Светлана Лубенец

Не хочу влюбляться!

Глава 1

«Мне нужна твоя помощь…»

– А я тебе говорю, что он вообще ни на кого не смотрит! Абсолютно бесчувственный болван! – горячилась Маша Рагулина из 9-го «А», пытаясь вбить это в голову Варе Симоненко из 9-го «Б».

Маша даже соскочила с подоконника, на котором сидела, и вырвала из рук Вари раскрытый учебник физики. Варя уже давно в него не смотрела, но Маша, видимо, чувствовала себя уверенней, когда приятельнице не на что было отвлекаться. Симоненко тут же выхватила у нее свой учебник обратно, сунула его в сумку и сказала:

– Да я никогда не поверю, что ваш новенький ни разу не посмотрел хотя бы на Ольгу Емельянову! Такую красавицу еще поискать – не найдешь!

– Я тебе говорю, что ни разу не посмотрел!! – с еще большим жаром воскликнула Маша. – Ольга уж и таким боком к нему повернется, и этаким, а ему – хоть бы что!

– А может, у него уже есть девушка? Из старой школы, например…

– Знаешь, Варька, можно даже иметь в подругах самую красивую девушку в мире, но вообще не глядеть на Ольгу невозможно! Ты ж сама только что об этом сказала!

Варя посмотрела в окно. На подоконнике сидел голубь. Будто почувствовав взгляд девочки, он повернул к ней головку. Нежные сизые перышки с радужными переливами чуть встопорщились на шее, бусинка глаза с желтой окантовкой дрогнула. Голубь взмахнул крыльями и взлетел, царапнув коготками по жести внешнего подоконника.

– Ну что ты молчишь-то?! – не унималась Маша.

Варя нехотя отвела взгляд от окна и ответила:

– А что мне сказать? Может, Ольга просто не его тип?

– Да ладно! При чем тут тип? Вот я Емельяниху терпеть не могу, но красоту ее признаю и всегда восхищаюсь!

Варя вздохнула, снова вытащила учебник физики и перед тем, как его раскрыть, спросила:

– Слушай, Машка, а чего ты от меня-то хочешь, что-то никак не пойму?!

– Ну даешь! – возмутилась Рагулина, трагически всплеснув руками. – Я ей всю перемену талдычу о том, что мне нравится Белецкий, а она, видите ли, ничего не понимает!!

– Машка! Я тебе кто? Никто! Я даже не в вашем классе учусь! Чего ты ко мне пристала со своим Вилецким?!

– Во-первых, его фамилия – Белецкий! Во-вторых, мне важен взгляд со стороны! Я хочу разобраться, стоит ли на него тратить силы. В-третьих, никто не мешает нам с тобой как следует подружиться, раз уж мы все равно рядом живем! Мы ж не виноваты, что нас родители в разные классы отдали!

– Маш, отстань, а! – попросила Варя. – Я хочу еще разик прочитать параграф. А на вашего Белецкого, так и быть, как-нибудь посмотрю с особым пристрастием. Только… – Симоненко лукаво улыбнулась, – вдруг он мне так понравится, что я сама начну строить ему глазки! Что тогда?

Маша шумно выдохнула воздух и сказала:

– Ну… тогда я пойму, что мы с Ольгой Емельяновой для Белецкого действительно не тот типаж!

– И что, прямо так и сдашься?

– Не знаю, – задумчиво произнесла Рагулина. – Я ж еще не влюбилась по самые гланды… Так… Присматриваюсь…

– Ладно, валяй, присматривайся. Только умоляю, дай мне физику повторить.

Последние слова Симоненко заглушил звонок.

– Ну во-о-о-от! – недовольно протянула Варя. – Как всегда! От тебя, Машка, одно зло! Схвачу сейчас из-за тебя лебедя!

– Ну конечно! Из-за меня! – с большим сарказмом произнесла Рагулина. – Дома надо было физику учить! Поторопись! Физичка моментально дверь закрывает!

И две девочки быстрыми шагами пересекли холл и скрылись в двух соседних кабинетах: физики и русского языка.

Напряжение с Вариной души спало только тогда, когда Валентина Ивановна объявила, что они переходят к новому материалу. Не спросили. Повезло-таки. Варя не любила физику, как, впрочем, и все точные науки. Она изо всех сил старалась получать поменьше троек по физике с математикой, но это стоило ей больших трудов. Варя любила писать сочинения, длинные и пространные. Собственные размышления по разным поводам порой уводили ее довольно далеко от характеристик героев изучаемых произведений, но русичка Маргарита Сергеевна всегда прощала ей многословие и лирические отступления от основной темы. Она всегда говорила, что в сочинениях Варвары Симоненко бьется живая мысль.

В новый материал Варя вникнуть никак не могла – думала о Белецком. Она специально неправильно назвала его фамилию в разговоре с Машкой, чтобы та не догадалась, что этот парень ее тоже интересует. С Машкой, соседкой по лестничной площадке, Варя была знакома с детского сада, где они были в одной группе. Девочки вполне могли бы оказаться и в одном классе, если бы Варины родители оказались порасторопнее. В то лето, перед тем как Варе идти в первый класс, они затеяли ремонт и, заработавшись, понесли документы дочери в школу в конце августа, когда класс «А», в который все непременно хотели попасть, был уже полностью сформирован. Варю не взяли бы и в «Б», если бы родители одного мальчика не успели поругаться с директрисой и не забрали документы. Машка не была Вариной подругой в полном смысле этого слова. Так… приятельницей… У Вари вообще не было подруг, как ни странно, она обходилась без них самым замечательным образом. Одной ей никогда не бывало скучно. А Машка часто раздражала излишней шумностью, восторженностью и добротой, граничащей, как казалось Варе, с глупостью.

Белецкий пришел в Машкин класс не первого сентября, а пару недель назад, в ноябре. Варя сразу встретилась с ним взглядом, когда однажды зашла в школьный вестибюль. Парень с самым равнодушным видом сразу отвел глаза, а Варины щеки моментально покрылись нервным румянцем. Белецкий больше ни разу на нее не посмотрел ни в тот день, ни после, но Варя помнила его взгляд, тревожный и, как ей показалось, беззащитный. Возможно, в тот момент его тревожило всего лишь то, что надо как-то привыкать к новой школе, но Варе хотелось думать, будто его волновали всякие возвышенные мечты, что говорило бы о богатстве его внутреннего мира.

До появления в школе Белецкого Варя почти не обращала внимания на парней. Большинство из них она знала если и не с детского сада, как Рагулину, то по двум дворам, между которыми стоял ее дом. С несколькими познакомилась в первом классе и помнила их нескладными малышами с ровными челочками и в форменных галстучках, повязанных на белых рубашках. Одноклассники уже давно повывели себе ровные челочки и редко надевали парадную школьную форму, благо она не была обязательной, но Варе они казались такими же неинтересными, как давно прочитанные буквари и книжки сказок. Белецкий показался ей необычным. Во-первых, он никогда не улыбался. Во всяком случае, Варя, сталкиваясь с ним в школьных коридорах, вестибюле, столовой и библиотеке, никогда не видела на его лице улыбки. Девочка строила на этот счет всяческие предположения, одно романтичнее другого, и дорого дала бы, чтобы узнать, в чем же была настоящая причина его неулыбчивости.

Во-вторых, Белецкий всегда был одет в одно и то же: в черный глухой джемпер, который никогда не оживлял воротничок светлой рубашки, и в черные джинсы. Одноклассницы Вари тоже, разумеется, не могли не заинтересоваться новеньким «ашником» и строили на его счет всяческие догадки. Одни причисляли его к сатанистам, другие – к готам, третьи, настроенные романтически, считали черные краски его одежды данью трауру по погибшей возлюбленной. Конечно же, девчонки из класса «Б» пытались выудить сведения о Белецком у «ашниц», включая Машку Рагулину, но никто ничего интересного о новеньком рассказать не мог. Варя не верила ни в сатанизм Белецкого, ни в его принадлежность к готам. Он одевался в черное, но никакой атрибутики, свойственной представителям этих субкультур, не носил. И какая такая мертвая возлюбленная может быть у парня в пятнадцать лет? Хотя… Если вспомнить Джульетту… и отсутствие улыбки на лице Белецкого… Но тогда, в свете этих представлений, пожалуй, неплохо, что она уже… как бы… не живая…

На этом месте Вариных размышлений наконец прозвучал звонок с урока. Она закрыла тетрадь, куда бездумно списывала с доски формулы, не спеша собрала со стола свои принадлежности к уроку и, что называется, нога за ногу поплелась из класса. Следующим уроком стояла физкультура, которую Симоненко любила еще меньше, чем физику. Варя была абсолютно неспортивной девочкой. Взобраться на канат она не могла никогда, кросс в пятьсот метров пробежать была просто не в состоянии, да и игровые виды спорта не жаловала. Она боялась летящего на нее мяча, уворачивалась от него, вместо того чтобы ловить, и команда одноклассниц срывала на ней свою злость по поводу проигрыша даже в том случае, если Симоненко в этом и не была виновата.

Сейчас по программе они занимались гимнастикой. Ничего хорошего Варю не ждало. Ей не нравилось делать кувырки, она боялась ходить по бревну и каждый раз с замиранием сердца ждала, что не удержится и сорвется с брусьев. Конечно, ненавистный физрук Николай Кузьмич ответит за это, но Варины руки-ноги уже будут безнадежно переломаны. Хорошо, если не шея…

Варя как раз прикидывала все «за» и «против» «закоса» физкультуры, когда перед ней в коридоре опять выросла фигура Рагулиной.

– Маш, ну чего ты привязалась? – недовольно спросила Варя.

– Знаешь, Варька, мне надо с тобой поговорить, – очень жалобно проговорила Маша. – Перемена большая, пошли в буфет, а?! За мой счет!

– У меня сейчас физра! Какой может быть буфет? Я и так еле-еле на бревне держусь. Мне лишние граммы ни к чему!

– А я тебе только сок возьму!

Варя поняла, что от Рагулиной не отвяжешься, буркнула: «Пошли», – и первой свернула на лестницу, поскольку столовая находилась на первом этаже.

В столовой, сжав локоть Вари так сильно, что та даже пискнула, Маша прошипела ей в ухо:

– Гляди, вон он сидит. Как всегда, один, как перст…

Варя проследила, куда направлен взгляд расширившихся рагулинских глаз, и увидела Белецкого. Он действительно сидел один за столиком у окна спиной к залу. Видно было, что он специально расположился так, чтобы к нему никто не мог подсесть. На одном стуле сидел сам, на другой бросил школьную сумку, на третий – какие-то тетради. Четвертый стул отсутствовал, так как столик стоял у стены.

– Машка, а он что, так ни с кем из ваших парней и не подружился? – спросила Варя.

– Не-а… – ответила та. – Но, может, еще мало времени прошло… Месяца нет…

– Ну… может быть, конечно. А с кем он на уроках сидит?

– Ни с кем. Один. За последним столом. В самом углу. Там Лешка обычно сидит, но сейчас он болеет…

– Мне апельсиновый… – сказала Варя, когда подошла их очередь.

– Мне тоже апельсиновый сок и еще две полоски… Вон ту, розовую, и с шоколадом, – заказала Рагулина.

Варя взяла стакан с соком и пошла в сторону окна, возле которого сидел Белецкий. Но стоило ей опуститься на стул, как Машкин одноклассник поднялся, мазнул ее невидящим взглядом и понес грязные тарелки к мойке. Потом он вернулся за своими вещами, еще раз равнодушно взглянул на Варю и направился к выходу из столовой.

– Как всегда!! – с досадой произнесла Маша и со всей силы ударила по столу стаканом. Сок опасно плескался и чудом не вылился на стол. – Ну ни на кого не смотрит! Хоть ты что!

– Может, у него и правда какая-нибудь трагедия произошла? – отозвалась Варя.

– Ну… не знаю… Из любой трагедии надо как-то выходить. Не всю же жизнь страдать.

Рагулина села за стол, откусила сразу чуть ли не половину полоски с розовой глазурью и с набитым ртом снова начала что-то говорить про Белецкого.

– Машка, прожуй сначала! – возмутилась Варя, с неприязнью глядя на свой сок. Пить ей не хотелось.

– Хофофо, – с трудом проговорила Рагулина, роняя изо рта розовые крошки. Потом запила полоску соком и уже вполне внятно произнесла:

– В общем, так – мне нужна твоя помощь!

Варя изумленно приподняла бровь.

– Да! – продолжила Маша, плотоядно глядя на второе шоколадное пирожное. – Только ты можешь мне помочь.

– Почему именно я?

– Потому что только тебе я могу доверять, ведь мы знакомы уже сто лет.

– Ну! Что дальше?! Только давай покороче! Мне ж еще переодеться на физру надо!

– Как ты знаешь, сегодня после шестого урока наши классы тащат в политехнический лицей. Можно подумать, что все прямо только туда и будут поступать после девятого! Я, например, не буду ни за что, потому что…

– Машка! – угрожающе произнесла Варя. – Я же просила покороче!! Я сама все знаю про этот лицей и про тебя вместе с ним!

– Я постараюсь, – кротко согласилась Рагулина. – Так вот! Нам с Белецким поручили написать отчет о посещении лицея и завтра вывесить его в классе на доске с материалами по профориентации, чтобы, значит, никто не забыл, каким профессиям там обучают, что надо для поступления и прочую ерунду.

– А почему именно вам с Белецким?

– Ну ты даешь! То тебе покороче, то тебе подлиннее! Не знаю почему, да и все!

– Врешь! – беспощадно констатировала Варя.

– Ну ладно, вру, – не стала упираться Маша. – Но ты сама просила короче. В общем, наша классная мадама велела это сделать Белецкому. Наверно, хотела, чтобы он побыстрей проникся заботами коллектива. А я предложила себя в помощь, так как у меня якобы есть фотографии лицея, всяких его лабораторий, механических участков и прочее… Мол, нагляднее будет…

– А у тебя есть?

– У меня нет. А вот у тебя есть!

– Откуда?!

– Оттуда! Помнишь, в прошлом году все эти материалы твои родители распечатали для наших братцев. Твой так и не пошел в лицей поступать, а мой Вовка уже учится там на автослесаря. У нас дома ничего нет, а у вас наверняка эти фотки так и валяются где-нибудь.

– Ну… может, и валяются. Поищу, конечно. То есть ты собираешься сблизиться с Белецким на почве лицея?

– Наконец-то до тебя дошло! – обрадовалась Рагулина и откусила половину второй, шоколадной, полоски.

– И каким же образом?

– Предложу где-нибудь встретиться, чтобы поудачней вставить фотки в текст.

– Так надо ж будет их снова сканировать…

– Да уж я постараюсь, не волнуйся! Потом на флешку скину.

– Маш, Белецкий ведь сам может все это в Интернете найти!

– Может, не спорю! Но я вот, например, вчера вышла на сайт лицея, а его дизайн теперь совсем другой. Текста стало больше, а фотки измельчали, совсем слепые… А у вас были – первый сорт!

– А если он не захочет с тобой встречаться?

– А я постараюсь, чтобы захотел.

– Как? – изумилась Симоненко.

– Слушай, Варька, какая тебе разница? – уже с возмущением отозвалась Маша, так и не донеся до рта ополовиненную полоску. – Лучше пообещай, что фотки поищешь?

– Ну… поищу! Уже ведь пообещала!

– Хорошо! А я к тебе вечерком загляну, ладно?

Варя хотела сказать, что может и не найти эти фотографии, но Рагулина уже вскочила со своего места, запила пирожное соком, бросила: «Ну, я побежала», – и очень быстро пошла к выходу из столовой. Варя взглянула на свой так и не тронутый сок, сморщилась, пить его не стала и отправилась вслед за Рагулиной.

Вопрос «пойти или не пойти на физкультуру?» сменился в голове Симоненко другим – «найти или не найти фотографии?». На самом деле Варя точно знала, где эти фотки лежат – в верхнем ящичке компьютерного стола. Ее старший брат Виталик, не вняв уговорам родителей, вместо того чтобы поступать в лицей на автослесаря, как Вовка Рагулин, отнес документы в колледж технологии и дизайна, где намеревался освоить профессию какого-то менеджера. Учиться ему там не нравилось, поскольку он довольно быстро смекнул, что менеджер – это не та специальность, которой должен владеть настоящий мужчина. Настоящему мужчине негоже заниматься обслуживанием клиентов, подготовкой договоров или товаров для продажи. С этим вполне могут справиться и женщины. Настоящие мужчины должны что-то создавать руками или с помощью мозгов. Родители Виталькины умонастроения всячески поддерживали и надеялись, что он уйдет из своего колледжа и все же поступит в лицей, если и не автослесаря, как Рагулин, так хоть на газосварщика. Поработав же поначалу газосварщиком на местном заводе, в дальнейшем Виталик вполне может возглавить целую бригаду сварщиков, потом участок, а там и до начальника цеха рукой подать. Именно поэтому фотографии и бумаги, где были обозначены правила приема в политехнический лицей, будто и были отложены за ненадобностью, на самом деле лежали практически на самом виду, ибо в этом же ящичке хранились всяческие очень нужные Витальке компьютерные прибамбасы.

Если отдать фотографии Машке, то получится, что Варя отдаст и самого Белецкого прямиком ей в руки. А вдруг они так споются в работе над отчетом о посещении лицея, что их потом будет и водой не разлить! Может быть, есть смысл честно признаться Рагулиной, что Белецкий ей тоже нравится, а потому никаких фотографий она отдавать принципиально не будет? Да, но Машка же надеется! Но ведь родители могли же и выбросить фотографии, раз Виталик уже все равно поступил в свой колледж! Но в то же время они не выбросили!

В тяжких раздумьях Симоненко даже не заметила, как забрела в раздевалку физкультурного зала, и таким образом вопрос «идти или не идти на физру отпал сам собой. Уж пришла, так чего теперь… Может быть, и проблема с фотографиями решится как-нибудь сама по себе? Прямо там, в лицее… Как любит приговаривать папа, не стоит бежать впереди паровоза. Есть смысл как следует разглядеть Белецкого на этой познавательной экскурсии, а там видно будет, что делать дальше.

Глава 2

«Прямо не хочется про этого Белецкого дальше распространяться…»

Никому из девочек 9-го «Б» идти в лицей не хотелось. Специальности для них там было только две: продавца-контролера и повара-кондитера.

– Ну, Тамара Ивановна, ну, можно мы не пойдем? – канючила и нукала за всех Оксана Бердяева. – Ну, никто из наших не хочет быть ни продавцом-контролером, ни тем более поваром, хоть каким: хоть кондитером, хоть на первое и второе! Вот кого хотите спросите! Мы вообще все собираемся в десятый!

Варя напряглась. В ее планы не входила отмена похода в лицей. К ее полному удовлетворению, Тамару Ивановну не так-то легко было сбить с намеченного пути.

– Вы не хотите, потому что плохо представляете себе работу повара! Это же творческий процесс!! В общем, ничего не хочу слушать! Чтобы через пятнадцать минут все были готовы! Буду ждать вас на крыльце школы.

– А кто не придет… – начала та же Бердяева.

– А кто не придет, того заставлю писать реферат на тему специального профессионального образования молодежи в России! – закончила за нее классная руководительница и вышла из класса.

Бердяева скорчила ей вслед уморительную физиономию, и это как-то сразу разрядило обстановку. Все рассмеялись, и поход в лицей перестал казаться отвратительным. На солнечной, заснеженной улице и легком морозце одноклассники развеселились окончательно. За те десять минут, которые пришлось подождать, пока все соберутся, в Варю успели два раза попасть снежками, а Рагулиной даже насыпали снега за шиворот. Машка так уморительно визжала и извивалась, чтобы вытряхнуть из одежды быстро тающий снег, что рассмеялась даже Тамара Ивановна и слегка пожурила парней, которые так по-детсадовски развлекались.

Варя бросила быстрый взгляд на Белецкого. Улыбка так и не появилась на его лице. Он стоял, прислонившись к стене школы, и смотрел куда-то вверх. Симоненко проследила за его взглядом. В небе не было ничего, кроме нескольких облачков и слепящего, но по-зимнему холодного солнца.

В троллейбусе Варя постаралась подобраться поближе к Белецкому, чтобы еще получше его рассмотреть, но сделать это ей не удалось. Парень стоял так, что видеть можно было только аккуратное, розовое с мороза ухо, выглядывающее из-под черной вязаной шапочки, и кулак, сжимающий длинный ремень школьной сумки самого примитивного образца. Куртка Белецкого тоже оказалась обыкновенной, из черной синтетики. В общем, зацепиться было не за что, а значит, и никаких выводов о его личности через особенности внешности Варя сделать не смогла. Особенностей видно не было.

В лицее объявили, что сначала всех школьников проведут по учебным кабинетам и лабораториям заведения, а потом разделят на две группы. Юношам покажут мастерские, а девушек познакомят со специальностями, на которые молодых людей принимают только по большой просьбе с их стороны.

В каждом кабинете, куда заводили девятиклассников, Варя опять старалась подобраться поближе к Белецкому, что ей, надо сказать, удавалось. Один раз она даже смогла сесть на такое место, что профиль молодого человека оказался прямо перед ее глазами. Профиль был очень даже приличным. Белецкий имел тонкий прямой нос, высокий лоб. Вот только губы были как-то чересчур плотно сжаты, а их уголки, которые могла видеть девочка, трагически или, даже возможно, презрительно опущены от того, что все ему, видно, тут здорово не нравилось. Сначала Варя беспокоилась, что парень заметит ее внимательный взгляд и разозлится, но он его не замечал или очень успешно делал вид, что не замечает. Хотя, может быть, он был просто сосредоточен. Белецкий не только слушал, что им рассказывали, но и фотографировал кабинеты и их оборудование на камеру своего мобильника. Варя сразу подумала, что мечта Рагулиной сблизиться с ним на почве отчета о лицее лопнула мыльным пузырем. Зачем Белецкому чужие фотографии, когда легко сделать свои! Таким образом, вопрос «давать или не давать Машке фотографии» решился сам собой, как того Варя и хотела. Папа прав – никогда не надо бежать впереди паровоза!

– Нет, ты только погляди на него… – прошипела Рагулина и крепко вцепилась в Варин локоть. – Даже не посчитал нужным сказать, что ему плевать на чужие фотки, так как наделает своих… Как же! Это ж ниже его достоинства – объясниться с человеком!

– Маш, с мобильника ж плохие фотографии! Ты ж знаешь! – попыталась утешить приятельницу Варя.

– Ага-а-а… Плохие! Как же! Ты посмотри, какая у него мобила! Навороченный айфон! Там все при всем! Фотки получатся классные! Я-то уж знаю. Нашему Вовке родители такой на день рождения подарили за успехи в автослесарной учебе! Представь, он папиному начальнику что-то в «Мазде» починил!

– Ну, Вовка дает! Крутой пацан! А насчет Белецкого не огорчайся! Как говорится, неудачи делают нас сильнее! У тебя еще будет возможность каким-нибудь другим образом сблизиться с ним. Он же совсем недавно с вами учится! У тебя все впереди!

– Я прямо уж и не знаю, хочу ли с ним сближаться… Разве так нормальные люди поступают? Не нужны тебе фотки, ты так и скажи! Чего из меня посмешище делать?

– Знаешь, Машка, никому, кроме меня, и дела нет до вас с Белецким! Вот честное слово! Никто не рассмеется, поверь! У всех своих дел по горло!

– Ну… может быть… Все равно противно.

Варя бросила еще один взгляд на Белецкого, который в ожидании следующего преподавателя лицея стоял в коридоре по-прежнему отдельно от всех, точно так же прислонившись к стене, как некоторое время назад на крыльце школы. И даже смотрел снова вверх. Варя невольно подняла голову вслед за ним. Кроме самого обычного светильника, на потолке ничего не было.

– Машка, а может, правы девчонки, которые утверждают, что у него кто-то умер. Возлюбленная – это полная ерунда. Но может, кто-нибудь из близких родственников. Вот сейчас в кабинете информатики ваш Афанасенков так хохмил, даже лицейские преподы смеялись, а Белецкий опять ни разу не улыбнулся. Ну, невозможно не рассмеяться шуткам Афони, а у вашего новенького это каким-то образом получается. Наверно, у него действительно случилась серьезная трагедия, и он никак не может избавиться от тоски.

– А мне кажется, он никак не может перестать восхищаться собственной персоной. Мы все тут вроде полные кретины, а он один умный. И отчет он сам сделает потому, что ему это раз плюнуть, и в помощи такой дебилки, как я, он вовсе не нуждается.

– Маш, а ты все равно предложи ему наши фотки. Интересно же, что он скажет!

