СЕМЕЙСТВО ДОДДОВЪ ЗА ГРАНИЦЕЮ

РОМАНЪ ЧАРЛЬЗА ЛИВЕРА

Часть первая

ПИСЬМО I

Отъ Кенни Додда мистеру Томасу Порселю, въ городѣ Броффѣ, что въ Ирландіи.

Hôtel de Bain, Остенде.

Наконецъ-то мы пріѣхали, утомленные, измученные морскою болѣзнью до невозможности. Двадцать-восемь часовъ плыли мы изъ Дувра въ Остенде; изъ того числа шесть часовъ стояли, за туманомъ, въ верстѣ отъ нашего берега, все время покачиваясь, звоня въ колоколъ и стрѣляя изъ пушекъ, чтобъ не наѣхалъ на насъ какой-нибудь пароходъ; а потомъ еще пять часовъ лавировали передъ Остенде, пока можно было перейдти черезъ мель въ гавань. «фениксъ» (наше парусное судно) отплылъ чуть не цѣлыми сутками раньше почтоваго парохода «Поль-Джонсъ», а пришелъ въ Остенде послѣ него! Этой пріятностью мы одолжены экономіи моей супруги. «фениксъ» беретъ за проѣздъ-очень дешево — прекрасно; но дѣло въ томъ, что намъ пришлось на немъ обѣдать и завтракать, нанимать лодку, сначала, чтобъ доѣхать на судно, потомъ, чтобъ съѣхать на берегъ; понадобилось пить пуншъ и содовую воду отъ морской болѣзни, заплатить множество денегъ за перебитую посуду. Джемса закачало такъ, что онъ упалъ въ буфетѣ и разбилъ двадцать семь рюмокъ и огромную суповую чашку. Такимъ-то образомъ экономія «оказалась обольщеніемъ и ловушкою», какъ выражаются парламентскіе ораторы. Теперь, слава Богу, вся эта исторія кончилась, и кончилась благополучно, если не считать нѣсколькихъ небольшихъ толчковъ головами о перегородки. Мы вышли на берегъ ночью и отправились въ таможню. Такихъ хлопотъ у меня еще никогда на бывало. Всѣ наши вещи вытащили изъ ящиковъ и саковъ и разбросали по полу; уложить ихъ опять было невозможно, и мы пошли изъ таможни, таща въ рукахъ и на плечахъ шали, муфты и шелковыя платья, будто странствующіе актёры. Я въ одной рукѣ несъ тюрбанъ, въ другой чепцы и наколки съ цвѣтами; на головѣ у меня былъ токъ, а въ зубахъ страусово перо. Джемсъ, переходя по мосткамъ, уронилъ въ грязь три новыя платья и сестрину шляпку. Но еще не въ этомъ была главная бѣда: мистриссъ Доддъ, въ темнотѣ, не разобравъ хорошенько, дала одному изъ таможенныхъ служителей оплеуху, предназначавшуюся для нашего Патрика: насъ повлекли въ полицію, взяли тридцать франковъ штрафа, и вдобавокъ сдѣлали на паспортѣ нашемъ отмѣтку, что моя супруга буйная женщина, наблюденіе за которою поручается мѣстному начальству. Правду говоритъ пѣсня

Въ путь-дорогу собрался —

Зачесались, знать, бока;

но, кажется, нашимъ бокамъ досталось ужь черезчуръ много. Впрочемъ, быть-можетъ, все это къ-лучшему, и непріятности, встрѣченныя при самомъ началѣ, послужатъ намъ предостереженіемъ въ дальнѣйшемъ продолженіи путешествія.

Вы знаете, что у меня никогда не лежало сердце ѣхать за границу; но мистриссъ Доддъ день и ночь бредила объ этомъ и не давала мнѣ ни покоя, ни отдыха, пока не вытребовала согласіе. И правду сказать, если поѣздка хоть на половину оправдаетъ ея надежды, мы не останемся въ убыткѣ: огромная экономія, отличнѣйшее образованіе для Джемса и дочерей, лучшее общество безъ всякихъ расходовъ, превосходный климатъ, вино за ту цѣну, какъ у насъ продаются пустыя бутылки. Но мнѣ жаль моего Додсборо, гдѣ я устроилъ-было себѣ жизнь по своему характеру; даже, когда, бывало, уѣду на нѣсколько дней въ Лондонъ, чувствую, что чего-то недостаетъ: не могу жить, если поутру не обойду своего поля, не покалякаю съ Джо Муномъ. Не покидайте безъ меня бѣднягу Джо, пожалуйста отпускайте ему торфъ съ нашего болота. Въ этомъ году намъ нельзя будетъ осушить лаусскаго участка, потому-что на первыхъ порахъ поѣздки намъ будутъ нужны всѣ деньги, сколько можно собрать. Мистриссъ Д. [1] говоритъ: «оттого, какъ начнешь свое путешествіе, зависитъ все»; ну, правду сказать, начало у насъ было неслишкомъ-счастливо.

Я думалъ, что въ Лондонѣ мы достанемъ бездну рекомендательныхъ писемъ; но тамъ рѣшительно нѣтъ возможности ни до кого добраться. Викерса, депутата въ Нижнемъ Парламентѣ отъ нашего округа, никогда не было дома, а лорда Поммистона я не видѣлъ и въ лицо, хотя сторожилъ его чуть не каждый день съ утра до ночи. Я писалъ ему писемъ около двадцати, и только тогда, когда рѣшился сказать, что Виги всегда думали только о семейныхъ интересахъ, что добра отъ нихъ могутъ ждать одни Греи, Элліоты и Дондасы [2], только послѣ этого прислалъ онъ мнѣ пять строкъ въ родѣ неопредѣленной рекомендаціи къ любому (иначе сказать ни къ одному) изъ нашихъ посланниковъ — какова услужливость! Я надѣюсь, однако, что дѣло обойдется и безъ писемъ: по-крайней-мѣрѣ мелендрахскій субконсулъ (Мелендрахъ — городъ, гдѣ-то въ Голландіи), очень-милый человѣкъ, по фамиліи Кроузъ, ѣхавшій на одномъ суднѣ съ нами, говоритъ мнѣ, что люди, имѣющіе въ свѣтѣ положеніе, подобное нашему, принимаются за границею въ лучшее общество безъ малѣйшаго труда. Это пріятная вещь, потому-что, между нами будь-сказано, хлопоты и заискиванія, какъ бы втереться въ такой-то, или такой-то домъ, отравляютъ у насъ жизнь не менѣе, нежели дрязги при выборахъ. Кроузъ человѣкъ чрезвычайно-тонкаго воспитанія и большаго образованія, съ тѣмъ вмѣстѣ, вѣроятно, богатый человѣкъ, потому-что Патрикъ видѣлъ въ его комнатѣ тринадцать золотыхъ часовъ; цѣпочекъ, булавокъ и галантерейныхъ вещей у него безъ счету. Онъ уговаривалъ насъ провести зиму въ Мелендрахѣ, гдѣ, кромѣ восхитительнаго климата, посѣтители наслаждаются очаровательными прогулками по плотинамъ и гдѣ собирается лучшее европейское общество. Мистриссъ Д. однако не соглашается, потому-что мы не могли найдти Мелендраха на картѣ, хотя искали цѣлое утро. Но чтожь изъ этого? Въ «Справочной книгѣ для читателей газетъ» даже нашъ Каллійунэгнабэклишъ означенъ такъ: «маленькое сельцо на броффской дорогѣ», и не упомянуто, что въ въ немъ есть полицейскій коммиссаръ и школа. Вотъ какъ нынѣ эти пустословы составляютъ книги! Мери Анна говоритъ, что мы должны жить въ Брюсселѣ, потомъ объѣхать Германію и Рейнъ. Но мы еще не рѣшились окончательно. Во всякомъ случаѣ, присылайте мнѣ билеты съ переводомъ на брюссельскихъ банкировъ, потому-что мы тамъ проживемъ нѣсколько недѣль, чтобъ осмотрѣться и сообразиться. Если мои два участка пригородныхъ земель не могутъ быть спасены отъ объявленія о продажѣ за просрочку — дѣлать нечего; но вѣрно изъ числа моихъ друзей найдутся такіе, которые не пожалѣютъ бездѣлицы, чтобъ не допустить до продажи съ аукціона. Еслибъ Туллиликнеслеттерлейскій участокъ былъ осушенъ, очищенъ отъ камней и года два хорошенько усыпаемъ известью, онъ далъ бы такой урожай овса, какого лучше и желать нельзя. И надобно прибавить, что, выражаясь юридическимъ терминомъ, тамъ не было совершенно ни одного «насилія» съ-тѣхъ-поръ, какъ въ прошедшемъ сентябрѣ застрѣленъ былъ Мэк-Ши; а если принять въ соображеніе нынѣшнюю раннюю зиму и другія обстоятельства, это не маловажная рекомендація. Потому думаю, что арендаторы должны найдтись.

Хотѣлъ вамъ приписать еще объ арендаторствѣ Ника Мэгона, но что хотѣлъ сказать, не соображу теперь, потому-что былъ оторванъ отъ письма. Меня призывали въ полицейскую управу, чтобъ отдать мнѣ на поруки негодяя Патрика Бирна. Раскаиваюсь, что повезъ его съ собою. Онъ увидѣлъ человѣка, быстро-уходящаго изъ таможни съ желтымъ ящикомъ, вообразилъ, что ящикъ нашъ, догналъ этого человѣка, сбилъ его съ ногъ, отнялъ ящикъ и понесъ въ гостинницу. Но оказалось, что ящикъ вовсе не нашъ, и Патрикъ остался кругомъ виноватъ. Я провелъ въ полиціи полчаса такъ, что, надѣюсь, подобныя мученія не повторяются два раза въ жизни: Патрикъ несетъ безъ-толку вздоръ, мистриссъ Д. объясняется пофранцузски — ужасно! Два наполеондора уладили дѣло; пришлось дать еще пять франковъ полицейскому сержанту. Взяточничество здѣсь страшно развито. Голова идетъ кругомъ отъ всего этого. Одинъ ящикъ таки-дѣйствительно пропалъ у насъ. Поднимется страшная исторія, когда мистриссъ Д. узнаетъ, что украденъ именно тотъ, въ которомъ были всѣ ея новыя шелковыя платья и великолѣпное малиновое бархатное, въ которомъ она думала отличиться въ Тюльери! Кончаю письмо, милый Томъ, потому-что не въ-состояніи ужъ соображать и помнить ничего, кромѣ того, что остаюсь попрежнему

вашимъ искреннимъ другомъ

Кенни Дж. Доддъ.

Бетти Коббъ упорно проситъ, чтобъ отпустили ее домой. Этого недоставало! Отправка будетъ стоить десять фунтовъ, если только мистриссъ Д. не успѣетъ уговорить Бетти остаться. Охъ, кажется мнѣ, что экономія наша начинается плохо!

ПИСЬМО II

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галларъ, въ Додсборо.

Hôtel de Bain, Остенде.

Милая Молли,

Еще первую покойную минуту имѣю здѣсь со времени самаго прибытія. Да и теперь въ сосѣдней комнатѣ table d'hôte на шестьдесятъ двѣ персоны, а въ передней толпа бездѣльниковъ-лакеевъ, такихъ буяновъ и наглецовъ, какихъ я никогда не видывала: и тамъ и тутъ говоръ, крикъ, шумъ, звенятъ ножи, стучатъ тарелки, хлопаютъ пробки, такъ-что у меня голова кружится отъ этого содома. Кромѣ-того, расходы ужасны — осьмнадцать франковъ въ день за комнаты, хотя Джемсъ спитъ въ общей залѣ; и еслибъ видѣли вы, какая у него постель! Отецъ его говоритъ, что это не постель, а ящикъ, въ какихъ стоитъ у насъ на окнахъ резеда. Кушанье превосходно — этого нельзя не сказать: два супа, три рыбныя блюда, жареныя цыплята, телятина съ вишнями, котлеты, пастетъ съ пѣтушьимъ гребешкомъ (такъ называется трава, и можете быть увѣрены, что я до этого блюда не дотрогивалась); потомъ карпъ въ сладкомъ соусѣ, огромное блюдо жаворонковъ и реполововъ (это также птица) съ яйцами; затѣмъ солидныя блюда: ростбифъ, съ пуддингомъ изъ муки, яицъ и молока; индюшка съ начинкою изъ каштановъ, такія же утки съ оливками и лукомъ; наконецъ грибной пирогъ изъ тертыхъ цыплятъ и тому подобное. Изъ десертныхъ блюдъ не помню и половины; притомъ я недовольна ими, потому-что бѣдняжка Джемсъ, накушавшись пирожныхъ, слегъ въ постель, и надобно было посылать за докторомъ. Мнѣ, впрочемъ, говорили, что это очень-часто бываетъ съ новопріѣзжими англичанами. Докторъ — очень-изящный человѣкъ и беретъ за визитъ только пять франковъ. Скажите это П. Бельтону, который за каждый визитъ въ Додсборо бралъ шесть шиллинговъ, хотя проѣхать ему до насъ не болѣе одиннадцати миль, и каждый разъ мы его кормимъ. Мнѣ кажется, Молли, что такъ-называемыя ученыя сословія [3] объѣдаютъ насъ въ Ирландіи. Посмотрите на докторовъ, адвокатовъ и духовныхъ за границею. Мистеръ Кроузъ — очень-пріятный человѣкъ, и кромѣ-того консулъ — говорилъ мнѣ, что за два съ половиною шиллинга вы можете получить консультацію отъ лучшаго заграничнаго юриста, или доктора.

Впрочемъ, table d'hôte соединенъ съ нѣкоторыми непріятностями. Вчера я замѣтила, что полицейскій офицеръ или brigadier [4], какъ здѣсь называютъ, засматривается черезъ столъ на Мери Анну. Я сказала объ этомъ К. Дж. [5]; но, какъ всѣ отцы, державшіе себя въ молодости не очень-строго, онъ отвѣчалъ: «Э, милая, пустяки! За границею такія манеры; ты сама къ этому иривыкнешь». Нынѣ мы обѣдали въ своихъ комнатахъ, и, будто въ наказаніе за то, подали намъ кусокъ баранины послѣдняго сорта и двухъ тощихъ цыплятъ. А въ счетѣ (я велю писать счетъ каждый день) поставили за «отдѣльный обѣдъ» по пяти франковъ съ персоны. А table d'hôte — по два франка!

К. Дж. страшно сердился и бранилъ мое «проклятое жеманство», какъ онъ выражается. Конечно, я не знала, что оно обойдется намъ въ пятнадцать франковъ. Теперь онъ ушелъ въ кофейную. Мери Анна плачетъ въ своей комнатѣ; Каролина сидитъ у постели Джемса, погому-что Бетти Коббъ самая плохая служанка, а Патрика Бирна мы только и видимъ, когда зовутъ насъ въ полицію, платить за него штрафы.

Въ эти мѣсяцы едва-ли мы успѣемъ сдѣлать замѣтную экономію, потому-что дорожныя издержки и пропажа моего чемодана возьмутъ у насъ много денегъ. Я, кажется, писала вамъ, что какой-то мошенникъ укралъ желтый ящикъ, гдѣ было мое черное атласное платье, отдѣланное блондою, два гроденаплевыя и два прекрасныя бальныя платья, въ томъ числѣ одно, отдѣланное настоящимъ лимерикскимъ кружевомъ. Эти пропажи и разные дорожные случаи стоятъ намъ недешево. Но поживемъ — научимся; послѣ будемъ опытнѣе.

Вѣдь я никогда и не ожидала, Молли, чтобъ въ дорогѣ было можно обойдтись безъ всякихъ непріятностей; но увидѣть свѣтъ, дать дѣтямъ истинно-европейское образованіе и блескъ, выучиться говорить пофранцузски съ настоящимъ иностраннымъ прононсомъ, попасть въ самый избранный кругъ, пріобрѣсти фешёнэбльныя манеры — развѣ все это не имѣетъ своей цѣны, и цѣны очень-высокой? Кромѣ-того, нашъ Додсборо былъ ужасенъ. К. Дж. становился совершеннымъ мужикомъ; еще годъ или два — и онъ потерялъ бы всякое понятіе о кругѣ людей, болѣе-изящныхъ, нежели Порсель и патеръ Мэгэръ. Джемсъ только и занимался своими борзыми, лягавыми и тому-подобное; наконецъ вы сами видѣли, что такое начиналось между П. Бельтономъ и Мери Анною. Она могла бы, кажется, имѣть столько самоуваженія, чтобъ искать себѣ партіи повыше деревенскаго доктора. Я говорила ей, что мать ея урожденная Мэк-Кэрти, и что только разстроенное положеніе фамильныхъ дѣлъ принудило меня думать о Кенни Доддѣ. Я согласна, что бѣдняжка Бельтонъ прекрасный молодой человѣкъ; но можно ли быть прилично одѣту, держать экипажъ, вообще достойнымъ образомъ являться въ общество съ восьмьюдесятью фунтами дохода? Какая же тутъ женитьба?

Надѣюсь, что вы опредѣлите вашего Кристи въ конную полицію: служба та же самая, что въ гусарахъ, но гораздо-дешевле. Мои ящики пришлите въ Остенде съ первымъ паруснымъ судномъ; эти суда берутъ за провозъ всего только шиллингъ и четыре пенса съ кубическаго фута, а приходятъ немногимъ-позже пароходовъ. Жаль, что пестрая корова не отелится въ нынѣшнемъ году. Но увѣрены ли вы въ томъ? Если такъ, продайте ее на весенней ярмаркѣ. Нашъ патеръ ее торговалъ: не дастъ ли онъ за нее десять фунтовъ, или гиней… лучше гиней, если только можно.

Я была отвлечена отъ письма, милая Молли, визитомъ молодаго джентльмена, на карточкѣ котораго написано «Викторъ де-Ланси». Онъ пріѣзжалъ къ Джемсу — очень милая внимательность съ его стороны, потому-что встрѣчались мы съ нимъ только разъ за table d'hôte. Де-Ланси и Мери Анна говорили много и долго, а я могла только улыбаться и отвѣчать «уи, уи». Онъ поанглійски не говоритъ. Онъ принимаетъ въ здоровьѣ Джемса такое участіе, какъ родной братъ, и просилъ позволенія просидѣть подлѣ него ночь. Мы отблагодарили и, конечно, не согласились. Мери Анна говоритъ, что онъ графъ; что при Бурбонахъ его фамилія играла очень-важнуго роль; что теперь де-Ланси въ изгнаніи. Онъ самъ говорилъ, что нынѣшнее правительство слѣдитъ за нимъ. И дѣйствительно, Мери Анна замѣтила, что все время, пока онъ сидѣлъ у насъ, въ окно заглядывалъ полицейскій.

Гость просидѣлъ у насъ два съ половиною часа; и надобно сказать, Молли, что за границею удивительно умѣютъ сближаться при первомъ же знакомствѣ: въ одинъ визитъ онъ успѣлъ поставить себя такъ, какъ-будто мы съ нимъ были знакомы цѣлую жизнь. Не слушайте Матвѣя: продайте плоды, а деньги пришлите мнѣ; Бенди Бёба ненужно держать: безъ насъ ему нечего дѣлать. Позаботьтесь, чтобъ въ «Почтѣ» и «Вѣстникѣ» еженедѣльно помѣщались объявленія о Додсборо: «отдается загородный домъ для джентльмена, одного или съ семействомъ; со всѣми принадлежностями въ лучшемъ видѣ и съ двумя стами экровъ земли; въ случаѣ надобности, болѣе». Жаль, очень-жаль, что Додсборо въ Ирландіи; только это и дурно. Иначе желающіе скоро нашлись бы. Здѣсь самая жалкая комната, съ плетеными стульями и крашенымъ столомъ, даетъ хозяину пятьдесятъ франковъ въ недѣлю.

Кончаю письмо, потому-что пора отправлять на почту. Пожалуйста, не забудьте объ ящикахъ. Лимерикской газеты не присылайте; она стоитъ три су, а новаго ничего въ ней не бываетъ. К. Дж. имѣетъ случай читать Times въ общей залѣ; тамъ всѣ ирландскія убійства и грабежи пересказываются такъ же подробно, какъ и въ нашихъ газетахъ. Кстати, какого Джедкина Дилени убили въ Броффѣ? Не-уже-ли того маленькаго человѣчка, который былъ сборщикомъ податей по нашему графству?

Скажите патеру Мэгэру, чтобъ онъ прислалъ увѣщаніе Бетти Коббъ: только патеровы слова и могутъ удержать ее отъ возвращенія домой.

Вашъ преданнѣйшій другъ

Джемима Доддъ.

ПИСЬМО III

Миссъ Доддъ къ миссъ Дглэнъ, въ Боллидулэнъ.

Hôtel de bellevue, Брюссель.

Милая, дорогая Китти,

Если бы что могло утишить

Тоску, мучительницу сердца,

то, конечно, восхитительная жизнь въ очаровательномъ городѣ, изъ котораго пишу тебѣ; здѣсь душа раздѣлена между воспоминаніями о чудномъ прошедшемъ и удовольствіями настоящаго. Мы остановились въ Bellevue, большомъ отелѣ верхняго города; но мое наслажденіе, мой восторгъ — старый городъ, особенно Grande Place съ ея любопытной архитектурой во вкусѣ среднихъ вѣковъ, ея высокими, блестящими кровлями и рѣзными архитравами. Вчера стояла я у окна, изъ котораго пошелъ на эшафотъ графъ Эгмонтъ; осматривала телегу, на которой былъ везенъ къ мѣсту казни графъ Горнъ, и подлѣ которой упала безъ чувствъ его супруга, и я думала — да, милая Китти, признаюсь тебѣ — думала объ ужасной минутѣ нашего прощанья съ бѣднымъ Пьеромъ. Я пишу, а слова смываются слезами. Зачѣмъ, зачѣмъ сдѣлали насъ несчастными? Зачѣмъ не позволили намъ избрать скромную долю, которой испугались бы низкія сердца? Что бѣдность, если душа возносится надъ нею? Увы, папа неумолимѣе прежняго; мама смотритъ на меня какъ на дочь, недостойную ея рода и имени. Кэри [6], бѣдное дитя, не можетъ понимать меня; и пусть никогда не знаетъ она, что значитъ страдать, какъ я страдаю! Но зачѣмъ я печалю васъ моимъ горемъ?

«Веселѣй ты звучи, моя грустная арфа!»

какъ говоритъ Гансъ Бэли. Вчера мы были на большомъ балѣ у графа Хегенстрёма, датскаго посланника. Въ прошедшій понедѣльникъ папа получилъ цѣлую кипу рекомендательныхъ писемъ изъ нашего иностраннаго министерства. Лордъ П. едва-ли не счелъ папа членомъ парламента, потому-что на адресѣ стояло «Мистеру Додду, Ч. П.». [7], но ошибка эта послужила къ нашему счастью, потому-что на четверкъ мы приглашены къ обѣду лордомъ Гледвортомъ, нашимъ посланникомъ въ Брюсселѣ, а насегодня онъ уступилъ намъ свою ложу въ оперѣ; не говорю ужь о вчерашнемъ балѣ, билетъ на который намъ присланъ также отъ него. Я была въ газовомъ платьѣ на атласномъ чехлѣ, съ жонкилями и бѣлыми розами; на головѣ двѣ камеліи; кромѣ-того, въ волоса была вплетена маменькина коралловая нитка. Графъ Ambrose de Roney назвалъ меня «роза-камей»; и въ-самомъ-дѣлѣ я была хороша. Я танцовала съ княземъ Сьэрра д'Агуила Неро, родъ котораго происходитъ отъ императора Нерона — это знатнѣйшій домъ во всей Сициліи. Ахъ, Китти, какъ онъ очарователенъ! Онъ невысокаго роста; но какіе глаза! какая борода! какіе духи онъ употребляетъ! атмосфера вокругъ него благоухаетъ, какъ сады Аттаргуля! Онъ мало говоритъ поанглійски; пофранцузски поклялся не говорить: онъ называетъ французовъ предателями его отечества, la sua carissima Patria; потому, милая Китти, я говорила съ нимъ, какъ умѣла, на нѣжномъ языкѣ юга. Онъ назвалъ мой выговоръ «divina», и сказалъ, что завтра пріѣдетъ къ намъ и будетъ читать со мною Петрарку. Пожалуйста, успокой Пьера, если онъ услышитъ объ этомъ: князь принадлежитъ сферѣ, которая неизмѣримо-выше бѣдной Мери-Анны: онъ, когда пріѣзжаетъ въ Виндзоръ, всегда танцуетъ съ королевою Викторіею, и называетъ нашего принца Альберта il suo dilelto Alberto; скажу болѣе: онъ женатъ, но не живетъ съ княгинею. Онъ самъ сказалъ мнѣ это, и какъ ужасно звучали его слова, Китти! голосъ его былъ глухъ, рука судорожно прижималась къ груди. Онъ былъ страшенъ; но эти характеры, сформировавшіеся подъ солнцемъ юга и вліяніемъ славныхъ семейныхъ преданій, грозны въ порывахъ страсти! Увѣряю тебя, я только тогда вздохнула свободно, когда онъ остановилъ офиціанта съ подносомъ и взялъ ананаснаго мороженаго. Я чувствовала, что пронеслась минута страшнаго взрыва. Ты не можешь вообразить себѣ, мой другъ, какъ очаровательны люди за границею! Въ ихъ манерахъ есть какая-то нѣжная обаятельность, увлекательность, упоительность и съ тѣмъ вмѣстѣ непринужденность. Нѣтъ такой вещи, которую бы за границею мужчина не могъ сказать дѣвицѣ. Я готова краснѣть, когда вспомню, какъ я конфузилась отъ фразъ, которыя здѣсь, конечно, ежеминутно говорятся дѣвицамъ.

Мама — ты знаешь, какъ она была строга на этотъ счетъ — рѣшительно въ восторгѣ. Князь вчера сказалъ мнѣ: Savez-vous, mademoiselle, madame votre mère est d'une beauté classique! Когда я передала мама, что князь называетъ ея красоту классической, она была чрезвычайно восхищена такимъ комплиментомъ. Папа не такъ уступчивъ: онъ называетъ иностранцевъ самыми жосткими именами; Кэри также думаетъ, что ихъ изящная развязность — просто наглость, и что вся очаровательность ихъ манеръ — «блестящая пустота»: это собственныя слова Кэри. Шепнуть ли тебѣ секретъ? Мнѣ кажется, причина недовольства сестры просто то, что она, несмотря на свою красоту, не производитъ здѣсь никакого впечатлѣнія; и я должна признаться, что ей не дано природою умѣнья быть очаровательною; кромѣ-того, въ ней странная антипатія противъ всего чужеземнаго, и она этого нисколько не хочетъ скрывать. Maman сдѣлала на пароходѣ чрезвычайно-неловкое знакомство съ какимъ-то господиномъ, по фамиліи Кроузомъ, который называлъ себя помощникомъ консула въ какомъ-то голландскомъ городкѣ, но оказался разнощикомъ изъ жидовъ. Этотъ несчастный случай подаетъ нашей Кэри поводъ нападать на всѣхъ людей, нами встрѣчаемыхъ здѣсь; ея выходки просто невыносимы. Этотъ Кроузъ, надобно сказать, былъ страшно вульгаренъ и нехорошъ собою; но онъ умѣлъ говорить поанглійски ломанымъ языкомъ; за это мама полюбила его и пригласила къ чаю; послѣ-того онъ повелъ Джемса къ себѣ въ квартиру, взглянуть на чудныхъ птицъ, которыхъ онъ везетъ какой-то бельгійской княжнѣ. Непріятно пересказывать тебѣ всѣ подробности; но дѣло кончилось тѣмъ, что нашъ простодушный Джемсъ, отдавъ всѣ свои карманныя деньги и серебряный рейсфедеръ за оловянную табакерку съ музыкою, играющую съ разными остановками веберовъ вальсъ, промѣнялъ двѣ дюжины голландскаго бѣлья на ящикъ гаванскихъ сигаръ и портсигаръ съ портретомъ Фанни Эльслеръ. Папа, узнавъ это, страшно разсердился и побѣжалъ въ квартиру Кроуза; но ловкій молодецъ ужь успѣлъ скрыться. Такое непріятное обстоятельство набросило тѣнь на послѣдніе дни, проведенные нами въ Остенде; потому-что Джемсъ не выходилъ къ обѣду, а все сидѣлъ въ своей комнатѣ, сося отвратительныя сигары и любуясь на портретъ очаровательной Фанни — занятія, слѣдствіемъ которыхъ было въ немъ самое мрачное и унылое расположеніе духа.

Была съ нами и другая mésaventure (милый французскій языкъ! какъ благодарна ему я за то, что въ немъ такія деликатныя выраженія для всего шокирующаго!) Нѣкто le comte Victor de Lancy, какъ онъ называлъ себя, который познакомился съ нами за table de hôte и потомъ имѣлъ дерзость посѣщать насъ, оказался простымъ воромъ! Несмотря на то, что полиція слѣдитъ за нимъ, онъ успѣлъ унести рабочій ящикъ и золотые очки maman, надѣвъ мимоходомъ пальто папа и новый шотландскій плащъ Джемса. Это оскорбительно, непріятно; но согласись, мой другъ — земля, въ которой даже разнощики умѣютъ быть очаровательны и воры въ-состояніи принимать видъ и манеры благовоспитанныхъ людей, что такая земля должна стоять на высшей степени свѣтскости. Увѣряю тебя, я не могла убѣдить себя въ томъ, что де-Ланси воръ, пока полицейскій brigadier не пришелъ вчера отобрать извѣщеніе объ украденныхъ вещахъ и разспросить о примѣтахъ или, какъ онъ выразился, signalement вора. Я сначала подумала, что brigadier пришелъ привлеченный мною: онъ такъ мило смотрѣлъ на меня, началъ говорить въ такихъ деликатныхъ выраженіяхъ, что я покраснѣла; мама, которая не спускаетъ съ меня глазъ, сдѣлала строгое лицо и сказала «Мери Анна!» тѣмъ голосомъ, который, конечно, тебѣ памятенъ. Вотъ каковы здѣсь, мой другъ, констебли; разумѣется таковы же судьи, присяжные, даже, я думаю, тюремные сторожа.

Сейчасъ меня вызывали примѣрять восхитительную розовую тюнику гласе, которая надѣвается съ юпкою цвѣта ardoisé-foncé; разрѣзъ у нея на боку, и отдѣланъ бѣлыми камеліями и полевыми лиліями. Вообрази меня, Китти, съ волосами, причесанными назадъ и слегка напудренными, въ башмачкахъ съ красными каблуками, съ большимъ вѣеромъ у пояса — я совершенно похожа на тетушку Сусанну, какъ она представлена на портретѣ. Недостаетъ только влюбленнаго пастушка, играющаго на флажолетѣ у ногъ ея. Мадамъ Адель, модистка, говоритъ, что «скоро я увижу не одного пастушка у своихъ ногъ»; и, вообрази милая Китти, въ такомъ граціозномъ нарядѣ я здѣсь являюсь не на костюмированный балъ, а на простой вечеръ, на «танцовальный чай», по выраженію папа! Какъ мила такая свобода вкуса!

Какое блестящее общество приняло здѣсь насъ въ свой кругъ и какимъ темнымъ, жалкимъ кружкомъ ограничивалось наше знакомство въ Ирландіи! Наши сосѣди — патеръ, мельникъ и ненавистные Дэвисы; наши удовольствія — жалкій обѣдъ въ Гренджѣ; наши спектакли — «Видѣніе Замка», разыгрываемое въ какомъ-нибудь сараѣ. Надобно признаться, Китти, что въ Додсборо мы были окружены страшною вульгарностью; подобная обстановка «деморализуетъ», какъ говорятъ французы.

Меня опять оторвали отъ письма, чтобъ служить переводчицею для объясненій папа съ полиціею. Негодяй Патрикъ Бирнъ подрался въ трактирѣ, раздосадованный тѣмъ, что его не понимаютъ. Теперь онъ плачется о томъ, что «его завезли на чужую сторону». Бетти Коббъ вторитъ его глупымъ жалобамъ. Она еще несноснѣе Патрика: кушанья здѣсь ей не по вкусу; постели у нея нѣтъ; бельгійцы, по ея увѣренію, живутъ и ѣдятъ грязно. Джемсъ хочетъ написать нѣсколько строкъ твоему брату, Роберту; если не сдѣлаетъ этого — предположеніе очень правдоподобное, потому-что письменная работа для него тяжела, особенно въ ороѳграфическомъ отношеніи — то, пожалуйста, напомни Роберту о насъ, милая Китти, и считай меня твоимъ

навѣки преданнѣйшимъ другомъ.

Мэри Анна Доддъ.

Пьеръ Б. не долженъ писать ко мнѣ, но ты можешь сказать ему, что мои чувства неизмѣнны. Холодныя правила свѣтской мудрости, тривіальные разсчеты свѣтскихъ интересовъ, не имѣютъ на меня вліянія.

O'se ragione intende

Subito, amor, non'e,

говоритъ Метастазіо; понимаю, чувствую справедливость его словъ. Я согласна съ Бальзакомъ, что истинная страсть непобѣдима, что напрасно будетъ возставать на нее свѣтъ. Можно страдать, но не измѣнять. Я велю своему сердцу навѣки дорожить этимъ благороднымъ страданіемъ и помнить, что гдѣ нѣтъ борьбы, нѣтъ и побѣды.

Помнишь ли ты капитана Морриса 25-го линейнаго полка, того смуглаго офицера, который былъ присланъ съ командою въ Броффъ, послѣ того, какъ тамъ сожгли несчастнаго Мэк-Ши? Я видѣла его вчера; но, Китти, онъ, въ поношенномъ синемъ фракѣ, вовсе не похожъ на того Морриса, какимъ былъ для меня въ нашемъ захолустьѣ. Онъ хотѣлъ поклониться мнѣ, но я остановила его взглядомъ, очень-ясно говорившимъ: «наше знакомство кончилось». Напротивъ, Каролина, шедшая позади меня съ Джемсомъ, не только поклонилась, но и заговорила съ нимъ. Онъ сказалъ: «ваша сестрица не узнала меня: въ-самомъ-дѣлѣ болѣзнь измѣнила меня. Я оставляю службу». Онъ спрашивалъ, гдѣ мы остановились — внимательность, совершенно излишняя: я думаю, что простая деликатность могла бъ удержать его отъ визитовъ послѣ ссоры, которую онъ имѣлъ съ папа въ Броффѣ.

Уговори твоего папа везти тебя за границу, хотя на одно лѣто. Повѣрь мнѣ, Китти, это лучшее средство образовать себя. Еслибъ теперь ты взглянула на Джемса — помнишь, какой онъ былъ неряха — ты не узнала бы его: волосы у него отлично причесаны, напомажены; перчатки сидятъ на рукахъ превосходно; сапоги — верхъ совершенства; на цѣпочкѣ часовъ повѣшено множество милыхъ брелоковъ: пистолетики, вагончики, кораблики, змѣйки; набалдашникъ трости осыпанъ бирюзою, съ большимъ опаломъ посрединѣ. Гдѣ, и какъ онъ пріобрѣлъ всю эту élégance — не понимаю; и думаю, что она секретъ, потому-что ни папа, ни мама еще не видали его въ полномъ блескѣ, en gala. Я желала бы, чтобъ твой братъ Робертъ былъ здѣсь: общество Джемса было бъ ему очень-полезно. Пусть будутъ справедливы всѣ похвалы, которыми вы осыпаете Trinity College; но согласись, Китти, что Дублинъ ужасно отсталъ отъ свѣта во всемъ, что касается цивилизаціи и хорошаго тона.

ПИСЬМО IV

Джемсъ Доддъ къ Роберту Дулэну, Е. В.[8], въ Trinity College, въ Дублинъ.

Hôtel de Bellevue, Брюссель.

Милый Бобъ,[9]

Вотъ мы доѣхали до Брюсселя и поживаемъ здѣсь не такъ, какъ жили встарину въ Додсборо! У насъ отличная квартира въ Bellevue, прекрасной гостинницѣ; у насъ превосходнѣйшій столъ, и, что на мой вкусъ еще лучше, какъ-разъ подъ-бокомъ обязательнѣйшій жидъ-ростовщикъ, снабжающій «достойныхъ довѣрія особъ умѣренными суммами съ обезпеченіемъ распискою» — поприще, на которомъ я ужь оказалъ нѣкоторые успѣхи, къ значительному улучшенію бренной стороны моей личности. Портные — артисты своего дѣла, и наряжаютъ человѣка съ ногъ до головы; у нихъ ты находишь все: перчатки, сапоги, шляпу; ничто не забыто. Куафёры тоже несравненны. Сначала думалъ я, что нѣтъ средствъ сообщить моимъ космамъ привлекательность; но, къ пріятному изумленію моему, открылось, что могу гордиться своею chevelure, и обрадованъ широкимъ зачаткомъ усовъ, пока еще слабо-обрисовывающихся темноватою полосою на верхней губѣ моей.

Одеждою пренебрегать глупо: въ темнозеленомъ отличномъ пальто я сталъ не тѣмъ человѣкомъ, какимъ былъ, мѣсяцъ назадъ, въ бумазейной охотничьей жакеткѣ: разница такая же, какъ между пернатымъ орломъ и вылинявшимъ индюкомъ. Между одеждою и характеромъ неразрывная связь; рѣдкая вещь такъ сильно дѣйствуетъ на человѣческую натуру, какъ покрой фрака. Яснѣйшій свидѣтель этому для меня — чувство, съ которымъ теперь я вхожу въ общество: такъ ли я входилъ нѣсколько недѣль назадъ? Тогда во мнѣ была смѣсь стыдливости и чванства, робости и презрѣнія, теперь во мнѣ развязная увѣренность, что я человѣкъ «приличный», что мой фракъ, галстухъ, жилетъ, шляпа могутъ выдержать самый строгій разборъ; что еслибъ нашелся наглецъ, который осмѣлился бы разсматривать меня въ лорнетъ, то я расквитаюсь тѣмъ же, съ насмѣшливою улыбкою въ придачу. Кстати, манера смотрѣть невыразимо-гордо — первый урокъ, получаемый за границею. Всѣ, съ кѣмъ вы встрѣчаетесь по выходѣ на берегъ: полицейскіе и таможенные служители, трактирщикъ, лакеи, конторщики — всѣ проникнуты великолѣпнымъ презрѣніемъ ко всему и ко всѣмъ. Сначала приходишь отъ этого въ замѣшательство; но потомъ, пріучившись расплачиваться тѣмъ же, чувствуешь себя совершенно въ своей тарелкѣ. Могу льстить себя увѣренностью, что я теперь ужь отлично выучился этимъ штукамъ; хотя нельзя не признаться, Бобъ, что воспитаніе мое идетъ не безъ задержекъ. Цѣлое утро я долженъ быть съ отцомъ или матушкою: осматриваемъ городъ и достопримѣчательности; то отъискиваемъ рубенсовскую картину, то занимаемся на рынкѣ изслѣдованіями о цѣнѣ рыбы, птицы, овощей, приторговываясь къ вещамъ, которыхъ не хотимъ покупать. Этимъ упражненіемъ занимается матушка; то лазимъ по лѣстницамъ осматривать квартиры, которыя не думаемъ нанимать; все затѣмъ, чтобъ «все знать», какъ говоритъ матушка. И дѣйствительно, любознательность ея вознаграждается: не безъ нѣкоторыхъ непріятностей, какъ свидѣтельствуетъ случаи, бывшій съ нами во вторникъ. Странствуя по Ватерлооскому Бульвару, мы увидѣли хорошенькій домикъ съ билетикомъ на дверяхъ: «отдается въ наймы». Матушка и Мери Анна, по обыкновенію, велѣли кучеру остановиться. Мы вошли, спросили хозяина, и передъ нами явился маленькій, краснощокій человѣчекъ въ огромномъ парикѣ, съ живыми, бойкими глазами. «Можно посмотрѣть вашъ домъ? Онъ отдается съ мебелью?» — «Да». — «Есть конюшни?» — «Просторная конюшня на четыре лошади». И мы потащились по лѣстницѣ, потомъ по комнатамъ, то бродя въ темныхъ корридорахъ, то натыкаясь на запертыя двери, нѣсколько разъ возвращаясь въ каждую комнату; мы заглядывали во всѣ углы, вездѣ нюхали, нѣтъ ли сырости, дыму или запаху. Пока мы осматривали комнаты, хозяинъ осматривалъ насъ, и вѣроятно дошелъ до невыгодныхъ заключеній, потому-что вдругъ перебилъ наши совѣщанія дружескимъ замѣчаніемъ: «Нѣтъ, нѣтъ, миледи, вамъ эта квартира неводится; нѣтъ, неводится». Матушка остановилась, не договоривъ слова; Мери Анна также смотрѣла на него удивленными глазами, а онъ продолжалъ: «мы только теряемъ время, леди; и ваше время и мое пропадетъ напрасно: домъ не по васъ». — «Мнѣ кажется напротивъ, домъ именно по насъ» возразила матушка, обидѣвшись: но хозяинъ былъ непоколебимъ и выпроводилъ насъ изъ комнатъ, съ лѣстницы, съ крыльца, не столь учтиво, сколь поспѣшно. Мнѣ было смѣшно; но гнѣвъ матушки «препятствовалъ внѣшнему проявленію моего пріятнаго расположенія духа», какъ выражаются французы; потому я только мѣнялся взглядами съ Мери Анною, пока матушка осыпала разными прилагательными «каналью, грубіяна хозяина». Вечеромъ это приключеніе было подробно обсуждено въ длинной бесѣдѣ, но поутру мы ужь почти забыли о немъ, какъ вдругъ, вообрази себѣ, нашъ злодѣй прислалъ свою карточку съ прибавленіемъ, что пріѣхалъ видѣться съ папа. Матушка хотѣла выйдти къ нему сама, но папа не согласился и пошелъ въ залу, гдѣ его дожидался мосьё Шерри (имя нашего вчерашняго гонителя).

Черезъ пять минутъ мы были испуганы страшнымъ шумомъ и крикомъ въ залѣ; выбѣжавъ туда, я успѣлъ увидѣть, какъ мсьё Шерри летитъ съ лѣстницы, а батюшка стоитъ на порогѣ, медленно опуская правую ногу — аттитюда, неоспоримо-говорившая, что употреблено такъ-называемое въ нашихъ законахъ «нападеніе сзади», vis а tergo. Гнѣвъ старика нѣсколько минутъ не позволялъ обращаться къ нему съ вопросами; наконецъ causa belli объяснилась: несчастный Шерри пріѣзжалъ извиниться въ странномъ поступкѣ съ нами — и чѣмъ же извинялся? тѣмъ, что «ошибся, принявъ мистриссъ и миссъ Доддъ за женщинъ двусмысленнаго положенія въ обществѣ» — ошибка, которой нельзя поправить, признаваясь въ ней; по-крайней-мѣрѣ такъ думалъ отецъ, прибѣгая къ нецеремонному отвѣту на его объясненія.

Матушка горько плакала о такомъ оскорбленіи отъ мсьё Шерри; я смѣялся до упаду, какъ явился полицейскій чиновникъ арестовать нашего старика за «личную обиду», нанесенную Шерри. Только благодаря заступничеству англійскаго посланника, батюшку оставили свободнымъ на честное слово, съ обязательствомъ явиться въ понедѣльникъ въ судъ исправительной полиціи. Если мы здѣсь поживемъ еще, то, вѣроятно, пріобрѣтемъ обширныя познанія въ бельгійскихъ законахъ, и пріобрѣтемъ наилучшимъ, по увѣренію преподавателей, путемъ — практическимъ. Если батюшка вздумаетъ защищаться, то, съ помощью здѣшнихъ адвокатовъ, дѣло протянется до весны и, быть-можетъ, насъ не выпустятъ изъ Брюсселя раньше нѣсколькихъ мѣсяцевъ; при пособіи моего услужливаго друга, Лазаря Зимрока, время это пройдетъ для меня не безъ пользы и удовольствія.

«Надобно заниматься французскимъ языкомъ, осматривать галереи, изучать произведенія искусства» — согласенъ, милый Бобъ; но гдѣ взять времени на это? — вотъ вопросъ. Матушка и сестры поглощаютъ у меня все утро; мнѣ очень-рѣдко удается отдѣлаться отъ нихъ раньше пяти часовъ, и у меня едва остается минута, чтобъ до обѣда заглянуть въ клубъ и разокъ-другой сразиться въ экарте. Игра недурная: иногда за одинъ разъ идетъ семьдесятъ, сто наполеондоровъ. И что за игроки! молодцы, которые держатъ карты минутъ десять, изучая ваше лицо, уловляя каждую черту его, каждое движеніе, читая васъ, будто раскрытую книгу. Какой бы спокойный, довольный видъ ни принимали вы, чтобъ скрыть «дурную сдачу» — не поможетъ: они улыбаются вашимъ ребяческимъ усиліямъ и говорятъ вамъ «проиграли», прежде, нежели вы скинули хоть одну карту. Ученые много толкуютъ о геніи, талантѣ, знаніи человѣческаго сердца и тому подобномъ, спрашиваю тебя, какъ ты назовешь искусство этихъ господъ? Развѣ это не геній, не глубочайшее знаніе человѣка?

Послѣ обѣда, говоря, что иду брать урокъ французскаго языка, отправляюсь въ Оперу. Я членъ Омнибусъ-ложи; всѣ мои компаньйоны отборный народъ — самые лихіе малые; каждый пріѣзжаетъ въ своемъ брумѣ. Мнѣ чертовски-стыдно, Бобъ, что у меня только кабріолетъ, который нанимаю у своего пріятеля Лазаря за двѣнадцать фунтовъ въ мѣсяцъ. Они жестоко смѣются надъ тѣмъ, что у меня «экипажъ во вкусѣ рококо»; но я отдѣлываюсь отъ насмѣшекъ, говоря, что на слѣдующей недѣлѣ ожидаю изъ Лондона своихъ лошадей съ экипажами. Лазарь обѣщалъ достать мнѣ ходсоновскій малибранъ и пару сѣрыхъ въ яблокахъ, если я заплачу за нихъ, что будутъ стоить, векселемъ съ уплатою черезъ три мѣсяца. Штиклеръ, другой поставщикъ необходимыхъ вещей, требовалъ, чтобъ на векселѣ подписался отецъ; даже, негодяй, хотѣлъ разсказать все старику. Заткнуть ему ротъ обошлось мнѣ въ десять фунтовъ.

Изъ театра отправляемся ужинать къ Dubos; и ты себѣ не можешь вообразить, Бобъ, что за ужинъ у него! Помню, какіе ужины считали мы съ тобою встарину верхомъ гастрономіи — помню и стыжусь помнить! Обыкновенно приглашаемъ съ собою артистовъ и артистокъ: они чрезвычайно-пріятны въ компаніи. Скажу тебѣ, что здѣсь есть m-lle Léonine, танцовщица, милѣйшее существо въ мірѣ. Говорятъ, что она по секрету повѣнчана съ графомъ Мерленсомъ, но не хочетъ оставлять сцены, пока не соберетъ мильйона — франковъ, или фунговъ — не припомню хорошенько.

Ужинъ кончается обыкновенно часа въ четыре; потомъ отправляемся въ дарленовскій ресторанъ, гдѣ играемъ на бильярдѣ. Въ этомъ я не силенъ еще; моя спеціальность — экарте, въ которомъ навожу трепетъ на всѣхъ. Когда начнутся въ слѣдующемъ мѣсяцѣ скачки, я также думаю воспользоваться своими свѣдѣніями но части лошадей: надобно показать бельгійцамъ, что такое называется «знатокъ». Ужь я держу пари за отличнаго жеребца Number-Nip, отъ Barnabas. У насъ компанія; я въ третьей долѣ всей суммы. Если хочешь выиграть навѣрняка фунтовъ пятьдесятъ, увѣдомь меня къ десятому числу, я для тебя это устрою.

Теперь ты видишь, Бобъ, что и безъ сидѣнья надъ книгами мое время все занято. Да, еслибъ въ суткахъ было сорокъ-восемь часовъ, у меня не оставалось бы ни одного празднаго.

Пріятная жизнь! Жаль только, что есть въ ней и небольшія непріятности, изъ которыхъ важнѣйшая: живу здѣсь не одинъ. Ты не можешь вообразить, Бобъ, до какихъ уловокъ я принужденъ доходить, чтобъ не догадались мои знакомцы о моемъ почтеннѣйшемъ родствѣ. Иной разъ я говорю, что старикъ — мой дядька; иной разъ — что это мой дядя, такой мильйонеръ, что я принужденъ примиряться со всѣми его странностями. Мало того: однажды мнѣ привелось въ концертѣ слушать ѣдкія замѣчанія о костюмѣ моей, такъ-называемой, «тётки», и терпѣть, какъ матушку величали une précieuse ridicule. Ихъ рѣшительно невозможно удержать дома: не понимаю, какъ онѣ узнаютъ о всѣхъ концертахъ, гуляньяхъ и т. д. и повсюду являются непремѣнными посѣтительницами. Я самъ преобразился до такой степени, что два раза въ паркѣ, при встрѣчѣ съ ними, проходилъ какъ мимо чужихъ и не былъ узнанъ. Не далѣе, какъ вчера вечеромъ, въ Allée Verte, я чуть не сбилъ отца съ ногъ дышломъ своего тэндэма, и нынѣ за завтракомъ слышалъ отъ него всю эту исторію, съ пріятнымъ увѣреніемъ, что «онъ узнаетъ этого молодца, лишь бы только встрѣтить, и порядкомъ отбарабанитъ ему бока». Вслѣдствіе такой угрозы, я заказалъ себѣ другую бороду и новые усы, избравъ цвѣтъ Prince Albert, вмѣсто чернаго, какой носилъ прежде. Скажу, что тяжело бываетъ молча слушать, какъ твои собесѣдники потѣшаются надъ твоей сестрой; но Мери Анна неисправима никакими совѣтами. Кэри спасается тѣмъ, что терпѣть не можетъ здѣшняго общества — также непослѣдняя нелѣпость.

Мой старикъ посылаетъ, кажется, письмо за письмомъ къ Викерсу, нашему депутату, о моемъ опредѣленіи на службу. Надѣюсь, его просьбы не будутъ исполнены; потому-что, признаюсь тебѣ, не предвижу большаго удовольствія отъ того, чтобъ сидѣть съ утра до ночи за конторкою въ таможенномъ управленіи, или прозябать въ колоніи. И зачѣмъ, въ-самомъ-дѣлѣ, принимать мнѣ подобныя мѣста? У насъ порядочное помѣстье; положимъ, что оно заложено и перезаложено; но развѣ мы одни запутались въ долги? Всѣ наши сосѣди точно тоже. Если выбирать службу, то я предпочитаю поступить въ легкую кавалерію. Пишу тебѣ объ этомъ, потому-что твой дядя, Порсель, тоже придумываетъ, относительно моей каррьеры, разные планы, которые не могу не назвать крайне-унизительными для меня: нѣтъ на землѣ ничего вульгарнѣе и пошлѣе такъ-называемыхъ «ученыхъ профессій»: твоему дядѣ не удастся заставить меня пить изъ кладязя медицины или законовѣдѣнія. Ненужно особенной проницательности, чтобъ знать, какъ стали бы на меня тогда смотрѣть мои нынѣшніе знакомцы: люди, къ обществу которыхъ теперь принадлежу, не захотѣли бы знаться со мною. Я столько разъ слышалъ ихъ мнѣнія объ этомъ, что не могу рѣшиться на глупость. Какъ бы ни смотрѣли у насъ, въ Ирландіи, на докторовъ и юристовъ, но за границей они считаются очень-невысокаго полета птицами.

Лордъ Джорджъ Тайвертонъ вчера говорилъ мнѣ: «почему вашъ отецъ не хочетъ подумать о вашемъ выборѣ въ парламентъ? Вы тамъ поставили бы себя отлично». Эта мысль мнѣ очень понравилась. Самъ лордъ Джорджъ также членъ парламента, отъ мѣстечка Гёрнби, но никогда не бываетъ въ засѣданіяхъ, и состоитъ членомъ только для-того, чтобъ имѣть отпускъ изъ своего полка. Говорятъ, что онъ самый «лихой малый» въ цѣлой арміи. Онъ ужь спустилъ свои семнадцать тысячъ фунтовъ годоваго дохода, и сто-двадцать тысячъ фунтовъ женнина приданаго. Теперь они разошлись, и у него осталось только тысячу-двѣсти фунтовъ дохода — чѣмъ тутъ, кажется, жить? «Какъ-разъ довольно на сигары» говоритъ онъ. Онъ отличнѣйшій человѣкъ, какого только я видѣлъ, веселости неописанной, и самъ удивительно-спокойно подшучиваетъ надъ своими злоключеніями. Нѣтъ человѣка, который бы лучше зналъ свѣтъ, а ему всего только двадцать-пятый годъ. Нѣтъ ростовщика, нѣтъ любителя пари на скачкахъ, нѣтъ танцовщицы, съ которыми бы не былъ онъ знакомъ. Какіе забавные анекдоты разсказываетъ онъ о своихъ лондонскихъ похожденіяхъ! Когда онъ увидѣлъ, что спустилъ ужь рѣшительно все; когда у него отобрали лошадей, наложили запрещеніе на домъ — онъ задалъ въ Гёрнби блестящій пиръ, пригласилъ на него половину графства и шестьдесятъ человѣкъ изъ Лондона. «Я рѣшился (говоритъ онъ) закончить великолѣпнымъ финаломъ; и, увѣряю васъ, веселость компаніи нисколько не уменьшалась оттого, что вилки и ложки, которыми ѣли мы, ужь были подъ секвестромъ. Все было у меня описано, даже пуговицы и пряжки, блестѣвшія на моихъ офиціантахъ. Сѣли за столъ въ два часа; ужинъ былъ удивителенъ: Мэрритонъ, его приготовлявшій, превзошелъ самого себя. По окончаніи стола, я протанцовалъ катильйонъ съ леди Эмиліей де-Молэнъ, и потомъ потихоньку вышелъ изъ залы, сѣлъ въ почтовую карету, пріѣхалъ въ Дувръ, минута-въ-минуту ко времени, когда отправляется утренній пароходъ, и вышелъ на булонскій берегъ, вольнымъ и гордымъ, какъ Вильгельмъ Тель, или какъ орелъ». Это его собственныя слова, Бобъ. Но должно видѣть его жесты, слышать его голосъ, чтобъ постичь, какъ беззаботенъ, счастливъ, доволенъ можетъ быть человѣкъ, называющій себя «безвозвратно-разорившимся навѣки».

Изъ этихъ замѣтокъ ты можешь видѣть, къ какому обществу нынѣ я принадлежу. Кружокъ мой составляютъ: нѣмецкій графъ Блюменколь, молодой французскій маркизъ де-Трегъ, мать котораго была внука мадамъ дю-Барри, и множество другихъ испанскихъ, итальянскихъ и бельгійскихъ аристократовъ. Быть свѣтиломъ даже второй величины къ такомъ блестящемъ созвѣздіи, ужь большая честь для твоего Джемса Додда; и я горжусь этимъ. Каждый изъ моихъ пріятелей вельможа именемъ и богатствомъ, и занимать мѣсто между ними для меня возможно только при помощи разныхъ ловкихъ изворотовъ. Отъ всей души желаю тебѣ успѣха въ твоихъ экзаменахъ. Пиши мнѣ, какъ они кончатся у тебя и гдѣ ты получишь мѣсто, и считай меня навѣки твоимъ преданнымъ другомъ.

Дж. Доддъ.

ПИСЬМО V

Кенни Доддъ къ Томасу Погселю, Е. В.

Hôtel de Bellevue, Брюссель.

Милый Томъ,

Ваше письмо получено мною только вчера, благодаря тому, что въ почтамтѣ перепутали адресы: здѣсь есть другой Доддъ, который цѣлую недѣлю получалъ мои, а мнѣ доставались его письма, и, нечего сказать, каждый изъ насъ узналъ дѣла другаго гораздо-короче, нежели хотѣлось бы это другому. Онъ читалъ объясненія насчетъ финансовыхъ невзгодъ и затрудненій вашего покорнѣйшаго слуги; а я распечаталъ письмо отъ адвокатовъ моего однофамильца, начинающееся такъ: «Милостивый государь, мы наконецъ получили удовлетворительнѣйшія улики противъ супруги вашей, мистриссъ Доддъ, и теперь нисколько не колеблемся начать процесъ формальнымъ порядкомъ». Вчера мы встрѣтились и обмѣнялись депешами: можешь вообразить себѣ, каковы были у насъ физіономіи при этомъ свиданіи. У Гогарта не найдешь такихъ. Для избѣжанія подобныхъ столкновеній въ будущемъ, согласились мы, что одинъ изъ насъ долженъ оставить Брюссель; хотя, въ глубинѣ сердца, я думалъ, что ему такъ хорошо извѣстны мои, а мнѣ его дѣла, что каждый изъ насъ могъ бы продолжать переписку за обоихъ. Бросили жребій, кому ѣхать изъ Брюсселя. Досталось мнѣ; итакъ въ пятницу мы выѣзжаемъ отсюда, если къ тому времени успѣю уладить свои дѣла здѣсь. Я слышалъ, что Боннъ очень-дешевый городъ и что тамъ хорошіе профессоры — для образованія Джемса это важно; потому пишите мнѣ въ Боннъ. Сказать поправдѣ, уѣзжаю изъ Брюсселя безъ большаго сожалѣнія, хотя это будетъ стоить недешево. Вопервыхъ, мы взяли квартиру на три мѣсяца, наняли карету также на три мѣсяца: эти деньги пропадаютъ. Самый переѣздъ обойдется дорого и очень непріятенъ въ такое ненастное время года. Но въ Брюсселѣ жить тяжело, потому-что мистриссъ Д. и Мери Анна тратятъ ужасно много денегъ на наряды. Каждый Божій день, отъ самаго завтрака до трехъ или четырехъ часовъ наша квартира — совершенная ярмарка: комнаты наполнены модистками и купцами, куафёрами, парфюмерами, башмачниками, продавцами галантерейныхъ вещей. Я думалъ, что мы надолго покончили съ ними дѣла въ Лондонѣ; но, кажется, мои леди считаютъ теперь никуда негоднымъ все, закупленное тамъ, и мистриссъ Д. старается объяснить мнѣ, какъ смѣшны англійскія моды, показывая, на сколько лифъ лондонскаго платья коротокъ, а рукава длинны. Мери Анна приходитъ завтракать въ дорогомъ шелковомъ платьѣ — оно, видите ли, никуда негодится, и она «изъ экономіи» обратила его на домашнее. Каролина, спасибо ей, не идетъ по ихъ слѣдамъ и довольна прежними платьями. Джемса вижу мало, потомучто онъ усердно занимается языками и, по словамъ сестеръ, съ большимъ успѣхомъ. Конечно, это хорошо; но французскій или даже китайскій языкъ принесетъ ему мало пользы въ таможенномъ или торговомъ департаментѣ, куда его думаю опредѣлить. Викерсъ мнѣ писалъ на прошедшей недѣлѣ, что Джемсъ зачисленъ кандитатомъ на четыре разныя мѣста; будетъ слишкомъ странною неудачею, если онъ не попадетъ скоро на одно изъ нихъ. Между нами будь сказано, я не-очень доволенъ Викерсомъ. Каждый разъ, какъ напишешь ему о Джемсѣ, онъ отвѣчаетъ, что его время теперь поглощено преніями о евреяхъ, Мейнудской Академіи, или законахъ о пособіи бѣднымъ. Я наконецъ готовъ сказать ему, что для меня пріятнѣе будетъ опредѣленіе Джемса въ Департаментъ Податей, нежели разрѣшеніе наполнять жидами парламентъ. Заботиться о государственныхъ дѣлахъ похвально; но съ моими просроченными долгами и спокойнымъ характеромъ некогда объ этомъ думать. Едва-ли кто найметъ Додсборо, пишете вы. Печатайте объявленія въ англійскихъ газетахъ, вставьте, для приманки, что тамъ много дичи, что тамъ рыбныя ловли, прекрасное сосѣдство и тому подобное. Совѣститься въ этомъ случаѣ нечего: Додсборо все-таки очень-хорошая дача для какого-нибудь манчестерскаго плута. Вашего плана, относительно улучшеній въ Боллисливенѣ, не одобряю. Когда знаешь, что земля будетъ продана съ аукціона, не стоитъ удобрять ее; напротивъ, истощайте ее, какъ можно скорѣе, чтобъ воспользоваться хоть чѣмъ-нибудь.

На вопросъ: нравится ли мнѣ настоящій нашъ образъ жизни, признаюсь вамъ, что несовсѣмъ. Можетъ-быть, я устарѣлъ для него годами, или отсталъ отъ вѣка понятіями, но такая жизнь не по-мнѣ. Здѣсь только и дѣла, что раскланиваются, представляются вамъ, представляютъ васъ — вѣчная прелюдія къ знакомству, которому никогда не суждено начаться на-самомъ-дѣлѣ. Все это похоже на оркестръ, который не идетъ далѣе настраиванья инструментовъ. Я здѣсь размѣнялся поклонами, улыбками, ужимками по-крайней-мѣрѣ съ полсотнею джентльменовъ, которыхъ не узнаю завтра и которымъ также нѣтъ никакого до меня дѣла. Обращеніе здѣсь такое же, какъ обѣдъ: все для вида, ѣсть нечего. Люди здѣсь легкомысленны. Не за то ихъ называю легкомысленными, что они слишкомъ преданы удовольствіямъ и любятъ развлеченія, а за то, что ихъ удовольствія и развлеченія жалки, ничтожны. Здѣсь вы не найдете любви къ охотѣ, какъ у насъ ее понимаютъ. Всѣ они, даже старики, набиты мыслями о волокитствѣ; строить куры дамѣ для нихъ такое же обыкновенное дѣло, какъ для насъ податъ ей чашку чаю или предложить стулъ. Само-собою-разумѣется, незнаніе здѣшняго языка стѣсняетъ кругъ моихъ наблюденій. За то я пользуюсь выгодами положенія глухихъ людей; и если мало слышу, то много вижу. Начинаю думать, милый Томъ, что мы сдѣлали большую ошибку, пристрастившись къ путешествіямъ въ чужія земли, къ чужимъ языкамъ и чужимъ обычаямъ. Мы воспитываемъ своихъ дѣтей съ понятіями и привычками, которыя рѣшительно неприложимы къ нашей жизни; мы похожи на парижскихъ купцовъ, у которыхъ въ лавкахъ однѣ только блестящія бездѣлушки. А къ этимъ пустякамъ, надобно сказать, нѣтъ расположенія въ нашемъ характерѣ, и выходятъ онѣ у насъ очень-неловко. Чтобъ сдѣлать ребенка заграничнымъ ком-иль-фо, нужно рано начинать его воспитаніе въ этомъ духѣ: учите его говорить пофранцузски съ двухъ лѣтъ, играть въ домино съ четырехъ, курить сигары съ шести, носить лакированные сапоги съ осьми, ходить въ панильйоткахъ съ девяти; кормите его конфектами вмѣсто ростбифа, поите ликеромъ вмѣсто чаю, учите его съ малолѣтства каждый день стрѣлять изъ пистолета: только тогда онъ будетъ годиться для парижскихъ бульваровъ и нашихъ салоновъ на заграничный ладъ.

Скажу вамъ, что мистриссъ Д. восхищается здѣсь всѣмъ; она клянется, что только теперь начинаетъ жить. Послушать ее, такъ подумаешь, что въ Додсборо мы жили какъ въ тюрьмѣ. Мери Анна вся въ мать; цѣлый день бредитъ о князьяхъ, герцогахъ и графахъ. Что-то онѣ скажутъ, когда объявлю имъ, что мы выѣзжаемъ въ пятницу. Ужасно и подумать объ этой сценѣ! Въ тотъ день обѣдать буду гдѣ-нибудь не дома, потому-что ихъ крики и трескотня будутъ невыносимы.

Посланникъ нашъ чрезвычайно-любезенъ и внимателенъ къ намъ. На этой недѣлѣ мы у него обѣдали. Обѣдъ былъ парадный; общество отборное; но говорили тамъ пофранцузски, только пофранцузски; потому мистриссъ Д. и вашъ покорнѣйшій слуга были безсловесны. Потомъ онъ присылалъ намъ свой билетъ и мы были въ его ложѣ въ Оперѣ, гдѣ танцовали такъ, какъ я никогда еще не видывалъ: «неприличны» — мало сказать объ этихъ танцахъ. Мистриссъ Д. и Мери Анна противнаго мнѣнія: онѣ восхищались. Что касается пѣнія — это визгъ, а не пѣніе; визгъ, иначе нельзя назвать. Сочинялъ музыку нѣкто Верди, который, говорятъ, перепортилъ всѣ голоса въ Европѣ; я готовъ этому вѣрить. У молодой женщины, игравшей первую роль, лицо налилось кровью, всѣ жилы на шеѣ натянулись, какъ веревки; слушатели начали аплодировать только тогда, когда всякому порядочному человѣку показалось бы, что съ ней начинаются конвульсіи. Еслибъ у ней отъ напряженія порвалась артерія, вѣроятно, не было бы конца восторгу публики.

Думалъ отправить это письмо съ нынѣшнею почтой; но у бельгійцевъ нынѣ какой-то праздникъ и почтамтъ запертъ. Оставляю письмо до субботы: завтра послать будетъ некогда, потому-что отправляемся на Ватерлоо; хотимъ видѣть поле битвы. Какой-то князь (имя его позабылъ, да и не умѣлъ бы написать, еслибъ даже помнилъ) предложилъ быть нашимъ чичероне. Не помню, говорилъ ли онъ, что участвовалъ въ битвѣ, но мистриссъ Д. вѣритъ ему, какъ самому Веллингтону; кромѣ-того, съ нами ѣдутъ нѣмецкій графъ, отецъ котораго отличился какимъ-то удивительнымъ подвигомъ, и два бельгійскіе барона, предки которыхъ, безъ всякаго сомнѣнія, поддерживали репутацію бельгійцевъ, славящихся быстротою ногъ. Время года неочень благопріятствуетъ загороднымъ прогулкамъ; но все-таки провести нѣсколько часовъ на свѣжемъ воздухѣ будетъ мнѣ пріятно. Джемсъ отправился приглашать какого-то итальянца, котораго называетъ очень-знатнымъ вельможею; но я здѣсь такъ присмотрѣлся къ знати, что не изумился бы знакомству съ бухарскимъ ханомъ. Оставляю письмо незапечатаннымъ; хочу, по возвращеніи, приписать нѣсколько строкъ.

Суббота.

Ватерлоо — чистые пустяки, милый Томъ; не въ томъ смыслѣ, что сраженіе при Ватерлоо не было важно для Наполеона, лѣтъ тридцать назадъ, а въ томъ смыслѣ, что теперь не на что смотрѣть. Половина поля отрѣзана для памятника битвы. Это все-равно, что отрѣзать у человѣка ухо на память. Слѣдствіе то, что мѣстность совершенно измѣнилась: теперь не разберешь, гдѣ и какъ что было. Ясно только одно, что мы побили французовъ. Не знаю, много ли мы выиграли черезъ это. Все, что дѣлаетъ парламентъ, мы считаемъ мудростью и благодѣяніемъ для себя, не разбирая, польза или вредъ будетъ намъ отъ того. Поневолѣ вспомнишь нашего Джека Уолли. Его жена разъ нашла кусочекъ тонкаго полотна и употребила на заплату мужниной рубахи. Джемсъ надѣлъ рубаху и пошелъ изъ дому на работу. Но скоро почувствовалъ онъ, что спину щиплетъ, и очень-сильно. «Что за чудо, сказалъ онъ, у меня будто шпанская мушка на спинѣ!» Оно такъ и было: кусочекъ полотна былъ выброшенъ изъ аптеки; на немъ приготовляли шпанскую мушку. Такъ-то и парламентъ улаживаетъ наши дѣла.

Пока мы ходили по полю, началась страшная гроза съ проливнымъ дождемъ, какого, думалъ я, не бываетъ нигдѣ, кромѣ Ирландіи. Въ пять минутъ насъ промочило насквозь. Громъ гремѣлъ ужасно. Наконецъ мы укрылись въ часовнѣ. Мистриссъ Д. съ Мери Анною и итальянцемъ были ни живы ни мертвы отъ страха. Мы съ Каролиною стояли у окна, смотря на молнію. Джемсъ, для упражненія во французскомъ языкѣ, завелъ разговоръ съ маленькимъ иностранцемъ, который, промокнувъ до костей, также зашелъ въ часовню. Толковали они о битвѣ и, кажется, заспорили. Чѣмъ сильнѣе раздавался громъ, тѣмъ громче говорили или, лучше сказать, кричали они. Я не думалъ, чтобъ Джемсъ былъ силенъ во французскомъ языкѣ, но очевидно было, что онъ переспорилъ своего противника; тотъ чрезвычайно разсердился, подскочилъ къ нему и поднялъ палку; но Джемсъ одержалъ побѣду и выгналъ его изъ часовни подъ сильнѣйшій дождь. Когда гроза прошла, мы воротились въ маленькую гостинницу, содержимую въ Ватерлоо, пообѣдали тамъ; но и обѣдъ былъ плохъ, и общество въ дурномъ расположеніи духа. Черная бархатная шляпка мистриссъ Д. вся была испорчена дождемъ. Мери Анна угораздилась какъ-то въ часовнѣ разорвать себѣ всю спину у новаго атласнаго платья гвоздемъ, торчавшимъ въ стѣнѣ. Джемсъ былъ необыкновенно серьёзенъ и молчаливъ; все стараніе итальянца поддержать разговоръ погибало понапрасну, оттого, что онъ слишкомъ-плохо говорилъ поанглійски. Большая глупость брать съ собой на прогулку иностранцевъ: ни вы не понимаете ихъ, ни они васъ.

