Лю Чжэньюнь

Я не Пань Цзиньлянь

© Лю Чжэньюнь, 2015

© О. Родионова, перевод, 2015

© Издательский Дом «Гиперион», оформление, 2015

* * *

Верно в народе говорят: «Когда рассыпается рис, то сколько его ни собирай, все равно что-то да останется».

Первая часть

Предисловие

В тот год

1

Впервые Ли Сюэлянь встретилась с Ван Гундао, когда тому едва исполнилось двадцать шесть лет. на тот момент Ван Гундао был худеньким, белолицым и светлокожим — ну просто мальчик-колокольчик с огромными глазищами. а у обладателей огромных глаз, как правило, еще и густые брови, однако у Ван Гундао бровки выросли жиденькими, едва заметными. Увидев его, Ли Сюэлянь чуть не засмеялась, что было бы некстати, поскольку пришла она искать содействия. Тем более что увидеться с Ван Гундао оказалось непросто. Узнав от соседей, что Ван Гундао дома, Ли Сюэлянь постучалась. Она уже отбила себе руку, однако из-за двери не раздавалось ни единого шороха. за спиной у Ли Сюэлянь висело полмешка кунжута, спереди трепыхалась откормленная курица. и когда у стучавшей в дверь Ли Сюэлянь совсем онемела рука, а у ее курицы одеревенели пережатые крылья, птица пронзительно заверещала, благодаря чему дверь наконец-таки открыли. на плечах у Ван Гундао красовался судейский китель, при этом ниже пояса он был в одних трусах. Помимо того что Ли Сюэлянь увидела его неприкрытые телеса, она также заметила висящий на стене свадебный иероглиф «двойное счастье», и поскольку часы уже показывали половину одиннадцатого, она поняла, почему Ван Гундао ей не открывал. Но ведь она пришла ночью именно для того, чтобы застать его дома. к тому же она отмахала пятнадцать с лишним километров, ее усилия не должны пропасть даром.

Ван Гундао громко зевнул:

— Кого надо?

— Ван Гундао.

— А ты кто?

— Ма Далянь из деревни Мацзячжуан приходится тебе двоюродным дядькой, так?

Почесав затылок, Ван Гундао утвердительно кивнул. Ли Сюэлянь продолжила:

— То, что жена Ма Даляня родом из Цуйцзядянь, ты, наверное, знаешь?

Ван Гундао кивнул.

— А знаешь, что младшая сестра жены Ма Даляня вышла замуж за парня из Хуцзявань?

Ван Гундао снова почесал затылок и уже отрицательно покачал головой.

Ли Сюэлянь продолжила:

— Одна из двоюродных сестер моей тетки вышла замуж за двоюродного племянника из семьи мужа младшей сестры жены Ма Даляня. Так что выходит, мы с тобою родственники.

Ван Гундао нахмурил брови:

— А дело-то у тебя какое?

— Хочу развестись.

Надо было пристроить куда-нибудь полмешка кунжута и как-то утихомирить продолжавшую верещать курицу. Хотя дело было даже не в кунжуте. и не в курице. Куда важнее было побыстрее отделаться от Ли Сюэлянь, поэтому Ван Гундао пригласил ее в дом и усадил в гостиной, обставленной к его недавней свадьбе. в комнату, всунув голову, заглянула и тут же спряталась молодая женщина. Ван Гундао продолжил допрос:

— В чем причина развода? Семейный конфликт?

— Все серьезнее.

— Замешан кто-то третий?

— Все серьезнее.

— До убийства-то дело не дошло?

— Если ты не вмешаешься, то по возвращении я его точно прикончу.

Ван Гундао даже испугался и поспешно встал, чтобы налить Ли Сюэлянь чаю.

— Убивать нельзя. Иначе с убитым уже не разведешься.

Ван Гундао замер с чайничком в руках:

— Кстати, как тебя зовут?

— Ли Сюэлянь.

— А мужа?

— Цинь Юйхэ.

— Чем он занимается?

— Водитель грузовика на уездном заводе химических удобрений.

— Сколько лет прожили в браке?

— Восемь.

— Свидетельство о браке с собой?

— У меня с собой свидетельство о расторжении брака, — с этими словами Ли Сюэлянь расстегнула куртку и извлекла из внутреннего кармана документ.

Ван Гундао от неожиданности остолбенел:

— Раз ты уже разведена, что еще нужно?

— Тот развод был ненастоящим.

Ван Гундао взял свидетельство в руки. Бумага уже несколько пообтрепалась. Ван Гундао внимательно изучил свидетельство с двух сторон.

— Выглядит как настоящее, имена указаны точно, твое и Цинь Юйхэ.

— Само свидетельство не фальшивое, а вот развод был ненастоящим.

Ван Гундао потыкал пальцем в бумагу:

— Не имеет значения, какого рода был развод, с юридической точки зрения, если имеется такой документ, развод считается настоящим.

— В этом и состоит вся проблема.

Ван Гундао, почесывая голову, призадумался:

— И что ты собираешься делать?

— Сначала буду судиться, чтобы доказать, что развод был ненастоящим, потом снова выйду замуж за этого выродка Цинь Юйхэ, а потом опять с ним разведусь.

Ван Гундао никак не мог взять в толк суть сказанного и снова почесал затылок:

— Раз все твои бестолковые ухищрения все равно приведут к разводу с этим Цинем, то зачем зря мучиться?

— Все так говорят, но у меня другое мнение.

2

Сначала Ли Сюэлянь и не думала идти таким окольным путем, ведь как ни крути, а развод на развод и выйдет. Ее первой мыслью было покончить со всем раз и навсегда, а именно — убить Цинь Юйхэ и делу край. Но в Цинь Юйхэ сто восемьдесят пять сантиметров роста, он здоровый мужик, и если дело все-таки дойдет до убийства, Ли Сюэлянь одна вряд ли справится. Когда она выходила за него замуж, его параметры выглядели привлекательно, говоря о недюжинной силе. Но зато теперь, когда она решила его убить, былые достоинства обернулись недостатками. Поэтому Ли Сюэлянь понадобился помощник. Первый, о ком она подумала, был ее родной младший брат. Звали его Ли Инъюн. в Ли Инъюне тоже было сто восемьдесят пять сантиметров роста. Крепкий парень, целыми днями разъезжал на тракторе по городам и весям, принимая и продавая зерно, а заодно занимаясь хлопком и ядохимикатами. Когда Ли Сюэлянь наведалась в родной дом, все семейство Ли Инъюна собралось за обедом. Низко наклонившись над своими тарелками, Ли Инъюн, его жена и их двухгодовалый малыш взахлеб трудились над ароматной лапшой. Ли Сюэлянь, придерживаясь за косяк, обратилась к брату:

— Инъюн, выйди-ка на минуту, у старшей сестры к тебе дело есть.

Оторвавшись от тарелки, Инъюн поднял голову.

— Так и говори здесь.

Ли Сюэлянь замотала головой:

— Это только тебя касается.

Покосившись на жену и ребенка, Ли Инъюн отставил лапшу, поднялся из-за стола и вместе с сестрой побрел на окольный холм. Уже пришла весна, на речке под холмом вовсю шла шуга. Ли Сюэлянь обратилась к брату:

— Инъюн, как к тебе относится твоя старшая сестра?

Ли Инъюн почесал в затылке:

— Да неплохо. Когда женился, дала мне двадцать тысяч.

— Тогда старшая сестра просит тебя об одолжении.

— Говори.

— Помоги мне убить Цинь Юйхэ.

Ли Инъюн так и обомлел. Он конечно знал, что у Ли Сюэлянь и Цинь Юйхэ полный разлад на почве развода, но чтобы дело дошло до убийства — это было для него сюрпризом. Продолжая почесывать в затылке, он ответил:

— Если бы ты попросила меня кабана зарезать, я бы помог, не раздумывая, но людей я никогда не убивал.

— Как будто все остальные только и делают, что людей убивают. Будь это так, я бы тогда и не приставала к тебе.

— Убить просто, а вот потом-то самому придется под пулю встать.

— Я не заставляю тебя убивать самому, ты только помоги подержать, а я уж его сама прикончу, и под пулю сама встану, ты чист останешься.

Ли Инъюн продолжал колебаться:

— Как соучастник я тоже за решетку сяду.

Ли Сюэлянь вспыхнула:

— Кто я тебе, в конце концов, сестра или нет? Надо мной измываются, а ты и бровью не ведешь? Если тебе на меня наплевать, я вместо этого пойду и сама повешусь.

Это пуще прежнего напугало Ли Инъюна, и он спохватился:

— Помогу я тебе, только не вешайся. Когда приступать-то?

— Тут уже медлить нельзя. Завтра.

Припертый к стенке, Ли Инъюн кивнул:

— Ну, завтра так завтра. Раз решение принято, лучше с этим раньше покончить.

Однако, когда на следующий день Ли Сюэлянь пришла за Ли Инъюном, его жена сказала, что ночью тот отправился на тракторе в провинцию Шаньдун за хлопком. «Ведь договорились с ним, что пойдем убивать, какой еще хлопок? Почему-то раньше он в другую провинцию за хлопком не отправлялся, с чего это вдруг сейчас понадобилось? Ясное дело — слинял». Ли Сюэлянь вздохнула. Ей стало понятно, что в Ли Инъюне, вопреки его имени[1], нет ни капли отваги. а еще ей стало понятно, что выражение: «На тигра иди с родным братом, а на бой зови отца с сыном![2]» — не более, чем пустые слова.

Размышляя о помощнике для убийства, Ли Сюэлянь вспомнила о забойщике Лао Ху из их села Гуайваньчжэнь. Красномордый детина Лао Ху каждый день спозаранку забивал свиней и, едва светало, вез свеженину на рынок. Его лавка просто ломилась от мяса: оно и лежало, и висело повсюду. Даже в корзине под прилавком лежали свиные головы и требуха. Ли Сюэлянь ходила за мясом к Лао Ху. Тот метким ударом отрезал для нее от свиной туши нужный кусок или вытягивал из-под прилавка свиные кишки и бросал к ней в корзину. Но делал он все это с определенным расчетом, одаривая Ли Сюэлянь похотливым взглядом и обращаясь к ней не иначе как «Сокровище». Иной раз он выходил из-за прилавка и начинал в открытую заигрывать с Ли Сюэлянь, которая в ответ на приставания награждала его бранью. Итак, оказавшись на рынке перед лавкой Лао Ху, Ли Сюэлянь завела разговор:

— Лао Ху, отойдем в сторонку, у меня к тебе одно дело.

Недоверчиво посмотрев на нее, Лао Ху на секунду задумался, потом отложил тесак и прошел на пустырь за рынком. Там стояла заброшенная мельница, в нее они и зашли.

Ли Сюэлянь начала издалека:

— Как тебе кажется, Лао Ху, что у нас с тобой за отношения?

Глаза Лао Ху заблестели:

— Да все здорово, Сокровище, когда я тебе не угождал?

— Тогда я попрошу тебя об одолжении.

— О каком?

Усвоив урок после общения с младшим братом Ли Инъюном, Ли Сюэлянь вместо разговора об убийстве повела речь с Лао Ху по-другому:

— Я позову Цинь Юйхэ, а ты поможешь мне его придержать, пока я его как следует не отделаю.

Лао Ху знал о неладах между Ли Сюэлянь и Цинь Юйхэ. Для него такая просьба труда не составляла, и он с готовностью ответил:

— Слышал я про вас, Цинь Юйхэ — гад еще тот, — и тут же добавил: — Да я не то что подержать его могу, я и сам морду готов ему набить. Единственное, что меня волнует, это что я получу взамен?

— Поможешь мне его отделать, я с тобой пересплю.

Лао Ху просиял и, приблизившись вплотную к Ли Сюэлянь, стал лапать ее руками:

— Сокровище, да за такое я не то что отделать, убить помогу.

Ли Сюэлянь отпихнула его:

— Убивать не нужно.

Лао Ху снова придвинулся ближе:

— Ну хорошо, тогда просто устроим ему взбучку. Давай сначала сделаем свои дела, а потом пойдем управляться с Цинь Юйхэ.

Ли Сюэлянь снова резко оттолкнула Лао Ху:

— Сначала с ним расправимся, а потом сделаем свои дела.

Направившись к выходу, Ли Сюэлянь бросила:

— А нет, так нет.

Лао Ху поспешил догнать Ли Сюэлянь:

— Сокровище, не стоит переживать, будь по-твоему: сначала побьем, а потом свои дела сделаем. — и тут же предупредил: — Только не забирай свои слова обратно.

Ли Сюэлянь резко остановилась:

— Я от своих слов не отказываюсь.

Лао Ху радостно хлопнул себя в грудь:

— Когда же требуется идти? Для меня — чем раньше, тем лучше.

— Завтра. а сегодня я найду Цинь Юйхэ и договорюсь с ним о встрече.

В тот же день после обеда Ли Сюэлянь отправилась в уездный центр, а точнее в его западную часть, где находился завод химических удобрений, чтобы назначить Цинь Юйхэ встречу. Она прибыла туда с двухмесячной малышкой на руках. Под предлогом, что завтра нужно явиться в сельсовет и обсудить вопрос об алиментах, она решила заманить его в село. Над заводом возвышалось около десяти труб, которые, пыхтя, выбрасывали в воздух белые клубы дыма. Пройдясь по заводу, Ли Сюэлянь от рабочих узнала, что Цинь Юйхэ повез на фуре удобрения в провинцию Хэйлунцзян и будет отсутствовать не меньше десяти-пятнадцати дней. Было совершенно ясно, что Цинь Юйхэ, в точности как и младший брат Ли Сюэлянь, от нее ускользнул. Путь в Хэйлунцзян лежал через четыре-пять провинций. к тому же Цинь Юйхэ не стоял на месте, а постоянно удалялся от нее. Похоже, убить человека бывает легче, чем сначала найти его. Ну что ж, пусть поживет еще десять-пятнадцать дней. Ли Сюэлянь едва сдерживала свой гнев. и не только его. Выйдя за ворота завода, она почувствовала, что еще чуть-чуть и обмочится. Прямо на выходе стоял платный туалет, в котором за два мао[3] можно было справить нужду. за уборной присматривала женщина средних лет с завивкой наподобие гнезда. Ли Сюэлянь сунула ей мелочь, а заодно свое дитя, и направилась опорожнять мочевой пузырь. Освободившееся пространство внутри тут же заполнила ее разбухающая злость. Выйдя из кабинки и заметив, что дочь на руках женщины заходится в плаче, Ли Сюэлянь дала девочке подзатыльник.

— Все из-за тебя, отродье, родилась на мою голову.

Собственно, весь конфликт между Ли Сюэлянь и Цинь Юйхэ случился из-за этого ребенка. Супруги восемь лет прожили вместе, на второй год после женитьбы у них родился сын, которому на настоящий момент исполнилось семь лет. а прошлой весной Ли Сюэлянь обнаружила, что снова беременна. Она и сама не поняла, как это случилось. Просчитавшись в днях, она пошла Цинь Юйхэ на уступку, позволив обойтись без презерватива. Тот насладился ощущениями, а она вот забеременела. Но закон запрещал иметь второго ребенка. Если бы Цинь Юйхэ был крестьянином, они бы отделались штрафом в несколько тысяч и смогли бы оставить ребенка. Но поскольку тот работал на заводе, кроме штрафа, его могли и уволить, тогда все его десять с лишним лет труда пошли бы прахом. Супруги отправились в клинику на аборт. Ли Сюэлянь, которая уже два месяца носила под сердцем дитя и при этом ничего не замечала, в операционной стянула штаны, забралась на кресло, раздвинула ноги и вдруг почувствовала в животе шевеление. Она тут же сомкнула ноги, спрыгнула с кресла и оделась. Врач решил, что ей понадобилось отойти в туалет. Кто же думал, что, выйдя из операционной, она направится прямо к выходу? Нагнавший ее Цинь Юйхэ попытался ее остановить:

— Ты куда? Тебе же все обезболят, ты ничего не почувствуешь.

— Здесь много народу, вернемся домой, объясню.

Всю дорогу они молчали. Сев на рейсовый автобус до своего села, что располагалось в двадцати километрах, они вернулись домой. Ли Сюэлянь первым делом направилась в коровник, где два дня назад отелилась их корова. Маленький теленок, протиснувшись у матери между ног, пристроился к ее вымени. Сама корова уже проголодалась и, увидев Ли Сюэлянь, звучно замычала. Ли Сюэлянь тут же подбросила ей сена. Подоспевший в коровник Цинь Юйхэ спросил жену:

— Что ты все-таки задумала?

— Меня сегодня ребенок толкнул ножкой, я должна его родить.

— Это невозможно. Если родишь, меня тут же уволят.

— Надо подумать, как можно и ребенка родить, и тебя оставить на работе.

— Да невозможно такое.

— А мы разведемся, — твердо отрезала Ли Сюэлянь.

Цинь Юйхэ так и обомлел:

— Что ты имеешь в виду?

— Точно так же в свое время поступил Чжао Паровоз. Если мы разведемся, всякие отношения между нами окажутся прерванными. Я рожу ребенка, и он станет принадлежать мне одной, тебя это касаться никак не будет. Сын останется с тобой, а новорожденный — со мной, каждому по одному ребенку, разве так мы нарушим закон о рождаемости?

Какое-то время Цинь Юйхэ молчал. Наконец, почесав в затылке, он изрек:

— Идея-то хорошая, но не можем же мы из-за ребенка взять и развестись?

— А мы сделаем, как Чжао Паровоз. Подождем, пока ребенка пропишут, и снова поженимся. Поскольку ребенок у нас родился в разводе, то при воссоединении у каждого окажется по одному законному ребенку. Ведь нигде не прописано, что нельзя жениться людям с детьми. Таким только после женитьбы нельзя детей заводить.

Цинь Юйхэ снова почесал в затылке, поразмыслил и невольно проникся уважением к Чжао Паровозу:

— А этот Чжао — ловкач еще тот, надо же до такого додуматься. Кем он, интересно, работает?

— Ветеринаром в городе.

— Ему бы не ветеринаром работать, а в Пекин ехать планом рождаемости управлять, он бы там все дыры подлатал, — сказал Цинь Юйхэ и, внимательно оценив Ли Сюэлянь, добавил: — а ты, оказывается, в себе не только дитя носить горазда, но и хитрые замыслы, недооценивал я тебя раньше.

И вот супруги отправились в город оформлять развод. После развода, дабы избежать всяческих подозрений, эти двое перестали общаться. Но когда через полгода у Ли Сюэлянь родился ребенок, вдруг обнаружилось, что Цинь Юйхэ уже женился на Сяо Ми из салона красоты в уездном центре. и не только женился: Сяо Ми тоже ждала от него ребенка. Ли Сюэлянь никак не ожидала, что их развод, изначально задуманный как фиктивный, станет настоящим. Выбрав дорожку, протоптанную Чжао Паровозом, Ли Сюэлянь не могла подумать, что, когда она пройдет такой же путь, ее будет ждать совершенно другой финал. Когда же Ли Сюэлянь отправилась на разборки с Цинь Юйхэ, чтобы напомнить ему о фиктивной сути развода, тот упорно твердил обратное. Теперь, имея на руках свидетельство о расторжении брака, Ли Сюэлянь потерпела полный крах. Только сейчас ей стало понятно, что это она недооценивала Цинь Юйхэ. Она не то чтобы не могла принять случившееся, она никак не могла проглотить эту пилюлю от Цинь Юйхэ. Но больше всего Ли Сюэлянь возмущало, что идея о разводе принадлежала ей самой. Когда тебя дурачат другие, не так обидно, обиднее, когда ты попадаешь в свою собственную ловушку. не в силах совладать с переполнявшим ее гневом, Ли Сюэлянь задумала убить Цинь Юйхэ. Но тот уехал в Хэйлунцзян, и поскольку час расплаты пришлось отодвинуть, Ли Сюэлянь обрушила свою злобу на двухмесячное дитя. Когда рыдающая девочка получила оплеуху, она вдруг замерла и резко прекратила рев. Увидев такое, вскочила со своего места работница туалета:

— Ты что творишь? Что я тебе сделала?

— В смысле? — не поняла остолбеневшая Ли Сюэлянь.

— Бить ребенка иди в другое место. Дитя еще крошечное, ему твоих ударов не вынести. а ну как помрет? Тебе-то ничего, а мне каково, если из-за этого в мой туалет перестанут люди ходить?

До Ли Сюэлянь дошло, в чем дело. Она взяла ребенка и, тяжело опустившись на приступочку, заголосила:

— Цинь Юйхэ, твою мать, всю жизнь мне испоганил!

Ребенок, набрав побольше воздуху, расплакался вслед за матерью. Услыхав ругань в адрес Цинь Юйхэ, работница смекнула, что перед ней его бывшая жена. История про развод Цинь Юйхэ и Ли Сюэлянь уже успела облететь весь завод и даже долететь до туалета у ворот. Женщина решила встать на сторону Ли Сюэлянь:

— Этот Цинь Юйхэ и правда скотина еще та.

Почувствовав поддержку, Ли Сюэлянь невольно прониклась к женщине родственными чувствами и запричитала:

— Ведь когда мы разводились, то ясно договаривались, что это фикция, с чего вдруг развод оказался настоящим?

Но тут уже к неожиданности Ли Сюлянь работница сказала:

— Да я не о вашем разводе говорю.

— А о чем? — удивилась Ли Сюэлянь.

— Да в этом Цинь Юйхэ нет ничего человеческого. Он тут в январе напился и зашел в мой туалет. а за это деньги платить надобно. Мне ведь платят отчисления от общей прибыли, и все мое семейство живет за счет этого заведения. Цинь Юйхэ как рабочему завода полагалось заплатить два мао, а он мне их не дал. Я стала его прогонять, а он как вдарил мне кулаком, так и зуб сломал.

Женщина раскрыла перед Ли Сюэлянь свой рот, у нее и в самом деле был сломан зуб. Раньше, когда Ли Сюэлянь жила вместе с Цинь Юйхэ, он казался ей вполне вменяемым. Она никак не ожидала, что после развода он мог так перемениться. Видимо, и правда недооценивала она его.

— Сегодня я его не застала, но когда он мне попадется — убью.

Эти ее слова отнюдь не испугали работницу туалета, она еще и добавила:

— На это столько усилий уйдет, а такой как он, и смерти не заслуживает.

— В смысле? — оторопела Ли Сюэлянь.

— А на кой он тебе мертвый сдался, покончишь с ним и что? Я вот что тебе скажу, таких ублюдков не убивать нужно, а гнобить. Он ведь на другой женился? Так надо ему такой ад наяву устроить, чтобы он ни умереть, ни жить не смог, вот тогда ты отведешь душу.

Эти слова отрезвили Ли Сюэлянь. Выходило, что для наказания человека имелся способ получше, чем убийство. в случае с убийством инцидент останется неисчерпанным. а вот если устроить ад наяву, то тогда все поставленное на голову можно вернуть в исходное положение. Но ее цель состояла не только в этом, она намеревалась восстановить справедливость. Итак, сначала, притащившись на завод с ребенком на руках, Ли Сюэлянь собиралась убить Цинь Юйхэ, теперь же она решила с ним судиться. Раньше такой вариант никому не приходил в голову, а вот уборщица туалета до этого додумалась. Эта женщина, которая хотела отомстить Цинь Юйхэ за сломанный зуб, только что, сама того не ведая, спасла ему жизнь.

3

Во второй раз Ли Сюэлянь увидела Ван Гундао в зале суда. Облаченный в судейский китель Ван Гундао только что закончил рассмотрение спора о собственности, суть которого состояла в следующем. Осиротевшие в детстве два брата — сыновья Лао Чао с улицы Дунцзе, повзрослев, вместе открыли маленький ресторанчик для любителей острой кухни. Каждый день их ресторанчик открывал двери еще до рассвета, а поскольку находился он на торговой улице, то вскоре бизнес начал процветать. Однако после женитьбы старшего брата в позапрошлом году в семье одним человеком стало больше, проблем тоже прибавилось, в конце концов, дело дошло до раздела имущества. Дележка домашней собственности у них прошла гладко и без проблем, а вот за ресторан началась настоящая борьба. не желая уступать друг другу, братья обратились в суд. со старшим из братьев Ван Гундао вместе учился в начальной школе, так что они были знакомы. и теперь он пытался их помирить, предлагая старшему брату как будущему владельцу ресторана выплатить определенную сумму компенсации младшему. Если старшего из братьев вариант Ван Гундао вполне устраивал, то младший всячески пытался осложнить дело. с его слов, после женитьбы старший брат за последние два года ни разу не вставал по утрам к открытию ресторана. Все это время именно ему, младшему брату, приходилось подниматься ни свет ни заря, точно какому-то батраку. Так что прежде чем уладить спор, старшему брату необходимо компенсировать накопившийся за это время ущерб. Тогда стал возбухать старший брат, напомнив, как в прошлом году из-за желудочного кровотечения младшего брата им пришлось за какое-то распарывание кишок выложить больше восьми тысяч. Кому надлежало приписывать этот долг? Чем дальше, тем больше претензий возникало у братьев. Соскочив со своих мест, они готовы были схватиться друг с другом прямо в зале суда. Понимая, что примирить их пока невозможно, Ван Гундао был вынужден перенести слушание на другой день. Кто бы мог подумать, что младший брат выступит против:

— Кишки мне распарывали не просто так, дележ ресторана и рядом не стоит с разбирательством по делу моей операции. Давайте-ка оставим ресторан в покое, а лучше разберемся с историей о моих кишках. и пока сегодня не докопаемся до сути, пусть никто даже не думает покидать эту комнату!

Буквально подпрыгивая, он сорвался с места:

— А почему мне, собственно, кишки распороли? не потому ли, что эти двое меня довели?

— История про операцию запутывает дело и не относится к данному разбирательству, — тут же отреагировал Ван Гундао.

Младший из братьев взбунтовался еще больше и бросился на Ван Гундао:

— Я ведь, Ван, знаю, что вы с братом вместе учились. Если ты только осмелишься пойти в обход закона, я за себя не ручаюсь.

Закатывая рукава, он добавил:

— Предупреждаю, что перед визитом сюда я опрокинул стаканчик.

— Что ты хочешь этим сказать? Бить меня собрался?

Младший из братьев побелел от гнева:

— Это мы посмотрим по ситуации.

Ван Гундао затрясся от злости:

— Вы двое деретесь за свое имущество, и я тут совершенно не при чем, еще и помирить вас пытаюсь. Чем я заслужил такое отношение?

Стукнув судебным молотком по столу, он добавил:

— Пройдохи, все, как один — пройдохи.

Он громко окликнул стражу, чтобы вывести братьев вон из зала. и в этот самый момент перед ним нарисовалась Ли Сюэлянь.

— Старший братец, послушай лучше мое дело.

Ван Гундао еще не отошел от стычки с братьями Чао, поэтому сразу не признал Ли Сюэлянь.

— Что за дело?

— О разводе. Дня два назад, вечером, я к тебе приходила, меня зовут Ли Сюэлянь. Ты просил подождать три дня, сегодня как раз третий день.

Только сейчас Ван Гундао припомнил стоявшую перед ним женщину, это заставило его, наконец, переключиться с братьев Чао на ее проблемы. Он снова занял свое место за столом и принялся размышлять над делом Ли Сюэлянь. Прошло немало времени, прежде чем он тяжело вздохнул:

— Хлопотно.

— Для кого?

— Для всех. Я твое дело поверхностно прощупал, непростое оно. Ты говоришь, что уже развелась и хочешь теперь развестись снова. Но чтобы развестись снова, нужно сперва доказать, что прошлый развод был фиктивным, а потом снова пожениться, чтобы уже окончательно развестись. Это что, не хлопотно?

— Я не боюсь хлопот.

— К тому же твой бывший муж, как там его зовут?

— Цинь Юйхэ.

— Если бы он по-прежнему был один, то еще ладно, но ведь он успел жениться на другой. Когда ваш прошлый развод признают фиктивным, прежде чем ты снова сможешь выйти за него замуж, ему нужно будет развестись с его нынешней женой. Иначе выйдет проблема с двоеженством. а после повторного замужества ты снова планируешь развестись — это, по-твоему, нормально?

— Мне все эти проблемы как раз и требуются.

— Нужно еще принимать во внимание, что до сих пор суд с подобной практикой не сталкивался. Тут вроде как одно судебное дело, но реально их сразу несколько. Будут идти разбирательства по каждому из дел только для того, чтобы пройти круг от развода до повторного развода. Это нормально?

— Старший братец, у вас тут судебная контора, вам ли проблем бояться?

— Да я не о том.

— Ну, каков твой ответ?

— Допустим, что ваш прошлогодний развод с Цинь Юйхэ был фиктивным. Но именно этот факт создаст еще больше проблем.

— С какой стати?

— Если ваш развод — фикция, то опытный человек сразу смекнет, что вашей целью являлось рождение второго ребенка. а если это так, то вы будете подозреваться в нарушении закона о контроле рождаемости. Знаешь, в чем суть этого закона?

— Чтобы сократить рождаемость.

— Не все так просто. Это государственная политика. а если дело касается государственной политики, то проблем становится больше. Если мы докажем, что ваш развод был фиктивным, то прежде чем утрясать твои отношения с Цинь Юйхэ, сначала придется вести разговор о вашем ребенке. Подавая жалобу на других, ты на самом деле обвинишь себя, и не просто себя, а вашего ребенка.

Ли Сюэлянь оторопела и, помолчав, сказала:

— Если так судить, то можно и моего ребенка к смертной казни приговорить?

— Ну, этого, конечно, не случится.

— А меня к смертной казни могут приговорить?

— Тоже не могут. Здесь может идти речь об административных взысканиях, об уплате штрафа, об увольнении. не выйдет ли тут история про разбитое корыто?

— А мне того и надо. Лично мне не страшны ни штрафы, ни увольнение, да и уволить меня невозможно. Я раньше торговала в городе соевым соусом, ну запретят мне, на худой конец, эту торговлю. а вот этого выродка Цинь Юйхэ, у которого пока еще есть работа, его пусть уволят.

Ван Гундао почесал затылок:

— Ну раз ты настаиваешь, то делать нечего. Заявление принесла?

Ли Сюэлянь вытащила из-за пазухи заявление и передала его Ван Гундао. Свою жалобу она попросила написать Лао Цяня, чья юридическая контора располагалась в уездном центре на улице Бэйцзе. Это обошлось ей в триста юаней. Все заявление состояло из трех листов, каждый по сто юаней. Ли Сюэлянь это показалось подозрительно дорого, но Лао Цянь тогда выкатил глаза и сказал:

— Дело очень сложное, — и добавил: — Одно заявление затрагивает сразу несколько дел. а я за описание всего этого взимаю как за одно, так что это недорого. Если же мы начнем углубляться в детали, то я еще и в убытке останусь.

Принимая заявление, Ван Гундао спросил:

— Судебные расходы готова оплатить?

— Сколько?

— Двести.

— Меньше, чем просил Лао Цянь. за улаживание стольких проблем всего двести юаней, недорого.

Ван Гундао взглянул на Ли Сюэлянь и засобирался к выходу:

— Сначала оплатишь через банк судебные расходы, а потом жди, когда придет повестка.

Ли Сюэлянь, догоняя его, поинтересовалась:

— А как долго ждать?

Ван Гундао задумался:

— После запуска дела в судопроизводство, прежде чем там начнутся какие-то подвижки, пройдет минимум десять дней.

— Ну что ж, братец, тогда жди меня через десять дней.

4

За эти десять дней Ли Сюэлянь сделала семь дел.

Первое — она помылась. После родов единственное, что ее заботило — это как убить Цинь Юйхэ. не мывшись два месяца, Ли Сюэлянь уже сама чувствовала, что запах от нее еще тот. Но сейчас, когда ее план был запущен в действие, Ли Сюэлянь отправилась в сельскую баню. Целых два часа она отмокала в горячей воде, пока вся не пропотела, тогда она легла на лавку и позвала банщицу. Поход в местную баню, чтобы просто помыться, стоил пять юаней, отдельно пять юаней стоили услуги банщицы. Раньше Ли Сюэлянь всегда мылась сама, но на этот раз она предпочла заплатить пять юаней за дополнительное удовольствие. Банщица — коренастая уроженка провинции Сычуань, низкорослая, но с большими руками, приступив к растиранию, даже испугалась:

— Давно я не видела, чтобы грязь кусками отваливалась.

— Растирай как следует, тетушка, у меня впереди большое событие.

— Какое? Свадьба, что ли?

— Точно, свадьба.

Оценив живот Ли Сюэлянь, банщица заметила:

— Судя по возрасту, второй раз замуж выходишь?

— Точно, второй, — кивнула Ли Сюэлянь.

Ли Сюэлянь полагала, что, говоря так, она ничуть не обманывает. Ведь она затеяла тяжбу с Цинь Юйхэ ради того, чтобы сначала выйти за него замуж, а потом снова развестись. Выйдя из бани, Ли Сюэлянь показалось, что она сбросила сразу несколько килограммов, от чего походка ее стала легкой и летящей. По дороге ей встретился мясник Лао Ху. Заметив Ли Сюэлянь, он устремился к ней словно муха на мед. Поспешно завершив разделывать мясо, он отложил кусок и как был, с ножом, побежал за ней:

— Сокровище, не уходи, ты несколько дней назад собиралась побить Цинь Юйхэ, почему от тебя до сих пор ни слуху ни духу?

— Не беспокойся, я его еще не поймала, он уехал в Хэйлунцзян.

Лао Ху в упор уставился на Ли Сюэлянь. Только что вымытая Ли Сюэлянь разрозовелась, с густой копны собранных на затылке волос еще капала вода, грудь после рождения ребенка тяжело набрякла. Ли Сюэлянь вся благоухала, распространяя приятный запах женского естества и молока. Лао Ху устремился прямо к ней:

— Дорогая, а может, мы сначала свои дела сделаем, а потом уже побьем Цинь Юйхэ?

— Нет уж, как договаривались: сначала побьем, а потом все остальное.

На самом деле необходимость кого-то бить уже отпала. Несколько дней назад у нее была мысль не то что побить, а убить Цинь Юйхэ. Теперь Ли Сюэлянь не собиралась делать ни того, ни другого, теперь она собиралась его измучить. Но докладывать о своих реальных намерениях Лао Ху она не решалась, побаиваясь его реакции. Однако Лао Ху все талдычил свое:

— У меня уже руки чешутся побить его. Давай сначала сделаем свои дела, а потом я сам поеду за ним в Хэйлунцзян и уделаю до смерти.

Ли Сюэлянь уставилась на его окровавленный нож:

— Убивать нельзя. Этим только сам себе навредишь. Если убьешь, то и сам пойдешь под расстрел. — И, дотрагиваясь до него, она добавила: — Лао Ху, не будем торопиться. Будешь горячее хватать, не насытишься.

Лао Ху нетерпеливо схватился за сердце:

— Тебе-то легко говорить. Сколько уже тянуть можно? Я не выдержу. Посмотри, — он показал на свое лицо, — я уже ночами спать не могу, все глаза красные. Еще чуть-чуть, и я если не Цинь Юйхэ, то кого-нибудь другого прикончу.

Ли Сюэлянь, успокаивая его, похлопала по крепкому плечу:

— Не будем спешить, всему свое время, час возмездия обязательно наступит.

Второе — Ли Сюэлянь изменила прическу. Отделавшись от Лао Ху, Ли Сюэлянь направилась в парикмахерскую. Раньше она волосы просто собирала в хвост, а теперь решила сделать короткую стрижку. Ведь если она собралась изводить Цинь Юйхэ, то без стычек не обойдется. Ли Сюэлянь понимала, что доведись разгореться скандалу, они могли и подраться. Раньше такое уже бывало. Длинные волосы, которые легко было схватить, делали ее уязвимой, с короткими волосами ускользнуть от рук Цинь Юйхэ будет проще. Так она извернется и пнет его как следует между ног. Сделав стрижку, Ли Сюэлянь не узнала себя. Вот и хорошо. Ведь она уже не та Ли Сюэлянь, что прежде.

Третье — выйдя из парикмахерской, Ли Сюэлянь пошла в магазин, где потратила девяносто пять юаней на новую одежду. Ван Гундао верно подметил, что ее дело непростое, оно выглядело как одно, но фактически состояло из нескольких. Неизвестно, сколько по времени будет тянуться вся эта тяжба. Ей придется часто видеться с Цинь Юйхэ, так что плохо выглядеть она не могла. Ведь если она будет в плохой форме, то на кой она вообще кому-то сдалась, да и доказать фиктивность прошлогоднего развода будет сложно.

Четвертое — она потратила сорок пять юаней на приобретение спортивной обуви. Купила высокие кроссовки на шнуровке, которые плотно обхватывали ноги. Как следует рассмотрев новую обувь, Ли Сюэлянь осталась довольна. Ведь изводя других, ей придется изводить и себя. Когда она начнет издеваться над Цинь Юйхэ, ей не избежать долгих походов.

Пятое — она продала свиней. Ли Сюэлянь держала одну свиноматку и двух поросят, теперь она избавилась от этого хозяйства. с одной стороны, ей требовались деньги на судебные издержки, а с другой, из-за ее мытарств за свиньями просто некому будет присматривать. Тут не понять, как с людьми-то разобраться, что уж говорить о свиньях. Дабы не усложнять себе жизнь, Ли Сюэлянь не стала продавать их местному мяснику Лао Ху. Она доставила их в соседнюю деревню и продала мяснику Лао Дэну.

Шестое — определила под присмотр своего ребенка. Сев на сельский автобус, Ли Сюэлянь проделала путь в двадцать пять километров, чтобы отдать свою двухмесячную дочь школьной подруге Мэн Ланьчжи. Сначала у нее была мысль отдать ребенка в семью младшего брата Ли Инъюна, однако вспомнив, как он на ее просьбу о помощи убить Цинь Юйхэ сбежал в Шаньдун, она усомнилась в его благонадежности. Если Ли Инъюн мог в делах положиться на свою старшую сестру, то старшая сестра не могла положиться на Ли Инъюна. Всё, больше они друг другу не помощники. в школьные годы Ли Сюэлянь и Мэн Лянчжи, нельзя было назвать близкими подругами. Более того, они враждовали, поскольку влюбились в одного и того же одноклассника. Сам он не питал симпатий ни к Мэн Лянчжи ни к Ли Сюэлянь, выбрав себе другую девушку, которая была на два года старше их. Поплакавшись друг другу, Ли Сюэлянь и Мэн Лянчжи стали подругами не разлей вода. Ли Сюлянь принесла свое дитя к Мэн Лянчжи, которая тоже только что родила и кормила грудью, что было весьма удобно. при встрече женщины не стали обсуждать сложившуюся ситуацию, поскольку все знакомые Ли Сюэлянь давно уже знали о ее проблемах. Ли Сюэлянь лишь сказала:

— Я оставлю ребенка у тебя, так будет спокойнее. а у меня на ближайшие два месяца намечается работенка, которую никто другой не сделает. Замучаю его до смерти. Мэн Лянчжи, ты могла бы, как я, пойти на такое?

Мэн Лянчжи покачала головой.

— То есть ты, как другие, думаешь, что я поступаю неразумно?

Подруга снова покачала головой.

— Ну, тогда, почему нет?

— В этом вся разница между нами. Я любое могу стерпеть, а ты — нет.

Тут она задрала свой рукав:

— Гляди, что Лао Цзан со мной сделал.

Лао Цзан был ее мужем.

— Одни привыкли все в своей жизни сносить, а другие — нет. и хотя лично я всего боюсь, однако восхищаюсь теми, кто ничего не боится. Вот ты, Ли Сюэлянь, намного сильнее меня.

Обняв подругу, Ли Сюэлянь заплакала:

— Мэн Лянчжи, да ради таких твоих слов я и помереть готова.

Седьмое — помолилась Будде. Сначала она не думала этого делать. Отдав свою дочь Мэн Лянчжи, Ли Сюэлянь села на автобус и отправилась обратно. По дороге они проезжали мимо горы Цзетайшань, где стоял буддийский храм. Сначала до ее слуха донеслись летящие через динамик молитвы, а потом она увидела и многочисленных паломников всех возрастов, которые поднимались к храму для возжигания благовоний. Ли Сюэлянь, недавно полагавшая, что совершила все необходимые приготовления, вдруг подумала, что кое-что упустила. Поглощенная улаживанием людских дел, она совершенно забыла, что в мире существуют еще и духи. Спохватившись, она попросила водителя остановиться, спрыгнула с автобуса и взобралась на гору. в храме и вокруг него толпился народ. Вход на территорию храма был платный, так что Ли Сюэлянь потратила десять юаней на билет и еще пять юаней — на благовония. Войдя в храм, она зажгла курительные палочки и, приставив их к макушке, упала на колени, застыв с другими верующими перед статуей Будды. Каждый молился за чье-то благоденствие, и лишь одна Ли Сюэлянь просила о наведении на человека порчи. Прикрыв глаза, она бормотала:

— Всемилостивый Будда, сделай так, чтобы судебные разбирательства привели семью этого выродка Цинь Юйхэ к полному разорению и гибели, — подумав, она добавила: — Разорения и гибели будет недостаточно, пусть этот выродок умрет не своей смертью.

5

Настроившись на два месяца судебной тяжбы, Ли Сюэлянь пока что потратила лишь двадцать минут в ожидании открытия заседания. Ее дело вел Ван Гундао, перед ним стояла табличка с надписью «председатель», место слева занимал второй судья, а справа — секретарь. Цинь Юйхэ, с которым надлежало судиться, на заседание не явился, прислав вместо себя адвоката Лао Суня. Контора этого Лао Суня находилась рядом с адвокатской конторой Лао Цяня, который писал для Ли Сюэлянь жалобу в суд. Сначала заслушали обстоятельства дела, потом стали предъявлять свидетельства, зачитывать основания и допрашивать свидетелей. в качестве свидетельств были представлены документы о расторжении брака в двух экземплярах. Суд определил их как подлинные. Когда стали оглашать основания, то в жалобе Ли Сюэлянь прошлогодний развод значился как фиктивный, а со слов адвоката Лао Суня, представлявшего интересы Цинь Юйхэ, этот развод значился как настоящий. Потом перешли к допросу свидетелей, в качестве такового пришел помощник из управы села Гуайваньчжэнь, Лао Гу, который в прошлом году оформлял развод между Ли Сюэлянь и Цинь Юйхэ. Все это время он, прислонившись к косяку и навострив уши, стоял в дверях и слушал ход дела. Сейчас же он выступил на шаг вперед и подтвердил, что прошлогодний развод был настоящим. Он также добавил, что уже более тридцати лет занимается разводами и регистрацией браков, и никаких ошибок в работе не допускал. Ли Сюэлянь тут же вспыхнула:

— Лао Гу, как в таком почтенном возрасте можно не понимать, что это был фиктивный развод?

— Если это так, то зачем вы оба меня обманывали? — тотчас парировал Лао Гу и, ударив ладонью об ладонь, добавил: — Да ладно бы только меня, вы ведь и власть обманули. Ты говоришь о фиктивном разводе, а вот он (Лао Гу указал на адвоката Лао Суня) только что со слов Цинь Юйхэ сказал, что развод был настоящим.

— Цинь Юйхэ — ублюдок, как можно верить его словам?

— Если не верить ему, то остается верить тебе. в прошлом году, когда вы пришли разводиться, Цинь Юйхэ вообще молчал, зато ты говорила много. на мой вопрос о причине вашего развода, ты неустанно твердила, что потеряли чувства. то есть, выходит, тогда «потеряли», а сейчас «не потеряли»? Вы за год ни разу не встречались, как же в таком случае ваши отношения наладились? Да и сегодня Цинь Юйхэ не явился на заседание, это разве ничего не объясняет?

Ли Сюэлянь потеряла дар речи, а Лао Гу продолжал распаляться:

— Я уже больше, чем полвека прожил, и никто еще меня так не дурачил! Да если сейчас на попятный пойти, то как мне дальше работать в Гуайваньчжэне?

Создавалось такое ощущение, что Ли Сюэлянь судится не с Цинь Юйхэ, а с Лао Гу. и устные, и письменные показания говорили сами за себя. Ван Гундао стукнул об стол молотком — это дело Ли Сюэлянь проиграла. Все поднялись со своих мест и направились к выходу, Ли Сюэлянь остановила Ван Гундао:

— Уважаемый, как можно так вести суд?

— Такова процедура, суд так и ведется.

— Цинь Юйхэ на заседание не явился, и дело так просто можно закрыть?

— По закону его интересы в суде может представлять адвокат.

Ли Сюэлянь была ошарашена:

— Я все-таки не понимаю, как можно абсолютную ложь выдавать за правду?

Ван Гундао вернул ей прошлогоднее свидетельство о разводе:

— С точки зрения закона, развод настоящий. Я же тебе сразу все объяснил, а ты не послушала. — и чуть тише он добавил: — Я тут не стал ничего про ребенка говорить, так что ты еще легко отделалась.

— Хочешь сказать, что хоть дело и проиграно, ты обо мне позаботился?

На секунду оторопев, Ван Гундао поспешно ответил:

— Ну разумеется.

6

Впервые Ли Сюэлянь увидела Дун Сяньфа у ворот уездного суда. Дун Сяньфа был постоянным членом судебной коллегии. в этом году ему исполнялось пятьдесят два года. Низенький, толстенький, с выпяченным животом, Дун Сяньфа уже двадцать лет состоял на службе в суде. Двадцать лет назад, вернувшись из армии в свой уезд, он стал подыскивать работу. на тот момент работники требовались в трех структурах: в управлении животноводства, в управлении здравоохранения и в суде. Полистав материалы Дун Сяньфа, глава орготдела при уездном комитете партии изрек:

— Ничего особенного в его личном деле я не нахожу, но вот работать с его именем в животноводстве или в здравоохранении нельзя. Такому надобно идти в суд, ведь раз он Дун Сяньфа[4], значит, должен разбираться в законах.

Так Дун Сяньфа и попал в суд. а поскольку в армии он служил командиром батальона, то в суде ему дали должность начальника отдела. Через десять лет его повысили до члена судебной коллегии. Но все работники судебной системы понимают, что на самом деле значит такое продвижение. Должность члена коллегии это не что иное, как служебный пост, лишенный всяких полномочий. Звучит это вроде как очень громко, но не идет ни в какое сравнение с должностью заместителя председателя суда, у которого имеется право вести судебные дела, выносить по ним решения, пользоваться служебным транспортом, подписывать счета. то есть власти у него было даже меньше, чем у начальника отдела. Другими словами, Дун Сяньфа сместили вниз, подняв рангом выше. на этой должности Дун Сяньфа тоже проработал десять лет, и совсем скоро у него близился выход на пенсию. Двадцать лет назад и председатель суда, и его заместитель были старше Дун Сяньфа, а нынешние работники на этих должностях по возрасту ему уже уступали, так что теперь Дун Сяньфа, с точки зрения возраста, перезрел. Именно по этой причине за двадцать лет службы он добрался лишь до члена коллегии и дальше по карьерной лестнице не поднимался. Ведь его перевод с должности начальника отдела на должность члена судебной коллегии расценивался как понижение, что вызывало презрение у коллег, но еще больше у самого Дун Сяньфа. Но если коллеги всегда относились к нему презрительно, то Дун Сяньфа испытывал к себе такое чувство в ключевые моменты жизни. Несколько раз ему предоставлялась возможность стать заместителем председателя суда, но он всегда упускал этот шанс. Вообще-то член коллегии ближе к посту заместителя председателя суда, чем начальники отделов, однако несколько из них уже переплюнули его, став заместителями, в то время как Дун Сяньфа оставался на прежнем посту. Ключевые моменты жизни будут поважнее, чем рутина. Ведь все, что мы по капле копим, должно выливаться во что-то важное, не так ли? Но важнее было отношение к нему коллег, считавших, что за двадцать лет он не добился повышения из-за своей никчемности, хотя сам Дун Сяньфа полагал, что во всем виновата его прямота. Именно из-за неумения лебезить, делать подношения, нарушать законы ради взяток его звездный час так и не настал. Два чувства испытывал Дун Сяньфа по этому поводу: пессимизм и отчаяние. Отчаяние Дун Сяньфа, рожденное его же справедливостью, заставляло его идти по пути наименьшего сопротивления. Но важнее всего важного было то, что Дун Сяньфа никогда не любил свою работу в суде. и не любил он ее вовсе не потому, что не считал важной, а потому, что с малых лет ему нравилось что-то созидать, а не разрушать. а в суде он целыми днями занимался тем, что имел дело с какими-то неурядицами. Ведь кто придет в суд с чем-то хорошим? Это напоминает работу врачей, которым ежедневно приходится сталкиваться не с нормальными, а с больными людьми. Только если в больницах предметом рассмотрения становятся болезни, то в суде — сложные жизненные ситуации. а без болезней и тяжб больницам и судам пришлось бы просто закрыться. Дун Сяньфа понимал, что выбрал в жизни не тот путь, и это было самым главным. Ему казалось, что куда лучше работать торговым посредником на скотоводческом рынке, сводя продавцов и покупателей. Но, находясь на посту члена судебной коллегии, он не мог все бросить и пойти работать на рынок. Да случись такое, все вокруг решат, что Дун Сяньфа окончательно помешался, даже если для него самого это будет самым разумным поступком. Поэтому ежедневно он вынужденно выполнял работу члена судебной коллегии, влача свое безрадостное существование. Окружающим казалось, что такое состояние Дун Сяньфа объясняется отсутствием подъема по служебной лестнице и той должностью, которую ему удалось занять за двадцать лет работы в суде. Даже во время застолий за него поднимали тосты как за обиженного. Действительно, такая причина хандры Дун Сяньфа имела место, но все-таки важнее было его ярое нежелание быть членом судебной коллегии, вместо этого он бы с удовольствием предпочел работать посредником на рынке. Но еще печальнее было то, что о своем горе он не мог никому рассказать. Поэтому, кроме того, что Дун Сяньфа свою работу выполнял просто для галочки, он еще и ко всему миру и людям испытывал некоторое отвращение. Чувствуя из-за этого какую-то безысходность, Дун Сяньфа в свободное от работы время пристрастился к выпивке. Вообще-то говоря, его должность члена судебной коллегии также касалась изучения судебных тяжб. Другими словами, Дун Сяньфа был причастен ко всем судебным делам, из-за чего и жалобщики, и ответчики старались зазвать его на рюмочку. Но с течением времени народ понял, что вся его власть ограничивается лишь изучением дел и причастностью к ним. у него не было права окончательного решения, что умаляло его достоинства в сравнении с тем же начальником отдела или судьей, поэтому желающие пригласить его выпить и потрепаться иссякли. не имея приглашений со стороны, Дун Сяньфа мог бы выпить со своими коллегами по работе. Однако из его коллег не находилось никого, кто бы хотел тратить время на общение с бездарем, который двадцать лет протоптался на месте и у которого впереди ничего, кроме пенсии, уже не маячило. Суд — это такое место, где каждый день кто-то кого-то приглашает выпить, однако Дун Сяньфа это не касалось. а при таких обстоятельствах и захиреть недолго. с течением времени Дун Сяньфа докатился до того, что стал сам цепляться к коллегам в поисках халявы. Едва часы показывали одиннадцать утра, Дун Сяньфа начинал расхаживать по крыльцу здания суда. и когда оттуда в компании жалобщиков либо ответчиков выходили его приглашенные на обед коллеги, то, наткнувшись на Дун Сяньфа, они из вежливости предлагали ему присоединиться. Сначала Дун Сяньфа вроде как начинал отказываться, прикрываясь делами. Потом, не давая опомниться, добавлял:

— Впрочем, утро вечера мудренее. Сколько бы уток в хозяйстве не водилось, после обеда их на реку не выпускают.

Таким образом, он заодно со своими коллегами ходил покушать и выпить. Однако со временем коллеги Дун Сяньфа, завидев его на крыльце, старались тут же предупредить разговор:

— Лао Дун, знаем, что ты занят, поэтому сегодня тебя не приглашаем.

Это выводило Дун Сяньфа из себя:

— А кто сказал, что я занят? в чем дело? не хотите моей компании? Вы не думайте, что я уже не у дел. Я вам ответственно заявляю, что, проработав в суде двадцать лет, я может и не смогу чем-то помочь, но подпортить вам жизнь для меня проще простого.

От таких его заявлений коллеги неловко оправдывались:

— Глянь-ка, как разволновался, уж и пошутить нельзя.

В результате, выпивать шли все вместе.

Прошло еще какое-то время, и уходившие на обед коллеги, побаиваясь напороться у главного входа на Дун Сяньфа, стали покидать здание через черный ход. Ли Сюэлянь увидела Дун Сяньфа, когда тот как раз прогуливался на крыльце у здания суда. до того, как подать жалобу на Цинь Юйхэ, Ли Сюэлянь никогда раньше не судилась, и кто такой Дун Сяньфа она не знала. в прошлый раз, когда Ван Гундао признал ее дело проигранным, она не только не смирилась с его решением, но и вообще перестала ему доверять, решив обратиться в суд по новой. Но придя в суд повторно, она подавала жалобу уже не только на Цинь Юйхэ. Прежде чем разобраться с прошлогодним разводом, ей требовалось опровергнуть решение, вынесенное Ван Гундао. Ведь только так можно было снова приступать к рассмотрению тяжбы. Проблема остается простой, пока ты не обращаешься в суд, но если ты уже встал на путь разбирательства, то твое дело становится все более и более запутанным. Ли Сюэлянь же понимала только одно: чтобы заново обратиться в суд, сперва ей требовалось опровергнуть решение Ван Гундао, а вот как этого добиться, ей было невдомек. По ее разумению, это наверняка было по силам тому, кто имел влияние на Ван Гундао. а поскольку Ван Гундао работал в отделе гражданских дел, то Ли Сюэлянь прямиком направилась к начальнику этого отдела. Им оказался судья Цзя. Почтенный Цзя понял, что дело у нее непростое, но еще более непростой оказалась ситуация с жалобщицей: уже с первого взгляда было ясно, что эта женщина не имеет ни малейшего представления о судебном процессе, и что-то растолковать ей было намного сложнее, чем просто закрыть дело. Цзя испугался, что начни он с ней обсуждать все тонкости, то и сам в них увязнет. Ли Сюэлянь пришла к судье Цзя в шесть вечера, у него в этот день еще намечался банкет, он спешил, поэтому его вдруг осенила блестящая идея. Желая упростить себе жизнь, он решил спихнуть это дело члену судебной коллегии Дун Сяньфа. Он не то чтобы хотел досадить этим Дун Сяньфа, просто не решался озадачить этим других вышестоящих коллег, например, заместителей председателя суда, не говоря уже о председателе. к тому же ему всегда нравилось подшучивать над Дун Сяньфа, любая их встреча не обходилась без взаимных подколов. Вот и вчера вечером в ресторане судья Цзя за выпивкой повздорил с Дун Сяньфа, и теперь ему хотелось отыграться. Судья Цзя деланно зацокал языком:

— Дело очень непростое.

— Оно было нормальным, пока вы его сами не запутали.

— По данному делу уже вынесено решение, и теперь здесь замешан суд. Если ты хочешь опротестовать решение, моих полномочий не хватит.

— А чьих полномочий хватит?

Судья Цзя вроде как задумался:

— Посоветую я тебе одного человека, только ты не говори, что это я порекомендовал его.

— Это же судебное разбирательство, а не кража какая, чего тут таить? — недоуменно спросила Ли Сюэлянь.

— На нем уже столько запутанных дел висит, что если ему еще одно добавить, он не обрадуется.

— Кто он?

— Член судебной коллегии Дун Сяньфа.

— А что это за должность такая, «член коллегии»?

— Ну как, например, в больнице есть специалисты, которые занимаются исключительно редкими случаями болезней.

Лукавил ли судья Цзя? Да нет. Ведь если рассуждать теоретически, то Дун Сянфа являлся членом судебной коллегии, которая тем и занималась, что рассматривала особо сложные дела. Да и сама должность члена коллегии по рангу выше, чем должность начальника отдела, другими словами, выше, чем у судьи Цзя. Но только судебные работники понимали, что должность члена судебной коллегии только звучит красиво, а на самом деле толку от нее куда меньше, чем от более низких должностей. Ли Сюэлянь доверилась судье Цзя и на следующий день, ровно в полдень, оказалась на крыльце уездного суда, где как раз в это время прогуливался член судебной коллегии Дун Сяньфа. а Дун Сяньфа прогуливался там уже больше часа. Ли Сюэлянь понятия не имела о реальных полномочиях Дун Сяньфа, кроме того, что он как член судебной коллегии занимается рассмотрением особо сложных дел. Дун Сяньфа тоже не знал, что из себя представляет Ли Сюэлянь. Поскольку оба были не знакомы друг с другом, Ли Сюэлянь прониклась к Дун Сяньфа большим почтением. Видя, что тот глазеет по сторонам, она не осмелилась сразу подойти к нему. Но через полчаса, когда его попытки высмотреть кого-либо так ни к чему и не привели, она наконец решилась выступить вперед:

— Вы ведь член судебной коллегии господин Дун?

Неожиданно потревоженный, Дун Сяньфа даже вздрогнул. Взглянув на часы, которые показывали час дня, он понял, что сегодня ему, похоже, уже не придется присоединиться к кому-нибудь на обед. Тогда он повернулся к Ли Сюэлянь и спросил:

— А ты кто?

— Мое имя Ли Сюэлянь.

Дун Сяньфа крепко задумался, но так и не припомнив никакой Ли Сюэлянь, зевнул:

— По какому вопросу?

— Вы тут мое дело засудили.

Дун Сяньфа озадачился, не в силах понять, о чем именно идет речь, и причастен ли он к этому вообще. на какой-то момент он растерялся. не в силах припомнить что-либо, он затруднялся как-то отреагировать, поэтому переспросил:

— В суде много разных дел, что именно у тебя было?

Ли Сюэлянь стала с самого начала пересказывать свой случай. Когда она дошла до середины, Дун Сяньфа уже начал проявлять нетерпение. Он понял, что с данным делом он точно не сталкивался, и все эти прошлые и будущие перипетии между Ли Сюэлянь и Цинь Юйхэ представлялись ему слишком уж сложными. Поэтому Дун Сяньфа теперь на сто процентов уверился, что данного дела не касался. Сложный случай вызывал у него одно желание — закончить разговор. Он бы предпочел послушать что-нибудь про рыночную сделку. не выдержав, Дун Сяньфа перебил Ли Сюэлянь:

— Никакого отношения к твоему делу я не имею.

— Ты не имеешь, а вот Ван Гундао имеет.

— Так и иди к Ван Гундао, я-то причем?

— У вас больше полномочий, а раз он засудил мое дело, то теперь я пришла к вам.

— В суде много кто занимает должности выше, чем у Ван Гундао, почему ты не пошла к другим?

— Мне тут сказали, что вы специально занимаетесь особо сложными делами.

Дун Сяньфа тут же смекнул, что кто-то из коллег втихаря роет для него яму, поэтому на него свалилось то, чем он вовсе не обязан заниматься. Кто-то спихнул ему сложное дело, которым сам заниматься не хотел.

— И что же это за сволочь? — огрызнулся Дун Сяньфа. — Если сами работники суда — люди бессовестные, то разве могут они судить по совести? Так что иди к тому, кто тебя надоумил обратиться ко мне. а после тебя и я до него доберусь, — добавил он.

Сказав это, он развернулся, собираясь уходить. Поскольку Дун Сяньфа уже проголодался, а его так никто и не покормил, он намеревался сам найти забегаловку, чтобы опрокинуть там рюмочку-другую, а также съесть лапши с тушеной бараниной. Но тут за него уцепилась Ли Сюэлянь.

— Господин Дун, вы не можете так уйти, вы должны заняться этим делом.

Дун Сяньфа не знал, плакать ему или смеяться:

— Что ты прилипла ко мне как банный лист? Что, в суде мало народу, с чего вдруг именно я должен заниматься твоим делом?

— Я для вас кое-что сделала.

— Что ты для меня сделала? — оторопел Дун Сяньфа.

— Утром я съездила к вам домой и доставила тюк хлопка и двух кур.

Дом Дун Сяньфа находился в деревеньке Дунцзячжуан, в двух с половиной километрах от города. Ее заявление еще больше обескуражило Дун Сяньфа:

— Так ты решила сделать меня подневольным за тюк хлопка и двух кур? Отправляйся за своим барахлом и забирай обратно.

Он попытался освободиться от Ли Сюэлянь, но та снова его схватила:

— А ваша жена пообещала мне, что вы возьметесь за мое дело.

— Да она только свиней кормить умеет, вот в этом она разбирается, но никак не в судопроизводстве.

— Но ведь не зря же я старалась?

— Не зря она старалась, да с твоей стороны это взятка, понимаешь? Я тебя к ответственности не привлекал, а ты ко мне почему-то прилипла.

Порываясь уйти, он снова почувствовал хватку Ли Сюэлянь. к этому моменту вокруг них уже собралась толпа зевак. Дун Сяньфа, который был уже на пределе, увидев народ, вдруг сконфузился:

— Вот шваль, пристала ко мне на улице и талдычит одно и то же, что за безобразие? а ну катись отсюда!

Он с силой освободился от Ли Сюэлянь и зашагал прочь.

Дождавшись вечера, Дун Сяньфа сел на велосипед и поехал домой в Дунцзячжуан. Еще не переступив порог, он учуял запах курятины. Оказывается, к ним в гости пожаловал тесть, и по этому случаю его жена натушила целый котел курятины. Успев на какое-то время позабыть про случай с Ли Сюэлянь, Дун Сяньфа вдруг все вспомнил. Когда он зашел на кухню и снял крышку с котла, то его глазам предстали уже тушеные курицы, предварительно расчлененные на восемь кусков. Дун Сяньфа недовольно напустился на жену:

— Любишь ты халяву по мелочам, когда, наконец, уже исправишься? Ты понимаешь, что натворила? Это называется «нарушение закона ради получения взятки».

Однако к следующему утру Дун Сяньфа об этом инциденте уже позабыл.

7

Председателя суда Сюнь Чжэнъи[5] Ли Сюэлянь увидела перед входом в отель «Сунхэ». Сюнь Чжэнъи изрядно выпил, поэтому вниз по ступеням его вели под руки. в этом году ему исполнялось тридцать восемь лет, на своем посту он находился уже три года. Среди других председателей уездных судов Сюнь Чжэнъи был самым молодым. Поэтому, понимая, что впереди у него еще большие перспективы, он старался вести себя осмотрительно. Обычно Сюнь Чжэнъи вообще не выпивал. Будучи при такой должности, он установил для себя пять ограничений: не выпивать в одиночку; не выпивать на работе; не выпивать с коллегами; не выпивать на территории своего уезда; не выпивать с понедельника по пятницу. Некоторые из запретов дублировали друг друга, но все их можно было свести к одному: не выпивать без повода.

Однако сегодня Сюнь Чжэнъи напился до чертиков. и это несмотря на то, что сегодня он находился в пределах своего уезда, в кругу своих коллег и сегодня была среда. Так что сложившиеся обстоятельства вступали в противоречие со всеми его запретами. Но выпил он не без повода — сегодня они праздновали день рождения его предшественника на посту председателя суда Лао Цао. Три года назад Лао Цао вышел на пенсию, уступив место Сюнь Чжэнъи. у Лао Цао сложились очень теплые отношения с Сюнь Чжэнъи, которого он поддерживал и продвигал. и в день рождения своего шефа, который к тому же был уже на пенсии, Сюнь Чжэнъи составил ему компанию, чтобы выпить. Шеф прилично напился, и Сюнь Чжэнъи от него не отстал. Что касалось продвижения Сюнь Чжэнъи со стороны Лао Цао, то тут у Сюнь Чжэнъи остался горький осадок. Три года назад, когда пришел черед Лао Цао выходить на пенсию, под его началом работало сразу четверо заместителей. и в качестве своего преемника Лао Цао готовил не Сюнь Чжэнъи, а Лао Гэ. Кроме того, что Лао Цао в своей жизни любил работу судьи, он также любил выпить. а кроме любви к выпивке, у него также была страсть к бриджу. Эта карточная игра была лучшим способом понаблюдать за поведением человека. и когда Лао Цао хорошо узнал Лао Гэ, то решил подготовить своим преемником именно его. Передав свое место Лао Гэ, он чувствовал себя спокойно. Но кто же мог предположить, что буквально в первый месяц после выхода Лао Цао на пенсию, Лао Гэ позовет на банкет своих одноклассников, они напьются, он пьяным сядет за руль и поедет по встречной полосе. Пьяный Лао Гэ несся навстречу другим автомобилям, которые шарахались от него, и еще чертыхался:

— Что, правил уже не существует? Прут прямо навстречу. Сразу видно — непорядок в законах, вот доберусь до вас завтра!