– Ну уж нет! – Рагулина в возмущении даже рубанула рукой воздух. – Я вовсе не хочу, чтобы он меня как-нибудь унизил. Похоже, ему раз плюнуть – выставить человека идиотом. Пусть сам корпит над отчетом!

– Ну, гляди, Машка! – Варя хитро улыбнулась. – Кто-нибудь уведет у тебя Белецкого из-под носа.

– Хотела бы я посмотреть на ту, которая с этой задачей справится, – с сомнением отозвалась Маша. – Ты же сама видишь, что это за тип.

– По-моему, очень даже интересный тип! Его тайну прямо так и хочется разгадать!

– Да ну?! – Рагулина даже приостановилась в коридоре, по которому девятиклассники гурьбой шли в библиотеку лицея. – И что?! Берешь это на себя?!

– Ну-у-у… – протянула Варя, – если ты не возража-а-аешь…

Мимо девочек прошел одноклассник со смешной фамилией Прыгайло. Рагулина проводила его взглядом и задумчиво произнесла:

– Лешка поправился… С Белецким сидит, но, по-моему, они даже не разговаривают друг с другом… – Потом Маша смерила взглядом Симоненко и добавила: – Сомневаюсь, что у тебя что-то выйдет… Но… попробуй… дерзай…

Варя рассмеялась, подхватила приятельницу под руку и потащила в библиотеку, дверь которой уже успели закрыть.

За все то время, что девятиклассники всем коллективом ходили по лицею, Белецкий так ни разу и не улыбнулся, ни с кем не заговорил и ни на кого не посмотрел благосклонно. Вид у него был отстраненный, и, видно, парень сосредоточился на фотографировании. Кроме того, он записывал речи преподавателей лицея на диктофон мобильника, поскольку все время держал телефон перед собой. Варя подумала, что сама бы и не догадалась использовать диктофон, записывая по старинке в блокнотике. Рациональное использование новых технологий явно шло Белецкому в плюс.

Оказалось, что по лицею ходило много групп девятиклассников из разных школ. Видимо, у данного учебного заведения был так называемый день открытых дверей. После завершения знакомства с учебными помещениями и мастерскими девятиклассников всем скопом собрали в актовом зале на концерт, который своими силами приготовили лицеисты. Концерт оказался так себе – обычная подростковая самодеятельность. Варя смотрела не столько на сцену, сколько на Белецкого. Он по-прежнему не чувствовал ее взгляда. На сцену он, разумеется, тоже не смотрел, сосредоточенно набирая на своем мобильнике какой-то текст. Может быть, уже текст отчета, чтобы не терять зря время.

После концерта всем желающим предложили искупаться в бассейне лицея. Девочки, разумеется, отказались, так как их никто не предупредил, что нужно взять купальники, а парни с радостью согласились. Это ж здорово – выкупаться зимой! Хоть и не в открытом водоеме, а в бассейне, зато бесплатно!

В дверях с витражными стеклами, неоправданно узких для актового зала, образовалась веселая давка и кутерьма. Варя с Машей решили переждать, пока протиснутся наиболее нетерпеливые. Почти рядом с ними стоял и Белецкий, в ушах у него были наушники, подключенные все к тому же телефону. Наверно, слушал музыку.

Когда проход освободился, Симоненко двинулась к нему одновременно с Белецким. Они оказались у выхода в коридор одновременно, и молодой человек вдруг самым бессовестным образом оттолкнул Варю. Она этого не ожидала и потому, едва удержавшись на ногах, отлетела к распахнутой внутрь зала створке двери и выбила локтем стекло. При этом нижними осколками, которые продолжали торчать в пазу, как акульи зубы, она пропорола себе руку от запястья до самого локтя. Девочка вскрикнула, а на пол закапала кровь. Белецкий на ее вопль даже не обернулся. Поскольку в зале уже никого не было, Рагулина вылетела в коридор с криком:

– Держись, Машка! Я за врачом!

Очень скоро возле Вари, плачущей от боли, обиды и более всего от того, что испорчена любимая жемчужного цвета водолазка, оказалась медсестра училища вместе с чемоданчиком для оказания первой помощи. Длинную, неприятно рваную рану Симоненко промыли, осыпали для профилактики каким-то лекарственным препаратом и перебинтовали.

– Я всегда говорила, что двери слишком узки для актового зала! – строго сказала начальственного вида дама в модных очках и длинных переливающихся серьгах. – Вот и допрыгались, Иван Аркадьевич!

Иван Аркадьевич, который заведовал хозяйственной частью лицея, с самым трагическим выражением лица смотрел на Варю, молчал и только тер всей ладонью сизый, плохо выбритый подбородок. Классная руководительница 9-го «Б», первой прибежавшая на Варин крик, выглядела совершенно потерянной и была в состоянии только приговаривать, как заведенная:

– Ну надо же такому случиться… Бедная девочка… Ну надо же такому случиться… Бедная девочка…

Иван Аркадьевич в конце концов оставил в покое свой подбородок и, сильно смущаясь, произнес:

– Если пойдете в травму, может быть, не станете говорить, что поранились у нас в лицее?

– Как это не станем?! – взвилась Тамара Ивановна, будто наконец очнувшись. – А где же девочка могла еще получить такую рану?

– Да у вас же, в школе. Это ж ваши ребята устроили давку. Лицей тут ни при чем.

– А у вас… а у вас… – Учительница ловила ртом воздух, а потом вдруг вспомнила только что произнесенные слова начальственной дамы и выпалила: – А у вас двери неправильно узкие, вот что!

Варя, у которой уже несколько утихла боль в обработанной медикаментами руке, поднялась со стула, на который была заботливо усажена медсестрой, и сказала:

– Да ладно вам… Не пойду я ни в какую травму… Заживет…

– Ага! Тем более что виноват в этом… – начала говорить тоже вдруг очнувшаяся Рагулина, но Варя резко оборвала ее:

– Никто не виноват. Это я сама… заторопилась…

– Вот втолкуй мне, почему ты не захотела пожаловаться на этого подлеца Белецкого!! Я видела, как он тебя толкнул! Я – настоящий свидетель самого настоящего преступления!! – возмущалась Маша, когда они с Варей уже пили чай в квартире Симоненко. – А если бы осколки вонзились тебе в горло?!

Варя передернула плечами и буркнула:

– Ну, ты придумаешь, Машка…

– Хорошо, что это только мои придумки! Хорошо, что все закончилось именно так! Ладно, не буду больше предполагать, что еще могло бы случиться. Но вот что ты скажешь родителям? Шла, упала, очнулась – гипс?!

– Скажу, что нечаянно выбила локтем стекло.

– Ага! Прямо все и поверят!

– Поверят. Я однажды в детском саду именно локтем стекло выбила. Нечаянно. Правда, не поранилась тогда. У нас же вся дверь в умывальник была застеклена. Сколько раз дети били… Потом дверь поменяли на деревянную. Неужели не помнишь?

– Поскольку я стекол никогда не била, ничего такого, конечно, не помню. Но… допустим… Тебе поверят… Рана заживет… Да! Я не буду говорить о том, что она может и не зажить… – На этом месте Варя поморщилась, а приятельница продолжила: – Ладно! О плохом мы не будем думать, согласна! Но Белецкий должен ответить за свое преступление! Он ведь даже не обернулся, негодяй!

– Вот именно, Машка! Думаю, что он и не понял, что со мной случилось.

– Он что, не слышал звона разбившегося стекла? Он что, глухой? Да твой душераздирающий вопль, думаю, был слышен даже на улице!

– А у Белецкого уши были заткнуты наушниками!

– И что? Это разве его как-то извиняет?

– Он просто не слышал ни звона стекла, ни моего вопля!

Маша несколько смешалась, но тут же воспрянула:

– Значит, надо ему рассказать, что он наделал! Пусть пореже затыкает свои уши наушниками, коли такой равнодушный к людям! Толкнет еще кого-нибудь на улице под машину – и сам же в тюрьму за это сядет. Надо же хоть о себе думать, если о других неохота!

Варя налила в обе чашки еще чаю и, размешивая сахар в своей, сказала:

– Что-то тут не так, Машка! Ну не может человек просто быть такой сволочью в пятнадцать лет! Надо во всем разобраться, прежде чем обвинять!

– Почему это не может! Очень даже может! Вон от Вадьки Петракова из 7-го «А» вся школа стонет, несмотря на то что ему вообще только тринадцать! – не растерялась Рагулина.

– Ну ты сравнила!! У Петракова родители алкоголики, у него жизнь трудная! Детства вообще нет! А Белецкий весь гладкий, чистый, ухоженный! Дома наверняка все в порядке! Вот ты знаешь, кто его родители?

– Откуда? Кому он скажет-то? Боюсь, что даже наша классная еще с ними не познакомилась. Вот! – Маша подняла вверх указательный палец. – У нее теперь будет повод с ними увидеться! Пусть явятся в школу и объяснят, каким таким образом они воспитывают сына, что он живых людей в стеклянные двери бросает!

– Никуда он меня не бросал!!

– Ну это я так… Образно…

– Маш! Он ведь вроде тебе нравился…

Рагулина грациозно откусила кусочек печенья, обсыпанного сахаром, не торопясь прожевала, запила чаем и только тогда ответила:

– Нравился, да… Но уже разонравился! Он мне сразу разонравился, как только в лицее фотографировать начал! Я тебе уже объясняла! Ну а случай с тобой – вообще ни в какие ворота!

– Я же сказала, что он просто… – начала Варя, но Маша тут же ее перебила:

– Даже если пренебречь твоей раной, хотя, конечно, ею мы не будем пренебрегать… Мы просто представим, что ты не поранилась!

– И что?

– И то! Он тебя оттолкнул!! Понимаешь, оттолкнул девушку!! Разве так поступают настоящие мужчины?! Да настоящие должны вперед себя пропустить!

– Ну… он еще не настоящий… Ему только пятнадцать лет…

– Пятнадцатилетний капитан Жюля Верна, между прочим, кораблем командовал, а этот, видите ли, еще не настоящий! Да такой, как он, настоящим никогда и не станет! Такие, как он, в троллейбусе сидят, заткнув уши, а бабушки с сумками и маленькими внуками перед ними стоят! Именно такие в очередях всегда вперед женщин лезут! Ну и остальное тоже… Прямо не хочется об этом Белецком дальше распространяться… – Рагулина допила чай, встала со стула и закончила: – В общем, так: мне домой пора, уроков тьму задали, а ты все же подумай над создавшимся положением. Если что, мы этого урода Белецкого так прижмем, что мало ему не покажется! Может даже, в свою старую школу снова свалит! Если его, конечно, там примут! Еще неизвестно, почему он оттуда ушел! Выгнали, наверно!

Варя посмотрела на нее рассеянным взглядом и бездумно кивнула.

Глава 3

«С этими кошками Аделями общаться – себе дороже!»

Александра Белецкого раздражало всё. Его раздражали все. Он понял, что ненавидит людей не только за их несимпатичные ему качества, а даже только за то, что их чрезмерно много. Из-за этой скученности каждый так и норовил залезть в его личное пространство и начать там распоряжаться. И это происходило не столько из-за наглости индивидуумов, хотя наглецов вокруг хватало, а потому что вокруг было слишком мало свободного места. Ну, в самом деле, почему он обязан, например, делить свой стол в классе с кем-то еще. Он к этому не привык. Как только его привели в класс, он сразу же занял последний стол, поскольку за ним никто больше не сидел. А потом оказалось, что хозяин этого стола просто болен. Когда же он вернулся в строй, Александру пришлось ежедневно на каждом уроке сталкиваться с ним локтями, касаться его одежды. Это выводило его из себя. Нет, Алеша Прыгайло не был ему неприятен как человек. Вернее, он был ему неприятен не более, чем все остальные. Просто Белецкий остро нуждался в том, чтобы на метр вокруг него никто не маячил.

Александр с трудом выносил, когда его называли Сашей. Это имя было настолько чуждо ему, что долгое время он на него не откликался вообще. Не из принципа. Просто никак не мог отождествить себя с Сашей, ему казалось, что обращаются к кому-то другому. Он понимал, что полное имя Александр в обыденной жизни звучит слишком выспренне, и потому изо всех сил старался привыкнуть к Саше. Он даже отцу запретил называть себя Алексом. Еще бы! Стоит только представиться Алексом, вопросов не оберешься. А к чему ему вопросы? Он не желает ни с кем объясняться.

Трудно было привыкнуть и к одежде, незамысловатой, незаметной, но этим самым, как он считал, маскирующей. Он должен одеваться так, чтобы и по поводу внешнего вида ни у кого никаких вопросов не возникало. Все парни носят темные джемпера и джинсы – он тоже будет. Раз кошмарные темные зимние куртки и вязаные шапки – обычный зимний прикид тинейджеров, нате вам и убогую куртку, и черную шапочку с серым ободком и непонятным лейблом на лбу. Вы не найдете в Александре Белецком никаких отличий от других парней, которыми полны школы, улицы, города… Он такой же, как все. Он один из всех. Только как же его раздражают эти все!

В школе было трудней всего. Он никак не мог взять в толк, зачем набирать такие огромные классы в тридцать и более человек. Разве можно чему-то научиться, когда тебе в затылок и уши дышат сотоварищи, жаждущие знаний? Впрочем, в таких коллективах мало кто по-настоящему этих знаний жаждал. Оно и понятно. Спрашивают тебя по предмету от силы раз в неделю, а все остальное время можно дурака валять, что многие и делают. Белецкий никак не мог взять в толк, зачем делать вид, что ты учишься, и не учиться. Может быть, это происходит потому, что за учебу не надо платить? Ведь если бы образование стало платным, родители бы с пристрастием допытывались каждый день, что нового в школе узнало любимое чадо. Вот за его учебу раньше высчитывали из зарплаты родителей… Впрочем, не стоит об этом. С воспоминаниями покончено раз и навсегда.

А учат, кстати, в этой школе неплохо. Правда, Александру казалось, что излишне многому. Он убрал бы из программы половину предметов. Ему, например, абсолютно не нужны биология с географией, и он ни за что не стал бы посещать эти уроки, если бы не местная обязаловка. С другой стороны, горизонты, конечно, расширяются. На биологии с географией ему рассказали много интересного, чего он никогда не смог бы узнать в Интернете, поскольку ему и в ум не пришло бы задавать в поисковой строке вопросы о полезных ископаемых, литосферных плитах или нервной системе человека.

Еще Белецкий не мог понять, зачем ему нужно вместе со всеми ходить по лицеям и училищам, если он даже не думает в них поступать. Конечно, он не стал вставать в позу и отказываться. Зачем привлекать к себе излишнее внимание? Он даже согласился сделать отчет. Похоже, классная дама заметила-таки некоторую его отстраненность от всех, хотя он изо всех сил старался ее не демонстрировать, и решила привлечь его к общему, как она считала, сплачивающему, делу. Да на здоровье! Он сделает отчет, но сплачиваться не будет. Ему это не нужно. Он сам по себе. Какая-то девчонка из класса навязывалась ему в помощницы. Александр тут же забыл, какая. Они, девчонки, для него все стали на одно лицо, независимо от возраста и социального положения. И это общее на всех лицо казалось ему невыносимо пошлым, вульгарным и не стоящим никакого внимания. Его бы воля, он вообще запретил представительницам женского пола учиться. Распорядился бы держать их в каких-нибудь закрытых интернатах исключительно для исполнения функции продолжения рода человеческого. И будет с них! Поскольку мужское сообщество даже в пределах одной страны не разделяло его взглядов, ему приходилось мириться с наличием великого множества девочек, девушек и женщин. Он мирился, но отличить одну от другой не мог, да и не старался этого сделать. Белецкий всегда вел себя с женским полом с холодной предупредительной вежливостью и никогда не вступал ни в переговоры, ни в пререкания.

Отчет о посещении политехнического лицея Белецкий сделал быстро. Камера мобильника у него была с хорошим разрешением, и фотографии получились удачными. Принтер дома тоже был качественный, а потому отчет выглядел настоящей конфеткой, хотя Александр старался только потому, что привык вообще все делать хорошо, вне зависимости от того, испытывает он интерес к этому делу или нет.

На следующий день, как только Белецкий переступил порог класса, к нему подлетела девчонка со странным предложением: «Давай выйдем на минутку. Надо поговорить». У Александра не было никакого желания с ней разговаривать, но если отказаться, она может повысить голос, и тогда все обратят на них внимание. Это лишнее. Лучше выйти и попытаться вникнуть в то, что она вдруг решила ему сообщить. Исходя из этих соображений, Белецкий сухо кивнул и первым пошел к выходу из класса. В коридоре девчонка предложила отойти к окну. Он опять кивнул и опять же первым пошел в сторону окна. Когда они остановились друг против друга, Александр спокойно посмотрел на лицо девчонки, выражая тем самым исключительное внимание. Он даже заметил, что у одноклассницы неплохие зеленоватые глаза, но тут же отбросил эту мысль. Когда-то у них в доме жила кошка по имени Адель. У Адели тоже были красивые зеленые глаза, но она была всего лишь кошкой. Такой же, как все женщины вообще.

– Ну как отчет? – спросила его Адель, как он решил для себя называть эту девчонку. Надо же как-то начать их отличать одну от другой, коли с ними приходится учиться. – Сделал?

Белецкий кивнул. К чему лишние слова?

– То есть тебе мои фотки не нужны, да? – Адель опять задала совершенно бессмысленный, с точки зрения Белецкого, вопрос. В самом деле, раз он у нее их не спросил, должно быть ясно, что они ему ни к чему. Александр в очередной раз согласно кивнул.

– Понятно. – Адель тоже кивнула. – А сказать было слабо?

Белецкий не понял, что она имела в виду, но решил, что лучше всего еще раз согласно кивнуть, что и сделал. Адель тоже оригинальностью не отличилась и тоже повторила:

– Понятно. – После того как ею была выдержана небольшая пауза, за которую Александр так и не проронил ни слова, одноклассница вынуждена была продолжить, но уже с некоторым пафосом: – Ну… в конце концов, наплевать на отчет, но ты же человека, возможно, сделал инвалидом на всю жизнь!

Белецкий посмотрел на нее чуть с большим вниманием, но ничего не переспросил. Если кошке Адели что-то от него надо, пусть выражается яснее, тем более что он никого и никогда ни при каких обстоятельствах не смог бы сделать инвалидом даже за сумасшедшие деньги. Не объяснять же ей это.

– То есть тебя это абсолютно не волнует?! – продолжила в том же идиотском ключе Адель, и Белецкий решил вступить в диалог, чтобы он наконец поскорее закончился.

– Выражайте, пожалуйста, свои мысли четче… – Александр чуть было не добавил «Адель», но вовремя спохватился и закончил предложение по-другому: – Леди. Каких таких инвалидов вы имеете в виду? Какое я имею к ним отношение?

– Ну, ничего себе?! – патетически воскликнула Адель. – Он еще и прикидывается невинной овцой! Да ты ж в лицее так шандарахнул мою подругу дверью, что она выбила локтем стекло и вся поранилась!!

– Простите… что я сделал? – переспросил Белецкий. – Вы ничего не путаете, леди?

– Слушай, Сашка, кончай выдрючиваться! Я свидетель того, как ты, выходя из дверей актового зала в лицее, так оттолкнул Варьку из «Б», что у нее теперь рука распорота отсюда и досюда… – И одноклассница показала на своей руке размеры раны ее подруги Варьки.

– Я оттолкнул? – удивился Белецкий.

– Можно еще сказать – отшвырнул!

– Я не только никого не отшвыривал, я вообще никого не трогал! – Александр начал терять спокойствие.

– Ты можешь говорить, что угодно, но я видела все своими глазами! – Адель так разгорячилась, что ее лицо покрылось красными пятнами. – Варька не хочет на тебя никому жаловаться, но если ты перед ней хотя бы не извинишься, я сама на тебя пожалуюсь кому надо!

– Вы можете жаловаться, кому угодно, леди, но никогда не сможете приписать мне того, чего я не делал!

– Слушай, Белецкий, ты меня достал своей «леди»! Я тебе не леди!! Я Маша Рагулина! Запомни это! А на следующей перемене, будь так добр, дойди до кабинета иностранного языка на втором этаже. У Варьки вторым уроком английский, и она непременно будет тусоваться возле этого кабинета. Не сомневаюсь, что ты ее сразу узнаешь! Безошибочно! А когда посмотришь, как она выглядит, может быть, тебе самому захочется со мной еще разик пообщаться! Я всегда к твоим услугам! – На этих словах та, что назвала себя Машей Рагулиной, резко развернулась и пошла в сторону кабинета математики, где у их класса через две минуты должен был начаться урок геометрии.

Геометрия не шла Белецкому впрок. Хоть он никак и не мог поверить в то, что нанес ущерб какой-то там Варьке из «Б», все же чувствовал себя не в своей тарелке. Несмотря на это, Александр сумел собраться, когда его вызвали к доске, и даже вполне сносно доказал домашнюю теорему, но настроение оставалось паршивым, и объяснение нового материала он пропустил. Это Белецкого разозлило. Он привык все усваивать сразу на уроке, чтобы дома было меньше работы. Теперь придется самому разбираться с новой теоремой и терять на это время. Адель, назвавшаяся Машей, несколько раз поворачивала к нему голову и смотрела на него такими страшными глазами, что Белецкому стало казаться, будто он и впрямь в чем-то виноват.

Он и хотел бы не подчиниться кошке Адели – Маше Рагулиной (Александр постарался запомнить ее настоящее имя), но после геометрии ноги сами понесли его на второй этаж к кабинету иностранного языка. Ту самую Варьку, о которой шла речь в разговоре с одноклассницей, он действительно узнал с ходу. Во-первых, она бережно поддерживала левую руку, которая была перебинтована. Из-за бинтов рука не помещалась в рукав школьного пиджака, и он сиротливо болтался, пустой и неприятно сплющенный, как у израненного ветерана какой-нибудь войны. Во-вторых, к неудовольствию парня, эта девчонка сразу встретилась с ним взглядом и тут же отвела глаза, мучительно и некрасиво покраснев при этом. Это задело Белецкого. Он не помнил, чтобы как-то толкнул ее, но если такое все же случилось помимо его воли, то очень неприятно, что эта Варька считает, будто он не способен ответить за свой поступок. Более того, унизительно.

Белецкий покусал губы и решительно направился к девочке с перебинтованной рукой, которая, отвернувшись от него, сосредоточенно читала учебник, возможно, только для того, чтобы показаться очень занятой. Рядом с ней никого не было, о чем Александр даже пожалел. Она должна знать, что он готов за все ответить даже прилюдно, если ее рана действительно все-таки как-то связана с его неосторожным поведением.

– Простите, – начал он опять на «вы», как привык, но вовремя вспомнил, что такое обращение кажется в этой школе странным, и перешел на «ты»: – Твоя подруга сказала, что ты поранилась из-за меня. Это так?

Девочка повернулась к нему лицом и смущенно ответила:

– Да, так получилось… Тебе Машка все-таки рассказала? Я не хотела, честное слово!

– Я не понимаю, как это могло получиться, но все равно приношу свои извинения. Знаю, что извинениями рану не залечишь, и потому готов помочь. Думаю, моя семья вполне сможет оплатить лечение. Если ваша семья предоставит счет, то мы…

Светлые, серые глаза девочки, которая до этих слов смотрела на него вполне дружелюбно, вдруг потемнели.

– Совсем с ума сошел, да… – то ли спросила, то ли констатировала она.

– Нет, ну почему? – несколько растерялся Белецкий. – Всякий ущерб должен быть оплачен, и я со своей стороны…

– Слушай, – с неприязнью в голосе перебила его подруга одноклассницы, – а не пошел бы ты…

Белецкий уже не раз слышал это устойчивое выражение, но не очень хорошо понимал его смысл.

– Правильно ли я понял, что ничего не должен? – осторожно спросил Александр.

– Правильно! – зло выпалила девочка, отвернулась к окну и снова принялась листать учебник, переворачивая страницы с явным ожесточением.

Молодой человек еще немного постоял возле нее, потом с недоумением пожал плечами и направился к кабинету литературы. По пути он сначала подумал о том, что со всеми этими кошками Аделями общаться – себе дороже, а потом и это выбросил из головы.

Глава 4

«Я тебе подруга или так…»

– По-моему наш Белецкий с сильным прибабахом, – сказала Рагулина, уютно устроившись в кресле напротив Вари.

Симоненко молча поглаживала больную руку, что в конце концов вывело Машу из себя.

– Ну и что ты все время отмалчиваешься? – раздраженно спросила она. – Вот скажи, станет нормальный парень ко всем сверстникам обращаться на «вы»? Нет, этот Сашок, конечно, потом переходит на «ты», но видно же, что это стоит ему неимоверных усилий. Ты таких видала?