Поѣхали назадъ. Лошади, измученныя нашими разъѣздами по полю, везли дурно, нога за ногу, и наконецъ совсѣмъ стали. Джемсъ вышелъ изъ кареты, чтобъ помочь кучеру погонять ихъ. Дождь лилъ, какъ изъ ведра. Я тоже вышелъ помочь, потому-что одна лошадь перескочила ногою черезъ дышло и съ нею не могли сладить; но итальянскій князь только давалъ въ окно совѣты, смысла которыхъ невозможно было разобрать; потомъ опустилъ окно и спокойно закурилъ дорожную трубку.

Вообразите эту сцену, Томъ: кучеръ, отойдя въ сторону, раздѣвается, чтобъ осмотрѣть руку, ушибенную лошадью; Джемсъ держитъ за поводья лошадей, которыя бьются, перепутавшись; я бѣгаю по полю, отъискивая камень, чтобъ вколотить выскочившую чекушку; мистриссъ Д. и дочери, закуренныя чуть не до обморока итальянскимъ княземъ, хоромъ хнычутъ и кричатъ; лошади бьются, дергаютъ карету, и наконецъ колесо спадаетъ съ оси, карета валится на бокъ, итальянецъ въ испугѣ вылѣзаетъ въ окно, наступая на ноги мистриссъ Д., падающей въ обморокъ; дверцы кареты заперты, въ суматохѣ я не могу отворить ихъ, и вытаскиваю мистриссъ Д. и дочерей также въ окно; лошади рвутъ сбрую, и наконецъ, выломивъ дышло, радостно скачутъ съ нимъ въ Брюссель. Джемсъ разражается громкимъ хохотомъ. Черезъ нѣсколько минутъ, собравшись съ мыслями, видимъ, что итальянецъ ушелъ, взявъ нашъ единственный дождевой зонтикъ. Съ насъ ручьями льетъ вода, на насъ не осталось нитки сухой, а между-тѣмъ кучеръ бѣгаетъ по дорогѣ, ломая руки и крича, что онъ теперь пропалъ и погибъ. Напрасно мистриссъ Д. распускаетъ свой маленькій зонтикъ: вѣтеръ ломаетъ его въ одну минуту, и мистриссъ Д. принуждена искать убѣжища въ каретѣ, лежащей на боку.

Бываютъ и у насъ подобные случаи; но у насъ всегда есть близко помощь и пристанище. А мы не видѣли кругомъ ни домика, ни шалаша. Мы были среди Bois de Cambre, пустыннаго сосноваго лѣса. Разъ въ сутки проходитъ черезъ него дилижансъ изъ Вавра. Партіи туристовъ, отправляющихся къ Ватерлоо, встрѣчаются по дорогѣ лѣтомъ и весною; но теперь помощи ждать не отъ кого. Эти утѣшительные факты сообщилъ намъ кучеръ. Силою своего англо-французскаго краснорѣчія и убѣдительностью наполеондора успѣли мы уговорить его идти пѣшкомъ въ Брюссель и прислать за нами карету. Потомъ усѣлись въ своемъ лежащемъ на боку экипажѣ мечтать объ избавленіи.

Не стану утруждать васъ дальнѣйшимъ повѣствованіемъ о нашихъ страданіяхъ; не буду говорить о моихъ напрасныхъ попыткахъ вздремнуть подъ жалобы и слезы мистриссъ Д. Передъ разсвѣтомъ случайно наѣхала на мѣсто, гдѣ мы были, телега; мы сторговались съ ея хозяиномъ и къ девяти часамъ утра доставлены были въ Брюссель.

Можетъ-быть, успѣю прибавить еще нѣсколько строкъ до отправленія письма на почту.

Понедѣльникъ.

Досталось намъ погоревать со времени предъидущей приписки. Джемсъ былъ вызванъ и раненъ въ ногу, выше колѣна. Французъ, котораго онъ выгналъ, прислалъ ему въ субботу вызовъ; но за границею дѣла эти устроиваются методически, послѣ долгихъ переговоровъ; потому дуэль была только нынѣ утромъ. Секундантомъ Джемса былъ лордъ Джорджъ Тайвертонъ, членъ парламента отъ мѣстечка Гёрнби, и сынъ какого-то маркиза — имя его найдете въ «Книгѣ Перовъ»; мнѣ теперь не до того, чтобъ припоминать. Онъ показалъ себя вѣрнымъ другомъ Джемса: отвезъ его на мѣсто въ своемъ фаэтонѣ; далъ ему свои пистолеты — лучшіе, какіе только я видѣлъ — дивлюсь, какъ Джемсъ далъ промахъ съ такимъ оружіемъ — потомъ привезъ его назадъ; и теперь сидитъ у его постели, какъ родной братъ. Что и говорить, случай чрезвычайно-прискорбный: Джемсъ жестоко мучится; нога распухла страшно и побагровѣла; доктора не ручаются, что обойдется безъ ампутаціи; но утѣшительно, милый Томъ, по-крайней-мѣрѣ то, что Джемсъ держалъ себя превосходно. Лордъ Джорджъ говоритъ: «Я былъ на дуэляхъ двадцать шесть разъ, но не видѣлъ никогда такого хладнокровія, спокойствія и достоинства, какое выказалъ молодой Доддъ». Это его подлинныя слова; и надобно замѣтить, милый Томъ, что они имѣютъ высокую цѣну въ устахъ лорда Джорджа, ужь по одному тому, что англичане гораздо-холоднѣе насъ, ирландцевъ. Французъ, противникъ Джемса, нѣкто графъ Роже (пишется Рожеръ, по произносится Роже), говорятъ, отличнѣйшій стрѣлокъ во всей франціи. Полчаса назадъ, онъ пріѣзжалъ узнать о здоровьѣ Джемса и оставилъ свою карточку; какъ бы то ни было, съ его стороны это очень-деликатно. Мистриссъ Д. и дочерямъ еще не позволяютъ видѣть Джемса: это было бы убійственно для нихъ, потому-что съ бѣдняжкою бредъ. Когда я вошелъ въ комнату, онъ сказалъ лорду Джорджу, что я его дядя! и просилъ ни подъ какимъ видомъ не тревожить его тетушку — такъ онъ называлъ мистриссъ Д.!

Не могу еще опредѣлить, до какой степени паши планы относительно переѣзда въ Боннъ будутъ разстроены столь несчастнымъ происшествіемъ. Конечно, теперь нечего и думать объ этомъ. Докторъ говоритъ, что, при самомъ благопріятнѣйшемъ ходѣ леченія, Джемсъ долженъ пролежать нѣсколько недѣль. По правдѣ говоря, мнѣ кажется, что здѣшніе доктора мало смыслятъ въ ранахъ отъ огнестрѣльнаго оружія. Помню, когда я подстрѣлилъ Джильза Эра, пуля прошла черезъ грудь на-вылетъ пониже лопатки; докторъ Порденъ залѣпилъ рану пластыремъ, далъ ему полстакана слабаго пунша, и черезъ недѣлю Джильзъ былъ здоровъ и свѣжъ, какъ-будто и не видывалъ пули. Правда, потомъ онъ покашливалъ, и повременамъ жаловался на здоровье; но развѣ проживешь на свѣтѣ безъ немощей? Я сказалъ о методѣ Пордена барону Сетэну, здѣшнему врачу; но онъ сказалъ, что Порденъ невѣжда, котораго стоило бы повѣсить. Я подумалъ: «хорошо, что старикъ Порденъ тебя не слышитъ: показалъ бы онъ тебѣ висѣлицу!»

Сажусь опять за письмо, отъ котораго меня оторвалъ полицейскій чиновникъ, приходившій отобрать показаніе о дуэли. Пусть бы шелъ къ Роже — это было бы такъ; но зачѣмъ мучить тѣхъ, у кого ужь довольно горя? Я былъ долженъ сѣсть и отвѣчать на всѣ его вопросы: какъ меня зовутъ? какъ зовутъ мою жену? какихъ мы съ нею лѣтъ? какого вѣроисповѣданія? дѣйствительно ли повѣнчаны законнымъ образомъ — хорошо, что еще не подвергли такому допросу мистриссъ Д.- сколько у насъ дѣтей, какого пола и возраста? Я такъ и ожидалъ, что спросятъ: сколько будетъ у насъ еще дѣтей и какого пола? Потомъ перешелъ онъ къ нашимъ дѣдушкамъ и бабушкамъ, и наконецъ возвратился опять къ современному поколѣнію.

Безъ лорда Джорджа мы никогда бы съ нимъ не покончили; но лордъ переводилъ мои слова ему и много помогалъ мнѣ, потому-что, при своемъ разстроенномъ положеніи, часто я терялъ терпѣніе во время нелѣпаго допроса; теперь вижу, что противъ насъ начинаютъ процесъ, хотя не понимаю кто, какъ и за что. Такимъ-образомъ у меня будетъ три судебныя дѣла въ Брюсселѣ — можно похвалиться этою цифрою: вѣдь мы здѣсь всего три недѣли. Я не упоминалъ объ этихъ дѣлахъ въ прежнихъ письмахъ, потому-что непріятно и говорить о такихъ вещахъ. Оканчиваю письмо, потому-что ждемъ къ обѣду лорда Джорджа, и у меня по этому случаю хлопоты съ Патрикомъ Бирномъ.

ПИСЬМО VI

Миссъ Мери Анна къ миссъ Дулэнъ, въ Боллидулэнѣ.

Милая, дорогая Китти,

Какъ ужасны были для насъ двѣ послѣднія недѣли! Мы думали, что бѣдняжка Джемсъ потеряетъ ногу; воспаленіе до того усилилось, жаръ съ больнымъ былъ такъ жестокъ, что однажды баронъ Сётэнъ дѣйствительно привезъ свои страшные инструменты; и, кажется, только лордъ Джорджъ убѣдилъ его отложить операцію. Ахъ, какой милый, добрый, расположенный къ намъ человѣкъ лордъ Джорджъ! Онъ почти безвыходно былъ въ нашемъ домѣ со времени несчастія; и хотя сидитъ всю ночь у постели Джемса, но кажется, никогда не устаетъ, не утомляется, весь день живъ, интересенъ, играетъ на фортепьяно, учитъ насъ танцовать мазурку или, лучше сказать, учитъ одну меня, потому-что Кэри удивительная педантка и говоритъ, что не позволитъ вертѣть собою никому, даже лорду.

Надобно сказать, Китти, что у насъ, въ Ирландіи, самыя нелѣпыя понятія о гордости, неприступности аристократовъ. Вотъ, напримѣръ, одинъ изъ первыхъ — можно сказать первый — въ кругу аристократической молодежи сталъ совершенно-домашнимъ человѣкомъ у насъ: цѣлыя двѣ недѣли онъ не покидалъ нашего дома, и однакожъ мы съ нимъ такъ же не принужденны, его присутствіе такъ же мало стѣсняетъ насъ, какъ бы это былъ не лордъ Джорджъ, а твой братъ Робертъ, или кто-нибудь другой, ничтожный по своему положенію человѣкъ. Ты не можешь представить, какъ онъ занимателенъ; онъ самъ говоритъ: «я всюду былъ и все знаю» — и я увѣрена, что это такъ. Какой запасъ познаній о всемъ на свѣтѣ! Онъ объѣхалъ всѣ моря на своей яхтѣ. Слушая разсказы его о Золотомъ Рогѣ, Босфорѣ — будто бы читаешь «Тысячу и одну Ночь»; я не умѣла понимать Байрона, пока не услышала разсказовъ лорда Джорджа о Патрѣ и Саламинѣ. Открою тебѣ, но подъ величайшимъ секретомъ, что однажды вечеромъ, когда мы сидѣли въ гостиной, онъ вошелъ въ своемъ плащѣ и вызвалъ меня будто бы къ брату; но едва я вышла въ залу, гдѣ мы были одни, онъ сбросилъ плащъ, и я увидѣла его въ полномъ албанскомъ костюмѣ; это нѣчто великолѣпнѣйшее, нежели можно представить: темно-фіолетовая бархатная жакетка, вся покрытая золотыми шнурками, бѣлая коротенькая юбка, похожая на шотландскую, но необыкновенно-полная; онъ говоритъ, что кругомъ въ ней двѣсти локтей; на головѣ феска; сандаліи шитыя золотомъ; кривая сабля, эфесъ и ножны которой покрыты бирюзою и рубинами. Ахъ, Китти! у меня нѣтъ словъ описать его. У него такіе глаза, такая очаровательная борода, непохожая на тотъ жалкій клочокъ, который называютъ эспаньйолкою, или на эти щетинистыя, безобразныя бороды jeune France — нѣтъ, правильная тиціановская, окладистая, волнующаяся, разстилающаяся. Ахъ, пожалуйста, пусть Пьеръ не думаетъ о такой бородѣ moyen-âge, потому-что, между нами будь сказано, что превосходно и прилично въ милордѣ, было бы рѣшительно-смѣшно въ деревенскомъ докторѣ. Коснувшись этого предмета, скажу, что подражать подобнымъ образомъ или, вѣрнѣе выражаясь, уродливо копировать знатныхъ — чисто-ирландская замашка. Не могу забыть, какъ Пьеръ купилъ для своей плохой лошадёнки новую упряжь, придуманную для-того, чтобъ горячія лошади не могли бить; онъ, бѣдняжка, увидѣлъ такую упряжь у сэра Джозефа Викерса. Что жь вышло? Пьерова лошадка, которая всегда была очень-смирна, почувствовавъ на себѣ непривычную упряжь, начала бить, понесла и остановилась, только изломавъ одноколку въ щепы. Я увѣрена точно также, что еслибъ только увидѣлъ онъ черное бархатное пальто лорда Джорджа, покрытое шитьемъ и съ очень-широкими рукавами, онъ тотчасъ вздумалъ бы сдѣлать себѣ такое же, забывая, что доктору подобный костюмъ вовсе не приличенъ. Но, Китти, прошу тебя не говорить ему, что это мои слова. Я не могу сказать ему ничего утѣшительнаго — къ чему же буду еще огорчать его?

Ты не повѣришь, какое участіе въ Джемсѣ принимаетъ высшій кругъ брюссельскаго общества. Мы наконецъ поставлены были въ необходимость писать каждое утро родъ бюллетеня и выставлять его у швейцарской комнаты на нашемъ подъѣздѣ. Признаюсь, съ перваго раза мнѣ казалось, что эти объявленія, скрѣпленныя тремя подписями — церемоніалъ слишкомъ-пышный для насъ. Но лордъ Джорджъ только улыбнулся моей скромности и сказалъ, что «этого ожидаетъ отъ насъ общество». Изъ этого ты можешь заключить, что несчастіе, которому подвергся Джемсъ, имѣетъ выгодныя послѣдствія. Симпатія, можно сказать дружба, лорда Джорджа — неоцѣненное сокровище; и я вижу по карточкамъ, которыя оставляютъ лица, пріѣзжающія узнавать о здоровьѣ Джемса, что наше положеніе въ свѣтѣ значительно возвышено случаемъ, надѣлавшимъ намъ столько печали. Я мало еще живу за границею, но меня чрезвычайно поражаетъ замѣчаніе, мною сдѣланное, которое спѣшу передать тебѣ: чтобъ имѣть успѣхъ или занять почетное мѣсто въ обществѣ, необходимо нужно чѣмъ-нибудь отличаться. Согласна, что во многихъ случаяхъ это сопряжено съ большими пожертвованіями, но что жь дѣлать? отличаться чѣмъ-нибудь совершенно-необходимо. Можно отличаться богатствомъ, знатностью, аристократическими связями, красотою, талантами, напримѣръ: геніальностью въ живописи, музыкѣ, сценическомъ искусствѣ; можно отличаться остроуміемъ, талантомъ неистощимаго разскащика. Верховая ѣзда также высоко цѣнится, особенно въ дамѣ. За недостаткомъ этихъ качествъ, можно разсчитывать только на эксцентричность, и почти стыжусь прибавлять — на сумасбродства. Случай — не могу назвать этого счастіемъ, потому Джемсъ поплатился болѣзнью — случай совершилъ для насъ то, чего, по всей вѣроятности, никогда не могли бы достичь мы сами, и вотъ мы въ теченіе нѣсколькихъ минутъ пріобрѣли завидную извѣстность въ свѣтѣ. Я желала бы показать тебѣ списокъ нашихъ посѣтителей, начинающійся герцогами и постепенно нисходящій до бароновъ и chevaliers. А сколько поклоновъ отдается намъ, когда мы ѣдемъ по улицѣ! Папа говоритъ, что ему лучше оставлять шляпу дома, потому-что она у него двухъ секундъ не бываетъ на головѣ. Безъ лорда Джорджа мы не знали бы ничего, кромѣ именъ о большей половинѣ нашихъ знатныхъ знакомцевъ; но онъ знаетъ ихъ всѣхъ. И какіе смѣшные анекдоты разсказываетъ онъ почти о всякомъ — ты расхохоталась бы до слезъ.

Само-собою разумѣется, что пока бѣдняжка Джемсъ не оставитъ постели, мы не можемъ принимать никакихъ приглашеній; у насъ собираются теперь только немногіе короткіе знакомые; пятнадцать или двадцать человѣкъ искреннѣйшихъ друзей — два раза въ недѣлю. Эти вечера очень-тихи: чай, отчасти музыка — болѣе ничего; иногда полька, разумѣется, импровизированная, такъ-что никто изъ насъ не разсчитываетъ и не готовится танцевать. Лордъ Джорджъ образецъ совершеннѣйшаго искусства въ этомъ отношеніи: все, что дѣлается при его помощи, кажется рождающимся единственно подъ вліяніемъ минуты. Но вчера, когда мы одѣвались къ обѣду и папа былъ въ гостиной, одинъ, слуга доложилъ о пріѣздѣ monsieur le général comte de Vanderdelft, aide de camp du roi, и вслѣдъ затѣмъ вошелъ высокій мужчина, въ великолѣпномъ мундирѣ; онъ вѣжливо раскланялся съ папа и началъ говорить, какъ показалось папа, заранѣе-обдуманную рѣчь; папа вообразилъ это потому, что онъ говорилъ чрезвычайно-плавно и долго, какъ-будто приготовлялся. Наконецъ онъ замолкъ и папа, во французскомъ языкѣ никогда незаходившій далѣе первой страницы кобботовой грамматики, произнесъ обыкновенное свое: «non comprong», съ жестомъ, гораздо-понятнѣе объяснявшимъ, что онъ не понимаетъ. Адъютантъ, думая, быть-можетъ, что его просятъ повторить сущность рѣчи, началъ снова, и ужь доканчивалъ, когда вошла мама. Онъ обратился къ ней, но мама торопливо схватила сонетку и послала за мною. Я, разумѣется, не стала терять ни минуты и какъ можно поспѣшнѣе сбѣжала внизъ. Вошедши въ гостиную, я увидѣла, что папа, надѣвъ очки, торопливо роется въ «Книгѣ необходимѣйшихъ разговоровъ на пяти языкахъ», а мама сидитъ лицомъ къ лицу съ адъютантомъ, показывая видъ, будто слушаетъ его съ величайшимъ вниманіемъ, на самомъ же дѣлѣ стараясь, какъ это было замѣтно по сдвинутымъ ея бровямъ и сжатымъ губамъ, прочитать по выраженію лица своего собесѣдника смыслъ его словъ. Когда я пофранцузски отвѣчала на его привѣтствіе, адъютантъ просіялъ восторгомъ, обрадовавшись, что можетъ наконецъ быть понятъ. «По случаю предстоящей церемоніи, сказалъ онъ, придворное вѣдомство получило отъ вашего посланника списокъ почетныхъ лицъ англійской націи, находящихся нынѣ въ Брюсселѣ, и мнѣ поручено просить мсьё [тутъ онъ заглянулъ въ записку, бывшую у него въ рукѣ) мсьё Додда — не правда ли, mademoiselle, я не ошибаюсь въ имени вашего батюшки? — просить мсьё и мадамъ Доддъ присутствовать при торжествѣ открытія монсской желѣзной дороги». Я едва вѣрила своимъ ушамъ. Предположенія объ этомъ праздникѣ занимали газеты ужь около мѣсяца. Программа была великолѣпна. Весь придворный штатъ явится на церемонію, которая заключится завтракомъ. Можно было гордиться приглашеніемъ къ участію въ подобномъ торжествѣ. «Я не имѣлъ порученія, прибавилъ адъютантъ, пригласить вмѣстѣ съ вашими родителями и васъ, мадмуазель; но это опущеніе, конечно, слѣдствіе недоразумѣнія, и могу обѣщать вамъ, что вы получите билетъ въ-теченіе нынѣшняго или завтрашняго дня». Вѣроятно, я была хороша въ эту минуту, потому-что адъютантъ, говоря эти слова, положилъ руку на грудь и произнесъ «мадмуазель» голосомъ, полнымъ самаго глубокаго чувства. Мое волненіе, проникнутая уваженіемъ поза адъютанта и деликатный тонъ его голоса навели мама на предположеніе, что адъютантъ пріѣхалъ сватать меня и проситъ теперь моей руки. Да, Китти, нѣтъ сомнѣнія, она вообразила это, потому-что шепнула мнѣ на ухо: «Скажи ему, Мери Анна, чтобъ онъ прежде просилъ согласія твоего папа.» Только ея слова возвратили меня на землю отъ моего восторга, и я объяснила мама въ чемъ дѣло, конечно, извинившись передъ адъютантомъ, что говорю при немъ на чуждомъ для него языкѣ. Если для мама и горько было разрушеніе надеждъ относительно адъютанта, то восторгъ отъ приглашенія на церемонію, при которой будетъ присутствовать дворъ, въ то же мгновеніе заглушилъ всѣ непріятныя чувства; она начала улыбаться съ такимъ простодушнымъ восхищеніемъ, а папа сталъ такъ неутомимо кланяться, что я была рада, когда адъютантъ ушелъ, поцаловавъ руки у мама и у меня съ обходительностью и граціозностью, какими обладаютъ только придворные.

Посѣщеніе продолжалось всего нѣсколько минутъ, но долго я не могла послѣ него возвратиться къ мысли, что я и гдѣ я? Мои мечты были прерваны только жаркимъ споромъ между папа и мама.

— Отлично, говоритъ папа: — поммистонова ошибка обратилась намъ въ большую пользу. Насъ вѣрно приняли за людей очень-знатныхъ. Справься, Мери Анна, нѣтъ ли какихъ-нибудь однофамильцевъ нашихъ Доддовъ, въ «Книгѣ Перовъ и Баронетовъ».

— Какой вздоръ! воскликнула мама: — тутъ нѣтъ никакой ошибки! Мы начинаемъ пріобрѣтать имя въ обществѣ — больше ничего. И что удивительнаго въ этомъ приглашеніи? Король Леопольдъ дядя нашей королевѣ: не-уже-ли вы послѣ этого находите страннымъ, что его дворъ внимателенъ къ намъ?

— Можетъ-быть, приключеніе съ нашимъ Джемсомъ… робко начинаетъ папа.

— Вовсе не это, съ досадою возражаетъ мама: — мнѣ кажется малодушіемъ и низостью приписывать какой-нибудь случайности то, въ чемъ надобно видѣть естественное слѣдствіе нашего положенія въ обществѣ.

Когда мама произноситъ фразу «наше положеніе въ обществѣ» споръ становится невозможенъ: эти слова — послѣдній и рѣшительный аргументъ мама, и папа хорошо понимаетъ ихъ значеніе: какъ-скоро они раздадутся, подобно грому, въ ушахъ его, онъ уступаетъ поле битвы, беретъ шляпу и скрывается. Такъ онъ сдѣлалъ и въ настоящемъ случаѣ, оставляя мама наединѣ со мною.

— Искать Додда въ «Книгѣ Перовъ!» сказала она презрительно: — интересно было бы знать, гдѣ тамъ найдется Доддъ! Искать Мэк-Керти — о, это дѣло другаго рода! Мэк-Керти Моръ убилъ Шоа-Бъйуина-Тирниша въ тысяча-шестомъ году, и былъ за то повѣшенъ на шелковой веревкѣ цвѣтовъ своего герба, бѣлый съ зеленымъ, на собственныхъ воротахъ; интересно было бы мнѣ знать, что было въ то время извѣстно о Доддахъ? Но вашъ батюшка, Мери Анна, всегда таковъ: онъ забываетъ, кто его жена.

Хотя этотъ упрекъ былъ и несовсѣмъ-справедливъ, Китти, но я не стала возражать и обратила вниманіе мама къ вопросу о приглашеніи на церемонію. Мы согласились, что Кэри не нужно и не должно ѣхать съ нами; что мама и я будемъ одѣты совершенно-одинаково: съ локонами, въ бѣлыхъ тарлатановыхъ платьяхъ, съ тремя юбками, которыя будутъ застегиваться золотыми ноготками. Разница будетъ только та, что мама надѣнетъ свои карбункулы, а на мнѣ, кромѣ цвѣтовъ, ничего не будетъ. Костюмъ этотъ необыкновенно-простъ, милая Китти; но у мадмуазель Адель столько вкуса, что на нее можно положиться. Папа, разумѣется, надѣнетъ свой милиціонный мундиръ (онъ очень-красивъ) — единственная несовсѣмъ элегантная часть его, черныя штиблеты; шишакъ тоже, некрасивой формы. Тѣмъ не менѣе лучше быть въ какомъ-нибудь мундирѣ, нежели въ простомъ фракѣ. Мы хотѣли также, чтобъ папа прицѣпилъ какъ-нибудь медаль, выбитую на коронацію королевы Викторіи: она очень-хорошо могла бы замѣнять орденъ и внушать иностранцамъ уваженіе къ папа; но онъ не согласился. Ты, Китти, можетъ-быть посмѣешься, что я вхожу въ подробности о столь тривіальныхъ понятіяхъ папа, но такова наша жизнь. Какъ сильно стремимся мы подняться, такъ же упорно стѣсняетъ онъ нашъ полетъ, и благороднѣйшія предположенія мама постоянно разрушаются вульгарными наклонностями папа.

Я до того занята очаровательнымъ праздникомъ, что ни о чемъ, кромѣ его, не могу думать; впрочемъ, не могу хорошенько сосредоточить своихъ мыслей и на праздникѣ, потому-что «неукротимое существо», какъ его называю, лордъ Джорджъ, колотитъ по фортепьяно, представляя оперныхъ пѣвцовъ и пѣвицъ, а по-временамъ вальсируетъ по залѣ, такъ-что невольно развлекаешься. Онъ сейчасъ мучилъ меня доспрашиваясь, что такое пишу я тебѣ, и просилъ передать, что онъ жаждетъ познакомиться съ тобою — видишь, мой другъ, что ему разсказано о твоихъ темно-голубыхъ глазкахъ и длинныхъ рѣсницахъ, которыя такъ восхищаютъ всѣхъ подъ ирландскимъ небомъ! Не могу продолжать. Онъ играетъ теперь, какъ говоритъ «Grande Marche съ аккомпанементомъ полнаго оркестра» и подъ окнами нашими собирается толпа слушателей. А мнѣ нужно было что-то написать, только никакъ не могу припомнить…

Вспомнила, о чемъ хотѣла сказать. Пьеръ Б. въ высшей степени несправедливъ, неблагороденъ. Не зная свѣта и упоительныхъ его волненій, онъ не имѣетъ понятія о требованіяхъ, которымъ подчиняются люди, участвующіе въ удовольствіяхъ свѣта. Упрекать меня за жертвы, которыя приношу требованіямъ общества — несправедливо, нисколько несправедливо. Да, Пьеръ вовсе незнакомъ съ условіями общественной жизни. Впрочемъ, понимала ли ихъ и я нѣсколько недѣль назадъ? Скажи ему это, мой другъ; скажи ему также, что я нисколько не измѣнилась, только мой взглядъ на жизнь сталъ шире, понятія возвышеннѣе, чувства изящнѣе. Вспомнивъ, что такое была я мѣсяцъ назадъ и чѣмъ стала теперь, я трепещу, милая Китти, за опасности настоящаго и невыразимо краснѣю за прошедшее! Я надѣюсь, ты не допустишь его до мысли ѣхать за границу; «поселиться здѣсь докторомъ», какъ онъ говоритъ: объ этомъ ужасно и подумать! Знаешь ли Китти, какое мѣсто въ обществѣ занимаютъ здѣсь юристы и доктора? Нѣсколько-пониже почтальйоновъ и нѣсколько повыше поваровъ! Два или три въ городѣ допускаются въ общество, прилично одѣваются, являются съ умытыми руками, чисто-выбритые — вотъ и все! Да и они въ обществѣ только терпимы, терпимы потому, что на всякій случай недурно имѣть «хорошаго фельдшера» подъ-рукою. И мнѣ кажется, Китти, что здѣшнее общество совершенно-право: въ шумѣ наслажденій постоянно видѣть вокругъ себя этихъ людей, напоминающихъ о страданіи, мрачныхъ сценахъ — это дѣйствительно непріятно и несообразно. Вѣдь мы не украшаемъ альбомовъ завѣщаніями, не причисляемъ анатомическихъ книгъ къ нашему легкому чтенію, не ставимъ на туалетахъ и каминахъ стклянокъ съ лекарствами, не хотимъ, чтобъ въ танцовальной залѣ вѣяло аптечнымъ запахомъ: какъ же послѣ этого допускать въ наши салоны людей, которые служатъ олицетвореніемъ всѣхъ этихъ ненавистныхъ предметовъ? Ихъ присутствіе погубило бы живописную элегантность нашей жизни. Нѣтъ, Китти, оставимъ эти мрачныя фигуры на ихъ темномъ фонѣ: имъ не мѣсто въ яркомъ освѣщеніи, которымъ озарена картина аристократической жизни. Кромѣ того, Пьеру были бы совершенно чужды заграничные обычаи. Неразрывно сроднившись съ манерами своей профессіи, онъ никогда не могъ бы достичь той очаровательной небрежности, той граціозной, вкрадчивой истомленности, которою отличаются люди хорошаго общества за границею. Если они даже не успѣваютъ прельстить васъ, то всегда умѣютъ не оскорбить вашихъ слабостей, вашихъ предразсудковъ, вашихъ привязанностей. Прекрасное правило, говорящее: Tous les gouts sont respectables — основаніе всѣхъ понятій заграничнаго общества. Нѣтъ, нѣтъ, Пьеръ не долженъ ѣхать сюда!

Ахъ, чтобъ не забыть, вѣдь я должна поздравить тебя съ успѣшнымъ окончаніемъ робертовыхъ экзаменовъ. Но какой же аттестатъ ему дали? Объясни, пожалуйста, потому-что лордъ Джорджъ не понимаетъ этихъ странныхъ терминовъ.

Ты совершенно ошибаешься, мой другъ, относительно цѣны кружева: оно здѣсь не дешевле, нежели у насъ, только гораздо-лучше. Мы въ Ирландіи никогда не видимъ настоящаго point de Bruxelles: намъ продаютъ подъ этимъ именемъ лондонское, которое сдѣлано en application, то-есть, цвѣты и узоры вышиты по простой сѣткѣ, а не дѣлаются на самомъ станкѣ, какъ въ настоящемъ point de Bruxelles. Впрочемъ, и кружево en application на столько же лучше лимерикскаго, на сколько посланникъ изящнѣе дублинскаго альдермена.

Мнѣ хотѣлось бы не запечатывать письма, чтобъ написать о монскомъ déjeuner; но это невозможно, потому-что письмо отправляется съ курьеромъ. Лордъ Гледвортъ далъ папа привилегію воспользоваться этою оказіею для своей корреспонденціи; потому спѣшу прибавить, что остаюсь

преданнѣйшимъ другомъ дорогой, милой моей Китти.

Мери Анна Доддъ.

Распечатываю письмо, чтобъ вложить послѣдній бюллетень о здоровьѣ Джемса:

Monsieur James Dodd провелъ ночь спокойно и ходъ выздоровленія благопріятенъ. Рана имѣетъ хорошій видъ и общій жаръ уменьшился.

Baron de Seutin.

Eustace de Mornaye. Med. du Roi.

Samuel Mossin, M. K. C. S. L.

У насъ опять хлопоты съ негоднымъ Патрикомъ Бирномъ. Въ нашемъ домѣ теперь полиція, пришедшая взять его. Онъ пустилъ наемную карету во весь духъ внизъ по Montagne de la Cour, чрезвычайно крутой улицѣ. Отъ этого могли быть несчастія. Скоро ли пойметъ папа, что дешевле будетъ отправить его въ Ирландію, нежели платить за него штрафы?

Патрикъ хотѣлъ убѣжать отъ полицейскихъ черезъ слуховое окно, но оборвался, упалъ и жестоко разбился. Его понесли въ госпиталь. Падая, сбилъ онъ съ ногъ проходившаго старика, восьмидесяти-двухъ лѣтъ; говорятъ, старикъ потребуетъ денежнаго вознагражденія отъ папа. Въ домѣ у насъ страшная суматоха и крикъ. Папа выходитъ изъ себя.

Адъютантъ сейчасъ пріѣзжалъ сказать, что я приглашена!

ПИСЬМО VII

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галларъ, въ Додсборо.

Милая Молли,

Едва рѣшаюсь взяться за перо, и можетъ быть не рѣшилась бы, еслибъ не заставляла писать необходимость. Вы ужь знаете подробности о дуэли бѣдняжки Джемса. Она была описана въ Post и въ Galignani's Messenger; оттуда извѣстіе было взято и во французскія газеты. Въ этомъ отношеніи, что касается извѣстности въ свѣтѣ, случай, жертвою котораго былъ бѣдняжка, для насъ очень отраденъ, хотя Джемсу пришлось дорого поплатиться за такую честь. Страданія Джемса были жестоки: десять дней лежалъ онъ безъ памяти и не узнавалъ никого изъ насъ; и теперь все еще называетъ онъ меня тетушкою! По-крайней-мѣрѣ теперь онъ внѣ опасности, можетъ каждый день по нѣскольку часовъ сидѣть въ креслахъ, можетъ выкушать чашку бульйона, слушать газеты, просматривать списокъ знакомыхъ, пріѣзжающихъ узнать о его здоровьѣ… ахъ, какой чудный списокъ! герцогамъ, графамъ и баронамъ нѣтъ въ немъ числа.

Конечно, это пріятно, и никто лучше меня не можетъ цѣнить того; но жизнь наша — рядъ испытаній, милая Молли: нынѣ человѣкъ наверху счастія, завтра падаетъ въ глубину бѣдствій; быть-можетъ, именно въ ту минуту, когда путь жизни кажется легкимъ и очаровательнымъ, ниспадаетъ на насъ бремя сокрушительныхъ непріятностей; мы не думаемъ о нихъ, когда наши дѣла идутъ хорошо, но какъ жестоко поражаетъ насъ внезапный ударъ судьбы, убивающій насъ неурожаемъ, скотскимъ падежемъ, или пятномъ, падающимъ на нашу репутацію! Въ послѣднемъ письмѣ я говорила вамъ, какъ высоко мы стали въ обществѣ, какія блестящія знакомства мы завели, какая чудная перспектива открывается передъ нами; но я не знаю, получено ли вами это письмо, потому-что джентльменъ, взявшій на себя трудъ передать его, намѣренъ былъ по дорогѣ заѣхать въ Норвегію и, быть-можетъ, еще не возвратился въ Ирландію. Если такъ, все къ-лучшему, и я рада, что мое письмо не дошло до васъ. Три послѣднія недѣли были для насъ непрерывнымъ рядомъ огорченій; а что касается расходовъ, Молли, деньги исчезаютъ изъ нашихъ рукъ такъ быстро, какъ я не могла даже подумать; но вы пожалѣли бы своего бѣднаго друга, еслибъ знали, какъ я переколачиваюсь, и я довела бы васъ до слезъ, еслибъ стала разсказывать, какихъ пожертвованій мнѣ стоитъ поддерживать приличный образъ жизни.

Не знаю, съ чего и начинать разсказъ о нашихъ бѣдствіяхъ; но первымъ изъ нихъ были происшествія прошедшей пятницы. Надобно вамъ знать, Молли, что мы были приглашены на придворное торжество; адъютантъ, въ полной формѣ, пріѣзжалъ просить насъ на завтракъ, или, какъ здѣсь называютъ, дижони, по случаю открытія желѣзной дороги въ Монсъ. Судите, какая честь была намъ оказана такою просьбою, потому-что приглашены были только самыя первѣйшія лица, посланники и министры. Мы чувствовали, что долгъ приличія требуетъ отъ насъ явиться въ такомъ видѣ, чтобъ не пристыдить нашего отечества, представительницами котораго мы будемъ, и бельгійскаго двора, насъ приглашающаго; потому я и Мери сдѣлали себѣ новыя платья, совершенно-одинаковыя; мы хотѣли явиться одѣтыя какъ сестры; платья были, милая Молли, очень-просты, но элегантны; матерія стоила всего два шиллинга пять пенсовъ ярдъ; на два платья пошло двадцать-два ярда, и у меня еще вышла юбка цѣлымъ полотнищемъ полнѣе, чѣмъ у Мери Анна. Все, кромѣ фасона, стоило менѣе четырехъ фунтовъ [10]. Такъ мы вычислили и подали счетъ мужу, потому-что К. Дж. непремѣнно того требуетъ. Несмотря на ничтожность суммы, мы два дня должны были упрашивать его. Онъ кричалъ и сердился, говоря, что мы тратимъ слишкомъ-много денегъ; что мы съ ума сошли съ своимъ мотовствомъ; что парикмахеры, танцмейстеры и доктора стоятъ намъ каждую недѣлю двадцать пять фунтовъ.

— Еслибъ и такъ, К. Дж., сказала я: — еслибъ и такъ, не-уже-ли вы скажете, что четыре фунта на два платья для придворнаго торжества слишкомъ дорого? Бросая деньги горстями на свои удовольствія, вы жалѣете пустяковъ на нужды вашего семейства.

Я напомнила ему, кто онъ, и кто я; дала ему почувствовать, что такое были Мэк-Керти, какъ я воспитана и къ какой жизни привыкла; и мнѣ кажется, Молли, что онъ согласился бы дать не четыре, а восемь фунтовъ, лишь бы только не доводить меня до такого объясненія.

Конецъ былъ тотъ, что побѣда осталась за нами, и въ пятницу рано поутру наши платья были готовы. Мадмуазель Адель сама привезла примѣрять ихъ. Не могу описать вамъ, какъ хорошо сидѣло мое платье: оно было сшито восхитительно. Какова была въ немъ я — лучше всего покажутъ вамъ слова Бетти: вы знаете, она не мастерица льстить, а звала меня «барышня», пока я не скинула новаго платья. Сознавая, какъ я хороша въ немъ, я послушалась совѣта Бетти «сходить показаться барину», и вошла въ комнату, гдѣ онъ сидѣлъ, читая газету.

— Не боитесь вы простудиться? сказалъ онъ сухо.

— Что это значитъ? возразила я.

— Я бы совѣтовалъ вамъ надѣть платье, потому-что ѣхать безъ платья будетъ холодно, говоритъ онъ въ досаду мнѣ.

— Что вы хотите сказать, К. Дж.? Развѣ на мнѣ не платье?

— Платье! восклицаетъ онъ, бросая на полъ газету: — вы думаете, что надѣли платье?

— Почему же нѣтъ, мистеръ Доддъ?

— Почему же нѣтъ? потому-что вы полураздѣты, сударыня; потому-что въ такомъ платьѣ только берутъ морскія ванны; потому-что жительницы Тонга-табу совѣстились бы являться въ такомъ костюмѣ!

— Если вамъ, К. Дж., кажется, что лифъ моего платья недовольно-высокъ, то, вѣроятно, вы не скажете, что счетъ недовольно-высокъ — говорю я, бросая на столъ счетъ модистки и величественно уходя изъ комнаты. Ахъ, Молли! я сама не знала, кбкъ справедливы мои слова, потому-что я не заглядывала въ счетъ, довольствуясь обѣщаніемъ мадмуазель Адель, что фасонъ будетъ стоить «бездѣлицу — пятнадцать или двадцать франковъ!» Что жь вышло? Она составила счетъ всего, что ей слѣдуетъ получить съ насъ: восемьсотъ тридцать три франка пять су! Со мною сдѣлался нервическій припадокъ: я въ одно время и кричала, и плакала, и хохотала; припадокъ продолжался два часа, и разслабилъ меня до изнеможенія. Ахъ, милая Молли, я была въ ужасномъ положеніи! Бетти побѣжала внизъ, въ людскую, съ крикомъ: «баринъ хочетъ убить барыню!» и привела съ собою толпу прислуги. К. Дж. въ это время держалъ меня за руки, потому-что, говорятъ (сама я ничего не помню), я порывалась броситься въ драку съ мадмуазель Адель и выцарапать ей глаза; лакеи, увидя это, вѣроятно, подумали, что Бетти въ-самомъ-дѣлѣ говоритъ правду, бросились на К. Дж., который, оставивъ меня, схватилъ кочергу… вызнаете, какъ онъ страшенъ, когда разгорячится! Мнѣ говорили, что сцена была ужасна; они бросились бѣжать съ лѣстницы, К. Дж. за ними! Можно составить себѣ понятіе о томъ, что было тутъ, но разрушеніямъ, которыя произвелъ онъ на лѣстницѣ: всѣ померанцевыя деревья были опрокинуты, двѣ лампы разбиты, бюстъ Веллингтона, стоявшій на площадкѣ, также нѣсколько перилъ выломано, всѣ ступени усѣяны пуговицами и клочки одежды. Одинъ изъ лакеевъ до-сихъ-поръ ходитъ съ завязаннымъ глазомъ, а швейцаръ, мужчина огромнаго роста, жестоко разрѣзалъ себѣ лицо, упавъ на стеклянную вазу, въ которой плавали золотыя рыбки. Убійственное утро! Хорошо, если мы успѣемъ отдѣлаться двадцатью фунтами! Вслѣдъ за этимъ пришелъ къ мужу хозяинъ гостинницы, мистеръ Профльзъ, просить, чтобъ мы выѣхали изъ его заведенія, говоря, что у насъ безпрестанно шумъ и драка, что насъ невозможно держать и много тому подобнаго. К. Дж. вспыхнулъ, и они бранились болѣе часа. Это очень-непріятно, потому-что Профльзъ, какъ я слышала, баронъ и короткій другъ всей остальной знати. Надобно вамъ сказать, милая Молли, что за границею графы и бароны не пренебрегаютъ никакими промыслами: продаютъ сигары, нанимаются показывать пріѣзжимъ достопримѣчательности города — и никто не находитъ въ этомъ ничего предосудительнаго для нихъ. Всѣ такія сцены, какъ можете видѣть, отравляли наши сборы на придворное торжество; но къ двумъ часамъ наконецъ мы успѣли собраться и пріѣхали въ Allée Verte, гдѣ услышали, что всѣ экстренные поѣзды ужь отправлены, и намъ привелось взять мѣсто въ поѣздѣ, назначенномъ для простой публики; мало того: намъ съ Мери Анною пришлось сидѣть однѣмъ, потому-что для К. Дж. ужь не было мѣста въ вагонѣ втораго класса, куда онъ успѣлъ посадить насъ, а самъ сѣлъ въ открытый вагонъ. И вотъ мы, разодѣтыя побальному, съ открытыми плечами, очутились среди писцовъ, разнощиковъ и тому подобной сволочи: за кого сочтены мы были въ такой компаніи — не хочу и говорить тебѣ. Наши спутники переглядывались между-собою и дѣлали почти вслухъ разныя замѣчанія. Я не знаю, что было бы съ нами, еслибъ К. Дж. на каждой станціи не подходилъ къ окну нашего вагона и не укрощалъ наглецовъ выразительными взглядами.

Вамъ легко будетъ понять, Молли, какъ мы провели два часа — время, которое просидѣли въ вагонѣ. Мы пріѣхали въ Монсъ къ четыремъ часамъ. Церемонія открытія ужь подходила къ самому концу; всѣ рѣчи и поздравленія были произнесены, награды за построеніе дороги розданы и участвовавшія въ церемоніи лица шли въ павильйонъ, гдѣ былъ приготовленъ завтракъ на восемьсотъ персонъ.

Красный мундиръ К. Дж., хотя нѣсколько поистертый и несходившійея въ таліи, такъ-что три послѣднія пуговицы не застегивались, проложилъ ему дорогу чрезъ толпу, почтительно-разступавшуюся передъ нами; часовые на каждомъ шагу отдавали честь К. Дж., и я насладилась въ это время нѣсколькими очень-пріятными минутами. Мы шли прямо впередъ, сами не зная куда пріидемъ; но К. Дж. сказалъ мнѣ шопотомъ: «надобно идти смѣлѣе; иначе у насъ спросятъ билеты» — и мы шли, надѣясь увидѣть гдѣ-нибудь нашего друга, графа Вандердельфта, который пріѣзжалъ приглашать насъ: только его покровительство могло вывесгь насъ изъ неловкаго положенія. Еслибъ не это затрудненіе, сцена, передъ нами бывшая, доставила бы намъ больное удовольствіе, потому-что никогда еще не была я въ такомъ восхитительномъ обществѣ. Мы подошли довольно-близко къ процесіи, направлявшейся въ павильйонъ; дамы были очаровательно одѣты, мужчины въ богатыхъ мундирахъ; но мы безпокоились, видя, что у каждаго въ рукѣ билетъ, и что стоящій у рѣшетки офиціантъ отбираетъ эти билеты.

«Дурная штука выйдетъ, если не подвернется намъ Вандердельфтъ», сказалъ К. Дж., и едва онъ произнесъ это, какъ Вандердельфтъ очутился подлѣ насъ. Онъ очень раскраснѣлся въ лицѣ, какъ-будто много и поспѣшно ходилъ; галстухъ у него развязался и на шляпѣ не было пера. «А я ужь думалъ, что не найду васъ (сказалъ онъ отрывистымъ голосомъ Мери Аннѣ), и отъискивая васъ, измучился, какъ собака. Ну, а гдѣ жь ваша матушка-барыня-сударыня?» Такія выраженія были неделикатны, милая Молли, но я тогда не поняла, что онъ говорилъ: онъ произносилъ слова такъ скоро и отрывисто, что одна Мери Анна могла слѣдить за его рѣчью. «Некогда терять намъ ни минуты — кричалъ онъ, схватывая Мери Анну подъ руку — эти господа усядутся за столъ, тогда ужь нельзя будетъ васъ имъ представить. Пойдемъ, пойдемъ, пока есть мѣсто!»

Какъ мы потомъ пробились черезъ толпу — не понимаю; но Вандердельфтъ толкался и давилъ народъ, который тѣснился около насъ — знатные ужь всѣ ушли впередъ; мы съ своей стороны также не жалѣли локтей и наконецъ дошли до рѣшетки, у которой стояли два человѣка въ голубыхъ ливреяхъ съ золотомъ: въ рукахъ у нихъ было множество отобранныхъ билетовъ. Мери Анна и Вандердельфтъ шли впереди насъ, потому я не видѣла, чѣмъ началось дѣло; но когда мы подошли, Вандердельфтъ горячился и кричалъ: «эти болваны не знаютъ меня! эти негодяи не знаютъ моего имени!»

— Плохи наши дѣла, сказалъ мнѣ шопотомъ К. Дж.

— Что жъ такое? спросила я.

— Плохи дѣла, и очень-плохи! — говорилъ онъ. — Видишь… но онъ не успѣлъ договорить, потому-что въ эту самую минуту Вандердельфтъ, сильно толкнувъ ногою въ дверку, растворилъ ее и вошелъ съ Мери Анною за рѣшетку, размахивая шпагою и крича: «катай во флангъ! руби ихъ! безъ пардону! руби!..» Ахъ, Молли, не могу продолжать, хотя никогда не забуду сцены, которая затѣмъ послѣдовала! Двое огромныхъ людей въ зеленыхъ фракахъ протѣснились сквозь толпу и схватили Вандердельфта, который, какъ намъ сказали, недѣлю назадъ, убѣжалъ изъ гентской лечебницы и былъ, говорятъ, опаснѣйшій сумасшедшій во всей Бельгіи. Изъ лечебницы, какъ теперь открылось, онъ проѣхалъ на свою дачу близь Брюсселя и тамъ завладѣлъ своимъ прежнимъ мундиромъ, потому-что прежде онъ былъ адъютантомъ принца оранскаго, и сошелъ съ ума послѣ того, какъ Бельгія отдѣлилась отъ Голландіи.

Представьте себѣ наше положеніе: когда мы стояли, окруженные хохочущею толпою, а Вандердельфтъ, увлекаемый прочь, кричалъ: «Дайте хорошее мѣстечко матушкѣ-барынѣ-сударынѣ, да накормите янычарскаго агу!» — такъ называлъ онъ К. Дж.

Не знаю, чѣмъ бы все это кончилось, еслибъ не капитанъ, который прежде стоялъ квартирою въ нашемъ Броффѣ — его фамилія Моррисъ — онъ случился тутъ на наше счастье и, зная насъ, подошелъ, объяснилъ всѣмъ, кто мы, потомъ, ужь не помню какъ, усадилъ насъ въ карету.

Такъ мы поздно вечеромъ пріѣхали въ Брюссель — въ какомъ расположеніи духа, напрасно и говорить, милая Молли. К. Дж. во всю дорогу бранился съ нами за долги, которые мы надѣлали у мадмуазель Адель, и за стыдъ, въ который мы попали! «Теперь нечего и разсуждать — говоритъ онъ — намъ должно убираться отсюда, потому-что въ Брюсселѣ никакимъ образомъ ужь не удастся вамъ поправить своего „положенія въ обществѣ“, послѣ нынѣшнихъ похожденій». Увы! судите, милая Молли, какъ я упала духомъ, какъ сокрушена была, если онъ смѣлъ говорить это мнѣ, и я не нашла ни слова ему въ отвѣтъ!

Изъ этого поймете вы, что, живя здѣсь, мы находимъ на пути не однѣ розы. Да, въ послѣдніе два дня я только и дѣлала, что плакала, не осушая глазъ; Мери Анна также; потому-что теперь, скажите, какъ мы поддержимъ наши свѣтскія знакомства! Моррисъ совѣтуетъ К. Дж. ѣхать на лѣто въ Германію, я едва-ли не надобно согласиться съ нимъ; но если сказать вамъ правду, Молли, я не терплю этого Морриса: у него такая сухая, насмѣшливая манера, что онъ для меня невыносимъ. Мери Анна также терпѣть его не можетъ.

Вы пишете, что патеръ Мэгэръ не хочетъ покупать нашу корову, потому-что нынѣшній годъ она будетъ ходить безъ молока — это совершенно въ его характерѣ; онъ всегда былъ эгоистомъ. Деньги за проданную шерсть пришлите мнѣ черезъ Порселя. Фрукты пожалуйста продайте повыгоднѣе. Варенья нынѣшній годъ не дѣлайте, потому-что лучше прислать деньги мнѣ, нежели тратить ихъ на сахаръ. Вы не повѣрите, къ какимъ средствамъ я иногда принуждена прибѣгать, чтобъ достать нѣсколько шиллинговъ. На прошедшей недѣлѣ я продала разнощику за ничтожную сумму (пятнадцать франковъ) четыре пары суконныхъ брюкъ и штиблетъ и черный сюртукъ К. Дж., и увѣрила его, что эти вещи украдены изъ его гардероба. Онъ истратилъ болѣе тридцати франковъ на объявленія о наградѣ за отъисканіе пропажи. Вотъ плоды его недовѣрчивости къ женѣ! Сколько разъ я говорила ему, что его пошлыя уловки со мною стоятъ ему половины его доходовъ!

Evening Mail, какъ я вижу, помѣщаетъ объявленіе о Додсборо въ серединѣ колонны, такъ-что оно не бросится въ глаза читателю — вотъ вамъ доброжелательство англичанъ къ ирландцамъ. О, я знаю, они готовы были бы стереть насъ съ лица земли!

Мнѣ жаль Бельтона; но зачѣмъ онъ простираетъ свои виды на дѣвушку, подобную Мери Аннѣ; развѣ она ему пара? Даже еслибъ докторъ Кавана умеръ и вся его практика перешла къ Бельтону, онъ въ годъ не получалъ бы трехсотъ фунтовъ. Пожалуйста, найдите случай передать ему мой совѣтъ; пусть онъ поищетъ себѣ невѣсты въ семействѣ Дэвисовъ; хотя, впрочемъ, я не понимаю, зачѣмъ вообще жениться деревенскому доктору. К. Дж. съ обыкновенною вѣжливостью говоритъ; «довольно съ него, что онъ приставляетъ своимъ больнымъ шпанскія мушки — зачѣмъ навязывать мушку на шею себѣ?» Вотъ какъ мой супругъ говоритъ о женщинахъ! Напомните патеру о письмѣ къ Бетти Коббъ. Она и Патрикъ Бирнъ — мученіе нашей жизни. Я было-скопила пять фунтовъ стерлинговъ, чтобъ отослать обоихъ домой на парусномъ суднѣ; по, къ-счастью, во-время еще узнала, что судно идетъ не въ Ирландію, а на островъ Кубу, потому оставила ихъ здѣсь; но право, не знаю, не лучше ли было бъ отослать ихъ, несмотря на то, что крюкъ былъ бы довольно-великъ. Просить К. Дж. относительно вашего Кристи совершенно-безполезно, потому-что К. Дж. и для Джемса ничего не можетъ выхлопотать. Сколько мы ни пишемъ къ Викерсу, отвѣта нѣтъ никакого: Викерсъ знаетъ, что до выборовъ еще далеко, и не хочетъ обращать на насъ вниманія. Еслибъ моя воля, у насъ были бы выборы каждый годъ, если не чаще — ну, тогда бы можно было чего-нибудь добиться отъ этихъ господъ. Не знаю, кто изъ нихъ хуже, Тори или Виги, и есть ли между-ними какая разница. К. Дж. пробовалъ поддерживать тѣхъ и другихъ: пользы отъ обоихъ не видѣлъ еще ни на копейку.

Вчера спрашивала К. Дж. о вашемъ Кристи. Онъ совѣтуетъ вамъ послать его на золотые пріиски: тамъ онъ, съ киркою, ситомъ и парой непромокаемыхъ сапоговъ, составитъ себѣ фортуну; у насъ, въ Лимерикскомъ Графствѣ, это не такъ легко.

Ящики, о которыхъ я васъ просила, еще не получены; надѣюсь, что вы отправили ихъ.

Вашъ преданнѣйшій и искреннѣйшій другъ

Джемима Доддъ.

ПИСЬМО VIII

Бетти Коббъ къ мистриссъ Суссанѣ О'ше, въ домъ цирюльника, въ Броффѣ.

Милая мистриссъ Шусанна.

У меня сердечная печаль, что таперича живу не на своихъ мѣстахъ, гдѣ родили меня и выкормили, а живу на чужой сторонѣ, какъ синица за моремъ; а особливо, что не сама поѣхала, а сбили меня, кто сами не знали, что говорили, а думали, что тутъ на каждомъ сучкѣ изюмъ, да лимоны растутъ, да лужочки зеленые круглый годъ. А въ противность, такихъ дождей да вѣтровъ у насъ и не видывано. А что объ ѣдѣ говорить, такъ вотъ же тебѣ не вру, что здѣсь въ мѣсяцъ-то времени больше, я думаю, съѣла крысъ, чѣмъ у хорошей кошки во всю свою жизть въ зубахъ перебываетъ. А хуже всего здѣсь народъ. Мужчины такъ хороши, лучше быть нельзя; а женщины — и тѣхъ за поясъ заткнутъ. У нихъ этого нѣтъ; чтобъ въ праздникъ выйдти посидѣть у забора, поговорить, если что въ городѣ новое случилось, или какъ цѣна на свиней стоитъ, а все танцы, да пляски, да веселья, да прыганье, да ломанье цѣлый день. Танцы какіе — слушай. Не то, чтобъ джигъ, напримѣръ, а схватятъ другъ-дружку подъ-поясъ — вѣрно говорю — и пойдутъ другъ-дружку таскать да вертѣть, точно сумашедчіе, покудова духъ займетъ. А шумъ какой подымутъ! У нихъ не то что одна скрипка, а развѣ два десятка, да рожки, да флейты, да еще страшная большущая труба, у которой человѣкъ стоитъ, и дуетъ въ одинъ конецъ, а она такъ рёвма-реветъ; ну-ужь танцы, милая! Въ прошлое воскресенье отпросилась у мистриссъ послѣ обѣда съ Фрэнсисомъ, здѣшнимъ курьеромъ (хорошій онъ человѣкъ, только въ обхожденіи воленъ) сходить въ Меленбекскій Садъ — отличное мѣсто, спору нѣтъ: подъ каждымъ деревомъ столикъ, и для танцованья мѣсто, и фейверки, и лодка на озерѣ, и островъ, и туда ѣздятъ. Мы пошли въ мѣсто, гдѣ вахусовъ храмъ, какъ назвалъ Фрэнсисъ. И тамъ былъ толстый мужикъ, совсѣмъ голый, какъ мнѣ показалось; а на немъ былъ миткаль такого цвѣта, что отъ тѣла не отличишь. И онъ сидѣлъ на боченкѣ и на головѣ у него цвѣты. И за полфранка ототкнулъ втулку, и подалъ стаканъ такого питья, слаще котораго никогда не пивала: теплое, съ мушкетнымъ орѣхомъ, съ гвоздикой, и будто мятой отдаетъ. Я таки поостереглась, одинъ глотокъ выпила; одначе въ голову такъ бросилось, что на ступеньку сѣла я, да и заплакала о своемъ селѣ, и ужь потомъ домой какъ дошла — не помню; шляпку съ зелеными бантиками свою всю измяла, и платье, которое мистриссъ мнѣ подарила, изорвала, и одинъ башмакъ потеряла — все растеряла.

Таперича сама подумай, рада ли бы я воротиться къ вамъ. Такъ; рада. Плачу день и день, и мистриссъ всегда стараюсь всякую досаду сдѣлать, чтобъ увидала, что лучше домой меня отослать, а держать нечего. А на это бы не глядѣли, что за провозъ прійдется заплатить: то бездѣлица, а деньгами они сорятъ, какъ сумасшедшіе. Мистриссъ дома надъ копейкою вздыхала, а здѣсь ей десять или пятнадцать фунтовъ въ одинъ день спустить ничего не значитъ. Миссъ Мери Анна не лучше матери; стала такая гордая, со мною ни разу не говорила; хоть бы слово тебѣ сказала. Миссъ Каролина осталась, какая прежде была; живетъ съ ними, скрѣпя сердце; нѣтъ у нея никакихъ удовольствій — ни на лошади поѣздить, ни по полю походить, какъ дома бывало. А терпѣливѣй меня выноситъ. Мистеръ Джемсъ за это время какъ есть мужчина сталъ, мимо меня какъ проходитъ, либо подмигнетъ, либо подморгнетъ. Такъ-то хорошей манерѣ учитъ заграничное пріятельство! Охъ, Шусанна, милая моя, охъ, милая моя! злосчастной тотъ день, въ который поѣхала съ ними! Ежели къ вамъ не ворочусь (а больно хотѣлось бы), ты мнѣ перешли пару крѣпкихъ башмаковъ; найдешь ихъ въ моемъ ящикѣ, тамъ лежатъ — да двѣ юбки, въ углу найдешь. Ежели найдешь половину отъ большихъ ноженцовъ, тоже перешли, и два лоскута канифасныхъ — на починку нужно. Перешлешь ихъ съ какимъ-нибудь попутчикомъ, попутчики будутъ, потому-что нонеча кажный сюда, за границу ѣдетъ, какъ мистриссъ сказываетъ. Ну, писать болѣе нечего.

Бетти Коббъ.

ПИСЬМО IX

Кенни Доддъ къ Томасу Порселю, Е. В.

Bellevue, Брюссель.

Милый Томъ,

Толковать нечего; теперь ѣхать въ Ирландію не могу — вы это знаете не хуже моего. И кромѣ того, какая мнѣ польза будетъ, если я стану участвовать въ выборахъ? Развѣ можно угадать впередъ, чья партія возьметъ верхъ въ парламентѣ? За кого же, стало-быть, надобно подавать голосъ? Этого нельзя рѣшить. Впрочемъ, Викерсъ велъ себя такъ дурно, что я не обязанъ его поддерживать. Но до выборовъ остается еще двѣ недѣли и, быть-можетъ, онъ еще исправится.

У меня мало расположенія къ политикѣ, потому-что достаточно и домашнихъ непріятностей. Джемсъ поправляется медленно. Пуля была завернута въ лайку — неизвинительная неосмотрительность со стороны его секунданта — это надѣлало много вреда; у него по ночамъ лихорадка, оттого онъ очень слабъ. Кромѣ того, у него слишкомъ-много докторовъ. Трое изъ нихъ бываютъ каждое утро, и рѣдко уходятъ, не поспоривъ между собою.

Что меня чрезвычайно удивляетъ, такъ это медленность успѣховъ медицины сравнительно съ быстрымъ усовершенствованіемъ другихъ наукъ въ наше время. Нынѣ лучше прежняго знаютъ, что тамъ за вещи внутри у человѣка — правда; лучше знаютъ, изъ чего состоятъ мои кости — не спорю; больше придумано мудреныхъ названій для всего — и это безспорно — такъ; по когда прійдется лечить человѣка отъ зубной боли, отъ колики, отъ подагры — твердо убѣжденъ, что лечатъ теперь не лучше, нежели за двѣсти лѣтъ. Не спорю, отпилятъ ногу, перевяжутъ артерію, вынутъ берцовую кость быстрѣе, нежели встарину; но, слава Богу, изъ тысячи одинъ нуждается въ этомъ искусствѣ! а если нужно сдѣлать такую операцію, много ли важности въ томъ, что ее сдѣлаютъ четвертью минуты скорѣе? Тимъ Хэккетъ, бывшій хирургомъ въ лечебницѣ нашего графства лѣтъ сорокъ назадъ, только и употреблялъ инструментовъ, что старую бритву и пару щипцовъ; а дѣлалъ операціи, по моему мнѣнію, такъ же удачно, какъ Эшли Куперъ. А эти господа, которые лечатъ Джемса, каждый день раскладываютъ на столѣ такіе инструменты, надъ которыми призадумалось бы наше Королевское Общество Врачей, штучки, похожія на штопоры, ножницы съ зубчиками, какъ у пилы, и еще какую вещицу, необыкновенно-похожую на лѣстничную рѣшетку — ея Джемсъ боится больше, чѣмъ всѣхъ остальныхъ инструментовъ. Фармакопея — кажется, я пишу правильно — увеличилась въ объемѣ, но что изъ этого пользы? Новыхъ полезныхъ животныхъ мы не находимъ, а въ увеличеніи списка безполезныхъ я вижу мало хорошаго. Въ медицинѣ то же самое, что въ нашемъ законодательствѣ: чѣмъ больше у насъ накопляется «предшествующихъ случаевъ», тѣмъ болѣе мы сбиваемся съ толку [11], и гдѣ наши необразованные предки ясно видѣли дорогу, мы тамъ, со всѣмъ своимъ просвѣщеніемъ, не можемъ попасть на прямой слѣдъ. Мельникъ, инженеръ, дубильщикъ, красильщикъ типографщикъ, даже земледѣлецъ, каждый день открываютъ что-нибудь, служащее къ улучшенію своего дѣла, только ученыя профессіи, медики и юристы, не умѣютъ научиться ничему; приходитъ въ голову, не иронически ли названы они «учеными», lucus a non lucendo, какъ они говорятъ.

Вы продолжаете проповѣдывать мнѣ экономию, совѣтовать мнѣ «сводить концы съ концами» и тому подобное. Все это пустыя слова. Еслибъ взглянули вы, какъ мы живемъ, вы удивились бы, что у насъ выходитъ денегъ не вдвое больше. Когда вижу, что билетъ въ пять фунтовъ покрываетъ наши дневные расходы, отъ радости награждаю себя бутылкою шампанскаго. Вы помните, сколько обѣщаній надавала мистриссъ Д. относительно бережливости и разсчетливости; и по правдѣ, надобно сказать, что касается обрѣзыванія бюджетовъ всѣхъ остальныхъ членовъ семейства, и она достойная соревновательница манчестерской школы [12]; но какъ-скоро дѣло касается ея самой, щедрость ея становится безграничною.

Мнѣ кажется, что дешевле было бы нанять модисткѣ комнату въ нашей гостинницѣ, нежели платить ей за наемъ кареты, потому-что она бываетъ у насъ каждое утро, и обыкновенно въ моей комнатѣ, пока я брѣюсь, а иногда при ней и просыпаюсь. Послѣднимъ обстоятельствомъ она, впрочемъ, не думаетъ конфузиться. Право, я не сомнѣваюсь, что она позволила бы мнѣ брать при себѣ ванну, и не покраснѣла бы отъ такихъ пустяковъ. Сколько вижу заграничные нравы, существенной чертою ихъ представляется мнѣ безстыдство; и примѣры на глазахъ у меня, что ему научаются легче, нежели спряженію неправильныхъ глаголовъ. Но счастливъ бы я былъ, еслибъ не на что мнѣ было жаловаться, кромѣ этого.

Я говорилъ вамъ въ одномъ изъ прежнихъ писемъ, что я здѣсь запутался въ судебныя дѣла. Съ того времени древо этого познанія пустило новыя вѣтви, и теперь у меня на рукахъ четыре процеса — успокоиваю себя мыслью, что не пять — въ различныхъ здѣшнихъ судахъ. Въ одномъ я истецъ, въ другихъ отвѣтчикъ; въ одномъ нѣчто похожее и на истца и на отвѣтчика вмѣстѣ; но какого именно рода эти процесы, какія послѣдствія влекутъ они за собою — постичь это для меня такъ же невозможно, какъ вычислить предстоящее солнечное затмѣніе. Въ-самомъ-дѣлѣ, не послѣдняя трудность даже распутывать въ памяти эти слѣдствія одно отъ другаго и различать, какой адвокатъ какое дѣло ведетъ; порядочная часть каждаго моего совѣщанія съ тѣмъ или другимъ адвокатомъ проходитъ въ этихъ предварительныхъ объясненіяхъ. Господа иностранные законники облекаютъ свои дѣла какою-то таинственностью, заставляющею думать, будто-бы они съ вами не совѣщаются о процесѣ, а составляютъ планъ страшнаго преступленія. Одинъ молодчикъ каждое утро приходитъ ко мнѣ, какъ онъ выражается, «за инструкціями», закутавшись въ огромный плащъ и принимая такія предосторожности, чтобъ его не замѣтила прислуга, какъ-будто мы съ ними собираемся поджечь городъ [13]. Для меня было бы это все-равно, еслибъ ихъ загадочныя посѣщенія не навлекли на меня бѣдствій, которыя, впрочемъ, скорѣе могутъ возбудить въ васъ смѣхъ, нежели соболѣзнованіе.

Въ послѣдніе пять-шесть дней мистриссъ Д. приняла новую систему непріязненныхъ дѣйствій, въ которой, надобно признаться, немногія соперницы могутъ оспоривать и навѣрное ни одна не восхититъ у нея пальму первенства — родъ иррегулярныхъ атакъ, производимыхъ каждую минуту, по всякому поводу, намеками и приноровленіями, направляемыми такъ искусно, что не остается возможности дать отпоръ; сражаться противъ ея шпилекъ все-равно, что отстрѣливаться мушкетомъ отъ мускитосовъ. За что она собственно мститъ — не могъ я отгадать ни коимъ образомъ, потому-что штурмовала она со всѣхъ сторонъ и всячески. Одѣнусь я повнимательнѣй обыкновеннаго — она проситъ обратить вниманіе на мое «франтовство»; одѣнусь, какъ всегда, небрежно — намекаетъ, что, вѣроятно, я «куда-нибудь отправляюсь подъ завѣсою тайны». Сижу дома — значитъ «поджидаю кого-нибудь»; иду изъ дома — спрашиваетъ, «съ кѣмъ я надѣюсь видѣться». Но вся эта гверильясская война разразилась наконецъ формальною атакой, когда я попробовалъ сдѣлать замѣчаніе относительно какого-то сумасбродства. «Да, мнѣ очень пристало», излилась она въ негодованіи, «очень пристало говорить о незначительныхъ, необходимыхъ издержкахъ семейства, попрекать кускомъ, который ѣдятъ мои дочери и жена, попрекать тряпкой, которою онѣ прикрываются» — тонъ совершенно такой, какъ-будто мы ирокезцы и живемъ въ вигвамѣ, прикрывая наготу тряпкою — «это очень пристало мнѣ, когда я веду такую жизнь». «Веду такую жизнь!» признаюсь вамъ, Томъ, я остолбенѣлъ отъ этихъ словъ. Уарренъ Гастингсъ говоритъ, что когда Боркъ окончилъ свою громовую обвинительную рѣчь, онъ сидѣлъ пять минутъ ошеломленный сознаніемъ своей виновности: обвиненіе мистриссъ Д. было такъ поразительно, что мнѣ понадобилось вдвое болѣе времени, чтобъ опомниться! Потому-что, если краснорѣчіе мистриссъ Д. не столь великолѣпно или возвышенно, какъ рѣчь великаго Борка, то я, по домашнимъ отношеніямъ, не лишенъ естественной впечатлительности относительно его: «Веду такую жизнь!» звучало въ ушахъ моихъ подобію приговору уголовнаго судьи: я ожидалъ смертнаго приговора. И только минутъ черезъ десять я пришелъ въ состояніе спросить себя: «да какую же въ-самомъ-дѣлѣ жизнь я веду?» Память увѣряла меня, что влачу я существованіе тупое, глупое и скучное, безполезное, ненаставительное. Тѣмъ не менѣе ни особенныхъ пороковъ, ни какой-либо злобности нельзя было приписать мнѣ; и не могъ я не повторить вполголоса:

Если чай пить преступленье,

То преступникъ я большой.