Пока он ругался, прямо на него вырулила длиннющая, груженная углем фура. не успев затормозить, она врезалась с ним лоб в лоб, после чего машину Лао Гэ отбросило на другую полосу. Оказавшись на своей полосе, Лао Гэ умер прямо на месте аварии. Его гибель предоставила возможность карьерного роста для Сюнь Чжэнъи. Таким образом, после ухода на пенсию Лао Цао его преемником стал не Лао Гэ, а Сюнь Чжэнъи. Приняв эстафету от Лао Цао, Сюнь Чжэнъи должен был благодарить не самого Лао Цао, а ту груженную углем фуру, и даже не фуру, а тот банкет, на котором напился Лао Гэ, а заодно и одноклассников Лао Гэ, которые его и напоили. Так считал Сюнь Чжэнъи, а Лао Цао считал по-другому. Лао Цао полагал, что кому его пост достался, тот и есть подготовленный им преемник. Поэтому, получив пост председателя суда, Сюнь Чжэнъи должен был благодарить именно его. Ну а раз так, то Сюнь Чжэнъи решил действовать соответствующе и, приняв пост, при встрече сказал Лао Цао:

— У меня ведь не было никаких достоинств и способностей, и если бы не ваше воспитание, то как бы я занял это место?

Лао Цао принял слова Сюнь Чжэнъи за чистую монету и пошел с ним на сближение. Но, будучи человеком тактичным, Лао Цао после выхода на пенсию уже не совал своего носа в судебные дела, а лишь обращался по каким-то жизненным ситуациям. Поэтому Сюнь Чжэнъи оценил его как человека понимающего и, ради своего же спокойствия, был готов помочь по мелочам. за минувшие три года Сюнь Чжэнъи преподносил Лао Цао исключительно как своего наставника. Каждый год Сюнь Чжэнъи в честь дня рождения Лао Цао устраивал банкет. и всегда его первая фраза за столом звучала так:

— Весь год я был так занят, что не мог навестить своего наставника, но за празднование его дня рождения отвечаю лично.

И хотя это была всего лишь одна фраза и повторялась она из года в год, однако, будучи красноречивее молчания, она делала Лао Цао совершенно счастливым. Сегодняшний банкет по случаю его дня рождения проводился на втором этаже отеля «Сунхэ». Впервые Лао Цао на собственном празднике напился до чертиков. Ну а поскольку повод сегодня был важным, Сюнь Чжэнъи последовал примеру своего наставника. и пока Сюнь Чжэнъи еще мог связно говорить, то напомнил:

— Наставник знает, что обычно я не выпиваю, установив себе пять ограничений. Но каждый год в этот день я нарушаю свои правила ради того, чтобы доставить вам удовольствие.

Лао Цао снова зарделся от удовольствия. Но Лао Цао выпивал всегда, в то время как Сюнь Чжэнъи практически не пил — где уж ему было тягаться с Лао Цао? Последний прожег в ресторанах всю свою жизнь, и у него уже сложились свои манеры и привычки распития алкоголя. Его привычка выпивать была привязана к сигаретам — «Как говорится, где выпивка, там и курево». Однако в его случае это не означало, что он одновременно пил и курил. Пачка сигарет служила мерилом для уровня алкоголя в стакане. Сначала пачку располагали плашмя, соответственно, и в рюмку наливали, равняясь на эту мерку, после чего залпом выпивали содержимое. Затем пачку ставили на бок, и в рюмку наливали, равняясь на новую высоту. Снова выпивали залпом. Наконец пачку ставили вертикально, и в рюмку наливали уже по максимуму, и снова все содержимое опрокидывали залпом. Разное положение сигаретной пачки задавало разную емкость: при лежачем положении пачки в стакан входило пятьдесят граммов, когда пачку ставили на бок — В стакане оказывалось сто граммов, наконец, когда ее ставили вертикально — сто пятьдесят граммов. Таким образом, задавая уровень по трем положениям сигаретной пачки, выпивали около полулитра. Эти три прикладывания к стакану назывались хорошим стартом. и только после этого старта банкет считался официально открытым. Далее попойка проходила в русле застольных игр типа выкидывания пальцев, и тогда уже было сложно сказать, какое именно количество спиртного выпивалось в итоге. Но кое-что от Лао Цао скрывали, ведь он уже был на пенсии, а его пост занимал Сюнь Чжэнъи. Вместе с ними на банкете присутствовали несколько его замов, начальник политотдела, главный инспектор, начальник канцелярии и кое-кто еще из руководящего состава. Раньше все они работали под началом Лао Цао, но теперь ситуация изменилась, и они работали под началом Сюнь Чжэнъи. Во время «хорошего старта» Лао Цао выпивал по-настоящему и Сюнь Чжэнъи тоже. Когда же подошла очередь застольных игр, то подчиненные пустили в ход свои трюки, суть которых заключалась в том, что Лао Цао они по-прежнему подливали водку, а Сюнь Чжэнъи — минеральную воду. в результате после восьмого тоста опьянели и Лао Цао, и Сюнь Чжэнъи. Однако если Лао Цао оказался пьяным вдрызг, то Сюнь Чжэнъи — лишь наполовину. Но находясь рядом с Лао Цао, Сюнь Чжэнъи вынужден был делать вид, что тоже пьян в стельку. По окончании банкета Лао Цао вместе с Сюнь Чжэнъи под руки стали сводить со второго этажа. Именно в этот момент Ли Сюэлянь прицепилась к Сюнь Чжэнъи:

— Судья Сюнь, вы должны мне помочь.

Председателю суда частенько преграждали путь жалобщики, но тут это случилось ночью после попойки, да к тому же так неожиданно, что Сюнь Чжэнъи даже испугался. Но поскольку рядом находился Лао Цао, Сюнь Чжэнъи нельзя было выходить из своей роли, тем более нельзя было показывать, что он испугался. Начальник канцелярии, что держал его под руку, тоже испугался и поспешил оттащить Ли Сюэлянь:

— А ну прочь свои руки от судьи, не видишь, в каком он состоянии? Если есть какое-то дело, поговорим завтра.

Отцепив Сюнь Чжэнъи от Ли Сюэлянь, он повел его к машине. Но тут с лестницы подал голос Лао Цао:

— А что за дело?

Еле шевеля языком, он пытался разобраться в ситуации:

— У кого-то есть жалоба? Подходи ко мне, я в этом как-никак разбираюсь.

Если бы Лао Цао не напился, то он вряд ли бы стал вмешиваться в судебные дела, но поскольку он был пьян, то просто забыл, что вот уже три года как находится не при делах. Встреча с жалобщицей, прямо как в былые времена, привела его в необычайное возбуждение. Окружающие, видя такое дело, заволновались, оставили на время Сюнь Чжэнъи и поспешили сперва усадить в машину Лао Цао. Пытаясь его угомонить, они приговаривали:

— Почтенный председатель, да эта просто какая-то деревенская баба, что там у нее может быть. Вам сейчас нужно о себе позаботиться, хорошенько отдохнуть. а все эти дела предоставьте председателю Сюню.

Лао Цао уже не держался на ногах, и его усадили в машину. Но он все никак не мог успокоиться и, опустив стекло, приказным тоном начальника крикнул Сюнь Чжэнъи, который стоял у другой машины:

— Чжэнъи, хорошенько разберись с ее проблемой. Я как-то уже говорил тебе, что если чиновник не уважает народ, то лучше ему сразу отправляться домой торговать бататом.

Сюнь Чжэнъи, сделав пару нетвердых шагов к машине Лао Цао, поспешил ответить:

— Будьте спокойны, Наставник, я храню в сердце все ваши поучения. Я обязательно разберусь с этим делом и завтра же обо всем вам доложу.

Лао Цао продолжал что-то бормотать, но его машина уже тронулась с места. Теперь, из-за вмешательства Лао Цао, Сюнь Чжэнъи было неудобно тут же сесть в машину и уехать. Но при этом он боялся не реакции Ли Сюэлянь, которая слышала их разговор с Лао Цао. Он боялся того, что если, протрезвев, Лао Цао припомнит этот разговор, то в случае лицемерия Сюнь Чжэнъи, который вроде как слушался своего начальника только тогда, когда тот был трезв, последствия окажутся самыми нехорошими. Из-за пустяка он мог потерять куда больше. Вряд ли чиновник на пенсии мог чем-то помочь, однако испортить что-то было вполне в его власти. Лао Цао много лет провел на своем высоком посту, и наверху, и внизу у него накопилось достаточно своих людей. Поэтому проблемы могли свалиться на голову Сюнь Чжэнъи откуда угодно. и раз уж он все-таки был не совсем пьян, он предпочел пообщаться с Ли Сюэлянь. Но поскольку он все-таки был достаточно пьян, разговаривал он несколько грубовато:

— Ну что там у тебя?

— Хочу пожаловаться.

— На кого?

— На Дун Сяньфа.

Изначально Ли Сюэлянь подавала в суд на Цинь Юйхэ, потом к нему присоединился Ван Гундао. Ведь именно последний засудил ее дело. Теперь же она решила на какое-то время оставить в покое и Цинь Юйхэ и Ван Гундао, поставив цель сперва разобраться с Дун Сяньфа. Собственно говоря, к Дун Сяньфа она не испытывала какой-то вражды, да и виделась она с ним лишь один раз. Тогда на ее просьбу начать разбирательство по новой он ответил отказом. Если бы их разговор этим ограничился, то и ладно. Однако та их встреча на пороге суда постепенно переросла в настоящую стычку. и когда вокруг них собралась толпа зевак, Дун Сяньфа в запале обозвал ее «швалью», а потом еще добавил, чтобы она «катилась подальше». Именно эти две фразы и взбесили Ли Сюэлянь. Она как пострадавшая пришла пожаловаться, как же можно, работая в суде, обзывать ее «швалью», да еще и приказывать, чтобы она «катилась подальше»? Из-за него она решила обратиться к самому председателю суда, чтобы, прежде чем судиться с Цинь Юйхэ и Ван Гундао, разобраться с Дун Сяньфа. Сюнь Чжэнъи, не в силах сразу уловить суть проблемы, спросил ее:

— А что тебе сделал Дун Сяньфа?

Дун Сяньфа, в общем-то, ничего ей не сделал. Ничего противозаконного в том, что он обозвал ее пару раз, не было. Однако при сложившихся обстоятельствах Ли Сюэлянь ответила:

— Дун Сяньфа берет взятки.

Эти ее слова не имели под собой никакого основания. Возможно, где-то когда-то Дун Сяньфа и брал взятки, но в случае с Ли Сюэлянь об этом говорить не приходилось. и даже то, что жена Дун Сяньфа приняла от Ли Сюэлянь тюк хлопка и двух кур, не могло считаться взяткой. Да, кстати, и сам Дун Сяньфа пожурил свою жену за то, что она успела приготовить принесенных в дар кур.

Подул сильный порыв ветра, Сюнь Чжэнъи передернулся от холода. Ветер окончательно лишил его трезвости. Всегда такой осторожный, Сюнь Чжэнъи в состоянии опьянения легко выходил из себя. Водка превращала его совершенно в другого человека. Во многом это происходило из-за того, что обычно он не выпивал, установив для себя пять ограничений. Поэтому сейчас он нетерпеливо сказал:

— Если бы речь шла о чем-то другом, я, возможно, и взялся бы, но поскольку речь идет о взятке, я это дело вести не в силах.

— Куда же мне тогда идти?

— Это в прокуратуру.

Сюнь Чжэнъи говорил правду. Поскольку Дун Сяньфа был государственным служащим, то в случае жалобы на него по судебным вопросам следовало обращаться к председателю суда. Но если Дун Сяньфа самого подозревали во взяточничестве, то обращаться с этим следовало уже не в суд, а в прокуратуру. Ли Сюэлянь, которая не разбиралась в таких тонкостях, взбунтовалась:

— Как так получается, что всякий, к кому я обращаюсь, не в силах разобраться с моими проблемами? Кто мне, в конце концов, может помочь?

В продолжение сказанного, у нее вдруг вырвалось:

— Господин Сюнь, вы ведь председатель суда, вы ведь не можете так же, как Дун Сяньфа, брать взятки?

Последняя фраза возмутила Сюнь Чжэнъи. Возможно, где-то когда-то он и брал взятки, но в случае с Ли Сюэлянь об этом говорить не приходилось. Будь он трезвым, то наверняка бы сдержался, но, выпив лишнего, он вконец обозлился. не в силах усмирить свой гнев, он зарычал:

— Да мы с тобой первый раз видимся, как я мог у тебя брать взятку? Ах ты шваль, катись отсюда подальше!

Последняя фраза точь-в‑точь повторяла оскорбления Дун Сяньфа.

8

Начальника уезда Ши Вэйминя[6] Ли Сюэлянь увидела перед главным входом в уездную управу. Он как раз уселся в машину и решил в пути перекусить кашей. Вдруг прямо перед машиной, преградив путь, выскочила женщина. Водитель ударил по тормозам, отчего Ши Вэйминь уперся головой в переднее кресло, вся каша выплеснулась на него. Потирая ушибленное место, он вернулся в прежнее положение. Подняв, наконец, голову, он увидел перед машиной стоящую на коленях женщину. Она высоко держала над собой картонку, на которой крупным почерком было написано одно-единственное слово: «ОБИЖЕННАЯ».

Было воскресенье. По идее, не тот день, когда Ши Вэйминь должен был быть на работе. Однако начальник уезда Ши Вэйминь по воскресеньям никогда не отдыхал. в уезде проживало больше миллиона человек: рабочие, крестьяне, торговцы, учащиеся с их вечными проблемами — так что дел невпроворот. Каждый день к ним спускалось больше ста бумаг разных уровней: от центрального до провинциального и городского, которые требовали участия Ши Вэйминя. и если рабочие трудились по восемь часов в сутки, то Ши Вэйминь пропадал на работе по четырнадцать-пятнадцать часов, в том числе заседая по ночам. к тому же каждый день из провинции или города в уезд с ревизией приезжали представители различных департаментов. а так как от провинции до города насчитывалось больше ста департаментов, то день-деньской в уездных ресторанах устраивались званые приемы как минимум для восьми делегаций инспекторов высшего ранга. Принимая во внимание и обеды и ужины, Ши Вэйминю необходимо было сопровождать гостей шестнадцать раз. Имея дело исключительно с органами власти, он никого не мог обидеть. Желудок Ши Вэйминя такого напора со стороны спиртного вынести не мог. Частенько Ши Вэйминь, держась за больной желудок, со вздохом обращался к нему:

— Должность начальника уезда для простых смертных невыносима.

Однако занять должность начальника уезда тоже непросто. в каждом уезде таких желающих больше миллиона, вряд ли наберется столько сорняков на могильных холмах. Но что еще важнее, государственная служба — это своего рода заколдованный круг: став сельским старостой, ты мечтаешь о должности начальника уезда, а став начальником уезда, ты мечтаешь о должности мэра города или губернатора провинции. Так что, кроме как на себя, тут обижаться не на кого. Надеясь постичь эту истину, бедняга Ши Вэйминь безропотно проводил на работе целые дни. и теперь сорванный водкой, нуждался в его внимании. а поскольку во время обедов и ужинов Ши Вэйминю приходилось выпивать, у него оставалось в запасе лишь утро, когда он питался исключительно жидкой кашицей. в ней присутствовали кусочки тыквы и батата, так что она была сытной и питательной. Если же после запоздалого ужина Ши Вэйминь на утро вставал позже обыкновенного, то он в спешке выбегал из дома и ел свою кашу прямо в машине. Отправляясь к начальнику уезда, Ли Сюэлянь учла горький опыт встречи с председателем суда Сюнь Чжэнъи, поэтому отныне все ее встречи, вместо обеда или вечера, переносились на раннее утро. Ведь в обед или под вечер велика вероятность, что человек напьется, а по утрам люди обычно трезвы как стеклышко. Именно поэтому в это раннее утро Ли Сюэлянь и начальник уезда Ши Вэйминь столкнулись перед главным входом в уездную управу.

Сегодня Ши Вэйминь должен был участвовать в церемонии разрезания ленточки по случаю открытия одного отеля. Этот отель назывался «Рай на краю земли». Но, в отличие от «края земли», находился он все-таки в пределах досягаемости. Отель расположился в роще, что находилась в десяти километрах к юго-западу от уездного центра. Время от времени сюда прилетали птицы, кроме того, хозяин отеля завел нескольких пятнистых оленей, поэтому данное местечко и стало именоваться «Рай на краю земли». Но было здесь и кое-что покруче: прямо за рестораном возвышался навороченный спа-комплекс, в котором, кроме сауны и массажа, имелись все виды удовольствий на любой вкус. Вообще-то, поскольку деятельность такого рода заведений можно рассматривать как сомнительную, начальнику уезда Ши Вэйминю негоже было участвовать в церемонии его открытия. Но все дело в том, что хозяином «Рая на краю земли» был шурин одного из руководителей провинции, который арендовал данный земельный участок. Поскольку участок находился на территории уезда, патроном которого являлся Ши Вэйминь, последнему предписывалось участвовать в церемонии разрезания ленточки. Как бы то ни было, после того, как «Рай на краю земли» начнет свою деятельность, уезд будет получать от него налоги, а это также входит в сферу контроля начальника уезда. Открытие ресторана было задумано на воскресенье с тем умыслом, чтобы всем доставить удовольствие. Задержавшись на вечернем приеме, Ши Вэйминь проснулся поздно, а потому сейчас ел свою кашу в машине. Церемония открытия «Рая на краю земли» планировалась на девять утра, когда они выехали, было уже восемь тридцать, из-за чего Ши Вэйминь немного волновался. Теперь же, когда на выезде из уездной управы их машину тормознули, Ши Вэйминь забеспокоился еще больше. Но гораздо больше Ши Вэйминя разволновался его водитель. Его вывело из себя не то, что они опаздывают на церемонию разрезания ленточки, и не то, что начальник уезда ударился головой о спинку переднего сиденья и весь облился своей кашей, а то, что к нему прямо под колеса неожиданно плюхнулась какая-то женщина. Резко затормозив, он весь покрылся холодным потом. Свесившись из окошка, он закричал:

— Жить надоело?

Ши Вэйминь оказался более сдержанным, чем его водитель. Такое с ним случалось не в первый раз. Можно сказать, что и это являлось частью его работы. Утихомирив водителя, он открыл дверцу, вышел из машины, отряхнулся от каши и пошел поднимать с дороги женщину.

— Поднимайся и говори, если есть что сказать.

Ли Сюэлянь поднялась. Ши Вэйминь обратился к ней снова:

— Кто тебе нужен?

— Начальник уезда.

Ши Вэйминь просек, что эта женщина живет без телевизора и уездные теленовости не смотрит, следовательно, она не могла узнать его в лицо. Тогда он спросил:

— Зачем тебе начальник уезда?

Ли Сюлянь подняла над головой свою картонку с надписью «Обиженная» и сказала:

— Жаловаться.

— На кого?

— У меня не одна жалоба.

— А сколько? — громко фыркнул Ши Вэйминь.

— Первая жалоба касается председателя суда Сюнь Чжэнъи, вторая — члена судебной коллегии Дун Сяньфа, третья — судьи Ван Гундао, четвертая — моего мужа Цинь Юйхэ, а пятая жалоба касается самой меня.

Ши Вэйминь пришел в замешательство. Его смутило не количество человек, с которыми она собиралась судиться, а то, что последней в этом списке значилась она сама. Ну, где еще такое услышишь, чтобы человек жаловался сам на себя? Ши Вэйминь заключил, что случай этот был непростым, и двумя словами тут не отделаешься. Он взглянул на часы, они показывали уже восемь сорок, и сказал:

— Раз нужен начальник уезда, то я его сейчас вызову.

С этими словами он бегом устремился ко входу в управу. Во-первых, он убегал, чтобы освободиться от этой женщины — все-таки хорошо, что он торопился на церемонию открытия ресторана. Во-вторых, ему все-таки нельзя было разрезать ленточку, будучи с ног до головы уделанным кашей, сперва следовало забежать в кабинет и переодеться. Но Ли Сюэлянь поспешила его удержать:

— Не убегай, я вижу, что ты и есть начальник уезда.

Смахивая с себя остатки каши, Ши Вэйминь спросил ее:

— А с чего это ты решила, что я начальник уезда?

— Я разузнала номер твоей машины. Раз ты сидел в этой машине, то ты и есть начальник уезда.

— В машине начальника уезда не обязательно ездит он лично, я вот являюсь его секретарем. у тебя настолько сложное дело, что сам я ничего не подскажу, поэтому вызову к тебе начальника.

Ли Сюэлянь пришлось его отпустить. Ши Вэйминь рысью помчался в кабинет. Переодеваясь, он отдал распоряжение позвонить начальнику отдела по приему и рассмотрению жалоб, чтобы тот вышел к главному входу и уладил дела с оставшейся там жалобщицей. Переодевшись, Ши Вэйминь пересел на другую машину и выехал из здания уездной управы через черный ход на церемонию открытия «Рая на краю земли».

За день не случилось ничего примечательного. Вечером Ши Вэйминь снова направился в гостиницу при уездной управе, в которой он должен был отужинать с приехавшими из центра провинции семью-восемью делегациями. Когда его машина подъехала ко входу в гостиницу, на ее ступеньках стоял начальник уездного отдела по приему и рассмотрению жалоб от населения. Фамилия у начальника была Люй. к этому моменту Ши Вэйминь уже успел позабыть об утреннем инциденте с жалобщицей. Увидев выходящего из машины Ши Вэйминя, Лао Люй радостно направился к нему:

— Начальник Ши, мне требуется ваша поддержка.

— В каком смысле?

— Тут сейчас должен подъехать начальник Чжан из городского отдела по приему и рассмотрению жалоб, наш кабинет 888[7]. Может, придете к нам через какое-то время оказать внимание?

Ши Вэйминь остолбенел:

— А я и не слышал о приезде начальника Чжана.

— Совершенно неожиданно позвонили. Я обычно не докучаю вам с просьбами, но сейчас такой важный момент, на носу городской отчет по работе отдела за первый квартал.

Ши Вэйминь показал на свои пальцы:

— Ты у меня уже девятым будешь.

— Выпьете три рюмочки и пойдете. Пока будем выпивать, обсудим три самые главные жалобы. Ведь это может касаться вопросов стабильности. а если у нас в уезде с этим возникнут проблемы, то разве не мне первому дадут по шапке как начальнику отдела по приему и рассмотрению жалоб?

— Хорошо-хорошо, приду, мог бы своей шапкой меня и не жалобить.

Лао Люй засмеялся. и тут Ши Вэйминь вдруг вспомнил ту жалобщицу, которую встретил утром у входа в здание уездной управы.

— Послушай, а что там с той женщиной, которая сегодня утром атаковала мою машину?

Лао Люй отмахнулся:

— Да какая-то скандалистка, я ее спровадил.

Ши Вэйминя это напрягло.

— Броситься под машину, написать на всю картонку «Обиженная» — ее нельзя назвать просто скандалисткой.

— Да у нее только надпись большая, а проблема чуть крупнее кунжутного зернышка.

— Что за проблема?

— В прошлом году развелась, а теперь жалеет, доказывая, что развод был фиктивным.

— А к чему из-за такого пустяка обвинять так много людей? Ведь все, на кого она жалуется, работают в суде. Она что же, обратилась в суд, а суд допустил оплошность?

— Я навел справки. Суд никакой оплошности не допустил, ее дело рассмотрели, а она стала по этому поводу жаловаться. Она утверждает, что развод фиктивный, но вот суд признал ее развод настоящим. Ну разве можно теперь из-за ее жалобы заставить суд незаконно признать ее развод фиктивным?

Ши Вэйминь огорчился за Ли Сюэлянь:

— Было бы из-за чего судиться, раз уж развелась, к чему теперь жалеть?

— Даже если она сожалеет об этом, то пусть устраивает разборки со своим бывшим мужем, при чем тут наша управа? Ведь не мы же с ней развелись.

Ши Вэйминь звучно хохотнул:

— Да тут человек от злости лопается, а ты все язвишь.

В этот момент ко входу гостиницы в сопровождении заместителя начальника уезда прибыл заместитель начальника провинциального департамента водных ресурсов. Ши Вэйминь оставил Лао Люя и с улыбкой устремился пожать руку гостю, после чего все вместе они вошли в гостиницу.

9

Водрузив на голову надпись «Обиженная», Ли Сюэлянь три дня просидела перед входом в городскую администрацию, прежде чем об этом узнал мэр города Цай Фубан. Цай Фубан[8] не обнаружил этого вовсе не потому, что смотрел на такое сквозь пальцы, а потому что уехал в командировку в Пекин. Ну а возвратившись из Пекина, он, наконец, увидел, что у входа в городскую администрацию преспокойно сидит человек, плотно окруженный толпой. Приходившие в администрацию служащие вынуждены были пешком проталкиваться со своими велосипедами сквозь эту толпу. Цай Фубан сильно рассердился. Его гнев был направлен не на сидевшую у входа Ли Сюэлянь, а на своего заместителя и первого вице-мэра Дяо Чэнсиня. Пока Цай Фубан находился в Пекине, Дяо Чэнсинь никуда не уезжал и, тем не менее, позволил, чтобы такое длилось уже целых три дня, предпочитая не вмешиваться самому, а дождаться Цай Фубана. Все работники администрации знали, что между мэром и его первым замом часто возникали конфликты. Эти конфликты уже набили оскомину Цай Фубану, ведь создавались они не им самим, тут имелась историческая подоплека. Лет десять назад оба они работали секретарями уездных парткомов, отношения между ними были нормальными, они часто вместе выпивали. Позже их обоих выдвинули на место заместителя мэра города. при этом фамилия Дяо Чэнсиня оказалась по алфавитному списку даже выше, чем Цай Фубан. Во время следующего повышения один стал начальником отдела пропаганды горкома партии, а другой — начальником орготдела. а потом, когда Цай Фубана назначили заместителем секретаря горкома, он оказался выше Дяо Чэнсиня, который значился в должности первого вице-мэра. Чуть позже, когда Цай Фубан стал мэром, Дяо Чэнсинь, оставшийся на прежнем месте, оказался в заместителях у Цай Фубана. Их подъем по карьерной лестнице оказался настолько тесным, что если кто-то оказывался впереди, то заслонял дорогу другому. Так что несогласие и затаенная обида появились между ними сами собой, превратив обычных коллег в соперников. Разумеется, на людях они никогда не показывали своего соперничества, продолжая общаться по всем правилам этикета. Однако за спиной Дяо Чэнсинь частенько строил козни Цай Фубану. и то, что он три дня не предпринимал никаких действий в отношении сидящей у входа жалобщицы, ожидая возвращения Цай Фубана, было лишь одной из его многочисленных каверз. Цай Фубан сердился на Дяо Чэнсиня даже не из-за того, что тот ставил ему палки в колеса, он удивлялся его глупости и недальновидности. Ведь продвижение их обоих зависело не от Цай Фубана, а от провинциальных руководителей. и если ты метишь в мэры города, то наиболее разумным было поддерживать Цай Фубана в работе. Ведь если Цай Фубана повысят раньше, то разве не тебе придется занять пост мэра? Если же между ними будет идти неистовая борьба, то эдак вообще будет невозможно работать, в результате Цай Фубан навечно застрянет в мэрах, а ты так и останешься его первым замом. Ведь что такое моральное разложение? Это не только взяточничество, коррупция и разврат. Наивысшая степень морального разложения — это когда человек, будучи на своем месте, проявляет полное бездействие, но еще хуже, когда люди типа Дяо Чэнсиня, будучи на своем месте, делают подлянки. Но худшее из худшего, это когда ты ничего не можешь с этим поделать, потому как Дяо Чэнсинь назначен на пост первого зама не самим Цай Фубаном, а начальством провинции. Но более всего Цай Фубана бесило то, что Дяо Чэнсинь, строя свои козни, совершенно не считался с объективной ситуацией. а ведь именно сейчас в их городе проводилась кампания за получение звания «Города высокой духовной культуры». Во всем Китае таких «городов высокой духовной культуры» насчитывалось лишь несколько десятков. Обретение данного статуса поднимало имидж города на новый уровень, что совершенно очевидно отражалось на инвестиционной среде и на инвестиционном климате. Это могло предоставить им преимущество в переговорах с иностранными предпринимателями и при получении инвестиций. Чтобы организовать эту кампанию по построению «города высокой духовной культуры», Цай Фубан потратил целый год нечеловеческих усилий, в результате которых во всем городе были приведены в порядок парки, улицы, водостоки, учебные заведения, рынки и трущобы. Наружные фасады всех примыкающих к улицам домов засияли новыми красками. Целый год шла подготовка к одному-единственному дню. и вот через три дня к ним в город должна была приехать группа столичных и провинциальных руководителей, отбиравших «города высокой духовной культуры». за месяц до их визита Цай Фубан отдал распоряжение чиновникам и населению выйти на улицы города и уничтожить всех мух. Для работников госучреждений вышло постановление, что если ежедневно сотрудники будут сдавать по десять мух, то это увяжут с их аттестацией в конце года. на мух была объявлена настоящая охота, и уже через полмесяца установленный норматив в десять мух превратился в невыполнимую задачу, что вызвало среди служащих ропот недовольства. Но ропот ропотом, а в городе действительно не осталось ни одной мухи. Цай Фубан был в курсе возмущенных голосов, однако на попятную не пошел. в конце концов ловля мух сопровождалась песнями школьников и танцами бабушек. в этот раз Цай Фубан съездил в Пекин, чтобы доложить о результатах построения «города высокой духовной культуры». а возвратившись, он стал готовиться к встрече группы руководителей отбора «городов высокой духовной культуры». По возвращении он никак не ожидал, что прямо у входа в городскую администрацию обнаружит на ступеньках жалобщицу, которая сидела там уже три дня, и которой еще никто не занялся. Может это покажется и грубоватым, но выходило, что в городе, полностью очищенном от мух, прямо у входа в администрацию вдруг появилась огромная муха. Но разве это делалось не специально, чтобы сорвать мероприятие по построению «Города высокой духовной культуры»? Войдя в свой кабинет, Цай Фубан тут же вызвал к себе начальника секретариата, указал ему через окно на вход в здание и гневно спросил:

— Это что такое?

Худой, словно жердь, начальник секретариата с лицом, выдававшим в нем заядлого курильщика, послушно ответил:

— Какая-то жалобщица.

— Я понимаю, что жалобщица. Слышал, что она уже три дня тут сидит, почему ею еще никто не занялся?

— Занимались, она нас не слушает.

— Дяо Чэнсинь эти дни на работе не появлялся? Он что, решил закрыть глаза на это?

Начальник секретариата не осмелился участвовать в подстрекательстве и торопливо заявил:

— Дяо Чэнсинь ею и занимался, лично вышел к ней поговорить, но она не подчиняется. а поскольку это все-таки женщина, да и зевак вокруг нее много, то полицию здесь лучше не привлекать, а то хуже будет.

Цай Фубан несколько успокоился, хотя недовольства в его душе прибавилось:

— Насколько сложное у нее дело? с работы выгнали, убила кого или просто провокаторша?

— Никого не убила, провокаций не устраивала, дело пустяковое. Она развелась, а потом пожалела об этом. Я думаю, что она просто надеется получить какие-то деньги. Однако уладить ее дело очень сложно как раз из-за его ничтожности. Вот если бы тут речь шла об убийстве или подстрекательстве, тогда никаких проблем бы не было.

— Из какого она уезда? Там ее вопрос не рассматривали?

— Рассматривали, но до конца ее дело не довели. Она сейчас жалуется не на одного, а сразу на нескольких человек.

— На кого именно?

— Поскольку разобраться с ее делом невозможно, она всех обвинила в недееспособности. Ее жалобы касаются начальника уезда, председателя суда, члена судебной коллегии, судьи, который вел ее дело, ее мужа, кого-то еще — я всех сразу и не запомнил.

Цай Фубан даже прищелкнул языком:

— Какая она боевая, из-за какой-то мелочи дошла до таких инстанций.

Начальник секретариата закивал:

— Упрямая. Мэр Цай, — тут же спросил он, — что, по-вашему, с ней делать?

Цай Фубан снова разозлился:

— Вы же говорите, что все уже с ней повозились. а теперь, дойдя до верхушки, хотите скинуть все на мою голову, чтобы теперь ею занялся я? Через три дня в наш город приедет делегация по отбору «городов высокой духовной культуры»… Да что тут спрашивать, что делать? Убрать ее нужно побыстрее, а если возникнут проблемы, то поговорим через неделю.

Данное распоряжение Цай Фубан отдал утром. Утром Ли Сюэлянь все еще продолжала сидеть у входа в здание администрации со своей надписью «Обиженная». После обеда она также оставалась на месте, ее никто не трогал. к вечеру толпа зевак разошлась и Лю Сюэлянь осталась одна. Она достала из пачки сухарь и только собралась отправить его в рот, как в этот момент к ней подоспели несколько полицейских в штатском и, ни слова не говоря, схватили и увели. Мэр Цай Фубан распорядился только о том, чтобы увести Ли Сюэлянь, но не сказал куда именно. Отдав указание, он отправился по своим делам. Его распоряжение спустилось вниз по всем инстанциям: от городской администрации до полицейского управления, от полицейского управления до районных отделений полиций, вплоть до полицейского участка на улице Дундацзе. Данное указание, словно пройдя через сломанный телефон, стало восприниматься как прихоть мэра, который в гневе распорядился заключить эту женщину под стражу. и несколько полицейских, насильно схватив Ли Сюэлянь, ни слова не говоря, а просто под предлогом того, что она «нарушает общественный порядок», заключили ее в камеру.

10

Спустя три дня город выдержал испытания приемной комиссии и получил звание «Города высокой духовной культуры». а через семь дней из-под стражи выпустили Ли Сюэлянь. Эти два события, построение «города высокой духовной культуры» и жалоба Ли Сюэлянь, изначально никак не были связаны друг с другом, но поскольку из-за первого Ли Сюэлянь попала за решетку, то связь между ними образовалась. Однако после своего освобождения Ли Сюэлянь не стала вникать в процесс присвоения городу высокого звания. Всякому в этом городе было известно, что Ли Сюэлянь схватили по приказу мэра Цай Фубана, в общем-то, и сама Ли Сюэлянь знала об этом. Очутившись на свободе, она не стала разыскивать Цай Фубана, равно как и продолжать свою сидячую манифестацию у входа в городскую администрацию. Вместо этого она вернулась в свой родной поселок и направилась к мяснику Лао Ху. Лао Ху по-прежнему торговал на рынке, и его лавка по-прежнему ломилась от мяса. Еще издали Ли Сюэлянь закричала:

— Лао Ху, выходи, есть разговор.

Лао Ху в это время, склонившись к прилавку, разделывал мясо. Подняв голову и заметив Ли Сюэлянь, он удивился. Отложив в сторону нож, он вышел к Ли Сюэлянь и прошел с ней на заброшенную мельницу за рынком.

— Сокровище мое, слышал, тебя держали под арестом.

Ли Сюэлянь улыбнулась:

— Ну ведь теперь я перед тобой?

Лао Ху посмотрел на нее и изумился:

— Что-то не похоже, что тебя в тюрьме держали, вон какое личико свежее.

Придвигаясь поближе, он продолжал:

— А как благоухаешь.

— Мне в тюрьме понравилось, сидишь себе, ни о чем не беспокоишься, да еще и кормят три раза в день.

Ли Сюэлянь солгала. за семь дней под стражей она изрядно натерпелась. в маленькой темной камере, как селедки в банке, теснилось больше десяти женщин. а трехразовое питание состояло из одной пампушки и порции соленых овощей за раз, что явно не утоляло голод. Отдельная тема — справление естественных нужд. Тут невольно да обделаешься, если тебя не выпускают. Многие женщины, так и не дождавшись разрешения сходить в туалет, мочились прямо в камере, и Ли Сюэлянь не была исключением, поэтому можно не упоминать о том, как пахло внутри. Но испытанием пострашнее было то, что заключенным в течение целого дня запрещалось разговаривать. Если голод и вонь еще как-то переносились, то невозможность поговорить просто сводила с ума. Выйдя из-под ареста, Ли Сюэлянь первым делом отправилась на пшеничное поле насытиться свежим воздухом, там же, обращаясь в синюю горную даль, она прокричала:

— Едрить твою мать!

Потом она сходила в баню, а, возвратившись домой, переоделась и привела в порядок лицо, сдобрив его кремом и нанеся румяна, и только после этого она направилась к Лао Ху. Но Лао Ху все это было невдомек.

— Лао Ху, помнишь наш уговор месяц назад?

— Какой?

— Ты обещал помочь мне убить.

Лао Ху удивился:

— Я-то говорил, да ты ведь тогда сама не позволила мне этого сделать.

— Тогда не позволила, а сейчас передумала.

Глазки Лао Ху забегали:

— Ну, раз такое дело, то сначала мы свои дела должны сделать, а потом уже убивать.

— Хорошо.

Лао Ху от радости чуть не пустился в пляс, подскочив к Ли Сюэлянь, он схватил ее за грудь.

— Когда приступим? Может, прямо сегодня?

— А ты знаешь, кого нужно убить? — спросила Ли Сюэлянь, сдерживая натиск Лао Ху.

— Разве не Цинь Юйхэ?

— Кроме него, появились другие.

— Кто же? — удивился Лао Ху.

Ли Сюэлянь достала из кармана бумажку со списком, в котором значились:

• мэр города Цай Фубан,

• начальник уезда Ши Вэйминь,

• председатель суда Сюнь Чжэнъи,

• член судебной коллегии Дун Сяньфа,

• судья Ван Гундао,

• выродок Цинь Юйхэ.

Лао Ху от увиденного ошалел.

— Сокровище мое, ты после тюрьмы никак с ума спятила?

— Все они гады последние.

— Да как же я один всех их прикончу? — заикаясь, спросил Лао Ху. — К тому же все они, кроме Цинь Юйхэ, занимают высокие должности, с утра до ночи на людях, с ними сложно расправиться.

— Сколько прикончишь, столько и прикончишь, они меня к стенке приперли.

Лао Ху сразу сник. Обхватив голову руками, он присел на корточки на вытоптанной у жернова дорожке и закатил глаза:

— И тебе кажется, что это справедливая сделка? Я тебя один раз трахну, а убивать мне за это придется аж шесть человек.

Он снова обхватил голову:

— Ты что ж думаешь, я преступник какой?

Ли Сюэлянь с презрением плюнула на пол:

— Я так и знала, что ты просто морочишь мне голову.

На ее глазах невольно навернулись слезы. Она пнула Лао Ху и вышла вон.

11

Распрощавшись с Лао Ху, Ли Сюэлянь отбросила мысль об убийстве. и не только об убийстве, но и просто об избиении кого бы то ни было. Теперь она не только не собиралась причинять физического вреда, но даже подавать жалобу в суд. Она вдруг осознала всю бесполезность своих страданий. Ведь она-то думала, что заставит страдать других, кто же знал, что все это обернется против нее самой. не найдя душевного успокоения, она захотела еще раз прояснить свою ситуацию. Никто во всем мире не прояснит ей этого, кроме одного-единственного человека. Все вокруг твердили, что она врет, и был лишь один человек, который знал, что она все-таки говорит правду. Все говорили, что прошлогодний развод Ли Сюэлянь был настоящим, лишь один человек знал, что это не так, понимая всю подоплеку этой истории. Именно этот человек подтолкнул Ли Сюэлянь к тому отчаянному положению, в котором она не имела возможности ничего доказать, да еще и просидела семь дней под арестом. и этот человек был не кто иной, как ее бывший муж Цинь Юйхэ. Ей захотелось поговорить с ним с глазу на глаз, чтобы все-таки выяснить суть их прошлогоднего развода. Только теперь она преследовала совершенно другую цель. Если раньше из-за его слов она хотела обратиться в суд, то теперь она судиться не собиралась. После выяснения правды она больше не думала по новой выходить за Цинь Юйхэ замуж, потом снова с ним разводиться, что привело бы его к разводу с нынешней женой, и чтобы в этой смертельной схватке все измучались до предела. Теперь ей просто требовалось его признание как таковое. Если в этом мире останется хоть один человек, который признает ее правоту, она сама прекратит войну и больше не будет вспоминать прошлую обиду. Ли Сюэлянь не могла доказать свою правоту никому, кроме себя. Она решила устроить такой финал ради того, чтобы покончить со своим прошлым и начать строить будущее. в этом году Ли Сюэлянь исполнялось двадцать девять. Вроде как не мало, но и не много. Ли Сюэлянь не была уродливой: большеглазая, круглолицая, фигуристая. Иначе с чего бы это к ней, словно муха на мед, лип мясник Лао Ху. не могла же она все свои лучшие годы потратить на эти дрязги. Поэтому она решила отпустить все свои злые чувства и заняться поиском нового мужа. Когда же она найдет такового, они вместе с дочерью спокойно начнут новую жизнь.

Чтобы порвать с прошлым и начать строить будущее, Ли Сюэлянь снова отправилась на химзавод в западной части уездного центра для разговора с Цинь Юйхэ. Месяц назад она уже приезжала сюда, но тогда она хотела заманить его в поселок и убить. а чтобы он купился, она даже прихватила с собой их двухмесячную дочь. Однако в прошлый раз ей не удалось найти на заводе Цинь Юйхэ, поскольку тот повез в провинцию Хэйлунцзян химудобрения. Как и ее младший брат Ли Инъюн, который, не желая помогать Ли Сюэлянь в убийстве, уехал в провинцию Шаньдун, тот тоже удрал. Цинь Юйхэ очень повезло, что он тогда скрылся, иначе, вполне возможно, что его бы уже убили. а если бы его тогда убили, где бы сейчас находилась Ли Сюэлянь? не исключено, что в тюрьме, в ожидании расстрела, и не пришла бы она сейчас к Цинь Юйхэ во второй раз. Если в прошлый раз она не нашла Цинь Юйхэ, то сейчас Ли Сюэлянь увидела его, едва прибыв на место. Цинь Юйхэ сидел в местном ресторанчике и безмятежно попивал пиво. Он сидел не один, вокруг стола разместилось еще пять-шесть мужчин. в одном из них, с бородой, Ли Сюэлянь узнала Лао Чжана, который тоже работал на заводе водителем. Они выпивали и о чем-то разговаривали. Если за ориентир взять заводские ворота, то слева от них находился платный туалет, а справа — этот ресторанчик. От него было рукой подать до туалета, и каждый здесь шел по своим делам: кто в туалет, а кто поесть или выпить. с тех пор как Ли Сюэлянь подала жалобу в суд и Ван Гундао постановил, что ее дело проиграно, Цинь Юйхэ перестал прятаться от Ли Сюэлянь. Начав жить в открытую, Цинь Юйхэ перестал ездить в Хэйлунцзян с химудобрениями и вернулся к тому, что вместе с друзьями выпивал пиво у завода. Он считал этот инцидент исчерпанным. Когда Ли Сюэлянь увидела Цинь Юйхэ и его сотоварищей за выпивкой, те еще не успели заметить ее. Ли Сюэлянь направилась прямо к ним и окликнула Цинь Юйхэ.

Цинь Юйхэ повернул голову и, увидев Ли Сюэлянь, которую совсем не ожидал, очень сильно удивился. Удивился не только он один, но и его друзья. Однако Цинь Юйхэ очень быстро взял себя в руки.

— Чего надо?

— Подойди ко мне, есть разговор.

Цинь Юйхэ поглядел на сидящих за столом и даже не шевельнулся.

— Что за разговор? Если есть, что сказать, здесь и говори.

— Это касается только нас двоих.

Не зная ничего о целях и намерениях Ли Сюэлянь, он продолжал игнорировать ее просьбы:

— Есть, что сказать, говори здесь. а о наших личных делах всем в уезде давно известно, так что таить уже нечего.

Ли Сюэлянь поразмыслила и сказала:

— Так и быть, скажу здесь.

— Говори.

— Раз уж наш разговор происходит на людях, ты прямо при них и скажи мне правду. Тот прошлогодний развод между нами был настоящим или фиктивным?

Услыхав, что Ли Сюэлянь снова стала ворошить прошлое, Цинь Юйхэ не сдержался. Он никак не думал, что Ли Сюэлянь снова поднимает эту тему лишь для того, чтобы покончить с ней навсегда. Единственное, чего хотелось Ли Сюэлянь, это получить от него ответ на этот вопрос. Он же решил, что Ли Сюэлянь снова хочет вытащить и разворошить прошлое.

Он буркнул:

— Настоящий или фиктивный — какая разница, ты же разбиралась с этим в суде? Что там тебе сказали?

— Суд признал меня проигравшей. Но сейчас мне нет дела до суда и до кого бы то ни было. Я хочу спросить у тебя, верное ли решение принял суд? Каким был наш прошлогодний развод: настоящим или фиктивным?

Такое поведение Ли Сюэлянь показалось Цинь Юйхэ вдвойне подозрительным, он рассматривал это как продолжение схватки. Ведь мало ли как она использует его признание. а может, у нее диктофон где-нибудь припрятан? Он потемнел лицом и заявил:

— Я не буду тут морочить тебе голову, потому как суд уже все рассудил. а если у тебя остались какие-то вопросы, иди и жалуйся снова.

Не сдержавшись, Ли Сюэлянь заплакала:

— Цинь Юйхэ, какой ты бессовестный, как ты можешь так бессовестно врать? Да как ты вообще можешь говорить такое? Мы ведь ясно с тобой договорились, что развод будет фиктивным, почему же ты, без всякого предупреждения, изменил решение? Ну ладно бы просто передумал, так еще и предал меня. Ведь если это был фиктивный развод, почему ты стал говорить, что это не так?

Слезы Ли Сюэлянь только сильнее разозлили Цинь Юйхэ:

— Это кто же тебя предал? Я тебя предал или все, начиная с суда и заканчивая чиновниками разных уровней? Ли Сюэлянь, при сложившихся обстоятельствах я тебе очень советую не нарываться. Если это продолжится, до чего мы договоримся? до того, что и я тебя несправедливо обидел, и судья, и член судебной коллегии, и председатель суда, и начальник уезда и даже сам мэр города? Сейчас, пока ты не возбухаешь, дело твое всерьез не воспринимают, разве что задержанием все и ограничилось. а если и дальше будешь рыпаться, то дело примет крутой оборот, и тогда, того и гляди, в тюрьму тебя посадят!

Чуть помолчав, он добавил:

— Ведь ты сейчас ищешь во мне врага? Судья, член судебной коллегии, председатель суда, начальник уезда и даже сам мэр города — все для тебя враги. Вот и подумай, что хорошего ты от этого поимеешь?

Когда Ли Сюэлянь ехала к Цинь Юйхэ, у нее и в мыслях не было опять с ним ссориться, ей требовалось только одно его слово. Но когда Цинь Юйхэ повернул разговор в такое русло, в Ли Сюэлянь снова разгорелся огонь. Нынешний Цинь Юйхэ был нисколько не похож на Цинь Юйхэ прежнего, он изменился. Когда они жили вместе, простой водитель Цинь Юйхэ, бывало, тоже выкидывал фортеля, но в пределах разумного, до крайностей Ли Сюэлянь не доводил. Кто мог подумать, что за один год они превратятся во врагов, и он станет совершенно непрошибаем. Если бы не его безразличие, он и не женился бы второй раз, и не позволил бы прилюдно говорить на личные темы. Но более всего выводило из себя то, что в ходе разговора он привлек на свою сторону и судью, и члена судебной коллегии, и председателя суда, и начальника уезда, и мэра города, точно они были его родственники, а Ли Сюэлянь осталась вроде как одна-одинешенька. Но разве не так все сложилось на самом деле за этот месяц? Разве не встали все вышеперечисленные на сторону Цинь Юйхэ? Последней каплей для Ли Сюэлянь стало то, что когда Цинь Юйхэ договорил, он смачно сплюнул, взял со стола бутылку и, задрав голову, сделал несколько шумных глотков пива. у Ли Сюэлянь не было при себе ножа, но, если бы был, она не раздумывая нашла бы ему применение и убила бы Цинь Юйхэ. Тут со своего места поднялся друг Цинь Юйхэ, Лао Чжан, и стал уговаривать Ли Сюэлянь:

— Сюэлянь, тут так быстро не разберешься, сейчас тебе лучше уйти.

Ли Сюэлянь никуда не ушла, а лишь снова запричитала:

— Цинь Юйхэ, ведь мы все-таки были с тобою супругами. Откуда такая жестокость? Мне нет никакого дела ни до суда, ни до начальника уезда или мэра города, я только хотела узнать, неужели, пока я носила под сердцем ребенка, ты еще с кем-то трахался, есть ли у тебя вообще совесть?

Услышав от Ли Сюэлянь о своих похождениях, Цинь Юйхэ разозлился пуще прежнего. Он снова, задрав голову, с шумом отхлебнул из бутылки и еще раз сплюнул на землю:

— А это вопрос не ко мне, а к тебе.

— В каком смысле? — оторопела Ли Сюэлянь.

— Если уж вспоминать, кто с кем трахался, тогда я первый остался в дураках.

— В каком смысле?

— Когда я женился на тебе, ты что, девственницей была? Ведь сама призналась в первую брачную ночь, что у тебя уже был мужик. Да какая ты Ли Сюэлянь? Тебе бы больше имя Пань Цзиньлянь[9] подошло.

Ли Сюэлянь словно громом поразило. не окажись рядом стены, она бы рухнула прямо на землю. Вот уж никак она не ожидала, что Цинь Юйхэ способен рассказать такое. до сегодняшнего дня ее волновал лишь развод с Цинь Юйхэ, она даже не думала, что в конце концов ее возня может привести к тому, что ее сравнят с Пань Цзиньлянь. Ведь изначально она хотела как следует измучить Цинь Юйхэ, и никак не ожидала, что все мучения обернутся против нее самой. в юности Ли Сюэлянь считалась красавицей, многие мечтали с ней подружиться. до того как выйти за муж за Цинь Юйхэ, у Ли Сюэлянь уже было несколько парней. с двумя отношения дошли даже до интимных. Но по разным причинам ни с одним их них ее будущее не сложилось, и в конце концов она вышла за муж за Цинь Юйхэ. в первую брачную ночь Цинь Юйхэ уличил Ли Сюэлянь в том, что она не девственница. Во время его допроса Ли Сюэлянь чистосердечно во всем призналась. Но, с другой стороны, сколько сейчас в нашем мире найдется девственниц среди восемнадцатилетних? Сперва Цинь Юйхэ не обрадовался этой новости, но спустя несколько дней после ссоры все это забылось. Кто бы мог подумать, что это продолжит тревожить его душу, и через восемь лет он снова об этом вспомнит? и не просто вспомнит, но еще и воспользуется случаем обернуть это в свою пользу. Что до Пань Цзиньлянь, так та блудила с Симэнь Цином, будучи замужем за У Даланом, в то время как все похождения Ли Сюэлянь имели место до свадьбы, когда она еще не была знакома с Цинь Юйхэ. Более того, Ли Сюэлянь, в отличие от Пань Цзиньлянь, ради своих любовных отношений не замышляла расправу над собственным мужем, а вот Цинь Юйхэ женился на другой, предав свою бывшую жену. Ли Сюэлянь также заметила, что Цинь Юйхэ выпалил все это импульсивно, высказанное возмущение было не самоцелью, а ответной реакцией на неловкое положение, в котором он оказался, или же он просто хотел от нее отделаться. в результате для Ли Сюэлянь это оказалось очень тяжелым ударом. Ведь Цинь Юйхэ говорил с ней не с глазу на глаз, здесь за пивом сидела целая компания. Есть хорошая поговорка: «Добрые вести сидят дома, а плохие вести не стоят на месте». Да ведь уже завтра утром эта новость о Ли Сюэлянь, под личиной которой скрывается Пань Цзиньлянь, разнесется по всему уезду, значит, послезавтра эта новость достигнет и города, ведь благодаря своей судебной тяжбе Ли Сюэлянь и в уезде, и в городе стала местной знаменитостью. Дело о Пань Цзиньлянь, в отличие от тонкостей бракоразводного процесса, вызовет куда больший интерес, оно уж точно затмит первое. Но важнее всего было то, что превращение Ли Сюэлянь в Пань Цзиньлянь, независимо от того, каким там был их развод с Цинь Юйхэ, давало повод для самых разных сплетен об их личной жизни. Другими словами, репутация Ли Сюэлянь, которую сравнили с Пань Цзиньлянь, теперь будет оправдывать любое поведение Цинь Юйхэ. Ведь при таком раскладе Ли Сюэлянь из разряда жалобщиц моментально попадала в разряд виноватых. а это было хуже всего. Этим визитом Ли Сюэлянь хотела покончить с прошлым ради будущего, она хотела приступить к поискам нового мужа. Если же теперь на нее навесят ярлык Пань Цзиньлянь, то обустроить будущее станет невозможно. Кто же захочет связать свою жизнь с Пань Цзиньлянь? Глядя на приткнувшуюся к стенке Ли Сюэлянь, Лао Чжан напустился на Цинь Юйхэ:

— Ну, это, брат, уже перебор, ты же все переиначил. Правильно говорят: «Если бьешь — то лицо не трожь, а если ругаешь — то не порочь».

Ли Сюэлянь же он посоветовал:

— Сюэлянь, в вашем деле — чем дальше в лес, тем больше дров, сейчас тебе лучше уйти.

Ли Сюэлянь вытерла слезы, повернулась и пошла прочь. не то чтобы она приняла совет Лао Чжана, просто ею завладела новая мысль. Раз уж у нее пропала возможность обустроить свое будущее, она с головой уйдет в прошлое. и если раньше она копалась в своем прошлом лишь ради того, чтобы отстоять правду о разводе, то теперь к этому прибавилась новая цель — доказать, что она не Пань Цзиньлянь. Раньше ее единственной целью было наказать Цинь Юйхэ, а теперь — отстоять свою репутацию. Сложность состояла в том, что вопрос о ее репутации всплыл в связи со спором о ее разводе с Цинь Юйхэ. то есть для того, чтобы доказать, что Ли Сюэлянь это не Пань Цзиньлянь, сперва требовалось разъяснить тонкости их развода. Раньше эти две проблемы никак не были связаны друг с другом, но после этой выходки Цинь Юйхэ они сплелись в один узел, став одним целым. и высказывание Лао Чжана, что «если бьешь — то лицо не трожь, а если ругаешь — то не порочь», на самом деле укололо Ли Сюэлянь, потому как сказанное Цинь Юйхэ все приняли за чистую монету, заведомо признав ее «уязвимость» и приравняв к Пань Цзиньлянь. Сначала она не собиралась скандалить и создавать неприятности, но теперь она снова была готова к бою. Куда же ей следовало обратиться? Во все соответствующие инстанции она уже обратилась. Везде, где только можно было подать жалобу, от уезда и до города, она уже побывала, и везде ей дали от ворот поворот. Если это было бесполезно раньше, то вряд ли что-то изменится сейчас. Того гляди, и вообще упрячут за решетку. и тут ее осенило: нужно уехать отсюда подальше и обратиться со своей жалобой напрямую в Пекин. Пока Ли Сюэлянь не разрулит это дело, она не сможет нормально жить. Тут на местах сидят сплошные придурки, а Пекин — это как-никак столица, там наверняка есть толковые люди. Все местные начальники, от судьи до члена судебной коллегии, от председателя суда до начальника уезда и мэра города, взяли и представили ложь правдой, а в Пекине наверняка смогут отделить правду от неправды. и уже неважно, каков будет вердикт об их разводе, главное — доказать, что она — Ли Сюэлянь, а не Пань Цзиньлянь, или тогда уж — не Пань Цзиньлянь, а Доу Э[10].

12

Ли Сюэлянь выбрала не лучшее время для поездки в столицу. Она ничего не знала о Пекине, равно как и Пекин не имел ни малейшего понятия о том, кто такая Ли Сюэлянь. Ее приезд с жалобой совпал с проведением в Пекине Всекитайского собрания народных представителей[11]. Этим двум событиям, прежде никак не связанным, угораздило столкнуться в одно и то же время, из-за чего они связались воедино. Когда в Пекине проходит ВСНП, то въезд в столицу всякому сброду закрывают. Четких правил относительно того, кого именно считать сбродом, не существует — к данной категории относили всякого, кто мог навредить съезду. Так что с пекинских улиц за одну ночь исчезли подчистую все собиратели мусора, нищие, воришки, проститутки при салонах красоты, а также жалобщики.

Чтобы добраться до Пекина, Ли Сюэлянь села на рейсовый автобус. Сначала у нее была мысль поехать на поезде, но, чтобы сохранить пятнадцать лишних юаней, она предпочла поехать на автобусе. Ли Сюэлянь протряслась целый день и полночи, и только когда автобус остановился, чтобы оплатить дорожный сбор на въезде из провинции Хэбэй в Пекин, она, наконец, узнала новость о том, что в Пекине проводится ВСНП. у поста выстроился кордон из десяти с лишним полицейских машин с мигалками, — проверяли транспорт, следующий в Пекин. у обочины теснились задержанные рейсовые автобусы, товарняки, маршрутки и легковушки. Автобус Ли Сюэлянь тоже остановили. Для проверки требовалось отстоять огромную очередь из транспорта. Прошло два часа, прежде чем двое полицейских наконец-то зашли в автобус, в котором ехала Ли Сюэлянь. Полицейские поочередно у всех пассажиров проверяли документы, багаж, изучали бумаги, подтверждающие поездку в Пекин, выясняли причину визита. Причины назывались самые разные: кто-то ехал в командировку, кто-то по делам, кто-то к родственникам, кто-то на лечение, был даже человек, который ехал на поиски пропавшего ребенка… После надлежащих расспросов одних оставляли в покое, а других высаживали. Никто из них даже не пытался возражать. Ли Сюэлянь достаточно долго наблюдала за происходящим, но так и не поняла, по какому принципу полицейские выбирают, кого оставить, а кого высадить. Наконец один из полицейских подошел к ней. Сначала он проверил ее удостоверение личности, а потом начал задавать вопросы:

— Цель поездки?

Ли Сюэлянь понимала, что такие причины, как командировка, деловой визит или поиск ребенка, ей решительно не подходят. Тем более она не могла озвучить свою настоящую цель, связанную с судебной тяжбой. Поэтому она решила повторить фразу одного из уже опрошенных:

— Еду на лечение, — сказала она, прислонившись к окну со страдальческим видом.

— Что именно будете лечить?

— У меня опущение матки.

Полицейский чуть скривился, но продолжил:

— В какую больницу собираетесь?

Ли Сюэлянь чуть замешкалась с ответом. Ведь она ни разу не бывала в Пекине, тем более никогда не ездила туда на лечение, поэтому она не знала ничего ни о пекинских больницах, ни об их специализации. Поэтому она ответила первое, что пришло ей в голову:

— В Пекинскую больницу.

Ли Сюэлянь дала такой интуитивный ответ, исходя просто из названия. Полицейский подозрительно взглянул на нее и продолжил задавать уже другие вопросы. Ли Сюэлянь с облегчением вздохнула, когда поняла, что больница под таким названием действительно существует.

— Где история болезни?

— Какая еще история болезни? — оторопела Ли Сюэлянь.

Полицейский, похоже, терял терпение:

— Вы же направляетесь в больницу на лечение, где история болезни?

Тут Ли Сюэлянь осенило:

— Это уже моя третья поездка в Пекинскую больницу, поэтому история осталась там.

Еще какое-то время полицейский смотрел на Ли Сюэлянь. не желая более копаться в ее болячках, он задал ей следующий вопрос:

— Есть какое-то свидетельство?

— Какое еще свидетельство?

Полицейский снова стал проявлять нетерпение:

— Будто непонятно? Сейчас в столице проходит ВСНП. Всякий, кто едет в Пекин, должен иметь при себе сопроводительное письмо от органов власти. а иначе как доказать, что вы едете в Пекин на лечение?

Ли Сюэлянь не нашлась с ответом. Ведь она и правда не знала о сроках проведения ВСНП, и о том, что в случае поездки в Пекин требуется оформить сопроводительное письмо, которое, к тому же, должно быть предоставлено местными властями. Впрочем, если бы даже она и знала обо всем этом, то никто бы ей такого письма не дал. Поэтому она сказала:

— А я ничего не знала про ВСНП, забыла об этом.

Наконец-то полицейский ухватился за слабое место Ли Сюэлянь и облегченно вздохнул:

— Ну если так, то в Пекин вы ехать не можете.

— Как вы можете мешать моему лечению?

— Съезд ВСНП продлится полмесяца. Так что через полмесяца снова приедете, а пока просьба покинуть автобус.

В Ли Сюэлянь взыграло упрямство, она не сдвинулась с места, а только сказала:

— Никуда я не пойду.

— Другие же вышли, почему вы себя так ведете?

— Да потому что у меня матка выпала, и никаких задержек я не перенесу.

Полицейский снова скривился, после чего гаркнул во все горло:

— Я ей про одно, а она мне про другое. Ты мне голову не морочь, сказано через полмесяца и точка.

Ли Сюэлянь поднялась со своего места.

— Выйти-то я выйду, но ты мне за все ответишь.

— За что это я отвечу? — опешил полицейский.

— На самом деле я и не хотела ехать в Пекин, только пустая трата денег, и болезнь у меня запущенная, и вообще жить уже не хочется. Так что если ты меня сейчас выпроводишь, то я не буду ждать полмесяца, а просто повешусь на ближайшем дереве.

Полицейский замер. а Ли Сюэлянь, уставившись на его нагрудную бирку, заявила:

— Я тебя запомнила, так что в своем предсмертном письме я напишу, кто вынудил меня сделать это.

Это окончательно добило полицейского. Совершенно забывшись, он стоял с открытым от удивления ртом. Прежде чем закрыть свой рот, он сплюнул за окно и пробормотал себе под нос: «Вот до чего строптивая баба». Покачав головой, он добавил: «Шваль, сплошь одна шваль». Нахмурившись, он прошел мимо Ли Сюэлянь и стал опрашивать следующих пассажиров.

Уже стояла ночь, когда Ли Сюэлянь, умиротворенно выдохнув в открытую форточку, снова уселась на свое место.

13

Это была первая поездка Ли Сюэлянь в Пекин, поэтому, прибытию в столицу голова у нее малость пошла кругом. Первое, что она осознала — размеры Пекина. Он оказался больше, чем деревня, село, уездный центр и окружной город вместе взятые. Он был огромен до беспредельности. Сколько бы она ни ехала на общественном транспорте, сколько бы ни шла пешком, всюду ее окружали или высотки, или транспортные развязки. Вдобавок ко всему здесь она потеряла всякую ориентацию. Еще со школьной скамьи Ли Сюэлянь прочно усвоила, что Тяньаньмэнь[12] находится к северу от улицы Чанъаньцзе, но когда она проезжала на автобусе мимо площади, обнаружилось, что та находится к югу от Чанъаньцзе. Попытки скорректировать местоположение, равняясь на деревенские мерки, ни к чему не привели. Похоже, что пока она будет находиться в Пекине, ей придется юг считать севером, а восток — западом. Но самым удручающим оказалось то, что, задумав подать свою жалобу в Пекине, Ли Сюэлянь, прибыв на место, не знала, куда именно ей податься и к кому обратиться. Где находились эти самые учреждения, в которые можно было подать жалобу, и где жили те люди, которые бы согласились рассмотреть ее дело? на ее счастье в столице открылось заседание ВСНП. Ли Сюэлянь точно знала, что съезд ВСНП проходит в Доме народных собраний, а Дом народных собраний находится в западной части площади Тяньаньмэнь, то есть в восточной, по понятию Ли Сюэлянь. в таком месте, где проводятся съезды ВСНП, наверняка собираются приличные люди, и причем не самые заурядные из приличных людей. и тут Ли Сюэлянь посетила блестящая мысль: задержавшись в Пекине на время проведения съезда ВСНП, она устроит сидячую забастовку прямо на площади Тяньаньмэнь. Кто знает, может ее забастовка и привлечет внимание приличных людей, заседающих в Доме народных собраний.