Варя отрицательно покачала головой, что рассердило Рагулину еще больше, и она почти прокричала:

– Варька, прекрати мотать головой, как этот ненормальный Белецкий! Он тоже всегда старается обойтись минимумом слов! Меня это теперь стало здорово раздражать!

Варя оставила в покое свою руку, подняла на приятельницу удивленные глаза и спросила:

– Машка, а может, ты все же влюбилась в него и наконец по самые гланды?

– Н-ну т-ты… – только и смогла возмущенно выдохнуть Маша, а Варя, не давая ей прийти в себя, продолжила:

– Тогда зачем ты все время о нем говоришь?! Стоит нам с тобой встретиться, как ты заводишься про Белецкого! Да пропади он пропадом!!

Рагулина перестала обиженно пыхтеть, внимательно взглянула на Варю и произнесла:

– Я о нем завожусь, потому что вижу – тебе очень интересно о нем говорить! И чтобы он пропал пропадом, тебе вовсе не хочется! Разве не так?!

Варя смутилась и опять принялась наглаживать свою раненую руку, пытаясь сообразить, как лучше ответить, но Рагулина в ее ответе не очень-то и нуждалась.

– Вот! Я попала не в бровь, а в глаз! В твой, между прочим! – констатировала она. – Я больше скажу! Мне кажется, что ты, Варька, выбила еще бы с десяток стекол и вся залилась кровью, только бы этот паразит посмотрел на тебя с вниманием! Хотя бы как на человека, а не как на… насекомое…

Варя почувствовала, как щеки заливает краска, и решила признаться:

– Ты, Машка, права… Ну… почти… Понимаешь, мне хочется разобраться, что он за человек, ваш Белецкий. Ты же и сама говоришь, что он не такой, как все. И, знаешь, мне кажется, что и тебе он все-таки интересен. Иначе ты просто перестала бы обращать на него внимание.

Рагулина краснеть не стала, поскольку, скорее всего, вообще не умела этого делать, и ответила так же честно:

– Ну… да… Да! Только никакого романтического интереса к нему у меня больше нет! Заруби себе это на носу! А вот узнать, где Белецкого так долбанули по кумполу, что этот самый кумпол у него теперь набекрень, мне очень хотелось бы! Скрывать не стану!

– А как ты думаешь, многие девчонки из вашего класса тоже интересуются кумполом Белецкого? – решила уточнить Варя.

Маша подумала немного и ответила:

– Думаю, наши красотки уже тоже не воспринимают его как героя возможного романа. Для всех он ненормальный, больной, прибабахнутый… Особенно, конечно, старается Емельяниха. Как же! Он же не купился на ее неземную красоту и в упор не видит! Ольга все время пытается Белецкого поддеть, унизить. А ему, представь, хоть бы что! Вообще не реагирует. Это злит ее еще пуще, она прямо из своих гламурных джинсиков выпрыгивает, но все напрасно! Для Белецкого что она, что завуч, что хомячиха Дашка в кабинете биологии, что портрет Марии Кюри в нашем классе – разницы нет! Остальные девчонки Ольге, разумеется, подпевают. А парням вообще все равно: есть Белецкий, нет Белецкого. У них давно уже свои группировки сложились.

– Но ведь этот ваш Саша очень даже ничего внешне: высокий, яркий…

– Ну и что! Наш Серега Крылов в этом смысле ничем не хуже! Да и Никитка Суворов – симпатяга. В другом стиле, но тоже неплох. Все девчонки, что на Белецкого поначалу повелись, опять уже вздыхают по Крылову и Суворову. Это называется стадным чувством: одеваться, как все, влюбляться в одних и тех же, вместо своего мнения иметь одно на всех!

– А у тебя, Машка, как со стадным чувством?

Рагулина смерила Варю взглядом и ответила:

– Такие вопросы может задавать только близкая подруга. А ты мне кто?

– Кто? – эхом отозвалась Варя.

– Никто! Ты сто раз мне на это намекала. Я прониклась!

– Да ладно, Машка, кто старое помянет, тому глаз вон!

Маша еще раз окинула взглядом Симоненко, сжавшуюся в кресле напротив, и жестко спросила:

– Ты так говоришь потому, что у тебя рука болит и некому больше пожаловаться, ведь других подруг не удосужилась завести?

Варя вздрогнула от рагулинских беспощадных и, в общем-то, справедливых слов и задумалась. Маша не торопила ее с ответом, и Симоненко принялась рассуждать вслух:

– Ты права, конечно. Но выражение «не удосужилась» совершенно не подходит к моему случаю. Понимаешь, Машка, мне подруги никогда не были особенно нужны. Может быть, потому, что мы всегда были очень близки с мамой. У меня никогда не было от нее никаких секретов. Сейчас я понимаю, что секретов не было не именно от мамы. У меня в принципе не было никаких секретов. А теперь вдруг появились… Мне почему-то совсем не хочется обсуждать Белецкого с мамой. Не хочется рассказывать ей о моем отношении к нему, поскольку я и сама-то в нем еще не разобралась. Может быть, я просто выросла… Я поняла, что мне даже не терпится вырваться из-под маминых крыльев, несмотря на то что я ее по-прежнему очень люблю. Ты понимаешь меня, Машка?

Рагулина шмыгнула носом и сказала:

– Это я как раз понимаю. Но вопрос был в другом.

– В чем?

– Все в том же! Ты мне подруга или так… живем рядом и все такое?

– Маш, разве обязательно как-то называться: подруга – не подруга?

– Для меня это важно! А если для тебя неважно, так не стоит даже об этом говорить. И все наши с тобой разговоры будут ограниченными.

– Это как?

– А так! То, что можно сказать настоящей подруге, никогда не стоит говорить кому попало. Разнесут по всему свету.

– Это я-то «кто попало»? Это я-то «разнесу»? – обиделась Варя.

– Ну… не придирайся к словам! Ты же понимаешь, что я имела в виду. Думаешь, мне приятно было, когда я к тебе со всей душой, а ты со мной… будто с полной дебилкой, которая давно уже надоела тебе до смерти. Конечно, мы же с тобой с самого детского сада… Можно уже и осточертеть…

Варя опять задумалась. Они с Рагулиной действительно все время были рядом: и в песочнице, и в дворовой компании, да и в школе часто общались на переменах, хотя учились в разных классах. Свои обновки Варя всегда бегала показывать Маше, они часто обменивались книгами и дисками. Недавно приняли друг друга в друзья в новой социальной сети «Рядом с вами». Может быть, раньше они и не были так необходимы друг другу, как сейчас, когда в душах вдруг произошел некий переворот, когда захотелось вырваться из-под родительской опеки и заиметь что-то свое, отдельное от мира и интересов взрослых. И Машка Рагулина, известная до последней родинки возле правого уха, вполне может стать поверенной тех самых секретов, которые вдруг родились у Вари самым неожиданным образом. Да и кто, если не Машка? Разве хотелось бы Варе делиться новыми ощущениями и переживаниями, которые вдруг накрыли ее с головой, с кем-нибудь другим? Нет, конечно! Никому, кроме Машки, она не смогла бы доверить никакую тайну. А Белецкий – это ее тайна. Мучительная именно потому, что тайна. Варя еще не умела носить в себе тайны. Ей очень хотелось поделиться ею, чтобы не так жгла и томила. А Машка непременно все поймет правильно, если Варя расскажет ей о своих переживаниях, и даже больше никогда не будет заводиться с идиотскими разговорами о том, кто кому подруга. Разве дело в названиях?

– Знаешь, Маша… – начала Варя, – сейчас я тебе скажу кое-что, и ты поймешь, кем мы друг другу приходимся, как я к тебе теперь отношусь… Мне и в самом деле больше некому сказать. Да я и не хотела бы говорить об этом никому другому, кроме тебя. Так вот… Ваш Белецкий мне очень нравится, несмотря на то что я от него здорово пострадала. Думаю, что шрам останется навсегда, уж очень рана получилась рваная… Хорошо, что на внутренней стороне руки, хотя… на самом деле меня это не сильно заботит. Пусть бы и на внешней. Мне даже приятна эта рана, потому что она от него, понимаешь?

– Чего ж тут непонятного? – буркнула Рагулина. – Я ж тебе уже и сама об этом сказала. Трудно было не догадаться по твоему дурацкому виду.

– Как думаешь, Маша, а он тоже догадывается?

– Вот уж нет! Даже не надейся! Ему на всех плевать и на тебя, извини, тоже. Я даже думаю, что он не запомнил твоего лица и, если встретит в школе, ни за что не узнает, коли за бинт случайно не зацепится взглядом! И поэтому я не очень понимаю, как можно в такого влюбиться. Это как-то… нерационально, что ли… Возьмем меня. Я же не скрывала, что Сашка вызвал во мне большой интерес, но как только поняла, что он не от мира сего, меня сразу от него откинуло. Мне совсем не хочется доказывать парню, что я не букашка под его ногами. Надо, чтобы мной восхищались, добивались, наконец. А от Белецкого этого не дождешься. Я вообще не представляю, каким образом можно до него достучаться. И тебе такой нужен?

– Маша! Это все происходит помимо моей воли или желания, вот в чем беда! Все, что ты говоришь, правильно. Я считаю точно так же, как ты, но ничего не могу с собой поделать. Меня к нему тянет. Я хочу разгадать причины странного поведения Белецкого и… согреть его, что ли… Не знаю, как еще выразиться…

– Ага! Как же! Так он и позволит себя греть! – с сомнением произнесла Рагулина. – Да он никого к себе не подпускает!

– Я знаю… Я вижу… – согласилась Варя. – Но чем дальше, тем мне мучительнее хочется помочь ему! Мне кажется, что он очень страдает от чего-то!

– Не уверена! Мне так кажется, что он просто влюблен в собственную персону, и никто другой его в принципе не интересует! Эгоист в превосходной степени!

– Не может такого быть! Человеку обязательно кто-то нужен для общения, чтобы не ощущать себя одиноким… Я это теперь точно знаю!

– Может, у него и есть кто-то…

Варя развела руками.

– Ну и что мы теперь будем делать? – спросила Рагулина, которая не признавала разговоров с помощью одних только жестов, даже самых выразительных.

– Тебе-то ничего не надо делать, – отозвалась Варя. – Это ж моя проблема.

– Вот я ненавижу выражение: «Это твои проблемы!» Если мы подруги… А мы все-таки подруги? – Маша опять очень внимательно посмотрела на Симоненко.

– Ну, Машка! Если тебе так важны слова, то да… Да! Подруги!

– Раз подруги… – Рагулина никак не выразила своих чувств после того, как Варя все же признала ее подругой, – у нас все проблемы должны быть общими. И я предлагаю подумать над вопросом, как заставить Белецкого обратить на тебя внимание. Слушай, а может, тебе в больницу лечь?

– Это еще зачем? – удивилась Варя.

– Ну… рука не заживает, рана серьезная… положили в больницу… Я ему об этом говорю, он приходит с передачей, и все такое…

– Типун тебе на язык, Машка! Не хочу я ни в какую больницу, тем более что мне туда никто и не предлагал ложиться. Да и не факт, что Белецкий придет, да еще с передачей!

– Ну… да… Вряд ли он вообще к кому-нибудь пришел бы в больницу: сами вляпались, сами и справляйтесь…

– Вот зря ты так, – начала Варя и прикусила язык, вспомнив, как Белецкий предлагал ей деньги и, похоже, очень обрадовался, когда выяснилось, что от него ничего не нужно.

– Хотелось бы верить, что зря. Но на это лучше не отвлекаться. Надо думать, чем его еще можно завлечь, раз уж больница – не вариант, – очень серьезно ответила Маша и задумалась, а потом вдруг выдала, как показалось Варе, совсем без связи с предметом разговора: – Скоро Новый год.

– Да, скоро, – без всякого энтузиазма подхватила Варя. – Только я наверняка не смогу надеть то новое голубое платье, которое тебе понравилось. Оно без рукавов, а моя рука…

– Так еще только начало декабря! Заживет твоя рука!

– Заживет, наверно, но шрам будет еще очень заметным. Зачем привлекать к себе дополнительное внимание? Однокласснички и так только и шутят на мой счет. Правда, очень избито и однообразно: без устали спрашивают, не бриллианты ли у меня под бинтом, и советуют беречь руку, как небезызвестному Семен Семенычу.

– У тебя и прошлогоднее платье, красное с рукавами, очень красивое, – не захотела обсуждать Вариных одноклассников Маша. – А Белецкий его вообще ни разу еще не видел, так что в этом плане вообще все нормально.

– Боюсь, что он и его не заметит. Кроме того, мы в разных классах учимся… Общие дискотеки я вообще не люблю, да и Белецкий вряд ли на нее придет. Помнишь, на прошлой неделе был КВН между девятыми классами, а потом – шикарная дискотека. Его ведь на ней не было?

– Не было.

– Во-о-от…

– Ну знаешь, одно дело какой-то КВН, в котором участвует непонятно кто, ведь Сашка так еще ни с кем и не сблизился, и совсем другое – Новый год! Разве есть люди, которые не любят этого праздника и не ждут от него чудес? – Рагулина рассмеялась и добавила: – Я, правда, никаких чудес еще ни разу не видела, но все равно каждый год жду!

– Как это не видела? А подарки под елкой? Разве это не чудо? – Варя тоже рассмеялась.

– Ну, это да… Хоть и знаю, что не Дед Мороз их положил, а все равно утром первого января с замиранием сердца бегу смотреть, что лежит под елочкой! Впрочем, мы отвлеклись от темы. – Маша снова сделала серьезное лицо. – У нас на повестке дня Александр Белецкий! Просто необходимо развести его на чувства за оставшееся до Нового года время, чтобы на праздничной дискотеке вы их только закрепили и умножили!

– Знаешь, Маша, я так далеко даже боюсь и заглядывать. Думаю, не стоит ничего прогнозировать, надо просто придумать, что я могла бы предпринять в ближайшие дни, а там уж как выйдет…

– Согласна. Но не так-то это просто.

– Я понимаю.

Ничего стоящего в тот вечер девочки так и не придумали. Очень уж нестандартным персонажем оказался Машин одноклассник Александр Белецкий. Понятно было, что примитивными девчачьими штучками его не возьмешь.

Глава 5

«Все равно ничего не добьешься…»

– То есть девочка именно из-за тебя поранила стеклом руку? – решил уточнить у сына Белецкий-старший.

– Ну, да… так получилось, – равнодушно ответил Белецкий-младший и принялся намазывать маслом кусок белого хлеба.

– Что значит – так получилось?

– Ну… не заметил я ее и, кажется, толкнул. Но не специально же!

– Еще бы специально! И как сильно она поранилась?

– Откуда я знаю? Под бинтом не видно.

– То есть у нее даже бинт на руке?

– Ну, да…

– То есть рана серьезная?!

– Папа! – возмутился наконец Александр. – Сколько можно мучить меня своими вечными «то есть»! Наверно, рана серьезная, раз рука забинтована, но в то же время серьезна она не слишком, раз девчонка ходит в школу, а не лежит в реанимации.

– Девочка! – поправил отец.

– Пусть будет «девочка», если тебе так угодно! – уже в состоянии самого настоящего раздражения отозвался сын.

– Это не мне так угодно! Согласно правилам хорошего тона, следует говорить «девочка», а не «девчонка», тем более что в вашем возрасте все девочки уже вполне тянут на девушек.

– Папа! Мне плевать на правила хорошего тона! Они меня уже достали так, что больше некуда, и ты прекрасно об этом знаешь! В том обществе, где я сейчас вынужден находиться, вообще ничего не знают о правилах хорошего тона! Уж поверь!

– Но ты ведь сам выбрал именно это общество!

– Мы его выбрали с тобой вместе! И в этом выбранном обществе я существую так, как мне удобно!

– Милый мой Алекс… – Владимир Анатольевич запнулся, виновато улыбнулся и даже поднял руки вверх. – Все! Все! Не Алекс! Не А-лекс!! Саша! Са-ша!! Так вот, любезный мой сын Саша, позволь тебе напомнить, что, кроме твоих удобств, важно еще то, как чувствуют себя люди, которые находятся рядом с тобой!

– Неужели? – Александр зло сощурился и отбросил от себя нож, который неприятно лязгнул, ударившись о тарелку. – Мы же с тобой прекрасно знаем, что посторонним людям мы абсолютно безразличны!! Они живут по своим собственным законам, то есть только так, как им удобно! И я не собираюсь под них подстраиваться, что бы ты мне ни говорил.

– Ответить за зло, которое сделал, и это не значит подстраиваться, хотя кое в чем можно и подстроиться! Для своей же пользы, между прочим!

– И как же мне ответить за свое зло? – Белецкий-младший с таким раздражением «выплюнул» этот вопрос, что отец поморщился. – Я даже предлагал этой де-во-чке деньги… думаю, ты их не пожалел бы для такого благородного дела… но она отказалась. И что я должен был ей предложить еще?

– То есть ты сразу стал предлагать ей деньги?

– Хоть меня и плющит… прости, но так говорят мои нынешние одноклассники… от твоего очередного «то есть» и от того, что приходится говорить одно и то же, но я повторюсь: да, я сразу предложил ей денег!

– Неудивительно, что она отказалась. Удивительно, что она не съездила тебе по роже!

– Надо же! Какие яркие выражения! Съездила! Рожа! Разве у меня не лицо? И пусть бы она только попробовала, как ты выражаешься, съездить! От нее мокрого места не осталось бы!

– Да-а-а… – протянул отец. – Мне иногда кажется, что ты безнадежен, милый друг Саша…

– Прекрати поминутно называть меня то любезным, то милым! А безнадежен не я, а ты, идеалист несчастный! Тебя же уже ткнули носом в… А ты все еще веришь в человеческую порядочность, в благородство. Да все люди – мерзавцы, сволочи и приспособленцы! Одни в меньшей степени, другие – в большей!

– Выходит, и ты сволочь?

– Не сволочнее других!

– И я сволочь?

– А вот это, папа, уже запрещенный прием! – Александр бросил в тарелку недоеденный бутерброд и скрылся в своей комнате.

Владимир Анатольевич тяжко вздохнул и пошел на лестницу курить.

Белецкий-младший стоял в своей комнате, уперевшись лбом в стекло. Ему не хотелось ни о чем думать, и он изо всех сил старался бездумно смотреть в окно. На заснеженной детской площадке резвилась всего одна маленькая девчонка, или, как их настаивал называть отец, девочка. На ней была надета очень пушистая рыжая шубка, в которой эта малявка напоминала румяного колобка. С точки зрения Александра, этот колобок занимался ерундой. Девочка отходила к краю утоптанной площадки, потом со всех ног бежала к горке и пыталась взобраться вверх по обледенелой поверхности. У нее легко получалась только первая пара шагов, потом ноги скользили, руки не могли за бортики ската удержать тело, плотно упакованное в тяжелые зимние одежды, и девочка падала, съезжала к основанию горки, отдыхала несколько минут, снова вставала, опять разбегалась, и все повторялось сначала. Александр ждал, что ей это надоест, но она с необъяснимым упорством бежала, падала, поднималась и вновь шла на приступ. С какой целью? Уже с первой попытки должно было бы стать ясно, что забраться вверх по обледенелой поверхности не удастся никогда. Зачем девочка продолжала и продолжала свой бессмысленный бег? Впрочем, все женщины, независимо от своего возраста и социального положения, раздражали Белецкого-младшего именно своей нерациональностью, непоследовательностью, бессмысленными с точки зрения здравого смысла поступками и вульгарным непостоянством мнений, пристрастий и привязанностей.

Александр поймал себя на том, что в нем растет раздражение против этой глупой девчонки и ее странного занятия. Ему хотелось, чтобы она наконец остановилась, ушла с площадки, и ему не надо было бы больше следить за ее новыми попытками. Пусть девчонка поскорей сдастся, уйдет, а он в очередной раз убедится в полной никчемности женского пола… Впрочем, хватит о них думать. Они не стоят того, чтобы он занимал размышлением о них свое время.

Александр отошел от окна, сел за свой стол и открыл учебник математики, но решил только один пример из домашнего задания. Его тянуло к окну. Он должен был убедиться, что та дурацкая девчонка ушла, забыть о ней и наконец успокоиться. Но девчонка не ушла. Она уже сидела на самом верху горки, на перилах, и сосредоточенно лизала сосульку. Конечно же, она не могла победить скользкую поверхность и, конечно же, забралась по лестнице, но Белецкий этого не видел, а потому не мог утверждать это со стопроцентной уверенностью. Это раздражило его окончательно. Он резко задернул штору, сел за домашние задания и за это вечер больше ни разу не подошел к окну.

Следующее школьное утро Александра Белецкого началось с того, что он сразу в гардеробе столкнулся с девчонкой из «Б» с перевязанной рукой. Ему показалось, что она посмотрела на него укоризненно. Его это разозлило. С какой стати? Он предложил денежную помощь, она отказалась, а потому нечего теперь пучить глаза и пытаться выглядеть несчастной сироткой. Он не пожалеет. С некоторых пор он совершенно разучился жалеть. Особенно таких, как эта девчонка. Глазки печальные, невинные, а сама наверняка разрабатывает план, как бы посуровей наказать его за раненую руку. Может, у ее родителей денег куры не клюют, так что лишние ей без надобности.

На следующей перемене Александр опять столкнулся с этой девчонкой. На сей раз она на него вообще не посмотрела, что ему почему-то не понравилось еще больше. Решила додавить презрением? Не на того напала! Ему безразлично ее презрение. Она вообще ему безразлична. Он даже не помнит, как ее зовут, хотя одноклассница наверняка называла имя этой особы и, возможно, фамилию. Впрочем, он не помнит и как зовут одноклассницу. Вот это нехорошо. Вдруг придется обратиться… Хотя… зачем ему к ней обращаться? В классе полно парней.

На большой перемене в столовой эта девица с рукой села со своим салатом почти рядом с Белецким. Да что же это такое? Интересно, что ей надо? Похоже, она его преследует. И чего собирается добиться?

Александр внимательно оглядел настырную девятиклассницу, которая сидела к нему боком. Нет, пожалуй, с деньгами в ее семье напряженка. Кроссочи на девчонке старенькие, джинсики – тоже. Пиджачок – вообще никакой. Может, все же еще раз предложить ей денег? Отец обязательно раскошелится – это ж ясно. Впрочем, не стоит. Кто она такая, чтобы он предлагал ей одно и то же два раза. Отказалась – пусть теперь кусает локти… своего задрипанного пиджака.

Белецкий понес грязную посуду в мойку и опять столкнулся с этой же самой девчонкой из параллельного класса. Она аж ткнула его в спину своим подносом. Во дает! Куда он – туда и она! Неужели не понимает, что его не возьмешь подобными женскими, как они тут говорят, примочками! Ее поведение напоминает ему бесполезную беготню вчерашней шмакодявки в рыжей шубке по горке. У него, Александра Белецкого, сердце еще и холодней, чем тот лед, что намерзает на детской горке.

Когда после уроков в библиотеке за Белецким в очередь опять встала девчонка с перевязанной рукой, он готов был взорваться. Не сделал этого только потому, что правила хорошего тона, которые вбивали в голову с раннего детства, не позволили ему начать выяснять отношения прилюдно. Но он дождался преследовательницу в коридоре и, уже с трудом сдерживая себя, спросил:

– С вами… с тобой можно поговорить?

Она удивленно посмотрела на него и кивнула. На плече ее здоровой руки висела школьная сумка, которая сильно раздалась от взятых в библиотеке книг или учебников. Видно было, что она тяжелая. Белецкий не без труда подавил в себе первое естественное желание помочь и предложил отойти подальше от двери. Девочка опять кивнула, отошла к противоположной стене и поставила сумку на пол. Александр удовлетворенно выдохнул: не надо будет думать о том, что собеседнице тяжело.

– Зачем ты меня преследуешь? – после минутного молчания прямо спросил он.

Девчонка, которая до этого смотрела в сторону, опять вскинула на него глаза и глупо переспросила:

– Преследую?

– Именно!

– Почему ты так решил?

– А чего тут решать? Все перемены ходишь за мной, как привязанная! Чего ты хочешь этим добиться?

Девушка как-то непонятно усмехнулась, подняла с пола сумку, повесила ее на плечо и, не говоря ни слова, пошла от него прочь по коридору. Белецкому очень хотелось ее догнать и крикнуть ей в самое ухо: «Все равно ничего не добьешься!» – но он опять сдержался. Он умел сдерживаться. Научиться бы еще вообще ни на что ненужное не реагировать. Пока получалось плохо.