Единственныя развлеченія, какія позволялъ я себѣ — стаканъ джину съ водою, и домино — развлеченія неразорительныя, если не слишкомъ увлекательныя.

«Веду такую жизнь!» Что жь этимъ хочетъ она сказать? Или она колетъ мнѣ глаза бездѣйственнымъ, безполезнымъ образомъ моего существованія, неимѣющаго цѣли, кромѣ развѣ той, чтобъ слушать и повторять городскія сплетни? «Мистриссъ Д.», сказалъ я наконецъ, «вообще говоря, васъ бываетъ можно понимать. Недостатки, какіе могу я находить въ рѣчахъ вашихъ, состоятъ обыкновенно въ смыслѣ, а не въ безсмысленности ихъ. Итакъ, для лучшаго сохраненія обыкновеннаго качества вашихъ рѣчей, сдѣлайте милость, объясните мнѣ слова; слышанныя мною отъ васъ теперь: что вы понимаете подъ жизнью, какую я веду?» — «Не при дочеряхъ, мистеръ Д., не при дѣвицахъ», сказала она глухимъ голосомъ леди Макбетъ, отъ котораго загорѣлось у меня въ сердцѣ. Несчастіе мое стало ясно, Томъ я знаю, вы ужъ смѣтесь надъ нимъ; но что жь дѣлать? такъ, она ревновала меня, ревновала до до безумія! Ахъ, Томъ, другъ мой, такіе нелѣпые фарсы очень-смѣшны на театрѣ: что вся публика помираетъ отъ нихъ со смѣху, но въ дѣйствительной жизни фарсъ становится трагедіею. Не остается у васъ ни одной пріятности, ни одной отрады въ жизни: всѣ отняты, отравлены! Система агитаціи, говорятъ, хороша въ политикѣ [14], но въ семейной жизни она ужасна! Каждое ваше слово, каждый взглядъ становятся уликою противъ васъ; каждое письмо, вами получаемое или отправляемое, таинственно свидѣтельствуетъ противъ васъ, и наконецъ вы не смѣете высморкать носу, потому-что скажутъ: это у васъ условный сигналъ съ толстою старухою, которой окна черезъ улицу отъ вашихъ!

Разумѣется, Томъ, я возсталъ противъ обвиненія съ всѣмъ негодованіемъ оскорбленной невинности. Я призывалъ во свидѣтельство тридцатилѣтнюю добропорядочность моего супружескаго поведенія, солидность моего обращенія, сѣдину моихъ бакенбардъ; я признавался въ двадцати другихъ моихъ слабостяхъ, любви къ отпусканію потѣшныхъ штукъ, висту, криббеджу; пошелъ далѣе, выразилъ ужасъ, какой вообще вселяетъ въ меня всякая женщина, но тутъ она перебила меня: «пожалуйста; мистеръ Д., не забудьте же сдѣлать одно исключеніе; будьте же любезны, скажите, что есть существо, неподходящее подъ этотъ разрядъ страшилищъ».

— Что вы хотите сказать? вскричалъ я, теряя терпѣніе.

— Да, сударь, сказала она патетическимъ тономъ, какой всегда держитъ на запасѣ для заключительнаго эффекта, какъ ямщики приберегаютъ лихую рысь для подъѣзда къ станціи: — да, сударь, я хорошо знакома съ вашимъ вѣроломствомъ и скрытностью. Я вполнѣ знаю, для какихъ безчестныхъ отношеній вы жидоморствуете съ вашимъ семействомъ. Мнѣ извѣстны ваши дѣла.

Я хотѣлъ остановить ее напоминаніемъ о здравомъ смыслѣ; она презрѣла его; я свидѣтельствовался моею престарѣлостью, она не хотѣла знать о ней; я упиралъ на то, что никогда не занимался волокитствомъ — именно потому-то и ударился я въ него съ такимъ безумнымъ увлеченіемъ. Какъ ни почтенны сѣдины, Томъ, но должно сознаться, что подобныя пренія въ высшей степени позорны для нихъ; по-крайней-мѣрѣ мистриссъ Д. увѣряла меня въ томъ, и дала мнѣ понять, что чѣмъ старше человѣкъ, тѣмъ дороже расплачивается онъ за свою безнравственность.

— Но, прибавила она, съ сверкающими отъ гнѣва глазами и приближаясь къ дверямъ для исчезновенія съ финальною грозою: — но я не спорю, для иныхъ вы кажетесь Адонисомъ, милымъ и ловкимъ молодымъ человѣкомъ, розанчикомъ, красавчикомъ — не сомнѣваюсь, что такимъ находитъ васъ Мери Дженъ, старый мерзавецъ!

Эти слова, произнесенныя альтомъ, и трескъ двери, хлопнувшей такъ, что упала висѣвшая надъ нею картина, заключили сцену.

«Такимъ находитъ меня Мери Дженъ», повторилъ я, хватаясь за голову, чтобъ опомниться. Ахъ, Томъ, нужно было имѣть голову гораздо-болѣе спокойную, чѣмъ была тогда моя, чтобъ рыться въ старыхъ архивахъ памяти! Не стану мучить васъ описаніемъ своихъ страданій. Я провелъ вечеръ и ночь въ состояніи полупомѣшательства; и только тогда, когда сталъ поутру писать квитанцію для одного изъ моихъ адвокатовъ, разгадалъ тайну: вписывая имя его, я замѣтилъ, что оно — Мари-Жанъ де-Растанакъ [15] — имя довольно обыкновенное; но зачѣмъ завелся обычай давать мужчинамъ такія имена? Развѣ мало мужскихъ?!

Такъ вотъ она, Мери Дженъ! Вотъ источникъ супружескаго взрыва, подобныхъ которому но силѣ ужь съ годъ не было.

Сильное краснорѣчіе мистриссь Д. напоминаетъ мнѣ о нашихъ оппозиціонныхъ ораторахъ, именно о Викерсѣ. Мнѣ кажется, онъ столько кричитъ потому, что ему хочется въ Лорды Казначейства. Вотъ ужь истинно было бы, какъ говаривалъ старикъ Фридрихъ, «пустить козла въ огородъ»! Каковы негодяи эти господа! Ты пишешь имъ о сынѣ, или племянникѣ, они тебѣ отвѣчаютъ велерѣчивою чепухою о своихъ политическихъ убѣжденіяхъ, какъ-будто кто изъ насъ вѣрилъ, что у нихъ есть хоть на грошъ убѣжденій! Да ну ихъ! не того я хочу, сдѣлайте мое дѣло безъ отговорокъ. Опредѣлите Джемса въ Торговый Департаментъ, и рѣжьтесь съ каффрами хоть еще десять лѣтъ [16]. Дайте ему мѣстишко въ таможенномъ управленіи — и тогда я знать не хочу, рѣшенъ ли вопросъ о Новой Зеландіи. Только безсемейные люди спрашиваютъ на выборахъ у кандидатовъ мнѣній о подобныхъ вопросахъ. Если какой-нибудь избиратель заботится о томъ, какой партіи будетъ принадлежать его представитель, я впередъ говорю, что у него нѣтъ дѣтей и заботы о предоставленіи хорошей партіи своимъ дочерямъ.

А Викерсъ пишетъ мнѣ — будто бы я не въ своемъ умѣ — о всѣхъ старыхъ побасенкахъ, которыя мы привыкли считать умѣстными только на избирательныхъ обѣдахъ [17]. Эти господа-врали, подобные ему, вѣчно изгадятъ самую-лучшую тэму, какъ скоро попадется она имъ на языкъ. Есть «Образцовые Письмовники» для людей, неумѣющихъ написать письмо; хорошо было бы, еслибъ кто-нибудь составилъ и «Образцовыя Рѣчи» для нашихъ депутатовъ. Вы, милый Томъ, скажете, что я слишкомъ браню ихъ; но я только-что получилъ письмо отъ Викерса, въ которомъ онъ изъявляетъ надежду, что я останусь удовлетворенъ его взглядомъ на «вопросъ о вольнонаемномъ сахарѣ» [18]. Да какое мнѣ до него дѣло? Ахъ, Томъ! все это въ-сущности пустая перебранка партій! Одни кричатъ: «дешевизна сахару!» другіе: «уничтоженіе невольничества!» и дѣло никакъ не приходитъ къ концу, потому-что они только хотятъ спорить. Такъ я и написалъ Викерсу. Не знаю, правъ ли я, но мнѣ давно кажется, что черные получаютъ на свою долю черезчуръ много нашей симпатіи. Какая тому причина: цвѣтъ ли кожи, отдаленность ли ихъ отъ насъ — не рѣшаю; но вѣрно то, что мы соболѣзнуемъ неграмъ гораздо-больше, нежели своимъ собственнымъ единоземцамъ, и я берусь составить цѣлый дамскій комитетъ для облегченій участи негровъ скорѣе, нежели успѣете вы найдти трехъ слушателей для вашей рѣчи о какомъ-нибудь англійскомъ бѣдствіи.

Оставлялъ на нѣсколько минутъ письмо, потому-что у меня былъ mr. Желлико, мой защитникъ по дѣлу N 3 — тяжбѣ, которую, затѣялъ мой бывшій разсыльный Франсуа Теэтюэ, урожденецъ кантона Цуга, 27-ми лѣтъ отъ-роду, холостъ, протестантскаго вѣроисповѣданія, противъ г. Кенійдода, ирландскаго урожденца и т. д. Онъ требуетъ годоваго жалованья, съ уплатою за издержки на квартиру и столъ и путевые расходы до мѣста родины. Все это, замѣтьте, за годъ впередъ съ того времени, какъ я отпустилъ его. Этотъ вышесказанный Франсуа былъ мною уволенъ за то, что прибилъ въ моемъ домѣ другаго служителя, Патрика Бирна, причемъ разбилъ хрустальной посуды и фарфоровыхъ вещей на двадцать пять фунтовъ. Очень-милая жалоба, Томъ! Судъ еще не начинался, предварительныя издержки мои простираются ужь до ста-пятидесяти франковъ — этой суммы стоило мнѣ перенесеніе дѣла въ высшую инстанцію. Еслибъ я вздумалъ излагать вамъ свои мнѣнія о здѣшнемъ правосудіи, пришлось бы написать тетрадь не тоньше «Записки», которую теперь принесъ мнѣ для прочтенія мой адвокатъ; въ этой запискѣ, для оправданія противъ несправедливаго требованія Франсуа, я долженъ изложить вкратцѣ исторію всей моей жизни, сообщая также нѣкоторыя свѣдѣнія о моемъ отцѣ и дѣдѣ. Я составилъ эту исторію какъ можно короче, но, при всей моей сжатости, тетрадища вышла претолстая. Главнѣйшее затрудненіе для меня въ этомъ процесѣ то, что надобно отобрать показаніе отъ Патрика Бирна, который, воображая, что допросъ въ судѣ непремѣнно кончится тѣмъ, что его повѣсятъ или отправятъ въ ссылку, ужь два раза пытался бѣжать, и каждый разъ былъ ловимъ и приводимъ назадъ полиціею. Его боязнь дать показаніе ужь повредила моему дѣлу во мнѣніи самого моего адвоката, который, очень-натурально, воображаетъ, что если свидѣтели, представляемые мною, такъ мало расположены въ мою пользу, то отъ свидѣтелей, выставляемыхъ противникомъ, надобно ожидать самыхъ неотразимыхъ и ужасныхъ обвиненій.

Другая моя cause célèbre, какъ называетъ ихъ Кэри — она одна изъ насъ еще сохранила улыбку — за учиненіе личнаго оскорбленія нѣкоему mr. Шерри, канальѣ, который вздумалъ объяснять мнѣ, что, судя по наружности, онъ принялъ мистриссъ Д. за даму, не столь почтенную, сколь обворожительную! Онъ у меня слетѣлъ съ лѣстницы и, въ возмездіе, теперь потянулъ меня въ Судъ Исправительной Полиціи, гдѣ, какъ меня увѣряютъ, помнутъ меня гораздо-вкуснѣе, нежели помялъ я mr. Шерри. Кромѣ-того, есть у меня, для антрактовъ, небольшая тяжба за неустойку въ контрактѣ: я не захотѣлъ поселиться противъ анатомическаго театра; въ-заключеніе, дѣло о джемсовой дуэли! Подвергаюсь опасности нажить себѣ еще вдвое больше дѣлъ, и получалъ ужь неопредѣленныя угрозы съ различныхъ сторонъ. Не знаю, оставлены ли эти претензіи, или будутъ предъявлены своимъ порядкомъ.

Касательно экономіи, переселеніе на материкъ еще не оказалось выгоднымъ для насъ. Вмѣсто-того, чтобъ жить въ собственномъ домѣ въ Додсборо, ѣсть свою телятину и рѣпу, свою птицу и горохъ, что все намъ ничего не стоитъ, здѣсь мы продовольствуемъ вашими деньгами иностранцевъ на счетъ своихъ земляковъ. Еслибъ Наполеонъ, вмѣсто-того, чтобъ изгонять произведенія британскихъ мануфактуръ съ европейскихъ рынковъ, придумалъ привлекать самого Джона Буля съ семействомъ на материкъ, увѣряю васъ, Томъ, онъ надѣлалъ бы намъ гораздо-больше вреда. Скажу вамъ, безъ чего мы жить не можемъ: безъ ихъ индюшекъ, съ трюфелями, ихъ теноровъ, ихъ поваровъ, ихъ танцовщицъ. Французскіе романы и итальянскіе шарлатаны завладѣли нами; и я твердо убѣжденъ, что образованные англичане скорѣе согласятся, чтобъ ихъ родина была отрѣзана отъ всей торговли съ Америкой, нежели чтобъ ихъ не пускали въ заграничные города, куда они такъ и гонятъ ѣздить.

Когда подумаю, что съ такими понятіями самъ я живу заграницею, почти увѣряюсь, что я предназначенъ быть членомъ парламента; потому-что дѣйствительно мои дѣла почти такъ же рѣшительно противорѣчатъ моимъ убѣжденіямъ, какъ дѣла и слова какого угодно изъ достоуважаемыхъ или достоуважаемѣйшихъ джентльменовъ [19] всѣхъ парламентскихъ партій. Это такъ. Что причиною тому — не могу сказать, но въ душѣ полагаю, что каждый изъ насъ постоянно дѣлаетъ что-нибудь такое, чего самъ не одобряетъ. И вотъ истинная тайна непостоянства, опрометчивости и всѣхъ недостатковъ, которые приписываются намъ нашими образованными сосѣдями, и для которыхъ Times имѣетъ особенный терминъ, кратко и ясно называя ихъ «Кельтское варварство». Мы слишкомъ любимъ бранить другихъ, не замѣчая собственныхъ недостатковъ.

Такой же системы держались мы относительно Америки; и напослѣдокъ, осмѣивая и унижая, мы пробудили между Англіей и Америкою вражду сильнѣе той, какая была въ самое время войны между ними. Какъ бы ни былъ глупъ писатель, какъ бы ни мало онъ видѣлъ, какъ бы ни дурно разсказывалъ, но если онъ возвратился изъ Соединенныхъ Штатовъ съ добрымъ запасомъ анекдотовъ о томъ, что Джонатенъ [20] сидитъ и рѣжетъ мебель перочиннымъ ножомъ, безпрестанно плюетъ и жуетъ табакъ; если разсказъ будетъ нашпигованъ американскими провинціализмами, Джонатенъ выставляется пошлымъ, назойливымъ, самодовольнымъ животнымъ — я ручаюсь, что два или три изданія книги будутъ расхватаны жадною и восхищенною публикою. Но что вы подумали бы о человѣкѣ, который, побывавъ въ Лидсѣ или Манчестерѣ, сталъ бы высчитывать вамъ, сколько дыръ нашелъ онъ на бумазейныхъ курткахъ работниковъ, сколько между ними тысячъ такихъ, которые брѣются только одинъ разъ въ недѣлю, и учтиво или нѣтъ раскланивается съ ними надсмотрщикъ?

Увлекаясь этими разсужденіями, Томъ, я, кажется, дѣлаю то же самое, что и всѣ: каждый, по мѣрѣ того, какъ собственныя его дѣла становятся запутаннѣе, принимаетъ живѣйшее участіе въ дѣлахъ своихъ сосѣдовъ. Половина ревности толковать о политикѣ производится конкурсными судами и аукціонами.

А вотъ и mr Gabriel Dulong пришелъ «за инструкціями по дѣлу Шерри», будто нарочно, чтобъ отвлечь меня отъ иностранныхъ дѣлъ и возвратить мои блуждающія мысли къ моему департаменту внутреннихъ дѣлъ. Пишите мнѣ Томъ и присылайте мнѣ денегъ: вы не имѣете понятія о томъ, какъ они здѣсь идутъ изъ рукъ.

Чѣмъ больше узнаю заграничную жизнь, тѣмъ менѣе нахожу въ ней хорошаго. Знаю, что намъ не посчастливилось; знаю, что опрометчиво съ моей стороны говорить, еще такъ мало познакомясь съ чужими краями; но ужь боюсь ближайшаго знакомства съ ними. Мистриссъ Доддъ стала не та женщина, какою вы знали ее: нѣтъ и помину о бережливости, объ экономіи; нѣтъ и помину о мелочной разсчетливости, надъ которой мы, пожалуй, подсмѣиваемся въ нашихъ женахъ, но плоды которой такъ пріятны для насъ. Она совершенно перемѣнилась и воображаетъ (вѣдь нужно же сойдти съ ума), будто бы у насъ доходное помѣстье, хорошіе, зажиточные, исправные фермеры. Откуда взялось такое самообольщеніе — не могу постичь; но увѣренъ, что полоска морской воды между Дувромъ и Кале сильнѣе дѣйствуетъ на фантазію, чѣмъ широкій Атлантическій Океанъ.

Нѣсколько дней назадъ, я вздумалъ, чтобъ вы написали мнѣ сильное письмо — вы понимаете, что я хочу сказать, Томъ — сильное письмо относительно домашнихъ дѣлъ. Когда помѣстье въ Ирландіи, то, слава Богу, нетрудно набрать длинный списокъ непріятностей. Пришлите же намъ такой списочекъ, чтобъ у насъ въ головѣ кругомъ пошло; напишите, что картофель сгнила, пшеница пропала на корню, фермеры убѣжали, и пр. и пр., лишь бы только было сильнѣе; скажите, что, судя по дешевизнѣ всего въ чужихъ краяхъ, вы дивитесь, куда мы тратимъ столько денегъ, и что вы не знаете, на что намъ присылать ихъ. Надпишите на конвертѣ «секретное, въ собственныя руки», и ужь я постараюсь куда-нибудь запрятаться изъ дому, когда его принесутъ. Вы понимаете, что мистриссъ Д. распечатаетъ и, можетъ-быть, получитъ благодѣтельный ударъ. Легко ли мнѣ прибѣгать къ такимъ уловкамъ? Но что жь дѣлать! Если я только заикнусь объ издержкахъ — на меня смотрятъ, какъ на Шейлока, и думаю, готовы позволить мнѣ Богъ-знаетъ что, только бы не говорилъ я объ экономіи. Джемсъ, сколько замѣчаю, тоже горюетъ объ этомъ. Говорить, онъ этого не говорилъ, но однажды вставилъ замѣчаніе, изъ котораго я увидѣлъ, что онъ огорчается вкусомъ къ платьямъ и щегольству, на которомъ помѣшались мистриссъ Д. и Мери Анна. Одна изъ сидѣлокъ, которыя смотрѣли за нимъ во время болѣзни, тоже сказывала мнѣ, что онъ все вздыхаетъ и бормочетъ какія то безсвязныя слова о деньгахъ.

Сказать вамъ по правдѣ, Томъ, я готовъ бы воротиться хоть завтра же, если бъ можно. «А почему жь нельзя?», знаю, вы скажете — «что жь мѣшаетъ вамъ, Кенни?» Мѣшаетъ то, что нѣтъ во мнѣ духу! Не выдержалъ бы нападеній отъ мистриссъ Д. и ея дочки. Не устою противъ нихъ. Моя комплекція не та, что прежде; боюсь подагры. Говорятъ, въ мои лѣта она бросается на сердце или на голову, быть-можетъ потому, что въ этихъ частяхъ становится пусто, когда проживешь пятьдесять шесть или семь лѣтъ! Вижу, по взглядамъ, которые подмѣчаю иногда у мистриссъ Д. и Мери Анны, что и онѣ знаютъ это; она часто даетъ мнѣ понять, что не споритъ со много по особеннымъ причинамъ. Это хорошо и сострадательно съ ея стороны, Томъ, но повергаетъ меня въ страшное уныніе — совершенно падаю духомъ.

Вижу по газетамъ, что у васъ въ-ходу всякіе «вопросы о народномъ здоровьѣ». Что касается до здоровья въ городахъ, то главнѣйшая вещь, по-моему, Томъ, не допускать, чтобъ они слишкомъ разростались. Вы вѣчно кричите, если увидите, что десятокъ людей спитъ въ одной комнатѣ, объявляете въ Times лѣта и полъ каждаго, становитесь и нравственны и скромны (откуда только въ васъ это берется!) и все тому подобное, начинаете толковать о приличіи, безпомощности и такъ-далѣе. Но, что такое самый Лондонъ, если не общая спальная комната въ большомъ размѣрѣ? Нелѣпо толковать о бородавкѣ, когда подлѣ нея сидитъ большая шишка!

Я обдумывалъ, что вы пишете о Додсборо; и хотя не совсѣмъ желаю отдавать Додсборо въ арендное содержаніе, но, кажется, большой опасности въ этомъ нѣтъ. «Онъ англичанинъ (пишете вы) и никогда не жилъ въ Ирландіи». Эти англичане народъ своенравный, упрямый, несговорчивый; нигдѣ не хотятъ они примѣняться къ туземнымъ обычаямъ. Иной, тридцать лѣтъ проживъ въ Ирландіи, все говоритъ, что не можетъ «привыкнуть къ климату». Какъ скажетъ разъ, такъ и пошелъ говорить вѣкъ. А что такое въ сущности эти слова? — признаніе, что не хотятъ быть довольны свѣтомъ, какъ онъ есть, хотѣли бы все передѣлать по-своему. Ирландія дождлива — что и говорить; Педди [21] любитъ распространяться въ разсказахъ, которые считаетъ занимательными для васъ — родъ національной вѣжливости, все-равно, какъ подчуетъ васъ своимъ картофелемъ — по-моему, съ этими недостатками можно свыкнуться.

Мнѣ кажется, что можно отдать Додсборо этому англичанину, даже рискуя, какъ вы говорите, что онъ не проживетъ тамъ полугода; быть-можетъ въ это время удастся намъ найдти на его мѣсто какого-нибудь манчестерскаго фабриканта. Помню, какъ старикъ Дансеръ отдавалъ въ наймы свою каштановую лошадёнку каждую субботу; никто не хотѣлъ держать ее долѣе одной недѣли [22]; а когда она утопилась вмѣстѣ съ своимъ сѣдокомъ, кинувшись въ рѣку съ Блюдскаго Моста, Дайсеръ сказалъ: «вотъ у меня и пропали двадцать четыре фунта ежегоднаго дохода!» И правда: лошадёнка никому не годилась, а поплачиваться за нея приходилось больше, нежели за хорошую. Подумайте-ко объ этомъ, и напишите, какое будетъ ваше мнѣніе.

Желлико сейчасъ прислалъ своего писца сказать мнѣ, что я объявленъ «ослушникомъ» за то, что не явился въ какое-то судебное мѣсто, о которомъ и не слыхивалъ! [23]. Мнѣ, какъ теперь оказывается, прислали повѣстку явиться въ судъ, я ничего не могъ въ ней понять и бросилъ ее. Пишите мнѣ, Томъ, и, главное, не забывайте о присылкѣ денегъ.

Вашъ неизмѣнный другъ

К. Дж. Доддъ.

Что это мистриссъ Галларъ надоѣдаетъ мнѣ съ милымъ своимъ сыночкомъ? Куда мнѣ его дѣвать? Она пишетъ, чтобъ я похлопоталъ о его опредѣленіи «при Большомъ Каналѣ»; желалъ бы отъ души, чтобъ они оба въ немъ очутились.

Распечатываю письмо, чтобъ прибавить, что сейчасъ получилъ отъ Викерса экземпляръ его адреса «Къ благонамѣреннымъ и неподкупнымъ броффскимъ избирателямъ». Желалъ бы посмотрѣть хоть на одного изъ такихъ, для рѣдкости. Викерсъ проситъ меня сообщить ему мнѣніе объ этомъ документѣ и «почтить его моими совѣтами и замѣчаніями», какъ-будто бы совершенно-подобныя произведенія не читаю я съ самаго дѣтства: фразеологія осталась неизмѣнною. Что бъ имъ придумать хоть одно слово новенькое! Онъ «надѣется, что возвращаетъ своимъ избирателямъ незамаранною ту высокую довѣренность, которою они его почтили». Если такъ, онъ долженъ взять привилегію на свой способъ выводить пятна, потому-что едва-ли можно найдти рубище, загрязненное болѣе мантіи парламентскихъ представителей. Я возвратилъ ему адресъ съ единственнымъ замѣчаніемъ, что для меня прискорбно не находить въ немъ его мнѣній относительно Департамента Торговли.

ПИСЬМО X

Каролина Доддъ къ миссъ Коксъ, классной дамъ въ пансіонъ миссъ Минсингъ.

Въ Черной Скалѣ, въ Ирландіи.

Милая миссъ Коксъ,

Я долго колебалась и думала, не лучше ли мнѣ показаться неблагодарною и не писать, нежели наводить на васъ скуку грустнымъ письмомъ. Теперь выбрала изъ двухъ этихъ рѣшеній послѣднее, потому-что мнѣ слишкомъ-тяжело было бы заставить своимъ молчаніемъ дурно думать о моемъ сердцѣ подругу, которой одолжена я такъ много. Если бъ стала я разсказывать вамъ о нашихъ приключеніяхъ и несчастіяхъ за границею, у меня достало бы матеріаловъ на десять писемъ; но я полагаю, что этимъ принесла бы вамъ мало удовольствія. Вы всегда были такъ добры, что не любили смѣяться надъ случаями, въ которыхъ есть хоть одна черта грустная. А я должна сказать, что какъ ни забавны могутъ казаться многіе изъ нашихъ приключеній, но въ нихъ есть, къ-сожалѣнію, слишкомъ-много печальнаго и горькаго. «Грустное начало», скажете вы; да, грустное; а вы помните, какъ прежде была я весела? вы часто даже замѣчали мнѣ это; но теперь у меня осталось очень-мало веселости; я постоянно грущу; не оттого, чтобъ вокругъ меня не было предметовъ, чрезвычайно-интересныхъ: на каждомъ шагу здѣсь я встрѣчаю имена, сцены, мѣста, съ которыми соединены великія воспоминанія. Я не стала безчувственна къ нимъ; но на все я смотрю съ несправедливой точки зрѣнія, все слушаю съ предубѣжденіемъ. Однимъ словомъ, кажется, мы поѣхали за границу не съ тою цѣлью, чтобъ узнать чужія земли, ихъ литературу и искусство, а затѣмъ, чтобъ жалкимъ образомъ доискиваться высокаго положенія въ обществѣ, чтобъ выдавать себя передъ свѣтомъ такими особами, какими не можемъ быть на самомъ-дѣлѣ, и вести недоступный для насъ образъ жизни. Вы помните насъ въ Додсборо: какъ были мы счастливы, какъ были довольны свѣтомъ, то-есть нашимъ свѣтомъ, хотя предѣлы его были тѣсны! Мы не были важными людьми, но пользовались такимъ уваженіемъ, какъ бы самые важные люди, потому-что тамъ не было людей, которые были бы почетнѣе насъ, и немногіе имѣли столько случаевъ заслужить общую признательность, какъ мы. Папа всегда считался добрѣйшимъ и лучшимъ помѣщикомъ всего околотка; у мама не было соперницъ по благотворительности и обходительности; не боюсь сказать, что и мы съ Мери Анною имѣли друзей. Всѣхъ насъ соединяли взаимныя обязанности, заботы, симпатіи, любовь; потому-что, несмотря на все различіе въ лѣтахъ и вкусахъ, кругъ жизни и заботъ былъ у насъ общій, и на все намъ представлявшееся въ немъ смотрѣли мы одинаково. Однимъ словомъ: свѣтскіе люди могли назвать нашъ образъ жизни не фешёнэбльнымъ, но онъ былъ исполненъ пріятнаго, и тысячи маленькихъ заботъ и обязанностей придавали ему много разнообразія и интереса. Я никогда не была отличною ученицею — вамъ это извѣстно лучше всѣхъ; я часто утомляла терпѣніе моей милой миссъ Коксъ, но я любила свои уроки; я любила эти тихіе часы въ павильйонѣ, окруженномъ розовыми кустами, и жужжанье пчелы, вторившее моему не менѣе усыпительному французскому чтенію. Не меньше любила я и маленькую классную комнату, гдѣ учились мы зимою, когда дождь шумно бьетъ въ окна, и тѣмъ громче напоминаетъ о теплотѣ и пріютности нашего уголка. Ахъ, милая миссъ Коксъ, какъ счастливы мы были въ то время! А теперь…

Я обѣщала быть совершенно-искреннею съ вами, не скрывать ничего; но я не вздумала тогда, что мои признанія необходимо вовлекутъ меня въ замѣчанія и о другихъ, замѣчанія, быть-можетъ, несправедливыя; да и какое право я имѣю судить о другихъ? Тѣмъ не менѣе въ этомъ письмѣ хочу сдержать свое обѣщаніе; вы потомъ скажете мнѣ, должна ли я продолжать соблюдать его. Итакъ начинаю. Мы живемъ здѣсь какъ-будто бы люди съ огромнымъ состояніемъ. Занимаемъ лучшую квартиру въ первой брюссельской гостинницѣ, держимъ карету, ливрейныхъ лакеевъ; у насъ постоянно толпа модистокъ и купцовъ, которые ужь своимъ платьемъ и манерами показываютъ, какъ дорого стоитъ имѣть съ ними дѣло. Наши посѣтители всѣ принадлежатъ къ титулованной аристократіи; у насъ найдете множество карточекъ съ именами герцоговъ, князей и княгинь. И однакожь, милая миссъ Коксъ, мы чувствуемъ, что наша великосвѣтская жизнь — самообольщеніе. Мы переглядываемся и вспоминаемъ о Додсборо! Мы вспоминаемъ, какъ, бывало, папа, въ старой охотничьей жакеткѣ, расплачивается съ работниками и споритъ, что здѣсь надобно удержать за полдня жалованье, здѣсь вычесть мѣшокъ муки; вспоминаемъ, какъ, бывало, мама даетъ Дерби Слопу наставленія, по какой цѣнѣ онъ долженъ уступить на рынкѣ поросятъ и почемъ онъ долженъ спросить за индюшекъ; вспоминаемъ, какъ, бывало, мы съ Мери Анною беремъ урокъ у мистера Деланё и учимъ кадриль, какъ послѣднее открытіе въ танцовальномъ искусствѣ, а Джемсъ упражняется на старой аспидной доскѣ въ тройномъ правилѣ, чтобъ приготовиться къ службѣ въ Департаментѣ Торговли. Вспоминаемъ, какая, бывало, суматоха подымается въ домѣ, когда какой-нибудь субальтерн-офицеръ изъ броффскаго отряда пришлетъ свою карточку, спрашивая, у себя ли мы? Ахъ, какъ бились наши сердца отъ словъ «25-й полкъ», «94-й полкъ», словъ, напоминающихъ о веселомъ броффскомъ балѣ съ кавалерами въ красныхъ мундирахъ и полковою музыкою! А теперь, милая миссъ Коксъ, мы стыдимся поклониться одному изъ тѣхъ людей, знакомствомъ съ которыми прежде такъ гордились! Вы, вѣрно, помните капитана Морриса, который стоялъ въ Броффѣ, брюнета, съ черными глазами и прекрасными зубами; онъ былъ молчаливъ въ обществѣ, и мы знали его мало, потому-что онъ однажды имѣлъ споръ съ папа, чего папа ему не могъ простить, хотя онъ былъ, какъ я слышала, совершенно правъ. Онъ теперь здѣсь; онъ вышелъ въ отставку и путешествуетъ съ матерью, которую послали за границу для поправленія здоровья. Мать его больная старушка; онъ страстно любитъ ее. Она такъ горевала, узнавъ, что его полкъ отправляется на Мысъ Доброй Надежды, что ему оставалось одно средство успокоить ее — оставить службу. «У меня», говорилъ онъ мнѣ, «на свѣтѣ только она одна: она принесла мнѣ тысячи жертвъ. Мой долгъ требовалъ, чтобъ и я принесъ ей жертву». Онъ зналъ, что теряетъ чрезъ это свою карьеру; но поставилъ долгъ выше личныхъ разсчетовъ и простился со всѣми своими надеждами въ будущемъ. Я узнала изъ его словъ, что они небогаты. Онъ говорилъ о какомъ-то намѣреніи, отъ котораго былъ долженъ отказаться, потому-что оно требуетъ большихъ расходовъ. Онъ былъ у насъ съ визитомъ; но такъ-какъ онъ теперь въ отставкѣ, и притомъ мы любимъ только свѣтскія знакомства, его приняли очень-холодно, и я не думала, чтобъ онъ захотѣлъ быть у насъ въ другой разъ. Однако случайная услуга, которую онъ оказалъ мама и Мери Аннѣ на станціи желѣзной дороги, гдѣ онѣ безъ него подверглись бы большимъ непріятностямъ, доставила ему случай къ продолженію знакомства; онъ былъ ужь у насъ два раза поутру, и будетъ нынѣ вечеромъ пить чай у насъ.

Вы, можетъ-быть, спросите, какую связь имѣетъ капитанъ Моррисъ съ первою половиною моего письма, и я вамъ сейчасъ скажу это. Отъ него я узнала исторію тѣхъ великосвѣтскихъ людей, которыми окружены мы здѣсь; отъ него я услышала, что, считая насъ людьми чрезвычайно-богатыми, насъ окружили сѣтью интригъ, и записные авантюристы призвали на помощь всю свою изобрѣтательность и опытность, чтобъ поживиться насчетъ нашей неопытности и мнимыхъ богатствъ. Онъ сказалъ мнѣ, какими опасными товарищами окруженъ Джемсъ; и если не говорилъ такъ же ясно о молодомъ лордѣ, Джорджѣ Тайвертонѣ, который теперь почти безотлучно бываетъ у насъ, то единственно потому, что имѣлъ съ нимъ какую-то личную непріятность, сколько могу предполагать, очень-серьёзную, и считаетъ ее препятствіемъ выражать свое мнѣніе о лордѣ Тайвертонѣ. Но, можетъ-быть, онъ откровеннѣе поговоритъ о немъ съ папа или Джемсомъ. По этому ли, или по другой причинѣ, но наши не расположены къ нему. Мама зоветъ его «сухою коркою»; Мери Анна и лордъ Джорджъ — они всегда одного мнѣнія — прозвали его «струсившій герой»; а папа, который рѣдко упорствуетъ въ ошибкѣ, говоритъ, что «нельзя ничего сказать о характерѣ небогатаго человѣка, который не имѣетъ долговъ» — правда это или нѣтъ, во всякомъ случаѣ, несправедливо осуждать его за прекрасную черту потому только, что она не разъясняетъ его характера. Теперь моя послѣдняя надежда на то, какъ понравится онъ Джемсу, потому-что они еще не видались. Мнѣ кажется, слышу вашъ вопросъ: въ какомъ же смыслѣ «послѣдняя надежда?» по какому праву, миссъ Кери, выражаетесь вы такимъ терминомъ? — Просто потому, что я чувствую, что человѣкъ, хорошо-понимающій иностранное общество и оказывающій намъ расположеніе, совершенно необходимъ для насъ за границею. И если мы оттолкнемъ этого, то не знаю, встрѣтимъ ли другаго.

Не могу отвѣчать вамъ на вопросъ о нашихъ будущихъ планахъ, потому-что они еще не опредѣлились. Я думаю, что еслибъ рѣшеніе зависѣло отъ папа, онъ тотчасъ же отправился бы домой. Но мама не хочетъ и слышать объ этомъ; слово «Ирландія», кажется, запрещено и произносить въ нашемъ домѣ, какъ противное слуху образованныхъ людей. Доктора говорятъ, что Джемсъ долженъ провести мѣсяцъ или полтора въ Швальбахѣ, пить тамъ воды и брать ванны; и сколько я могла разузнать, это мѣстечко — идеалъ сельской красоты и спокойствія. Капитанъ Моррисъ говоритъ о немъ, какъ объ эдемѣ. Онъ самъ отправляется туда, потому-что, какъ я слышала, хотя не отъ него, онъ былъ тяжело раненъ въ афганской войнѣ. Я напишу вамъ, когда рѣшено будетъ, куда мы ѣдемъ. Пока прошу милую мою миссъ Коксъ считать меня попрежнему своею истинно-любящею и преданною воспитанницею,

Каролина Доддъ.

ПИСЬМО XI

Мистеръ Доддъ къ Томасу Порселю, Е. В.

Милый Томъ,

Билеты получилъ я въ-цѣлости и два изъ нихъ размѣнялъ вчера. Они пришли очень-кстати — да и когда деньги приходятъ некстати? — потому-что мы оставляемъ Брюссель и ѣдемъ въ Германію, на какія-то воды, имени города не умѣю написать; онѣ рекомендованы для Джемса. Не считаю себя оригиналомъ; но почему-то никогда не умѣю сосчитать, сколько я задолжалъ въ городѣ, пока не соберусь къ выѣзду изъ него. Въ эти часы всегда посыплется на меня цѣлая туча счетовъ, о которыхъ мнѣ и во снѣ не снилось. Оказывается, что поваръ, котораго ты отпустилъ три мѣсяца назадъ, никогда не платилъ въ птичную лавочку, и въ счетѣ твоемъ поставлено столько куръ, будго-бы ты лисица; счетъ изъ рыбной лавочки затерялся у тебя, и ты платишь въ другой разъ за цѣлый постъ; твой камердинеръ писалъ отъ твоего имени записки объ отпускѣ ему сигаръ и ликёровъ; горничная твоей жены совершала на имя твоей жены опустошительные поборы въ косметическомъ магазинѣ. Потомъ является содержатель гостинницы съ требованіемъ уплаты за изломанныя и испорченныя вещи. Всѣ скрипучія софы и треснувшіяся блюдечки, которыя ты въ-теченіе шести мѣсяцевъ третировалъ со всѣмъ уваженіемъ, какой требовало ихъ деликатное тѣлосложеніе, должны быть замѣнены новыми. Всѣ непритворяющіяся окна и неотворяющіяся двери должны быть приведены въ совершенное благоустройство, придѣланы повсюду ключи, привѣшены колокольчики; кастрюли, зелень которыхъ замучила тебя коликою, должны быть вылужены; наконецъ водопроводная машина испорчена не кѣмъ другимъ, какъ твоимъ же слугой, и неопредѣленныя угрозы относительно построенія новой заставятъ тебя просить полюбовной сдѣлки. Этимъ еще дѣло не кончается: всѣ пресмыкавшіеся передъ тобою грабители, которые до-сихъ-поръ «не хотѣли тревожить васъ малостью, какую приходится съ васъ получить», теперь возстаютъ противъ тебя грозными кредиторами, которые не спустятъ ни на полкопейки своихъ требованій. И счастливъ еще ты будешь, если они не откопаютъ прежнихъ счетовъ и не начнутъ представляемой тебѣ записки «остатками отъ прежнихъ», Restant du dernier balance.

Моралисты говорятъ, что человѣку надобно посѣтить землю послѣ своей смерти, чтобъ узнать, какъ дѣйствительно думаютъ о немъ его ближніе. Пока пріидетъ время исполниться этому желанію, можно удовольствоваться фактами, которые узнаешь при перемѣнѣ мѣста жительства. Тутъ ужь нѣтъ мѣста ни притворству, ни утайкамъ! Маленькіе недостатки твоего характера, которые прежде переносили съ такою снисходительною уступчивостью, припоминаются теперь тебѣ въ болѣе-наставительномъ духѣ; довольно-ясно намекается, что если пріятно имѣть тебя покупателемъ, то удовольствіе это болѣе нежели уравновѣшивается твоимъ скряжничествомъ и бранчивостью. Изъ всего этого истекаетъ назиданіе, что человѣку лучше всего жить дома, на своей родинѣ, гдѣ до него жили его отцы и послѣ него будетъ жить его сынъ, гдѣ торговцы и промышленники имѣютъ прямой интересъ въ томъ, чтобъ его дѣла не разстроивались, и почти также заботятся о томъ, хорошо ли уродились у него картофель и пшеница, какъ и онъ самъ. Сосѣди не то, что эти заграничные плуты, считающіе тебя ходячею машиною для выдѣлки банковыхъ билетовъ, которая выпускаетъ ихъ когда угодно, сколько захочешь — нѣтъ, сосѣди твои знаютъ, когда можно, когда нельзя приступать къ тебѣ, знаютъ, что просить не во-время денегъ то же, что ждать гороху въ декабрѣ или въ маѣ тетеревовъ.

Эти замѣчанія дѣлаю, вдохновленный своими настоящими страданіями; потому-что со вчерашняго утра переплатилъ я до двухъ сотъ фунтовъ, изъ которыхъ предчувствовалъ только пятьдесятъ, не имѣя понятія объ остальныхъ долгахъ. Кромѣ-того, я выдержалъ столько сраженій, подразумѣвается на французскомъ языкѣ, и очень дурномъ, что не взялъ бы за то четырехъ-сотъ фунтовъ. Въ этихъ словесныхъ битвахъ, всегда пораженіе на моей сторонѣ, потому-что, при ограниченности своихъ лингвистическихъ свѣдѣній, я похожъ на корабль, который, по недостатку боевыхъ снарядовъ, суетъ въ пушку все, что попало подъ-руку, и стрѣляетъ въ непріятеля вмѣсто картечи дублонами. Мистриссъ Д., которую шумъ спора всегда «зоветъ на поле боевое», оказываетъ плохую помощь; потому-что словарь ея если не великъ, то силенъ, а самый плутоватый лавочникъ не любитъ, чтобъ его называли воромъ и разбойникомъ. Такія приноровленія въ нашихъ репликахъ стоили мнѣ дорого, потому-что мнѣ пришлось улаживать деньгами не менѣе шести случаевъ «обезславленія» и двухъ случаевъ «угрозъ побоями», хотя и послѣднія ограничивались демонстраціями со стороны мистриссъ Д., которыхъ однакожь было совершенно достаточно для приведенія въ трепетъ нашего брюссельскаго бакалейщика, который полковникомъ въ здѣшней національной гвардіи, и гигантскаго куафёра, борода котораго составляетъ украшеніе «саперной роты». Кромѣ-того, открылось, что я сдѣлалъ какое-то, какое именно — не знаю, нарушеніе законовъ, за что и заплатилъ восемьдесятъ-два франка пять сантимовъ съ прибавкою двадцати-семи франковъ за ослушническую неявку; заплатилъ нынѣ же, потому-что штрафъ увеличился бы, какъ мнѣ далъ понять полицейскій brigadier, ужасный сановникъ, сейчасъ приходившій «пригласить меня», по его выраженію, въ префектуру. Такое приглашеніе все-равно что арканъ на шеѣ, потому не отказываюсь отъ него и оставляю на-время письмо.

Воротился, Томъ, три часа просидѣвъ въ передней и часъ слушавъ объясненія и поученія. Меня усовѣщивали, чтобъ я очистилъ себя отъ подозрѣнія, за которое, къ слову будь сказано, съ меня ужь взяли штрафъ. Проступокъ мой состоялъ въ томъ, что за одинъ клочекъ бумаги, данный мнѣ въ замѣну паспорта, не далъ я другаго клочка бумаги съ цѣлью объяснить, что я, Кенни Доддъ, живу въ городѣ Брюсселѣ не скрытно, а гласно, и не замышляю ничего дурнаго. Теперь, надѣюсь, они успокоены на этотъ счетъ; и если мои восемьдесятъ-два франка и пять сантимовъ способствовали утвержденію благоденствія здѣшняго города — сердечно радуюсь. Но кажется, что это только начало новыхъ хлопотъ; потому-что, когда я попросилъ, чтобъ на моемъ вышесказанномъ паспортѣ былъ прописанъ свободный пропускъ въ Германію, мнѣ сказали, что есть два «препятствія», то-есть два еще нерѣшенныя дѣла въ здѣшнихъ судахъ, хотя вчера заплатилъ я послѣднюю, какъ думалъ, сумму для полюбовнаго удовлетворенія всѣхъ судебныхъ исковъ на меня и считалъ теперь вышеупомянутаго Кенни Дж. Додда чистымъ отъ всѣхъ процесовъ. Услышавъ теперь противное, поѣхалъ я въ судебныя мѣста увидѣться съ Вангёгеномъ и Дрекомъ, главными моими адвокатами. Такой комнаты, какъ судъ, въ который вошелъ я, вы никогда не видывали. Вообразите большой четыреугольникъ, наполненный черными адвокатами, въ черныхъ мантіяхъ, съ черными лицами, съ черными душами, набитый ворами, тюремными сторожами, полицейскими служителями и публикою изъ торговокъ; все это сбито вмѣстѣ, толкотня и духота такая, что остается только дивиться крѣпости юридическихъ нервовъ. Надъ головами толпы возвышаются судейскія площадки; на каждой у стола, покрытаго чернымъ сукномъ, сидятъ три старика, и судятъ по правдѣ — величественное дѣло, теряющее нѣсколько своей почтенной важности, когда вспомнишь, что эти господа, не имѣя бэконова искусства, несвободны отъ одной изъ его слабостей [24]. Всѣми силами тѣснясь и толкаясь, я кое-какъ успѣлъ проложить себѣ дорогу до одного изъ этихъ возвышеній, и добрался до крѣпкой деревянной рѣшетки, или перилъ, за которою было чистое отъ толпы мѣсто, гдѣ сидѣлъ на скамьѣ обвиненный; противъ него, на другой скамьѣ, свидѣтели, а подлѣ, за миньятюрной каѳедрою, прокуроръ. Мнѣ показалось, что въ толпѣ адвокатовъ я вижу Дрека, но я ошибся — дѣло легкое, потому-что всѣ они похожи другъ на друга. Попавъ къ рѣшеткѣ, я вздумалъ постоять и послушать разбираемый процесъ.

Но этого удовольствія не было мнѣ дано; въ то самое время, какъ я началъ слушать съ напряженнѣйшимъ вниманіемъ, Вангёгенъ положилъ руку мнѣ на плечо и шепнулъ: «идите, некогда терять ни минуты; ваше дѣло начинается!»

— Что такое? Вѣдь полюбовныя сдѣл……

— Тсъ! сказалъ онъ предостерегающимъ тономъ: — молчите; почтеніе передъ величіемъ закона!

— Прекрасно; но какое же мое дѣло? Что вы хотите сказать словами: мое дѣло?

— Объясняться не время, сказалъ онъ, таща меня за собою:- засѣданіе началось; скоро все услышите.

Правду онъ говорилъ: не время и не мѣсто было много разговаривать, потому-что намъ приходилось прокладывать себѣ дорогу черезъ толпу все больше-и-больше стѣснявшуюся, и по-крайней-мѣрѣ двадцать минутъ формальной битвы понадобилось намъ, чтобъ вылѣзть изъ нея; мой фракъ и его мантія были растрепаны, въ иныхъ мѣстахъ лопнули.

Онъ, казалось, не обращалъ вниманія на состояніе своего туалета, и все тащилъ меня впередъ, черезъ дворъ, потомъ вверхъ по гадкой лѣстницѣ, потомъ опять внизъ, по темному корридору, опять вверхъ, по другой лѣстницѣ, и, пройдя большую переднюю, гдѣ, въ стеклянной клѣткѣ, сидѣлъ разсыльный, раскрылъ тяжелую зеленую занавѣсь, и мы очутились въ комнатѣ суда, не столь тѣсно набитой народомъ, какъ та, гдѣ я былъ прежде, но все-таки наполненной многочисленными зрителями, на этотъ разъ очень-порядочно одѣтыми. Когда мы вошли, царствовало мертвое молчаніе. Трое судей сидѣли, читая бумаги, и молча передавали ихъ одинъ другому. Прокуроръ ковырялъ въ зубахъ костяною разрѣзкою для бумагъ, а писецъ суда жевалъ бугтербродъ, который пряталъ въ шляпу. Вангёгенъ взошелъ на возвышеніе и указалъ мнѣ стулъ рядомъ съ своимъ. Едва я успѣлъ сѣсть, какъ писецъ, увидѣвъ, что мы заняли свои мѣста, поспѣшно сглонулъ огромный кусокъ и съ такимъ усиліемъ, что едва не задохся, прокричалъ: «слушается дѣло Додда-сына». Сердце у меня сжалось при этихъ словахъ: «дѣло Додда-сына», безъ всякаго сомнѣнія, могло быть только проклятая дуэль, о которой я писалъ ужь вамъ. И несчастіе и виновность упали исключительно на насъ. По-крайней-мѣрѣ четыре раза въ недѣлю меня требовали по этому дѣлу, то туда, то сюда, то къ гражданскому, то къ военному слѣдователю; и хотя я постоянно клялся, что ничего не зналъ о дуэли, пока привезли Джемса съ подстрѣленною ногою, но они полагали, что если хорошенько меня помучить, то можно выжать изъ меня важныя разъясненія. Въ разсчетѣ своемъ они не ошибались. Я готовъ былъ бы стать свидѣтелемъ противъ роднаго отца, лишь бы только избавиться отъ ихъ истязаній. Но бѣдою моею было то, что я дѣйствительно ничего не могъ сказать. Если я что и зналъ, то по разсказамъ черезъ другихъ: только то мнѣ и было извѣстно, что разсказалъ лордъ Джорджъ; а по своей обязанности мирнаго судьи въ Додсборо я зналъ, что подобныя показанія не принимаются.

И однакожь имъ было угодно не давать мнѣ покою своими вызовами и позывами, и мнѣ не оставалось ничего, какъ только являться повсюду, куда меня потребуютъ.

— Такъ это проклятое дѣло причиною, что задержали мой паспортъ? шепнулъ я Вангёгену.

— Да, именно, сказалъ онъ: — «и если не поведемъ его очень ловко, убытки могутъ быть огромны».

При этихъ словахъ я потерялъ всякое терпѣніе. Съ самой минуты пріѣзда былъ я цѣлью юридическаго грабежа, и теперь казалось, что меня рѣшились не выпускать изъ Брюсселя, пока не разстанусь я. съ послѣднимъ своимъ наполеондоромъ. Взбѣшенный почти до сумашествія, я рѣшился сдѣлать отчаянное усиліе къ спасенію и громкимъ голосомъ сказалъ: «Monsieur le président»… Но тутъ мой французскій измѣнилъ мнѣ и, послѣ страшныхъ усилій продолжать, я долженъ былъ прибѣгнуть къ пособію роднаго слова.

— Кто это такой? спросилъ онъ мрачно.

— Dodd-père, monsieur le président, торопливо сказалъ мой адвокатъ, спѣша спасти меня отъ послѣдствій моей опрометчивости.

— А! это Dodd-père, сказалъ торжественно президентъ, и послѣ того направилъ съ своими товарищами на меня очки; долго и внимательно смотрѣли они на меня, смотрѣли съ такою серьёзностью, что я началъ чувствовать мое существованіе въ качествѣ «Додда-отца» важною уголовною подсудностью.- Enfin, сказалъ президентъ съ легкимъ вздохомъ, какъ-будто размышляя, что процесъ будетъ утомителенъ:- enfin! Dodd-père, отецъ Dodd-fils'а, отвѣтчика.

Вангёгенъ почтительнымъ поклономъ выразилъ, что совершенно такъ, и пробормоталъ, какъ мнѣ показалось, нѣчто въ родѣ комплимента президентовой проницательности и сообразительности.

— Приведите его къ присягѣ, сказалъ президентъ, и согласно тому я поднялъ руку, а писецъ началъ читать — надобно думать, присягу — съ быстротой каскада.

— Васъ зовутъ Dodd-père? сказалъ генерал-прокуроръ, обращаясь ко мнѣ.

— Здѣсь зовутъ меня такъ, но прежде никогда я не назывался такъ, жолчно отвѣчалъ я.

— Онъ этимъ говоритъ, что прозваніе père неупотребительно въ его отечествѣ, сказалъ одинъ изъ судей, маленькій, красноглазый человѣкъ съ рябинами по лицу.

— Запишите, замѣтилъ важно президентъ: — свидѣтель объявляетъ, что его зовутъ просто Доддъ.

— Кенни Джемсъ Доддъ, господинъ президентъ… вскричалъ я, перебивая его.

— Доддъ, по прозвищу Кенни Джемсъ, продиктовалъ маленькій судья и записалъ писецъ.

— И вы показываете подъ присягою, что вы отецъ Dodd-fils'а? спросилъ президентъ.

Я бодро отвѣчалъ, что «такъ думаю»; однакожь такой оборотъ фразы, принятый за оговорку, возбудилъ преніе, продолжавшееся три четверти часа, но рѣшеніе наконецъ воспослѣдовало въ мою пользу. Долженъ сказать, что въ преніи были выказаны большія юридическія свѣдѣнія; судьи и генерал-прокуроръ цитовали всевозможные законы, начиная съ XII таблицъ; нѣсколько времени дѣло клонилось не въ мою пользу, но красноглазый судья далъ ему благопріятный для меня оборотъ, и всѣ согласились, что я отецъ моего сына. Однако, еслибъ только я зналъ, что выйдетъ, пожелалъ бы я оставить дѣло подъ сомнѣніемъ. Но я забѣгаю впередъ, надобно разсказывать попорядку.

Затѣмъ поднялось другое преніе, о томъ, до какой степени подвергаюсь я отвѣтственности въ дѣлѣ моего сына, Dodd-fils'а; разныхъ степеней отвѣтственности было вычислено и обсуждено, если не ошибаюсь, четырнадцать. По ходу пренія началъ я думать, что выслушать рѣшеніе прійдется развѣ внуку Додда-сына; но красноглазый судья, повидимому, самый искуснѣйшій, пресѣкъ преніе предложеніемъ пригласить меня — такъ онъ выразился — пригласить меня, объяснить, если мнѣ будетъ угодно, что мнѣ извѣстно о дѣлѣ, которымъ теперь занимается судъ.

— Такъ, такъ, сказалъ президентъ: — пусть онъ разскажетъ намъ дѣло. И всѣ судьи и слушатели, казалось, единодушно согласились съ этимъ рѣшеніемъ.

Вы знали меня хорошо, Томъ; вы можете быть порукою, что никогда я не отказывался, если меня просили разсказать что-нибудь. Это во мнѣ доходило даже до нѣкоторой слабости, и многіе говорили, что у меня есть привычка разсказывать одно и то же слишкомъ-часто. Какъ-бы то ни было, никто еще не говорилъ противъ меня, чтобъ я разсказывалъ изуродованныя, отрывочныя и безсвязныя исторіи; для чести своей репутаціи по части анекдотовъ, я рѣшился не подвергаться такому упреку.

— Милордъ, сказалъ я: — мнѣ нечего разсказывать.

— Извольте разсказывать, повторилъ президентъ; и на этотъ разъ его тонъ и жесты показывали, что его терпѣніемъ нельзя играть.

— Что же разсказывать? жолчно спросилъ я.

— Все, что знаете; все, что слышали, прошепталъ мнѣ Вангёгенъ, трепеща за мою опрометчивость.

— Милордъ, сказалъ я: — самъ я ничего не знаю; я лежалъ въ постели все это время.

— Онъ лежалъ въ постели все это время, сказалъ президентъ своимъ товарищамъ.

— Въ постели, сказалъ красноглазый: — посмотримъ, и онъ минутъ десять рылся въ грудѣ бумагъ, лежавшихъ передъ нимъ.- Dodd-père показываетъ подъ присягою, что онъ пролежалъ въ постели отъ 7-го числа февраля, когда пріѣхалъ сюда, до мая 19-го числа, включительно.

— Я не показываю этого, милордъ! вскричалъ я.

— Въ такомъ случаѣ, что же онъ показываетъ? спросилъ красноглазый.

— Выслушаемъ его собственныя слова. Скажите намъ безъ утайки — что извѣстно вамъ? сказалъ президентъ, въ голосѣ котораго было слышно искреннее состраданіе къ запутанности моихъ отвѣтовъ.

— Милордъ, сказалъ я: — съ величайшимъ въ мірѣ удовольствіемъ желалъ бы обнаружить ту искренность, которой вы требуете; но если я увѣряю васъ, что дѣйствительно ничего не знаю…

— Ничего не знаете, милостивый государь! возразилъ президентъ. — Не-уже-ли вы хотите сказать суду, что вы находитесь и находились въ совершенномъ не вѣдѣніи относительно рѣшительно всѣхъ фактовъ поведенія вашего сына; что вы никогда ничего не слышали о непріятныхъ обстоятельствахъ вашего сына и усиліяхъ его избавиться отъ нихъ?

— Если для васъ удовлетворительны показанія, основывающіяся на слышанномъ отъ другихъ, сказалъ я: — я готовъ передать вамъ эти пересказы; и, переведя духъ, потому-что видѣлъ передъ собою длинный путь, я началъ; а писецъ по-временамъ просилъ меня пріостанавливаться немного, чтобъ ему успѣвать за мною.

— Пять или шесть недѣль назадъ, милордъ, мы, то-есть мистриссъ Доддъ, дочери, Джемсъ и я, сдѣлали поѣздку на Ватерлооское Поле, по естественному желанію видѣть мѣсто, столь тѣсно-связанное съ воспоминаніями отечественной славы. Не буду утруждать васъ какими-либо подробностями о нашемъ разочарованіи, ни изъявлять сожалѣніе о совершенномъ отсутствіи символовъ, которые могли бы оживлять въ памяти событія великаго дня. Дѣйствительно, за исключеніемъ большаго льва съ поджатымъ хвостомъ, нѣтъ тамъ никакихъ эмблемъ побѣдоносныхъ націй.

Я умолкъ на-минуту, милый Томъ, чтобъ видѣть, какое впечатлѣніе произведутъ на нихъ эти слова. Но они были безчувственны, и я понялъ, что моя бомба никого не задѣла своимъ взрывомъ.

— Мы бродили по полю, милордъ, два или три часа; наконецъ достигли Гугумона въ самое время, чтобъ укрыться отъ страшной грозы, разразившейся надъ нами; и здѣсь-то Джемсъ случайно пришелъ въ столкновеніе съ молодымъ человѣкомъ, котораго по справедливости могу назвать виновникомъ всѣхъ нашихъ бѣдствій. Казалось, что они начали споръ о битвѣ, со всѣми естественными предубѣжденіями сражавшихся національностей. Этимъ не говорю я, чтобъ Джемсъ основательно знакомъ былъ съ предметомъ; и дѣйствительно, я пришелъ къ тому мнѣнію, что запасъ его свѣдѣній былъ почерпнутъ преимущественно изъ представленія труппы вольтижеровъ, зрителемъ котораго онъ былъ у насъ въ Броффѣ, и въ которомъ Бонапартъ, прогалопировавъ два раза вокругъ цирка, становится на колѣни и проситъ пардону — фактъ, столь сильно-врѣзавшійся въ памяти Джемса, что онъ принужалъ француза принять его за историческую черту. Споръ, повидимому, не былъ веденъ въ законныхъ границахъ пренія; они разсердились, и французъ, послѣ надменнаго нападенія, вышелъ на проливной дождь, лишь бы только избѣжать дальнѣйшаго спора.

— Это мнѣ кажется, милостивый государь, — прервалъ меня президентъ:- нисколько неотносящимся къ занимающему насъ дѣлу. Судъ предоставляетъ полнѣйшую свободу въ подробномъ развитіи объясненій; но если они дѣйствительно нисколько не имѣютъ связи съ текущимъ дѣломъ; если, какъ кажется моимъ опытнымъ сотоварищамъ, равно какъ и мнѣ, эта полемика о битвѣ не состоитъ ни въ какомъ соотношеніи съ затруднительнымъ положеніемъ вашего сына…

— Она истинная причина и источникъ всего, милордъ, перебилъ я.

— Все, что есть затруднительнаго въ его положеніи, рождено этимъ случаемъ и часомъ.

— Въ такомъ случаѣ вы можете продолжать, милостивый государь, сказалъ онъ кротко, и я продолжалъ:

— Не хочу сказать, милордъ, что все послѣдующее было неизбѣжно; не хочу также сказать, что съ болѣе холодными головами и спокойными темпераментами противники не могли бы кончить дѣло благопріятнѣйшимъ образомъ; но Джемсъ горячъ, очень-горячъ; въ немъ силенъ кельтскій элементъ. Онъ дѣйствительно любитъ, что называется у насъ shindy, или потасовку; любитъ не изъ тѣхъ побужденій, какъ нѣкоторые пустые люди, чтобъ надѣлать шуму въ свѣтѣ, не изъ того, чтобъ о немъ поговорили въ газетахъ; но любитъ shindy изъ чистой любви къ самому этому дѣлу, любитъ въ этой потасовкѣ, такъ сказать, внутреннее достоинство. И могу здѣсь замѣтить, милордъ, что ирландецъ, быть-можетъ, одинъ только изъ всѣхъ европейскихъ народовъ понимаетъ драку въ этомъ смыслѣ; такая черта, если правильно смотрѣть на нее, служитъ ключомъ къ пониманію нашего національнаго характера.

Не знаю, Томъ, какъ далеко зашелъ бы я въ своихъ аналитическихъ разъисканіяхъ о нашемъ національномъ характерѣ; но переводчикъ остановилъ меня, начавъ увѣрять судей, что никакъ не можетъ слѣдить за моими словами. Въ повѣствовательной части моей рѣчи онъ еще успѣвалъ исполнять свою обязанность; но мои размышленія и общія наблюденія о людяхъ и нравахъ были, кажется, далеко не по его силамъ. Потому мнѣ сдѣлали замѣчаніе, чтобъ я «возвратился» къ нити моего разсказа, что я и исполнилъ.

— Что касается до самаго дѣла, милордъ, началъ я снова разсказъ:- я слышалъ отъ очевидцевъ, что оно было ведено чрезвычайно-достойнымъ и деликатнымъ образомъ. Джемсъ былъ поставленъ лицомъ къ западу, такъ-что солнце было на Роже. Оружіе было превосходно. Было прекрасное майское утро, благоухающее, свѣтлое, но неослѣпительное. Все соединилось, чтобъ придать сценѣ интересъ, и, могу прибавить, наставительность. Секундантъ Роже сталъ считать; «разъ… два… три!».- тутъ пистолеты выстрѣлили въ одинъ моментъ, и бѣдный Джемсъ получилъ пулю противника вотъ въ это самое мѣсто, между костью и артеріей, по объясненію Сётэна, критическое мѣсто, какъ извѣстно.

— Dodd-père! сказалъ президентъ торжественнымъ голосомъ: — вы играете терпѣніемъ трибунала!

Грозное изреченіе, которое два другіе судьи одобрили величественнымъ наклоненіемъ головы!

— Если вы, началъ онъ опять медленно и ударяя на каждое слово: — если вы не принадлежите къ людямъ слабаго разумѣнія, съ недостаточными умственными способностями, то поведеніе, котораго держались вы, неизвинимо; оно должно быть названо непокорствомъ суду!

— И мы покажемъ вамъ, милостивый государь, сказалъ красноглазый: — что никакія претензіи на національную эксцентричность не защитятъ отъ требованій оскорбленнаго правосудія.

— Да, милостивый государь, поддакнулъ третій судья, который не говорилъ еще ни слова: — и мы заставимъ васъ почувствовать, что величіе законовъ нашего отечества не можетъ быть ни оскорбляемо прикрытою наглостью, ни осмѣиваемо притворнымъ невѣдѣніемъ.

— Милорды, сказалъ я:- всѣ эти упреки для меня остаются загадкою. Вы хотѣли, чтобъ я разсказалъ вамъ дѣло, и если мой разсказъ несвязенъ и неудовлетворителенъ, это не моя вина.

— Взять его подъ стражу за непокорство суду! сказалъ президентъ:- Petites Cames научатъ его благоприличію.

Знайте же, Томъ, что Petites Carmes въ Брюсселѣ то же, что въ Лондонѣ Ньюгетская Тюрьма, и вы будете въ-состояніи понять мои чувства при этомъ возвѣщеніи, особенно когда я увидѣлъ, что писецъ прилежно вписываетъ подъ-диктовку въ протоколъ краткую исторію того, какъ я оскорбилъ судъ и какъ былъ за то наказанъ. Въ жестокомъ своемъ замѣшательствѣ я обратился взглянуть на Вангёгена: онъ рылся въ книгахъ, письмахъ и запискахъ, отъискивая, какъ послѣ сказалъ мнѣ, «хотя какую-нибудь разгадку моей рѣчи».

— О! о! это ужь слишкомъ! вскричалъ я, теряя всякое терпѣніе. — Вы принуждаете меня къ длинному разсказу о томъ, чего я не знаю, и потомъ, въ оправданіе вашему собственному невѣжеству, объявляете меня оскорбителемъ! Самый послѣдній переписчикъ у ирландскаго адвоката, самый послѣдній ябедникъ въ Ирландіи лучше васъ всѣхъ троихъ! Вы соблюдаете нѣкоторыя формы, но вы не имѣете понятія о сущности правосудія! Вы тутъ сидите въ своихъ черныхъ мантіяхъ, какъ уродливыя каррика…

Мнѣ не дали кончить, Томъ: по знаку президента, два жандарма схватили меня подъ-руки и, несмотря на мои попытки сопротивляться, отвели меня въ тюрьму. Ахъ! я долженъ повторить это слово: «въ тюрьму!» Кенни Дж. Доддъ, землевладѣлецъ и мирный судья въ Додсборо, предсѣдатель броффскаго Избирательнаго Союза, посаженъ въ тюрьму, какъ простой мошенникъ!

Мнѣ грустно, что я не могъ обуздать своихъ чувствъ; теперь, когда все кончено, я сознаю, что лучше было бы не бить тюремщика и не выгонять Вангёгена изъ моего нумера. И разсудительнѣе и приличнѣе было бы покориться съ терпѣніемъ своей судьбѣ. Я знаю, что вы такъ сдѣлали бы, Томъ, а послѣ того смѣло разсчитывали бы, что формальнымъ слѣдствіемъ заставите вознаградить васъ за безчестье. Я опрометчивъ, горячъ: оттого вся бѣда. Но развѣ не должно имѣть снисхожденіе къ человѣку, несправедливо-оскорбленному? Вѣроятно, нѣтъ; потому-что я только побилъ тюремщика; но еслибъ я убилъ его, навѣрное, присяжные нашли бы «circonstances atténuantes».

Отчасти по причинѣ моихъ собственныхъ чувствъ, отчасти, чтобъ не взволновать вашихъ, я не выставилъ въ заголовкѣ письма словъ Petites Carmes; но истины нельзя скрыть, и на самомъ дѣлѣ посылаю это письмо изъ комнаты № 65-й, въ брюссельской тюрьмѣ! Каково признаніе? Хорошъ ли новый эпизодъ въ Иліадѣ наслажденій, образованія и не знаю какихъ еще благъ, обѣщанныхъ моею супругою отъ путешествія по чужимъ краямъ? Но торжественно клянусь вамъ, что, доживъ до возвращенія домой, изложу всю истину о заграничныхъ путешествіяхъ. Не думаю, чтобъ могъ написать книгу; и вообще трудно теперь найдти человѣка, который бы могъ написать свои собственныя чувства вѣрно и честно, не прикрашивая ихъ поэтическими лохмотьями, или не разводя мудрованіями; я не гожусь на такія хитрости; но если ужь на то пошло, буду ѣздить по Великобританіи и Ирландіи и читать лекціи; найду шарманщика, чтобъ игралъ въ интервалахъ, и стану объявлять: «Кенни Доддъ читаетъ лекціи о заграничныхъ людяхъ и нравахъ. — Вечера съ французами и ночи съ знатными бельгійцами». Выставлю на позорище ихъ кухню, ихъ нравы, ихъ скромность, ихъ правдивость, ихъ справедливость. И хотя знаю, что накличу на себя вѣчную ненависть легіона куафёровъ, танцовальныхъ учителей и модистокъ, сдѣлаю это, клянусь жизнью! Я слыхивалъ, какъ вы съ Бельтономъ горячитесь и разглагольствуете противъ того, что наши законы безпрепятственно допускаютъ распространеніе шарлатанскихъ эликсировъ и пилюль; но какое шарлатанство поравняется съ этимъ вкусомъ къ заграничнымъ путешествіямъ? Кто станетъ ѣсть морресоновы пилюли, какъ зеленый горошекъ, не надѣлаетъ себѣ столько нравственнаго вреда, какъ проживъ мѣсяцъ за границею! И еслибъ меня призвали въ Парламентскій Комитетъ объявить, по совѣсти, какія изъ нынѣшнихъ книгъ считаю вреднѣйшими въ мірѣ, я сказалъ бы: морреевы Путеводители! [25] Утверждаю слова эти моимъ рукоприкладствомъ и печатью. Этотъ молодецъ, то-есть Моррей, сочинилъ особенную живописную Европу, съ клочками антикварства, исторіи, поэзіи, архитектуры. Читая эту Европу, наши невѣжественные, странно-скитательствующіе англичане забираютъ себѣ въ голову, что дѣлаютъ цивилизованное дѣло отправляясь за границу. Онъ ихъ чуть не вполнѣ убѣждаетъ, что они ѣдутъ не пить дешевое шампанское и ѣсть красныхъ куропатокъ, а затѣмъ, чтобъ видѣть Кёльнскій Соборъ и куполъ Св. Петра, и такимъ-то путемъ онъ образуетъ намъ племя умничающихъ, необразованныхъ, хвастливыхъ болвановъ, которые безчестятъ насъ въ чужихъ земляхъ и надоѣдаютъ намъ въ своей.