Чтобы как-то обосноваться в Пекине, Ли Сюэлянь решила обратиться к бывшему однокласснику. Звали его Чжао Цзинли. Шесть лет они просидели с Ли Сюэлянь за соседними партами. у Чжао Цзинли была большая голова с выдающейся макушкой и впадиной посередине, из-за чего по форме она напоминала тыкву-горлянку. Чжао Цзинли было его настоящим именем, но в классе его так никто не называл, вместо этого к нему обращались Чжао Большеголовый. и со временем он к этому так привык, что если вдруг кто-то называл его Чжао Цзинли, он и не откликался. Первые три года, проведенные в средней школе, они вообще не общались друг с другом. а вот в старших классах Ли Сюэлянь поняла, что Чжао Большеголовый ею интересуется. Чжао Большеголовый еще никогда не дружил с девочками. Его отец работал сельским портным. у Чжао Большеголового было еще трое младших братьев. Отец целыми днями крутил колесо швейной машинки, пытаясь вырастить Чжао Большеголового и его братьев, так что жили они далеко не на широкую ногу. Но когда они перешли в старшую школу, Чжао Большеголовый практически каждый день прихватывал для Ли Сюэлянь ириски «Белый кролик» и тихонечко передавал их ей под партой. Откуда у него находились на это деньги, никто не знал. Больше двух лет он одаривал ее ирисками, но никаких других знаков внимания больше не делал. Однако накануне выпускного, когда они задержались в школе на консультации, Ли Сюэлянь вышла в туалет, а на обратном пути, у входа в класс, ее уже поджидал Чжао Большеголовый. Убедившись, что вокруг никого нет, он обратился к ней:

— Ли Сюэлянь, я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори, — ответила та.

— Нужно найти какое-то укромное место.

— Хорошо.

Чжао Большеголовый отвел ее в сарайчик за школой. Там стояла кромешная тьма.

— Что ты хотел сказать?

Чжао, не говоря ни слова, подошел к Ли Сюэлянь вплотную и обнял, пытаясь поцеловать прямо в губы. От таких резких действий, да еще и без всяких объяснений, Ли Сюэлянь растерялась. Опомнившись, она инстинктивно оттолкнула его. Чжао Большеголовый оступился и повалился на землю. Будь на его месте любой другой парень, он бы встал и снова попробовал поцеловать Ли Сюэлянь, приставал бы к ней, уговаривал, и плевать бы он хотел на возражения Ли Сюэлянь типа «Я рассержусь» или «Я закричу», лип бы к ней до победного. Кто же знал, что Чжао Большеголовый, поднявшись, просто посмотрит на Ли Сюэлянь и озадаченно произнесет:

— Я думал, что между нами что-то есть.

Чуть помолчав, он добавил:

— Только, пожалуйста, не рассказывай никому про это.

Он повернулся и убежал. Чжао Большеголовый убежал, а Ли Сюэлянь злобно рассмеялась. Если бы он продолжил свои приставания, она бы не рассердилась, а вот его побег ее разозлил. на следующий день Чжао Большеголовый ходил с опущенной головой, весь пунцовый, он даже не смел поглядеть в сторону Ли Сюэлянь. и тогда Ли Сюэлянь поняла, что он просто скромный мальчик. Но она продолжала капризничать, не разговаривая с ним. После окончания школы ни Ли Сюэлянь, ни Чжао Большеголовый в университет поступать не стали. Ли Сюэлянь вернулась в село, а Чжао Большеголовый подался в ученики к своему дяде, который работал поваром при одной гостинице в провинциальном центре. Чуть позже, когда дядю перевели работать поваром при канцелярии провинции в Пекине, Чжао Большеголовый последовал за ним. а когда дядя вышел на пенсию и уехал к себе на родину, Чжао Большеголовый остался в Пекине один. у Ли Сюэлянь никого из родственников в Пекине не было, Чжао Большеголовый оказался единственным знакомым, который здесь жил, поэтому она и решила обратиться к нему. Однако она переживала, что Чжао Большеголовый до сих пор на нее злится за то, что она в школе больше двух лет ела его ириски «Белый кролик», а потом взяла и оттолкнула в сарайчике. Наконец Ли Сюэлянь решила, что если Чжао окажется незлопамятным, у нее появится пристанище, в противном случае она просто уйдет и поищет другое место. Ли Сюэлянь даже уже придумала куда пойдет — на вокзал. Она никогда не бывала на Пекинском вокзале, но знала, что вечером под крышей любого вокзала собираются те, кому нужно переночевать.

Хотя Ли Сюэлянь знала, что Чжао Большеголовый работает при канцелярии провинции в Пекине, найти эту канцелярию оказалось для нее делом нешуточным. Выясняя ее местонахождение, Ли Сюэлянь сменила восемь автобусов. при этом три раза она вообще заехала не туда, из-за чего ей пришлось зря бить ноги. Прибыв в Пекин ранним утром, она не заметила, как уже наступил вечер, когда она наконец-таки нашла ту самую канцелярию, где Чжао Большеголовый работал поваром.

Канцелярия размещалась в высоченном здании в тридцать с лишним этажей. Однако, прибыв на место, Ли Сюэлянь поняла, что попасть туда она не сможет. Перед зданием находился дворик с аркой на входе, вдоль которой тянулась заградительная лента, а рядом стояло человек пять-шесть охранников, контролирующих вход внутрь. Оказывается, здесь проживало более ста представителей от провинции, которые приехали в Пекин на съезд ВСНП. Ли Сюэлянь подошла поближе. Охранник сперва решил, что она хочет разместиться в здешней гостинице, но оценив ее внешний вид, усомнился, что ей это по карману. Другой охранник ей вежливо объяснил:

— Жилье ищите в другом месте, здесь разместились депутаты ВСНП.

Ли Сюэлянь, наконец, сообразила, что ее снова угораздило наткнуться на ВСНП. Но это ее нисколечко не смутило, заглядывая внутрь, она объяснила:

— Жилье меня не интересует, я ищу своего родственника.

Еще один из охранников поинтересовался:

— А он тоже приехал на съезд?

Ли Сюэлянь покачала головой:

— Ни в каком съезде он не участвует, он тут поваром работает, его зовут Чжао Цзинли.

Охранник, опустив голову, несколько задумался:

— Я прекрасно знаю всех здешних поваров, но никакого Чжао Цзинли здесь нет.

Ли Сюэлянь даже растерялась:

— Да у нас весь уезд знает, что он здесь работает.

Тут ее охватило волнение:

— Как это так? Я уже больше тысячи километров намотала, пока добралась сюда.

Глядя на замешательство Ли Сюэлянь, в разговор вступил еще один охранник:

— Мы знакомы со всеми поварами, но Чжао Цзинли здесь и правда нет.

Тут Ли Сюэлянь вспомнила:

— Ах да, у него ведь было еще одно имя: Чжао Большеголовый.

Услыхав это, все охранники засмеялись:

— Оказывается, это Большеголовый.

Один обратился к ней:

— Так бы сразу и сказала. Подожди-ка, я его сейчас позову.

Через пять минут появился Чжао Большеголовый, весь в белом, с высоким поварским колпаком на голове. Он почти нисколько не изменился, разве что основательно поправился. в школе Чжао Большеголовый был тощим, словно хворостина, на верху которой крепилась большая голова, зато сейчас он раздобрел так, что его спрятанная под колпаком голова стала казаться меньше. Встреть Ли Сюэлянь его на улице, и не узнала бы. Увидав Ли Сюэлянь, Чжао Большеголовый на секунду озадачился, но узнав, даже прихлопнул в ладоши.

— Матушки мои, какими судьбами?

Он улыбался ей во весь рот. у Ли Сюэлянь отлегло от сердца, она поняла, что спустя десять с лишним лет Чжао Большеголовый уже забыл школьную обиду.

— Я ездила на северо-восток к своей тетке, возвращаюсь через Пекин, вот и зашла тебя навестить.

Чжао Большеголовый сделал шаг к Ли Сюэлянь, чтобы забрать у нее сумку:

— Пойдем, хоть воды попьешь.

Но тут один из охранников остановил Ли Сюэлянь и обратился к Чжао:

— Большеголовый, если хочешь поговорить, то идите в другое место, пока проходит съезд, всем незнакомым вход воспрещен.

Чжао остолбенел, Ли Сюэлянь тоже, поняв, что внутрь ее не пропустят. Однако после небольшого ступора, Чжао Большеголовый одним махом оттолкнул охранника:

— Мать твою, это же моя сестра, кто тут незнакомый?

— Таков приказ.

Чжао Большеголовый смачно сплюнул:

— Пес ты привратный, думаешь, лучше перебздеть, чем недобздеть? Ты что же, всех, кто у нас поселился, как отца родного почитаешь? Они что, после родов, что к ним целый месяц никого пускать нельзя?

Охранник покраснел, его это несколько задело:

— Большеголовый, ты бы выражался поприличнее, зачем обзываться?

— Я так выражаюсь не потому, что ты мою сестру не пускаешь, а потому, что ты не можешь за добро добром отплатить. Каждый день ходишь ко мне на кухню и знаешь, насколько дешевле тебе все достается. Буквально вчера отвалил тебе кусок говядины. Да я тебя не ругать, а бить буду, ублюдок, — и Чжао замахнулся на охранника.

— Ну, погоди, я вот все доложу начальству, — весь красный, огрызнулся охранник и, заслоняясь рукой, поспешил спрятаться за стоящего у арки каменного льва.

Остальные охранники смеялись. Ли Сюэлянь увидела, что Чжао Большеголовый, прежде совсем никудышный мальчик-колокольчик, сильно изменился.

Чжао Большеголовый, ведя за собой Ли Сюэлянь, прошел за ленту во двор, однако в само здание не повел. Они обогнули его вдоль по тропинке и оказались у двухэтажного домика, наверху которого была вывеска «Кухня». Зайдя в домик, Чжао провел Ли Сюэлянь в подсобку. Там стояла кровать, и Лю Сюэлянь догадалась, что здесь Чжао Большеголовый, собственно, и жил. а тот ей объяснил:

— Это мне начальство доверило. Я тут и живу, и присматриваю за складом.

Он предложил Ли Сюэлянь умыться, налил ей чаю, а сам пошел на кухню и буквально через несколько минут принес оттуда чашку горячей лапши с мясом. Когда они наелись и напились, было уже девять вечера. Чжао Болшеголовый спросил:

— Так зачем ты в Пекин приехала?

Ли Сюэлянь не решилась раскрыть ему правду про намерение судиться:

— Я же говорила, что ездила на северо-восток к тетке, а на обратном пути просто решила заехать, погулять, я ведь никогда не была в Пекине.

Чжао потер руки:

— Ну, погуляй, погуляй. — и тут же добавил: — а на ночь приходи сюда.

Ли Сюэлянь внимательно посмотрела на него:

— Если я здесь буду ночевать, то куда ты сам денешься?

— Я-то здесь не пропаду, у меня десять ночлегов на примете, так что за это не переживай. Мойся и укладывайся, а мне еще нужно ночное застолье для делегатов приготовить.

Итак, Ли Сюэлянь осталась ночевать на кровати Чжао Большеголового. Где этой ночью обустроился сам Чжао, Ли Сюэлянь не знала. на следующее утро, не успела она проснуться, как в дверь постучали. Одевшись, Ли Сюэлянь встала с кровати и открыла дверь — на пороге стоял взволнованный Чжао.

— Скорее, скорее.

Ли Сюэлянь подумала, что кто-то узнал про ее ночевку и теперь ее хотят выгнать, она испугалась:

— Что такое?

— Ты ведь сама вчера сказала, что хочешь посмотреть Пекин. Я взял отгул, чтобы сегодня свозить тебя на Великую стену. Мы должны поспешить к воротам Цяньмэнь, чтобы сесть на автобус.

Ли Сюэлянь с облегчением вздохнула, но потом вдруг снова встревожилась. Ведь она приехала в Пекин не ради прогулок, а чтобы подать жалобу, она же не думала, что ее вчерашнюю отговорку Чжао Большеголовый воспримет всерьез. Но, видя такое дело, Ли Сюэлянь побоялась потерять его расположение, кроме того, нехорошо так быстро отказываться от своих слов. Ведь в таком случае могла всплыть вся правда о ее планах подать жалобу, тогда хлопот не оберешься. к тому же на жалобу у нее уйдет не один день, да и съезд ВСНП будет проходить аж полмесяца. Поскольку в один день ее дела не умещались, и не было никакой разницы, когда она к ним приступит — днем раньше или днем позже, — то она быстренько почистила зубы, умылась, доехала вместе с Чжао Большеголовым до Цяньмэнь, где они сели на туристический автобус, который повез их на Великую стену. Они целый день посвятили прогулкам, но мысли Ли Сюэлянь были о другом, поэтому радости она не ощутила. Но кто бы мог подумать, что Чжао войдет в раж? на следующий день он повел Ли Сюэлянь в Императорский дворец и Храм Неба. Чжао даже сводил Ли Сюэлянь в салон красоты, который находился у ворот Храма Неба, чтобы сделать завивку. Когда она вышла с новой прической, Чжао Большеголовый внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Так намного лучше, сразу стала похожа на здешних женщин. Ведь именно прическа выдает, кто местный, а кто — приезжий.

Он сам себе усмехнулся. Глядя на свое отражение в зеркале, смущенная Ли Сюэлянь тоже улыбнулась. Теперь, когда Ли Сюэлянь преобразилась, Чжао Большеголовый пригласил ее в ресторан типа «китайский самовар» — еду в них надо было готовить самим — отведать «истинно пекинскую кухню». Когда над их котелком поднимался пар, Ли Сюэлянь, смакуя выловленное мясо, вдруг расчувствовалась и обратилась к сидящему напротив в прозрачной дымке Чжао Большеголовому:

— За эти два дня в Пекине я отняла у тебя столько времени, да и потратился ты, неудобно как-то.

Чжао Большеголовый в ответ даже рассердился:

— Что это еще за разговоры? Я тебе чужой, что ли?

— Да нет, просто решила высказаться.

Чжао обрадовано хлопнул по столу:

— Мы еще не все сделали.

— В смысле?

— Завтра повезу тебя в Летний императорский парк, там можно покататься на лодочках.

Той ночью Ли Сюэлянь, лежа в кровати Чжао Большеголового, никак не могла уснуть. Две прошлых ночи спала как убитая, а сейчас сон как рукой сняло. в голове у нее вертелись тысячи мыслей о передрягах за прошлый год и о судебной тяжбе за прошлый месяц. Она и не предполагала, какое это сложное дело — судиться. Размышляя о фиктивном разводе с Цинь Юйхэ, она удивлялась, как трудно бывает доказать правду или опровергнуть ложь. и уж тем более она не думала, что ее желание услышать от Цинь Юйхэ одну-единственную фразу приведет к тому, что ее сравнят с Пань Цзиньлянь. а то, что она ради правды поедет подавать жалобу в Пекин, казалось совершенно нереальным. Приехав в Пекин, она понятия не имела, как именно будет действовать, только вот придумала сидячую акцию протеста на площади Тяньаньмэнь. Но высидит ли она что-нибудь такой акцией? Чжао Большеголовый хотя и славный малый, да и Пекин знает лучше, и с ним она может поговорить о чем угодно, но только не об этом. Она невольно вздохнула. Потом вдруг вспомнила о своей дочурке. с того времени, как в прошлом месяце Ли Сюэлянь подала жалобу в суд, ее дочь находилась под присмотром одноклассницы Мэн Ланьчжи. Когда Ли Сюэлань ее отдавала, девочке было два месяца, а сейчас ей уже исполнилось три. Так вышло, что она даже не могла разузнать, все ли в порядке с дочерью. После ее рождения она все время тратила на то, чтобы отомстить Цинь Юйхэ и выиграть судебную тяжбу. у Ли Сюэлянь даже руки не дошли, чтобы дать ребенку имя.

Потом она стала думать о том, что приехала в Пекин не просто так, а по делу, но вместо этого вынуждена гулять с Чжао Большеголовым, впустую растрачивая драгоценное время. и хотя Ли Сюэлянь не разбиралась в судебных делах, она понимала, что, как и везде, здесь требуется расторопность. Ворочаясь с боку на бок, она вдруг услышала, как в дверном замке повернулся ключ. Ли Сюэлянь вся напряглась. в темноте она увидела, как дверь бесшумно отворилась, и в комнату проскользнула чья-то тень. Судя по ее внушительным очертаниям, это был не кто иной, как Чжао Большеголовый. Ли Сюэлянь расценила это как логичную развязку их двухдневных прогулок по Пекину. Она закрыла глаза и замерла, чувствуя, как Чжао подошел на цыпочках к кровати и склонился прямо над ней. Он стоял над ней минут пять, и Ли Сюэлянь пришлось-таки открыть глаза:

— Большеголовый, ну хватит уже, делай, что хотел.

Слова Ли Сюэлянь, сказанные в кромешной тьме, изрядно напугали Чжао. Когда же она включила свет, Чжао стоял рядом совершенно обескураженный. на нем было только нижнее бельё: майка да семейники, из-под которых вперед выдавалось большое пузо. Когда Ли Сюэлянь скомандовала ему «делать, что хотел», он и вовсе растерялся. Теперь Чжао Большеголовый не знал, куда ему провалиться от стыда. Весь красный, он стоял и мял свои руки.

— За кого ты меня принимаешь? — сказал он и притворился, что занимается поисками чего-то в подсобке. — Да я просто за дрожжами пришел. Ночью поставлю тесто, чтобы к утру выпечка была готова. Скажу тебе честно: глава нашей провинции в большом восторге от моей выпечки.

Набросив одежду, Ли Сюэлянь уселась на кровати.

— Я тебе позволила, а ты отказался, потом тогда не жалей.

Чжао застыл на месте, а Ли Сюэлянь продолжала:

— А то так выходит, что ты вроде как зря гулял со мной эти два дня.

Чжао от таких слов просто обалдел. Его руки заметались в беспорядочных жестах:

— Ли Сюэлянь, да ты что? Уж и погулять нельзя? Ведь мы с тобой шесть лет вместе учились.

— Знаешь, Большеголовый, не хочу я завтра ехать в парк.

— А куда хочешь?

Сказать, что завтра она собирается устроить на Тяньаньмэнь сидячую забастовку, Ли Сюэлянь не могла, поэтому ответила:

— Завтра я собираюсь пройтись по магазинам, купить что-нибудь для ребенка.

Но эта новость вызвала у Чжао Большеголового еще больший прилив энтузиазма.

— По магазинам, так по магазинам, и я с тобой пойду.

— Я не хочу отрывать тебя от работы.

— А я разве не говорил, что взял отгул? Раз уж ты приехала в Пекин, то куда ты, туда и я.

Ли Сюэлянь сбросила одежду:

— Знаешь, Большеголовый, не трудись зря. Если хочешь сделать, что ты там задумал, то еще есть время.

Чжао Большеголовый вылупил на Ли Сюэлянь глаза. Простояв так несколько секунд, он сел на корточки у кровати и закурил. Потом вдруг сказал:

— Раз уж я, по-твоему, могу сделать, что хочу, то мне еще потребуется для этого какое-то время.

Ли Сюэлянь прыснула со смеху. Прошло уже десять с лишним лет, ей показалось, что Чжао изменился, а он, похоже, так и остался скромным мальчишкой.

— Большеголовый, завтра мне нужно прогуляться одной, позволь мне это сделать. Как говорится, мне требуется личное пространство.

Уважая желание Ли Сюэлянь, Чжао не стал настаивать, а пошутил:

— Ну, раз уж тебе и правда нужно прогуляться одной, то иди. По правде говоря, шеф-повар тоже злится, что я прогулял эти два дня.

Ли Сюэлянь снова засмеялась и, притянув к себе за голову Чжао, по-дружески поцеловала его.

На следующее утро, едва рассвело, Ли Сюэлянь переоделась во все новое, вышла из комнаты Чжао и, перейдя за порог «Кухни», направилась устраивать сидячую забастовку на Тяньаньмэнь. Она специально облачилась во все новое, чтобы соответствовать месту. Ведь оденься она как попало или как забастовщица, то не исключено, что полицейские задержат ее еще до того, как она попадет на площадь.

Та одежда, которую Ли Сюэлянь прикупила себе месяц назад, решив судиться, все это время пролежала без дела, а сейчас ей как раз нашлось применение. Если дома такое надеть было некуда, то в Пекине это оказалось уместным. Но только Ли Сюэлянь завернула за угол и подошла к цветочной клумбе, как прямо у нее над ухом раздался чей-то крик:

— Куда направилась?

Ли Сюэлянь перепугалась. Повернув голову, она увидела средних лет мужчину. Упитанный, в костюме и при галстуке, с латунным значком на левой груди, он выглядел как начальник. Сначала она подумала, что он узнал о ее ночевках у Чжао Большеголового, но его вопрос: «Куда направилась?», вместо: «Где живешь?», ее несколько успокоил. Однако однозначно ответить, куда она направилась, Ли Сюэлянь тоже не смела, ведь не могла же она сказать, что идет устраивать сидячую забастовку на главной площади Пекина. не придумав ничего лучше, она лишь сказала:

— Просто вышла прогуляться.

В ответ человек стал ее отчитывать:

— Хватит тут прохлаждаться, живо за работу.

Ли Сюэлянь застыла на месте.

— А что мне делать?

Мужчина сначала указал ей на несколько пачек бумаг, лежавших на бортике клумбы, а потом на выход со двора.

— Быстро неси эти материалы в машину, ты что не в курсе, что сегодня отчет правительства? Быстрее, быстрее. Депутаты с минуты на минуту поедут на заседание в Дом народных собраний.

Тут Ли Сюэлянь увидела, что за лентой у входа в шеренгу растянулось около восьми автобусов. Все места в них были уже заняты, машины собирались отъезжать. Народ внутри смеялся и разговаривал. Скорее всего, этот средних лет мужчина, увидав вывернувшую из-за угла Ли Сюэлянь, принял ее за местную работницу: ее опрятный вид и современная прическа сделали свое дело. Ли Сюэлянь поняла, что он просто обознался, но, выслушав его распоряжение перенести связки с бумагой, она не посмела ослушаться, ведь в противном случае они могли узнать о ее незаконном проживании здесь. Да и не переломится она, если поможет перенести эти материалы. Ли Сюэлянь нагнулась, чтобы взять подготовленные связки. на вид они не казались такими тяжелыми, какими были на самом деле. Ли Сюэлянь потащила их к самому последнему автобусу. Там ей снова крикнули:

— Положи на задние ряды.

Ли Сюэлянь огляделась: в автобусе сидели депутаты от провинции, у каждого на груди был бэйдж с именем, все они о чем-то разговаривали. и пока Ли Сюэлянь их разглядывала, никто на нее не обратил никакого внимания. с улицы казалось, что мест в автобусе нет, однако в хвосте имелся свободный ряд. Тогда Ли Сюэлянь потащила связки с материалами в конец автобуса. не успела она их положить, как двери с шипением закрылись, и автобус тронулся с места. Видимо, водитель признал ее за одну из депутатов. в автобусе каждый был поглощён общением друг с другом, так что на нее никто не обратил особого внимания: депутаты посчитали, что она тоже принимает участие в работе съезда. Сначала Ли Сюэлянь испугалась, повернулась к водителю и даже хотела остановить его. Но потом она вдруг подумала, что раз уж автобус едет в Дом народных собраний, который стоял на западе от площади Тяньаньмэнь (впрочем, сама Ли Сюэлянь считала, что он стоял на востоке), то до площади она все равно доберется. к тому же ей удастся избежать давки в общественном транспорте, да и деньги сэкономит. Когда же они доберутся до Тяньаньмэнь, депутаты пойдут заседать в Дом народных собраний, а она — на площадь, и никто от этого не пострадает. с этими мыслями она расположилась на сиденье.

Был час пик. Кроме транспорта, улицы были переполнены спешащими людьми. Однако их кортеж двигался очень быстро, потому как впереди ехала полицейская машина. Едва они подъезжали к перекрестку, как тут же красный свет менялся на зеленый. Транспортный поток и поток прохожих на это время прерывали. Через пятнадцать минут они уже добрались до Тяньаньмэнь. и только приехав на место, Ли Сюэлянь наконец осознала масштаб такого мероприятия, как Всекитайское собрание народных представителей. Перед Домом народных собраний разместился не только их кортеж, туда из разных мест съехалось более тридцати таких же кортежей, в которых сидели депутаты из тридцати с лишним провинций, городов и районов Китая. Перед Домом народных собраний столпилось несколько десятков полицейских, они занимались размещением прибывающих машин. у них уже, видимо, имелся большой опыт в этом деле, потому как в считанные минуты напротив восточного входа в Дом народных собраний ровными рядами припарковалось более тридцати кортежей, которые составляли несколько сотен автобусов. Из нескольких сотен автобусов вышло несколько сотен почетных делегатов. Зажав под мышками папки с документами и переговариваясь между собой, они поднимались по ступеням Дома народных собраний. Ли Сюэлянь обалдела от увиденного. Из автобуса, в котором она ехала, уже все вышли, связки с материалами тоже унесли, одна Ли Сюэлянь стояла в проходе и озиралась по сторонам. в это время водитель, который все еще продолжал принимать ее за депутата, повернулся и спросил:

— Почему вы не идете?

Эта фраза вывела Ли Сюэлянь из ступора. Да, если ей удастся проникнуть вместе со всеми в Дом народных собраний, ей представится прекрасная возможность подать свою жалобу. Раз сегодня намечался «Отчет правительства о проделанной работе», то наверняка там будут присутствовать многие руководители страны. Если она увидит всех этих людей и подробно изложит им все обстоятельства своего несправедливого обвинения, это будет намного эффективнее ее сидячей одиночной акции на площади Тяньаньмэнь. Поэтому, больше ни о чем не задумываясь, она быстренько спрыгнула с микроавтобуса и поспешила присоединиться к входящим в здание депутатам. Поскольку Ли Сюэлянь приехала сюда вместе с делегатами на автобусе, который преодолел несколько пунктов оцепления, здесь на нее уже никто не обращал внимания. Успешно взбираясь по ступеням Дома народных собраний, Ли Сюэлянь шаг за шагом приближалась ко входу.

Однако внутри всем делегатам надлежало пройти ручной досмотр. Специально обученный персонал проверял входящих, проводя по ним своими похожими на теннисные ракетки сканерами. при такой единовременной проверке сразу нескольких тысяч человек стоящие на досмотре работники не слишком присматривались, кто есть кто. Ли Сюэлянь затесалась среди остальных делегатов и в сложившейся суматохе прошла досмотр, после чего, слившись с толпой, последовала дальше. Но едва она подошла к дверям зала заседаний, ее остановил охранник. Одетый в штатское мужчина средних лет с самым вежливым видом улыбнулся и, указывая на грудь Ли Сюэлянь, сказал:

— Здравствуйте, ваше удостоверение, пожалуйста. на вас нет бэйджа.

Похоже, и охранник принял ее за депутата. Сама же Ли Сюэлянь, с тех пор как перешагнула порог Дома народных собраний, была потрясена царившей внутри атмосферой великолепия. Вокруг все сверкало, в честь съезда повсюду были выставлены свежие цветы, насыщая помещение яркими красками и приятным ароматом. Ли Сюэлянь в жизни своей не видывала такой роскоши. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди, поэтому, когда ее задержали, она и вовсе растерялась. Тем не менее она спокойно сказала:

— Удостоверение?.. Я забыла его в гостинице.

Охранник все также учтиво осведомился:

— Ну ничего, тогда просто скажите из какой вы делегации?

Ли Сюэлянь быстро сообразила, что к чему, и назвала свою провинцию.

— Разрешите узнать ваше имя? — продолжал мужчина.

Тут Ли Сюэлянь уже не нашлась с ответом. Она, конечно, могла назвать свое имя, но понимала, что это ей не поможет. Имен других делегатов она не знала, поэтому ей пришлось промолчать.

— Разрешите узнать ваше имя? — настаивал мужчина.

В надежде, что сможет одурачить охранника, Ли Сюэлянь, скрепя сердце, произнесла:

— Меня зовут Ли Сюэлянь.

Из-за волнения, ее голос несколько дрогнул. Возможно, если бы она произнесла любое другое имя, то все было бы в порядке, а вот на своем имени она запнулась. Мужчина улыбнулся:

— Ну, хорошо, госпожа Ли Сюэлянь, проследуйте, пожалуйста, за мной, мы проверим, кто вы. Это исключительно ради безопасной работы съезда.

Ли Сюэлянь пришлось согласиться. Вместе с ней мужчина проследовал к проходу слева от зала заседаний. Пока они шли, он поднес к себе рацию и что-то тихонько сказал в нее. Повернув, они снова пошли по длиннющему коридору, в котором не было ни души. Вдруг Ли Сюэлянь заметила, что со всех сторон к ней стали примыкать молодые люди в штатском, их было человек пять. Поняв, что попалась, она быстро вытащила из кармана свою жалобу, и подняв ее, выкрикнула:

— Обиженная!

Не дожидаясь, пока она снова закричит, молодые люди с тигриной ловкостью прижали ее к полу. Она оказалась под натиском сразу нескольких мужчин. Кто-то закрывал ей рот, кто-то зафиксировал конечности, так что через секунду она уже не могла пошевелиться.

Вся эта сцена длилась секунды три-четыре. в самом же зале, где шутили и разговаривали, никто из делегатов так ничего и не заметил. Все благополучно расселись по местам. в девять часов раздались позывные, и зал взорвался бурными аплодисментами — руководство приступило к отчету о работе правительства.

14

Сегодня в повестке дня съезда ВСНП значилось: утром — отчет о работе правительства, вечером — заседания делегаций по секциям. Делегация от провинции, к которой относилась Ли Сюэлянь, после обеда должна была собраться в одном из залов Дома народных собраний. Сегодняшнее вечернее заседание организовали именно здесь вовсе не из страха, что делегаты могли разбежаться после утреннего доклада. Как раз наоборот: при таком раскладе многие должны были уйти, потому как обедали они каждый в своей гостинице. Обычно все потом там же и проводили секционные заседания. Что же касалось сегодняшнего заседания конкретно этой делегации, то по предварительной договоренности на ней должен был появиться кое-кто из первых лиц страны. Обычно в таких случаях на визит руководителя отводилось полдня, чтобы за это время он успел посетить сразу несколько секций подряд. Поэтому те секции, которые собирался посетить руководитель, для удобства выбирали местом заседания Дом народных собраний.

Присутствие или отсутствие руководителя существенно сказывалось на результатах секционного заседания. Новость об участии в работе секции высокопоставленных лиц моментально попадала в вечерний телевыпуск новостей. Кроме результативности, такие заседания отличались и манерой проведения. Обычно в таких случаях руководитель сначала заслушивал выступления делегатов, после чего сам выступал с заключительной речью. Для успеха заседания данная делегация тщательно отобрала около десяти ораторов. Среди последних кого только не было: и мэр города, и сельский староста, и железнодорожный рабочий, и предприниматель, и профессор университета — В общем, представители всех уровней и профессий. Каждая речь была многократно исправлена, время выступления — заранее выверено, на одного докладчика отвели не более десяти минут. Заседание назначили на два часа пополудни, поэтому к половине второго все делегаты уже собрались в Доме народных собраний. Нескольких представителей нацменьшинств, которые также входили в состав делегаций, попросили прийти в национальных костюмах. Усевшись в зале заседаний, делегаты поначалу смеялись и общались друг с другом, но без десяти два все успокоились, ожидая прихода руководителя. Когда часы показали два часа, руководитель не появился. Обычно такие люди не опаздывали. Однако, учитывая их ежедневную нагрузку, и такое могло случиться. Все спокойно продолжали сидеть и ждать. Когда же прошло еще полчаса, а руководитель так и не появился, народ в зале зашевелился. Губернатор провинции Чу Цинлянь[13] постучал по фарфоровой чашке, призывая всех к спокойствию. на часах было два сорок пять, когда дверь в зал открылась. Предполагая, что пришел руководитель, народ приготовился аплодировать, однако то был работник из секретариата. Он быстро прошагал к Чу Цинляню, наклонился к его уху и что-то прошептал. на лице Чу Цинляня появилось замешательство. Дождавшись, когда секретарь выйдет из зала, он объявил:

— У руководителя появились непредвиденные дела, в связи с чем он не сможет появиться на нашем заседании, так что приступим к обсуждению сами.

В зале снова зашевелились. Но ничего не поделаешь, никто не в силах был повлиять на такие обстоятельства, поэтому оставалось только одно — провести заседание самим. Естественно, существовала определенная разница в заседаниях с участием руководителя и в его отсутствии. Собравшиеся в зале были представителями одной провинции, хорошо знали друг друга, и было бы нелепо, если бы все сидели с чинным видом и высказывали докладчику исключительно похвальные оценки. Поэтому губернатор Чу Цинлянь предложил несколько изменить стиль проведения заседания, предоставляя возможность выступать всем желающим в свободном режиме. Атмосфера в зале сразу разрядилась, вверх поднялось больше десяти рук тех, кто жаждал выступить. Несмотря на их желание произнести речь, говорили они в целом об одном и том же. Поддерживали «Отчет правительства о проделанной работе», озвучивали требования, поднятые в ходе «Отчета», увязывали общую ситуацию с положением на местах, сравнивали работу в министерствах и на конкретных предприятиях, выявляли свои слабые места, потом предлагали ряд исправительных мер, чтобы догнать передовиков. Когда выступило шесть докладчиков, время приблизилось к перерыву. Губернатор Чу Цинлянь уже собрался отпустить всех передохнуть, как дверь распахнулась. Ко всеобщему удивлению в зал вошел один из главных руководителей страны. за ним, источая яркий свет, проехало несколько телекамер. Он никого заранее не предупреждал, что может появиться на секционном заседании, и для всех это стало сюрпризом. От удивления все впали в ступор. Но уже через секунду зал разразился громкими аплодисментами. с довольным, цветущим видом руководитель поприветствовал делегатов, после чего сделал жест, призывающий прекратить рукоплескания:

— Я только что был на заседании одной из секций, решил навестить и вас.

Зал снова взорвался аплодисментами.

Руководитель стремительно направился в центр зала и уселся в кресло рядом с губернатором Чу Цинлянем. Освежаясь горячим полотенцем, предложенном девушкой из обслуживающего персонала, он обратился к Чу Цинляню:

— Цинлянь, продолжайте, на чем остановились, а я послушаю ваши дельные предложения.

Затем он сказал собравшимся:

— Давайте договоримся так: сегодня у меня с собой только уши, без языка, поэтому я буду только слушать.

Чу Цинлянь засмеялся. Остальные его поддержали. Поскольку к ним пришел руководитель, то перерыва делать не стали, а сразу продолжили заседание. Приход важного гостя снова заставил изменить ход заседания, и оно стало проводиться по изначально запланированному сценарию. Таким образом, вроде как пригодились заранее назначенные докладчики. Можно сказать, что заседание началось заново. Секретарь поднес руководителю рабочую папку, из нее тот достал блокнот, в котором фиксировал выступления докладчиков. Сами докладчики тоже повытаскивали свои записи. Ведь несмотря на то, что они уже давно подготовили свои хвалебные речи, теперь эмоциональная атмосфера была уже не та, что при выступлении в свободной форме. Некоторые, дойдя до половины своего выступления, наконец отрывались от конспекта и начинали докладывать о положении дел на местах, в конкретном министерстве либо на предприятии. Руководитель проявлял к таким выступлениям гораздо больший интерес, чем просто к хвалебным речам. Время от времени он кивал головой и что-то записывал в свой блокнот. Чу Цинлянь, заметив повышенный интерес руководителя, не прерывал таких докладчиков. Наконец, когда все выступили, Чу Цинлянь сказал, обращаясь к руководителю:

— А сейчас мы будем рады выслушать Ваши указания.

На нескольких камерах вспыхнули прожектора. Зал снова взорвался громкими аплодисментами. Руководитель улыбнулся:

— Цинлянь, мы ведь сразу условились, что я сегодня выступать не буду.

Рукоплескания в зале усилились. Руководитель снова улыбнулся:

— Похоже, вы меня загнали в угол.

Присутствующие засмеялись. Руководитель расправил плечи и заговорил. Теперь уже настал черед делегатов конспектировать услышанное. Сначала в своей речи руководитель коснулся «Отчета правительства о проделанной работе». Он одобрил все доклады, в которых затрагивались успехи и промахи за прошедший год, грядущие планы. Он убежденно призывал к необходимости сосредоточить все свои усилия на такой центральной задаче, как развитие экономики, продвигать экономические реформы, последовательно осуществлять политические реформы, совершенствовать руководство со стороны партии, укреплять демократию и правовые институты, усиливать сплоченность, максимально оптимизировать все способы работы, повышать инициативу, вырабатывать привычку экстренного реагирования, добиваться обильного урожая как на ниве материальной культуры социализма, так и на ниве духовной культуры. Покончив с этим, он последовал примеру некоторых из докладчиков и, оставив в стороне «Отчет правительства», повел разговор на отвлеченные темы. Сперва он остановился на вопросах международного положения. Начав с Северной Америки и Европы, он подошел к Южной Америке и Африке. на Африке он задержался подольше, поскольку только что ездил туда с визитом. Затем он перешел к Азии. Таким образом, поговорив о делах международных, он снова вернулся к Китаю и стал обрисовывать истинное положение дел в сегодняшней национальной экономике. От городов он перешел к деревням, от промышленности — к сельскому хозяйству, коснулся сферы услуг, потом сферы высоких технологий… Вроде бы он говорил обо всем просто так, но на самом деле не просто так. в большом зале был слышен только его голос да шуршание ручек тех, кто делал записи. при такой тишине, доведись упасть иголке, всякий бы услышал. Закончив выступление, руководитель сказал:

— Разумеется, в целом обстановка для нас сейчас благоприятная. Но далее мне бы хотелось поговорить о недостатках.

И он повел речь о недостатках. Говорил он при этом тоже весьма искренне. Народ продолжал делать записи, думая о том, какой деловой хваткой обладал этот руководитель. От недостатков в общей работе он переключился на недостатки в работе чиновников, обличая вредные веяния, разложение и коррупцию. Потом он указал в сторону камер и сказал:

— Дальше снимать не нужно.

Его тут же послушались, и он продолжил:

— Такие явления, как разложение, коррупция и всяческие вредные веяния представляют для меня самую большую головную боль. у широких масс это также вызывает наибольшее беспокойство. Чем дальше, тем хуже, эту тему мусолят все чаще. Если вода начнет просачиваться в лодку, то лодка может и перевернуться. Нам необходимо покончить с этими пороками, в противном случае нашей партии и государству придет конец.

Руководитель говорил о серьезных вещах, поэтому сидящие в зале тоже посерьёзнели.

— Наша партия — это партия власти, и ее основной целью является сохранение на первом месте интересов народа. Но все ли соблюдают данное требование? Разложение, коррупция и вредные веяния есть демонстрация того, что наперед партийных и народных интересов ставятся интересы личные. Для чего такие люди идут в чиновники? Явно не для того, чтобы стать слугами народа, а для того, чтобы повысить свой статус, разбогатеть и завести любовниц. Всякий раз, когда оглашают их деяния, волосы встают дыбом. Я призываю всех, кто общается с такого рода людьми, удержать их от срыва в пропасть. Правильно говорил председатель Мао: «Тысячи тысяч бойцов уже героически принесли в жертву свои жизни во имя интересов народа». Да о каких личных интересах здесь вообще может идти речь? Верно я говорю, товарищи?

Присутствующие в унисон подтвердили:

— Верно.

Руководитель сделал глоток чая, после чего развернулся к Чу Цинляню и спросил:

— Вот скажи-ка, Цинлянь, уезд *** находится в вашей провинции?

Не зная, к чему именно клонит руководитель, Чу Цинлянь в некотором замешательстве оторвал взгляд от блокнота. Но поскольку названный уезд действительно относился к его провинции, он поспешил кивнуть:

— Да, да.

Руководитель поставил свой чай на стол.

— Сегодня утром произошла удивительная вещь. Одна женщина пришла со своей жалобой прямо в Дом народных собраний. Мой секретарь сообщил мне, что она как раз из этого уезда. Цинлянь, ты что-нибудь слышал об этом?

Губернатора Чу Цинляня от страха прошиб холодный пот. Кого-то из уезда его провинции угораздило подать жалобу прямо в Дом народных собраний, да еще и в такое время, когда здесь проходил съезд ВСНП. Да это же самая настоящая политическая катастрофа! Но он и правда пока еще ничего об этом не знал, поэтому медленно покачал головой. Тогда руководитель продолжил:

— Да я и сам бы не узнал, если бы ее не схватили охранники, которые заподозрили в ней террористку. при допросе оказалось, что ее дело касается развода. Сам факт, что дело о разводе жительницы села дошло до Дома народных собраний, вызывает не меньшее удивление. Как можно с такой-то ерундой обращаться в такую инстанцию? Может, она специально все это раздула? Нет. Это произошло из-за того, что чиновники всевозможных рангов и инстанций без должного внимания отнеслись к ее жизненным передрягам, от нее повсюду отмахивались, ее избегали, ей чинили препятствия. в результате она, как я недавно выразился о себе, просто оказалась загнанной в угол. Вот и вырос из семечка арбуз, вот и превратился муравей в слона. Ее развод изначально касался только ее и ее мужа, а что сейчас? Сейчас в ее списке семь или восемь человек, от мэра города до начальника уезда, председателя суда, судьи и дальше. Прямо-таки современная Сяо Байцай[14]. Только в отличие от Сяо Байцай Цинской эпохи, у нее есть одна причуда: в числе тех, на кого она жалуется, она также указала себя. Я прямо-таки преклоняюсь перед ее мужеством. Говорят, что из-за такого поведения местная полиция даже заключала ее под стражу. Кто же загнал ее в угол? не наши ли партийцы? Это те народные кровопийцы, те самодуры, которые снова сели на шеи наших трудяг…

На этих словах руководитель, побелев от злости, ударил по столу. Собравшиеся в зале не смели поднять голов. Чу Цинлянь весь взмок. а руководитель продолжал:

— Мало того, что она натерпелась как Сяо Байцай. в Зал народных собраний ее привело еще и желание снять с себя ярлык распутницы Пань Цзиньлянь. Ведь чтобы воспрепятствовать ее обращению в суд, нашлось немало таких, кто перевел стрелки и представил все в извращенном виде, в результате человеку испортили репутацию, приписали дурные манеры. Для слабого пола уже достаточно оказаться в шкуре Сяо Байцай, а тут беднягу приравняли еще и к Пань Цзиньлянь, как такое вынести? Куда же ей еще податься со своей жалобой, если не в Зал народных собраний? Разве что только в Организацию объединенных наций? и кто ее вынудил на такой шаг? не наши ли партийцы? Это все те же народные кровопийцы и самодуры, которые снова сели на шеи наших трудяг…

Потом руководитель повернулся к Чу Цинляню и спросил:

— Ну что, Цинлянь, призна́ем, что такие хозяева-чиновники никуда не годятся?

Чу Цинлянь бледный, как полотно, точно собирающий зерна петух, быстро закивал головой:

— Никуда не годятся, никуда не годятся.

Руководитель смягчил тон:

— Хорошо, что у меня такой секретарь. Скажем так: сегодня он проявил себя с хорошей стороны. Когда охрана схватила эту женщину, приняв за террористку, он проходил мимо и, выяснив ситуацию, попросил ее освободить. Оказалось, что дома у нее еще осталось трехмесячное дитя. Мой секретарь поступил очень благородно. Налицо не просто проблема отношения к обычной женщине из деревни, это проблема касается нашего отношения к народу в целом. Ведь что у нас тут сейчас проходит, не Собрание ли народных представителей? Кого же мы представляем? и кого мы задерживаем в качестве террористов? Кого мы должны причислять к террористам? Уж точно не эту трудягу. Террористы — это те чиновники-коррупционеры, которые плевать хотели на народ!..

Чем больше говорил руководитель, тем сильнее он распалялся. к счастью, в это время дверь в зал открылась и к руководителю подошел кое-кто из рабочего персонала, он склонился к его уху и что-то прошептал. Руководитель несколько раз удивленно воскликнул, а потом как ни в чем не бывало дружелюбно обратился к делегатам:

— Ну, разумеется, я могу и ошибаться. Так что просто примите к сведению.

После этого он встал и с улыбкой сказал:

— У меня еще встреча с иностранным гостем, так что сегодня на этом закончим.

Он помахал всем собравшимся и удалился.

Руководитель уже ушел, а Чу Цинлянь сидел дурак дураком, да и остальные под впечатлением переглядывались между собой. Тут все вспомнили, что забыли проводить руководителя аплодисментами. а Чу Цинлянь вспомнил, что не произнес ответного слова. Понятное дело, он хотел высказаться, но поскольку руководитель спешил на встречу с зарубежным гостем, то времени выслушать Чу Цинляня у него уже не осталось.

Той ночью губернатор Чу Цинлянь так и не заснул. в полпятого утра он вызвал к себе начальника секретариата провинциального правительства. Когда тот пришел, Чу Цинлянь мерил шагами ковер гостиной. Начальник секретариата уже изучил эту привычку Чу Цинляня. Когда последний сталкивался с серьезной проблемой, то начинал без остановки расхаживать туда-сюда. в этом он чем-то напоминал Линь Бяо[15], разве что карты боевых действий при нем не было. Чу Цинлянь всегда был неразговорчив. а те, кто мало говорит, обычно много думают. Прежде чем подготовить какие-то материалы или принять важное решение, Чу Цинлянь всегда несколько часов кряду мерил шагами пространство. и пока он так расхаживал, иногда произносил какие-то отдельные фразы. Те, кто знал его не очень хорошо, не могли уследить за ходом его мыслей, им было непонятно, с чего он вдруг произносил ту или иную фразу. Сам же он ничего не объяснял, целиком полагаясь на разумение своих собеседников. Его прекрасно понимали, когда он зачитывал доклады на съездах, но в личной беседе, когда он все время ходил, произнося обрывки фраз, у большинства создавалось весьма странное и туманное ощущение от его разговоров. Благо, что начальник секретариата, проработав с ним около десятка лет, мог следить за ходом и неожиданными скачками его мыслей. Такое уже случалось, что Чу Цинлянь расхаживал несколько часов кряду, но нынешний случай, когда его ходьба продолжалась со вчерашнего вечера вплоть до сегодняшнего утра, его подчиненный наблюдал впервые. Он понял, что дело очень серьезное. Увидев секретаря, Чу Цинлянь ничего не сказал, продолжая расхаживать. Через десять с лишним минут он наконец остановился у окна и посмотрел в чернеющее за ним пространство:

— Вчера вечером произошел непростой инцидент.

Начальник секретариата понял, что речь идет о послеобеденном заседании. Чу Цинлянь снова сделал несколько шагов и посмотрел на него:

— Он ведь пришел с определенным намерением.

Начальник секретариата снова догадался, что тот намекает на рассказ руководителя о женщине, которая со своей жалобой пробилась в Дом народных собраний. Чу Цинлянь сделал еще несколько шагов, снова остановился:

— Он хотел спровоцировать конфликт.

Подчиненного бросило в холодный пот. Он догадался, что хотел сказать Чу Цинлянь. Приводя вроде как безобидный пример про жительницу деревни, руководитель на самом деле преследовал определенную цель. к тому же, в соответствии с изначальной программой мероприятий, этого человека не ждали на заседании их секции. Его неожиданное появление только выглядело как случайное, будто бы он просто решил их «незапланированно» навестить. на самом деле, как говорится, истинные помыслы старого бражника были обращены не к вину. Потом секретарь снова подумал о Чу Цинляне: ведь это произошло именно сейчас, в эти ответственные дни, когда тот должен был получить повышение. По слухам, его переводили в другую провинцию на место секретаря провинциального комитета партии. Также поговаривали, что в руководстве ЦК продвижение кандидатуры Чу Цинляня вызывало различные мысли. Перебирая в уме разные варианты, начальник секретариата стоял открыв рот, но вслух не высказывался.

Чу Цинлянь сделал еще несколько шагов и остановился у окна, за которым постепенно начали проступать очертания Пекина.

— Предлагаю провинциальному комитету всех их снять с должностей.

Начальник секретариата еще не успел обсохнуть от первой волны холодного пота, как его захлестнула вторая. Он понял, о чем говорил Чу Цинлянь. Необходимо было уволить тех, кто проигнорировал жалобу той женщины, тех, кто спровоцировал ее обратиться в Дом народных собраний, тех, кого коснулся руководитель в своем вчерашнем послеобеденном выступлении, тех, кто вырастил из семечка арбуз, кто превратил муравья в слона. Другими словами, под увольнение попадали мэр города, начальник уезда, председатель суда… и все остальные, к кому обращалась та женщина.

Секретарь, несколько заикаясь, спросил:

— Губернатор Чу, неужели это стоило того, чтобы столько народу занималось какой-то разведенной женщиной?

Чу Цинлянь снова прошелся и приблизился к окну:

— Я уже попросил секретаря прояснить ситуацию, оказалось, что, за некоторыми расхождениями, все, что говорил этот руководитель — правда.

Развернувшись, он прошагал к начальнику секретариата, его глаза пылали огнем:

— Доведя дело до такого безобразия, они запятнали тем самым всю провинцию, не так ли?

Стиснув зубы, он добавил:

— Правильно он вчера сказал. Что это за люди? Они не партийцы, они не слуги трудящегося народа, а его кровопийцы, это самодуры, которые сели на его шею. и поделом, таких и надо разрубить на тысячи кусков, как Пань Цзиньлянь!

15

Через семь дней в провинции появился следующий документ, который гласил:

Освободить от должности мэра города *** Цай Фубана, Постоянному комитету городского Собрания народных представителей предлагается подтвердить это решение на следующем заседании.

Освободить от должности начальника уезда *** города *** Ши Вэйминя, Постоянному комитету уездного Собрания народных представителей предлагается подтвердить это решение на следующем заседании.

Освободить от должности председателя суда уезда *** города *** Сюнь Чжэнъи, Постоянному комитету уездного Собрания народных представителей предлагается подтвердить это решение на следующем заседании.

Освободить от должности члена судебной коллегии уезда *** города *** Дун Сяньфа, Постоянному комитету уездного Собрания народных представителей предлагается подтвердить это решение на следующем заседании.

Суду уезда *** города *** рекомендовано вынести административный выговор судье Ван Гундао.

Когда этот документ спустили на места, мэр города Цай Фубан очень растерялся, совершенно не понимая, чем вызвано такое решение. Разобравшись, в чем дело, он догадался, что виной тому стала его фраза накануне недавней кампании по строительству «Города духовной культуры», из-за которой по недоразумению под арест отправили сидящую перед зданием администрации жалобщицу. Несуразица с потерей должности из-за этой женщины вызывала у Цай Фубана двоякие чувства: хоть плачь, хоть смейся. Будучи мэром, он понимал, что за всем этим скрывается тайный замысел. Но поскольку сделанного не воротишь, дальнейшие рассуждения были бесполезны. Как можно изменить решение, спущенное из провинции? Поэтому ему осталось только вздыхать:

— Что там называют порочным стилем управления? Вот он налицо, самый что ни на есть порочный стиль. а кто из нас Сяо Байцай? Да я и есть Сяо Байцай.

Губернатор Ши Вэйминь, председатель суда Сюнь Чжэнъи также вопили, что их несправедливо обидели. Держась за желудок, Ши Вэйминь ругался на чем свет стоит:

— Да разве так делается? а где обоснования? Завтра я тоже пойду жаловаться!

Председатель суда Сюнь Чжэнъи, рыдая, причитал:

— Знать бы раньше, во что это выльется, я бы в тот вечер не выпивал.

Он помнил, что во время встречи с Ли Сюэлянь он был пьян и сначала обозвал ее «швалью», а потом и вовсе приказал «катиться подальше». Будь он трезв, то вел бы себя по-другому. Ведь обычно он вообще не выпивал, установив для себя пять ограничений.

Судья Ван Гундао отделался легче всех. Поскольку никакого ранга он не имел, об увольнении говорить не приходилось, на него лишь наложили взыскание. Но его это очень возмутило:

— А это вообще законно? По-нашему, так вы действуете противозаконно, — кричал он.

Единственным человеком, который безропотно принял распоряжение об увольнении, не придав этому особого значения, был член судебной коллегии Дун Сяньфа. Выслушав вердикт, он развернулся и пошел вон из зала, а по пути еще и приговаривал:

— Да пошли вы все, давно уже хотел избавиться от вашей компании, я лучше в торговцы на скотоводческий рынок пойду.

16

Вернувшись из Пекина, Ли Сюэлянь первым делом поехала к однокласснице Мэн Ланьчжи и забрала ребенка, после чего отправилась в Цзетайшань поклониться Будде. Она купила входной билет, воскурила благовония и упала ниц в земном поклоне:

— О Будда, отзывчивый и милосердный, твое совершенство беспрекословно, твоя расправа оказалась безжалостнее моей, благодаря тебе все эти коррупционеры уволены. Моя жажда мести утолена лучше, чем если бы их убили.

Помолившись, она поднялась, воскурила благовония еще раз и снова упала ниц:

— Будда, справляясь с большим, ты не должен оставлять без своего внимания малое. Ты наказал всех этих взяточников, но сукин сын Цинь Юйхэ все еще блаженствует на свободе! Ты еще ничего не сказал: Пань Цзиньлянь я или нет?

Приложение

Новость о том, что из-за какой-то жалобщицы в одной провинции были уволены сразу несколько чиновников городского уровня и ниже, попала в издание «Дела страны»[16]. Утром это сообщение увидел тот руководитель, который во время съезда ВСНП приходил на секционное совещание делегации от этой провинции. Прочитав написанное, он быстро вызвал к себе секретаря и, тыча в статью, спросил:

— Что это значит?

Ответственный за выпуск секретарь уже читал заметку, поэтому сразу же ответил:

— Возможно, это быстрая и решительная реакция на вашу критику, когда во время съезда вы приходили на секционное заседание.

Руководитель швырнул газету на стол:

— Что за чушь, я просто решил высказаться на конкретном примере, но взять и уволить сразу столько людей — это уже перебор.

— Может, мне позвонить, чтобы они всех вернули на свои места? — спросил секретарь.

Руководитель, подумав, махнул рукой:

— Это будет очередной перебор.

Он вздохнул и добавил:

— Проще всего — делать оргвыводы, но почему все так любят идти кратчайшим путем? Почему бы сперва не подумать, а потом предпринимать серьезные шаги? Почему бы не принять более осмысленное решение?

Он остановился и снова продолжил:

— Знай я раньше, чем все это кончится, вообще бы не пошел к ним на секцию. Ты ведь в курсе, что в тот день у меня на четыре часа была запланирована встреча с иностранным гостем, но у того по дороге заболел живот, и он экстренно отправился в больницу, из-за чего в моем расписании образовалось окно. а случай с той женщиной я привел просто так, для примера.

Он стал расхаживать по комнате. Сделав несколько проходок, он остановился и произнес:

— Ох уж этот Чу Цинлянь, до чего додумался.

Больше он ничего не сказал, а уселся за рабочий стол и приступил к просмотру других документов.

Губернатора упомянутой провинции Чу Цинляня в ближайшее время должны были перевести в другую провинцию на пост секретаря провинциального комитета партии, но спустя месяц в той провинции появился партсекретарь из собственных кадров. в результате Чу Цинлянь остался на месте губернатора провинции, к которой относилась Ли Сюэлянь. Спустя три года он стал председателем провинциального народного политического консультативного совета, а еще через пять лет вышел на пенсию.

Вторая часть

Предисловие

Двадцать лет спустя

1

Ван Гундао стучался к Ли Сюэлянь. Прошла уже четверть часа, однако к воротам никто не подходил. Ван Гундао, продолжая стучать, прокричал:

— Сестрица, это Ван Гундао.

Никто не отзывался.

— Сестрица, открывай, я же вижу, что у тебя горит свет.

Снова молчание.

— Уже стемнело совсем, а я еще не ел. Я тебе окорок привез, надо бы его приготовить поскорей.

По-прежнему тишина.

На следующий день спозаранку, когда Ли Сюэлянь открыла наконец ворота, Ван Гундао стоял на прежнем месте. Рядом с ним было несколько человек из уездного суда. Ли Сюэлянь испуганно спросила:

— Вы что, тут всю ночь простояли?

Ван Гундао жалостливо показал на голову:

— А то. Видишь, даже инеем покрылся.

Ли Сюэлянь глянула не него, но никакого инея не обнаружила. Ван Гундао громко выдохнув, засмеялся:

— Нашла дурака. Вчера, когда я приходил, ты притворилась, что не слышишь, я и ушел ни с чем. а сегодня встал пораньше, чтобы уж наверняка тебя выловить.

Ли Сюэлянь ничего не оставалось, как впустить к себе визитеров. Двадцать лет назад Ван Гундао был еще совсем мальчишкой, а сейчас стал располневшим мужчиной средних лет. Между тем за прошедшие двадцать лет Ван Гундао так и не обзавелся никакой растительностью на бровях. Да и бороды или усов у него тоже не было, вместо них все лицо покрывали прыщи. Спустя двадцать лет кожа белолицего паренька Ван Гундао обветрилась и загрубела. Но изменился не только Ван Гундао. Ли Сюэлянь, которой двадцать лет назад было двадцать девять лет, сейчас уже стукнуло сорок девять. Ее прежде абсолютно черные волосы наполовину поседели. Когда-то Ли Сюэлянь считалась красавицей, все было при ней: и грудь, и талия, а через двадцать лет фигура ее расплылась, не говоря уже о появившихся морщинах. Когда Ван Гундао и Ли Сюэлянь уселись во дворике, Ван Гундао завел разговор:

— Сестрица, в этот раз я пришел к тебе безо всякого дела, просто узнать, все ли у тебя в порядке.

Сопровождающие Ван Гундао положили на стоящий под финиковой пальмой каменный столик окорок.

— Ну, раз только за этим, — отозвалась Ли Сюэлянь, — то можете уходить, у меня все хорошо. и окорок свой забирайте, я теперь буддистка, так что мяса не ем.

С этими словами она поднялась с места и взялась за метлу, собираясь подметать. Ван Гундао подскочил со своей скамеечки и, уворачиваясь от метлы, попытался выхватить ее из рук Ли Сюэлянь. Отобрав метлу, Ван Гундао стал подметать сам, продолжая разговор:

— Сестрица, пусть у тебя все в порядке, но ведь мы же родственники, что ж я не могу к тебе в гости прийти?

— Что ты все заладил: «сестрица» да «сестрица». Ты — председатель суда, и я знаю, к чему ты клонишь.

Ван Гундао оперся на метлу:

— Нам все-таки нужно поговорить. Что было, то прошло. Ведь Ма Далянь из деревни Мацзячжуан приходится мне двоюродным дядькой, так?

— Это не ко мне вопрос, а к твоей матери.

— Младшая сестра жены Ма Даляня перебралась в Хуцзявань, выйдя замуж за одного из Ху. а одна из двоюродных сестер твоей тетки вышла замуж за двоюродного племянника из семьи мужа младшей сестры жены Ма Даляня. Так что выходит, мы с тобою не такие уж и дальние родственники.

— Председатель Ван, — откликнулась Ли Сюэлянь, — если нет никакого дела, то нам незачем тратить время на пустую болтовню. Мне еще к дочери сходить нужно, у них там вчера корова отелилась.

Ван Гундао отставил метлу и присел.

— Поскольку мы все-таки родственники, я, так и быть, не буду кружить вокруг да около. Сестрица, через десять с лишним дней начнется съезд ВСНП. Ты когда собираешься ехать со своей жалобой?

— Так значит, все дело в жалобе. Тогда я вот что тебе скажу: в этом году я жаловаться не поеду.

Ван Гундао удивился и тут же засмеялся:

— Сестрица, я перед тобой все карты раскрыл, а ты снова увиливаешь. Вот уже двадцать лет подряд ты из года в год ездишь жаловаться, а тут вдруг решила не ехать. Кто же тебе поверит?

— В этом году все по-другому.

— А в чем разница? Расскажи-ка мне.

— Раньше я не могла смириться с обидой, а теперь успокоилась.

— Как-то неубедительно это звучит, сестрица. Двадцать лет назад твоя обида и яйца выеденного не стоила, а сейчас это дело уже и других касается. То, что сначала выглядело не больше семечка, выросло в арбуз. Муравей уже давно превратился в слона. Чтобы из-за какого-то развода сняли с должности мэра города, начальника уезда, председателя суда и члена судебной коллегии — да такого в Китае со времен Цинской династии не случалось. а ведь, если по совести разобраться, разве мэр или начальник уезда могут уладить ваши с Цинь Юйхэ непонятные дела с повторным браком и последующим разводом? Неужели мэр или начальник уезда виноваты в том, что вы снова не поженились, а затем не развелись? Если уж говорить о несправедливо обиженных, то кроме тебя следует назвать и всех остальных. Ответчиком по твоему делу должен быть не мэр, не начальник уезда, не председатель суда и его судьи, а никто иной, как Цинь Юйхэ. Да случись такое в эпоху Цин, я бы этого выродка Цинь Юйхэ уже давно бы расстрелял, да вот сейчас все у нас в рамках закона. и глянь, какой гадкий тип: понимая всю запутанность ситуации, он еще и усугубил дело, сравнив тебя с распутной Пань Цзиньлянь. Этим он тебя загнал в тупик. Все чиновники с пониманием относятся к тому, что ты двадцать лет подряд ездишь подавать жалобу. и власти, и руководство суда делают все возможное, чтобы уговорить Цинь Юйхэ. Но этот упрямый осел вот уже двадцать лет подряд стоит не на жизнь, а на смерть. Ведь все наши проблемы из-за упрямства Цинь Юйхэ, точно? а раз так, то мы с тобой заодно. Сестрица, может, мы все-таки договоримся, что в этом году ты не поедешь жаловаться? а мы примем меры и продолжим обрабатывать Цинь Юйхэ. Мне кажется, что время не щадит людей, но вместе с тем время — лучшее лекарство. Вашему с Цинь Юйхэ сыну уже почти тридцать лет, у него уже и свой сын родился, ваш внук вот-вот в школу пойдет. Двадцать лет прошло, Цинь Юйхэ ведь не железный. Камень и тот, если засунуть за пазуху, нагревается. Я уже придумал стратегию: в этом году мы продолжим уговаривать Цинь Юйхэ, но наши действия будут не такими очевидными и прямолинейными. Мы могли бы подключить к этому делу вашего с Цинь Юйхэ сына либо его жену, попросили бы их уговорить Цинь Юйхэ. Ведь, как ни крути, это родная кровь. Есть еще и ваш внук, который уже почти школьник и кое-что смыслит, пусть и он постарается. Если внук станет уговаривать деда, то неважно, что он скажет, Цинь Юйхэ это все равно должно пронять. а у вас с Цинь Юйхэ еще и дочь есть, наверняка тоже уже взрослая. Без разницы, для чьего блага, для твоего или ее собственного, но пусть и она постарается уговорить папочку. Когда между родителями вот уже двадцать лет нет мира, то каково приходится дочери? Если столько людей будут действовать сообща, то до Цинь Юйхэ, наконец, дойдет, что ему нужно развестись с нынешней женой и снова жениться на тебе. Тогда и дело о Пань Цзиньлянь само собой разрешится.