Дома Белецкому пришлось опять разозлиться. Сегодня в квартире явно побывала она. Он всегда чувствовал запах духов этой женщины, хотя она предпочитала свежие, ненавязчивые ароматы. От нее обычно едва-едва пахло духами, но Александр всегда безошибочно определял дни, когда она приходила в гости к отцу. Отец много раз обещал, что больше не будет встречаться с ней в их квартире, но всякий раз свое обещание нарушал. Белецкий-младший злился, негодовал, проклинал и грозился уйти из дома, хотя идти ему было абсолютно некуда. Отец знал это и, наверно, именно поэтому не держал своего слова.

Домашние задания давались Александру с трудом. Он все время отвлекался на размышления о том, почему отец так доверчив после того, что с ним случилось. Наверно, взрослому мужчине трудно сбросить со счетов физиологию, но на месте отца Александр бы сбросил. Он зажал бы себя в кулак. Он бы никогда и ни за что, если бы с ним, если бы его… как отца… Предательство нельзя прощать. Никому! А вот новое предательство можно не допустить, не подпуская к себе близко никого… особенно женщин… Если уж самая… замечательная оказалась… то от остальных можно ждать только еще большей подлости. Они, эти женщины, способны с диким упорством штурмовать ледяные горки… Лучше бы они с таким же упрямством совершенствовали свои душевные качества. Впрочем, откуда у этих созданий души?!

Когда отец вернулся домой, Александр пулей выскочил в коридор, чтобы задать мучивший его вопрос:

– Сколько можно приводить сюда Наталью Павловну? Ты же обещал этого не делать!

Владимир Анатольевич, не снимая ни шапки, ни дубленки, тяжело вздохнув, опустился на ящик для обуви и сказал:

– Пожалуй, нам надо поговорить об этом серьезно, сынок…

– О чем?! – взвился Александр. – Все уже говорено-переговорено! Сколько можно?!

– Знаешь, Саша… Вроде я уже привык называть тебя так… Честно говоря, мне надоела эта перевернутая ситуация, когда кажется, будто ты мой отец, а я твой сын, который обязан выслушивать вечные нотации и всяческие недовольства своим поведением. На самом деле я взрослый человек и имею право жить в соответствии с собственными интересами.

– Папа! А как же мои интересы? Почему взрослые всегда так легко поступаются интересами своих детей? Неужели у детей совсем нет прав?

– Скажи, пожалуйста, – Владимир Анатольевич несколько повысил голос, – какие твои права я нарушаю?

– Сам знаешь, какие! Я не хочу, чтобы эта женщина здесь бывала!

– Но ведь если я соглашусь с тобой, получится, что будут нарушены мои права. И как же быть?

Александр с самым злобным лицом скрестил на груди руки и процедил:

– Тогда я не понимаю, почему до сегодняшнего дня ты сто раз мне обещал, что в нашем доме ее не будет?

– Потому что я еще плохо знал Наташу… ни в чем не был уверен…

– А теперь, значит, хорошо узнал?!

– Да… Хорошо! Так хорошо, что должен тебе сообщить – я на ней женюсь!

Белецкий-младший побелел лицом и вынужден был схватиться за косяк двери, поскольку его сильно качнуло.

Владимир Анатольевич сорвал с головы шапку, в которой здорово вспотел, вскочил с ящика и уже самым настоящим образом закричал:

– Меня выводит из себя, что ты ведешь себя, как нервная девица! Да! Это весьма обычное для мужчины дело – жениться! И я не понимаю, что тут такого ужасного?

– Все ты понимаешь, папа… – упавшим голосом сказал Александр и побрел к себе в комнату.

Владимир Анатольевич с перекошенным лицом запустил шапкой в угол прихожей и опять рухнул на ящик с обувью.

Глава 6

«Я подсуетилась, и тебе дали поручение…»

Маму очень беспокоила рана на руке дочери, и она все-таки сводила Варю в травмпункт. Теперь каждый день девочке приходилось ходить на перевязки. Они были весьма болезненны. Рана выглядела препротивно. Несмотря на то что врач назвал ее неглубокой и обещал, что шрам если и останется, то будет едва заметен, Варе казалось, что скоро он расползется по всему телу, и его гнусные отростки, добравшись до шеи, в конце концов обезобразят и лицо. Варя уже с неприязнью поглядывала на Белецкого, когда он попадался ей на пути в школе. Она поняла, что на его сострадание надеялась напрасно. А человек, который не умеет сострадать, ей интересен не был. Варе даже не пришлось делать особых усилий, чтобы больше не думать о парне. Ей показалось, что все прошло само собой. Конечно, было жаль того красивого чувства, которое распускалось в ней к этому странному Саше, как невиданный цветок. Он, видимо, завял, так и не раскрыв до конца свой яркий бутон. Зато об этом чувстве можно было теперь снова мечтать. Варя уже знала, какой щемящей радостью оно наполняет сердце, какими радужными красками при этом начинает сверкать мир. Что ж, видимо, она еще не столкнулась в жизни с тем человеком, вместе с которым испытает счастье взаимной влюбленности, но она будет терпеливо его ждать.

Когда Варя завернула за угол поликлиники, где делала очередную перевязку, ей пришлось снова столкнуться с Белецким. Она посмотрела на парня почти равнодушно и даже несколько посторонилась, чтобы не коснуться его краем овчинного полушубка, перешитого из старой маминой шубы, но ей пришлось остановиться. Белецкий загородил дорогу и, неприятно кривя губы, задал тот же вопрос, на который она уже однажды отвечать не захотела:

– Что тебе от меня надо?!

Варя неприязненно поежилась, прижала к груди больную руку и ответила:

– Абсолютно ничего.

– Зачем же ты тогда меня преследуешь?!

– Это твои фантазии, Белецкий! С таким же успехом я могу сказать, что меня преследуешь ты?

– Я?! – Возмущению Машиного одноклассника, казалось, не было предела. Он показал рукой на соседний дом и крикнул так громко, что Варе захотелось заткнуть уши, но она лишь поглубже надвинула вязаную шапочку. Белецкий между тем так же громко продолжал: – Я-то здесь живу!! А ты что здесь делаешь?!

– А я была в соседней поликлинике! Там травмпункт! – ответила она. – И мне нет никакого дела до того, где ты живешь! Пропусти!!

Белецкий даже не подумал уйти с дороги и зло выкрикнул:

– Это ты специально так говоришь, чтобы я не забывал, как ты из-за меня пострадала!!

– Слушай, отстань от меня, а? – тихо попросила Варя.

– Это я-то к тебе пристаю?!

– Ну, не я же к тебе!

Белецкий, задохнувшись от возмущения, сразу не сообразил, что ответить, и Варя, обойдя его, направилась в сторону остановки автобуса. Она шла и думала о том, что, несмотря на нынешнее отсутствие к нему романтического интереса, ей все равно его очень жаль. Что-то у этого парня не в порядке до такой степени, что он, похоже, готов сорваться на любом человеке, лишь бы нашелся самый ничтожный повод. Она, Варя, раздражает Белецкого особенно сильно, поскольку он все же чувствует себя перед ней виноватым, хотя изо всех сил старается этого не показывать. Но что она может для него сделать? Ничего! Она и сама была бы рада поскорее снять бинт. Хорошо, что теперь повязка не такая объемная, можно вставлять руку в рукава любой одежды, и они не болтаются пустыми, как у безрукого инвалида.

Вечером к Варе пришла Рагулина.

– Как собираешься праздновать Новый год? – спросила она, сразу плюхнувшись в свое любимое кресло у окна.

– Как всегда, – ответила Варя, – с родителями. Можно подумать, будто возможен другой вариант!

– Ну, в новогоднюю ночь быть с родителями – это святое! Я про другое… Ваш класс устраивает какую-нибудь вечеринку или дискотеку?

– Нет, но некоторые усердно готовятся к школьной. Объявили же бал-маскарад! Им интересно!

– Не маскарад, а бал масок! Это, милая моя, разные вещи!

– Да никакой разницы! – Варя отмахнулась от Рагулиной, потому что бал старшеклассников ее интересовал мало. Главными на нем все равно будут одиннадцатиклассники, а к ним, ученикам девятого, они всегда относились с легким презрением, как к малолеткам.

– Не скажи! Разница существенная! На маскарад все должны являться в маскарадных костюмах, – принялась наставительно разъяснять Маша, – а мне Маринка Рябинина из 11-го «А» сказала, что они категорически отказались рядиться в Буратин, Красных Шапочек и стариков Хоттабычей. Директриса побушевала-побушевала и согласилась на одни маски. А маски можно хоть какие, хоть венецианские! Представляешь, какая красота будет!

– Ага! Я представляю другое – сколько стоят эти венецианские маски!

– Необязательно же настоящие! Какая-нибудь миленькая подделка тоже сгодится!

– То есть вы всем классом идете на этот бал масок?

– Кто-то наверняка пойдет, например, Емельянова – уж точно! Но я же сказала, что поговорить с тобой хотела о другом…

– Я вся – внимание! – Варя оставила в покое игрушечную лису из ворсистой рыжей ткани, которую вертела в руках, и улыбнулась.

– Так вот! Наши договорились с подростковым клубом «Улитка», что 28 декабря, в субботу, мы в их синем зале празднуем наступающий Новый год, а я…

– Слушай, Машка, – перебила ее Варя, – я давно хочу спросить, почему этот клуб так странно называется?

– Ничего странного! У владельца фамилия – Улитин, отсюда и «Улитка». Давай не будем уходить от темы! Короче! Я сказала нашим, что без тебя не пойду, так как ты моя самая лучшая подруга. – И Рагулина поспешила спросить почти с утвердительной интонацией: – Ведь так?

– Так, Машка, так! Только что мне делать на вашей вечеринке?

– Ну, даешь! А Белецкий! Представь, он согласился пойти!

– Да ладно… – не поверила Варя.

– Точно! Мы сами удивились, а он даже деньги сдал одним из первых!

– И много денег надо?

– Да ну! Мелочь! На серпантин, хлопушки и прочую ерунду! Есть мы там не собираемся! Будут только пляски до упаду! Так ты пойдешь?

Варя опять взяла в руки лису, загнула ей кверху хвост, потом привела его в нормальное положение и угрюмо сказала:

– Прости, Машка, но… не пойду…

– Почему?!

– Да потому что этот Белецкий решил, что я его преследую! Представляю, что он подумает, когда я завалюсь еще и на ваш праздник!

Рагулина вырвала из рук Вари несчастную лису, у которой подруга сосредоточенно выворачивала лапы, бросила ее в соседнее кресло и спросила:

– А ты точно не преследуешь?

– Машка! Да ты что! – возмутилась Варя. – Да я его уже видеть не могу!

– Та-а-ак, – протянула Рагулина, – правильно ли я понимаю, что любовь к нему прошла и даже свеча загасла?

– Вот только не надо говорить пошлости! Да, мне Белецкий нравился, казался таким загадочным… Хотелось тайну его разгадать… помочь как-то…

– А что теперь случилось?

– Не могу объяснить… Что-то в нем не то… Тебя ведь тоже от этого Сашеньки откинуло… Я ж не возмущалась…

– Ну во-о-от… – опять протянула Маша, но уже очень огорченно. – А я так увлеклась… Подумала, что мы в этой «Улитке» обязательно разведем Сашку на ответное чувство к тебе. Все же Новый год – волшебный праздник! Романтический! Могло бы получиться!

– Извини… – Варя развела руками. – Так что сама видишь, не надо мне идти с вами в «Улитку».

– Ничего такого я не вижу! Тогда наплевать на Белецкого! Просто оттянемся, потанцуем, поприкалываемся! Толик Афанасенков обязательно пойдет, а он у нас, сама знаешь, такой хохмач, умереть со смеха можно будет! Пошли, Варька! Я уже и деньги сдала за нас обеих. Потом отдашь…

– Не знаю… Как-то мне неловко… И рука…

– Брось! Мы сто лет вместе учимся, мероприятия у наших классов очень часто общие, так что никакой неловкости и быть не может! И рука у тебя уже во все рукава влезает! Наденешь то платье… ну… я уже тебе предлагала… красное… Тебе оно очень идет. Кстати, тот же Афанасенков всегда на тебя с интересом поглядывает. Ты только не отказывайся с ним танцевать – он классный парень! А Белецкий пусть сдохнет от зависти от твоего успеха!

– Ладно, Маш… Я подумаю… Время же еще есть!

– Есть, конечно, но ты лучше не думай, а сразу соглашайся. Знаю я твои думы…

На следующий день Рагулина подскочила к Варе на перемене и снова заговорила о новогодней вечеринке в «Улитке» так уверенно, будто подруга уже окончательно согласилась на нее пойти:

– Значит, так! Я подсуетилась, и тебе дали поручение, которое вы будете выполнять вместе с Афанасенковым! Ты рада?

Остолбеневшая посреди коридора Варя смогла только удивленно спросить:

– Чему?

– Ну как чему? Мы же договорились, что ты теперь будешь дружить с Толиком… ну… хотя бы назло придурку Белецкому. А вместе готовясь к празднику, вы сразу станете ближе друг к другу!

– А ты меня спросила, Машка, хочу ли я сближаться с Афанасенковым?

– А чего тебя спрашивать? Не понравится Толик, кинешь его и будешь в «Улитке» отплясывать с кем-нибудь другим! Просто Вероничка Делягина, которая занимается организацией нашей тусовки, всем раздает задания. Мне, например, надо купить воздушные шарики. Кому-то велели найти мелких сувенирчиков для всяких конкурсов, другим – еще что-то… не помню, что… Прикинь, даже Емельяниха до нас снизошла – обещала купить свечи! Спасибо ей большое!!

– А что нам с Афанасенковым досталось? – спросила Варя.

– Вот! Это деловой подход! Одобряю! Так вот! Вам – самое интересное! Дед Толика работает в лесничестве, на тридцать пятом километре от нас. Там питомник, где елки растят специально к Новому году. Толикин дед обещал нам елочку подобрать. Так. Даром. Платить не надо будет, представляешь! В общем, вам надо за ней съездить.

– А что, Толик один не может елку довезти? Не в Кремлевский же дворец! Синий зал в «Улитке» небольшой…

– Понимаешь, чтобы меньше платить за зал в этой «Улитке», мы обещали лапника достать, чтобы остальные помещения украсить… Там, в питомнике, его тоже можно раздобыть. В общем, Афанасенков елку потащит, а ты – лапник. Думаю, не надорвешься! Тем более что ты собиралась с ним дружбу крепить!

– Вообще-то я не собиралась…

– Ну и что! Варька! Да я бы с удовольствием в морозный денек в елкино царство съездила хоть с Толиком, хоть с кем! Но, заметь, специально для тебя это задание выторговала! Я даже думаю, что вам можно будет в пятницу, двадцать седьмого, с двух «трудов» отпроситься, чтобы поехать пораньше.

– Ага, прямо так и отпустят!

– Ну… этот вопрос решаем! Можно и не отпрашиваться. Перед Новым годом учителя добрые! А вы вполне успеете дотемна съездить!

– Маша, у меня же рука плохо работает…

– Так рука какая? Левая! А ты будешь работать правой… Тем более что Афанасенков собирался санки взять, на которые лапник можно будет сложить и даже к ним привязать! Соглашайся, Варька! Удовольствие получишь! Нахохочешься до одурения!! А запах хвои! А зимний лес!! У меня прямо слюнки текут!!

– Так, может, ты сама с ним и съездишь? – с надеждой спросила Симоненко.

– Ну дала! Я полдня Вероничку уговаривала, что тебе надо развеяться, травма была и все такое… Она, между прочим, хотела сама поехать.

– Так, может, ей Афанасенков нравится?

– Толик всем нравится! Только у Вероники уже давно роман с вашим Вовкой Синцовым.

– Да ну?!

– Вот тебе и «да ну». Под самым носом ничего не видишь! Так что, я могу сказать Афанасенкову, что ты согласилась с ним съездить?

– Ну… – Варя замялась. – Ну… могу, конечно… если лапник укладывать на санки… Не десять же килограммов везти, правда?

– Естественно!

– Тогда… может, он все-таки один справится?

– Ну, Варька, ты даешь! Да я же только что всем доказывала, что парень в одиночку ничего хорошего не выберет! Нужен женский взгляд, особенно… на еловые ветки! Ну… чтобы покрасивее выбрать! А ты теперь вдруг начала упрямиться!

– Да не особенно упрямлюсь… Ладно, если так… скажи Толику, что я согласна.

– Вот и отлично! – подвела итог разговору Рагулина и тут же переключилась на другое: – Пошли после уроков в кафешку? Что-то так хочется пирожного, прямо не могу…

– У меня денег нет, Машка, – отозвалась Варя.

– Да, ладно, у меня есть немного! Так и быть, опять угощаю! На тебя прямо не напасешься!

Глава 7

Он никогда не дружил по-настоящему…

– Я знаю, что ты ко мне относишься резко отрицательно, – начала Наталья Павловна, обращаясь к Белецкому-младшему, который старался не смотреть в ее сторону.

– И что?! – рявкнул он ей в ответ. – У меня нет оснований относиться к вам по-другому!

– Почему же? Разве я сделала тебе что-то плохое?

– Сделали! Я не хочу, чтобы вы здесь бывали, а вы приходите и приходите!

– Но я же тебе никак не мешаю…

– Мешаете! – Александр вскочил с кухонной табуретки и подошел к окну. Он теперь почему-то все время наблюдал за горкой, на которую часто приходила все та же глупая маленькая девчонка в яркой рыжей шубке, делающей ее похожей на сказочного колобка. Чаще она сразу забиралась на горку по лестнице, но иногда продолжала бессмысленно штурмовать ее заледенелый «язык». Сегодня девчонки не было, зацепиться взглядом было не за что, Белецкий вынужден был повернуться к Наталье Павловне и повторить: – Мешаете! Вы мне и сейчас мешаете! У меня нет никакого желания с вами разговаривать!

– Но это же, по крайней мере, невежливо…

– Ну и что! Переживете как-нибудь без моей вежливости! На что вам она?

Наталья Павловна вздохнула, покусала губы, а потом тихо сказала:

– Я люблю твоего отца…

Слова, которые, как казалось Наталье Павловне, могли бы смягчить самое каменное сердце, привели сына ее любимого человека еще в большее раздражение. Он сложил руки на груди, сатанински усмехнулся и с большим сарказмом спросил:

– А что потом?!

– В каком смысле? – не поняла женщина.

– В прямом! Сегодня вы любите моего отца, а завтра вам понравится молодой качок из фитнес-зала, и вы сбежите с ним! Отец, знаете ли, это уже проходил!! С нас… с него уже хватит! Отец себя не может от вас защитить, и потому это приходится делать мне! Оставьте нас в покое!! Пожалуйста!

– Знаешь, Саша, мне кажется, что ты оговорился. Тебе наверняка хотелось сказать, что с тебя хватит! Ты думаешь только о себе!

– Ошибаетесь! Я не хочу, чтобы отец второй раз наступил на те же грабли! Он с трудом пережил, когда… она… его бросила…

– Ты так безлично говоришь о своей матери, что…

– Я никогда больше не назову ее матерью! – резко перебил женщину Александр. – Она разрушила нашу жизнь!!

– Твою?!

– Прежде всего – жизнь отца!

Наталья Павловна опять вздохнула, но все же продолжила разговор, который все более и более казался ей безнадежным:

– А ты не можешь допустить, что, возможно, все и должно было так случиться ради того, чтобы мы с твоим отцом встретились?

Белецкий-младший раскатисто расхохотался и спросил:

– Да кто вы такая, чтобы ради встречи с вами отец прошел через такие унижения и боль?

– Я уже сказала, что люблю его… очень… А это немало…

– Та женщина… – Александр произнес эти два слова с настоящей ненавистью в голосе, – тоже говорила, что любит, но разрушила, сломала все… Мы начинали жизнь заново…

– Да, я знаю, откуда вам пришлось уехать и что вы потеряли… Можешь не рассказывать… Но, может быть, вы при этом что-то и приобрели?

– Что?! Вас?! – Было видно, что у Александра уже не хватало сил даже на саркастический смех, он смог лишь криво улыбнуться.

– Нет, я имела в виду не себя… Может быть, вы приобрели свободу, возможность жить по-своему…

– А она спросила, хотелось ли мне жить вот так – по-своему? Я ведь совсем не на это… – он обвел руками скромно обставленную кухню, на которой они разговаривали, – рассчитывал?

– Ага! Вот мы и докопались до сути! Ты рассчитывал на другое! Так бы и говорил!! Мне кажется, что твой отец своим нынешним положением вполне доволен! И ты не имеешь права мешать ему устраивать личную жизнь!

– То есть вы все-таки собираетесь пролезть ко мне в мачехи, не так ли?

– Я хотела бы стать твоим другом, только и всего…

– И что, даже не пошлете меня под Новый год за подснежниками?

– Ну вот что… – начала Наталья Павловна, встала с табурета и, пытаясь не показывать, до какой степени оскорблена, закончила: – Сегодня разговор у нас не получился…

– А он никогда не получится! – Эти слова Александр послал уже в спину выходящей из кухни женщины. Она не обернулась и соответственно ничего не ответила.

Когда за ней захлопнулась входная дверь, Белецкий-младший, засунув в карманы джинсов кулаки, которые не желали разжиматься, опять подошел к окну. Девчонка-колобок уже сидела на перилах горки и лизала очередную сосульку. Александр подумал, что она из-за своих сосулек простудит горло и некому будет штурмовать наледь. Почему-то при этих мыслях у него защемило сердце.

* * *

В классе все только и делали, что обсуждали предстоящую новогоднюю вечеринку в «Улитке» и школьный бал масок. На бал Белецкий идти не собирался. Он ненавидел всякую театральщину и лицедейство – глупые детские игры. Александру казалось унизительным прятаться за маской. У мужчины всегда должно быть «поднято забрало», исключая, конечно, военные действия. У него не было никакого желания идти и на классную тусовку, хотя она и могла хоть как-то занять вечер выходного дня. После разговора с Натальей Павловной, который Белецкий-младший и не думал скрывать от Белецкого-старшего, отец с ним почти не разговаривал. Выносить тягостное молчание было тяжело, но Александру казалось, что он страдает ради благополучия отца. Это было благородно и красиво. Ему казалось, что отец по достоинству оценит его поступки позже, обязательно поблагодарит, возможно, даже со скупой мужской слезой в глазах, и они снова заживут дружно и более-менее счастливо.

Одна из одноклассниц попросила Белецкого купить для вечеринки набор одноразовых стаканчиков, поскольку все решили, что прохладительные напитки обязательно должны быть в наличии. Имя одноклассницы Александр не мог не запомнить, поскольку именно так звали его мать, память о которой он изо всех сил пытался вытравить. Девочка по имени Вероника наверняка была такой же, как мать, как все Вероники вообще, и потому симпатий у него не вызывала. Но купить стаканчики он обещал. Раз уж собрался присутствовать на празднике жизни своих одноклассников, чего уж теперь кочевряжиться.

Белецкий плохо представлял, что будет делать на вечеринке, где ничего, кроме танцев, не предполагалось. Нельзя сказать, что ему никогда не хотелось ритмично подвигаться под популярные мелодии, но он привык делать это среди близких людей. А есть ли у него теперь близкие люди? Пожалуй, нет. И одноклассники у него новые. Среди них он все еще чувствует себя чужим. Может быть, на этой вечеринке как раз и получится хоть с кем-то подружиться. Ему, пожалуй, был симпатичен Толик Афанасенков за остроумие, редкостное среди пятнадцатилетних. Шуткам Толика не могли не улыбаться даже учителя. Александр жалел, что прислушиваться к ним начал совсем недавно.

Белецкий уже несколько раз ловил обрывки разговоров девчонок о том, кто с кем хотел бы потанцевать, а потом пройтись по зимней улице хотя бы до дома. Разумеется, его имя названо не было ни разу, чему он был только рад. Коли они не жаждут танцев с ним, он с чистой совестью не будет никого приглашать на медляки. Именно так в обществе одноклассников называют медленные мелодии. А что же он будет делать в это время? Да хоть что! Можно, например, выходить на улицу, будто бы на перекур, хотя он никогда не курил и делать этого не будет. Ему дорого собственное здоровье. Его ни за какие деньги не купишь – он это абсолютно точно знает.