Мнѣ кажется, я вижу ваше лицо, слышу ваши слова: «Кенни одержимъ припадкомъ паѳоса» — да, это правда. Сейчасъ я опрокинулъ чернильницу, и едва достанетъ мнѣ чернилъ, чтобъ докончить это маранье, потому-что частицу надобно оставить для записки къ мистриссъ Д. А propos о ней, Томъ. Не знаю, какъ и увѣдомить ее, что я въ тюрьмѣ: ея чувства будутъ страшно потрясены этимъ, что не помѣшаетъ ей, между-нами будь сказано, какъ скоро у насъ съ ней будетъ схватка — а это не замедлитъ — осыпать меня ѣдкими выходками за то, что, смотря на все мое судейское достоинство, со мною поступили въ Брюсселѣ какъ съ простымъ мошенникомъ.

Думаю, что самое лучшее теперь — послать за Желлико, потому-что Вангёгенъ и Дрекъ ужь прислали мнѣ сказать, что отказываются отъ веденія моего дѣла, «предоставляя себѣ полную свободу относительно будущаго процеса за претерпѣнное личное оскорбленіе», иначе сказать: требуя десяти фунтовъ за то, что я выгналъ Вангёгена. Пусть такъ!

Переговоривъ съ Желлико, сообщу вамъ результатъ свиданія, если только выйдетъ какой-нибудь результатъ; но мой пріятель Желлико адвокатъ изъ адвокатовъ; у него не только лѣвая рука не знаетъ, что дѣлаетъ правая, но и на одной рукѣ средній палецъ ничего не знаетъ объ указательномъ.

Теперь четверть третьяго пополуночи, а я съ тяжелою головою сажусь доканчивать письмо и, ужь можете быть увѣрены, не расположенъ къ дремотѣ. Не знаю, чѣмъ начать, какъ сказать вамъ, что такое случилось; но, коротко, Томъ: я, можно сказать, разоренъ. Желлико сидѣлъ со мною нѣсколько часовъ и просмотрѣлъ все дѣло; онъ получилъ бумаги отъ Вангёгена и Дрека и, говоря безпристрастно, оказалъ много доброты и состраданія. Я увѣренъ, что моя голова не выдержала бы, еслибъ сталъ разсказывать вамъ всѣ подробности. Сущность дѣла состоитъ въ слѣдующемъ: «Дѣло Додда-сына» не дуэль Джемса, какъ я думалъ, а цѣлый рядъ взысканій съ него за долги, простирающіеся до двухъ тысячъ фунтовъ стерлинговъ слишкомъ! Нѣтъ сумасбродства, начиная съ балета и кончая пари о лошадяхъ, котораго бы онъ не испробовалъ; верховыя лошади, ужины, бархатные жилеты, перстни, цѣпочки, танцовщицы слились въ бѣдной головѣ моей въ какой-то дикій хаосъ!

Онъ удосужился въ какіе-нибудь три мѣсяца набраться столько гадостей и пороковъ, что иному понадобились бы на это десятки лѣтъ; технически это называется «лихо пошелъ!» Ну, надобно сказать, что если такъ идти, то скоро прійдетъ къ концу всякій, а тѣмъ болѣе сынъ задолжавшаго ирландскаго джентльмена! Вы не вообразили бы, что мой молодецъ хотя по именамъ знаетъ вещи, которыя, кажется, считалъ чисто-необходимыми въ своей жизни; и какъ онъ успѣлъ набрать денегъ и надѣлать долговъ — дѣла, которыя были для меня затруднительными во всю жизнь — рѣшительно не могу постичь. Я спишу копію съ одного изъ взысканій, перешлю къ вамъ и увѣренъ, что ваше изумленіе будетъ равняться моему. Кажется, мой молодецъ толковалъ въ томъ родѣ, какъ-будто бы Беринги [26] его ближайшіе родственники; кажется, что бросать деньги было ему истиннымъ наслажденіемъ! Подумайте только: все время, когда я думалъ, что онъ корпитъ надъ французскими уроками, онъ побрасывалъ себѣ костями; а приготовленіемъ своимъ къ службѣ въ Департаментѣ Торговли занимался онъ за кулисами оперы. Викерсъ причина всему этому. Еслибъ онъ сдержалъ обѣщаніе, мой парень не промотался бы съ негодными товарищами.

Откуда я возьму денегъ, Томъ? Не придумаете ли вы, какъ бы намъ вылѣзть изъ этой ямы? Предполагаю, что нѣкоторые, если не всѣ кредиторы, согласятся на уступку; говорятъ, что Лазарь всегда беретъ четвертую часть своего взысканія. Теперь можете оцѣнить всю забавность потѣхи, которую вчера разъигрывалъ я въ судѣ; можете вообразить, какая чепуха выходила изъ моихъ толковъ о дуэли и Ватерлоо въ дѣлѣ о долгахъ! Но зачѣмъ они мнѣ не сказали, по какому дѣлу я призванъ? Зачѣмъ они только повторяли свое смѣшное требованіе «Racontez l'affaire?» — что жь было разсказывать? Съ чего я могъ вздумать и откуда могъ знать объ этомъ Лазарѣ и всѣхъ жидоморахъ? Терзаютъ меня полтора мѣсяца каждый день допросами о дуэли — что жь страннаго, если я помѣшался на одномъ пунктѣ и не могъ толковать ужь ни о чемъ, кромѣ дуэли и огнестрѣльныхъ ранъ? а потомъ, безъ малѣйшаго намека о переходѣ, вводятъ меня въ банкрутскій судъ!

За «непокорство» посадили меня въ тюрьму на три дня, и до истеченія этого срока нѣтъ никакого средства въ бельгійскихъ законахъ склонить ихъ выпустить на свѣтъ арестованнаго Кенни Додда! Такимъ-образомъ приходится мнѣ оставаться здѣсь «питая душу сладкими и горькими мечтами», какъ говорятъ поэты. Впрочемъ, нельзя пожаловаться, чтобъ на это время не достало у меня занятіи. Бумагами, которыя принесъ Желлико, можно нагрузить возъ; кромѣ-того, у меня есть соображенія относительно письма къ мистриссъ Д., которое, предполагаю, изумитъ ее. Думаю коротко, но сильно изобразить ей, въ какомъ положеніи теперь мы и на сколько она причиною, что мы дошли до него! Покажу ей, что ея собственное сумасбродство послужило камертономъ, по которому запѣло все семейство, и что ее одну должно винить во всемъ несчастій. Обѣщая мнѣ столько прекрасныхъ сторонъ въ заграничномъ путешествіи, она забыла одну, что я уподоблюсь Сильвіо Пеллико; но я этого не забуду, Томъ!

Потомъ готовлю особенное письмо для Джемса. Онъ увидитъ, что и на его долю достанется погоревать о нашемъ общемъ разореніи; потому-что хочу написать Викерсу и попросить его опредѣлить Джемса въ какой-нибудь отдаленнѣйшій гарнизонъ, куда-нибудь на Островъ Св. Елены, или еще хуже! Что мнѣ за надобность! Ни капли не стану жалѣть! Въ Гамбіи трудновато будетъ ему задавать ужины по четыре фунта съ персоны, и танцовщицы едва-ли будутъ ему дорого стоить на берегахъ Нигера! Наконецъ я буду грозить возвращеніемъ въ Ирландію… «Только грозить!» скажете вы, «почему же не возвратиться на-самомъ-дѣлѣ?» Не смогу этого сдѣлать, какъ писалъ вамъ прежде. У меня довольно смѣлости на все, что можно сдѣлать однимъ усиліемъ, но не твердости для продолжительной борьбы. Я лучше брошусь съ Тарпейской Скалы, нежели буду спускаться шагъ за шагомъ съ каменистой горы! Мистриссъ Д. очень-хорошо это знаетъ, и какъ скоро я объявлю войну, начинаетъ проводить свои траншеи такъ упорно и приготовляется къ осадѣ съ такою обдуманностью, что я всегда сдаюсь прежде, нежели она поставитъ свою тяжелую артиллерію. Не толкуйте мнѣ пустяковъ о малодушіи, трусости: противъ жены нѣтъ героя! Отъ Ксантиппы, которая била Сократа, до герцогини Мерльборо, пожалуй и до нашего времени, исторія свидѣтельствуетъ это, еслибъ только я захотѣлъ приводить примѣры. Какая надежда на успѣхъ, въ борьбѣ съ существомъ, которое внимательно изучало каждую слабую струну, каждый уязвимый пунктъ вашего характера въ-теченіе, быть можетъ, двадцати лѣтъ? Это все-равно, что боксировать съ вашимъ докторомъ, который знаетъ, куда нанести смертельный для васъ ударъ!

Придумалъ я и другую штучку, Томъ. Скажу мистрисъ Д., что пошлю въ газеты объявленіе о томъ, чтобъ никто не давалъ въ долгъ ни ей, ни ея сыну, ни ея дочерямъ; что семейство Доддовъ поѣхало за границу собственно въ экономическихъ разсчетахъ и не имѣетъ ни претензій на роскошь, ни притязаній быть богатымъ. Если это не испугаетъ ее, то скажите, что я не Кенни Доддъ! Да, я хочу, Томъ, выказать мужество и рѣшительность въ эти три дня, которые проведу подъ замкомъ; вѣдь она не можетъ получить сюда доступа безъ моего согласія — вы понимаете меня!

Не могу собрать мыслей, чтобъ отвѣчать вамъ на вопросы относительно Додсборо; бѣдная голова моя и безъ того трещитъ. Вотъ принесли мнѣ и завтракъ: арестантскую порцію, потому-что, въ своемъ негодованіи, отказался я отъ всякаго другаго кушанья. Не думалъ я, когда, по обязанности ревизора, отвѣдывалъ дома арестантскую пищу, что прійдется мнѣ ѣсть ее съ менѣе испытательною цѣлью!

Долженъ оставить всѣ распоряженія относительно дѣлъ по помѣстью до слѣдующаго письма; но постарайтесь собрать для насъ денегъ. Безъ полюбовной сдѣлки намъ отсюда не выѣхать; а я горю нетерпѣніемъ «въ пустыню удалиться отъ злосчастныхъ здѣшнихъ мѣстъ». Капитанъ Моррисъ какъ-то на-дняхъ говорилъ мнѣ о маленькомъ нѣмецкомъ городкѣ, гдѣ нѣтъ англичанъ и гдѣ телушка чуть не по полушкѣ. Такая дешевизна и уединеніе теперь самое лучшее для насъ. Узнаю имя этого города и скажу вамъ въ слѣдующемъ письмѣ.

Къ слову пришлось. Моррисъ славный малый, лучніе нежели и ожидалъ отъ него; есть въ немъ отчасти педантство, но сердце доброе, а благороденъ, какъ я не знаю-кто. Думаю, что онъ засматривается на Мери Анну; но по нынѣшнему ихъ духу едва-ли будетъ имѣть успѣхъ въ ней. Здѣшніе мнимые графы и бароны напустили имъ въ глаза такой пыли, которая совершенно затмѣваетъ передъ ними нетитулованныхъ людей. Нашъ братъ, сельскій джентльменъ, подлѣ этихъ вертопраховъ все-равно, что вашъ старинный серебряный чайникъ подлѣ блестящей нынѣшней гальванопластической посуды. Оно, конечно, если понадобилось бы подъ той или другой занять презрѣннаго металла, то увидѣлъ бы другую разницу между ними.

Если что еще будетъ съ нами, увѣдомлю въ слѣдующемъ письмѣ. Теперь подписываюсь вашимъ старымъ и преданнымъ другомъ.

Кенни Дж. Доддъ.

ПИСЬМО XII

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галларъ, въ Додсборо.

Милая Молли,

Человѣческихъ силъ не достанетъ разсказать, какія муки вытерпѣла я въ послѣдніе два дня; не достанетъ у меня духу написать, какъ и произошло все это! Все семейство потеряло головы; не знаю, что и будетъ изъ насъ; а для меня, женщины, любящей жить со всѣми мирно и тихо, такія огорченія невыносимы!

Часто вы слышали отъ меня замѣчаніе, что еслибъ не характеръ К. Дж., не его необузданная горячность, мы жили бы въ довольствѣ и богатствѣ! Лѣта, говорятъ, поправляютъ всякую бѣду; но я скажу, Молли, что знаю бѣду, которой лѣта не исправляютъ — это, если попадется женщинѣ мужъ съ неукротимымъ характеромъ. Напротивъ, мужья становятся съ лѣтами упрямѣе и неуживчивѣе. Они, кажется, только и думаютъ, чтобы мучить васъ.

Вы знаете о бѣдняжкѣ Джемсѣ, какъ онъ быль раненъ; но вамъ еще не писала я, что онъ эти полтора мѣсяца лежалъ не вставая, что его лечили три доктора, что ему до тридцати-пяти разъ приставляли піявки; не писала, какъ его мучили вновь-придуманными инструментами, и все истребляли «полнокровіе», какъ они говорили; еслибъ не давала ему тайкомъ овсянки съ виномъ, то вѣрно, вѣрно, разстались бы мы съ бѣднымъ Джемсомъ! Это былъ страшный ударъ для насъ, Молли; но пути Провидѣнія неисповѣдимы; намъ должно только покоряться.

И вышло вотъ что. Джемсъ, какъ всякій молодой человѣкъ, тратилъ денегъ нѣсколько-больше, нежели у него было, и зная хорошо характеръ отца, не сталъ просить его, а обратился къ жидамъ. Они, злодѣи, не пожалѣли бѣднаго ребенка, который, въ невинности сердца, не зналъ свѣта и его злобы. Они, вмѣсто денегъ, выдавали ему сумму, на которую писали вексель, всякими вещами, между-прочимъ, голландскими черепицами, плитами для мостовой, мраморными каминами, землемѣрными инструментами, и потомъ онъ долженъ былъ продавать это, чтобъ получить какую-нибудь бездѣлицу. Иныя вещи успѣлъ онъ продать очень-выгодно, особенно мраморный каминъ, а на другихъ много терялъ; такимъ-образомъ скоро у него накопилось много долговъ. Еслибъ не дуэль, говоритъ онъ, то, нужды нѣтъ, онъ могъ бы продолжать; вѣроятно, это значитъ, уплатить долги. Но рана погубила его. Вести его дѣлъ никто не могъ, кромѣ его самого. Совершенно то же было, когда умеръ дѣдъ мой, Морисъ-Линчъ Мэк-Керти, потому-что никто не могъ ничего сдѣлать съ его бумагами: въ нихъ были большія суммы, тысячи и десятки тысячъ фунтовъ; но гдѣ они, что они — мы не могли отъискать.

Точно то же было съ бѣдняжкою Джемсомъ. Онъ лежалъ въ постели, а пройдохи, его обманувшіе, устроивали его погибель! Дѣло поступило въ здѣшній судъ, который, сколько я слышала, нисколько не лучше нашихъ: какая въ нихъ жалость! Что же сдѣлалъ К. Дж.? Вы думаете, что, будучи ужь около двадцати-пяти лѣтъ судьею, онъ долженъ хорошо знать эти дѣла? Что же онъ дѣлаетъ? Вмѣсто-того, чтобъ нанять за себя адвоката, который бы ходилъ за него по судамъ и ѣлъ его противниковъ, прикрывалъ бы всѣ его промахи и подкупилъ бы свидѣтелей на противниковъ, К. Дж. вообразилъ — да, ни съ того ни съ сего вскочить со стула и самъ быть своимъ адвокатомъ! И отлично же онъ тутъ показалъ себя! Умный человѣкъ объяснилъ бы судьямъ, какъ все-было, что Джемсъ ребенокъ, что недавно онъ еще пускалъ змѣи у насъ за огородомъ; что онъ понимаетъ злобу людскую столько же, сколько К. Дж. благородство; что обманщики, которые погубили его, должны быть публично наказаны! Да, Молли, увѣряю васъ, для другаго такая тэма была бы прекраснымъ полемъ подѣйствовать на сердце судей; что же дѣлаетъ онъ? поднимается на ноги (я не видала, но мнѣ сказывали), поднимается на ноги и начинаетъ бранить и позорить на чемъ свѣтъ стоитъ, и судъ, и судей, и прокурора, и писца, и даже до сторожей! Никого не обошелъ! Ему, я знаю, все ни почемъ: онъ готовъ насказать самыхъ ужасныхъ вещей и въ самыхъ грубыхъ словахъ! Наконецъ, ихъ терпѣніе лопнуло; они его остановили и дали приказаніе взять его и отвести къ городскую тюрьму. Она ужасна; ее такъ и называютъ пофранцузски Peti Korin то-есть на пятерыхъ дѣлятъ одну порцію, такъ-что тамъ едва не умираютъ съ голоду.

Тамъ-то онъ теперь, Молли. Я получила это извѣстіе, когда мы собирались въ Оперу; мнѣ убирали волосы. Я такъ закричала, что куафёръ отскочилъ и обжегъ себѣ щипцами ротъ; хоть это нѣсколько помогло мнѣ, потому-что мы съ Мери Анною не могли не расхохотаться надъ его гримасами.

Я хотѣла держать въ секретѣ происшествіе съ К. Дж., но Мери Анна сказала, что надобно посовѣтоваться съ лордомъ Джорджемъ, который былъ тогда у насъ, отправляясь вмѣстѣ съ нами въ театръ. Эти знатные англичане — удивительные люди; самая отличительная черта ихъ — равнодушіе ко всѣмъ непріятностямъ. Говорю вамъ это потому, что лордъ Джоржъ, выслушавъ нашу исторію, упалъ на диванъ и покатился со-смѣху, такъ-что я опасалась, чтобъ съ нимъ не сдѣлалась колика. Онъ жалѣлъ только о томъ, что не былъ въ судѣ и нe видалъ этой сцены. Что касается до джемсовыхъ затруднительныхъ обстоятельствъ, онъ сказалъ, что это пустяки.

Потомъ онъ сдѣлалъ то же самое замѣчаніе, какъ и я, что Джемсъ настоящее дитя и слѣдовательно не можетъ понимать свѣта и его опасностей.

— Я скажу, какъ вамъ устроить теперь дѣла (сказалъ онъ), и какимъ-образомъ вы не только можете избѣжать сплетень, но и опровергнуть всякій скандалъ, какой могъ бы возникнуть. Прежде всего вы скажете, что мистеръ Доддъ отправился въ Англію (мы объявимъ объ этомъ и въ газетахъ), чтобъ заняться исполненіемъ своихъ обязанностей по выборамъ. Сдѣлавъ это, вы разошлите приглашенія на вечеръ, который дадите. — на «чай и танцы», такъ-принято говорить. Вы скажете, что вашъ старикъ терпѣть не можетъ баловъ, и вы теперь именно пользуетесь случаемъ его отсутствія, чтобъ видѣть у себя вашихъ друзей, не безпокоя его. Люди, которые съѣдутся къ вамъ, не будутъ слишкомъ-строго разбирать фактовъ. Повѣрьте мнѣ, когда въ домѣ весело, то менѣе всего думаютъ справляться, гдѣ глава дома. Я позабочусь о томъ, чтобъ у васъ было все отборнѣйшее брюссельское общество и, взявъ оркестръ у Латура, а ужинъ отъ Дюбо, посмотримъ, останется ли у кого въ головѣ мѣсто для мистера Додда.

Признаюсь вамъ, Молли, что въ первую минуту мои чувства были шокированы такимъ совѣтомъ, и я спросила себя въ душѣ: «что скажетъ свѣтъ, если обнаружится, что мы назвали полонъ домъ гостей и безпечно веселимся, когда глава семейства былъ въ тюрьмѣ, быть-можетъ, въ кандалахъ?» — «Не-уже-ли вы не видите, сказалъ лордъ Дж., что, поступивъ по моему совѣту, вы именно предупредите возможность такого обстоятельства? Тогда вы мастерскимъ оборотомъ избавляете ваше семейство отъ всѣхъ горестныхъ послѣдствій горячности мистера Додда! Рѣшительность остается теперь единственнымъ вашимъ спасеніемъ!» Слѣдствіемъ всего было, Молли, что онъ убѣдилъ меня; искренно вамъ говорю, что я не находила удовольствія въ мысляхъ о балѣ среди такихъ тяжелыхъ обстоятельствъ; но, какъ именно говорилъ лордъ Дж., я «спасала семейство».

По возвращеніи изъ театра (потому-что мы отправились туда, хотя съ тяжелымъ сердцемъ; въ театрѣ однакожь много смѣялись), мы засѣли писать пригласительные билеты на нашъ «вечеръ»; и хотя Джемсъ и Мери Анна помогали лорду Дж., но кончили мы только ужь передъ разсвѣтомъ. Вы спросите: а гдѣ же была Каролина? и въ-самомъ-дѣлѣ, нельзя не спросить. Я во всю жизнь не забуду ея страннаго поведенія. Она не только противилась всѣмъ нашимъ планамъ относительно бала, но имѣла наглость сказать мнѣ въ лицо: «до-сихъ-поръ мы были только смѣшны, а такой поступокъ будетъ постыднымъ и позорнымъ». Съ лордомъ Дж. она говорила еще худшимъ языкомъ, сказавъ ему, что «его совѣтъ очень-дурная плата за благородное гостепріимство, которое всегда показывалъ ему ея отецъ». Гдѣ эта дѣвчонка набралась такихъ громкихъ словъ — не понимаю; но, всегда молчаливая, тутъ она говорила съ бойкостью адвоката. А когда ее испросили помочь намъ писать билеты, она сказала, что скорѣе отрубитъ себѣ руку. Досаднѣе всего было здѣсь то, что изъ всѣхъ насъ она одна знаетъ роды во французскомъ языкѣ, и какъ надобно написать soirée lequel или laquelle.

Можете вообразить себѣ хлопоты слѣдующаго дня; потому-что вѣдь балъ долженъ кончиться до возвращенія К. Дж.: у насъ оставалось только два дня для всѣхъ приготовленіи. Изъ людей, пріѣзжающихъ въ домъ потанцовать или поужинать, немногіе имѣютъ понятіе, какихъ хлопотъ — чтобъ не сказать болѣе — стоитъ дать балъ. Лордъ Джорджъ говорилъ мнѣ, что королева Викторія даетъ всегда балы даже не въ томъ дворцѣ, гдѣ живетъ, чтобъ приготовленія не мѣшали обыкновенному образу жизни; и въ-самомъ-дѣлѣ, кому не станетъ въ тягость эта суматоха переставливанія мебели, привѣшиванія люстръ, прицѣпливанія кенкетовъ, устроиванія платформы для музыкантовъ, устанавливанья столовъ для ужина. Мы даже не садились за столъ, какъ должно, Молли; въ передней закусимъ ветчины и холодныхъ цыплятъ, на задней лѣстницѣ телячьяго пастета съ рюмкою хересу — вотъ былъ нашъ завтракъ, обѣдъ и ужинъ. Конечно, мы отъ души хохотали каждый разъ, и я никогда не видѣла Мери Анну въ такомъ веселомъ расположеніи духа. Она произвела сильное впечатлѣніе на лорда Джорджа — это видно по его обращенію, и меня не удивитъ, если у насъ выйдетъ что-нибудь серьёзное.

Больше писать нѣтъ времени, потому-что меня отзываютъ взглянуть на цвѣты и померанцовыя деревья, которыя поставятся на подъѣздѣ и по лѣстницѣ; но постараюсь окончить письмо до отхода почты.

Вижу, что письмо не попадетъ на сегодняшнюю почту, потому оставляю его, чтобъ дать въ немъ вамъ «полный и вѣрный», какъ говорятъ газеты, разсказъ о балѣ, который, по увѣренію лорда Джорджа, будетъ великолѣпнѣйшимъ изъ всѣхъ, какіе видѣлъ Брюссель нынѣшнею зимою. И дѣйствительно, судя по приготовленіямъ, я готова тому вѣрить! Въ кухнѣ у насъ семь поваровъ слоятъ тѣсто и пьютъ хересъ въ невѣроятномъ количествѣ, не говоря ужь о восьмомъ, который въ моей комнатѣ дѣлаетъ изъ леденца гербъ Мэк-Керти для павильйона, который будетъ поставленъ посрединѣ стола и будетъ представлять Додсборо, а на верху его будетъ К. Дж. съ флагомъ въ рукѣ, на которомъ пофранцузски будутъ написаны какія-то слова, какъ-будто бы произносимыя К. Дж., означающія привѣтствіе гостямъ. Бѣдный К. Дж.! теперь не о томъ онъ думаетъ!

Вся лѣстница и подъѣздъ будутъ однимъ цвѣтникомъ камелій, розъ и олеандровъ, привезенныхъ изъ Голландіи для другаго бала, но уступленныхъ намъ по просьбѣ милаго лорда Джорджа. Что касается мороженаго, моя туалетная показалась бы вамъ, Молли, сѣвернымъ полюсомъ; всѣ животныя тѣхъ странъ сдѣланы изъ клубничнаго или лимоннаго мороженаго, съ туземными жителями, натуральнаго цвѣта, изъ кофейнаго или шеколаднаго. Оркестръ у насъ будетъ большой нѣмецкій, пятьдесятъ восемь музыкантовъ и два негра съ цимбалами. Они теперь съпгрываются и шумятъ ужасно! Каждую минуту подъѣзжаютъ телеги съ припасами, потому-что, надобно вамъ сказать, Молли, здѣсь совершенно не то, что въ Додсборо. Нажарить побольше цыплятъ, наготовить холодной телятины, нарѣзать ветчины, надѣлать яблочныхъ пироговъ, желе, испанскихъ вѣтровъ — поирландски это будетъ ужь прекрасный ужинъ; изъ винъ — хересъ и пуншъ — и предовольно. Здѣсь не то: нужно, чтобъ все было, что только придумано лучшими поварами. Здѣсь нужно и морожепое, когда вспотѣютъ отъ танцевъ, и шампанское, и устрицы; все это еще до ужина, пока танцуютъ; а когда сядутъ за ужинъ, нужно, чтобъ на столѣ были всѣ блюда, самыя деликатнѣйшія, какія только бываютъ.

Я покойна насчетъ всего; одна полька меня безпокоитъ: не могу ей выучиться; всегда дѣлаю глисею, когда нужно припрыгнуть. И не знаю, врожденная ли стыдливость ирландки, или просто непривычка, но конфужусь, когда подумаю, что мужчина обниметъ мою талью, и все мнѣ представляется, какъ на это взглянетъ К. Дж. Надѣюсь, однако, что и полька сойдетъ у меня хорошо, потому-что лордъ Джорджъ будетъ моимъ кавалеромъ; и такъ-какъ я сознаю, что К. Дж. можетъ быть увѣренъ во мнѣ, то и успокоиваюсь.

Не знаю, не потому ли, что въ два дня не успѣли приготовиться къ балу, но очень-многіе изъ приглашенныхъ прислали извиненія, что не могутъ быть. Англійскій посланникъ не пріѣдетъ. Лордъ Дж. говоритъ, что тѣмъ-лучше, потому-что Тори падаютъ, а Виги очень-будутъ благодарны К. Дж., подумавъ, что онъ не хотѣлъ пригласить Тори. Это можетъ быть; но я не знаю, чѣмъ можно извинить австрійскаго, французскаго, прусскаго и испанскаго посланниковъ, которымъ тоже были посланы приглашенія: почему бы, кажется, не пріѣхать? Лордъ Джорджъ думаетъ, что они недовольны нынѣшнимъ министерствомъ нашимъ; но если такъ, они жестоко ошибаются: К. Дж. не принадлежитъ собственно ни къ какой партіи. Онъ поддерживалъ и Тори и Виговъ, но ничего не выигралъ ни черезъ тѣхъ, ни черезъ другихъ.

Лордъ Дж. и Мери Анна, несмотря на эти непріятные отказы, въ большомъ восторгѣ, потому-что будетъ, какъ они называютъ, margravine; но что такое margraviue: вельможа, или дама, или кушанье — не знаю, а спросить стыдно.

Сейчасъ меня сильно раздосадовалъ визитъ капитана Морриса; онъ былъ у насъ нынѣ два раза и наконецъ добился, что я приняла его. Онъ пріѣзжалъ упрашивать меня, чтобъ я, какъ онъ говоритъ, «если не вовсе оставила, по-крайней-мѣрѣ отложила бы балъ до возвращенія мистера Додда». Я хотѣла наказать его за дерзость презрительнымъ взглядомъ, но для него это ни почемъ! Онъ далъ мнѣ понять, что очень-хорошо знаетъ, гдѣ К. Дж. — свѣдѣніе, которое сообщила ему, разумѣется, Каролина. Ахъ, милая Молли! грустно, очень-грустно, что Каролина забываетъ всѣ правила, которыя я вливала въ нее съ младенчества! Но я не могу жаловаться. Мери Анна и Джемсъ — часть меня самой; въ нихъ нѣтъ ни одной черты низкой; это существа изящныя, благородныя, счастіе мое въ настоящемъ, надежда моя въ будущемъ!

Когда я передала лорду Дж., зачѣмъ пріѣзжалъ Моррисъ, онъ только улыбнулся и сказалъ: «Это отличная выдумка со стороны господина отставнаго героя; ему хотѣлось добиться приглашенія» и я теперь вижу, что цѣль его была дѣйствительно такова. Чѣмъ больше узнаешь людей, тѣмъ больше видишь въ нихъ низости. Я чувствую теперь, какъ неспособны простосердечныя, довѣрчивыя существа, подобныя мнѣ, бороться противъ хитростей и сѣтей коварнаго свѣта. Но этотъ Моррисъ немного выиграетъ нынѣшнимъ своимъ поступкомъ, потому-что, по словамъ Мери Анны, лордъ Дж. никогда ужь не допуститъ принятія его въ службу, еслибъ онъ захотѣлъ возобновить свою каррьеру. Истинный другъ узнается въ нуждѣ, Молли, и счастливъ, кто имѣетъ такого друга, особенно лорда.

Margravine — все-равно, что графиня, какъ я сейчасъ узнала, только гораздо-важнѣе; это я узнала потому, что Джемсъ долженъ принять ее у подъѣзда, а мы съ Мери Анною — въ передней. Лордъ Дж. говоритъ, что для нея надобно устроить вистъ по полу-наполеондору поэнь, и что ея всегдашній партнёръ — джентльменъ, служащій у нея секретаремъ. Она ѣздитъ только туда, гдѣ есть для нея такой вистъ. Но онъ говоритъ: «честь видѣть ее у себя слишкомъ-дешево покупается даже такою цѣною», и вѣроятно онъ правъ.

Допишу послѣ бала, потому теперь надобно примѣрять платье.

. . .

. . .

Милая Молли, собираю всѣ силы, чтобъ докончить это письмо, потому-что оно будетъ, быть-можетъ, послѣднимъ, какое получите вы отъ вашего преданнаго друга. Три дня прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ я писала предъидущія строки, и трехъ такихъ дней никогда, никогда не было еще въ жизни несчастнѣйшаго изъ людей. За однимъ истерическимъ припадкомъ тотчасъ слѣдовалъ другой: самыя сильнѣйшія лекарства были безсильны надо мною, какъ вода! Мои крики, говорятъ мнѣ, были ужасны; говорятъ, я, въ безпамятствѣ, бросалась на всѣхъ моихъ семейныхъ: и этимъ обязана я моему К. Дж. Вы знаете, сколько я страдала отъ него въ Додсборо; вы знаете, какія страшныя сцены выносила я отъ него каждый разъ, когда представлялись ему рождественскіе счеты [27]. Но все прежнее, Молли, ничто въ сравненіи съ тѣмъ, чему подверглась я здѣсь. Правду говаривалъ дядюшка Джо, что нечего ждать добра отъ мезаліянцевъ, или неравныхъ браковъ.

Минуты мои сочтены, потому письмо мое будетъ кратко. Балъ, Молли, былъ восхитителенъ; онъ былъ безпримѣренъ по изяществу и блеску! Знатностью, свѣтскостью, красотою, брильянтами собравшееся у насъ общество превосходило всѣ собранія, какія только бывали въ Брюсселѣ въ-теченіе послѣдняго двадцатипятилѣтія. Графы, бароны, сановники съѣхались въ безчисленномъ множествѣ. Посѣтителей было до семисотъ человѣкъ; они вполнѣ наслаждались, кушали, пили, танцовали; и чудный видъ представляли они: каждый былъ веселъ, и думалъ только о весельѣ. Мери Анна была элегантна, и часто слышались замѣчанія, что мы должны быть сестры. Ахъ, мой другъ, если бъ они взглянули, какова я теперь!

Начали танцевать мазурку, которая продолжалась до половины перваго; потому-что въ ней каждый кавалеръ поочередно танцуетъ съ каждою дамою, и вы легко поймете, что этому не было конца, потому-что кавалеры, обнявъ талью дамъ, казалось, готовы были вѣчно не разлучаться съ ними; но вошелъ лордъ Джорджъ и сказалъ, что маркграфиня кончила свой вистъ и желаетъ ужинать; потому должны были мы отправиться къ столамъ.

Джемсъ повелъ подъ-руку маркграфиню, а князь Даммизейзенъ — меня. Мы пошли, Молли, внизъ по узкой лѣстницѣ, потому-что ужинъ былъ приготовленъ въ нижнемъ этажѣ; тѣснота была страшная, потому-что каждый старался пробиться впередъ, чтобъ захватить хорошее мѣсто.

Когда мы сошли на послѣднія ступени, Джемсъ, бывшій съ маркграфинею впереди, вмѣсто того, чтобъ идти далѣе, потѣснился назадъ, и увеличилъ давку, потому-что сотни людей, шедшихъ позади, тѣснили насъ впередъ.

— Что такое, Джемсъ? сказала я: — почему ты остановился?

— Извините меня, сказалъ онъ:- здѣсь что-то странное; здѣсь непріятная сцена.

И въ-самъ-дѣлѣ, мы увидѣли, какъ съ подъѣзда, наполненнаго лакеями, пробиваются сквозь ихъ толпу двое людей, вооруженные палками, низвергая, какъ бѣшеные, все, представлявшееся имъ на пути, и устремляясь къ столовой.

— Что это за негодяи? вскричала я: — почему ихъ не прогонятъ?

Не успѣла я произнесть эти слова, какъ двери въ столовую растворились отъ ихъ напора и они побѣжали но комнатѣ. Раздалась страшная стукотня, дребезжанье и звяканье! Лампы, люстры, фарфоръ, стаканы и бутылки, тарелки, блюда, плоды, десертъ — летѣли во всѣ стороны. Въ одну минуту столъ былъ очищенъ и отъ изящнаго леденцоваго павильйона не осталось ничего! Я вошла въ дверь, потому-что насъ втѣснили задніе ряды въ тотъ самый моментъ, какъ гербъ Мэк-Керти разлетался въ куски! и К. Дж. (потому-что это былъ онъ!) топталъ его, а гадкій Патрикъ Бирнъ колотилъ все вокругъ себя! Я съ крикомъ упала въ обморокъ, не видѣла ничего болѣе и желала бы никогда не приходить въ чувство, если правда то, что мнѣ разсказываютъ. Говорятъ, что К. Дж., разрушивъ ужинъ, бросился на собраніе, сдернулъ парикъ съ спутницы Джемса, называя ее наглой обманщицей; потомъ напалъ на Даммизейзена и началъ выталкивать его на улицу также, какъ и другихъ. Говорятъ, что многіе вылѣзли въ окна, потому-что это было въ первомъ этажѣ, и что одинъ толстый джентльменъ повисъ на кенкетномъ крючкѣ и висѣлъ болѣе четверти часа среди бѣгущей и кричащей толпы!

Все это произошло оттого, что бельгійцы выпустили К. Дж. въ часъ ночи, когда, по ихъ разсчету, окончился срокъ его ареста.

Со мною начинается припадокъ, и я должна окончить. Мы оставили Брюссель въ то же утро и прибыли къ ночи сюда. Я не знаю, куда мы ѣдемъ, и не хочу узнавать: теперь для меня все-равно. К. Дж. не имѣлъ духу еще ни разу показаться мнѣ на глаза со времени своего безчестнаго дѣла, и я надѣюсь, въ то недолгое время, которое отдѣляетъ меня отъ дверей гроба, не видѣть его. Мери Анна также лежитъ въ постели и почти такъ же убита, какъ я. Каролину я не пускаю къ себѣ. Лордъ Джорджъ увезъ Джемса на свою квартиру до того времени, пока К. Дж., научится вести себя болѣе-благороднымъ образомъ; но когда настанетъ это время — совершенно неизвѣстно

вашему скорбному и обезславленному другу

Джемимѣ Доддъ.

Hôtel d'Angleterre. Люттихъ.

. . .

. . .

Милая Молли.

Распечатываю письмо, чтобъ сказать, что я сдѣлала завѣщаніе, потому-что, когда вы будете читать эти строки, вашей несчастной Джемимы, вѣроятно, ужь не будетъ на землѣ! Вамъ оставляю свое черное атласное платье, отдѣланное бусами, и темно-сѣрое бомбазинное, которое, если его перекрасите, будетъ очень-хорошо для траура запросто. Завѣщаю вамъ также всѣ вещи, которыя найдете въ дубовомъ гардеробѣ въ моей комнатѣ; также десять столовыхъ серебряныхъ ложекъ съ гербомъ Мэк-Керти и одинъ такой же ножъ; этотъ сервизъ, для краткости, обозначенъ у меня въ завѣщаніи такъ: «фамильное серебро». Кромѣ того, оставляю вамъ «Домашнюю кухарку», «Полную домохозяйку», и «Путь къ добродѣтельной славѣ», Франциска Ксавье. Всѣ эти книги отмѣчены моею рукою.

Вамъ будетъ утѣшительно узнать, что я отхожу отъ жизни сей въ мирѣ и любви со всѣми. Скажите Матвѣю, что прощаю ему полфунта шерсти, которую онъ укралъ съ сѣновала; хотя онъ клянется, что и не видалъ ее; но кому же, Молли, было украсть, кромѣ него? Можете отдать Катеринѣ старые башмаки, которые лежатъ въ чуланѣ; хотя она ходитъ босикомъ, но все-таки ей будетъ пріятно получить ихъ на память. Чувства мои растроганы и я не могу продолжать! Умирать въ чужой землѣ, изнемогая отъ звѣрства безчуственнаго мужа… О!..

Мнѣ кажется, самое чувство приличія и уваженія къ моему роду требуетъ, чтобъ на моемъ памятникѣ былъ высѣченъ гербъ Мэк-Керти; онъ будетъ свидѣтельствовать, что я была не Доддъ. Рисунокъ этого герба — курица, прикрывающая лисицу, или животное, похожее на лисицу, своимъ крыломъ; впрочемъ, вы увидите его на ложкахъ. Когда продадите свинѣй — не знаю, правильно ли пишу это слово… голова моя слаба — заплатите старухѣ Юдиѳи Коббъ два шиллинга и семь пенсовъ за пряжу; скажите ей, что я не хотѣла вычитать девять пенсовъ изъ жалованья дочери ея, Бетти. Быть-можетъ, послѣ меня, всѣ почувствуютъ кого лишились! Можетъ-быть, и К. Дж. почувствуетъ это, когда будетъ находить свое бѣлье безъ пуговицъ, а жилеты безъ шнуровъ; когда, что еще хуже для него, не кому будетъ останавливать его порывы, противорѣчить ему! Эта борьба теперь и убиваетъ меня! Никто не знаетъ и не повѣритъ, какъ я боролась съ нимъ впродолженіе двадцати-пяти лѣтъ. Но онъ почувствуетъ это черезъ недѣлю послѣ того, какъ я сойду въ могилу!

Не знаю въ-точности своего возраста; но вы можете написать на камнѣ, что я скончалась тридцати-девяти лѣтъ. Я надѣюсь, что «Вѣтры Патріотизма» скажутъ нѣсколько словъ о моемъ родѣ. Это мнѣ принесло бы болѣе удовольствія, нежели «искренне-оплаканная» или «къ неизъяснимой горести осиротѣвшаго семейства», какъ они всегда говорятъ. Послѣдній пунктъ моего завѣщанія, чтобъ мое тѣло было отвезено на родину. Только это и завѣщаю К. Дж., о которомъ не упоминаю ни однимъ словомъ.

Напомните обо мнѣ всѣмъ и скажите, что сердцемъ я всегда жила на родинѣ!

Сейчасъ приняла лекарство, которое удивительно меня подкрѣпило. Оно имѣетъ вкусъ ликёра, и очевидно пришлось по моей комплекціи. Быть-можетъ, я буду еще столь счастлива, что оживу для новыхъ страданій; и теперь ужь чувствую себя крѣпче и сажусь скушать кусочекъ или два жареной утки съ лукомъ. Бетти сама готовила ее для меня.

Если мое здоровье понравится, Молли, то даю вамъ обѣщаніе, что К. Дж. не найдетъ ужь во мнѣ прежнюю безотвѣтную страдалицу, которую попиралъ ногами болѣе лвадцати — пяти лѣтъ! Чувствую себя лучше; микстура дѣйствительно помогаетъ мнѣ.

Можете писать мнѣ въ Люттихъ, съ припискою на адресѣ: «въ случаѣ кончины, передать въ собственныя руки миссъ Мери-Аннѣ». Ахъ, одна мысль объ этомъ убиваетъ меня! Мысль, что мнѣ суждено умереть — страшнѣйшее изъ всѣхъ огорченій, и я не думаю перенесть ея!

Хочу послать за К. Дж., чтобъ проститься съ нимъ и простить ему все, пока еще дышу! Я не увѣрена, что рѣшилась бы на это, еслибъ не хотѣла воспользоваться такимъ случаемъ, чтобъ высказать ему о его звѣрствѣ относительно меня все, что чувствую, сказать ему, что я очень-хорошо знаю тайныя его предположенія, знаю, что онъ женится, не давъ остыть моему трупу. Такова-то вѣрность мужей! Но есть утѣшеніе въ этой скорби: измѣнникъ получаетъ полное воздаяніе, женившись, какъ это всегда бываетъ, на девятнадцатилѣтней вѣтренницѣ! К. Дж. рѣшительно способенъ къ такому поступку, и я хочу показать ему, что знаю это, знаю и всѣ послѣдствія такого вѣроломства!

Микстура дѣйствительно мнѣ очень-полезна, и я чувствую, что въ-состояніи заснуть. Мери Анна запечатаетъ письмо, если я не проснусь до отправленія его на почту.

Часть вторая

ПИСЬМО I

Отъ К. Дж. Додда Томасу Порселю, Е. Б., въ Броффѣ.

Люттихъ. Вторникъ; вечеръ.

Милый Томъ,

Ваши упреки совершенно-справедливы; но, клянусь вамъ, я молчалъ потому, что взяться за перо было выше силъ моихъ. Да и теперь, черезъ три недѣли, не имѣю духа вспомнить о прошедшемъ. Когда увидимся съ вами — если только возвратится это счастливое время — быть-можетъ буду способенъ разсказать вамъ о моемъ прощаньѣ съ Брюсселемъ; но теперь стыдъ еще свѣжъ, раны не зажили и у меня не достаетъ мужества.

Вчера переѣхали мы въ такъ-называемый «Павильйонъ» изъ Hotel d'Angleterre. Надобно вамъ сказать, Томъ, что въ Люттихѣ столько шума, грома, гама, звяканья, бряканья, стукотни, трескотни, свиста кузнечныхъ мѣховъ, дребезжанья жестяныхъ листовъ, мѣдныхъ котловъ, пиленья и скрипѣнья по желѣзу, какъ нигдѣ въ цѣломъ мірѣ [28]. Тысячъ сто мѣдниковъ, слесарей, кузнецовъ нещадно колотятъ молотками, подъ которыми звенитъ и трещитъ все, что только въ мірѣ придумано звонкаго, отъ сковороды до котла паровой машины!

Вы думаете, что такимъ оркестромъ могутъ удовольствоваться самыя ненасытныя уши — нѣтъ, ошибаетесь: люттихцамъ и того мало: они пожелали, чтобъ на ихъ большомъ театрѣ была исполнена новая опера Верди — «Навуходоносоръ». А театръ, надобно вамъ сказать, прямо противъ Hôtel d'Angleterre, такъ-что, когда мы силою привычки, терпѣнія и отчасти онѣмѣнія слуховыхъ нервъ пріучились выносить грохотъ кузницъ и жестяныхъ заводовъ, на насъ принеслась музыка Верди съ такимъ ревомъ, громомъ и визгомъ, что, сравнительно съ нею, концертъ всѣхъ оружейниковъ и кузнецовъ кажется эоловою арфою. Да, изъ всѣхъ безчисленныхъ шарлатановъ и крикуновъ нашего времени, не исключая самого Моррисона съ его пилюлями, не найдется равнаго этому Верди. Я не выставляю себя знатокомъ въ музыкѣ; во всю жизнь могъ я научиться распознавать только двѣ пѣсни: «God save the King» и «Патриковъ великій день» [29] да и то единственно потому, что, бывало, въ дублинскомъ театрѣ вмѣстѣ съ другими встаю и снимаю шляпу, когда ихъ начинаютъ играть; но тихіе, мелодическіе звуки всегда дѣйствовали на меня, и я не могъ слышать нашихъ ирландскихъ пѣсенъ, не чувствуя, что у меня на душѣ отдается каждая нота. Но этотъ модный Верди рѣшительно живодёръ! Тромбоны, литавры, контрбасы, фаготы — самые нѣжные инструменты въ его оркестрѣ. Одно утѣшительно, что музыка его губитъ самое крѣпкое горло въ одинъ сезонъ; можно надѣяться, что скоро въ Европѣ его музыку некому будетъ пѣть, кромѣ свистка паровой машины высокаго давленья!

Вы, милый Томъ, вѣроятно, замѣчаете унылость и безнадежность въ моихъ мысляхъ. Да, это совершенно-справедливо. Поѣхать за границу наслаждаться удовольствіями жизни и встрѣтить такія пріятности — неочень-весело. Самый суровый философъ не обвинилъ бы меня въ эпикуреизмѣ, потому-что повергаюсь заграничнымъ наслажденіямъ съ похвальною дозою самоотверженія. Не угодно ли взглянуть, какъ мы проводимъ время? Мистриссъ Д. лежитъ въ нумерѣ 19-мъ, лежитъ съ четырнадцатью пьявками на вискахъ; передъ постелью, на столикѣ, цѣлая бутыль съ ведромъ микстуры, похожей вкусомъ на камфарный спиртъ; Мери Анна и Каролина сидятъ въ темнотѣ подлѣ нея и вздыхаютъ. Джемсъ у меня подъ замкомъ въ нумерѣ 17-мъ — такой методъ возбудитъ любовь къ дѣльнымъ занятіямъ; а я напрягаю соображеніе, чтобъ написать со смысломъ нѣсколько строкъ; вокругъ меня воютъ и стучатъ кузницы, да Патрикъ Бирнъ чиститъ ножи въ передней.

Болѣзнь мистриссъ Д. не опасна, но тяжела для насъ. Она забрала себѣ въ голову, что здѣсь нѣтъ наказанія доктору или аптекарю, если они отравятъ большаго, и потому требуетъ, чтобъ кто-нибудь изъ насъ пробовалъ ея микстуры прежде, нежели она будетъ принимать ихъ. По такому обстоятельству въ эти четыре дня досталось мнѣ выдержать курсъ леченія, отъ какого не поздоровилось бы, я думаю, слону. Иныя лекарства еще можно принимать; по такъ-называемая Réfrigérants здѣшнихъ докторовъ ужасны для меня! Я долженъ послѣ нихъ исправлять желудокъ пуншемъ въ такомъ количествѣ, что съ самаго утра голова моя отуманена. Еслибъ остались мы въ Додиборо, милый Томъ, ничего этого не было бы — вотъ новая выгода нашего путешествія! Ахъ, Томъ, нелѣпость, нелѣпость оно во всѣхъ отношеніяхъ! Вы теперь не узнали бы своего стариннаго друга: опорожнили мои карманы, налили мой желудокъ; да, я сталъ не тотъ, какъ прежде.

Вы пишете, что я не долженъ ждать денегъ до ноября; но вы не догадались написать, какъ же мнѣ прожить безъ нихъ. Полюбовная сдѣлка съ жидами обошлась мнѣ въ полторы тысячи фунтовъ. Наши «непредвидѣипыя издержки», какъ выражаются въ парламентѣ, потребовали еще трехсотъ. Такимъ-образомъ, считая все, получается въ итогѣ, что мы съ апрѣля проживали по тысячѣ фунтовъ въ мѣсяцъ, или въ годъ — бездѣлица! — прожили бы двѣнадцать тысячъ! Надобно считать милостью, что Конкурсный Судъ, продавая имѣнія съ аукціона, не допытывается, какимъ образомъ затянулся человѣкъ въ долги. Кислую мину пришлось бы сдѣлать мнѣ при такомъ допросѣ.

Теперь мы начали соблюдать экономію и, надѣюсь, что даже вы, милый Томъ, были бы довольны нами. Да, хотя жить здѣсь для меня очень-тяжело, но мы останемся въ Люттихѣ до зимы, если только вынесутъ мои уши. Мери Анна говоритъ, что ужь все-равно было бы жить, въ Люттихѣ или въ Бирмингэмѣ; я отвѣчаю, что готовъ ѣхать и въ Бирмингэмъ. Признаюсь вамъ, чувствую какое-то сатанинское удовольствіе, видя, какъ солоно всѣмъ имъ приходится здѣсь. Здѣсь нѣтъ ни бароновъ, ни графовъ, ни маркизовъ, ни балетныхъ танцовщицъ! Самый отчаянный мотъ могъ бы здѣсь тратить деньги развѣ на сковороды, ухваты и кочерги; галантерейнѣе кострюли здѣсь ничего не найдется.

Наши комнаты въ третьемъ этажѣ. Мы съ Джемсомъ обѣдаемъ за общимъ столомъ. Одинъ только лишній нашъ расходъ — докторъ, пользующій мистриссъ Д.; но стоитъ взглянуть на него, чтобъ убѣдиться, какъ мало въ немъ роскоши. Разумѣется, во всемъ этомъ очень-мало пріятнаго; и по правдѣ сказать, мое мнѣніе, что точно такой же образъ жизни могли бы мы вести въ нашей Кильменгэмской Тюрьмѣ. Быть-можетъ, мои дамы наконецъ сами поймутъ это и согласятся возвратиться домой.

Ежедневно часъ употребляю на прогулку, которая, впрочемъ, приносить мнѣ мало удовольствія. Обыкновенный мой маршрутъ на жестяной заводъ и обратно черезъ фабрику патентованныхъ пробоевъ и болтовъ; этимъ путемъ избѣгаю близости театра, потому-что грохотъ «Навуходоносора» слишкомъ-раздражителенъ для моихъ нервъ.

Джемсъ не выходитъ изъ комнаты; я засадилъ его за книги. Небольшой моціонъ былъ бы полезенъ его здоровью, но пусть посидитъ въ-заперти. Надобно же ему чѣмъ-нибудь поплатиться за свое поведеніе. Изъ дочерей, Мери Анна сердится и приходитъ ко мнѣ только поздороваться и проститься; а Кэри, хотя и старается казаться веселой и счастливой, но въ душѣ, какъ замѣтно, груститъ. Бетти Коббъ, напротивъ, не скрываетъ своихъ чувствъ и бродитъ по гостиниицѣ съ жалобами и хныканьемъ; новопріѣзжіе разспрашиваютъ ее, что у ней за горе, и такимъ-образомъ непріятнымъ толкамъ нѣтъ конца.

Патрикъ Бирнъ одинъ изъ насъ, повидимому, смотритъ на свои дѣла съ безмятежною философіею, потому-что не протрезвлялся съ самаго нашего пріѣзда въ Люттихъ. Засыпаетъ онъ или на крыльцѣ, или на лѣстницѣ — привычка хорошая въ томъ отношеніи, что ненужно платить за постель; но часто бываютъ и непріятности, потому-что въ темнотѣ всякій входящій и выходящій спотыкается на него. Перехожу къ вашимъ хозяйственнымъ извѣстіямъ. Вы пишете, что англичанинъ, который нанялъ Додсборо, недоволенъ землею и работниками — мы съ вами это ужь предвидѣли. «Ирландскіе работники лѣнивы». Спросите у него, пробовалъ ли онъ самъ рѣзать торфъ, пробавляясь, вмѣсто всякаго кушанья, картофелемъ? — «Ирландскіе работники невѣжды». Что и говорить! Лучше было бъ, еслибъ они знали о новѣйшихъ открытіяхъ въ астрономіи. «Они упрямо держатся своихъ старыхъ и дикихъ обычаевъ». Да развѣ наши Тори не гордятся тѣмъ же самымъ? Развѣ Дизраэли не то же самое проповѣдуетъ каждый день въ Парламентѣ? «Возвратитесь къ тому; возвратитесь къ этому; вспомните духъ вашихъ предковъ!» А наши предки привязывали, говорятъ, къ сохѣ лошадь за хвостъ, чтобъ ненужно было обзаводиться хомутомъ. Эти господа все кричатъ противъ ирландцевъ, а сами чѣмъ лучше ихъ?

Все это напоминаетъ мнѣ о Викерсѣ. Теперь вижу, что сдѣлалъ ошибку, не пріѣхавъ участвовать въ нашихъ выборахъ. Его тонъ совершенно перемѣнился; онъ отвѣчаетъ мнѣ такъ, какъ бы я былъ депутатомъ умирающихъ съ голоду ткачей. Увѣдомляетъ, что получилъ мое письмо отъ 5-го числа текущаго мѣсяца; изъявляетъ сожалѣніе, выражаетъ невозможность, чувствуетъ себя въ необходимости напомнить мнѣ, и такъ далѣе; оканчивается съ «уваженіемъ и преданностью» — качества, которыхъ, вѣроятно, не находила въ немъ и его мать. Понимаемъ эти обиняки: онъ выбранъ депутатомъ, назначенъ лордомъ Казначейства и теперь не ставитъ нашего брата ни въ мѣдный грошъ.

Не докучайте мнѣ вопросами о ловляхъ сёмги; отдайте ихъ, какъ можно выгоднѣе — и я буду совершенно-доволенъ. Но мнѣ кажется, что чѣмъ больше толкуютъ въ парламентѣ, тѣмъ хуже становится уловъ рыбы. Въ батюшкино время не было никакихъ уставовъ на этотъ счетъ, а сёмга продавалась пенни за фунтъ. Кажется, рыба также не любитъ парламентскихъ постановленій, какъ и люди. Кстати скажу, что я очень-радъ окончанію нашихъ непріятностей съ американцами; какъ ни рѣшено дѣло, все-таки лучше: вся треска, пойманная отъ сотворенія міра, не стоитъ тѣхъ денегъ, какихъ бы стоилъ намъ разрывъ съ американцами [30]. Прибавлю, что чѣмъ больше живу на свѣтѣ, тѣмъ больше нравятся мнѣ Янки; и думаю когда-нибудь съѣздить взглянуть на нихъ. Но возвращаюсь къ Викерсу. Онъ не хочетъ ничего сдѣлать для Джемса. «Въ его собственномъ распоряженіи нѣтъ ни одной вакансіи»; онъ «говорилъ о немъ въ Министерствѣ Колоній», какъ увѣряетъ, и «поговоритъ въ Министерствѣ Внутреннихъ Дѣлъ». Понимаемъ, что это значитъ. Его дѣло теперь выиграно; ему долго не будетъ надобности въ нашихъ глупыхъ голосахъ. Не придумаю теперь, куда бы мнѣ пристроить Джемса. Но можете ли вы получить вѣрныхъ свѣдѣній о золотыхъ пріискахъ? Не послать ли его промывать золото? Матушка, знаю впередъ, возопіетъ противъ мысли, чтобъ Джемсъ выработывалъ себѣ хлѣбъ руками; но, по совѣсти говоря, онъ недалеко уйдетъ, если долженъ будетъ работать головою! Съ-виду онъ парень хоть куда: десять вершковъ съ половиною росту, силенъ, какъ быкъ; объѣздить лошадь, застрѣлить бекаса, поймать лосось — его дѣло. Говорятъ еще, что онъ отлично играетъ на бильярдѣ. Но будутъ ли полезны всѣ эти способности въ Департаментѣ Торговли, если даже предположить, что ему удастся попасть туда? Старикъ лордъ Кильмэгопъ говаривалъ, что наше ирландское воспитаніе не годится для Англіи; теперь вижу всю справедливость его замѣчанія.

Скажу однако въ его пользу: онъ сильно занимается французскимъ языкомъ, фортификаціею, военнымъ инженерствомъ; всему этому каждый день приходитъ учить его опытный офицеръ, который служилъ еще въ наполеоновской арміи, капитанъ де-ла-Бурдоне, старый бонопартовскій солдатъ, который ненавидитъ англичанъ не меньше, нежели истый ирландецъ. Часто онъ заходить ко мнѣ просидѣть вечерь; бесѣда у насъ, впрочемъ, немногосложна, потому-что мы съ нимъ другъ друга не понимаемъ. Ставимъ передъ собой ящикъ сигаръ, бутылку рому, намъ подаютъ кипятку и разговоръ нашъ идетъ въ такомъ родѣ.

— Угоститесь-ко, мусью.

Улыбнется, поклонится и пробормочетъ что-то.

— Курнемте-ко зелья-то.

Оба начинаемъ курить.

— Что, хорошо успѣваетъ Джемсъ — да? А? Mon fils James хорошо, успѣшно? Grand général скоро будетъ — такъ?

— «Oui, oui». Наливаетъ кипятку, рому и пьетъ.

— Не хуже Бонапарта будетъ — такъ ли?

— Ah! le grand homme! Утираетъ глаза и возводитъ къ потолку.

— Ну, а вотъ мы все-таки его поколотили! Правду ли говорю: поплясалъ онъ у насъ въ Испаніи и Португаліи? Ну, какъ вамъ нравятся сраженія при Талаверѣ и Витторіи?

Начинаетъ кричать пофранцузски, кричитъ столько, что еслибъ записывать, вышли бы цѣлые томы; руки, ноги, голова — все ходенемъ ходитъ. Я жду, пока начнетъ угомоняться и тогда говорю; «Ватерлоо!»

Тутъ мой французъ сходитъ съ ума, даже забываетъ подливать воды въ ромъ. И пускается въ такой крикъ о Ватерлоо, что страшно смотрѣть. Думаю, что еслибъ я понималъ его, сломилъ бы ему шею — вѣрно сильно бранитъ насъ; но понимать словъ его не могу, потому повторяю только, какъ онъ переводитъ духъ: «Ватерлоо!» — и каждый разъ, какъ услышитъ это слово, вспыхиваетъ, какъ бомба. Когда бутылка кончена, онъ обыкновенно выбѣгаетъ изъ комнаты, — скрежеща зубами и крича что-то о Св. Еленѣ. Къ слѣдующему вечеру, однако, весь жаръ въ немъ проходитъ, французъ мой встрѣчается со мною, какъ нельзя вѣжливѣй, улыбается, подчуетъ меня изъ своей оловянной табакерки. Удивительный народъ эти французы, милый Томъ: пожалуй и уходятъ человѣка, но не преминутъ учтиво раскланяться съ его трупомъ.

Изъ моего разсказа можете заключить, милый Томъ, какъ я одинокъ здѣсь. Да, совершенно-одинокъ. Не встрѣчаю человѣка, съ которымъ бы могъ перемолвиться словомъ, не вижу листа газеты, который бы могъ прочитать. Ѣмъ такую стряпню, которой не знаю имени и, что еще хуже, не знаю даже изъ чего она сдѣлана. Все это изъ экономіи, а въ Додсборо жить стоило бы вдвое, втрое дешевле.

Сейчасъ приходила Мери Анна сказать, что медики находятъ необходимымъ для мистриссъ Д. оставить Люттихъ: здѣшній шумъ убійственъ ея здоровью! Удивляюсь одному только, какъ она этого не замѣтила раньше. Мои дамы и доктора говорятъ о какомъ-то Chaude Fontaine, въ семи миляхъ отсюда, и о минеральныхъ водахъ, которыя называются Спа. Но я не тронусь ни на вершокъ отсюда, не узнавъ объ этихъ мѣстахъ всего въ-подробности; я очень хорошо вижу, что имъ смертельно хочется приняться за старыя потѣхи: завести танцовальные чаи, наемныя кареты, отплясыванье польки и такъ далѣе. Лордъ Джорджъ пріѣхалъ въ Люттихъ, и по всей вѣроятности мина подведена имъ. Впрочемъ, надобно отдать ему честь: въ джемсовыхъ дѣлахъ онъ показалъ себя очень-хорошо. Вести дѣло съ жидами, не берите на это никого, возьмите лорда. На насъ съ вами не хотятъ они и смотрѣть; но съ лордомъ Чарльзомъ, или лордомъ Аугустомъ жидъ становится другой человѣкъ; отъ ихъ родичей онъ достаетъ всю выгоду и не смѣетъ ихъ обижать.

Желалъ бы я дать вамъ полюбоваться, какъ лордъ Джорджъ обошелся съ нашимъ благопріятелемъ Лазаремъ. Онъ не хотѣлъ и взглянуть на его счетъ, на его записки и расписки.

— Знаю давно всѣ эти штуки, мой миленькій, сказалъ онъ: — пожалуйста не подъѣзжай ко мнѣ съ ними. Сколько ты возьмешь?

— Ахъ, мой добрый лордъ Дзордзъ, вы знаете лучше меня, что деньгамъ нельзя пропадать. Вотъ всѣ расписки…

— Убирайся съ ними, мой миленькій! Стану я смотрѣть на нихъ! Сколько тебѣ за нихъ выкупу?

— Я отдавалъ деньги за честные проценты…

— Ну, ладно. Сколько же тебѣ? Говори, не мямлись, а то я уйду.

— Взгляните, честный лордъ, на мои записки…

— Стану я смотрѣть!

— Хоть на расписки?

— Сказано нѣтъ.

— Хоть на общій счетецъ?

— Сказано нѣтъ.

— Ахъ честный лордъ! ахъ пречестный лордъ! какіе вы стали недобрые, а такіе молоденькіе, такіе хорошенькіе, такіе точно будто какъ…

— Сравненій ненужно. Отвѣчай же: за столько уступаешь?

— Невозможно, милордъ Дзордзъ.

— Двух-сотъ довольно? Ну, двух-сотъ-пятидесяти?

— Тысячи двух-сотъ-пятидесяти мало, милордъ; я хочу получить сколько мнѣ слѣдуетъ.

— О томъ тебя и спрашиваютъ, мой миленькій. Сколько же?

Такая трактація продолжается съ полчаса безъ малѣйшаго, повидимому, успѣха; наконецъ лордъ Джорджъ вынимаетъ бумажникъ и начинаетъ считать на столѣ банковые билеты. Они производятъ волшебный эффектъ. Лазарь таетъ при видѣ денегъ, колеблется, уступаетъ. Конечно, сговорчивость не доводитъ его до убытка: пятьдесятъ процентовъ — самая выгоднѣйшая изъ нашихъ сдѣлокъ. Но все-таки мы выиграли очень-много.

Понимаю все: мои госпожи хотятъ ѣхать на воды; а на это именно не могу я согласиться. Здѣшнія воды не то, что ирландскія, на которыя, вообще говоря, нельзя много жаловаться. Наши хороши тѣмъ, что скучны: въ недѣлю или, много, въ двѣ до-сыта находишься по песку до щиколотки, наслушаешься плесканья морскихъ волнъ, и не столь гармоническаго крика ребятишекъ, и въ скоромъ времени всѣ эти удовольствія такъ надоѣдаютъ, что можно разсчитывать на вѣрное возвращеніе домой. Время на нашихъ водахъ проходитъ скучно — согласенъ; но жить тамъ дешево, Томъ; а въ нынѣшнія времена это не пустая вещь.

А по всему, что я слышу, заграничныя воды — тотъ же самый столичный городъ, только выѣхавшій на пикникъ: тѣ же самые туалеты, танцы, игра, долги, мотовство. И по моей краткой житейской опытности — паркъ съ луннымъ освѣщеніемъ не безопаснѣе бальной залы съ хрустальными лампами; а полька въ большой компаніи не такъ страшна, какъ поѣздка въ горы, даже на ослахъ. Нѣтъ, на эту удочку имъ не поймать меня, Томъ!

Сейчасъ нашелъ въ «Кочреновомъ Путеводителѣ» (Морреевъ Путеводитель давно я сжегъ) городъ именно такой, какой мнѣ нужно: Боннъ, на Рейнѣ. Въ книгѣ сказано, что это миленькій городокъ, съ 13,000 жителей и 1,300 домовъ, и что гостинница «Звѣзда», содержимая какимъ-то Шмидтомъ, недорога, и что онъ говоритъ поанглійски и выписываетъ Galignani's Messenger — очень пріятные признаки образованности. Вы улыбаетесь, Томъ: но что же дѣлать? Мы ѣздимъ въ чужіе краи, чтобъ отъискивать тамъ человѣка, съ кѣмъ бы можно поговорить, или газеты, которую бы можно почитать, дорожа, какъ роскошью, тѣмъ, чего дома вдоволь и задаромъ.

Кромѣ всѣхъ этихъ выгодъ, въ Боннѣ есть университетъ, что очень-важно для Джемса, и всякаго рода учители для Мери Анны съ сестрою. Но лучше всего то, что нѣтъ тамъ ни общества, ни баловъ, ни званыхъ обѣдовъ, ни оперы. Единственный театръ тамъ — анатомическій; на выѣзды въ него навѣрное не промотается и сама мистриссъ Д.

Нынѣ же пишу къ Шмидту, чтобъ приготовилъ намъ комнаты, и объясню ему, что насъ нельзя обирать, какъ богачей: скажу, что за обѣдъ не буду платить болѣе четырехъ съ половиною шиллинговъ съ персоны, что много и такой цѣны. Желалъ бы остаться здѣсь; но доктора рѣшили — спорить нельзя. Выѣзжать изъ Люттиха не хотѣлось мнѣ, не потому, чтобъ городъ нравился — могу показать подъ присягой, что особенныхъ удовольствій не находилъ здѣсь; но жизнь въ Люттихѣ приноситъ большую пользу — «внушая непобѣдимое отвращеніе къ чужимъ краямъ»: еще мѣсяцъ жестяной и мѣдной стукотни, еще мѣсяцъ несноснаго нашего образа жизни — и, ручаюсь головой, мои дамы стали бы сами упрашивать меня ѣхать домой. Вы не повѣрили бы своимъ глазамъ, увидѣвъ ихъ — такъ онѣ перемѣнились; дочери высохли и позеленѣли; Джемсъ сталъ тощъ какъ куликъ до петрова дня, и все какъ-будто полусонный. Я обрюзгъ, отяжелѣлъ, страдаю одышкою, сдѣлался раздражителенъ, мучусь жаждою и не нахожу здѣсь питья по вкусу. Но готовъ бы выносить всѣ непріятности ради ожидаемаго отъ нихъ блага. Покорился бы всѣмъ мученіямъ, какъ курсу медицинскаго леченія, въ надеждѣ, что выздоровленіе вознаградитъ меня.

Сказать ли, милый Томъ? у меня дурныя предчувствія относительно болѣзни мистриссъ Д. Подозрѣваю истинность этой болѣзни. Вчера вечеромъ, проходя черезъ переднюю, слышалъ ея хохотъ, такой веселый, свѣжій, какой рѣдко услышишь и отъ здороваго человѣка, хотя всего за два часа передъ тѣмъ она посылала за хозяиномъ, прося засвидѣтельствовать ея завѣщаніе. Правда, она какъ только вздумаетъ залечь въ постель, такъ и дѣлаетъ завѣщаніе — это у ней заведено; но въ нынѣшній разъ дѣло пошло далѣе: она торжественно прощалась со всѣми нами; я спасся только тѣмъ, что лежалъ закутанный одѣялами «подъ вліяніемъ», какъ выражаются доктора «тартаризированной антимоніи», которую принималъ передъ этимъ по приказанію своей больной, для удостовѣренія, что «это не ядъ». Если долго прійдется мнѣ служить пробнымъ камнемъ — не выдержу, милый Томъ — лопну.

Правдиваго слова отъ лекарей не жду; не такъ простъ. Докторъ, который лечитъ твою жену, всегда смотритъ на тебя какъ на природнаго врага. Если онъ человѣкъ благовоспитанный, онъ соблюдаетъ всю дипломатическую любезность съ тобою; но правды, откровенности не думай искать въ немъ. Онъ помнитъ, что состоитъ при непріятельскомъ лагерѣ.

Исписалъ весь листъ и только теперь замѣтилъ, что не отвѣчалъ ни на одинъ изъ вашихъ вопросовъ о хозяйственныхъ дѣлахъ; но, въ-сущности, не больше было бъ толку, еслибъ и отвѣчалъ. Ирландскія наши дѣла идутъ своимъ порядкомъ, сколько мы ни хлопочи. Мнѣ даже приходитъ въ голову, не такъ ли должно и намъ вести ихъ, какъ нашъ землякъ гонитъ свою свинью: ставитъ ее головой на югъ, если въ городъ надобно вести ее на сѣверъ.

