Светлана Лубенец

Классная любовь

© Лубенец С., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Глава 1

Сногсшибательная новость

Ее звали Людой. Имя было скользкое и хрусткое, как льдинка или карамелька. А еще оно в нынешние времена было довольно экзотичным, потому что девчонок вокруг звали Оксанами, Полинами, Анастасиями и Дарьями. В параллели девятых классов было целых четыре Дианы, три Анжелы, две Кристины, а Людмила – всего лишь одна, именно она – Люда Павлова. Она считала, что имя ей не подходило. Людмила должна быть худенькой и ломкой, как сосулька, а ее фигура напоминала песочные часы, с весьма утяжеленной нижней половиной. А вы только попробуйте представить себе Людмилу, спасенную Русланом, в виде песочных часов, крутобедрой восьмерки с открытки к Женскому дню или, например, шахматной пешки. Что? Не получается? То-то и оно! Под такой и богатырский конь дрогнет! Одно приятно – Черномор не позарится!

Конечно, Люда пыталась бороться с этим «пышным недостатком». Она перепробовала всяческие диеты: яблочно-творожную, овощную, геркулесовую и даже такую, которая включала в себя одну лишь минеральную воду. Ну и что вы думаете? Она худела. И здорово худела. Только отнюдь не в проблемном месте, а всем телом – и проклятые бедра все равно выпирали. С тонкой длинной шеей и поникшими от строгих диет плечами она напоминала себе уже не песочные часы, а унылый немодный бабушкин графин, в котором та держала лечебную серебряную воду. В графине Людиного тела булькала не вода, а горькое разочарование от сознания собственной ущербности. Ей бы жить в каком-нибудь восемнадцатом веке, когда женщины носили платья, утягивающие талию и с огромными пышными юбками на каркасе из китового уса. А куда, скажите, пожалуйста, в двадцать первом веке можно спрятать широкие бедра? Да никуда! Конечно, Люда ходит в джинсах. Без этого сейчас никак да, признаться, в юбках она выглядит еще хуже… Сверху джинсов она всегда вынуждена надевать длинную спортивную куртку свободного покроя или объемные удлиненные джемпера со свитерами. А летом? Какой ужас – жить летом! Она не могла позволить себе обтягивающие маленькие футболочки, топики, шортики, мини-юбочки и парилась все в тех же джинсах и длинных, пенсионерского фасона блузках. К подобному наряду, естественно, не подходила модельная обувь на высоком каблуке, и Люда никогда не пробовала ходить в таких туфлях и босоножках. Чаще всего она носила кроссовки. Даже на дискотеки, куда ее одноклассницы являлись разряженными в пух и перья, она приходила в туфлях на низком каблуке и все в тех же длинных блузках, только вместо джинсов надевала шелковые черные брюки. Стоит ли говорить, что на медленные танцы ее никто и никогда не приглашал?

Людмила пыталась уверить себя в том, что все дело именно в ее отвратительной фигуре, но когда прямо перед ее носом Муська Чернова висла на Павлике Румянцеве или Игоре Одинцове, Люде волей-неволей приходилось искать в себе и другие изъяны. Муська Чернова была довольно-таки толстой девчонкой. У нее широкими были не только бедра. Широкой она была вся, но почему-то на предмет этого совершенно не расстраивалась. Муська носила обтягивающие бежевые джинсы стретч, и ноги ее при этом представляли собой толстый, слегка покосившийся от тяжести верхней части тела «икс». На дискотеки она приходила в короткой, кислотно-малинового цвета майке, из-под которой на джинсы вываливался сливочно-желтый пухлый живот. На всяческие развлекательные мероприятия, на которых девчонки хотят выглядеть особенно красивыми, танкоподобную Муську обычно носили сумасшедшей высоты каблуки. Да и в школу она хаживала в туфлях на неслабых платформах и в узеньком свитерочке, под которым можно было очень легко сосчитать все жировые складки на ее животе. Люда терялась в догадках, почему Чернова, имея такое немодное тело, оставалась необыкновенно жизнерадостной, дружила со всеми парнями в классе, никогда не стояла у стеночки на дискотеках и даже, говорят, уже целовалась с десятиклассником Егоровым. Люда иногда представляла себя в Муськином прикиде и понимала, что никогда не сможет так вырядиться. Все-таки у нее со вкусом все в порядке. Лучше выглядеть скромно и серо, чем по-клоунски смешно.

…Люда бросила взгляд в зеркальную стену торгового центра, мимо которого проходила. Вот вид сбоку у нее в полном порядке! Одна элегантная французская коса ниже лопаток чего стоит! Только она одна в классе умеет на собственном затылке заплетать такую косу вслепую. Люда иногда делала такую прическу другим девчонкам, но у них коса почему-то не держалась так красиво и ровно, как у нее. Или вот если посмотреть сбоку на ноги, то они выглядят совсем даже не короткими и… вполне… стройными. Но если стать перед зеркалом прямо… Нет, не надо становиться. К чему? Она и так очень хорошо знает, что при этом увидит.

Люда завернула за угол торгового центра, уже не заглядываясь в его зеркала, быстро пробежалась по асфальтовой дорожке к своему дому и юркнула в подъезд. Из соседней квартиры навстречу ей вышел Вова Пономаренко, который учился в параллельном классе. Вова был примерно такой же толщины, как Муська Чернова, но выглядел еще более монументально, потому что был гораздо выше ее ростом.

– Здорово, – весьма невнятно пробубнил Пономаренко, поскольку рот его был занят бутербродом.

– Все ешь! – вместо приветствия бросила ему Люда и полезла в сумку за ключом. – Скоро в лифт не пролезешь.

– Сколько раз можно говорить, буду я есть или нет – значения не имеет, поскольку моя толщина запрограммирована на генном уровне! – Вова со смаком проглотил кусок, а оставшуюся часть бутерброда спрятал себе за спину, будто Люда собиралась у него его отобрать.

– Жрать меньше надо! – довольно грубо заметила ему она и вставила ключ в замок. – Хочешь, диету одну дам?

Вова быстро запихнул в рот бутерброд и кивнул, роняя изо рта себе под ноги крошки белого хлеба.

– Ну-ка быстро жуй! – скомандовала девочка, распахнув дверь в квартиру. – Нечего у нас мусорить!

Пономаренко послушно прожевал, зашел в коридор и попросил запить.

– Ну, Вовка! Ты как-нибудь подавишься своими бутербродами, если я не окажусь рядом! – рассмеялась Люда и принесла ему из кухни стакан компота и сложенный пополам листок из тетради в клеточку.

– Да на такой диете в два дня ноги протянешь! – возмутился Пономаренко, прочитав список продуктов, состоящий из двух наименований, и в один глоток осушил стакан.

– Красота, Владимир Сергеевич, требует жертв!

– Ну… Не таких же! Я еще пожить хочу!

– Да ты, Вовка, со своими отложениями, – Люда чувствительно ущипнула его за жирный бок, – можешь месяц вообще ничего не есть. И не помрешь!

– До чего же ты, Людка, кровожадная! И чего ко мне цепляешься?

– Больно надо мне к тебе цепляться! Иди, куда шел, раз диета не нравится. Я обедать буду! И не смотри на меня завидущими глазами! Тебе не дам!

– Да я вообще-то… обедал уже… И никуда не шел… Так просто вышел… – монотонно бормотал Пономаренко, следя за тем, как Люда достает из холодильника кастрюльки со сковородками.

– Ладно, поняла, – усмехнулась она. – Полтарелки супа налью. У нас сегодня свежие щи. Я знаю, ты любишь. И больше ничего не клянчи!

Обрадованный Пономаренко мгновенно подсел к столу и даже принялся нарезать хлеб.

Они с Людой состояли в близких приятельских отношениях, потому что с рождения жили бок о бок в соседних квартирах. Они лепили куличики в одной песочнице, посещали одну группу детского сада, регулярно ходили друг к другу на дни рождения и даже три первых учебных года провели за одной партой. В пятом классе им пришлось расстаться, потому что все классы их параллели переформировали в другие в зависимости от способностей учащихся. Люда теперь грызла гранит науки в «А» – самом сильном классе с дополнительной физико-математической подготовкой, а Пономаренко – в «Г» – обычном, общеобразовательном. Люда часто решала за Вову задачки по геометрии и физике, примеры по алгебре, помогала с информатикой и даже иногда чертила чертежи. Пономаренко, гуманитарий душой, писал за нее сочинения по литературе, рефераты по истории и иногда переводил английские тексты. Они были довольны друг другом и считали себя почти родственниками.

Когда Вовина тарелка опустела, он сладко зажмурился и сказал:

– Щи у вас, Людка, супер! Моя маман такие не умеет варить. Кастрюлю бы съел!

– И не надейся! – усмехнулась Люда и на всякий случай убрала от него подальше тарелочку с хлебом.

– Да это я так… к слову… Я тебе сейчас за эти щи такую новость скажу: умереть – не встать!

– Да что ты там скажешь! – отмахнулась от него Люда, составляя тарелки в раковину. – Все твои новости у тебя на лице написаны. Небось «четвертак» по физике отхватил? За те задачи, что вчера решали?

– При чем тут физика с дурацкими задачами, когда Сеймура к вам в класс переводят!

– Как это переводят? – удивилась Люда.

– Так это! Для исправления!

Новость, которую так торжественно поведал Пономаренко, действительно оказалась до того сногсшибательной, что от нее вполне можно было умереть и не встать.

– Ты хочешь сказать, что Сеймур Исмаилов будет учиться в нашем классе?

– Именно это я тебе уже и сказал!

– Ничего не понимаю… Как же он с нашей математикой справится?

– Ну… не знаю… Как-нибудь справится… А если не справится, может, перестанет выпендриваться! У нас он считает себя самым крутым, а у вас его мигом пообломают! Один Влад Кондратюк чего стоит!

– И все-таки непонятно… Почему его переводят?

– Я же сказал: для исправления! Достал уже всех! Похоже, что на прошлом педсовете решили провести с ним такой педагогический эксперимент.

– А если он не согласится?

– Да кто его будет спрашивать! Не согласится – из школы вообще вышибут!

– Слушай, Вовка, а что он такого сделал, чтобы из школы… ну… как ты говоришь, вышибли?

– Вообще-то не знаю. Только по его персоне даже специальное родительское собрание проводили и что-то там решали, представляешь?

– Ну и что твои родители говорят?

– В том-то и дело, что ничего! Молчат! Рыбами! Говорят – не моего ума дело!

– Ну а ты?

– А я не дурак! Я говорю: если вы мне не скажете, что он натворил, то я по нечаянности тоже могу такое же сделать, и вы же будете виноваты, что не предупредили!

– А они?

– А они глаза выпучили и сказали, что у меня ума для этого не хватит и повода не будет.

Растерянная, Люда даже забыла, что кормить Пономаренко больше ничем не собиралась. Она навалила ему полную тарелку макарон с сыром, чему он несказанно обрадовался и тут же принялся уплетать их за обе щеки.

– Неужели ничьи родители вашего класса так и не проболтались?

– Представь – ничьи!

– Да что же он мог такого ужасного натворить? – удивилась Люда, вяло ковыряясь в тарелке с макаронами. У нее совершенно пропал аппетит.

Сеймур Исмаилов был очень красивым парнем, с особенной, соответствующей его имени и фамилии восточной внешностью. Он напоминал Люде сказочного сына падишаха или, на худой конец, визиря из «Тысячи и одной ночи». У него были удлиненные, густо-вишневого цвета глаза, прихотливо вырезанные яркие губы, смуглая матовая кожа и шапка иссиня-черных, густых и блестящих волос до плеч. Все девчонки их параллели сохли по Сеймуру и падали ему под ноги осенними листьями. Исмаилов не обращал на них внимания, не глядя проходил мимо. Рядом с ним ни разу не видели ни одной девчонки. Но они тем не менее надежды пройтись с ним рядышком хотя бы по школе не теряли.

Конкуренцию Сеймуру составлял только вышеупомянутый Людин одноклассник Влад Кондратюк, голубоглазый гигант с темно-каштановыми глянцевыми кудрями. Он тоже нравился многим девчонкам, но яркая экзотичность Исмаилова притягивала больше.

– Ну… Вообще-то у Сеймура отвратительные отношения с нашей классной, Элеонорой, – сказал Пономаренко. – Совершенно непонятно, на какой почве. Они все время цапаются. Кто кого больше ненавидит, я даже тебе и не скажу. Он ей хамит, дерзит и чуть ли не посылает в разные места. Она иногда не выдерживает и тоже срывается. Честно говоря, слушать их обоих противно!

– Подумаешь, с классной не сошелся характерами! Это, Вовка, явление довольно распространенное. Мы от своей Антонины тоже не в восторге! А Румянцев даже клялся, что, как только девять классов закончим, он ей на выпускном прямо в шампанское мышьяку подсыплет.

– Мышьяк – это ерунда! Детский сад! Где он его достанет? А у нас вот что недавно произошло! Представь, приходит Элеонора на урок и говорит, что все контрольные тетради, в которых мы диктант из РОНО писали, пропали и нам придется диктант переписывать. Мы сначала обрадовались, потому что все ошибки уже обсудили, в учебники посмотрели и явно написали бы лучше. А она заявляет, что текст и задания будут другими. Тут уж мы стали возмущаться и требовать объяснений, куда делись наши тетради.

– Ну! А она?

– А она говорит, что на нее в подъезде напал кто-то… ну… вроде маньяка… И сумку с диктантами отобрал. Представляешь?

– Странные нынче маньяки пошли, – улыбнулась Люда.

– Ну! И мы ей про то! А Исмаилов ядовито так и говорит: «Может, он у вас теперь еще и выкуп требует в размере десяти тысяч кусочков мела?» Мы так и покатились со смеху… А она вся покраснела, закричала, что никто не смеет так с ней разговаривать… И все такое…

– А Исмаилов?

– А Исмаилов возьми да и скажи: «Не верьте ей, ребята! Она наверняка на наши диктанты борщ пролила, а бедному маньяку теперь за нее отдуваться!» Ой! Что тут началось! Элеонора завизжала, чтобы Исмаилов класс покинул и без матери не являлся, а Сеймур с таким понтом вышел, что чуть дверь с петель не снес!

– А диктант переписали?

– Пока нет, но директриса приходила, лекцию о нормах поведения в школе прочитала и сказала, что еще перепишем как миленькие.

– Может, из-за этого случая Исмаилова и решили перевести к нам?

– Вряд ли. Уж сколько всяких таких случаев было. Я же говорил, они без конца с Элеонорой цапаются. И потом… Он же ничего не сделал. Подумаешь, непочтительно с классной говорил! Сама виновата: тетради куда-то дела, а мы – переписывай! Младенец и тот не поверит про такого припадочного маньяка. По такому поводу не родительские собрания и педсоветы собирать надо, а самой Элеоноре сделать хорошую выволочку! Беречь надо тетради с контрольными! Нам, видите ли, домой их не дают, чтобы родителям пятерки показать, а учителям почему-то все можно! Зачем диктанты домой тащила? Проверяла бы в школе!

– Наверно, ты в чем-то прав, – согласилась Люда, посмотрела на его пустую тарелку, чуть припорошенную тертым сыром, и покачала головой: – Ну, Вовка, по-моему, ты все-таки опять наелся от пуза! Наверно, специально мне зубы заговаривал, чтобы натрескаться побольше!

– Ничего не специально… Но ты согласись, что новость стоила какой-то жалкой тарелки макарон!

– Пожалуй.

– Может, она еще и на стаканчик компотика потянет, а?

– Ты уже пил!

– Так это когда было? Надо же запить макароны!

– Ага! Знаю я тебя! Тебе сначала запить, потом заесть, потом снова запить, потом опять заесть!

– Ладно, Людка, не жмись! Все равно уж наелся! Дай компотика, а?

– На! – Она шлепнула на стол перед Пономаренко стакан. – Пей и выметайся! Нам уроков задали – пропасть! Особенно по физике!

– Люсенька… А ты не могла бы… – вкрадчиво начал Вова, и Люда моментально поняла, что ему надо.

– Люсенька решит тебе физику только в обмен на английский! – строго оборвала его она.

– Заметано! – обрадовался Пономаренко. – Какая страница?

– Посмотри у меня в дневнике и катись отсюда!

Закрыв за Вовой дверь, Люда пошла мыть посуду. Она намылила тарелку и замерла с ней над раковиной. Если все, что сказал Пономаренко, правда, то Исмаилова посадят с ней, потому что в классе больше нет ни одного свободного места. С тех пор как Вова перешел в другой класс, она уже пятый год сидела за партой одна, к чему давно привыкла. Со всеми девочками класса она находилась в ровных приятельских отношениях, но задушевных подруг у нее не было. Это ее нисколько не расстраивало. Люда была одиночкой по натуре. Вовы Пономаренко ей вполне хватало, чтобы обсудить школьные дела, телевизионные фильмы, книги, компьютерные игры и бесцеремонно выгнать его из квартиры, как только обсуждать это ей надоест.

Она положила недомытую тарелку в раковину и прошла в комнату к зеркалу, роняя с мокрых рук мыльные капли. Ну, вот она – Людмила Павлова, ученица 9-го «А» с физико-математическим уклоном: гладкое невыразительное лицо со светлыми бровями и ресницами и бледным тонким ртом. Она никогда не красилась, с тех пор как, однажды попробовав, показалась себе такой же вульгарной, как Муська Чернова. Далее идут узкие покатые плечи, которые, возможно, хороши были бы для декольтированных платьев все того же восемнадцатого века, но никак не для современных футболок, топов и спортивных курток. Что касается талии, то она, довольно тонкая, была бы хороша, если бы за ней следовали узкие бедра. Поскольку бедра были, как уже говорилось выше, далеко не узкими, то талия казалась чересчур тонкой, рюмочной, а потому несовременной. Люда мыльными руками сдернула с кресла накидку и обернула тяжелую гобеленовую ткань вокруг талии. Вот так совсем другое дело! Ей надо ходить в длинных юбках, потому что в них она кажется почти такой же тонкой, как Аринка Дробышева. Кстати, Аринка иногда приходит в школу в длинной узкой юбке с разрезом. Может быть, и ей, Люде, попробовать? Нет… Она и ходить-то в таких нарядах не умеет… И обувь нужна другая. И вообще, класс завалится в коллективный обморок, если она вдруг снимет джинсы и припрется в юбке с разрезом до бедра. Все сразу решат, что она это сделала специально для Исмаилова.

Глава 2

Бомба замедленного действия

Классная руководительница 9-го «А» с физико-математическим уклоном сидела перед директрисой и очень нервно оправдывалась:

– Ольга Константиновна, не мне вам объяснять, что мои дети – не гуманитарии! Сочинения – это не их профиль! Но они всегда участвуют в олимпиадах и по математике, и по физике, и по химии. И, заметьте, всегда получают кучу дипломов и грамот! А информатика! Уже несколько лет мои дети держат первые места по Петербургу! В этом году, думаю, мы вообще сразим комиссию наповал! Людочка Павлова, такая светлая головка, будущий гений программирования, придумала потрясающую компьютерную игру. Они с Кондратюком уже разрабатывают второй уровень… или уже третий… Ну, неважно! Графика, конечно, не очень… Не художники они – это ясно… Зато все остальное, как сейчас говорят, – просто супер!

– И тем не менее, Антонина Петровна! – продолжала гнуть свою линию директриса, совершенно не вдохновившись компьютерными достижениями светлой головки Людочки Павловой. – Вы же знаете, что негуманитарные вузы в ближайшее время собираются изменить подход к экзамену по русскому и литературе. В стране развелось такое количество полуграмотных людей, что порой противно слушать дикторов Центрального телевидения, читать прессу и даже иногда – школьные учебники! А 9-й «А» – это наша гордость и надежда! Они должны успевать по всем предметам, и я настоятельно требую, чтобы они приняли участие в школьной олимпиаде по русскому языку и литературе. Вы же в курсе, что городская олимпиада имеет творческую секцию, куда дети представляют свои рассказы, эссе, стихи, наконец! Такие же конкурсы мы предусмотрели и в нашей школе. 8–9-е классы – самый расцвет школьной любви, и я не поверю, что никто в 9-м «А» не пишет о ней стихов!

– Скорее писали! Раньше, когда были маленькими. Румянцев еще в пятом классе родил что-то вроде:

Леденит мальчишью кровь

Безответная любовь!

Кажется, так…

– Вот видите! Для пятого класса это почти что Пушкин! И я просто уверена, что сейчас Румянцев может сочинить что-нибудь и получше!

– Ну нет, – усмехнулась руководительница 9-го «А». – Его нынешний жанр – это исключительно объяснительные записки, типа «Почему я плохо веду себя на уроке биологии»!

– Работать надо с детьми, Антонина Петровна! Поговорите с Юлией Владимировной, их учительницей русского! К концу недели вы вместе с ней просто обязаны выявить в 9-м «А» поэтов или прозаиков! Вот, видите, я записываю у себя на календаре, что в следующую среду жду вас с Юлией Владимировной у себя в кабинете со списком учащихся 9-го «А», которые примут участие в олимпиаде по русскому с литературой сначала в школе, а потом и в городе! Идите и работайте!

Антонина Петровна вышла из кабинета директора школы в очень удрученном состоянии. Где взять поэтов с прозаиками, если почти все ее девятиклассники серьезно занимаются математикой, ездят на подготовительные курсы колледжей и даже на малые факультеты вузов и у них почти совсем не остается свободного времени! Ну, ладно… Литература может еще и подождать, по крайней мере сегодня. Сейчас ей, Антонине Петровне, предстоит еще одно не менее неприятное дело: знакомство с новым учеником Сеймуром Исмаиловым и ввод его в коллектив 9-го «А» класса. На педсовете она выступала против такого странного, на ее взгляд, педагогического хода, когда в хороший класс намеренно суют проблемного подростка. И это уже не говоря о том, что он не сможет успевать за усложненной программой 9-го «А». Этот Сеймур – та самая ложка дегтя, которая способна испортить бочку меда. Она, Антонина, пестовала свой 9-й «А» уже пятый год, любила этих детей как своих собственных, и вот теперь ей подкладывают бомбу замедленного действия в виде Исмаилова, писаного красавца и, похоже, крупного негодяя.

Классная руководительница физико-математического класса вздрогнула от звонка на урок, забежала в учительскую за журналом и поспешила на второй этаж к своему кабинету. Писаный красавец, негодяй и бомба замедленного действия стоял у окна рекреации и смирно ждал ее. Антонина Петровна окинула его критическим взглядом. Да, высок, хорош собой. Чересчур хорош. Сказочно даже. Прямо Ратмир из «Руслана и Людмилы». Пожалуй, девчонки перестанут нормально учиться… Она подошла к новому ученику и положила руку ему на плечо. Исмаилов нервно дернулся, сбросил ее руку и опалил огненным взглядом ярких глаз. Антонина Петровна в ответ так же нервно дернулась и поняла, что ее ждут далеко не лучшие времена.

– Заходи, – сказала она, открыв дверь кабинета.

Исмаилов зашел в класс с независимым лицом и руками, сунутыми в карманы стильных черных штанов, названия которых Антонина Петровна не знала.

9-й «А» с интересом следил за учительницей и Сеймуром. По порозовевшим девчоночьим лицам и блестящим глазам, по настороженно прищуренным – мальчишеским классная руководительница поняла, что все уже были в курсе перевода Исмаилова и ждали их прихода.