Еще его очень беспокоила новогодняя ночь. Ночью уже не спрячешься среди одноклассников. А идти вообще некуда. У них в этом городе совсем никого нет: ни друзей, ни родственников, ни знакомых. У отца, конечно, имеются сослуживцы, но ни с одним из них он пока не сошелся так близко, чтобы считать другом. Зато у него есть Наталья Павловна. Если отец уйдет встречать Новый год к ней, то это будет невозможно вынести. Со стороны отца это будет настоящим предательством. Сначала Александра предала мать, а теперь, похоже, то же самое собирается сделать отец… Неужели он сможет оставить его в новогоднюю ночь одного? А если не сможет, что тогда? Тогда он, пожалуй, приведет Наталью Павловну к ним в квартиру. И на что же будет похожа встреча Нового года в таком составе? Они с Натальей ненавидят друг друга, и отцу придется как-то лавировать между ними, угождая, что называется, и нашим и вашим. Ничего хорошего из этого явно не получится. А еще хуже будет, если эта Наталья явится тридцать первого днем и начнет в их доме хозяйничать: стричь салаты, печь пирожки. Пожалуй, лучше сидеть в праздник на хлебе и воде, чем есть ее стряпню. А что делать, если отец и впрямь женится на ней? Интересно, а нельзя ли выторговать у отца обещание не жениться, если он, Александр, будет вести себя с Натальей вежливо и даже пай-мальчиком встретит с ней вместе Новый год? Может, стоит закинуть удочку? Да-а… Вот так и сдают крепости, бастионы и позиции… А что делать? Взрослые загнали его в угол.

На следующий день в школе к Александру неожиданно подошел Афанасенков и спросил:

– Сашка, ты на лыжах катаешься?

– Ну… вообще-то… стою…

– Не хочешь в воскресенье сделать лыжную вылазку?

– Я?! – Белецкий никак не мог понять, куда Толик клонит.

– Конечно, ты, раз я к тебе обращаюсь!

Александр в растерянности пожал плечами, а потом все же спросил:

– Вместе с классом?

– Нет! Вдвоем!

– А почему со мной? – продолжал удивляться Белецкий.

Афанасенков улыбнулся и ответил:

– Сам не знаю! Чем-то ты мне симпатичен! Поехали?

– Куда?

– А ты окрестности-то знаешь?

– Нет.

– Так чего мне тогда и рассказывать! Сам увидишь! На тридцать пятом километре от нас в лесу есть питомник, где мой дед елки к Новому году выращивает… Ну и вообще… лесник он… Электрички туда ходят. В лесу отличная лыжня! Можно доехать до Князевой горы, с нее классные спуски. Покатаемся, потом у деда чайку попьем. Надо с ним договориться, когда за елкой приезжать.

– За елкой?

– Ну да, для нашей новогодней тусовки. Сейчас ее еще рано брать, осыплется. Вот мы с дедом и договоримся, когда лучше приехать еще раз.

– А что, позвонить ему нельзя?

– Почему нельзя? Можно! Я уже звонил, что в воскресенье приеду на лыжах покататься. С другом. Так как? Поедешь?

Белецкий замер, во рту у него сделалось сухо и шершаво. Неужели Афанасенков считает его другом? Разве так бывает? Они же почти незнакомы… Нервным движением откинув со лба волосы, Александр переспросил:

– С другом? Мы ж не друзья… Зачем деда обманул?

– Уж прямо обманул! – беспечно откликнулся Толик. – Может, мы с тобой и подружимся заодно! Деду-то что за дело до этого! Так едешь или нет?

– Знаешь… – замялся Белецкий, – у меня вообще-то лыж нет… Мы когда переезжали, много вещей оставили… В общем, не до лыж было…

– Это не беда! У брательника моего возьмем! Ему отец купил, но Макс не любит на лыжах кататься. Ему бы только за компом сидеть, в стреляли да мочилки резаться.

– Ну… тогда поеду… Почему бы не поехать? Говори, когда, куда и во сколько приходить.

Александр Белецкий плохо спал ночь. По большому счету у него никогда не было настоящего друга. Те ребята, которых он считал одноклассниками, друзьями не были. Они все лишь приятельствовали, не более того. Дружба в их кругу считалась таким же атавизмом межличностных отношений, как рудиментарный хвостик у человеческого эмбриона, который потом сам собой исчезает, когда зародыш начинает походить на маленького человека. Одноклассники Белецкого никогда не снисходили до обсуждения отношений друг с другом, поскольку обособленное существование среди них давно считалось нормой. Только тому, кто сам ничего не стоит и не надеется на собственные силы, нужен друг, как костыль или подпорка. Настоящие джентльмены абсолютно самодостаточны. Нельзя сказать, чтобы Белецкий как-то страдал тогда от дефицита общения или одиночества. Ему вполне хватало семьи. Его настоящими друзьями и поверенными маленьких детских тайн были родители. Теперь же, когда семья разрушена, Александр страдал от постоянного чувства дискомфорта. Он думал, что дело только в том, что он не может простить предательства матери, но после предложения Толика Афанасенкова вдруг осознал, что все время после развода родителей ему было очень одиноко. Ему некому стало рассказывать о своих переживаниях и думах, о своих поражениях и победах. Он, что называется, варился в собственном соку. Сразу после развода отец был настолько раздавлен физически и опустошен душевно, что Белецкий-младший как-то сразу для себя решил, что не имеет права досаждать ему своими проблемами. Эти его мелкие проблемы по большому счету таковыми и не были по сравнению с той бедой, что обрушилась на отца. Когда Владимир Анатольевич вошел в норму, Александр уже привык обходиться без него и уже не мог бы без чувства неловкости начать рассказывать ему, например, о том, как тяжко ему в чужой школе, где очень странные порядки. Разве это по-мужски, жаловаться и причитать? Кроме того, в этом городе у отца вдруг очень скоро появилась Наталья Павловна. Несмотря на то что Александр любил отца, жалел его и не желал ему никакого зла, он не мог радоваться тому, что Владимир Анатольевич из-за этой женщины перестал каждый вечер погружаться в бездну черной меланхолии. Белецкому-младшему казалось, что отец слишком быстро забыл мать. Она, конечно, и не стоила его памяти, но разве чувства настоящих мужчин могут быть так же недолговечны и несерьезны, как легкомысленных женщин? Разве любовь так быстро проходит? А если проходит быстро, то зачем она вообще нужна? Отец выглядел настолько потерянно после ухода матери, что Александр серьезно боялся то за его рассудок, то за жизнь. А теперь вдруг выяснилось, что взамен старой любви очень легко найти любовь новую. Зачем же было так мучиться, страдать и болеть? Ответов на свои вопросы Белецкий не находил.

Воскресным утром, которое выдалось морозным и солнечным, Александр запретил себе думать о грустном в предвкушении замечательной поездки. Может быть, он по-настоящему подружится с Толиком. Если получится. Если он сможет. Он ведь еще никогда не дружил по-настоящему.

Глава 8

«Это и есть питомник?!»

Утром двадцать восьмого декабря Варя Симоненко первым делом подумала о том, что ехать на тридцать пятый километр ей совсем не хочется – слишком неприятно завывает за окном зимний ветер, слишком много снега он намел на уличные подоконники их квартиры. Если бы Варе уж очень нравился Афанасенков, то она, конечно же, с радостью поехала бы за ним хоть на край света, но никаких романтических чувств она к Толику не испытывает. Она его просто давно знает по школе и двору. Они с ним, как и с Рагулиной, все детство в одной песочнице провели. И зачем Варя согласилась помочь ему с лапником? Можно подумать, парней не хватает в 9-м «А»! А все Машка! Уж так ей хочется, чтобы у Вари с Толиком закрутились какие-то отношения! И зачем? Наверно, она в душе устроительница и соединительница… Эх, похоже, ничего сегодня не соединится… Но не ехать нельзя. Она же обещала. Афанасенков вчера вечером звонил и так соблазнительно расписывал прелести поездки в питомник, что Варя поняла – Машка права. Толик очень хочет, чтобы с ним поехала именно она. Ну что ж… Так тому и быть… Зато она уйдет с двух «трудов», где долго и нудно надо будет учиться печь блины. Да ну их… Мама печет отличные блины. Ее все равно не перепечешь!

Два первых урока у 9-го «Б» были на четвертом этаже школы, а у 9-го «А» – на первом, поэтому Варя не видела ни Машу, ни Толика. Вторую перемену Варин класс провел в кабинете своей классной, так как после урока она очень красноречиво пыталась зазвать учеников на бал масок. 9-й «Б» вяло слушал, почти никто не соглашался. Варе было очень жаль тратить на эту тягомотину перемену, но приходилось сидеть и слушать о том, как интересно задуман для старшеклассников новогодний праздник. После математики, которая была третьим уроком, Варя отправилась искать Машу, но оказалось, что та отпросилась к зубному. Симоненко несколько раз пыталась дозвониться до подруги, но Маша, наверно, выключила мобилу. Оно и понятно! Неизвестно, что может отчебучить зубной врач, если у пациента во время лечения будет надоедливо звонить телефон!

Еще раз взглянув на серое небо за окном, сеющее мелкий снег, Варя хотела найти Толика и отказаться от поездки (что-то ей совсем расхотелось праздновать с чужим классом), но потом все же решила, что это некрасиво. Он на нее рассчитывает. Одноклассники Афанасенкова уже наверняка назначили себе какие-то приятные дела на день и вечер пятницы и вряд ли согласятся тащиться на тридцать пятый километр. Да, как ни крути, ехать придется. Пожалуй, даже и искать Толика не стоит, они встретятся, как и договаривались, на платформе.

Варя подошла к окну. Именно в этот момент снег, как по заказу, идти перестал, и, похоже, даже ветер утихомирился. Во всяком случае, заснеженные деревья в школьном дворе стояли, почти не шевеля ветвями. Небо, конечно, оставалось серым и не очень приветливым, но кое-где хмарь уже начинала расходиться, и даже виднелись голубые клочки. Появление на небе ярких красок Варю несколько успокоило, и настроение заметно улучшилось.

У преподавательницы труда Варя отпрашиваться не стала – все равно не отпустит без подписанного родителями и классной руководительницей заявления. Лучше уж прогулять уроки. Машка права, под Новый год прогулы простят или, может, даже и не заметят.

После истории Симоненко со всех ног побежала на первый этаж, в гардероб. У малышни по пятницам всегда по четыре урока, поэтому в гардеробе должно быть много народа: родители, бабки, няньки, старшие сестры или братья. Наверняка удастся незаметно проскользнуть мимо бдительного охранника Игоря Семеновича.

Все получилось так, как Варя и планировала. Она взяла за руку третьеклассницу Маняшку Петрову, которая жила с ней в одном подъезде, и они беспрепятственно вышли из школы мимо охранника. Игорь Семенович как раз в этот момент вглядывался в глубь гардероба, где явно собирались подраться трое мальчишек. Одна из его прямых обязанностей как раз состояла в том, чтобы препятствовать разворачиванию военных действий среди учащихся школы.

Распрощавшись с Маняшкой, Варя поднялась на лифте на свой этаж, а дома с большим удовольствием перекусила гороховым супом, который мама очень вкусно готовила, съела куриную котлетку без гарнира, поскольку лень его было разогревать даже в микроволновке, и начала собираться в лес. Родителям она оставит записку, что ушла с одноклассницей Светой Боровковой в фитнес-клуб, в котором Светина мама работает тренером. Зачем родителей зря нервировать лесом? Она же вечером вернется, и все будет хорошо.

Днем даже в предпраздничный день на платформе железнодорожного вокзала народу было немного. Сколько Варя ни вглядывалась в пассажиров, Афанасенкова среди них не было. Она посмотрела на большие привокзальные часы. До условленного времени встречи с ним оставалось еще пятнадцать минут – она, как всегда, слишком рано пришла. Варя облокотилась на решетку, огораживающую платформу, и стала наблюдать за воронами, которые нагло и бесстрашно воровали куски колбасных обрезков прямо из-под носа дворняги. Псину, жившую под платформой, часто подкармливали пассажиры. Похоже, привокзальные вороны поняли, где можно разжиться дармовщиной, и безнаказанно обирали бедную собаку.

Жалея пса, Варя невесело усмехнулась, отвела глаза и совершенно неожиданно встретилась взглядом с Белецким. Подавив в себе естественное в этих обстоятельствах желание спросить: «А ты что тут делаешь?» – Симоненко опять принялась смотреть на собаку. Она теперь грызла кость, которую, видимо, презентовал ей другой пассажир, и делиться ею с воронами не собиралась. Птицы прохаживались рядом, кося глазами в сторону кости, но Варя решила, что на этот раз воровкам ничего не перепадет, и почему-то обрадовалась этому.

Когда до электрички оставалось минут семь, к Варе вдруг обратился Белецкий.

– Послушай, – начал он довольно нерешительно и продолжил далее в том же духе: – Ты не видишь на платформе Варвару Симоненко из вашего класса? Я ведь никого из ваших не знаю…

– Издеваешься, да? – рассердилась Варя.

– Нет! Вовсе нет! – поспешил заверить ее Белецкий. – Понимаешь, Толик Афанасенков сказал, что я должен поехать в питомник с Симоненко, а я ее не знаю. Может, она где-нибудь стоит, но я же не могу ее узнать, раз с ней совершенно не знаком.

– Ну, ты даешь, Белецкий! Что-то я не могу понять, почему вдруг со мной должен ехать ты, а не сам Афанасенков? Где Толик?!

– Что значит «со мной»? – не захотел отвечать на ее вопрос Александр.

– Это значит, что меня зовут Варя! А фамилия моя – Симоненко! Где Толик, я тебя спрашиваю!

– Как?! Ты – Симоненко?! Не может быть…

– Да! Представь, что я и есть Варвара Симоненко! Только документа, подтверждающего мою личность, я тебе предъявить не могу, так как его у меня с собой нет! Отвечай немедленно, где Афанасенков!

Растерянный Белецкий помолчал немного, а потом сказал тоном обиженного ребенка, которого обманули взрослые:

– Почему же Толик мне не сказал, что Варвара – это ты? Впрочем… – Александр безнадежно махнул рукой, – откуда ему знать…

– Слушай, Белецкий! Я уже теряю терпение! – возмутилась Варя. – Ты мне наконец скажешь, что случилось с Толиком?

– С Толиком… – эхом откликнулся одноклассник Афанасенкова. – Ах, да… С Толиком… Он заболел…

– Как заболел? Чем? Скоро ж Новый год!

– Заболел и все! Болезни наплевать на праздник… Ангина у него… гнойная… У нее какое-то трудное название, кажется, на букву «л»… Я не запомнил, никогда не болел…

– Лакунарная, наверно. Я знаю, я болела. А почему он мне не позвонил?

– Он звонил, но ты почему-то не отвечала!

Варя выхватила из кармана мобильник, увидела его темный экран и огорченно воскликнула:

– Отключился! Я же утром видела, что батарея почти разрядилась! Хотела зарядить и забыла!! Вот ворона!! – потом она посмотрела в глаза Белецкого и спросила: – Значит, никуда не едем?

– Нельзя не ехать! Иван Степанович… ну… дед Толика, и елку для нас приготовил, и лапник… Будет нехорошо, если не поедем…

– Так как мы поедем, если не знаем куда?! Это ж не город! Лес! Там не у кого спросить: «Как пройти?»

– Я знаю, как добираться. Мы с Толиком уже ездили на тридцать пятый километр.

– Зачем?! – глупо спросила опешившая Варя.

– На лыжах катались. Потом в питомнике были. Иван Степанович нас чаем поил, с пряниками…

– Ты?! Катался на лыжах с Афанасенковым?!

Белецкий скупо улыбнулся и утвердительно качнул головой.

– А где санки? – продолжила задавать вопросы Симоненко. – Толик обещал какие-то большие санки взять… Я много нести не могу, у меня рука еще не очень хорошо действует.

– Вон стоят, – ответил Белецкий и показал рукой на газетный киоск. К стене действительно были прислонены необычно большие сани.

– Вот это да! – не могла не восхититься Варя. – Я таких никогда не видела. Для чего они?

– Толик сказал, что раньше его дедушка и бабушка жили в частном доме, держали корову. На таких санях зимой возили бидоны с молоком на продажу.

Варя хотела сказать, что на таких санях спокойно можно довезти и елку, и лапник, и ее помощь вовсе не нужна, но вспомнила, что Толику, по словам Маши, просто хотелось завязать с ней в этой поездке особые отношения. Но этого Сашку она не могла бросить. Он казался до того нелепым и ни к чему не приспособленным, что помочь ему надо было обязательно. Да и электричка уже подъезжала к платформе.

– Ну так что, едем? – спросил Белецкий. – Ну… или я могу один…

Варя молча направилась к дверям электрички, одноклассник Толика метнулся к саням. Ребята только успели заскочить в тамбур, как двери за ними захлопнулись.

В полупустом вагоне Варя села рядом с Белецким, а не напротив, чтобы не надо было смотреть ему в глаза. Она чувствовала себя неловко. Конечно, сегодня на платформе он говорил с ней как нормальный человек, но она помнила его ледяной взгляд и презрительную вежливость, когда ей приходилось общаться с ним раньше. Какое-то время они ехали молча, а потом Белецкий спросил:

– Рука еще очень болит?

– Не очень. Но она пока слабая какая-то, – ответила Варя, раздумывая о том, спрашивает он только из вежливости, чтобы поддержать разговор, раз уж они вместе едут, или его и впрямь интересует ее самочувствие. Конечно, скорее первое, чем второе, но все равно было приятно, что он поинтересовался, поэтому она решила его успокоить: – Да пройдет все, надо только время.

– Конечно, – радостно, как показалось девочке, поддержал он. – Когда мне было пять лет, я пропорол ступню гвоздем. Помню, что ходить не мог, наверно, с месяц. Хорошо, что у тебя не ступня…

– Да, хорошо…

После этого малосодержательного разговора девятиклассники опять надолго замолчали. Варя уставилась в окно. Солнце до конца так и не пробилось сквозь небесную хмарь, но отдельные его лучики, пронзив тучи, скользили по верхушкам проносившегося мимо леса. Деревья, растущие вдоль железной дороги, были так красиво усыпаны снегом, что казались вырезанными из рождественской открытки. Девочка подумала, что все-таки она не зря поехала – прогулка по такому сказочному лесу должна быть очень приятной. Одета она тепло, так что не замерзнет. Варя бросила взгляд на сидящего рядом Машкиного одноклассника и подумала, что его куртенка несколько хлипковата для минус десяти. С другой стороны, им бы только до питомника добраться, а когда повезут-понесут обратно елку и лапник, Варе, наверно, станет жарковато, зато Белецкому – в самый раз.

Они еще несколько раз пытались затеять какой-нибудь общий разговор, но после двух-трех фраз он сам собой иссякал, и приходилось надолго замолкать, пока кого-нибудь не осчастливливала новая мысль, которая может быть интересной другому. Надо сказать, что общих тем для разговоров у Вари и Александра оказалось так мало, что дорогой до тридцать пятого километра они больше молчали, чем общались. Варя чувствовала себя неловко, но надеялась, что неловкость пропадет, когда они займутся делом. Она видела, что и Белецкий нервничает, и ей опять почему-то было его жаль.

На платформе тридцать пятого километра из электрички высадилось совсем немного людей: Варя с Белецким, двое мужчин в таких теплых дутых комбинезонах, что казались пришельцами в скафандрах, пожилая женщина в смешных коротких брюках, с рюкзаком за плечами и молодой парень с собакой, которая почему-то рвалась с поводка и жутко лаяла. От платформы в сторону леса вела дорога, очень хорошо утоптанная и утрамбованная машинами. По ней было легко идти и так же легко везти санки. Из-за рваных туч то и дело пробивалось солнце, потом пошел крупный снег. Ветра не было, и ажурные мягкие снежинки падали медленно и плавно. Одна упала прямо Белецкому на нос. Он смешно фыркнул, Варя рассмеялась. Машкин одноклассник непонимающе покосился на нее, но тут сразу несколько снежных хлопьев залетели прямо в смеющийся Варин рот, она облизнулась, будто отведала сладкого варенья, и тут уж рассмеялся Белецкий. Они ничего не сказали друг другу, но скованность сразу пропала, и Варя, наконец ощутив себя свободной от условностей, принялась обращать внимание своего спутника на красоты природы.

– Ой, гляди, две елки будто обнялись друг с другом! А пень-то, пень! Ну прямо царь леса! Снег короной лежит! А как блестит! – тараторила она.

Белецкий сначала молча смотрел в ту сторону, куда указывала девочка, а потом и сам начал отмечать то ель, усыпанную шишками, то ветки кустов, образовавшие заснеженную арку. Варя только успевала подхватывать:

– Точно! Ну и шишещи!! Ага!! Похоже на ворота ко дворцу Снежной королевы!

От дороги не ответвлялись тропинки, поэтому девятиклассники шли, наслаждаясь тихой погодой, и не боялись свернуть не в ту сторону. К тому же они были в лесу не одни, а с попутчиками. Рабочие в комбинезонах лениво перебрасывались фразами, женщина молча несла свой рюкзак, и только неугомонная собака утащила своего хозяина далеко вперед. Наверно, она знала: чем раньше они придут на место, тем раньше она получит причитающуюся ей косточку или миску супа.

Неожиданно для Вари Белецкий вдруг предложил, показывая на сани:

– А хочешь, прокачу?

– Давай! – радостно согласилась девочка и плюхнулась на деревянное сиденье. Белецкий сначала просто вез ее, а потом вдруг обернулся, подмигнул и, крикнув: «А ну держись!» – побежал вперед. Варя была худенькой и невысокой, а потому особых сил ему прикладывать не пришлось. Девочка, развеселившись, зачерпывала рукой снег из пушистого сугроба, слегка перевесившись из саней, лепила из него снежки и бросала в спину Белецкого. Поскольку много снега на полном ходу санок она зачерпнуть не могла, снежки получались худосочные, легкие и до спины молодого человека не долетали. Но, когда Варя все же изловчилась и сделала приличный по весу снежок, а потом бросила его вперед, Белецкий как раз повернул к ней лицо, и ком угодил ему прямо в лоб. Остолбенев, он резко остановился, санки по инерции подъехали к нему и сбили с ног. Парень повалился в сугроб, уже сам захлебываясь смехом, тут же слепил снежок и, бросив его, очень удачно попал Варе в ухо. Не успела она отряхнуться, как другой комок запечатал ей рот, а следующий разбился о подбородок. Варя взвизгнула:

– Ах, ты так!! – и, вскочив с санок, принялась ответно забрасывать его уже не снежками, которые лень было лепить, а просто пригоршнями снега. Разумеется, он начал делать то же самое.

Молодые люди, смеясь, сначала осыпали снегом друг друга, потом начали просто бросать его вверх, устроив настоящий фейерверк. В этот момент облака в очередной раз прорвал луч солнца, и снежные брызги показались перламутровыми, а жизнь – прекрасной.

– Ты похожа на Снегурочку! – крикнул заснеженной Варе Белецкий.

– А ты на Снегура! – отозвалась она.

– Таких не бывает!

– Это раньше таких не было, а теперь будет!!

Они смеялись и баловались, как первоклашки, до тех пор пока Варя не потеряла рукавичку.

– Ну вот… – огорчилась она. – Теперь одна рука будет нерабочей!

– Ничего! – успокоил ее Белецкий. – Она ж левая, да и так была не очень сильная… – Потом он помолчал и добавил: – Ты прости меня за то, что поранилась тогда… Я, честное слово, тебя просто не заметил…

– Да ладно… – Варя смутилась. – Я уже забыла… Все нормально… – Она спрятала голую руку в карман куртки и перевела разговор на другое: – Может, пойдем… Дед Толика, наверно, ждет…

– Да, пожалуй, пора… – согласился Белецкий, перевернул в нормальное положение сани и опять предложил Варе: – Садись.

Она помотала головой и сказала:

– Нет. Я лучше пройдусь. Как-то похолодало… Надо двигаться.

Девятиклассники отряхнулись и отправились дальше. Далеко впереди маячила одинокая фигура.

– Пока мы с тобой дурачились, все куда-то делись, – сказала Варя. – Похоже, это идет тетя с рюкзаком.

– Наверно, – согласился Белецкий. – Псина-то, конечно, уже дотащила своего хозяина до места!

– А рабочие в комбинезонах куда пропали?

– Видимо, свернули куда-то. Может, рядом лес валят или строят кому-нибудь дачу.

– Что-то не слышно звуков механизмов…

– Ну и что. Перерыв…

– Все же жаль рукавичку, – сказала Варя. – Бабуля вязала… – Она еще раз с сожалением посмотрела в сторону сугробов, где они с Белецким баловались, и попросила: – А давай еще посмотрим…

Ребята искали, но так рукавицу и не нашли. Когда наконец двинулись в путь, впереди уже не было ни души. Варя огорчилась:

– И тетя куда-то делась…

– Там, наверно, поворот. Я помню, что в сторону питомника дорога поворачивала прямо на девяносто градусов. Раз никого не видно, значит, они уже повернули, и мы тоже скоро дойдем до поворота, а там уже рукой подать до елочных посадок. Пошли!