Если Туллиликнеслеттерли приходится продавать, постарайтесь продать поскорѣе; потому-что, если затянется дѣло до ноября, тамошніе молодцы непремѣнно кого-нибудь подстрѣлятъ; отъ этого и цѣна помѣстью много упадетъ. Манчестерскимъ трусамъ довольно одного тычка, чтобъ перепугаться. А еслибъ они имѣли самомалѣйшее понятіе о теоріи вѣроятностей, то знали бы, что участокъ, на которомъ ужь застрѣлили человѣка, на много лѣтъ становится самымъ безопаснѣйшимъ мѣстомъ: его чередъ ужь отведенъ.

Постарайтесь уговорить вашего англичанина взять Додсборо въ аренду и на слѣдующій годъ. Скажите ему, что Ирландія улучшается, цѣны хлѣба возвышаются и проч. Если онъ соболѣзнуетъ о несчастныхъ ирландцахъ, разсказывайте ему, что они отстаютъ отъ своего невѣжества, лѣности и т. д.; если онъ начитался Times и находитъ ирландцевъ безнадежнымъ народомъ, скажите ему, что они всѣ эмигрируютъ, что черезъ три года въ Ирландіи не останется ни одного Патрика, ни одной картофелины. Старикъ Физгиббонъ говаривалъ: «эхъ, еслибъ только дали сто фунтовъ, можно бы защищать которую угодно сторону!»

Постараюсь переколотиться наличными еще двѣ-три недѣли; но къ тому времени пожалуйста пришлите мнѣ сколько-нибудь.

Вашъ вѣрнѣйшій и преданнѣйшій

Кенни Дж. Доддъ.

ПИСЬМО II

Джемсъ Доддъ къ Роберту Дулэну, Е. В., въ Trinity College, въ Дублинъ.

Люттихъ. Вторникъ, вечеръ.

Милый Бобъ,

Тысячу разъ прошу извиненія за то, что не отвѣчалъ на два послѣднія письма твои. Не заключай изъ этого, пожалуйста, чтобъ я не интересовался съ искреннѣйшимъ участіемъ всѣми подробностями о твоихъ дѣлахъ и тебѣ самомъ — нѣтъ: я выпилъ двѣ бутылки рейнвейна во славу твоихъ ученыхъ призовъ и назвалъ свою англизированную лошадь «Бобъ» — тебѣ въ честь; жаль только, что мой «Бобъ» не кавалеръ, а дама; ну, да это не бѣда.

А мое существованіе со времени послѣдняго письма было наполнено превратностями: похоже на шахматную доску, только черныхъ клѣтокъ больше, нежели другихъ. На брюссельской скачкѣ мнѣ «сильно не повезло»; проигралъ еще въ экарте тысячу двѣсти фунтовъ и претерпѣлъ нѣсколько гадкихъ непріятностей, возникшихъ отъ слишкомъ-щедраго пусканія въ ходъ моихъ рукоприкладствъ. Но, такъ или иначе, кончилось тѣмъ, что мой старикъ раскошелился, и хоть штука вышла-было нешуточная, но теперь мы, надѣюсь, перебрались черезъ крутизны, такъ-что передъ нами разстилаются злачные луга, и дѣло можетъ идти безъ задоринки.

Главнѣйшая непріятность состояла въ томъ, что нашъ корабль, «лишенный мачтъ, ободранный скалами», буря загнала на цѣлыя три недѣли въ узкую гавань. Матушка воспользовалась этимъ временемъ, чтобъ проѣхаться по фармакопеѣ. На самомъ дѣлѣ особенной болѣзни съ нею не было, а только то, что мы оставили Брюссель подъ вліяніемъ невыгодныхъ впечатлѣній, и пріѣхали сюда «выпустить паръ», поохолодѣть до приличнаго градуса. Для сокращенія бюджета мѣсто выбрано недурное: мы здѣсь имѣемъ квартиру, столъ и прислугу на выгодныхъ условіяхъ; но городъ страшно скученъ, и единственное развлеченіе, доступное здѣсь — бродить по жестянымъ фабрикамъ и смотрѣть, какъ дѣлаютъ патентованные болты.

Я не выхожу изъ своей комнаты отъ завтрака до самаго обѣда. Французскій учитель приходитъ ко мнѣ въ одиннадцать и сидитъ до четырехъ — вотъ какое прилежаніе! подумаетъ иной, услышавъ это; именно такъ и думаетъ мой старикъ. Но истинное положеніе дѣла не столь сурово. Офицеръ старой наполеоновской гвардіи, взявшійся учить меня военнымъ наукамъ и математикѣ, въ-сущности старый парикмахеръ, съ цирюльничьимъ искусствомъ соединяющій почетныя обязанности лакея и полицейскаго шпіона, а при случаѣ принимающійся и за преподаваніе, когда счастье пошлетъ ему такого глупаго англичанина, который не можетъ замѣтить его плутовства. Мой старикъ слышалъ о немъ отъ содержателя гостинницы и взялъ за дешевизну. Вотъ какая особа капитанъ де-ла-Бурдоне, каждое утро козыремъ вбѣгающій по нашей лѣстницѣ, съ почетнымъ легіономъ въ петлицѣ и парикмахерскими щипцами въ карманѣ, потому-что, видя неспособность его украсить мою голову внутри, я ему поручаю по-крайней-мѣрѣ убирать ее снаружи.

Надобно сказать тебѣ, милый Бобъ, что негодяя, подобнаго де-ла-Бурдоне, я еще не видывалъ, и онъ сообщилъ мнѣ такое множество пошлостей, что прежде я не зналъ и половины. Ему извѣстны всѣ городскіе скандалы и сплетни; онъ разсказываетъ ихъ съ восхитительнымъ букетомъ. Я ужь пользовался его услугами по разнымъ дѣламъ, и потому мы связаны самыми тѣсными обязательствами. Вчера онъ принесъ мнѣ письмо лорда Джорджа, только-что пріѣхавшаго сюда и разсудившаго не видѣться со мною, пока не сдѣлаетъ визита отцу. Мнимый де-ла-Бурдоне состоялъ нѣкогда лакеемъ при лордѣ Дж. и, если не ошибаюсь, былъ главнымъ менторомъ его чужеземныхъ похожденій.

Лордъ Дж. велъ себя въ моихъ кляузахъ истинно-подружески. Онъ привезъ мнѣ изъ Брюсселя весь багажъ, который, при поспѣшномъ отступленіи, считалъ я доставшимся въ руки непріятеля. Гнѣдая кобыла, двѣ упряжи для одиночной лошади, жокейское сѣдло, дамское сѣдло, три ящика платья, всѣ мои трубки и трости, лягавый песъ — все это перешло бы во владѣніе Лазаря, еслибъ лордъ Дж. не сочинилъ записи, будто-бы купилъ ихъ у меня, и не нашелъ двухъ «почтенныхъ» адвокатовъ, которые присягнули въ томъ, что продажа совершена при нихъ. Забавнѣе всего то, что Лазарь видѣлъ мошенничество насквозь, и лордъ Дж. не скрывался передъ нимъ! Самыя плутовскія продѣлки устроиваются здѣсь съ такимъ прямодушіемъ и откровенностью, что, клянусь тебѣ, нѣтъ возможности сердиться на человѣка, который тебя обираетъ. Недаромъ говорится: «что городъ, то норовъ». Въ каждой землѣ свой взглядъ на вещи.

Лордъ Дж. меня увѣдомляетъ, что назначена скачка въ городѣ, по имени Спа, въ двѣнадцати миляхъ отсюда, и что еслибъ моего «Боба» выѣздить хорошенько, онъ, или она, могъ бы сочинить для насъ хорошую потѣху съ здѣшними «благородными наѣздниками», которые, разумѣется, незавидные жокеи. Джорджъ разбилъ себѣ колѣно, потому не можетъ скакать на Бобѣ; а какъ мнѣ улизнуть на цѣлый день тайкомъ отъ старика — задача трудная. Впрочемъ, я сказалъ своему капитану, что онъ долженъ устроить это дѣло, какъ хочетъ: отчасти еще надѣюсь на него. Мой Бобъ именно такая лошадь, какая нужна здѣсь: съ виду не казиста, но хороша. Я знаю, что здѣшніе молодцы накупили себѣ отличнѣйшихъ кровныхъ лошадей въ Лондонѣ, но сами не умѣютъ ѣздить, стало-быть «Бобу» можно выиграть. Притомъ лордъ Дж., хорошо ихъ зная, говоритъ, что выставлять противъ нихъ очень-хорошую лошадь и негодится. Они дьявольски-осторожны. Съ ними, говоритъ онъ, надобно подниматься на хитрости, а на это, признаюсь, онъ мастеръ.

Если у нихъ еще найдутся охотники до скачки съ препятствіями, можно будетъ поживиться. Но этою фортуною нельзя долго пользоваться: какой — нибудь олухъ сломитъ себѣ шею — и всему конецъ.

Не буду отсылать этого письма, не досказавъ тебѣ, каковъ будетъ успѣхъ нашего плана относительно скачки. Пока обращусь къ твоимъ вопросамъ, на которые, для сокращенія дѣла, дамъ на всѣ одинъ отвѣтъ. Толковать о наукѣ, ученыхъ профессіяхъ — превосходно; но многимъ ли въ нихъ удача? Трое, четверо выйдутъ въ люди, а остальные вѣкъ сидятъ не при чемъ. Позволь сказать тебѣ, милый Бобъ, что лучше всѣхъ успѣваютъ въ жизни люди, никогда незанимавшіеся ничѣмъ, кромѣ игры и скачекъ. Вотъ, напримѣръ, Коллингвудъ нажилъ двѣсти тысячъ фунтовъ женитьбою; Уитону очистилось до тридцати тысячъ на послѣдней скачкѣ въ Дерби, и предстоитъ выиграть еще до двѣнадцати тысячъ на весеннихъ скачкахъ. Брукъ — пустоголовый Брукъ, какъ вы прозвали его въ школѣ, похаживаетъ не съ пустыми карманами, сорвавъ банкъ въ Гамбургѣ. Покажи мнѣ изъ своихъ ученыхъ знаменитостей хоть одного человѣка съ такими златыми достоинствами, какъ эти трое, по-твоему, невѣжды, милый Бобъ. Повѣрь мнѣ, правду сказалъ поэтъ:

О человѣкъ! людей учися познавать,

а если прибавить къ этому еще нѣкоторыя познанія въ лошадяхъ, можно будетъ хорошо прожить вѣкъ!

Взглянемъ на вопросъ и съ другой точки зрѣнія. Адвокатство, помоему, единственная выгодная профессія, потому-что въ арміи и флотѣ позволяется прожить сколько угодно своихъ денегъ и потомъ выйдти въ отставку; другой пользы не получишь. Адвокатство — карьера тяжелая: три или четыре года занимайся въ университетѣ по десяти, по двѣнадцати часовъ въ день; потомъ еще столько же пробудь въ помощникахъ у какого-нибудь адвоката; потомъ лѣтъ шесть живи, составляя для газетъ отчеты о чужихъ дѣлахъ, за неимѣніемъ своихъ, и, пройдя всѣ эти мытарства, достигнешь, быть-можетъ, не болѣе какъ титула «нашего корреспондента въ Отаити».

Медицину предоставляю тѣмъ, кто до нея охотникъ. По-моему это не джентльменское занятіе. Всякій больной каналья можетъ стащить тебя ночью съ постели за гинею; толковать тутъ о «независимости» значитъ городить вздоръ. Истинная независимость, Бобъ, состоитъ въ томъ, чтобъ не связывать себя никакимъ занятіемъ.

Я надѣюсь достичь такой завидной независимости, потому-что до-сихъ-поръ былъ истиннымъ джентльменомъ по опредѣленію лорда Джорджа, и не имѣю вѣрнаго средства прокормить себя хоть сутки. Ты конечно замѣтишь, что такая перспектива должна безпокоить меня — ни чуть не бывало! Никогда не чувствовалъ я себя столь самоувѣреннымъ и спокойнымъ, какъ въ настоящую минуту. Хочешь ли знать теорію Джорджа? Жизнь — игра, въ которой почти все зависитъ отъ случая, а кое-что и отъ умѣнья; большая часть игроковъ глупцы; всѣ они — кто по невнимательности, кто но неснособности, кто по лѣности — становятся легкими жертвами немногихъ ловкихъ и смѣлыхъ молодцовъ, которые не пропускаютъ случая, знаютъ когда и въ чемъ искать счастья. «Не торопитесь», говоритъ Джорджъ, «не слишкомъ порывайтесь играть; ходите-себѣ вокругъ стола, всматривайтесь въ игру годъ, больше; изучите особенность игры каждаго; узнайте, въ чемъ его сила, въ чемъ его слабость, и тогда, подмѣтивъ случай, садитесь за игру сами; притворитесь простакомъ, котораго можно ощипать, нарочно проиграйте, для начала, нѣсколько денегъ, и тогда — пошла писать, фортуна ваша составлена». Разумѣется, это самый слабый очеркъ его системы: надобно слышать, надобно видѣть его самого, его жесты, его выразительное лицо, тогда только поймешь всю геніальность его мысли. Да, онъ удивительнѣйшій малый во всѣхъ отношеніяхъ и можетъ быть чѣмъ тебѣ угодно. Всѣмъ, что знаю о жизни, обязанъ я ему, и, признаюсь, былъ порядочный олухъ, когда онъ принялся за мое образованіе.

Единственная моя забота теперь — опасеніе, какъ бы Викерсъ не вздумалъ уступить неотвязнымъ просьбамъ моего старика и дать мнѣ мѣсто, на которомъ будетъ надобно сидѣть съ утра до ночи, не разгибая спины, за какіе-нибудь сто двадцать фунтовъ жалованья, съ обѣщаніемъ прибавки въ десять фунтовъ по достиженіи пятидесятилѣтняго возраста. Страхъ такой участи внушилъ мнѣ смѣлую мысль, которой ты, вѣроятно, не одобришь: я написалъ «секретное» письмо отъ своего имени къ Викерсу, говоря, что я понимаю унизительными и невыгодными для себя тѣ должности, о которыхъ толкуетъ мой отецъ; что этотъ родъ службы вовсе не джентльменскій и я никогда не былъ намѣренъ избирать его. Я прибавилъ еще нѣсколько строкъ, содержащихъ мысль, что мое нежеланіе происходитъ не отъ нерасположенія къ дѣятельности, что я готовъ принять мѣсто въ гвардіи или въ придворномъ штатѣ, гдѣ мои качества могутъ быть скорѣе замѣчены и оцѣнены.

О послѣднемъ я не говорилъ лорду Джорджу: онъ страшно возстаетъ противъ мысли, чтобъ мнѣ принять какую бы то ни было службу. Кромѣ всего остального, надобно сознаться, наше имя страшно вредитъ мнѣ. Лордъ Джорджъ совѣтовалъ прибавить къ нему слогъ или два; быть-можетъ, я такъ и сдѣлалъ бы, еслибъ не жилъ съ старикомъ; но теперь долженъ пока оставаться при «Доддѣ».

Капитанъ сейчасъ пришелъ и говоритъ, что все устроено: у меня будетъ страшная зубная боль, меня положатъ въ постель на двои сутки; это будетъ стоить мнѣ около семи фунтовъ. Старика моего увезутъ осматривать какіе-то заводы. Мы устроили такъ, что билетъ для осмотра будетъ на тотъ самый день, какой нуженъ для насъ. Лордъ Джорджъ съ экипажемъ будетъ между-тѣмъ ждать меня въ восемь часовъ за городомъ и въ двѣнадцать я надѣюсь отличаться на скачкѣ! Мери Анна одна участвуетъ въ секретѣ. Необходимо было сказать ей, потому-что, безъ ея помощи, нельзя мнѣ было достать жокейскую куртку; она скроила великолѣпную изъ матушкина зеленаго атласнаго платья; съ бѣлыми рукавами и бѣлою фуражкою она будетъ идти ко мнѣ, и я буду съ ногъ до головы въ національныхъ цвѣтахъ. Мой «Бобъ» ужь отправлена и проѣзжается уже четыре утра, такъ-что, если будетъ удача, мы постоимъ за себя.

Ты описываешь мнѣ, какъ билось твое сердце при раздачѣ ученыхъ степеней, какъ тебя бросало въ жаръ и въ холодъ, какъ ты дрожалъ и трепеталъ; повѣрь мнѣ, Бобъ, все это ничто предъ волненіями, которыя испытываешь поутру въ день скачки. Твой успѣхъ или неуспѣхъ останется извѣстенъ немногимъ; наше торжество или паденіе совершается при тысячахъ зрителей; и если слава и рукоплесканія ожидаютъ побѣдителя, позорна участь отставшаго отъ своихъ соперниковъ! Что выпадетъ на мою долю — узнаешь изъ этого же письма; а теперь, прощай!

Пятница; вечеръ.

Ровно часъ до отхода почты въ моемъ распоряженіи для разсказа о благополучномъ возвращеніи, хоть я и сомнѣваюсь, можно ли прочитать, что пишутъ мои опухшіе и дрожащіе пальцы. Мы встали съ пѣтухами и прибыли въ Спа рано поутру, пролетѣвъ тридцать миль въ одинъ часъ въ своемъ тэндемѣ; въ восьмомъ часу я взялъ теплую ванну и уменьшилъ свой вѣсъ на девять фунтовъ, сдѣлавъ по гипподрому семь концовъ въ тяжелой шубѣ лорда Джорджа. Еще двадцать минуть разныхъ истязаній и нѣсколько стакановъ горячаго лимонада довершили мое приготовленіе; къ двѣнадцати часамъ я былъ исправнымъ жокеемъ, отъ слабости пошатываясь на ногахъ и поблѣднѣвъ лицомъ, совершенно похожій, по выраженію лорда Джорджа, на варенаго цыплёнка.

Нашъ планъ былъ не участвовать въ общей скачкѣ, а дожидаться случая устроить особенное пари только для двухъ лошадей; но бельгійцы, подражая англійскимъ порядкамъ, такъ растянули программу, что не было конца общимъ скачкамъ. Я ужь отчаявался, какъ вдругъ, въ пятомъ часу, подошелъ ко мнѣ лордъ Джорджъ, говоря, что устроилъ пари въ сто наполеондоровъ. «Бобъ» и «Бронхитисъ», дѣлаютъ два круга. На «Бобѣ» наѣздникомъ быть мнѣ, на «Бронхитисѣ» графу Амеде де Кертерсу. Онъ даетъ мнѣ двѣнадцать фунтовъ и одну дистанцію впередъ. Въ нѣсколько минутъ лордъ Джорджъ успѣлъ составить множество пари; всѣ держали за «Бронхитиса», пять и даже семь, противъ двухъ со стороны лорда Джорджа за «Боба». Однакожь я очень-сильно оробѣлъ, взглянувъ на Бронхитиса, лошадь великолѣпную, удивительную. Еслибъ у меня были деньги, отдалъ бы ихъ даромъ, чтобъ только избавиться отъ стыда.

— Мой «Бобъ» не можетъ галопировать противъ этой лошади, Джорджъ, сказалъ я шопотомъ ему: — послѣ перваго круга мы и не увидимъ Бронхитиса.

— И я того же побаиваюсь, сказалъ онъ, также шепотомъ. — Мнѣ говорили, что Бронхитисъ нездоровъ; вижу, что слухи были пустые. Посмотримъ однако, что намъ дѣлать. И онъ началъ очень-спокойно курить сигару; курилъ минуту или двѣ, потомъ сказалъ: — а, вотъ и графъ! Ну, Джемсъ, я придумалъ: слушайте только — и все будетъ отлично.

Начали вѣситься. Въ графѣ былъ опредѣленный вѣсъ золотникъ-въ-золотникъ. «Я такъ и зналъ, говоритъ шопотомъ Джорджъ: бельгіецъ свѣсилъ себя напередъ! Вамъ теперь остается одно, Джемсъ: гоните его, пока онъ не ускачетъ отъ васъ, мучьте его, чтобъ посбавить у него жиру».

Я съ перваго слова угадалъ его планъ. Буду кратокъ, потому-что времени остается мало. Я скакалъ за нимъ въ-догонку, нещадно мучилъ его. Подъ конецъ втораго круга онъ пустилъ лошадь во весь галопъ и оставилъ меня неизмѣримо-далеко. Его привѣтствовали рукоплесканіями, меня — насмѣшками; но, взглянувъ ему въ лицо, я ободрился духомъ: онъ такъ утомился, что едва могъ сойдти съ лошади, и, ставъ на землю, зашатался, какъ пьяный.

— Пожалуйте къ вѣсамъ, графъ, закричалъ Джорджъ: взвѣсьтесь и получите деньги.

— Я ужь взвѣшивался, сказалъ графъ:- я вѣсился передъ скачкою.

— Совершенно-справедливо, возразилъ Джорджъ: но посмотримъ, сколько вѣсу въ васъ теперь.

Нужно было долго объяснять справедливость этого требованія, и бельгійцы согласились только тогда, какъ присяжные изъ англійскихъ жокеевъ рѣшили въ нашу пользу. Наконецъ графъ сталъ на вѣсы и, къ величайшему изумленію всѣхъ присутствующихъ, кромѣ англичанъ, оказалось, что графъ потерялъ шесть фунтовъ вѣсу и, слѣдовательно, проигралъ пари. [31] Уморительнѣе всего было видѣть, какъ пріуныли бельгійцы: они были такъ увѣрены въ выигрышѣ! Пока мы считали деньги, лордъ Джорджъ увѣрялъ ихъ, что урокъ обошелся имъ очень-дешево; что, «по настоящему они должны были бы за него поплатиться не сотнями, а тысячами, но что мы хотѣли поступить подружески». Въ подобныхъ случаяхъ лордъ Дж. превосходенъ. Онъ такъ хладнокровенъ, такъ вѣжливъ; повидимому такъ серьёзенъ, что самыя рѣзкія выходки его кажутся учтивостями и добрыми совѣтами. Но въ совершеннѣйшій восторгъ онъ привелъ меня, когда, купивъ у разсыльнаго сумку, чтобъ положить золото, онъ повѣсилъ ее черезъ плечо и, прощаясь съ бельгійцами учтивымъ поклономъ, сказалъ:

«Случается иногда, господа, что легче бываетъ человѣку съ добавочнымъ вѣсомъ».

Мы почти не замѣтили, какъ доѣхали до Люттиха: во всю дорогу хохотали, не переводя духу! И какіе планы на будущее!

Счастье послужило мнѣ до конца. Воротился домой прежде моего старика, такъ-что успѣю обвязаться и занемочь зубною болью. Мери Анна позаботилась сберечь для меня исправную закуску отъ обѣда; и теперь, попивая бордо, посвящаю тебѣ послѣднія минуты бурнаго и счастливаго дня.

Не требую отъ тебя писемъ, пока не увѣдомлю о себѣ другимъ письмомъ, потому-что неизвѣстно, гдѣ буду черезъ недѣлю. Можетъ-быть, Викерсъ исполнитъ мою просьбу, или найду услужливаго доктора, который предпишетъ мнѣ ѣхать куда-нибудь на дальнія минеральныя воды: тогда могу отвязаться отъ семейства Доддовъ, которое, признаюсь тебѣ, милый Бобъ, сильно задерживаетъ на нуги прогресса и успѣховъ твоего преданнаго, но наострившагося друга

Джемса Додда.

Dodd-père сію-минуту возвратился съ небольшимъ вывихомъ въ ногѣ. Разбойникъ-кучеръ опрокинулъ карету въ яму, гдѣ обжигали известку. Вѣроятно, прійдется заплатить два или три наполеондора за починку.

Впрочемъ, одно хорошее слѣдствіе отъ этой бѣды ужь обнаружилось: старикъ нашъ такъ возъярился, что рѣшилъ завтра же отсюда выѣхать.

ПИСЬМО III

Миссъ Мери Анна Доддъ къ миссъ Дулэнь, въ Боллидулэне.

Милая Китти,

Я вовсе не заслуживаю твоихъ упрековъ. У меня не такое сердце, чтобъ забывать нѣжнѣйшія узы дружбы, начавшейся съ дѣтства, и ты не стала бы обвинять меня въ этомъ, еслибъ ты была близь меня. Но можешь ли ты, мирно-дремлющая, какъ говоритъ поэтъ,

Подъ кровомъ спокойнымъ отеческой сѣни

сочувствовать мнѣ, обуреваемой, почти сокрушаемой ураганами, свирѣпствующими въ пучинахъ широкаго океана жизни?

Не хочу говорить тебѣ о прошедшемъ; если въ чужихъ краяхъ научаешься чему-нибудь, то болѣе всего — не возвращаться къ минувшему. Недѣля здѣсь — полстолѣтія. Кто вспоминаетъ о вчерашнемъ, подвергается опасности получить имя человѣка скучнаго. Вѣроятно, энергія, съ которой иноземцы устремляются къ настоящему, придаетъ имъ неоспоримое превосходство надъ нами во всемъ, что составляетъ общественную прелесть, рождаетъ въ нихъ пламенный энтузіазмъ даже къ тому, что мы назвали бы мелочами, жаркое стремленіе даже къ тому, что у насъ показалось бы маловажнымъ!

Ты не повѣрила бы, Китти, какое непріятное существо англичанинъ, небывшій никогда за границею, еслибъ такіе люди не представлялись ежеминутно твоимъ глазамъ. Его гордость, его угловатость, принужденность, его безграничная самоувѣренность, его презрѣніе ко всѣмъ и ко всему, начиная съ благовоспитанности до грамматики — невыносимы. Поставь его подлѣ любезнаго француза, нѣжнаго нѣмца, восторженнаго итальянца — какая противоположность! Какъ они пламенны и покорны, какъ благодарны за каждую вашу улыбку! И вы чувствуете все могущество своихъ взоровъ, всю прелесть вашего разговора.

И съ какою проницательностью замѣчаютъ они ваши совершенства! Не только великолѣпіе вашихъ волосъ, красоту бровей, граціозность ножки, но тайныя мечты вашего воображенія, игривые капризы вашей фантазіи — все угадываютъ они какимъ-то волшебствомъ. Мнѣ кажется, что англичане не умѣютъ понимать женщинъ, потому пренебрегаютъ, презираютъ ихъ. Иностранцы, напротивъ, чтутъ женщинъ, поклоняются имъ. За границею ухаживаютъ за нашимъ поломъ съ необыкновенной обворожительностью!

Причина различія между нашими и заграничными мужчинами, вѣроятно, та, что у насъ много есть путей жизни, совершенно-недоступныхъ женскому вліянію. Въ чужихъ краяхъ, Китти, мы можемъ быть всѣмъ, чѣмъ только захотимъ; можемъ избрать себѣ политическое, литературное, артистическое, фешенэбльное поприще; можемъ быть очаровательны и являться повсюду, или эксклюзивны и принимать только немногихъ избранныхъ; можемъ заниматься государственными дѣлами и толковать о политической экономіи; можемъ дѣлаться львицами, любить сигары и мужское общество, говорить о скандалахъ и закулисныхъ приключеніяхъ, носить самые фантастическіе костюмы и держать себя независимѣе самихъ мужчинъ.

Вижу (или воображаю) твое удивленіе отъ такихъ разсужденій; слышу твое восклицаніе: «откуда и какъ узнала Мери Анна такія вещи?» Охотно объясню тебѣ, несравненная моя Китти, потому-что даже задушевная бесѣда съ милою подругою моего дѣтства не такъ для меня пріятна, какъ наслажденіе говорить о новомъ другѣ, о женщинѣ, которой имя произношу съ восторгомъ.

Знай же, что, послѣ разныхъ случайностей, о которыхъ было бы слишкомъ-долго разсказывать, мы переѣхали изъ Брюсселя въ Люттихъ, гдѣ бѣдная мама занемогла такъ, что это задержало насъ нѣсколько недѣль. Болѣзнь мама, конечно, набросила грустную тѣнь на пребываніе наше въ Люттихѣ и лишила меня невыразимаго наслажденія, какое принесло бы посѣщеніе мѣстъ, столь живо-описанныхъ въ восхитительномъ романѣ Вальтера Скотта, «Квентинъ Дорвардъ». Я познакомилась только съ древнимъ дворцомъ князей-епископовъ и вынесла оттуда, какъ сувениръ, превосходную кружевную оборку и пару золотыхъ серегъ, древняго фасона; эти вещи были необходимы для костюма moyen-âge, которыя сдѣлала себѣ и о которомъ скажу послѣ.

Но Люттихъ не нравился никому изъ насъ. Мама не спала по ночамъ; папа только почти и дѣлалъ, что спалъ день и ночь; бѣдняжка Джемсъ изсыхалъ надъ книгами; мы съ Кэри теряли всякую свѣтскость! Потому, наконецъ, мы отправились въ Аахенъ, думая проѣхать прямо на Рейнъ. Однако въ аахенской гостинницѣ Quatre Saisons, гдѣ мы остановились, нашелся запасъ превосходнаго портвейна, который былъ привезенъ какимъ-то умершимъ на-дняхъ англичаниномъ для собственнаго употребленія, и папа рѣшился не выѣзжать изъ гостинницы, пока не кончитъ этого вина. Къ-счастью, его только было семь дюжинъ, иначе намъ пришлось бы прожить въ Аахенѣ гораздо-болѣе трехъ недѣль.

Впрочемъ, нельзя сказать, чтобъ тамъ не было никакихъ удовольствій. Поутру прогуливаются вокругъ зданія минеральныхъ водъ, гдѣ пьютъ сѣрныя воды подъ звуки мелодической музыки; но, говоря словами Джемса, водѣ, въ которой разведены гнилыя яйца, самъ Донизетти не придастъ вкуса. Потомъ завтракаютъ; послѣ завтрака составляютъ кавалькады, партіями отъ пятнадцати до двадцати особъ, и ѣздятъ по окрестностямъ; день заключается баломъ въ «салонахъ», куда являются въ полутуалетѣ, или даже одѣтыя запросто. О «салонахъ» нельзя не сказать двухъ-трехъ словъ. Это рядъ шести или семи большихъ залъ, съ большими претензіями на великолѣпіе; по-крайней-мѣрѣ плэфоны превосходны, архитравы дверей и оконъ покрыты украшеніями; но они невѣроятно-грязны, отвратительно-грязны. Въ однѣхъ залахъ читаютъ газеты, въ другихъ сидятъ и толкуютъ, въ одной танцуютъ; но магнитъ, притягивающій, повидимому, всѣхъ — двѣ комнаты, въ которыхъ играютъ въ rouge et noir и въ рулетку.

Я только однажды мелькомъ взглянула въ этотъ пандемоніумъ, и ужаснулась небритыхъ лицъ и растрепаннаго вида игроковъ, которые мнѣ показались бѣдняками, нищими. Лордъ Джорджъ теперь объясняетъ мнѣ, что посѣтители аахенскаго игорнаго дома дѣйствительно принадлежатъ къ разряду, гораздо-низшему, нежели игроки въ Эмсѣ и Баденѣ.

Я не была недовольна, покидая Аахенъ, потому-что, не говоря ужь о другихъ причинахъ, папа сдѣлалъ, что на насъ всѣ обращали глаза, ложно сказать, сдѣлалъ насъ смѣшными черезъ два-три два послѣ нашего пріѣзда. Чтобъ не допустить Джемса посѣщать игорныя комнаты, папа становился съ палкою у дверей залы, гдѣ сидѣлъ братъ, и стоялъ отъ самаго полдня до самой полуночи — эксцентричность, которая, разумѣется, обратила на него всеобщее вниманіе и подвергла насъ многимъ насмѣшкамъ и даже различнымъ продѣлкамъ; напримѣръ, кричали: «пожаръ! пожаръ!», присылали безъименныя письма и тому подобное, чтобъ заставить его покинуть свою позицію.

Потому я невыразимо обрадовалась, услышавъ, что мы отправляемся въ Кёльнъ, городъ одеколона и знаменитой колокольни, хотя и надобно сознаться: что касается первой причины привлекательности, Кёльнъ ужасно разочаровываетъ. Фабриканты знаменитаго косметическаго средства повидимому извлекаютъ все благовонное, что могло быть въ городѣ; съ такою старательностью, что не остается въ Кёльнѣ ничего выносимаго для человѣческаго обонянія. Изъ всѣхъ европейскихъ городовъ, онъ, говорятъ, самый худшій въ этомъ отношеніи; даже папа, который нюхаетъ табакъ и привыкъ къ запаху ирландскихъ ярмарокъ, даже онъ говорилъ, что чувствуетъ «какую-то духоту».

Но колокольня… ахъ, милый мой другъ! я не имѣю словъ для выраженія восторга, который внушила она мнѣ. Даже лордъ Джорджъ, это вѣтренное существо, не могъ противиться вліянію упоительнаго вида, и когда мы шли по темной лѣстницѣ, въ пылу чувства онъ крѣпко пожалъ мою руку (будь увѣрена, Китти, что онъ никогда не позволялъ бы себѣ этой вольности, еслибъ впечатлѣніе, произведенное колокольнею, не располагало къ энтузіазму), пожалъ крѣпко мою руку и сказалъ страстнымъ голосомъ:

«Ахъ, миссъ, еслибъ вы могли читать въ моемъ серд…»

Кто знаетъ, Китти, что сказалъ бы онъ далѣе, что хотѣлъ онъ сказать? Но въ эту самую минуту, ненавистный сторожъ очутился подлѣ насъ, говоря: «отстали отъ компаніи, господа, не надо отставать, растеряетесь!» Ненавистный сторожъ! какъ я проклинала его тогда! Мое торжество, мое почти признанное лордомъ Джорджемъ торжество погибло, исчезло навѣки!

Мы присоединились къ нашему обществу и сошли съ колокольни. Только тогда, какъ заперлись за нами послѣднія двери, мы замѣтили, что съ нами нѣтъ папа. Куда исчезъ онъ? Мы не безпокоились объ этомъ, думая, что онъ сошелъ прежде насъ и отправился домой. Но онъ остался въ верхнемъ ярусѣ колокольни, вздумавъ обойдти вокругъ его галереи. Возвратясь къ двери, ведущей внизъ, онъ нашелъ ее запертою. Не знаю, сколько времени могло бы продолжаться его заключеніе, еслибъ не пришло ему въ голову вѣрное, хотя и опасное средство спасенія. Онъ сталъ отламывать ослабшія черепицы кровли и бросать ихъ съ ужасной высоты на улицу, бывшую у ногъ его. Изумительное счастіе, какъ онъ не убилъ ими никого, потому-что улица эта одна изъ самыхъ многолюдныхъ и подлѣ стѣны стоятъ столики и лотки съ фруктами. Выдающіяся впередъ украшенія башни, вѣроятно, задержали большую часть бросаемыхъ имъ черепицъ, но одна упала на проѣзжавшую карету и пробила насквозь не только верхъ, но и дно ея, пролетѣвъ въ двухъ вершкахъ отъ сидѣвшей въ каретѣ дамы, которая упала въ обморокъ. Папа, конечно, этого не видѣлъ и силился отломить свинцовый жолобъ, когда люди, бросившіеся съ улицы на колокольню, схватили его.

Около часа прошло въ крикѣ и брани, потому-что папа также кричалъ, считая виноватымъ не себя, а сторожа, который заперъ его, и требуя, чтобъ наказали этого старика; съ мама, еще слабою и нервною послѣ болѣзни, сдѣлался истерическій припадокъ: а между-тѣмъ на улицѣ собиралась толпа, грозя расправиться съ сумасшедшимъ, который могъ перебить множество народа. Въ такихъ неблагопріятныхъ обстоятельствахъ мы, кое-какъ уладивъ наконецъ дѣло съ сторожемъ, рѣшились не показываться на улицу, пока разойдется народъ; послали въ гостинницу за закускою и очень-удобно расположились въ комнаткѣ сторожа, гдѣ и оставались до поздняго вечера. Оправившись отъ перваго непріятнаго впечатлѣнія, мы развеселились, лордъ Джорджъ былъ, по обыкновенію, душою общества, и мы чрезвычайно хохотали бѣглой игрѣ его беззаботной веселости — качество, которое можно назвать лучшимъ даромъ природы.

Я знаю, Китти, куда уносятъ тебя мысли. Не правда ли, ты вспоминаешь о ночи, которую провели мы на старой мельницѣ въ Гариффѣ, когда мостъ былъ сломанъ водою. Клянусь тебѣ, о томъ же думала и я; тамъ Пьеръ въ первый разъ сказалъ мнѣ о любви своей. До того времени я и не предполагала въ немъ этого чувства: я была молода, безхитростна, довѣрчива, какъ дитя природы. Да, я должна сказать, что съ его стороны было несовсѣмъ-хорошо нападать на такое невинное, опрометчивое сердце. Развѣ я знала свѣтъ? Могла ли я предвидѣть, какое мѣсто буду занимать въ обществѣ? Могла ли тогда понимать я, какъ дерзко было ему просить моей руки.

У него много превосходныхъ качествъ ума и души. Я не отрицаю ихъ; но никогда не могу простить заблужденія, въ которое онъ вовлекъ меня. Я не хочу, чтобъ ты пересказывала ему это — нѣтъ, Китти, не нужно. По всей вѣроятности, мы никогда не встрѣтимся съ нимъ, и я не хочу, чтобъ хоть одна жесткая мысль омрачила память минувшаго. Можетъ-быть, впослѣдствіи буду имѣть возможность оказать ему услугу; и пусть онъ будетъ увѣренъ, что никакое положеніе въ обществѣ, сколь бы ни было оно высоко и блистательно, не разорветъ нитей прежней дружбы! Даже въ настоящую минуту я увѣрена, лордъ Джорджъ готовъ для меня быть ему полезенъ. Скажи мнѣ свое мнѣніе или узнай отъ него, не будетъ ли ему пріятно получить мѣсто доктора на одномъ изъ кораблей, отвозящихъ въ ссылку преступниковъ? Мнѣ говорили, что это превосходныя мѣста для предпріимчивыхъ молодыхъ людей безъ протекціи; я слышала, что поселяющійся въ колоніи получаетъ во владѣніе множество земли и всѣхъ туземцевъ, которыхъ успѣетъ наловить. Сколько могу судить, это было бы очень-хорошо для Пьера Б., потому-что у него романтическая голова.

Куда увлекли меня мысли! На чемъ я остановилась?.. Да, на той сценѣ, какъ мы сидѣли въ комнаткѣ сторожа, въ этой комнаткѣ со сводами, съ мрачнымъ окномъ, въ которомъ были такія маленькія, такія темныя стекла. Мы отправились въ нашъ Hôtel ужь въ первомъ часу ночи; улицы были совершенно-пустынны; мы шли въ молчаливой задумчивости; я опиралась на руку лорда Дж., и желала, сама не знаю, почему и зачѣмъ — это было неясное чувство, желала, чтобъ идти намъ было далеко, далеко!

Мы живемъ въ Hôtel de l'Empereur, прекрасной гостинницѣ, выходящей на Рейнъ; мое окно надъ самой рѣкой; и когда мы возвратились, я до разсвѣта сидѣла у окна, смотря на бѣгущую воду и только иногда прибавляла нѣсколько словъ къ этимъ строкамъ, а иногда мой вздохъ улеталъ съ прокравшимся ко мнѣ вѣтеркомъ ночи.

И вотъ, послѣ всѣхъ этихъ отступленій, дошла я до разсказа, который обѣщала въ началѣ моего капризно-блуждающаго письма. На другой день послѣ нашей экспедиціи на колокольню, мы сидѣли за завтракомъ, какъ на дворъ гостинницы въѣхала хорошенькая дорожная карета, споимъ громомъ привлекшая всѣхъ насъ къ окну. Это была восхитительная britschkà [32]; одинъ изъ тѣхъ экипажей, которые свидѣтельствуютъ о вкусѣ своего владѣльца. Она была очень-проста и покойна, но изящной формы, и множество ящиковъ, ящичковъ и сундуковъ, по всюду придѣланныхъ, показывали, что путешественникъ возитъ съ собою все, нужное для комфорта. Разсыльнаго [33] не было, но сзади кареты сидѣла очень-мило-одѣтая служанка, очевидно, француженка. Пока мы разсуждали, кто такой новопріѣзжій, лордъ Дж. съ восклицаніями радости и изумленія вдругъ бросился изъ комнаты, въ одну секунду стоялъ онъ ужь подлѣ кареты, изъ которой протянулась ему прекрасная, бѣлая ручка. По его позѣ и обращенію было видно, что онъ въ самыхъ дружескихъ отношеніяхъ къ прекрасной путешественницѣ; нетрудно также было догадаться по жестамъ хозяина гостинницы, что онъ изъявлялъ свое сожалѣніе о невозможности, найдти помѣщеніе, потому-что всѣ нумера заняты. Какъ обыкновенно въ такихъ случаяхъ, кругомъ собралось множество зѣвакъ, нищихъ, носильщиковъ, служителей, которые жадно старались заглянуть въ карету и принимали живѣйшее участіе въ происходившемъ; чтобъ избѣжать ихъ несноснаго любопытства, лордъ Дж. предложилъ дамѣ выйдти изъ экипажа.

Она согласилась, и мы увидѣли чрезвычайно-элегантную даму, въ полутраурѣ; когда она выходила изъ экипажа, мелькнула, по выраженію Джемса, «изумительная ножка». Не успѣли мы отойдти отъ окна, чтобъ снова сѣсть за столъ, какъ вбѣжалъ лордъ Джорджъ, говоря: «Представьте, пріѣхала мистриссъ Горъ Гамптонъ, и здѣсь нѣтъ пріюта для ней! Ея глупый разсыльный, какъ открывается, проѣхалъ въ Боннъ, хотя она сказала ему, что думаетъ остаться на нѣсколько дней здѣсь!»

Со стыдомъ признаюсь тебѣ, милая Китти, что никто изъ насъ до той минуты и не слыхивалъ о мистриссъ Горъ Гэмптонъ, хотя, нѣтъ сомнѣнія, это имя извѣстно всѣмъ, кто имѣетъ хотя малѣйшее понятіе о высшемъ обществѣ. Лордъ Джорджъ, очевидно, предполагалъ, что не возможно не знать, кто мистриссъ Горъ Гэмптонъ. Мы, разумѣется, не обнаружили своего невѣжества и стали жалѣть, печалиться, недоумѣвать о такомъ непріятномъ для нея случаѣ.

— Да, изъ этого видно, говорилъ лордъ Джорджъ, поспѣшными шагами ходя по комнатѣ и разсѣянно крутя рукою волосы: — что всѣ дары счастливой судьбы: знатность, богатство, красота, прелесть, не избавляютъ отъ житейскихъ непріятностей. Еслибъ въ Лондонѣ предложить пари, что мистриссъ Горъ Гэмптонъ будетъ такого-то числа завтракать здѣсь въ общей залѣ гостинницы, васъ назвали бы сумасшедшимъ, и вы могли бы выиграть мильйоны.

— Не-уже-ли жь она должна завтракать въ общей залѣ? вскричали мы всѣ трое, или четверо вмѣстѣ: — возможно ли это?

— Черезъ десять минутъ это будетъ «совершившимся фактомъ», какъ говорятъ французы, вскричалъ онъ: — потому-что въ гостинницѣ нѣтъ уголка незанятаго.

Мы нѣсколько секундъ молча переглядывались, милая Китти, и потомъ, какъ-бы нами овладѣла одна мысль, всѣ обратили глаза на папа. Что онъ думалъ — не могу угадывать, но конечно онъ почувствовалъ себя неловко, потому-что развернулъ газету и укрылся за нею.

— Я увѣрена, начала мама: — что и Мери Анна и Кэри, каждая охотно уступитъ свою комнату.

— Ахъ, съ удовольствіемъ, съ величайшимъ удовольствіемъ! вскричали мы. Но лордъ Джорджъ остановилъ насъ. — «Хуже всего здѣсь то, что она слишкомъ-деликатна, слишкомъ опасается обезпокоить кого-нибудь, тѣмъ болѣе людей незнакомыхъ. Я увѣренъ, что она не можетъ рѣшиться быть причиною такого безпокойства».

— Но какое же безпокойство?! Никакого безпокойства! Еслибъ ей могло быть достаточно одной комнаты.

— Одной комнаты! вскричалъ онъ: — одна комната въ такую минуту, цѣлый палаццо. Но именно потому-то и велико пожертвованіе.

Мы его увѣряли, убѣждали, что вовсе нѣтъ; что пріятность оказать услугу особѣ, которая принадлежитъ къ числу его друзей, не говоримъ ужь, особѣ, столь достойной всевозможнаго вниманія, съ избыткомъ вознаградитъ насъ за ничтожное безпокойство. Мы были краснорѣчивы, настоятельны, наконецъ мучили его, прося, чтобъ онъ предоставилъ самой леди рѣшить, согласится ли она принять наше предложеніе.

— Пусть же будетъ по-вашему, вскричалъ онъ и бросился внизъ передать наше приглашеніе.

Когда онъ покинулъ комнату, мы посмотрѣли другъ на друга, будтобы глубоко сознавая, что сдѣлали нѣчто великодушное и возвышенное, но въ то же время безпокоясь, что не соблюли всѣхъ условій тонкой деликатности. Мама выразила предположеніе, что папа долженъ былъ самъ отправиться передать наше приглашеніе. Онъ, напротивъ, говорилъ, что это обязанность мама или одной изъ насъ. Джемсъ думалъ, что приличнѣе всего учтивая записка. «Мистриссъ Кенни Джемсъ Доддъ, изъ Додсборо, свидѣтельствуя свое глубочайшее почтеніе» и такъ далѣе, что и дастъ намъ случай выставить имя нашего родоваго имѣнія, не говоря ужь о той выгодѣ, что наша односложная фамилія округлится благозвучнымъ дополненіемъ. Джемсъ отстаивалъ свое мнѣніе съ такимъ успѣхомъ, что я принесла свой письменный ящикъ и раскрыла его на столѣ, за которымъ завтракали мы, какъ лордъ Джорджъ отворилъ обѣ половинки дверей и произнесъ: «мистриссъ Горъ Гэмптонъ!»

Ты будешь въ-состояніи судить о нашемъ замѣшательствѣ, милая Китти, когда я скажу тебѣ, что мама была въ пеньйорѣ и безъ чепца; папа въ гадкомъ своемъ старомъ фланелевомъ шлафрокѣ, съ черными пятнами, которыя называетъ онъ «рябинками», и въ мѣховыхъ сапогахъ, которые носитъ поверхъ брюкъ, такъ-что совершенно походитъ на калмыка, который нарисованъ на картинѣ въ романѣ «Елисавета или сирота изгнанница»; мы съ Кэри были въ папильйоткахъ, безъ корсетовъ, а Джемсъ въ пестрой матросской блузѣ и охотничьихъ кожаныхъ брюкахъ, подпоясанъ краснымъ ремнемъ и съ огромною своею трубкою въ рукѣ — живописная, если не изящная группа. Привожу эти подробности, милая Китти, не потому, чтобъ онѣ были важны, а для-того, чтобъ ты лучше поняла восхитительный тактъ нашей дивной гостьи. Особа, не столь превосходно-воспитанная, нашла бы наше положеніе неловкимъ, можно сказать, почти-смѣшнымъ. Мама старается натянуть свою скудную драпировку хотя до половины чулокъ; папа хлопочетъ куда бы спрятать ноги; Джемсъ силится ускользнуть въ забитую наглухо дверь; мы съ Кери, покраснѣвъ, рвемъ съ себя бумажки — изъ всего этого выходила такая сцена, на которую особа, непривыкшая къ деликатнѣйшему великосвѣтскому обращенію, не могла бы смотрѣть безъ смѣха.

Она въ этомъ затруднительномъ столкновеніи была образцомъ совершенства! Непринужденная граціозность ея походки, изящное спокойствіе манеръ, деликатность, съ какой она выразила признательность за «нашу заботливую доброту», какъ она сказала — все это было обворожительно! Казалось, будто она внесла съ собою въ комнату атмосферу свѣтскаго обращенія, потому-что мы, какъ-бы волшебствомъ, совершенно забыли дикость нашего костюма. У мама исчезло всякое воспоминаніе о смотрящихъ на зрителей чулкахъ; папа вытянулъ ноги съ развязностью слона, Джемсъ оперся рукою о спинку стула, говоря съ нею, такъ самоувѣренно, какъ будто на немъ полный мундиръ великолѣпнѣйшаго полка. Сказать, что она была очаровательна — это слишкомъ-мало; кромѣ-того, что она почти идеально-прекрасна, въ ея манерѣ столько граціи, деликатности, женственной утонченности, что самая красота къ ней уступаетъ изящности, и, наконецъ, въ ней казалось инстиктивнымъ то, какъ она умѣла гармонировать съ каждымъ изъ насъ, съ острою живостью слушая рѣзкія и потѣшныя замѣчанія папа о чужихъ краяхъ и заграничныхъ людяхъ, мнѣнія мама о модахъ и домохозяйствѣ, идеи Джемса о «лихихъ малыхъ» и «милыхъ малыхъ» вообще.

Она говорила при всякомъ случаѣ, что во всемъ совершенно согласна съ нами, и привела тѣ же самыя причины предпочитать чужіе края Англіи, какіе приводили мы; и, какъ осязательное доказательство, представляла чуждое всякой тяжелой церемоніальности начало нашего знакомства: «еслибъ мы были въ отели „Звѣзды и Подвязки“ въ Виндзорѣ или отели „Альбіонъ“ въ Брайтонѣ, говорила она, „вы навѣрное предоставили бы меня моей судьбѣ, и я не наслаждалась бы теперь удовольствіемъ знакомства, которому, надѣюсь, не суждено окончиться здѣсь“.

Ахъ, Китти, еслибъ ты слышала, съ какою проникающею въ душу нѣжностью произнесла она эти слова! Но, другъ мой, истинная очаровательность хорошихъ манеръ состоитъ именно въ томъ, что общія мѣста облекаются интересомъ, и самымъ ничтожнымъ фразамъ сообщается какое-то значеніе и важность. Она искренно похвалила насъ за то, что мы путешествуемъ безъ разсыльнаго — недостатокъ, котораго мы краснѣли въ ту минуту, и который мама старалась прикрыть всѣми неправдами. „Это съ вашей стороны чрезвычайно-разсудительно, сказала она, чрезвычайно независимо и показываетъ, что вы совершенно понимаете чужіе края. Конечно, въ моемъ положеніи (тутъ въ ея голосѣ зазвучала такая грустная задумчивость, что на глазахъ моихъ показались слезы), въ моемъ положеніи“… она остановилась на минуту и продолжала, съ трудомъ успокоиваясь: „путешествовать безъ разсыльнаго — невозможность; но для васъ нѣтъ такой необходимости.“

— И Grégoire вѣроятно желаетъ показать вамъ, какъ обходиться безъ него, вскричалъ лордъ Джорджъ:- онъ проѣхалъ въ Боннъ и оставилъ васъ на произвелъ судьбы здѣсь.

— Ахъ, этотъ старичокъ такъ добръ, такъ заботливъ, сказала она: — что хотя онъ дѣйствительно дѣлаетъ ужасныя ошибки, но я не могу на него сердиться.

— Это показываетъ вашу доброту, возразилъ онъ:- но еслибъ я сказалъ ему, что хочу остановиться въ Кёльнѣ, и онъ проскакалъ бы приготовлять комнаты въ Боннѣ, я, при встрѣчѣ, свернулъ бы ему шею.

— Будьте же увѣрены, я не сдѣлаю этого, отвѣчала она, снимая перчатки и показывая, какъ несозданы ея прекрасные тонкіе пальчики, сіяющіе камнями, для подобныхъ дѣлъ.

— И теперь вы должны дожидаться здѣсь Фордейса? сказалъ онъ почти съ досадою.

— Конечно, должна! отвѣчала она съ кроткой улыбкой.

Лордъ Джорджъ возразилъ что-то, но я не разслышала его словъ, и такимъ-образомъ было рѣшено, Китти, что мы не сейчасъ выѣзжаемъ въ Боннъ, а обѣдаемъ съ мистриссъ Горъ Гэмптонъ и остаемся съ нею до вечера — доброта, отъ которой она, казалось, пришла въ восторгъ, по нѣскольку разъ благодаря каждаго изъ насъ „за наше милое, доброе расположеніе“.

И теперь, Китти, я только-что разсталась съ нею, спѣша набросать эти строки къ почтовому часу. Сердце мое восхищено прелестью очаровательнаго ея разговора, и дрожащимъ почеркомъ подписываюсь, твой вѣчно-преданный и очарованный другъ

Мери Анна Доддъ.

Hôtel de l'Empereur, Кёльнъ.

PS. Мистриссъ Г. Г. вошла въ мою комнату сказать, какъ ей грустно, что мы уѣзжаемъ. „Я, говоритъ она, нашла въ васъ какъ старинныхъ, старинныхъ друзей“. У ней, очевидно, есть какое-то тайное горе. Ахъ, еслибъ я умѣла утѣшить ее!

Мы будемъ переписываться, но я не должна показывать Кери писемъ ея: она высказала это, какъ непремѣнное желаніе. Она думаетъ, что „Кери милая дѣвушка, но вѣтренная“. И я дѣйствительно замѣчаю въ характерѣ Кери эту черту, составляющую въ немъ величайшій недостатокъ.

ПИСЬМО IV

Кенни Дж. Доддъ, къ Томасу Потселю, Е. В.

Bonne.

Милый Томъ,

Есть арабская поговорка, что если человѣкъ чувствуетъ себя счастливымъ, долженъ въ ту же минуту сѣсть и написать объ этомъ друзьямъ, потому-что, по всей вѣроятности, если пропуститъ онъ одну почту, прійдется ему писать ужь не то. Вижу, что въ этой пословицѣ много правды. Еслибъ, напримѣръ, я окончилъ и отослалъ письмо къ вамъ, которое началъ въ среду, вы прочитали бъ очень-радостныя извѣстія о вашемъ другѣ и его надеждахъ. Городъ казался мнѣ именно такимъ, какого нужно искать: тихій университетскій городокъ на берегу прекраснаго Рейна, пріютный, спокойный и въ то же время не какое-нибудь захолустье; далекіе, чудные виды кругомъ; тѣнистыя аллеи для полудня, для вечера прогулки по холмамъ, откуда превосходно смотрѣть на закатъ солнца; музеи, коллекціи для развлеченія на время ненастья, и такая простая жизнь, безъ всякихъ затѣй: видно, что живутъ небогатые, но разсудительные, умные люди.

Взглядъ этихъ людей, и застѣнчивый и гордый, показываетъ, что если они незнатны и небогаты, то сознаютъ въ себѣ другія, быть-можетъ, неменѣе-основательные права на людское почтеніе; и въ-самомъ-дѣлѣ такъ. Здѣсь живутъ люди, изъ числа первѣйшихъ, не только въ Германіи, но во всей Европѣ, и живутъ доходами, какіе получаетъ въ Лондонѣ послѣдній писецъ, и отдаютъ «бельэтажъ съ мебелью» какимъ-нибудь Доддамъ!

Я очень-сожалѣю, что не говорю понѣмецки, потому-что какъ-то чувствую, какъ превосходно мы съ ними пришлись бы другъ по другу. Не перетолкуйте моихъ словъ превратно, милый Томъ, будто-бы я замечталъ слишкомъ-высоко о своихъ дарованіяхъ, или вообразилъ себя ученымъ человѣкомъ. Не предполагаю въ тебѣ ничего такого; единственная умная вещь, какую сдѣлалъ со мной отецъ, то, что онъ взялъ меня изъ школы на четырнадцатомъ году, видя, что влагать въ меня латинскую и греческую мудрость то же, что сѣять ячмень на болотѣ: только бросать хорошее сѣмя на почву, которая не по немъ. Нѣтъ, я вамъ скажу, въ какомъ отношеніи сошлись бы мы съ этими нѣмцами. Они кажутся людьми мечтательными, залетаютъ мыслями высоко и широко; это оживило бы сухія, прозаическія мысли и тяжелые житейскіе взгляды человѣка, подобнаго мнѣ. Я не могъ бы разсуждать съ ними о классическихъ предметахъ и толковать о различіи греческихъ діалектовъ; но могъ бы неочень-глупо поговорить о различіи между нами и древними въ правительствѣ и въ жизни. Я не знатокъ въ книгахъ, но видывалъ довольно людей. Возвращаюсь однако къ прежнему.

Въ Боннѣ много хорошаго. Дешево жить; тихо, но не пустынно; нѣтъ никакого фанфаронства — вы понимаете, что я хочу сказать. Во всемъ городѣ не найдете ни одного тильбюри, ни одного свѣтскаго собранія. Не видывалъ здѣсь ни на комъ еще, кромѣ Джемса и нашего главнаго Оффиціанта, пестрыхъ жилетовъ и брильянтовыхъ запонокъ. Да, если необходимо жить за границею, нельзя, мнѣ кажется, выбрать лучшаго мѣста для поселенія! Мы жили въ нашей гостинницѣ очень-выгодно. Десятью фунтами въ недѣлю покрывались всѣ расходы, и затѣмъ ужь рѣшительно никакихъ сверхштатныхъ расходовъ; такъ-что, наконецъ, я начиналъ жить, какъ слѣдуетъ, и видѣлъ возможность разрѣшить мудреную задачу, надъ которой одинаково ломаютъ голову парламентскій ораторъ и деревенскій джентльменъ — уровнять расходы съ доходами.

Пять шесть фунтовъ въ недѣлю выходило у насъ еще на учителей нѣмецкаго языка, музыки и прочаго; я опредѣлилъ себѣ десять шиллинговъ еженедѣльно на «благоугожденія своей душѣ», какъ говорится: они ограничиваются трехкопеечнымъ вистомъ или партіею въ кегли съ профессоромъ восточныхъ языковъ. Даже вы, милый Томъ, несмотря на всю свою взыскательность, не нашли бы, за что побранить насъ. Конечно, все-таки я кредитовался на необходимыя суммы, потому — что подвиги наши въ Брюсселѣ обошлись очень-дорого и даже въ Люттихѣ оставили мы довольно денегъ. Доктора стараются о предотвращеніи полнокровія не только въ организмѣ, но и въ кошелькѣ. И вотъ, какъ я говорилъ, мое письмо, начатое въ среду, содержало всѣ эти подробности и, вѣроятно, заключалось бы лестнымъ отзывомъ о прилежныхъ занятіяхъ Джемса разными науками и такомъ же прилежаніи дочерей къ музыкѣ и шитью — работы, которыми современное простодушіе воображаетъ занять женскую голову, какъ будто-бы ноты и берлинская шерсть — философскій камень, хранящій отъ всѣхъ бѣдъ! Я могъ бы также прибавить, что мистриссъ Д. впала въ то расположеніе духа, которому она подвергается, когда нѣтъ случаевъ куралѣсить другимъ манеромъ: начала ханжить съ утра до ночи, и читать наставленія Бетти Коббъ и намъ; завела экономическіе обѣды и т. п. Я выносилъ это ради тишины.

Но вдругъ вѣтеръ перемѣнился и началъ бушевать съ противоположной стороны. Надобно вамъ сказать, Томъ, что передъ самымъ отъѣздомъ изъ Кёльна намъ случилось, познакомиться съ истинно-фешёнэбльной дамой — мистриссъ Горъ Гэмптонъ. Ей угрожала опасность остаться безъ пріюта на улицѣ, когда лордъ Джорджъ привелъ ее въ нашу комнату и рекомендовалъ. Она, что называется, «великолѣпная женщина»: высокая, стройная, черноглазая, ослѣпительной красоты, съ обворожительной улыбкой, съ голосомъ, который придаетъ прелесть каждому слову; кромѣ-того, у ней былъ удивительный тактъ какимъ-то непонятнымъ образомъ поправиться всѣмъ намъ, вовсе, повидимому, не стараясь о томъ.

Она говорила съ мистриссъ Д. о лондонскомъ фешёнэбльномъ свѣтѣ, какъ-будто онѣ четыре года выѣзжали вмѣстѣ: еще страннѣе, что мистриссъ Д. не замѣчала ни одного своего промаха въ этихъ экскурсіяхъ по terra incognita, землѣ, рѣшительно-невѣдомой для моей супруги. Вѣроятно, такой же успѣхъ имѣла она и у дочерей, и хоть ни слова почти не сказала съ Джемсомъ, но, вѣроятно, вознаграждала за то взглядами, потому-что онъ съ той поры ею только и бредилъ.

Я не говорилъ, чѣмъ она околдовала меня, потому-что, признаюсь вамъ, и я не уцѣлѣлъ; но, увѣряю васъ, самъ не знаю, какъ она обворожила. Я слишкомъ-старъ, чтобъ увлекаться прелестями; это шло бы ко мнѣ столько же, какъ лакированные сапоги или похищеніе невѣсты. Когда перевалится за пятьдесятъ, чувствуешь такіе ревматизмы и ломоту въ поясницѣ, что не до волокитства, и кромѣ-того, тайный голосъ вопіетъ: «не разъигрывай изъ себя дурака, Кенни Джемсъ!» и говоря по секрету, хорошо, когда не бываешь глухъ къ этому голосу.

И наконецъ, Томъ, только такіе молодцы, которые не влюблялись смолоду, врѣзываются no-уши въ пожилыхъ лѣтахъ. Кенни Додды и имъ подобные не такого сорта люди. Они знаютъ, что любовь и корь переносятся организмомъ тѣмъ раньше, тѣмъ легче, и потому начинаютъ спозаранку. Можетъ-быть, именно по сознанію обезпеченности въ этомъ отношеніи, чувствовалъ я себя столь непринужденнымъ съ вдовою, если она вдова, потому-что я, собственно говоря, еще не знаю, продолжаетъ ли существовать мистеръ Горъ Гэмптонъ, или оставилъ ей только память о своихъ добродѣтеляхъ.

Предоставляю вамъ угадывать, какого рода впечатлѣніе она произвела на меня; потому-что чѣмъ больше стараюсь объяснить это, тѣмъ непонятнѣе становлюсь. Но долженъ сказать одно: такія женщины пагуба для мужчинъ!

Мы собирались выѣхать изъ Кёльна въ Боннъ поутру, когда съ нею встрѣтились; но время прошло такъ пріятно, что мы отправились только вечеромъ, и то оторвались, можно сказать, черезъ силу; потому-что очаровательная вдова (буду называть ее вдовою, пока не представятся доказательства противнаго) ежеминутно болѣе овладѣвала нами.

Она осталась тамъ дожидаться какихъ-то адвокатовъ, или повѣренныхъ по дѣламъ, которые должны были привезти ей для подписи бумаги. И хотя лордъ Джорджъ чрезвычайно ее уговаривалъ ѣхать съ нами, потому-что до Бонна очень-недалеко, она осталась тверда и сказала, что «старикъ Фордейсъ большой церемонникъ, и разъ назначивъ ему для свиданія Кёльнъ, она скорѣе согласилась бы пріѣхать туда изъ Неаполя, нежели измѣнить уговору». Признаюсь вамъ, такая стойкость и непоколебимость очень мнѣ понравились; можетъ-быть, потому и люблю это качество, что его недостаетъ въ моихъ поступкахъ.

Во всю дорогу до Бонна мы только и говорили, что о ней, и разсужденія наши были тѣмъ свободнѣе, что лордъ Джорджъ остался до слѣдующаго утра въ Кёльнѣ. Во множествѣ пунктовъ мы были согласны: въ ея красотѣ, изяществѣ, граціозности и обворожительности ея манеръ, въ ея великосвѣтскости. Но мы не могли согласиться въ одномъ: мистриссъ Д., и дочери думали, что у ней есть мужъ; мы съ Джемсомъ стояли за то, что она вдова. На другой день пріѣхалъ лордъ Джорджъ; и хотя мы однимъ вопросомъ могли разрѣшить наши сомнѣнія, но Мери Анна остановила насъ, увѣряя, что не можетъ быть ничего въ мірѣ столь пошло-вульгарнаго, какъ выказывать незнаніе относительно семейства и родственныхъ отношеній лицъ аристократическаго круга. Если она есть въ «Книгѣ Перовъ», мы должны знать ее и все, до нея касающееся. Само-собою разумѣется, она какая-нибудь «Луиза-Августа, родилась въ тысячу-восемь-сотъ и такомъ-то; въ замужствѣ съ достопочтеннымъ Леопольдомъ Конье-Горъ-Гэмптономъ, третьимъ сыномъ, и такъ-далѣе». Однимъ словомъ, намъ должно было знать все ея родословное древо, отъ шишковатаго корня до послѣдней почки, и намъ же было стыдно, если мы ошибались въ его ботаническихъ признакахъ!

Нѣсколько дней соннаго прозябанія въ Боннѣ почти изгладили воспоминанія объ очаровательной вдовѣ, и мы начинали ужь отъучаться отъ нашихъ привязанностей къ фешёнэбльной жизни, какъ вдругъ съ хлопаньемъ и шлёпаньемъ, разбрасывая на версту брызги и куски заграничной грязи, подскакала въ одинъ восхитительный вечеръ къ нашей гостинницѣ темнозеленая britschka, и не успѣли еще мы хорошенько распознать экипажа, какъ прекрасная владѣтельница его ужь совершала обходъ по членамъ фамиліи Доддовъ, обнимая однихъ и пожимая руки другимъ, смотря по различію пола и возраста.

Хорошо было бы, еслибъ какой-нибудь физіологъ объяснилъ, отчего англичане, сухость и холодность которыхъ, пока они у себя дома, вошли въ пословицу, становятся такъ радушны, какъ переѣдутъ за границу? Не знаю, боясь ли сырости климата, или почему другому, но каждый въ Англіи ходитъ засунувъ руки въ карманы и, встрѣчая пріятеля, только киваетъ ему головой; а здѣсь мы начинаемъ улыбаться за двадцать саженъ, потомъ снимаемъ шляпу и раскланиваемся со всѣми знаками восхищенія, и нѣтъ конца нашимъ поклонамъ, пока мы не сойдемся; тогда привѣтствія становятся еще восторженнѣй, и если дѣло обойдется безъ поцалуевъ въ обѣ щеки — это ужь особенное счастье.

Этими-то привычками, вѣроятно, увлекся я, въ разсѣянности обнявъ очаровательную вдову и оказавъ ей такимъ-образомъ встрѣчу, на какую имѣла бы право только мистриссъ Д. Случись это въ Лондонѣ, или даже Дублинѣ, могли бъ изъ такой ошибки произойди ужаснѣйшія послѣдствія. Мнѣ цѣлую недѣлю пришлось бы драться на дуэляхъ каждый день, не упоминая ужь о домашнихъ стычкахъ, еще страшнѣйшихъ. Но, посмотрите, какъ измѣняютъ насъ чужіе края, какъ мы здѣсь инстинктивно становимся выше узкихъ предразсудковъ нашего островитянства: она бросилась въ кресло и захохотала во весь духъ. То же — это еще интереснѣй — то же сдѣлала и мистриссъ Д.! Не преувеличиваю, малый Томъ, что я не вѣрилъ своимъ ушамъ и глазамъ.

Начало знакомства — очень-важное дѣло! Можно цѣлые годы оставаться съ человѣкомъ на шапочныхъ поклонахъ, на «здравствуйте» и «хорошая погода», и не подвинуться дальше того. Съ другой стороны, какимъ-нибудь счастливымъ случаемъ можно попасть какъ-разъ въ ближайшіе друзья. Часа не прошло послѣ пріѣзда мистриссъ Горъ Гэмптонъ, а ужъ она была какъ-будто родная намъ. Мало того, что дочерей звала она уменьшительными именами, она говорила съ мистриссъ Д. совершенно какъ съ сестрою, а съ Джемсомъ обращалась какъ съ двѣнадцатилѣтнимъ мальчикомъ, пріѣхавшимъ домой на каникулы. И этого мало: не успѣли еще подать завтракъ, а мы ужь заключили и утвердили торжественный союзъ и договоръ, что она будетъ путешествовать съ нами вмѣстѣ и считаться членомъ семьи, ѣхать — куда мы поѣдемъ, жить — какъ мы живемъ. Какъ нашъ трактатъ былъ задуманъ, кто его предложилъ, кто скрѣпилъ — ничего этого не разберу и не помню. Все было обсуждено и принято съ крикомъ, шумомъ, хохотомъ; когда мы встали изъ-за стола, все ужь было устроено и условлено. Мистриссъ Горъ Гэмптонъ беретъ въ свой экипажъ Мери, Анну и Кери; «милое дитя», то-есть Джемсъ, долженъ быть «стражемъ на заднемъ мѣстѣ». Всѣмъ и всему было мѣсто; я думаю, еслибъ мнѣ предложили быть форрейторомъ, и это было бы принято безъ противорѣчія. Такому единодушію никогда не бывало и примѣровъ. Всѣ статьи проходили чрезъ нашъ комитетъ такъ же быстро, какъ законы въ парламентѣ, когда члены торопятся ужинать. Что до меня, еслибъ у меня и было желаніе, недостало бы грубости, невѣжливости, чтобъ возражать.

«Дьявольски-выгодная штука для насъ, Доддъ», шепнулъ лордъ Джорджъ: «мистриссъ Г. Г. не думаетъ о деньгахъ!» — «Ахъ, папа! она восхитительна! встрѣча наша съ нею была величайшимъ возможнымъ счастіемъ», кричала Мери Анна. А мистриссъ Д. увѣряла меня, что въ первый разъ въ жизни встрѣчаетъ особу, которая во всѣхъ отношеніяхъ можетъ составлять ей компанію, особу «съ родною душою», если не «родную по крови».