– Вот, – Антонина Петровна кивнула на бомбу замедленного действия, уже не решаясь положить ему руку на плечо, – в нашем классе теперь будет учиться Сеймур Исмаилов.

– Да ну?! – не утерпел Румянцев. – А он таблицу умножения-то хоть знает?

Класс весело хохотнул.

– Шестью восемь – сорок восемь, шестью шесть – тридцать шесть, – процедил сквозь зубы Исмаилов и смерил его презрительным взглядом.

– Молодец! – похвалил Румянцев, совершенно не прореагировав на выразительный взгляд Сеймура. – Жаль, забыл, что пятью пять – двадцать пять!

– А я тебя проверял, – не остался в долгу Исмаилов.

– Хватит заниматься ерундой! Не в детском саду! – раздраженно прервала их классная руководительница и подумала, что, скорее всего, теперь постоянно будет находиться в подобном состоянии раздражения. – Садись, Сеймур, к Люде Павловой. Видишь, на предпоследней парте свободное место!

Исмаилов, ни на кого не глядя, прошел между рядами и шлепнулся рядом с Людой – и та увидела, как абсолютно все девчонки обернулись назад и посмотрели на нее завистливыми взглядами.

Люда скосила глаза на Сеймура. Его профиль был таким точеным, хоть на монетах чекань. Ей почему-то вдруг сделалось холодно. Она поежилась, отвернулась от него, записала на полях тетради в клетку число и уставилась на доску, где Антонина уже чертила систему координат.

Все уроки Сеймур Исмаилов молчал. Люда видела, что на математике с физикой он не успевает за классом. Его щеки покрывались бордовым румянцем, а к вискам липли тонкие прядки волос. Он покусывал яркие губы, раздувал красиво вырезанные ноздри, но все-таки не успевал. Люда видела оборванные примеры, недостроенные графики, и ей было его очень жаль.

На переменах девчонки 9-го «А» старались кучковаться рядом с Исмаиловым, который не замечал их или делал вид, что не замечает. В конце концов местная красавица Арина Дробышева не выдержала и обратилась к нему:

– Ну и как тебе, Сеймур, в нашем классе?

– Никак! – отбрил ее Исмаилов.

Арина решила не обижаться и продолжила:

– А почему тебя к нам перевели?

– А чтоб тебе было о чем поговорить, – бросил ей он и вышел из класса.

– Подумаешь, какая важная птица! Нацмен! – крикнула ему вслед Арина.

Ответом ей был такой испепеляющий взгляд, что она очень пожалела о последнем вырвавшемся у нее слове.

– Ты, Аринка, язычок-то попридержала бы! – посоветовала ей Надя Власова. – Восточные люди – они горячие!

– Да какой он восточный? Полукровка! Метис! У него мамаша русская, а отец то ли кореец, то ли китаец, а может, вообще какой-нибудь из наших… бывших… Киргиз или казах.

– Это не имеет значения, – покачала головой Надя. – Честно говоря, я таких красивых людей вообще еще не встречала.

– Можно подумать, что ты очень много повидала за свою многотрудную пятнадцатилетнюю жизнь, – усмехнулась Дробышева.

– Много не много, а телевизор регулярно смотрю, журнальчики модные разглядываю и в Интернет, бывает, выхожу! Вот честное слово, по Сеймуру Исмаилову Голливуд плачет! Слышь, Людмилка, – Надя обернулась к Павловой, – как он тебе?

– Кто? – переспросила Люда, хотя прекрасно поняла, о ком идет речь.

– Кто-кто!! Ясное дело – Исмаилов! Как он? Чего говорит?

– Ничего не говорит. Молчит.

– А ты?

– Что я?

– Сама с ним поговори!

– Я?.. А о чем с ним разговаривать?

– Ну… Придумай что-нибудь! Попроси химию списать.

– С ума сошла! Мы же уже по учебнику десятого занимаемся! – возмутилась Люда и почему-то покраснела.

– Да это я так… к примеру… – с досадой махнула рукой Надя. – После химии русский будет, так ты можешь, например, спросить, как он знаки в упражнении расставил. Русский нам одинаково преподают: программа одна и та же.

– Может, им другое упражнение задавали… – засомневалась Люда.

– Вот и завяжи разговор: мол, то… да се… да ой-ой-ой… А я, мол, и не догадалась, что упражнения могут быть разными! Главное, не теряйся! Ты у нас девушка-краса, длинная коса! Мусульмане – они на таких ведутся!

– С чего ты взяла, что он мусульманин? – подскочила к Наде Дробышева. – Ты это точно знаешь?

– Ну тебя, Аринка! – рассмеялась Власова. – Это я так… Откуда мне знать, какого он вероисповедания! Может, он вообще воинствующий атеист!

После уроков к Люде домой опять заявился Пономаренко.

– Ну как Сеймур? – спросил он прямо с порога.

– Нормально, – ответила Люда.

– С кем посадили?

– Представь, со мной.

– Да ну! А почему?

– Ты же знаешь, что я с пятого класса одна сижу за партой. Других свободных мест нет.

Пономаренко Людино сообщение явно не понравилось.

– Могли бы и рокировку какую-нибудь провести! – недовольным голосом заметил он. – Посадили бы к Кондратюку, чтобы тот его сразу под свой жесткий контроль взял.

– Чего его брать? Сидит себе тихо – никого не трогает.

– И что, скажешь, не выступает?

– Говорю же, сидит тихо. Молчит.

Вова с трудом запихнул свое большое тело в кресло, сложил руки на пухлом животе и заключил:

– Это он пока молчит. Пока не привык.

– А что он обычно делает, ну… когда привыкает?

– Говорю же, выступает: высмеивает всех, издевается.

– Знаешь, Вова, – Люда с сожалением окинула взглядом огромную фигуру Пономаренко, плотно сжатую со всех сторон маленьким креслом, – если он смеялся над тобой, то… ты, конечно, извини, но он прав!

– Да? – Вова хотел резво вскочить, но изящная мебелина не позволила. Он еще пару раз дернулся и счел за лучшее остаться внутри кресла. – И это говоришь мне ты, которая… для которой… С которой я провел все свое детство. – Он не договорил и безнадежно махнул рукой.

– Да, Вовка, именно я это и говорю, и всегда говорила, что если ты не перестанешь трескать все подряд десять раз на дню, то над тобой будут издеваться все, а не только Исмаилов! И не вздумай мне ничего говорить про свои гены, – не дала она вырваться возражениям из Вовиной широкой груди. – Нормальные у тебя гены, как у всех. И родители у тебя нормального объема!

– Ты просто не видела мою бабушку, которая в Могилеве живет! – затравленно пролепетал Пономаренко, но Люду его жалкий вид не остановил:

– Сто раз уже видела ее фотографию! Забыл, что ли? Не будешь же ты всю жизнь предъявлять всем для оправдания портрет своей могучей бабушки из Могилева! В общем, так: с завтрашнего дня начинаем бегать по утрам! Мне тоже не повредит!

– Как это по утрам? Утром же в школу надо! – Пономаренко так огорчился, что пробкой выскочил из сжимавшего его кресла. – Утром – это я не согласен! Во сколько же надо вставать, чтобы бегать?

– Всего на полчаса раньше! – продолжала наступать на него Люда.

– Это что же… В половине седьмого, что ли? – В Вовином голосе слышался уже настоящий ужас.

– Вот именно! Всего в половине седьмого! Не помрешь!

– Нет, Люсенька… Ты, конечно, извини… Ты знаешь, что я для тебя на многое готов, но не на такое…

– Тогда и не жалуйся, что над тобой издеваются!

– Да я ж только тебе пожаловался, как другу, а ты… Эх ты!

– Вовка, скажи, – решилась вдруг Люда. – Тебе ж в прошлом месяце уже пятнадцать исполнилось! Неужели тебе до сих пор ни одна девочка не нравится… в классе там… Или еще где?

– Почему не нравится? – залился здоровым румянцем Пономаренко. – Ты мне, например, всегда нравилась…

– Я – это другое! Я не считаюсь! Мы – просто друзья детства. А по-настоящему тебе кто-нибудь нравится, ну… чтобы страдать… ну… Словом, неужели ты еще ни разу не влюблялся?

– Слушай, – насторожился Пономаренко, – а почему ты про это спрашиваешь? Неужели уже успела в Исмаилова втрескаться?

– С чего ты взял? – вздрогнула Люда.

– С того! У нас все девчонки от Сеймура в отпаде! Только имей в виду, Людка, что он ненавидит весь ваш женский пол скопом. Не знаю, кто уж его так довел, может, кстати, и Элеонора, а только… и не рассчитывай, понятно?

– Ничего я и не рассчитываю… Не говори глупостей! А спросила я для того, чтобы предупредить!

– О чем? – Вова упер свои мощные руки в крутые бока и стал похож на великана Горыню с обложки Людиной детской книжки русских народных сказок.

– О том, что если ты вдруг захочешь взаимности от девочки, которая тебе понравится, то… Тоже, знаешь, не рассчитывай!

– Это почему же?

– Все потому же! Худеть надо – вот почему! Сам же сказал, что все ваши девчонки от Сеймура в отпаде. Вот и представь: из такого, как ты, пятерых Исмаиловых можно сделать!

– Неужели вы все такие? – с презрением процедил Пономаренко и опять запихнулся в кресло.

– Какие?

– Такие! Вам только красавчиков подавай, чтобы глазки, бровки, щечки! А настоящие мужчины вам, значит, не интересны?

– Настоящие мужчины – они тоже других размеров!

– Да? А как же штангисты? Метатели молота?

– По-моему, ты не штангист и не метатель! Ты бы еще борцов сумо вспомнил! Среди них ты, пожалуй, и затерялся бы.

– Ладно, Людмила! Я думаю, будет и на моей улице праздник! – обиженно пробурчал Пономаренко. – Я думаю, найдется такая, которая не посмотрит…

– Я тебе, Вовка, от души желаю, чтобы нашлась, но все-таки… на твоем месте… Подстраховалась бы!

Поскольку разговор таким образом перетек в мирное русло, Пономаренко спросил:

– Люд, а вас заставляют стихи с рассказами писать на школьную олимпиаду по русскому или не пристают, поскольку вы все крутые математики?

– Еще как пристают! Сегодня наша Юлия пол-урока трещала о том, что мы должны гармонично развиваться, что должны не только примеры решать, а еще и приобщаться к великому и вечному.

– Ну и как?

– Что как?

– Ну… будешь приобщаться?

– Издеваешься, да? Я же без тебя ни одного сочинения не написала!

– А на уроке?

– На уроках, конечно, приходилось, но больше «трояка» я никогда не получала.

– Значит, не будешь?

Люда отрицательно покачала головой:

– Нет, мне совершенно неинтересно рассуждать на тему «Фамусовское общество» или, к примеру, почему Софья влюбилась в Молчалина.

– Неужели у тебя нет на этот счет собственного мнения?

– Откуда оно у меня может быть, если я не жила в этом ископаемом фамусовском обществе! Сейчас уже какой век? Двадцать первый! А пересказывать на пяти страницах, что на этот счет написано в учебнике или что думает наша литераторша, – честное слово, скучно и времени жалко!

– Да я не про это… Я про Софью с Молчалиным… Ну почему она в него влюбилась, как ты думаешь?

– Думаю, что у нее выбора не было. Она же в четырех стенах сидела: школу не посещала, на дискотеки не ходила, в подъездах не тусовалась…

– Скажешь тоже! – не согласился с ней Пономаренко. – Балы небось покруче дискотек были!

– А ты вспомни, какие на балу у Фамусова «уроды с того света» собирались! И потом, балы, наверно, не часто случались. А Молчалин – единственный из молодых в окружении Софьи и постоянно рядом. В кого же ей еще было влюбляться?

– Я вот тоже постоянно с тобой рядом, между прочим, – заметил Вова и очень выразительно посмотрел на друга детства, – и тоже молодой! Чего же ты в меня не влюбляешься?

– Софья с Молчалиным в одной коляске не ездила. Он ей на новенького, понял?

– Ну… допустим… Убедила про Молчалина. А как остальные ваши? Будут участвовать в олимпиаде?

– Не знаю. Девчонки вроде вдохновились стихами про любовь. Может, чего и напишут. А парни – вряд ли. Хотя… кто его знает… Я с ними не очень общаюсь… Только с Кондратюком, да и то из-за игры.

– Ну и как игра? Движется?

– Движется! Сейчас буду переход на третий уровень разрабатывать, а Владик должен над всяческими препятствиями подумать.

– Ишь ты – Владик! – передразнил ее Пономаренко. – Это у тебя такие с ним близкие отношения, что он для тебя уже и Владик?

– Дурак ты, Вовка! У него просто имя такое!

– Меня почему-то ты Вовиком никогда не называла!

– Тоже мне Вовик нашелся – в сто килограммов!

– Да твой Владик не меньше весит!

– Он просто высокий.

– Я, знаешь ли, тоже не низкий!

– Все, Вовик, – Люда с издевкой произнесла уменьшительное имя Пономаренко, – ты мне надоел! Брысь отсюда! У меня дел по горло!

– Смотри, пробросаешься мной! Кто тебе сочинения писать будет? Не Владик же! От него, кроме иксов с игреками, ничего не дождешься!

– Куда ты от меня денешься! – рассмеялась Люда. – Сегодня же вечером с химией приползешь!

– А можно? – сразу сменил тон Пономаренко.

– Если сейчас же не уберешься, то будет нельзя, поскольку я не успею!

– Понял! Не дурак! – Вова поднял вверх руки с растопыренными толстыми пальцами, с трудом вытащил себя из кресла и отправился восвояси.

Люда подперла голову обеими руками и задумалась. Сегодня действительно все в классе обсуждали школьную олимпиаду по русскому и литературе. Раньше от них никогда не требовали в ней участвовать. Они всегда готовились только к точным наукам. А сейчас эта олимпиада оказалась в струю. Люда чувствовала, что из-за Исмаилова. Как и одноклассницы Пономаренко, девчонки 9-го «А» вплотную заинтересовались Сеймуром и намеревались, как они говорили, взять сей «Исмаил» приступом. До его прихода в класс «ашники» только и делали, что учились, серьезно и много. Влюбляться и мечтать им было особенно некогда. Учителя даже иногда подшучивали над 9-м «А», что они запаздывают жить и что первая любовь у них всех, возможно, случится не раньше чем лет эдак через сорок. Литераторша Юлия не любила с ними обсуждать любовные сцены классических произведений и говорила, что не представляет, как она будет с такими прямолинейными и прагматичными математиками изучать «Евгения Онегина», где сплошная любовь. Конечно, девятиклассники симпатизировали друг другу, не без этого, но все было как-то спокойно, без драм, слез и выяснения отношений. Влад Кондратюк, например, вне школы встречался иногда с Ариной Дробышевой, но, похоже, сумасшедшим огнем они оба не горели и, скорее всего, были просто близкими друзьями.

С появлением Сеймура Исмаилова в классе моментально запахло влюбленностью, сплетнями и интригами, а Люда Павлова оказалась в самом эпицентре этого завихрения эмоций. Она вдруг стала нужна всем девчонкам сразу, даже Аринка целый день крутилась с ней рядом и явно набивалась чуть ли не в подруги. А как она, Люда, может им всем помочь? Да никак! Исмаилов даже не смотрит в ее сторону и молчит. Конечно, прошел всего лишь один день его пребывания в 9-м «А», но Люда чувствовала, что и последующие дни вряд ли будут серьезно отличаться от сегодняшнего.

Она опять решила посмотреть на себя в зеркало. Девица-краса, длинная коса? Какая там краса? Она никогда не понравится Сеймуру Исмаилову. Такие принцы не для нее. Не стоит и мечтать.

Люда включила компьютер и принялась за игру, которую они с Владом Кондратюком собирались выставить на олимпиаду по информатике. Вообще-то игру изобрела она, Люда, но Кондратюк, поднаторевший, как все парни, на компьютерных играх, здорово придумывал всякие препятствия, которые надо было преодолеть герою. Героя, маленького смешного человечка в очках, они назвали Лювликом, соединив первые буквы своих имен с суффиксом – ик. Лювлик, пройдя три уровня, должен был отыскать сокровища, которые представляли собой сундучок с тремя логическими задачами, которые тоже придумала Люда, а Кондратюк усовершенствовал – одну из них очень красиво упростив, а другую, наоборот, запутав так, что изобретательница сама с трудом ее решила.

Принципиальное отличие этой игры от обычных состояло в том, что все трудности и препятствия, с которыми надо было справиться герою, имели еще и физико-математическое воплощение. Например, если Лювлик скатывался в глубокую яму, то, чтобы выбраться из нее, он должен был за минимально короткое фиксированное время решить в уме задачу: какое количество материалов различной плотности понадобится, чтобы заполнить ее до краев. Как и в обычной игре, ловкость могла помочь Лювлику благополучно избежать попадания в яму. Кроме того, можно было выкупить себя за счет очков, набранных на других этапах. Были в игре задачи и попроще, и посложнее. Одни, как задача про яму, должны были быть решены в уме, на решение других отводилось до двадцати минут, к третьим прилагалось решение, но надо было найти другой способ.

Люда с Владом проверяли первые два уровня на своих одноклассниках. Всем здорово понравилось. Ребята даже соревновались, кто быстрее их пройдет, и вносили в игру свои коррективы. Игра обрастала подробностями, новыми условиями, расширялась, усложнялась, и 9-й «А» уже целых два месяца, прошедших с начала учебного года, жил ею.

Люда как раз вносила в компьютер данные новой задачи для Лювлика, когда в дверь позвонили. Она решила, что Пономаренко тащит свою химию, но это оказался не Пономаренко. Впервые за все годы учебы к ней домой пожаловали целых три одноклассницы: Арина Дробышева, Надя Власова и Муська Чернова, которая нацепила новые серьги до плеч в виде огромных серебристых колец.

– Знаешь что, Павлова, – начала Муська, поскольку была самой бойкой, – ты должна нам помочь!

– Вот как? – удивилась Люда. – И чем же?

– Мы решили устроить дискотеку нашего класса, и ты должна уговорить Исмаилова на нее прийти.

– С ума сошли! Как это я его уговорю, когда он со мной не разговаривает?

– Ну, Людмилочка! – Дробышева взяла Люду под руку и приблизила к ней свое красивое, ярко накрашенное лицо. – Кому же, как не тебе, если ты с ним сидишь?

Люда освободилась от руки Арины и решительно сказала:

– Нет. Я не могу, да и не умею… Он меня и слушать не станет!

– А ты все-таки попробуй, а мы… – начала Надя и осеклась, увидев на экране компьютера Лювлика. – Ты уже на третьем этапе?

Люда кивнула.

– Ой! А можно посмотреть? – пискнула Муська и, не дожидаясь разрешения, бросилась к компьютеру. За ней устремились Арина с Надей.

Все-таки у девчонок физико-математического 9-го «А» не было за плечами никакого опыта в любовных делах, а компьютерный опыт давил огромной массой и легко отвлекал от всего остального. И они вчетвером, забыв про сказочного Сеймура Исмаилова, занимались проблемами Лювлика битых три часа. Перед тем как скрыться за дверью квартиры Павловых, Арина Дробышева все-таки напомнила Люде, что она обязана раскачать Исмаилова на дискотеку, поскольку все девочки 9-го «А» на нее очень рассчитывают.

Честно говоря, в физико-математическом классе девочек было всего шесть. Две оставшиеся, которые не явились на дом к Люде Павловой, на Сеймура явно не зарились. Одной была малюсенькая Таня Прохорова, росточком с первоклассницу и одновременно – химический гений, которая, кроме реакций гидролиза, а также окислительно-восстановительных, ничем в жизни не интересовалась. Второй была Настя Клюева, очень некрасивая особа, с большим лошадиным лицом. Возможно, ей тоже понравился Сеймур, но надежды, что он обратит на нее внимание, у нее, как и у Люды, явно не было никакой. Да и вообще непонятно, на что нужна дискотека 9-му «А» при таком малом количестве девочек? Обычно они проводили праздники всей параллелью девятых классов, где все перепутывались. Нет, все-таки у дискотеки, о которой мечтали Надя, Арина и Муся Чернова, не было никаких перспектив.

Глава 3

Старт крупномасштабной любовной атаки

Дни шли за днями. Ни о какой классной дискотеке с участием Исмаилова не могло быть и речи, поскольку он по-прежнему ни с кем не разговаривал: ни с девочками, ни с ребятами. Молча приходил, садился на свое место рядом с Людой, молча переходил из кабинета в кабинет и так же, не говоря никому ни слова, уходил домой. Некоторые перемены он проводил со своими бывшими одноклассниками, но чаще всего его вообще нигде не было видно. Понятно, что такой ореол таинственности, которым он себя окружил, разогрел интерес к его персоне до невероятной температуры.

– Ничего не понимаю, – горячилась Арина. – За что перевели в наш класс такое безобидное существо? Чего только про него не наговорили! Чуть ли не граф Дракула! А что оказалось на самом деле? Благовоспитанный пай-мальчик! Слышь, Людмилка, а может, он кусается? Или отщипывает от тебя кусочки по-тихому?

Люда только смущенно улыбалась. Что она могла сказать? Она для Исмаилова не существовала точно так же, как и все остальные. Она чувствовала, что он весь сосредоточен только на том, чтобы догнать класс по математике, но у него пока ничего не получается. Каждый урок был для него мукой, если не сказать – пыткой. Антонина пока не вызывала его к доске, но все понимали, что бесконечно так продолжаться не может. Когда-нибудь выйти к доске и прилюдно опозориться ему все-таки придется. Когда палец учительницы скользил по журнальному списку, Сеймур бледнел и даже несколько раз с треском переламывал то карандаш, зажатый в руке, то шариковую ручку.

За очередную самостоятельную работу Антонина не поставила ему единицу, пожалела, хотя в работе не было ни одного правильно решенного примера. На самостоятельной Люда наблюдала, как Исмаилов метался от задания к заданию, терял время, силы, но так ничего и не решил. Она пыталась помочь ему: несмотря на то что заданий, как всегда, было очень много, умудрилась решить пару примеров и его варианта. Сеймур с презрением взглянул на подсунутый ему листок и брезгливо, локтем, отодвинул его обратно на ее половину парты. Люда видела, как мучительно он переживает свое унижение, как напрягаются его скулы, слышала нервный хруст пальцев. Однажды она не выдержала, после уроков подошла к нему в гардеробе и, сильно смущаясь, предложила:

– Хочешь, я позанимаюсь с тобой математикой?

Исмаилов все так же молча уставился на нее, и она вынуждена была продолжить:

– На самом деле все не так уж и сложно. Нужно только понять логику… порядок действий… – Она запиналась и заикалась, но говорила и говорила, потому что боялась, что если остановится, то он скажет ей что-нибудь до того обидное, чего она, возможно, не сможет и пережить. – Понимаешь, есть формулы и несколько видов решений, надо только сообразить, к какому примеру что подходит, и тогда все последующее окажется всего лишь делом техники. И ты сможешь…

– И что ты потребуешь взамен? – перебил ее Сеймур.

– Что значит – потребую? – не поняла Люда.

– Ну… как мне с тобой расплачиваться придется? Чем?

– Ничем… – растерялась она.