Тут Ли Сюэлянь прервала многословную речь Ван Гундао:

— Что касается Цинь Юйхэ, можете больше его не уговаривать. а если уговорите, то я сама с ним брак восстанавливать не стану.

— Так если ты не выйдешь за него снова, как доказать, что развод был фикцией? Как доказать, что ты не распутница Пань Цзиньлянь?

— Раньше мне хотелось что-то доказывать, а в этом году перехотелось.

— Ты доказывала это двадцать лет и тут заявляешь, что передумала — кто же тебе поверит?

— Разве я не сказала тебе, что в этом году я смирилась?

— Сестрица, чего ты такая упрямая? Раз ты так говоришь, значит, точно поедешь жаловаться. Может, я тебе по-другому объясню: если тебе до других дела нет, то ты хоть обо мне подумай. Ты же знаешь, каково мне приходилось эти двадцать лет. Я по твоей милости совершил ошибку, но, споткнувшись, смог подняться, и пост председателя суда достался мне нелегко. Если ты не поедешь жаловаться, я сохраню свое место, а если создашь неприятности, меня уволят так же, как двадцать лет назад уволили председателя Сюня. Так что моя карьера в твоих руках.

— Ну раз дело касается твоей карьеры, то можешь успокоиться. Я ведь только что сказала, что в этом году жаловаться не поеду.

Между тем Ван Гундао уже чуть не плакал:

— Сестрица, ну почему ты без конца обманываешь меня? Ведь мы с тобою родственники, неужели нельзя хоть раз поговорить начистоту?

— Да кто тебя обманывает? Я тебе правду говорю, а ты не веришь, — вспылила Ли Сюэлянь и схватила лежавшую на крыльце под финиковой пальмой сумку. — Раз ты все равно мне не веришь, то и время с тобой мне больше незачем терять. и вообще, мне еще нужно к дочери. Если вы намерены еще здесь задержаться, то, уходя, не забудьте, пожалуйста, закрыть ворота.

Ли Сюэлянь вышла со двора. Ван Гундао поспешно выскочил следом.

— Чего ты сердишься, я же просто как родственник тебя навестил. Да подожди же ты меня, я подвезу тебя на служебной машине.

2

Прошло всего три месяца с тех пор, как Чжэн Чжун приехал в эту провинцию, чтобы занять пост начальника уезда. Чжэн Чжун, пожалуй, был единственным среди чиновников, кто еще не испытал на себе каверзы Ли Сюэлянь. Но произошло это вовсе не потому, что ему была неведома ее репутация современной Сяо Байцай. Ведь из-за ее жалоб уже был уволен целый ряд чиновников, начиная с мэра города и заканчивая начальником уезда, председателем суда и так далее. Зная обо всем этом, ему казалось, что все эти руководители, однажды испытав укус змеи, теперь десять лет будут бояться колодезной веревки. Как говорится, у страха глаза велики. Виданное ли это дело, чтобы всех чиновников от городской до уездной управы держала под каблуком какая-то деревенская баба? Чтобы вся их жизнь зависела от нее? Когда слабое место оказывается во власти другого, и при этом нет никаких лазеек, то ни о какой спокойной жизни говорить не приходится. Стабильность важна, гармония тоже. Но ни стабильности, ни гармонии таким способом не достичь. Это все равно, что общаться с террористом, когда у тебя нет пути к отступлению: при любой попытке убежать он будет выдвигать новые условия и так без конца. Никакие переговоры здесь не подействуют. Новому начальнику уезда казалось, что руководство всех упомянутых инстанций проявляло чрезмерную уступчивость. Но иногда требуется применить жесткость, пусть что-то разлетится в прах: если террорист готов открыть огонь, надо позволить ему сделать это. Разумеется, произошедшее двадцать лет назад, когда с постов слетели мэр, начальник уезда, председатель суда и другие руководители, считалось взрывом. Но поскольку этот взрыв уже прогремел, сейчас бояться нечего. Там, где уже произвели чистку, снова увольнять никого не будут, бомба не падает дважды в одну и ту же воронку.

Про Чжэн Чжуна, кроме вышесказанного, можно добавить, что, работая первым замом начальника в другом уезде, ему не раз приходилось сталкиваться с прошениями и жалобами, так что опыт у него по этой части имелся, при том, что дела там были посерьезнее, чем жалоба Ли Сюэлянь. Когда в уезде планировали построить индустриальный парк, то у одной из деревень отняли под него больше двухсот му[17] земли. Органам власти никак не удавалось достичь соглашения с крестьянами по вопросу компенсации. в результате из деревни стянулись тысяча с лишним мужчин и женщин, которые устроили молчаливую забастовку перед входом в уездную управу. Десять раз начальник уезда Лао Сюн вступал переговоры с их представителями, но все безрезультатно. Между тем народу собиралось все больше. Тогда Лао Сюн обратился к мэру города Ма Вэньбиню, спрашивая разрешение на применение полицейских сил. Ма Вэньбинь был краток:

— Принять надлежащие меры.

Сложная обстановка довела Лао Сюна до больничной койки. в связи с этим все дела свалились на голову Чжэн Чжуна. Чжэн Чжун понимал, что болезнь Лао Сюна — всего лишь притворство, он просто хотел спрятаться от всех этих передряг. Но у Чжэн Чжуна имелись свои соображения. Приняв пост, он уже ни у кого разрешения не спрашивал, а просто вызвал в зал заседаний уездной управы нескольких предводителей возмущенных крестьян на одиннадцатый раунд переговоров. Войдя в зал, те натолкнулись на большой наряд полицейских. Без лишних разговоров полицейские повалили вошедших на пол, надели на них наручники, закрыли им рты и через черный вход вывели под конвоем. Узнав о том, что их предводители задержаны полицейскими, толпа перед входом стала совсем неуправляемой. Народ вломился в здание, стал бить окна в кабинетах, три машины, стоявшие рядом с управой, были опрокинуты и подожжены. а Чжэн Чжун того и ждал. Крушившие все и вся крестьяне вскоре обнаружили, что со всех сторон к ним стали стягиваться полицейские. Их становилось все больше, и вскоре можно было насчитать триста-четыреста человек. Некоторые из полицейских имели при себе огнестрельное оружие, другие же были вооружены дубинками. Чжэн Чжун подтянул сюда все имеющиеся в их уезде силы. Произошло столкновение крестьян с полицейскими, в результате Чжэн Чжун отдал приказ стрелять в воздух. Едва раздался выстрел, все тотчас бросились врассыпную. Две шальные пули ранили двух убегающих крестьян. Беспорядки прекратились. Арестованных представителей, которые приходили на переговоры, выпустили на свободу. Семь-восемь особо разбушевавшихся главарей получили наказание от трех до пяти лет лишения свободы за «нарушение общественного порядка», «создание помех государственным делам» и «умышленное причинение вреда государственной и частной собственности». Власть выплатила народу компенсацию по изначально назначенной цене, крестьяне получили деньги, и возмущаться больше никто не осмеливался. в результате, тотчас началась реализация проекта по строительству индустриального парка. Чжэн Чжун получил внутрипартийный выговор за ранненых во время столкновения крестьян. Мэр города Ма Вэньбинь, который раньше не был близко знаком с Чжэн Чжуном, благодаря данному инциденту проникся к нему большой симпатией. Ему понравилось не то, что в результате действий Чжэн Чжуна были ранены люди, а то, что, столкнувшись с проблемой, он не стал спрашивать разрешения, а осмелился все взять на себя. Другими словами, он не побоялся ответственности. Поэтому спустя год, когда начальника уезда провинции, из которой была Ли Сюэлянь, перевели на другую должность, Ма Вэньбинь распорядился о том, чтобы на освободившийся пост послали Чжэн Чжуна, несмотря на наказание. Когда к Чжэн Чжуну пришел председатель суда Ван Гундао, чтобы с кислым выражением лица доложить ситуацию относительно Ли Сюэлянь и выразить свои опасения по поводу ее действий, это совершенно не смутило Чжэн Чжуна.

— Прошло уже двадцать лет, но эта женщина с каждым годом становится все несговорчивей. Чем чаще она говорит, что больше жаловаться не будет, тем больше я волнуюсь. Я не могу быть уверенным в ее помыслах, — пожаловался Ван Гундао.

— Не можешь и ладно. Пусть жалуется!

Ван Гундао суетливо замахал руками:

— Начальник Чжэн, вы к нам только что прибыли, не всё знаете, нельзя допустить, чтобы она жаловалась.

— Где это в Конституции прописано, чтобы народ не мог жаловаться?

— Если она будет подавать жалобу, то не в наш уездный суд, а то бы и я не боялся. Но ведь она сразу поедет в Пекин. и ладно, если бы она собралась туда в обычное время, так ведь в Пекине вот-вот начнется съезд ВСНП, не так ли? Она снова прорвется в Дом народных собраний, и тогда все мы, от мэра города до вас, начальника уезда, и меня, уйдем в отставку.

Чжэн Чжун на это только улыбнулся и стал объяснять, что увольнение целого ряда руководителей, которое произошло двадцать лет назад, не может повториться снова. Но Ван Гундао с ним не соглашался:

— Начальник Чжэн, может быть, я скажу неприятную вещь, но вы не принимайте это на свой счет. Я понимаю, что времена меняются, но именно поэтому мы не в силах сказать наверняка, совпадут или нет планы руководства с планами Ли Сюэлянь. Вы что же, думаете, что руководству будет жалко кого-то из нас уволить? Китай испытывает нехватку чего и кого угодно, но только не чиновников. Одних уволят, тут же других наберут из своих людей.

Чжэн Чжуну и в голову не приходило то, о чем говорил Ван Гундао. Откинувшись на спинку стула, он сказал:

— Ну, уволят так уволят, лично я как раз не против.

Ван Гундао заволновался:

— Но ведь это не только вас касается, если вы не прочь оставить свой пост, то мэр города, может, захочет его сохранить?

Опустив голову, он добавил:

— Да и я не прочь остаться на своем месте.

Заметив, насколько искренен был Ван Гундао, Чжэн Чжун невольно прыснул:

— Бывает же такое, чтобы какая-то деревенская баба держала под каблуком чиновников сразу нескольких уровней?

— Бывает. Двадцать лет уже прошло, и каждый год одно и то же.

Немного погодя он добавил:

— Тут вот еще в чем сложность: будь она одна, мы бы ее одолели, но у нее, на самом деле, уже три личины.

— Как это понять? — озадаченно спросил Чжэн Чжун.

— Для нас она — Сяо Байцай, для ее бывшего супруга — Пань Цзиньлянь, ну а сама она, в силу своих обид, считает себя Доу Э. Разве это не три личины? Вот и думай, какая из этих трех женщин самая безропотная? Как говорится: и одну-то трудно вытащить из ямы, а если в одной связке окажется сразу трое строптивиц, то как справиться с таким монстром? Она словно тренировалась у Бай Сучжэнь[18], за двадцать лет тренировок любой достигнет совершенства!

Помолчав, он добавил:

— Чтобы хоть как-то ее задобрить, все эти двадцать лет мы приносим ей подношения. Только свиной окорок доставляли раз семнадцать-восемнадцать. в порядке вещей, когда что-то дарят чиновникам, но где это видано, чтобы чиновники одаривали какую-то деревенскую бабу?

Прервавшись, он продолжил свои роптания:

— Эти Всекитайские съезды народных представителей проводятся постоянно: что ни год, то съезд, но раз в пятилетку проходит большой съезд. в нынешнем году как раз его черед. Это время перевыборов, как можно позволить ей туда просочиться? Да это просто недопустимо.

Вздохнув, он добавил:

— И тут винить-то некого, просто все перевернулось с ног на голову. Кто бы мог подумать, что проблемы простой женщины вдруг перемешаются с делами государственной важности?

— Так вы ее сами избаловали своими действиями, — сказал Чжэн Чжун.

— Начальник Чжэн, такова нынешняя реальность. у меня должность невысокая, мне ее не уговорить. а вы занимаете высокий пост, может быть, вам поговорить с ней?

Чжэн Чжун усмехнулся. Он понял, что Ван Гундао хочет продвинуть это дело в более высокие инстанции, чтобы самому увернуться от проблем. Выглядел он искренне, чего нельзя было сказать о его помыслах. Но Чжэн Чжун не стал препираться, а задал вопрос на другую тему:

— Нельзя ли навести справки и посмотреть, не висят ли на этой женщине какие-то другие дела типа воровства, драк, азартных игр и прочих противозаконных действий?

Ван Гундао понял намек Чжэн Чжуна:

— Если бы! Да будь она замечена в каком-то преступлении, разве бы ее уже не арестовали? Для меня бы это стало таким облегчением, если бы ею занялась полиция.

Ероша волосы, он добавил:

— Я внимательно наблюдаю за ней все эти двадцать лет, но на преступление она не отваживается, а для азартных игр у нее просто нет денег.

Чжэн Чжун продолжал стоять на своем:

— Тебя послушать, так тех, кто на это отваживается, можно за порядочных считать.

Немного погодя он добавил:

— Попробуем повернуть разговор по-другому. а нельзя ли обработать ее бывшего мужа, чтобы снова их поженить? Ведь в таком случае инцидент с жалобой будет исчерпан?

— И по этому пути мы двадцать лет хаживали, и с бывшим мужем ее сотни раз разговаривали. Но ее бывший осел еще тот. Если бы эти двадцать лет прошли без скандалов, то еще можно было бы говорить о повторном браке. Но так как они постоянно ссорились, то останься на земле из женщин только Ли Сюэлянь, он все равно бы на ней не женился.

Ван Гундао остановился и продолжил:

— И потом, этот мужчина нашел себе другую, их ребенку тоже скоро двадцать лет стукнет. Если ему придется восстанавливать старый брак, то сначала нужно развестись. к тому же Ли Сюэлянь повторный брак нужен не для совместного проживания, а для повторного развода. Словом, она задумала это исключительно ради того, чтобы измучить Цинь Юйхэ и доказать, что она не Пань Цзинлянь.

Вздохнув, он добавил:

— При этом выходит, что мучает она не своего бывшего, а нас. и это продолжается уже двадцать лет. Иной раз на меня как накатит печаль, даже уволиться хочется с этой должности председателя суда и пойти просто торговать.

Чжэн Чжун прыснул со смеху:

— Глядя, до какого состояния она тебя довела, я бы с ней встретился.

Ван Гундао тут же соскочил со своего места:

— Вот это правильно, начальник Чжэн, в любом случае, пока у нас такой ответственный период, нужно ее как-то уломать. а пройдет этот месяц, закончится съезд ВСНП, пускай идет со своими жалобами куда хочет. Нам главное переждать этот ключевой момент, а потом уже бояться нечего.

Чжэн Чжун мотнул головой:

— Вот скажи, откуда могла взяться в этом уезде такая Пань Цзиньлянь?

— Случайно, совершенно случайно.

Следующим утром Чжэн Чжун в сопровождении председателя суда Ван Гундао отправился в село, где проживала Ли Сюэлянь. Чжэн Чжун решил увидеться с Ли Сюэлянь не только из-за принципиального и убедительного разговора с Ван Гундао. После встречи с Ван Гундао ему еще позвонил мэр города Ма Вэньбинь и сказал, что через десять дней он в качестве делегата поедет в Пекин на съезд ВСНП. Он заранее решил предупредить Чжэн Чжуна о жительнице его уезда Ли Сюэлянь, которая двадцать лет назад устроила скандал в Доме народных собраний, после чего ежегодно ездила туда жаловаться.

— Я направляюсь на съезд в Пекин, Ли Сюэлянь чтоб там не было.

Что касается увещеваний Ван Гундао, Чжэн Чжун мог их и не принимать во внимание. а вот звонок от Ма Вэньбиня игнорировать было нельзя, Чжэн Чжун на такое бы и не осмелился. в то же время ему и самому хотелось увидеть Ли Сюэлянь, чтобы убедиться, действительно ли она является таким монстром, который уже двадцать лет вьет веревки изо всех его выше— и нижестоящих коллег. Когда же он наконец встретился с Ли Сюэлянь, то увидел вполне обычную деревенскую женщину: волосы с проседью, фигура бочонком, да и голос с хрипотцой. Увидев Ван Гундао, Ли Сюэлянь вроде как удивилась:

— Ты ведь вчера уже приходил, зачем сегодня пожаловал?

— Старшая сестрица, вчера это вчера, а сегодня — совершенно другое дело.

Указывая на Чжэн Чжуна, он представил его:

— Это начальник нашего уезда господин Чжэн. Я, как человек маленький, вчера не смог тебя убедить, поэтому сегодня пригласил к тебе нашего руководителя.

Все уселись в саду под финиковой пальмой, и Чжэн Чжун первый спросил:

— Тетушка, я люблю говорить без обиняков, поэтому спрошу напрямик. в Китае скоро будет проходить съезд ВСНП, вы собираетесь туда ехать со своей жалобой?

Ли Сюэлянь кивнула в сторону Ван Гундао:

— Я разве вчера не сказала ему, что в этом году я не поеду?

Тогда Чжэн Чжун задал ей такой же вопрос, какой вчера ей задал Ван Гундао:

— А почему не поедете?

Ли Сюэлянь пришлось повторяться:

— Раньше я не все понимала, а теперь прозрела.

Ван Гундао ударил рука об руку:

— Чем больше ты об этом говоришь, тем неспокойнее у меня на душе.

Немного помолчав, он добавил:

— Ты так говоришь, потому что собираешься жаловаться.

Чжэн Чжун сделал Ван Гундао знак рукой, чтобы тот успокоился, а сам обратился к Ли Сюэлянь:

— Председатель суда Ван тебе не верит, а вот я верю. Раз ты смирилась, напиши расписку.

Ли Сюэлянь удивилась:

— Какую еще расписку?

— Расписку в том, что больше жаловаться не будешь, снизу поставишь свою подпись.

— Поставлю подпись и что с того?

— Если все-таки поедешь жаловаться, то понесешь ответственность.

— Тогда я ничего подписывать не буду.

Чжэн Чжун оторопел:

— Раз жалоб больше не будет, почему боишься написать расписку?

— Я не боюсь, дело тут совсем не в этом, и доводы у меня свои имеются. Я, несмотря на свои обиды, могу и не жаловаться, но писать расписку я не стану. в таком случае я вроде как останусь виноватой. и ладно бы речь шла о каком-то минутном промахе, а так окажется, что все двадцать лет я была неправа.

Чжэн Чжун снова оторопел. Он понял, что эта женщина непростая. Чжэн Чжун никак не ожидал от нее такого, в общем-то, разумного ответа. Он поспешил ее успокоить:

— Тетушка, да это же пустяковое дело, просто формальность.

Ли Сюэлянь замотала головой:

— Это сейчас — формальность, а случись что в будущем, вы на основании этой бумажки меня и под арест возьмете.

Чжэн Чжун наконец понял, что ему попалась несговорчивая натура. в этом состояла вся суть Ли Сюэлян: в любых его словах она усматривала подвох. Чжэн Чжун поспешил ей объяснить:

— Нет у нас такого намерения, это просто для всеобщего спокойствия. Как мы можем прийти к согласию, если ничем, кроме слов, его не подтвердим?

Ван Гундао вытащил из портфеля официальный бланк, на котором уже было напечатано несколько строк.

— Старшая сестрица, мы уже вместо тебя набросали черновик, подпиши его сегодня, пока здесь начальник Чжэн.

Он вытащил из нагрудного кармана ручку:

— Если подпишешь, то впредь я тебя больше беспокоить не буду.

Вопреки ожиданиям, Ли Сюэлянь отшвырнула ручку и заявила:

— Я ведь не собиралась в этом году подавать жалобу, но вы меня так достали, что теперь я изменила свое решение и все-таки поеду жаловаться.

Чжэн Чжун так и обомлел. Ван Гундао поднял с земли ручку и, хлопнув по расписке, сказал:

— Смотрите-ка, наконец, сказала правду.

3

Начальник уезда Чжэн Чжун при личной встрече с мэром Ма Вэньбинем был раскритикован за то, что усугубил противостояние между органами власти и Ли Сюэлянь. Когда Чжэн Чжун, находясь на должности первого зама начальника соседнего уезда, расправился с осадой уездной управы, он и тогда усугубил противостояние. Но то, по словам Ма Вэньбиня, был оправданный шаг, а сейчас это была ошибка.

— Какая-то деревенская баба, которая двадцать лет подряд подавала жалобы, в этом году вдруг объявила, что больше жаловаться не будет. Независимо от того, правда это или нет, сам факт, что за двадцать лет она единственный раз произнесла эти слова, уже можно считать позитивным сдвигом. Допустим, она соврала, но все равно оставалась надежда как-то скорректировать ее жалобы и сгладить ее резкие действия. Если у человека зародилось подобное намерение, то нужно действовать в позитивном направлении. а тут и председатель суда, и начальник уезда, словно их окатили холодной водой, неустанно твердят, что человек им врет. Чтобы получить зарок в правдивости сказанных слов, не обошлось без того, чтобы потребовать у человека расписку и сделать его ответственным перед законом. и что в результате? Хорошие зачатки вы погубили на корню. Что у вас лежало в основе всего? Недоверие. Если вы не доверяете людям, то как можно требовать обратного? Если зайца спугнуть, он перемахнет через стену. Такие действия приводят к противоположным результатам и идут вразрез с нашими ожиданиями. Этой женщине, которая изначально заявила, что не поедет в этом году жаловаться, пришлось насильно изменить решение, в результате жаловаться она все-таки поедет. и это всех успокоило. Но теперь дело только усложнилось. Пока у человека были добрые намерения, нужно было действовать так же по-хорошему. Теперь же, когда намерения изменились, следует действовать от противного. на пути от противостояния к единству нужен переход, и этот переход потребует больших усилий. и на кого лягут эти дополнительные усилия? Отнюдь не на эту деревенскую бабу, а на нас. Наши методы работы оставляют желать лучшего. Но неверные методы — всего лишь вершина айсберга. По сути, проблемы появляются из-за нашего отношения к простым людям. Если ты не веришь народу, то с какой стати ему верить тебе? Получается, что мы рассматриваем себя не в качестве слуг народа, а становимся на противоположную сторону, считая себя господами. Но что еще хуже, при улаживании такого рода дел нам не хватает целостного подхода. Пройдет полмесяца, и в стране будет проходить съезд ВСНП. Незаметно слившись с делами государственной важности, эта женщина уже не может рассматриваться как обычная деревенская баба. а мы продолжаем общаться с ней так же, как с обычными людьми. Двадцать лет назад эта женщина ворвалась в Дом народных собраний, из-за нее сразу целый ряд наших предшественников лишился своих должностей. Двадцать лет назад они относились к ней в подобном ключе. Разве не должны мы почерпнуть что-то из того кровавого урока двадцатилетней давности? Но еще важнее учитывать политический подход. Съезд ВСНП в этом году отличается от других съездов. в этом году у нас перевыборы, будет избираться новое правительство, к этому событию будет приковано внимание как в Китае, так и во всем мире. Вторжение жалобщицы в Дом народных собраний двадцать лет назад пришлось на время проведения обычного съезда. а этот год — особенный. Если ей снова удастся прорваться в Дом народных собраний, то размах политического скандала и последующего резонанса будет уже не тот, что двадцать лет назад. Да и СМИ за прошедшие годы стали гораздо более продвинутыми. Появился интернет, появились микроблоги. Теперь достаточно ночи, и новость разлетится по всему миру. Увольнение, которое постигло ряд наших коллег двадцать лет назад, это сущая ерунда. а вот если наша страна опозорится перед всем миром, тогда дело будет дрянь…

Пока Ма Вэньбинь критиковал Чжэн Чжуна, он использовал достаточно жесткие формулировки, хотя на лице его все время сохранялась легкая улыбка. Такая у него имелась особенность. Ростом Ма Вэньбинь был невысок, примерно метр шестьдесят. Во время выступлений, когда появлялась необходимость встать за трибуну перед микрофоном, при смене докладчиков всегда возникала проблема с тем, чтобы подогнать высоту микрофона под его рост. Как только очередь выступления доходила до мэра, кто-то из техперсонала быстро устремлялся к микрофону отрегулировать нужную высоту. Низенький, худощавый, в очках с позолоченной оправой, он напоминал изнеженного кабинетного ученого. Говорил он негромко, предваряя и заканчивая фразу улыбкой. Однако громкий голос — еще не самое главное. Если другие в разговоре ограничивались каким-то одним доводом, то он строил из своих доводов целую пирамиду. Хорошо, если речь шла о чем-то приятном, но если о плохом, то на критикуемом не оставалось живого места. Добавим также, что при упоминании чиновников и их постов тихий голос Ма Вэньбиня вдруг начинал резко повышаться. у него всегда имелась четкая позиция: кого продвинуть, а кого уволить. и если он собирался кого-то продвинуть, то никто не осмеливался ему перечить. на одно возражение он выстраивал несколько своих доводов, так что переспорить его было невозможно, последнее слово оставалось за ним. Подобным образом обстояли дела, если он собирался кого-то уволить. Поэтому чиновники всех уровней, начиная от городских и заканчивая уездными, его побаивались. Критикуя Чжэн Чжуна, Ма Вэньбинь действовал в своей обычной манере: поругает — улыбнется, так что Чэн Чжуна несколько раз прошибал холодный пот. Нельзя сказать, что Чжэн Чжун так реагировал из-за страха перед Ма Вэньбинем, просто в проникновенных словах последнего ощущалась железная логика. в плане общей эрудиции он намного превосходил Чжэн Чжуна. Ведь в чем между ними была разница? Как раз в этом. Почему этот человек стал мэром, а сам он — только начальником уезда? Тут не имелось никакой другой причины, кроме разного уровня эрудиции. Когда Ма Вэньбинь закончил разнос Чжэн Чжуна, тот с готовностью затараторил:

— Мэр Ма, Вы правы. Признаю́, что смотрел на эту проблему упрощенно, не увидел истинный размер инцидента, признаю́, что у меня отсутствует целостный подход и политическое видение, признаю́, что не принял во внимание текущий период. По возвращении я напишу Вам объяснительную.

Ма Вэньбинь с улыбкой махнул рукой:

— В этом нет необходимости. Признал, и хорошо.

Прервавшись, он добавил:

— Иногда я размышляю над некоторыми древними выражениями, которые прошли проверку временем и содержат очень глубокий смысл. Например: «Даже плотина в тысячу ли может разрушиться от маленького муравейника», или: «Искру туши до пожара», или вот еще: «Из-за малого можно потерять большое». Одним словом, тут везде идет речь о малом. Очень многие терпят фиаско, оступаясь не на чем-то большом, а на малом, то есть пренебрегая тем скрытым смыслом, который находится в малом.

Чжэн Чжун послушно кивнул:

— Я как раз из-за малого упустил большое, не увидел в малом скрытого смысла.

— Есть еще такое выражение: «Старик потерял лошадь, как знать, что это сулит?». в этот раз оступился, но, может быть, правильно сделанные выводы в последующем станут толчком вперед.

— Как только я вернусь в уезд, незамедлительно все сделаю по новой и еще раз поговорю с той женщиной.

Ма Вэньбинь, улыбнувшись, пожурил Чжэн Чжуна:

— Ты горазд на крайние меры, но так ты только разозлишь тигра, тут для успеха не скорость важна.

Хлопнув по подлокотнику кресла, он добавил:

— Учитывая, что до открытия съезда осталось девять дней, я должен лично встретиться с противником. Когда вернешься в уезд, скажи этой женщине, что я приглашаю ее отобедать.

Понимая, что мэр собирается пригласить на обед эту деревенскую особу из-за его промахов в работе, Чжэн Чжун несколько смутился:

— Господин Ма, это из-за меня на вашу голову свалились все эти несчастья.

— Встречи с народом входят и в мою работу, — отмахнулся Ма Вэньбинь. — К тому же за три года на посту мэра мне еще не доводилось общаться с Сяо Байцай, или Пань Цзиньлянь, или, как ты ее только что назвал, Доу Э — В общем, с эдаким монстром-нэчжа[19]. в этом смысле и я неправ, ведь с моей стороны это называется бюрократией.

Заметив, что Ма Вэньбинь сменил гнев на милость, Чжэн Чжун тоже поспешил пошутить:

— Вот только в пьесах и Сяо Байцай, и Пань Цзиньлянь, и Доу Э — все сплошь замужние молодые прелестницы, а мы тут имеем дело с поседевшей старухой.

Когда дошло до приглашения Ли Сюэлянь на обед с мэром Ма Вэньбинем, последний из-за выбора ресторана снова раскритиковал начальника секретариата городского правительства и начальника уезда Чжэн Чжуна. Обычно Ма Вэньбинь приглашал своих гостей в три места: если приезжало начальство из провинций или коллеги из других городов, их встречали в ведомственной гостинице; если приезжали зарубежные инвесторы, то их вели в отель «Роскошь»; а если предполагалась встреча с бывшими приятелями-одноклассниками, то банкет с блюдами из ведомственной гостиницы перемещали на дом. Начальник секретариата рассудил, что поскольку мэр приглашал жительницу села, то обед с ней должен быть отнесен к категории протокольных. Поэтому банкет был заказан в ведомственной гостинице, куда и собирались доставить Ли Сюэлянь. Когда об этом доложили Ма Вэньбиню, тот нахмурился:

— Я разве не объяснял, что значит правильное отношение к народу? По организации обеда об этом можно явно судить. Кто кого удостаивает чести своим визитом, вы — народ или народ — вас?

Подчиненный тотчас понял свой промах:

— Да, да, да. Это нам нужно поехать в уезд.

Выйдя из кабинета Ма Вэньбиня, он тотчас позвонил начальнику уезда Чжэн Чжуну. Тот договорился с банкетом в уездном ресторанно-развлекательном комплексе «Рай на краю света». Именно там находился самый высококлассный ресторан их уезда. Хотя сам уезд находился в глубине Китая, среди блюд «Рая» присутствовали морские деликатесы со всех уголков земного шара. Когда мэр Ма Вэньбинь приезжал с инспекцией в этот уезд, то банкет всегда устраивали в «Раю на краю света». Поэтому сейчас выбор снова упал на это место. Чжэн Чжун доложил об этом начальнику секретариата, тот — Ма Вэньбиню. Но Ма Вэньбинь нахмурился снова:

— Разве я не говорил, что по одной детали судят обо всем предмете? Неужели так сложно следовать этому правилу? Если вы приглашаете на обед кого-то из народа и ведете его в «Рай на краю света», то человек еще до начала банкета из-за шикарной обстановки и деликатесов впадет в транс. Ведь эта женщина подумает, что вы каждый день так питаетесь, это разозлит ее еще больше, и что мы потом будем с ней делать? Если я попросил организовать обед, то нельзя ли найти такое место, чтобы человек чувствовал там себя свободно и непринужденно? Может, поехать прямо к ней в село, найти там какой-нибудь домашний ресторанчик, заказать на каждого по три-пять лепешек да по тарелке горячей бараньей похлебки? Все наедятся от души и проникнутся друг к другу симпатией.

Начальник секретариата снова понял, что промахнулся, и быстро закивал:

— Да, да, да. Мы поедем к ней в село и устроим обед по-домашнему.

Потом он спохватился:

— Только вот с гигиеной там может быть плохо.

Ма Вэньбинь отмахнулся:

— Я вырос в деревне. Если люди едят, то и я съем, а вы, если не решаетесь, можете не присоединяться.

Подчиненный поспешил согласиться:

— Мы тоже пойдем, тоже пойдем.

Вернувшись в кабинет, он снова связался по телефону с начальником уезда Чжэн Чжуном. Тот тоже сразу понял свою ошибку и, приняв во внимание замысел мэра Ма Вэньбиня, перенес место банкета в сельский ресторанчик. Ма Вэньбиня он теперь зауважал еще больше. Насколько прозорливее был этот человек в решении таких малых дел. а сам он так и не проникся глубинным смыслом, который находился в малом. Ведь в чем между ними была разница? Как раз в этом.

Вечером следующего дня мэр Ма Вэньбинь пригласил Ли Сюэлянь в сельскую харчевню «Баранья похлебка». Эта харчевня находилась на западном конце села Гуайваньчжэнь. Обычно замызганная и обшарпанная, сегодня она вдруг преобразилась. то есть еще утром харчевня была грязной, а вечером стала чистой. Здесь вымели полы, промыли с кипятком столы, заклеили газетами несколько дыр на потолке, а на кухне прошлись по всем уголкам и отскребли скопившийся от времени жир. После такой генеральной уборки в этом заведении под названием «Баранья похлебка» стало намного светлее. Слева от харчевни обычно стоял уличный лоток, где продавали баранью требуху. Утром он еще работал, а после обеда сельского старосту Лай Сяомао попросили его убрать. Лао Юя, который вырывал зубы, а заодно держал лоток всякой всячины справа от харчевни, также при участии Лай Сяомао к вечеру прогнали. Освободившаяся перед входом территория сразу стала намного обширнее. Среди приглашенных на обед мэра с Ли Сюэлянь значились начальник секретариата, начальник уезда Чжэн Чжун и председатель суда Ван Гундао. Был заказан стол на пятерых человек. Всех остальных сопровождающих лиц из городской и уездной управ, а также из суда Лай Сяомао разместил в столовой сельской управы. Это было сделано для того, чтобы не напугать Ли Сюэлянь масштабом мероприятия. Когда встал вопрос, кого послать к Ли Сюэлянь, чтобы пригласить ее на обед, начальник уезда Чжэн Чжун не на шутку задумался. Ведь вместе с Ван Гундао он только что общался с Ли Сюэлянь и теперь не осмеливался приставать к ней снова. Тогда Чжэн Чжун перевалил эту ношу на сельского старосту Лай Сяомао. Лай Сяомао в этом году исполнялось сорок с лишним лет. Это был толстяк-коротышка, речь которого изобиловала непристойностями. в поддатом состоянии он запросто мог ввязаться в драку. Будучи пьяным, он садился в свою «Сантану 3000» позади водителя и указывал тому, куда ехать. при большой скорости он начинал волноваться, замахивался и давал водителю затрещину:

— Мать твою, у тебя что, отец помер, куда так несешься, словно на похороны?

Если же ехали медленно, он тоже проявлял недовольство, и снова давал водителю затрещину:

— Мать твою, ты что, отца своего везешь? Нормальную машину ведешь точно ослиную упряжку.

Он сменил уже пятерых водителей. в сельской управе работало больше сорока человек, и среди них не было ни одного, кого бы он не обругал. в село входило более двадцати деревень, и среди их двадцати с лишним глав не было ни одного, которого бы он не пнул. Однако Лай Сяомао уже пять лет находился на посту сельского старосты, но от Ли Сюэлянь из деревни в предместьях села Гуайваньчжэнь, которая ежегодно подавала свои жалобы, он держался на почтительном расстоянии. Из-за жалоб Ли Сюэлянь на ежегодном уездном собрании в конце года село Гуайваньчжэнь всегда критиковали, предъявляя, что «государственная программа по поддержанию стабильности» там не выполняется, поэтому его нельзя причислить к разряду передовых. Возвращаясь после таких собраний, Лай Сяомао объяснял всем местным чиновникам, что они могут пожертвовать званием передового села, но не могут запретить Ли Сюэлянь подавать жалобы. Поскольку Ли Сюэлянь обращалась сразу в высшие инстанции, то, потакая ей, сами они оставались в стороне от неприятностей. Если же они начнут ей препятствовать, перекрывая доступ наверх, то сами окажутся под ее ударом. в таких случаях Лай Сяомао говорил:

— Поскольку мы работаем в селе под названием Гуайваньчжэнь, что значит Извилистое, то соответственно должны уметь изворачиваться.

Кто бы мог подумать, что обычно резкий Лай Сяомао может быть сама деликатность. и сейчас, когда Чжэн Чжун отправил его приглашать Ли Сюэлянь в ресторан, Лай Сяомао, как бы ему этого не хотелось, все-таки не мог отказаться. Лай Сяомао, который всегда поносил людей при первой встрече и не стеснялся поднять на человека руку, увидев Ли Сюэлянь, вдруг расплылся в улыбке и назвал «тетушкой». Ли Сюэлянь даже несколько смутилась. с чего это одна ее жалоба привлекла столько родственничков?

— Староста Лай, меня то председатель суда Ван старшей сестрицей кличет, то ты в близкие родственники набиваешься, называя тетушкой. Прямо мурашки по коже.

Лай Сяомао выпучил глаза:

— Судья Ван кличет тебя «сестрицей» за просто так. а вот у меня имеются все основания называть тебя «тетушкой», и все из-за моей бабушки. Я тебе растолкую. Моя мать родом из деревеньки Яньцзячжуан, а ее старший брат, то бишь мой дядя, женился на племяннице Лао Чая из деревеньки Чайцзячжуан…

Он начал загибать свои толстые пальцы, перечисляя родственников, но Ли Сюэлянь его прервала:

— Староста Лай, давай не будем ходить вокруг да около. Что там у тебя? Если пришел говорить о жалобе, тогда разговор окончен.

— Об этом мы говорить не будем. Тетушка, я уже пять лет работаю в этом селе, хоть раз я говорил о твоих жалобах?

Подумав, Ли Сюэлянь согласилась:

— И впрямь не говорил.

Лай Сяомао, прихлопнув в ладоши, продолжил:

— Вот именно. Если есть враги, то им надо мстить, если тебя напрасно оклеветали, то нужно добиваться оправдания, это непреложная истина еще со времен Троецарствия[20]. Я никому не запрещаю жаловаться. а сегодня пришел просто, чтобы пригласить тебя в ресторан. Это даже не я тебя приглашаю, а наш мэр Ма, так что для тебя, тетушка, это большая честь.

Ли Сюэлянь снова рассердилась:

— Если мэр или начальник уезда зазывают в ресторан, то ничего хорошего не жди. Кто знает, что там у них на уме?

Помолчав, она добавила:

— С чего это вдруг? Никогда не приглашали, а сейчас нате вам? не в том ли дело, что съезд на носу?

С этими словами она развернулась и пошла вон со двора. Лай Сяомао подскочил к ней спереди и преградил руками дорогу:

— Тетушка, я согласен, что большой начальник не будет приглашать просто так, тем более в такое особое время. Пусть это Хунмэньский пир[21], но ты сегодня должна на него сходить.

Ли Сюэлянь прямо остолбенела:

— Что это еще значит, вязать меня будешь?

— Да как я на такое осмелюсь! Я пришел умолять тебя, ради всех остальных, ради меня.

Сделав паузу, он добавил:

— Я ведь к этому вообще никак не был причастен. Но всякое случается, сегодня вот приглашать тебя в ресторан выпало на мою голову.

Он снова сделал паузу.

— Я знаю, что мэр хочет отговорить тебя от жалобы. Ты от этого не в восторге, я тоже. Но это твое личное дело, а вот решение, пойти в ресторан или нет, напрямую касается меня. Главное, чтобы ты пошла, а уж какой скандал ты там устроишь, это меня уже не касается.

На секунду он снова остановился, затем продолжил:

— Тетушка, у тебя дело о-го-го какое важное, я же человек маленький, а ты привыкла общаться с высокими чинами. не втягивай и меня в это из-за какого-то обеда. Ведь если ты сейчас не проявишь милосердия, я распрощаюсь нахер со своим местом и не видать мне никакой карьеры, улетучусь как дым.

Через секунду он снова добавил:

— На мне к тому же сейчас и старые, и малые в семье. Моему батьке, который приходится тебе старшим двоюродным братом, уже за восемьдесят. Лежит дома весь перекошенный с тромбозом головного мозга, не знаю, сколько ему еще осталось. Так что, тетушка, если тебе меня не жаль, то пожалей хоть моего отца.

Перегородив выход к воротам, он оттопырил зад и, обхватив одной рукой кулак другой, начал отдавать Ли Сюэлянь малые поклоны. Та даже прыснула со смеху и дала ему затрещину:

— Ты же все-таки начальник, а нахал еще тот. Как бы обед не обернулся Горой мечей[22], но так уж и быть, схожу.

В этом селе уже привыкли, что всем всегда доставалось от Лай Сяомао, и никто бы не осмелился поднять на него руку, разве только какой-нибудь храбрец. а тут, получив оплеуху, Лай Сяомао прикрыл голову, да еще и засмеялся:

— Ах, тетушка, вот и замечательно. Как говорится, «Отложив нож, сразу станешь Буддой».

И, без ума от радости, он повез Ли Сюэлянь на своей «Сантане 3000» в село.

Увидев мэра Ма Вэньбиня, Ли Сюэлянь стала намного учтивей. Причина такой учтивости было не в том, что Ма Вэньбинь занимал пост мэра, а в том, что он носил очки в золотой оправе и выглядел как настоящий интеллигент. Да и в разговоре он был вежлив, любую фразу предварял улыбкой: скажет что-нибудь, улыбнется — его манера общения очень располагала. в такой утонченной обстановке было не резон сразу устраивать скандал. Но что еще важнее, говорил он весьма здравые вещи. Если другие в разговоре ограничивались одним доводом, да и то неубедительным, то он строил из своих доводов целую пирамиду, и в каждой его фразе звучала железная логика. Пока что Ма Вэньбинь не поднимал вопрос о жалобе, а вместо этого завел разговор на отвлеченные темы. и этот простой разговор не выглядел как допрос. Сначала он справился о домашних делах, узнал, сколько в семье домочадцев, кто чем занимается, тем самым выведав информацию частного характера. Подобная тактика беседы в таких ситуациях может стать главным козырем. Указывая на скромную обстановку ресторанчика, он обмолвился, что и сам родился в деревне, он помнит, как бедно они жили, как больше всего на свете ему хотелось вдоволь наестся как раз вот такой бараньей похлебки из этой харчевни. Но для него это была непозволительная роскошь. Каждый день после школы он бежал к харчевне и, приоткрыв дверь, заглядывал внутрь. Однажды он увидел там мужика, который заказал целых три тарелки с бараньей похлебкой. не осилив до конца третью тарелку, он поманил к себе Ма Вэньбиня. и когда он подошел к нему, мужик сказал: «Прогавкай три раза, и я тебе отдам, что осталось». Ма Вэньбинь прогавкал, и мужик пододвинул ему тарелку с остатками похлебки, которую Ма Вэньбинь и прикончил. Этот рассказ всех насмешил, Ли Сюэлянь тоже посмеялась. Потом все навалились на лепешки с похлебкой. Ели с аппетитом и от души, так что атмосфера за столом стала еще теплее. Ма Вэньбинь также рассказал о том, что в детстве он был очень честным мальчиком и никогда никого не обманывал. Его младший брат, который был посмекалистей его, стал им из-за этой честности помыкать. Пропадет что-нибудь в доме, а младший брат каждый раз все спихивает на него, пропадет баран — снова во всем обвиняют Ма Вэньбиня. а он никак не мог оправдаться и переспорить брата, поэтому каждый раз ему доставалось от отца. в такие моменты Ма Вэньбиня больше всего удручало, что его правдивым словам не верили, в то время как лживые россказни брата принимали за истину. и тут Ли Сюэлянь, которая прониклась его рассказом, не удержалась и брякнула:

— Вот и я жалуюсь по тому же поводу. Как можно абсолютную ложь принимать за правду? и почему никто не верит моим правдивым словам?

Дождавшись момента, когда Ли Сюэлянь сама поднимет эту тему, Ма Вэньбинь ухватился за хорошую возможность и заговорил о ее жалобе. Он не сразу перешел в наступление на Ли Сюэлянь, а для начала осудил сидящих за столом начальника уезда Чжэн Чжуна и председателя суда Ван Гундао. Кстати, он пригласил их именно для этой цели. Ма Вэньбинь критиковал их за упрощенный подход к делам, за то, что они стояли в оппозиции к народу, забыв, что являются его слугами, за то, что у них как у чиновников сложились хозяйские замашки и, что еще хуже, при рассмотрении вопросов они не верили простому народу. «Недоверие массам оборачивается недоверием к конкретному человеку, между тем нужно уметь ставить себя на место других. а то вышло так, что человек в течение двадцати лет упорно жаловался, потратив на это свои лучшие годы, пока не поседел. Разве она бы так упорствовала, если бы ее зря не обидели? Коснись это вас, как бы вы поступили?» Его слова растрогали Ли Сюэлянь, похоже, впервые в жизни она встретила такого понимающего человека. Кто это сказал, что во власти нет достойных чиновников? По крайней мере, один такой попался. Начальник уезда Чжэн Чжун и судья Ван Гундао, попав под раздачу, сидели все красные, то и дело кивая и повторяя:

— По возвращении напишем объяснительную, напишем объяснительную.

Кончилось тем, что Ли Сюэлянь разжалобилась и обратилась к Ма Вэньбиню:

— Не одни они виноваты.

Помолчав, она добавила:

— Они как чиновники делают свое дело, у них свои проблемы.

Ма Вэньбинь ударил по столу:

— Вы поглядите-ка, деревенская жительница, а понимает больше вашего.

Чжэн Чжун и Ван Гундао снова торопливо закивали:

— Да, да, понимает больше нашего.

И тут Ма Вэньбинь решил снова ухватиться за выпавший шанс и, улыбнувшись, спросил:

— Тетушка, тогда я задам вам один вопрос. а отвечать на него или нет — решать вам. Прошлый раз вы обмолвились, что не будете больше жаловаться, а они вам не поверили. в результате, вы переменили решение. а могли бы вы сейчас заново озвучить свои слова, или, скажем так, могли бы мы заново это обсудить?

Следом он поспешил добавить:

— Если нет, то я не настаиваю.

Растроганная Ли Сюэлянь сказала:

— Раз уж у нас с вами такой разговор, я могу взять свои слова обратно и озвучить свое решение по новой.

Показывая на Чжэн Чжуна с Ван Гундао, она добавила:

— Я ведь дважды им говорила, что в этом году жаловаться не буду, а они не поверили.

Ма Вэньбинь, кивнув в их сторону, заметил:

— Вспоминаю себя мальчишкой: я говорил правду, а взрослые мне не верили.

Все засмеялись, а Ма Вэньбинь продолжил:

— Тетушка, тогда просто ради интереса спрошу вот еще о чем. Вы жаловались двадцать лет подряд, что вдруг заставило вас изменить решение?

Его вопрос звучал точь-в‑точь как вопрос Чжэн Чжуна и Ван Гундао. Ответ Ли Сюэлянь также не изменился:

— Раньше я кое-чего не понимала, а сейчас прозрела.

Ма Вэньбинь с улыбкой спросил:

— Тетушка, а вы можете объяснить, что именно заставило вас прозреть в этом году? Может быть, произошло что-то конкретное в вашей жизни? Разумеется, отвечать на этот вопрос или нет — ваше право.

А ведь Чжэн Чжун и Ван Гундао в свое время совсем забыли спросить ее об этом. Их интересовал только конкретный ответ, и они не стали разбираться, почему именно она так сказала. Сложно поверить чему-то, не выяснив причину. Вопрос, который забыли задать Чжэн Чжун и Ван Гундао, сейчас задал мэр. Ведь и лекарство выписывают только после того, как узнают причину заболевания. в этом смысле мэр, не в пример им, действовал детально и глубоко. Такой подход демонстрировал внимание к малому, и в этом ему не было равных, поэтому Чжэн Чжун и Ван Гундао снова почтительно закивали.

А Ли Сюэлянь ответила:

— Да ничего такого не произошло. Просто так мне сказала корова.

Чего-чего, а такого ответа от Ли Сюэлянь никто не ожидал. Это ее заявление всех застало врасплох. Сидящие за столом, включая Ма Вэньбиня, оторопели. Последний, заикаясь, спросил:

— Корова? Что еще за корова?

Чжэн Чжун, обретя дар речи, спохватился:

— Мы тут о людях говорим, при чем тут корова?

— За двадцать лет вокруг не нашлось никого, кто бы мне поверил, кроме моей коровы. Поэтому за советом, жаловаться или нет, я тоже обращалась к ней. Раньше, когда я задавала ей вопрос: «Надо или не надо жаловаться?», она всегда отвечала: «Надо». Я ее слушалась. в этом году, когда я обратилась к ней с таким же вопросом, она не разрешила жаловаться, поэтому я и передумала.

От такого объяснения присутствующие растерялись еще больше. Начальник секретариата тоже стал заикаться:

— Эта твоя корова на самом деле существует или ты просто так шутишь?

— Не шучу, я ее лично вырастила.

Придя в себя, Ма Вэньбинь спросил:

— А я могу увидеться с этой коровой, чтобы она и со мной поговорила?

— Нет.

— Почему? — удивился Ма Вэньбинь.

— Несколько дней тому назад она сдохла.

Народ от такого заявления просто выпал. Чжэн Чжун даже несколько вспылил:

— Тетушка, мэр Ма проделал ради вас такой путь и все по доброте душевной, желая вам помочь. к чему эти издевки и насмешки?

Такой тон Чжэн Чжуна спровоцировал ответную реакцию Ли Сюэлянь. Хлопнув рукой об руку, она заявила:

— Вот посмотрите, такая же история и с моей жалобой. Я говорю, как есть, а доказать, что это правда, не могу!

Ма Вэньбинь остановил Чжэн Чжуна и, улыбаясь, обратился к Ли Сюэлянь:

— Тетушка, я верю, что такая корова у вас действительно жила.

Помолчав, он добавил:

— Давайте договоримся, что если мы все поверим этой корове, то, начиная с этого года, вы больше не будете жаловаться, хорошо?

— Это уже будет не то.

— В смысле?

— Корову я могу послушать, а вас нет.

— Почему? — не понял Ма Вэньбинь.

— Отговаривая меня жаловаться, корова имела в виду, что это бесполезно, а вы просите меня проглотить обиду и дальше терпеть несправедливость. Это две разные вещи.

Ма Вэньбинь оторопел:

— Тетушка, но ведь разве не для того мы сюда приехали, чтобы помочь вам уладить эту проблему?

Тут Ли Сюэлянь заплакала:

— Не стоит меня обманывать, если бы вы считали меня напрасно обиженной, то не стали бы ко мне приезжать, а уже давно бы все исправили.

Тыча пальцем в сторону Чжэн Чжуна и Ван Гундао, она сказала:

— Как и они, вы приехали, чтобы просто одурачить меня. Боитесь, чтобы я не поехала в Пекин со своей жалобой, из-за которой все вы можете слететь со своих постов.

Помолчав, она добавила:

— Если вы хотели мне помочь, то почему не приезжали раньше? а сейчас, когда в стране съезд на носу, вы чего-то все разом засуетились? Дурача меня, наверняка ведь хотите просто переждать этот период, а потом с вас снова как с гуся вода?

Ма Вэньбинь нахмурился. Тут и он понял, что непростая эта женщина Ли Сюэлянь. Он приехал к ней, чтобы уладить проблему, и уж никак не ожидал, что его поднимут на смех, заставив поверить в говорящих коров. Состязаясь, кто кого, Ма Вэньбинь все-таки угодил в капкан этой женщины. Знай раньше, он не стал бы углубляться в расспросы и не трогал бы эту корову. Но, с другой стороны, как без этого принимать конкретные меры? Разумеется, попадание в этот капкан с коровой Ма Вэньбиня не испугало. Ведь он и приехал с той целью, чтобы прощупать почву. и сейчас, когда к данной проблеме прибавился инцидент с коровой, он понял, что ситуацию уже никак не спасти. Решение Ли Сюэлянь об отказе жаловаться теперь следовало воспринимать с точностью наоборот, иными словами, она просто морочила голову. Все-таки верно отзывались о ней Ван Гундао и Чжэн Чжун. Но тупиковые ситуации тоже не пугали Ма Вэньбиня. Подобным образом он обходился с подчиненными. Если кто-то совершал промах, ему либо давали шанс исправиться, либо расставались с ним навсегда. и если с первым еще разговаривали, то со вторым прощались безо всяких разговоров. Заметив, что Ма Вэньбинь нахмурился, начальник секретариата быстро поднялся с места и объявил:

— Сегодня на этом закончим, у мэра Ма еще совещание в городе.

Ма Вэньбинь поднялся, лицо его снова расплылось в улыбке:

— Тетушка, у меня еще дела, так что я пойду, а вы действуйте, как задумали, и не чувствуйте себя обязанной.

Сказав это, он вышел. за ним поспешили удалиться начальник секретариата и начальник уезда Чжэн Чжун. Разруливать ситуацию остался председатель суда Ван Гундао.

Он всплеснул руками:

— Сестрица, ты понимаешь, что ты вообще говорила? Если вели речь конкретно о твоем деле, то к чему было сюда корову приплетать? Разве ты этим самым не оскорбила человека?

Ли Сюэлянь вытерла слезы:

— Никого я не оскорбляла.

— Значит, приравнивать скотину к людям, по-твоему, не оскорбление?

Потрясая руками и тыча вниз, он продолжил:

— Ты предпочитаешь слушаться какую-то корову, а не руководство. Другими словами, выходит, что любой из чиновников не идет ни в какое сравнение со скотиной?

Ли Сюэлянь рассердилась:

— Что бы я ни говорила, вы мне не верите. Любые мои слова понимаете извращенно. Так?

Помолчав, она добавила:

— В таком случае я все-таки поеду жаловаться.

Ван Гундао в сердцах хлопнул рукой:

— Гляньте-ка, неужто снова стала говорить правду?

4

Двор Ли Сюэлянь занимал где-то квадратов двести. на севере располагался крытый черепичной крышей трехкомнатный дом. в восточной части находилась кухня, а в западной — сарай на два стойла. Этот дом был построен двадцать два года назад, тогда они с Цинь Юйхэ уже шесть лет как были женаты, а их сыну исполнилось пять. Чтобы построить взамен тростниковой лачуги этот дом с черепичной крышей, Ли Сюэлянь тогда, кроме коровы, завела трех свиноматок. Половину стройматериалов для нового дома они купили за счет продажи теленка и приплода поросят. на другую половину заработал Цинь Юйхэ, который, работая водителем на химзаводе, подрабатывал тем, что развозил удобрения. Цинь Юйхэ работал и днем и ночью, крутясь, словно белка в колесе, его красные глаза напоминали два зажженных фонаря. Работая в ночную смену, он часто засыпал за рулем, и однажды даже врезался в дерево. Ремонт машины ему обошелся больше, чем в две тысячи юаней, так что потом зарабатывать на дом снова пришлось с нуля. в те времена между супругами тоже случались ссоры, но, как бы там ни было, их объединяла общая цель, так что ссоры не мешали им двигаться в одном направлении. Кто бы мог подумать, что через год с лишним после строительства нового дома у Цинь Юйхэ вдруг появятся свои планы. Ли Сюэлянь несколько раскаивалась, что из-за беременности решилась на фиктивный развод с Цинь Юйхэ, чего нельзя было делать. Их разлука привела к тому, что фиктивный развод превратился в настоящий. Теперь супруги уже не ссорились, а судились. Судебная тяжба длилась двадцать лет, у всех уже поседели волосы, а результата — ноль. Более всего Ли Сюэлянь удручало, что шальная мысль о фиктивном разводе в свое время была предложена ею самой. Хуже того — все это задумывалось ради рождения дочери, которая, повзрослев, не разделяла взглядов своей матери.

Спустя двадцать два года с их ветрами и дождями дом несколько обветшал. Из-за сезонных ливней сильно пострадала его северная стена. Да и на других стенах кирпичная кладка стала крошиться, то и дело «проливаясь песочными слезами». Штукатурка внутри тоже большей частью облупилась. Лет десять назад начала протекать кровля. Двадцать лет судебной тяжбы изменили Ли Сюэлянь, и теперь ей уже не было никакого дела до ремонта. Первые десять лет она тоже не вспоминала про ремонт, и не только про ремонт, но и про элементарную уборку. Все ее жилище, включая двор, превратилось в свинарник. Полностью запустив дом, она также запустила и себя, поэтому ходила грязная и нечесаная. Когда она в одиночестве брела по дороге, то больше напоминала попрошайку, но зато это соответствовало ее статусу жалобщицы. Спустя еще десять лет судебная тяжба стала частью повседневной жизни Ли Сюэлянь, и она к этому привыкла. Она не то чтобы свыклась с тем, что жила в постоянных разъездах, скорее, уже не могла привыкнуть сидеть дома, если ей случалось вдруг заболеть. Без судебной тяжбы она не знала, куда себя применить. Когда же привычка чуть не растворила всю ее жизнь в судебном разбирательстве, она вдруг снова взялась за себя и свое жилище. Она коротко подстриглась, стала следить за одеждой, и теперь, прежде чем отправиться в соответствующие инстанции, всегда тщательно приводила себя в порядок. Ей стоило больших усилий начать ремонт, однако с худой крышей жить не будешь, и тогда Ли Сюэлянь наняла работника, который заменил ей всю черепицу, да еще и замазал известкой все швы, так что течь сразу прекратилась. Потом она взяла метлу и вымела из дома всю облупившуюся штукатурку. и хотя обшарпанные стены стали напоминать пеструю тыкву, так они, по крайней мере, выглядели намного аккуратнее. Когда Ли Сюэлянь была дома, кругом царила чистота, вдоль ограды в два ряда тянулись посаженные ею яркие цветочки. Доведись любому зайти к ней в гости, никто бы не сказал, что там проживает жалобщица.

Дом по-прежнему был разделен перегородками на три комнаты. в комнате слева хранились съестные припасы и разная всячина, далее шла проходная гостиная и, наконец, в комнате справа находилась спальня. Двадцать один год назад это была их общая спальня с Цинь Юйхэ, но сейчас здесь спала одна Ли Сюэлянь. Вверху на стене у окна висела школьная тетрадка в клеточку. в этой тетрадке содержались записи о судебной тяжбе Ли Сюэлянь за двадцать лет. Прошло время, эта тетрадка изрядно пообтрепалась и стала похожа на замусоленную тряпку. Однако именно эта замусоленная тряпка помнила все инстанции, куда обращалась Ли Сюэлянь, и всех людей, с которыми она пересекалась по своему делу. Именно эта тетрадь была свидетельницей того, как день за днем седели черные волосы Ли Сюэлянь, как расплывалась ее стройная когда-то фигура. Ли Сюэлянь мечтала, что когда-нибудь с помощью этой тетрадки сможет доказать, что было ложью, а что правдой. Но прошло двадцать лет, а ложь и правда по-прежнему оставались не на своих местах. Кроме того, за эти двадцать лет она так и не избавилась от ярлыка Пань Цзиньлянь. Десять лет назад Ли Сюэлянь из-за этого чуть не свихнулась, но со временем, так же, как и в случае с судебной тяжбой, она просто к этому привыкла. и в провинции, и в городе, и в уезде знали о том, что Ли Сюэлянь каждый год обращается в суд, но никто уже не помнил конкретные обстоятельства каждого из ее дел, ее просто знали как жалобщицу. со временем из памяти Ли Сюэлянь стерлись многие детали. и только эта тетрадка надежно хранила записи обо всех ее жалобах. в ней были четко описаны не только все мельчайшие подробности дела. Подобно бизнесмену, Ли Сюэлянь вела свою бухгалтерию, которая присутствовала в конце тетрадки в виде сметы. Согласно подсчетам Ли Сюэлянь, за прошедшие двадцать лет она девятнадцать раз ездила в Пекин на ежегодные заседания ВСНП, из них одиннадцать раз ее арестовывали местные полицейские, трижды на полпути к Пекину ее вылавливали полицейские провинции Хэбэй и оставшиеся пять раз ее уже в Пекине нагоняли полицейские из уезда: три раза в гостинице, после чего следовали уговоры вернуться, один раз — на центральной улице Чанъаньцзе, а другой — на площади Тяньаньмэнь. Выходило так, что за все двадцать лет ей ни разу не везло так, как повезло в самый первый приезд в Пекин, когда она попала прямо в Дом народных собраний. Именно поэтому Ли Сюэлянь не собиралась сдаваться. Загадкой для нее оставалось то, почему, несмотря на ее неудачные попытки в течение двадцати лет, чиновники всех рангов от провинции до уезда так сильно ее боялись. и теперь уже сам председатель суда называл ее «сестрицей», а сельский староста — «тетушкой». Возможно, Ли Сюэлянь и не догадывалась, но именно тот факт, что ей пока ни разу не удалось подать жалобу, более всего и беспокоил чиновников всех рангов от провинции до уезда, и с каждым годом это напрягало их все сильнее.

Но в этом году Ли Сюэлянь больше не собиралась жаловаться. Это произошло вовсе не из-за отчаяния, не из-за испуга перед чиновниками и не из-за того, что все двадцать лет ей никто не верил и она пала духом. в мире был человек, который ей верил, но теперь его не стало, однако человеком его назвать все-таки нельзя, поскольку речь тут идет о корове. Двадцать один год назад эта корова была телочкой, которую родила прежняя корова Ли Сюэлянь. и когда двадцать один год тому назад Ли Сюэлянь обсуждала с Цинь Юйхэ дело о фиктивном разводе, их разговор состоялся в коровнике. в это время в стойле находились корова и телочка, которая как раз мостилась под выменем своей матери. Кроме этих двух коров, не было в мире других существ, которые бы стали свидетелями их разговора о разводе. Именно это оставило лазейку для Цинь Юйхэ: спустя полгода сошелся с другой женщиной и, выдав фиктивный развод с Ли Сюэлянь за настоящий, женился. Разговор без свидетелей стал причиной того, что все двадцать лет Ли Сюэлянь ничего не могла доказать. Десять лет назад Ли Сюэлянь, видя безрезультатность своих ежегодных попыток, едва не сошла с ума. при встрече она начинала нести такую околесицу, что все вокруг стали поговаривать о ее проблемах с рассудком. Ее дочери на тот момент исполнилось десять лет, она тоже думала, что Ли Сюэлянь сошла с ума, а потому опасалась спать с ней под одной крышей и на ночь уходила к соседям. Да и сама Ли Сюэлянь чувствовала, что с ней творится неладное: днем она при общении с другими изображала беззаботность, а по вечерам приходила в коровник и начинала обучать свою корову разговаривать. Она надеялась, что однажды корова заговорит и тогда поможет ей оправдаться. Но как корова могла заговорить? Наступил день, когда старая корова умерла, оставив после себя телочку, которой на тот момент исполнилось одиннадцать лет, то есть на год больше, чем дочери Ли Сюэлянь. Десять лет для коровы — это уже зрелый возраст, и, поняв, что ее мать умерла, молодая корова пустила слезу. Ли Сюэлянь подошла к ней и ткнула ногой:

— Как твоя мать умерла, так ты плачешь, а то, что я со своим горем уже десять лет мыкаюсь, так никому до этого и дела нет. Ну, каково?

Корова в ответ на это подняла свою морду и посмотрела прямо на Ли Сюэлянь, а та продолжала:

— Пусть ты говорить не можешь, но ведь можешь хотя бы кивать или мотать головой? Одиннадцать лет назад, когда мы обсуждали развод, ты тоже была здесь. а ну скажи, взаправду мы тогда решили развестись или нет?

И тут, вопреки ожиданиям, корова мотнула головой. Ли Сюэлянь ринулась к ней, притянула к себе и заголосила:

— Деточка ты моя, ну наконец-то нашелся хоть кто-то в этом мире, кто может мне поверить.

На плач Ли Сюэлянь прибежали соседи, которые подумали, что у Ли Сюэлянь очередной припадок на нервной почве. Разобравшись в ситуации, они решили, что она просто убивается по умершей корове. Дождавшись, когда народ разойдется, Ли Сюэлянь снова обратилась к молодой корове:

— А ну-ка, дай мне знать, стоит мне подавать эти жалобы или нет?

Корова утвердительно кивнула. Это подвигло Ли Сюэлянь на новые подвиги в ее судебном разбирательстве. Она едва уже не сошла с ума, а тут вдруг словно прозрела. Прошло еще десять лет, и этой корове тоже исполнился двадцать один год, был недалек тот час, когда и она должна была умереть. Перед самой своей смертью она пристально посмотрела на Ли Сюэлянь. Та обеспокоенно похлопала ее по спине:

— Деточка моя, только не помирай. Ведь если ты умрешь, в этом мире не останется никого, кто сможет мне поверить.

Корова пустила слезу, а Ли Сюэлянь поспешила ее спросить:

— Прежде, чем ты умрешь, скажи мне, стоит мне и дальше жаловаться?