Принимая въ соображеніе, милый Томь, что мы поѣхали за границу сблизиться съ аристократическимъ обществомъ, узнать фэшёнэбльныя манеры, этотъ случай можно было назвать благопріятнымъ, потому-что, какъ ни обольщай себя, надобно признаться, что большой свѣтъ — океанъ, пускаться въ который безъ кормчаго опасно. Опытъ научилъ насъ тому. Мы поплыли въ надеждѣ на бодрость матросовъ — и хорошо было наше плаваніе! Можетъ-быть, мы надѣлали ошибокъ не больше, чѣмъ другіе; но должно признаться, что промахи наши были немалочисленны и довольно-крупны.

При помощи мистриссъ Г. Г. все это должно скоро исправиться, думали мы: — «Не заводить болѣе знакомствъ съ дрянью, К. Дж.», говорила мистриссъ Д.: — «не набирать пошлыхъ друзей по кофейнымъ; не основывать пріятельскихъ отношеній на игрѣ въ домино. Джемсъ познакомится съ молодыми людьми, которые могутъ быть ему приличною партіею; дочери будутъ танцовать только съ приличными кавалерами». Какъ хорошо выходило все это на словахъ! Покровительство мистриссъ Г. Г. обезпечивало фамиліи Доддовъ пользованіе всѣми житейскими благами и защищало отъ опасностей «со стороны иноземцовъ».

Еслибъ намъ достался главный выигрышъ въ лотереѣ, мнѣ кажется, радость нашего кружка не была бы такъ велика. Не стану утверждать, что я не раздѣлялъ ее самъ. Я не хвалюсь осмотрительностью, осторожностью и всѣми прекрасными качествами, которыя, кажется, врождены другимъ народамъ, но рѣдко достаются на долю ирландцу. Признаюсь вамъ, милый Томъ, я вполнѣ сочувствовалъ восторгу остальной команды. Эта мистриссъ Горъ Гэмптонъ чудная женщина; у нея мягкій, нѣжный голосъ, обворожительная улыбка; она умѣетъ такъ смотрѣть на человѣка, говоря съ нимъ, что чувствуешь, какъ легко влюбиться безъ вѣдома самому себѣ. Не поймите моихъ словъ въ ложномъ смыслѣ, милый Томъ, не думайте, что я вамъ подаю поводъ сказать, присвиснувъ, по вашему обыкновенію; «Кенни Джемсъ все такой же сумасбродъ, какъ прежде». Ни мало: тяжба въ канцлерскомъ судѣ, отмѣненіе хлѣбныхъ законовъ [34], просрочка долговъ — всѣ эти бѣды много меня измѣнили, такъ измѣнили, что часто я спрашиваю себя: «Не-уже-ли ты — Кенни Джемсъ? Куда дѣвался этотъ веселый, беззаботный, смѣлый молодецъ, который, бывало, не посидитъ на мѣстѣ, который, бывало, всегда выбираетъ въ жизни самую пріятную дорогу, хотя бы она вела и несовсѣмъ прямо къ мѣсту, куда нужно идти? Гдѣ тотъ Кенни Джемсъ?» Теперь я сталъ другой человѣкъ; сталъ благоразумнѣе, какъ говорится, и, по совѣсти скажу, сильно жалѣю о томъ!

Но вы скажете: «Развѣ ты самъ не признавался сейчасъ, что она тебя обворожила, приколдовала?» Еслибъ и такъ, то развѣ увѣрите меня, что вы ускользнули бъ отъ ея чаръ? Не повѣрю, не повѣрю. Вы молодецки поправили бъ на себѣ парикъ, бросивъ очки, взяли бъ двойной лорнетъ: нѣтъ, милый Томъ, никакая солидность не выбьетъ этихъ мыслей изъ головы ирландца!

Съ той минуты, какъ заключенъ былъ новый союзъ, мы начали новый родъ жизни. Боннъ, какъ я вамъ писалъ, маленькій университетскій городокъ, съ патріархальными обычаями, чуждыми расточительности. Главныя удовольствія здѣсь были — выпить стаканъ слабаго вина въ саду, копеечный вистъ въ бесѣдкѣ; или, какъ здѣсь называютъ, «эстетическій чай» у проректора; на этихъ чаяхъ я, разумѣется, ничего не понималъ; но искренно надѣюсь, что говорили тамъ нѣчто лучшее, нежели пили. Странный былъ это образъ жизни, Томъ; онъ, казалось мнѣ, велъ необходимо къ нравственному выздоровленію, если только у паціента достанетъ силъ его выдержать; во всякомъ случаѣ, у него было одно несомнѣнное достоинство — дешевизна. Мы жили не безъ нѣкоторыхъ удобствъ, хотя со многими лишеніями, расходуя денегъ только въ полтора раза болѣе, нежели въ Додсборо. И, принявъ въ разсчетъ, что мы не знали языка жителей, надобно сказать, что мы жили за границею дешево, какъ-нельзя-болѣе.

Не говорю, что такая жизнь мнѣ нравилась. Не хочу увѣрять васъ, что пристрастился, живучи тамъ, къ наукамъ или искусствамъ. Но за одно я любилъ этотъ городокъ, именно: его спокойная монотонность, его тихая, неизмѣнная простота дѣйствовала на мистриссъ Д. и на дочерей удивительнымъ образомъ. Такъ водолеченіе исцѣляетъ старыхъ подагриковъ: горный воздухъ, легкая діэта, ранняя прогулка — лучшія лекарства. Мои дамы выздоравливали душевно, сами того не подозрѣвая.

Нашъ союзъ положилъ конецъ всему; со дня прибытіи мистриссъ Г. Г. начались преобразованія. Вопервыхъ, мы должны были изъ прежней гостинницы переѣхать въ другую, втрое дороже и вчетверо хуже прежней. Прежде не стыдились мы жить въ третьемъ этажѣ; теперь заняли весь бельэтажъ и оставили за собою двѣ комнаты совершенно-лишнія для насъ, потому-что неаристократично было бъ имѣть сосѣдовъ съ одномъ этажѣ. Вмѣсто общаго стола, дешеваго и прекраснаго, у насъ «особенный столъ», то-есть особенно-дурной и особенно-дорогой; хорошій тонъ требуетъ кушать въ своихъ комнатахъ. Этого мало; мы наняли двухъ лакеевъ, изъ которыхъ одинъ цѣлый день сидитъ въ передней, читая газеты, и когда я прохожу, встаетъ, отвѣшивая низкій поклонъ, что смущаетъ меня до такой степени, что я обыкновенно хожу по задней лѣстницѣ, лишь бы только избѣжать его.

У насъ теперь двѣ наемныя кареты, потому-что въ одной мы не усядемся, наемная шлюбка, значительное количество лошадей и ословъ для прогулокъ по горамъ; проводниковъ, собирателей геологическихъ породъ и такъ далѣе, безъ числа. Еслибъ мистриссъ Г. Г. стремилась только къ свѣтскости, наши бѣдствія могли бы кончиться разореньемъ — неболѣе; но она, кромѣ-того, ученая и литературная дама, предана геологіи, палеонтологіи, психологіи и всѣмъ на свѣтѣ «логіямъ»; это, милый Томъ, заставляетъ меня ждать, что мы совершенно помѣшаемся. Въ ней неусыпное рвеніе чѣмъ-нибудь заниматься; нынѣ толкуетъ она о надписи какой-нибудь медали; завтра о семейственныхъ отношеніяхъ мха или химическомъ составѣ метеорнаго камня; между-тѣмъ, признаюсь вамъ, милый мой другъ, думаю, что во всемъ этомъ она не смыслитъ ни йоты, и ни на грошъ не интересуется своими «логіями». На столѣ ея гостиной лежитъ огромный гербарій въ зеленомъ переплетѣ и большой альбомъ въ синемъ переплетѣ съ золотомъ; на каминѣ лежитъ кусокъ гнейса, большой жукъ и окаменѣлая лягушка. Но пусть не буду Кенни Доддъ, если молодые франты нравятся ей не гораздо-больше допотопныхъ чудовищъ. Таково мое мнѣніе, которое высказываю съ условіемъ, чтобъ оно осталось между нами. «Но что вамъ за дѣло?» скажете вы; разумѣется, никакого, еслибъ оно касалось ея одной; но что будетъ съ нами, если мистриссъ Д. пустится въ энтомологію, или сравнительную анатомію, или что-нибудь еще мудрѣйшее? Отъ нея можно этого ждать. Она станетъ учиться плясать на канатѣ, если вообразитъ, что это требуется хорошимъ тономъ, или, какъ выражаются газеты, «покровительствуется аристократіею». Теперь, милый Томъ, вамъ понятно, въ какое безвѣстное море уносимся мы, потому-что, если мало мы способны къ великосвѣтскости, ясно, что мы еще менѣе созданы для отвлеченныхъ наукъ. Но теперь я убѣждаюсь, что за границею мы воображаемъ, будто каждому доступно все. Не спорю, такая теорія пріятна и очень-лестна; но надежна ли она, Томъ? — вотъ вопросъ. Высшая степень познаній, которой достигалъ я въ химіи — умѣнье дѣлать пуншъ; а мои познанія въ ботаникѣ ограничиваются различеніемъ овса отъ картофеля. Въ мои ли годы сводить себя съ ума трудными терминами и классификаціями? И, сколько знаю мистриссъ Д., ея умственныя способности ужь тридцать лѣтъ назадъ достигли полнаго развитія, какое было суждено имъ природою!

Мое мнѣніе объ этихъ наукахъ: онѣ отличныя средства занимать молодежь и удерживать ее отъ всякой бѣды! Люди, которые учатъ имъ, прокислые, нюхающіе табакъ, неуклюжіе старики, въ пудовыхъ сапогахъ, въ засаленныхъ галстухахъ — отличнѣйшая противоположность породѣ танцмейстеровъ и музыкальныхъ учителей, которые — истинная чума. Оттого человѣку, поѣхавшему въ чужіе края съ дочерьми, совѣтъ мой: прибѣгнуть къ наукамъ. Зеленый песчаникъ безопаснѣе польки, и нѣтъ во всей химіи такого опаснаго опыта, какъ пѣнье дуэтовъ съ какимъ-нибудь чернобородымъ пройдохой изъ Неаполя или Палермо. Но припомните, милый Томъ, что мой совѣтъ примѣняется только къ молодежи; если баба за сорокъ лѣтъ вдругъ начинаетъ толковать о разныхъ ученостяхъ, то навѣрное въ головѣ у нея обстоитъ неблагополучно. Что значитъ у нея геологія? — пиры и банкеты — да, милый Томъ, пиры и банкеты; первозданною породою у нея называется пикникъ, а кварцъ — просто фигуральное выраженіе вмѣсто: шампанское. Подумайте объ этомъ и посмотрите, что выходитъ изъ такого переименованія. Вы можете протестовать противъ сумасбродствъ, когда они являются просто подъ формою баловъ и вечеровъ; но что вы скажете противъ ботаническихъ экскурсій и антикварскихъ разысканій? Возражать въ этомъ случаѣ значить дать себѣ прозвище вандала. «Ахъ! папа не любитъ химіи, презираетъ естественную исторію» — вотъ какой вопль раздастся противъ васъ, и вы будете невѣждою, дикаремъ, надъ вами всѣ будутъ смѣяться. Но я слишкомъ увлекся, а горячусь. Обращусь, чтобъ остыть, къ дѣламъ, о которыхъ вы мнѣ пишете.

Что такое, Джонсъ Мек-Керти? «приказалъ долго жить», или «проситъ долго ждать» — я не разобралъ, что вы написали, но, зная фамильныя привычки, скорѣе предполагаю послѣднее. Если жь онъ умеръ, вотъ мы получаемъ знаменитое наслѣдство, о которомъ мистриссъ Д. твердила каждый день въ — теченіе послѣднихъ двадцати-пяти лѣтъ, исторію котораго слышалъ я такъ часто въ разныхъ видахъ, что теперь не знаю о немъ ничего, кромѣ факта, что это единственный клочокъ земли, котораго родственники моей жены не могли продать, потому-что никто не хотѣлъ купить его.

Интересно будетъ посмотрѣть постороннему человѣку, какое дѣйствіе произведетъ наслѣдство на мистриссъ Д., если дядя дѣйствительно умеръ. По правдѣ скажу вамъ, милый Томъ, что для человѣка, взявшаго жену безъ копейки приданаго, нѣтъ горестнѣйшаго несчастія, какъ черезъ пятнадцать или двадцать лѣтъ узнать, что ей отъ какого-нибудь дяди достается нѣсколько сотенъ фунтовъ. Тутъ она забираетъ въ голову, что можетъ тратить на всякій вздоръ денегъ сколько ей угодно; мало того, начинаетъ воображать, что сдѣлала неровную партію; что ее, какъ наслѣдницу безмѣрныхъ богатствъ, ожидали самыя блестящія предложенія, и только вы воспрепятствовали ея счастью своею женитьбою. Ручаюсь головою, что триста фунтовъ наслѣдства — ядовитѣйшее изъ всѣхъ яблокъ семейнаго раздора.

Спасите насъ отъ него, если можно, милый Томъ. Вѣроятно, есть сто путей увернуться отъ наслѣдства; я согласенъ даже, лишь бы только по-секрету отъ мистриссъ Д., чтобъ вы придумали незаконность ея происхожденія: это было бы для меня гораздо-легче. Не стану распространяться о своихъ чувствахъ относительно этого дѣла, надѣясь, что, благодаря вашему искусству и благорасположенію, мы никогда больше не услышимъ о немъ; но скажу вамъ, что оспа для меня была бы легче извѣстія о мэк-кертіевскомъ наслѣдствѣ.

Хотѣлъ писать вамъ еще о многомъ другомъ, но думаю, что лучше будетъ оставить до слѣдующаго письма. Вы хотите меня удивить дублинскою выставкою. Встарину я говаривалъ, что чѣмъ меньше мы будемъ выставлять себя на-показъ, тѣмъ лучше. Теперь, вѣроятно, другія времена. Думаю, что еслибъ мнѣ послать мистриссъ Д. на выставку, какъ образецъ заграничныхъ усовершенствованій въ ирландскомъ произведеніи, она заслужила бы вниманіе, быть-можетъ, и премію.

Чудные здѣсь обычаи, милый Томъ. Письмо принесли мнѣ назадъ, потому-что принимающій письма ушелъ часомъ раньше обыкновеннаго, спѣша куда-то на обѣдъ. До слѣдующей почты вѣроятно еще припишу что-нибудь.

Среда, вечеръ.

Кажется, милый Томъ, бѣдствіе ужь обрушилось на меня, то-есть наслѣдство. Мистриссъ Д. получила нынѣ утромъ какое-то письмо въ большомъ, формальномъ конвертѣ, и не сообщила мнѣ его содержанія, слѣдовательно это не требованіе уплаты по долгамъ. Она заперлась съ Мери Анною, долго о чемъ-то говорила и потомъ онѣ явились въ гостиную съ видомъ гордымъ, независимымъ, самодовольнымъ — это страшно пахнетъ наслѣдствомъ. Признаюсь вамъ, ужасаюсь такой мысли; можетъ-быть, она и напрасна, внушена чрезмѣрнымъ опасеніемъ, но не могу выгнать изъ головы страха, что мнѣ предстоятъ величайшія непріятности.

Я знаю, какъ съ нею обращаться въ различныхъ расположеніяхъ ея духа, знаю, какъ переносить все. Видывалъ ее, когда она требуетъ денегъ; видывалъ, когда она въ припадкѣ ревности; видывалъ ее въ порывахъ семейной гордости; видывалъ ее, когда она считаетъ нужнымъ «быть при смерти», какъ выражается — случай, которымъ всегда пользуется, чтобъ наговорить самыхъ непріятнѣйшихъ вещей, такъ-что я часто думалъ: что же остается говорить, дѣйствительно собираясь умирать? Но всѣ эти знанія не вразумляютъ меня, что начнетъ сочинять она, вообразивъ себя разбогатѣвшею. Къ денежнымъ затрудненіямъ я привыкъ; притерпѣлся и къ ревности; надъ ея фамильною гордостью часто посмѣиваюсь, оставшись наединѣ; а къ сценамъ умиранья сталъ безчувственъ, какъ-будто гробовщикъ. Но какъ переносить ея богатство — не знаю, и чувствую, что не въ-состояніи буду переносить.

Но, быть-можетъ, меня пугаетъ ложный страхъ. Надѣюсь, хочу надѣяться, и въ этой послѣдней надеждѣ ожидаю вашего сочувствія.

Вашъ навсегда вѣрнѣйшій

Кенни Дж. Доддъ.

ПИСЬМО V

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галларъ, въ Додсборо.

Hô;tel du Rhin, въ Боннѣ.

Милая Молли,

Если мой знакомый почеркъ на адресѣ не бросился вамъ въ глаза, вы могли подумать, видя черную печать и траурную бордюру письма, что вашей бѣдной Джемимы нѣтъ ужь на землѣ. Потомъ вашею первою мыслью будетъ, что судьба похитила К. Дж. Нѣтъ, милая Молли, моимъ страданіямъ въ сей юдоли слезъ суждено еще продолжаться; я не освобождена отъ тяжкаго бремени, меня гнетущаго! Здоровье К. Дж. совершенно прежнее; онъ жалуется на подагру въ ногахъ и подагрическія боли въ желудкѣ — и только. Онъ вѣчно разстроиваетъ самъ себя, принимая лекарства, которыя не по комплекціи ему. Не въ силахъ передать вамъ, какъ раздражителенъ сталъ онъ. Вы лучше, нежели кто-нибудь, знаете, какимъ счастіемъ окружена его жизнь. Не говорю о себѣ, не говорю о томъ, изъ какой я фамиліи — онъ могъ бы это цѣнить; но я не хочу оживлять воспоминаніе о страшной ошибкѣ, которую сдѣлала въ молодости; не хочу упоминать о борьбѣ съ нимъ, которую должна была выносить по ежеминутнымъ поводамъ вѣтеченіе болѣе, нежели двадцати-пяти лѣтъ — борьбѣ, для перенесенія которой нужно было бы лошадиное здоровье, но которая теперь, по благодѣтельному дѣйствію привычки, вошла въ мою натуру, такъ-что нѣтъ часа, ни днемъ, ни ночью, когда бы я не была способна и готова имѣть съ нимъ объясненіе, но какому угодно вопросу. Не упоминаю о себѣ; но развѣ также не должно называть счастьемъ имѣть такихъ дѣтей, какъ Джемсъ и Мери Анна, и даже Каролина (хотя, къ-сожалѣнью, младшая дочь моя имѣетъ нѣкоторые недостатки): какой отецъ не гордился бъ ими? Такъ скажетъ всякій, взглянувъ на нихъ. Справедливо выразилась нынѣ утромъ моя ближайшая пріятельница, мистриссъ Горъ Гэмптонъ: «Гдѣ вы найдете такое рѣдкое соединеніе даровъ природы?» Я должна сознаться, милая Молли, что слова ея не лесть; мои дѣти такъ говорятъ пофранцузски, вальсируютъ, даже войдти въ комнату, поклониться, сѣсть умѣютъ такъ, что во всемъ видно превосходное, лучшее свѣтское воспитаніе, которымъ они у меня пользовались.

Всякій другой на мѣстѣ К. Дж. не зналъ бы, какъ и благодарить за все это, чувствовалъ бы себя на верху благополучія; но К. Дж. — нѣтъ; онъ, вы не повѣрите, Молли, только осмѣиваетъ все, чѣмъ бы восхищался другой!

«Если бъ мы (говоритъ онъ) готовили ее въ балетную труппу (таковы-то его отзывы о Мери Аннѣ!) еслибъ мы готовили ее въ балетную труппу, то, я думаю, у ней было бы довольно безстыдства явиться передъ полнымъ театромъ и, какъ я полагаю, нисколько не сконфузиться. Но для жены какого-нибудь почтеннаго человѣка изъ средняго круга, мнѣ кажется, вовсе не нужны эти прыжки и полеты; вовсе ненужно такъ скакать черезъ комнату, для граціозности задѣвая столики, съ которыхъ летятъ чашки; вовсе не нужно этакъ садиться на стулъ, расправляя юбки на манеръ павлиньяго хвоста!»

Я говорила ему, Молли, говорила пятьдесятъ разъ, что для меня нѣтъ ничего противнѣе этихъ его «почтенныхъ людей средняго круга»: въ нихъ нѣтъ никакой граціи, никакой свѣтскости! Они могутъ быть очень-почтенны въ домашнемъ быту; но для большаго свѣта это качество нисколько ненужно. У человѣка только одинъ свой домъ; но онъ можетъ являться въ тысячѣ домовъ; мы не спрашиваемъ, каковъ онъ у себя въ четырехъ стѣнахъ; намъ нужно, чтобъ онъ повсюду былъ любезенъ, очарователенъ. Коренное правило и для общества и въ политической экономіи, говоритъ лордъ Джорджъ, «подобно доставлять какъ можно болѣе удовольствія какъ можно большему числу людей!»

Говоря объ этомъ, кстати посовѣтую вамъ, милая Молли, позаботиться о расширеніи круга понятій знакомствомъ съ политическою экономіею. Сначала кажется это сухо, неинтересно; но потомъ начинаетъ быть удивительно-ясно и чрезвычайно занимать васъ. Я не помню, чтобъ когда-нибудь была такъ поражена, какъ, прочитавъ главу о пагубныхъ слѣдствіяхъ чрезмѣрнаго избытка народонаселенія; а это будетъ съ нами, если ирландцы не будутъ воздержнѣй и предусмотрительнѣй. Переполненная такими мыслями, я позвала Бетти Коббъ и прочитала ей нотацію, которой она долго не забудетъ.

Но, скажете вы, не въ этомъ же причина моего траура. Конечно, нѣтъ; я надѣла трауръ по своемъ бѣдномъ родственникѣ, Джонсѣ Мэк-Керти, одномъ изъ послѣднихъ потомковъ знаменитаго рода Мэк-Керти, которымъ гордились западныя области Ирландіи. Тяжкая печаль о бѣдственномъ положеніи родины пожирала его и заставила искать забвенія въ винѣ — обстоятельство тѣмъ-болѣе прискорбное, что онъ былъ человѣкъ съ обширнымъ умомъ и возвышенными понятіями. Не могу равнодушно вспомнить о прекрасныхъ мысляхъ, которыя часто слышала отъ него. Онъ любилъ свою родину и его наслажденіемъ было превозносить ее. — «Ахъ! говаривалъ онъ:- въ ея красотѣ только одно пятно: она населена бездѣльниками! Куда ни оглянешься, всюду бездѣльники! всѣ бездѣльники!»

Онъ умеръ, какъ жилъ, немного подгулявъ, но въ твердой памяти, истиннымъ ирландцемъ. «Скажите Джемимѣ (были его послѣднія слова), что я прощаю ее. Она была ребенокъ, когда выходила замужъ, и не понимала, что унижаетъ свой родъ; но теперь, когда родовое помѣстье переходитъ къ ней, надѣюсь, въ ней будетъ довольно гордости, чтобъ снова принять фамильное имя».

Да, Молли, помѣстья Мэк-Керти, простиравшіяся нѣкогда отъ Горрамука до Ноксгидауни, заключавшія въ себѣ семнадцать городовъ и четыре баронства, теперь переходятъ ко мнѣ. Правда, большая часть ихъ ужь продана за просрочку долговъ и въ родѣ остались только древніе пергаменты и планы; кромѣ денежныхъ капиталовъ получу очень-немного. Пока только и знаю: Уатерсъ, повѣренный Мэк-Керти, пишетъ такимъ темнымъ языкомъ, что я ничего не поняла, а показывать письмо К. Дж. я не хотѣла. Вамъ покажется это странно, Молли; но еще страннѣе покажется вамъ, если скажу, что одна мысль о моемъ наслѣдствѣ приводитъ его въ бѣшенство. Онъ думаетъ, что мѣшки золота, которые до-сихъ-поръ были на его только сторонѣ, служили замѣною знатности рода и дѣлали Додда равнымъ Мэк-Керти; онъ думаетъ, что когда я получу свое имѣнье — равновѣсіе исчезнетъ. Быть-можетъ, онъ правъ; не отрицаю того; но конечно онъ успѣлъ бы выказать свои чувства тогда, когда мое обращеніе съ нимъ измѣнится.

Я предполагаю, что онъ узналъ объ этомъ черезъ Порселя; потому-что, когда я вошла въ комнату съ глазами покраснѣвшими отъ слезъ, онъ сказалъ: «не о старикѣ ли Джонсѣ Мэк-Керти вы плакали? Ну, право! чувствительное же у васъ сердце: вѣдь вы видали его въ послѣдній разъ, когда вамъ было еще три года!»

Кто когда слышалъ такія варварскія, не говорю ужь такія нелѣпыя слова? Двадцать или тридцать лѣтъ могутъ считаться большею древностью для рода, который называется Доддами, по тридцать лѣтъ — одна недѣля для фамиліи, которая носитъ имя Мэк-Керти. Мы считаемъ свое время столѣтіями. Такъ я и сказала ему.

— Ужь не скажете ли, что горюете о немъ? возразилъ онъ. Я могла отвѣчать ему только рыданіями. — Еслибъ Джильзъ Муръ, содержатель винной лавочки — продолжалъ К. Дж.:- еслибъ Джильзъ Муръ надѣлъ трауръ, это было бы понятно, потому-что онъ дѣйствительно лишился друга.

— Его похороны были великолѣпны, сказала я, перемѣняя предметъ, чтобъ его саркастическія замѣчанія не раздражали меня.

— По-крайней-мѣрѣ, надѣюсь, не нужно было много хлопотать о бальзамированіи, продолжалъ К. Дж.:- еще при жизни онъ какъ нельзя лучше набальзамировалъ себя водкою.

Вы поймете, Молли, какъ сокрушена была я горестью, если онъ осмѣлился такъ говорить со мною; я вышла изъ комнаты, заливаясь слезами. Успокоившись нѣсколько, я перечитала вмѣстѣ съ Мери Анною письмо, но напрасно. Оно такъ мудрено, въ немъ столько словъ, никогда мною неслыханныхъ, что ничего нельзя понять. Мы даже справлялись съ диксіонеромъ, но онъ ничего не объяснилъ. «Администраторъ» объясняется такъ: «тотъ, кому поручена администрація»; а «администрація» объясняется «обязанность администратора» — это просто значитъ смѣяться надъ людьми! Можно ли писать такія книги!

Мы долго толковали съ Мери Анною, что такое значатъ эти администраторы, которые распоряжаются имѣньемъ покойнаго; наконецъ догадались, что, вѣроятно, въ дѣловомъ языкѣ такъ называются министры. Нисколько не удивительно, если министерство сочло нужнымъ обратить вниманіе на дѣло такой важности, какъ переходъ титула Мек-Керти въ женскую линію.

Во всякомъ случаѣ, достовѣрно то, Молли, что имѣнье достается мнѣ. Одна мысль объ этомъ наполняетъ меня чувствомъ высокой гордости и независимости. Характеръ К. Дж. становился чрезвычайно-тяжелъ, и не понимаю, откуда брала силы переносить его. Теперь онъ можетъ, когда ему угодно, отправляться назадъ въ Ирландію и въ свой милый Додсборо. Мери Анна и я рѣшились жить заграницею. Къ-счастію, мы сдѣлали здѣсь знакомство съ очень-знатною англичанкою, мистриссъ Горъ Гэмптонъ, которая повсюду можетъ ввести насъ въ лучшее общество. Она принадлежитъ къ самому высшему фешёнэбльному кругу и знакома со всею европейскою аристократіею. Она съ перваго же взгляда полюбила меня и Мери Анну и предложила намъ путешествовать вмѣстѣ. Это, Молли, удивительное-счастье! У ней собственная прекрасная карета, горничная изъ француженокъ, и такія горы дорожнаго багажа, что трудно понять, какъ она возитъ его. К. Дж. боялся издержекъ и, какъ того можно было ожидать, всячески противился нашему намѣренію. По его словамъ, онъ боялся, что «это введетъ насъ въ чрезмѣрные расходы, долги» и такъ-далѣе. «Знаете ли, чего боитесь вы», сказала я ему, «вы боитесь, что это введетъ насъ въ хорошее общество, въ высшій кругъ».

Напротивъ, я ожидаю не лишнихъ расходовъ, а значительной экономіи; потому-что, какъ говоритъ лордъ Джорджъ, «въ гостинницахъ всегда выгоднѣе жить большимъ обществомъ». И онъ очень-любезно взялъ на свои руки всѣ расходы.

Лордъ Джорджъ удивительный молодой человѣкъ; онъ принадлежитъ къ знатнѣйшей аристократіи, а между-тѣмъ не считаетъ унизительнымъ для себя дѣлать намъ всякаго рода услуги. Онъ знаетъ К. Дж. такъ же хорошо, какъ и я сама. «Предоставьте мнѣ одному (говоритъ онъ) ладить съ вашимъ старикомъ; я его знаю; онъ вѣчно ворчитъ на расходы и хнычетъ о нищетѣ; но замѣтьте, онъ всегда достаетъ денегъ сколько нужно». Это замѣчаніе чрезвычайно-справедливо, Молли; какъ бы ни были затруднительны его обстоятельства, онъ всегда умѣетъ выпутаться изъ бѣды; это убѣждаетъ меня, что онъ просто обманываетъ насъ, говоря о недостаточности своихъ средствъ и тому подобныхъ вещахъ. Понявъ это, я перестала дрожать, какъ бывало, надъ копейкою.

Условіе наше съ мистриссъ Г. Г. было устроено лордомъ Джорджемъ. «Положитесь во всемъ на меня (сказалъ онъ К. Дж.), потому-что мистриссъ Горъ Гэмптонъ совершенное дитя въ денежныхъ дѣлахъ. Она даетъ своему разсыльному сто фунтовъ, и онъ расплачивается за все, пока израсходуетъ, или скажетъ, что израсходовалъ деньги; тогда она даетъ ему другой билетъ во сто фунтовъ. Изъ этого видите, что она не мучитъ себя счетами — нѣтъ, они до нея и не доходятъ».

— Если такъ, сказала я: — у нея должно выходить множество денегъ?

— Ужасное множество, отвѣчалъ онъ: — потому-что, хотя сама лично не любитъ она ни малѣйшей роскоши, но никогда не обращаетъ вниманія на цѣну, не заботится объ издержкахъ.

Я намекнула, что, при нашемъ ограниченномъ состояніи, мы не въ силахъ жить на такую ногу, какъ она; но лордъ Дж. остановилъ меня словами: «объ этомъ не безпокойтесь; кромѣ-того, долженъ я напомнить, она такъ пристрастилась къ вамъ (то-есть ко мнѣ, Молли) и къ миссъ Доддъ, что было бы рѣшительнымъ безчеловѣчіемъ отказывать ей въ вашемъ обществѣ, особенно въ настоящую минуту, когда она такъ нуждается въ сочувствіи, къ участіи». Мнѣ ужасно хотѣлось спросить, чѣмъ же она огорчена: тѣмъ ли, что овдовѣла, или въ разводѣ съ мужемъ, и почему? но я не рѣшилась спросить, да и онъ не далъ мнѣ времени, безостановочно продолжая свою рѣчь. «Позвольте ей платить половину издержекъ, какъ и слѣдуетъ; денегъ у нея бездна, и рѣшительно никуда дѣвать ихъ. Даже при такомъ условіи будетъ она въ выигрышѣ, потому-что старикъ Грегуаръ половину ея денегъ прячетъ себѣ въ карманъ».

По вашему предположенію, Молли, такія выгодныя условія должны бы, конечно, удовлетворить К. Дж.? — нисколько. Онъ отвѣчалъ только: «а много ли выйдетъ денегъ на нашу половину расходовъ»?

— Не-уже-ли вы, К. Дж., воображаете, что можно путешествовать по Европѣ задаромъ? сказала я:- или опытъ вамъ говоритъ, что это стоитъ очень-дешево?

— Ну, не могу сказать, отвѣчалъ онъ съ убійственной для меня сардоническою улыбкою: — опытъ нашъ говоритъ противное.

— Прекрасно, сказала я. — Лучше ли для насъ путешествовать людьми никому неизвѣстными, ничтожными, или быть принятыми, уважаемыми повсюду? Имя Доддовъ, продолжала и:- небольшая рекомендація; и нѣкоторые изъ насъ на-видъ очень нефешёнэбльны. — Ахъ, еслибъ вы видѣли, какъ покоробило его отъ этихъ словъ! — Существенный вопросъ, продолжала я, состоитъ въ томъ: зачѣмъ поѣхали мы за границу?

— Ну, да; именно въ этомъ, проревѣлъ онъ, стукнувъ кулакомъ но столу такъ, что у меня вырвался крикъ. — Ну, да зачѣмъ мы поѣхали?

— Можно спрашивать объ этомъ и не подвергая меня нервическому припадку, К. Дж., сказала я. — Хотя я привыкла къ вашему ужасному характеру, но моя комплекція не вынесетъ вашихъ нѣжностей. Впрочемъ, если вы серьёзно и хладнокровно желаете знать, зачѣмъ поѣхали мы въ чужіе края, я готова объяснять вамъ.

Сдѣлайте милость, сказалъ онъ, складывая руки на груди:- вы меня очень обяжете, просвѣтивъ на этотъ счетъ.

— Мы поѣхали за границу, сказала я, вопервыхъ, съ цѣлью…

— Не экономическою, сказалъ онъ съ усмѣшкою.

— Нѣтъ, не именно съ экономическою цѣлью.

— Очень-радъ, вскричалъ онъ:- очень-радъ, что мы наконецъ разочаровались въ одномъ пустомъ обольщеніи. Извольте же продолжать.

— Можетъ-быть, вы назовете свѣтскость пустымъ обольщеніемъ, мистеръ Доддъ? сказала я:- можетъ-быть, хорошія манеры, французскій языкъ и музыка — пустыя обольщенія? Высшее общество — пустое обольщеніе? Сфера, въ которой мы нынѣ живемъ, обольщеніе?

— Готовъ думать, мистриссъ Д., что обольщеніе, и совершенное обольщеніе, сказалъ онъ:- ко всему этому нѣтъ у насъ привычки. Высшее общество не по насъ. Ему не о чемъ съ нами даже говорить. Что занимаетъ насъ, даже не существуетъ для высшаго общества. Знаете ли вы даже имена князей и княгинь, о которыхъ вѣчно толкуете?

Но я не хотѣла слушать болѣе и остановила его словами: «по-крайней-мѣрѣ вамъ, мистеръ Доддъ, не о чемъ жалѣть, потому-что, по вашимъ манерамъ, языку, туалету и поведенію, никто не скажетъ, что вы хоть сколько-нибудь измѣнили вашему Додсборо. Вы не принадлежите къ числу людей, живущихъ за границею».

— Отъ всей души желалъ бы, чтобъ моя расходная книга показывала то же самое, говоритъ онъ, и съ этимъ словомъ беретъ кипу счетовъ и начинаетъ громко читать свои, какъ онъ называетъ, разочарованія.

— Знаете ли вы, мистриссъ Д., говоритъ онъ:- что ваша модистка въ послѣдніе четыре мѣсяца получила больше денегъ, нежели употребилъ я на улучшеніе своихъ земель въ послѣднія восемь лѣтъ? Что генуэзскій бархатъ и мехельнскія кружева унесли больше денегъ, нежели понадобилось бы на осушеніе лаускихъ луговъ? Что на деньги, которыхъ стоитъ вашъ красный тюрбанъ, дѣлающій васъ похожею на Рауля Синюю-Бороду, можно было бы сдѣлать потолокъ въ школѣ?

— Если вамъ угодно говорить пошлости, мистеръ Д., сказала я: — позвольте мнѣ удалиться. И я ушла, хлопнувъ дверью такъ, что ударъ скажется въ его подагрической ногѣ.

Упоминаю объ этихъ мелочахъ, чтобъ показать вамъ, съ какими трудностями должна я бороться, какія должна терпѣть страданія, чтобъ доставить моимъ дѣтямъ выгоды заграничной жизни. Я хотѣла разсказать вамъ о городѣ, въ которомъ мы остановились; но мысли мои блуждаютъ по другимъ предметамъ, такъ-что, вѣроятно, не буду въ-состояніи описать его подробно.

Тутъ есть университетъ; это все-равно, что Trinity College въ Дублинѣ; только у нихъ нѣтъ правила носить такую форму, какъ у насъ, и они не живутъ въ особыхъ домахъ, а въ разбродѣ по всему городу. У насъ есть нѣсколько знакомыхъ молодыхъ людей, которые князья, а между-тѣмъ самые простые, скромные юноши. Въ Билли Дэвисѣ было больше бойкости, нежели въ нихъ во всѣхъ.

Самъ городокъ очень милъ; но, кажется, не по моей натурѣ. Не знаю, можетъ-быть, отъ воды, потому-что у насъ подъ окнами большая рѣка, но моя голова постоянно зябнетъ. Правда, мы дѣлаемъ неблагоразумно, каждый вечеръ сидя далеко за-полночь въ бесѣдкѣ, куда молодые нѣмцы приходятъ пѣть намъ, потому-что пѣть и курить — ихъ страсть. У нихъ меланхолическая музыка, въ которой мы, ирландцы, ничего не понимаемъ; но мистриссъ Г. и мои дочери говорятъ, что она восхитительна; я, разумѣется, соглашаюсь съ ними и говорю то же. Но вамъ, Молли, признаюсь, что меня она располагаетъ ко сну; большая часть другихъ нашихъ здѣшнихъ развлеченій точно то же. Мы ботанизируемъ, или ищемъ камней и раковинъ, по которымъ узнаемъ земную исторію. Вы удивитесь, Молли; но увѣряю васъ, что мистриссъ Г. и Мери Анна въ-самомъ-дѣлѣ по камнямъ узнаютъ все, что было прежде. Однажды онѣ нашли челюсть слона; это ужасно ихъ обрадовало, а К. Дж. сказалъ: «я могу узнать по зубамъ лошади, сколько ей лѣтъ; но сказать по слоновымъ клыкамъ, сколько лѣтъ какой-нибудь горѣ — это мудрено для меня».

Если на дворѣ дождь и нельзя ѣхать на ученую экскурсію, мы занимаемся дома химіей; но я боюсь огня, и думаю, что когда-нибудь мы дорого поплатимся за свои забавы съ нимъ. У старика, который приходитъ читать намъ эти лекціи, брови совершенно выжжены, на одной рукѣ только два пальца, а на другой послѣдній суставъ большаго пальца оторванъ; не говорю ужь о томъ, что разъ, когда онъ сѣлъ, подъ него подвернулся карманъ, набитый какими-то штуками въ родѣ шутихъ, которыя хлопнули страшнымъ манеромъ.

Если погода будетъ ясная (я почти желала бы, чтобъ было пасмурно) мы на слѣдующей недѣлѣ каждую ночь будемъ заниматься астрономіею. Но эти науки для меня легче «этики и статистики». Въ первой изъ нихъ даже слова употребляются не въ настоящемъ смыслѣ, а какъ-то навыворотъ. Не дальше, какъ третьягодня, надо мною съ полчаса хохотали за самый справедливый отвѣтъ, который извѣстенъ всякому ребенку.

— Къ чему, по мнѣнію Локка, болѣе всего должны стремиться наши мысли? спрашиваетъ меня учитель.

— Не знаю, къ чему, по мнѣнію Локка; но каждому извѣстно, что больше всего надобно думать о деньгахъ, отвѣчала я.

Статистика была бы еще сносна, еслибъ оживлялась опытами, какъ химія; но ужасно-скучно слушать, ничего не понимая, о воспроизводительности племенъ и средней старости: какая же можетъ быть средняя старость?

Такимъ-то образомъ мы проводимъ время въ Боннѣ; хотя наши занятія возвышенны, но я падаю отъ нихъ духомъ. Впрочемъ, не думаю, чтобъ мы остались здѣсь надолго: К. Дж. находитъ, что науки стоятъ не дешевле бальныхъ платьевъ. Онъ однажды замѣтилъ: «трюфли дешевле этихъ гадкихъ травъ, которыя вы собираете единственно за ихъ мудреныя названія.»

Конечно, когда формальности по полученію наслѣдства окончатся, я не буду принуждена подчиняться его капризамъ, какъ то было до-сихъ-поръ: я буду имѣть свой голосъ и, надѣюсь, его будутъ выслушивать. Предполагаю, Молли, что у насъ кончится разводомъ. Несходство нашихъ характеровъ дѣлаетъ это необходимостью. Итакъ, когда прійдетъ время, я буду готова, какъ выражается мистриссъ Г. «возвратить мою независимость». Я могу сказать: «я принесла вамъ имя, знатность, богатство, Кенни Доддъ; теперь оставляю васъ, не вспоминая зла. Быть-можетъ, вы не того заслуживали!»

Подумавъ о томъ, какую партію могла бы я составить, чѣмъ бы я могла быть, я грущу о моей погибшей съ К. Дж. жизни. Но скажу нѣсколько словъ о додсбороскихъ дѣлахъ. Не говорите нашей прислугѣ о наслѣдствѣ: они стали бы ждать къ празднику подарковъ, а я не имѣю теперь лишнихъ денегъ. Если будетъ необходимо, скажите, что Джойсъ Мэк-Керти дѣйствительно умеръ, но что неизвѣстно еще, къ кому переходитъ помѣстье. Совѣтую вамъ повременить продажею шерсти, потому-что, говорятъ, цѣны въ Ирландіи поднимаются по причинѣ всеобщей эмиграціи.

Мери Анна вмѣстѣ со мною свидѣтельствуетъ вамъ свою любовь.

Остаюсь вашимъ преданнымъ другомъ

Джемима Доддъ.

ПИСЬМО VI

Мери Анна Доддъ въ миссъ Дулэнъ, въ Боллидулэнъ.

Grand Hôtel du Rhin, въ Боннъ.

Милая Catherine,

Прости меня, если я замѣняю прелестное имя дѣтства болѣе-граціознымъ, поэтическимъ Catherine; да, пусть будешь ты для всѣхъ Kitty, для меня ты будешь Catherine или, если хочешь, Catrinella mia.

Здѣсь, на берегахъ широкаго, излучистаго Рейна, осуществляется наконецъ мечта моего дѣтства. Я живу, я дышу въ странѣ, прославленной геніями. Въ рѣкѣ отражается утесистый Драхенфельзъ; въ моемъ сердцѣ — образъ моей милой Catherine. Съумѣю ли разсказать тебѣ о томъ, какъ живу, что чувствую здѣсь, упоенная восторгами поэзіи? Мы живемъ здѣсь въ Grand Hôtel du Rhin, милый мой другъ, и, занимая цѣлый этажъ, кажемся герцогами, путешествующими инкогнито подъ именемъ Доддовъ.

Я говорила тебѣ въ послѣднемъ письмѣ о нашемъ знакомствѣ съ мистриссъ Горъ Гэмптонъ. Съ того времени оно обратилось въ дружбу. Теперь оно усилилось до страстной привязанности, до любви. Чувствую, какъ неодолимо увлекаюсь, упоминая о моемъ другѣ. Ея имя напоминаетъ все, что очаровываетъ душу, что увлекаетъ воображеніе. Она одарена идеальною красотою, мила, любезна въ высшей степени. И вѣрнѣе всего познакомлю милую мою Catherine съ этимъ восхитительнымъ созданіемъ, описавъ нѣкоторыя, далеко не всѣ, перемѣны, внесенныя въ привычки ежедневной нашей жизни вліяніемъ прекраснаго моего друга.

Наше утро посвящено наукѣ, совершенно занято ботаникою, химіею, естественною исторіею, геологіею, отчасти политическою экономіею и статистикою. Мы всѣ присутствуемъ на этихъ урокахъ, кромѣ папа. Даже лѣнивецъ Джемсъ перемѣнился, онъ сталъ чрезвычайно-внимательнымъ слушателемъ и впродолженіе лекціи не сводитъ глазъ съ мистриссъ Г. Въ три часа мы завтракаемъ и потомъ ѣдемъ верхомъ за городъ, потому-что, благодаря внимательности лорда Джорджа, для насъ приведено изъ Брюсселя семь верховыхъ лошадей. Сѣвъ на нихъ, мы становимся веселы, шутливы, какъ школьники, выходящіе изъ класса; мы хохочемъ, кричимъ, полны одушевленія и живости.

Куда ѣхать? вотъ важный вопросъ. Одни говорятъ: въ Годесбергъ, гдѣ мы останавливаемся ѣсть мороженое и бродимъ по садамъ; другіе, къ числу которыхъ всегда принадлежитъ твоя Мери Анна, предпочитаютъ Роландс-экъ, гдѣ всегда сидѣлъ Роландъ Храбрый, и смотрѣлъ на стѣны, которыя скрываютъ даму его сердца.

Ахъ, Catherine! изъ всѣхъ высокихъ качествъ, доступныхъ человѣческому сердцу, не высшее ли вѣрность? Не синонимъ ли она всѣхъ прекрасныхъ чувствъ, отъ геройскаго самоотверженія до кроткой преданности? Мнѣ кажется, вѣрность должны были бы воспѣвать всѣ поэты: въ ней сливаются нѣжнѣйшія и мужественнѣйшія движенія души. Отъ Петрарки до Поля, который былъ вѣренъ своей Виргиніи, какая очаровательность въ этихъ примѣрахъ высокой вѣрности! Она милѣе всего моему сердцу! Моя милая Эмилія (такъ я всегда зову мистриссъ Г.) согласна была со мною въ этомъ при спорѣ, который былъ у насъ на-дняхъ. Лордъ Джорджъ, Джемсъ и многіе другіе оспоривали наше мнѣніе; за насъ былъ только одинъ мужчина, фон-Вольфешнеферъ, молодой нѣмецкій вельможа, который учится здѣсь и можетъ служить замѣчательнымъ представителемъ своего класса. Онъ высокаго роста и на первый взглядъ кажется сумраченъ; но, ближе всмотрѣвшись, видишь въ немъ одно изъ тѣхъ лицъ, которыя умѣла изображать только кисть Тиціана. Онъ носитъ длинную бороду и усы рыжевато-темнаго цвѣта; это, вмѣстѣ съ торжественностью его движеній и глухимъ голосомъ, внушаетъ въ началѣ знакомства боязливое уваженіе къ нему. Его родъ, сколько знаю, древнѣйшій въ цѣлой Германіи; его предки, ужь много столѣтій назадъ, носили титулъ бароновъ шварцвальдскихъ. «Первый изъ габсбургцевъ, говоритъ онъ, былъ вассаломъ его предковъ». Потому онъ неизмѣримо-гордъ.

Лордъ Джорджъ встрѣтился съ нимъ, если не ошибаюсь, на обѣдѣ у одного изъ первѣйшихъ нѣмецкихъ аристократовъ; здѣсь они возобновили знакомство, сначала неочень-тѣсное, но скоро обратившееся въ искреннюю дружбу; теперь онъ каждый день у насъ, поетъ, набрасываетъ альбомные рисунки, читаетъ Шиллера и Гёте, разсказываетъ прелестныя повѣсти, мечтаетъ о лунныхъ ночахъ на Брокенѣ, таинственномъ сумракѣ гарцвальдскихъ дубравъ.

Неправда ли, ты, моя Catherine, ненавидишь сухія, утомительныя, тусклыя краски дѣйствительности, увлекаешься призматически-яркими цвѣтами, которыми облечены фантастическія созданія воображенія? Да, милая Catherine, я знаю тебя. Чувствую по себѣ, какъ ненавистны и тебѣ мрачныя картины прозаическаго міра, какъ любишь и ты погружаться въ граціозныя мечты фантазіи! О, какое же наслажденіе доставила бы тебѣ здѣшняя наша жизнь! Какъ любила бы ты говорить съ нами о томъ, что чуждо всякихъ отношеній къ дѣйствительно-существующему, уноситься въ упоительныя сферы, куда стремится воображеніе! Вольфеншеферъ очарователенъ, когда говоритъ о нихъ; его метафизика проникнута любовью, его любовь проникнута метафизикой, возвышающей душу, покоряющей сердце. Ты скажешь, что страненъ порывъ мысли, увлекающій меня изъ высокаго міра любви и поэзіи къ ирландскимъ воспоминаніямъ; но въ причудливомъ полетѣ моей фантазіи возстаетъ передо мною видѣніе прошедшаго: обращаюсь къ нему, ловлю его, пока не исчезло оно. Да, я хочу поговорить съ тобой о тѣхъ строкахъ твоего послѣдняго письма, которыя равно поразили меня изумленіемъ и скорбью. Что хочешь сказать ты, милая Китти, говоря о «продолжительной и преданной любви» одного изъ тѣхъ людей, которые знали меня въ Ирландіи, о «его надеждахъ», его непоколебимой увѣренности въ томъ, что я не могу измѣнить? Когда я давала кому-нибудь право обращаться ко мнѣ съ подобными воззваніями? Мнѣ кажется, что я не подавала ни малѣйшаго повода къ такимъ упрекамъ. Еслибъ я хотѣла, могла бы сказать, что я совершенно не понимаю, кто таинственная особа, жалобы и надежды которой ты передаешь. Да, я въ-правѣ была бы сказать это; но не хочу пользоваться своимъ правомъ, Китти, принимаю твои намёки: ты говоришь о докторѣ Бельтонѣ. Признаюсь тебѣ, пишу это имя, сожалѣя о необходимости упоминать его. Въ немъ есть врожденная доброта, въ немъ есть много хорошихъ качествъ, которыя расположили къ нему всѣхъ людей кружка, далеко-неблестящаго, куда поставила его судьба; мнѣ тяжело высказать хоть одно слово, тяжелое для его слуха. Но спрашиваю тебя, Китти, есть ли между его и моимъ положеніемъ въ обществѣ хотя малѣйшее сходство, которое давало бы ему смѣлость ухаживать за мною? Въ одной ли сферѣ мы вращаемся? Есть ли у насъ какія-нибудь общія мысли, понятія, надежды, даже знакомства? Мнѣ нѣтъ надобности хвалиться; у меня нѣтъ желанія восхищаться положеніемъ, какое занимаю въ обществѣ. Я знаю, что высокій кругъ — море, неизъятое отъ скалъ и бурь. Никто не чувствуетъ его опасностей такъ живо, какъ я. Но, повторяю: не раздѣляетъ ли насъ широкая бездна? можетъ ли онъ жить, вращаться, мыслить, чувствовать въ томъ кругу, съ которымъ связана я? Могла ли бы я, хотя одинъ день, вынести жизнь въ его кругу? Нѣтъ, мой другъ, это невозможно, чисто-невозможно. Большой свѣтъ имѣетъ свои требованія — можетъ-быть тяжелыя, но неизбѣжныя; уклоняться отъ нихъ невозможно; волею или неволею, мы должны исполнять ихъ. Но за исполненіе мы получаемъ сладкое вознагражденіе въ упоительномъ спокойствіи души, въ отрадной невозмутимости духа, которая дается свѣтскимъ образованіемъ, въ тихомъ хладнокровіи, котораго не нарушитъ никакой ударъ, котораго не потрясетъ никакое горе. Не льщу себя мечтою, милая Китти, что я ужь вполнѣ достигла этого: я знаю очень-хорошо, что еще далека отъ этой великой цѣли; но я иду къ ней, Китти; мое совершенствованіе, мой путь начался и ни за всѣ блага міра я не возвращусь назадъ.

Съ такими мыслями — можетъ-быть, вѣрнѣе сказать: врожденными инстинктами — въ сердцѣ, какъ тяжела, противоестественна была бы для меня пошлая монотонность провинціальнаго существованія! Еслибъ даже рѣшилась я пожертвовать своимъ счастіемъ, принесла ли бы я счастье ему? Нѣтъ; сердце мое отвѣчаетъ: нѣтъ! никогда!

А твои замѣчанія о прошедшемъ? Легко отвѣчать на нихъ. Ничтожная ратуша въ ничтожномъ Броффѣ казалась мнѣ чудомъ архитектуры. Какъ огромна представлялась она мнѣ! Казалось, что лѣпные карнизы ея — лучшее произведеніе готическаго стиля, что рѣзьба ея оконъ — идеалъ совершенства. Можно ли осуждать меня, Китти, если, видѣвъ лондонскій Вестминстеръ и Кёльнскій Соборъ, я не могла оставаться при наивномъ убѣжденіи моего невѣжества, и теперь понимаю, что маленькій броффскій домикъ — малъ, бѣденъ, ничтоженъ; что архитектура его — верхъ безвкусія, его украшенія смѣшны; а между-тѣмъ броффская ратуша осталась такою, какъ была прежде. Въ ней нѣтъ перемѣны.

Ты возразишь, что я измѣнилась. Сознаюсь въ этомъ, Китти: да, я измѣнилась. Но можно ли ставить это въ упрекъ? Если такъ, не приноситъ ли намъ стыда каждый шагъ въ умственномъ развитіи, каждая степень усовершенствованія? Твоя теорія, Китти, убиваетъ жизнь, отрицаетъ всякое улучшеніе, равносильна закоснѣлости, нравственной смерти!

Но нѣтъ, ты не думаешь такъ; нѣтъ, Китти, не обвиняю тебя въ подобныхъ идеяхъ; даже защищая друга, ты не могла впасть въ такую ложь. Докторъ Бельтонъ, вѣроятно, заблуждается относительно какихъ-нибудь мнимыхъ залоговъ моего чувства, мнимыхъ обѣщаній. Я испытывала мою память и не нашла въ ней ничего подобнаго. Если, въ легкомысленной веселости дѣтскаго сердца (вспомни, мой другъ, мнѣ было только восьмнадцать лѣтъ, когда я покинула родину) у меня вырвалось какое-нибудь глупое слово, его не стоитъ вспоминать, тѣмъ менѣе должно напоминать о немъ, заставлять меня краснѣть его. Теперь, Китти, я поняла, что истинное счастіе основано на повиновеніи людямъ, которыхъ природа дала въ руководители нашей жизни; а чувства, которыя могла бы я питать къ Пьеру Б., были бы діаметрально-противоположны желаніямъ папа и мама.

Я объяснила теперь вопросъ со всѣхъ возможныхъ сторонъ, потому-что, надѣюсь, онъ не возобновится болѣе никогда между нами. Думать о немъ прискорбно для меня, потому-что въ глубинѣ души не могу не винить въ слишкомъ-надменномъ искательствѣ человѣка, который вообще отличается скромностью, непритязательностью. Ты откроешь ему мнѣнія, высказываемыя здѣсь мною, на сколько тебѣ покажется то необходимо. Предоставляю все твоей деликатности и скромности. Прошу только объ одномъ: не требуй больше у меня объясненій относительно предмета, столь непріятнаго, пощади меня отъ намековъ о тѣхъ особенныхъ обстоятельствахъ, которыя разлучаютъ насъ навсегда. Если настанетъ время, когда онъ захочетъ разсудительнѣе и справедливѣе смотрѣть на мое и свое положеніе, для меня будетъ величайшимъ удовольствіемъ возобновить тѣ дружественныя отношенія, которыя столь долго существовали между нами, какъ сосѣдями; и если, на какомъ бы мѣстѣ въ обществѣ ни стала я въ будущемъ, если въ моей власти будетъ оказать ему хотя малѣйшую услугу, прошу тебя, не сомнѣвайся, что для меня будетъ лестно и пріятно узнать о томъ.

Послѣ этого нѣтъ надобности отвѣчать на твой post-scriptum. Разумѣется, онъ не долженъ писать ко мнѣ. Ничто въ мірѣ не заставитъ меня прочитать его письмо. Самая мысль объ этомъ съ его стороны доказательство, и очень-ясное, что ему нисколько неизвѣстны правила, принятыя обществомъ относительно переписки. Но оставимъ этотъ непріятный предметъ.

Отвѣчаю на твой вопросъ, приписанный на оборотѣ письма, какъ можно короче. Нѣтъ, я не влюблена въ лорда Джорджа, ни онъ въ меня. Мы считаемъ другъ друга братомъ и сестрой; мы говоримъ съ безграничнѣйшею откровенностью даже о такихъ вещахъ, которыя подверглись бы осужденію въ Англіи, наполненной предразсудками. Да, Китти, сознаніе своей чистоты, внутренняя увѣренность въ невинности допускаетъ здѣсь свободу обращенія, какой не терпитъ Англія. Здѣсь — выражу одною чертою, въ чемъ состоитъ превосходство чужихъ краевъ передъ нашею родиною: здѣсь человѣкъ нисколько не стѣсненъ въ своихъ мысляхъ и поступкахъ.

Языкъ, исполненный тысячами граціозныхъ любезностей, которыя имѣютъ такъ много, или такъ мало значенія; литература, такъ живо анализирующая чувства, съ такимъ интересомъ предающаяся анатоміи сердца, столь обворожительной и поучительной; обычаи общества, столь непринужденные и натуральные; рыцарское поклонничество, воздаваемое нашему полу — все это расширяетъ границы разговора и представляетъ тысячи предлоговъ и путей, сообразныхъ таланту, характеру, капризу каждаго, чтобъ говорить обо всемъ. Какъ часто случается здѣсь вести споръ о важнѣйшихъ вопросахъ нравственности самымъ остроумнымъ, легкимъ языкомъ; какъ часто о самыхъ пустыхъ предметахъ случается разсуждать чрезвычайно-серьёзнымъ, изумительно-ученымъ языкомъ! Такая же дивная измѣнчивость замѣчательна въ другомъ отношеніи. Въ чужихъ краяхъ — странное дѣло! молодежь самая солидная, осмотрительная, угрюмая часть общества; самые живые, веселые, смѣлые собесѣдники — люди пожилые. Однимъ словомъ, Китти, здѣсь все совершенно наоборотъ сравнительно съ тѣмъ, что видимъ у насъ, и, нельзя не сознаться, все здѣсь неизмѣримо-лучше!

Мнѣ смертельно хочется разсказать тебѣ о фон-Вольфеншеферѣ. Если хочешь полной откровенности, не скрою отъ тебя, что онъ до безумія влюбленъ въ твою подругу, чувствующую себя совершенно-недостойною страстной преданности этого потомка тридцати-двухъ знаменитыхъ предковъ.

Съ положительной точки зрѣнія, Китти, подобный успѣхъ былъ бы невыразимо-выгоденъ. Его помѣстья неизмѣримо-обширны, а его замокъ Вёльфенбергъ — чудо Шварцвальда. Не волнуется ли твое восхищенное сердце, Китти, при мысли о настоящемъ замкѣ, въ настоящемъ лѣсу, съ настоящимъ барономъ? Не восхитительны ли эти жестокіе бароны феодальныхъ временъ? Но не подумай, чтобъ мой баронъ походилъ на нихъ: напротивъ, онъ милъ, скроменъ, задумчивъ, быть-можетъ, слишкомъ-задумчивъ, такъ скроменъ, что не можетъ отражать шутокъ лорда Джорджа и Джемса, которые постоянно мучатъ его.

Мама необыкновенно его любитъ, хотя ихъ сношенія ограничиваются поклонами; даже папа, предубѣжденія котораго противъ иноземцовъ возрастаютъ съ каждымъ днемъ, признаетъ въ немъ пріятный и хорошій характеръ. Кери, кажется, чрезвычайно занята имъ; но онъ не обращаетъ на нее ни малѣйшаго вниманія. Я увѣрена, что онъ будетъ такъ же восхищенъ, какъ и я, когда пріидетъ время воспользоваться этимъ общимъ расположеніемъ къ нему. Кто знаетъ, что можетъ случиться? Онъ пригласилъ насъ въ свой замокъ на сезонъ охоты и папа принялъ приглашеніе.

Перехожу къ другому секрету, милая Китти, и прошу тебя призвать на помощь всю твою скромность, чтобъ не разгласить его, по-крайней-мѣрѣ до времени. Мама получила отъ повѣреннаго по дѣламъ, Уатерса, конфиденціальное извѣстіе о томъ, что къ ней переходятъ мэккертіевскія помѣстья и все наслѣдство послѣ покойнаго Джонса Мэк-Керти. Какъ оно велико — мы еще не знаемъ, и желаніе сохранить все въ секретѣ окружаетъ насъ столькими затрудненіями, что пройдетъ довольно-долго прежде, нежели узнаемъ всѣ подробности. Помѣстья были значительны; но, подобно всѣмъ ирландскимъ землямъ, обременены просроченными долгами. Движимое имущество, полагаетъ мама, не могло быть заложено въ Земледѣльческій Банкъ, и одно оно ужь должно составить намъ прекрасный капиталъ.

По какому-то условію, или договору, заключенному при замужствѣ мама, папа предоставилъ ей полную власть въ распоряженіе всякою собственностью, какую можетъ получить она впослѣдствіи, такъ-что она будетъ неограниченною госпожето наслѣдства. Уатерсъ увѣдомляетъ, что завѣщатель желалъ — не знаю, поставлялъ ли въ непремѣнное условіе — чтобъ мы приняли имя Мэк-Керти. Отъ всей души надѣюсь, что мы такъ и сдѣлаемъ. Ничто, кажется, не вредитъ намъ за границею столько, какъ ужасная односложная фамилія «Додды»; а въ «Доддъ-Мэк-Керти» есть и звучность и гармонія.

Кромѣ-того, «Доддъ-Мэк-Керти», совершенно въ заграничномъ вкусѣ; это подобно французскимъ фамиліямъ съ de. Въ спискахъ «Прибывшіе и Выѣхавшіе» мы будемъ стоять съ довольно-замѣтнымъ именемъ — преимущество, котораго лишены теперь. И я рѣшительно не вижу, почему не назваться намъ «Мэк-Керти»? Ты знаешь, мой другъ, что англійское герольдмейетерство не занимается вопросами о кельтскомъ дворянствѣ, происхожденіе котораго теряется во мракѣ временъ; слѣдовательно мы не подвергнемся наказанію или отвѣтственности, принявъ родовое имя. Ахъ! какъ восхищена была бы я, слыша, что въ салонахъ докладываютъ о нашемъ пріѣздѣ словами: «Мистеръ Доддъ-Мэк-Керти, супруга и дочери». На англичанъ подобные звуки производятъ сильное впечатлѣніе, за границею еще гораздо-большее. Есть въ этомъ и другая, необыкновенно-важная польза: всѣ маленькія странности манеръ, всѣ провинціальныя особенности выговора, интонаціи словъ, отъ которыхъ несвободны папа и мама, тогда не будутъ подвергаться насмѣшкамъ, какъ признаки деревенской необразованности, а возвысятся до характера національной своеобразности.

Я не пропустила безъ вниманія извѣстій о твоемъ братѣ и не нужно было, милая Китти, увѣрять меня въ дарованіяхъ и знаніяхъ Роберта: я знаю всю ихъ обширность. Однажды я нашла случай сказать о немъ лорду Джорджу, который повсюду имѣетъ сильныя связи. Я, совершенно держась выраженій твоего письма, много говорила о познаніяхъ Роберта, дающихъ ему полное право искать мѣста наставника въ знатномъ семействѣ. Будучи джентльменомъ по происхожденію, хотя не имѣя больніаго состоянія, онъ желаетъ, сказала я, получить возможность путешествовать по чужимъ краямъ для расширеній своихъ дознаній, и, чтобъ получить эту возможность, готовъ принять трудныя обязанности гувернёра. Онъ остановилъ меня, говоря: «не надѣюсь, чтобъ это желаніе могло исполниться. Ирландскіе гувернёры не пользуются хорошею репутаціею». Я хотѣла возразить, какъ велики знанія Роберта, но онъ перебилъ меня: «все это прекрасно; увѣренъ въ его знаніяхъ; но кто беретъ нынѣ гувернёра за ученость? Нужно, особенно въ путешествіи, чтобъ онъ былъ бойкій, продувной малый, знающій всѣ заграничныя ямы и крючки, могъ бы ладить съ таможенными, понимать воровской языкъ трактирной прислуги; онъ долженъ быть знатокомъ актрисъ и танцовщицъ, шулеромъ въ экарте и отлично знать толкъ въ сигарахъ; кромѣ всего этого, онъ долженъ быть не гордъ, не претендателенъ, долженъ быть занимательнымъ собесѣдникомъ, лихимъ и разбитнымъ малымъ».

Вотъ каковы должны быть гувернёры, и Робертъ, кажется, не можетъ походить на нихъ. Но если я ошибаюсь и онъ надѣется удовлетворить этимъ условіямъ, я могу положиться на доброту лорда Джорджа, который найдетъ ему мѣсто. Между-тѣмъ, скажите ему, какія качества лордъ Джорджъ считаетъ необходимыми для молодого человѣка, желающаго устроить свою каррьеру: «не морщиться отъ пунша; имѣть на-запасѣ кучу потѣшныхъ анекдотовъ, знать карточныя тонкости — все это полезно въ свѣтѣ».

Надъ рейнскою долиною разразилась гроза; громъ реветъ, какъ хоръ невидимыхъ духовъ. Наша экскурсія невозможна, и я снова сажусь за письмо, чтобъ продолжать бесѣду съ моею милою Китти.

Въ твоемъ послѣднемъ письмѣ нашла я множество вопросовъ, на которые еще не отвѣчала. Ты спрашиваешь меня, счастливѣе ли я здѣсь, нежели въ Додсборо. Какъ могла ты написать такой вопросъ? Можно ли быть за границею и не быть восхищену своею жизнью? Нѣтъ, мой другъ, различіе между жалкимъ прозябаніемъ въ родинѣ и жизнью за границею неизмѣримо. Да, милая Китти, какъ бы ни велико было наше пристрастіе къ Англіи, нельзя не видѣть поразительнаго факта, что въ чужихъ краяхъ несравненно-болѣе цивилизаціи. Каждодневная жизнь окружена здѣсь большимъ изяществомъ, по той простой причинѣ, что люди больше имѣютъ времени заниматься собою. Мужчины здѣсь не заняты ни попечительствами о бѣдныхъ, ни комитетами объ улучшеніи путей сообщенія, ни управленіемъ компаній желѣзныхъ дорогъ, потому и нѣтъ въ нихъ вульгарности, которая овладѣваетъ всѣми, такъ-называемыми, дѣловыми людьми. Они избираютъ для свсего честолюбія цѣль болѣе-возвышенную, хотятъ быть пріятны въ обществѣ, пріобрѣтать изящныя манеры, столь очаровательныя въ большомъ свѣтѣ, и, выражаясь языкомъ газетъ, «составлять счастье всѣхъ людей, съ которыми приходятъ въ общественныя отношенія».

Я исписала почти весь листъ, быть-можетъ, истощила терпѣніе моей милой Китти, но не доказательства моего взгляда на вещи, не желаніе убѣдить мою милую Китти. Adieu! Adieu!

Понимаю, какимъ удивленіемъ поразятъ тебя мои понятія; но не послужитъ ли оно доказательствомъ, какъ далеко отстали въ цивилизаціи наши соотечественники отъ остальной Европы? Идеи, давно повсюду покинутыя, господствуютъ еще у насъ, и безполезная наука, оставленная всѣми другими народами, составляетъ еще у насъ предметъ любви, цѣль честолюбія.

Хотѣла бы я написать своей милой Китти еще многое, многое, но должна окончить письмо. Девять часовъ вечера, мѣсяцъ встаетъ, и мы отправляемся въ нашу экскурсію на Драхенфельзъ, потому-что, надобно тебѣ знать, одно изъ обыкновеннѣйшихъ развлеченій въ чужихъ краяхъ — взбираться на горы, чтобъ видѣть восходъ солнца съ вершины. Эти экскурсіи часто неудачны относительно живописныхъ видовъ, но всегда въ высшей степени пріятны по удовольствіямъ поѣздки и восхожденія. Представь себѣ, Китти, горную тропинку, освѣщенную луной; твой мулъ медленно всходитъ по крутизнѣ, а спутникъ нашептываетъ тебѣ строфы изъ Чайльдъ Гарольда, опасности, ежеминутно-встрѣчающіяся, дозволяютъ тысячи маленькихъ услугъ и любезностей, которыя живо говорятъ, какъ нужна тебѣ опора его мощной руки, какъ онъ счастливъ, посвящая свою жизнь твоему охраненію. Но… прости; меня зовутъ, и мнѣ остается только секунда, чтобъ назвать себя вѣрнѣйшимъ другомъ дорогой, милой моей Китти.

Мери Анна Доддъ.

ПИСЬМО VII

Бетти Коббъ къ мистриссъ Сусаннѣ о'Шэ, въ домѣ цирюльника, въ Броффѣ.

Милая мистриссъ Шуссана.

Думала я до сего времени воротиться къ вамъ; ну, вышло не по-моему оттого, что, видно, не такъ живи, какъ хочется. Ужь про всякаго это правда, а про нашу сестру-служанку и подавно. Какое наше житье!

Еслибъ мистриссъ была покойнѣе, я бы, по здѣшнему обычаю, пожалуй, привыкла. Потому, здѣсь не все дурно, есть и хорошее. Какъ мы сюда переѣхали, даютъ намъ четыре кушанья каждый день, хотя оно выходитъ, ни одного нѣтъ, какъ слѣдуетъ. По здѣшнему что рыба, что птица, что мясо — все одно выходить. А хуже всего ѣда — говядина съ черносливомъ, да пареная ветчина съ инбиремъ. По-крайности всего много, и ѣда разная, не то, что въ нашихъ мѣстахъ.