– Безвозмездно, то есть даром, – проговорил Исмаилов гнусавым голосом совы из мультфильма о Винни-Пухе и отвратительно расхохотался. Потом вдруг без всякого перехода сделался абсолютно серьезным, жестко сказал: – А пошла ты! – грубо отодвинул ее локтем и вышел из гардероба.

Люда поняла, что ей все-таки ничего не остается, как стойко пережить его ничем не обоснованную грубость.

Через месяц Сеймур впервые вышел к доске и даже решил пример, простенький, правда, с точки зрения 9-го «А», но зато без помощи Антонины. Когда он получил за очередную самостоятельную три балла, обрадованная Люда опять не смогла удержаться и, забыв про оскорбление, улыбнулась ему и назвала молодцом. В ответ Исмаилов снова окатил ее ледяным взглядом и повторил любимое свое выражение:

– Да пошла ты!

Люда захлебнулась улыбкой. Если бы в классе было свободное место, она тотчас отсела бы от него, но другого места не было, и она осталась сидеть рядом с Исмаиловым. Она лишь отодвинулась от него подальше и решила считать, что никого рядом с ней нет. Как будто бы она, Люда Павлова, как и прежде, сидит одна, только ширина ее парты сократилась вдвое. Не так уж и страшно. Места же хватает. И вообще, весь мир постепенно переходит на одноместные парты.

Между тем школьная олимпиада по русскому языку и литературе наступала на школу широким фронтом, и 9-й «А» совершенно неожиданно для классной руководительницы принял в ней самое активное участие. Литераторше уже не приходилось нудеть о великом, вечном и гармоничном, потому что стихи, рассказы и произведения других жанров посыпались на нее нескончаемым потоком. Довольная этим, она уже предвкушала успех, который будет иметь «Евгений Онегин» у неожиданно проснувшихся от спячки математиков, поскольку все сданные ими работы были о любви, и в основном о безответной. Юлия Владимировна уже намечала, какие работы она пошлет на городскую олимпиаду, директриса благодарила Антонину Петровну за правильную и своевременную работу с детьми, а на сердце у классной дамы 9-го «А» было неспокойно. Ой как не нравилась ей эта повышенная литературная активность математически одаренных детей! Любовь – чувство алогическое, ничего общего не имеющее с точными математическими выкладками. Ее дети не привыкли жить эмоциями. Всю свою сознательную школьную жизнь они провели с логарифмическими линейками, калькуляторами и таблицами Брадиса, рассчитывая, взвешивая, приводя к общему знаменателю, извлекая корни и завершая работы знаменитым выражением «что и требовалось доказать». Как бы эта неожиданно свалившаяся на их головы олимпиада пополам с Исмаиловым не поломала бы им жизни!

Надо сказать, что страхи Антонины Петровны имели под собой серьезные основания, потому что произведения о любви писали в основном девочки, а парни наливались огнедышащей злобой и готовились к решительным действиям против Сеймура Исмаилова, нарушившего покой их класса, как пишут классики – подобно камню, упавшему в воду.

– Надо просто дать ему в морду, и дело с концом! – выходил из себя Пашка Румянцев.

– За что? – усмехнулся Кондратюк. – За то, что наши девчонки с ума посходили? Мы сами же и виноваты!

– Да? И чем же?

– Тем, что не уделяли им должного внимания.

– Не понял! – угрожающе надвинулся на Влада Пашка. – Какого еще такого внимания мы им не уделяли? В кино водили? Водили! На дискотеках на танцы приглашали? Приглашали! На Восьмое марта всегда поздравляли? Поздравляли! На Новый год – тоже! И даже про дни рождения никогда не забывали! Вон позавчера Клювихе такого медведя подарили, девчонки из 9-го «Б» приходили смотреть! Чего им еще надо?

– Любви им захотелось, понял, Пашка? – Влад, сидя верхом на своей последней парте, поигрывал брелком в виде кубика Рубика и был грустен как никогда.

– Можно подумать, что Исмаил им всем в любви объяснился! – продолжал возмущаться Румянцев. – Да он на них даже не смотрит! Ни на одну! Даже на Аринку! И потом… Его одного на всех все равно не хватит! Ишь раскатали губенки!

– Я думаю, что Владик прав: им хочется любви, – встрял в разговор Игорь Одинцов, – а потому предлагаю распределить между собой девчонок и начать на них крупномасштабную любовную атаку.

– Это как? – растерялся Румянцев.

– А так: стишки всякие чувствительные писать, комплименты говорить, цветы дарить, свиданки назначать! Вот увидите, они забудут и думать про этого черномазого.

– А что! Игореха дело говорит! Как думаете, пацаны? – У Румянцева моментально разгорелись глаза, и он очень сожалел, что такая замечательная идея родилась не в его голове.

– Тут есть одна загвоздочка, – опять усмехнулся Кондратюк, крутя грани своего кубика. – Девчонок у нас всего шесть, а нас – аж двадцать четыре человека.

– Ну и что! – не собирался сдаваться Пашка. Он пересчитал присутствующих при этом разговоре и заключил: – Вы только поглядите! Нас как раз шестеро! Как по заказу! А остальным и знать про это не обязательно! Как считаете?

– Ты, значит, будешь не против, если тебе достанется… скажем… Клюева со своим медведем? – Влад испытующе заглянул в глаза сразу несколько растерявшегося Румянцева. Тот оставался в растерянном состоянии недолго и через минуту возразил:

– Чего это мне сразу и Клюева? Может, она тебе достанется! Кинем жребий!

– А если они узнают, что мы их, как фанты, разыграли?

– А кто им скажет? Ты, что ли?

Кондратюк покачал головой и сказал:

– Думаю, они нас в две минуты сами расколют.

– Почему это?

– Да потому что почувствуют, что любви у нас – ни в одном глазу!

– Ну… а мы постараемся. Мы почему не влюблены? – Румянцев обвел приятелей сияющими глазами и сам же ответил на свой вопрос: – Да потому, что вне школы с девчонками не общаемся. А если будем ходить к ним на свидания, жить их интересами, так сразу и влюбимся за милую душу!

– Я, знаешь ли, ходил на свидания к Арине… – напомнил всем Кондратюк.

– И что?

– И ничего!

– Неужели совсем ничего? – испугался Румянцев, а потом сразу обрадовался: – Так это же упрощает дело! Значит, ты автоматически выбываешь из жеребьевки по Дробышевой! Согласен?

– Согласен, – улыбнулся Кондратюк.

– Может, кто еще по каким-нибудь кандидатурам выбывает, а, пацаны? Говорите! Не стесняйтесь!

Оказалось, что все до одного желают выбыть из голосования по Клюевой, по микроскопической Тане Прохоровой и пять человек – по Марии Черновой.

– Та-а-ак, – протянул огорченный Румянцев, – хотя дело и осложнилось, но хотя бы Муську мы пристроили! Я правильно понимаю, Игорек, что ты не имеешь ничего против Черновой?

– Не имею, – согласился Одинцов. – Мы ведь не жениться собираемся! А для всего остального – она клевая девчонка! С ней хотя бы не скучно!

– А нам что делать? – Пашка заглянул в лицо Кондратюку, будто тот мог помочь в создавшейся ситуации. Влад только пожал плечами и уставился мимо Румянцева в окно.

– Ладно! Раз так, пойдем другим путем! – решил не сдаваться Пашка. – Поднимите руки те, кто претендуют на Дробышеву! – И первым вытянул свою руку вверх. – Ну нет… так не пойдет… – сморщился он, увидев пять дружно поднятых рук. – Аринки на пятерых не хватит… Значит, придется все-таки бросать жребий.

Он вытащил из рюкзака блокнот, вырвал лист и разорвал его на пять частей. На трех написал фамилии Дробышевой, Власовой и Павловой, а две оставил пустыми. Он скатал листочки в трубочки и протянул приятелям, предупредив, что если Владу выпадет Дробышева, то придется переигрывать. Но переигрывать не пришлось, потому что Кондратюку досталась Люда Павлова, Надя Власова – инициатору жеребьевки, Пашке Румянцеву, а первая красавица 9-го «А» Арина Дробышева – невзрачному лопоухому пареньку по имени Алик Зайцев.

– Слышь, Заяц, – обратился к нему Румянцев. – Давай меняться: я тебе Власову, а ты мне – Дробышеву! Какая тебе разница? Надька – она тоже ничего! Красивая! Вся такая… – И он выразительно прочертил в воздухе длинные вертикальные волнистые линии.

Зайцев покрутил в руках бумажку, подумал с минуту и решительно протянул ее Пашке.

– Ну ты молоток! – хлопнул его по плечу довольный Румянцев. – За мной, Заяц, не заржавеет! Я тебе тоже что-нибудь хорошее сделаю! Вот увидишь!

– А Николаева из 9-го «Б» можешь по морде треснуть? – Заяц решил немедленно ковать железо, пока горячо.

– Николаева-то? – Пашка в задумчивости поскреб затылок. Серега Николаев был огромным драчливым детиной, с которым связываться без особой причины было небезопасно, но обладание бумажкой с фамилией Дробышевой стоило таких жертв с его стороны, и Румянцев сдался: – Чего-нибудь придумаем, Заяц! Ты, главное, не сомневайся! – Он оглядел одноклассников и заключил: – Ну что, братва! Кому девчонок не досталось, уж не сердитесь! Все было по-честному! К тому же у нас с непривычки может чего и не получиться, так что вы надежды не теряйте! За Зайцем приглядывайте! Ему трудновато будет с Власовой справиться, так что будьте на подхвате, если что!

– Как думаешь, Влад, что мне перво-наперво надо сделать, чтобы Аринка поняла, что у меня по отношению к ней самые серьезные намерения? – спросил Пашка, когда они вместе с Кондратюком шли из школы. – Все-таки у тебя есть уже кое-какой опыт.

– Я думаю, что на мой опыт лучше не опираться, поскольку ни к чему хорошему он не привел, – ответил Влад.

– Ну а ты сам-то, как думаешь Павлову разрабатывать? Она ужас какая серьезная!

– Мне, Пашка, будет не очень трудно, поскольку мы с Людмилой уже давно общаемся на почве игры.

– Слышь, Владька, а может, тебе повезло, а?

– В каком смысле?

– В прямом! Может, ты на Людку уже давно глаз положил, а тут тебе и жребий кстати подвалил? Может, она тебе нравится, Павлова-то?

– Да вообще-то она ничего… С ней интересно.

– Ну если интересно, тогда конечно… То есть я хочу сказать, что она, в общем-то, действительно ничего… Только уж больно по-старушечьи одевается… Но знаешь, она вполне может под влиянием счастья в личной жизни и переодеться. Для тебя. Как думаешь?

– Честно говоря, я и не замечал, как она одевается… – пожал плечами Влад.

– Ну тогда с тобой все ясно: втрескался! И чего было скрывать? Мы бы тебе Людку и без жеребьевки отдали! Даром!

– Дурак ты, Пашка! Я же говорю, что мы с ней друзья… на почве игры.

– Ладно! Спорить с тобой не собираюсь, потому что у тебя теперь совсем другие условия задачи: не дружить с Павловой на почве игры, а начать, как придумал Одинцов, крупномасштабную любовную атаку! Как думаешь, сдюжишь?

– Не знаю, – широко улыбнулся Кондратюк. – Никогда еще не пробовал. Сам-то смотри ласты не склей! Аринка – девушка не слабая!

Крупномасштабная атака ребят 9-го «А» началась с того, что Арина Дробышева получила анонимную записку со стихами следующего содержания:

Ты – звезда путеводная,

Ты – кувшинка надводная,

Ты – река быстротечная,

Ты – любовь моя вечная!

– Ничего не понимаю! – Арина крутила в руках записку, оглядывая ее со всех сторон и чуть ли не пробуя на зуб. – Эта «кувшинка надводная» совершенно не в стиле Кондратюка.

Надя выхватила у нее записку, зачем-то понюхала ее и предположила:

– Девчонки! А может, это Исмаилов раскачался? Наши-то сухари математические, кроме формул, ни в чем не секут и никогда в жизни стихов не сочиняли. А в «Г», говорят, Элеонора с большой любовью литературу преподает! Может, Сеймурчик и научился? – предположила Надя Власова.

– А может, это Пушкин, а, девочки? – высказала свое мнение Чернова. – Может, кто-то просто списал про кувшинку у солнца русской поэзии?

– Никакой это не Пушкин! – возмутилась Люда. – Он никогда такой бредятины не написал бы!

– Ой-ой-ой! Что бы ты понимала! Это ты от зависти, что тебе никто стихов не пишет! – снисходительно заметила ей Муська.

– Ей, девочки, Владик небось по электронной почте еще не то присылает! – прищурилась, глядя на Люду, Надя. – Ну-ка, колись, Людмилка, что у тебя с Кондратюком! Что-то он подозрительно нежно на тебя поглядывает!

– Ничего у меня с ним нет, – выпалила Люда и обильно покраснела.

Она и сама уже заметила интерес к себе со стороны первого парня класса, чем была не обрадована, а до смерти напугана. Сначала она решила, что Влад слишком увлекся компьютерной игрой, но, когда он намекнул, что неплохо было бы вечером прогуляться и обсудить на свежем воздухе дальнейшую судьбу Лювлика, ей стало не по себе. Во-первых, все знали, что у него какие-то особые отношения с Ариной, а во-вторых, в сердце Люды уже прочно занял место неразговорчивый и угрюмый восточный принц Исмаилов. Хотя Люда и пыталась делать вид, будто не замечает его и сидит за партой одна, все ее существо было устремлено только к нему. Она была связана с ним никому не видимыми теми же тончайшими серебряными нитями, что тело с душой. Если их оборвать грубым жестом или жестоким словом, душа устремится вверх, в сияющее поднебесье, и Люды не станет. Она больше не пыталась обращаться к Сеймуру именно потому, чтобы не оборвались эти непрочные нити, держащие ее жизнь, но понимала, что влюбилась. Впервые.

Она никогда раньше не обращала должного внимания на лиц противоположного пола и мечтала похудеть вовсе не для них, а чтобы не отличаться от остальных девчонок. Когда ее не приглашали танцевать на дискотеках, она мучилась своей ущербностью, но не как отвергнутая юная женщина, а как какой-нибудь безногий кривобокий инвалид. У нее не было никаких детских любовей. Она и про Софью с Молчалиным рассуждала чисто технически, с точки зрения логики. А теперь вдруг поняла, что Софья влюбилась в Молчалина потому, что тот был в ее окружении не таким, как все, как и Сеймур Исмаилов в 9-м «А». Люда вспомнила, как в прошлом году раздражалась на литературе от поступка Петра Гринева, который, нарушив воинский долг, поехал спасать Машу от Швабрина. Сейчас она чувствовала, что ради Исмаилова может нарушить что угодно… Может быть, даже обет молчания, который сама себе дала. Может, стоит забыть обо всех его грубостях и опять заговорить с ним первой? Ну не каменный же он, в конце концов! И что такое ее серебряные нити, если он не хочет ее знать? Пусть рвутся! Может, ей самое место не здесь, на земле, а как раз в сияющем поднебесье?

Люда очнулась от раздумий, когда услышала громкий голос Дробышевой:

– Владик для меня, чтоб вы знали, вчерашний день! И мне нисколько не жаль, если они спелись с Павловой! На здоровье! Но, смотрите, предупреждаю пока по-хорошему: и не пытайтесь строить глазки Сеймуру!

– Сама же не так давно причислила его к презренным национальным меньшинствам! – напомнила ей Надя. – Неужели забыла?

– Он к ним и относится, но это не меняет дела! Я должна его победить, ясно? И только я! Никто не лезьте!

– Да кто ты такая, Аринка, чтобы нам выставлять подобные ультиматумы? – рассердилась вдруг на нее Надя.

– Я… Я – сама знаешь кто! – в бешенстве скривила губы Дробышева. – Я всегда получала то, что хочу, в отличие от всех вас! – Она обвела презрительным взглядом окружавших ее одноклассниц.

– А что будет, если в этот раз не получишь? – не сдавалась Власова.

– Ты собираешься мне помешать?

– А почему бы нет? Мне кажется, что я ничем не хуже тебя! Как вы думаете, девчонки?

Люда с ужасом смотрела на двух одноклассниц, друживших с детского сада, которые на ее глазах превращались во врагинь. Они действительно стоили друг друга. Арина была высокой, стройной, в стиле фотомоделей, девушкой с роскошными длинными белокурыми волосами и медового цвета глазами. Надя носила короткую асимметричную стрижку, была смугла и черноволоса, а лицо ее освещалось такими лучистыми серыми глазами, за которые ей можно было простить и некоторую расплывчатость фигуры, которую она, впрочем, очень умело маскировала удачно подобранной одеждой.

Девчонки, к которым обратилась Власова, испуганно молчали.

– Значит, война? – тихо спросила Дробышева.

– Пожалуй, – так же тихо ответила Надя, развернулась, отошла к своему месту и принялась вытаскивать из сумки принадлежности к уроку черчения.

У Люды пересохло во рту. Вот так номер! Разве она сможет тягаться с двумя самыми красивыми девочками их класса?

Глава 4

«Птичка певчая» и кубик Рубика

После послания про «кувшинку надводную» на девочек 9-го «А» сплошным потоком полились стихи и про «розу чайную», и «фиалку нежную», и даже «гладиолус сортовой».

– Ерунда какая-то происходит! – возмущалась в раздевалке спортивного зала Надя Власова, разглядывая очередной листок в клетку, где она сравнивалась с «птичкой певчею». – Такое впечатление, что кто-то над нами издевается! Не наши же парни! Они могли бы, конечно, сравнивать нас с какими-нибудь асимптотами, константами или гипотенузами, но никак не с птичками – это уж точно! Может, и впрямь Исмаилов? Девчонки из «Г» говорят, что он давно и навечно проклял весь женский род. Может, это у него такой способ мести? Вендетта такая своеобразная?

– Зря ты, Надя, сердишься, – ответила ей Настя Клюева, взяла в руки листок со стихами и выразительно прочитала:

Птичкой певчею в сердце живешь,

Никогда ты в нем не умрешь.

Я тобой восхищаюсь всегда.

Ну когда же ты скажешь мне «Да!»?

По-моему, очень красиво! Может, вам, девчонки, сдать все эти стихи на олимпиаду? Может, в нашем классе рождается новый Лермонтов? Надо же поддержать!

– А что? – рассмеялась Власова. – Ты, Анастасия, зришь в корень! Завтра же вывешу все эти вирши на первом этаже, где олимпиадные материалы помещают, и подпишу – Лермонтов… нет, не так… Нью-Лермонтов, 9-й «А» – так будет точнее!

Когда девочки высыпали из физкультурной раздевалки в коридор, Надю остановил Алик Зайцев.

– Надежда, можно тебя на минуточку, – высоким и очень решительным голосом спросил он.

– Чего тебе? – небрежно отозвалась Надя и крикнула уходящим одноклассницам: – Девчонки, подождите! Я сейчас!

Одноклассницы послушно остановились почти рядом с ней.

– Надежда! – еще более решительно произнес Зайцев, и его оттопыренные уши приобрели густо-малиновый цвет. – Я приглашаю тебя сегодня вечером прогуляться! Часов в пять тебя устроит?

– Ты? Меня? Не может быть! – удивилась Надя, а не менее удивленные одноклассницы решились даже подойти поближе. Неискушенным в романтических отношениях юным математикам даже не приходило в голову, что такие вопросы следует решать тет-а-тет, то есть наедине.

– Ты че, Заяц? Физкультурой перезанимался? – не могла прийти в себя потрясенная Надя.

– Я вообще-то освобожденный на две недели, после ОРЗ, – солидно напомнил ей Алик.

– Ну… Тогда у тебя, должно быть, осложнение после болезни, а, Зайцев?

– Ты, Надежда, зря шутишь, потому что я серьезно, – по-прежнему с большим достоинством ответил ей Алик.

– Зайчик, а это не ты, случаем, про «птичку певчую» писал? – не выдержала Настя Клюева. – Так красиво! Я Наде сразу сказала – прямо Лермонтов!

– Про птичку-то… – смущенно, но очень довольно улыбнулся Зайцев. – Про птичку – я…

– Ты? – всплеснула руками Власова. – Какой кошмар!

– А это тоже ты? – Муська сунула ему в руки листок со стихами, в которых ее глаза сравнивались с двумя прудами, а зрачки – с «игручими рыбками».

– Не-е-е, – покачал головой Алик. – Про рыбок – это Игорек Одинцов! Мне тоже понравилось! Нестандартное сравнение! Здорово, да?

Тут уж не выдержала и Дробышева, которая с момента объявления начала военных действий с Надей держалась от нее на почтительном расстоянии.

– А это чья работа? – Она протянула Зайцеву свою «кувшинку надводную».

Зайцев, впервые почувствовавший значительность собственной персоны, честно и правдиво давал показания:

– А это сочинение Павлика Румянцева. Тоже, на мой взгляд, неплохо получилось!

– Да вы что, с ума все посходили? – выразила всеобщее мнение Надя.

– Странно ты рассуждаешь, Надежда! – возмутился Зайцев. – Тебе стихи пишут, на свидание приглашают, а ты делаешь почему-то совершенно неверный вывод, хотя решение этой задачи лежит на поверхности!

– На поверхности, значит! – презрительно сузила глаза Власова. – Может, скажешь, что ты в меня влюбился, а, Зайчик?

– Надя, ну это же аксиома, которая не требует доказательств! – развел руками Алик.

– Да ну! – окончательно растерялась Власова, но быстро собралась с мыслями и с издевкой предложила малиновоухому однокласснику: – Слышь, Заяц, а как насчет того, чтобы поцеловаться, коли у тебя любовь? Давай поцелуемся!

– Насколько я знаю, это лучше делать один на один, – несколько поколебавшись, но по-прежнему очень твердо ответил ей Зайцев.

– До чего же ты расчетливый, Алик, – процедила Надя. – А как же бьющие через край чувства? А если мне, например, никак не сдержаться?

Бедный Зайцев уже прикидывал, что сейчас начнется в коридоре, если он согласится прилюдно целоваться с Власовой, но шокировать школьную общественность ему не пришлось.

– А пошел-ка ты, Заяц, подальше… вместе со своими птичками! – бросила ему Надя в стиле Сеймура Исмаилова, подхватила под руку Муську Чернову, и они быстро пошли в сторону столовой.

Растерянный Зайцев с закушенной губой провожал их глазами. Он еще раз проигрывал в уме ситуацию и никак не мог понять, где дал маху. Вроде бы все было рассчитано правильно. По всем параметрам Надя должна была обрадоваться и согласиться на свидание. Неужели эта задача имела несколько решений? Зайцев даже не подозревал, насколько был прав по части другого решения своей задачи…

– Знаешь что, Алик, ты не расстраивайся, – сказала оставшаяся возле него Клюева, восторженно глядя на него. – Стихи у тебя очень хорошие! Как в книжке!

– Правда? – с сомнением спросил ее Зайцев. – А Власовой вроде не понравились…

– А мне… – Настя закатила в потолок блекло-голубые глазки, – так понравились! Так понравились! Прямо не могу! А ты не мог бы рассказать… ну… поделиться… Как к поэтам рифмы приходят? Это же настоящее таинство!

Зайцев посмотрел на излишне вытянутое лицо Клюевой и решил, что она, с одной стороны, здорово проигрывает по сравнению с Власовой, но если подходить к делу рационально, то есть с другой стороны, то кое в чем, пожалуй, и выигрывает. В конце концов, не зря говорят, что с лица не воду пить. Душевная общность все-таки важнее.