Корова замотала головой, потом несколько раз вздохнула и закрыла глаза. Ли Сюэлянь припала к ней и горько зарыдала:

— Вот скотиняка, даже ты не веришь, что я смогу выиграть это дело! Вот и не осталось никого, кто бы мне поверил. к чему теперь вообще жаловаться!

Народ в деревне своих умерших коров продавал на сельскую скотобойню. Ли Сюэлянь за десять лет потеряла двух коров, но ни одну из них не продала, а похоронила на речной отмели, да так, что могилы коровы-матери и коровы-дочери оказались еще и рядом. Когда корова, помотав головой, умерла, Ли Сюэлянь решила, что пора ей послушаться совета и с этого года больше не жаловаться. Сказать по правде, она не то чтобы целиком доверилась корове: двадцать лет ежегодных жалоб вконец измотали Ли Сюэлянь, и не столько физически, сколько душевно. Похоронив корову, она словно закопала вместе с ней свое измученное сердце. Но когда она рассказала про корову мэру Ма Вэньбиню и его свите, то ей не поверили, решив, что она не просто их обманывает, но еще и издевается, насмехается над ними, пытаясь разозлить. а что до председателя суда Ван Гундао, так его она уже практически довела до белого каления. Между тем Ли Сюэлянь нисколечко не издевалась, она считала, что если в ее говорящую корову не поверят мэр, сельский староста и председатель суда, то кто тогда вообще ей поверит? Ли Сюэлянь сердилась, что в целом мире среди множества людей не было никого, кто мог бы ей поверить. Получалось, что все они в этом смысле уступали корове?

Однако решение Ли Сюэлянь о прекращении жалоб нельзя полностью отнести на счет коровы. Гораздо весомее для нее оказался разговор с ее одноклассником Чжао Большеголовым. Двадцать лет назад Чжао Большеголовый работал поваром в представительстве их провинции в Пекине. в свой первый приезд в Пекин Ли Сюэлянь нашла пристанище у Чжао. в тот раз ей удалось прорваться в Дом народных собраний, что придало делу политическую окраску. По идее, к ответственности тогда нужно было привлечь и Чжао Большеголового, но поскольку на стороне Ли Сюэлянь оказались первые лица страны, то после этого инцидента все внимание сосредоточилось лишь на местных чиновниках, которые вели судебную тяжбу Ли Сюэлянь, саму же ее трогать никто не осмеливался. Соответственно, и Чжао Большеголовый еще восемнадцать лет спокойно проработал поваром в Пекине. в пятьдесят он вышел на пенсию и вернулся в родные места, иногда он еще подрабатывал в уездном центре в ресторане «Удача». Жена Чжао Большеголового в позапрошлом году умерла от рака груди, сын женился и жил отдельно, так что Чжао остался совсем один. Частенько он садился на свой велосипед и ехал проведать Ли Сюэлянь. на второй день после того, как у Ли Сюэлянь умерла корова, Чжао тоже приехал к ней в гости. Усевшись во дворе под финиковой пальмой, они завели разговор, и Ли Сюэлянь, рассказав про корову, спросила Чжао:

— Ты веришь, что моя корова умела разговаривать?

Чжао Большеголовый, который не мог в это поверить, стал ее убеждать:

— Я знаю, сколько обид у тебя накопилось, но не нужно напрасно себя обманывать.

Ли Сюэлянь бросила на него укоряющий взгляд:

— Так и знала, что ты не поверишь. Тогда спрошу по-другому: веришь, что в этом году я не буду больше жаловаться?

Такое неожиданное решение за двадцать лет постоянных жалоб, естественно, удивило Чжао Большеголового. Просидев какое-то время молча, он задал ей точно такой же вопрос, какой она уже слышала от председателя суда и сельского старосты:

— Ты жаловалась двадцать лет подряд, с чего вдруг изменила решение?

— Решила послушаться корову, она перед смертью сказала, чтобы я больше не жаловалась.

Чжао Большеголовый хлопнул в ладоши:

— Не знаю, что уж там говорила тебе корова, но я уже давно собирался тебя уговорить на кое-что, да боялся твоей реакции.

— На что же ты собирался меня уговорить?

— Как и корова, я скажу тебе, что жаловаться больше не стоит. Уже двадцать лет пролетело, а результата все нет.

— Именно поэтому я и жаловалась.

— Да я не о том. Все эти годы ты собиралась измучить другого, а между тем измучилась сама. Вот и спрашивается — кто корень всех твоих бед?

— Выродок Цинь Юйхэ.

Чжао Большеголовый снова хлопнул в ладони:

— Ошибочка вышла. Пока ты двадцать лет подавала свои жалобы, это не мешало ему жить в свое удовольствие. Ты моталась туда-сюда, а он с женой и ребенком нежились в тепле и уюте. Так не ты ли сама осталась в страдалицах? Глянь, седая уже стала.

— Все верно говоришь, но не могу я успокоиться.

— Тогда задам тебе такой вопрос: почему Цинь Юйхэ в отличие от тебя говорит, что ваш развод двадцать один год назад был настоящим?

— Потому что нашел себе шалаву.

Чжао Большеголовый хлопнул в ладоши:

— Вот именно. Он стал с этой шалавой жить-поживать, а ты — мытариться. Разумеется, он не будет признавать ваш прошлый развод фиктивным. и пока он не сдастся, тебе дело не выиграть.

— Да знай я, что попадусь в ловушку этого выродка, то лучше бы сразу его убила.

— А вот по мне, так его не убить нужно было, а проучить.

— Как это? — удивилась Ли Сюэлянь.

— Тоже найти человека и выйти замуж. Раз он нашел, то и тебе не слабо́. Такой дерзкий поступок стал бы намного эффективнее, чем бесконечная тяжба о давнем разводе. Поступи ты так сразу, тоже жила бы себе припеваючи вместо всех этих бесконечных судов.

Ли Сюэлянь призадумалась. Несмотря на то, что в школе Чжао Большеголовый казался полным растяпой, а потом еще и всю жизнь проработал поваром, в судьбоносный момент он, в отличие от других, мог дать дельный совет. Возможно, то, что он не мог сказать в школе, он сказал сейчас, став поваром. Возможно, он высказал ей то, чего не мог сказать двадцать лет назад. а ведь двадцать лет назад и Ли Сюэлянь думала так же, когда поехала на химзавод по-хорошему поговорить с Цинь Юйхэ. и если бы тогда Цинь Юйхэ признал, что развод был фиктивным, она бы не ворошила прошлое. Другими словами, она бы оставила прошлые обиды и стала строить новую жизнь. Но именно в тот день Цинь Юйхэ оклеветал ее, назвав распутницей Пань Цзиньлянь и тем самым вывел ее на путь судебной тяжбы. Двадцать лет спустя Ли Сюэлянь уже несколько раскаивалась в этом, ведь не прими она так близко к сердцу слова Цинь Юйхэ, у нее бы открылось второе дыхание, она нашла бы себе другого и, скорее всего, жизнь у нее сложилась бы не хуже. а теперь выходило, что все двадцать лет она просто переливала воду из пустого в порожнее. Но Чжао Большеголовому она сказала:

— Стоит ли теперь говорить об этом?

— Стоит. и сейчас не поздно найти человека.

Ли Сюэлянь сплюнула на землю:

— Мне сорок девять лет как-никак, уже вся седая, если даже начну искать, кому я нужна?

Чжао Большеголовый тут же сказал:

— Мне.

Ли Сюэлянь остолбенела. Сначала она подумала, что Чжао просто шутит, но он выглядел вполне серьезно. Ли Сюэлянь не могла так сразу взять и переключиться. Чжао Большеголовый не то, чтобы чем-то ее не устраивал, просто двадцать один год она думала исключительно о своей жалобе: как сначала воссоединится с Цинь Юйхэ, а потом уже с ним разведется. Эта борьба не на жизнь, а на смерть отвлекла ее от мыслей о нормальном браке с другим человеком. Вместе с тем столь откровенный разговор смутил Ли Сюэлянь, и она пихнула ногой Чжао Большеголового:

— Я и так натерпелась, а тут еще ты мне соль на рану сыплешь.

— Да ничего я не сыплю. Мы с тобой — одно целое, давай попробуем, ведь мы так подходим друг другу.

— Все ведь думают, что я — распутница Пань Цзиньлянь.

— А мне нравится Пань Цзиньлянь, я люблю распущенных женщин.

Ли Сюэлянь снова пихнула Чжао ногой:

— Ты продолжаешь?

Чжао засмеялся и попытался увернуться:

— Неужели ты изменила фамилию на Пань?

Потом он добавил уже серьезным тоном:

— Прошу тебя, подумай, это намного лучше, чем судиться.

Попрощавшись с Чжао Большеголовым, Ли Сюэлянь думала над его предложением целую ночь. Наутро ей показалось, что слова Чжао прозвучали намного реальнее, чем слова умершей коровы, да и пользы от них куда больше. Ведь корова просто просила Ли Сюэлянь больше не судиться, а как ей жить потом, она не сказала. в отличие от коровы, Чжао предложил ей выйти за него замуж, тем самым указав выход из положения. Раз можно было обустроить новый брак, то необходимость в жалобах отпадала. Если Пань Цзиньлянь выйдет замуж за другого, то сразу потеряет свою порочную суть. Но, как ни крути, предложение Чжао Большеголового стало для Ли Сюэлянь несколько неожиданным. Хотя неожиданным его можно было назвать весьма условно, ведь не вчера же она познакомилась с Чжао. Тридцать с лишним лет назад они вместе учились, уже тогда Чжао стал проявлять к ней интерес, то и дело украдкой подсовывал ей под партой ириски «Белый кролик». а вечером накануне выпускного он завел ее в сарайчик и попытался поцеловать в губы. Ли Сюэлянь притворилась рассерженной, оттолкнула и прогнала его. Двадцать лет назад, когда Ли Сюэлянь приехала с жалобой в Пекин и поселилась в комнате Чжао Большеголового, тот ночью вошел к ней и в кромешной тьме стал на нее смотреть. Ли Сюэлянь возьми да скажи: «Большеголовый, ну хватит уже, делай, что хотел», после чего включила свет, чем снова его спугнула. и тридцать, и двадцать лет назад он оставался все таким же трусливым, а сейчас он осмелел, да так, что решился сделать ей предложение. Чжао Большеголового не испугала ее репутация Пань Цзиньлянь, он был уже совсем не таким, как прежде. Это весьма тронуло Ли Сюэлянь. Но не так-то просто в одночасье изменить все свои планы. Для столь крутого поворота Ли Сюэлянь требовалось время. Поэтому, объясняя мэру Ма Вэньбиню причину отказа от дальнейших жалоб, Ли Сюэлянь раскрыла лишь часть правды, то есть рассказала про совет коровы, но не упомянула о намерении выйти замуж. и уж тем более она умолчала про то, что у нее имеется вполне конкретный кандидат, который в уездном центре подрабатывает поваром в ресторане «Удача» и зовут его Чжао Большеголовый. Именно эта недосказанность спровоцировала вспышку гнева со стороны Ма Вэньбиня и его свиты. Выслушав ее рассказ про корову, они подумали, что Ли Сюэлянь издевается. в свою очередь их гнев спровоцировал гнев Ли Сюэлянь. Вот если бы в этом году председатель суда, сельский староста и мэр города поочередно не наносили ей визиты, Ли Сюэлянь сначала бы послушалась свою корову, потом Чжао Большеголового и никуда бы жаловаться не поехала. Однако постоянные уговоры со стороны вышеперечисленных лиц заставили Ли Сюэлянь почуять неладное: все эти люди просто хотели спокойно пережить время большого съезда ВСНП. Совершенно очевидно, что они беспокоились не о Ли Сюэлянь, а о том, как спасти собственные шкуры. Ведь сунься она с жалобой в Пекин, они сразу послетают со своих должностей. Раскусив их помыслы, Ли Сюэлянь заново приняла решение ехать жаловаться в Пекин. а их свадьбу с Чжао Большеголовым пока можно и отложить. Двадцать лет откладывали и еще потерпят, никуда это от них не уйдет. и вообще, раз она собиралась выходить замуж, сначала ей нужно было покончить с прошлыми обидами. и пусть эта жалоба станет последней, но она все-таки сначала покончит с ней, а уже потом будет решать личные дела. на этот раз Ли Сюэлянь решила жаловаться назло. Ее претензии не имели никакого отношения к прежней жалобе, теперь в качестве мишени она выбрала не Цинь Юйхэ, а председателя суда, начальника уезда и мэра города.

5

После безрезультатных переговоров с Ли Сюэлянь в харчевне, где готовили баранью похлебку, Ма Вэньбинь покинул село Гуайваньчжэнь. Всю дорогу обратно он проехал молча. в машине рядом с ним на заднем сиденье разместился начальник уезда Чжэн Чжун, место рядом с водителем занимал начальник секретариата. Поскольку Ма Вэньбинь молчал, остальные также молчали. Сельская дорога была ухабистая, извилистая, и в темноте можно было увидеть лишь прыгающие фары машин впереди. на протяжении всего этого ухабистого пути вплоть до скоростного шоссе в машине царила гробовая тишина. Далее Ма Вэньбинь должен был возвращаться в город, а Чжэн Чжун — В уезд. Чжэн Чжун вышел из машины Ма Вэньбиня, к обочине тут же подъехала поджидавшая его машина. Чжэн Чжун вместе с приехавшими за ним коллегами встал у дороги, чтобы проводить взглядом машину Ма Вэньбиня. Машина Ма Вэньбиня проехала к пункту оплаты, после чего неожиданно остановилась и снова сдала назад. Чжэн Чжун поспешил подбежать. Ма Вэньбинь опустил боковое стекло, его взгляд устремился куда-то далеко в ночную тьму, сам он при этом молчал. Чжэн Чжуну ничего не оставалось, как просто стоять и ждать. Ма Вэньбинь перевел взгляд в сторону шоссе, где мелькали огни проезжавших мимо машин. Выдержав длительную паузу, он наконец изрек:

— Эта женщина из деревни меня окончательно разочаровала.

Услышав такое от Ма Вэньбиня, Чжэн Чжун весь содрогнулся. Если бы мэр отозвался подобным образом о каком-нибудь чиновнике, это бы означало, что политической карьере последнего пришел конец. Но Ли Сюэлянь к чиновникам не относилась, она была простой деревенской бабой. Поэтому ни один чиновник не смел наказать ее таким образом. Ма Вэньбинь перестал смотреть вдаль и вздохнул:

— Похоже, мы все ее недооценивали.

Чжэн Чжун не знал, что лучше сказать в этой ситуации. Если он начнет поддакивать, то тем самым унизит и себя, и Ма Вэньбиня. Ведь в ресторане все прекрасно поняли, что эта деревенщина посмеялась над Ма Вэньбинем, можно сказать, даже оскорбила его, чего никто не ожидал. Если же Чжэн Чжун не будет поддакивать, то ему будет сложно тут же опровергнуть сказанное. Так что ему ничего не оставалось, как просто открыть, а потом закрыть свой рот. Ма Вэньбинь покосился на Чжэн Чжуна, поправил свои очки в золотой оправе и сказал:

— Ну, раз так, будем действовать по твоему сценарию.

Чжэн Чжун сразу не нашелся с ответом. По его сценарию? Что еще за сценарий? и какой именно из сценариев? Но и эти вопросы Чжэн Чжун задавать не осмеливался. Тут он вспомнил, что когда на посту первого зама начальника соседнего уезда ему пришлось усмирять пикетчиков, он избрал самый радикальный путь. Поняв намек Ма Вэньбиня, он тут же сказал:

— По возвращении я ее сразу же возьму под арест.

И тут же добавил:

— Повод всегда найдется.

Кто же знал, что Чжэн Чжун неверно истолковал слова Ма Вэньбиня? Тот нахмурился:

— Я не прошу тебя никого арестовывать. Как можно просто так набрасываться на людей? Если повод окажется неподходящим, последствия будут самыми ужасными. Ведь двадцать лет назад именно по той же самой причине уволили целую партию чиновников. Ты же не сможешь на всю жизнь спрятать ее за решетку? к тому же ее нельзя причислить к обычным жительницам деревни, ее имя непременно ассоциируют с бывшими руководителями страны. и хотя те давно уже сошли со своих постов, недооценивать этот факт нельзя. Она Сяо Байцай нашего времени. Она уже стала известной личностью. за пределами нашего уезда и города никто не знает, кто такие Ма Вэньбинь и Чжэн Чжун, зато все знают, что в наших краях проживает Сяо Байцай. Так что ее слава куда больше нашей. и вообще, правильнее будет сказать, что она никакая не Сяо Байцай, не Пань Цзиньлянь и даже не Доу Э, это просто какой-то Нэчжа или Сунь Укун[23]. Как можно в случае с ней быть такими неосмотрительными? Такую если схватим, то, боюсь, снова дров наломаем!

Он начал заводиться все сильнее, отчего Чжэн Чжуна сразу прошиб холодный пот. Он уже жалел, что поторопился со своим предложением, не так понял слова мэра, теперь на его голову обрушился весь накопившийся за этот вечер гнев Ма Вэньбиня. к счастью, Ма Вэньбинь обладал выдержкой, поэтому, не успев распалиться, снова взял себя в руки:

— Так что данная ситуация отличается от твоего опыта на посту в соседнем уезде. Тогда ты имел дело с пикетчиками, которые осадили здание управы, а здешняя Сяо Байцай никакой осады не устраивает. Нельзя все слепо копировать, это понятно?

В голове Чжэн Чжуна, который обычно всегда все схватывал на лету, сейчас царила абсолютная пустота. Он не знал, как именно надлежит ответить: понятно ему или нет. Он боялся, что, если опять ошибется, Ма Вэньбинь снова рассердится. в это время из окна машины показалась голова начальника секретариата, который решил разрулить ситуацию:

— Мэр Ма прав. к каждому делу требуется индивидуальный подход.

И уже шутя, добавил:

— Раз она сама не идет на осаду, то тогда ничего не остается, как нам самим осадить ее.

Чжэн Чжун, наконец, понял, чего от него хотел Ма Вэньбинь: нужно было послать из уезда людей, которые бы глаз не спускали с Ли Сюэлянь и которые бы не допустили ее выезда в Пекин со своей жалобой. Такого рода метод изобрел не сам Чжэн Чжун, да и новым его не назовешь. Когда требовалось пресечь пикетчиков, власти пользовались им достаточно часто. до Чжэн Чжуна тотчас дошло, почему вышел из себя Ма Вэньбинь: он злился не на него, а на самого себя. Ведь, промучившись с этой деревенщиной, он так и не нашел более приемлемого варианта усмирения, не говоря уже о том, что зря потратил на Ли Сюэлянь целый вечер. Теперь ему приходилось выбирать для ее усмирения далеко не лучшую стратегию, а ведь Ма Вэньбинь считал себя новатором, ему хотелось сделать то, чего не смогли сделать другие, но в результате он сам оплошал. Именно это его и злило. Чтобы вывести Ма Вэньбиня из затруднительного положения, Чжэн Чжун поспешил предложить:

— Поскольку это проблема нашего уезда, нам ее и решать. Будьте спокойны, мы примем все надлежащие меры, чтобы она осталась дома и не поехала жаловаться в Пекин. Мы не допустим ее влияния на работу съезда ВСНП.

6

Буквально на следующий день вокруг дома Ли Сюэлянь было выставлено четверо полицейских, которые следили за ней и днем и ночью. Все они были переодеты в штатское, курили и находились в постоянном движении. Уже не первый раз за Ли Сюэлянь следили полицейские. Все эти двадцать лет, едва наступала пора съезда ВСНП, вокруг дома Ли Сюэлянь выставляли нескольких человек, иногда трех, иногда четырех. Если случались перевыборы в уездную или городскую управу, также присылали двух-трех полицейских. Учитывая, что такое повторялось из года в год, все уже к этому привыкли: как полицейские, так и сама Ли Сюэлянь. Дошло даже до того, что при встрече они приветствовали друг друга. Поскольку Ли Сюэлянь не являлась преступницей и, соответственно, никакой неприязни не вызывала, полицейские обходились с ней учтиво и приветствовали не иначе как «тетушка». Часто бывало и такое, что среди новоприбывших были один-два человека, которых уже присылали раньше. в таких случаях Ли Сюэлянь спрашивала:

— Снова приехали?

А те смеялись:

— Да, тетушка, снова прибыли к тебе в качестве личной охраны.

Когда Ли Сюэлянь управлялась по хозяйству во дворе, никого это не заботило. Но едва она выходила за порог, как за нею начинали ходить по пятам.

— Как же много я должна была накопить добродетелей, чтобы обзавестись столькими сопровождающими! — восклицала Ли Сюэлянь.

В таких случаях ей отвечали:

— А то! с президентом США обходятся так же.

Если Ли Сюэлянь сидела дома, а полицейских вдруг начинала мучить жажда, они всегда просили у нее попить. Ли Сюэлянь выносила термос и наливала им воды. в этом году из четырех прибывших двоих она уже знала. Один из новичков оказался сыном когда-то торговавшего в их селе мясника Лао Ху, этот парень подрабатывал в местном отделении полиции. Когда двадцать лет назад Ли Сюэлянь задумала убить Цинь Юйхэ, она сначала обратилась за помощью к брату, но тот якобы уехал в провинцию Шаньдун. Тогда она с этой же просьбой пошла к мяснику Лао Ху и, чтобы тот согласился, обманула его, сказав, что просит не убить, а лишь избить Цинь Юйхэ. Лао Ху в ответ выдвинул условие, что сначала они с ней сделают свои дела, а потом устроят расправу. Однако Ли Сюэлянь настаивала на том, чтобы сначала они устроили расправу, а потом уже сделали свои дела. После Ли Сюэлянь устроила сидячую забастовку у городской управы, за что была арестована. Выйдя из камеры заключения, Ли Сюэлянь снова запланировала убийство и снова пошла за помощью к Лао Ху, пообещав на этот раз, что сначала они сделают свои дела, а потом уже совершат убийство. Однако, услышав, что его просят об убийстве, да еще и сразу нескольких человек, Лао Ху тут же наложил в штаны. в настоящее время Лао Ху, разбитый параличом, лежал дома и на рынке уже не появлялся. о том, что к ней прикрепили сына Лао Ху, Ли Сюэлянь узнала лишь на второй день после появления полицейских. Если сам Лао Ху был низкорослым, толстым и обрюзгшим, то его сын, Сяо Ху, оказался на удивление красивым и хорошо сложенным. Ли Сюэлянь решила поговорить с ним по душам, однако слово за слово, и стало понятно, что он человек ненадежный. Сперва она спросила его:

— Оказывается, ты сын Лао Ху. Как там сейчас твой отец?

— Да никак, все лежит, думаю, ему уже недолго осталось.

— Почему в этом году ко мне приставили именно тебя?

— Третируют. в прошлом месяце я поспорил с нашим начальником, а он в отместку повесил на меня это ярмо.

— А что, слежка у полицейских не ценится? Это не так круто, как ловить преступников?

— Легко сказать, вы-то ночью спите под теплым одеялом, а мы вынуждены стоять тут на холоде. и хотя дело близится к весне, по ночам еще прохладно.

— А кто вас заставляет за мной следить?

— Что тут скажешь, тетушка. Тут все не при чем, во всем виноват съезд ВСНП.

Этим он весьма насмешил Ли Сюэлянь.

Но разговор разговором, смех смехом, а Ли Сюэлянь все-таки собиралась подавать жалобу. а чтобы это провернуть, она должна была избавиться от слежки, иначе говоря — сбежать. в противном случае ей никак не добраться до Пекина со своей жалобой. до начала съезда еще оставалась целая неделя, так что ехать туда заранее особой необходимости не было. Ей и раньше приходилось сбегать, обычно она делала это ночью, иногда все проходило удачно, а иногда срывалось. Сегодня из уездного центра на своем велосипеде в гости к Ли Сюэлянь снова приехал Чжао Большеголовый. Он заметил, что вокруг ее дома стоят четверо полицейских, с одним из них он был знаком, поэтому поприветствовал его. Войдя в дом, он сказал Ли Сюэлянь:

— В Китае только в двух местах выставляют часовых.

— Где именно? — спросила Ли Сюэлянь.

— В резиденции Чжуннаньхай[24] и у твоего дома.

Усевшись под финиковой пальмой, они продолжили разговор.

— Ты подумала над моим предложением?

Ли Сюэлянь растерялась.

— Над каким предложением?

— Над предложением пожениться.

— Знаешь, независимо от моего ответа, давай пока отложим это дело.

Теперь уже растерялся Чжао Большеголовый:

— Почему?

— Прежде чем думать над этим, мне сначала нужно решить вопрос с жалобой.

Чжао Большеголовый удивился:

— Ты ведь в прошлый раз сказала, что послушаешься совета коровы и жаловаться не поедешь? Ну а если это не так, то послушай хотя бы моего совета.

В ответ Ли Сюэлянь подробно изложила свою историю о том, как она встречалась с мэром города в харчевне, как они повздорили и как разошлись недовольные друг другом.

— Они уже совсем заврались, — заметила Ли Сюэлянь.

За разговором она снова начала распаляться:

— Ведь я сначала не хотела подавать жалобу, но они не поверили, решили, что вру. Когда же я сказала, что послушалась совета коровы, так они и вовсе приняли это за оскорбление. Ты ведь смог меня понять, когда я рассказывала тебе про корову, почему же они не могут? Почему они извращают все мои слова? Будь я, по их мнению, порядочной, разве приставляли бы они полицейских? Своим постоянным давлением они снова загоняют меня в угол, вынуждая сопротивляться. Сначала я решила отказаться от жалобы в пользу себя любимой, но теперь я буду выглядеть как полная размазня. Если я не поеду жаловаться, они, того и гляди, решат, что прижучили меня. Сначала я судилась против Цинь Юйхэ, а сейчас — против всех этих продажных чиновников. Раз они считают меня негодяйкой, я им спуску не дам. и почему они соображают хуже коровы?

Выслушав Ли Сюэлянь, Чжао Большеголовый согласился, что мэр и его подчиненные ничего не смыслят в таких делах. Ведь она и правда не планировала жаловаться, а они взяли и все испортили. Причем им самим от этого ни жарко ни холодно, а вот Чжао Большеголовому они помешали устроить праздник. Почесывая затылок, он спросил:

— А может, не стоит опускаться до их уровня? Может, сделаем, как договаривались: ты забудешь про жалобу, и мы заживем спокойно?

— Нет. Тут все так далеко зашло, что я не могу взять и проглотить эту обиду. с таким камнем на сердце я и после женитьбы не буду счастливой.

Понимая, что переубедить ее невозможно, Чжао невольно опечалился:

— Не думал, что все это приведет к таким неприятностям.

Тут Ли Сюэлянь сказала:

— Большеголовый, я хочу кое о чем попросить тебя.

— О чем? — удивился тот.

Ли Сюэлянь, указывая за ворота, продолжила:

— За мной тут со всех сторон наблюдают. Чтобы подать жалобу, мне нужно сначала сбежать. Одной мне с ними не справиться, сможешь помочь?

Это было сюрпризом для Чжао, он переспросил:

— Ты просишь меня с ними подраться?

— Драться или не драться, это уж как выйдет, главное — устроить побег.

Чжао снова забеспокоился:

— Один-то я с четырьмя не справлюсь. к тому же за противодействие властям последует серьезное наказание.

Ли Сюэлянь, не сдержавшись, выпалила:

— Я уже двадцать лет им противодействую, а ты одного раза испугался, а еще собрался на мне жениться. Если сходятся те, у кого нет единства в мыслях, то ничего хорошего из этого не выйдет!

Чжао совсем растерялся:

— Что ты сразу горячку порешь? Я ведь должен все обдумать? Или мне это не позволено?

Ли Сюэлянь его поведение насмешило:

— Ну, Большеголовый, вот и пришло твое испытание на практике. Мясник Лао Ху двадцать лет назад мое испытание не прошел. Так что с него брать пример не стоит.

— Я ведь не Лао Ху. Просто не могу так с ходу придумать подходящий способ.

— Вернешься домой, хорошенько подумай. до съезда осталась всего неделя, так что через три дня приезжай ко мне помогать с побегом.

Однако прошло три дня, а Чжао Большеголовый не приехал. Ли Сюэлянь понимала, что данное испытание должно было выявить истинные намерения Чжао. и на поверку он оказался таким же, как и мясник Лао Ху двадцать лет назад. Его интересовала исключительно женитьба, лезть в какие-то проблемы он не собирался, так что, едва он почуял неладное, тут же убрался с глаз долой. Но отсутствие Чжао Большеголового не могло остановить Ли Сюэлянь от побега. Бежать она собиралась ночью. Однако сегодня был пятнадцатый день луны, что предвещало полнолуние и, соответственно, светлую ночь. с раннего вечера и до глубокой ночи Лю Сюэлянь трижды высовывала голову через верхнюю ограду уличного туалета, чтобы посмотреть, чем заняты полицейские, но все четверо постоянно курили и прогуливались. Очевидно, шанса у нее сегодня не было. Попытайся она перелезть через стену, то в случае чего ей в ее возрасте под пятьдесят не убежать от этих двадцати-тридцатилетних молодчиков, к тому же она одна, а их сразу четверо. Она понимала, что, если ее уличат, это тут же спровоцирует повышение бдительности, и тогда на следующий день вокруг ее дома появится семь-восемь полицейских, что значительно усложнит ее следующую попытку. за прошедшие двадцать лет Ли Сюэлянь уже несколько раз попадала в такой переплет. Всякий раз, когда полицейским удавалось схватить ее во время побега, они присылали подкрепление, что значительно уменьшало шансы Ли Сюэлянь попытаться сбежать снова. Вплоть до самого рассвета Ли Сюэлянь так и не решилась бежать, а потом взошло солнце, и при свете дня сделать это стало и вовсе немыслимо.

Не будем говорить про день, наступил вечер. Ли Сюэлянь все надеялась, что соберутся тучи, но небо по-прежнему оставалось светлым и безоблачным. Едва начали сгущаться сумерки, как над головой снова выплыла полная луна. Ли Сюэлянь выругалась: даже природа ей не помогала. в это время в калитку постучали. Ли Сюэлянь подумала, что это кто-то из полицейских пришел попросить воды, но, открыв дверь, она увидела на пороге Чжао Большеголового. Чжао подталкивал вперед велосипед, на заднем багажнике которого крепилась огромная коробка. Ли Сюэлянь встретила его недружелюбно:

— Ты ведь вроде как струсил? Зачем снова явился?

Чжао потащил Ли Сюэлянь во двор, где стал разгружать велосипед. Открыв коробку, он вытащил из нее три жареные курицы, четыре тушенные в соевом соусе свиные ножки, пять замаринованных кроличьих голов. Вслед за этим под звенящую трель он вынул шесть бутылок гаоляновой водки «Лаобайгань». Ли Сюэлянь так и обомлела, до нее вдруг дошло, что именно задумал Чжао Большеголовый. Она притянула его к себе за голову и поцеловала.

— Вот тебе и недотепа. Я-то думала, что ты ни на что не годен, а ты, оказывается, стратег. Я считала, что ты безмозглый, а у тебя не мозги, а кладезь знаний.

Чжао стал распоряжаться, размахивая руками:

— Разводи быстрее огонь, приготовим несколько горячих закусок.

Пока шла подготовка к пиру, Чжао Большеголовый вышел к полицейским. Хотя дело близилось к весне, по ночам все еще стоял холод, поэтому четверо полицейских насобирали веток и развели у западной стены дома небольшой костерок. и сейчас все четверо расселись вокруг него на корточки, протянув к огню восемь рук. Чжао Большеголовый, знавший одного из них, крикнул:

— Лао Син, хватит уже мерзнуть на ветру, заходи в дом, выпьем водочки.

Лао Син поднялся и усмехнулся:

— Я ведь при исполнении, какая может быть водочка?

— Ведь твоя задача — следить за человеком? а поскольку человек находится в доме, то там и следить будет удобнее. Наверняка это понадежнее, чем следить за воротами?

Все четверо полицейских переглянулись, а Чжао продолжил:

— Да и, по правде говоря, нет уже никакой необходимости следить за кем-то.

— В смысле? — спросил Лао Син.

— Вы ведь за ней наблюдаете, чтобы она не уехала жаловаться, так? Но в этом году случай особый, никуда она жаловаться не поедет.

Лао Син вдруг замер, а потом холодно усмехнулся:

— Кто ж этому поверит?

— Ли Сюэлянь выходит за меня замуж. и сегодня по этому случаю мы устраиваем помолвку. а раз она собирается выходить за меня, то какое ей теперь дело до прошлого развода?

Полицейские снова переглянулись, а Лао Син спросил:

— Это что, правда?

— Как можно шутить такими вещами? Ладно бы еще я решил пошутить, но какая порядочная женщина такое поддержит? Так что в этом году зря вы за ней следите.

Лао Син почесал затылок:

— Звучит убедительно. Только боюсь, если мы к вам зайдем и потом об этом узнает начальство, то попадет нам по полной программе.

Кто бы мог подумать, что сын Лао Ху, Сяо Ху, покажет всем пример, и первым направится от костра к дому?

— Люди женятся, а мы тут на улице мерзнем, ну не дураки ли?

Трое его сослуживцев переглянулись и нерешительно пошли за ним.

Гулянка длилась с восьми вечера и до трех часов ночи. Поначалу все осторожничали. Лао Син старался сохранять бдительность. Но глядя, с какой радостью управляется на кухне Ли Сюэлянь, как она, подавая угощенья, льнет к Чжао Большеголовому и позволяет тому покормить ее с рук, полицейские наконец поверили, что Чжао Большеголовый говорил правду. Начав выпивать, мужчины уже не могли остановиться. Сначала они пили вместе, потом стали разыгрывать штрафные рюмки на пальцах. Они даже не заметили, как прикончили подчистую трех жареных куриц, четыре тушенные в соевом соусе свиные ножки и пять замаринованных кроличьих голов. Из шести приготовленных Ли Сюэлянь горячих блюд остался лишь суп на донышке. Шесть бутылок пятидесятисемиградусной водки «Лаобайгань» также плескались в пяти желудках, так что на каждого в среднем пришлось почти по пол-литра. Чжао Большеголовый, который как-никак всю жизнь проработал поваром, после такого количества спиртного остался как огурчик. а вот Лао Син и Сяо Хэ уже свалились под стол и забылись мертвым сном. Еще один полицейский пошел в туалет, где рухнул прямо рядом с выгребной ямой. Единственный товарищ, который еще оставался в сознании, тоже собирался пойти в туалет, но его обмякшие ноги не позволяли ему даже подняться. Чжао и Ли Сюэлянь спокойно собрались в дорогу, потом отобрали у всех полицейских мобильники, сложили их в мешок и забросили на крышу. Выкатив со двора велосипед, они заперли ворота и отправились в путь. Оставшийся в комнате полутрезвый полицейский наконец сообразил, что произошло, и собрался было в погоню, однако ватные ноги его не слушались. Когда он все-таки выполз во двор, а потом еще и прополз до ворот, то стал по ним стучать и орать:

— А ну, вернитесь, вернитесь сюда!

Но Чжао Большеголовый вместе с обхватившей его за пояс Ли Сюэлянь, которая устроилась на заднем багажнике, уже были за километр от дома.

7

Побег Ли Сюэлянь устроил большой переполох как в уезде, так и в городе. Но до города эта новость дошла не сразу. Когда на следующее утро о побеге Ли Сюэлянь узнал начальник уезда Чжэн Чжун, он очень испугался. Он не осмелился сразу доложить об этом в город, думая, что решит эту проблему самостоятельно и вернет Ли Сюэлянь с помощью сил уездной полиции. Ли Сюэлянь наверняка направилась жаловаться в Пекин. Поэтому Чжэн Чжун оперативно распределил полицейские посты, которые стали проверять все автовокзалы уезда. Часть сил была брошена на проверку пассажиров небольшой железнодорожной станции, где останавливались некоторые проходящие поезда. Кроме того, на всех ведущих к Пекину дорогах появились блокпосты. при этом блокировались не только дороги на Пекин: столица находилась на севере, поэтому полицейские взяли под контроль все трассы, ведущие на север, включая скоростную магистраль, главные автодороги провинции, города, уезда, села и даже небольшие дороги встречающихся на пути деревень. в общем итоге на это дело было мобилизовано более четырехсот полицейских. Но прошел день, а эти четыреста с лишним человек так и не поймали одного-единственного. к этому времени через органы общественной безопасности до мэра города Ма Вэньбиня уже успела дойти весть о побеге Ли Сюэлянь. Ма Вэньбинь тут же позвонил Чжэн Чжуну. Его первая фраза была такова:

— Начальник Чжэн, слышал, что сегодня у вас дел невпроворот.

Чжэн Чжун, прекрасно понимая, что в бумажном пакете огня не утаить и что тайное стало явным, ответил:

— Я как раз собирался доложить об этом в город.

— А зачем об этом докладывать? Вы столько полицейских задействовали, я просто собирался спросить, смогли ли они разыскать эту женщину?

Чжэн Чжуну пришлось ответить, как есть:

— Еще нет.

Ма Вэньбинь рассердился:

— Сколько раз я говорил: «Даже плотина в тысячу ли может разрушиться от маленького муравейника», или что: «Искру нужно тушить до пожара», или что: «Из-за малого можно потерять большое». Ну почему раз за разом все проблемы возникают из-за каких-то мелочей? Как можно в уезде, в котором столько полицейских, не уследить за одной-единственной женщиной? Пусть данный инцидент прошел по вине полицейских, но где корень всех зол? Мне кажется, что он находится в наших руководящих чиновниках. Вы что, не осознали еще всю серьезность этого дела, или у вас отсутствует всякое чувство ответственности? Это меня несколько разочаровывает.

Обычно если Ма Вэньбинь называл имя разочаровавшего его чиновника, то у того в служебной карьере наступала черная полоса. и хотя сейчас данная фраза прозвучала безотносительно к конкретным лицам, это его «несколько» заставило Чжэн Чжуна покрыться холодным потом. Положение усугубило замечание про «отсутствие чувства ответственности».

— Да-да. Это мы не проявили должной ответственности, мы не проявили, — протараторил Чжэн Чжун и тут же добавил: — Спешим вас заверить, что мы усвоили урок и гарантируем, что в течение двух дней найдем эту женщину.

Он сказал о двух днях, потому что именно столько оставалось до съезда ВСНП, то есть через два дня должно было состояться его открытие. Услышав такое, Ма Вэньбинь улыбнулся, но его обычная улыбочка сейчас была похожа на холодный оскал:

— Ты говоришь о гарантии, которую не в силах дать. Здесь речь идет не о каком-то камне, который лежит себе в горах и ждет, когда вы за ним придете. Это живой человек с подвижными конечностями. не зная, куда эту женщину занесло, как вы ее за два дня поймаете?

Этот вопрос Ма Вэньбиня поставил Чжэн Чжуна в тупик. Ведь он старался занять правильную позицию и никак не предполагал, что мэр начнет цепляться к словам. а если вышестоящий начинает цепляться к словам подчиненного, это все равно что у змеи отбивают половину туловища, и тогда подчиненный не в силах даже шевельнуться. Вот и Чжэн Чжун уподобился сейчас такой же побитой змее. Говоря по телефону, он только открывал рот, но никакого ответа из себя выдавить не мог. Ма Вэньбинь, похоже, также не хотел утруждать себя дальнейшим разговором, а потому распорядился:

— Послезавтра я должен появиться на съезде в Пекине, мне бы очень не хотелось увидеть там эту Сяо Байцай.

Немного погодя он добавил:

— Опозорится ли наш город, а также ваш покорный слуга, целиком и полностью зависит только от начальника уезда Чжэна, так что, покорнейше прошу вас, начальник Чжэн.

Сказав это, он повесил трубку. а Чжэн Чжун все так и стоял с трубкой в руке, не зная, что ему теперь делать. Неожиданно он почувствовал, что все его нижнее белье буквально прилипло к телу. Последняя фраза Ма Вэньбиня звучала как издевка, поэтому ее вес нельзя было недооценивать. Чжэн Чжун схватил со стола стакан и со всей силы грохнул его об пол. Потом он кинулся к телефону и вызвонил начальника уездного управления общественной безопасности. Тот также весь день трудился в поте лица, забыв и про обед, и про ужин. Когда начальник предстал перед Чжэн Чжуном, тот спросил его прямо в лоб:

— Вы работали целый день, ну и как, нашли ту деревенскую беглянку?

Его вопрос прозвучал практически так же, как вопрос Ма Вэньбиня. Начальник в свою очередь промямлил:

— Еще нет.

И его ответ прозвучал так же, как ответ Чжэн Чжуна Ма Вэньбиню. в конце концов гнев Чжэн Чжуна выплеснулся наружу, его глаза метали молнии:

— Учишь вас, учишь, а вы хуже собак, за одним человеком не в силах уследить. Чтобы завтра же нашел ее и привел ко мне. в противном случае без заявления об отставке ко мне не приходи!

Начальник полиции не осмелился перечить, он выбежал из кабинета, спеша выполнять полученное указание. с одной стороны, он продолжил наращивать полицейские отряды для поимки Ли Сюэлянь, а с другой — потребовал привести в тюрьму тех четырех полицейских, которых приставили следить за сбежавшей. Кроме Лао Сина и его сотоварищей, этой участи не удалось избежать и начальнику сельского отделения полиции. Их привели в тюрьму не для того, чтобы посадить как преступников, для вынесения такого приговора не хватало оснований. в тюрьме им надлежало следить за преступниками в качестве тюремных надзирателей, что считалось хуже всякого наказания. Начальник полиции стал ругаться на них точно так же, как и Чжэн Чжун на него:

— Учишь вас, учишь, а вы хуже собак, за одним человеком не в силах уследить.

Сделав паузу, он добавил:

— Не знаете, как охранять простых людей? Тогда начнем с азов, а именно, с охраны преступников. Поработаете тут годков этак десять и на всю жизнь запомните, как это делается!

Начальник сельского отделения полиции, с одной стороны, пытался разжалобить начальника городской полиции, а с другой, на чем свет крыл Лао Сина, Сяо Ху и еще двух полицейских. Последние в свою очередь, с одной стороны, признавали, что попали в передрягу, а с другой, немного радовались. Ведь им удалось сохранить в тайне попойку в доме у Ли Сюэлянь, а ее побег они объяснили небрежностью при исполнении служебных обязанностей. Но если бы вскрылся факт того, что они выпивали прямо на дежурстве, такая халатность усугубила бы их вину.

А вот председатель суда Ван Гундао сохранял невозмутимость в общей сумятице. Хотя дело Ли Сюэлянь напрямую относилось к суду, однако ее нынешний побег не имел к нему никакого отношения. за Ли Сюэлянь следили полицейские, которые находились в подчинении управления общественной безопасности, а это была уже совершенно другая структура.

8

Совершив побег из дома, Ли Сюэлянь и Чжао Большеголовый сели на велосипед и поехали, но поехали они отнюдь не на север. Сам побег планировался ради поездки с жалобой в Пекин, который находился севернее этих мест, так что, по идее, ехать следовало туда. Однако двадцатилетние попытки обхитрить полицейских не прошли для Ли Сюэлянь даром. Деревня, где она жила, располагалась в восточной части уезда и была открыта всем направлениям. Во все стороны, кроме восточной, от ее дома до границ уезда насчитывалось от пятидесяти до ста с лишним километров. и лишь на востоке их уезд кончался в радиусе тридцати с лишним километров. Единственная возможность улизнуть из лап местных полицейских — покинуть границы данного уезда. Поэтому Ли Сюэлянь распорядилась ехать не на север, а на восток. Тем самым они могли еще и запутать полицейских. Поначалу беглецы ликовали, но, проехав километров пять, заволновались: они боялись, что пьяные полицейские уже начали приходить в себя, к тому же один из них уже практически протрезвел, правда, на ногах не держался. Но едва все они очнутся или обретут должную подвижность, как тотчас доложат о случившемся наверх. а если об их побеге станет известно в уезде, за ними тут же отправят погоню и возьмут в окружение. Чжао Большеголовый что есть мочи крутил педали. Проехав с десяток километров, он пропотел до нитки. Ли Сюэлянь вызвалась его подменить, но тот стал упираться. Только когда Ли Сюэлянь демонстративно спрыгнула с велосипеда, ему пришлось уступить. Семь с лишним километров Ли Сюэлянь проехала, везя на багажнике Чжао, после чего тот, отдохнув, снова сел за руль. Наконец, ближе к рассвету, они миновали границу уезда. Проехав еще пять-шесть километров, они слезли с велосипеда и уселись передохнуть у придорожного моста.

— Хвала Будде, считай, что первая застава пройдена, — произнесла Ли Сюэлянь.

— Это все твоя заслуга, хорошо, что мы поехали на восток, а не на север. Теперь из этих мест мы уже спокойно доедем до Пекина.

— Большеголовый, я тебе так благодарна. Если бы не ты, у меня бы ничего не вышло.

Помолчав, она добавила:

— Мы уже выехали из уезда, так что можешь возвращаться. Дальше я поеду сама.

Но тот, вопреки ожиданиям, вскинул голову и сказал:

— Нет, я обратно не поеду.

— И что теперь?

— Мне теперь назад дороги нет. Подумай сама: я помог тебе напоить сразу нескольких полицейских, потом помог бежать, тем самым встав в оппозицию к властям. Да если меня схватят, то откуда ждать пощады?

Об этом Ли Сюэлянь как-то не подумала. Чжао Большеголовый продолжал:

— Я знал, на что шел, так что для меня все мосты сожжены.

Улыбнувшись, он добавил:

— К тому же ты едешь в Пекин, а я там провел больше тридцати лет, я его знаю получше твоего.

Ли Сюэлянь никак не ожидала услышать таких слов. Это ее очень растрогало, и в порыве чувств она крепко обняла Чжао.

— Большеголовый, как только я подам свою жалобу, сразу выйду за тебя замуж.

Оказавшись в объятиях Ли Сюэлянь, Большеголовый почувствовал прилив возбуждения:

— Так или иначе, я все поставил на кон. а после свадьбы, если даже ты снова соберешься жаловаться, я всегда буду ездить с тобой.

Сделав передышку, они снова отправились в путь и к полудню прибыли в центр соседнего уезда. за целую ночь и полдня в дороге они несколько подустали. Они также опасались, что неудачная попытка задержать их в собственном уезде приведет к тому, что теперь границы розыска расширятся до соседних уездов, и тогда средь бела дня они станут легкой добычей. Поэтому, обнаружив на подъезде к городу ресторанчик, они для начала поели, после чего в неприметном переулке нашли небольшую гостиницу, в которой решили до вечера отдохнуть, а потом уже ехать дальше. в какой-то степени ради экономии, а в какой-то просто из-за близких приятельских отношений, Лю Сюэлянь и Чжао Большеголовый сняли один номер на двоих. Это не свидетельствовало о том, что они хотят там чем-то заняться. Но едва они вошли в номер, как Чжао Большеголовый тут же заключил Ли Сюэлянь в объятия. и все бы ничего, ведь по дороге сюда и сама Ли Сюэлянь обнимала Чжао. Однако, обнимая Ли Сюэлянь, Чжао повалил ее на кровать и стал раздевать. Та изо всех сил старалась отпихнуть Чжао и встать.

— А ну, отстань, не то рассержусь.

Тридцать лет назад, когда оба они еще учились в школе, Чжао заманил Ли Сюэлянь в сарайчик, где попытался поцеловать в губы. Ли Сюэлянь оттолкнула его так, что тот повалился на землю, после чего просто убежал. Двадцать лет назад, когда Ли Сюэлянь впервые приехала с жалобой в Пекин и поселилась у Чжао Большеголового, тот ночью пробрался к ней в комнату. Ли Сюэлянь, раскусив его намерения, решила его спровоцировать: «Большеголовый, ну хватит уже, делай, что хотел», чем снова его спугнула. Кто же знал, что сейчас Чжао уже не будет вести себя так, как тридцать или двадцать лет назад? Так что, когда Ли Сюэлянь ясно сказала ему, что рассердится, Чжао ничуть не испугался, напротив, он продолжал валить ее на кровать и раздевать.

— Дорогая моя, я ждал несколько десятков лет.

В дороге Ли Сюэлянь так устала, что у нее не осталось никаких сил сопротивляться. при этом ее удивляло, что Чжао Большеголовый, который утомился не меньше, вдруг так сильно возбудился. Учитывая, что он собирался сопровождать ее в Пекин, к тому же оба уже договорились о свадьбе, Ли Сюэлянь через какое-то время сопротивляться перестала. Наконец она позволила Чжао полностью раздеть ее, тот и с себя стащил всю одежду. Он вошел в нее без всяких прелюдий. Ли Сюэлянь уже двадцать один год жила без мужчины, поэтому поначалу держалась скованно. Но Чжао Большеголовый, вопреки ожиданиям, оказался мастером по части женщин. и если сначала он проявлял напористость, то теперь, проникнув в Ли Сюэлянь, стал действовать не спеша. Замерев внутри нее, он стал ласкать языком ее мочки, брови, губы, потом грудь. Дождавшись, когда она расслабится, он начал двигаться. и здесь Чжао оказался оригинален: его движения, то слабые, то сильные, то влево, то вправо, постепенно разогрели желание у Ли Сюэлянь. Такого она не испытывала уже двадцать один год. Почувствовав готовность Ли Сюэлянь, Чжао приступил к еще более активным и изощренным действиям. и тут вдруг Ли Сюэлянь испытала оргазм. Она начала громко вскрикивать. Волна ее возбуждения спала, но Чжао не останавливался, и тогда его мощные атаки вызвали у нее повторный оргазм. Она снова закричала. Когда Ли Сюэлянь жила вместе с Цинь Юйхэ, ничего подобного с ней не случалось. Этот Большеголовый, — В тихом омуте черти водятся, — В постели оказался весьма изобретателен. Ему было уже за пятьдесят, но кто мог подумать, что после пережитых ночных передряг в нем еще останется так много сил? Наконец, отдышавшись, они, совершенно нагие, просто растянулись на постели. и тут Ли Сюэлянь заплакала:

— Знаешь, все-таки это изнасилование.

Чжао смахнул ее слезы и хлопнул по ляжке:

— Мы тридцать с лишним лет потратили впустую.

Чуть погодя он тихонько спросил:

— Ну и как, тебе было хорошо?

Несколько стесняясь, Ли Сюэлянь стала юлить:

— И не стыдно тебе средь бела дня заниматься таким?

Но потом она прильнула к Чжао и так же тихонько ответила:

— В жизни не испытывала ничего подобного.

Успех в постели определил их дальнейший маршрут и место назначения. Чжао Большеголовый укрыл себя и Ли Сюэлянь одеялом и, крепко взяв ее за руку, спросил:

— Дорогая, хочу задать тебе один вопрос. с кем нам лучше: с приятным или неприятным человеком?

— К чему обсуждать такие глупости?

— С кем нам лучше: с близким человеком или врагом?

— Это такой же глупый вопрос.

— Хорошо. Но раз ты признаешь эти вопросы глупыми, должен сказать, что ты тоже поступаешь глупо.

Ли Сюэлянь остолбенела:

— Как это?

— Раз ты понимаешь эти прописные истины, я прошу тебя не подавать эту жалобу. Жалуясь, ты отдаляешься от близких людей и соединяешься с врагами. и пусть бы ты смогла выиграть свое дело, но прошло уже двадцать лет, а результата все нет как нет. Также нет гарантии, что результат появится в этом году. Ведь ни ты, ни твои враги ничуть не изменились.

— В этом году я тоже дошла до этой истины, поэтому сначала и не планировала жаловаться. и дело тут не в корове, это все из-за продажных чиновников, именно они вынудили меня пойти на это. Они всегда извращали мои слова, и относились ко мне, как к негодяйке. Поэтому теперь я буду жаловаться не на Цинь Юйхэ, а на этих чиновников.

— Я и сам понимаю, что эти казнокрады и рядом не стояли с Цинь Юйхэ, именно поэтому биться с ними себе дороже. Это не только пустая трата времени, но и совершенно бессмысленное дело.

Ли Сюэлянь со вздохом уселась на кровати:

— Мне по-любому не переварить этой обиды.

Чжао Большеголовый хлопнул в ладоши:

— Вот об этом-то и речь. Чтобы переварить обиду, ты уже промаялась двадцать лет, и еще лет двадцать промаешься, пока нам обоим лет по восемьдесят не стукнет. Они плевать хотели на твои разборки, мы только попусту растрачиваем лучшие годы.

Сказав это, Чжао снова стал поглаживать низ живота Ли Сюэлянь. Та медленно легла.

— Верно говорится: когда делаешь шаг назад, обзор становится шире. Сражаясь с этими людьми, ты выходишь одна против целого полчища самых разных чинов. Ты идешь с голыми руками на тех, кто облечен властью. Чуть что, у них всегда на подхвате полицейские, к примеру, сейчас мы разве не спасаемся бегством? Куда нам с ними тягаться? и даже если это просто дело принципа, остается открытым вопрос, зачем из года в год загонять себя в угол. и сколько ты еще собираешься барахтаться в этом болоте? Почему бы нам самим не вызволить себя из него, после чего спокойно наслаждаться жизнью?

Помолчав, он снова тихонько спросил:

— Ну, скажи, хорошо нам было вместе?

Не сложись у них сегодня все прекрасно в постели, не было бы и этого разговора. Доведись им раньше затронуть такую тему, Ли Сюэлянь не восприняла бы ее должным образом. Но после сегодняшней близости с Чжао она почувствовала, что тот говорит разумные вещи. Отказываясь от нормальной жизни в пользу очередной тяжбы с этими казнокрадами, она только загоняла себя в угол. и если двадцать лет назад ей было только двадцать девять и у нее впереди оставалось достаточно времени на разборки, то сейчас, в сорок девять, планируя еще несколько лет на эту тяжбу, она уже рисковала потратить на нее всю свою жизнь. Чжао Большеголовый правильно сказал, что в этом мире спасти себя можешь только ты сам. Но сегодня Ли Сюэлянь спас разговор с Чжао Большеголовым Она ничего не ответила, только глаза ее блестели от слез. Какими же ненавистными ей стали прошедшие двадцать лет! Чжао Большеголовый снова стал вытирать слезы Ли Сюэлянь:

— Если ты передумаешь, мы просто возвратимся и поженимся. а если мы поженимся, тебе уже не придется иметь дело с неприятными людьми или врагами. Если мы сейчас же одумаемся, нас точно не привлекут к ответственности за вчерашнюю попойку. Ведь они осознают степень ущерба.

Ли Сюэлянь снова села на кровати:

— Сделаем по-твоему, жаловаться не поедем, но и возвращаться сразу не станем.

— Почему?

— Нужно им напоследок устроить пытку. Ведь если мы возвратимся прямо сейчас, они сразу поймут, что мы передумали жаловаться. а если мы повременим, они подумают, что мы направились в Пекин. Именно этого они и боятся. Они всегда ездили за мной по пятам. а на этот раз мы затаимся, а они пусть ищут нас по всему Пекину.

Чжао Большеголовый согласился:

— Да-да-да. Помучаем их напоследок. Если мы не поедем в Пекин, как они нас там найдут? Чем больше они будут нас искать, тем больше будут беситься. Но и здесь нам оставаться нельзя, слишком близко к нашему уезду. Если задержимся, нас наверняка найдут.

— Куда же нам деваться?

— Я повезу тебя прогуляться на гору Тайшань. Ты там бывала?

У Ли Сюэлянь сжалось сердце:

— Все эти двадцать лет я потратила на жалобы и ездила только в Пекин, больше никуда.

— Какие там места! Я покажу тебе восход солнца. Увидев эту картину, ты тотчас освободишься от душевного груза.

Этот разговор сближал их все больше. Наконец Чжао Большеголовый повернулся к Ли Сюэлянь и, крепко сжав в объятиях, снова оказался сверху. Та попыталась оттолкнуть его:

— Ты что, снова хочешь? Вспомни, сколько нам лет.

Но Чжао ухватил ее руку и направил прямо к своему причинному месту:

— Что, большой? — спросил он, после чего снова вошел в нее. Начав двигаться, он произнес:

— Я тоже не думал, что с тобой смогу вернуть свою молодость.

Едва наступило утро следующего дня, они оставили в гостинице свой велосипед, а сами сели на междугородний автобус и отправились на гору Тайшань. на границе с уездом Ляншань шел ремонт скоростной трассы, на некоторых участках дорога сужалась, образуя длинные пробки. Их автобус то и дело останавливался, и когда они добрались до города Тайань, в окрестностях которого находилась гора Тайшань, уже было полшестого вечера. Совершить восхождение на гору они уже не успевали, поэтому устроились на ночлег в небольшой гостинице, спрятанной в неприметном городском переулке. Этой ночью Чжао оставался все таким же горячим. на следующее утро, позавтракав, они отправились покорять гору. Решив не тратить деньги, они отказались от подъемника и стали забираться на пик по опоясывающим гору бесчисленным ступеням. с ними шли целые толпы паломников из разных уголков мира. на каких только языках они не разговаривали! Для Ли Сюэлянь это было первое путешествие в жизни, ее просто распирало от радости. Встречая по пути какую-нибудь женщину, она сама вступала с ней в разговор. Ну а Чжао Большеголовый, который провел две активные ночи подряд, свою форму явно потерял, поэтому через каждые несколько ступенек он останавливался, чтобы отдышаться. на разговоры с паломниками и Ли Сюэлянь его тоже не хватало. Глядя на его одышку, Ли Сюэлянь хихикнула и надавила ему пальцем между бровей:

— Это все из-за твоей ночной прыти. Посмотрим, как ты теперь справишься.

Чжао, встрепенулся и замотал головой:

— Ночные дела тут не при чем. Это все из-за артрита.

Другим хватало первой половины дня, чтобы добраться до вершины горы Тайшань, но изрядно уставший Чжао Большеголовый и Ли Сюэлянь, которую он втянул в это дело, к полудню добрались лишь до ворот Чжунтяньмэнь. Сделав поворот в сторону, они оказались у небольшого храма. Рухнув на землю, Чжао вытер со лба пот и сказал:

— Может, дальше пойдешь одна? Я бы тебя здесь подождал.

Ли Сюэлянь чуть омрачилась:

— Мы же вместе отправились в путешествие, какой мне интерес одной взбираться?

Но Чжао выглядел так жалко, что принуждать его было просто невыносимо.

— Давай тогда дальше не пойдем, а передохнем и спустимся.

Чжао стал сокрушаться:

— Я ведь говорил, что сегодня мы заночуем на вершине. Теперь мы не сможем встретить рассвет.

Ли Сюэлянь стала его успокаивать:

— Да я дома всегда засветло выхожу работать на грядки, так что рассветом меня не удивишь.

— На горе Тайшань рассвет особенный.

— Да что в нем особенного, солнце везде одно.

На полпути к вершине, они съели прихваченные утром булочки и сваренные в чае яйца. Отхлебнув по очереди воды из бутылки, они стали спускаться. Дорога вниз оказалась намного легче, Чжао Большеголовый снова ожил:

— В следующем году нужно обязательно вернуться сюда, нельзя бросать начатое.

— Посмотрели и ладно, к чему снова на это тратиться. Тогда уж лучше выбрать какое-то другое место.

Спустившись с горы, они зашли в ресторан домашней кухни, где вприкуску с печеными лепешками съели по тарелке лапши с бараниной, после чего сразу пошли отдыхать в гостиницу. Этой ночью Чжао наконец утихомирился и Ли Сюэлянь уже не домогался. Устроившись в кровати, они просто лежали под одеялом и разговаривали.

Они вспомнили времена тридцатилетней давности, когда еще вместе ходили в среднюю школу. Ли Сюэлянь стала допытываться, в какой именно момент Чжао Большеголовый положил на нее глаз.

— То была любовь с первого взгляда.

Ли Сюэлянь презрительно прыснула:

— Ты говоришь о первой ступени средней школы, мне тогда только тринадцать исполнилось. Ты тогда вообще не обращал на меня внимания.

Тогда Чжао пришлось признать, что она тронула его сердце уже в старшей школе.

— В средней школе ты была еще малолеткой, а вот в старшей расцвела.

Потом Ли Сюэлянь спросила, откуда он брал деньги, чтобы в старшей школе угощать ее ирисками «Белый кролик». Тот признался:

— Просто крал у своего отца, из-за этих конфет меня постоянно били.

Ли Сюэлянь рассмеялась, обняла Чжао Большеголового и поцеловала.

Потом, вспомнив инцидент в сарайчике накануне выпускного, она поинтересовалась, почему он сразу убежал, когда она отпихнула его. Чжао с досадой хлопнул по краю кровати:

— Это все моя робость, окажись я тогда смелым, то и судьба бы у нас сложилась по-другому.

Покачав головой, он добавил:

— Мне потребовалось более тридцати лет, чтобы набраться храбрости.

Ли Сюэлянь снова прыснула:

— Храбрости, говоришь, набрался? Да ты сейчас вообще весь стыд потерял.

Они засмеялись. Потом они стали вспоминать своих одноклассников, учителей. Столько лет прошло, большинство учителей уже умерли. Имен многих товарищей из школы средней ступени они вообще не могли вспомнить. Из тех, кто учился с ними в старшей школе, пятерых уже тоже не было на этом свете. Остальные разбежались-разъехались. Спустя тридцать с лишним лет у большинства уже появились внуки. к старости в их жизни осталось мало чего хорошего: в основном тяготы от жизни да от собственных детей. Заговорив о детях, Ли Сюэлянь подтвердила, что и ее дочь, которую она вырастила своими силами, вдруг оказалась предательницей, поэтому до сих пор они общаются, словно чужие. и речь тут шла не о послушании, а о ситуации с тяжбой Ли Сюэлянь. Она еще мирилась с тем, что другие не разбирались во всех тонкостях ее дела. Однако дочь, не в пример остальным, всегда находилась при ней, знала суть вопроса, знала, почему мать ведет себя подобным образом, но тоже не понимала ее. Более того, она еще и ненавидела Ли Сюэлянь за то, что каждый год та поднимала шумиху. Ли Сюэлянь злилась, что стала посмешищем в глазах дочери. Уже в девятнадцать лет та выскочила замуж, явно желая убраться подальше от матери. с тех пор виделись они очень редко. а вот ее сын, которого она практически не видела, потому как тот рос в семье Цинь Юйхэ, наоборот, умел пожалеть свою мать. Имя ему выбрала сама Ли Сюэлянь, назвав Юцаем[25]. Прошлой осенью, когда Ли Сюэлянь шла по улице уездного центра, то лицом к лицу столкнулась с Юцаем. Ему на тот момент практически исполнилось тридцать лет, у него уже и сын родился. Поскольку в обычной жизни они не встречались, Ли Сюэлянь его не узнала. Они прошли каждый своей дорогой, когда вдруг Юцай признал ее и, догнав, назвал мамой. Какое-то время сын и мать смотрели друг на друга, после чего Юцай произнес:

— Мама, ты так сильно постарела.

Помолчав, он добавил:

— Мама, я знаю, что тебе очень обидно, но ты хоть себя-то пожалей.

Перед тем, как расстаться, он тихонько передал ей двести юаней. Вспомнив этот момент, Ли Сюэлянь заплакала. Чжао Большеголовый стал вытирать ей слезы:

— Мне кажется, Юцай прав.

Чжао Большеголовый тоже вздохнул. Когда он решил выучить своего сына-двоечника на повара, тот, вместо того, чтобы стоять у плиты, предпочитал гулять. и теперь, в тридцать с лишним лет, так ничего и не добился. Иногда его брали на подработку в уездное управление животноводства, а в остальное время он болтался без дела. Месячной зарплаты им с женой и сыном не хватало, поэтому частенько он брал деньги у Чжао Большеголового. Тех денег, которые Чжао получал за работу в уездном ресторане, также не хватало на то, чтобы покрыть расходы молодой семьи. Благо у него была еще пенсия, что позволяло всем держаться на плаву. Чжао Большеголовый тяжело вздохнул:

— Когда растишь своего ребенка, то, бывает, сам себе создаешь проблемы. Теперь-то я это понял. Будем считать, что я ему задолжал в прошлой жизни.