Мы теперича живемъ въ большомъ трахтирѣ и кажный день собирается насъ обѣдать сорокъ семь человѣкъ, въ первомъ часу, по колокольчику. И весело бываетъ, какъ нельзя лучше. Идемъ подъ-ручку; меня ведетъ лорда Джорджа человѣкъ, мистеръ Слипперъ; а французенку горничную — мусьё Григорій, оба служатъ у мистриссъ Горъ Гэмптонъ, и раскланиваемся да расшаркиваемся не меньше, чѣмъ сами господа. Мистеръ Слипперъ садится на первое мѣсто, а я съ правой руки у него, а мамзель съ лѣвой, и всякое блюдо достается намъ первымъ въ руки, и мы его все переворочаемъ, и самые лучшіе куски выберемъ, и хохотня у насъ такая подымется, ну только! потому, мистеръ Слипперъ самый веселый человѣкъ, и такія исторіи разсказываетъ, что я со смѣху надрываюсь. И такой вѣжливый, все, что не хорошо сказать, говоритъ пофранцузскому. И ежели бы только ты послушала, Шусана, что говорятъ про господъ, пожалѣла бы, какая бѣдная эта наша жизнь. Самому мистеру Слипперу тяжелое житье, всего платится по восьмидесяти фунтовъ въ годъ, и, какъ онъ говоритъ, обноски. Иной день даже газеты не удастся ему прочитать, потому-что лордъ сунетъ ее въ карманъ и унесетъ съ собою; а разъ, когда мистеръ Слипперъ собирался на вечеръ, не нашлось у лорда, говоритъ, ни одной рубахи съ шитьемъ, и пришлось надѣть простую батистовую — «ужь и не знаю», говоритъ, «до чего у насъ дойдетъ съ этакимъ порядкомъ; когда-нибудь вѣрно прійдется и сигары свои покупать». Прежде у него было хорошее мѣсто, при сэръ Михайлѣ Бексли, ну, хоша жалованье было большое, одначе не могъ жить. «Мы, говоритъ, проживали въ Вѣнѣ, и тамъ были танцы кажный день, а у сэръ Михаилы руки и ноги были меньше моихъ, и бальныхъ его сапоговъ и перчатокъ нельзя было носить, и каждый день будучи въ обществѣ, оченно много выходило у меня денегъ, не по состоянію».

Мамзели тоже плохое житье. Спать ложится иной разъ часу въ четвертомъ. Барыня у ней такая, что сама шпильки изъ волосъ не вынетъ, все горничная раздѣвай, и должна, бѣдняжка, ее дожидаться, покуда изъ гостей воротится. И въ такое-то время, когда ужь, можетъ, заря занимается, пріидетъ еще ей въ голову посмотрѣть, какая къ ней прическа лучше идетъ, или какъ ей лучше къ лицу, не побольше ли подрумяниться или брови подсурмить.

А иной разъ вздумаетъ пѣть, а то и цѣлыхъ шесть бальныхъ нарядовъ за одинъ разъ перепробуетъ, который надѣть. Мамзель одначе говоритъ, что навѣрно теперича отъ этого барыню вылечила, накапамши ей масла изъ лампы на новенькое бѣлое атласное платье, ни разу ненадѣванное, съ брюссельскими кружевами. И надо тебѣ сказать, Шусана, что всякой прислугѣ, какую знавала я, жить хуже, чѣмъ нашей сестрѣ ирландкѣ; жалованья, не спорю, получаютъ больше, обращенье одначе хуже. Потому, мы небольно податливы. Теперича, хоть моя барыня — кажется, не надо быть хуже? А со мною такая мягкая. Потому, все дѣлаю напротивъ. И то, когда видитъ, я сердита, шляпку подаритъ, или пару башмаковъ, лишь бы только унять меня.

Откуда наши берутъ денегъ, никто не знаетъ; ну, сорятъ ихъ просто пригоршнями. И теперича они, Шусана, промежду себя въ разладѣ, да не въ такомъ, какъ прежде, а совсѣмъ расклеились. Мистеръ ходитъ гулять одинъ, либо съ миссъ Каролиною. Миссъ Мери Анна все сидитъ съ матерью. А мистеръ Джемсъ теперича сталъ мужчина взрослый, да и дерзкій же какой! все заигрываетъ. Онъ все увивается около мистриссъ Горъ, которая живетъ съ нами. Не лежитъ у меня къ ней сердце, Шусана, и къ мамзели Виргиніи тоже, ея горничной, хоть она со мною куда-тебѣ-какъ обходительна и ласкова, и говоритъ, что къ нашему семейству расположена.

Патрикъ Бирнъ все такой же остается, какъ былъ. Никакой не набрался образованности. За обѣдомъ такъ дѣлаетъ, что намъ всѣмъ черезъ него стыдъ. Что ему понравится, не беретъ себѣ на тарелку, а поставитъ передъ собою все блюдо, и съѣстъ, а другимъ не передастъ. Теперича обо всемъ написала, кромѣ стараго мусьё Григорья. Охъ, какой же безстыдникъ, старый французъ! Ни одного слова не скажетъ приличнаго, а у самого ужь всѣ зубы повыпадали. Иной разъ и слушать-то его, такъ не годилось бы.

Остаюсь и рекомендуюсь тебѣ всегдашняя пріятельница

Бетти Коббъ.

Что-что такое мнѣ сказывали, будто какой-то родственничекъ мистриссъ нашей померъ, и деньги ей оставилъ — правда ли? Разузнай, Шусана, моя милая, потому-что хочу, коли правда, просить прибавки жалованью, а ежели мистриссъ Д. не прибавитъ, хочу отойдти отъ нея. Мамзель Виргинія мнѣ вчера сказала, что есть тутъ одна богатая барыня, которой нужна надежная дѣвушка, чтобъ дочь ея поанглицкому учить; это бы наше дѣло; въ годъ дастъ пятьсотъ франковъ, значитъ двадцать фунтовъ, и пища ея, и прачкѣ платить будетъ она. Выгода есть. Окромѣ того, какой мнѣ почетъ въ домѣ будетъ отъ всей прислуги. Теперича кажный вечеръ учусь пофранцузскому у старика мусьё Григорья, и онъ говоритъ, будто черезъ недѣлю на порядкахъ буду умѣть.

ПИСЬМО VIII

Джемсъ Доддъ къ Роберту Дулэнъ, Е. В., въ Trinity College, въ Дублинъ.

Ты отгадалъ, милый Бобъ: изъ моего письма къ Викерсу вышла прескверная штука, хотя, надобно сказать, единственною причиною тому совершенное отсутствіе всякихъ благородныхъ чувствъ у этого человѣка. Къ неизъяснимому ужасу моему, однажды утромъ принесли съ почты нашему старику большой конвертъ, заключавшій въ себѣ мое «секретное и конфиденціальное» письмо, которое эта чернильная душа, Викерсъ, очень-хладнокровно возвратилъ для прочтенія моему отцу.

Ужь и до этой оказіи дѣла наши съ нимъ шли несовсѣмъ-ладно. Наканунѣ была бурная консультація по поводу расходовъ, которые поразили нашего лорда-казначея своей колоссальностью, а, по правдѣ говоря, были очень-умѣренны. Ты знаешь, Бобъ, что наша компанія составляетъ не малое число. Мистриссъ Г. съ горничною и разсыльнымъ, лордъ Джорджъ съ камердинеромъ, пять членовъ семейства Доддовъ съ двумя доморощенными слугами и еще двумя заграничными, занимаютъ бельэтажъ лучшаго отёля въ Боннѣ, съ отличнымъ столомъ, при достаточномъ количествѣ винъ: можно, кажется, и не дѣлая такъ-называемыхъ лишнихъ расходовъ, ожидать порядочныхъ издержекъ; и въ концѣ мѣсяца явились передъ нами дѣйствительно страшные счеты.

— Что это такое? сказалъ нашъ старикъ, разсматривая сквозь очки длинную фалангу цифръ въ итогѣ счета:- что это? зильбергрошены, что ли?

— Pardon, monsieur le comte, сказалъ трактирщикъ, кланяясь: — это прусскіе талеры.

Интересно было видѣть, какую гримасу онъ сдѣлалъ при такомъ отвѣтѣ! Джорджъ и я должны были бѣжать изъ комнаты, чтобъ не разразиться хохотомъ.

— Послушай, воротись къ нему, сказалъ мнѣ Джорджъ, когда мы до сыта нахохотались. Ты постарайся поуспокоить старика, а я пока съ дамами отправлюсь прогуляться.

Пріятная для меня обязанность! Но, дѣлать нечего, пошелъ.

Первый экстазъ изумленія не прошелъ еще у старика, когда я вошелъ; онъ стоялъ держа въ одной рукѣ счетъ, а другою схватившись за голову, и выраженіе лица было у него самое разстроенное.

— Знаешь ли, сказалъ онъ: — предчувствуешь ли ты, Джемсъ, по скольку въ мѣсяцъ мы проживаемъ?

— Рѣшительно не знаю, отвѣчалъ я.

— Какъ ты думаешь, велика ли эта сумма? спросилъ онъ, еще болѣе-рѣзкимъ голосомъ.

— Конечно, сэръ, доволь…но…не…

— Я говорю, столько ли мы проживаемъ, чтобъ мнѣ пришлось быть въ тюрьмѣ, а всѣмъ вамъ въ богадѣльнѣ, если есть въ этой проклятой землѣ богадѣльни?

Видя, что онъ совершенно забываетъ о трактирщикѣ, я попросилъ этого господина удалиться. При стукѣ двери, мой старикъ вскинулся опять. Онъ дико посмотрѣлъ вокругъ себя и потомъ, схвативъ кочергу, ударилъ ею по большому зеркалу, висѣвшему надъ каминомъ. Ударъ былъ такъ вѣренъ, что стекло разбилось на двадцать кусковъ, которые, звеня, полетѣли по паркету.

— Лучше буду помѣшаннымъ! вскричалъ онъ: — никто не скажетъ, чтобъ въ здравомъ разсудкѣ я дошелъ до такого неистовства. Пусть кончу жизнь въ сумасшедшемъ домѣ. И съ этими словами онъ бросился къ мраморному столу, на которомъ стояла большая фарфоровая ваза; быстрымъ прыжкомъ я предупредилъ его и усадилъ на диванъ. Увѣряю тебя, милый Бобъ, я насилу могъ удерживать его въ спокойномъ положеніи. Но черезъ нѣсколько минутъ началась реакція. Онъ выпустилъ изъ руки кочергу и сказалъ тихимъ, слабымъ голосомъ: — Теперь… теперь… я ничего… можешь пустить меня.

Нѣтъ сомнѣнія, съ нимъ дѣйствительно былъ припадокъ помѣшательства, но, къ-счастью, миновался такъ же быстро, какъ начался.

— Это, сказалъ онъ, указывая на зеркало: — будетъ стоить двадцати или двадцати-пяти фунтовъ.

— Можетъ-быть, меньше, сказалъ я, хотя зналъ, что не меньше.

— Ну, по-крайней-мѣрѣ это, я увѣренъ, спасло мое здоровье. Еслибъ я не разбилъ его, моя голова, кажется, не выдержала бы. Просмотри счетъ, Джемсъ, и скажи, сколько фунтовъ это составятъ.

Я сѣлъ за столъ и сосчиталъ, что всего выходитъ двѣсти семь фунтовъ стерлинговъ.

— А съ зеркаломъ около двухъ-сотъ тридцати, сказалъ онъ, вздыхая: — слѣдовательно, считая другія издержки, пять тысячъ фунтовъ въ годъ!

— Вы должны вспомнить, сказалъ я, стараясь успокоить его: — что это не исключительно наши издержки: съ нами живутъ Тайвертонъ и мистриссъ Горъ съ прислугою.

— Такъ! возразилъ онъ горячо: — но имъ нѣтъ дѣла до того, и онъ показалъ на зеркало, которое почему-то овладѣло его воображеніемъ. — Это исключительно наше удовольствіе! Въ его словахъ слышалась невыразимо-горькая сардоническая усмѣшка.

— Ну, сказалъ онъ болѣе-спокойнымъ и натуральнымъ голосомъ: — ну, посмотримъ же, какъ намъ быть. Это общій счетъ; почему не послать его къ лорду Джорджу; почему не послать къ вдовѣ? Они точно также могутъ платить за Доддовъ, какъ мы платимъ за нихъ — разумѣется, кромѣ зеркала.

Я замѣтилъ, что исполненіе такой мысли требуетъ большой деликатности; что если сдѣлать подобный шагъ безъ особеннаго такта, онъ можетъ быть принятъ за глубокое оскорбленіе. Однимъ словомъ, я дѣлалъ разныя предположенія, соображенія, чтобъ какъ-нибудь выиграть время и дать его мыслямъ другое направленіе.

— Ну хорошо; что жь ты присовѣтуешь? сказалъ онъ, какъ-бы желая вынудить у меня какой-нибудь опредѣленный проектъ.

Въ первую минуту располагался я поступить по извѣстному правилу нашихъ ораторовъ, которые, сказавъ, что «парламентъ можетъ рѣшить затрудненіе тремя способами», доказываютъ потомъ, что первый способъ нелѣпъ, второй неудобоисполнимъ, третій совершенно-невозможенъ. Но я видѣлъ, что отъ нашего старика нельзя отдѣлаться такъ легко, какъ отъ оппозиціи, потому сказалъ: «оставьте дѣло до завтра; я подумаю, посмотрю, что можно сдѣлать».

И тутъ я почувствовалъ, что придалъ дѣлу прекраснѣйшій оборотъ, потому-что, для ирландца въ затруднительныхъ обстоятельствахъ отсрочка совершенно равняется благопріятной развязкѣ. Отсрочка на нѣсколько часовъ совершенно утишила гнѣвъ старика; онъ развеселился и пошелъ ужинать, какъ ни въ чемъ не бывало; только шепнулъ, когда мы выходили изъ комнаты: — Не удивительно будетъ, если зеркало надъ каминомъ лопнетъ отъ жару.

— Это очень вѣроятно, прибавилъ я серьёзно, и мы пошли внизъ, гдѣ насъ ждали ужинать.

По чрезвычайной ли беззаботности, или чувствуя потребность поддержать свой духъ возбудительнымъ средствомъ, онъ потребовалъ двѣ бутылки шампанскаго и предложилъ тостъ за здоровье мистриссъ Горъ Гэмптонъ. Вообще, все прошло хорошо, и мы пожелали другъ другу доброй ночи съ пріятными надеждами на завтра.

Утро началось хорошо и мы сидѣли за завтракомъ весело, толкуя, какъ провести наступающій день, когда принесли съ почты пагубный пакетъ, о которомъ упоминалъ я въ началѣ письма.

— Не отгадаю ли я, чѣмъ онъ порадуетъ васъ? вскричалъ лордъ Джорджъ. — Васъ, вѣрно, сдѣлали, Доддъ, лордомъ-намѣстникомъ вашего графства? Вы качаете головой — нѣтъ? Ну, вѣрно вамъ дали мѣсто въ какой-нибудь колоніи?

— Быть-можетъ, орденъ Бани, сказала мистриссъ Горъ Гэмптонъ: — Мнѣ говорили, когда я уѣзжала изъ Лондона, что хотятъ наградить имъ нѣсколькихъ ирландцевъ.

— Я лучше желала бы титула баронета, возразила матушка.

— Вы забываете, перебилъ батюшка: — что министерство нынѣ въ рукахъ Тори, отъ которыхъ я не могу ожидать ничего. Я всегда держался въ политикѣ умѣренныхъ мнѣній, а въ послѣднее время они рѣшительно были невыгодны; спокойные люди, подобные мнѣ, всегда были забываемы.

— Такъ не хочу же быть спокойнымъ человѣкомъ! вскричалъ лордъ Джорджъ.

— Скажу вамъ, почему такъ поступалъ, продолжалъ батюшка, медленно разбивая ложечкою яйцо:- я довольно знаю людей, довольно видывалъ и разныхъ министерствъ: ни одно изъ нихъ не умѣло управлять Ирландіею какъ слѣдуетъ; ни одно не сдѣлало для нея ничего истинно-полезнаго, потому-то и сталъ я умѣреннымъ, то-есть ненадѣющимся много ни на Виговъ, ни на Тори.

— Однакожь вы поддерживали вашего друга Викерса, лукаво сказалъ Джорджъ.

— Правда, поддерживалъ; но вовсе не изъ патріотическихъ надеждъ. Я думалъ: всѣ вы, господа, одного сорта; толку нѣтъ ни въ одномъ изъ васъ; для Ирландіи вы ничего не дѣлаете; сдѣлайте же что-нибудь хоть для семейства Доддовъ. И вотъ посмотримъ, что-то сдѣлалъ Викерсъ, потому-что на адресѣ его рука.

Признаюсь тебѣ, милый Бобъ, я нѣсколько вздрогнулъ, когда онъ сломилъ печать. У меня въ умѣ толпилось пятьдесятъ разныхъ мыслей. «Викерсъ (думалъ я) „далъ мнѣ какое-нибудь проклятое консульство въ Гамбіи, или сдѣлалъ меня хранителемъ желтой лихорадки въ Чусанѣ“. Я предполагалъ десять разныхъ назначеній, изъ которыхъ каждое казалось мнѣ прямою дорогою на тотъ свѣтъ. Черныя ожиданія не прояснялись наблюденіями за выраженіемъ батюшкина лица, потому-что, по мѣрѣ того, какъ читалъ, онъ становился все мрачнѣе-и-мрачнѣе; губы его сжимались и дрожали, а глаза блистали злою радостью.

— Ну, К. Дж., сказала матушка, что же пишетъ Викерсъ? Старая пѣсня о томъ, что вакансій нѣтъ, или, наконецъ, онъ что-нибудь сдѣлалъ?

— Да, сударыня, сказалъ папа, повторяя послѣднія слова: — да, наконецъ онъ сдѣлалъ.

— Что же такое, папа? вскричала Мери Анна:- мѣсто, которое дается Джемсу, такого ли рода, чтобъ джентльмену было прилично принять его?

— Сдѣлалъ наконецъ, сдѣлалъ! вполголоса бормоталъ батюшка.

— Лучше поздно, чѣмъ никогда! весело вскричалъ Джорджъ.

— Ну, это еще неизвѣстно, милордъ! сказалъ батюшка, обращаясь къ нему, голосомъ отрывистымъ почти до оскорбительности. — Не знаю, ложно ли согласиться съ вами. Если молодой человѣкъ вступаетъ въ жизнь безъ всякаго образованія, безъ всякаго состоянія, вмѣсто всякаго наслѣдства только съ отцовскими долгами, то я несовершенно увѣренъ, принесетъ ли онъ своей карьерѣ пользу произведеніями такого рода.

И произнося эту рѣчь съ удареніемъ на каждомъ словѣ, онъ подалъ черезъ столъ письмо лорду Джорджу, который началъ читать его медленно и молча.

— А что касается васъ, милостивый государь, продолжалъ батюшка, обращаясь ко мнѣ: — для меня очень-грустно увѣдомить васъ, что въ настоящее время не представляется никакой вакансіи ни въ гвардіи, ни въ придворномъ штатѣ, гдѣ ваши способности были бы замѣчены и оцѣнены. Во всякомъ случаѣ, будетъ пріятно вамъ узнать, что ваши желанія, столь основательныя, извѣстны и вполнѣ одобрены лицами, отъ которыхъ зависитъ ихъ исполненіе. Вотъ письмо мистера Викерса. — И онъ подалъ маѣ слѣдующую записку:

„Почтеннѣйшій другъ, мистеръ Доддъ,

«Изъ прилагаемаго письма, за подписью вашего сына, узналъ я, до какой степени не соотвѣтствовала бы его справедливымъ ожиданіямъ ни одна изъ всѣхъ должностей, назначеніе на которыя зависитъ отъ моего слишкомъ-незначительнаго вліянія.

„Сообразно тому, я уничтожилъ черновой протоколъ опредѣленія на службу при Казначействѣ, вчерашняго числа состоявшійся относительно вашего сына, и не имѣя никакого вліянія въ тѣхъ вѣдомствахъ, на службу при которыхъ обращены его желанія, не могу сдѣлать ничего болѣе, какъ только выразить сожалѣніе о неспособности моей быть ему полезнымъ и высказать глубокое почитаніе, съ которымъ имѣю честь остаться

вашимъ покорнѣйшимъ слугою

Гэддингтонъ Виккерсъ.

Торговый Департаментъ, Лондонъ.

Мистеру Кенни Джемсу Додду, въ Боннѣ.

Передаю тебѣ, Бобъ, этотъ любезнѣйшій документъ слово-въ-слово, потому — что, прочитавъ его, я началъ опять читать и перечиталъ разъ двадцать.

— Быть-можетъ, вамъ будетъ пріятно оживить воспоминаніе о приложенномъ письмѣ, сказалъ батюшка:- милордъ Джорджъ будетъ такъ добръ, что передастъ его вамъ.

„Однако надобно сказать, письмо очень-хорошо“, отвѣчалъ Джорджъ, который, нельзя не отдать ему справедливости, не выдаетъ друзей въ бѣдѣ. „А со стороны этого молодца, Викерса, очень-мило говорить о невозможности сдѣлать то, выпросить другое. Всѣ мы хорошо знаемъ, какъ эти господа размѣниваются между-собою услугами. Одинъ говоритъ: «у меня есть знакомый, которому нужно дать мѣсто въ Пернамбуко»; другой отвѣчаетъ: «хорошо; дайте же вы моему знакомцу мѣсто въ 59-мъ полку». Всѣ эти слова о «назначеніи вчерашняго числа» просто вздоръ; ему хочется какъ-нибудь отдѣлаться. О, продувной парень вашъ пріятель Викерсъ! А какъ онъ разинулъ бы ротъ, еслибъ ему сказать, что письмо отъ Джемса — подложное, и вы съ величайшею благодарностью принимаете мѣсто, которое онъ даетъ.

— А что вы думаете? поспѣшно вскричалъ батюшка, съ отчаяніемъ хватаясь за малѣйшую тѣнь удачи. — Не написать ли ему такъ?

— Я сказалъ это въ шутку, отвѣчалъ лордъ Джорджъ, которому хотѣлось только, какъ онъ послѣ объяснялъ, перетащить нашего старика черезъ глубокую бездну горя. — Я сказалъ это въ шутку; письмо Джемса такъ хорошо, такъ превосходно написано, что было бы рѣшительно-глупо отрекаться отъ него. Вы не знаете, серьёзно продолжалъ онъ: — какая мудрая политика просить всегда чего-нибудь важнаго. Человѣкъ выигрываетъ этимъ уваженіе, если ему и не даютъ ничего; а если дадутъ вамъ что-нибудь, вы прикидываетесь неудовлетвореннымъ и продолжаете свои требованія. Наконецъ, не надобно забывать, что иногда дѣйствительно начинаютъ думать о человѣкѣ именно такъ, какъ онъ самъ себя представляетъ, и даютъ ему, чего онъ требуетъ.

— Лордъ Джорджъ совершенно справедливъ, подтвердила мистриссъ Горъ Гэмптонъ:- на половину эти вещи зависятъ отъ случая. Я очень-хорошо помню, какъ мой дядя просилъ для учителя своихъ дѣтей какое-нибудь ничтожное мѣстечко въ штатѣ посольства, а министръ, небрежно читая письмо (почеркъ моего дяди очень неразборчивъ), ошибся въ смыслѣ просьбы и назначилъ бѣднаго молодаго человѣка посланникомъ.

— Въ такомъ случаѣ, сухо замѣтилъ батюшка:- мистриссъ Д. могла бы тоже написать какому-нибудь министру.

Хотя это было сказано въ насмѣшку, но хохотъ, послѣдовавшій за остротою, воэстановилъ до нѣкоторой степени наше хорошее расположеніе духа, особенно, когда лордъ Джорджъ воспользовался случаемъ объяснить мистриссъ Горъ Гэмптонъ, въ чемъ дѣло, прося ее помочь въ немъ своимъ вліяніемъ.

— Смѣшно сказать, отвѣчала она:- что можно встрѣчать затрудненія въ подобныхъ вещахъ; но это дѣйствительно такъ. Герцогиня навѣрное будетъ извиняться тѣмъ, что ея мужъ министръ, или тѣмъ, что ея мужъ не министръ: она вѣчно извиняется. Лордъ Горроклифъ, я увѣрена, будетъ говорить, что недавно получилъ отказъ въ подобной просьбѣ и не можетъ вторично подвергать себя такому униженію. Но я всегда возражаю, что это эгоистическія колебанія; что я непремѣнно хочу получить чего прошу; что отказъ раздражаетъ мои нервы, и что я не хочу быть больна въ угодность ихъ капризамъ. Что нужно получить мистеру Джемсу?

Къ этомъ краткомъ вопросѣ, Бобъ, такъ много было практичности, здраваго смысла, рѣшительности, что еслибъ она, минуту назадъ, говорила нелѣпѣйшую безтолковщину, мы забыли бы все въ одинъ мигъ.

— Совершенный вздоръ, отвѣчалъ лордъ Джорджъ:- вы улыбнетесь, услышавъ, изъ чего мы столько хлопочемъ, и, сказавъ это, онъ шепнулъ на ухо нашему старику: — теперь дѣло въ шляпѣ; она терпѣть не можетъ просить о милостяхъ; но если ужь вздумаетъ… выразительный жестъ досказалъ, что успѣхъ вѣренъ.

— Вы еще не сказали мнѣ, чего же надобно требовать, начала она снова.

Лордъ Джорджъ подошелъ къ ея стулу и шепнулъ нѣсколько словъ.

Она отвѣчала такъ же тихо и потомъ оба они засмѣялись.

— Но вы конечно не скажете, вскричала она, обращаясь къ батюшкѣ: — что встрѣтили какое-нибудь затрудненіе въ этой ничтожной просьбѣ?

Нашъ старикъ пробормоталъ какое-то застѣнчивое признаніе, что онъ встрѣтилъ необыкновеннѣйшія препятствія исполненію своихъ желаній.

— Мнѣ кажется, сказала она вздыхая: — что они дѣлаютъ подобныя вещи именно съ цѣлью раздражать людей. Однажды они едва-было не услали Аугуста на Мысъ Доброй Надежды, и, увѣряю васъ, только одна леди Мери могла, и то съ величайшими хлопотами, добиться, чтобъ его избавили отъ такого назначенія. Они говорили, что его полкъ туда отправленъ. «Тѣмъ хуже для его полка! Мысъ Доброй Надежды — отвратительнѣйшее мѣсто!» возразила она. Это ужасно! Согласны ли со мною, мистриссъ Доддъ?

— По-моему не должно эту Надежду и называть доброй, если у нея на мызѣ дурно жить, отвѣчала матушка.

При такомъ несчастномъ промахѣ батюшка расхохотался до-упаду, потому-что въ послѣднее время только подобные случаи нѣсколько развеселяютъ его. Мистриссъ Горъ Гэмптонъ, разумѣется, не показала и виду, что замѣтила неловкій отвѣтъ, и, говоря:- но пора мнѣ приниматься за мои письма, приказала принесть свой письменный ящикъ — поспѣшность исполненія, которая дала новое направленіе всѣмъ нашимъ мыслямъ.

— Кому прежде писать? герцогу или леди Мери? сказала она, въ размышленіи. Глаза ея случайно обратились на матушку; матушка вообразила, что вопросъ мистриссъ Г. относится къ ней, и отвѣчала:

— Если, madame, вы спрашиваете меня, мнѣ бы казалось, къ-герцогу.

— По моему, къ леди Мери, возразилъ лордъ Джорджъ. Откапывать новости, пользоваться ими, въ этомъ никакой мужчина не сравнится съ женщиною. Герцогъ скажетъ при случаѣ вскользь: «меня просятъ вотъ о чемъ. Нѣтъ ли у васъ мѣста? А кстати, что новаго? Правда ли, что мѣняютъ форму киверовъ?» — и только; а леди Мери пріймется за дѣло не такъ. Она припомнитъ имя каждаго, кто можетъ быть полезенъ; она будетъ и разъѣзжать повсюду, и давать маленькіе обѣды, и толковать, и льстить, и ласкать, и интриговать, и показываться недовольною съ однимъ и ревновать съ другимъ; она приведетъ въ дѣйствіе тысячи силъ, о которыхъ не имѣютъ понятія существа мужскаго рода.

— Я все-таки думаю, что писать къ герцогу, сказала матушка, и Мери Анна наклоненіемъ головы показала, что соглашается съ нею.

Тутъ началось, Бобъ, настоящее преніе, въ родѣ парламентскаго, и ты удивишься, если разсказать тебѣ, какія сильныя выраженія и ѣдкія чувства были вызваны состязаніемъ партій о вопросѣ, въ которомъ всѣ мы ровно ничего не понимали. Мы съ батюшкою присоединились къ Тайвертону, и слѣдовательно побѣждали большинствомъ голосовъ матушку и Мери Анну. Но мистриссъ Г. объявила, что, кромѣ рѣшительнаго голоса, она имѣетъ также совѣщательный, и подавъ его въ пользу матушки, возстановила равновѣсіе. При такомъ раздѣлѣ голосовъ рѣшенія можно было достичь только примиреніемъ партій, и потому согласились, что мистриссъ Г. напишетъ и герцогу и лэди Мери; но день ужь пропалъ у насъ, благодаря пренію, потому-что почта, отходя, оставила мистриссъ Д. «продолжающею рѣчь», какъ выражаются газеты.

Вѣроятно, я слишкомъ растянуто описываю, милый другъ, эти подробности; но я хочу, по-крайней-мѣрѣ, показать тебѣ, какъ въ семействѣ Доддовъ ведутся вопросы внутренней политики, и доказать, что мы въ продолжительности, безплодности и желчности споровъ не уступимъ парламентскимъ ораторамъ. Ты не повѣришь, какія мелкія, но ядовитыя неудовольствія остались въ спорившихъ о такомъ пустомъ дѣлѣ. Остатокъ дня прошелъ довольно-мрачно, погому-что всѣ мы избѣгали другъ друга. Еслибъ на другой день была хорошая погода, все уладилось бы, погому-что мы отправились бы въ какую-нибудь загородную прогулку; но дождь лилъ какъ изъ ведра, тяжелыя тучи висѣли надъ Рейномъ, такъ-что должно было ограничиваться домашними средствами препровожденія времени — выраженіе, очень-часто равносильное понятію: «дрязги, взаимные упреки, брань».

Послѣ завтрака всѣ опять разбрелись, какъ наканунѣ. Старикъ нашъ ушелъ къ себѣ корпѣть надъ своими счетами и стараться доказать, что не онъ долженъ банкиру, а банкиръ ему. Матушка ушла въ свою комнату производить генеральный смотръ своему гардеробу. Лордъ Джорджъ отправился упражняться на бильярдѣ; я сталъ чистить охотничьи ружья и пистолеты — занятіе, таинственно-связанное съ дурною погодою, какъ-будто готовишь всѣ средства для-того, чтобъ застрѣлиться, если барометръ не поднимется. У мистриссъ Горъ былъ мигрень; Каролина сѣла, по обыкновенію, читать.

Такова была картина, представляемая семействомъ Доддовъ. Я не очень-то предаюсь размышленіямъ, Бобъ; но признаюсь тебѣ, тогда призадумался о прошедшемъ, съ легкими соображеніями о будущемъ. Сказанное мотивъ старикомъ наканунѣ была чистая правда: мы проживались страшнымъ манеромъ. Если продать всю нашу движимую и недвижимую собственность, денегъ едва-ли хватило бы на шесть или на семь лѣтъ такого житья. Эти выводы были серьёзны, хотя неслишкомъ-головоломны, и я душевно желалъ бы, чтобъ они принадлежала не моей головѣ. Большой привычки къ рефлексіи нѣтъ у меня, потому нѣтъ и гибкости въ умственныхъ способностяхъ. У такихъ людей, какъ я, мысли переминаются на одномъ мѣстѣ, пока вдругъ не ударятся отчаяннымъ галопомъ въ ту или другую сторону. Нѣчто въ этомъ родѣ случилось и со мною: вдругъ у меня появилась идея, что эмигрировать — единственное средство спасенія; и если я не опредѣлилъ еще куда именно, виною тому были скорѣе мои географическія познанія, нежели недостатокъ рѣшимости.

Единственная книга, въ которой могъ я найдти свѣдѣнія объ этомъ, была «Куковы Путешествія»; она, помнилось мнѣ, лежала въ батюшкиной спальнѣ; потому я сошелъ внизъ и былъ ужъ подлѣ маленькой оранжереи, находящейся передъ его дверью, какъ вдругъ замѣтилъ, сквозь густыя вѣтви деревьевъ, женское платье. Тихо началъ я подвигаться впередъ и, преодолѣвъ цѣлый рядъ трудностей, открылъ, что у дверей старика стоитъ одна изъ нашихъ дамъ, въ качествѣ любопытной и тайной слушательницы.

Я хотѣлъ убѣдить себя, что ошибаюсь; старался предположить, что дама «ботанизируетъ», или выбираетъ цвѣты для букета; но невозможно было отрицать непреоборимаго факта. Она стояла, пригнувшись къ двери, и неперемѣнно прикладывая то глазъ, то ухо, къ замочной скважинѣ. Ни такая аттитюда, ни самое дѣйствіе не были благовоспитанны; я рѣшился избавить ее отъ опасности быть замѣченною кѣмъ-нибудь другимъ въ подобной позѣ, толкнулъ горшокъ цвѣтовъ, и прежде нежели успѣлъ поставить его на мѣсто, она скрылась.

Я предвижу, какъ ты будешь смѣяться, Бобъ, когда я скажу, что, лишь только исчезла она съ горизонта, я смѣло сталъ на то самое мѣсто, которое занимала она. Конечно, чувство чести и деликатности говорило мнѣ, что единственною цѣлью моею было узнать, но какому поводу занялась она подслушиваньемъ. Мое любопытство не простиралось далѣе.

Сообразно тому, приложилъ я ухо къ замочной скважинѣ, и едва успѣлъ разобрать голосъ мистриссъ Горъ Гэмптонъ, какъ шумъ отодвигаемыхъ стульевъ и звуки шаговъ показали, что свиданіе окончилось. Одна секунда оставалась мнѣ спрятаться за деревья; дверь отворилась и на сцену вышли мистеръ Доддъ и мистриссъ Горъ Гэмптонъ, разговаривая между собою.

Видъ положенія былъ истинно-драматиченъ. Пестрый шлафрокъ и бархатная ермолка нашего старика, украшенная спереди поднятыми на лобъ очками, образовали прекрасный контрастъ граціозному неглиже мистриссъ Г. Г., газообразному, развѣвающемуся, отъ каждаго движенія получающему новое разнообразіе въ своей полувоздушной легкости.

— Милый мистеръ Доддъ, сказала она, съ необыкновеннымъ чувствомъ пожимая руку его — вы были такъ добры, такъ добры, что я не нахожу словъ для выраженія моей признательности. Я давно чувствовала необходимость этого объясненія; нѣсколько недѣль прошло прежде, нежели я успѣла собрать для того довольно бодрости: я иногда сомнѣвалась, какъ вы его пріймете.

— Ахъ, madame… прервалъ онъ, граціозно придерживая полы своей драпировки одною рукою, а другую прижимая къ сердцу.

— Добрая, милая душа! съ энтузіазмомъ вскричала она:- теперь я дивлюсь, что когда-нибудь сомнѣвалась въ васъ. Но еслибъ вы знали, какія горести испытала я, еслибъ вы знали, какими тяжкими уроками недовѣрчивость и подозрительность напечатлѣлись на моемъ юномъ сердцѣ.

— Ахъ, madame… пробормоталъ онъ, какъ-будто послѣднія слова произвели на него глубочайшее впечатлѣніе.

— Но теперь все кончено, все сказано! вскричала она своимъ натуральнымъ веселымъ голосомъ:- съ меня спало тяжелое бремя и я опять становлюсь, какою всегда была, становлюсь, благодаря вамъ, добрый другъ мой…

По энтузіазму акцента заключительной фразы, я, право, Бобъ, такъ и ожидалъ, что воспослѣдуетъ драматическое: «бросаются другъ-другу въ объятія»; мнѣ кажется, и нашему старику приходила та же мысль, но препятствіемъ была дѣйствительная или воображаемая необходимость придерживать въ союзѣ полы его тоги. Такъ или нѣтъ, но мистриссъ Г., какъ-будто боясь, что, расчувствовавшись, онъ упуститъ изъ-виду «единеніе», снова схватила обѣими ручками его незанятую руку и, пролепетавъ: «моя тайна безопасна; вамъ ввѣрено все», поспѣшными шагами удалилась, какъ-бы изнемогая отъ силы чувства.

Я, натурально, сталъ размышлять объ этой сценѣ, о томъ, какія обстоятельства могли побудить мистриссъ Г. Г. посѣтить нашего старика въ его комнатѣ и что за удивительная тайна ввѣрена его храненію. Правдоподобіемъ нельзя руководствоваться, когда хочешь объяснить поступки женщины. Еслибъ я разсказалъ тебѣ хотя половину нелѣпыхъ фантазій, родившихся въ моемъ воображеніи по этому случаю, ты непремѣнно призналъ бы меня сумасшедшимъ. Не хочу утомлять твоего терпѣнія перечисленіемъ ихъ, а просто скажу, что у меня нѣтъ, рѣшительно нѣтъ ключа къ странной тайнѣ. Нельзя просить и помощи лорда Джорджа для ея разъясненія, потому-что не могу разсказывать, какъ узналъ о ней.

Слѣдствіемъ такого случая было, что я совершенно забылъ объ эмиграціи, чисткѣ пистолетовъ и колонизаціи; мысли мои обратились къ тому, съ какими странными и необыкновенными случаями знакомитъ человѣка путешествіе; въ подобныхъ размышленіяхъ побрелъ я въ свою комнату и просидѣлъ у камина до самаго обѣда. За столомъ я наблюдалъ съ большимъ интересомъ за членами нашего общества, погруженными въ пучину своихъ чувствъ и мыслей. Въ манерахъ мистриссъ Горъ Гэмптонъ была какая-то томность, направленная преимущественно на моего старика, въ лицѣ котораго была очень-замѣтна озабоченность; а матушка, повидимому, что-то подозрѣвала. Казалось, что, сдерживая свое негодованіе, она хочетъ сообщить тѣмъ большую силу его предстоящему взрыву, и я призвалъ на помощь все свое мастерство, чтобъ отсрочить катастрофу; лордъ Джорджъ сильно содѣйствовалъ мнѣ и, благодаря присутствію стараго профессора восточныхъ языковъ, мы успѣли вечеромъ составить для нея партію виста.

Но — увы, Бобъ! даже четыре онёра не могли утѣшить ее; она покинула ломберный столъ и удалилась съ тѣмъ ужасающимъ величіемъ, которое бываетъ спутникомъ оскорбленнаго чувства.

Мы предполагали ѣхать отсюда прямо въ Баденъ-Баденъ, который, судя по всему, что я слышалъ, долженъ быть очарователенъ; но теперь, къ моему великому изумленію, оказалось, что, по какимъ-то неизвѣстнымъ причинамъ, должны мы сначала отправиться въ Эмсъ, и прожить тамъ недѣлю или двѣ прежде, нежели пустимся далѣе. Такое желаніе принадлежитъ мистриссъ Г., и лордъ, кажется, поддержалъ ее своимъ душевнымъ одобреніемъ, утверждая, что нелѣпо являться въ Баденъ прежде половины іюля. Мнѣ легко было видѣть, что въ этой перемѣнѣ плана скрываются какія-то тайныя цѣли, но открыть ихъ — выше моихъ силъ, потому-что Тайвертонъ ничего не хочетъ объяснить.

Итакъ вотъ положеніе нашихъ дѣлъ въ настоящую минуту; завтра, быть-можетъ, начнутся непріязненныя дѣйствія; но не могу оставлять письма до того времени. Ты видишь, что мы раздроблены на такія же враждебныя партіи, какъ парламентъ. Нѣкоторые изъ насъ, безъсомнѣнія, имѣютъ при этомъ самостоятельныя убѣжденія, другіе слѣдуютъ постороннему вліянію — все совершенно какъ въ парламентѣ; но какъ мы поведемъ свои дѣла при такой разноголосицѣ — не въ состояніи постичь

Твой преданный другъ

Джемсъ Доддъ.

Распечатываю письмо, чтобъ сказать, что лордъ Дж. пришелъ ко мнѣ и раскрылъ систему нашего дѣйствованія. Герцогиня Гогеншвиллингенская должна пріѣхать на этой недѣлѣ въ Эмсъ, и мистриссъ Г. Г. необходимо видѣться съ нею. Онѣ были прежде задушевными пріятельницами, но въ послѣднее время по какимъ-то причинамъ возникла между ними холодность. Лордъ Дж. объяснялъ мнѣ все это, но я не могъ ясно слѣдить за его разсказомъ. Дѣло въ томъ, что какой-то членъ герцогской, или, можетъ-быть, еще болѣе-высокой фамиліи хотѣлъ или не хотѣлъ жениться на какой-то графинѣ или герцогинѣ, и что мистриссъ Г. Г. или герцогиня гогеншвиллингенская старалась устроить или разстроить эту свадьбу. Довольно того, что изъ дѣйствующихъ лицъ этой исторіи не было ни одного ниже графа, и все происходило въ высшемъ аристократическомъ кругу.

Вслѣдствіе всего того, существеннѣйшее для насъ обстоятельство: нашъ старикъ завтра поѣдетъ провожать мистриссъ Г. Г. въ Эмсъ, а мы отправимся вслѣдъ за ними черезъ два или три дня. Какъ прійметъ матушка такое извѣстіе, и кто рѣшится ей сообщить его — вопросы нелегко-разрѣшимые.

Часть третья

ПИСЬМО I

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галларъ.

Милая Молли,

Только привычка страдать поддерживаетъ мой духъ и дастъ мнѣ силу раздѣлить съ вами мученія моего растерзаннаго сердца. Съ того времени, какъ я въ послѣдній разъ писала вамъ, я испытывала только однѣ скорби и непріятности. Я предвидѣла ихъ, потому-что нѣсколько дней тому, несносное животное, Патрикъ Бирнъ, опрокинулъ лампу и пролилъ все масло на софу; пока другіе вытирали и чистили ее спиртомъ съ мыломъ, я сидѣла и плакала, предвидя бѣды; я знаю, что пролить масло — хуже всего, что только можетъ случиться.

Что жь вы думаете? На слѣдующее утро Бетти Коббъ взяла и разрѣзала на двѣ полосы мою кружевную фалбалу, чтобъ сдѣлать оборку къ чепцу; и этого мало: въ мое новое атласное платье съ букетами розъ по темной матеріи, она вставила переднее, полотнище низомъ кверху — вотъ что значитъ пролить масло!

Я старалась укрѣпиться духомъ противъ этихъ непріятностей, какъ приходитъ почтальйонъ; взглянувъ только на его сумку, я знала ужь, что въ ней дурныя для насъ вѣсти, знала такъ вѣрно, какъ-будто сама была въ сумкѣ. Часто говорятъ о предчувствіи; у меня было тоже предчувствіе, Молли; нельзя ему не вѣрить; у меня оно было, когда я носила Мери Анну: мнѣ все казалось, что ребенокъ родится на шеѣ съ бородавками въ видѣ гороха. Что жь вы думаете? не прошло недѣли, какъ на охотѣ товарищъ подстрѣлилъ, по-несчастью, мистера Додда, и онъ воротился съ пятью крупными дробинами въ боку. Вотъ вамъ и горошины! Я, впрочемъ, тогда порадовалась, что не случилось чего-нибудь со мною.

Возвратимся же къ почтальйону. Я посмотрѣла на него и сказала про-себя, какъ часто говорю К. Дж.: «съ виду ты смиренъ и хорошъ, а вѣкъ бы не желала тебя встрѣчать». И вы увидите, что это было справедливо и относительно почтальйона и относительно К. Дж.

Первое письмо, которое онъ вынулъ, было ко мнѣ и на адресѣ была рука мэк-кертіевскаго повѣреннаго, Уатерса. Оно начиналось тарабарщиной и мудреными словами, безъ которыхъ адвокаты не могутъ обходиться, именно чтобъ запутать человѣка, и потомъ, какъ говорится, въ мутной водѣ рыбу ловить. Но въ концѣ, мой другъ, онъ написалъ просто и ясно: «изъ прилагаемаго счета вы увидите, что, за уплатою законныхъ пошлинъ и другими расходами, сумма, остающаяся въ вашемъ распоряженіи, простирается до тысячи двухъ-сотъ тридцати четырехъ фунтовъ, шести шиллинговъ и девяти съ половиною пенсовъ». Я чуть не покатилась со стула, прочитавъ это; я затряслась и задрожала, и — ужь не помню даже — кажется, громко вскрикнула, потому-что и передъ тѣмъ нервы мои были слабы, а ударъ былъ слишкомъ-ужасенъ для моей комплекціи. Тысяча-двѣсти-тридцать-шесть фунтовъ! А я ждала по-крайней-мѣрѣ пятнадцати или шестнадцати тысячъ! И въ то самое проклятое утро ужь совсѣмъ-было рѣшилась развестись съ К. Дж.! Я расчитывала, что буду имѣть своего ежегоднаго дохода около шести-сотъ фунтовъ, и ужь изъ одного приличія, К. Дж. не могъ не опредѣлить мнѣ еще трехъ или четырехъ-сотъ: съ такими средствами, при моемъ знаніи заграничной жизни, я могла бы очень-хорошо проводить здѣсь время. Надобно вамъ замѣтить, Молли, что жить въ разводѣ за границею вовсе не считается неприличнымъ. Здѣсь не то, что въ Ирландіи, гдѣ тотчасъ начинаются сплетни; кромѣ-того, здѣсь не скрываются ни въ чемъ отъ свѣта, и можно, представивъ факты, зажать ротъ клеветникамъ. Здѣсь — я разумѣю въ лучшемъ обществѣ — на одну женщину, живущую съ мужемъ, найдете трехъ дамъ, которыя разошлись съ мужьями. Сначала это мнѣ казалось нехорошо; но такое понятіе — ирландскій предразсудокъ, и, подобно другимъ, я освободилась отъ него. Лучше всего убѣждаешься въ его неосновательности, коротко узнавъ дамъ, ставшихъ въ подобное положеніе. Упоминаю о томъ, желая показать вамъ, что еслибъ я имѣла достаточныя средства и развелась съ К. Дж., то была бы принята во всѣхъ обществахъ. Дѣйствительно, милая Молли, можно сказать коротко: если женщина живетъ съ мужемъ, это представляетъ ей нѣкоторыя выгоды у насъ въ Ирландіи; но за границею она лишается черезъ это всякаго сочувствія отъ общества — вмѣсто одного друга, котораго имѣли въ мужѣ, вы здѣсь пріобрѣтаете по-крайней-мѣрѣ десять, оставляя его.

Это объяснитъ вамъ, почему мысли мои склонялись къ разводу; конечно, оставаясь въ Ирландіи, никогда я не думала бъ о немъ. Грустно и прискорбно говорить это, но должно сказать, милая Молли, что въ Ирландіи у насъ такія же понятія объ образованности, какъ, по выраженію лорда Джорджа, у Патрика Бирна объ астрономіи.

Теперь вы можете судить, что я чувствовала по прочтеніи уатерсова письма, увидѣвъ, что всѣ мои свѣтскія надежды разлетаются, какъ перья ощипанной курицы. Тысяча-двѣсти фунтовъ! Не на смѣхъ ли это? Да, Молли, я столько плакала въ ту ночь, какъ никогда не думала плакать по Джонсѣ Мэк-Керти! У меня и у Мери Анны на другой день глаза были красны, такъ-что страшно было взглянуть въ зеркало. Первый и, разумѣется, важнѣйшій ударъ состоитъ въ потерѣ денегъ; кромѣ-того, я думала, какъ восторжествуетъ К. Дж., узнавъ о моемъ несчастіи; потому-что, надобно сказать, одна мысль о томъ, что я буду независима, бѣсила его до сумасшествія. У него, кажется, мелькало затаенное подозрѣніе, что я хочу развестись, и теперь, когда онъ узнаетъ, какія пустыя деньги достались мнѣ, его насмѣшки будутъ невыносимо-дерзки. Я предчувствовала, какъ онъ будетъ меня терзать и мучить съ утра до ночи. Эта мысль была ужасна; я изнемогала подъ ея бременемъ, Молли. Я знала его хорошо; я знала, что онъ не ограничится насмѣшками надъ моимъ наслѣдствомъ; что онъ будетъ позорить родъ Мэк-Керти и всѣхъ моихъ родныхъ. Эти выскочки всегда ненавидятъ людей, подобныхъ намъ.

Мы съ Мери Анною толковали цѣлую ночь, разсматривали со всѣхъ возможныхъ сторонъ, какъ намъ поступить. Если мы оставимъ все въ секретѣ, тогда ненужно дѣлать траурнаго платья для себя и для прислуги: это большая выгода; но нельзя будетъ принять имя Доддъ Мэк-Мерти, фамильный гербъ и прочее, не объявляя о смерти бѣднаго Джемса Мэк-Керти. Затрудненіе было въ этомъ обстоятельствѣ; Мери Анна твердо защищала мнѣніе, что важнѣе всего прекрасная возможность освободиться отъ имени «Доддъ» или по-крайней-мѣрѣ прикрыть его тѣнью имени Мэк-Керти.

Ахъ, моя милая Молли! вы знаете пословицу: «бѣда одна не приходитъ»; пока мы разсуждали объ этомъ, мнѣ грозилъ новый громовый ударъ, и я того не предвидѣла. Въ послѣднемъ письмѣ я упоминала о дамѣ, въ компаніи съ которою мы согласились путешествовать — о мистриссъ Горъ Гэмптонъ, очень-красивой, роскошной женщинѣ, хотя, скажу вамъ, ея красота не въ моемъ вкусѣ.

Она высокаго роста, брюнетка, умѣетъ мило, нѣжно держать себя съ мужчинами. Это болѣе всего вредитъ счастью другихъ. Всѣ мы сначала очень ее полюбили: мнѣ кажется, она поставила это себѣ цѣлью, и не щадила усилій, чтобъ примѣняться къ характеру каждаго изъ насъ. Я старалась быть съ нею такъ же предупредительна и пристрастилась, въ угоду ей, къ разнымъ наукамъ и искусствамъ, въ которыхъ не находила никакой пріятности. Но я, какъ говорится, увлеклась потокомъ, и посмотрите, въ какую бѣду занесена я теперь! Клянусь, мнѣ и тогда мало вѣрилось, чтобъ молодая, красивая женщина думала только о каменныхъ лягушкахъ и травѣ: такіе вкусы ненатуральны, потому я зорко смотрѣла за нею. Нѣкоторое время подозрѣвала я, что она нѣжничаетъ съ лордомъ Джорджемъ, потомъ показалось мнѣ, что — съ Джемсомъ; но наконецъ, другъ мой Молли, истина пронзила мою душу, какъ ударъ молніи, и я на минуту потеряла умъ отъ удара. Вообразите, я увидѣла, что истинный поклонникъ ея — представьте, кто? — самъ К. Дж., которому исполнится въ ноябрѣ пятьдесятъ-восемь лѣтъ, а, быть-можетъ, и больше, только онъ не признается…

Разскажу вамъ, какъ я узнала о такой невѣроятной измѣнѣ. Въ моемъ прискорбіи о наслѣдствѣ, пошла я прогуляться, чтобъ наединѣ собраться съ мыслями, и дошла до оранжереи, гдѣ, надѣялась, никто не помѣшаетъ моему раздумью.

Комната К. Дж. находится въ концѣ теплицы, но я не обратила на это вниманія, сидя съ тяжелымъ сердцемъ подъ фиговымъ деревомъ и занятая только своими несчастными обстоятельствами — какъ вдругъ послышался между деревьевъ шелестъ женскаго платья. Я взглянула и увидѣла мистриссъ Горъ Гэмптонъ, въ бѣломъ кисейномъ пеньюарѣ, красиво-обшитомъ кружевами, съ двумя оборками вокругъ шеи, съ двумя оборками и на рукавахъ, такъ-что парадъ ея былъ очень-изященъ.

«Что это значитъ?» подумала я, потому-что, вы догадываетесь, что не могла жь она такъ разодѣться, чтобъ только идти сорвать лимонъ; и молча стала я наблюдать за нею. Она постояла, очевидно прислушиваясь, минуту или двѣ-; потомъ сорвала два или три цвѣтка, воткнула ихъ за поясъ и начала, очень-тихо напѣвать какую-то арію, какъ-будто про-себя. Это, я думаю, было у нихъ сигналомъ, потому-что дверь К. Дж. отворилась и появился онъ собственною персоною. И какъ же онъ былъ миловиденъ, въ своемъ оборванномъ шлафрокѣ и засаленной ермолкѣ, раскланиваясь и расшаркиваясь, какъ старый орангутангъ! «Я не зналъ, что такая роза расцвѣла въ оранжереѣ», сказалъ онъ, ухмыляясь и, безъ-сомнѣнія, воображая себя удивительно-очаровательнымъ.

— Вы не скажете, что выбрали себѣ комнату здѣсь только въ надеждѣ подстерегать, какъ распускаются бутончики цвѣтовъ, отвѣчала она, и потомъ, сказавъ тихимъ голосомъ какую-то фразу, на которую онъ отвѣчалъ такъ же тихо, она вошла въ его комнату и онъ затворилъ за нею дверь.

Вѣроятно, я упала въ обморокъ, увидѣвъ это; не знаю ничего; помню только, что лимонныя и померанцовыя деревья кружились и вертѣлись вылазахъ моихъ, и что я какъ-бы неслась по Рейну на паромѣ. Я перенесла эту муку, вѣроятно, чтобъ испытать еще ужаснѣйшія. Быть-можетъ, лучше было бы для меня покинуть міръ, полный скорби, злыхъ мужей и коварныхъ женщинъ. Очнувшись, я мгновенно вспомнила все; едва я не закричала, не призвала всѣхъ жителей отели быть свидѣтелями преступнаго свиданія; но у меня достало силы побѣдить это инстинктивное движеніе, я подкралась къ двери и взглянула въ замочную скважину.

К. Дж. сидѣлъ въ своемъ большомъ креслѣ; она сидѣла на стулѣ подлѣ него. Онъ читалъ письмо, а она смотрѣла на его лицо, слѣдя за его чувствами.

— Прочитайте еще вотъ это, сказала она, передавая ему другую бумагу:- вы увидите нѣчто еще худшее.

— Сердце мое обливается кровью., мистриссъ Гэмптонъ; о, какъ вы несчастны! сказалъ онъ снимая очки и вытирая глаза, которые послѣ того сильно раскраснѣлись, потому-что платокъ его былъ весь въ табакѣ: — сердце мое обливается кровью!

Такъ онъ говоритъ ей — и, трудно повѣрить, я удержалась, не отворила двери!

— Я была увѣрена въ вашей симпатіи; знала, что найду въ васъ чувствительное сердце, милый мистеръ Доддъ, сказала она, рыдая.

«Разумѣется, ты была увѣрена» сказала я про-себя: «именно такого стараго дурака тебѣ и нужно было. Но и я подѣйствую на его сердце, или буду не Джемима Доддъ!»

— Слышали ль вы когда-нибудь о такомъ ужасномъ дѣлѣ? сказала она, все продолжая рыдать.

— Никогда, никогда, вскричалъ онъ, сжимая руки на груди. — Я не думалъ, чтобъ натура человѣческая была способна къ такому безчеловѣчному обращенію съ молодостью, красотою, прелестью. Такъ можетъ поступать только бразильскій плантаторъ!

— Ахъ, мистеръ Доддъ!.. сказала она, смотря ему въ глаза.

— Въ Африкѣ, подъ тропиками, сказалъ онъ: — могутъ найдтись такіе изверги; но въ нашихъ странахъ, въ нашемъ вѣкѣ…

— Ахъ, мистеръ Доддъ! повторяла она: — только въ ирландскомъ сердцѣ живутъ такія благородныя чувства!

Хитрая тварь! она инстинктомъ знала нѣжнѣйшую струну въ его душѣ, потому-что дѣйствительно, если чему не можетъ онъ противостоять, то именно призыву къ его ирландской душѣ! И чтобъ дать вамъ понять, Молли, всю силу ея коварства, скажу, что она открыла эту слабость въ К. Дж., не проживъ съ нимъ мѣсяца, между-тѣмъ, какъ я замѣтила это только черезъ восемь или девять лѣтъ замужства!

Двѣ или три минуты я была такъ взволнована и поражена, что не могла ни подслушивать, ни подсматривать; но, оправившись, я увидѣла, что ея рука лежитъ въ его рукѣ, и она говоритъ самымъ нѣжнымъ голосомъ:

— Итакъ, я могу разсчитывать на вашу доброту, могу быть увѣрена въ вашей дружбѣ?…

— Можете, можете, madame! сказалъ онъ.

Да, Молли, онъ называлъ ее madame!

— Еслибъ кто-нибудь былъ столь жестокъ, неблагороденъ, или низокъ, сказала она, рыдая:- чтобъ клеветать на меня, вы будете моимъ покровителемъ; подъ вашей кровлей найду я убѣжище. Вашъ характеръ, ваше положеніе въ обществѣ, почетное мѣсто, какое всегда вы занимали въ свѣтѣ, ваше родительское достоинство, ваши лѣта — все это будетъ служить лучшимъ опроверженіемъ всякому скандалу, какой можетъ изобрѣсти злоба; ваши почтенныя сѣдины…

Въ этотъ самый моментъ я услышала, что кто-то идетъ быстрыми шагами, потому-что застучалъ опрокинутый горшокъ цвѣтовъ и у меня едва осталось время удалиться въ мою комнату, гдѣ я бросилась на постель и рыдала два часа.

Много перенесла я непріятностей, Молли. Ни одна женщина, я думаю, не видѣла столько огорченій и горя, какъ я. Со дня моего, можно сказать неравнаго брака, съ К. Дж. до настоящей минуты, я только переходила отъ одного терзанія къ другому. Но, мнѣ кажется, никогда не плакала я такъ искренно, потому-что ни ошибиться, ни обмануться было нельзя: — я слышала все своими ушами, видѣла все своими глазами!

Я слышала ихъ планы и предположенія, слышала какъ они радуются, что онъ пожилыхъ лѣтъ, что онъ отецъ взрослыхъ дѣтей, и потому никто не будетъ подозрѣвать, чѣмъ онъ занимается. Эти почтенныя сѣдины, какъ назвала она, будутъ свидѣтельствовать за него.

Ахъ, Молли! не правда ли, это было слишкомъ-низко? Можно ли повѣрить, что въ мірѣ есть столько коварства? Нѣтъ, я никогда не вѣрила тому. Я думала, что испытала довольно обмановъ въ Ирландіи; я знала, какъ безсовѣстно крадутъ у меня шерсть, знала, что Матвѣй мошенничаетъ — но все это ничто въ сравненіи съ измѣной, жертвою которой стала я теперь!

Успокоившись нѣсколько, я послала за Мери Анной и разсказала ей все; но какая испорченность души! она не хотѣла согласиться со мною ни въ чемъ. «Мистриссъ Горъ показывала какія-нибудь дѣловыя бумаги», говорила она: «у этой женщины какая-нибудь тяжба, или, быть-можетъ, какъ у насъ, дѣло по наслѣдству, и ей нужно посовѣтоваться объ этомъ». Но какъ нелѣпо такое предположеніе! Конечно, для-того, чтобъ дать подобный совѣтъ, нѣтъ необходимости быть отцомъ семейства. И вотъ, Молли, я оставалась одинока, но имѣя ни въ комъ ни опоры, ни помощи! Въ первый разъ съ тѣхъ-поръ, какъ нахожусь за границею, желала я быть въ Додсборо. Нѣтъ, К. Дж. не рѣшился бы вести себя подобнымъ образомъ въ Ирландіи, гдѣ были бъ на него обращены глаза всѣхъ сосѣдей.

Тяжкую ночь провела я, Молли, потому-что Мери Анна не оставляла моей комнаты, продолжая спорить со мною, стараясь убѣдить меня, что я ошибаюсь, и что если буду поступать сообразно моему заблужденію, то погублю всѣхъ насъ. «Теперь мы нашли», говорила она: — «самый благопріятный, невѣроятно-счастливый случай быть введены въ лучшее общество. Мистриссъ Г. аристократка, въ короткихъ сношеніяхъ со всѣми членами фёшёнэбльнаго свѣта: если мы поссоримся, даже просто будемъ имѣть легчайшую непріятность съ нею, чѣмъ опять мы будемъ? Кто захочетъ принять насъ? У насъ ужь и безъ того много препятствій къ успѣху въ обществѣ; уродливый костюмъ папа, имя „Доддовъ“, уже довольно вредятъ намъ, и только величайшій тактъ и геніальнѣйшій образъ дѣйствій могутъ превозмочь эти неудобства. Мы, говорила Мери Анна: — пускаемся въ море, рискуя всѣмъ въ мірѣ; не будемъ же отталкивать лоцмана…» прекрасный лоцманъ — женщина, которая низвергаетъ въ пучину все наше семейство!

Но, такъ или иначе, Мери Анна уговорила наконецъ меня обуздать мои чувства, довольствоваться наблюденіемъ за ихъ поведеніемъ: они не могутъ предполагать, что мнѣ все извѣстно, и слѣдовательно я могу быть увѣрена, что поймаю ихъ.

Принявъ этотъ планъ, я стала покойнѣе душою, потому-что, какъ я замѣтила Мери Аннѣ, имѣю необыкновенную власть надъ собою, и, покушавъ холодныхъ цыплятъ съ салатомъ, который Мери Анна приготовляетъ удивительно, и выпивъ стаканъ нигоса [35], я крѣпко проспала до вечера.

Мери Анна два раза приходила посмотрѣть, не проснулась ли я, но я лежала въ полусонной дремотѣ и не слышала ничего, пока она сказала, что мистриссъ Горъ Гэмптонъ чрезвычайно желаетъ переговорить со мною о чемъ-то по-секрету. «Кажется», сказала Мери Анна, «что ей нуженъ вашъ совѣтъ въ какомъ-то затруднительномъ дѣлѣ, потому-что она очень взволнована и чрезвычайно-нетерпѣливо ждетъ, пока вы ее примете». Сначала я думала сказать, что нездорова и не могу ни съ кѣмъ видѣться; но Мери Анна убѣдила меня, что лучше принять ее; потому я надѣла черное атласное платье съ тремя воланами и свою агатовую брошку, изъ уваженія къ памяти покойнаго Джонса Мэк-Керти; потомъ стала ожидать ее со всѣмъ спокойствіемъ, какое было возможно въ моемъ положеніи.

Мери Анна часто замѣчала, что въ моей манерѣ, когда я оскорблена, чрезвычайно-много спокойнаго достоинства, которое очень пристало мнѣ; я думаю, что въ веселомъ расположеніи духа бываю болѣе-плѣнительна; но Мери Анна находитъ, что величественность еще болѣе идетъ ко мнѣ. Въ настоящемъ случаѣ, предполагаю, была я удивительна, потому-что мистриссъ Горъ Гэмптонъ, вошедши въ комнату, невольно остановилась какъ пораженная, потомъ, быстро поправляясь, бросилась обнимать меня.

— Простите мою неделикатность, милая мистриссъ Доддъ: я знаю, что нѣтъ ничего неделикатнѣе, какъ дѣлать какія-нибудь замѣчанія о туалетѣ друга, но я положительно не могу удержаться. Вашъ чепецъ очарователенъ, невообразимо-очарователенъ!

На мнѣ былъ, Молли, тюлевый чепецъ, съ гвоздиками и синими лентами, купленный всего за восемь франковъ, потому я показала ей, что лесть ея безполезна:- Мой чепецъ самый простенькій, madame, сказала я: — и тѣмъ приличнѣе для моихъ лѣтъ.

— Для вашихъ лѣтъ! сказала она, засмѣявшись такъ, что нѣсколько времени не могла продолжать фразы:- скажите лучше, для нашихъ лѣтъ! и я надѣюсь, я убѣждена, что наши лѣта именно тѣ самыя, въ которыя женщина наиболѣе должна наслаждаться свѣтомъ и наиболѣе привлекательна для свѣта.

Я не могу передать въ порядкѣ всѣхъ словъ ея, Молли; не знаю, чего наговорила, чего не наговорила она о графиняхъ и герцогиняхъ, и другихъ аристократическихъ дамахъ, которыя не производили никакого впечатлѣнія въ обществѣ, пока не были «въ нашихъ лѣтахъ». Она хитрая женщина и всегда умѣетъ говорить пріятное для человѣка; но я должна сказать, что многія изъ ея замѣчаній были совершенно и безспорно-справедливы; особенно все, что она говорила о спокойной величественности и тихой прелести женщины. Въ этомъ я была совершенно согласна съ нею, потому-что меня всегда необыкновенно оскорбляла легкомысленная вертлявость, которую замѣчаемъ въ молодыхъ дѣвицахъ и даже во многихъ замужнихъ молодыхъ женщинахъ.

Мы много говорили объ этомъ, и я такъ соглашалась съ нею во всѣхъ понятіяхъ, что ежеминутно была въ опасности забыть о необходимости держать себя съ нею холодно и далеко; но часто пробѣгала по мнѣ какая-то дрожь и я удерживала дружескія фразы, вертѣвшіяся у меня на языкѣ, и называла ее «madame» съ такимъ тономъ въ голосѣ, который холодилъ ее.

— Ахъ, ужь четыре часа! сказала она, взглянувъ на свои часы:- а я не сказала вамъ еще ни слова о дѣлѣ, совѣтоваться о которомъ пришла. Вы, конечно, знаете, о чемъ я говорю?

— Не имѣю этой чести, madame, сказала я съ достоинствомъ.

— Ужели? Итакъ, мистеръ Доддъ не сообщилъ вамъ, не говорилъ вамъ ничего?

— Нѣтъ, madame, мистеръ Доддъ не говорилъ мнѣ ничего! Я произнесла эти слова съ такимъ выраженіемъ, что камень покоробился бы отъ нихъ.

— Ахъ, какъ несносны эти мужчины! сказала она, засмѣявшись:- они ничего не помнятъ!

— Иногда они даже забываются, madame! сказала я съ такимъ взглядомъ, который долженъ бы пронзить ее, какъ ножъ.

Она такъ смѣшалась, Молли, что показала видъ, будто ищетъ чего-то въ своемъ сакѣ, и нѣсколько секундъ держала голову наклонивши.

— Куда же я положила это письмо? говорила она: — я такъ разсѣянна въ этихъ случаяхъ: бросаю письма всюду; къ-счастью, у меня нѣтъ секретовъ — не правда ли?

Это было ужь черезчуръ нагло, Молли; я могла только сказать: «Гм!»

— Вѣроятно, я забыла его на столѣ, сказала она, продолжая рыться въ сакѣ: — или, быть-можетъ, выронила, идя сюда.

— Не въ оранжереѣ ли, madame? сказала я съ пронзающимъ взглядомъ.

— Я туда никогда не хожу, отвѣчала она спокойно: — тамъ сквозной вѣтеръ, такъ-что рискуешь простудиться.

Дерзость такого отвѣта поразила меня такъ, что едва не сдѣлалось со мною дурно. Безстыдство, съ которымъ она устояла противъ моихъ словъ, сдѣлаетъ ее способною на все, подумала я, и съ той минуты осталась передъ нею существомъ безсильнымъ и беззащитнымъ.

— Письмо, которое хотѣла я показать, отъ старухи мадамъ де-Ружмонъ, которая состоитъ въ свитѣ герцогини, и пишетъ, что онѣ пріѣдутъ въ Эмсъ никакъ не позже 24-го. Въ немъ ужасно-много извѣстій и слуховъ, потому-что, вы знаете старуху Ружмонъ: у нея удивительный тактъ и она превосходно разсказываетъ.

И она пустилась говорить, какъ трещотка, такъ скоро и много, Молли, что еслибъ я даже вполнѣ знала все, о чемъ идетъ рѣчь, то не въ-состояніи была бы слѣдить за нею. У нея на языкѣ вертѣлись тысячи князей, герцоговъ, графовъ, особъ еще болѣе знатныхъ; она разсказывала обо всемъ: о ихъ предкахъ, о нихъ, о фамильныхъ связяхъ, непріятностяхъ, характерахъ, намѣреніяхъ, интригахъ, такъ-что въ ушахъ моихъ звучала непостижимая, безконечная путаница, и я какъ-бы опомнилась отъ дикаго бреда, когда она заключила свою длинную рѣчь словами, для меня понятными: «Итакъ, милая мистриссъ Доддъ, обстоятельства расположились такъ, что вы согласитесь, я увѣрена, со мною: нельзя терять времени».

— Мнѣ кажется, нельзя, сказала я, рѣшительно не зная, о чемъ говорю.

— Я знала, что вы такъ скажете! продолжала она, пожимая мою руку. — У васъ неизмѣнный тактъ въ рѣшеніи каждаго вопроса, напоминающій леди Педдингтонъ. Вы знаете, говорятъ, что она и герцогъ Бабингтонъ ни разу въ жизни не ошибались! Потому для меня необыкновенно-успокоительно, что вы смотрите на это дѣло одинаково со мною. И какъ пріятно будетъ бѣдной герцогинѣ имѣть насъ вокругъ себя! потому-что, клянусь вамъ, мистриссъ Доддъ, я люблю ее для нея самой. Многіе показываютъ ей привязанность по своекорыстнымъ побужденіямъ, зная, въ какой милости она у королевы Викторіи; но я люблю ее для нея самой; такъ будете любить ее и вы, несравненная моя мистриссъ Доддъ. Эгоисты имѣютъ въ виду выгоды, которыя могутъ получить отъ ея громаднаго вліянія, имѣя въ виду выгодныя мѣста для своихъ дѣтей, и такъ далѣе; но я знаю, какъ мало имѣютъ цѣны подобныя вещи въ вашихъ глазахъ, и я должна прибавить, что вы совершенно-справедливы, смотря такъ независимо на окружающихъ васъ. Ваша фамилія, къ-счастью, поставлена такъ высоко надъ всѣми случайностями благосклонной фортуны; и еслибъ даже вамъ вздумалось искать чего-нибудь, зависящаго отъ чьего бы то ни было вліянія, кто не поспѣшилъ бы сдѣлать вамъ угодное? Но возвратимся къ моей дорогой герцогинѣ. Она пріѣдетъ никакъ не позже 21-го, а теперь у насъ 22-е; итакъ, вы видите, что невозможно терять времени.