– Ну… если тебе и правда интересно, то я, конечно, могу с тобой поделиться, – неуверенно начал он, но восторг на лице Клюевой моментально добавил ему храбрости, – сегодня… часиков эдак в пять… Не возражаешь?

– Ну что ты, Алик! Я буду ждать тебя у нашего торгового центра с зеркальными витринами, там, где газетный киоск, и ровно в 17.00, – пропела Настя, грациозно развернулась и походкой от бедра пошла за одноклассницами в столовую.

Зайцев посмотрел ей вслед и подумал, что ему вдруг самым неожиданным образом повезло, потому что клюевская фигура еще и получше Надькиной будет. А лицо… не такое уж ужасное у Клюевой лицо, тем более что он, Алик, вообще-то тоже не красавец. Вот, оказывается, где было решение задачи!

Люда нехотя жевала куриную котлету в столовой и думала о Кондратюке. Он ей глупых стишков не писал, но в его новых разработках компьютерный Лювлик вместо подземелий, кладбищ и казематов стал пробираться сквозь заросшие розами сады, переплывать реки, населенные лебедями, и вставлять пропущенные слова в нацарапанных на скалах изречениях про любовь. Все это Люде не нравилось, и именно потому, что сам Кондратюк был ей очень симпатичен и огорчать его ей не хотелось. Она пыталась заставить себя полюбить Влада, поскольку он более других был достоин любви, но у нее никак не получалось. Она вызывала в памяти светлый образ голубоглазого Кондратюка, но его тут же заслоняло смуглое, злое лицо Исмаилова. Люде порой хотелось разгладить это лицо руками, стереть с него настороженность, злость и раздражение. Может быть, как в сказке про Снежную королеву, Сеймура надо поцеловать, и тогда в его глазах и сердце растают осколки волшебного зеркала злого тролля. Люда чуть не подавилась котлетой, когда представила, как целует Исмаилова. Да если она только попытается это сделать, он, пожалуй, отвесит ей хорошую оплеуху. Даже не посмотрит, что она – девушка.

Люда так и не смогла доесть котлету, отнесла посуду в мойку и пошла в кабинет биологии. Они с Сеймуром были дежурными, и стоило проверить, в каком состоянии находится класс. Биологичка могла пол-урока нудеть о том, что чистота – залог здоровья, если видела на полу пару малюсеньких комочков пыли. Другие классы радовались способности учительницы превращать урок в бесполезную лекцию, во время которой можно по-тихому списать у приятеля «домашку» или поиграть в морской бой. Математики 9-го «А» терпеть не могли зря терять время.

Люда открыла дверь кабинета и в растерянности остановилась на пороге. Возле доски друг против друга стояли Дробышева и Исмаилов. У обоих лица были красными и растерянными, а волосы такими встрепанными, будто они только что таскали за них друг друга. Люда решила, что скорее всего опоздала. Наверняка Арина только что пыталась растопить в сердце Сеймура осколки того самого зеркала злого тролля. И возможно, ей это удалось. Такого странного выражения на лице Исмаилова Люда еще не видела. Она закрыла дверь, что называется, с другой стороны и отошла к окну. Сердце ухало, как церковный колокол, а в виски билось: «Вот и все… Вот и все… Рвутся серебряные нити… рвутся… Совсем немножко осталось…»

Она вздрогнула от мощного хлопка, с которым дверь кабинета биологии, распахнувшись, ударилась о стену коридора. На пороге появилась Арина Дробышева, тоже с совершенно новым для Люды выражением лица. Даже не удостоив Люду взглядом, Дробышева пошла от кабинета по направлению к выходу из школы. На биологии Дробышевой не было, а Сеймур Исмаилов выглядел совершенно раздавленным и даже получил единицу, отказавшись отвечать, хотя ранее изо всех сил пытался соответствовать высокому уровню успеваемости 9-го «А».

После уроков Люда направилась в качестве дежурной убирать кабинет математики. На то, что Сеймур придет ей помогать, она даже и не рассчитывала, а потому очень удивилась, когда через некоторое время он все-таки зашел в класс.

Люда собралась мыть полы, а Исмаилов следил за ней странным взглядом и, похоже, нервничал. По ее просьбе он без слов начал сдвигать парты в конец класса, но Люде казалось, что он хочет ей что-то сказать. В конце концов нервное напряжение достигло непереносимой величины, и Сеймур спросил:

– Ты не могла бы мне помочь?

– По математике? – на всякий случай спросила Люда, хотя была уверена, что он попросит ее о какой-нибудь услуге, касающейся красавицы Дробышевой, может быть, передать ей записку или очередные дурацкие стишки. Она заранее решила, что помогать ни за что не будет. Она им не почтальон.

– Нет, с математикой я сам как-нибудь… С другим…

– А если я скажу тебе «Да пошел ты!»? Как ты к этому отнесешься?

– С пониманием, – невесело усмехнулся Исмаилов. – Но тебе всего-то нужно попросить мою бывшую классную, Элеонору, выйти на улицу к мужу. Вон, посмотри в окно, он стоит у машины.

– А зачем ей выходить?

– Он просил меня ее вызвать, а я не могу.

– Почему?

– Потому что она меня ненавидит. А я… ее… Не о чем нам с ней разговаривать.

– А ты не врешь, что ее вызывают? Может, это вовсе и не ее муж?

– Ты же сможешь проверить? Стой тут у окна и смотри, как они встретятся!

– А почему он охранника не попросил ее вызвать?

– Потому что сегодня охранника нет. Он куда-то отпросился. Школа закрыта, и со стороны улицы Элеонориному мужу не попасть. А окна кабинета Элеоноры выходят во двор. Она его не может увидеть.

– А как же ты с ним мог общаться, если школа закрыта?

– Я на первом этаже в нашем туалете курил. Там окно запросто открывается. Так что, позовешь? – заглянул ей в глаза Сеймур, и Люда поняла, что позовет. Какие, право, пустяки – позвать к мужу учительницу! Это же не то, что передать любовную записку Дробышевой. Это же совсем другое дело!

Люда бросила тряпку в ведро и пошла в кабинет Элеоноры.

– Ой! Как же я забыла! – защебетала та, выслушав Люду. – Мы же договорились, что я к нему выйду! Вот ворона! Осталась бы без ключей! Спасибо тебе!

Они вместе вышли в коридор. Элеонора закрыла кабинет ключом и побежала к лестнице, а Люда отправилась домывать полы.

Сеймура в кабинете не было. Люда усмехнулась его простоватому обману. Подумаешь, сбежал! Стоило из-за этого такой огород городить! Она подошла к окну. Элеонора как раз прощалась с мужем. Они нежно поцеловались. Учительница, кутаясь в пуховый платок, побежала к школе, а муж, красивый темноволосый мужчина, сел в рядом стоящую темно-синюю машину и уехал.

На следующий день на первый же урок русского языка в 9-й «А» ворвалась взъерошенная Антонина Петровна и увела с собой Исмаилова. Через некоторое время дверь кабинета опять распахнулась, и в дверях появилась секретарша школы Раечка, которая поддерживала под руку бледную до синевы Элеонору Дмитриевну, бывшую классную Сеймура. Элеонора оглядела класс, вздрогнула, когда узнала Люду, и, показав на нее пальцем, сказала «Вот она!» таким тоном, с каким указывал на несчастного Хому Брута гоголевский Вий.

– Павлова! Быстро к директору в кабинет! – приказала Раечка и потащила на себе туда же Элеонору.

– Что случилось-то, Людмилка? – крикнула ей вслед Надя.

Люда непонимающе пожала плечами.

В кабинете директора Люда первым делом увидела Исмаилова. Он стоял у огромного стола для совещаний и был так же бледен, как Элеонора. Классная руководительница 9-го «Г» сидела у противоположной стены в кресле и обмахивалась носовым платком, будто ей было жарко. Секретарша Раечка стояла с ней рядом, держа наготове стакан с водой и маленькую коричневую бутылочку, очевидно, с успокоительным средством. Антонина Петровна сидела с другой стороны Элеоноры на кончике стула, готовая в любой момент вскочить и закрыть собственным телом своих учеников. Директриса, Ольга Константиновна, величественная женщина с высокой прической из подкрашенных голубым цветом седых волос, возвышалась над собственным столом и ритмично постукивала по толстой записной книжке ярко-красной ручкой.

– Проходи, Людмила, сюда, – ласково подозвала ее к себе директриса, но Люда почему-то так испугалась, что не смогла сдвинуться с места. И испугалась она не за себя, она не чувствовала за собой никакой вины. До звона в ушах она испугалась за Сеймура.

– Скажи, пожалуйста, Люда, кто попросил тебя вызвать к мужу Элеонору Дмитриевну? – спросила директриса таким приторным голосом, что Люде сразу стало противно, и она поняла, что у директрисы, видимо, нет ничего серьезного против Исмаилова.

– Я… – начала она, но Сеймур ее перебил:

– Я ее попросил.

– Почему же раньше нам не сказал, кого попросил?

– Нипочему! – зло бросил ей Исмаилов.

– Ясно! – металлическим голосом объявила директриса с выражением нечеловеческого терпения на лице, и тут же сорвалась со своего места Антонина Петровна. Она уже не могла спокойно сидеть на месте. Ей надо было действовать, и она спросила:

– А зачем ты ее попросил, Сеймур? Разве нельзя было не втравливать в свои дела Люду? – Она смотрела на Исмаилова с ужасом. Вот она, эта ложка дегтя, которая разливается по меду ее класса. Не зря она сопротивлялась его переводу в 9-й «А». То ли еще будет?

– Я уже отвечал на этот вопрос, – буркнул Сеймур.

– Ответь, пожалуйста, еще раз.

– Потому что Элеонору Дмитриевну действительно ждал муж.

– Почему ты ее сам не позвал?

– Вы прекрасно знаете, что с Элеонорой Дмитриевной у нас плохие отношения.

– Тебя действительно просил об этом ее муж или ты, увидев его, по своей инициативе решил вызвать к нему Элеонору Дмитриевну? – опять решила взять допрос в свои руки директриса.

– Слушайте, чего вы ко мне привязались? – не выдержав, перешел на крик Сеймур. – Спросите у него сами!

– Мы обязательно спросим, но хотелось бы услышать твою версию, – еще более терпеливо, вызывающе спокойным тоном, от которого хотелось лезть на стену, проговорила директриса.

– Он меня попросил! Я уже сто раз это сказал и больше ничего говорить не буду. – Сеймур демонстративно отвернулся к окну, а Люда никак не могла понять, в чем, собственно, состоит суть вопроса. Она обвела взглядом учителей и решилась спросить:

– Да что все-таки случилось? Я ничего не понимаю!

– А дело, Людочка, в том, что, пока Элеонора Дмитриевна ходила на встречу с мужем, из ее кабинета пропал журнал 9-го «Г».

– Но она при мне закрыла кабинет ключом! – обрадованно сказала Люда, считая, что тем самым снимает с Сеймура всяческие подозрения.

– Это как раз и странно! Как из закрытого класса мог пропасть журнал? – Директриса опять принялась постукивать своей красной ручкой по пухлой записной книжке. Этот стук самым отвратительным образом отдавался в Людином мозгу. Ей очень хотелось, чтобы директриса поскорее перестала стучать, и она довольно громко сказала:

– Я не знаю, как он пропал, но мы с Сеймуром явно ни при чем! – На словосочетании «мы с Сеймуром» Люда очень сильно покраснела, но все-таки осталась довольна собой. Она обернулась к бывшей исмаиловской классной и призвала ее в союзники: – Нам совершенно ни к чему журнал 9-го «Г», правда ведь, Элеонора Дмитриевна?

Но Элеонора Дмитриевна была в состоянии, близком к обмороку, и только отмахнулась от Люды носовым платком с синими цветочками на каемке, а секретарша Раечка принялась капать в стакан валерьянку, удушающий запах которой тут же заполнил весь кабинет.

– А что ты, Сеймур, скажешь на это? – Директриса жестом иллюзиониста взмахнула рукой, и на ее ладони оказался маленький кубик Рубика с обрывком тонкой цепочки. – Это твое?

Люда с Исмаиловым с выражением неподдельного ужаса уставились на яркий кубик. Они очень хорошо знали, чья это игрушка.

– Н-нет… н-не мое… – еле ворочая языком, проговорил Сеймур.

– А что ты, Люда, скажешь на этот счет?

Люда почувствовала, что сейчас могла бы только отмахнуться от директрисы платком, как это только что сделала Элеонора. Говорить она была совершенно не в состоянии.

– Да это же… Владика Кондратюка… – ужаснулась классная руководительница 9-го «А» и тем спасла Люду. – Он все время его в руках вертит… Но… откуда… это у вас?

– С места преступления, вот откуда! – торжествующе объявила директриса, и кубик из ее рук опять куда-то пропал.

– Но… Владику совершенно нечего делать в кабинете Элеоноры Дмитриевны! – продолжила Антонина Петровна, и на ее шее от волнения проступили неровные красные пятна. – У них русский язык проводят совсем в другом кабинете!

– С чего вы все взяли, что это Кондратюка? – очнулся от потрясения Исмаилов. – Такая штука может принадлежать кому угодно! Например, из 9-го «Г»… Да и из любого другого класса, которые занимаются в этом кабинете!

– В том-то и дело, что до пропажи журнала этого кубика в классе не было! – все так же торжественно вещала директриса, будто зачитывала акт обвинительного заключения.

– Вы-то откуда знаете? – опять взорвался Сеймур. – Вы что, там были?

– Все очень просто, милый мой мальчик! Этот кубик лежал на стуле Элеоноры Дмитриевны, когда она пришла в класс после встречи с мужем. Не будешь же ты утверждать, что она до этого сидела прямо на этой штуке и ничего странного не замечала!

Сеймур растерянными глазами посмотрел на Люду, будто прося помощи, но она тоже не знала, что сказать. Зато директриса очень хорошо знала, что ей говорить.

– Значит, вы, Антонина Петровна, утверждаете, что эта игрушка принадлежит вашему ученику Владиславу Кондратюку? – спросила она тоном, с которым делает свои сенсационные разоблачения ведущий телепередачи «В рамках закона».

Бедная руководительница физико-математического класса уже десять раз пожалела о том, что у нее вырвалась фамилия Влада. Отступать вроде было некуда, но она все-таки попробовала:

– Ну… она очень похожа на ту, которую все время вертит в руках Владик, но вполне возможно, что такая же есть… то есть была… и у кого-нибудь другого… Сеймур правильно говорит…

– Так! Ясно! Раечка, быстро приведите сюда Кондратюка! – потребовала директриса. Раечка показала рукой с бутылочкой валерьянки на синюшную Элеонору, и Антонина Петровна вынуждена была, как эстафету, перехватить у нее стакан и лекарство.

Пока секретарша ходила за Владом, в кабинете не было произнесено ни единого слова. Раздавалось только тяжелое дыхание Элеоноры Дмитриевны и звяканье коричневой бутылочки о стакан.

– Владислав! – официально обратилась к Кондратюку директриса, как только он зашел в кабинет. – Это твоя вещица? – И на ее ладони самым чудесным образом опять появился кубик.

– Моя, – улыбнулся Влад. – Можно взять? Я жалел, что потерял ее. – Он протянул к кубику руку, но директриса быстро отдернула от него свою и сжала кубик в кулаке.

Влад непонимающе оглядел присутствующих и спросил:

– А в чем, собственно, дело?

– Не скажешь ли ты, Владислав, где потерял свою игрушку? – приступила к допросу директриса.

– Если бы знал где, то сходил бы туда и нашел! – резонно заметил ей Кондратюк. – И вообще, я не понимаю, вы что, из-за кубика меня сюда вызвали?

И директриса опять завела волынку о том, кто кого куда позвал, и как после этого пропал журнал, и где после этого был найден маленький кубик Рубика с хвостиком оборванной цепочки.

– Я мало что понял, – сказал после ее пространной речи Влад, – но одно знаю точно: в кабинете Элеоноры Дмитриевны я вообще никогда не был. У нас русский проходит на другом этаже.

– Как же там оказался твой кубик? – уже с настоящей угрозой в голосе спросила директриса.

– Понятия не имею, – ответил Влад и с презрительной заинтересованностью посмотрел на Исмаилова. Тот отвел взгляд. Люде это не понравилось.

– Ну вот что! Я не сомневаюсь, что кто-то из вас виноват. – Директриса раздраженно бросила кубик Рубика на стол перед собой. – Очень может быть, что вы сговорились втроем…

– А смысл? – перебил ее Кондратюк. – Как же с постулатом «ищи, кому выгодно»? Для чего ученикам 9-го «А» журнал «Г» класса?

– Предположить можно, – снисходительно заметила ему директриса и обратилась к Люде: – А скажи-ка, пожалуйста, Людмила, не знаешь ли ты, где был Исмаилов, когда ты ходила к Элеоноре Дмитриевне?

– В нашем кабинете математики, – твердо ответила Люда. – Мы убирали класс, потому что были дежурными.

– А когда ты вернулась, он все еще находился в классе?

Люда очень хорошо помнила, что в классе Сеймура не было, но почему-то с такой же твердостью в голосе ответила:

– Он был в классе и мыл доску.

– Ну что ж! – Директриса, брезгливо поджав губы, встала из-за стола, давая понять, что аудиенция закончена. – Конечно, камера предварительного заключения в школе не предусмотрена, поэтому идите пока на урок, но имейте в виду, что к этому делу вам еще придется вернуться!

Первым в коридор вышел Исмаилов, за ним – Люда. Дверь директорского кабинета закрыл за собой Кондратюк и сразу обратился к Сеймуру:

– Исмаил! Что все это значит?

– А я знаю? – не очень убедительно развел руки в стороны Сеймур.

– Люда! Может, ты объяснишь мне, что происходит? – Влад обернулся к девочке.

Она отрицательно помотала головой.

– Знаешь что, Кондратюк, – Исмаилов бросил на Влада взгляд, который опять сделался огненным и жестким. – Будь человеком, иди на русский! Мне с Павловой поговорить надо!

– Мне уйти, Люда? – спросил Влад.

– Да, Владик, пожалуйста! – ответила Люда и посмотрела на него умоляющими глазами. – Нам действительно надо поговорить! Не сердись!

Кондратюк понимающе усмехнулся и пошел по коридору к лестнице на третий этаж.

Исмаилов потащил Люду от директорского кабинета на первый этаж в закуток между слесарными мастерскими. От его цепких пальцев, жар которых она чувствовала через тонкую спортивную куртку, девочке сделалось почти дурно.

– Что ты такая белая? – встревоженно спросил ее Исмаилов.

– Не знаю, – выдохнула Люда. – Наверно, посттравматический шок…

– Это еще что такое?

– Это когда больно не в момент травмы, а тогда, когда самое страшное уже позади…

– Тебе больно?

– Мне отвратительно, потому что я ничего не понимаю! Похоже, ты нас с Владом разыграл, как фишки, в какой-то своей жуткой игре!

– С чего ты взяла?

– С того! Влад правильно сказал – «ищи, кому выгодно». Для нас с ним журнал 9-го «Г» никакой ценности не представляет. Он может быть нужен только тебе!

– Если ты так все хорошо понимаешь, то зачем меня прикрыла?

– Сама не знаю… – грустно покачала головой Люда. – Я… Я не знаю, что с тобой происходит, не знаю, почему тебя перевели в наш класс, но я тебе сочувствую… У меня сердце разрывается от сочувствия… Я думаю, что ты сам запутался и тебе нужна помощь… Разве не так? – Люда впервые посмотрела ему прямо в глаза. В них не было уже испепеляющего огня. В них плескалось настоящее неподдельное горе и мука. – Да что с тобой, Сеймур? – схватила она его за плечи и потрясла. – Очнись!

Исмаилов вдруг пристально посмотрел на нее и сказал:

– А хочешь, расскажу?

Люда только кивнула, боясь нарушить хоть словом возникшую между ними еще эфемерную связь, но все испортил звонок с урока. Он раздался неожиданно и так громко, что Люда с Сеймуром в унисон вздрогнули. Он стряхнул ее руки со своих плеч и медленно пошел по коридору прочь.

Глава 5

«Мечты, мечты, где ваша сладость?»

Пашка Румянцев сидел дома за собственным письменным столом и думал о том, что с «кувшинкой надводной» он здорово прокололся. Но кто же знал, что Аринка не любит стихи про любовь! Или, может быть, она не поняла, что они про любовь? Слова «люблю» там, конечно, не было… Может, что-нибудь списать у Пушкина?

Пашка открыл потрепанный томик. Вот, например: «Прощай, письмо любви! Прощай: она велела…» Нет, это не то… Или вот: «Мечты, мечты, где ваша сладость?» Это, конечно, подходит гораздо больше.

Попусту он размечтался о Дробышевой. Она, похоже, спит и видит во сне Исмаилова. И вообще, вся их крупномасштабная любовная атака захлебнулась в самом начале. Девчонки высмеяли их любовные записки. Особенно старалась Власова. Прямо-таки ядом исходила. А где, спрашивается, им, парням физико-математического класса, можно было научиться правильно их составлять, если до этого, кроме уравнений и формул, они ничего друг другу не писали! Похоже, что только изобретатель любовной атаки Игорек Одинцов не проиграл. Муська и правда клевая девчонка. И, главное, без претензий! Вроде бы они неплохо проводят время. И что-то такое странное происходит у Зайца с Клювихой. Везет же людям!

Математический ум Румянцева до того устал от непривычных размышлений, что требовал немедленной компенсации. Пашка сдвинул локтем Пушкина, открыл тетрадь по физике с другой, чистой еще стороны и стал составлять логическую задачу, вроде тех, которые любят помещать на последних страницах журналы для мозгового штурма и одновременно развлечения собственных читателей.

Итак! Имеются четыре юноши: он сам, Пашка, собственной персоной, потом – Заяц, Влад и Исмаил. Четыре девушки: Клювиха, Аринка, Надька и Люда Павлова. (Одинцова с Муськой он исключил как уже сложившуюся пару.) Румянцев обозначил каждого из одноклассников буквой латинского алфавита, на которую тот ему показался больше похож, и начал составлять условие: А ненавидит F, но зато считает J достойным внимания. У G слишком длинное лицо, но для W отсутствие женской привлекательности не является существенным препятствием для создания романтических отношений… И так далее… и тому подобное… В результате решения задачи должны были составиться наиболее перспективные пары 9-го «А».

Отложив тетрадь, Румянцев пошел в кухню выпить чаю с парочкой бутербродиков, а потом решить то, что только что наваял.

Бутерброды встали в Пашкином желудке колом, когда после решения собственной задачи он выяснил, что больше всего ему подходит Настя Клюева, а Аринка – Сеймуру Исмаилову. Он быстренько вырвал исписанные листы, разорвал их в клочья и вписал в новое условие задачи малюсенькую любительницу гидролиза и окислительно-восстановительных реакций Таню Прохорову и еще одного одноклассника по имени Степа Карпухович, который тоже присутствовал на их совещании по поводу любовной атаки, но вытянул при жеребьевке пустую бумажку.

После решения новой задачи Румянцев окончательно упал духом, потому что ему опять, как при жеребьевке, выпала Надя Власова, Дробышева продолжала стойко держаться возле Исмаила, а Настя Клюева оказалась предназначена именно Алику Зайцеву, и никому другому.