Не так уж скоро, как казалось Белецкому, девятиклассники все же дошли до того места, с которого перестали видеть своих попутчиков. Но там был вовсе не поворот. Дорога раздваивалась, и каждый рукав действительно образовывал с главной дорогой угол в девяносто градусов. И направо, и налево тянулись два совершенно одинаковых пути, которые терялись вдали заснеженного леса.

– Да-а-а… – протянула Варя. – Вот тебе и поворот… Мы, наверно, не туда пошли…

– Ты же сама видела, что все пассажиры электрички пошли именно сюда, – преувеличенно бодро отозвался Белецкий, – значит, другого пути нет, мы шли правильно.

– Но поворота нет…

– Погоди… – молодой человек задумался. – Наверно, мы с Толиком болтали, и я проглядел вторую дорогу. Я сейчас вспомню, куда мы свернули… Так… У меня тогда расстегнулось лыжное крепление на левой ноге. Точно на левой, потому что оно без конца расстегивалось на одной и той же ноге, и я начал раздражаться… А поворот как раз был в ту сторону, куда я ступил ногой без лыжи… ну чтобы наконец разобраться, что не в порядке… Вот… Значит, нам надо поворачивать налево!

– Но ты говорил, что после поворота до питомника рукой подать, а что-то никакого питомника не видно.

– Так это ж не звериный питомник, где клетки и загоны. Тут елки и… елки! Сразу от леса и не отличишь! Вот увидишь, мы совсем немного пройдем, и за елками откроются хозяйственные постройки и что-то типа офиса. Их хорошо видно с дороги. Так что все в порядке! Пошли!

Несмотря на бодрый тон Белецкого, Варе почему-то было не по себе. Она ничего ему не ответила, зябко поежилась и первой повернула налево. Александр двинулся за ней.

Девятиклассники шли и шли, но за елками так и не было видно никаких построек, а небо уже начало темнеть.

– Может быть, мы все-таки не туда идем? – робко спросила Варя, вытащила из кармана руку без рукавички и подышала на пальцы, которые начали замерзать.

– Да я уж и сам стал подумывать, что, наверно, все перепутал… – виновато ответил Белецкий. – Не знаю, почему я был так уверен, что расстегивалась левая лыжа. А может быть, правая…

– Тогда, наверно, стоит вернуться, пока совсем далеко не ушли. Видишь, темнеть начинает.

Белецкий посмотрел на небо, неуютно накрывающее их дымчатой синевой, вздохнул и сказал:

– Да, думаю, стоит вернуться.

Девятиклассники вернулись и пошли в другую сторону. Но сколько бы они ни шли, никаких строений за елками видно не было. Они стояли плотной непроницаемой стеной. Варя боялась погромче выдохнуть, а не то что сказать что-либо. Если начнешь говорить, то кому-нибудь придется признать, что они заблудились, несмотря на то что от платформы, казалось, вела всего одна дорога. Может быть, вторую дорогу Белецкий тоже проглядел в прошлый раз. Он же не думал, что ему придется сюда ехать одному, а потому ничего специально не запоминал. Правда, все, кто сошли с электрички, пошли именно по той же дороге, что и Варя с Александром, но, возможно, именно в этот час никому не надо было в питомник.

– Наверно, нам стоило у кого-нибудь спросить, как правильно идти за елкой, – не выдержав напряженного молчания, сказала Варя.

Белецкий пожал плечами, а потом все же вынужден был ответить:

– Не может быть, чтобы мы заблудились даже не в лесу, а на единственной дороге в питомник. Толик говорил, что заблудиться невозможно, даже если очень захочется…

– Но, похоже, что мы именно заблудились…

– Не паникуй! Давай пройдем еще немного.

– А потом снова назад, да? Скорее всего, у тебя все-таки расстегивалась именно левая лыжа, а мы просто не дошли до питомника! Возможно, кстати, совсем немного. Пока окончательно не стемнело, давай снова вернемся!

Белецкий покусал в раздумье губы, а потом смешно хлопнул себя по лбу.

– Ну мы даем! Можно же позвонить Толику, да и все! – радостно выкрикнул он и полез во внутренний карман куртки за мобильником.

Варя облегченно вздохнула, а Белецкий вытащил телефон. Держал он его у уха долго, потом очередной раз пожал плечами, сбросил звонок и набрал номер Афанасенкова снова. Поскольку он опять долго не говорил ни слова, Варя вынуждена была спросить:

– Ну что? Не отвечает?

– Что-то вообще молчок… Ни гудка, ничего…

Белецкий посмотрел на телефон и присвистнул.

– Что?! Что?! – в нетерпении выкрикнула Варя и даже дернула его за рукав куртки.

– Понимаешь… Сети нет… Не ловит моя мобила… В общем-то, этого стоило ожидать. У меня самый дешевый оператор, тариф «Городской». Пару раз собирался сменить, да так и не сделал этого. Как-то незачем было, никуда не ездил… А в твой телефон забит номер Афанасенкова?

– Забит! Только, похоже, ты забыл, что мобильник у меня разрядился еще в городе!

– Ах да… – парень сокрушенно покачал головой.

– А может быть… – Варя показала на телефон, – у тебя там какой-нибудь навигатор есть? В таких навороченных трубках бывает…

– Ну… вообще-то есть, только он не настроен. Раньше не надо было…

– Ну и что же мы тогда будем делать? Скоро совсем темно станет… Да и подмораживает здорово…

Белецкий будто только после слов Вари почувствовал, как похолодало, и натянул на голову капюшон от куртки.

– Да, пожалуй, придется опять вернуться и идти, пока не дойдем. Другого выхода все равно не вижу. В этой стороне питомника явно нет.

Девятиклассники развернулись и снова пошли к развилке, а потом и дальше, не сворачивая. Идти пришлось долго. Несмотря на то что уже немного подустали, молодые люди, не сговариваясь, перешли на быстрый шаг. Оба опасались, что могут остаться практически посреди леса в полной темноте – у обочин дороги не было ни фонарей, ни домов, из окон которых лился бы свет. Они молчали, поскольку понимали: любое тревожное слово могло вызвать панический парализующий страх, ребята сдерживали себя, как могли.

– По-моему, слева какое-то строение, – нарушил тишину Белецкий.

– Похоже на то, – отозвалась Варя, – но почему-то нет света…

– Может, электричество вырубили?

– Ну… бывает, конечно…

Больше они ничего не сказали друг другу, только еще прибавили шагу. Через несколько минут девятиклассники действительно увидели небольшой приземистый домик с абсолютно темными окнами.

– Это… это и есть питомник? – осторожно спросила Варя.

– Нет. – Белецкий сокрушенно покачал головой. – Питомник – это целый городок: несколько домиков, вагончики, загородки с елками, дрова и прочее… Там есть и собаки… Они лают… А тут тишина…

Варя хотела очередной раз спросить, что же им теперь делать, но не смогла. Ей стало так страшно, что свело губы.

Уже почти совсем стемнело. Видно было плохо. Домик выглядел весьма негостеприимным. Белецкий совсем по-детски шмыгнул носом и глухо сказал:

– Похоже, придется ждать утра здесь. До наступления полной темноты куда-нибудь еще дойти мы просто не успеем. А здесь хоть какое-то укрытие.

– Ждать утра? – потрясенная Варя с трудом разлепила губы.

– А что делать? Конечно, ждать долго… – Он опять вытащил телефон, посмотрел на экран и объяснил: – Еще около шести… Но сегодня мы больше никуда не сможем дойти – это очевидно…

Варя не смогла даже ответить, а Белецкий вдруг взял ее за руку и потащил в сторону домика. Ей ничего не оставалось, как только подчиниться тому, кто взял на себя смелость принимать решения.

Девятиклассники с трудом перебрались через заснеженный овраг, который отделял домик от дороги. Сани с уже оледенелыми полозьями казались неподъемными, и, чтобы вытащить их из оврага, пришлось затратить много усилий.

– Зато согрелись! – Белецкий сказал это самым бодрым голосом, но Варя не могла разделить с ним радость по поводу вытащенных из снега саней. Ей хотелось плакать. Она подумала, что дверь домика наверняка заперта, и они вынуждены будут просто замерзнуть на этом крыльце, небрежно сколоченном из шершавых грязных досок.

– Видишь, снега на крыльце почти нет, – все так же бодро заметил ей Белецкий. – Значит, люди здесь бывают. Это, наверно, что-то вроде охотничьего домика. А в таких местах обычно оставляют и продукты, и дрова… на всякий случай… В общем, ничего не бойся! Все не так плохо, как тебе кажется…

Молодой человек первым взобрался на крыльцо и дернул дверь. Она действительно довольно легко открылась. Белецкий посветил внутрь домика фонариком мобильника и крикнул сжавшейся в комок девочке:

– Давай сюда! Все нормально! Как говорится, жить можно!

Дрожавшая от страха и холода Варя сдвинуться с места не смогла. Парень вынужден был сбежать с крыльца и опять за руку потянуть ее за собой.

Сразу от входной двери открылось помещение, похожее на кухню. В неярком свете, исходящем от глазка фонарика, встроенного в телефон Белецкого, Варя разглядела стол, накрытый клеенкой в цветочек, полку с посудой и даже корявую, закопченную печку. В глубине домика стояли широкие лавки, накрытые то ли одеялами, то ли покрывалами. Наверно, на них можно было даже спать. Но весь этот убогий интерьер Варю обрадовать не смог. Она чувствовала себя попавшей в страшную сказку, в домик людоеда, который вот-вот вернется и непременно съест их обоих, вкусно похрустывая заледеневшими косточками.

Белецкий усадил ее на попавшийся под ноги табурет и сказал:

– Отдыхай и ничего не бойся. В таких местах охотники обязательно оставляют спички и, может быть, даже свечи. Надо найти, а то и мой мобильник скоро разрядится, и мы окажемся в полной темноте.

Варе опять не оставалось ничего другого, кроме как положиться на Белецкого. А он принялся шарить на полках, внутри тумбы стола и очень скоро обрадованно воскликнул:

– Ну вот! Я же говорил!

Он положил мобильник на стол. Экран осветил потолок, обшитый грязными щитами. Пока девочка разглядывала разводы на них, Белецкий зажег две свечи. Одну укрепил на столе возле Вари, а с другой, выключив телефон, стал обходить домик.

– Все хорошо, Варя! Есть и запас дров! – опять довольно скоро сообщил он. – Сейчас будет тепло!

Пока Белецкий пытался разжечь печь, Варя все так же недвижимо сидела у стола. Страх уступил место жуткому холоду. Девочке казалось, что она смерзлась вся и никогда уже больше не сможет пошевелить ни руками, ни ногами. Она потеряла ощущение времени и потому не могла сказать, насколько скоро парень, непонятно выругавшись, раздраженно проговорил:

– Ну никак не разжигается… Полкоробка уже извел…

Эти его слова вывели Варю из ступора, и она, к собственному удивлению, довольно легко встала с табурета и подошла к печке.

– Ты не так делаешь, – сказала она. – Надо сначала разжечь какие-нибудь щепки или бумагу, а от них уже и дрова займутся.

– Откуда ты знаешь? – удивился Белецкий.

– У нас на даче почти такая же печка, только почище, конечно.

Девочка осмотрела печь и выдвинула заслонку.

– А это зачем? – опять удивился парень.

– Если не выдвинуть, дым пойдет прямо к нам. Угореть можно.

– Ах да! Я ж про это тоже читал в книгах! Но, дурак, забыл! А ты… – Он с уважением оглядел Варю. – Молодец! Взяла все-таки себя в руки!

Довольная похвалой Варя огляделась вокруг и заметила чурбачок, с которого явно строгали щепу для разжигания.

– Вот! – Она показала его Белецкому. – Надо настрогать с него щепок.

– Чем?

– Папа это делает прямо ножом. Надо нож найти. А потом… – Варя обрадовалась, обнаружив стопку старых газет. – Можно еще и газеты использовать. Когда мы на даче без папы, то мама каждую дровину в газету заворачивает. Ни у меня, ни у мамы сил не хватает строгать. Иногда, правда, все равно дрова долго не загораются, но все-таки такого еще ни разу не было, чтобы мы вообще не смогли печь растопить.

Белецкий последовал Вариным советам. Обнаруженным в столе ножом он настрогал щепочек. Варя на всякий случай обернула несколько полешек газетами. Манипуляции со щепками и газетами пришлось повторить несколько раз, прежде чем огонь все же разгорелся. Сначала занялось самое тонкое полено. Варя с Белецким оба, затаив дыхание, боялись выказать радость – вдруг полешко потухнет, и все придется начинать сначала, но оно их не подвело. Огонь, разгоревшись, перебросился на другие поленья, и в печке весело запылало, загудело и защелкало.

– Ур-р-ра! – в один голос вскричали девятиклассники и даже обнялись, но, очень быстро спохватившись, резко отскочили друг от друга. Варя принялась разглядывать полки с посудой, а Белецкий опять полез в стол, проронив каким-то незнакомым голосом:

– Тут, наверно, должны быть оставлены и какие-нибудь крупы…

Вскоре он опять обрадованно воскликнул:

– Смотри, макароны! Давай сварим! Что-то прямо до ужаса есть захотелось! А до этого голода даже не чувствовал, представляешь?!

– Представляю! – так же радостно отозвалась Варя. – А ты представь, что я нашла две банки тушенки и какие-то рыбные консервы!

– Во как!! Значит, мы можем устроить целый пир! Но, думаю, нам хватит только одной банки тушенки. Мы же не сможем ответно пополнить запасы продовольствия, а потому не стоит наглеть!

– Это правильно! Только вот воды нигде нет… Никаких запасов…

– Эх ты, бывалая дачница! – Белецкий рассмеялся. – Да за порогом море снега!

– Точно!! – Варя тоже рассмеялась и схватила прокопченную, с промятым боком алюминиевую кастрюлю. – Я сейчас наберу!

– Ну уж нет! В лесную темноту по воду должен идти мужчина!

Белецкий отобрал у нее кастрюлю и скрылся за дверью. Варя, стоя у теплой печки, поймала себя на том, что продолжает улыбаться. Она вдруг снова ощутила теплоту и силу объятия Белецкого. Ей показалось, что она даже успела уловить его особенный запах. Неожиданно это вдруг снова разволновало ее, и когда с полной кастрюлей снега парень вернулся, Варя начала его незаметно разглядывать. Все-таки не зря он понравился ей, что называется, с первого взгляда. Для своего возраста Саша был хорошего роста, строен. А светло-серые глаза контрастировали с темными волосами, чем и привлекали внимание. Конечно, Белецкий всегда казался очень странным, но только не сегодня. Сегодня он вел себя как самый нормальный человек. И именно он не растерялся, не запаниковал, а искал выход из создавшегося положения. Это тоже почему-то показалось Варе приятным.

Когда Машкин одноклассник все же почувствовал Варин взгляд и обернулся, она спросила первое, что пришло в голову:

– А что там за макароны?

– Какая разница! – ответил он. – Главное, что их можно есть!

Они опять оба в унисон рассмеялись, а потом в очередной раз оба смутились. Белецкий принялся сосредоточенно мешать ложкой в кастрюле тающий снег, а Варя стала разыскивать на полке тарелки. Вместо тарелок она нашла щербатые миски из тяжелого фаянса, но, разумеется, обрадовалась и им.

Глава 9

«Ты – это она… А ты – он…»

Уплетая макароны с тушенкой, Варя с Александром переглядывались и снова улыбались друг другу.

– Когда я ем, я глух и нем, да? – наконец подал голос Белецкий.

– Нет! Просто я в жизни ничего вкуснее не ела! – отозвалась Варя. – Разве можно разговаривать, когда такая замечательная еда!

– Да! Ты права! Это необыкновенно вкусно! Я как-то в Англии стал рассказывать, как в детстве, тоже на даче… мы ели картошку с тушенкой, так меня вообще никто не понял… – Парень вдруг осекся и с опаской посмотрел на Варю. Она удивилась его странному взгляду и переспросила:

– В Англии?

– Ну… это неважно… Главное, нам вкусно, да?

Варя кивнула и опять спросила:

– А что ты в Англии делал?

– Да так… Потом… Это неважно… Хочешь еще макарон? Там остались…

– Нет, спасибо. Хоть и вкусно, но я наелась.

Варя удивилась, что человек не хочет разговаривать об Англии, но настаивать не стала. В данной ситуации ее больше волновало другое.

– Представляешь, что будет с нашими родителями, когда мы не вернемся сегодня домой, – сказала она.

– С моим отцом ничего не будет, – ответил Белецкий.

– Почему вдруг?

– Нет, ты не думай, он нормальный отец, меня любит, – поспешил сказать Машкин одноклассник. – Просто он меня предупредил, что сегодня вечером… ну и ночью… его дома не будет…

– Ну, хорошо, его не будет. А мама? Разве мама не будет волноваться?

– Мама? – Белецкий усмехнулся. – Мама тоже не будет волноваться. И, прошу тебя, не надо меня об этом расспрашивать, ладно?

– Ладно, – растерянно ответила Варя. – Но о своих-то родителях я могу беспокоиться. Они ж с ума сойдут. Наверно, в полицию примутся звонить. В больницы… Ужас просто…

– А я, знаешь ли, думаю, что Иван Степанович позвонит своему внуку Толику, чтобы узнать, почему мы не приехали. Афанасенков начнет названивать тебе на мобилу, мне. Никто ему не ответит, он позвонит тебе домой, ну и, возможно, нас начнут искать.

– Это только в том случае, если Толик скажет моим родителям, что мы с тобой уехали на тридцать пятый километр.

– А разве они этого не знают?

– Конечно, нет! Разве нормальные родители отпустят свою дочку зимой в лес, да еще с молодым человеком?

– То есть ты им не сказала, где ты будешь?

– Я сказала, что пойду в фитнес-зал со Светкой Боровковой… ну, с одноклассницей моей. У нее мама там тренером работает. Так что родители меня еще не скоро хватятся…

– Ну… я думаю, что Толик догадается, что с нами случилось нечто незапланированное. Надеюсь, нас найдут еще до утра…

– А если не найдут?

– Ничего страшного! – сказал Белецкий, и Варя уже не услышала в его голосе преувеличенного бодрячества. Он явно был уверен, что все самое страшное позади.

– Ты так думаешь? – на всякий случай все же спросила она.

– Конечно! Дров здесь достаточно. На ночь точно хватит. Еда тоже есть. Мы с тобой не в дремучем лесу, а рядом с дорогой. Если нас никто не хватится сегодня, завтра утром просто вернемся на станцию, да и все! Уедем домой. Ну а можем все же поискать питомник. Представь, что с нами сделают мои однокласснички, если мы не привезем им ни елки, ни лапника!

– Да уж…

Варя слезла с табуретки и, постелив на пол свою куртку, села возле печки. Сквозь щели заслонки было видно, как рыжий огонь лижет дрова. Зрелище завораживало, и Варя затихла.

– Встань, пожалуйста, – услышала она голос Белецкого. – Давай постелем здесь вот это одеяло. Я снял с одной из лавок. Зачем куртку пачкать? Здесь пол далеко не стерильный. Да и теплее будет. Гляди, какое оно толстое! Ватное!

– Ты не будешь возражать, если я рядом сяду? – спросил он, когда одеяло было расстелено возле печки. – Тут намного теплее, чем в других местах… Да и свечи надо экономить… Лучше затушить пока…

– Конечно… – тут же согласилась Варя. – Как я могу возражать?

Она уселась на одеяло, обняв колени. Рядом с ней опустился Белецкий. Некоторое время они молча сидели возле огня. Когда он начал затухать, Саша открыл заслонку и подложил еще дров.

– Погоди, не закрывай сразу! – попросила девочка. – Погляди, как красиво! Пляска огня!

– Да, я тоже любил смотреть на огонь в камине, – подхватил Белецкий и опять осекся.

Варя не заметила его заминки и спросила:

– У вас есть камин?

– Нет.

– А где ты видел?

Поскольку Белецкий медлил с ответом, Варя сама догадалась:

– В Англии?

Парень молчал, и девочка опять начала сама:

– Вот зря ты не хочешь рассказать мне про Англию. Нам все равно нечего делать. Я, например, нигде, кроме дачи в Горелове, не была. Ну… еще к бабушке в Новгород ездила. Мне-то рассказать нечего!

– Да что там рассказывать? Англия как Англия… – недовольно буркнул Белецкий.

– Вот дает! Англия как Англия! Да если бы я съездила в Англию, то только и трещала бы об этом! Ну хоть чуть-чуть расскажи! Вы по путевке ездили, да?

– Нет…

– А как же тогда?

– Просто… Мы там жили…

– Жили?! Вот это да! – Варя перевернулась на колени лицом к Белецкому и, сложив руки на груди, умоляюще на него посмотрела. – Я ведь наверняка никогда в жизни в Англию не поеду. Мне так интересно! А почему вы там жили? Знаешь, Саша, если это какая-то тайна, то я ее никому не выдам! Клянусь!

Молодой человек усмехнулся и жестко сказал:

– Женщины не умеют хранить ни секреты, ни тайны. И клятвы ваши ничего не стоят!

– Тебя кто-то обидел, да? – не могла успокоиться Варя. – Какая-то женщина, да? Если так, то это вовсе не значит, что все вокруг точно такие же!

– Ты, конечно, другая! – с сарказмом бросил ей Белецкий.

– Нет, я не другая. Я – как все. Но если надо, я умею молчать. Например, я никому не сказала, что ты толкнул меня на стеклянную дверь. Я же не знала, что ты нечаянно. Могла бы нажаловаться. Не подумай, что я хвалюсь или все же хочу тебя обвинить. Просто… ты зря так на всех женщин сразу…

– И что же ты хочешь?! Чтобы я теперь был твоим вечным рабом за то, что ты меня не выдала?!

– Я ничего не говорила про рабство. Просто попросила, чтобы ты рассказал мне про Англию, вот и все.

Варя встала с одеяла, подняла валяющуюся рядом куртку и ушла в глубь домика. Там было заметно холоднее. Девочка застелила курткой подушку на одной из лавок, которая вряд ли была чистой, сняла со второй лавки еще одно ватное одеяло, завернулась в него и легла лицом к стенке. У нее как-то сразу упало настроение. Оранжевые всполохи огня в печке и вкусные макароны с тушенкой отвлекли ее от главного. А главное состояло в том, что родители сойдут с ума, когда сегодня в девять вечера она не придет домой. Они, конечно, позвонят Светке, а та скажет, что Варя к ней не приходила и ни в каком зале они не были. Что тут станет с мамой, трудно даже представить. Да и папа разволнуется не на шутку. Они же любят ее!

Девочке очень захотелось заплакать от ощущения собственного бессилия: она не может ничего изменить, она вынуждена находиться здесь, с этим странным парнем, на этой дурацкой постели, в старом прокисшем одеяле, сбросить которое невозможно, потому что сразу делается холодно. Слезы уже совсем готовы были пролиться, когда Варя вдруг услышала голос Белецкого:

– Ты это… не злись… Я не хотел тебя обидеть…

Симоненко лишь повела плечом, что можно было расценить двояко: и что она не обижается, и что обижается, а потому ему лучше уйти обратно к огню.

– Здесь холодно, – опять начал говорить Белецкий, присев на лавку напротив. – Простудишься, и я опять буду виноват. Как-то так получается, что я все время перед тобой виноват…

Варя резко села в постели и спросила:

– Но тебе кажется, что на самом деле ты совсем не виноват, да?

– Н-не знаю… Не понимаю… Иногда – да, так кажется. Но в том, что мы заблудились, виноват, конечно, я – был невнимателен… А вот сейчас… В общем, у меня есть основания не очень доверять женщинам…

Варя подумала, что расспрашивать его о том, отчего это произошло, она не имеет никакого права, а потому снова улеглась на жесткую постель и отвернулась к стене.

– Ну… не злись… – опять начал говорить Белецкий. – Понимаешь, я не люблю вспоминать Англию, потому что я там был… счастлив, а теперь это… осталось в прошлом… Это никогда не повторится, и незачем себя травить…

Слова Белецкого задели Варю. Она очень хотела бы побывать за границей, в частности, в Англии, но она любила свой город, свой мир, в котором существовала, а потому неприязненно произнесла:

– Понятное дело – счастье только за границей! Здесь, у нас, счастливыми быть нельзя!