Они поговорили и уснули. на следующее утро они вышли из гостиницы, чтобы прогуляться по Тайаню. Прогулялись они просто так, никаких сувениров не купили: то, на что падал глаз, стоило дорого, а то, что стоило дешево, им было не нужно. к полудню они уже нагулялись и вернулись в гостиницу. и тут Чжао предложил навестить Конфуция и съездить в Цюйфу, до которого оставалось пятьдесят с лишним километров. Этот городок располагался на равнине, так что лазать по горам им там не грозило. в школе они изучали Конфуция и запомнили его как автора каких-то скучных и весьма сомнительных истин, но визита совершенномудрому никогда не наносили. Да и действительно, чего им было сидеть без дела. Поэтому Ли Сюэлянь сказала:

— Давай съездим, и даже не ради Конфуция. Говорят, что в Цюйфу вкусные кунжутные сласти, вот и попробуем.

— Точно. и сравним, что лучше: кунжутные сласти, которые ел Конфуций, или ириски «Белый кролик», которыми я угощал тебя в детстве.

Ли Сюэлянь шутя плюнула в его сторону. Итак, чтобы отведать кунжутных сластей, они решили после обеда отправиться в Цюйфу. Чжао Большеголовый пошел на автовокзал за билетами, а Ли Сюэлянь осталась в гостинице собирать вещи. Она упаковала сумки и вышла, чтобы купить для Чжао какой-нибудь свитер. Хотя уже пришла весна, по утрам и вечерам было еще холодно. Убегая из дома, Ли Сюэлянь успела надеть свитер, а вот Чжао в тот вечер растворился в делах по спаиванию полицейских и с головой ушел в свою стратегию. Поэтому когда они с Ли Сюэлянь уже миновали границу своего уезда, на нем оказалась лишь теплая рубаха. Сегодня, когда рано утром они вышли на прогулку, Ли Сюэлянь заметила, что Чжао дрожит от холода, потом он вдруг зачихал. Пока они ходили по городу, Ли Сюэлянь решила купить ему свитер. в одном из магазинов ей приглянулся достойный вариант, но стоил он девяносто шесть юаней. Чжао посчитал, что это дорого, и удержал ее от покупки. Они пошли дальше, но Ли Сюэлянь переживала, что рано или поздно Чжао простудится, и тогда гораздо больше они потратят на лекарства. Выйдя из переулка, в котором находилась гостиница, Ли Сюэлянь прошла чуть больше пятисот метров и нашла тот магазин, где утром они приглядели свитер. Поторговавшись, она вместо девяносто шести юаней отдала за него восемьдесят пять. Взяв покупку, она пошла обратно, по пути купив в дорогу четыре булочки и пакетик с острой овощной закуской. Вернувшись в гостиницу, она собиралась уже войти в номер, как вдруг из-за двери услышала голос Чжао Большеголового. Оказывается, он уже тоже возвратился с автовокзала. Но с кем это он разговаривал? Прислушавшись, она поняла, что Чжао разговаривает по мобильнику. Это показалось ей вполне нормальным, она открыла дверь, но, услышав, что он ругается, решила задержаться на пороге.

— Я уже сто раз говорил, что выполнил все, о чем ты просил, а вот ты мои условия выполнил?

Выслушав чей-то ответ, Чжао возмущенно продолжал:

— Единственное, что тебя волнует, это доклад начальнику уезда о том, как я уломал Ли Сюэлянь. а почему бы тебе не доложить, как решается вопрос с работой моего сына?

После очередной паузы Чжао снова заговорил:

— Я не то, чтобы не доверяю властям, я просто хочу убедиться воочию.

И, снова помолчав, он стал возмущаться:

— Что это еще такое? Как можно сравнивать такие вещи? Я никаких доказательств предъявлять не собираюсь. Будь то хоть в провинции Шаньдун, хоть в нашем уезде, я не могу позволить тебе стоять возле кровати и наблюдать, чем мы с Ли Сюэлянь там занимаемся.

Неизвестно, что ему сказали на другом конце провода, но он завопил:

— Да почему не на сто процентов? Мы вернемся и сразу поженимся. Зачем ей тогда жаловаться!

В мозгу у Ли Сюэлянь словно разорвалась бомба.

9

Члена судебной коллегии уездного суда звали Цзя Цунмин[26]. Двадцать лет назад эту должность занимал Дун Сяньфа. Но когда Ли Сюэлянь попросила его разобраться с жалобой, тот сказал, что к нему это дело не имеет никакого отношения. Между ними возник спор, он обозвал ее «швалью» и послал «катиться подальше». После того, как Ли Сюэлянь прорвалась в Дом народных собраний, его вместе с председателем суда, начальником уезда и мэром убрали с должности. После увольнения Дун Сяньфа намеревался исполнить свое желание и устроиться торговцем скота на сельский рынок. Несколько лет пролетели как один день. Восемь лет назад у Дун Сяньфа случился инсульт, а три года спустя он умер, так что счастье его развеялось как дым.

Цзя Цунмину в этом году исполнялось сорок два, на своем посту он работал уже три года. Полгода назад, когда один из заместителей председателя суда ушел на пенсию и освободил должность, Цзя Цунмин решил заполнить эту вакансию. Данное продвижение по службе от члена судебной коллегии до заместителя председателя суда нельзя было считать очень уж впечатляющим. Конечно, при всей бесправности своего положения член судебной коллегии котировался выше начальника отдела, но в отношении судебных полномочий он с ним и рядом не стоял. Поэтому, чтобы заполучить должность заместителя председателя суда, нужно было побороться с начальниками отделов. Суд состоял из первого, второго отделов, отделов по уголовным, гражданским, экономическим преступлениям, кроме того, был отдел по делам несовершеннолетних, исполнительный отдел и еще десять с лишним отделов суда. Эти десять с лишним отделов возглавлялись таким же количеством начальников отделов. а если к этому количеству прибавить еще и по одному отделу из двадцати с лишним сел уезда, то в целом окажется более тридцати начальников отделов. Все они лелеяли такую же мечту, как и Цзя Цунмин, а именно — стать заместителем председателя суда. и поскольку член судебной коллегии, по сути, не имел власти, многие начальники судебных отделов вообще не рассматривали кандидатуру Цзя Цунмина. Когда целая свора желающих борется за одну-единственную кость, непременно возникает неразбериха. в этих сложных условиях место заместителя председателя суда оставалось вакантным уже полгода. и пока Цзя Цунмин и начальники отделов нервничали, пытаясь заполучить вожделенное место, председатель суда Ван Гундао оставался спокоен. Когда тридцать с лишним обезьян дерутся за одну-единственную виноградину, она все равно достается одной обезьяне, и пока виноградина в твоих руках, остальные тридцать с лишним особей собираются вокруг. Но едва ты роняешь виноградину и она попадает какой-то обезьяне в рот, как остальные с криками разбегаются. при этом обезьяна, отведавшая вкус виноградины, уже перестает знаться с тобой. Ныне народ измельчал, да и политика стала похожа на бизнес, все между собой были повязаны. и до тех пор, пока виноградина находилась в твоих руках, обезьяны не только собирались вокруг тебя, но и, что более ценно, переставали метаться и даже начинали подкармливать тебя персиками[27]. Все эти годы Ван Гундао шаг за шагом поднимался все выше, и теперь начал манипулировать людьми, чтобы уладить собственные дела. Такого рода поведение Ван Гундао было только на руку нескольким его заместителям, ведь все они так или иначе тоже выигрывали. и пусть Ван Гундао лакомился персиками, им перепадали финики. а это куда лучше, чем совсем ничего. и чем дольше это длилось, тем больше всех устраивало. Таким образом, не только Ван Гундао оказался в выгодном положении, начальник уезда и его помощники также извлекали из этого пользу. Ведь некоторые судьи, стремясь получить пост заместителя председателя суда, стали искать связи в городе.

Для активных действий нужны денежные активы. в этом смысле Цзя Цунмин не мог похвастать своим положением среди тридцати с лишним начальников судебных отделов. Поскольку его должность не давала ему практически никакой власти, то просители редко дарили ему подарки. Другое дело — начальники отделов, они не только переплюнули Цзя Цунмина по сумме ежедневных доходов, за счет суда они также могли компенсировать свои расходы. Естественно, что без такой казенной подпитки Цзя Цунмину, в отличие от начальников отделов, радоваться было нечему. Рассчитывать ему приходилось только на себя. Как член судебной коллегии он зарабатывал совсем немного. Его ежемесячная зарплата составляла две с лишним тысячи юаней. Супруга Цзя Цунмина, которая работала санитаркой, получала тысячу с лишним. а его отец, Лао Цзя, продавая на улице имбирь, и вовсе добывал лишь гроши. Но ведь не пойдешь же на разговор к начальству с тыквой да финиками! Неужели, спросите вы, нельзя было подарить бочонок с арахисовым маслом, или двух куриц, или целую корзину имбиря? в сложившихся условиях эти ценные подарки были совершенно неуместны, так что подношения в виде арахисового масла, куриц или имбиря даже не обсуждались, дарить следовало лишь деньги. Тридцать с лишним человек старались перещеголять друг друга толщиной конвертов, при том, что их должности обеспечивали им финансовый тыл. Соревнуясь с ними, бедняга Цзя Цунмин из кожи вон лез, но уже через полгода остальные оставили его далеко позади. Да чего там позади, Цзя Цунмин, из которого выжали все соки, совсем выпал из обоймы. а те деньги, которые он успел преподнести, скорее всего, будут потрачены впустую, если вакансия заместителя председателя суда вдруг достанется другому. Должность члена судебной коллегии номинально котировалась выше начальника судебного отдела, но, если тот возьмет над ним верх, Цзя Цунмин не только упустит свой шанс, он потеряет себя как человек, которому не на что организовать похороны собственного отца. Поэтому Цзя Цунмин не мог сдаться так просто. Но с деньгами не поспоришь, а все его родственники были бедняками, обычно они просили Цзя Цунмина о помощи, а самого его поддержать никто не мог. Поэтому люди при деньгах в большинстве своем не общались с Цзя Цунмином, который на своей высокой должности не обладал никакими полномочиями. Он бился как рыба об лед, но так и не мог найти источник доходов. Выказывать недовольство на работе он боялся, поэтому жаловался лишь дома. в этот вечер его отец Лао Цзя, продав имбирь, вернулся домой и увидел, что Цзя Цунмин совсем загрустил. на его вопрос, чем он так опечален, Цзя Цунмин раздраженно ответил:

— А сам не догадываешься?

— Да я вообще не в курсе, чего ты на меня напустился? — опешил отец.

Цзя Цунмин возьми, да и выложи ему свою проблему, как он хочет, но не может дать начальнику денег, чтобы стать заместителем председателя суда. Он еще и поставил это в вину своему отцу:

— Раз ты занимаешься бизнесом, почему не вкладываешь деньги в недвижимость? Только и можешь, что имбирь продавать. Входил бы ты в список миллиардеров, я бы тут не вздыхал.

Лао Цзя тоже расстроился:

— А без денег никак нельзя воздействовать?

— Можно. Давай ты перестанешь продавать имбирь и займешь пост начальника уезда. Тогда мне не то что не придется раздавать конверты, меня упрашивать начнут, чтобы я занял пост заместителя председателя суда.

Лао Цзя снова приуныл, а потом заново принялся увещевать сына:

— А разве я сначала не помогал Лао Би торговать паленой водкой, прежде чем сам стал продавать имбирь? Тогда мне тоже каждый день приходилось просить об одолжении. Зато благодаря этому опыту, я понял, что человеку, который делает тебе одолжение, от этого только хорошо, ведь он всегда в трудную минуту может рассчитывать на твою помощь. и такая помощь ценится больше, чем просто деньги.

Словно прозрев, Цзя Цунмин спохватился:

— То есть все эти дурацкие тяжбы, которыми ты завалил меня в позапрошлом году, были связаны с паленой водкой!

Вздохнув, он добавил:

— Все-таки у нас с тобой разные ситуации. Мы ведь общаемся не с мелкими торгашами, а с руководством. Если первые могут попросить о каком-то одолжении, то о чем тебя могут попросить руководители?

Поговорили и забыли. Как говорится, свет на этом клином не сошелся, и вскоре Цзя Цунмин нашел у своих начальников слабое место. Лао Цзя водил дружбу с Чжао Большеголовым, поваром из ресторана «Удача» в уездном центре. Они стали хорошими приятелями вовсе не потому, что поварам ежедневно требовался имбирь. Их связывала не столько работа, сколько жажда поговорить. Лао Цзя всю свою жизнь чесал языком, а вот Чжао Большеголовый, пока ему не исполнилось сорок пять, слыл молчуном, но потом язык у него точно развязался. Для одного ежедневная болтовня с молодых лет превратилась в привычку, а для другого — В приобретенное уже в возрасте страстное увлечение. Для таких день без еды не казался смертельным испытанием, в отличие от дня без разговоров. в поисках собеседника Чжао Большеголовый любил ходить по гостям. а после смерти жены, не имея никаких дел дома, он пристрастился к визитам еще больше. Поэтому, познакомившись с продавцом имбиря, Чжао Большеголовый, отработав смену в ресторане «Удача», не сразу шел домой, а сначала заходил поболтать к Лао Цзя. Их беседы проходили в преддверии открытия съезда ВСНП. Как всегда в это время и в уезде, и в городе разгорелась шумиха вокруг Ли Сюэлянь с ее жалобами. Ее имя было у всех на устах. Чжао Большеголовый не удержался и с превеликим удовольствием рассказал Лао Цзя о своих отношениях с Ли Сюэлянь, начиная с того, как в школе он таскал ей ириски «Белый кролик» и как хотел поцеловать в сарайчике, и заканчивая ее первым приездом в Пекин, когда она поселилась на его кровати и у них чуть не дошло дело до близости. Во время этого разговора Цзя Цунмин тоже находился дома. Поначалу он даже не вникал в его суть, Чжао Большеголовый тоже никак не привлекал к себе внимания. Но вдруг у Цзя Цунмина в голове словно что-то щелкнуло. Ведь сейчас всех, от председателя суда Ван Гундао вплоть до начальника уезда Чжэн Чжуна и мэра Ма Вэньбиня, беспокоил приезд Ли Сюэлянь в Пекин со своей жалобой, при этом все они оказались в тупике. а что если он, Цзя Цунмин, поможет им решить эту проблему? не об этой ли помощи говорил ему его отец Лао Цзя? и тогда будет очень логично, если его назначат на пост заместителя председателя суда. Такая услуга с его стороны окажется намного полезнее конверта с деньгами. а как здорово уладится дело с жалобой Ли Сюэлянь, если вместо уговоров и охраны ее можно будет просто выдать замуж! Ведь суть ее жалобы сводилась к тому, чтобы доказать фиктивность развода с бывшим мужем. Но если она сейчас сама выйдет замуж, ее жалоба окажется несостоятельной? Она также жаловалась на то, что бывший муж навесил на нее ярлык Пань Цзиньлянь, но если сейчас она выйдет замуж за другого, этот ярлык с нее автоматически слетит. Таким образом, ее уже никто не сможет называть Пань Цзиньлянь. От всех этих мыслей у Цзя Цунмина невольно запела душа. Однако эта радость никак не отразилась не его лице, он только предложил:

— Дядюшка, вы с Ли Сюэлянь хорошие друзья, тетушка умерла, и у вас появился новый шанс.

— В смысле? — опешил Чжао.

— Нужно проявить упорство и уговорить ее. Слышал, что в молодости она была настоящей красавицей.

— Это точно. а иначе зачем бы я ее так долго обрабатывал?

Помедлив, он с досадой добавил:

— Вот только не удержал я ее в нужный момент.

— Так и сейчас не поздно все начать сначала.

Чжао покачал головой:

— Времена уже не те, все изменилось. у меня-то есть такая мысль, но ведь она вся погрязла в своей жалобе, ни о чем другом не думает.

— Вот из-за этой жалобы я и прошу тебя на ней жениться.

— Что это значит? — не совсем понял Чжао.

И тогда Цзя Цунмин как на духу выложил ему детальный рассказ о том, как жалоба Ли Сюэлянь тревожит руководство всех уровней. Все это Чжао Большеголовый знал и без него. Ли Сюэлянь жаловалась уже двадцать лет подряд, так что ее историю и в городе, и в уезде слышали все. Но Цзя Цунмин все-таки рассказал ее еще раз. а закончив, обратился к Чжао с такими словами:

— Да если только ты ее уломаешь и женишься, то не только обретешь жену, но еще окажешь огромную услугу всему нашему руководству.

— Но ведь это совершенно разные вещи, — опешил Чжао.

Помедлив, он спросил:

— А если я окажу такую услугу, что мне за это будет?

— Если ты поможешь, то и тебе помогут.

— В чем именно?

— Ты же не можешь сказать, что у тебя все хорошо? Какие у тебя проблемы имеются? Подумай хорошенько.

Чжао Большеголовый подумал:

— Проблемы есть у всех. у меня вот самая большая проблема — это мой никудышный сын. Он подрабатывает в управлении животноводства, я все пытаюсь пристроить его в штат, но пока никак не удается. Что ни день, выжимает из меня все соки.

Цзя Цунмин хлопнул в ладоши:

— Так это не проблема. Если только ты отговоришь Ли Сюэлянь жаловаться, то если не председатель суда, так начальник уезда или мэр точно уладят проблему с его работой. Для них это плевое дело, так что твоему сыну можно сразу в начальники метить.

Чжао Большеголовый растерялся от такого заявления, а Цзя Цунмин продолжал:

— О чем тут еще думать? Одним махом два дела уладишь.

— А если я все сделаю, а они моему сыну не помогут?

— Если не помогут, то у тебя в любом случае жена появится, а если помогут, то считай, что дважды повезло.

Чжао покачал головой:

— Меня сейчас больше беспокоит не отсутствие жены, а постоянные стычки с сыном.

— Так попробуй ради своего же сына. Когда тебе еще придется пообщаться с начальником уезда или мэром?

— Попробовать-то можно, боюсь только, что начальники своего слова не сдержат, — засомневался Чжао.

— То есть ты даже нашему руководству не веришь? Тогда я от имени всех судебных работников даю тебе гарантию: если поможешь руководству, оно точно не забудет о твоем сыне, — пообещал Цзя Цунмин.

Чжао Большеголовый снова недоверчиво посмотрел на Цзя Цунмина.

— Ты так настойчиво подстрекаешь меня, а тебе-то самому какая от этого выгода?

Цзя Цунмин не стал ничего скрывать и рассказал ему о своих планах занять место заместителя председателя суда. Закончив, он снова хлопнул в ладоши:

— Дорогой мой дядюшка, мы сейчас с тобой как два кузнечика на одной веревке, так что страдать или веселиться нам предназначено вместе. Если ты сейчас отличишься перед начальством, то и меня облагодетельствуют. а если я стану заместителем председателя суда, то потом весь суд окажется у нас с тобой в руках.

Чжао Большеголовый задумался:

— Это ведь не какой-то пустяк, дай мне поразмыслить.

После этого разговора Чжао вернулся домой. Цзя Цунмин объяснил ему прямым текстом, что сам он ничего не потеряет, если Чжао Большеголовый откажется от такого предложения. Но если Чжао все-таки согласится, то для Цзя Цунмина это станет подарком судьбы. Допустим, Чжао согласится, тогда, в зависимости от результата, здесь также появятся варианты. Сам Цзя Цунмин не слишком переживал за результат. и кто бы мог подумать, что уже на следующий вечер Чжао Большеголовый сам придет к Цзя Цунмину, чтобы заявить о своем согласии. Но согласился он не из-за того, что не мог отказаться, а из-за своего сына, с которым он успел поговорить. Этот разговор Чжао провел вроде как для галочки, в каком-то смысле, чтобы похвастать перед сыном своими связями. Он совсем не ожидал, что его страдающий из-за безработицы сын начнет настаивать на том, чтобы Чжао согласился. Все сыновья обычно противятся, когда их отцы женятся снова, а вот его сын буквально заставлял отца сделать это. Таким образом, путь к отступлению у Чжао был отрезан. Выслушав его, Цзя Цунмин обрадовался:

— Ну что ж, тогда приступай. Если повезет, мы с тобой в один миг окажемся на вершине, а если нет, то вреда нам от этого никакого не будет.

— Я тоже так думаю.

Расставшись с Цзя Цунмином, Чжао Большеголовый отправился расставлять свои сети для Ли Сюэлянь. Несмотря на то, что Чжао приступил к активным действиям, у Цзя Цунмина все еще не было уверенности, что тот уладит проблему с Ли Сюэлянь. Но, как он уже сказал Чжао, если повезет, он вмиг окажется на вершине, а если нет, то и вреда ему не будет. После того разговора он даже забыл об этом деле, поэтому для него оказалось неожиданным, что раз в день ему стал звонить Чжао Большеголовый, отчитываясь обо всех подвижках в отношениях с Ли Сюэлянь. Как и предполагал Цзя Цунмин, не все шло гладко, едва они касались темы жалобы, как начинали спорить, поэтому к единогласию не приходили. Именно поэтому Цзя Цунмин осторожничал, не решаясь докладывать об этом начальству. Он боялся, что дело сразу возьмут под контроль, и в случае глупого провала их хитроумного замысла все шишки полетят на него. Пока рис не сварился, крышку открывать нельзя. Он же старался, чтобы никто не учуял даже запаха риса. Ведь другие тоже были знакомы с Чжао Большеголовым, поэтому Цзя Цунмина могли обойти. Сначала он не относился к своей задумке серьезно, просто решил попробовать. Действовали они не торопясь, с осторожностью, и для Цзя Цунмина стало сюрпризом, когда Чжао Большеголовый все-таки осилил его поручение. Первая неудача в своем уезде обернулась удачей в соседнем, вторая неудача в родной провинции обернулась удачей в провинции Шаньдун.

Когда Чжао Большеголовый прислал Цзя Цунмину первую эсэмэску о своей победе, тот не до конца поверил, и так же через эсэмэску спросил: «Это правда?»

«Уже переспали, какие тут шутки?» — заверил его Чжао Большеголовый.

Тогда Цзя Цунмин ему поверил. а когда он поверил, в нем от радости забурлила кровь, а когда в нем забурлила кровь, он решил немедленно доложить обо всем начальству. в уезде за Ли Сюэлянь охотились уже три дня, и все тщетно. Руководители всех рангов успели набить себе шишек, так что его докладная будет как нельзя кстати. Однако Цзя Цунмин не мог определиться, кому именно он должен все рассказать. Вообще-то, как член судебной коллегии, он должен отчитываться перед своим прямым начальником. а его прямым начальником был не кто иной, как председатель суда Ван Гундао. Но тут Цзя Цунмин пошел на хитрость, тем более, что Ван Гундао ему не нравился. Когда тот работал начальником отдела, они часто конфликтовали, и теперь Ван Гундао, как человек злопамятный, вел себя соответственно. Именно Ван Гундао оказался для Цзя Цунмина основным камнем преткновения в его попытках пробиться на должность заместителя председателя суда. Цзя Цунмин то и дело баловал Ван Гундао подарками, и все-таки ему никак не удавалось смягчить застарелую ненависть начальника. у этого обрюзглого коротышки и бровей-то не было, о какой там душе могла идти речь? Поэтому Цзя Цунмин решил пойти в обход Ван Гундао и сразу доложить обо всем начальнику уезда Чжэн Чжуну. Во-первых, доклад о своих достижениях перед Чжэн Чжуном принесет пользы намного больше. Доложи он об этом председателю суда, тот сам все передаст начальнику уезда, и тогда все заслуги будут приписаны председателю суда, то есть Ван Гундао. Таких глупостей делать нельзя. Вместе с тем этот ход конем будет все равно что пинок под зад Ван Гундао. То, что оказалось не по зубам председателю суда, сделал Цзя Цунмин. а это наверняка станет дополнительным бонусом для его будущего определения на должность заместителя председателя. Поэтому, преисполненный радости, Цзя Цунмин поспешил в уездную управу на встречу с Чжэн Чжуном.

После побега Ли Сюэлянь прошло три дня, и за эти три дня начальник уезда Чжэн Чжун еще ни разу толком не поел. Он даже голода не чувствовал, только мучился слюноотделением. Однако за прошедшие три дня это никак не помогло ему в поисках Ли Сюэлянь, поэтому он по-прежнему пребывал в печали. в обычное время встреча члена судебной коллегии с самим начальником уезда требовала усилий, поэтому Цзя Цунмину не удалось сразу пройти в его кабинет. Но поскольку ситуация сейчас была нестандартной, едва Цзя Цунмин обмолвился, что пришел по делу Ли Сюэлянь, помощники начальника уезда побоялись пренебречь таким заявлением и тут же доложили об этом Чжэн Чжуну. Чжэн Чжун в свою очередь быстро распорядился пригласить Цзя Цунмина к себе в кабинет. Выслушав от него все подробности про Чжао Большеголового и Ли Сюэлянь, Чжэн Чжун поначалу опешил. Это выходило за рамки всех его предположений. Собравшись с мыслями, он все еще недоверчиво спросил:

— Это правда?

Точно такой же вопрос задал Цзя Цунмин, когда перекидывался эсэмэсками с Чжао Большеголовым. Поэтому он тут же вытащил свой мобильник и показал Чжэн Чжуну свою переписку с Чжао. Он узнал не только об уже состоявшихся постельных делах Чжао с Ли Сюэлянь, но и о том, что произошло буквально час назад: «Мы на горе Тайшань. Сразу по возвращении женимся».

— Начальник, тут все черным по белому, как такому не верить? — сказал Цзя Цунмин и добавил: — Раз Ли Сюэлянь вот-вот собирается замуж, о какой жалобе может идти речь? Хотя она и сбежала, но находится под присмотром в провинции Шаньдун, а не в Пекине. Разве это не доказательство?

Чжэн Чжун все еще никак не мог в это поверить.

— Это дело особой важности, тут нельзя упускать из виду ни одну мелочь.

— Начальник Чжэн, я как партиец вас заверяю, что никаких сбоев здесь не будет. Я два года ждал такого момента, не в моих правилах открывать котел, пока рис не сварился.

Эти слова убедили Чжэн Чжуна, и в этот момент с его сердца свалился огромный камень. Тут же ему стало легко и свободно. за эти три сумасшедших дня он задействовал более четырехсот полицейских, а искали они, оказывается, совсем не там. Все думали, что Ли Сюэлянь отправилась в Пекин, а она оказалась в провинции Шаньдун. Задачу, которую не могли выполнить четыреста с лишним полицейских, в одиночку одолел Цзя Цунмин. Чжэн Чжун знал, что Цзя Цунмин старался не просто так, а ради должности заместителя председателя суда, поэтому сказал:

— Ты сделал для руководства огромное дело. Слышал, что сейчас в суде имеется вакансия на должность заместителя председателя суда. Дождемся финала и тогда на собрании обсудим твою кандидатуру.

От такого заявления Цзя Цунмин совсем растерялся. Сначала у него была мысль замолвить перед Чжэн Чжуном словечко о трудоустройстве сына Чжао Большеголового, который никак не мог попасть в штат сотрудников управления животноводства. Но когда начальник уезда поднял его собственный вопрос о переводе на должность заместителя председателя суда, то просить о чем-то еще было просто неприлично. Цзя Цунмин боялся, что, начни он торговаться, это ослабит его шансы на получение вакансии. Поэтому пока он решил умолчать про Чжао Большеголового. Когда же появится решение по его личному вопросу, он начнет ходатайствовать за сына Чжао. Между тем Чжэн Чжун приказал Цзя Цунмину:

— Ни с кем это дело не обсуждать.

— Я это понимаю, начальник Чжэн, — тут же откликнулся Цзя Цунмин и, пребывая на небесах от счастья, удалился.

Проводив Цзя Цунмина, Чжэн Чжун вдруг почувствовал, что сильно проголодался, и только тут вспомнил, что за эти три дня он еще ни разу толком не поел. Он позвонил и распорядился, чтобы ему принесли тарелку лапши, после чего тут же набрал номер мэра Ма Вэньбиня. Три дня назад, когда Ли Сюэлянь совершила побег, Чжэн Чжун хотел скрыть этот факт перед мэром, решив, что в своем уезде он сможет разобраться с этим сам. Но вскоре Ма Вэньбинь узнал о случившемся и первым позвонил Чжэн Чжуну, приперев того к стенке. Ма Вэньбинь рвал и метал. Он напомнил Чжэн Чжуну сразу три поговорки, которыми тот изначально пренебрег. а его фраза: «Это меня несколько разочаровывает» — бросила Чжэн Чжуна в холодный пот. Три дня он охотился за Ли Сюэлянь, и все напрасно, он орал до пены во рту и уже ни на что хорошее не надеялся. Он думал только о том, что Ма Вэньбинь снова придет в бешенство и, скорее всего, проведет реорганизацию кадров. и тут совершенно неожиданно нашелся выход, после черной полосы появилась белая, и события приняли совершенно иной оборот. Все само собой разрешилось, и Чжэн Чжун спешил доложить об этом Ма Вэньбиню, чтобы хоть как-то смягчить его негативное отношение после побега Ли Сюэлянь. Ма Вэньбинь уже находился в Пекине, именно сегодня состоялось открытие съезда ВСНП. Звонок Чжэн Чжуна застал его как раз во время обеда. Чжэн Чжун по порядку доложил ему обо всем, что произошло. Выслушав его, Ма Вэньбинь сначала тоже удивился. а когда волна удивления спала, он безотносительно к Ли Сюэлянь спросил:

— Кто придумал такую стратегию?

Сначала Чжэн Чжун хотел все заслуги приписать себе, но, опасаясь, что потом правда все равно вылезет наружу и Ма Вэньбинь обо всем узнает, он, Чжэн Чжун, может опозориться. Ведь тоже самое случилось, когда несколько дней назад Ли Сюэлянь устроила побег, а он решил это скрыть. Поэтому он сказал правду.

— Простой работник нашего суда додумался, он родственник того мужчины, с Ли Сюэлянь тоже знаком.

— Какой же это простой работник, это настоящий политик.

Чжэн Чжун испугался, не зная, к чему клонит Ма Вэньбинь, поэтому не решился отреагировать на его слова. Ма Вэньбинь продолжил:

— Чтобы уладить проблему с Ли Сюэлянь, он выбрал совершенно иную тактику. Пока мы корпели над ее разводом, ему пришло в голову выдать ее замуж.

Смекнув, что Ма Вэньбинь стал хвалить человека, пусть даже не его, Чжэн Чжун обрадовался, словно эти слова относились лично к нему. Он тотчас шутливо подхватил:

— Это точно. Прямо как на войне, отрезал хвост противнику.

— Да я не о том. Я хочу сказать, что мы решали эту проблему двадцать с лишним лет и при этом всегда ограничивались рассмотрением жалобы. Как говорится, если болит голова — лечим голову, а если нога — ногу. в результате за годы мы только усугубили проблему. Это называется «наступить на арбузную корку» и довериться судьбе. а тут человек смог одним махом уничтожить болезнь на корню, предложив выдать Ли Сюэлянь замуж. Она обзаведется семьей, и мы забудем, как ее звали.

Чжэн Чжун тут же попытался вставить:

— Точно, как только она выйдет замуж, мы навсегда избавимся от этой головной боли.

— Как зовут этого человека?

Чжэн Чжун понял, что Ма Вэньбинь интересуется этим человеком не просто любезности ради. Настал ключевой момент, когда стала прорисовываться перспектива политического роста этого человека. Точно так же Ма Вэньбинь заинтересовался им самим после того, как Чжэн Чжун, будучи в должности заместителя начальника соседнего уезда усмирил пикетчиков, окруживших здание уездной управы. и то, что сейчас Ма Вэньбинь интересовался человеком, придумавшим устроить свадьбу Ли Сюэлянь, означало, что мэр оценил его заслуги. Сначала Чжэн Чжун не собирался раскрывать все карты, но он понимал, что если что-нибудь утаит, Ма Вэньбинь все равно узнает это через другие источники. Что касалось вопроса кадров, здесь Ма Вэньбинь всегда держал слово и никаких вольностей не допускал. Поэтому Чжэн Чжун сразу выпалил:

— Его зовут Цзя Цунмин.

Ма Вэньбинь даже охнул от восхищения:

— А он непрост, и имя свое не зря носит, полностью его оправдывает.

Чжэн Чжун решил поддержать разговор:

— Мы в уезде как раз собираемся выдвинуть его на должность заместителя председателя суда.

Ма Вэньбинь, воздержавшись от комментариев, повесил трубку.

Итак, финал близился к обоюдной счастливой развязке.

Но тут, к неожиданности Цзя Цунмина, который со своей стороны уладил все дела, Чжао Большеголовый стал слать ему эсэмэски с намеками о том, что проблемы с работой его сына все еще никак не решились. а поскольку Цзя Цунмин во время разговора с начальником уезда Чжэн Чжуном из-за своих личных интересов умолчал о сыне Чжао, решив, что поднимет эту тему сразу после утверждения своей кандидатуры на место заместителя председателя, то теперь, при получении таких эсэмэсок, его несколько мучила совесть. Сначала он всю ответственность взял на себя и в ответ писал, что скоро все решится. Чжао Большеголовый, приняв это за правду, начинал уточнять, сколько конкретно времени займет это «скоро», три дня или пять дней? в таких случаях Цзя Цунмин старался увильнуть от прямого ответа, продолжая кормить обещаниями. Чжао Большеголовый заволновался и решил позвонить Цзя Цунмину. Договориться по-хорошему им не удалось, они сразу перешли на повышенные тона. Именно этот разговор и разбил котел, в котором уже сварился рис, потому как именно его и подслушала Ли Сюэлянь. Едва Чжао успел отсоединиться, как в комнату, хлопнув дверью, вошла Ли Сюэлянь.

— И кому же ты звонил, Чжао Большеголовый?

Заметив разъяренную Ли Сюэлянь, он понял, что все пропало, и все-таки изо всех сил старался доиграть свою роль.

— Лао Чу — продавец ослятины из уездного центра задолжал мне две тысячи. Хотел поторопить его с возвратом, а он еще упирается.

Ли Сюэлянь отвесила ему звонкую пощечину.

— Он еще врать мне будет! Я слышала все, что ты говорил. Эх ты, я-то думала, что ты действительно хотел на мне жениться, а ты просто обманывал меня!

Сделав паузу, она добавила:

— И ладно бы просто одурачил. Но как ты мог спутаться с этими казнокрадами и исподтишка строить мне козни?

Она заводилась все сильнее, потом сняла туфлю и стала наотмашь бить ею Чжао по лицу, голове, и всему, чему придется. Защищаясь от побоев, Чжао решил забиться под кровать. Пытаясь спрятаться, он то и дело выкрикивал:

— Я тебя не обманывал, никаких козней не строил, я правда хочу на тебе жениться.

Снова и снова он пытался ей объяснить:

— Послушай меня, ты совсем не так все поняла.

Однако Ли Сюэлянь не желала его слушать и теперь дала пощечину уже себе:

— Какая же я все-таки идиотка. Так мне и надо! Двадцать лет жаловаться, чтобы в конце концов снова остаться в дураках.

Она заплакала:

— Если бы я поехала жаловаться, то хотя бы не опозорилась. а так меня обманули, затащили в постель, да еще и всем об этом рассказали. и как мне жить после этого?

Она разрыдалась в голос. Чжао Большеголовый вылез из-под кровати, не зная, как ему поступить. Похоже, что бы он ей теперь не сказал, она больше ему не поверит. Поэтому, решив признать свою вину, он, заикаясь, сказал:

— Меня просто к стенке приперли, все из-за моего сына, которого нужно устроить на работу. Вообще, это была не моя идея, а члена судебной коллегии Цзя Цунмина.

Запинаясь, он добавил:

— Не переживай, если даже я не решу проблему сына, я все равно женюсь на тебе.

Ли Сюэлянь вдруг перестала плакать и, не обращая никакого внимания на Чжао Большеголового, начала собирать свои вещи. Она в два счета запихала свои пожитки в сумку, забросила ее на плечо, пинком открыла дверь и вышла вон.

Понимая, что все пропало, Чжао Большеголовый поспешил за ней, уговаривая на бегу:

— Постой, нам нужно кое-что обсудить.

Но Ли Сюэлянь, не замечая его, уверенным шагом вышла из гостиницы. Чжао продолжал ее преследовать:

— Это я во всем виноват. не нужно мне было вступать в сговор за твоей спиной. Если хочешь им отомстить, я — на твоей стороне, давай вместе их одурачим?

Ли Сюэлянь по-прежнему его не замечала, шагая в направлении главной улицы. Покинув переулок, она повернула направо и уперлась в продовольственный рынок. Там шла оживленная торговля, туда-сюда сновали покупатели. Но Ли Сюэлянь шла напролом сквозь толпу. Наконец Чжао Большеголовый ухватил ее:

— Если нужно выпустить пар, можешь меня ударить.

Ли Сюэлянь в это время как раз поравнялась с мясной лавкой. Она схватила лежавший на плахе нож и повернулась к Чжао:

— Да знаешь ли ты, что я убить тебя готова?

С этими словами она приставила нож к его груди. Чжао со страху отпрыгнул от нее подальше. Они напугали и мясника, и всех, кто оказался рядом. Окружающие приняли их за поссорившихся супругов и принялись успокаивать. Чжао Большеголовый кричал:

— Если собралась жаловаться, езжай, но ведь сама же говорила, что боишься заблудиться. Куда ты теперь?

Ли Сюэлянь так же сквозь толпу ему прокричала:

— Знаешь, Чжао, если бы этого не произошло, я бы не поехала жаловаться. а теперь я просто обязана сделать это. Я бы еще вытерпела открытую войну, но раз вы устроили заговор за моей спиной, то и я теперь оторвусь. Давай же, звони, докладывай. на этот раз я буду не я, если не устрою смертельной схватки!

10

Побег Ли Сюэлянь из города Тайань провинции Шаньдун снова наделал большой переполох в ее родном уезде и городе. Только теперь все было гораздо запутаннее, чем когда она убегала из своего уезда. Если тогда силами полицейских ее можно было окружить, то теперь, пока она находилась за пределами своей провинции, полицейских следовало отправлять в Шаньдун, а это было и накладно, и нерационально. Да и времени на это уже не осталось: раз Ли Сюэлянь покинула Тайань, то в провинции Шаньдун она задерживаться не станет, а, скорее всего, прямиком направится в Пекин. Сейчас ее появление там было гораздо нежелательнее, чем несколько дней назад. Ведь открытие съезда ВСНП уже состоялось. Если бы съезд еще не начался, то что-то еще можно было бы исправить, не то что сейчас. Если же она вдруг снова прорвется в Дом народных собраний, то последствия будут куда серьезнее, чем двадцать лет назад. в прошлый раз, попав в Дом народных собраний, она и так уже обрела славу современной Сяо Байцай. а если ей удастся провернуть это дело повторно, тогда она прославится не меньше, чем убитый бен Ладен. и тогда неизвестно, сколько руководителей попадет под горячую руку.

Начальник уезда Чжэн Чжун тоже находился в полном смятении. Сама сбежавшая его не интересовала. Первое, что он сделал, так это вызвал к себе председателя суда Ван Гундао и члена судебной коллегии Цзя Цунмина.

— Что, в конце концов, происходит? — возмущенно зашипел он.

Цзя Цунмин, который никак не ожидал такого поворота, трясся крупной дрожью. а Ван Гундао, узнав о случившемся, был прежде всего зол не на Ли Сюэлянь, совершившую очередной побег, а на своего подчиненного Цзя Цунмина, который по собственной инициативе вляпался в это собачье дерьмо. за прошлые побеги Ли Сюэлянь вся ответственность ложилась на органы общественной безопасности. Теперь, когда она убежала из провинции Шаньдун, это дело уже касалось суда. Но больше всего Ван Гундао возмутило то, что Цзя Цунмин вляпался в это дерьмо, преследуя цель получить место заместителя председателя суда. Разумеется, заботу о личных интересах простить можно. Но ведь Цзя Цунмин, надеясь на успех, пошел в обход Ван Гундао и доложил ситуацию напрямую начальнику уезда. Таким образом, он не только собирался получить награду, но еще и выставить в дурном свете Ван Гундао. Именно это его и взбесило. с одной стороны Ван Гундао злорадствовал, что план Цзя Цунмина провалился, но Чжэн Чжуна это не волновало. Пусть изначально Цзя Цунмин приходил к тому без Ван Гундао, но теперь, когда все рухнуло и стали искать виновных, Ван Гундао привлекли к ответственности просто за компанию. Это привело его в еще большую ярость. Пока Чжэн Чжун рвал и метал, у Ван Гундао не было возможности хоть как-то оправдаться. Единственное, что ему оставалось — стоять и молчать, понурив голову. Цзя Цунмин тоже понимал, что эту беду он навлек на себя сам, ведь теперь против него ополчится и председатель суда Ван Гундао, поэтому теперь ему нужно было набраться храбрости и выложить все начистоту. Цзя Цунмин рассказал, что сначала все шло хорошо: Чжао Большеголовый уже собирался жениться на Ли Сюэлянь, однако сюда вмешалось трудоустройство его сына, и эту проблему должен был решить Цзя Цунмин. Во время прошлой встречи с начальником уезда Цзя Цунмин не стал затрагивать эту тему. Между тем Чжао Большеголовый постоянно допытывался, как продвигается решение с трудоустройством его сына. Конкретного ответа он получить не мог, и на этой почве у них по телефону случилась ссора. Кто бы мог подумать, что этот разговор подслушает Ли Сюэлянь? в результате все раскрылось, и Ли Сюэлянь снова совершила побег. Выслушав его до конца, Чжэн Чжун рассердился еще больше и стал отчитывать:

— Почему ты не рассказал обо всем сразу? Теперь из-за твоих недомолвок мы из-за малого лишились большого!

Чжэн Чжун сказал те же слова, что и мэр Ма Вэньбинь, который в свое время воспитывал его. Ван Гундао, пользуясь моментом, тоже решил подлить масла в огонь:

— И ведь он не просто так утаил этот вопрос, чтобы из-за малого потерять большое. Он исходил сугубо из личных интересов, мечтая о должности заместителя председателя суда.

Сделав паузу, он добавил:

— Все было бы хорошо, но из-за его шкурных интересов в наших рядах снова начнется чистка.

Чжэн Чжун, подогретый Ван Гундао, снова вспылил:

— А какое удачное имя тебе подобрали — В сочетании с фамилией вышло «Умный понарошку»[28]. Впрочем, даже «Умный понарошку» тебе не подходит, это уже называется «Горе от ума»!

Тут он обратился к Ван Гундао:

— Куда девалась Ли Сюэлянь?

— Не знаю, — всплеснул руками Ван Гундао.

Но, предвидя новую вспышку гнева у Чжэн Чжуна, он поспешил добавить:

— Судя по всему, снова направилась жаловаться в Пекин.

— А раз так, то почему ты еще здесь? Живо отправляйся следом и доставь ее мне!

Ван Гундао остолбенел и, заикаясь, сказал:

— Начальник Чжэн, задерживать людей — дело полицейских, к суду это отношения не имеет.

— Как это не имеет? Двадцать лет назад это дело рассматривалось у вас в суде. к тому же, разве ты ей не родственник?

— Да какой там родственник, седьмая вода на киселе.

— А я смотрю, ты тоже «умный понарошку». Вот что я тебе скажу: ты у меня теперь не отвертишься. Если меня в случае чего снимут с должности начальника уезда, то и ты на своем посту не устоишь!

Помолчав, он снова зыркнул на Ван Гундао:

— И даже не думай морочить мне голову. Раньше ваши сотрудники тоже ездили в Пекин на поиски Ли Сюэлянь.

Ван Гундао весь взмок от страха и поспешил согласиться:

— Начальник Чжэн, можете больше ничего не говорить, я сейчас же возьму людей и отправлюсь в Пекин.

— Вы туда не просто отправитесь, а прочешете все улицы и закоулки Пекина, чтобы найти Ли Сюэлянь!

Едва не обделавшись от страха, Ван Гундао и Цзя Цунмин вышли из кабинета начальника уезда. Выпроводив их, Чжэн Чжун взял себя в руки и решил сделать звонок мэру Ма Вэньбиню. Ма Вэньбинь в это время находился на съезде в Пекине. в прошлый раз, когда Чжэн Чжун доложил ему, что дело с Ли Сюэлянь практически улажено и она собирается замуж, мэр его похвалил. Кто же знал, что буквально через пару дней они останутся у разбитого корыта. Но теперь Чжэн Чжун боялся что-либо скрывать от мэра. в прошлый раз он уже попытался умолчать о побеге Ли Сюэлянь, и тогда Ма Вэньбинь, узнав об этом первым, позвонил ему сам. Чжэн Чжун оказался загнанным в угол, и Ма Вэньбинь тогда произнес свою заветную фразу, что все это его «несколько разочаровывает». на сей раз ситуация оказалась еще более серьезной. Ведь в прошлый раз Ли Сюэлянь убежала из дома с обычными намерениями обратиться за помощью в вышестоящую инстанцию. Теперь же все осложнилось ее ссорой с Чжао Большеголовым, который довел ее до крайней точки. к тому же несколько дней назад съезд еще не открылся, а сейчас был в самом разгаре. и если вдруг Чжэн Чжун опоздает со своим докладом, и Ма Вэньбинь узнает обо всем сам, то мэра это уже не просто «несколько», но уже «окончательно разочарует». Тогда, считай, все пропало. Причем это относилось не к Ли Сюэлянь, а к политической карьере Чжэн Чжуна. Взяв в руки телефонную трубку, Чжэн Чжун снова ужаснулся: прошло всего два дня, а за это время ситуация переворачивалась то одним боком, то другим, словно блин на сковородке. Ма Вэньбинь в любом случае не обрадуется услышать эту горячую новость. Он придет в бешенство, как и сам Чжэн Чжун, когда вызвал к себе Ван Гундао и Цзя Цунимина. Чжэн Чжун то брал трубку, то снова клал ее на место, так повторялось раза три, пока он не придумал одну уловку. Для начала он решил позвонить не Ма Вэньбиню, а начальнику секретариата, который сейчас вместе с мэром тоже находился в Пекине. Таким образом, Чжэн Чжун решил сначала прозондировать почву, чтобы потом уже выбрать верный тон с Ма Вэньбинем. Чжэн Чжун тяжело вздохнул. Раньше он ничего и никого не боялся: будучи первым заместителем начальника соседнего уезда, ему даже довелось усмирить пикетчиков, окруживших здание уездной управы. Кто бы мог подумать, что, став начальником уезда, он из-за Ли Сюэлянь станет хуже пуганой вороны? Ведь ее дело касалось обычных супружеских проблем, и у него в голове не укладывалось, с чего это вдруг все вышестоящие лица уже двадцать лет совали нос в ее личную жизнь? при этом увязали они все глубже и глубже. Ли Сюэлянь изначально была простой деревенской бабой, с чего вдруг теперь все руководство держало нос по ветру, оглядываясь на любой из ее поступков? Как они до такого докатились? Чего, в конце концов, все так боятся? Какое-то время Чжэн Чжун размышлял над этим, но вздыхай не вздыхай, а груз над ним продолжал висеть, и нужно было срочно что-то решать. Хотя сейчас он явно нарывался на неприятности, он должен был сделать этот шаг. Дозвонившись до начальника серетариата, Чжэн Чжун сообщил ему, что ситуация с Ли Сюэлянь перевернулась с ног на голову. Тот удивился:

— Она разве не собиралась выходить замуж? с чего вдруг снова решила жаловаться?

Чжэн Чжун побоялся рассказать ему про Цзя Цунмина, который из-за своих шкурных интересов просто-напросто перемудрил. Если в разговоре с начальством ты отмечаешь бездарность своих подчиненных, это равносильно признанию, что сам ты тоже бездарь. Поэтому, чтобы не усугублять ситуацию, он ответил:

— Сначала они действительно хотели пожениться, но потом поссорились, и эта женщина снова сбежала.

Такой ответ перекладывал всю ответственность на Чжао Большеголового и Ли Сюэлянь.

— Вы тут проявили какую-то пассивность.

— Может быть и так, но это их личные дела, которые мы не в силах контролировать.

— Я имею в виду другое. Вчера вечером мэр Ма ужинал с губернатором, и когда тот за столом поинтересовался нашей Сяо Байцай, Ма Вэньбинь успел поведать ему веселую историю о грядущей свадьбе Сяо Байцай. Губернатор посмеялся от души, остальные руководители тоже. а если теперь это вдруг обратится в пшик, то как мэр Ма будет объясняться с губернатором?

Чжэн Чжуна похолодел от страха. Он понял, что все намного серьезнее, чем он представлял. Теперь обо всем знали уже на губернаторском уровне. Одно дело, чем могла аукнуться Чжэн Чжуну попытка объясниться с мэром по поводу изменчивых обстоятельств, и совсем другое — чем могла ему аукнуться попытка мэра объясниться на эту же тему с губернатором. Если бы лишь Чжэн Чжун держал ответ перед мэром, все ограничилось пресловутой фразой Ма Вэньбиня о том, что он «несколько разочарован». Но поскольку самому Ма Вэньбиню придется теперь объясняться с губернатором, то фразами типа «несколько разочарован» или «окончательно разочарован» Чжэн Чжун уже не отделается, теперь Ма Вэньбинь примет к нему самые жесткие меры. в кадровых вопросах Ма Вэньбинь всегда действовал решительно и беспристрастно. и хотя Чжэн Чжун был назначен на свой пост самим Ма Вэньбинем, времена изменились. Как говорится, один и тот же человек может спасти и провалить ситуацию. Чжэн Чжун, казалось, промок насквозь. Для начала он во всем решил повиниться начальнику секретариата:

— Это моя ошибка, это я навлек на руководство такую большую беду. Как вы думаете, что теперь делать?

Повременив, он стал жалобно умолять:

— Вы ведь тоже мой старый начальник, не бросайте меня на произвол судьбы.

Начальник секретариата был человеком добрым и решил проявить участие к Чжэн Чжуну. Задумавшись, он какое-то время молчал, после чего сказал:

— В такой ситуации нужно действовать расторопно.

— Это как, расторопно?

— Выделяй из своего уезда побольше полицейских, пусть они переодеваются в штатское, направляются в обгон Ли Сюэлянь в Пекин, а там уже потихоньку выставляют на нее свои сети вокруг Дома народных собраний.

После паузы он добавил:

— Разумеется, вокруг Дома народных собраний уже выставлено оцепление из сил пекинской полиции. а ты расставь своих людей по внешнему кольцу, чтобы при попытке Ли Сюэлянь проникнуть в Дом народных собраний мы ее схватили раньше, чем это сделает пекинская полиция. Тогда, если даже Ли Сюэлянь выкинет что-нибудь за пределами Дома народных собраний, это будет уже не так страшно.

Чуть помолчав, он подытожил:

— Итак, нужно выставить охрану вокруг Дома народных собраний.

Такой совет дал Чжэн Чжуну хоть какую-то надежду. Понимая, насколько мудро мыслил начальник секретариата, Чжэн Чжун радостно затараторил:

— Я хочу от имени миллиона с лишним жителей нашего уезда поблагодарить вас за проявленное милосердие.

Немного погодя, он добавил:

— Немедленно приступаю к действиям.

После очередной паузы, он снова продолжил:

— Осмелюсь вас еще кое о чем попросить. Можно пока не говорить об этом мэру? Мы приложим все силы, чтобы самим уладить эту проблему. Ведь вы знаете нрав мэра Ма.

Сказав так, он тут же поспешил добавить:

— Разумеется, я понимаю, какой груз ответственности ложится на ваши плечи.

— Я сделаю все, что от меня зависит. Но главная работа за вами, вы должны создать непреодолимую преграду.

— Об этом не беспокойтесь. Наши многочисленные промахи не позволят нам сделать еще одну ошибку. Мы создадим такую преграду, через которую ни одна мошка не пролетит.

После разговора с начальником секретариата Чжэн Чжун тотчас вызвал к себе начальника уездного отдела общественной безопасности и приказал ему немедленно отрядить в Пекин несколько десятков полицейских. Им надлежало переодеться в штатское и рассредоточиться вокруг Дома народных собраний так, чтобы создать дополнительную сеть перед патрульным кольцом пекинской охраны и первыми поймать Ли Сюэлянь.

— Именно вы в прошлый раз допустили побег Ли Сюэлянь, теперь у нас осталась последняя возможность. Если еще раз произойдет хоть какой-то сбой, я не то что тебя уволю, я тебя лично заставлю ловить Ли Сюэлянь!

Из-за прошлого побега, который Ли Сюэлянь совершила прямо из рук полицейских, начальник уездного отдела общественной безопасности теперь, как говорится, и куста боялся. Когда до него дошли слухи, что Ли Сюэлянь собралась замуж и все ее жалобы остались в прошлом, он хоть как-то расслабился. Но теперь, узнав, что Ли Сюэлянь сбежала повторно, он снова напрягся. за ее второй побег полиция не отвечала, но всё уже настолько перепуталось, что сам он не понимал, откуда взялся второй побег, если вроде как не было первого? и сейчас, глядя на неумолимое выражение лица Чжэн Чжуна, он поспешил его заверить:

— Начальник Чжэн, не беспокойтесь, я сейчас же отряжу своих людей и на поезде отправлю в Пекин.

Чжэн Чжун вспыхнул:

— Нам тут вот-вот зад поджарят, а он мне про поезд. Самолетом переправить нельзя? у нас сейчас каждая минута решающая.

— Хорошо, хорошо. Сейчас же отправим самолетом.

Сделав паузу, он попытался объяснить:

— У нас просто туго с финансированием, раньше мы так никогда не делали.

В этот раз Чжэн Чжун явно перестраховывался. о своем намерении послать в Пекин полицейских он не собирался рассказывать председателю суда Ван Гундао. Тот также должен был взять себе помощников из суда и отправиться прочесывать пекинские улицы и переулки в поисках Ли Сюэлянь. Стрелять в одну цель сразу двумя стрелами в данном случае он посчитал методом хоть и топорным, но оправданным.

— Все это следует держать в тайне, никому об этом не распространяться, даже судебным работникам.

— Я не то что судебным работникам, даже родственникам ничего не скажу, — заверил начальник общественной безопасности и, чуть не обделавшись, вышел из кабинета.

11

Прошло уже три дня с тех пор как Ван Гундао, взяв с собой четырнадцать помощников, приехал в Пекин, но Ли Сюэлянь они пока что не нашли. Ван Гундао не знал, что из уезда отрядили несколько десятков полицейских для создания дополнительного оцепления вокруг Дома народных собраний, поэтому считал, что задача найти Ли Сюэлянь легла исключительно на их плечи. Ван Гундао сопровождали еще четырнадцать человек. Они разделились на пять групп по три человека и отправились прочесывать город. Среди них были двое сотрудников раньше тоже приезжали в Пекин за Ли Сюэлянь. Поэтому, возглавив две группы, они отправились проверять гостиницы, в которых Ли Сюэлянь останавливалась в прежние годы. Эти гостиницы, как правило, прятались в самой глубине каких-нибудь невзрачных переулков или в грязных и вонючих подвальных помещениях многоэтажек. Кроме этого, в Пекине находилось несколько земляков Ли Сюэлянь, поэтому каждому из них, от хозяев харчевен до сезонных рабочих на стройках, уличных торгашей и мусорщиков, они также нанесли визиты. Они прочесали все известные им места, навестили всех знакомых Ли Сюэлянь, однако так и не нашли не единой зацепки. Три оставшиеся группы бросили все силы на обыск всех железнодорожных и автовокзалов. Во-первых, они надеялись, что Ли Сюэлянь приедет в Пекин позже их, поэтому они, что называется, сторожили пень в ожидании зайца. Во-вторых, они предполагали, что Ли Сюэлянь не потянет проживание в пекинских гостиницах и ночевать будет на вокзалах. Однако прошло уже три дня, за это время через вокзалы прошли миллионы людей, а Ли Сюэлянь среди них не было. Ежедневные поиски ни к чему не приводили, и Ван Гундао весь свой гнев обратил на Цзя Цунмина. Сначала Цзя Цунмин не хотел ехать в Пекин искать Ли Сюэлянь, но Ван Гундао стал его поучать, точно так же, как в свое время его самого поучал начальник уезда Чжэн Чжун:

— Как это ты не хочешь ехать в Пекин? Эту кашу ты заварил. Если бы не ты, в этом году все наше судебное управление осталось бы в стороне от этих поисков. Из-за своих личных интересов ты подставил не только себя, но и всех нас, а теперь еще прятаться собираешься?

Сделав передышку, он продолжил его распекать:

— Тут уже вопрос не в том, ехать тебе или не ехать, а в том, найдешь ты человека или нет. и если ты не найдешь Ли Сюэлянь, то прежде, чем начальник уезда снимет с должности меня, я не просто уволю тебя с должности члена судебной коллегии, а обращусь с запросом в Центральный суд, чтобы тебя вообще уволили с госслужбы.

Цзя Цунмин понимал, что виноват, поэтому ему ничего не оставалось, как с кислой миной на лице присоединиться к поискам. Он решил смыть свою вину успехами и взялся за поиски с особым рвением. Но ведь они даже не знали, в Пекине Ли Сюэлянь или нет, а если в Пекине, то как узнать, где она остановилась? с таким же успехом можно искать ее по всему миру. Тому, кто не искал человека, не понять, насколько огромен Пекин и насколько много в нем людей. Найти кого-то в этом безбрежном людском море — скорее случайность, а вот не найти — неизбежность. Но как бы то ни было, поиски следует продолжать, хотя нет ни малейшей гарантии, что человек все-таки найдется. Они уже вышли на пекинских полицейских и благодаря уличным отделениям полиции находили конкретную гостиницу, стройплощадку, рынок или место проживания мусорщиков. Во всех привокзальных отделениях полиции они тоже побывали. и даже фотографию Ли Сюэлянь показывали. Но, во-первых, из-за проходившего в Пекине съезда все полицейские были сейчас загружены, а во-вторых, таких как они, которые искали пропавшего человека, было много. Да и подобные разбирательства исключением не являлись, так что пекинская полиция не могла уделить внимание всем и каждому. Из-за своей занятости местные полицейские игнорировали тех, кто просил о помощи. Ты совал им рекомендательное письмо из уездного отделения суда, другие — из городской управы или из администрации провинции. Ван Гундао вместе со своими подчиненными даже отчаялся. Те немногие полицейские, которые все-таки соглашались взглянуть на их рекомендательное письмо, искренне удивлялись:

— Поиском людей должны заниматься органы общественной безопасности, при чем здесь сотрудники суда?

В такие моменты Ван Гундао злился и указывал на Цзя Цунмина:

— А это уже к нему вопрос!

Пекинские полицейские удивлялись еще больше, а Цзя Цунмин, словно преступник, готов был от стыда провалиться сквозь землю. на Цзя Цунмина сердился не только Ван Гундао. Остальные тринадцать сослуживцев, приехавшие в Пекин, тоже ругали его за созданную им проблему на пустом месте, теперь из-за его желания стать заместителем председателя суда они попали в этот адский огонь. Поехать в Пекин по спецзаданию — это не то, что поехать туда путешествовать. Когда душа свободна, всё в радость, а когда ищешь человека, в голове сплошные заботы. Как турист ты можешь пораньше вернуться и отдохнуть, а так они, не покладая рук, искали Ли Сюэлянь до двух часов ночи. Ведь именно в это время гостиницы и вокзалы забивались до отказа. От усталости у всех двоилось в глазах. Вот и сегодня их поиски продолжались до двух ночи. Уставшие и голодные, они вернулись в свою гостиницу. Слово за слово, снова напустились на Цзя Цунмина. Тот, чтобы хоть как-то искупить свою вину, предложил сходить куда-нибудь и перекусить за его счет. Народ стал спрашивать, чем он собирался угощать: если простыми пельменями, то оно того не стоит, лучше уж пораньше лечь и выспаться. Тогда Цзя Цунмин предложил заказать любые мясные и рыбные блюда, добавив несколько бутылок водки. Кое-как собрав всех сослуживцев, Цзя Цунмин отправился звать Ван Гундао. Тот встретил его с каменным лицом:

— Мы так никого и не нашли, а тебя жрать потянуло?

Здесь сразу было ясно, что Ван Гундао отказывается присоединиться не столько из-за проблем с поиском Ли Сюэлянь, сколько не желая уважить Цзя Цунмина. Если председатель суда его проигнорирует, то, считай, все застолье пройдет зря.

Цзя Цунмин, отбросив всякую гордость, стал умолять Ван Гундао:

— Председатель Ван, я понимаю, что вы очень сердитесь, но может быть, вы проявите великодушие?

Сделав паузу, он дал себе пощечину, после чего продолжил:

— Что тут говорить, меня отец подвел. Это ведь изначально была его идея, чтобы я помог руководству решить сложное и срочное дело.

В итоге Ван Гундао, еще немного поломавшись, присоединился к их компании. Единственное, что пока успокаивало, это то, что за три прошедших дня Ли Сюэлянь так и не объявилась в Пекине. Ван Гундао мечтал лишь об одном: пусть бы они еще десять дней совершенно впустую искали ее, лишь бы только она нигде ничего не натворила. а к тому времени уже и съезд закроется, так что можно будет возвратиться из этой командировки. Раз в день они общались по телефону с начальником уезда Чжэн Чжуном и тот каждый раз спрашивал, нашли они Ли Сюэлянь или нет. Когда через три дня неудачных поисков Ван Гундао озвучил Чжэн Чжуну свою мысль о том, что главное без всяких сюрпризов пройти этот сложный рубеж в десять дней до закрытия съезда, тот, к его удивлению, просто взорвался:

— Что за вздор! с такими мыслями точно не миновать беды. Ли Сюэлянь ног никто не лишал, где гарантия, что за десять дней она ничего не натворит?

После короткой паузы он добавил:

— Съезд, считай, только начался, и вероятность того, что она все-таки что-нибудь выкинет, с каждым днем увеличивается. Да как можно ротозейничать в такой ситуации! и вообще, если ее не найдешь, то без прошения об отставке даже не появляйся!

Ван Гундао, поддакивая, со всем согласился. Но легкое ли это дело, найти человека? Понятное дело, Ли Сюэлянь нужно найти, но все-таки, считал Ван Гундао, не менее важно, чтобы она ничего не натворила.

Каждый день их поиски продолжались до двух ночи, они терпели холод и ветер, в результате на четвертый день двое сотрудников заболели. Еще днем они просто кашляли, а к ночи у них поднялась температура до тридцати девяти с половиной градусов. Ван Гундао срочно определил их в клинику на капельницу. Но к утру больным легче не стало, их так же мучил жар, они продолжали сильно кашлять, а один даже начал харкать кровью. в итоге не только этих двоих пришлось освободить от поисков Ли Сюэлянь, но также пришлось выделить человека, который бы ухаживал за товарищами в больнице. Поскольку из пяти групп выбыло три человека, Ван Гун из оставшихся людей временно сформировал четыре группы. Еще один сотрудник, Лао Хоу, стал вдруг проситься домой, поскольку через неделю у него намечалась трехлетняя годовщина со смерти матушки. Отец его умер рано, поэтому растила его овдовевшая мать, и теперь он просто обязан был позаботиться о подготовке к этой дате. Он бухтел, что рассчитывал пробыть в Пекине три-пять дней, и эти затяжные поиски стали для него сюрпризом. Настойчивые просьбы Лао Хоу вернуться домой вызвали брожение среди остальных членов поисковой группы. Ван Гундао стал укорять Лао Хоу, стараясь расставить приоритеты между его личными интересами и работой. Будь то в обычное время, Ван Гундао не только отпустил бы Лао Хоу в отпуск для организации трехлетней годовщины со дня смерти матушки, но еще бы и лично явился к нему с визитом. Но тут вся проблема состояла в том, что в Пекин со своей жалобой в самый разгар съезда должна была приехать Ли Сюэлянь. Что тут имело большее значение: Всекитайский съезд или трехлетняя годовщина со дня смерти матушки? Да неужели он, Лао Хоу, находясь на государственной службе, не знает, что важнее? Неужели он уподобился уличному цирюльнику с коромыслом, у которого одно ведро всегда перетягивает другое, у которого в одном ведре — тяжелая горячая жаровня, а в другом — легонький столик с инструментами? Ведь из-за чего съезд и поминки по его матушке наслоились друг на друга? Все из-за жалобы Ли Сюэлянь. Так что именно на нее и следует злиться. Ван Гундао даже пообещал, что если Лао Хоу пожертвует личными интересами и вместо возвращения домой останется в Пекине, то в случае поимки Ли Сюэлянь кандидатура Лао Хоу будет представлена в партийную ячейку на повышение от помощника судьи до судьи. Только путем долгих уговоров, угроз и обещаний Ван Гундао наконец удалось оставить Лао Хоу, поэтому остальные члены поисковой группы тоже успокоились, и боевой дух в их рядах стабилизировался.