Да-а-а… Против логической задачи не попрешь! Это тебе не жеребьевка, когда дело решает случай! Конечно, первый раз Клювиха ему досталась по ошибке, он просто не все учел при составлении условия задачи. А вот что касается Надьки… Конечно, она тоже ничего… Пашка не кривил душой, когда говорил Зайцу, что считает Власову красивой, но, если честно, он побаивался решительную насмешницу Надьку. Если бы ей досталась его «кувшинка надводная», то было бы гораздо хуже, чем после объяснения с Аринкой. Уж Надька его бы так высмеяла, мало не показалось бы! А что, если подарить Надежде эту задачу? Решит и сразу поймет, кто кому предназначен! Посмотрим, кто после этого посмеется! Он-то уж точно похохочет! Паша похвалил себя за сообразительность и начал переписывать задачу набело.

А Надя Власова в это время даже и не помышляла о Пашке Румянцеве. Она думала о том, как обратить на себя внимание Сеймура Исмаилова, утерев тем самым нос бывшей лучшей подруге Арине Дробышевой. Красавец Сеймур Наде, конечно, нравился, но влюблена в него она не была. Все дело было всего лишь в Аринке. Надо ей доказать, что она вовсе не самая крутая в классе! Что же такое сделать? Что такое предпринять, чтобы поразить Исмаилова в самое сердце? Пожалуй, для начала стоит поговорить с девчонками из «Г» класса и хорошенько порасспросить их о Сеймуре. В информации – сила!

С момента разговора в закутке между слесарными мастерскими Сеймур несколько оттаял, перестал Люде грубить, начал нормально с ней разговаривать и даже улыбаться. Она ждала от него объяснений, но, похоже, объясняться он уже раздумал. Влад Кондратюк имел еще несколько встреч с администрацией школы, но, похоже, доказать его участие в похищении журнала так и не смогли. Пономаренко рассказал Люде, что у них забрали дневники и пытались по ним восстановить хотя бы некоторые отметки, чтобы вписать их в новый журнал. Всегда ранее эффектная и ухоженная, Элеонора Дмитриевна ходила по школе бледная, блеклая, поникшая и некрасивая. Видимо, в связи с пропажей журнала у нее тоже были серьезные неприятности.

Несмотря на то что 9-му «Г» заводили новый журнал, от Сеймура, в отличие от Кондратюка, так и не отвязывались. Его регулярно вызывали в кабинет директора для обвинительных и профилактических бесед. Возвращался он оттуда бледный и злой. После последнего из его возвращений к нему подошла Надя Власова и проникновенно сказала:

– Я на твоей стороне, Сеймур, потому что все знаю!

– Что ты знаешь? – вскочил со своего места Исмаилов. Люда видела, как на его висках мгновенно выступили бисеринки пота.

– Все! – еще раз торжественно и значительно сказала Надя.

– Ну и заткнись! – крикнул ей Сеймур.

– Разумеется, я буду молчать, но ты знай, что всегда можешь на меня рассчитывать! А твоя мать…

Надя не договорила, потому что Исмаилов, взревев «Заткнись!», отвесил ей такую звонкую и сильную пощечину, что девочка пошатнулась, и если бы ее не подхватила Клюева, то она, скорее всего, упала бы в проход между партами.

– Да ты что делаешь, гад! – К Исмаилову подскочил Румянцев и со всего маху ударил его в челюсть.

Между Пашкой и Сеймуром завязалась такая нешуточная драка, какой еще никогда не видывали в образцово-показательном физико-математическом классе. Предусмотрительная Муська Чернова побыстрей захлопнула дверь кабинета, чтобы в коридор летело как можно меньше звуков данного противоуставного происшествия. Одноклассники, пытающиеся растащить Сеймура и Пашку, тоже оказались втянутыми в побоище. Исмаилов бился так ожесточенно, будто решил во что бы то ни стало погибнуть на этом поле брани. В конце концов мощный Кондратюк всем своим телом прижал Сеймура к стене и велел остальным отойти подальше и успокоиться, пока не прибежали учителя. Исмаилов еще некоторое время махал руками, но потом весь съежился и поник. Когда Влад отступил, выдохшийся Сеймур, с прилипшими к мокрому лицу волосами, потухшими глазами и уже прилично распухшей губой, быстро вышел из класса. Его проводили молчанием.

– Да что же это такое? – в полной тишине первой не выдержала и всхлипнула Надя, в изнеможении рухнув на стул и уткнувшись Клюевой в плечо. – Я ведь только хотела ему сказать, что видела, как его мать прошла в кабинет директора…

– Это ничего, Наденька… – Пашка Румянцев присел перед ней на корточки и снизу вверх пытался заглянуть Наде в лицо. – Он наверняка тебя просто не понял… К тебе это, скорее всего, не имеет никакого отношения. Что-то такое у него, видно, случилось… ужасное…

– Ты что, значит, его оправдываешь, да? – рыдала Надя, размазывая по щекам горькие слезы пополам с косметикой.

– Нет! Ну что ты! Я не оправдываю! Я просто хочу, чтобы ты не плакала так горько! Он не стоит твоих слез!

Изумленная Пашкиным поведением, Надя плакать перестала и уставилась на него. Румянцев выпрямился перед ней во весь рост и судорожно зашарил по карманам джинсов. Из заднего кармана он выудил сильно помятый листок в клеточку и протянул Власовой:

– Вот… Это тебе…

– Что здесь? Опять стихи? Очередные «птички с рыбками»?

– Нет… – помотал головой Пашка. – Не умею я стихи… Это… ну… словом, ты потом поймешь…

Класс завороженно следил за объяснением этой пары, и каждой девочке почему-то хотелось оказаться на месте оскорбленной Исмаиловым Нади.

Всем, кроме Люды. Она дрожащими руками собирала в оставленную Сеймуром сумку его тетради и учебники. Когда прозвенел звонок на урок, она с двумя школьными сумками на плечах столкнулась в дверях кабинета с Антониной Петровной.

– Ты куда? – спросила ее классная руководительница.

Люда не ответила. Она бочком просочилась мимо нее в коридор и побежала к выходу из школы. Охранник, конечно, на улицу ее не выпустил, потребовав разрешение классного руководителя. Люда присела на скамейку у гардероба. Что же делать? Как выйти из школы? Она уже почти отчаялась что-нибудь придумать, когда из коридора прямо на нее выскочил взъерошенный младшеклассник, на ходу застегивая маленькие смешные джинсики. Люда тут же сообразила, что ей сделать. Она схватила мальчонку за курточку, притянула к себе и спросила:

– Скажи, пожалуйста, в вашем туалете… Ну… На первом этаже еще кто-нибудь есть?

Испуганный младшеклассник отрицательно помотал головой. Люда отпустила его и оглянулась на охранника. Удостоверившись, что тот спокойно читает газету за своим столом у дверей, она отправилась в мальчишеский туалет на первом этаже, где, по словам Сеймура, легко открывается окно. Заглянув в туалет, Люда на всякий случай крикнула:

– Есть здесь кто?

Ответом ей была гулкая тишина.

Быстро проскочив умывальники и унитазы, Люда подбежала к распахнутому настежь окну. Сеймур даже не удосужился его закрыть. Она вскарабкалась на подоконник и выглянула на улицу. Внизу клумба. Можно и шею свернуть. Но выхода нет. Надо прыгать.

На всякий случай она обернулась, чтобы удостовериться в отсутствии слежки, и увидела, что посреди туалета стоит и с интересом смотрит на нее тот самый взъерошенный младшеклассник в смешных джинсиках, с вышитым на коленке улыбающимся паучком.

– Иди отсюда, – ласково попросила его Люда, но парнишка не двинулся с места.

– Ну? Чего тебе надо? – спросила она его.

– Это наш туалет! – важно сообщил ей «паучок». – И девчонкам сюда нельзя.

– У меня важное дело на улице, а школа закрыта, – вынуждена была объяснить ему Люда, так как боялась, как бы он не позвал охранника. – Как же мне выйти?

– Не знаю. Все равно девчонкам сюда нельзя, – упрямился парнишка. – И я про тебя все расскажу.

Люда сначала хотела спрыгнуть с подоконника на кафель туалета и надрать мальчишке уши, но потом решила использовать другую тактику.

– Я только что хотела тебя попросить мне помочь, – сказала она с легким презрением в голосе, – но раз ты такая ябеда, то я справлюсь и без тебя.

Эта незамысловатая уловка произвела должное впечатление. «Паучок» тут же очень заинтересованно спросил:

– А как помочь?

– Так ты же ябеда! – усмехнулась Люда.

– Никакая и не ябеда, просто девчонки в мальчишеский туалет не ходят. – Он подошел поближе к окну. – Так что я должен делать?

– Я сейчас спрыгну вниз, – сказала Люда, – а ты потом сбросишь мне обе эти сумки. Идет?

– Ты украла чужую сумку! – восхитился «паучок». Похоже, эта история стала ему здорово нравиться. – А чью? Ты мне можешь сказать?

– Вот когда ты сбросишь мне вниз сумки, тогда я тебе скажу, у кого я одну из них украла. Годится? – спросила Люда, начиная уже терять терпение.

– Годится! – обрадованно согласился малыш, предвкушая, как будет рассказывать эту историю в классе.

Люда отвернулась от «паучка» и, оттолкнувшись от подоконника, прыгнула вниз, стараясь не попасть на выложенную кирпичами окантовку клумбы. Она все-таки задела кроссовкой угол кирпича и оторвала липучку, но в остальном приземление оказалось удачным. Люда поднялась на ноги, отряхнулась и крикнула «паучку»:

– Кидай!

– Нет, ты сначала скажи, у кого украла сумку! – ответил хитрый мальчишка.

– У Сереги Николаева из 9-го «Б», – рассмеялась Люда.

Серегу Николаева боялась вся школа, и «паучок» от страха тут же сбросил на землю обе сумки.

Люда подняла их и задумалась. Ну прыгнула – и что дальше? Исмаилов может быть где угодно. Он вполне мог уже успеть впрыгнуть в проходящий мимо автобус и уехать куда глаза глядят, хоть в аэропорт Пулково.

Ни на что особенно не надеясь, Люда решила поискать его в старом сквере на другой стороне улицы. Сквер был таким заросшим и неухоженным, что в нем побаивались гулять молодые мамашки с детьми и бабульки с внучатами, зато на сдвинутых в кусты ржавых качалках любили тусоваться подростки двух соседних школ.

Пройдя несколько аллей и свернув к бывшему детскому городку, Люда увидела сквозь почти уже прозрачные ветви кустов чью-то сгорбленную спину. Похоже на толстовку Сеймура. Он даже куртку не взял в гардеробе. Люда раздвинула ветки. Точно. Это он. Сидит на поваленной, полусгнившей деревянной горке. Она нашла проход между кустами, перелезла через ржавого козлика, бывшего когда-то веселой изогнутой лесенкой, и опустилась на грязную деревяшку рядом с Исмаиловым. Он даже не пошевелился.

– Я принесла твою сумку, – сказала Люда. – Жаль, не знала, что ты без куртки.

– Да провались она… – задушенно проронил он, а потом развернулся к однокласснице и, облизнув сухие губы, спросил: – Ты меня презираешь?

– Надя только хотела сказать, что твоя мать пришла к директору. Вот и все, – ушла от ответа Люда.

– Да?! – вскочил с горки Сеймур. – А что она там несла насчет того, что все про меня знает?

Люда пожала плечами.

– Что она вам еще сказала? – Исмаилов приблизил свое лицо к Людиному, ладони его сжались в кулаки, и девочке показалось, что сейчас он влепит пощечину и ей. Она зажмурилась и пробормотала:

– Ничего она не говорила. Она только плакала.

Сеймур отодвинулся от нее, тяжело вздохнул и обхватил голову руками.

– Ну… не хотел я… – взвыл он. – Можешь ты мне поверить? Я извинюсь… Просто она сказала про мать, и я подумал, что она действительно все знает…

– Да что такое ужасное с тобой произошло, что и знать никому нельзя? – рассердилась наконец Люда. – Что ты нагнетаешь атмосферу? Может, все вовсе и не так страшно, как ты тут изображаешь? Внимание к себе привлечь хочешь, да?

– Дура! – крикнул Сеймур.

– Ну и ладно! – Люда встала с горки. – Ну и оставайся тут один, самый умный! Больно надо мне с тобой возиться!

Она говорила ему совсем не то, что думала и чувствовала. Ей очень хотелось с ним возиться. Хотелось обнять Сеймура, гладить, как маленького, по волосам и говорить всякие глупые утешительные слова… И даже поцеловать в бледные щеки, чтобы поскорей растаяли осколки зеркала тролля.

Но оказалось, что выбранная ею тактика была единственно правильной.

– Подожди. – Исмаилов схватил ее за руку. – Я скажу… А то ты непонятно что обо мне думаешь…

Люда ничего не ответила. Сеймур усадил ее обратно на горку, сел рядом, немного помолчал, видимо собираясь с силами, и спросил:

– Ты знаешь, какая у Элеоноры фамилия?

– Вроде бы… Михайлова… кажется… Она же у нас не преподает, поэтому я не точно… А что?

– Михайловой она была в прошлом учебном году. А с этого августа она… Исмаилова…

– Не может быть… В холле на первом этаже на стенде «Наша школа» написаны все фамилии учителей. Там нет Исмаиловой…

– Не переписали еще…

– Тогда я не понимаю…

– Ну что же тут непонятного? – Сеймур так жалко улыбнулся, что Люда все-таки не удержалась и погладила его по плечу. Он этого не заметил и продолжил: – Неужели не ясно, что она вышла замуж за моего отца?

– Как? – ахнула Люда.

– Так! Очень просто! Как женщины выходят замуж! А мы с матерью в прошлом году все никак не могли понять, чего это в нем так вдруг усилились отцовские чувства, что он зачастил в школу: и на собрания, и на дежурства, и даже в поход с нами ездил! А эта… змеюга Элеонора его завлекала, меня, представляешь, использовала. Без конца просила: «Пусть отец зайдет – надо стенд приколотить», «Пусть отец зайдет парты покрасить!». А я, идиот, и рад стараться… Гордился им… Что он всем так нужен… все умеет…

Люда не знала, что и сказать. Она вспоминала мужчину у машины, к которому выбежала Элеонора. Пожалуй, они и впрямь похожи с Сеймуром: оба смуглые, черноволосые, красивые.

– А мать – она прямо почернела вся… Я и испугался, что Власова сейчас про нее что-нибудь скажет. Нам и так горя хватает. А брат… Данька… Ему всего пять лет. Он вообще не понимает, куда отец делся и почему домой не приходит. Они с Элеонорой, представь, в доме напротив живут! Хоть бы съехали куда-нибудь! Так нет! Как будто специально под ручку прямо перед нашими окнами ходят! – Сеймур стукнул кулаком по гнилой доске, она треснула, и они с Людой чуть не оказались в луже.

Исмаилов помог Люде подняться, и они пересели на покосившегося ржавого козлика.

– Поэтому тебя и перевели к нам в класс? – решилась спросить девочка.

– Неправильно говорить – перевели. Она предложила перейти в другой класс, а я согласился.

– Но почему к нам? У нас же другая программа! Сплошная математика с физикой!

– Я сам попросился к вам.

– Зачем? Я же вижу, как тебе трудно!

– Есть причины. – Исмаилов отвел в сторону глаза. – Много их, причин… А одна – в том, что надежды на отца больше нет. Мне надо как можно лучше выучиться, чтобы потом хорошую профессию получить… Денежную… Эта змея Элеонора вообще-то хорошо свои предметы преподает. У меня по русскому твердая четверка, и в литературе я разбираюсь. Мне даже кажется, что у вас скучнее на этих уроках. Юлия с вами, как с пятиклашками, разговаривает. А мы даже стихи писали. Элеонора нам основы стихосложения давала. На Пушкина, конечно, выучиться невозможно, Пушкиным родиться нужно, но приличные стихи, оказывается, любой писать может. А вот математика у нас никудышная была. Как для слабоумных. В старших классах тяжело учиться будет, да и вообще… Ни в какой технический вуз не поступишь!

– Так, значит, журнал все-таки… ты… – Люда пропустила мимо ушей все, что касалось стихов и технических вузов.

– Я.

– Зачем? Чем журнал-то виноват? И как его исчезновение может помочь в твоей ситуации?

– А что я могу еще Элеоноре сделать? Честно говоря, я первое время нож в школу носил… Убить ее хотел… Не смог…

Люда испуганно охнула, а потом спросила:

– А журнал-то при чем? Я не понимаю…

– Я думал, что, может быть, ее за ротозейство из школы выпрут и она вынуждена будет искать себе другое место. Может, они съедут куда-нибудь с наших глаз…

– Если только один журнал… – неуверенно начала Люда.

– Нет, не один, – перебил ее Исмаилов. – Я у нее однажды из сумки наши контрольные тетради вытащил и уничтожил. А в тетрадях, между прочим, какой-то офигительный диктант из РОНО был. За нашими спинами, пока мы писали, целая комиссия сидела и следила, чтобы никто не списывал.

Люда вспомнила, что слышала уже эту историю от Пономаренко.

– Так, представляешь, – опять криво улыбнулся Сеймур, – она наплела какую-то дикую историю про маньяка, который ворует исключительно школьные тетради с диктантами! И все поверили! Разве не идиотизм?!

Людино сердце опять болело и трепетало от сочувствия. На глаза набегали слезы, но она не могла дать им волю, потому что страдающей стороной была вовсе не она, а сосед по парте Сеймур Исмаилов.

– А как же ты в Элеонорин кабинет попал? Она же при мне его ключом закрывала? У тебя что, есть свой ключ?

– Люда! Я в этом кабинете четыре года проучился! Знаю его как свои пять пальцев. Дверь старая, разболтанная, замок сто раз меняли, возле него дыры с палец толщиной. Если дверь посильней дернуть, язычок замка легко выходит из паза. Так же легко дверь и захлопнуть.

– А твой отец… Он в самом деле просил ее вызвать?

– Конечно, я правду сказал. Я курил у открытого окна в туалете на первом этаже, а он меня увидел и подошел. Сказал, что дверь в школу закрыта, а ему срочно надо что-то передать Элеоноре. Никакой вины передо мной не чувствует, гад… Сынком назвал, папаша хренов… – Сеймур так горько вздохнул, что Люда придвинулась к нему ближе и взяла его под руку. Он не отодвинулся.

– А где журнал?

– Там же, где и контрольные тетради. Сжег на помойке за этим сквером.

– Если журнал взял ты, то я не понимаю, каким образом в Элеонорином классе оказался кубик Влада Кондратюка.

– Ну не везет мне! Понимаешь?! Как отец нас бросил, такая непруха пошла, хоть топись! Этот кубик я в кабинете математики нашел, когда ты убиралась. Шваброй махнула, он и покатился. Я вытащил его из-под шкафа, потому что понял, что это Владькина любимая игрушка. В карман сунул, собирался ему отдать. Как этот кубик из кармана на Элеонорин стул вывалился, ума не приложу! Говорю же, не везет мне!

– Наверно, надо сказать директрисе, что Влад не виноват?

– То есть признаться, что журнал взял я?

– Ну ты же подставил Кондратюка!

– Я же не хотел! И потом, у них никаких доказательств нет! От него, по-моему, все уже отстали! Вот если опять привяжутся, то, конечно, придется… Но я надеюсь, что ты не… – Он замолчал, глядя на Люду глазами, вновь разгоревшимися огнем.

– Конечно же, я «не», – не отвела взгляда Люда. – Разве ты еще не понял?

Сеймур слегка пожал ее пальцы, а она подумала, что готова пойти ради него на любые испытания и пытки.

Возвращаясь домой, на лестничной площадке Люда опять встретила Вову Пономаренко.

– Ну как там Исмаилов? – произнес он свой ставший уже дежурным вопрос.

– Спасибо, гораздо лучше, – ответила ему Люда, будто бы Сеймур полгода был при смерти, а теперь начал поправляться. – Чего не заходишь?

– Если можно, то сегодня вечерком зайду с физикой?

– Раньше ты почему-то разрешения не спрашивал.

– Так то раньше… – Пономаренко каким-то новым взглядом посмотрел на Люду и скрылся в подъехавшем лифте.

Дома Люда решила позвонить Наде.

– Ты действительно что-то знаешь про Сеймура? – спросила она ее сразу после приветствия.

– Ничего я не знаю, – резко ответила Надя.

– Зачем же тогда… – растерялась Люда.

– Ни за чем. Это не твое дело!

– Ну… вообще-то… Ты права… Конечно же, это не мое дело… Только я очень прошу тебя, Надя, не рассказывай никому о том, что знаешь. Сеймуру и так плохо… А перед тобой он извинится, вот увидишь! Он не со зла! У него были основания! Он боялся, что ты выдашь его тайну.

– Тайну! – презрительно передразнила Надя. – А это, случаем, не он бежал из замка Иф? А его настоящая фамилия не Монте-Кристо?

– Ты же все знаешь…

– Ничего я не знаю. Глупость сделала, понимаешь! Заинтересовать его хотела! Теперь очень жалею, но дело уже сделано.

– Я же говорю, он извинится!

– Пусть подавится своими извинениями! Пусть даже и не лезет ко мне с ними! Передай ему это, раз уж ты – его доверенное лицо! – выкрикнула Власова и шлепнула трубку на рычаг.

Глава 6

Все тайное когда-нибудь становится явным

Степан Карпухович, которому при жеребьевке перед любовной атакой досталась пустая бумажка, сначала не очень огорчился, даже, вернее сказать, не огорчился вообще. Он и на жеребьевку-то попал случайно: задержался в классе, потому что из рюкзака, который он неловко сдернул со стола, высыпались тетради, а пока собирал их, заинтересовался разговором ребят на последних партах. Когда Румянцев предложил поднять руки, чтобы выяснить, кто претендует на Дробышеву, Степа неожиданно для себя руку поднял, а потом даже принял участие в жеребьевке. А что? Разве плохо вытянуть себе Арину?

Когда ему досталась пустая бумажка, он все-таки облегченно вздохнул. Что бы он стал делать, если бы вытянул Дробышеву? Он сроду с девчонками дольше двух минут не разговаривал. А чем люди занимаются на свиданиях, вообще не представляет. То есть, конечно, представляет – поцелуйчики и всякое такое… Но ведь не сразу? А до них что делать? Поскольку от размышлений о свиданиях у Степы тогда сразу свело скулы, как от лимонного сока, он вполне удовлетворился пустой бумажкой и бодро пошел на факультатив по физике.

А после всех происшедших в классе событий Степа крепко призадумался. Вот Заяц! Что с него было взять, кроме лопоухости и невероятных способностей к информатике? Ничего! Он был никем, а стал всем, когда написал глупейшие стишки про «птичку певчую». Конечно, повелась на них не Надя Власова, а Клюева, но это дела не меняет. Заяц с Клювихой после этого подружились, и самый мощный компьютер в кабинете информатики после уроков довольно-таки часто стал простаивать. Раньше Заяц на нем вис до глубокого вечера, а теперь вместо этого гуляет по Питеру с Клювихой за ручку. А Клювиха вроде даже похорошела. Во всяком случае, она распустила волосы, которые раньше все время сворачивала в дурацкий бублик на затылке, и лицо ее непостижимым образом округлилось – хотя с точки зрения здравого смысла должно было бы еще больше вытянуться. Да и сам Заяц приобрел такую солидность и значительность, что и Зайцем-то его называть стало неловко. Степа уже несколько раз слышал, как легко теперь Алик употребляет выражения «мы с моей девушкой», «моя девушка», «мы с Настей», и, честно говоря, завидовал.

