушки Питера валялись бы у него в ногах! Они, скорее всего, и валяются, и не в ногах, а в его постели! Он только что говорил про какую-то красавицу… Ну так и что же!! Это нормально! Она тягаться с ними не станет, потому что ей это не под силу. Она всегда знала, что ей придется делить Диму с другими, более молодыми, красивыми и успешными, и закроет на это глаза. Он и так уже подарил ей гораздо больше, чем она рассчитывала. Ирина заказывала разового «Мужа на час», а получила перманентного на пару ночей каждую неделю! Ей ли претендовать на большее?! Он что-то говорит о женитьбе… Ерунда… Она не станет соглашаться… Пусть все будет так, как было. Это устраивает обоих.

Дмитрий Борисович Кочерьянц очень долго был Ирининой тайной, она никому не рассказывала о нем, боясь сглазить. А раз уж сейчас тайна вылезла наружу перед Симоной и Татьяной, тут уж ничего не поделаешь, но рассказывать подробности о своих отношениях с Димой она и им не станет. Ну… Разве что… Если попросят… Поговорить о нем все же очень хочется. Она же любит его. Очень. До слез…

– Ну и чего ж ты опять ревешь? – Желание Вадика-Димы жениться на Ирине несколько поменяло к нему отношение Симы в лучшую сторону.

– Ой, девочки, я же на целых девять лет старше его! И рожа моя совершено не подходит для жены главы фирмы!

– Надо будет, он тебе новую рожу сделает в каком-нибудь навороченном косметическом салоне! Ты о другом думай! Если он нечист на руку, то это может передаться ребенку по наследству!

– Сима! Что ты городишь?!! – возмутилась Татьяна. – Не слушай ее, Ира. Все мы не без греха. Что же, теперь и детей не рожать?!

– Нет, пусть она мне все-таки еще раз напомнит, как он объяснил, почему спер икону? – не унималась Сима. – Ведь не в состоянии же аффекта, что можно было бы хоть как-то понять. Он же специально готовился к похищению, как преступник-рецидивист со стажем!

– Сима! – Татьяна решила взять под свою защиту белугой ревущую Гришмановскую. – Ира уже говорила, что он сразу во всем повинился и рассказал, как готовился, хотя мог бы, между прочим, все свалить как раз на состояние аффекта! А он не свалил, что характеризует его положительно! Я прекрасно помню, что он сказал, что его бес попутал. Такое с каждым может случиться! Даже с твоим непогрешимым Фенстером!

– Вот этого не надо! – рассердилась Симона. – С Рудельсоном это еще могло бы как-нибудь пройти, но с Юлианом – никогда! Я за него, как за себя, ручаюсь!

– Как за себя, значит? – лукаво улыбнулась Татьяна.

– Конечно! Разве ты можешь уличить меня в том, чтобы я когда-нибудь зарилась на чужое имущество?!!

– Представь, могу!!! Кто предлагал мне красть повсюду кактусиных деток с целью легкой наживы и последующего обогащения?!!

– Как?!! Ты?!! Меня?!! Свою подругу?!! – Из возмущенной Симоны сыпались вопросительные и восклицательные знаки, как из прохудившегося мешка зерно.

– Девочки! Я вас умоляю! Не надо ссориться! – попыталась навести порядок Гришмановская. – Мы же все беременные! Вспомните о детях, наконец! – Она шлепнула по шаткому столику своим маленьким кулачком. Щербатое блюдце подпрыгнуло, упало на пол и наконец разбилось.

В закутке воцарилась тишина.

– Разбилось… – наконец проговорила Сима. – Жалко… Хотя… Туда ему и дорога! Слышь, Ирка, а как он тебе, твой иконокрад, вообще?

– В каком смысле?

– В прямом. Как мужчина?

– Люблю я его, девочки, – ответила Ирина и опять расплакалась.

– Ну, тогда тут уже вообще ничего не поделаешь. – Симона развела руками. – И хорош плакать! Кто-то тут, кажется, что-то о детях говорил!