– Ты зря иронизируешь. Дело совсем не в том, о чем ты подумала. Можно быть счастливыми в любом месте, где рядом твои друзья, твоя семья… Здесь мы очень одиноки…

– Мы – это кто? – Варя опять развернулась лицом к молодому человеку. Она хотела добавить, что совершенно не чувствует себя одинокой, но лицо Белецкого было таким несчастным, что она сказала совсем другое: – Саша, я вижу, что тебе плохо, ты постоянно не в себе. Может быть, лучше рассказать, что у тебя произошло? Когда с кем-нибудь поделишься, делается легче… Вот честное слово, я не стану это ни с кем обсуждать! Это останется только между нами!

– Я тоже когда-то думал, что все остается между друзьями, между родными людьми, а оказалось… Оказалось, что весь свет обсуждает твои личные проблемы, насмехается, издевается… Мы жили в Англии при посольстве. Она… преподавала в школе для детей сотрудников. Меня… учила английскому… А отец занимался отопительной системой… Он инженер теплосетей…

Варя хотела уловить паузу в сбивчивом рассказе Белецкого и спросить, кто такая «она», но вдруг поняла, что он говорит о матери, а Саша продолжал все так же нервно:

– Мы очень хорошо жили… Я имею в виду не материальное положение, хотя и денег, конечно, хватало… Они… родители… были самыми моими лучшими друзьями. Мне других и не надо было… тогда… Мы все делали вместе: я, отец и… она… Это было так… не знаю, как сказать правильнее… тепло… уютно… Я чувствовал себя абсолютно счастливым и… защищенным, что ли…

Он замолчал, сплетя и стиснув пальцы, но Варя поняла, что ему уже хочется все рассказать, чтобы наконец разделить с кем-то свои переживания, а потому осторожно спросила:

– А что случилось потом?

– А потом… она нас… бросила… Бросила моего отца… умного, тонкого человека… ради какого-то качка из спортзала… Да, он был хорош внешне: высокий, мускулистый… молодой и красивый, но… вот скажи мне… ты… женский пол… разве можно любить за бицепсы… за волосы до плеч? За что вы, женщины, любите?! За что не любите?! Я потерялся в этом, понимаешь!!

– Я поняла… – тихо сказала Варя. – Но вряд ли смогу объяснить… Я же еще не любила… Мне только нравились… некоторые…

– Чем нравились?! Тем, что высокие? Тем, что спортивные?! Тем, что на них все оглядываются, да?! Вам нужны красавцы, как с обложек глянцевых журналов! Вы дальше этих журналов ничего не видите!! Вам наплевать на… честность… порядочность… на доброту… на то, что кто-то для вас готов на все… Ведь так!!

Конец своего монолога Белецкий почти прокричал, а потом застыл, сжав голову руками. Взволнованная Варя выбралась из своего одеяла и спустила ноги на пол. Ей хотелось броситься к нему, обнять за плечи и во всю силу легких крикнуть: «Не так!!!» – но она не посмела. Она ведь тоже постаралась выбросить его из головы, когда он показался ей не таким, как все, неудобным, странным… А он вовсе не странный… Он просто несчастный и одинокий…

– Не совсем так… – все же сказала она, поскольку понимала, что он ждет от нее ответа.

– А как?! – опять взвился Белецкий.

– Я не могу разложить тебе все по полочкам… Могу только что-то предполагать… Может быть, твоя мама… вовсе не за бицепсы… Может быть, она по-настоящему полюбила?

– Полюбила?! По-настоящему?! А то, что было у нее с моим отцом, выходит – ненастоящее?!!

– Я, конечно, не знаю… Но ты говорил, что у вас была очень дружная семья…

– Да! Именно!

– А может быть, любовь – это что-то другое… Не дружба…

– Разве любовь исключает дружбу?!

– Я не знаю, Саша! Я пытаюсь объяснить поступок твоей мамы… Я подумала, что любовь, может быть, сильнее дружбы. Может быть, твоя мама уважала отца, он был ей очень интересен, симпатичен, и она свое восхищение им как человеком приняла за любовь, вышла замуж, а потом… А потом встретила настоящую любовь…

– Да тебе-то откуда знать?!

– А я как-то книгу об этом читала… Помню, что еще подумала: так не бывает. Должно быть сразу понятно, любишь ты или нет… Теперь я уже не так уверена в этом. Может, и бывает…

– Ну… допустим… А что делать тому человеку, которого бросают, который уж точно любит?! Ты даже не представляешь, что было с моим отцом! Мы, конечно, уехали… Все посольство обсуждало, как отца променяли на… Отец специально выбрал такое место жительства, где никто про нас ничего не знает, а потому не станет обсуждать и перемывать кости. В общем, в вашем городе у нас никого… Не было… никого… Впрочем, хватит откровений. Я и так зря все это на тебя повесил… Я не хотел… Само получилось…

Варя видела, что Белецкий весь дрожит. То ли от волнения, то ли от холода. Его куртка валялась около печки. Девочка сходила за ней, накинула молодому человеку на плечи и сказала:

– Пойдем и правда к огню… Холодно здесь… Да и дрова надо подбрасывать, а то потом снова разжигать… Намучаемся…

Белецкий надел куртку, сунув руки в рукава, и буркнул: «Спасибо!»

Варя теперь понимала, откуда эта его непохожесть на других. В отличие от ее одноклассников, он всегда был очень вежлив и предупредителен. Эта его вежливость могла обжигать холодом и быть даже презрительной, но она не исчезала ни при каких обстоятельствах, поскольку вошла в плоть и кровь. Варя, наконец, сообразила, что всегда настораживало ее в речи Белецкого. Саша всегда говорил очень правильно, пожалуй, даже немножко по-книжному. Симоненко никогда не слышала от него ни одного модного молодежного словечка или оборота. Возможно, он не успел еще их выучить, но, скорее всего, там, в посольстве, употребление таких слов считалось неприличным.

Молодые люди уселись поближе к огню. Дрова действительно почти прогорели. Белецкий подбросил в печь еще несколько поленьев и сказал, не глядя на Варю:

– Может быть, теперь ты что-нибудь расскажешь о себе… Времени у нас – хоть отбавляй!

Варя рассмеялась и ответила:

– А мне рассказывать нечего. Все у меня слишком обыкновенно.

– А ты в десятый пойдешь или в какой-нибудь лицей или колледж?

– В десятый. Я как-то еще не определилась с выбором профессии. Не знаю, чего хочу… Бестолковая… А ты?

– А я пойду в юридический колледж. Из него легче в институт поступать.

При этих его словах девочка почувствовала, как у нее внутри что-то оборвалось. Оказывается, ей не хотелось, чтобы он уходил из школы, и она не удержалась, чтобы не сказать:

– Жаль…

– Почему? – удивился он.

– Ну… мы могли бы с тобой… подружиться…

– Ты? Со мной? – еще больше удивился он. – Зачем тебе это?

– Ни за чем… – Варя на минуту замолчала, а потом вдруг решилась заплатить за его откровенность своей откровенностью: – Ты мне сразу понравился…

Белецкий вскинул на нее непонимающие глаза.

– Да! Это так! – Варя подтвердила правдивость своих слов энергичным кивком. – Как только я первый раз тебя увидела в вестибюле школы, меня будто что-то толкнуло в грудь… Вот ты спрашивал, чем нравятся… Я не знаю! Не могу определить! Я ведь тогда не знала, какой ты: честный ли, порядочный ли, добрый ли… Я не думала о том, хорош ли ты внешне… Ни о чем не думала вообще. Просто мне будто кто-то шепнул: «Это он…»

– Не может быть… Люди же должны друг другу нравиться чем-то…

– Ну… может быть, для дружбы и должны, а если…

– Если что? Ты же вроде о дружбе и говорила…

Варя смутилась, зачем-то повыше подняла горловину своего свитера, хотя у огня холодно ей не было, и медленно заговорила, мучительно подбирая слова:

– О дружбе… да… Если ничего… другого не получится, то мы могли бы и дружить… В этом же ничего плохого нет, правда?

Белецкий смотрел на нее с таким изумлением, что она пожалела о своей откровенности, а он вдруг сказал:

– Ты говоришь такие странные вещи. Мне казалось, что ты меня ненавидишь. За пораненную руку, да и вообще…

– Нет, такого никогда не было. Просто я очень скоро поняла… в общем… мне показалось, что тот… – девочка улыбнулась, – кто шепнул мне насчет тебя: «Это он», ошибся… Я тебе была очень неприятна…

– Неприятна? Может быть… Я причинил тебе боль, не знал, как помочь. От денег ты отказалась, а что я еще мог сделать? И я при виде тебя каждый раз чувствовал себя негодяем. Именно это и было неприятно.

– А всего-то надо было сказать: «Прости, я не хотел», – и спросить: «Тебе очень больно?» Посочувствовать, в общем…

– Я вроде пытался… Но, видимо, не умею это делать правильно. Как-то не приходилось раньше. А теперь, наверно, уже неуместно спрашивать: «Тебе очень больно?»

– Ну почему же! – Варя улыбнулась. – Я с удовольствием отвечу на твой вопрос: «До конца еще не зажило, но почти не больно. Пройдет…»

Они помолчали, а потом вдруг одновременно взялись за одно поленце, чтобы подбросить его в печь. Их руки соприкоснулись, и молодые люди так же одновременно отдернули их. Варя огорченно произнесла:

– Ну вот… теперь стало как-то неловко… Ты прости меня за то, что я тебе сказала. Ты мне ничего не должен за мою откровенность. Она была – в ответ на твою. Чтобы ты не думал, что я могу кому-то рассказать о твоей беде. Ты теперь и обо мне кое-что знаешь. Но когда вернемся домой, можем только здороваться и все. Я давно уже на это настроилась.

Белецкий посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом, а потом неожиданно для девочки сказал:

– Наверно, можно и перестроиться…

– А надо ли? До нашей поездки сюда ты же не собирался перестраиваться? Разве что-нибудь изменилось?

– Что-то и впрямь изменилось… Я, правда, еще не знаю, что именно… Твои слова… Они так неожиданны… И… почему-то приятны мне… Я не мог даже предположить, что это может меня так взволновать… И знаешь…

– Что? – не могла не спросить Варя, поскольку Белецкий молча замер.

– В общем, там, в посольстве, у нас была очень маленькая школа… Вернее, не школа. Скорее классы для детей служащих, которые еще не очень хорошо знают язык. Потом-то все переводятся в настоящие английские школы. Ну вот… Я не успел никуда перевестись… В нашем классе было всего пять человек: три парня и две девчонки. Обе они писали мне всякие дурацкие записки… В прошлом году даже свидания назначали. Я внимания не обращал. Просто выбрасывал записки в мусор. Мне все это было смешно. А сейчас…

Белецкий опять замолчал, но Варя уже не стала подстегивать его вопросом, и он вынужден был продолжить сам:

– А сейчас… не поверишь… будто кто-то и мне шепнул: «Это она…»

– Нет! – Варя возмутилась. – Так не бывает! Зачем ты так?! Так нечестно!

– Что нечестно? Что не бывает?

– Не бывает, чтобы ни с того, ни с сего всё взяло вдруг и перевернулось! То ты весь женский пол презираешь, то за мной повторяешь! Некрасиво!!

– Я просто воспользовался твоим образом! Не вижу в этом ничего плохого! Я просто не знал, как лучше выразиться. Показалось, что ты нашла самые правильные слова для того момента, когда вдруг что-то будто пронзает… И потом, разве кто-нибудь может точно сказать, как бывает, а как не бывает… Ведь всегда так: сначала чего-то нет, а потом вдруг есть, а переход можно и пропустить…

– Но ведь все наши женские слова ничего не стоят! Не ты ли это говорил, а теперь вдруг им, этим словам, поддался!

– Говорил, да… – глухо проронил Белецкий, а потом резко сменил тему: – Похоже, здорово похолодало. Спина все равно мерзнет, хоть мы и у огня сидим.

– Это потому, что у тебя куртка слишком тонкая. Когда мы только еще в лес ехали, я об этом подумала.

– Да, наверно, тонкая. Надо другую покупать. Тут у вас зимы суровее. Мы с отцом уже забыли, какие морозы бывают в России.

– А ты не скучаешь по Англии, по своим друзьям из класса?

– Нет. Я постарался на той части своей жизни поставить большой жирный крест. Да и друзей там не было. Там каждый за себя… Свое там важней чужого. Не хочу вспоминать. Я начал здесь жить будто с чистого листа. Не все получается. Я иногда выгляжу смешным, знаю. Но, думаю, все образуется. И потом… может быть, ты мне поможешь?

– Чем?

– Скорее чему! Тому, чтобы освоиться здесь быстрее.

– Но… я не знаю, как…

– Да я и сам не знаю… Но мне кажется, у нас может получиться…

Варя не ответила. Она не знала, что ответить. Она ведь тоже заставила себя поставить жирный крест на этом парне, и вдруг он говорит о таких вещах, что ей снова делается трудно дышать. У них может получиться? Что получиться? Да все! У них получится все! «Это он!», «это она!» – кто-то давно все решил за них. До встречи друг с другом они одинаково не нуждались ни в ком, кроме своей собственной семьи, кроме родителей. И вот именно тогда, когда обоим понадобился по-настоящему близкий человек, ровесник, они и оказались вдвоем в лесу. Все специально сложилось так, чтобы они вместе поехали в питомник, чтобы заблудились и очутились в этом охотничьем домике. Оказывается, они должны были задержаться здесь, чтобы поговорить и понять, как нужны друг другу. И он тоже это осознал… наверно, это и называется судьбой… И что же теперь? Как же теперь себя вести?

– Я иногда пропускаю мимо ушей имя Саша, не сразу откликаюсь, – неожиданно сказал Белецкий. – Там меня все звали Алексом. Но я не хочу больше им быть… В конце концов, я же русский… Но даже к этому надо привыкнуть.

– Саша – очень доброе имя, – откликнулась Варя.

– А у тебя – очень уютное, как из старой сказки – Варвара-краса, длинная коса! Где же твоя коса, Варвара?

Варя рассмеялась, и ей, как часто бывало от смеха, сразу стало легче.

– В прошлом году отрезала! – сказала она. – Коса и правда была длинная, почти до колен. Замучилась ее стирать!

– А что, разве косы стирают?

– А ты как думал? Если такие длинные волосы распустить, их вообще никогда не вымыть, а потом не распутать. Приходилось стирать!

Варя встала с расстеленного на полу одеяла и подошла поближе к печке, так как и ее спина начала мерзнуть.

– Не жалеешь, что отрезала? – спросил Белецкий.

– Нет, – ответила она, – мне кажется, что с волосами до плеч я лучше выгляжу.

Парень повернул к ней лицо от печи, в которую опять подбросил полено, тоже встал с колен и сказал:

– Да, ты очень хорошо выглядишь…

Варя посмотрела ему в глаза и дрожащим голосом произнесла:

– И ты…

– Что я?

– Тоже… выглядишь… хорошо…

– Я рад, что так… А можно дотронуться?

– До чего?

– До твоих волос… Они такие блестящие… И должны быть густыми, раз была коса…

– Да, они густые…

– Так можно?

– Да…

Получив разрешение, Белецкий все равно остался недвижим. Варе очень хотелось, чтобы он дотронулся, и одновременно она боялась этого. Ведь если он дотронется, тогда все… А что все? Неизвестно… И чтобы неизвестность не томила, она рванулась к нему. А он – к ней. Они остановились друг против друга, глядя глаза в глаза. Парень медленно поднял руку и легким движением провел по девичьим волосам. Девочка вздрогнула и опустила голову ему на грудь. Белецкий прижал Варю к себе. Ее макушка уперлась ему в подбородок. Он сказал:

– Вот так и должно было случиться…

– Ты тоже понял, да? – отозвалась Варя, подняв к нему лицо.

– Да! Ты – это она…

– А ты – он…

Варя опять спрятала голову на его груди, а он поцеловал ее в висок.

Глава 10

«Это не кавалер, это Саша…»

– Нет, вы только посмотрите на этих голубков! Может, они вовсе не заблудились, а специально сюда и направлялись? – сквозь сон услышала Варя. Голос был знаком, но она никак не могла сообразить, кому он принадлежит. Она подумала, что он ей снится. Варя собиралась досмотреть до конца сон про того человека, который говорил, но сознание наконец полностью прояснилось, и она поняла, что уже не спит. Девочка хотела сесть на постели, но сделать это ей сразу не удалось. Она была укрыта несколькими слоями весьма странных одеял, не имеющих ничего общего с ее собственным. Мало того, рядом с ней спал еще кто-то, чего не бывало никогда прежде. Варя вгляделась в спящего, и ее обдало жаром. Она сразу все вспомнила. Вчера они с Белецким, устав рассказывать друг другу о себе, видимо, заснули, обнявшись. Они таким образом грелись, прижавшись друг к другу и натянув на себя все, что только можно было найти в этом домике. Выбравшись из-под всех покрывал, Варя мгновенно замерзла. Конечно, за ночь дрова прогорели, и печка остыла.

– Ну и как это называется, дочь моя? – услышала она резкий голос отца, который в запале даже не заметил, как съежилась от холода его Варя.

Прогнав остатки сна, девочка удивленно спросила:

– Папа? Откуда ты здесь?

– Она еще и спрашивает! Я-то свое пропавшее чадо искал, а вот как тебя сюда занесло, Варька? Да еще и не одну! С кавалером, похоже… – И отец бросил весьма неприязненный взгляд на все еще спящего Белецкого.

Варе почему-то показалось, что слово «кавалер» как-то унижает ее нового друга, и с вызовом ответила:

– Это не кавалер, это Саша…

– Саша? А я и не знал, что у тебя есть какой-то Саша!

– Он… он недавно появился, папа…

– И что, надо было сразу ехать с ним за тридевять земель? Почему ты нам ничего не сказала?! Я думал, маме придется «Скорую» вызывать! И Светку свою подвела! Она лепетала что-то вообще невразумительное! Я, признаться, думал, что с тобой случилось что-нибудь ужасное! И вообще, почему не позвонила?!

– Прости, папа… телефон разрядился… – только и могла сказать Варя. Наверно, просьба о прощении прозвучала весьма неубедительно, поскольку отец взорвался и раскричался так сильно, что Белецкий наконец проснулся. Он, скорее всего, тоже не сразу бы понял, где находится, если бы Варин отец не взял его сразу в оборот:

– О! Наконец и твой Саша соизволил проснуться! А не скажете ли вы, многоуважаемый Саша, для чего вы потащили мою дочь в лес? Вам что, в городе места мало?

– Да они ж за елкой! Я ж вам говорил, – вступил в разговор незнакомый Варе пожилой седовласый мужчина, но Николай Михайлович его перебил:

– Елка – это наверняка только повод, чтобы заманить невинную девочку подальше от родителей!! Думаю, что я правильно понимаю вопрос, молодой человек?! А не приходило ли вам в голову, что после всего этого… – Николай Михайлович описал рукой круг, – вам придется иметь дело со мной?!

Наверно, Варин отец кричал бы еще долго, если бы Белецкий не поднялся с пола и не стал рядом с ним. Они оказались почти одного роста, и потому парень смог посмотреть ему прямо глаза. Николай Михайлович на мгновение затих, и Саша сказал:

– Мне приходило в голову, что вы можете призвать меня к ответу. Да, я виноват. Это я сбился с дороги. Варя ни в чем не провинилась.

– Как это не провинилась?! – опять громко возмутился ее отец. – Да мы с матерью чуть с ума не сошли! Хорошо, что… вот… Иван…

– Степанович, – подсказал седовласый мужчина.

– Да! Иван Степанович до нас дозвонился, и мы поняли, где вы можете быть!

– Иван Степанович, – обратился к старику Белецкий, – вы-то меня помните?

– Конечно! Ты с моим внуком, Толиком, приезжал! Он-то и поднял тревогу. Я, правда, с трудом понял, что произошло! Он же еле говорит – просто дичайшая ангина! Я удивляюсь, как вы могли заблудиться, Саша! От вокзала идут всего две дороги. Раз вы по одной с Толиком ехали на лыжах, почему ж ты повел девочку по другой?

– Как две? – удивился Белецкий. – Я был уверен, что одна! Все те люди, что вместе с нами сошли с электрички, отправились именно по этой дороге. Я даже ни о чем не раздумывал. Лес по сторонам дороги точно такой же… Если и захочешь отличия найти, сделать это почти невозможно… Мы просто пошли в ту же сторону, куда все пассажиры электрички… Только потом все пропали, пока мы… в общем, пока Варину рукавицу искали.

– Это работники дома отдыха в соседнем поселке Быстрица. Им было куда деться! За ними к этой электричке всегда машину посылают. Они никогда ее специально не ждут на платформе – она ж открытая. Летом – жарко, в дождь – мокро, зимой – можно и замерзнуть. Вот они и идут вперед, а машина их в пути подбирает.

– Я же не знал… Если бы хоть кто-то пошел в другую сторону…

– Да, вчера, кроме вас, видимо, никому не надо было в питомник. К нам вообще редко люди заглядывают. Сейчас, под Новый год, конечно, приезжают за елками, а вам просто не повезло, что попутчиков не оказалось.

– Вы зря их пытаетесь выгородить, Иван Степанович, – опять начал Варин отец. – Он мог бы позвонить… кому-нибудь… когда понял, что заблудился. Но, похоже, это было ему только на руку!

– У меня сети нет, городской тариф. Не позвонить…

– Это верх идиотизма идти в лес, когда телефон на городском тарифе!

Было похоже, что Николай Михайлович собирался возмущаться еще долго, но внезапно ему пришлось замолчать, так как уже ненавистный ему Саша сделал то, что должен был сделать он, а именно накинул на Варины плечи сначала ее собственную куртку, а потом, сверху, и свою, пояснив присутствующим:

– Уж больно холодно…

– Но я вижу, вы тут топили, – заметил дед Толика. – Молодцы! Не растерялись!

– Мы тут чужую тушенку съели, – сказал Белецкий. – Неудобно получилось. Но мы можем деньги отдать… потом…

– Деньги он отдаст! – все так же неприязненно проговорил Николай Михайлович. – Можно подумать, что заработал на эту тушенку! И потом… кто это «мы»? Я заплачу! А для тебя всякое «мы» с моей дочерью закончилось! Я понятно выражаюсь?!

– Не надо никому платить, – встрял Иван Степанович. – Тут так принято: кому надо, тот берет, а возвращает только по возможности, и не деньгами, а продуктами!

– Я привезу, – опять подал голос Белецкий.

– Молодец! Понял, что больше не надо употреблять местоимение «мы»! – не удержался от замечания Николай Михайлович. – Забудь о Варьке даже думать!

Варя, задохнувшись от возмущения, хотела возразить отцу, но молодой человек ее опередил:

– Мне кажется, вы не вправе запрещать мне употреблять те или иные местоимения. Да и думать не запретите. А встречаться нам с Варей или нет – только она будет решать.

– Да ты… – начал Николай Михайлович и замолчал. Все поняли, что он с трудом сдержал себя, чтобы не полезть в драку.

– Бросьте, – сказал ему Иван Степанович. – Все хорошо, что хорошо кончается. Они ведь могли и не дойти до этой избушки. Откуда им знать, что она тут есть. А они дошли, и в домике не замерзли, и даже поели. Думаю, есть за что спасибо сказать Сашке. Зря вы так возмущаетесь, хотя оно и понятно: очень за дочку переживали. В общем, я предлагаю закончить дело миром и ехать домой. Холодина страшная! Парень у нас чуть ли не синий уже!

Тут все заметили, что у Белецкого зуб на зуб не попадает. Иван Степанович снял свой полушубок и накинул на плечи молодому человеку. Тот начал отказываться, но дед Толика сказал:

– Только до машины добежишь и отдашь. Я не успею замерзнуть. Сначала давайте заедем в питомник, елку погрузим, и отправляйтесь домой. Часам к шести утра как раз доберетесь. Хорошо, что у вас машина. Электрички до десяти не будет.

– Какие могут быть елки, Иван Степанович? – опять возмутился Варин отец. – Нас дома ждет не дождется Варина мама! Ночь-полночь!!

– Так вы ей позвоните! Скажите, что все в порядке! А без елки нельзя! Получится, что ребята зря пострадали! Да и Новый год скоро. Я и вам домой елочку выберу, и Сашку! Поставите, нарядите и забудете все плохое, что было в этом старом году.

– Папа! Ну пожалуйста!! – взмолилась Варя. – Мы ведь в самом деле сюда не гулять поехали, а за елкой! За лапником! Для праздника… Ребята ждут… Пожалуйста!!

Когда уже ехали в питомник, Белецкий спросил Ивана Степановича:

– А как вы догадались, что мы в охотничьем домике?