Зависть разъедала его душу еще сильнее, когда он смотрел на Румянцева с Власовой. Эти двое вообще выглядели настоящими Ромео с Джульеттой. С тех пор как Пашка у всех на глазах утешил Надьку после безобразного поступка Исмаила, девчонку будто подменили. Куда только делись ее резкость, насмешливость и дерзость? Смотрит на Пашку, как на какого-нибудь Добрыню Никитича, освободившего ее из когтистых лап Змея Горыныча о двенадцати головах и двенадцати хоботах, и только томно вздыхает. А разве он ее освобождал? Исмаил Надьке успел здорово в челюсть въехать. А Пашка что? Слезки утер и какую-то бумажку в руки сунул. Тоже наверняка глупость несусветную написал… «Птички, рыбки…» Слушать противно.

А уж про Одинцова с Муськой и говорить нечего. На них приятно и забавно смотреть: веселые, смеются все время, острят, подкалывают друг друга. Но если опять же честно, ему, Степе, хотелось бы, чтобы у него было с кем-нибудь так, как у Пашки с Надей или как у Зайцева с Клювихой. Все-таки приятно, когда девушка смотрит на тебя как на супермужчину и вздыхает.

Степа прикинул, кто из девочек 9-го «А» пока еще остался на свободе. Выходило, что по-прежнему ничья – красавица Арина, потом Люда Павлова и влюбленная в химию Таня Прохорова. Что касается Люды, то ее лучше не трогать. Во-первых, слишком умная. Хотя он, Степа, тоже не дурак, раз в 9-м «А» учится, но его интеллект до павловского явно недотягивает. А когда женщина умнее мужчины, это опасно. Это он по своей семье знает, в которой мать помыкает отцом как хочет и прилюдно называет его «мой дурачок». «Дурачком» при умной Люде Степа быть не согласен. Во-вторых, эту Павлову совершенно непонятные отношения связывают с Исмаилом, не говоря уже о Кондратюке, которому она досталась при жеребьевке. Пожалуй, пусть эта троица сама между собой разбирается. Лучше рассмотреть кандидатуру Дробышевой. Вообще-то Заяц как бы отдал ее Пашке в обмен на битую морду Николаева из 9-го «Б», но теперь, когда Румянцев с Надей, получается, что Аринка вообще никому не нужна. Вот парни – дураки! Ведь с такой красавицей только по Питеру пройтись – многого стоит! Может, именно за ней и приударить? Правда, с тех пор, как после жеребьевки он размышлял о трудностях свиданий, знаний на сей счет у него не прибавилось. Абсолютно. Ну так и что? Можно подумать, что Заяц знал, что ему с Клювихой делать! Дошел небось своим умом путем проб и ошибок.

Т-а-ак… С чего же начать? Все счастливчики 9-го «А» начинали со стишков, причем оказалось – чем стишата глупее, тем лучше результат.

Степа попотел часа два и выдал следующее:

На тебя, как на свет, я лечу мотыльком,

И сгорю, если ты не спасешь.

Ни сегодня, ни завтра, ни даже потом

В моем сердце ты не умрешь.

Он перечел пару раз свое творение и скривился от отвращения. От таких виршей, как говорится, может скиснуть даже молоко. Но Заяц, между прочим, приобрел «свою девушку» как раз с помощью чего-то подобного. В конце концов, на некоторое время вполне можно прикинуться глупее обыкновенного.

Степа перепечатал стихи на компьютере самым затейливым шрифтом, который только нашел, украсил розочкой отвратительного оранжевого цвета, а потом решил на всякий случай еще и подписаться, а то вдруг Арина подумает на Исмаила или еще на кого-нибудь другого. Пусть ее мысли сразу примут правильное направление.

Степа собирался засунуть листок со стихами в сумку Дробышевой на следующий день, когда она оставит ее в кабинете химии, чтобы налегке идти в столовую.

На следующий день Карпухович еле дождался, когда кончится история и они пойдут в кабинет химии, чтобы забросить туда свои вещи по пути в столовую. Это ничего, что он кашку с котлеткой пропустит. Не малышонок. На другой перемене что-нибудь купит в буфете. Тут такое дело! Тут, может, судьба решается! Вот, например, его двоюродный брат Славка со своей будущей женой в одном классе учились. Это ж понимать надо!

Степа быстро забросил рюкзак на свою парту и, улучив момент, мышкой юркнул под кафедру, где затаился до тех пор, пока все не вышли из класса и в замке с той стороны двери не повернулся ключ. Тогда он выполз и принялся искать Аринкину сумку…

«Вот идиот! Ведь даже не удосужился рассмотреть, как она у нее выглядит!» Степа, конечно, знал, где Дробышева обычно сидит, но химичка никогда не следит за рассадкой, и она могла бросить вещи на любую парту. Хорошо, что в классе девчонок только шесть штук. К тому же ярко-красный рюкзачок Черновой с обезьянкой на цепочке ни с чьим не перепутаешь.

Степа как раз взял в руки небольшую черную сумочку, лежащую рядом с Муськиным рюкзаком, когда за спиной раздалось звонкое:

– Что ты тут делаешь, Карпухович?

Степа в ужасе обернулся. Как же он мог про нее забыть? Конечно же, за ним стояла Таня Прохорова, помешанная на химии и проводящая все перемены в лаборантской за всякими опытами. На ней был огромный для ее тщедушного тела синий халат, прожженный в нескольких местах, а в одной руке она держала пробирку, в которой пузырилась, дымясь, какая-то рыжая жидкость.

– Я? – переспросил Степа, чтобы хоть как-то протянуть время, и развернулся к ней всем телом, чтобы за спиной незаметно опустить на стол сумочку.

– Ну не я же! Все знают, что я тут делаю! – строго сказала Таня и заглянула ему за спину. – Зачем ты трогал Надину сумку?

– Это Надина? – не стал ничего отрицать Степа, потому что понял: она все видела.

– Надина! Ты что, Карпухович, вор?

– Совсем ты, Прохорова, рехнулась тут со своей химией! У меня вот! – И он потряс перед ее носом сложенным листком со стихами. – Записка… Ясно тебе? Любовная, между прочим!

– Наде? – удивилась Таня. – Так… Румянцев же тебе… лицо попортит!

– Конечно же не Наде… – согласился Степа. – Я просто сумки перепутал. Нормальному мужчине никогда в жизни не запомнить все эти ваши пряжечки, веревочки, бантики…

– Так ты скажи, кому хочешь положить записку, и я покажу тебе сумку. Хотя я и так догадываюсь кому. Ты наверняка не оригинален, – и Таня презрительно улыбнулась.

– Ну? И про кого же ты думаешь? – нахмурился Степа.

Прохорова переложила в другую руку свою огнедышащую пробирку, поправила челку над бровями и, еще более презрительно глядя на Карпуховича, произнесла по слогам:

– Про Дро-бы-ше-ву! Разве я не права?

Хотя она была права, Степа не мог позволить, чтобы какая-то Прохорова его так быстро разгадала.

– Я хотел вовсе и не… Дробышевой… – вынужден был сказать он, чтобы оказаться оригинальным.

– Ну… ведь и не Павловой же? Тут вообще неизвестно, кто тебе сильнее накостыляет: Исмаилов или Кондратюк.

– Ну, конечно, не Павловой, – радостно согласился Степа и похолодел. Кого бы он теперь ни назвал, все равно выходило, что ему пришлось бы драться. Конечно, Алика Зайцева он одолел бы одним пальцем, но Клювиха, даже и без бублика на затылке, ему все равно не нужна. Выбора у бедного Степы не оставалось. Если теперь отказаться от всего, то получалось, что он вор, потому что лез в Надькину сумку. Он тяжело вздохнул и сказал: – Вообще-то… если уж честно… то я хотел положить это… тебе…

– Мне? – с сомнением покачала головой Таня, но Степа видел, что такой оборот дела ее устраивает. – Ну-ка дай! – Она вырвала у него из рук листок со стихами. – Так! – объявила она, прочитав. – Вообще-то мне нравится, хотя «завтра» – это и есть в какой-то степени «потом»! Ты не находишь?

Степа находил свои стихи очень скверными, но сказал:

– Зато от души. – И вдруг заметил, что из-за спины Тани в потолок поднимается тонкая струйка дыма.

Он потянул носом. Пахло чем-то неприятно-кислым.

– Танька! – крикнул он. – А где твоя пробирка?

– Ой! – взвыла Прохорова и огляделась. Пробирка мешала ей держать листок, и она, разволновавшись от Степиных метафор, автоматически куда-то сунула ее.

Пустая пробирка лежала прямо на коричневой сумке со множеством молний. Рыжей жидкости нигде не было видно, зато на сумке красовалась отвратительная дыра с рваными, все еще дымящимися краями.

– Ужас! – охнула Таня и сумасшедшими глазами посмотрела на Карпуховича. – Это же Аринкина сумка… Какой кошмар!

Одновременно со словом «кошмар» раздался звонок на урок, и в замке заскрежетал ключ. Дверь распахнулась, и в кабинет ввалились одноклассники.

– Чем это здесь так погано пахнет? – сморщил нос Румянцев и остановился возле застывших столбами Тани и Степана. Увидев дымящуюся дыру на сумке, он присвистнул, и к ним подтянулись остальные одноклассники.

– Что же это! Это же моя новая сумка! – прошептала Дробышева, разглядывая сквозь дыру съежившуюся обложку какой-то тетради. – Там же мое сочинение по литературе… и вообще… там моя косметика… фирменная… Танька! Что ты натворила? Менделеев недоделанный!

Таня еще больше съежилась внутри огромного нелепого халата, и Степе сделалось ее невыносимо жалко. В конце концов, это он во всем виноват. Он так и сказал Арине:

– Она ни при чем! Это я…

– Что здесь происходит? Почему пахнет кислотой? – Девятиклассники услышали за своими спинами голос химички.

Степа попытался закрыть дробышевскую сумку своим телом, но учительница бесцеремонно отодвинула его в сторону. Она никогда не кричала на учеников, не выясняла дурным голосом, «кто виноват» и «зачем это сделал». Вот и сейчас она сказала единственно справедливую фразу:

– Таня! Надеюсь, ты понимаешь, что после этого я больше никогда не смогу оставить тебя одну в своем кабинете!

Таня кивнула, и бисеринки слез посыпались из ее прикрытых голубоватыми веками глаз.

– Сейчас я нейтрализую кислоту, – сказала учительница, – но сумку, конечно, придется выбросить.

Химичка осторожно взяла в руки растерзанное Аринкино имущество и понесла в лаборантскую. Дробышева с ненавистью посмотрела на Таню.

– Тебе придется купить мне такую же сумку, поняла? – прошипела она. – А она, я тебе скажу, не из дешевых!

– Я же сказал, что Таня не виновата! – опять вступился за Прохорову Степа.

– А ты-то чего здесь развыступался? – смерила его презрительным взглядом Арина. – Скажешь, что и ты химическими опытами увлекся? Или… – Местная красавица ядовито улыбнулась: – …Может, ты Прохоровой увлекся, и вы теперь вместе… химичите?

Она расхохоталась, а Таня упала на соседний стул, закрыв лицо руками. Ее худенькие плечики вздрагивали, из ворота огромного халата торчала тонкая шейка, которая, казалось, с трудом удерживала голову с тяжелыми, свернутыми в большой узел темными волосами. Сердце Степы пронзила острая жалость и еще какое-то новое, не изведанное ранее чувство, названия которому он не знал. Он заслонил собой Таню и таким громовым голосом сказал Дробышевой: «Заткнись!» – что та захлебнулась своим смехом и замолчала.

– Всем сесть на места! – приказала химичка, вернувшись за кафедру из лаборантской. – Несмотря на все неприятности, урок все же придется начать. Арина, возьми пока у меня чистый лист и ручку.

Девятиклассники неохотно пошли на свои места. Румянцев подобрал с пола сложенный вчетверо листок.

Впервые в жизни 9-й «А» класс химия интересовала мало. Ребята плохо слушали, плохо отвечали, переговаривались, бросали друг на друга многоговорящие взгляды и переписывались. Заплаканная Таня несколько раз оборачивалась к парте Карпуховича, будто проверяя, на месте ли он, не исчез ли вместе со своими любовными стихами. Степа, понимая ее без слов, обнадеживающе кивал и думал о том, что произошло совсем не то, на что он рассчитывал, когда мучился над «летящим на свет мотыльком», но, похоже, – гораздо лучше.

После окончания урока одноклассники столпились в рекреации у окна. Арина, держа у груди упакованную в полиэтиленовый пакет пострадавшую сумку, опять попыталась привлечь Таню к ответственности:

– Так что, Прохорова! Как ты со мной намереваешься рассчитываться?

– Я же сказал, что она не виновата, – опять выступил вперед Карпухович. – Я и рассчитаюсь. Сколько стоила твоя сумка?

– Нет, вы посмотрите на этого защитника униженных и оскорбленных! – Арина опять смерила его презрительным взглядом. – Чего это тебя сегодня так разобрало, а, Степка?

– Меня не разобрало… и вообще… не сегодня. Мне… Таня… нравится, давно уже… Ясно? – сказал вдруг Карпухович и тотчас себе ужаснулся, потому что понял – обратного пути не будет. Он со страхом взглянул на Прохорову. Таня одарила его таким счастливым взглядом, что он понял: все сделано правильно.

– Да ладно, – махнула рукой Дробышева и опять рассмеялась.

– Зря хохочешь, между прочим, – вступил в разговор Румянцев. – У них и доказательства имеются. Держи, Таня, это наверняка тебе. Я у парты подобрал.

– Опять стишки? – усмехнулась Арина, но видно было, что ей несколько не по себе.

Разрумянившаяся и похорошевшая Таня прижала к груди Степины вирши и сказала только одно слово:

– Да.

– Знаете, ребята, вы не поверите, но я все еще раньше рассчитал! – Пашка обвел одноклассников сияющими глазами и обратился за поддержкой к Власовой: – Скажи им, Надя! – Надя только улыбнулась, а Румянцев продолжил: – Представляете, я составил логическую задачу на предмет самых перспективных пар нашего класса, и все совпало! Оказывается, алгеброй действительно можно поверять гармонию! Классики – они на то и классики, что зрят в корень!

– Ну… и что там у тебя получилось? – заинтересовалась Клюева.

– Ты, Анастасия, самой судьбой предназначена своему Алику, Надя – мне, а Таня – Степке! Вот посмотрите! – И он вытащил из рюкзака потрепанную уже бумажку. – Это же наука! Не то что наша дурацкая жеребьевка!

– Какая еще жеребьевка? – спросила Клюева.

Румянцев закусил губу. Влад Кондратюк, глядя на него, сочувственно покачал головой.

– Да так… Никакая… Я это… оговорился, – промямлил Пашка.

– Ну-ка, ну-ка! – встала перед Румянцевым Надя. – Что еще за жеребьевка? Ну-ка немедленно выкладывай!

– Ну… Надя… это же так… Глупость…

– Если ты, Пашенька, сейчас же не объяснишься, между нами все будет кончено!

– Да что тут объяснять… Я же сказал, что глупости одни… Мы просто прикалывались…

– Пашка! – угрожающе произнесла Надя.

– Ну хорошо! Владик, скажи ей, что мы просто валяли дурака! Понимаешь, Надя, мы написали ваши… ну то есть… девочек… фамилии на бумажках и тянули жребий…

– Ах вот оно что! – потемнела лицом Надя. – А я-то думала, что это любовь… И как же я могла забыть, что незабвенная «кувшинка надводная» была тобой посвящена светлому образу Арины Дробышевой!

– Да это ж я так просто… для пробы написал… – попытался оправдаться Румянцев, но Надя уже отвернулась от него и мгновенно растворилась в толпе школьников. Таня с ужасом взглянула на Карпуховича и бросилась вслед за Надей. Клюева свернула распущенные волосы в бублик, заколола вынутыми из кармана шпильками и пошла в другую сторону.

– Муся, вот честное слово, я вообще не тянул никакого жребия, – быстро заговорил Одинцов, глядя в лицо Черновой самыми честными глазами. – Пашка, ну скажи ей!

– Да… – медленно проговорил Румянцев, жадно вглядываясь в толпу, в которой скрылась Надя. – Игорек не тянул жребий, Муська. Он тебя сразу выбрал…

Но Чернова не поверила. Она перевесила свой рюкзачок с обезьянкой на другое плечо и тоже смешалась с толпой в коридоре. Дробышева выхватила листок с задачей из рук окаменевшего Пашки, прочитала ее и протянула Люде.

– Гляди, кого мне Пашкина «алгебра» предназначила! – насмешливо произнесла она.

Люда осторожно взяла в руки листок. Из решения задачи следовало, что устойчивой парой 9-го «А» класса являются Дробышева и Исмаилов, а также Люда Павлова с Владом Кондратюком. Люда поискала глазами Исмаилова. Его, конечно же, рядом не было. Кондратюк смотрел на нее виноватыми глазами. Люда сунула листок обратно в руки Пашке и тоже пошла прочь от одноклассников.

Не нравилось Люде все это. Влад, конечно, очень хороший парень, но все же… Эта задача врет… Между ней и Сеймуром уже пробежала искра понимания. Они вчера сидели совсем рядом на горке, руки их соприкасались, и Сеймур не отодвигался, не морщился, не говорил: «А пошла ты!» – а, наоборот, был откровенен и тих. А сегодня с утра он при всем классе извинился перед Надей. Власова, конечно, фыркнула и отвернулась от него, а Пашка Румянцев тут же подскочил и заявил, что если Исмаилов еще раз приблизится к Наде, то он его самым зверским образом убьет. Люда видела, что Сеймуру очень хотелось еще раз подраться с Румянцевым, но он все-таки заставил себя сдержаться и даже не бросил ему по своему обыкновению никаких резких слов. После этого Люда в знак благодарности положила свою ладонь на его, и он свою руку не убрал.

Глава 7

Любовь побеждает все

Над 9-м «А» после роковой химии сгустились самые черные тучи. Девочки не разговаривали с ребятами. Успеваемость резко упала. Антонина Петровна уже всерьез подумывала о том, не собрать ли ей на экстренное собрание родителей, чтобы вместе, объединенными усилиями вернуть детей на единственно правильную дорогу, которая ведет прямиком к выпускным экзаменам. Она уже даже назначила день родительского собрания и записала детям в дневники, но девятиклассников это не волновало ни одной минуты, потому что они были заняты собственными серьезными проблемами.

– Знаете, девочки, – сказала Клюева, когда пострадавшие собрались в сквере на тех самых ржавых качалках, где недавно беседовали Люда с Исмаиловым, – мне кажется, нам надо все-таки проявить к парням некоторую снисходительность.

– С какой это стати? – удивилась Власова.

– Я долго думала над всем тем, что произошло у нас в классе, и вспомнила, что мой Алик сначала пришел со своими предложениями к тебе, Надя? Думаю, ты не можешь этого не помнить!

– Конечно, помню, ну и что?

– А то, что, видимо, при жеребьевке ему досталась ты. Вот он и пошел… Но, девочки, – Клюева подняла вверх указательный палец правой руки. – С судьбой спорить бесполезно, поэтому у вас ничего и не вышло!

– И что?

– А то, что Алик не виноват! Он подчинился решению большинства, поплелся со стихами к тебе, даже не подозревая в тот момент, что судьба предназначала ему меня! Так и в Пашкиной задаче, между прочим, сказано.

– И что ты предлагаешь? – спросила Таня Прохорова, которую девчонки совсем недавно допустили в свою компанию, чем она очень гордилась. Еще вчера она была никому не нужным синим халатом среди пробирок, а сегодня получила статус девушки, которую коварно обманул ее молодой человек. В том, что Степа Карпухович является ее молодым человеком, Таня уже и не сомневалась.

– Я собираюсь Алика простить, – заявила Клюева, – и вызнать у него результаты жеребьевки.

– Зачем? – раздражилась Надя.

– Затем, что если ее результаты не совпадают с тем, что у нас в классе сложилось, то ею, жеребьевкой, по-моему, можно пренебречь, как детским атавизмом.

– Мне кажется, что Настя правильно говорит, – живо отозвалась Таня Прохорова, потому что она уже очень жалела о том, что демонстративно убежала от Карпуховича. Наверняка Степа, как и Алик Зайцев, ни в чем не виноват.

– Ну что ж, – поднялась с качалки Надя. – Попробуй, Настя. Хуже, наверно, все равно уже не будет.

Из сквера Таня Прохорова шла домой вместе с Надей. Она чувствовала себя теперь очень значительной персоной и почти такой же красивой, как Власова. Конечно, ростом она не вышла, но ведь и Степа не слишком высок. Ей в самый раз.

– Скажи, Надя, – начала она. – А Павлик тебе в любви признавался?

– Как тебе сказать… – задумчиво проговорила Надя. – Впрямую таких слов не говорил, но мне казалось, что и так все ясно. А теперь… Я не знаю, что и думать. Неужели это все игра? Только зачем? Какой во всем этом смысл?

– А я так думаю, что никакая это не игра, что все-все правда! – горячо возразила Таня. – Может быть, сначала они действительно дурачились, а потом… В общем, не верится мне, что Степа подлец! Он такие красивые стихи написал! Разве можно одновременно писать любовные стихи и замышлять нечеловеческое коварство?

– Мне, знаешь, тоже не хочется ни во что плохое верить, но та самая судьба, о которой Настя только что говорила, нас с тобой о наших желаниях не спросит. Вот увидишь!

Вечером к Наде пришла Клюева с вновь распущенными волосами и густо накрашенными малиновой помадой губами.

– Надя, мужайся, – сказала она очень взрослым голосом. – Мне все известно!

Побледневшая Власова привалилась к стене коридора, не в силах сделать ни шагу по направлению к комнате.

– Что? – выдохнула она.

– Пройдем в комнату, и ты сядешь, – распорядилась Настя и, поддерживая подругу под локоток, повела в комнату. Она усадила ее в кресло, поставила напротив окончательно испугавшейся Нади стул, села на него и начала тоном классной руководительницы:

– Знаешь, я сначала хотела смягчить… А потом подумала, что ты должна знать всю правду…

– Да не тяни ты, Настька! Замучила уже совсем!

– Хорошо, я скажу. Понимаешь, при жеребьевке Павел Румянцев вытащил твою фамилию, а мой Алик, оказывается, – Дробышеву.

– Это еще ни о чем не говорит, – покачала головой Надя.

– Согласна, что это еще не самое страшное, – демоническим голосом продолжила Клюева. – Все дело в том, что Павел потребовал, чтобы Алик с ним поменялся, потому что ему, видите ли, нравится Дробышева! Вот таким образом Алик и оказался со стихами возле тебя. Как ты помнишь, я сразу предположила, что он ни в чем не виноват, потому что ему было все равно: ты ему выпала или Дробышева. И я, таким образом, позволила себе сделать вывод, что его сердце в тот момент было еще абсолютно свободно… как раз для меня.