Пролетело еще три дня, а Ли Сюэлянь они по-прежнему не нашли, и та за это время еще ничего не успела натворить. с одной стороны, Ван Гундао очень нервничал, но, с другой, последнее обстоятельство не могло его не успокаивать. Он лишь надеялся, что без сюрпризов минует еще одна неделя, съезд завершится, и все они, большие и маленькие чиновники, смогут, наконец, выпрыгнуть из этого адского огня. у Ван Гундао имелись подозрения, что, играя с ними в кошки-мышки, Ли Сюэлянь решила вместо Пекина уехать в другое место, в очередной раз передумав жаловаться. в то же время, размышлял Ван Гундао, Ли Сюэлянь мыкалась со своею жалобой уже двадцать лет, и это уже вошло у нее в стойкую привычку, к тому же ссора с Чжао Большеголовым окончательно переполнила ее чашу терпения. а может быть, она сейчас просто затаилась в ожидании ключевого момента? Может, она уже в Пекине, но пока где-то скрывается, планируя ворваться в Дом народных собраний аккурат в день перевыборов. Все эти мысли снова бросали Ван Гундао в холодный пот, в такие моменты он отчетливо проникался опасениями начальника Чжэн Чжуна.

Рано утром, когда они уже собирались выходить из гостиницы, к Ван Гундао пришел его земляк Лао Бай, который держал в Пекине свой ресторанчик. с собой он привел какого-то человека. Несколько дней назад Ван Гундао вместе с другими членами поисковой группы приходил к Лао Баю в надежде найти там хоть какую-то зацепку, связанную с Ли Сюэлянь. Скорее то был даже не ресторанчик, а маленькая забегаловка на три-пять столиков, в которой готовили пельмени, суп из потрохов да нехитрые закуски. Увидев Лао Бая, Ван Гундао решил, что тот напал на след Ли Сюэлянь и уже хотел было обрадоваться. Между тем Лао Бай, указывая на своего спутника, доложил:

— Начальник Ван, это директор Мао, он тоже наш земляк, вечером хочет пригласить вас на ужин.

Хорошее настроение Ван Гундао вмиг улетучилось:

— Никак не могу, я при исполнении.

Лао Бай знал, что они ищут Ли Сюэлянь и переживают, что та может проникнуть в Дом народных собраний.

— Речь ведь идет про ужин, вечером все равно никто не заседает, так что Ли Сюэлянь там делать нечего, к чему беспокоиться?

Помолчав, он добавил:

— Вы за неделю уже с ног валитесь. Нужно хоть как-то расслабиться.

Чуть притянув его в сторонку, он кивнул на сопровождающих Ван Гундао сотрудников и тихонько сказал:

— Пусть на ночной патруль они отправляются сами, вы ведь их начальник, не обязательно все делать самому.

Говорить он был явно не мастак, но мыслил, в общем-то, верно. Он насмешил Ван Гундао, который тут же решил поинтересоваться, кого он с собой привел:

— Что это за человек?

— Обманывать не стану, — также шепотом продолжил Лао Бай, — называет себя директором, своим домашним тоже объявил, что занимается коммерцией, а на самом деле продает в Пекине свиные потроха.

Ван Гундао даже осекся, ведь если он составит за ужином компанию продавцу свиных потрохов, то его репутация как председателя суда пострадает. Заметив его замешательство, Лао Бай бросился объяснять:

— Но он не такой, как все, у него все пекинские оптовики закупаются, так что, понятное дело, он человек небедный.

Ван Гундао кивнул. Было бы неправильно судить о человеке по роду деятельности, как говорится, судят по одежке, а провожают по уму. Но Ван Гундао все-таки еще сомневался:

— А что этому продавцу потрохов от меня нужно?

— Ничего не нужно. Просто, как земляки, мы хотим, пользуясь этой встречей в Пекине, познакомиться с вами поближе.

— Вы мне голову не морочьте. Когда говорят, что ничего не нужно, то потом все оказывается с точностью до наоборот.

Лао Баю пришлось признаться:

— Этот товарищ хотел, чтобы вы как председатель суда помогли ему с одним делом.

Ван Гундао, который уже однажды обжегся, спросил:

— По поводу развода?

Лао Бай знал, что из-за Ли Сюэлянь Ван Гундао опасался подобных дел, поэтому тут же замахал руками:

— Нет-нет-нет, у него какой-то финансовый спор.

Финансовые споры Ван Гундао нисколечко не смущали, однако сразу он соглашаться не стал, лишь сказал:

— Потом поговорим.

После этого он вместе с остальными отправился на поиски Ли Сюэлянь. День подходил к концу, и Ван Гундао совсем позабыл про утренний разговор, когда вдруг в пять часов вечера ему позвонил Лао Бай и, напомнив про приглашение Лао Мао, поинтересовался, где он сейчас находится. Только тогда Ван Гундао вспомнил об этих товарищах, но в ответ попытался отделаться ни к чему не обязывающей фразой:

— Мы на вокзале Юндинмэнь, так что с ужином не получится.

Он никак не ожидал, что буквально через полчаса за ним прямо к вокзалу на шикарном «мерседесе» подкатит этот самый продавец свиных потрохов Лао Мао. Вместе с ним приехал и Лао Бай. Взглянув на блестящий «Мерседес-бенц», Ван Гундао понял, что бизнесмен Лао Мао — птица высокого полета. с одной стороны, Ван Гундао действительно думал заниматься поиском Ли Сюэлянь, а с другой, эта ужасная неделя его окончательно доконала: он ни разу как следует не поел и сейчас был не прочь пропустить стаканчик в каком-нибудь приятном месте. Для приличия он немного поломался, а потом, приказав своим подчиненным продолжать поиски, все-таки сел в «мерседес» Лао Мао.

Лао Мао оказался толковым и вместо того, чтобы повезти Ван Гундао в забегаловку Лао Бая, прямиком отправился в «Усадьбу 888» в западной части четвертого кольца. Едва переступив порог этого заведения, они попали в сияющий холл, где, выстроившись в живой коридор, их приветствовали неземные красавицы. Ван Гундао с приятным облегчением вздохнул, почувствовав себя в своей тарелке. Сначала их провели в сауну, там они помылись, попарились, после чего, словно заново родившиеся, перешли в отдельный кабинет на ужин. Этот кабинет по площади занимал больше ста квадратных метров. в центре просторного светлого зала вздымался небольшой мостик, под которым с приятным журчанием плескалась вода. а вдоль этого мостика размещались всевозможные угощения, сплошь деликатесы: акульи плавники, ласточкины гнезда, огромные моллюски-гуидаки, приготовленные на пару трепанги… у себя в уезде, в ресторане «Рай на краю земли», Ван Гундао постоянно посещал банкеты такого уровня. и пусть их уезд находился далеко от моря, недостатка в морских деликатесах со всего мира там не было. и сейчас в Пекине, после недели тяжких испытаний, не имея возможности нормально поесть, Ван Гундао весьма проникся к этому банкету. Вместе с тем, оценивая убранство этой райской обители, Ван Гундао не мог не заметить разницу. Набор деликатесов был одним и тем же, но вот убранство ресторана отличалось, да и люди были не те. Это же относилось и к самому Ван Гундао, у себя в уезде и здесь, в Пекине, он вел себя поразному. Как говорится, менялся сообразно обстоятельствам. После седьмого или восьмого тоста Ван Гундао несколько захмелел. Впрочем, не захмелей он по-настоящему, он бы таковым притворился: за семь с лишним лет в должности председателя суда у него накопился опыт по этой части. Чем более богатый стол накрывается, тем крупнее просьба и тем больше вероятность получить несварение от обжорства. в этом смысле слово «опьянел» — настоящий спасательный круг от всех бед. Поэтому, когда после десятого тоста Лао Бай дал знак Лао Мао, что пора поговорить о делах, Ван Гундао это просек, но сделал вид, что ничего не заметил. Между тем Лао Мао стал рассказывать про своего старшего двоюродного брата, который, пока он в Пекине продавал свиные потроха, заключил сделку с уездным бюро внешней торговли на продажу свиной щетины. Сначала у брата все шло хорошо, но в прошлом году между ними произошел конфликт, в результате с тех пор он так и не получил денег от бюро внешней торговли. Мирные переговоры ни к чему не привели, поэтому братья, не мешкая, решили обратиться в суд к Ван Гундао.

— О какой сумме идет речь? — поинтересовался Ван Гундао.

— О двадцати миллионах.

Ван Гундао удивился. Он никак не мог подумать, что продажа щетины может оказаться столь прибыльным бизнесом. Ну а поскольку в это дело были вовлечены такие серьезные деньги, тяжба обещала быть сложной. Поэтому, притворившись еще более захмелевшим, Ван Гундао заплетающимся языком, промямлил:

— Я сейчас несколько опьянел.

Лао Мао все понял, и тут же сказал:

— Давайте обсудим это в другой раз. Верно говорят, если выпил, забудь о делах, а если заговорил о делах, забудь про водку.

Ван Гундао оценил человеческие качества Лао Мао. Но, как бы то ни было, десять с лишним рюмок водки сделали свое дело, и язык у Ван Гундао развязался, поэтому он сам стал спрашивать у Лао Мао подробности конфликта. Лао Мао послушался и приступил к подробному рассказу. Однако сознание Ван Гундао все больше затуманивалось: перед глазами все плыло, сказанное в одно ухо влетало, в другое вылетало. Тут встрял Лао Бай:

— Судья Ван, да по сравнению с Ли Сюэлянь это пустяковое дело.

Имя Ли Сюэлянь подействовало на Ван Гундао как спусковой крючок. Его мысль тут же заработала в направлении Ли Сюэлянь и его понесло, поэтому вместо проблемы Лао Мао он зациклился на тяжбе Ли Сюэлянь. в проблеме Лао Мао он так и не разобрался, зато дело Ли Сюэлянь он знал как свои пять пальцев. Ведь именно он рассматривал ее дело двадцать лет назад. и последующие двадцать лет он на своей шкуре испытал все связанные с ним трудности, испробовал все горести. и ни конца ни края этому не предвиделось. Ван Гундао все говорил и говорил, пока вдруг не расплакался. Стукнув кулаком по столу, он выкрикнул:

— Ли Сюэлянь, сволочь, всю жизнь мне испортила!

Лао Бай и Лао Мао растерянно переглянулись, не зная, как его успокоить. Ван Гундао, который еле ворочал языком, хотел было еще что-то сказать, но вдруг сбился, повалился на стол и отключился. Пришлось Лао Баю и Лао Мао волоком тащить его из ресторана в машину, а потом — В гостиницу.

Очнувшись поутру, Ван Гундао не помнил ни слова из разговора с Лао Баем и Лао Мао во время вчерашнего ужина. и хотя он уже протрезвел, голова его готова была расколоться. Пили они «Маотай», который, видимо, оказался ненастоящим. Держась за голову, Ван Гундао снова пожалел о том, что согласился на вчерашний банкет. Ради жратвы он не побрезговал принять приглашение от продавца свиных потрохов. Но самое неприятное, он не помнил, что именно он наболтал во хмелю. Но, терзайся он или нет, все это уже осталось в прошлом, а сегодняшние дела не ждали, ему следовало возвращаться к поискам Ли Сюэлянь. Превозмогая головную боль, Ван Гундао вместе с остальными вышел из гостиницы. Все утро он еле держался на ногах, не в силах побороть последствия банкета. в полдень Ван Гундао вместе со своей группой из троих человек зашел пообедать в небольшую харчевню. Пока двое его напарников за обе щеки уплетали лапшу, Ван Гундао пил водичку. Его мутило уже от одного вида лапши и маринованных яиц. и тут у него зазвонил телефон. Он взял его и посмотрел на дисплей — это был Лао Хоу. Ван Гундао решил, что тот снова собирается отпрашиваться на поминки своей матушки, поэтому без всякого приветствия рявкнул:

— Мы разве не обсудили твои дела?

Каково же было его удивление, когда в ответ он услышал:

— Председатель Ван, я обнаружил Ли Сюэлянь.

Весь хмель в секунду покинул разом вспотевшего Ван Гундао. в голове его прояснилось, сменив тон, он быстро спросил:

— Ты где?

— У станции метро Сунцзячжуан.

— А чего ждешь? Хватай ее скорее!

— Я один, а здесь полно народу. Если она начнет брыкаться, я, боюсь, с ней не справлюсь.

— А где остальные? — спросил Ван Гундао, имея в виду еще двух напарников Лао Хоу.

— Они на обеде. а меня малость прослабило, поэтому я выбежал поискать туалет и тут вдруг наткнулся на нее.

Ван Гундао, который дорожил каждой минутой, прервал его и быстро приказал:

— Смотри не вспугни, глаз с нее не своди и не дай убежать, срочно вызываю к тебе подкрепление.

Головную боль у Ван Гундао как рукой сняло. Дав знак напарникам заканчивать с обедом и идти за ним, он параллельно связался по телефону еще с двумя поисковыми группами, приказав им поймать машину и в срочном порядке мчаться к станции метро Сунцзячжуан. Отдав распоряжения, Ван Гундао вместе со своими людьми тоже сел в такси. Буквально через полчаса они уже были на месте. к этому моменту туда же подоспела еще одна группа. Двое товарищей из поискового отряда Лао Хоу тоже были здесь. Но когда Ван Гундао подбежал к Лао Хоу, тот поставил его перед фактом, что Ли Сюэлянь исчезла.

— Я разве не приказал глаз с нее не спускать? — взорвался Ван Гундао.

Лао Хоу, показывая на снующий туда-сюда поток пассажиров, попытался оправдаться:

— Легко сказать. Как ее уследить в такой толпе? Я не успел глазом моргнуть, как она исчезла.

Ван Гундао некогда было с ним ругаться, он распорядился:

— Немедленно разделиться. Перерыть все внутри и снаружи и, если найдете, привести ко мне.

Все ринулись выполнять приказ. в этот момент подтянулась четвертая поисковая группа, которая тут же присоединилась к остальным. на эти поиски у них ушла вся вторая половина дня, двенадцать человек семь-восемь раз вдоль и поперек прочесали станцию Сунцзячжуан, однако ни внутри, ни снаружи следов Ли Сюэлянь так и не нашли. Метро — это место, которое отличается постоянным пассажиропотоком, вполне возможно, что Ли Сюэлянь уже давным-давно уехала. Поэтому все снова разделились на группы и рассредоточились по поездам, решив продолжить поиски на других станциях. Но в пекинской подземке очень много веток: первая, вторая, пятая, восьмая, десятая, тринадцатая, плюс пересадочная ветка, которая расходится еще на восемь направлений, ветка, ведущая в пригород Пекина, Ичжуан… в общей сложности — десять с лишним веток. а что до станций, так их вообще двести с лишним. Как тут кого-то найти? Вся проблема была в том, что проверка конкретного маршрута или станции ничего не гарантировала. Поезда сновали туда-сюда, и Ли Сюэлянь могла с таким же успехом сесть в уже проверенный поезд или появиться на уже проверенной станции и поехать куда-нибудь еще. Тем не менее они обыскали все поезда и станции, которые только могли. Они трудились без перерыва с обеда до двенадцати ночи и даже отказали себе в ужине, но на след Ли Сюэлянь так и не напали. к часу ночи движение поездов на всех линиях метрополитена прекратилось, все станции закрылись, и их четыре поисковые группы снова собрались вместе у входа на станцию метро Сунцзячжуан. Они бы так не беспокоились, если бы до того не обнаружили Ли Сюэлянь. Теперь же, упустив ее, они не знали, что именно она может выкинуть, какой скандал раздуть. Они так надеялись, что без всяких инцидентов пройдет еще несколько дней, и они наконец-то дождутся закрытия съезда. Кто же думал, что Ли Сюэлянь все-таки возьмет и появится в Пекине! а если она здесь, того и гляди что-нибудь да произойдет, вопрос только, когда: завтра или послезавтра. Все это время Ван Гундао пребывал в таком напряжении, что до крови искусал себе губы. Но, не обращая на это никакого внимания, он продолжал распекать Лао Хоу:

— Ну почему ты сразу к ней не ринулся? Такой боров и побоялся не справиться женщиной.

Тот, не желая признавать вину, пытался оправдаться:

— Ведь приказ был — не высовываться, чтобы не спугнуть. к тому же я без полицейской формы: напади я на нее, она бы заорала, и меня бы избили, приняв за хулигана.

Остальные напарники, слушая его, смеялись. Лишь Ван Гундао оставался серьезным:

— А ты точно разглядел, что это была именно Ли Сюэлянь?

Тут Лао Хоу несколько смутился:

— Я видел лишь спину, она не поворачивалась, так что лица я не разглядел.

— С чего же ты решил, что это Ли Сюэлянь?

Лао Хоу совсем растерялся:

— Да вроде похожа.

Кто-то упрекнул его:

— Как так можно, мы из-за тебя полдня пробе́гали, даже поесть не смогли.

Ван Гундао в душе тоже сердился на Лао Хоу. с таким трудом они как будто бы напали на след Ли Сюэлянь, и теперь это ставилось под сомнение. Это подразумевало два варианта: либо то была Ли Сюэлянь, либо нет. Во втором случае произошла бы ложная тревога, а что, если нет? в этом и состояла основная угроза. Ван Гундао не мог все пустить на самотек. на следующий день он решил заново обыскать всю пекинскую подземку, поэтому три поисковые группы послал в метро, а оставшуюся — на обыск улиц и всевозможных вокзалов. Однако прошло два дня, но они так и не нашли Ли Сюэлянь. Никаких инцидентов, связанных с ее именем, тоже не произошло. Из этого Ван Гундао сделал вывод, что женщина, которую Лао Хоу пару дней назад увидел на станции метро Сунцзячжуан, была не Ли Сюэлянь. Он даже несколько успокоился. до закрытия съезда оставалось пять дней. Поймают они Ли Сюэлянь или нет, думал Ван Гундао, если эти пять дней пройдут относительно спокойно, он непременно воздаст хвалу Будде.

Однако, хотя сами они сегодня так и не поймали Ли Сюэлянь, ее поймала пекинская полиция. Они же, пробегав целый день, вернулись ни с чем и улеглись спать. Только было Ван Гундао разделся, чтобы лечь в постель, как зазвонил его мобильник. Звонили из отделения пекинской полиции, которое располагалось в западной части города. Когда десять дней назад Ван Гундао только прибыл в Пекин, одна из его поисковых групп ездила в тот район на обыск подвальной гостиницы, где Ли Сюэлянь останавливалась в прошлые разы. После бесплодных поисков они зашли в местное отделение полиции и оставили там для связи свой телефон и данные по делу Ли Сюэлянь. и теперь Ван Гундао позвонил полицейский из того отделения и доложил, что сегодня вечером во время патруля около резиденции Чжуннаньхай они наткнулись на одну деревенскую женщину, которая, судя по виду, ждала момента, чтобы подать жалобу властям. Когда ее доставили в отделение полиции и начали допрашивать, она решила вообще не открывать рот, но на немую была не похожа, потому как на слух прекрасно понимала, о чем идет речь. Внешне она подходила под описания, которые десять дней назад им предоставил Ван Гундао и его напарники. Собравшись в пружину, Ван Гундао мигом подскочил на кровати:

— Сколько ей лет?

— За пятьдесят.

— Как выглядит?

— Среднего роста, с короткой стрижкой.

— Худая или полная?

— Нормальная.

Ван Гундао ударил в ладоши:

— Все сходится, мы сейчас подъедем!

Потом Ван Гундао быстро поднял своих подчиненных, все вместе они выбежали из гостиницы, поймали три машины и устремились к полицейскому участку. Наконец-то с сердца Ван Гундао упал камень. Оказывается, Ли Сюэлянь все-таки прибыла в Пекин. Ну а раз так, то как бы там она себя во время съезда не проявила, если ее уже поймали, то к руководству они приедут не с пустыми руками и будет, о чем доложить. у Ван Гундао словно гора с плеч свалилась. Остальные трое, что ехали с ним в машине, тоже пребывали в приподнятом настроении. Один из них стал нахваливать пекинскую полицию:

— А они все-таки покруче нас будут. Мы ее десять с лишним дней искали и не нашли, а эти за один вечер управились.

Другой сказал:

— Неважно, кто поймал, если в уезд привезем ее мы, то и заслуги припишут нам.

Даже настрадавшийся за эти десять с лишним дней Цзя Цунмин решил, что теперь может побалагурить с Ван Гундао:

— Дело сделано, председатель Ван, по такому случаю надо бы пир закатить.

Ван Гундао, сердце которого пело от радости, вместо того, чтобы осечь его, хлопнул себя по ляжке и согласился:

— Закатим, обязательно закатим, вот уж досталось нам за эти десять дней. Завтра пойдем есть пекинскую утку.

За разговором они не заметили, как прибыли к полицейскому участку. Выйдя из машины, они тотчас направились в дежурную комнату. Дежурный, выслушав их, вышел и через две минуты привел к ним женщину. Ван Гундао и его подчиненные остолбенели. Это была не Ли Сюэлянь. Возрастом, телосложением она напоминала Ли Сюэлянь, но лицом нет. Между тем полицейский заявил:

— Сразу видно, что не впервой приехала жаловаться, только вот все немой притворяется. Она?

Ван Гундао, который вдруг тоже онемел, стоял дурак дураком и только мотал головой.

На следующий день спозаранку они снова ринулись на поиски Ли Сюэлянь.

12

Съезд ВСНП длился уже двенадцать дней, однако Ли Сюэлянь в Пекине так и не появилась. Можно было считать, что Ван Гундао и еще десять с лишним его подчиненных все это время искали ее зря. то же самое можно было сказать и о нескольких десятках уездных полицейских, которые караулили ее вокруг Дома народных собраний, выставив свою сеть перед нарядом пекинских полицейских. Ли Сюэлянь не приехала в Пекин вовсе не потому, что снова передумала жаловаться. Ничего подобного. Можно было предположить, что по дороге к Пекину ее задержала шаньдунская или хэбэйская полиция, однако и этого не случилось. а случилось то, что на полпути она заболела. Прекрасно понимая, что полиция вокруг Пекина не дремлет, Ли Сюэлянь, чтобы выбраться из Тайаня, не стала садиться на прямой поезд Шанхай-Пекин, отбросила она и автобусные маршруты прямого назначения. Вместо этого она добиралась на местных маршрутках: от Тайаня до Чанцина, от Чанцина до Яньчэна, от Яньчэна до Юйчэна, от Юйчэна до Пинъюаня, от Пинъюаня до Дэчжоу, от Дэчжоу до Уцяо, от Уцяо до Дунгуана, от Дунгуана до Наньпи, от Наньпи до Цанчжоу, от Цанчжоу до Цинсяня, от Цинсяня до Бачжоу, от Бачжоу до Гуаня. Потом уже от Гуаня она планировала доехать до Дасина, а от Дасина — прямиком в Пекин… Благодаря этим пересадкам она могла избежать встречи с полицейскими, которые по всей длине охраняли ветку Шанхай-Пекин. за двадцать с лишним лет поездок в Пекин у нее накопился опыт, как перехитрить полицейских. Хотя подобный способ передвижения был весьма утомительным, да и в несколько раз более затратным, однако ради надежности она решила пожертвовать комфортом и деньгами. Постоянные пересадки также отнимали время, но съезд проходил в течение полумесяца, так что это проблемы не составляло. Ли Сюэлянь догадывалась, что в уезде уже знают о ее намерении поехать в Пекин, в связи с чем туда наверняка отправили своих полицейских. Каждый раз во время ежегодных вылазок в Пекин ее задерживали еще в своем уезде. а в те пять раз, когда ей все-таки удавалось добраться до Пекина, за ней из уезда посылали погоню. По своему опыту игры в прятки в Пекине она понимала, что чем раньше приедет в Пекин, тем усерднее ее будут искать и, скорее всего, найдут. Если же она задержится, то полицейские ослабят бдительность, и тогда ей будет легче пробить брешь в их обороне.

Итак, выехав из Тайаня, она провела пять дней в дороге, меняя автобусы, пока наконец не добралась до Гуаня в провинции Хэбэй. Дорога была утомительной, но зато никаких неприятностей с ней не произошло. в Гуане провинция Хэбэй уже граничила с Пекином, так что буквально через две пересадки она могла оказаться в столице. От этой мысли сердце Ли Сюэлянь переполняла радость. Прибыв в Гуань вечером, Ли Сюэлянь нашла в каком-то переулке небольшой постоялый двор и пораньше легла спать, чтобы собраться с силами перед завтрашней поездкой в Пекин. Про ночь мы говорить не будем. а вот наутро, едва Ли Сюэлянь проснулась, как ощутила тяжесть в голове и слабость во всем теле. Она пощупала рукой лоб: он пылал, словно раскаленные угли. Ли Сюэлянь, не сдержавшись, громко застонала; дорога — не место для болезней, тем более если она ехала жаловаться. Ведь при таком раскладе пострадает не только ее здоровье, но и дело. к тому же она уже добралась до самого Гуаня, Пекин, можно сказать, маячил перед глазами, да и закрытие съезда было не за горами. Ли Сюэлянь просто не могла себе позволить сделать передышку. Пересилив себя, она умылась и, покинув ночлежку, направилась из переулка в сторону улицы, после чего постепенно добралась до автовокзала. Там она купила тарелку горячей каши, надеясь, что как следует пропотеет и ей станет легче. Она и не думала, что от еды ее тут же вырвет. Так что все, что она съела, вышло обратно. Отставив тарелку, она по-прежнему была готова покинуть Гуань, поэтому потащилась покупать билет на автобус, выбрав маршрут до Дасина. в автобусе она стала размышлять, что заболела из-за тяжелой дороги, ведь, выехав из Тайаня, она десять с лишним раз меняла транспорт. Экономя на еде, она питалась исключительно лепешками да соленьями, за три дня она не покупала ничего из овощей, ни разу не поела супа. Теперь она раскаивалась. Верно говорят: в доме будь беден, а в дороге — богат. не стоило так ущемлять себя в пути. Ладно бы она только заболела, но теперь под вопросом находилась ее жалоба, а этого уже не исправить. Конечно, переутомление и еда в сухомятку сделали свое дело, но все-таки гораздо больше вреда, думала Ли Сюэлянь, ей причинил Чжао Большеголовый. Он интересовался ею в школе, потом помог, когда двадцать лет назад она впервые приехала в Пекин, да и двадцать лет спустя он не оставил своих ухаживаний. Чтобы добиться ее расположения, он даже споил охранявших ее полицейских, после чего они вместе бежали в провинцию Шаньдун. Ведь она считала, что он делал это ради женитьбы на ней, поэтому, остановившись с ним в гостинице соседнего уезда, она даже согласилась с ним переспать. Чувствуя, что им хорошо вместе, Ли Сюэлянь решила прислушаться к нему и не ехать жаловаться в Пекин. Вместо этого они вместе съездили на гору Тайшань. и каково же было ее удивление, когда она узнала, что это была ловушка. Оказывается, Чжао вступил в сговор с уездными чиновниками, поэтому она нужна была ему не только в качестве невесты. за всем этим стояла задача не пустить ее жаловаться в Пекин. Ведь в таком случае все чиновники вздохнули бы спокойно. Да и у самого Чжао Большеголового имелись свои интересы. Когда же Ли Сюэлянь стала случайной свидетельницей телефонного разговора Чжао, в мозгу ее словно разорвалась бомба. Но злилась она не только на Чжао Большеголового, который снюхался с чиновниками, но и на саму себя. Ведь ей в этом году уже стукнуло сорок девять, жаловалась она двадцать лет подряд, во время своих разъездов с чем только не сталкивалась, в каких только водоворотах ее не крутило, а тут умудрилась утонуть в луже и попасть в руки Чжао. Да ладно бы просто он ее обманул, так еще и затащил в постель. за обман можно отомстить, а вот как очиститься от позора за поруганную честь? Это посуду можно отмыть, а как отмоешь себя от такого? Как говорится, Му Гуйин[29] в свои пятьдесят три года снова приняла командование, а она, Ли Сюэлянь, в сорок девять снова потеряла целомудрие. а ведь в списке жалоб одной из ее претензий к Цинь Юйхэ значилось, что он обозвал ее распутницей Пань Цзиньлянь. Двадцать лет она оберегала свою репутацию, а тут из-за Чжао Большеголового и в самом деле превратилась в Пань Цзиньлянь. в какой-то момент она готова была убить его. Однако это бы ее не успокоило. за убийство ей самой бы пришлось поплатиться жизнью. а это будет только на руку всем чиновникам, которые без всяких потерь выйдут сухими из воды. Поэтому до того, как расквитаться с Чжао, Ли Сюэлянь должна была подать жалобу. а разобраться с Чжао она еще успеет. Если говорить о ее жалобах, то этот год считался особенным. Впрочем, раньше у нее был подобный опыт. Вот и сейчас она собиралась жаловаться не только на Цинь Юйхэ, но и на чиновников всех рангов: на члена судебной коллегии Цзя Цунмина, с которым сговорился Чжао, на председателя суда Ван Гундао, на начальника уезда Чжэн Чжуна, на мэра города Ма Вэньбиня… Именно они сообща постепенно загнали ее в угол и вынудили на этот шаг. Из-за всех этих треволнений в дороге у нее поднялась температура. Думая поначалу, что ей просто жарко, она открыла в автобусе форточку. Хотя уже стояла весна, ветер дул холодный, поэтому ее просквозило и она, естественно, заболела. Теперь же всю дорогу от Гуаня до Дасина она просидела с плотно закрытым окном. Опираясь головой о стекло, она чувствовала, как всю ее бросает в жар. Рано утром ей казалось, что горит у нее только голова, сейчас же у нее появилось ощущение, будто всю ее кинули в огонь. Она ехала словно в дурмане. Наконец их автобус подъехал к границе Гуаня и Дасина, от которого начиналась территория Пекина. Тут Ли Сюэлянь заметила за окном четыре-пять полицейских машин, все они стояли с зажжёнными фарами, в то время как сами полицейские вышли на дорогу и, размахивая жезлами, останавливали весь транспорт, который направлялся в Пекин. Вдоль дороги выстроилась длиннющая очередь на досмотр, здесь были и большие пассажирские автобусы, и грузовики, и микроавтобусы, и просто легковушки. От испуга Ли Сюэлянь разом прошиб холодный пот. Она отказалась ехать из Тайаня на поезде Шанхай-Пекин, отбросила вариант прямого автобуса до Пекина, добиралась на перекладных, а это, как оказалось, также не избавило ее от досмотра. Похоже, все эти десять с лишним пересадок оказались совершенно напрасными. и от простуды она мучилась совершенно зря. Но то, что сейчас она пропотела, пошло ей на пользу. Очередь на досмотр растянулась на километр. Прошло больше часа, прежде чем к ним в автобус вошли двое полицейских. Они поочередно подходили к каждому из пассажиров, проверяли документы, спрашивали о цели визита, просили предъявить выданное в уездной управе сопроводительное письмо. Точно такую же проверку Ли Сюэлянь проходила на границе провинции Хэбэй с Пекином двадцать лет назад, когда впервые поехала в столицу. Поскольку она не впервой попадала в такой переплет, то особо не волновалась. Кому-то после досмотра разрешалось продолжить поездку, кого-то высаживали из автобуса. при этом последние проявляли полную покорность. Наконец дошла очередь до Ли Сюэлянь. Сначала полицейский проверил ее удостоверение личности. Ли Сюэлянь вместо своего паспорта протянула подделанный документ. Она сделала его три года назад за двести юаней в одном из переулков района Хайдянь в Пекине. По этому паспорту ее звали Чжао Сюэ, что на слух звучало как «оправданная», ведь не ради ли оправдания она мыкалась уже двадцать лет? Фальшивый паспорт был сделан настолько хорошо, что ни в прошлые разы, ни сейчас полицейские ничего не заметили. Возвращая документ, полицейский спросил:

— Зачем направляетесь в Пекин?

— На лечение.

Точно также она отвечала двадцать лет назад. Полицейский пристально посмотрел на нее:

— В какую больницу?

— В Пекинскую больницу.

Она снова повторила свой ответ двадцатилетней давности.

— Чем больны?

— А ты потрогай мой лоб.

Полицейский на секунду замешкался, а потом все-таки протянул руку и пощупал ее лоб. Хотя Ли Сюэлянь только что вспотела, голова ее по-прежнему полыхала, словно раскаленные угли. Полицейский быстро отдернул руку и продолжил допрос:

— Сопроводительное письмо из уездной управы?

— Братец, как я могу в таком состоянии что-то еще оформлять?

— Тогда покиньте автобус.

— У меня предобморочное состояние, если я умру, ты отвечать будешь?

Полицейский вышел из терпения:

— При чем здесь я? Если вы больны, то сначала должны обратиться в свою клинику, а уж потом, после окончания съезда, можно и в Пекин ехать.

Точно так же ей ответил полицейский двадцать лет назад.

Ли Сюэлянь беспомощно уткнулась головой в стекло.

— У меня воспаление легких, я могу задохнуться. а здесь вокруг никаких больниц, никуда я не пойду.

Тогда полицейский стал вытаскивать ее насильно:

— Нечего мне тут голову морочить. Нет сопроводительных документов — покиньте автобус.

Между ними началась потасовка, и тут со своего места поднялся сидящий рядом с Ли Сюэлянь старичок. Он был одет в старый мундир, ни дать ни взять какой-то начальник. Обращаясь к полицейскому, он спросил:

— Тебе требуется доказательство, неужели весь ее больной вид как доказательство тебя не устраивает? Она всю дорогу сидела рядом со мной, что раскаленная печка. а если бы на ее месте была твоя сестра, тебе бы тоже было все равно?

Такое заступничество весьма растрогало Ли Сюэлянь, она так долго не испытывала никакого участия, что теперь эти слова постороннего человека вызвали в ней целую волну душевных переживаний. Вспомнив, чего она натерпелась за неделю в дороге, вспомнив все свои обиды за двадцать лет, она невольно разрыдалась в голос. Полицейский растерялся и, всплеснув руками, стал оправдываться:

— Это ведь не я придумал не пускать ее в Пекин. в столице сейчас проходит съезд ВСНП.

— И что с того? — отозвался старичок. — Неужели из-за этого наш народ не может поехать в Пекин на лечение? Она ведь народ?

Пока Ли Сюэлянь плакала, пассажиры начинали все больше сердиться на полицейского. Один за другим они повставали со своих мест и тоже начали распекать стража порядка.

— Вот ведь какой гад.

— Неужели в нем нет ничего человеческого?

А один бритоголовый парень даже выкрикнул:

— Если не отпустите ее, мы подожжем автобус!

Полицейский, растерявшись перед разгневанной толпой, затараторил:

— Неужели ты думаешь, что мне приятно это делать? Это указание сверху.

С этими словами он вышел.

После этого их автобус продолжил свой путь в Дасин. Ли Сюэлянь поблагодарила сидящего рядом старичка, всех пассажиров и больше уже не плакала. Она и без того еле держалась из-за слабости, а выплакавшись, совсем обессилела. Пока она не плакала, весь жар был в ней, а теперь ее вдруг охватил озноб. От холода у нее стучали зубы, и все тело трясло крупной дрожью. Но чтобы добраться до Пекина, Ли Сюэлянь крепилась изо всех сил и молчала. Через какое-то время температура у нее снова пошла вверх, но на этот раз жар был сухой. После таких резких перепадов Ли Сюэлянь вдруг потеряла сознание и свалилась на своего соседа.

Перепуганный старичок тут же крикнул водителю остановить автобус. Водитель подошел к Ли Сюэлянь. Увидав, что она не приходит в сознание и вспомнив, что полицейскому она говорила о своей проблеме с дыханием, он впал в панику. Но переживал он не за Ли Сюэлянь, а за то, что она задохнется и умрет прямо в его автобусе, и тогда его впутают во всю эту историю. Из ступора его вывел крик старичка:

— Ты о чем задумался? Вези ее скорее в больницу.

Водитель пришел в себя, быстро сел за руль, свернул с главной дороги на проселочную и, поддав газу, ринулся вперед. в пятнадцати километрах отсюда находился поселок Нютоучжэнь, который стоял как раз на границе провинции Хэбэй с Пекином, но при этом относился к провинции Хэбэй. Таким образом, выходило, что они спустя полдня снова возвращались в провинцию Хэбэй. в западной части поселка Нютоучжэнь располагалась местная больница. Проехав центральный рынок, автобус рванул в направлении больницы.

Четыре дня Ли Сюэлянь провела в бреду, после чего к ней вернулось сознание. Придя в себя, она поняла, что находится на больничной койке, в незнакомой ей больнице, под капельницей. за двадцать лет ежегодных поездок с жалобами Ли Сюэлянь чего только не пережила, но здоровье ее никогда не подводило, разве что по мелочам, и то редко. Однако передряги в дороге ее и подкосили. Поэтому сейчас копившиеся годами болячки разом обострились. Врач сообщил, что к обычной простуде у нее присоединилась малярия, а это в свою очередь дало осложнения на органы пищеварения. Возможно, она съела что-то грязное. Оказывается, все четыре дня, пока она лежала без сознания, ее мучила диарея. Кроме того, у нее действительно была проблема с легкими, о чем она говорила в автобусе четыре дня назад. Все эти болезни наслоились друг на друга, дав высокую температуру. Показатели лейкоцитов у нее были настолько устрашающими, что в течение четырех дней ей постоянно ставили капельницу. Понимая, как снабжаются поселковые больницы, Ли Сюэлянь догадывалась, что на нее истратили весь запас антибиотиков. Поблагодарив врача, Ли Сюэлянь вдруг заволновалась. Но причиной ее волнения было не тяжелое состояние, а то, что, судя по календарю, висевшему у кровати, она провалялась в больнице целых четыре дня. Значит ровно столько же все это время шел съезд ВСНП в Пекине. По датам выходило, что еще через четыре дня будет закрытие съезда. Если до этого она не успеет приехать в Пекин, то свою жалобу она уже подать не успеет. а если она упустит этот случай, то потом ее жалоба потеряет всякую силу. Вне стен ВСНП любая жалоба из тигра превращается в кошку, то есть становится рядовой текучкой. и тогда ею не напугаешь никого из чиновников. Дождавшись ухода врача, Ли Сюэлянь с трудом спустилась с кровати. Пока она лежала, ее состояние казалось ей нормальным, но едва поднявшись на ноги, она поняла, что все еще слишком слаба. у нее не только кружилась голова, но и ноги не держали, она даже шага не могла ступить. а раз такое дело, как ей выбраться из больницы, как добраться до Пекина? Сидя на корточках, Ли Сюэлянь тяжело вздохнула и снова забралась на больничную койку.

Прошло еще два дня. до закрытия съезда оставалось столько же. Ли Сюэлянь просто не могла дольше оставаться в больнице. не зная прежде, что такое «объятое пламенем сердце», сейчас она вдруг ощутила весь смысл этих слов. Ее сердце сгорало не от того, что она не могла встать. Ее мучило другое: ведь если в этом году ее жалобу не рассмотрят, то есть если она не успеет подать ее куда следует, то этому несказанно обрадуются все чиновники. Тогда весь обман, который в сговоре с чиновниками устроил Чжао Большеголовый, включая их постельные дела, останется совершенно безнаказанным. Она же действительно обретет репутацию распутницы Пань Цзиньлянь. Думая об этом, Ли Сюэлянь переживала еще больше. и тогда она твердо решила, что ей нужно во чтобы то ни стало, пусть ползком, но покинуть это место и до закрытия съезда все-таки добраться до Пекина. Она попросила соседку по палате вызвать врача и передать, что она собралась выписываться. Пришел врач, щупленький мужчина средних лет с кривыми зубами. Пообщавшись с ним несколько дней, Ли Сюэлянь заключила, что человек он был неплохой. Услышав, что Ли Сюэлянь собралась на выписку, он забеспокоился больше ее самой.

— Ты что, хочешь с жизнью распрощаться? Куда в таком состоянии ты поедешь?

Ли Сюэлянь не могла рассказать ему о своем намерении подавать жалобу в Пекине. Никакой другой весомой причины для выписки у нее не имелось, поэтому она сказала:

— У меня нет денег.

Врач на какой-то момент впал в ступор, после чего развернулся и вышел из палаты. Минут через пятнадцать он пришел снова, уже с главврачом. Главврач, полная женщина средних лет с химической завивкой, обратилась к Ли Сюэлянь:

— Сколько денег у тебя при себе?

Ли Сюэлянь потянулась к изголовью кровати за сумкой, открыла замок и нащупала среди вещей кошелек. Вытащив все его содержимое, она насчитала пятьсот шестнадцать юаней и восемь мао. Главврач тут же вспыхнула:

— Куда это годится? Ты пролежала в больнице шесть дней, каждый день тебе ставили капельницу, на тебя ушли все лучшие лекарства. Твое лечение и размещение в палате составляет больше пяти тысяч.

— Тем более меня нужно выписать.

— Как тебя без оплаты выписать?

— Если меня не выписать сейчас, то денег потратится еще больше, ведь так?

Главврач понимала, что Ли Сюэлянь, в общем-то, права, поэтому сказала:

— Срочно вызывай своих родственников, пусть они все возмещают.

— Я живу за полторы тысячи километров отсюда, родственники у меня — люди бедные, если бы кто сказал им приехать за деньгами, то охотники бы нашлись. а ехать сюда, чтобы отдать свои деньги, да еще при этом потратиться на дорогу — кто же на это согласится?

— И что же нам делать?

Ли Сюэлянь подумала и сказала:

— Отсюда рукой подать до Пекина, всего каких-то сто с лишним километров. у меня есть один родственник, который на продуктовом рынке Дунгаоди торгует кунжутным маслом. Пошлите со мной кого-нибудь в Пекин за деньгами.

13

На следующий день, едва наступило утро, Ли Сюэлянь отправилась на «скорой помощи» в Пекин. Неотложка принадлежала больнице села Нютоучжэнь провинции Хэбэй. Старенькая машина, словно страдающая астмой старушка, делала рывок вперед, потом, задыхаясь, сипела на месте. Вообще-то, на «скорой» доставляют тяжелобольных, однако эта машина повезла Ли Сюэлянь в Пекин, причем не в больницу, а на продуктовый рынок Дунгаоди за деньгами. Конечно, за одними деньгами машину «скорой помощи» никто бы не отправил. Но поскольку больнице требовалось назавтра съездить за лекарствами, когда возникла потребность забрать в Пекине деньги за лечение Ли Сюэлянь, поездку назначили на день раньше, чтобы таким образом убить сразу двух зайцев. Одно дело — добираться до Пекина на автобусе, и совсем другое — на машине «скорой помощи». Проехав десять с лишним километров по проселочной дороге, они выехали на трассу, ведущую в Пекин. Там, где провинция Хэбэй граничила с округом столицы, снова стояло десять с лишим полицейских, которые досматривали транспорт, едущий в направлении Пекина. Доведись Ли Сюэлянь оказаться в автобусе, ей пришлось бы заново рисковать, а так их машину, несмотря на затрапезный вид, во-первых, пропустили на досмотр вне очереди, а во-вторых, дав отмашку, разрешили двигаться без досмотра дальше. Таким образом, благодаря машине «скорой помощи» Ли Сюэлянь беспрепятственно добралась до Пекина.

Ли Сюэлянь приехала в Пекин, чтобы подать жалобу. Но до того как отправиться в Дом народных собраний, ей предстояло съездить на продуктовый рынок Дунгаоди. в качестве сопровождающего, который должен был решить вопрос с ее долгом и доставить в больницу партию лекарств, к ней приставили парня лет тридцати. Водитель обращался к нему Аньцзин[30], хотя такое имя ему явно не подходило. Всю дорогу он ворчал, укоряя больницу и Ли Сюэлянь.

— Сначала говорили, что за лекарствами пошлют завтра, на сегодня у меня были свои планы.

Немного погодя он заводил снова:

— Я давно говорил, что сначала нужно брать деньги, а потом уже лечить, так не слушают же. Теперь вот приходится мучиться.

Потом добавлял:

— Разумеется, нужно проявлять человечность, но где гарантия, что не найдутся желающие воспользоваться этим!

Ли Сюэлянь сперва хотела было объяснить ему, что в их больницу она попала без всякого намерения, ее привезли без сознания. Палатой и лекарствами все эти дни она тоже пользовалась без умысла, поскольку четверо суток провела без сознания. к тому же, потратившись на такую внушительную сумму, она вовсе не отказалась оплачивать выставленный счет. Ведь на рынок Дунгаоди они как раз ехали к ее родственнику за деньгами. Однако, во-первых, она чувствовала такую слабость, что ей было лень тратить силы на болтовню, а во-вторых, не думая, что когда-нибудь снова с ним встретится, она не хотела зря скандалить. Это еще понимающему человеку можно что-то доказывать, а если напоролся на дурака, он все равно останется при своем мнении. Поэтому едва открыв рот, Ли Сюэлянь его закрыла и, уставившись в окно, всю дорогу ехала молча.

Через час после въезда в Пекин «скорая помощь» добралась до рынка Дунгаоди. Здесь продавал кунжутное масло младший двоюродный брат тетки Ли Сюэлянь, Лэ Сяои, который перебрался в Пекин семь лет назад. Ли Сюэлянь была старше Лэ Сяои на двенадцать лет. Когда Лэ Сяои исполнилось три года, его мать заболела гепатитом. Отцу нужно было определить ее на лечение, к тому же, опасаясь заразить ребенка, он привез Лэ и в семью Ли Сюэлянь, где мальчик прожил целых три года. Лэ Сяои очень поздно начал говорить, в свои три года он не мог произнести ни одной нормальной фразы. Младшему брату Ли Сюэлянь, Ли Инъюну, тогда было восемь лет. Он терпеть не мог Лэ Сяои и зачастую подбирался к нему сзади и оседлывал. а Ли Сюэлянь, напротив, оберегала Лэ Сяои. Усадив мальчика на плечи, она уходила с ним в поле на покос, где ловила ему кузнечиков для забавы. Когда Лэ Сяои подрос, он помнил ее доброту. Каждый раз, когда, продав в Пекине масло, он возвращался домой, то заезжал к Ли Сюэлянь. в свою очередь Ли Сюэлянь, приезжая в Пекин подавать жалобу, останавливалась в лавке у Лэ Сяои. Тот без всяких оговорок брал на себя ее питание и проживание. Более того, по вечерам он копался с ней в ее бумажках, и хотя ему было непонятно, каким образом ничтожное дело приняло такой серьезный оборот, он, не раздумывая, становился на сторону Ли Сюэлянь и поддерживал ее. в общем, в своем младшем двоюродном брате Ли Сюэлянь была уверена, поэтому сейчас, в трудную минуту, решила обратиться именно к нему. Ли Сюэлянь помнила, что кунжутная лавка Лэ Сяои находится в северо-восточном углу рынка. Слева к ней примыкала лавка, где продавали ослятину, а справа — где продавали живых и забитых курей. Когда машина «скорой помощи» остановилась у рынка, Ли Сюэлянь собрала все свои силы и в сопровождении Аньцзина, врача из деревни Нютоучжэнь, спокойно прошла через весь рынок в его северо-восточный угол, однако лавки Лэ Сяои она там не нашла. Слева и справа все также торговали ослятиной и курами, а вот на месте кунжутной лавки теперь продавали жареные семечки и орехи. Растерявшись, Ли Сюэлянь тут же обратилась к новому продавцу:

— А где же Лэ Сяои, который раньше продавал здесь кунжутное масло?

— Не знаю такого. Когда я арендовал это место, тут уже никого не было.

Тогда Ли Сюэлянь подошла к продавцу ослятины:

— Братец, что случилось с Лэ Сяои, который рядом с тобой торговал кунжутным маслом?

— Он уже месяца три как съехал.

— А не знаешь ли куда?

— Не знаю.

Тогда Ли Сюэлянь направилась к продавцу кур. Тот как раз забивал птицу, поэтому на ее вопрос даже не поднял головы, лишь нетерпеливо покачал ею в знак того, что ничего не знает. Ли Сюэлянь совсем растерялась, растерялся и Аньцзин, который приехал вместе с ней за деньгами. Однако волновались они по разным поводам. Ли Сюэлянь переживала, что не может найти родственника, в то время как Аньцзин заподозрил, что его обманывают. Он грубо схватил Ли Сюэлянь:

— Обмануть нас решила? Мне тут с тобой некогда дурака валять, у меня дел невпроворот!

Ли Сюэлянь на это только всплеснула руками:

— Он всегда был здесь, кто его знает, куда он вдруг делся!

— Мне это без разницы, давай деньги! а если не отдашь, увезу обратно в нашу деревню!

Ли Сюэлянь вдруг заплакала. Плакала она не потому, что не могла найти Лэ Сяои и возвратить долг, а потому, что Аньцзин собирался снова везти ее за сто с лишним километров в деревню Нютоучжэнь, из-за чего она опаздывала подать жалобу в Дом народных собраний. Оставалось всего полтора дня до закрытия съезда. Покупатели, заметив, что на женщину орет какой-то тип, стали собираться, чтобы поглазеть на эту сцену. Кто-то решил было их помирить, но услышав, что спор касается денег, предпочел не вмешиваться, поэтому народ их обступать обступал, но в разборку не лез. в самый разгар скандала мимо них со свиной тушей на плече проходил толстяк в клеенчатом переднике, в руке он держал острый нож, судя по всему, это был мясник. Увидав толпу, он скинул с себя свиную тушу и просочился в самый центр, чтобы узнать, в чем дело. Выяснив, что Ли Сюэлянь ищет хозяина кунжутной лавки, он потянул женщину к лавке, где продавали ослятину:

— Лао Ли, куда съехал тот человек, что торговал здесь кунжутным маслом?

— Не знаю.

— У вас ведь соседние лавки, неужели он ни слова не сказал перед тем, как съехать?

Указывая на Ли Сюэлянь, он добавил:

— Неужели ты не видишь, что женщина плачет? у нее тут проблемы из-за долга.

Продавец ослятины, вытянув шею, повторил:

— Не знаю, куда он делся.

— Значит, не хочешь удостоить меня своим вниманием? — сказал мясник и, тыча в сторону его лавки, пригрозил: — Верь или не верь, а будешь и дальше молчать, я сейчас же разнесу твою лавку!

Едва он занес свою ногу перед ударом, как продавец ослятины выбежал из-за прилавка и обхватил мясника:

— Братец Чжан, не буянь. Месяца три назад хозяин кунжутной лавки повздорил с соседом, что торгует курами. Слышал, что он собирался переехать в Юэгэчжуан. Но это неточно.

Он недовольно посмотрел на Ли Сюэлянь и пробубнил себе под нос:

— Буду я тут еще задаром время терять, чтобы каждому на вопросы отвечать.

Юэгэчжуан находился в южном пригороде Пекина, это тоже был продовольственный рынок. Узнав, где именно сейчас Лэ Сяои, который, оказывается, все еще находился в Пекине, Ли Сюэлянь успокоилась. Спохватившись, она стала рассыпаться в благодарностях перед мясником. Тот только отмахнулся:

— Не могу пройти мимо, когда кого-то зазря обижают.

Сказав это, он снова закинул на плечо свиную тушу и пошел дальше. Глядя на его спину, Ли Сюэлянь вдруг показалось, что он чем-то похож на мясника Лао Ху из ее родного села, с которым она пересекалась двадцать лет назад. Тогда она заключила с ним сделку, в надежде, что тот поможет ей убить неугодных. Однако, несмотря на все его заверения, узнав, что дело касается убийства, он тут же ретировался. Ли Сюэлянь невольно вздохнула.

Машина «скорой помощи» отъехала от рынка Дунгаоди и направилась к рынку Юэгэчжуан. Спустя час он приехали. Машина осталась снаружи, а Ли Сюэлянь вместе с врачом Аньцзином из деревни Нютоучжэнь пошла внутрь рынка на поиски Лэ Сяои. Торговец ослятиной с рынка Дунгаоди не сказал, где именно находилась торговая точка Лэ Сяои на новом рынке, поэтому они вынуждены были продвигаться вдоль всех лавок. Исходив рынок вдоль и поперек, Лэ Сяои они так и не нашли. Собственно, и лавки, где торговали бы кунжутным маслом, здесь тоже не было. Раньше, когда Лэ Сяои торговал на рынке Дунгаоди, перед входом в его лавку стояло два больших котла: в одном поджаривалось кунжутное семя, с помощью электрожернова оно тут же перетиралось и давало сок, который потом поступал в другой котел. Рядом с котлами размещался мотор, на котором одна под другой висели две железные тыквы-горлянки, указывая на то, что здесь продают масло, это был весьма приметный знак. к тому же вокруг кунжутной лавки на двести метров окрест разносился такой специфический запах, не учуять который было сложно. Расстроенная Ли Сюэлянь решила, что они прошли мимо, поэтому предложила обойти весь рынок заново. Однако, исходив рынок вдоль и поперек по второму кругу, они так и не нашли ни Лэ Сяои, ни его кунжутной лавки. Ли Сюэлянь терялась в догадках: то ли он очередной раз съехал с рынка, то ли вообще здесь не появлялся. Может, тот продавец ослятины с рынка Дунгаоди вообще ее обманул. Но, так или иначе, результат оставался один: Лэ Сяои они найти не смогли, и где его искать дальше, тоже было непонятно. Тут уж не только Ли Сюэлянь заволновалась, сопровождающий ее Аньцзин, врач из деревни Нютоучжэнь, тоже забеспокоился:

— Давай-ка, уже определяйся, у меня нет времени на поиски!

Посмотрев на часы, он добавил:

— Пока мы тут беседуем, уже полдень наступил, мне нужно ехать за лекарствами. Так что прекращаем поиски, я отвезу тебя обратно в нашу деревню, передам главврачу, пусть она с тобой сама разбирается.

Ли Сюэлянь заволновалась еще больше. Во-первых, она переживала, что из-за этих поисков она не успеет подать жалобу. Кроме того, ее поразило, что уже было двенадцать часов, закрытие съезда приближалось с каждой минутой, никто не мог остановить время. Ли Сюэлянь твердо решила, что даже если они не найдут сейчас Лэ Сяои и она не сможет вернуть больнице свой долг, обратно в деревню она ни за что не поедет. Но как это провернуть женщине под пятьдесят, которая еле выкарабкалась после тяжелой болезни, которую то и дело бросает в холодный пот и за которой следит молодой здоровый мужчина? о побеге можно было и не думать. в этот критический момент за ее спиной кто-то закричал:

— Рыба-сабля, чжоушаньская рыба-сабля, распродажа, десять с половиной юаней за полкило!

Ли Сюэлянь показалось, что этот голос она уже слышала. Резко обернувшись, она увидела за прилавком мужчину в нарукавниках, резиновых сапогах и перчатках, который, вооружившись огромной отверткой, отделял друг от друга замороженные рыбины. Это был ни кто иной, как ее младший двоюродный брат Лэ Сяои. Ли Сюэлянь от радости чуть не упала. Оказывается, он действительно переехал на этот рынок, только вот продавал теперь не кунжутное масло, а рыбу. Собравшись с силами, Ли Сюэлянь выкрикнула:

— Сяои!

Лэ Сяои оторвал голову от рыбин и присмотрелся к Ли Сюэлянь. Прошло несколько секунд прежде, чем он узнал ее. Сначала он очень удивился, но не тому, что она нашла его на этом рынке, а тому, как она выглядела.

— Сестра, ты чего так исхудала? Я никогда тебя такой не видел, даже не сразу признал.

Ли Сюэлянь, заплакав, ответила:

— Я болела. Как так получилось, что ты теперь торгуешь не маслом, а рыбой?

— Кунжут в этом году подорожал, так что продавать масло невыгодно.

Он потянул ее в сторонку и спросил:

— А ты снова жаловаться приехала?

Ли Сюэлянь кивнула.

— Вот что я тебе скажу, — начал Лэ Сяои, — ко мне уже раз десять с лишним приходили люди из уездного суда. Сначала навещали меня каждые три дня, а со вчера приходят два раза в день.

Ли Сюэлянь забеспокоилась, переживая, что если она задержится на рынке, то ее найдут, поэтому быстро сказала:

— Тогда мне нужно уходить.

Едва она заспешила на выход, как к ней подбежал сопровождавший ее врач Аньцзин. Схватив ее, он возмутился:

— А ну стой! а как же деньги?

Только тут Ли Сюэлянь вспомнила, зачем искала Лэ Сяои — ей нужно было отдать долг. Тогда она подробно рассказала Лэ Сяои, что с ней приключилось в больнице. Пятьсот юаней она уже заплатила, но не хватало еще четыре тысячи восемьсот. Выслушав ее, Лэ Сяои нисколечко не смутился и тут же обратился к Аньцзину:

— Все, что должна вам моя сестра, я отдам. Единственное, таких денег у меня при себе нет.

Аньцзин тут же схватил Ли Сюэлянь:

— Тогда я тебя не отпущу.

— Подождите здесь, — попросил Лэ Сяои, — я сбегаю в банк и сниму деньги.

Он попросил присмотреть за своим прилавком соседа, торговавшего свиными потрохами, а сам быстро снял резиновые перчатки, нарукавники и побежал в банк. Ли Сюэлянь вместе с Аньцзином пришлось лишь ждать, сложа руки. Прошло буквально пять минут, как к ним подоспел Ван Гундао вместе со своими подопечными. Увидев Ли Сюэлянь, они едва не набросились на нее, словно голодные мухи при виде крови. Без всяких объяснений они подбежали к ней и окружили плотным кольцом. Ли Сюэлянь никакого преступления не совершала, поэтому они не имели права надеть на нее наручники. Ван Гундао, хоть и запыхался, но спешил радостно поприветствовать Ли Сюэлянь:

— Здравствуй, сестрица! Вот уж непросто было найти тебя.

Не удостоив его вниманием, Ли Сюэлянь обернулась к Аньцзину и с укором сказала:

— Из-за тебя я не успела сделать такое важное дело.

Аньцзин застыл на месте. Увидав, что за Ли Сюэлянь охотится столько много людей, он решил, что всем им она тоже задолжала. Поэтому, пропустив мимо ушей ее претензии, он крикнул Ван Гундао:

— Давайте-ка в порядке очереди, пусть она сначала мне деньги вернет, а потом уже и с вами рассчитается.

Так как Ван Гундао и остальные были одеты в штатское, он не знал, где и кем они работают. не успел Ван Гундао что-то ответить, как вперед выступил здоровяк Лао Хоу. Он с силой пихнул Аньцзина и заявил:

— Отойди в сторону, если тебе кто-то что-то должен, иди разбирайся в суд, а мы тут по служебному заданию, понятно?

Аньцзин решил, что нарвался на полицейских, тут же замолчал и только стоял, хлопая глазами. Обычно такой болтливый, столкнувшись с теми, кто был покруче его, он вдруг сдулся. Между тем Ван Гундао, улыбаясь, обратился к Ли Сюэлянь:

— Сестрица, брось ты свою затею, возвращайся с нами.

Сделав паузу, он добавил:

— Зная, что Лэ Сяои наш родственник, я так и думал, что рано или поздно ты придешь к нему.

Ли Сюэлянь вскинула голову:

— Когда я говорила, что не поеду жаловаться, вы мне не верили, а теперь вы меня просто вынудили на этот шаг. Будете мне препятствовать, я покончу собой прямо рядом с судом.

Ван Гундао обернулся назад и помахал рукой. Только сейчас Ли Сюэлянь заметила, что вдалеке стоит судебная полицейская машина. в тот же миг из нее вышли несколько человек и направились к ним. Ли Сюэлянь решила, что все они тоже из суда, но оказалось, что среди них также был и Цинь Юцай — ее сын от брака с Цинь Юйхэ. Она очень удивилась. в тот год, когда Цинь Юцаю исполнилось шесть, она снова забеременела, именно из-за этого Ли Сюэлянь и Цинь Юйхэ затеяли свой фиктивный развод. Когда же через полгода Ли Сюэлянь родила дочь, у Цинь Юйхэ вдруг возникли свои планы, и их фиктивный развод превратился в самый что ни на есть настоящий. Собственно, из-за этого Ли Сюэлянь с ним и судилась. Прошло уже двадцать лет, но ей так и не удалось доказать, что есть ложь, а что — правда. с каждым годом ее дело разрасталось, словно снежный ком: прокатившись по всем инстанциям, оно обросло новыми проблемами, вот вырос из семечка арбуз, вот и превратился муравей в слона. Дочь, которую Ли Сюэлянь растила сама, не разделяла взглядов матери. Другое дело — Цинь Юцай. Тот жил вместе с Цинь Юйхэ, и тем не менее всем сердцем был привязан к матери. в прошлом году, когда он случайно встретил мать в уездном центре, то потихоньку передал ей двести юаней. Теперь же, увидав его в Пекине, Ли Сюэлянь решила, что ее сына взяли в заложники, вынуждая ее вернуться домой. Это ее несколько покоробило. Хотя отношения у нее были лучше с сыном, чем с дочерью, тем не менее детей они уже давно распределили. Почему же тогда теперь, когда нужно было уговорить Ли Сюэлянь забыть про жалобу, в это дело вмешивали Цинь Юцая? с другой стороны, постоянное общение с чиновниками ей подсказывало, что они действуют, исходя из здравого смысла. Между тем Цинь Юцай подошел к ней и сперва ужаснулся:

— Мама, почему ты так похудела?

Не желая вдаваться в подробности, Ли Сюэлянь в свою очередь спросила его:

— Юцай, тебя взяли в заложники?

— Нет. Я просто приехал к тебе с просьбой не подавать жалобу.

— Если так, можешь возвращаться домой. Возможно, раньше я бы тебя и послушала, но в этом году все иначе, пусть я даже умру, но жалобу подам.

— Речь не о запрете, просто теперь твоя жалоба не будет иметь смысла.

— Это еще почему?

Тут Цинь Юцай вдруг заплакал и, обхватив голову, присел на корточки:

— Папа умер.

Ли Сюэлянь застыла на месте, какое-то время она силилась осознать услышанное. Наконец, до нее дошло, что, говоря «папа», Цинь Юцай имел в виду Цинь Юйхэ. в ее мозгу словно разорвалась бомба. при этом ударом для нее стала не смерть Цинь Юйхэ как таковая, а то, что теперь у ее жалобы исчезло всякое основание. Ведь все ее дело строилось на оспаривании фиктивного развода, который потом превратился в настоящий. Позже к этому присоединилось дело о ее сомнительной репутации Пань Цзиньлянь, потом ее тяжба пополнилась жалобами на разных чиновников. Но теперь получалось, что смерть Цинь Юйхэ разрушала всю эту цепочку. Как говорится, если нет кожи, то откуда взяться волосам? в этом году ее жалоба должна была стать особенной, потому как раньше она жаловалась лишь на Цинь Юйхэ, а сейчас в ее списке значился целый ряд чиновников. Собственно, ее жалобы на чиновников вышли на первый план, о Цинь Юйхэ она уже и не думала. Но теперь из-за смерти Цинь Юйхэ выходило, что она не могла жаловаться на чиновников. в этом году заговор Чжао Большеголового за ее спиной обернулся не только обманом на словах. Затащив ее в постель, он превратил ее в распутницу Пань Цзиньлянь. Ради этой поездки в Пекин она чуть не умерла по дороге. и что же, неужели ее ждала такая развязка? Неужели все ее мытарства были совершенно напрасны? Выходило, что теперь у нее пропала возможность не только пожаловаться на чиновников, но также избавиться от репутации Пань Цзиньлянь. Какое-то время она стояла, не в силах пошевелиться, но наконец машинально спросила:

— Как это он умер? Ведь с ним все было в порядке?