– Догадаться, где вы, невозможно было. Просто, прежде чем подавать в розыск, решили проверить единственное на несколько километров укрытие. Вам действительно повезло, что вы его нашли. На градуснике – минус двадцать два, я специально посмотрел. А к утру до тридцати обещали. Замерзли бы вы в лесу. У тебя курточка на рыбьем меху. Разве можно в такой зимой ходить! Зря форсишь!

– Я просто… – начал Саша, а потом махнул рукой и закончил: – Конечно, я сменю…

– А я вот не перестаю удивляться, Александр, почему ты о своих родителях совершенно не беспокоишься! – вступил в разговор Николай Михайлович. – Ну нет у тебя сети… Так хоть бы мою мобилу попросил – я дал бы позвонить. Они ж у тебя тоже, наверно, волосы на себе рвут!

– Они… В общем… они в отъезде… – ответил Белецкий. – Завтра приедут… а сегодня не волнуются – уверены, что я дома.

Варя бросила быстрый взгляд на Сашу, потом на отца. Похоже, отец дальше расспрашивать его не будет, поскольку они уже доехали до питомника. Вон как громко лают собаки.

– Вы не выходите из машины, – предложил Иван Степанович. – Не хочется собак привязывать. Для ребят у меня уже все приготовлено, а еще две небольшие елочки я вам быстро выберу. Уж будьте уверены – деревца будут первоклассные.

– Хорошо, что я сверху багажник не снял, – отозвался Варин отец. – Как знал… Наверно, все же надо вам помочь привязать!

– Справлюсь! – И дед Толика Афанасенкова выбрался из машины.

Оставшиеся ждали молча. Варя видела, что измученный переживаниями отец периодически впадал в дремоту. Голова его клонилась на грудь. Николай Михайлович вздрагивал, когда подбородок касался холодного язычка «молнии» на куртке, ежился, бодрился, а потом опять засыпал. У Вари немного першило в горле, но откашляться она не решалась. Пусть отец отдохнет – ему же еще долго вести машину по заснеженной дороге.

С Белецким они только переглядывались. И от взглядов молодого человека у девочки замирало сердце. Неужели это все же произошло? Неужели она все-таки ему понравилась? Он-то ей нравился давно! Да, она пыталась вырвать думы о нем из своего сердца, и у нее даже почти получилось, но как же замечательно, что только почти, то есть не до конца! То, что не относилось к тому «почти», за эту поездку разрослось до невероятных размеров и заполнило ее всю! Она влюблена! Да! Влюблена! Саша нравился ей, но она не разрешала себе влюбиться по-настоящему – будто берегла свою душу от страданий, и теперь, сбереженная, ее душа открылась ему навстречу!

А то, что отец настроен против Белецкого, – ничего не значит! Он просто сильно переживал за дочь, а когда успокоится, ни за что не будет препятствовать их любви. Любви? А что, разве возможна любовь? А разве невозможна? Разве она не началась уже тогда, когда Саша захотел дотронуться до ее волос? И потом, когда они сидели, обнявшись, смотрели на огонь и рассказывали, рассказывали, рассказывали друг другу о себе. Варе всегда казалось, что жизнь ее слишком бедна на события, и ее воспоминания детства никому не интересны, но Саша слушал ее с большим вниманием даже тогда, когда она вспомнила, как однажды чуть не утонула в пятилетнем возрасте. Она плавала тогда на большом мяче, который вдруг вырвался из рук, и над ней сомкнулась тяжелая тугая вода. Варя с трудом заставила себя начать барахтаться и чудом выплыла. Саша ей на это сказал:

– Ты и не должна была утонуть. Мы бы тогда не встретились…

Он два раза поцеловал ее в висок. Она не забудет этого никогда. Ей бы тоже хотелось его поцеловать, но она решила оставить это на потом. На потом? И когда же это потом наступит? Да хоть когда… Она готова ждать этого сколь угодно долго… Но, наверно, уж очень долго не придется… Впереди Новый год – волшебный праздник!

Глава 11

«Иногда даже невозможное возможно в чуть измененной ситуации!»

Александра Белецкого, как он ни упирался, Варин отец довез до самого подъезда.

– И быстро домой! – командным голосом приказал ему Николай Михайлович. – Такая холодина! Наверно, птицы на лету замерзают, а ты чуть ли не в бумажной курточке, как мальчик Буратино!

– Далась вам всем моя куртка, – буркнул Саша, бросил быстрый взгляд на Варю и вышел из машины. Он даже зашел в подъезд, но как только отец и дочь Симоненко уехали, временно поставил подаренную елочку в нише за мусоропроводом и опять вышел на улицу. Ноздри сразу смешно слиплись от мороза. Белецкий потер нос, чтобы он пришел в норму, и пошел по белой пустынной улице вдоль своего двора. Холодно ему почему-то не было. Он ощущал необычную приподнятость настроения и вместе с тем легкую тревогу. Некоторое время он не мог понять причины этой тревоги, а потом вдруг догадался и даже остановился на полном ходу, сбив рукавом снежную шапку со столбика ограды детской площадки. Конечно! Вот же в чем дело! Его тревожило то, что Варин отец принял его в штыки. А что, если он запретит своей дочери встречаться с ним? А разве ему очень надо встречаться с Варей? Надо… Почему-то очень надо… Ему, Александру Белецкому, который с трудом выносил, когда кто-то вторгался в его личное пространство, вдруг до смерти захотелось вторжения этой тоненькой девочки с большими серьезными глазами. Она вовсе не была красавицей, но из ее глаз струилась доброта, сочувствие, желание понять и принять его таким, каков он есть. Варя не упрекала его за рану, что он ей нанес, и сейчас, еще больше, чем раньше, он чувствовал себя перед ней негодяем. Александр готов был бы сам весь исполосоваться стеклами, чтобы прочувствовать ее боль и тем самым искупить свою вину, но кому оно нужно, такое искусственное искупление… А еще он ощутил тяжкое чувство жгучего стыда за то, что предлагал ей деньги. Но тогда он еще не мог сочувствовать, так как разучился… Ему казалось, что разучился… А Варя и за это не осудила его. Она вообще не судила, не пыталась перевоспитать, а просто высказывала свое мнение, заставившее его по-другому взглянуть на проблему, что отравляла ему жизнь.

После развода родителей Белецкий люто возненавидел всех женщин, а девчонок – особенно. Даже самые хорошенькие казались ему обманными бутонами, из которых потом вырастают смертельно ядовитые цветы. Но Варя с бесхитростным прямым взглядом была настоящей. В ней напрочь отсутствовало кокетство, которое так раздражало Александра, считавшего его гнусной приманкой. Но если ему вдруг смогла понравиться эта девочка, почему же он отказывал отцу в праве полюбить другую женщину после развода с матерью? Но что тогда? Получается, что и у матери было право полюбить другого… И кто вообще может указывать человеку, кого ему любить, а кого разлюбить? Вот ведь, если Варин отец запретит дочери встречаться с ним, выйдет, что он вмешивается в то, во что никто не имеет права вмешиваться, если вдруг судьба соединяет двоих. И эти двое, они тоже совершенно бесправны перед судьбой, или, как еще говорят, провидением. Они с Варей уже не смогут отказаться друг от друга в угоду Николаю Михайловичу. Почему не смогут? Да потому что это невозможно! Не-воз-мож-но! И все! Объяснению это не подлежит! Но тогда получается, что и мать не могла расстаться со своим мачо из спортзала, и отец – со своей Натальей Павловной…

До этой поездки с Варей Саше казалось, что в этом мире все просто: вот правые, вот виноватые, вот так нельзя делать, а так – нужно, а тот, кто так не делает, тот глуп. Но ведь человеческие взаимоотношения очень сложны, непредсказуемы и порой даже неуправляемы. А чувства? Чувства вообще никому не подвластны! Они сами откуда-то возникают. Как? Из чего? Зачем? Почему именно Варе Симоненко он наконец смог открыть свою душу? Почему она в ответ распахнула свою? Никто и никогда не сможет этого объяснить.

Белецкий почувствовал, что все-таки замерз. Он хотел повернуть к своему подъезду, но вдруг увидел горку, которую любила штурмовать смешная девчонка в рыжей шубке. Вчерашний вечер и сегодняшняя ночь перевернули его представления о добре и зле. Он понял, что любой вопрос может иметь не один правильный ответ, а несколько, и все они будут одинаково правильными в разных обстоятельствах. Может быть, когда-нибудь обстоятельства сложатся так, что та девочка сможет наконец взобраться на горку не по лестнице, а по ледяному «языку»? Впрочем, нет! Конечно же, это невозможно. Он сейчас это докажет. Если и не девочке, то себе.

Саша перепрыгнул невысокую ограду детской площадки, разбежался и неожиданно для себя легко поднялся по льду на самый верх горки. Очень этому удивившись, он нагнулся и потрогал пальцами лед. Он не был скользким. К нему приморозило мелкую снежную крупу, которая не дала его ногам соскользнуть. Вот ведь как бывает! Оказывается, иногда даже невозможное возможно в чуть измененной ситуации! Эх, жаль, что девчушка – рыжий колобок сейчас крепко спит! Вот бы она обрадовалась!

Сидя на перилах горки, Белецкий окончательно замерз и, боясь простудиться и не встретиться по этой причине с Варей, побежал домой вприпрыжку.

Зайдя в квартиру, Саша остолбенел. На ящике с обувью сидели отец и Наталья Павловна. При виде мальчика лицо женщины прояснилось, и Белецкому-младшему даже показалось, что она готова была чуть ли не броситься ему на шею, но с трудом себя сдержала. Он хотел спросить у отца, что случилось, но тот начал первым:

– Ты где был?

– Мы… Я… за елкой ездил! Вот она! Мне сказали, что очень пушистая! – И Саша выставил вперед небольшое деревце, упакованное в полиэтиленовую пленку.

– Ты ездил за елкой ночью? – тусклым голосом спросил отец.

– Да… То есть нет… То есть так получилось… Я тебе расскажу… – Он бросил быстрый взгляд на Наталью Павловну и добавил: – Потом…

– Это ты мне назло? – продолжил задавать вопросы отец.

– Нет… Почему вдруг назло?

Владимир Анатольевич хотел что-то сказать, но тут со своего места поднялась Наталья Павловна. Она несколько натянуто улыбнулась и излишне весело сказала:

– Ну! Все хорошо закончилось! Я тут больше не нужна, а потому… пойду, пожалуй… – В распахнутых дверях квартиры женщина задержалась, обернулась и обратилась к Белецкому-младшему: – Ты не беспокойся, Саша… мы больше никогда не будем встречаться с твоим отцом… Ни в вашей квартире… и нигде…

– Да? – только и смог проронить Белецкий.

– Да. Я поняла, что из-за меня он может потерять тебя. Этого нельзя допустить. Так что… прощайте, м-мальчики… С наступающим вас Н-новым годом…

Когда за Натальей Павловной захлопнулась дверь, Саша постоял некоторое время в полном ступоре, а потом крикнул отцу:

– И что же ты сидишь?

Владимир Анатольевич непонимающе уставился на него.

– Догоняй! – еще громче крикнул Александр.

– Зачем? – Отец горько усмехнулся.

– Затем! Я кретин, папа!

– Неужели?

– Да! Кретин! А может, еще хуже… Ты… это… ты меня прости… Догони ее… Я не буду больше вам мешать… Честное слово…

– Сейчас все равно бесполезно…

– Почему?

– А ты знаешь, который час?

– Нет…

– Почти семь утра. Наташе на работу надо. Да и мне пора… Сейчас чаю глотну…

– Но ты ведь потом поговоришь с ней, да? А я… я могу извиниться и перед ней…

– А что это с тобой вдруг случилось? – спросил Владимир Анатольевич.

– Да уж случилось… но я действительно все расскажу тебе потом… А сейчас очень спать хочется…

– С тобой действительно все в порядке?

– Да, папа! Пей чай… и… в общем, приглашай свою Наталью к нам встречать Новый год.

– Даже так?

– Так! У нас же будет шикарная елка!

Глава 12

«У меня хорошо будет только с тобой!»

В субботу Варя проснулась далеко за полдень и пулей выскочила из постели – надо же сообщить Машке или Афанасенкову, что они с Белецким все же привезли елку и лапник. Наверняка волнуются. Неужели они звонили, а она не слышала? Варя вытащила мобильник из джинсов, которые в изнеможении после треволнений поездки сбросила прямо на пол, и вспомнила, что он еще вчера разрядился. Девочка поставила телефон на зарядку, босиком бросилась в кухню, где стоял стационарный аппарат, и увидела, что он отключен от розетки. Видимо, родители хотели как следует выспаться после бессонной ночи – звонки могли помешать. Они и сейчас еще спят… И Виталька еще спит. Старший брат, как только увидел ночью Варю, сразу отвесил ей подзатыльник, процедил: «Еще раз так сделаешь – убью!» – и скрылся в своей комнате. Больше всех, конечно, жаль маму. Когда она увидела Варю, никак не могла сообразить, что надо делать: смеяться, плакать, ругать дочь или благодарить судьбу за то, что с ней ничего плохого не случилось. В конце концов она расплакалась, улыбаясь, прижала Варю к себе и прошептала: «Сейчас не могу ругаться… Потом…» Девочка знала, что потом она уже ни за что не будет ее ругать. Варя сама ей все расскажет, и мама поймет, что ничего ужасного не произошло. А надо ли рассказывать ей про Белецкого? Ну… конечно, придется… Они же вместе ездили… Но о том, что произошло между ними, она пока говорить маме не будет. Нельзя… Можно спугнуть… Все еще так зыбко и ненадежно. Все только-только началось…

Варя счастливо улыбнулась, заглянула в холодильник, сунула в рот кусочек сыра, села на табуретку и, жуя, принялась решать вопрос: может ли она первой позвонить Саше или лучше подождать, когда он сделает это сам? А если он не позвонит? Нет! Такого не может быть! А раз не может, то не стоит думать о всяких глупых условностях, надо просто позвонить самой. Он не удивится! Он обрадуется и непременно скажет, что как раз хотел позвонить сам… Варя опять улыбнулась и замерла, не донеся до рта огрызок сырного ломтика. Белецкий не позвонит! У него же нет номера ее телефона! Но и она ему позвонить не может! Она тоже не знает его номера! Какой кошмар!

Варя бросила недоеденный сыр на стол и пошлепала голыми ногами обратно в свою комнату. Надо срочно позвонить Машке или Толику. Телефон наверняка уже немножко зарядился. Включив мобильник, Варя охнула: пропущенные звонки было невозможно сосчитать. Много раз звонила и Рагулина, и Афанасенков, и родители. Несколько раз был принят звонок от неизвестного абонента. Варя еще раздумывала, кому позвонить первому, как мобильник в ее руках ожил: сначала завибрировал, а потом раздалась мелодия из любимого фильма «Надо верить». На экране высветился номер все того же неизвестного абонента. Сначала она не хотела отвечать – неизвестно, что можно ожидать от этих неизвестных абонентов. Ответишь, а у тебя со счета все деньги снимут! А потом у Вари даже вспотела рука от волнения. Это же он!! Он!! Как же она сразу не догадалась! Она поднесла аппаратик к уху и выдохнула:

– Это ты?

– Я, – ответил Саша. – Как ты?

– Нормально, а ты?

– Тоже.

Они потом еще некоторое время перебрасывались ничего не значащими фразами, которые для них обоих были полны особого смысла. Они нужны друг другу! Все, что началось между ними в охотничьей избушке, будет продолжаться!

– Откуда у тебя мой номер?

– Конечно, от Афанасенкова! Я ему позвонил, все рассказал и извинился за то, что доставил всем столько хлопот. Толику уже лучше, но, конечно, прийти сегодня в клуб он все равно не сможет. Очень жаль.

– А ты придешь?

– А ты?

– Ну, как же я могу не прийти, если ты…

– А я, если ты…

И опять начался разговор, который всем остальным показался бы на редкость глупым и бессмысленным, но эти двое были убеждены, что он очень содержателен и жизненно необходим.

А потом звонила Машка, и Варя долго рассказывала ей о своих приключениях. Рагулина охала и ахала, а потом заявила:

– Да, здорово! Как в книжке! Жаль только, что ты попала в эту передрягу не с Толиком, а с этим ненормальным Белецким! Представляешь, как все могло бы получиться здорово, если бы Афанасенкова ангина не свалила! Вы наверняка подружились бы с ним не на жизнь, а на смерть. Ну… а возможно, что и не только бы подружились…

– Мы подружились, Машка…

– С Толиком?!

– Ну как я могла подружиться с Толиком, если у него заразная ангина? Сама-то подумай!

– Вот я и не понимаю… – Маша на минуту замолчала, а потом выдала: – Так это… Ты что… ты с Белецким подружилась?!

– Да… – с самой счастливой интонацией ответила Варя.

– Да ну…

– Так получилось…

– Но он же…

– Ничего про него не говори дурного, Машка! – перебила подругу Симоненко. – Он самый лучший!

– Даже так?

– Только так!!

– Ясно! Потом расскажешь в подробностях! А сейчас мне надо бежать к Веронике Делягиной. Мы с ней пойдем в «Улитку». Надо же вашу елку украсить и все такое. Надеюсь, ты придешь на наш праздник?

– Разве я теперь могу не прийти?

– Ах, да… Конечно… Ну ладно! Тогда до встречи в клубе! Не забудь – начало ровно в 19.00.

– Не забуду, Машка!

– Ага! А платье надень то, что я тебе уже советовала, – красное! Тебе здорово идет!

– Хорошо, дорогая подруга!

– То-то!!

Когда наконец проснулись родители, первым вопросом отца был такой:

– Ну и что за фрукт этот Саша?

– Да, Варюшка, ты уж нам расскажи про этого мальчика, – тут же добавила мама.

– Да что тут рассказывать… – Варя смутилась. – Папа злится, что он меня завел не туда, куда надо, но он же и спас положение! Это же он нашел домик, и печь разжег, и вообще…

– Что вообще? – настороженно спросил Николай Михайлович.

– Все кончилось хорошо, потому что он повел себя правильно: в панику не впадал, обо мне заботился! Я уверена: если бы вы нас не нашли, он утром вывел бы меня на платформу или к питомнику!

– Варенька, а откуда взялся этот Саша? – спросила мама. – Он ведь не из вашего класса?

– Не из нашего. Он из класса Маши Рагулиной. Он у них новенький.

– Нет! Вы только подумайте! – Папа всплеснул руками. – Новенький – и сразу к нашей дочери! Я просто поражаюсь!

– А что такого поразительного?! Можно подумать, что наша дочь так плоха, что на нее и внимания невозможно обратить! – обиделась за Варю мама. – Она очень даже хорошенькая!

– Я не то имел в виду! Я имел в виду, что новенький – и сразу в лес с Варькой из другого класса! Ты, дочь, все же честно скажи: он ничего плохого тебе не сделал?

– Коля!!

– Папа!! – одновременно и очень возмущенно выкрикнули мама и Варя.

– А что такого я спросил?! Я просто беспокоюсь за Варьку! Эти новенькие – темные лошадки! Мы не можем знать, на что они способны!

– Он… хороший. Он очень хороший, папа, – тихо сказал Варя.

– Пффффф… – выдохнул Николай Михайлович. – Поглядим… Но имей в виду, если вдруг что – я его в бараний рог скручу!!

Перед вечеринкой в «Улитке» Варя перемерила все наряды, которые у нее были, и решила, что стоит последовать рагулинскому совету. Красное платье ей действительно очень шло. Щеки сразу розовели, а темные волосы красиво контрастировали с яркой тканью. Под рукавом не видно и шрама, который до конца так еще и не сошел. Но Варе уже и не хотелось, чтобы он сходил. Пусть этот шрам, как Сашин знак, останется навечно на ее руке. Она готова была бы еще раз пройти через любое испытание и боль, лишь бы Саша оставался с ней.

В общем, она сегодня будет хороша! Она просто обязана быть хороша! Для него! Для Саши! Она уже сейчас, в домашнем халатике, очень неплохо выглядит только от того, что глаза лучатся неожиданно обретенным счастьем! Она влюблена! Влюблена! Как же это прекрасно!

С Белецким они встретились неподалеку от Вариного дома и сразу взялись за руки. На улице было очень морозно, но они не надевали перчаток, потому что из одной теплой руки в другую должно было перетекать все то же неожиданное счастье взаимной приязни.

– Знаешь, я кое-что переосмыслил после нашей с тобой поездки в питомник, – сказал Саша.

– Что именно? – спросила Варя.

– Представь, когда я вернулся домой, в коридоре с совершенно потерянными лицами сидели отец и его… подруга… Наталья… Оказывается, они утром пришли к нам домой, так как Наталья Павловна оставила у нас пропуск, без которого не пройти в фирму, где она работает. А меня не было… Когда я зашел, она сказала, что больше никогда не будет встречаться с моим отцом, так как из-за нее он может потерять меня…

– И что?

– И ушла… А отец даже не стал ее задерживать…

– А ты?

– А я сначала растерялся и долго ничего не мог сказать, а потом предложил ему ее догнать. В общем, у них все в порядке! Ну… я надеюсь на это…

– И ты больше не будешь мешать им?

– Не буду… Наверно, они тоже имеют право на счастье. Ведь у нас же с тобой оно есть?

– Есть, – сказала Варя, повернула к нему взволнованное лицо и добавила: – И, может быть, ты наконец простишь свою мать?

Белецкий ничего ей на это не ответил. Он склонился к девочке с высоты своего немаленького роста и осторожно поцеловал в губы. Варя подумала, что ничего лучше этого момента в ее жизни не было.

Варя и Саша плохо запомнили вечеринку в клубе, несмотря на то что организаторы постарались на славу. Было много веселых конкурсов, розыгрышей и шуток. Одноклассники Белецкого и Рагулиной много смеялись, танцевали и даже распевали веселые детские новогодние песни. Наши герои вроде бы ни от чего не уклонялись, во всем участвовали, но были полны только друг другом, тем светлым чувством, которое так неожиданно обрушилось на них. Все, что происходило вокруг, казалось лишь фоном, на котором их влюбленность выглядела еще ярче и значительней.

Когда Саша провожал Варю домой, мороз спал. В свете фонарей кружились большие мохнатые снежинки. Поймав на ладонь одну, особенно крупную, Белецкий спросил:

– Помнишь, такие же громадины падали на тридцать пятом километре, когда мы еще не заблудились?

– Конечно, помню! Я никогда этого не забуду! – отозвалась Варя. – Как все-таки хорошо, что мы заблудились!

– Ты думаешь, если бы не заблудились, то ничего не получилось бы?

– Не знаю…

– А я уверен, что все равно получилось бы. Может быть, только попозже. Ведь ты же – это она!!

– А ты – он!!

Молодые люди долго бродили по заснеженным улицам, пока не сообразили, что их снова могут потерять родители. Перед Вариным подъездом Саша снова поцеловал ее.

– Я совершенно счастлива, – прошептала Варя. – Я даже не знала, что так бывает…

– Я тоже… – согласился с ней Белецкий.

Когда тридцать первого декабря часы наконец пробили двенадцать ночи, в Вариной семье все со звоном чокнулись бокалами с шампанским и поздравили друг друга с Новым годом. Через несколько минут зазвучала мелодия Вариного мобильника. Она сразу поняла, что звонит Саша.

– С Новым годом, Варенька! – сказал он.

– И я тебя поздравляю, Саша! – отозвалась она, и горло ей опять перехватило от невыразимой нежности к нему.

– Пусть у тебя все будет хорошо в новом году!

– И у тебя!

– У меня хорошо будет только с тобой!

– А у меня с тобой!

И они опять долго перебрасывались самыми простыми фразами, каждая из которых была полна любви.

Договорив с Белецким, Варя подошла к окну. Украшенные серпантином и блестящим дождиком веселые люди, распевая песни, водили хоровод возле тощей еловой ветки, небрежно воткнутой в сугроб. На лицах у них застыло счастье. Мир вокруг был так же счастлив, как Варя Симоненко.

Начинался новый год…

Content

Светлана Лубенец
Не хочу влюбляться!

Глава 1 «Мне нужна твоя помощь…»

Глава 2 «Прямо не хочется про этого Белецкого дальше распространяться…»

Глава 3 «С этими кошками Аделями общаться – себе дороже!»

Глава 4 «Я тебе подруга или так…»

Глава 5 «Все равно ничего не добьешься…»

Глава 6 «Я подсуетилась, и тебе дали поручение…»

Глава 7 Он никогда не дружил по-настоящему…

Глава 8 «Это и есть питомник?!»

Глава 9 «Ты – это она… А ты – он…»

Глава 10 «Это не кавалер, это Саша…»

Глава 11 «Иногда даже невозможное возможно в чуть измененной ситуации!»

Глава 12 «У меня хорошо будет только с тобой!»