Клюева так увлеклась своим Аликом, что не сразу заметила, как заблестели слезами глаза Нади. А когда заметила, резко сменила пластинку:

– Ну, Наденька! Не стоит плакать! Этот Румянцев тебя абсолютно не достоин! Ты такая красавица! В сто раз лучше меня! В тыщу! А уж если меня Алик полюбил, то и тебя еще обязательно кто-нибудь по-настоящему полюбит! Например, Давыдов из «Б» класса – очень симпатичный, на мой взгляд, парень и всегда на тебя заглядывается! Вот честное слово! Я давно заметила!

Надя совершенно не заинтересовалась Давыдовым и заплакала так безутешно, что Клюева побежала искать в доме Власовых какие-нибудь успокоительные средства.

Степа Карпухович раздумывал над тем, что лучше сделать: позвонить Тане по телефону или заявиться к ней прямо домой. После того как он сказал Дробышевой, что Прохорова ему нравится давно, почему-то сразу в это поверил. Все-таки Аринка чересчур злая. Даже безусловная ее красота теперь вызывала у Степы отвращение. Хорошо, что все получилось так, как получилось. Таня – она такая беззащитная. Он теперь всегда будет ее защищать, а она будет смотреть на него такими же счастливыми глазами, как тогда, когда Пашка передал ей его стихи. И то, что она такая маленькая, тоже хорошо. Ее легко будет заслонить от таких, как Дробышева или, к примеру, Исмаилов. А еще ее легко будет поднять на руки. Так всегда делают влюбленные в фильмах. Степа представил, как легко, будто пушинку, поднимает Таню на руки, и почувствовал, что внутри у него разрастается и разворачивает крылья то новое чувство, наличие которого он уже обнаружил у себя в кабинете химии. Влюбленность ли это или пока просто неожиданно проснувшаяся симпатия к миниатюрной Тане – он еще не знал. Да разве в названии дело? Степа тряхнул головой и решительно отправился к Тане домой.

Дверь ему открыла такая же крохотная, как Таня, бабушка.

– А Танечки нет дома, – сказала она. – Я в магазин ее послала, за хлебом. Недалеко, в торговый центр. Она скоро придет. А вы, собственно, кто такой?

– Я-то? – почему-то осипшим голосом пробормотал он, потом откашлялся и уже вполне достойно ответил: – Я ее одноклассник, Степан Карпухович.

– Ой, а я вас и не узнала! Вы все так выросли! Не желаете ли, Степан Карпухович, подождать Танечку в комнате?

Степа пожелал. Бабушка провела его в маленькую, тесно обставленную мебелью комнатушку и оставила одного. Он огляделся. До чего же у них тут все маленькое, прямо как в Солнечном городе Незнайки. Впрочем, им, наверно, в самый раз. Конечно же, на полках секретера куча книг по химии, на подоконнике среди горшков с кактусами стойка с пробирками и спиртовка, а на стене портрет Менделеева и его знаменитая таблица. А рядом чей портрет? Какая красивая женщина! Наверно, какая-нибудь артистка. Девчонки обожают кино. А может, это Танина мать? У нее такие же прозрачные глаза и густые волосы. Если это так, то Прохорова со временем обещает превратиться в прекрасную женщину.

Степа огляделся в поисках компьютера, за которым давно привык коротать время. Надо же! Компьютера нет! Как же Таня справляется с заданиями по информатике? Может, он в другой комнате? Тоже неудобно! Он, Степа, целые вечера проводит у компьютера, и, между прочим, только из-за школьных заданий. Неужели Таня работает рядом с телевизором, который наверняка любит смотреть ее бабушка? Тогда это настоящий кошмар! А так комнатка у нее ничего, уютная… И секретер удобный: все под рукой. Степа придвинулся вместе со стулом к секретеру и увидел лежащий на тетрадях свой сложенный пополам листок с «мотыльком» и отвратительной оранжевой розочкой. Он машинально развернул его и увидел приписанную внизу строчку: «Неужели все ложь, Степа?» Он стал искать в недрах секретера какую-нибудь ручку, чтобы написать ответ, но в коридоре хлопнула дверь. Видимо, вернулась из магазина Таня. Карпухович вскочил со стула и так и застыл с листком в руках в ожидании одноклассницы.

Таня зашла с очень встревоженным лицом, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и молча уставилась на Степу. Он смущенно потряс листком и сказал неожиданно опять осипшим голосом:

– Стихи, по правде говоря, гадкие, розочка тоже… совершенно пошлая… Но это не ложь… Верь мне, Таня… А при жеребьевке я, представь, вытянул пустой листок. Вас же, девочек, в нашем классе мало.

Пашка Румянцев уже раз десять позвонил Наде по телефону. Сначала она сказала, что больше не хочет его знать, потом заявила, чтобы он катился к своей Дробышевой, а потом вообще перестала отвечать на звонки. Пашка не знал, что и думать. Ну была жеребьевка! Ну и что? Ничего плохого они с парнями не затевали! Они, наоборот, хотели для девчонок только хорошего: окружить заботой, стихами и комплиментами. А если ему сначала нравилась Дробышева, то в этом ничего удивительного нет. Она всем нравится. Поначалу. А потом, как послушаешь, что вылетает из ее злобного рта, так сразу все нежные чувства к ней мигом пропадают. Поэтому и «кувшинку надводную» ему вполне можно простить. Нравилась Дробышева, нравилась, а потом – раз! И разонравилась! Такое часто бывает в жизни. Вот пожалуйста: обратимся к классическим произведениям. Возьмем для примера Софью Фамусову! Ей сначала нравился Чацкий, а потом – раз! И Молчалин! Конечно, потом Софья здорово пожалела, что предпочла Молчалина, но дело было уже сделано, и Чацкий правильно поступил, когда очень красиво выкрикнул: «Вон из Москвы! Сюда я больше не ездок!» Да что там литература! Вот и в математике, бывает, решаешь какую-нибудь задачу, длинно так, красиво, а потом – раз! И другое решение на ум приходит: короткое и изящное! Вот так и Надя… Он ее сначала совершенно не замечал, потому что она казалась ему слишком громкой и вздорной. А потом, когда она плакала, он сначала только пожалел ее, а потом увидел, какие у нее глазищи бездонные, и пропал! Надя ему, между прочим, еще и логической задачей предназначена… И вообще… Он к ней испытывает такое… такое…

Пашка чуть не задохнулся от переживаний. Когда он рядом с Надей, почему-то забывает даже о факультативе по физике, куда они с Карпуховичем до этого очень регулярно ходили. Физичка уже сто раз спрашивала, куда он запропастился. Не скажешь же ей, что Надя ему теперь дороже всякой физики! А что сама Надя? Разве ей не было хорошо рядом с ним? Она все время улыбалась и смотрела на него очень даже ласково. Позавчера вечером, когда еще не случилось всего этого, он обнял ее и крепко-крепко прижал к себе, и они так и сидели, обнявшись, на качалке в сквере. Ничего не говорили, просто сидели рядом, и ничего большего им не надо было. А может, стоило ее тогда поцеловать? Вот дурак! Упустил такой случай! Но кто же знал, что сегодня все так обернется! Воистину: язык мой – враг мой!

Весь вечер Пашка провел в горьких сомнениях и раздумьях, перемежая их решением примеров из экзаменационного сборника, а утром уже поджидал Надю на подоконнике лестничной площадки, совсем рядом с ее квартирой.

Надя вышла, на ходу застегивая куртку, и замерла на месте, увидев Румянцева. Он сполз с подоконника и смотрел на нее такими несчастными и влюбленными глазами, что Надя растерялась. Она подошла к нему и спросила:

– Ну что скажешь, обманщик великий и ужасный? Имей в виду, что мне не нужны оправдания.

– Я и не собирался оправдываться, – ответил Пашка. – Я совсем другое хотел сказать. Понимаешь… оказалось, что я совсем не могу без тебя… никак… Все факультативы забросил… И примеры вчера еле решались… Я, наверно, люблю тебя, Надя…

И они не пошли в школу. Они поехали за город. Было холодно и промозгло, но они не замечали плохой погоды. Губы девушки были теплыми и душистыми, Пашкины слова о любви – горячими и прекрасными, и Надя в конце концов призналась, что тоже любит его и вообще-то сразу не поверила в серьезность их дурацкой жеребьевки.

А Муся Чернова с Одинцовым выясняли отношения в школьном коридоре.

– Ну вот честное слово, что я не участвовал в жеребьевке, – десятый раз бил себя в грудь Игорь. – Кого хочешь спроси! Не веришь Румянцеву, спроси Влада или Алика!

– Охота была спрашивать! Да вы все заодно! А Клюева, между прочим, говорит, что это именно ты придумал тянуть жребий!

– Ну и что? Я же не для себя! Мне-то это абсолютно не надо было! Мы с тобой и раньше дружили, разве нет?

– Скажешь, что тебе Дробышева не нравится? – Муся решила заодно прояснить и все другие смущающие ее вопросы.

– Да кому может такая мегера понравиться? – горячился Игорь.

– Но она же красивая!

– Красивая! Спорить не буду! Но красивых девушек и без нее полно! Ты же к остальным меня не ревнуешь!

– Дробышева тонкая, – продолжала выяснение отношений Чернова, – а я – толстая, и потому не могу тебе нравиться!

– Ерунду ты несешь, Муська! Если бы не нравилась, чего бы я стал тут перед тобой распинаться?

Муся поняла, что Одинцов говорит дело, но все-таки решила тщательно расставить все точки над «i»:

– Может, скажешь, что в меня влюблен?

Одинцов задумался на пару минут, но решил ответить честно:

– Не знаю, Муся, врать не буду. Но мне с тобой хорошо, и ни на каких других, тонких и красивых, я даже не смотрю. Кто знает, может, это и есть любовь? Нет у меня в таких делах опыта. А вот ты, говорят, целовалась с Егоровым из десятого! Правда?

– Врут! – решительно отмела обвинение Чернова и тут же решила, что выяснение отношений пора срочно сворачивать. – Так и быть, я тебя прощу на первый раз, – гордо объявила она Одинцову. – Но смотри у меня, если еще раз что-нибудь подобное, вроде вашей идиотской жеребьевки, случится, то я и в самом деле уйду к Даниилу Егорову. Я с ним не целовалась, это чистая правда, но он мне не раз предлагал.

Глава 8

Взятие «Исмаила»

Примирение ребят 9-го «А» со своими дамами сердца было сладостным и ликующим. Они и за партами теперь сидели рядом. А те несчастные парни, которым не хватило девочек, срочно обратили свои взгляды на гуманитарный класс «В», состоящий преимущественно из лиц женского пола. Девочки из «В» класса здорово обрадовались, потому что считали своих немногочисленных гуманитарных парней к романтическим отношениям не очень пригодными по причине низкорослости, плохого зрения и увлеченности Горацием, Гомером и Гаем Валерием Катуллом вместо «Я вас любил, любовь еще, быть может…». На почве счастливо завязывающихся новых отношений кривая успеваемости 9-го «А» и, кстати сказать, 9-го «В» тоже резко поползла вверх, и на экстренно назначенном родительском собрании Антонине Петровне пришлось хвалить своих подопечных и намечать, каким образом, где и в какой форме они проведут выпускной вечер.

Несмотря на то что свою успеваемость они поддерживали на привычном уровне, не могли радоваться жизни Сеймур Исмаилов, Люда Павлова, Арина Дробышева и Влад Кондратюк. Кондратюк ревниво следил за Людой с Сеймуром и огорчался все более и более. Отношения между ними явно изменились в сторону потепления. Это заметили и остальные одноклассники. Для многих это уже не имело существенного значения, но только не для Влада и не для Арины Дробышевой. Арина исходила ревностью ко всем своим одноклассницам сразу и никак не могла понять, почему все девчонки теперь дружат с парнями, а на нее, первую красавицу, никто не обращает внимания. Даже Кондратюк, с которым они одно время встречались вне школы, теперь смотрит только на Павлову. Она слышала, что Владу Люда досталась по той самой жеребьевке, из-за которой все в классе чуть не перессорились, но, похоже, тут не пахнет никакой жеребьевкой. Похоже, что он в нее влюбился. Совершенно непонятно, почему Кондратюк не смог влюбиться в нее, в Арину? У него куча возможностей была для этого! Ну да ладно… Она правду сказала девчонкам, Владик для нее уже вчерашний день. Она с ума сходит по Сеймуру Исмаилову. Его огненные глаза снятся ей чуть ли не каждую ночь. И ей почему-то кажется, что, несмотря на его странные отношения с Павловой, нравится ему все равно именно она, Арина. Однажды она застала Исмаилова одного в кабинете биологии и решила признаться в своих чувствах. Она подошла к нему и без всяких предисловий сказала:

– Ты мне нравишься, очень…

Она думала, что он обалдеет от радости, все-таки она считается первой красавицей практически всей школы, но Сеймур почему-то спросил:

– И что дальше?

– А ты не знаешь? – удивилась она.

– Нет, – пожал плечами он.

– Скажешь, я тебе не нравлюсь?

– Нравишься.

– Так что же ты тогда медлишь? Ты же можешь опоздать!

– Я и не стараюсь успеть.

– Ну почему? Сам же сказал, что я тебе нравлюсь.

– Ну и что! Я вам не верю, понятно? – сказал Исмаилов. – И не хочу иметь с вами никаких дел.

– С кем это «с вами»? – опять удивилась Арина.

– С женским полом, и особенно с такими, как ты.

– Это с какими же?

– Красивыми.

– Почему?

– Это неважно.

– Я могу тебе доказать, как к тебе отношусь, – предложила Арина.

– Ну! – усмехнулся Сеймур. – Валяй! Докажи!

Она подошла к нему вплотную, чуть приподнялась на цыпочки и осторожно поцеловала прямо в красиво очерченные губы. Она ожидала чего угодно, но только не того, что он оттолкнет ее, брезгливо и самым грубым образом. И именно в этот момент в дверях показалась Павлова. Принесла нелегкая! Эта Людка все испортила! Если бы не она, возможно, Арине удалось бы доказать Исмаилову, что он зря противится своему счастью. А может, Павлова уже умудрилась договориться с Сеймуром? Красавицей Людка не является и, может быть, как раз этим и привлекла Исмаилова? Пожалуй, стоит с ней разобраться.

На следующий день, на перемене между двумя трудами, Арина подошла к Людиному столу и довольно зло спросила:

– Никак ты все-таки взяла «Исмаил», Людмилка?

– Нет, думаю, что еще не взяла, – честно ответила Люда.

– Но собираешься взять?

– Возможно…

– А ты слышала, что я однажды в классе уже говорила? – Арина по своей привычке уперла руки в бока и презрительно поглядывала на одноклассницу с высоты своих огромных каблуков.

Люда пожала плечами.

– Не помнишь? – скривилась Арина. – Я напомню! Мне не трудно! Держись от него подальше, ясно?

– Тебя Надя уже как-то раз спрашивала, кто ты такая, чтобы здесь командовать? – смело посмотрела в глаза Арине Люда.

– Я – Арина Дробышева! И я хочу быть с Сеймуром Исмаиловым! А если ты будешь мне мешать, то пожалеешь об этом! – И она одним движением руки с длинными перламутровыми ногтями смахнула со стола Людины тетради и дневник. Дневник с бордовыми розами на обложке яркой птицей отлетел к стене, ударился об нее, раскрылся, и под ноги Дробышевой плавно опустился лист с набранным на компьютере стихотворным текстом.

– Ой! Никак, опять «кувшинки с рыбками»? – презрительно произнесла она, брезгливо взяла листок двумя пальцами и стала читать вслух: – К Л*… Красиво! Многообещающее начало. Посмотрим, что дальше!

Я не знал, что бывает такое…

Я не знал, что так сладко ловить

Милый взгляд и движенье любое,

Как святейшее, боготворить…

Изумленная Арина оторвалась от листка и обвела взглядом окруживших их с Людой одноклассниц.

– Это что-то новенькое, это вам не «кувшинка надводная»… – тихо сказала она, опять опустила глаза в листок и стала читать дальше:

Я глухим жил, слепым, бестолковым,

А сегодня – тобою сражен,

Обращаюсь молитвой и словом:

«Отче наш», помоги… я влюблен…

Ничего себе… Кто это тебе написал? Исмаилов?

Люда, изумленная не меньше Дробышевой, выхватила у нее листок и перечитала снова, а последние слова «я влюблен…» целых три раза подряд. Откуда это? И вообще, ей ли написано? Наверно, все-таки не ей… Это какая-то ошибка… Или ей? Все видели, что листок вылетел из ее дневника с розами. И вот же – над стихами буквы: «К Л*…»! У них в классе больше нет ни одной девочки, имя которой начиналось бы на «Л». И даже ни одна девчачья фамилия на «Л» не начинается. Но кто ей мог такое написать? Влад? Он смотрит на нее с такой тоской. Нет… Он тоже посмеивался над стишатами про «птичек с рыбками» и говорил, что никогда писать стихи не будет, потому что не умеет, а графоманией заниматься – не его профиль. Неужели действительно Сеймур? Он ведь совсем недавно рассказывал ей, что Элеонора учила их основам стихосложения. И смотрит он на нее, Люду, сейчас уже совсем другим взглядом, теплым и каким-то обволакивающим. А когда она его спросила, зачем он попросился в их 9-й «А», он сказал, что тому много причин, и стыдливо отвел глаза. Не означало ли это, что она ему давно нравилась… Нет… Все-таки этого не может быть… Скорее всего, это Влад Кондратюк списал у какого-нибудь поэта.

Весь 9-й «А» помешался на стихах о любви. Клюева даже победила со своими в школьной олимпиаде. Целый цикл написала, вдохновленная Аликом Зайцевым, «Венок сонетов» назывался. Прямо как у Шекспира. Юлия говорила, что пошлет ее «Венок» на творческую секцию питерской олимпиады.

Слегка подрагивающими руками Люда сложила листок вчетверо и сунула за обложку дневника, услужливо поданного ей Муськой. Она, Люда, потом еще подумает над всем этим. Кстати, после труда можно порыться в двухтомном сборнике отечественной поэзии, который стоит на полке шкафа в кабинете русского языка. Наверняка списано оттуда. Ну а если она там найдет это стихотворение, тогда что? На вопрос «Кто написал?» света это не прольет. Но ведь тот, кто прислал стихи, не случайно же это сделал! Он же захочет узнать, как Люда отнеслась к его посланию, а потому обязательно как-нибудь проявит себя. Похоже, что ей остается только ждать.

И весь день Люда ждала. Она поглядывала на Сеймура, как ей казалось, особым намекающим взглядом, но он в ответ только улыбался и ничего особенного не говорил. Иногда Люда бросала незаметные взгляды на Кондратюка. Он тоже выглядел абсолютно спокойным и не был похож на человека, только что пославшего любовное письмо и ждущего на него ответа.

Вообще-то в их физико-математическом классе учились целых двадцать четыре парня, и, условно говоря, написать ей стихи мог любой из них. Люда отняла от общего количества парней Одинцова и Зайцева с Румянцевым, уже отыскавших дам своего сердца, и ее задача оказалась с двадцатью одним неизвестным. Пожалуй, даже для компьютера неизвестных многовато. Неслабую программу надо составлять.

Домой она шла вместе с Вовой Пономаренко, лениво болтала о всякой ерунде, а на пороге квартиры сказала:

– Вовка, ты сегодня ко мне не приходи, ладно? Что-то голова болит…

Пономаренко молча кивнул.

Зайдя в коридор, Люда тут же уселась на скамеечку у зеркала и достала дневник. Ей хотелось еще раз и немедленно насладиться стихами. Хоть она и не большой знаток поэзии, но стихи показались ей неплохими, на порядок выше «кувшинок, птичек и игручих рыбок». За обложкой дневника сложенного вчетверо листка не было. Люда сняла обложку и потрясла ее над полом, хотя и так было видно, что она пуста. Потом она вывалила на пол из сумки свои вещи и перетряхнула все до единой, перелистала страницы учебников и тетрадей и даже вывернула наизнанку кошелек. Стихов не было. Может, их и не было никогда? Может, это, как говорится, плоды ее воспаленного воображения, ее мечтаний о Сеймуре Исмаилове? Но нет же! Нет! Стихи были! Она же помнит: «Милый взгляд и движенье любое, как святейшее, боготворить…» Она же не могла такое придумать! Она вообще не умеет сочинять стихи! Да что же это такое! В кои-то веки получить красивые стихи и потерять? Как можно потерять признание в любви! Идиотка! Ворона! Растяпа! Люда уселась на пол возле растерзанных школьных принадлежностей и заплакала, горько и безутешно.

Весь вечер она была такой расстроенной и рассеянной, что мама даже два раза совала ей градусник. В конце концов получилось так, что Люда совершенно не обманула Пономаренко: часам к восьми у нее невыносимо разболелась голова. Мама дала ей таблетку, загнала в постель, и Люда забылась тревожным сном, не просыпаясь до самого утра.

Утром в холле у гардероба Люда увидела большую толпу школьников, которые хохотали над чем-то вывешенным на стене. Люда решила, что Юлия с Элеонорой поместили на свой стенд еще какие-то оставшиеся не читанными широкой публикой олимпиадные материалы, и к стене не спешила. Зачем? Они же никуда не денутся. Толпа схлынет, и она прочитает. Она понесла куртку на вешалку своего класса, и ей не понравилось, с каким интересом ее оглядели девчонки из 9-го «Г». Потом такие же странные взгляды на нее бросили девчонки из «Б» и «В», а потом Люда заметила, что вообще все смотрят на нее какими-то непонятными взглядами и улыбаются, и даже показывают на нее пальцами и понимающе кивают головами. Она повесила куртку, осторожно вышла из гардероба и столкнулась с Клюевой.

– Ой! Людмилка! – всплеснула руками Настя. – Ты уже видела?

– Что я должна видеть? – испугалась Люда.

– Ну как же! Там… – И она махнула рукой в сторону смеющейся толпы.

Люда с бешено колотящимся сердцем пошла к стене. Она попыталась раздвинуть руками двух парней. Те недовольно обернулись к ней, намереваясь послать подальше, но поперхнулись на полуслове и посторонились, и даже постучали по спинам впереди стоящих, и дальше толпа уже сама расступалась перед Павловой. Не на олимпиадном стенде, а прямо на стене были прилеплены прозрачным скотчем присланные ей вчера стихи. Над ними висело красиво написанное красным и синим фломастерами заглавие: «А. С. Пушкин. Из ранее не опубликованного. «Исмаил и Людмила». Под стихами красовались довольно талантливо и, главное, очень похоже выполненные карикатуры. На одной Сеймур ловил выскакивающие из Людиных глазниц глаза, что, видимо, являлось комментариями к строчкам «сладко ловить милый взгляд», а на второй – Исмаилов со свечой стоял на коленях перед Павловой, а она с самым идиотским выражением лица закатила глазки кверху, где летала фигура, очевидно символизирующая «Отче».