– Да-да, я не буду. – Гришмановская отчаянно зашмыгала покрасневшим носом и вытерла слезы рукавом свитера. – Только вы меня не осуждайте, пожалуйста…

– А знаете, девки, – Сима вдруг вдохновенно завела глаза к потолку, – все-таки мы с вами счастливые! Это чтобы в таком-то возрасте, да любовь! Да такая, что хоть завтра умирай, потому что лучше уж не будет! Да еще чтобы дети были, мужиками желанные! Это ж не каждой такое счастье выпадает! А? Как вы думаете?

Татьяна с Ириной ничего не ответили Симоне, но она и не ждала от них ответа. Она и так знала, что они с ней согласны целиком и полностью.

Три счастливо беременные женщины вышли за проходную завода и вдохнули бодрящий воздух наступающей зимы.

– Гляди, Танька, твои! – Симона показала рукой на крылечко соседнего магазина культтоваров.

Там стояли сыновья Олега Дунаева: длинный нескладный Сашка и маленький Тарасик с белой челкой, торчащей из-под синей вязаной шапочки.

– Ну ладно, девчонки, пока, – бросила подругам Татьяна и побежала к магазину.

Сашка скупо улыбнулся ей, а Тарасик, как всегда, очень серьезно посмотрел на нее и доверчиво вложил свою руку в ее ладонь.

– Может, заедешь к нам? У меня твой любимый гороховый суп, – спросила Татьяна Сашку. – И Жертва по тебе скучает!

– Нет, – покачал он головой. – У меня завтра зачет. Трудный очень. Готовиться надо. Я в выходные приеду. Можно?

– Он еще спрашивает! – притворно возмутилась Татьяна и, привстав на цыпочки, чмокнула его в холодную щеку.

Смутившись, парень тряхнул головой, как конь, и пошел на остановку автобуса. Татьяна с Тарасиком двинули к троллейбусам.

– А где Дунаев-то? – спросила Симону Ирина.

– Здрасьте пожалуйста! Наш новый шеф на совещании по реструктуризации нашего КБ. Такие вещи надо знать, подруга!

Сима хотела уже повернуть к своему троллейбусу, но решилась все-таки спросить то, что давно уже хотела:

– Ирка! А как поживает твоя «Троеручица»? Все там же и висит?

– А где она должна висеть, по твоему мнению? – удивилась Гришмановская.

– Ну… не знаю… Я спрятала бы ее подальше…

– Почему?!

– Чтобы не напоминала, как твой Димасик тебя чуть не… В общем, ты понимашь…

– Глупая ты, Сима! Я эту икону в самый красный угол повесила бы, потому что, если бы не она, то он второй раз ко мне не пришел бы…

– Вот и я про то!

– Нет, Сима! Ты не про то! – возмутилась Ирина. – Не зря говорят, что «Троеручица» помогает в самых тяжелых случаях. Мой случай как раз из таких. Она… Ну… икона, притянула к себе Диму, чтобы потом отдать его мне. Понимаешь?!

– Ты так думаешь? – усомнилась Сима, поправив свою мафиозную шляпу, в которой было уже холодновато.

– Я в этом уверена! – Ирина поправила меховой воротник модного кожаного пальто, недавно подаренного ей главой преуспевающей фирмы «Муж на час».

– Ну, что ж! Ставь тогда перед ней свечки!

– Не получится, – улыбнулась Гришмановская.

– Почему?

– Я подарила ее Диминой маме.

– Римме Васильевне?!!

– Да.

– Зачем?

– Болеет она очень. Говорит, что только на «Троеручицу» одна надежда.

– Ир! А Как Римма Васильевна к тебе отнеслась? – спросила Сима, осторожно выглядывая из-под полей шляпы. – Она – женщина-громовержец! Зевс в янтарных бусах! Я с ней знакома.

– С пониманием, – усмехнулась Ирина. – Считает, что брак со мной – лучший вариант, нежели с юной вертихвосткой. Говорит, что передала его из-под своего крыла под мое.

– Смотри, Ирка! Не маши слишком крыльями! Как бы птенец не выпал! – улыбнулась Сима, приложила руку в кроваво-красной перчатке к огромным полям своей шляпы и пошла на троллейбусную остановку.

– Не выпадет! – весело отозвалась Гришмановская и повернула в другую сторону.

Content

Светлана Демидова
Свидание в неоновых сумерках