Цинь Юцай, поднимаясь с корточек, ответил:

— С ним и правда все было в порядке, он попал в аварию на машине. Уже пять дней прошло.

Помолчав, он стал объяснять:

— В тот вечер он поссорился с моей мачехой и весь взвинченный отправился развозить удобрения. на мосту через Янцзы, пытаясь избежать столкновения, он врезался в опору моста, после чего его машина упала в реку.

Юцай заплакал:

— Он и сам не думал, что в самом расцвете лет, из-за какой-то ссоры лишится жизни.

Ли Сюэлянь только сейчас осознала, что Цинь Юйхэ и вправду умер. Когда он умирал, она без сознания лежала в больнице деревни Нютоучжэнь. Вдруг ее понесло:

— Ну и выродок же ты, Цинь Юйхэ, и так всю жизнь мне искалечил, так еще и перед смертью своей решил мне навредить? Умер себе, понимаешь, и слова не сказал, а мне-то теперь как быть? Мы ведь так и не довели до конца нашу тяжбу. и тут уже вопрос не в нашей тяжбе, теперь из-за тебя, выродка, мне никогда не завершить другие дела!

После этой тирады, она, нисколько не стесняясь, разрыдалась в полный голос. Дав себе волю и отпустив эмоции, Ли Сюэлянь уже не обращала никакого внимания на поток слез и соплей. Цинь Юйхэ был для нее врагом номер один, однако, доведись умереть какому-то родственнику, она бы так не убивалась.

А в это время напротив рынка Юэгэчжуан можно было наблюдать такую картину. на стене восьмидесятишестиэтажного бизнес-центра на огромном цифровом экране в прямом эфире транслировался ход съезда ВСНП. Сегодня в первой половине дня на съезде принимались различные постановления. Большинство постановлений путем голосования были успешно приняты. По этому поводу в Доме народных собраний раздавались громогласные аплодисменты.

14

Со времени смерти Цинь Юйхэ прошло пять дней. Сначала, спустя два дня как он погиб, никто не придал этому особого значения. Тем более никому не пришло в голову связать воедино его смерть и жалобу Ли Сюэлянь. Но вот три дня назад, когда о смерти Цинь Юйхэ случайно узнал начальник уезда Чжэн Чжун, он сразу сложил мозаику из этих двух событий. в тот день Чжэн Чжун возвращался с городского совещания и проезжал мимо завода химудобрений. Этот завод располагался на западной окраине уездного центра, поэтому трасса, соединяющая уездный центр с городом, проходила прямо через главные ворота завода. Из окна машины Чжэн Чжун увидел у проходной завода толпу людей, а прямо у ворот главного входа он заметил похоронный венок. Перед этим венком в траурной одежде стояла на коленях женщина средних лет, рядом с ней, также в трауре, стоял ребенок. Женщина в руках держала табличку, на которой было написано: «Скорбим о безвременной кончине Цинь Юйхэ». Поначалу Чжэн Чжун не обратил никакого внимания на имя умершего. Увидав толпу, он просто решил разобраться, что происходит, и попросил шофера остановиться. Когда тот поставил машину у обочины, Чжэн Чжун обратился к сидящему на первом сидении секретарю:

— Подойди спроси, что там у них стряслось. Здесь все-таки въезд в центр, по трассе кто только не проезжает, а тут на тебе, сборище.

Секретарь тотчас выскочил из машины. Через пять минут он вернулся и доложил Чжэн Чжуну о том, что водитель завода попал в аварию, и его семья явилась требовать денежное пособие на погибшего. Чжэн Чжун понимал, что это сугубо внутренняя проблема предприятия. Как начальник уезда он не должен был в это вмешиваться. Сунь руководство туда свой нос, и тогда народ начнет возбухать с удвоенным энтузиазмом. Если же избрать наблюдательную позицию, то спустя недельку-другую стороны сделают шаги навстречу, и все само собой уладится. Такого рода конфликты следовало решать только так и никак иначе. Поэтому Чжэн Чжун не придал данному событию особого значения и сказал шоферу ехать дальше. Когда уже его машина заехала на территорию уездной управы, он вдруг как будто бы что-то вспомнил:

— Цинь Юйхэ… Где я мог слышать это имя?

Секретарь тоже на какое-то время задумался, кто такой Цинь Юйхэ, после чего связался по телефону с директором химзавода. Дождавшись, когда Чжэн Чжун выйдет из машины и пройдет в свой кабинет, он зашел следом и доложил:

— Я все разузнал, умерший Цинь Юйхэ является бывшим супругом той самой Сяо Байцай.

Сначала Чжэн Чжун не обратил на его слова особого внимания, но, усевшись за рабочий стол, он вдруг замер. в голове его наконец-то увязались два события: смерть Цинь Юйхэ и жалоба Ли Сюэлянь. Он был несколько потрясен своим открытием. Хлопнув по столу, он заявил:

— Тут все непросто.

— Что именно? — удивился секретарь. — По-моему, обычная авария.

— Будь то любой другой, авария была бы обычной, а вот для бывшего мужа Ли Сюэлянь это не просто авария.

Сделав паузу, он добавил:

— Ведь изначально Ли Сюэлянь стала с ним судиться именно из-за проблем с их браком. Но теперь, когда он умер, какого черта ей жаловаться? Нет человека, нет проблемы.

На секунду он снова остановился, а затем продолжил:

— А если так, то у нее нет основания для жалобы.

Тут уже и секретарь просек, в чем дело:

— Выходит, что эта авария нам на руку.

Чжэн Чжуну было недосуг рассуждать, на руку им была эта авария или нет, он схватил телефон и набрал номер председателя суда Ван Гундао, который сейчас охотился за Ли Сюэлянь в Пекине. Выслушав суть дела, Ван Гундао на какое-то время тоже потерял дар речи. Но на то он все-таки и председатель суда, что все понял без лишних объяснений:

— Замечательно. Раз Цинь Юйхэ умер, дело Ли Сюэлянь теряет всякое основание, так что теперь ее жалоба несостоятельна.

Вслед за этим он в приподнятом настроении добавил:

— Начальник Чжэн, тогда нам можно возвращаться?

Однако Чжэн Чжун вовсе не разделял его радости, поэтому резко его одернул:

— Я не это имел в виду. Наоборот, теперь Ли Сюэлянь следует найти как можно быстрее.

Ван Гундао удивился:

— Раз ее дело уже не имеет никакого смысла, к чему ее искать? Разве это не пустая трата времени?

— Ли Сюэлянь вряд ли уже знает о смерти Цинь Юйхэ, поэтому никто не отменял ее намерения ворваться в Дом народных собраний.

— Но если ее жалоба несостоятельна, скандал она поднимет без всякого повода. Чего нам бояться?

— Ты только и думаешь, как бы домой вернуться. в сложившихся условиях тем более нельзя допустить, чтобы она проникла в Дом народный собраний. Если это произойдет, наверху начнут свое расследование, и тогда никого не будет волновать суть ее жалобы. Политический скандал вызовет само ее появление в таком месте. Пока ее жалоба была состоятельна, то и с нас спрос был меньше, другое дело сейчас.

До Ван Гундао дошло, что хотел сказать Чжэн Чжун. Но он вместе со своими подчиненными уже десять дней пытался поймать Ли Сюэлянь. Они прочесали все закоулки Пекина, искали ее и на земле, и под землей, но все зря. Им не попалось ни малейшей зацепки. Пекин огромен, просто ли найти в нем человека? Но Чжэн Чжуна это совершенно не волновало. Он в приказном тоне заявил:

— Быстро ее найти и сообщить о смерти Цинь Юйхэ. Тогда будем считать, что дело сделано.

Ван Гундао снова заволновался:

— Допустим, мы ее найдем и объявим новость про Цинь Юйхэ. а где гарантия, что она поверит? Она ведь подумает, что мы ее обманываем.

Чжэн Чжун с ним согласился, и тогда ему пришла идея послать в Пекин сына Ли Сюэлянь и Цинь Юйхэ — Цинь Юцая. Другим Ли Сюэлянь может быть и не поверит, но если смерть своего отца подтвердит сын, как этому не поверить? Поговорив с Ван Гундао, Чжэн Чжун позвонил начальнику уездного отдела общественной безопасности, который сейчас также находился в Пекине. Тот вместе с несколькими десятками своих полицейских расставил вокруг Дома народных собраний дополнительное оцепление перед оцеплением пекинской полиции. Эти сети стояли уже десять дней, но Ли Сюэлянь в них пока не попалась. Сообщив весть о смерти Цинь Юйхэ, Чжэн Чжун, так же, как и от Ван Гундао, потребовал от начальника полиции проявлять в оставшиеся дни работы съезда особую бдительность, чтобы не допустить проникновения Ли Сюэлянь в Дом народных собраний. Иначе потом, если начнется расследование, всем им влетит, и поделом. Он также предостерег его не расслабляться раньше времени. Именно в такие моменты что-то и происходит, именно так полмесяца назад Ли Сюэлянь сбежала из своей деревни, и все из-за беспечности полицейских. Но то деревня, а это Пекин, здесь небрежность просто недопустима. Пока Чжэн Чжун говорил, начальник полиции почтительно ему поддакивал.

Дабы поспеть вовремя, сына Ли Сюэлянь и Цинь Юйхэ в ту же ночь доставили в Пекин на полицейской машине сотрудники суда. Ван Гундао на приезд Цинь Юцая прореагировал молча, однако заместитель председателя суда, который привез Цинь Юцая, доложил Ван Гундао следующее. Оказывается, кроме Ван Гундао и его десяти с лишним подчиненных, прибывших в Пекин на поиски Ли Сюэлянь, начальник уезда Чжэн Чжун отправил сюда еще и несколько десятков полицейских. Сперва в суде об этом никто не знал, но потом, обнаружив пропажу сразу нескольких человек из управления общественной безопасности, все потихоньку вылезло наружу. Услышав такую новость, Ван Гундао очень удивился. с одной стороны, начальник уезда Чжэн Чжун как человек резко упал в его глазах, такая подстраховка с его стороны явно говорила о том, что Чжэн Чжун не доверяет судебным работникам в целом, и Ван Гундао в частности. в то же время Ван Гундао утешало то обстоятельство, что на случай, если Ли Сюэлянь все-таки ворвется в Дом народных собраний, ответственность за это будет лежать не только на работниках суда, но также и на полицейских. а поскольку тех было гораздо больше, то и спрос с них должен быть больше. Да и расходы на нужды нескольких десятков полицейских в Пекине превышали их собственные в несколько раз. и хотя начальник уезда Чжэн Чжун прислал к ним в Пекин Цинь Юцая, Ван Гундао не питал особой надежды на то, что Ли Сюэлянь они все-таки найдут. в любом случае, через три дня съезд закрывался, и пусть даже они не найдут Ли Сюэлянь, если она ничего не выкинет, все они благополучно возвратятся домой. Но эти умонастроения Ван Гундао держал при себе, к подчиненным он оставался столь же требовательным и суровым, как и Чжэн Чжун к нему. Десять с лишним дней назад вместе с ним в Пекин прибыло четырнадцать человек, восемь дней назад двое из них попали в больницу, но сейчас снова встали в строй. Теперь к ним еще добавились его заместитель и шофер — итого вместе с Ван Гундао семнадцать человек, считай, целая армия. Чжэн Чжун требовал от них во чтобы то ни стало поймать Ли Сюэлянь до окончания съезда. Если же Ли Сюэлянь за это время чего-нибудь натворит, он обещал расправиться со всеми: так что прежде, чем снимут с должности его, он сам всех уволит. Хотя это скорее просто говорилось в сердцах, подчиненные принимали его слова за правду, поэтому оставшиеся дни Ли Сюэлянь разыскивали с удвоенной энергией. Все мечтали, чтобы поскорее прошли эти три дня и все бы завершилось, главное, чтобы на финишной прямой ничего не случилось. Бывает ведь, что десять с лишним дней стараешься, а в последний что-нибудь да происходит. Как говорится, сторожили осла, а украли столбик, к которому тот привязан. Обидно — не то слово. и пусть Ван Гундао не надеялся поймать Ли Сюэлянь, тем не менее, учитывая готовность подчиненных выложиться, он распорядился устраивать проверку необходимых объектов не один раз в три дня, как раньше, а дважды в день. Как же он удивился, когда буквально через пару дней они задержали Ли Сюэлянь на продовольственном рынке Юэгэчжуан. Строго говоря, задержанием это назвать было нельзя, просто так сложились обстоятельства, для всех это скорее оказалась случайная встреча. Можно сказать, что ни Ли Сюэлянь, ни Ван Гундао с его подчиненными не сделали ничего, чтобы эта встреча состоялась, за это скорее стоило благодарить парнишку Аньцзина из больницы в деревне Нютоучжэнь. Ведь если бы не настойчивость, с которой тот выколачивал долг Ли Сюэлянь, встреча навряд ли состоялась. Как бы там ни было, Ван Гундао, поймав Ли Сюэлянь, был на седьмом небе от счастья. Наконец-то с него свалился этот камень. и пусть негодяй Чжэн Чжун, кроме них, втихаря снарядил в Пекин несколько десятков полицейских, теперь, когда Ли Сюэлянь была поймана, все заслуги принадлежали Ван Гундао. Кроме того, выходило, что всю эту уйму полицейских послали в Пекин совершенно напрасно. и спрашивается, кому пришла идея десять с лишним дней оплачивать пребывание в Пекине нескольких десятков человек? Пока пойманная на рынке Ли Сюэлянь убивалась в своем горе, Ван Гундао отошел в сторонку и, отвернувшись, набрал номер телефона начальника уезда Чжэн Чжуна. Он доложил ему обстановку:

— Начальник Чжэн, мы наконец поймали Ли Сюэлянь, десять с лишним дней отпахали.

Сделав паузу, он добавил:

— Весть о гибели Цинь Юйхэ мы ей тоже уже сообщили. Слышите, как рыдает? Она поняла, что теперь жаловаться бессмысленно, поэтому рваться в Дом народных собраний больше не будет.

У Чжэн Чжуна тоже с души словно камень свалился. при этом радовались они с Ван Гундао несколько по разным причинам. Если для Ван Гундао, поймавшего Ли Сюэлянь, основным поводом для радости являлась возможность скоро вернуться возвращения домой, то для Чжэн Чжуна это событие, не в пример прошлым годам, оказалось особенным. Ведь смерть Цинь Юйхэ останавливала Ли Сюэлянь от всяких действий в Пекине, отныне и навсегда. Цинь Юйхэ лично вырвал корень этой проблемы как таковой. Ли Сюэлянь судилась двадцать с лишним лет, ее, по сути, рядовое дело за это время разрослось до невероятных размеров. Из-за наслаивания проблем Ли Сюэлянь успела прославиться как современная капусточка — Сяо Байцай, и вот эта «капусточка» наконец-то угодила в котел. и самым замечательным было то, что «капусточку» отправил в котел не кто-то другой: Цинь Юйхэ и Ли Сюэлянь сделали все сами, своими руками. Другими словами, столбик, к которому был привязан осел, они вытащили собственноручно. Проблема лопнула, словно мыльный пузырь. Еще никогда смерть одного человека не приносила другим столько радости и облегчения. Именно поэтому начальник уезда Чжэн Чжун разом простил Ван Гундао все его промахи и ошибки. Выслушав радостную весть, он объявил:

— Передай своим подчиненным, пусть приезжают в уезд. за все ваши старания я лично устрою банкет.

Уловив настроение Чжэн Чжуна, Ван Гундао понял, что все накопленные между ними конфликты и недоразумения вдруг развеялись, словно дым, а потому он тоже восторженно заявил:

— Благодарствую от лица всех и каждого. Сейчас мы подождем, когда Ли Сюэлянь успокоится, и тотчас доставим ее в уезд.

Чжэн Чжун повесил трубку, после чего взял ее снова и стал звонить мэру Ма Вэньбиню. Он должен был срочно доложить ему, что все позади. Но его доклад Ма Вэньбиню отличался от доклада Ван Гундао. Если для Ван Гундао главным было засвидетельствовать свои заслуги, то для Чжэн Чжуна — как можно раньше освободить Ма Вэньбиня от душевного груза, который сам он и Ван Гундао уже сбросили. при этом он не столько хотел поскорее успокоить Ма Вэньбиня, сколько избавиться от адресованной в свой адрес фразы Ма Вэньбиня: «Это меня несколько разочаровывает». Обычно если Ма Вэньбинь называл имя разочаровавшего, у того в служебной карьере наступала черная полоса. Когда Ли Сюэлянь сбежала из провинции Шаньдун, Чжэн Чжун не осмелился доложить об этом Ма Вэньбиню и позвонил начальнику секретариата с просьбой утаить данную новость от мэра. Сейчас же, когда все, наконец, закончилось, он хотел поскорее сообщить радостную весть. и поскольку весть была радостной, Чжэн Чжун решил миновать начальника секретариата и позвонить напрямую Ма Вэньбиню. Ма Вэньбинь в это время находился в Пекине на заседании съезда, который уже завтра должен был завершиться. Набрав телефонный номер, Чжэн Чжун разом выложил все обстоятельства, связанные со смертью бывшего мужа Ли Сюэлянь. Он не поскупился на комментарии, давая понять, что Ли Сюэлянь не только в этом году ничего не выкинет, но и не сможет сделать этого никогда. «Будь то хоть семечка, хоть муравей, они исчезли сами собой, так что ни арбуза, ни слона уже не вырастет». Оказалось, что новость о побеге Ли Сюэлянь из провинции Шаньдун Ма Вэньбинь все-таки узнал тем же вечером. Как мог осмелиться начальник секретариата утаить от него такое? Но Ма Вэньбинь удержался от того, чтобы немедленно позвонить Чжэн Чжуну и отчитать его. Отчитывать его было уже бесполезно, поэтому он решил этого не делать. Тем не менее в Чжэн Чжуне он уже окончательно разочаровался. Ма Вэньбинь лишь поручил начальнику секретариата всерьез призвать Чжэн Чжуна к скорейшей поимке Ли Сюэлянь. «Если Ли Сюэлянь успеет что-нибудь натворить, тогда всем мало не покажется. а такая перспектива маячила столь же неотвратимо, как дождь или свадьба». Ма Вэньбинь вздохнул: как бы то ни было, а политика представляла из себя занятие повышенного риска. Как правило, все видели вора за его занятием, а вот кто видел его пойманным? Но Ма Вэньбинь даже представить не мог, что дело Ли Сюэлянь может завершиться просто из-за исчезновения той же «семечки» или «муравья». Когда он выслушал рапорт Чжэн Чжуна, с его души тоже свалился камень. Однако, в отличие от радостно возбужденного Чжэн Чжуна, он остался сдержан и лишь сказал:

— Вот это неожиданность.

Чжэн Чжуну показалось, что Ма Вэньбинь отозвался так об аварии, в которую попал Цинь Юйхэ, и поспешил добавить:

— Это точно, машина Цинь Юйхэ свалилась прямо в реку.

Однако Ма Вэньбинь вдруг сказал:

— Я не это имел в виду. Я говорю о том, что все разрешилось без нашего активного участия, точку в этом деле поставил его величество случай. То, что казалось неразрешимым, вдруг решилось само собой. Такое стечение обстоятельств и есть неожиданность.

Чжэн Чжун остолбенел. Между тем Ма Вэньбинь, распаляясь, продолжал:

— Хотя проблема с Ли Сюэлянь уладилась, наш склад ума нисколечко не изменился. Способности наших руководителей остались на прежнем уровне. Наше владение ситуацией, равно как и умение управлять событиями, нисколько не поменялось. Эх, старина Чжэн, хочется напомнить тебе те три поговорки. Первая — «Даже плотина в тысячу ли может разрушиться от маленького муравейника», ты ведь, кажется, только что упоминал муравьев? Следующая поговорка — «Искру туши до пожара» и, наконец, — «Из-за малого можно потерять большое». в этом году у нас несколько раз происходили проволочки с делом Ли Сюэлянь. и если бы речь шла только про этот год, но мы маемся уже двадцать лет подряд. Где же тут собака зарыта? Если бы проблема состояла в чем-то большом, я бы молчал. Но ведь все из-за того, что, как следует из этих мудрых поговорок, мы пренебрегаем «малым», забываем о мелочах. Недопустимо действовать наобум. и нельзя думать, что, если завершилось дело Ли Сюэлянь, не появится других таких же дел. Следует хорошенько учиться на своих ошибках. Сегодня мы расквитались с Ли Сюэлянь, а завтра на горизонте может появиться какой-нибудь Ван Сюэлянь!

Чжэн Чжун никак не ожидал, что разговор с Ма Вэньбинем примет такой оборот. Он ведь звонил ему с радостной вестью, а в результате нарвался на выговор. и без того мокрый, Чжэн Чжун снова покрылся холодным потом. Но он все-таки быстро нашелся с ответом:

— Спешу заверить вас, мэр Ма, что мы непременно извлечем урок из дела Ли Сюэлянь. Обещаю, что впредь будем действовать, уделяя пристальное внимание «малому» и всякого рода мелочам. Для достижения основательного и глубокого результата в работе мы непременно будем «тушить искру до пожара», ни в коем случае «не потеряем большого из-за малого» и не допустим, чтобы «плотина в тысячу ли разрушилась от маленького муравейника»!

Ма Вэньбинь на это ответил:

— Вот еще что. Хотя эта женщина теперь не может подать жалобу, ее все равно нужно срочно вернуть в уезд. Еще целый день до закрытия съезда, как говорится, отчаяние толкает на риск. Пока она в Пекине, любая ее выходка грозит осложнением, это тоже своего рода деталь.

— Спешу заверить вас, господин Ма, что эта женщина сейчас находится под наблюдением судебных сотрудников. Я сейчас же скомандую им ехать в уезд.

15

В телефонном разговоре с Чжэн Чжуном Ма Вэньбинь попросил доставить Ли Сюэлянь в уезд. в свою очередь Чжэн Чжун обратился по телефону к Ван Гундао с такой же просьбой. Однако Ван Гундао не доставил в уезд Ли Сюэлянь. Ван Гундао не сделал этого вовсе не потому, что сам он или кто-то другой были против или потому, что Ли Сюэлянь закатила скандал, отказываясь возвращаться. Случилось так, что, устроив истерику на рынке Юэгэчжуан, Ли Сюэлянь вдруг снова потеряла сознание. Конечно, тут сказалось и то, что она, ослабленная тяжелой болезнью, проделала путь из деревни Нютоучжэнь провинции Хэбэй в Пекин; и то, что все это время ее «пасли», вынуждая вернуть долг, между тем как она спешила подать жалобу. Ей было и без того худо, а тут еще эта новость о смерти Цинь Юйхэ. Получалось, что десять с лишним дней ее мытарств пошли прахом, причем речь шла не только об этих конкретных десяти с лишним днях, но и о прошлых двадцати годах в целом. Проблемы посыпались на нее градом, одна больше другой. Ли Сюэлянь все рыдала и рыдала, пока, наконец, не свалилась без чувств. Это озадачило Ван Гундао и всех его подчиненных. Цинь Юцай, сын Ли Сюэлянь и Цинь Юйхэ, подбежал к матери, чтобы поднять ее. в этот момент из банка подоспел Лэ Сяои. Все вместе они быстро перетащили Ли Сюэлянь вглубь рынка, где Лэ Сяои снимал жилье. Ли Сюэлянь положили на кровать, но она по-прежнему оставалась без сознания, вдобавок у нее снова начался жар. Было совершенно очевидно, что в таком тяжелом состоянии дальняя поездка для нее противопоказана. Конечно, можно было бы воспользоваться ее беспомощностью и перевезти без ее ведома, однако Ван Гундао так сделать не решился. Он боялся, что дорога может вконец угробить Ли Сюэлянь, и она умрет. Что же это выйдет: сначала смерть Цинь Юйхэ, потом Ли Сюэлянь… Если смерть Цинь Юйхэ всем принесла радость, то смерть Ли Сюэлянь вызовет шумиху. Ведь Цинь Юйхэ попал в аварию, причем сам. а случись, что в пути умрет Ли Сюэлянь, вся вина ляжет на Ван Гундао. Как ни крути, Ван Гундао попал в тупик, а потому снова решил позвонить Чжэн Чжуну. Чжэн Чжун тоже боялся идти на риск и перевозить тяжелобольную Ли Сюэлянь. После долгих раздумий, он произнес:

— То понос, то золотуха.

Еще немного помолчав, он добавил:

— Что же теперь поделать, съезд через день все равно закончится, раз мы не можем вернуть ее в уезд, снаряди людей, чтобы ни на шаг не отходили от нее. Подождем закрытия съезда, а там уже вернетесь домой.

Ничего не поделаешь, пришлось поступить именно так. Ван Гундао в срочном порядке вызвал на рынок Юэгэчжуан всех семнадцать судебных сотрудников, чтобы установить дежурство. Распределившись в группы по трое, они должны были охранять Ли Сюэлянь перед хижиной Лэ Сяои, сменяя друг друга каждые четыре часа. при этом каждые полчаса дежурные должны были заходить в комнату и проверять Ли Сюэлянь. Ван Гундао и заместитель председателя суда, как ответственные за группы, также поочередно менялись каждые четыре часа. Но им во время дежурства разрешалось сидеть в полицейской машине. Ко всеобщей радости с обеда и до вечера, а также с вечера до следующего утра и с утра до обеда Ли Сюэлянь по-прежнему лежала без чувств. Днем в одиннадцать тридцать на экране, установленном на стене бизнес-центра, что стоял напротив рынка, стали показывать закрытие съезда ВСНП. Был сформирован новый состав правительства. По этому поводу в Доме народных собраний раздавались громогласные аплодисменты. Ван Гундао и остальные радостно выдохнули. Десять с лишним дней они трудились в поте лица, и вот, наконец, наступила долгожданная развязка. Все их руководство, от верхнего до нижнего состава, освободилось от тяжбы Ли Сюэлянь, причем не только на ближайший год, но и навсегда. Ван Гундао начал отпускать подчиненных с рынка Юэгэчжуан домой. Цинь Юцай, мать которого все еще не пришла в себя, посоветовавшись с Ван Гундао, решил пока остаться.

Лежавшая без сознания Ли Сюэлянь все это время провела в комнате Лэ Сяои. Учитывая состояние Ли Сюэлянь, ее нужно было отправить в больницу, однако у Лэ Сяои после оплаты долга Ли Сюэлянь больнице больше не осталось денег. у Цинь Юцая при себе также не оказалось достаточно средств. а поскольку денег на больницу не было, Лэ Сяои вызвал врача из местной клиники на дом, чтобы больной поставили капельницу. Однако спустя два дня Ли Сюэлянь по-прежнему оставалась в беспамятстве. Цинь Юцай больше не мог оставаться в Пекине, поскольку на нем висела организация похорон его отца. Договорившись обо всем с Лэ Сяои, Цинь Юцай тоже отправился домой.

Пролежав без сознания еще два дня, Ли Сюэлянь наконец, пришла в себя. Поначалу она не поняла, где очутилась. Но увидав Лэ Сяои и оглядевшись по сторонам, она сообразила, что лежит у него в комнате. Постепенно в ее мозгу ниточка за ниточкой восстановились все произошедшие события. Но при этом ей казалось, что все это было в далеком прошлом. Увидав, что Ли Сюэлянь пришла в себя, Лэ Сяои обрадовался и поспешил налить рисовой кашицы:

— Ну и напугала же ты меня, сестрица.

Ли Сюэлянь собравшись с силами, ответила:

— Сяои, снова я свалилась на твою голову.

Лэ Сяои, как и прежде, не проявил ни капли раздражения:

— Сестрица, да о чем разговор, что может быть важнее жизни?

Его слова тронули Ли Сюэлянь:

— Сяои, ты за те деньги не беспокойся, у меня ведь есть дом, после его продажи тебе все вернется.

— Да ладно тебе, сестрица.

Из глаз Ли Сюэлянь полились слезы. Лэ Сяои знал всю историю судебной тяжбы Ли Сюэлянь, знал он и ее плачевный финал. Понимая, как ей сейчас нелегко, он предложил:

— Давай-ка, сестрица, поправляйся и, если хочешь, не возвращайся домой, а оставайся со мной торговать рыбой.

В ответ Ли Сюэлянь лишь снова заплакала.

Прошло еще три дня, температура у Ли Сюэлянь наконец спала, она пыталась подниматься с постели. Еще через три дня она уже могла передвигаться по комнате и помогать Лэ Сяои по хозяйству. Убедившись, что Ли Сюэлянь в состоянии позаботиться о себе, Лэ Сяои снова пошел торговать на рынок.

Рано утром они вместе позавтракали, после чего Лэ Сяои отправился на работу. Ли Сюэлянь помыла посуду и сразу принялась готовить обед. Закончив со стряпней, она переложила еду в тарелку и, накрыв ее сверху другой посудиной, поставила на стол. После этого она написала такую записку: «Спасибо тебе, Сяои. Я ухожу. Что касается тех денег, я уже обо всем сказала, больше эту тему поднимать не буду».

После этого Ли Сюэлянь взяла свою сумку и ушла. Но направилась она не домой. Она хотела найти место, где сведет счеты с жизнью. Ли Сюэлянь даже придумала, как умрет, она решила повеситься. Такой выбор был сделан не столько из-за того, что смерть Цинь Юйхэ искоренила суть ее жалобы, навсегда поставив точку в судебном разбирательстве, что, конечно, было нестерпимо обидно, сколько из-за того, что Цинь Юйхэ своим уходом превратил всю эту тяжбу Ли Сюэлянь в анекдот. за двадцать с лишним лет ее тяжба из семечка разрослась до арбуза, из муравья превратилась в слона, теперь же, с исчезновением основания, будь то семечка или муравей, разрушилась вся цепочка жалоб, которые присоединились позже, поэтому жаловаться больше было не на что. и то, каким образом все это рухнуло, включая историю тяжбы Ли Сюэлянь, вызывало смех. Смеялись не только над ее попыткой пожаловаться в этом году, в анекдот превратились все двадцать лет ее мытарств. и смеялись не только над ее жалобой, но и над ней самой. Выходило, что муравьи сами уничтожили свой муравейник. Этот год и впрямь стал для нее особенным, ведь ныне ее не просто обманули, но еще и затащили в постель. Причем последний факт стал достоянием общественности, из-за чего Ли Сюэлянь обрела славу распутницы Пань Цзиньлянь. Такой финал также стал предметом для шуток. Ладно бы она, проиграв дело, осталась просто обиженной, но, превратившись в ходячий анекдот, она была опозорена. Если с обидой еще можно как-то мириться, то жить под гнетом стыда человек не в состоянии. Как говорится, Ли Сюэлянь стало стыдно жить на белом свете. Раз уж она собралась расквитаться с жизнью и повеситься, она должна была придумать, где ей это сделать, и с этим у нее снова возникли трудности. По ее замыслу, правильнее всего было повеситься где-нибудь на виду у своих врагов: или перед домом Чжао Большеголового, или перед уездным судом, или перед уездной управой, или перед городской администрацией. Этим самым она вроде как скажет последнее слово своим обидчикам. Однако при нынешнем раскладе, когда ее тяжба стала всеобщим посмешищем, вешаться подобным образом было совсем не резон, но поступи она как-то иначе, ее все равно засмеют. Выходило, что не только жить, даже умереть спокойно она не могла, даже могилы у нее не останется. Последнее также станет поводом для шуток. Коснись это другого, скажут, что он или всеобщий враг, или нищий, а Ли Сюэлянь вынуждена была умереть такой смертью из-за своего позора и чужих насмешек.

Выйдя с рынка Юэгэчжуан, Ли Сюэлянь, задумавшись, пошла куда глаза глядят, при этом все дальше удаляясь от центра города. Поскольку она уже сделала свой выбор в пользу тихого самоубийства, она просто искала место, где сможет свести счеты с жизнью. Так она шла до полудня, пока не дошла до горного склона, сплошь усаженного персиковыми деревьями. Последние двадцать с лишним дней она или думала о своей жалобе, или лежала без сознания, ничего другого в ее жизни не было. Она никак не ожидала, что в это время в начале весны вдруг распустятся цветы персиков. Потрясающая картина — горный склон, покрытый цветущими персиковыми деревьями. Ли Сюэлянь вошла в персиковую рощу и вскоре в глубине ее увидела хижину. за открытой дверью она заметила скатанный матрас и кухонную утварь, по полу были разбросаны пила, секатор, стремянка и другие инструменты, которые, скорее всего, принадлежали живущему здесь садовнику. Поскольку пришел весенний сезон, персиковые деревья требовалось подстригать. Ли Сюэлянь перешла на другую сторону холма и пошла под гору. Этот склон располагался прямо под солнцем, из-за чего персиковые цветы сверкали еще ярче. Пройдя в самую глубь рощи, Ли Сюэлянь нашла подходящее место и решила:

— Вот здесь.

Посмотрев на утопающий в цвету горный склон, она сказала себе:

— Думала, запросто найду место, ан нет.

Вжикнув молнией на своей сумке, она достала заготовленную веревку. Осмотревшись окрест, она выбрала высокое крепкое дерево и перекинула веревку через ветку, под которой тут же образовалось облако из лепестков. Смастерив петлю, Ли Сюлянь подтащила под дерево камень. Она собиралась встать на камень, просунуть шею в петлю, после чего отпихнуть опору ногами — и делу край.

Однако прежде чем она успела испустить последний вздох, ее кто-то подхватил за ноги. Этот кто-то одновременно пытался вытащить ее из петли и сам, задыхаясь, ругался:

— Сестрица, я тебя знать не знаю, за что ты меня погубить решила?!

Он наконец опустил Ли Сюэлянь на землю. Этот мужчина средних лет продолжал:

— Я за тобой уже давно наблюдаю. Когда ты к хижине подошла, подумал, что воровка какая, кто же знал, что ты здесь смерти ищешь?

Не совсем понимая, что происходит, Ли Сюэлянь спросила:

— Моя смерть — это мое личное дело, чем я тебе помешала?

Мужчина снова взбунтовался:

— Тебе легко говорить, а я на этом участке работать подрядился. Вот наступит осень, и как я выручу деньги за эти персики? Ведь только на городских надежда, они приезжают сюда собирать урожай. не видела внизу вывеску «Садоводческое хозяйство»? Да если кто пронюхает, что здесь кто-то повесился, кто же сюда приедет?

Ли Сюэлянь его поняла, вот уж действительно, и смех, и грех, даже помереть она спокойно не могла. Уставившись на мужика, Ли Сюэлянь спросила:

— И куда же мне идти?

— А ты и впрямь задумала помирать? — также уставился на нее мужик.

— Если человек принял такое решение, никто его уже не отговорит.

— А из-за чего?

— Долгая история, в двух словах не расскажешь. Если начну рассказывать, то смерти мне не дождаться.

Тогда мужик указал ей в сторону горного склона напротив и сказал:

— Если ты и вправду надумала умирать, сделай для меня доброе дело, ступай вон на тот склон, там тоже есть персиковая роща, которая тоже вся в цвету. за ней присматривает Лао Цао, мы с ним не в ладах.

Сделав паузу, он добавил:

— Как говорится, не сошелся же клином свет на этом дереве, а найти другое у тебя много времени не займет.

Ли Сюэлянь невольно прыснула со смеху.

Третья часть

Основной текст Шутка

В одной провинции есть один уезд, в главном городе которого на улице Сицзе находится известная харчевня под названием «Снова в деревне». Окрестили ее так из-за одного блюда, которое в свою очередь называлось «Отварное мясо на косточках». Кроме этого, в харчевне также подавали суп с потрохами, посыпанные кунжутом лепешки, холодные закуски, всякого рода выпивку и другое. Все вышеперечисленное здесь готовили так же, как и в других местах, но вот «отварное мясо на косточках» в этой харчевне было вне всякого сравнения. Если у других при долгой варке в котле мясо в конце концов отделялось от костей, то здесь могли приготовить мясо так, что разваренное оно все равно оставалось на костях. Специи пропитывали не только мясо, но и эти самые косточки. Так что, когда вы съедали мясо и начинали сосать мозговую кость, вкус был ничуть не хуже. Да и сам вкус отличался. Блюдо раскрывало целую гамму ароматов: в соленом ощущалась сладость, в сладком — пряность, в пряном — приятное и мягкое послевкусие. Всякий, кто приезжал в этот уезд, если хотел поесть на широкую ногу, то шел в ресторан «Тихоокеанские деликатесы», если был стеснен в средствах — то в харчевню на улице Сицзе «Снова в деревне», чтобы отведать «отварное мясо на косточках». Здесь привыкли есть это блюдо с пылу с жару. Прямо при вас мясо вытаскивали из котла, а дальше, обжигая пальцы, можно было отщипывать его с косточек и между делом пропускать рюмочку-другую. при этом, если обычно вам хватало граммов пятьдесят, то под такое блюдо и двести пятьдесят уходили за милую душу.

В харчевне «Снова в деревне» это блюдо готовили только два раза в день: в обед и вечером. Все мечтали отведать это мясо, поэтому людям приходилось даже заблаговременно занимать очередь. По правилам харчевни, на вынос это блюдо не продавалось. а если вы не собирались брать ничего другого, тогда привилегия оставалась за теми, кто к мясу заказывал что-нибудь еще. Но даже в случае с заказом полноценного обеда или ужина не было гарантии, что вам достанется это блюдо. Все зависело от количества клиентов в конкретный день и от того, насколько близко находилась ваша очередь. Приезжие часто спрашивали, почему бы такое ходовое блюдо не готовить чаще. Хозяин харчевни Лао Ши на это отвечал, что он не хочет утруждать себя.

2

Лао Ши в этом году исполнилось шестьдесят. Кроме продажи вареного мяса, ему нравилось играть в мацзян. а поскольку мясо в харчевне готовили только дважды в день, время на игру у него оставалось. с другой стороны, точно так же, как и в случае с варкой мяса, он боялся пресытиться игрой в мацзян. Поэтому Лао Ши играл лишь один раз в неделю, причем в строго определенное время: по четвергам с трех до одиннадцати, итого восемь часов к ряду. Состав игроков также был давно определен: хозяин винодельни Лао Бу, оптовик винно-табачной продукции Лао Ван и хозяин бани Лао Цзе. Шли годы, времена менялись, а люди оставались прежними. в конце концов, если подсчитать, то их общие, а также личные победы и проигрыши уже давно сравнялись, поэтому они собирались вместе, чтобы просто скоротать время.

На игру в мацзян эти четверо собирались в харчевне Лао Ши. в четверг после обеда Лао Ши специально оставлял за собой отдельную комнату, а также начинал готовить на ужин дополнительный тазик «отварного мяса на косточках» для них четверых. за ужином они также выпивали. Водку под названием «Гладенькая» приносил хозяин винодельни Лао Бу. Отведав «отварного мяса на косточках» и прикончив бутылочку «Гладенькой», они начинали резаться в мацзян.

3

В пятницу Лао Ши позвонили и сообщили о смерти его тетки, которая раньше жила в Ляояне на северо-востоке Китая. Сын тетки, который приходился Лао Ши двоюродным братом, звал его на похороны. Лао Ши спросил брата, не оставила ли тетя перед смертью какого-нибудь наказа. Тот ответил, что поскольку тетя умерла ночью от инфаркта, они о ее смерти узнали лишь утром, когда она уже остыла, поэтому сказать она ничего не сказала. Вздохнув, Лао Ши решил поехать на похороны. Он принял такое решение не потому, что тетя не оставила никакого наказа и ее следовало проводить в последний путь, а потому что вспомнил свое детство. Когда он был маленьким, его дядя уехал в Ляоян проходить службу в армии, тетя поехала вслед за ним и стала работать портнихой. не успели и глазом моргнуть, как пролетело пять лет. в тот год, когда Лао Ши исполнилось восемь, дядя с тетей вернулись в родные края и по приезду пришли в гости к его родителям. Отец Лао Ши был человеком ушлым и, зная, что дядя с тетей работали на стороне, заикнулся, чтобы те одолжили ему денег. Дядя еще не успел найтись с ответом, как тетя тут же отказала:

— Мы не то, что не хотим давать тебе денег, просто у нас слишком много родственников. и одолжи мы тебе одному, то обидим других. а если поможем всем, то сами без штанов останемся.

Однако, пока они обедали, тетка притянула к себе Лао Ши и втихушку от родителей сунула ему целых два юаня со словами:

— Когда ты только родился, я первая взяла тебя вот этими самыми руками.

Два юаня по тем временам воспринимались так же, как сегодня сотня. Зарплата тогда составляла лишь несколько десятков юаней. Те два юаня Лао Ши берег, берег со второго по шестой класс, хотя жили они тогда хуже некуда. а в шестом классе приглянулась ему одна девочка-одноклассница, и тогда он из тех двух юаней взял десятую часть и купил для нее красивый платочек. до сих пор Лао Ши помнил, что на том платочке были нарисованы две летающие над цветами бабочки.

Уезд, где жил Лао Ши, находился более чем в двух тысячах километров от Ляояна, что на северо-востоке Китая. Мы опустим подробности того, как Лао Ши туда добрался, как его встретил там двоюродный брат, как они похоронили тетю и повспоминали былое. Когда же после похорон Лао Ши уже возвращался домой, то во время пересадки в Пекине он вдруг неожиданно понял, что попал аккурат в предновогоднюю суматоху. Пекинский вокзал сплошь был запружен людьми. Собравшийся из разных уголков народ спешил к новому году попасть домой. не обращающий внимания на ход времени Лао Ши и не заметил, как пролетел еще один год. Отстояв четыре часа в очереди, Лао Ши так и не смог купить билет домой, их распродали на три дня вперед. на календаре было двадцать седьмое декабря, поэтому все спешили встретить новый год дома. и чем ближе приближался праздник, тем больше народ жаждал вернуться. Лао Ши оставалось только вздыхать, что тетя его умерла не вовремя. в конце концов, он решил остановиться в какой-нибудь гостинице неподалеку. Пройдет новый год, и первого числа он поедет домой. до этого времени пассажиропоток схлынет, и может так статься, что поезда будут вообще пустыми. Он также подумал, что раз он в принципе никогда не волнуется, почему должен волноваться сейчас, оказавшись в Пекине? Зачем позволять какому-то новому году выбивать его из равновесия? Он вышел с вокзала, наудачу отправился на юг и вскоре обнаружил уходящий на восток переулок сразу с несколькими гостиницами. Туда-сюда здесь сновал народ с багажом, сплошь говорящие на разных наречиях приезжие. Свернув в переулок, Лао Ши отправился прицениться, как в эту минуту у него зазвонил телефон. Это был хозяин винодельни Лао Бу. Сегодня вечером он хотел в его харчевне заказать на вынос «отварное мясо на косточках». Как оказалось, к нему приехали близкие родственники, которые все как один мечтали отведать это блюдо. Лао Ши взглянул на часы, стрелки показывали шесть вечера. Коснись это любого другого вопроса, хотя бы даже денежного, Лао Ши бы, не раздумывая, помог. Но единолично распоряжаться «отварным мясом на косточках» он не решался, потому как оно было прописано в правилах харчевни. Перед харчевней выстраивалась очередь из его клиентов, и было недопустимо выносить мясо через черный вход. и сейчас в шесть часов там как раз стояла очередь. Пока Лао Ши подбирал слова, Лао Бу его опередил:

— Родственники есть родственники, так что сейчас я к тебе приду.

— Ты меня сейчас не найдешь.

— Почему это?

— Потому что я в Пекине.

Эта новость расстроила Лао Бу:

— Вот это проблема.

— Это же просто мясо. Неужели твои родственники помрут без него?

— Да я не об этом. Сегодня среда, значит завтра у нас мацзян.

Лао Ши тоже только сейчас вспомнил, что сегодня была среда, а по четвергам в три часа после обеда четверо друзей уже давно играли в мацзян.

— Я не смог взять билеты на обратную дорогу, приехать не смогу, так что придется нам на этой неделе взять передышку.

— Нельзя этого делать, если пропустим этот раз, потом пожалеем.

— Что мы, помрем без этого, что ли?

— Я-то не помру, а вот Лао Цзе может.

— В смысле?

— Лао Цзе весь этот месяц промучился от головной боли, а позавчера пошел в больницу и у него обнаружили опухоль, так что после нового года ему придется лечь под нож. Пока еще непонятно, что там у него за опухоль, хорошо, если доброкачественная, а если нет, то Лао Цзе не позавидуешь. Вот я и переживаю, что эта партия мацзяна может оказаться для него последней перед таким испытанием.

Сказав это, Лао Бу закончил разговор и уже даже не вспомнил про «отварное мясо на косточках». Лао Ши, повесив трубку, тоже очень расстроился. Этот Лао Цзе, про которого говорил Лао Бу, и который являлся одним из четырех напарников по мацзяну, на улице Наньцзе уездного центра содержал баню. Как правило, Лао Цзе играл хуже всех. Если же ему случалось выиграть, он радовался как ребенок, начинал дурачиться, распевать песни на все лады. Но если он проигрывал, то расшвыривал игральные кости в разные стороны, плевался и ругался последними словами. Как-то раз прошлой зимой Лао Ши довелось узнать его по-настоящему. в тот вечер Лао Ши поссорился со своей женой и за ужином хватил лишнего. Кто бы мог подумать, что под градусом Лао Ши разойдется еще сильнее и выпьет еще больше? в результате поесть он как следует не поел, а вот напился вдрызг. не желая оставаться дома, он неверной походкой вышел за порог. Его жена, будучи на взводе, не стала его удерживать. Оказавшись на улице, Лао Ши увидел, что с неба огромными хлопьями валит снег. Попав под снегопад, он задумался, куда же ему податься. Потоптавшись на месте, он направился из западного конца города на юг и вскоре увидел баню, которую содержал Лао Цзе. Переступив порог бани, Лао Ши вдруг повалился на пол и отключился. Очнувшись на следующее утро, он обнаружил, что лежит в бане на постели, а рядом с ним сидит Лао Цзе. Кроме того, перед собой он увидел двух банщиков с полотенцами через плечо. Потом он заметил, что к руке его привязана капельница, которая тянулась к привязанной к голове бутылочке с лекарством. Показывая другой рукой в сторону лекарства, Лао Ши спросил:

— Что это?

Один из банщиков стал ему объяснять:

— Когда ты вчера потерял сознание, наш хозяин за тебя перепугался, и мы поспешили вызвать врача.

— Да что там может случиться, если выпил лишнего?

Другой банщик на это ответил:

— По словам врача, мы правильно сделали, что его позвали. у тебя пульс за сто зашкаливал. Еще немного, и ты мог бы отправиться на тот свет.

Но Лао Ши продолжал упорствовать:

— Ну отправился бы, так и отправился, испокон веков все люди смертные.

Тут сидевший рядом Лао Цзе покачал головой и сказал:

— Ну, так дело не пойдет, если ты помрешь, то где мы будем в мацзян играть?

Лао Ши тогда очень растрогался, но не столько из-за того, что Лао Цзе спас его, сколько из-за того, что в трудную минуту смог по-настоящему узнать его как хорошего человека. Теперь же, узнав, что у Лао Цзе обнаружили опухоль и он находится на грани жизни и смерти, Лао Ши понял, что эта партия мацзяна может оказаться для Лао Цзе последней. Оценив всю серьезность ситуации, Лао Ши решил, что непременно должен вернуться. Чтобы не опоздать на игру, он должен был поспеть к трем часам завтрашнего дня. Но как попасть на поезд, если все билеты проданы? Лао Ши вынырнул из переулка и снова направился к вокзалу, где пошел к кассе возврата билетов. Но кто бы вернул билеты в такую пору, когда все стремились попасть домой? Тогда Лао Ши пошел на поклон к дежурному по станции, надеясь разжалобить того рассказом о тяжелобольном. Но дежурный только сочувственно посмотрел на Лао Ши, объяснив, что с подобной проблемой к нему сегодня обратилось больше тридцати человек. Сколько бы ни было мест в поезде, раз все билеты проданы, как в него попадешь? Если билетов нет, то их нет, и точка. Лао Ши даже пришла мысль найти на привокзальной площади какого-нибудь перекупщика-спекулянта, однако в эти предновогодние дни повсюду дежурили полицейские, так что все перекупщики исчезли. Пока он бегал и суетился, на площади зажглись фонари. Вот и прошел еще один день. и вдруг Лао Ши осенило, как говорится, беда родит ум. Он вынул из сумки лист бумаги с карандашом и крупно написал: «Требую оправдания». После этого он поднял свою писанину над головой.

Не прошло и минуты, как к нему подбежали сразу четверо полицейских. Приняв Лао Ши за жалобщика, они тотчас пригнули его к земле.

4

Ответственными за доставку домой жалобщика Лао Ши назначили двоих человек из отряда вспомогательной полиции Пекина. Одного из них звали Лао Дун, а другого — Лао Сюэ. Вспомогательные полицейские это такие подручные, которые, не являясь настоящими полицейскими, выполняют их функции. Все поезда были забиты до отказа, свободные места отсутствовали. Однако данная проблема не касалась случаев отправки домой жалобщиков. Чем ближе приближался новый год, тем бдительнее становились к такой категории граждан, всячески пресекая их действия. Начальник поезда распорядился, чтобы для Лао Ши, Лао Дуна и Лао Сюэ выделили две полки в купе проводников. Жалоба не считалась чем-то противозаконным, поэтому Лао Дун и Лао Сюэ особых претензий к Лао Ши не имели. Напротив, побаиваясь, что в пути Лао Ши что-нибудь выкинет, они всячески его обихаживали. Получив от начальника поезда два места, Лао Дун и Лао Сюэ отдали Лао Ши целую полку, а сами предпочли тесниться на одной. Когда поезд, наконец, тронулся, Лао Ши с облегчением вздохнул, за ним облегченно вздохнули Лао Дун и Лао Сюэ. Они наблюдали за Лао Ши, который уставился в окно. Когда поезд проехал граничащий с Пекином Фэнтай, Лао Дун спросил Лао Ши:

— Брат, что у тебя стряслось, что ты в канун нового года отправился с жалобой в Пекин?

Все так же уставившись в окно, Лао Ши ответил:

— Какая польза от моего рассказа, вы мне что, помочь сможете?

Лао Дун и Лао Сюэ переглянулись, они и правда были никто, чтобы помочь ему. Ну а раз так, они просто принялись его успокаивать.

— Что бы ни случилось, если это произошло дома, то и вопрос следует улаживать дома, — сказал Лао Дун.

— Брось переживать, все в этом мире можно решить, — вторил ему Лао Сюэ.

За разговором подошло время ужина. Лао Дун купил три коробочки с едой.

— Петицию свою ты и дома подашь, а вот поесть стоит сейчас.

Лао Ши согласился и взял еду. Лао Дун его похвалил:

— Вот это правильно.

Когда Лао Ши поел, Лао Сюэ налил в бумажный стаканчик чай и передал ему:

— Давай, брат, выпей чайку.

Лао Ши и от чая не оказался.

Отужинав, Лао Ши улегся на свою полку и уснул. Лао Дун и Лао Сюэ распределили между собой часы дежурства, договорившись, что будут попеременно следить за Лао Ши по три часа. Прошли первые три часа, за ними еще три часа, а там уже и утро наступило. Первым на дежурство заступил Лао Сюэ. Посмотрев на крепко спящего Лао Ши, он пару раз причмокнул, после чего прикорнул рядышком с Лао Дуном. Когда он неожиданно проснулся, солнце поднялось уже совсем высоко. Лао Сюэ бросило в жар, он тотчас обернулся к соседней полке. Лао Ши преспокойно лежал на своем месте с открытыми глазами и казалось, о чем-то размышлял. Он никуда не убежал. Тогда Лао Сюэ одобрительно поднял кверху большой палец и сказал:

— А ты, брат, послушным оказался.

5

Выйдя из поезда в городе ***, они еще два часа пилили на междугороднем автобусе, пока в два часа пополудни не прибыли в уезд, где Лао Дун и Лао Сюэ передали Лао Ши в уездное управление полиции. Тамошние полицейские, которые частенько наведывались в харчевню «Снова в деревне» на улице Сицзе, чтобы полакомиться «отварным мясом на косточках», все как один знали Лао Ши. в тот день на дежурстве находился полицейский Лао Лю. Увидев, что к нему под конвоем привели Лао Ши, он очень удивился. Приняв от приехавших из Пекина Лао Дуна и Лао Сюэ сопроводительную бумагу, он удивился еще больше. Почесывая затылок, он спросил Лао Ши:

— Что это еще за номер такой? с чего ты вдруг в Пекин поехал жаловаться? и почему тебя пришлось доставлять оттуда под конвоем?

И тут Лао Ши уже без всякой утайки сказал:

— Да не жаловался я. Просто в Пекине мне не досталось билета на поезд. а мне кровь из носу нужно было возвратиться к сегодняшней игре в мацзян. Вот и пришлось прибегнуть к такому методу.

Помолчав, он добавил:

— Шутка.

Сказав это, он развернулся и пошел прочь. Лао Лю словно пригвоздили к месту. Лао Дун и Лао Сюэ тоже опешили. Лао Дун, заикаясь, спросил:

— Это как называется? Это что за шутник такой?

Лао Сюэ стукнул кулаком об стол:

— Вот это наглец.

Указывая вслед Лао Ши, он спросил:

— Кто он такой?

Лао Лю коротко и ясно отчеканил:

— Этого человека зовут Ши Вэйминь. Лет двадцать тому назад он занимал должность начальника другого уезда, а потом из-за одного судебного дела, которое, кажется, затрагивало какую-то женщину, Лао Ши, то ли из-за личных злоупотреблений, то ли из-за коррупции, сняли с должности. Пока он был у власти, в карман его что-то перепадало помимо зарплаты, а став обычным служащим, он потерял источник дополнительной прибыли. не в силах прокормить большую семью, он вернулся в родные края и здесь, на улице Сицзе открыл харчевню под названием «Снова в деревне». Эта харчевня славится «отварным мясом на косточках». Дед Ши Вэйминя, который в свое время работал поваром в Тайюане, передал ему свое мастерство. Но хотя мясо из его харчевни пользуется большим спросом, Лао Ши готовит его лишь два раза в день. Его единственным увлечением в жизни является мацзян. в него он играет каждый четверг после обеда, и это правило непоколебимо.

6

Выслушав рассказ полицейского Лао Лю, Лао Дун и Лао Сюэ не знали, плакать им или смеяться. Поступок Лао Ши их и разозлил, и повеселил, поэтому им захотелось увидеть Лао Ши еще раз. к тому же, узнав про «отварное мясо на косточках» и самого Лао Ши, им было любопытно сходить в харчевню «Снова в деревне». Раз уж они попали в этот уезд, им захотелось отведать это блюдо. Покинув полицейский участок, они вышли на главную улицу и, спросив дорогу, отправились в харчевню. Узнав, что Лао Лю и Лао Дун разыскивают Лао Ши, официантка привела их к нему в отдельную комнату. Там сидели четверо приятелей и от души резались в мацзян. Лао Ши восседал в самом центре. Лао Дун приблизился к нему вплотную и крикнул:

— Ну, Лао Ши, это уже слишком, ради мацзяна обманывать партию и власть.

Лао Сюэ в свою очередь добавил:

— И не только партию и власть. Нас двоих тоже всю дорогу за нос водил.

Лао Ши, выкинув игральную кость, ответил:

— Братцы, так вы мне все спасибо должны сказать, включая партию и власть.

— За что? — откликнулся Лао Сюэ.

— Да за то, что сначала я хотел жаловаться, а потом, вспомнив про мацзян, передумал. Разве бы иначе я не сбежал, пока вы спали в поезде? а если бы я сбежал, то каково бы вам пришлось?

Лао Дун и Лао Сюэ застыли на месте.

— Хватит нас уже дурачить, чтобы жаловаться, нужно иметь причину, — отозвался Лао Дун.

Задержав игральную кость в руке, Лао Ши сказал:

— А вы в курсе, что двадцать лет назад ваш покорный слуга был начальником уезда?

— Нам уже сказали.

— Так вот, снятие меня с той должности является несправедливейшим решением в мире. Все эти двадцать лет я должен был ежегодно подавать жалобы. Но ради партии и правительства я проглотил свою обиду и уехал в родные края варить мясо. Мне спорить с вами ни к чему, вы — народ чересчур серьезный.

Лао Дун и Лао Сюэ притихли. Хозяин винодельни Лао Бу сделал им нетерпеливый жест рукой:

— Давайте уже скорее, тут у нас серьезное дело.

Одновременно он поторопил Лао Вана, того, что продавал оптом вино и табак:

— Чего ты копаешься? Давай уже выкидывай, что там у тебя!

Лао Ван в нерешительности выкинул игральную кость и объявил:

— Двойка «бин»[31].

Хозяин бани Лао Цзе возликовал и быстро выкинул свою кость:

— Игра окончена.

Он тут же начал напевать какую-то арию. Лао Ван стал вроде как оспаривать его, они кричали друг на друга до посинения. Лао Ши, раскрасневшись от удовольствия, изрек:

— Красота.

7

Лао Дун и Лао Сюэ, покинув комнату, где шла игра в мацзян, направились в общий зал харчевни, желая заказать «отварное мясо на косточках». Только сейчас они увидели длиннющую очередь, которая успела вытянуться далеко на улицу. Когда они заходили в харчевню, то не обратили на нее внимания, теперь же они оказались под впечатлением. Они прошли на кухню и увидели на плите всего один чан с мясом. Стоять в такой очереди вряд ли имело смысл. Лао Дун попытался было договориться, мол, они двое прибыли из Пекина по долгу службы, можно ли им рассчитывать на то, что им достанется граммов двести этого лакомства. Однако стоявший на кассе только покачал головой: не то что двести, даже двадцать граммов он им не продаст, ведь узнай, что они пролезли без очереди, народ разорвет его на куски. Лао Дун и Лао Сюэ, разочарованные, вышли из харчевни в поисках другого ресторанчика. в это время их догнала официантка, которая отводила их к Лао Ши.

— Эй, остановитесь, — крикнула она.

Лао Дун и Лао Сюэ послушались.

— Что такое? — спросил Лао Дун.

— Наш хозяин сказал, что вы его кормили в поезде, теперь он вас хочет угостить.

Лао Дун и Лао Сюэ переглянулись и пошли следом за девушкой. Она проводила их в отдельную комнату, где на столе с пылу с жару исходил ароматом целый таз «отварного мяса на косточках». а рядом с мясом пристроились две бутылки «Гладенькой». Лао Дун и Лао Сюэ просияли.

— В прошлом продажный чиновник Лао Ши стал настоящим праведником, — воскликнул Лао Сюэ.

Они вдвоем уселись за стол и приступили к трапезе. Уже с первого укуса им стало понятно, что здешнее «отварное мясо на косточках» не подлежит никакому сравнению. Это блюдо раскрывало целую гамму ароматов: в соленом ощущалась сладость, в сладком — пряность, в пряном — приятное и мягкое послевкусие. при этом специи пропитывали не только мясо, но и эти самые косточки. Когда вы съедали мясо и начинали сосать мозговую косточку, вкус был ничуть не хуже. Если обычно Лао Дун и Лао Сюэ были не мастера выпивать, под такое мясо они так хорошо поддали, что языки у них совсем развязались. Прошло всего ничего, а одну бутылку они уже уговорили. Лао Дун стал открывать вторую и между делом спросил Лао Сюэ:

— Ну и что мы на этот раз доложим начальству о нашей работе?

— Боюсь, что если мы расскажем правду, нас засмеют.

— Это точно, будем выглядеть как два идиота, которые, проехав тысячу с лишним километров, так в дураках и остались. Того и гляди без куска хлеба останемся.

— Короче говоря, скажем, что все прошло нормально.

Немного подумав, он добавил:

— Скажем, что по дороге провели с задержанным работу и он пообещал, что такого больше не повторится. Тогда мы с тобой еще и премию получим.

Лао Дун в свою очередь вставил:

— Раз уж мы заставили его покаяться в содеянном, нужно озвучить причину его жалобы. Что бы получше придумать?

— Скажем правду, — откликнулся Лао Сюэ, — что это связано с его смещением с должности начальника уезда. Звучит весомо и важно.

— Точно, с таким серьезным делом шутить не будут.

Подняв рюмку, он изрек:

— До дна.

Лао Сюэ его поддержал, они звонко чокнулись и осушили по стопочке.

Уже совсем стемнело. Старый год прошел, на улице стали запускать хлопушки и фейерверки. Через окно было видно, как высоко в небе разноцветные салюты разрываются и распадаются фонтаном ослепительных огней.

Сноски

1

Дословно имя Инъюн означает «доблестный, отважный».

2

Данное выражение встречается в классическом романе у Чэнъэня «Путешествие на Запад».

3

Денежная единица, 1/10 часть юаня.

4

Фамилия Дун совпадает со словом «понимать», а имя Сяньфа дословно означает «конституция».

5

Имя Чжэнъи дословно означает «справедливость».

6

Имя Вэйминь дословно означает «для народа».

7

Цифра «восемь» созвучна слову «процветать» и сулит богатство.

8

Имя Фубан дословно можно перевести как «богатая держава».

9

Героиня классического романа «Цветы сливы в золотой вазе», замужняя женщина, которая прославилась своими любовными похождениями и сладострастием.

10

Героиня пьесы Гуань Ханьцина «Обида Доу Э» (XIII в.), несправедливо обвиненная женщина.

11

Высший орган законодательной власти в КНР.

12

Здесь имеются в виду ворота Тяньаньмэнь, располагающиеся к северу от площади Тяньаньмэнь. Героиня путается из-за одинакового названия ворот и площади.

13

Имя «Цинлянь» дословно означает «честный», «неподкупный».

14

Героиня громкого судебного дела конца эпохи Цин, после которого были отрешены от должностей много чиновников, несправедливо признавших Сяо Байцай виновной в убийстве мужа.

15

Линь Бяо (1907–1971) — министр обороны и вице-премьер КНР.

16

Бюллетень государственных новостей, издаваемый агентством «Синьхуа» для служебного пользования.

17

Му — мера площади, соответствует 667 кв. м.

18

Бай Сучжэнь — героиня из легенды о Белой змейке, она совершенствовалась тысячу лет в змеином теле, прежде чем в облике девушки прийти в мир людей.

19

Нэчжа — буддо-даосское божество — драконоборец.

20

Троецарствие — период с 220 по 280 г., когда шла борьба между тремя различными государствами на территории Китая — Вэй, у и Шу.

21

Хунмэньский пир — метафора, означающая «пир со злым умыслом», истоки выражения уводят в историю Циньских времен и касаются отношений предводителей восставших Сян Юя и Лю Бана, оспаривавших друг у друга власть над Поднебесной.

22

Гора мечей — по буддийским преданиям, утыканная мечами гора в загробном мире, на которую бросают грешников.

23

Сунь Укун — Царь обезьян, известный по роману «Путешествие на Запад», как и Нэчжа, воплощает образ ловкача и обманщика.

24

Резиденция руководителей КНР в центре Пекина.

25

Имя Юцай дословно означает «одаренный».

26

Имя Цунмин дословно означает «умный».

27

Персик — символ долголетия.

28

Фамилия «Цзя» — дословно означает «фальшивый», а имя «Цунмин» — умный.

29

Древнекитайская воительница.

30

По звучанию данное имя совпадает со словом «тихий, спокойный».

31

Название масти в игре мацзян.

Content

Лю Чжэньюнь
Я не Пань Цзиньлянь

Первая часть

Предисловие В тот год

Приложение

Вторая часть

Предисловие Двадцать лет спустя

Третья часть

Основной текст Шутка

Сноски