У Люды в груди, у самого горла, возник вязкий комок, который не давал ей ни продохнуть, ни заплакать. За что ей такое унижение? Кто-то посмеялся над самым главным в ее жизни… Как можно… Она даже не могла сообразить, что листки легко сдернуть со стены. Да если бы и сообразила, то, наверно, не смогла бы. Сил не было. Ноги и руки стали ватными и непослушными. Люда отвернулась от стены. Лицо ее выражало такое горе, что толпа перестала хихикать. Школьники только тихо перешептывались друг с другом. Все замолчали, когда к стене приблизился Сеймур. Он прочитал стихи, внимательно разглядел карикатуры и повернул взбешенное лицо к Люде:

– Ты… – Он обжег ее одним из своих самых страшных взглядов. – Неужели ты могла… Ты им сказала, что это я… Все вы одинаковые! Предательницы! Паучихи! Прикидываетесь только сочувствующими, все понимающими, а сами…

Он подошел так близко к Люде, что она опять зажмурилась в ожидании его удара. Удара не последовало. Люда открыла глаза. Сеймура рядом не было. Он ушел, тоже не догадавшись сорвать карикатуры и стихи. Листки со стены сдирала Антонина Петровна, которая думала при этом о том, что ее наихудшие опасения оправдались. Бомба замедленного действия в лице Исмаилова наконец сработала, а что ей, классной руководительнице, теперь делать, совершенно непонятно. Неужели снова собирать родителей? А что она им скажет? Может, попросить директора перевести Сеймура в «Б» класс? Конечно! Надо только быть поубедительней! И она уж постарается!

Люда отвернулась от стены и столкнулась нос к носу с гадко улыбающейся Дробышевой.

– Я же тебя предупреждала, – сказала Арина. – Не стой на моем пути!

– У меня теперь и своего пути нет, – прошептала Люда. – Нити наконец порвались… окончательно…

– Какие еще нити? – сморщилась Арина.

– Серебряные, тонкие такие… – невесело улыбнулась Люда и пошла прочь из школы, благо не было еще звонка на первый урок и охранник никому не чинил никаких препятствий. Младшеклассник с паучком на джинсиках столкнулся с ней в дверях и хотел сказать, что он никому не проболтался про ее побег из школы и потому никакой ябедой не является. Еще он хотел сказать, что вовсе и не боится Серегу Николаева из 9-го «Б», но Люда его не заметила. «Паучок» насупил брови, проводил ее негодующим взглядом и решил, что после такого неуважительного к себе отношения имеет полное право всем рассказывать про девчонку, шляющуюся по мальчишечьим туалетам.

Арина тоже выбежала из школы. Куда же пошел Сеймур? Куда же бежать? Какая же она дура! Идиотка! Зачем она это сделала? Зачем вывесила его стихи? Он же никогда ее не простит! Она ведь не столько Павлову унизила, сколько его. Какое страшное у Исмаилова было лицо, когда он быстро прошел мимо нее к выходу из школы! Арина обежала школу кругом, заглянув во всякие укромные уголки, где частенько покуривали парни и делились своими секретами девчонки. Сеймура нигде не было. Она направилась в соседний сквер, где они обычно прогуливали уроки. На ржавых качалках тоже никого не было, если не считать грязно-рыжую кошку, сосредоточенно облизывающую свой тощий живот. Арина уже совсем хотела уйти с площадки бывшего детского городка, когда вдруг заметила в окошке покосившейся избушки его синюю с белым куртку. Она подошла к избушке, прислонилась спиной к ее бревенчатому боку у окна и сказала:

– Я знаю, что ты там, Сеймур. Ты только ничего не говори, пожалуйста… Молчи, потому что я… Я хочу попросить у тебя прощения. Это не Люда вывесила стихи и карикатуры. Это я… Я стихи у нее… украла… Не столько со зла, сколько от несчастной… любви… Ты прости, если можешь. Я от зависти это сделала. Ты Людке такие стихи написал… У меня прямо слезы на глаза наворачивались, когда я читала… Ты прости, что я оскорбила твою любовь…

Арина невидящими глазами смотрела в землю и еще долго говорила Сеймуру о своей любви. Она не оправдывалась. Она обвиняла себя во всем, ругала себя и утверждала, что ей воздалось по заслугам, что ей так и надо. Она не видела, как Исмаилов вышел из избушки и стал рядом с ней.

– Я не писал Павловой стихов, – сказал он.

Дробышева от неожиданности отшатнулась, зацепилась ногой за гнутую ржавую арматуру и упала прямо в отвратительную жидкую грязь, взметнув тучу коричневых брызг, которые заляпали и куртку Исмаилова. Сеймур протянул ей обе руки, но она не подала ему своих, измазанных отвратительной жижей. Стараясь не смотреть на него, она сама поднялась на ноги, грязная, растерзанная и несчастная. Даже с волос капала грязь.

Арина раздумывала над тем, каким путем ей лучше всего в таком виде направиться домой, когда Исмаилов вдруг сказал:

– Вот теперь я могу отдать тебе долг…

– Какой еще долг? – всхлипнула Арина. – Ты мне ничего не должен.

Сеймур притянул ее за руки к себе, обнял за испачканные плечи и нежно поцеловал в заляпанные грязью губы. Арина послала мысленное спасибо судьбе, которая вовремя подсунула ей под ноги гнутую трубу и расстелила под ней огромную грязную лужу. И абсолютно все равно, как теперь идти домой. Можно даже по центральной улице с оркестром. Она шмыгнула носом и наконец расплакалась от переполнявших ее чувств. Сеймур вытирал ей слезы и улыбался.

Глава 9

«Руслан и Людмила»

Люда шла по улице и думала о том, что теперь душа ее наконец сможет навсегда отделиться от тела и улететь в сияющие небеса. Самое время! Она подняла голову вверх. Небеса не были сияющими. Они были темно-серыми, мрачными и тяжелыми, сплошняком покрытыми свинцовыми тучами. Надо же! Даже с этим не повезло! Она специально смотрелась во все попадающиеся на пути витрины магазинов, поворачиваясь анфас. Вот они – бедра восемнадцатого века! В восемнадцатый им и надо вернуться! Люда прошла весь свой так называемый спальный район и не заметила, как вышла к безымянной речушке, отделяющей его от полей сельхоза «Заневский». Она взошла на маленький горбатый мостик, облокотилась на перила и стала смотреть в воду. Темными мутными струями речушка быстро бежала между кочек, поросших пегой поникшей травой, между обкатанными ею же бурыми камнями, что Люде совершенно не понравилось. Она перешла к противоположным перилам и посмотрела вниз.

С этой стороны не было камней и кочек. Река разливалась здесь довольно широкой заводью и плыла по своим делам не отдельными струями, а гладью, в которой отражалось и тяжелое свинцовое небо, и Людино лицо со свесившейся вниз дурацкой французской косой. И зачем только пришел к ним в класс Сеймур Исмаилов? Зачем так взбудоражил ее, Люду, и лишил покоя? Как же он не сумел понять, что она никогда не смогла бы посмеяться над его чувствами? Разве она паучиха? Ей ведь ничего от него не надо… Или это она чего-то не понимает своими математическими мозгами? Может быть, он хотел стихами сказать что-то совсем другое? В стихах ведь сплошные аллегории и метафоры, а она не привыкла мыслить метафорами. Ей легче, когда в строчках не слова, а синусы с косинусами и тангенсы с котангенсами…

Люда наклонялась все ниже и ниже к воде. Ей казалось, что она уже слышит ее призывное журчание, она почти касалась косой ее глади и даже почувствовала некоторое облегчение от принятого решения, когда вдруг услышала:

– Люсь! Ты… того… Кончай! Так и упасть можно! Пойдем домой!

Она резко отпрянула от воды и обернулась. Перед ней возвышался горой Вова Пономаренко.

– Вовка? – удивилась она. – Что ты здесь делаешь?

– То же, что и ты.

– А я… ничего не делаю… Я гуляю просто…

– Ну и я гуляю… А тебе, по-моему, уже хватит гулять. Пойдем домой, Люся! По-хорошему прошу! – И это «по-хорошему» прозвучало в его устах весьма угрожающе.

– Пойдем, – почему-то легко согласилась Люда. Вода осталась далеко внизу и больше не манила ее своим ласковым журчанием. Наваждение прошло.

Люда с Пономаренко молча шли все по тем же улицам, мимо тех же магазинов, мимо которых совсем недавно брела Люда, намереваясь никогда к ним больше не возвращаться.

Они, и Люда, и Вова, так же отражались в витринах и так же не нравились себе. Оба. Вова пытался втянуть живот, но он не поддавался и выпирал вперед здоровенным холмом. Люда презрительно улыбалась своим бедрам. Около школы она спросила Пономаренко:

– Ты все знаешь?

Вова кивнул.

– И что ты по этому поводу думаешь?

– Я не знал, что так получится… – глухо ответил он.

– В каком смысле? – остановилась посреди дороги Люда. – Ты-то тут при чем? – И вдруг она все поняла и крикнула на всю улицу: – Не-е-ет!! Этого не может быть!!

Пономаренко развернулся и боком пошел от нее по направлению к тому самому мосту, с которого только что ее увел. И теперь уже Люда бежала вслед за ним, пытаясь заглянуть в лицо и уговаривая:

– Вова! Ну погоди же! Вова!! Я же не то хотела сказать! Я имела в виду совсем не то, что ты подумал! Совсем другое!

– А что ты имела в виду? – Пономаренко наконец остановился и повернул к ней напряженное пухлое лицо. Он впервые почувствовал, что занимает в пространстве слишком много места, и впервые здорово огорчился по этому поводу.

– Я… – Люда совершенно растерялась. – Я же не могла подумать, что это ты написал! Ты никогда раньше стихов не сочинял… Мы же сто лет дружим… Ты же никогда не говорил…

– Про стихи не говорил, это верно, но про то, что ты мне нравишься, я тебе всегда говорил. Сто раз уже… Даже двести!

– Но я же думала, что это совсем другое… Ты же мне тоже нравишься, раз мы дружим столько лет! Но это же не повод, чтобы писать такие стихи!

– Люд! А хочешь, я похудею? – предложил вдруг Пономаренко, проигнорировав слова про их многолетнюю дружбу. – Давай мне любую диету, ну… хоть ту, которая с творогом! Я даже могу вообще не есть! Не веришь?

– Верю я, Вова! Конечно же, я верю.

– Я и бегать по утрам теперь согласен! Хочешь, завтра же и начнем? Я могу даже в шесть часов встать! Хочешь?

– Конечно, хочу! Начнем, Вовка, завтра же! И не надо в шесть вставать! Если встать в полседьмого, то мы все успеем! Только сейчас пошли домой, а?

И они опять шли по тем же самым улицам, мимо тех же магазинов. И молчали. И в витрины больше не смотрелись.

Возле дверей в квартиры Люда сказала:

– Пойдем к нам, поедим, а то у меня, кажется, намечается голодный обморок.

– А как же с этой… с диетой? – испуганно и радостно одновременно спросил Вова.

– А-а-а… – махнула рукой Люда. – Завтра начнешь.

Они все так же молча съели фасолевый суп, котлеты с жареной картошкой и запили все чаем с пряниками. Люда убрала в раковину посуду, села напротив Пономаренко и, подперев голову рукой, уставилась ему в лицо.

– Значит, говоришь, что влюблен? – спросила она, разглядывая его довольно симпатичные зеленоватые глаза, тонкие ниточки светлых бровей и такой же светлый ежик волос.

– А что, не похоже? – надул и без того тугие щеки Пономаренко.

– Честно говоря, не очень.

– Почему?

– Не знаю… Почему-то мне кажется, что ты, Вовка, в стихах обращался не ко мне…

– А к кому?

– Ну… к какой-нибудь абстрактной лирической героине, например.

– Ни к какой не абстрактной. Я обращался к тебе. – Пономаренко на нервной почве потянулся к хлебу, отрезал здоровую краюху, посыпал солью и начал есть.

– А если ко мне, – не сдавалась Люда, – то зачем листок в дневник засунул? Мог бы и в руки отдать.

– А может, я стеснялся!

– Ладно врать! Когда это ты меня стеснялся?

– Так это же совсем другое дело, когда стихи. Это же не перевод по английскому! Я же не знал, как ты отреагируешь! А теперь совершенно ясно, что я все сделал правильно.

– Почему?

– Потому что вижу, что взаимности не будет. Я ведь правильно все понимаю? – Вова мрачно дожевывал свой кусок.

– У нас с тобой и так сплошная взаимность, – постаралась как можно ласковей улыбнуться ему Люда.

– Значит, у нас с тобой взаимность, а с Исмаиловым у тебя – любовь? Так, что ли? – Вова поднялся с табуретки и опять навис над Людой Горыней из русской народной сказки. – Не зря же картинки на стену прилепили! Народ – он все видит!

– Нет, Вова, у Исмаилова ко мне никакой любви. Так что мы с тобой на равных. У нас с тобой обоих любовь без взаимности!

– Так это же меняет дело, – сразу обрадовался Пономаренко. – Значит, еще не все потеряно?

– Конечно, не все, – опять улыбнулась ему Люда.

– Честно говоря, я знал, что с Исмаиловым у тебя ничего не получится, – заключил Вова. Он расставил ноги шире плеч, сложил пухлые руки на груди и сразу стал похож на стража пещеры сокровищ из какого-нибудь мультика.

– Да? – удивилась Люда.

– Да! Похоже, что ему давно уже ваша Дробышева нравится.

– С чего ты взял? – Люда и сама уже поняла, что это так, но ей все-таки хотелось получить неопровержимые доказательства.

– Видишь ли, однажды я брал у него тетрадь по биологии, таблицу списать… Так вот… Там на задней обложке было изображено что-то вроде кривого сердца и написано: «Арина». Других Арин, кроме Дробышевой, поблизости, по-моему, не наблюдается.

Люда отвернулась к окну. Конечно же, Пономаренко прав. Не зря Сеймур отводил от нее глаза, когда, сидя на поваленной горке, говорил о своих причинах перехода в их 9-й «А». Наверняка он хотел быть поближе к Аринке. А она-то, дура Дробышева, ему нынче прилюдное бичевание устроила! Да с картинками! Нелегко им будет друг с другом. Оба взрывчатые, высокомерные, упрямые. Люда еще вспомнила, что не так давно видела Исмаилова с Ариной стоящими друг против друга в кабинете биологии с абсолютно сумасшедшими лицами. Видно, уже тогда нашла коса на камень.

Пономаренко, не дождавшись от Люды никакой реакции на почти что сенсационное сообщение, снова плюхнулся на табуретку, которая под ним жалобно пискнула, и решил сменить тему.

– Люд! А как тебе стихи-то? Понравились? – спросил он.

– Понравились, хотя… ты же знаешь, из меня ценитель – никакой… Я раньше никогда стихами не интересовалась. А вот все наши девчонки выпали в осадок – это точно! Дробышева от зависти весь этот кошмар с карикатурами и устроила!

– Люд, а у меня еще есть, – заглядывая ей в глаза, сказал Вова. – Хочешь почитать?

– Про любовь?

– Всякие. Пишутся почему-то и пишутся.

– Конечно, я почитаю. А ты Элеоноре показывал?

– Нет, тебе первой.

– Ты лучше бы ей первой показал. Она же научила! Глядишь, на питерскую олимпиаду тебя послала бы. Наша Юлия клюевские сонеты посылает, а они в сто раз хуже твоих стихов. Там сплошные «розы-слезы» и «кровь-любовь».

– Ну… не знаю… – замялся Пономаренко, – страшновато как-то… Засмеют… Сегодня вся школа ржала, как табун лошадей!

– Они не над стихами смеялись, а надо мной с Исмаиловым. Аринка – классная художница! Ей бы не в математическом классе учиться, а в художественной школе.

– Ну… так я принесу стихи? – абсолютно не заинтересовался способностями Дробышевой Пономаренко. – Вечерком? Вместе с физикой? Там такая задача… кошмар просто…

– Неси. Все у нас с тобой остается по-прежнему, ведь так?

Вова смущенно кивнул.

После ухода Пономаренко Люда вымыла посуду и пошла в комнату, чтобы взяться за уроки. У зеркала она опять задержалась. Может быть, у нее вовсе и не такая уж уродливая фигура, как ей кажется? Конечно, Сеймуру она неинтересна, но вот Пономаренко – пишет же ей стихи! Да и Влад Кондратюк так странно смотрит. Похоже, что его совершенно не беспокоят ее немодные бедра. Люда сняла балахонообразную футболку и вытащила из шкафа солнечно-желтую коротенькую кофточку со шнуровкой на рукавах. Ее Люде подарила тетя, еще летом, на день рождения, но она так и лежала в шкафу ни разу не надеванной. Люда считала ее неподходящей по стилю. Кофточка оказалась мягкой и очень приятно облегала тело. Людино лицо сразу нежно осветилось и даже показалось слегка загорелым. В глубоком вырезе красиво серебрилась цепочка с крестиком. Стараясь не опускать глаза ниже талии, Люда распустила свою тугую и высоко заплетенную французскую косу. Светлые волнистые волосы окутали ее фигуру почти до пояса. Если вымыть голову, то волны от косы исчезнут и волосы окажутся еще длиннее. Может, стоит так сходить в школу? Наверно, теперь уже никто не скажет, что она распустила их специально для Исмаилова. И вообще, хорошо бы от него пересесть. Может, попросить Борьку Новикова, который теперь делит парту с Владом, пересесть к Сеймуру? А она, Люда, сядет к Кондратюку. Они всегда с ним ладили, и интересов общих у них много. Игру пора наконец закончить. Скоро уже сдавать ее. Может быть, когда она будет сидеть с ним рядом, Влад перестанет бросать на нее взгляды, от которых у нее мурашки бегут по коже. Неудобно же без конца поворачиваться к человеку, который сидит рядом.

Люда еще раз полюбовалась новой кофточкой и почему-то вспомнила Пономаренко. Не слишком ли сурово она с ним обошлась? Ишь ты! Поэт! Тонкая душа в толстом теле! Нет, ничего ужасного она ему не сказала! У него еще все впереди. Если он и дальше будет писать такие стихи, то станет великим поэтом, и, может быть, поклонницы еще будут дежурить у их подъезда и мечтать получить у Вовки автографы. Может быть, ему даже худеть не придется.

Люда вздохнула, сняла солнечную кофточку, натянула вместо нее привычную футболку и хотела приступить к плетению косы, когда в квартире раздался телефонный звонок.

– Люда, ты в порядке? – услышала она в трубке взволнованный голос Кондратюка.

– Да, – односложно ответила она, а сердце почему-то чувствительно дрогнуло.

– А выйти можешь? Минут на десять? Я один диск хочу тебе дать…

– Ладно, Владик, я сейчас выйду. Жди меня в беседке.

Люда накинула куртку прямо на распущенные волосы и выбежала из квартиры.

Влад сидел на краешке не очень чистой скамейки. При виде Люды сразу поднялся и неуверенно улыбнулся.

– Ты очень переживаешь из-за случившегося, да? – спросил он. – Не стоит. Мне кажется, девчонки тебе даже завидуют, особенно из 9-го «Г».

Люда хотела сказать, что, конечно же, переживает, но что-то перехватило ей горло, почему-то вдруг именно сейчас все пережитое за сегодняшний день подкатило к глазам слезами. Она всхлипнула и закрыла лицо руками.

– Ты знаешь… Ты не расстраивайся так. – Кондратюк сказал это таким извиняющимся тоном, как будто сам был виноват в Людиных несчастьях. Это почему-то добавило ей горя, и она заплакала навзрыд.

– Ну… Люда… Ну… не надо… – начал успокаивать ее Влад. Он осторожно взял ее за плечи, и она уткнулась ему в распахнутую куртку, давясь слезами и вздрагивая. Он гладил ее по волосам, удивлялся отсутствию знаменитой французской косы и благодарил судьбу за то, что в их класс принесло Исмаилова. Ведь если бы не он и не все события, с ним связанные, то он, Влад Кондратюк, еще не скоро догадался бы, что его влечет к Люде отнюдь не компьютерная игра с Лювликом в главной роли. И даже если она, эта девочка, влюблена совсем в другого, он все равно счастлив, что узнал наконец, какое чудесное и высокое чувство к ней испытывает.

– Вот посмотри, – сказал он, когда Люда несколько успокоилась и оторвалась от его груди, – тут диск. – Он вытащил его из кармана куртки. – Я игру придумал… другую… Не для олимпиады… Для тебя…

Люда осторожно взяла в руки плоскую коробочку и, шмыгая носом, с благодарностью посмотрела в голубые глаза Влада. Он еще раз смущенно улыбнулся и, махнув на прощание рукой, быстро пошел по аллейке к выходу из Людиного двора.

Дома, даже не сбросив куртки, Люда прошла к компьютеру и вставила диск. Она думала, что Влад придумал что-то суперматематическое, но на заставке игры значилось «Руслан и Людмила» и был изображен конный витязь в доспехах, везущий рядом с собою в седле красивую белокурую девушку. Игра была абсолютно не математическая. Она была скорее литературная. Как и полагалось в пушкинской поэме, Руслан искал Людмилу, соперничая с Рогдаем, Фарлафом и Ратмиром. Присутствовали в игре и Наина, и Черномор, и Голова. Графика, конечно, опять была слабоватая, но не в этом суть. Перед Людой как бы снова промелькнули только что происшедшие с ней события. Герои игры – это же они, 9-й «А» и его окружение! Говорящая голова – это их классная, Антонина Петровна. В момент прихода Сеймура Исмаилова она здорово испугалась и по сей день продолжает существовать в состоянии постоянного испуга. Она без конца обращается к своим ученикам с речами, суть которых сводится к следующему: «Оставьте в покое дурацкие стишки про любовь и займитесь подготовкой к выпускным экзаменам!» И как пушкинская Голова не может сдвинуться с места, так и классная руководительница не знает, что поделать с погрязшими в стихах и любви юными математиками. Черномором, немного подумав, Люда назначила директрису. Только она одна могла казнить, миловать, повелевать и, кто знает, может быть, даже и колдовать. Черноволосый Ратмир – это, конечно же, Исмаилов. Коварная Наина – это Аринка. Толстый Фарлаф – Вовка Пономаренко. Конечно, он в сто раз лучше литературного персонажа, зато по фактуре здорово подходит. Рогдай… А кто же Рогдай? Кондратюк? Нет… Он не может быть Рогдаем… Тогда кто же Рогдай? Неужели Рогдая нет? Ну конечно же нет! Его и не может быть! Рогдай и в поэме, и в игре – гибнет! А у них, к счастью, все живы и здоровы! Кто же тогда Влад? Неужели… Неужели он Руслан? Люда погрузилась в странное нервное состояние, сосредоточенно щелкая мышкой и не глядя попадая пальцами на нужные клавиши. Перед ней мелькали кадры игры, она вела Руслана к Людмиле и больше ни о чем не думала. Она чувствовала, что в конце всех злоключений, когда витязь спасет Людмилу, она, тоже Людмила, узнает что-то для себя очень важное. Вот они, последние кадры. Люда вместе с Русланом победили. Витязь сажает на коня свою Людмилу и увозит в компьютерные глубины. Игра закончена. Вот слово «Конец», теперь темный кадр… Неужели все? Неужели выходить из игры? Люда уже взялась за мышку, и вдруг экран вспыхнул васильково-синим, и на нем загорелись блистающие буквы: «Я люблю тебя, Люда». И подпись – «Влад».

Content

Светлана Лубенец
Классная любовь

Глава 1 Сногсшибательная новость

Глава 2 Бомба замедленного действия

Глава 3 Старт крупномасштабной любовной атаки

Глава 4 «Птичка певчая» и кубик Рубика

Глава 5 «Мечты, мечты, где ваша сладость?»

Глава 6 Все тайное когда-нибудь становится явным

Глава 7 Любовь побеждает все

Глава 8 Взятие «Исмаила»

Глава 9 «Руслан и Людмила»