— Совершенно-невозможно, madame, сказала я, вспомнивъ сцену ея съ К. Дж., когда ея рука лежала въ его рукѣ точно такъ же, какъ теперь въ моей.

— Какое полное нѣжной симпатіи сердце! вскричала она: — какъ излишни съ вами всѣ объясненія! Вы ужь видите то, на что едва я намекнула. Вы прочли въ моемъ сердцѣ мою преданность и привязанность къ доброй герцогинѣ, и видите, какъ всѣ узы благодарности и любви побуждаютъ меня спѣшить къ ней.

Ужь, разумѣется, Молли, я была душевно-рада такому намѣренію. Мысль отвязаться отъ этой женщины, была для меня лучшею новостью, какую могла я услышать; потому-что, полагая конецъ всѣмъ ея хитростямъ и замысламъ, ея удаленіе давало также мнѣ удобство разсчитаться съ К. Дж., что было невозможно, пока она не оставитъ насъ однихъ; итакъ мое «полное нѣжной симпатія сердце» съ величайшею искренностью совершенно одобряло всѣ слова ея.

— Я знала, что вы простите меня; я знала, что вы не разсердитесь на меня за мое внезапное бѣгство, сказала она.

— Нимало, madame, сказала я надменно.

— Какая необыкновенная доброта! какая истинная дружба! сказала она, сжимая мою руку.

— Надѣюсь, вы правы, madame, сказала я сухо, потому-что, Молли, дѣйствительно было тяжело мнѣ удерживать кипѣніе моихъ чувствъ.

Она, впрочемъ, и не дала мнѣ времени сказать ничего, пустившись опять въ распространенія о своихъ планахъ, начавъ разсказывать, какія платья и вещи возьметъ съ собою; когда мы снова свидимся; въ какомъ восторгѣ будетъ герцогиня отъ меня и отъ Мери Анны, и я не знаю, о чемъ въ мірѣ не болтала она.

Наконецъ мы разстались, причемъ три раза обнялись и, признаюсь, Молли, мнѣ страшно хотѣлось, обнимая, задушить ее.

Волненіе, которому она меня подвергла, страсти, кипѣвшія у меня въ груди, которая разрывалась, будучи принуждена сдерживать ихъ, такъ меня разстроили, что весь вечеръ я принимала гофмэнскія капли и камфору; я не могла выйдти къ обѣду и скушала въ своей комнатѣ маленькую телячью котлетку съ легкимъ соусомъ и жаренаго голубя съ грибами.

К. Дж. хотѣлъ прійдти и переговорить о чемъ-то со мною, но я не приказала его принимать и велѣла сказать, что «надѣюсь быть въ силахъ вынесть свиданье съ нимъ завтра, или послѣзавтра» — слова, конечно, заставившія его трепетать участи, которая ему предстоитъ. Я поступила такъ, Молли, зная, что лучшее средство смирить К. Д. держать надъ нимъ грозу, готовую разразиться. Однажды онъ сказалъ самъ: «Не стоитъ и жить на свѣтѣ, если каждую минуту могутъ произнести тебѣ смертный приговоръ». Это показываетъ, какъ я и прежде говорила, Молли, что если искать или ожидать счастья въ замужней жизни, то найдти его можно только однимъ путемъ: изучая характеръ мужа, узнавая слабыя стороны и недостатки его. Понявъ ихъ хорошо, Молли, легко успѣть во всемъ остальномъ, и жена сама будетъ ужь виновата, если не будетъ повертывать мужемъ, какъ угодно.

Не знаю, грибы ли вредны моей комплекціи, или апельсинное питье съ нѣсколькими ложечками рому, которое сдѣлала для меня Мери Анна, но всю ночь меня давилъ кошмаръ, какъ только я засыпала, и я съ крикомъ пробуждалась. Такъ я провела мучительную ночь; только на разсвѣтѣ дремота одолѣла меня и я стала засыпать. Въ это самое время послышался мнѣ подъ окнами стукъ копытъ и хлопанье бича; Мери Анна вошла въ мою комнату и хотѣла что-то сказать, но я закрыла голову одѣяломъ и не хотѣла слушать, чтобъ не разогнать сонъ.

Было двадцать минутъ четвертаго, когда я проснулась; день стоялъ мрачный, шелъ частый и мелкій дождь, такъ-что я думала имѣть головную боль, какъ обыкновенно въ такую погоду, и готовилась страдать, какъ вдругъ Мери Анна подошла къ моей постели:

— Уѣхала она, Мери Анна? сказала я.

— Да, сказала она: — они уѣхали въ шестомъ часу утра.

— Насилу-то! Очень-рада! сказала я: — надѣюсь, что мы никогда больше не встрѣтимся.

— Ахъ, мама! не говорите этого, сказала она.

— Какъ же не говорить, Мери Анна? сказала я: — или вы хотите, чтобъ я питала змѣю на груди моей?

— Но папа?.. сказала она, рыдая.

— Позовите его, сказала я:- пусть онъ полюбуется, видя, что поставилъ меня на краю гроба; пусть онъ прійдетъ и торжествуетъ, видя на мнѣ погибельныя слѣдствія своего ужаснаго поведенія.

— Но вѣдь онъ уѣхалъ! сказала она.

— Уѣхалъ? кто уѣхалъ?

— Папа, онъ уѣхалъ съ мистриссъ Горъ Гэмптонъ!

При этомъ вырвался у меня крикъ, Молли, раздавшійся по всему дому. Два часа прошли такъ; я рыдала, рвала на себѣ волосы, металась, ломала и била все, что попадалось мнѣ подъ-руку. Подумайте только: старый негодяй — старый, потому-что мнѣ хорошо извѣстны его лѣта: Самюэль Девисъ учился съ нимъ въ одной школѣ, сорокъ восемь лѣтъ назадъ — ведетъ себя подобнымъ образомъ! Я хорошо знала гнусность его сердца. Проживъ съ нимъ двадцать лѣтъ, я не могла не понять всей врожденной низости души его, но никогда не воображала, чтобъ онъ зашелъ такъ далеко. Ахъ, Молли! ударъ этотъ едва не убилъ меня; вспомните, что онъ разразился надо мною вслѣдъ за ужаснымъ разочарованьемъ относительно мэк-кертіевскаго наслѣдства; я не понимаю, какъ перенесла я все это. И надобно вамъ сказать, что Мери Анна и Джемсъ не хотѣли смотрѣть на дѣло моими глазами. Они думали, или увѣряли, что думаютъ, будто онъ только отправился въ Эмсъ, не далѣе, проводить ее на свиданіе съ герцогиней, какъ-будто эта герцогиня когда-нибудь существовала, и какъ-будто вся исторія о ней не выдумка съ начала до конца.

Лордъ Джорджъ также принялъ ихъ сторону и хотѣлъ прогнѣваться на мои несправедливыя подозрѣнія относительно мистриссъ Г.; но я тотчасъ же остановила его словами: «что подумалъ бы свѣтъ обо мнѣ, еслибъ я ускакала съ вами, чтобъ отдать визитъ какому-нибудь никогда несуществовавшему лицу?» Онъ вздумалъ-было обратить поступокъ К. Дж. въ шутку, но я не могла позволить ему этого, особенно при Мери Аннѣ; потому-что, каковы бы ни были обвиненія людей противъ меня, а думаю, никто не скажетъ, чтобъ я не воспитала моихъ дочерей въ прекрасныхъ правилахъ, въ чистотѣ, строгой нравственности, и, нарочно съ цѣлью показать ему это, я стала изобличать и срамить К. Дж. передъ дочерьми и Джемсомъ такъ, чтобъ дѣти мои стыдились такого гнуснаго злодѣя.

О, въ какомъ развращенномъ и зломъ мірѣ живемъ мы! Можно сказать, Молли, до-сихъ-поръ я не знала его злобы. Вы едва повѣрите, когда я скажу, что не отъ собственной моей крови и плоти, не отъ дѣтей моихъ получила я утѣшеніе и состраданіе, а отъ этой негодной дѣвчонки, Бетти Коббъ. Мери Анна и Каролина продолжали утверждать, что поѣздка К. Дж. совершенно-чиста и невинна, что онъ поѣхалъ съ нею, замѣняя ей отца; но Бетти знала, что это не такъ, и признаюсь, она, кажется, знала его лучше нежели я воображала.

«Ахъ ты, старая кочерга! ахъ ты, старая шкура!» ворчала она про-себя, такъ-что ясно мнѣ было, какою репутаціею пользовался онъ между прислугою. Еслибъ я хоть немного могла владѣть собой, я разузнала бы, Молли, всѣ подробности и о немъ и его дѣяніяхъ въ Додсборо; но до того ли было мнѣ въ подобную минуту?

Каково было мое несчастіе, Молли: окружена одними врагами, среди собственнаго семейства! Одна говоритъ: «не выставляйте насъ на посмѣшище, не дѣлайте насъ позорищемъ для всѣхъ!»; другой восклицаетъ: «мы пропали, если эта штука разгласится и попадетъ въ газеты», такъ-что имъ хотѣлось отнять у меня и то утѣшеніе, которое нашла бы я въ состраданіи постороннихъ людей къ моему несчастному, погибшему положенію.

Еслибъ я была у себя на родинѣ, еслибъ я была въ Додсборо, я огласила бы на всю Ирландію его позоръ; но здѣсь не позволяли они мнѣ выговорить ни слова, и я принуждена была плакать и терзаться своимъ горемъ, ни съ кѣмъ его не раздѣляя.

Кромѣ всего, надобно сказать, что онъ убѣжалъ, не оставя въ домѣ ни шиллинга, и даже счетъ нашего хозяина-трактирщика не былъ уплаченъ! Только одна надежда меня и поддерживала, Молли, что когда-нибудь найду же его и разсчитаюсь за всѣ грѣхи. При одной мысли, какъ я прижму его, со мною дѣлался жаръ. Быть-можетъ, для моего здоровья было спасительно, что я принуждена была обратить мысли къ другимъ предметамъ и обезпечить наше положеніе, что и сдѣлала, написавъ на Уатерса два векселя, по полутораста фунтовъ каждый. При помощи ихъ мы думаемъ выѣхать отсюда въ субботу и отправиться въ Баденъ, гдѣ, по словамъ лорда Джорджа, «нѣтъ ничего подобнаго сплетнямъ, клеветѣ и злословію». Онъ говоритъ, что тамъ «общество самое снисходительное въ цѣлой Европѣ, и каждый можетъ дозволять себѣ какія угодно слабости, не опасаясь замѣчаній и разсужденій». Какъ бы то ни было, нельзя не согласиться, что въ этомъ отношеніи за границею гораздо-болѣе образованности, нежели у насъ, потому-что, какъ говоритъ лордъ Джорджъ: «если есть вещь, до которой никому не должно быть дѣла, кромѣ хозяина, то это личныя слабости каждаго; потому-то здѣсь и не позволяютъ себѣ неделикатности разсуждать о нихъ. И что будетъ съ внутреннимъ голосомъ нашимъ (говоритъ онъ), если каждый будетъ унижать и чернить насъ? мы по-неволѣ должны будемъ защищаться, хоть бы даже не были правы».

Онъ умѣетъ говорить такъ хорошо, Молли, что я часто сама дивлюсь, какъ поддаюсь его словамъ; и, напримѣръ теперь, среди всѣхъ страданій и огорченій, онъ заставилъ меня расхохотаться своими разсказами о Баденѣ, о чудакахъ, которые туда съѣзжаются. Мы остановимся въ Hôtel de Russie, лучшемъ въ городѣ, и скажемъ, что ждемъ къ себѣ нѣсколькихъ друзей, потому-что К. Дж. и мадамъ его могутъ пріѣхать съ минуты на минуту. Пока я пишу эти строки, дочери съ Бетти укладываютъ вещи, такъ-что когда вы получите письмо, мы давно ужь будемъ въ Баденѣ.

Самое тяжелое въ моемъ положеніи то, что я не могу и заикнуться о К. Дж., какъ скажу слово, тотчасъ же всѣ накидываются на меня; а состраданіе Бетти хуже молчанія другихъ. Вотъ въ какомъ несчастіи вашъ бѣдный другъ!

Быть ограбленной, потому-что, я увѣрена, Уатерсъ ограбилъ меня, и въ то же время быть обманутой — о! этого не вынесетъ никакое терпѣніе. Не разглашайте по сосѣдкамъ о К. Дж., потому-что, какъ говоритъ лордъ Джорджъ, «объ этихъ вещахъ не должно быть упомиваемо въ обществѣ, пока не заговорятъ о нихъ въ Палатѣ Лордовъ»; и я вѣрю ему, хотя не вижу причины; быть-можетъ, въ числѣ привилегій Палаты Лордовъ есть право, чтобъ черезъ нее распространялись всѣ скандалы.

Теперь, Молли, я написала вамъ все, подѣлилась съ вами своимъ горемъ и удивляюсь, какъ у меня достало на то силы. Напишу вамъ, какъ только пріѣдемъ въ Баденъ, и надѣюсь, что вы извѣстите меня относительно шерсти. Постоянно читаю въ газетахъ, что въ Ирландіи дѣла поправляются, а сама получаю изъ помѣстья все меньше-и-меньше. Но, быть-можетъ, это и есть признакъ возрастающаго благоденствія, потому-что, помню, батюшка никогда не дѣлался такъ скупъ, какъ успѣвъ сколотить нѣсколько деньжонокъ.

Можете, милая Молли, на адресахъ писать мнѣ «мистриссъ Доддъ», хотя, вѣроятно, въ послѣдній разъ подписывается этимъ именемъ

Вашъ оскорбленный, огорченный другъ

Джемима.

P. S. Я увѣрена, что Патрикъ Бирнъ соучастникъ К. Дж., потому-что расхаживаетъ улыбаясь и ухмыляясь самымъ оскорбительнымъ образомъ, за что сейчасъ погрожусь прогнать его. На-самомъ-дѣлѣ, впрочемъ, не отпущу его, потому-что отправка въ Ирландію стоила бы слишкомъ-дорого; но необходимо постращать этого негодяя.

ПИСЬМО II

Кенни Доддъ къ Томасу Порселю, Е. В. въ Броффѣ.

Эйзенахъ.

Милый Томъ,

Вы будете удивлены тѣмъ, что пишу изъ Эйзенаха; но я самъ дивлюсь этому не меньше васъ. Когда, какъ и почему попалъ я сюда — вопросы, требующіе пространнаго объясненія, и даже не увѣренъ, что буду въ-состояніи объяснить ихъ совершенно-понятно для васъ. Однако могу сколько-нибудь успѣть въ этомъ не иначе, какъ начиная сначала, и потому прежде всего скажу о моемъ отъѣздѣ изъ Бонна, что было недѣлю назадъ, 22-го числа.

Въ послѣднемъ письмѣ говорилъ я вамъ, что мы согласились путешествовать вмѣстѣ съ особою, чрезвычайно-привлекательною и очаровательною, мистриссъ Горъ Гэмптонъ. Лордъ Джорджъ Тайвертонъ, который познакомилъ насъ, описывалъ ее, какъ самую свѣтскую даму лучшаго общества, очень-знатную и очень-богатую; о всемъ этомъ достаточно свидѣтельствовали ея манеры и пріемы, точно такъ же, какъ и роскошь, которою она окружала себя въ путешествіи. Но лордъ Джорджъ ничего не упомянулъ о ея семейныхъ отношеніяхъ, такъ-что мы оставались въ совершенномъ невѣдѣніи, вдова она, или мужъ ея въ живыхъ еще, и если онъ живъ, то случайно ли она ѣздитъ одна, или они разошлись навсегда.

Странно можетъ показаться, что мы вошли въ такія тѣсныя отношенія, не разспросивъ о вещахъ, знать которыя столь необходимо; но за границею не то, что въ Англіи: здѣсь знакомятся безъ дальнихъ справокъ. Объясняю это слѣдующимъ образомъ: здѣсь такъ привыкаешь знакомиться съ людьми всякаго разбора, что наконецъ привыкнешь знакомиться безъ всякаго разбора.

Впрочемъ, это нисколько не примѣняется къ случаю, о которомъ идетъ дѣло. Я продолжаю находить мистриссъ Горъ Гэмптонъ точно такою, какъ представлялъ вамъ ее въ прежнемъ письмѣ, и несмотря на всѣ ваши насмѣшки надъ моимъ «увлеченіемъ» и т. п., могу только повторить все, что говорилъ прежде о ея очаровательности и плѣнительности.

Быть-можетъ, сердце, подобно баранинѣ, становится нѣжнѣе отъ времени; но я долженъ сказать, что въ молодости своей никогда не встрѣчалъ подобной женщины. Или я плохо смотрѣлъ, или, что вѣроятнѣе, тотъ вѣкъ и не производилъ такихъ женщинъ; но, увѣряю васъ, вы ошибаетесь въ насъ обоихъ, говоря о «необыкновенной чувствительности моей къ прелестямъ вдовы»: я вовсе не влюбленъ въ нее, она вовсе не вдова.

Возвращаюсь, однакожь, къ моему разсказу. Десять дней назадъ, когда я сидѣлъ въ своей комнатѣ, въ «приличномъ, хотя и неблестящемъ уборѣ», иначе сказать, въ старомъ шлафрокѣ и туфляхъ, меня посѣтила мистриссъ Горъ Гэмптонъ, самымъ образомъ своего появленія показывая свое довѣріе и необходимость тайны. Она пришла, но ея словамъ, просить у меня совѣта и, какъ джентльменъ, я обязанъ вѣрить дамѣ; но если нуженъ разсудительный совѣтъ, зачѣмъ же сводить человѣка съ ума? Она была въ такомъ миломъ, воздушномъ, эфирномъ костюмѣ, который изобрѣтенъ рѣшительно для размноженія сумасшедшихъ мужчинъ. Прибавьте къ этому эффектъ, какой производитъ внезапное появленіе хорошенькой женщины въ вашей мрачной, закуренной комнатѣ, посвященной дѣламъ и чтенію Times — и вы нѣсколько поймете впечатлѣніе, овладѣвшее мною.

Всѣ эти вступительныя разсужденія могутъ заставить подумать, будто-бы я отступаю передъ обѣщаннымъ объясненіемъ. Я знаю, вы спросите: «что же ты не говоришь, по какому дѣлу она пришла, какого совѣта хотѣла просить?» Сказать это не такъ легко, какъ вы предполагаете, господинъ Норсель. Когда хорошенькая женщина, въ восхитительнѣйшемъ нарядѣ, приходитъ и разсказываетъ тебѣ длинную повѣсть своихъ страданій, проситъ твоего сочувствія противъ безчеловѣчнаго обхожденія варвара-мужа и его изверговъ-родственниковъ; когда разсказъ идетъ то объ ужасающемъ тиранствѣ съ одной стороны, то о нѣжной покорности съ другой; когда о низостяхъ, отъ которыхъ кипитъ твоя кровь, разсказываютъ тебѣ голосомъ, отъ котораго волнуется твое сердце; когда умоляющіе взгляды, звуки, жесты, которые не могли тронуть «изверга-мужа», повторяются передъ тобою, на тебя устремляются кроткіе глаза съ дрожащею на нихъ слезой, къ тебѣ простираются руки несравненной прелести — тогда, повторяю, твой умъ не судья въ процесѣ. Душа тронута, симпатія возбуждена, всѣ нѣжныя струны сердца звучатъ — и ты какъ-будто слушаешь итальянскую оперу, въ которой, не понимая ни слова, ты взволнованъ звуками, жестами, игрою физіономіи, проникнутъ ужасомъ и состраданіемъ.

Вмѣсто театра представьте свой кабинетъ, вмѣсто примадонны — очаровательнѣйшее существо дѣйствительнаго міра — и ваше увлеченіе будетъ во сто разъ полнѣе.

Повторяю: не знаю яснымъ образомъ разсказа мистриссъ Горъ Гэмптонъ, но вотъ онъ, сколько понимаю. Она вышла замужъ шестнадцати лѣтъ; она была красавица, была богата, была изнѣженное, избалованное дитя. Жизнь представлялась ей восхитительною волшебною сказкою; сначала блаженство и радость окружали ее, потомъ явилась ревность — не съ ея стороны; за ревностью — непріятности, ссоры; она съ мужемъ поѣхала навѣстить какую-то герцогиню, эрцгерцогиню, княгиню или тому подобное лицо, которое потомъ проходитъ черезъ всю исторію таинственнымъ и загадочнымъ образомъ, является повсюду и повидимому каждый разъ портитъ дѣло, тѣмъ не менѣе однако называется милою, доброю, несравненною герцогинею. Потомъ письма отъ мужа — упреки и осужденіе; письма отъ жены — любовь, нѣжность и вѣрность.

Хорошо еще, что герцогиня пишетъ пофранцузски, такъ-что я избавленъ былъ отъ обязанности прочитать ея корреспонденцію. Самое запутанное судебное дѣло идеалъ ясности сравнительно съ путаницею, которая вселилась въ мою голову отъ чтенія всей этой переписки; но одинъ несомнѣнный фактъ выношу изъ него: что милая и добрая герцогиня во всѣхъ пунктахъ защищаетъ мистриссъ Горъ Гэмптонъ и сильно вооружается противъ ея мужа. Утопающій матросъ не хватается такъ крѣпко за выброшенную ему съ корабля куриную клѣтку, какъ я схватился за этотъ одинокій фактъ, плавающій по широкому океану безвѣстности и темноты.

Увѣряю васъ, я почти почувствовалъ привязанность къ этой герцогинѣ за то, что въ ней нашелъ нѣкоторую точку опоры. Она дала убѣжище моему бѣдному, отовсюду преслѣдуемому, ни начемъ немогущему остановиться соображенію. «Я знаю чувства герцогини, сказалъ я: „хорошо и то, если ничего другаго не понимаю!“

Не желалъ я, повѣрьте мнѣ, продолженія разсказа; какъ утомленный пловецъ, достигшій наконецъ скалы, возвышающейся среди волнъ, не хотѣлъ я снова погружаться въ пучину. Но выборъ не отъ меня зависѣлъ. Повѣсть полилась далѣе, помчалась, какъ паровозъ по темному тоннелю. Иногда намъ попадался клочокъ земли, освѣщенной солнцемъ; я старался обозрѣть окружающіе предметы; но это было только на мигъ, только затѣмъ, чтобъ паровозъ унесъ насъ снова въ темныя пещеры, куда не достигалъ лучъ разумѣнія.

Мнѣ казалось иногда, что мистриссъ Горъ Гэмптонъ думаетъ или говоритъ о самоубійствѣ или убійствѣ; но я не хотѣлъ подавать голоса въ пользу такой ужасной мысли, и былъ наконецъ чрезвычайно обрадованъ, открывъ, что дѣло, на которое она рѣшилась и въ которомъ проситъ моей помощи, не столь кровожадно и менѣе-опасно. Она хотѣла вмѣстѣ со мною ѣхать къ доброй, милой герцогинѣ; герцогиня располагала быть въ Эмсѣ 21-го числа, и мы должны были, говоря метафорически, пасть въ ея объятія и умолять о покровительствѣ. „Чудовище“ — это и короче и выразительнѣе, нежели его имя — писалъ сотни писемъ, чтобъ обвинить передъ герцогинею свою жену, пересказывая самыя гнусныя клеветы, неправдоподобнѣйшія обвиненія. Намъ должно было опровергнуть ихъ. Когда добрая герцогиня будетъ за насъ, „чудовище“ будетъ безсильно вредить намъ, потому-что, по какому-то таинственному дару, чудная герцогиня могла возстановлять колеблющіяся репутаціи.

У меня отлегло отъ сердца, милый Томъ, когда я узналъ, что болѣе отъ меня ничего не требуется. Вѣдь она могла потребовать, чтобъ я съ нею отправился въ Англію, гдѣ меня посадятъ въ тюрьму за долги, или чтобъ я далъ ей денегъ на веденіе процеса, когда у меня самого нѣтъ ни полушилинга, или чтобъ я пугнулъ какого-нибудь ея врага, нелюбящаго, когда его пугаютъ; въ-самомъ-дѣлѣ, я не знаю, какихъ нелѣпостей не могло родиться въ ея голосѣ, какихъ трудныхъ подвиговъ не могъ придумать этотъ обворожительный демонъ.

Въ настоящемъ случаѣ я отдѣлывался отъ нея очень-легкимъ условіемъ. Все, о чемъ она просила меня, могло выразиться такъ: быть спутникомъ очаровательной и очень-любезной женщины въ двухдневной или трехдневной прогулкѣ по живописнѣйшимъ мѣстностямъ береговъ Рейна, въ очень-покойномъ экипажѣ, со всѣми принадлежностями комфорта и роскоши. У насъ, въ Ирландіи, поговорка: „лучше не бываетъ, хуже бываетъ“: я не могъ не думать про-себя, что она очень ко мнѣ идетъ. Прося, чтобъ я сопутствовалъ ей, мистриссъ Г. Г. хотѣла показать герцогинѣ, что она живетъ въ кругу чрезвычайно-почтеннаго семейства, глава котораго я. Смѣйтесь, если хотите, милый Томъ; но она хотѣла выставить меня на-показъ, какъ образцоваго „отца семейства“, подъ кровомъ котораго не можетъ найдти пріюта ничто дурное.

Я самъ чуть-ли не улыбнулся при мысли, какая роль мнѣ назначается. Но вѣдь говорятъ, что жизнь — театръ; и больше всего сходства въ томъ, что и въ жизни, какъ на театрѣ, никто не выбираетъ самъ себѣ роль, а долженъ играть, какая назначена ему; насмѣхаться надъ промахами и несообразностями, которые мы часто замѣчаемъ въ людской жизни, такъ же несправедливо, какъ освистать какого-нибудь бѣднягу — актёра, которому, несмотря на его худые сапоги и заштопанные локти, велѣли играть джентльмена.

Въ моей легкой роли были, однакожь, два затрудненія, и оба немаловажныя: вопервыхъ, деньги: поѣздка наша обойдется дорого; вовторыхъ, мистриссъ Доддъ: какъ она прійметъ мой отъѣздъ? Я былъ торжественными обѣщаніями обязанъ хранить тайну. Мистриссъ Г. непремѣнно хотѣла, чтобъ я одигъ зналъ ея секретъ, и она была права, потаму-что мистриссъ Доддъ вечеромъ, раздѣваясь, непремѣнно сообщила бы его Бетти Коббъ. Но что, если она вздумаетъ ревновать? Правда, Мари-Жанъ подъ видомъ Мери Дженъ, пристыдилъ ее на нѣкоторое время; но то ужь было давно, и впечатлѣніе пропало. Мистриссъ Горъ Гэмптонъ была красавица и съ какимъ-блескомъ и громомъ было можно приревновать! Я очень-хорошо зналъ, Томъ, что если она осѣдлаетъ этого конька, то ужь ничто въ мірѣ ея не удержитъ. Всѣ мечты о великосвѣтскихъ знакомствахъ, всѣ радужныя прелести высшаго общества, съ которыми сблизитъ ее дружба мистриссъ Г. Г., будутъ разсѣяны, какъ пухъ отъ бурнаго порыва ея грознаго негодованія!

Она готова была бы убить мистриссъ Г., готова была бы требовать уголовнаго наказанія ей. Слѣдовательно я не безъ причины боялся катастрофы, и полусерьёзно, полушутя, сказалъ мистриссъ Г. о моихъ предчувствіяхъ.

Она приняла слова мои восхитительно. Она не захохотала отъ этихъ опасеній; какъ бы вообразить Кенни Додда въ роли „перваго любовника“ не было поразительною нелѣпостью. „Да, сказала она важнымъ тономъ: — я думала объ этомъ, и вы замѣчаете справедливо: съ этой стороны дѣло дѣйствительно затруднительно“. Признаться ли вамъ, милый Томъ, что отъ этого признанія пробѣжалъ по мнѣ легкій трепетъ.

— Но, во всякомъ случаѣ, сказала она послѣ нѣкоторой паузы:- я думаю, что если вы предоставите мнѣ уладить это, если вы позволите мнѣ объясниться съ мистриссъ Доддъ, я могу, не открывая ей болѣе того, сколько желаю, удовлетворить ея любопытству относительно цѣли нашего путешествія.

Я душевно радъ былъ такому благопріятному для меня предложенію; я даже обѣщалъ не видѣться до отъѣзда съ мистриссь Д., если какое-нибудь особенное стеченіе обстоятельствъ не измѣнитъ положенія дѣлъ.

Свои денежныя затрудненія сообщилъ я лорду Джордану. Онъ совершенно согласился со мною, что не слѣдуетъ намекать о нихъ мистриссъ Горъ. „По всей вѣроятности, сказалъ онъ:- она передастъ вамъ кучу банковыхъ билетовъ или векселей и скажетъ: „сдѣлайте одолженіе, избавьте меня отъ этой заботы“. Такъ она обыкновенно дѣлаетъ со всѣми друзьями, которыхъ знаетъ довольно-близко, потому-что, какъ я говорилъ вамъ, она совершенный ребенокъ въ денежныхъ дѣлахъ“. Мнѣ хотѣлось сказать ему, что и я также ребенокъ, потому-что у меня столько денегъ въ карманѣ, какъ у десятилѣтняго школьника.

— Но предположимъ, что въ хлопотахъ отъѣзда, развлеченная другими мыслями, она позабудетъ о деньгахъ, сказалъ я: — вѣдь это очень можетъ быть?

— О, какъ-нельзя-вѣроятнѣе, сказалъ онъ смѣясь: — она разсѣяннѣйшее существо въ мірѣ.

— Въ такомъ случаѣ надобно до извѣстной степени приготовить средства.

— До нѣкоторой степени, разумѣется, холодно сказалъ онъ. — Вы можете взять съ собою, напримѣръ, фунтовъ сто.

Можете представить, милый Томъ, какою загвоздкою стали у меня въ горлѣ эти слова! Сто фунтовъ, когда у меня нѣтъ двадцати… какое, двадцати, нѣтъ и десяти фунтовъ; едва-ли наберется даже пять! Я жилъ, со дня на день, надѣясь получить отъ васъ деньги, которыя, сказать мимоходомъ, высылаются все медленнѣе, по-мѣрѣ-того какъ „благоденствіе Ирландіи возрастаетъ“.

Но услужливость Тайвертона не ограничивается добрыми совѣтами, онъ готовъ помочь и дѣломъ, какъ словами. Давъ расписку въ трехъ тысячахъ франковъ, съ уплатою черезъ мѣсяцъ, я получилъ отъ содержателя гостинницы двѣ тысячи франковъ — проценты, какъ видите, пустые, по шестидесяти въ мѣсяцъ на фунтъ, или по шести фунтовъ въ годъ; разумѣется, предполагалось, что я не буду отлагать платежъ такъ долго. Лордъ Джорджъ сказалъ: „Судя по обстоятельствамъ, сдѣлка ваша еще довольно-выгодна“; и конечно, была бы выгодна, еслибъ не платить ни гроша. „Жаль мнѣ“ сказалъ онъ: — что мы не сочинили вмѣсто трехъ пяти тысячъ; потому-что въ настоящую минуту остальныя деньги мнѣ очень были бы нужны». Я не раздѣлялъ этого сожалѣнія, ясно понимая, что прибавочныя двѣ тысячи франковъ были бы вытянуты изъ моего кармана.

Теперь, какъ видите, я, сколько могъ короче, хотя, быть-можетъ, все еще утомительно, пересказалъ обстоятельства; слѣдствіемъ которыхъ было мое путешествіе; надобно только прибавить, что я оставилъ передъ отправленіемъ три строки мистриссъ Д., неслишкомъ-много объясняющія.

Утро, когда мы выѣхали, было великолѣпно. Солнце всходило надъ Драхенфельзомъ, разсыпая снопъ переливающихся лучей по Рейну, и золотя желтѣющую хлѣбами полосу его лѣваго берега, между-тѣмъ какъ правый дремалъ еще въ густой тѣни. Отъ Прейцберга до Семи-Горъ разстилалась чудная панорама, съ горами и утесами, развалинами замковъ, виноградниками, одѣвающими всѣ холмы, равнинами, покрытыми волнующимся хлѣбомъ — все это озарялось тихимъ великолѣпіемъ лѣтняго утра.

Я никогда не видывалъ и, быть-можетъ, не увижу ничего, столь прекраснаго. Лучшимъ свидѣтельствомъ, съ какимъ восторженнымъ восхищеніемъ скакалъ я въ галопъ по этой прелестной мѣстности, можетъ служить, что я совершенно забылъ обо всемъ, кромѣ чудной картины, лежавшей передъ моими глазами. Ирландія, Додсборо, налоги на содержаніе бѣдныхъ, акцизы, тяжбы, мои затруднительныя обстоятельства, даже самая мистриссъ Д.- все исчезло, оставляя мѣсто невозмутимому, безграничному наслажденію. Какъ интересенъ, какъ новъ для меня былъ этотъ видъ! Деревушки, разбросанныя по обрывамъ, опоясывающимъ рѣку; старинныя башни и развалины стѣнъ, построенныхъ еще римлянами; огромныя фуры, уступающія намъ дорогу; плесканье волнъ, громкіе крики, несущіеся съ Рейна; огромный плотъ, медленно-спускающійся по рѣкѣ, и вдругъ — всѣ головы обнажаются, всѣ колѣни преклоняются: это идетъ процесія къ часовнѣ, стоящей на вершинѣ горы, и вьющаяся тропинка, по которой движется ходъ, покрыта дѣвушками, голоса которыхъ летятъ къ намъ въ мелодическомъ хорѣ. Ахъ, Томъ! вся эта сцена была полна очаровательности, и ненужно было моего внутренняго голоса, чтобъ погрузить меня въ упоеніе. Чтожъ говорилъ мнѣ внутренній голосъ, спросите вы? Вотъ что, милый другъ: «Кенни Доддъ, куда и зачѣмъ ты ѣдешь? Кто сидитъ подлѣ тебя? Мистриссъ Доддъ, или женщина, чуждая тебѣ?

Вы скажете, что такія размышленія не могли придавать новой упоительности наслажденію, что они должны были возмущать его — да, возмущали бы, еслибъ были сильны и ясны; но это были только неясныя мечты, минутно-пробѣгающія по воображенію тѣни, которыя возвышали мое удовольствіе какимъ-то страннымъ вліяніемъ, необъяснимымъ для меня. И еслибъ моя совѣсть была такъ неучтива, что спросила бы меня: „Кенни Доддъ, не дурно ли ты дѣлаешь?“ я сказалъ бы: „да“ съ какимъ-то самодовольнымъ чувствомъ. Мнѣ кажется, милый Томъ, что человѣческое сердце, по-крайней-мѣрѣ на ирландскомъ языкѣ, необъяснимая, непонятная книга. Объясни мнѣ, почему иногда бываешь такъ самодоволенъ, дѣлая то, чего бы не должно дѣлать?

Вы скажете: „но какое жь отношеніе все это имѣетъ къ мистриссъ Горъ Гэмптонъ?“ Рѣшительно никакого. Моя идиллія показываетъ только, что начало невсегда бываетъ согласно съ концомъ.

— Какая это деревня, мистеръ Доддъ? шепчетъ нѣжный голосъ изъ глубипы кареты.

— Это Андернахъ, мадамъ, отвѣчаю я, раскрывая своего „Путеводителя“: — это одинъ изъ древнѣйшихъ городовъ на Рейнѣ. Римляне называли его…

— Нисколько не интересно, какъ называли его римляне. Нѣтъ ли какой-нибудь легенды объ этомъ древнемъ замкѣ? Вѣрно, есть; пожалуйста, найдите.

Я продолжаю читать о Друзѣ и римскомъ лагерѣ.

— Ахъ, не то, не то! съ хохотомъ кричитъ она.

— Въ Андернахѣ есть двѣ особенныя отрасли торговли: мельничные жернова… Она зажимаетъ мнѣ ротъ рукою; я не могу читаться она продолжаетъ: „Теперь я вспомнила легенду. Былъ давно когда-то Зигфридъ, графъ-палатинъ рейнскій; онъ, по возвращеніи изъ крестоваго похода, былъ убѣжденъ клеветниками, что его жена была невѣрна ему…

— Какъ это дурно! то-есть со стороны графа.

— Да, онъ выгналъ ее, какъ измѣнницу; она бѣжала за Рейнъ въ эту гористую землю, которая передъ нами и которая вся тогда была покрыта непроходимымъ лѣсомъ. Тамъ провела она долгіе, долгіе годы въ одиночествѣ, безъ друзей, безъ всякой защиты и помощи. Тогда не было мистеровъ Доддовъ, или, по-крайней-мѣрѣ, она не имѣла счастія встрѣтить одного изъ нихъ.

Я съ чувствомъ вздыхаю, подъ вліяніемъ ея взора; она продолжаетъ:

— Наконецъ однажды, утомленный охотою, отставъ отъ своей свиты, жестокій графъ сѣлъ отдохнуть у ручья; прелестная красавица, въ граціозной, но чудной одеждѣ изъ звѣриныхъ шкуръ…

— Но вѣдь конечно не она своей рукой убила ихъ? вставляю я свое замѣчаніе.

— Какъ вы смѣшны! Разумѣется, нѣтъ, и говоря это, она закутывается своею собольею мантильею и гладитъ ея нѣжный мѣхъ своею еще болѣе нѣжною ручкою. — Графъ вскакиваетъ на ноги, и въ мигъ узнаетъ ее, и въ то же мгновеніе такъ пораженъ ея удивительнымъ спасеніемъ въ дремучемъ лѣсу, что выслушиваетъ ея оправданія и ведетъ съ торжествомъ въ свой замокъ оклеветанную, но невинную супругу. Да, мнѣ кажется, люди прежде были лучше, нежели теперь; были скорѣе готовы прощать, или, вѣрнѣе выражаясь, болѣе доступны истинѣ и ея благороднымъ дѣйствіямъ.

— Ну, этого не скажу, возразилъ я глубокомысленно: — звѣриныя шкуры наводятъ нѣкоторое сомнѣніе и — при этомъ замѣчаніи моемъ она такъ весело и долго хохочетъ, что я, увлеченный веселостью, хохочу и самъ по ея примѣру, хоть и не знаю, что у ней на умѣ.

Мы скоро оставили за собою Андерцахъ и показались по самому берегу быстраго Рейна, по прекрасной дорогѣ, идущей, почти въ уровень съ рѣкою, которая здѣсь на нѣсколько миль становится менѣе-капризна и живописна.

Къ обѣду мы прибыли въ Кобленцъ и остановились въ отличной гостинницѣ „Гигантъ“; потомъ пошли бродить по городу, любуясь на лавки и на красиво-одѣтыхъ деревенскихъ дѣвушекъ, бархатныя шапочки которыхъ, шитыя золотомъ или серебромъ, такъ понравились мистриссъ Г. Г., что мы купили три или четыре, такіе убора и нѣсколько смѣшныхъ серебряныхъ иглъ въ формѣ кинжальцевъ, которыя носятъ онѣ въ волосахъ.

Я скоро увидѣлъ, что моя спутница въ-самомъ-дѣлѣ совершенное „дитя“: какъ ребёнку, ей нравились всѣ красивыя вещицы, и мы накупили ихъ много, съ истинно-дѣтскою беззаботностью о цѣнѣ. Деревенскія дѣвушки носятъ удивительно-странныя серьги изъ массивнаго золота, и моя дама не могла не купить нѣсколько паръ ихъ; потомъ ей понравились золотыя цѣпочки и даже уродливыя пряжки для башмаковъ. Всѣ эти пріобрѣтенія, какъ она увѣряла, будутъ безцѣнны для маскараднаго костюма.

Какъ вы думаете, милый Томъ, какой суммы стоили мнѣ эти мелкіе припасы для-того, чтобъ походить на рейнскую поселянку? — семнадцать фунтовъ; отчего и родилось во мнѣ сильное тайное желаніе, чтобъ наша прогулка была по Ирландіи, гдѣ можно было бы поддѣлаться подъ національный костюмъ съ гораздо-меньшими издержками.

Но дѣлать было нечего, мнѣ слѣдовало держать себя, какъ любезному кавалеру и, скрѣпя сердце, я самъ поднесъ ей въ подарокъ нѣсколько бездѣлушекъ; но она презрительно отбросила ихъ, говоря: „ахъ, всѣ эти вещи гораздо-лучше мы найдемъ въ Эмсѣ: тамъ удивительныя лавки, un bazar magnifique!“ — предвѣщаніе, отъ котораго выступилъ у меня холодный потъ. Накушавшись кофе, мы продолжали свое путешествіе до Эмса, который отъ Кобленца всего въ одиннадцати или двѣнадцати миляхъ.

Дорога, надобно отдать ей справедливость, была восхительно-живописна; не менѣе восхитительна была и моя спутница. Романтическая долина, которую мы проѣзжали, давала множество предметовъ для разговора, и мистриссъ Г. Г. то разсказывала легенды, то увлекалась лирическими порывами, то грустными, то веселыми, то передавала мнѣ какое-нибудь старое трагическое сказаніе, то припоминая какой-нибудь анекдотъ изъ современнаго фешёнэбльнаго общества; по что ни говорила она, все было проникнуто прелестью граціей, тайна которой извѣстна только ей. Когда, послѣ одного изъ этихъ очаровательныхъ эпизодовъ, она умолкла на нѣсколько минутъ, я замѣтилъ, что она улыбается какой-то новой мысли, занимающей ея воображеніе.

— Сказать ли, о чемъ я думаю? спросила она, продолжая улыбаться.

— Непремѣнно; у васъ пріятная мысль: подѣлитесь же со мной удовольствіемъ.

— Не знаю, получите ли вы отъ нея удовольствіе; она скорѣе затруднительна, нежели пріятна. Я думаю просто вотъ о чемъ: черезъ десять минутъ мы будемъ въ Эмсѣ; тамъ удивительно любятъ пересуды. Какъ мы запишемъ себя въ „списокъ прибывшихъ?“

Мнѣ такое затрудненіе не приходило въ голову, милый Томъ; да и тутъ я не понималъ его хорошенько. Мнѣ казалось, что имя Кенни Дода очень-удовлетворительно для меня, и я не видѣлъ причины, почему бы мистриссъ Горъ Гэмптонъ не находить приличной свою фамилію.

— Я знала, смѣясь продолжала она: — что вы и не подумали объ этомъ — не такъ ли? Я сознался, что совершенно, такъ и она продолжала:- Адольфа (такъ звали ея мужа, мистера Горъ-Гэмптона) здѣсь очень многіе знаютъ, потому вы не можете принять его имени; кромѣ-того, онъ высокаго роста и носитъ огромные усы, едва-ли не самые большіе въ цѣлой арміи.

— Слѣдовательно и говорить объ этомъ нечего, сказалъ я, съ крайнимъ отчаяніемъ проводя рукою по своему выбритому лицу.

— Вы очень походите на лорда Гэрви Брука; не хотите ли быть имъ?

— Но какъ же? въ моемъ паспортѣ сказано: Кенни Джемсъ Доддъ.

— Ничего; лордъ Гэрви отчасти мнѣ родственникъ: его мать была изъ фамиліи Горъ; я увѣрена, вы можете быть имъ.

Я уныло покачалъ головою; но если ей что вздумается, съ нею, кажется, невозможно спорить.

— Это превосходная мысль, продолжала она: — вамъ нужно только смѣло записаться лордомъ Гэрви въ „книгу пріѣзжихъ“ и сказать, что вашъ паспортъ скоро будетъ привезенъ слугою, который везетъ всѣ ваши вещи и шкатулки.

— Но если лордъ здѣсь?

— О, нѣтъ, его нѣтъ здѣсь; невозможно, чтобъ онъ былъ здѣсь; я слышала бъ, еслибъ онъ былъ здѣсь.

— Но, быть-можетъ, здѣсь есть люди, его знающіе.

— Это не составитъ никакого затрудненія, возразила она: — валъ нужно только притвориться больнымъ и не выходить изъ комнаты. Я возьму всѣ предосторожности для поддержанія достовѣрности вашей болѣзни. Вы будете имѣть все, нужное для пріятной жизни, но не будете принимать къ себѣ никого.

Я разинулъ ротъ, какъ-будто мнѣ хватили дверью по лбу. Мысль, что я поскакалъ сломя голову, бросилъ семейство, презрѣлъ гнѣвъ мистриссъ Д. и все затѣмъ, чтобъ лечь въ постель въ Эмсѣ и жить на діэтѣ подъ чужимъ именемъ: эта мысль совершенно озадачивала меня. Я думалъ про-себя, что пустился въ ненадежное приключеніе, которое, быть-можетъ, и обойдется недешево. Деньги летятъ у меня изъ рукъ, какъ мякина, но по-крайней-мѣрѣ, не попусту. Фешёнэбльная спутница покажетъ мнѣ, думалъ я, свѣтскую жизнь въ самомъ блестящемъ видѣ. Я буду обѣдать съ моею прекрасною дамою въ блестящихъ салонахъ, буду сопровождать ее въ залу минеральныхъ водъ, на гулянья; буду кушать съ нею мороженое подъ „липами“ въ „аллеѣ“; мнѣ будутъ завидовать всѣ эти франты; я буду насыщаться своимъ торжествомъ. Таковы были мысли, меня поддерживавшія среди всѣхъ стѣснительныхъ страховъ о семейныхъ обстоятельствахъ; въ нихъ я находилъ вознагражденіе за громы, которые ждали меня въ будущемъ. И вотъ, вмѣсто всѣхъ надеждъ, я долженъ искать радости въ комнатѣ съ опущенными шторами, въ старыхъ газетахъ и габер-супѣ!

Гнѣвъ и озлобленіе почти отняли у меня языкъ. „Такъ вотъ зачѣмъ…“ воскликнулъ я два или три раза, не будучи въ силахъ докончить фразы; но она положила мнѣ руку на плечо и самымъ нѣжнѣйшимъ голосомъ остановила меня, говоря: „нѣтъ, не затѣмъ!“

Ахъ, Томъ, вы помните, какъ встарину пѣвали въ „Оперѣ Нищаго“:

Сводитъ всѣхъ мужчинъ съ ума

Милая красотка;

Съ ней и нищаго сума

Для меня находка.

Думаю, что это правда. Думаю, что, одаривъ насъ физическою силою, природа насъ создала нравственно-слабыми.

Я хотѣлъ быть твердымъ; оскорбленный, негодующій, я старался держать себя, какъ обиженный — хотѣлъ, но не могъ. Милые пальчики, лежавшіе на моемъ плечѣ, серебристый звукъ кроткаго голоса, нѣжный, упрекающій взглядъ темноголубыхъ глазъ разсѣяли всю мою твердость, и я почти краснѣлъ за себя, что вынудилъ столь милый упрекъ.

Съ той минуты я былъ рабомъ ея; она могла послать меня на сахарную плантацію, могла продать меня на рынкѣ, какъ негра: о сопротивленіи не было бъ во мнѣ и мысли. Не правда ли, признаніе очень приличное отцу семейства и супругу мистриссъ Доддъ? Но однакожь, милый Томъ, я могъ бы объяснить этотъ вопросъ, могъ бы даже сдѣлать болѣе — оправдать мое служеніе двумъ властямъ: мистриссъ Доддъ, которая владѣла моею доброю волею, и мистриссъ Горъ Гэмптонъ, которая владѣла мною противъ моей доброй воли. Я могъ бы представить вамъ превосходнѣйшіе резоны, которые, впрочемъ, были мною найдены ужь послѣ, явились какъ плодъ долгихъ часовъ самоиспытаній, которымъ подвергалъ я себя, лежа одинокій въ безмолвной своей комнатѣ и думая о всѣхъ странныхъ приключеніяхъ, какія бывали со мною въ жизни, и объ этомъ послѣднемъ, самомъ странномъ изъ всѣхъ.

Воображаю, какъ ужасно занемочь на-самомъ-дѣлѣ въ городѣ, подобномъ Эмсу. Здѣсь, кажется, не бываетъ ночи, по-крайней-мѣрѣ не бываетъ часовъ покоя. Точно такъ же, какъ днемъ, продолжается стукъ ножей, тарелокъ, стакановъ, такъ же звонятъ колокольчики, топаютъ поспѣшно-идущія ноги; вальсы и польки, фуры и телеги, ревъ скрипокъ и ословъ, присвистыванье лакеевъ и крики всякаго рода заражаютъ воздухъ и все вмѣстѣ составляетъ такой шумъ, отъ котораго зажметъ уши глухонѣмой.

Долго, безконечно тянулись часы, когда я лежалъ, слушая все это, изливая свою жолчь на штраусову музыку и поздніе ужины, и желая погибели всему племена мучителей, пишущихъ оперы, откуда берутъ начало всѣ пѣснопѣнія людей, которымъ ночью нѣтъ покоя. Ни одинъ злодѣй не пройдетъ по лѣстницѣ домой въ четыре часа утра, не напѣвая Casta diva или Еcсо ridenle il cielo; тѣ, у которыхъ сильнѣе шумитъ въ головѣ, бываютъ обыкновенно сантиментальны и стараются мычать Tu ehe al cielo, изъ Лучіи. За пѣвцами слѣдуютъ молодцы, засидѣвшіеся у карточныхъ столовъ — порода, къ чести которой надобно замѣтить, что она никогда не поетъ. Игра — страсть солидная; проигрышъ и выигрышъ одинаково отнимаютъ у человѣка всякую охоту балагурствовать. Глухое проклятіе неудачѣ, ложная клятва никогда больше не играть — вотъ единственные монологи той партіи поклонниковъ фортуны, которая позже всѣхъ ложится спать.

Пробовали ль вы, Томъ, когда-нибудь, заткнувъ уши, смотрѣть на танцующихъ? эффектъ бываетъ очень-странный. Что за минуту казалось граціозно, представляется уродливымъ. Пластичное изящество движеній становится кривляньемъ. Дама, порхавшая съ легкостью мотылька, кавалеръ, носившійся съ сановитостью лебедя, начинаютъ, кажется вамъ, двигаться безъ смысла и, что еще страннѣе, безъ граціи. Музыка давала душу ихъ движеніямъ; безъ нея стали они мертвенны, машинальны, конвульсивны. То же самое бываетъ, когда смотришь на свѣтскія развлеченія съ духомъ, ненастроеннымъ къ удовольствію.

Не буду останавливаться на утомительномъ предметѣ, потому-что таково было бъ описаніе моей жизни въ Эмсѣ. Свою милую спутницу видѣлъ я мало. Въ полдень дѣвушка сія приносила мнѣ нѣсколько строкъ, набросанныхъ карандашомъ и заключавшихъ заботливые вопросы о моемъ здоровьѣ. Потомъ я могъ слышать серебристую мелодію ея голоса, когда она сходила съ лѣстницы, уѣзжая куда-нибудь на вечеръ; потомъ опять слышалъ, какъ она проходила по корридору въ свою комнату, и наконецъ, ужь на разсвѣтѣ, подходила иногда она къ моей двери сказать нѣсколько словъ очень-милыхъ и произносившихся самымъ нѣжнѣйшихъ голосомъ, но изъ нихъ не припомню я ни одного — съ такимъ увлеченіемъ я засматривался на нее въ блескѣ бальнаго туалета.

Когда свѣтлый метеоръ проносится передъ вами, на секунду онъ оставляетъ какой-то отблескъ, за которымъ опять слѣдуетъ черная ночь мрачной тоски. Отъ сонныхъ припадковъ унынія пробуждали меня иногда внезапные вопросы: „что ты здѣсь дѣлаешь, Кенни Доддъ? Такую ли роль долженъ играть отецъ семейства? Что это за глупое дурачество? Поучителенъ ли, разуменъ ли, пріятенъ ли, приличенъ ли почтенному человѣку такой образъ жизни? Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ! Долго ли это будетъ продолжаться и чѣмъ кончится? Или я сойду въ гробъ подъ чужимъ именемъ, и семейство Доддовъ надѣнетъ трауръ по лордѣ Гэрви Брукѣ?“

Однажды (это было ночью) такія мысли довели меня до сильнаго припадка раздраженія; я быстро ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, проклиная дикую глупость, которая надоумила меня ввязаться въ эту поѣздку. Злоба такъ овладѣла моимъ разсудкомъ, что я началъ сомнѣваться во всѣхъ и во всемъ. Я началъ подозрѣвать, что нѣтъ на свѣтѣ такихъ людей, которыхъ зовутъ мистеръ Горъ Гэмптонъ и лордъ Гэрви Брукъ, и въ душѣ своей рѣшительно отвергъ существованіе „герцогини“. До-сихъ-поръ я довольствовался ненавистью къ ней, какъ первой причинѣ всѣхъ моихъ злоключеній; но теперь я отнялъ у нея жизнь и существованіе. Сначала я не постигалъ, къ чему поведетъ отверженіе этого фундаментальнаго камня, и какъ неизбѣжно обрушится на меня съ трескомъ все зданіе, на немъ воздвигнутое. Но теперь страшная истина ослѣпила меня, и я сѣлъ, чтобъ съ трепетомъ разсмотрѣть ее.

— Можно войдти? прошепталъ тихій, но хорошо-знакомый голосъ:- можно войдти?

Первою моей мыслью было притвориться спящимъ и не отвѣчать; но я видѣлъ, что въ ея волѣ видѣть меня была твердость, которая не могла покориться отказу, потому отвѣчалъ: — кто это?

— Это я, другъ мой, сказала мистриссъ Горъ Гэмптонъ, входя и затворяя за собою дверь. Она подошла къ кровати, на которой сидѣлъ я въ уныніи, и сѣла на стулъ прямо противъ меня.

— Что такое? Не-уже-ли вы на-самомъ-дѣлѣ нездоровы? Этого быть не можетъ! спросила она нѣжнымъ голосомъ.

— Кажется, на-самомъ-дѣлѣ нездоровъ. У насъ, въ Ирландіи, есть поговорка: „скажешь въ шутку, а выйдетъ не шутка“, и, кажется, мнѣ приходится не въ шутку поплатиться за то, что вздумалъ притворяться больнымъ.

— Ахъ, нѣтъ, нѣтъ! вы говорите это только, чтобъ испугать меня. Вы будете совершенно-здоровы, когда оставите эту комнату: сидячая жизнь вредна вамъ.

— Вѣроятно, сказалъ я: — по когда же все это кончится?

— Очень-скоро; мы выѣзжаемъ ныньче же, если будетъ возможно. Я сейчасъ получила отъ милой моей герцогини записку…

— Охъ, эта герцогиня! невольно вскрикнулъ я съ легкимъ стономъ.

— Какъ? что вы хотите сказать? живо спросила она.

— Ничего, ничего; продолжайте.

— Но прежде скажите мнѣ, отчего вы какъ-будто простонали, когда я начала говорить о герцогинѣ?

— Не у меня объ этомъ спрашивайте, сказалъ я: — моя голова кружится.

— Бѣдненькая головка! сказала она, слегка лаская меня рукою, какъ вѣрную датскую собаку: — ей будетъ лучше на свѣжемъ воздухѣ.

— Герцогиня пишетъ мнѣ, продолжала она: — что мы должны пріѣзжать къ ней въ Эйзенахъ, такъ-какъ она сама нездорова и не можетъ ѣхать сюда. Она проситъ насъ не терять времени, потому-что она должна будетъ на-дняхъ спѣшить въ Виндзоръ, гдѣ королева Викторія ждетъ ее съ нетерпѣніемъ. Герцогиня справедливо пишетъ, что неловко было бы не отвѣчать на ея расположеніе, и потому торопится ѣхать, чтобъ соблюсти деликатность въ отношеніяхъ.

Имя королевы Викторіи заставило меня тяжело вздохнуть, и мистриссъ Г. Г., казалось, прочитала всѣ мои помышленія.

— Я понимаю, что значитъ вашъ вздохъ, сказала она съ грустною живостью: — вы утомляетесь мною. Вы начинаете сожалѣть о рыцарскомъ благородствѣ, о возвышенной преданности, которую показали въ моей безпомощности. Вы спрашиваете себя: „какое дѣло мнѣ до нея?“ — жестокій вопросъ! и вы хотите на него дать еще болѣе жестокій отвѣтъ! Да, возвратитесь къ своему семейству, покиньте меня, вы въ-правѣ сдѣлать это. Но прежде, нежели мы разстанемся, позвольте мнѣ здѣсь, на колѣняхъ, благодарить и благословить…

Нѣтъ, не могу, милый Томъ, не могу описывать этой сцены; конфужусь и теряюсь какъ тогда, когда она произошла. Голубые глаза, на которыхъ сверкаютъ слезы, шелковистые черные локоны и голосъ, прерывающійся отъ рыданій!.. нѣтъ, нѣтъ! это безчеловѣчное, вѣроломное оружіе противъ ирландскаго джентльмена, особенно джентльмена пожилыхъ лѣтъ.

Очень-хорошо вамъ, сидя спокойно у камина, не видя вокругъ себя никого моложе мистриссъ Ши, тётушки вашей покойной жены — хорошо вамъ говорить, милый Томъ, о „моихъ лѣтахъ“, о „взрослыхъ дочеряхъ“, и всемъ тому подобномъ. Отъ кого далека опасность, тому легко храбриться. Вы сами знаете, что я нисколько не впечатлительнѣе; думаю даже, что я не такъ податливъ, уступчивъ, какъ другіе — это безспорно. Самыя убѣдительнѣйшія просьбы и резоны сборщика податей не смягчали никогда моего сердца. Сколько знаю себя, я человѣкъ тугой, непреклонный, совершенная противоположность нѣжнымъ, покорнымъ, увлекающимся господамъ. Не думаю, что убѣдить меня въ чемъ бы то ни было дѣло легкое для кого бы то ни было, кромѣ, конечно, мистриссъ Д.; но и относительно этого исключенія надобно сказать, что она дѣйствуетъ не посредствомъ убѣжденія — нѣтъ, другими средствами.

Мнѣ кажется, этой защиты достаточно; не хочу дѣлать такой промахъ, какимъ часто портятъ все дѣло адвокаты; не хочу оправдываться черезчуръ. Надобно же имѣть къ Кенни Додду нѣкоторую снисходительность, какъ имѣютъ ее ко всѣмъ другимъ людямъ.

Мы покинули, какъ воры, ночью Эмсъ; но грабительство совершено было содержателемъ гостинницы, который въ пять дней насчиталъ на насъ до двадцати семи фунтовъ стерлинговъ. Все ли шампанское, показанное въ счетѣ, выпили Грегуаръ и мамзель Виржини — не знаю; но если выпили, то совершили трудный подвигъ. Были и другія занимательныя статьи, напримѣръ, мараскинъ, данцигская водка и нѣсколько ящиковъ „настоящихъ гаванскихъ сигаръ“. Кто выпилъ и выкурилъ это — неизвѣстно.

Что касается выѣздовъ, мистриссъ Горъ Гэмптонъ скакала, вѣроятно, на четырехъ верховыхъ лошадяхъ разомъ; не говорю ужъ о каретахъ и портшезахъ.

Увѣряю васъ, что, выѣзжая изъ Эмса, я чувствовалъ на сердцѣ у себя еще легче, нежели въ кошелькѣ. Сидя тамъ въ темной комнатѣ, я начиналъ ужь впадать въ меланхолію, которая могла бы кончиться самоубійствомъ.

Въ Эмсѣ мы жили неподвижно, но теперь спѣшили какъ угорѣлые. Въ легкій свой экипажъ мы брали четырехъ лошадей по гладкой дорогѣ; шесть лошадей, когда дорога была нѣсколько-тяжела. Это было смѣшно — согласенъ; должно прибавить: и очень-убыточно. Цѣлыя сутки скакали мы безъ отдыху, скакали сломя голову. Я чрезвычайно утомился, тѣмъ болѣе, что лежанье въ постели довольно разслабило меня. Но мистриссъ Г. Г., казалось, не чувствовала ни малѣйшей усталости, и я стыдился жаловаться. Она только твердила: „мы должны спѣшить, мистеръ Доддъ; вы знаете, какъ дорого намъ время; скорѣе, скорѣе!“ Я долженъ былъ соглашаться, торопить и торопиться, не зная зачѣмъ.

Ночь эта казалась мнѣ безконечною. Едва начиналъ я дремать, какъ мнѣ каждый разъ представлялись суды, аукціоны и мистриссъ Д; потомъ чудилось мнѣ, что я приговоренъ за какое-то преступленіе къ вѣчному путешествію до самой смерти — бредъ, произведенный, вѣроятно, тѣмъ, что сквозь сонъ безпрестанно мнѣ слышалось, какъ мы переѣзжаемъ изъ одного государства въ другое. То Гессен-Кассель интересовался изслѣдовать наши ящики, то Баварія желала заглянуть въ наши паспорты. Зигмарингенъ хотѣлъ, во что бы ни стало, удостовѣриться, что съ нами нѣтъ потаеннаго оружія; Гох-Гехингенъ отъискивалъ, нѣтъ ли у насъ контрабанднаго табаку. Наконецъ въ Гейфельдѣ, городкѣ одного изъ саксонскихъ герцогствъ, я былъ пробужденъ отъ крѣпкаго сна — который, какъ открылось, вкушалъ, склонившись на плечо моей прекрасной спутницы — былъ пробужденъ барабаннымъ боемъ. Наша карета въ шесть лошадей заставила горожанъ видѣть во мнѣ какую-то необыкновенную особу; но я отвѣчалъ имъ, что путешествую инкогнито, и насъ отпустили безъ дальнѣйшихъ проволочекъ.

Вечеромъ пріѣхали мы въ Эйзенахъ и остановились въ Rautenkranz, лучшей изъ городскихъ гостинницъ. Я тотчасъ же заперъ свою дверь, повалился на постель и проспалъ до глубокой ночи. Когда проснулся, въ домѣ всѣ ужь спали, и въ этомъ уединеніи началъ я повѣсть о странномъ событіи, которую вы теперь читаете. Я чувствовалъ то же, что гонимый бурями морякъ, на далекомъ и невѣдомомъ океанѣ ввѣряющій бумагѣ свои страданія и потомъ бросающій бутылку съ повѣстью о нихъ на произволъ морей. Не знаю, дойдутъ ли до васъ эти строки; не знаю, кто прочтетъ ихъ. Быть-можетъ, моя судьба, подобно ла-перузовой, останется загадкою для будущихъ вѣковъ. Вообще, я очень упалъ духомъ.

Я не могъ продолжать; но теперь чувствую себя лучше. Мы живемъ здѣсь ужь два дня и городокъ мнѣ очень-нравится. Онъ лежитъ среди живописной цѣпи горъ; онѣ называются Тюрингенскими; кругомъ густые лѣса. До-сихъ-поръ еще не получали мы никакихъ извѣстій о герцогинѣ; но проводимъ время довольно-пріятно, посѣщая замѣчательныя мѣста въ окрестностяхъ, между-прочимъ, Вартбургъ, гдѣ Лютеръ скрывался около года.

Хочу отправить это письмо ныньче, съ „джентльменомъ еврейскаго происхожденія“, какъ онъ себя титулуетъ, разъѣзжающимъ по Европѣ „по занятію смягчающимъ мыломъ“; онъ хочетъ быть въ Англіи черезъ двѣ недѣли. Гдѣ я тогда буду — не можетъ предугадать смертный!

Касса моя очень истощилась, Томъ. Не думаю, чтобъ, за уплатою здѣшнихъ издержекъ, осталось у меня двѣнадцать фунтовъ; и, по внимательномъ изслѣдованіи мѣстныхъ обстоятельствъ, не нахожу ни одной души, которая согласилась бы „открыть кредитъ подъ обезпеченіе распискою“. Вы должны, нимало не медля, переслать его или полтораста фунтовъ на мои текущіе „непредвидѣнные расходы“. Ужасно, унизительно будетъ, если надобно будетъ говорить о денежныхъ дѣлахъ съ очаровательною моею спутницею; и, какъ я ужь писалъ, ни того, сколько времени мы здѣсь пробудемъ, ни того, куда отправимся отсюда — я рѣшительно не знаю.

Я начиналъ четыре письма къ мистриссъ Д., но ни разу не могъ попасть въ настоящій тактъ. Писать къ домашнимъ, когда ничего не слышишь о нихъ, такъ же трудно, какъ вести переговоры съ кафрами изъ Лондона. Мои отношенія къ мистриссъ Д. походятъ на кафрскую войну и въ томъ отношеніи, что самыя непріятныя вещи готовятся именно тогда, когда ничего не слышно о непріятелѣ; и нѣтъ между кафрами ни одного, равнаго мистриссъ Д. въ талантѣ устроивать засады.

Напишите къ ней, Томъ; скажите, что „я очень грущу, не получая отвѣта на мои письма“, которыхъ писалъ четыре, что и справедливо, хотя ни одно изъ нихъ не было послано. Сочините, изъ матеріаловъ, представляемыхъ мною здѣсь, хорошія извиненія моему отсутствію; выразите опасенія за мое здоровье: она знаетъ, что хотя жизнь моя застрахована, но я давно ужь не взносилъ денегъ въ общество, и очень боится, когда я занемогаю.

Еслибъ самъ я не былъ въ такой крайности, безпокоился бы о своихъ домашнихъ, которыхъ оставилъ въ Боннѣ почти безъ копейки денегъ. Когда человѣкъ безнадежно-боленъ, онъ перестаетъ тратить много денегъ на лекарство; такъ и намъ нечего много хлопотать: мы ужь безвозвратно разорились. Кромѣ-того, человѣкъ тонетъ именно потому, что вертится, стараясь выплыть: лежи спокойно на спинѣ, не шевели ни рукою, ни ногою, и навѣрное дождешься, что кто-нибудь тебя вытащитъ, хоть, быть-можетъ, и за волосы — нужды нѣтъ. Въ жизни то же самое, что въ рѣкѣ.

Часто я думалъ также, милый Томъ, что жизнь наша похожа на шахматную игру. Двигать шашки впередъ очень-полезно, когда умѣешь хорошо играть; а если не умѣешь, повѣрьте моему слову, гораздо-лучше стоять смирно, не трогаясь съ мѣста. Вотъ вамъ ключъ къ моей системѣ; и если когда-нибудь займусь я политикою, въ такомъ духѣ напишу „Руководство для членовъ парламента, соч. Додда.“

Теперь я окончилъ письмо и, вѣрно, вы скажете: „давно пора было“; но я скажу вамъ, что, запечатавъ и отправивъ его, я почувствую себя въ совершенной пустынѣ. Для меня было отрадою впродолженіе нѣсколькихъ дней отъ времени до времени садиться къ столу и прибавлять нѣсколько строкъ; это отвлекало меня отъ мыслей — большое облегченіе для меня! Вы знаете, какъ тосковалъ Гиббонъ, дописавъ послѣднюю фразу своей „Исторіи паденія Рима“; и хотя „Паденіе Кенни Додда“ будетъ маловажнымъ событіемъ для потомства, но самъ Кенни Доддъ сильно и очень-сильно озабоченъ своими дѣлами.

Мнѣ хотѣлось поговорить съ вами о нашихъ новостяхъ, но приходится отложить сужденія о нихъ до слѣдующаго письма. Я не видѣлъ газетъ, какъ выѣхалъ изъ Бонна; не знаю, о чемъ онѣ толкуютъ. Итакъ объ этомъ послѣ, и еще разъ прощайте. Адресуйте письма ко мнѣ „въ улицѣ Galant“, и вѣрьте, что остаюсь

искреннимъ вашимъ другомъ

Кенни Дж. Доддъ.

PS. Если будете говорить сосѣдямъ, что получили отъ меня письмо, лучше всего будетъ не сказывать о моемъ небольшомъ приключеніи. Скажите, что Додды всѣ живы, здоровы, проводятъ время пріятно, или, что-нибудь въ этомъ родѣ. Если мистриссъ Д. писала къ своей старухѣ Молли, постарайтесь перехватить это письмо; иначе меня повсюду разславятъ и опозорятъ. Но я не знаю, почему вамъ не перехватывать ея писемъ въ броффскомъ почтамтѣ?

ПИСЬМО III

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галларъ, въ Додсборо.

Баденъ-Баденъ, Cour de Bade.

Милая Молли,

Во вторникъ исполнится пять недѣль съ того времени, какъ бѣжалъ К. Дж., и кромѣ записки, о которой буду говорить ниже, не извѣстилъ насъ онъ о себѣ ни одною строкою! Я увѣрена, что отъ сотворенія міра еще не бывало примѣровъ такого поведенія. Скрыться, опозорить себя и, что еще важнѣе, опозорить насъ, въ его лѣта, имѣя двухъ взрослыхъ дочерей и сына, которые вступаютъ въ общество — это глубина порочности, непостижимая уму!

Они (эта счастливая парочка) ускакали въ Германію! О, желала бы я отъискать его! Хотѣла бы только пять минутъ быть въ одной комнатѣ съ нимъ! О! я увѣрена, что послѣ того надолго лишился бы онъ своей очаровательности и обворожительности. Съ перваго же дня, Молли, я знала, чѣмъ кончится исторія; хотя Джемсъ и Мери Анна упорно твердили, что онъ уѣхалъ только на день или на два; но я осмотрѣла его гардеробъ и увидѣла, что онъ забралъ съ собою все, что только было порядочнаго. Это удостовѣрило меня въ его намѣреніяхъ.

Еслибъ онъ уѣхалъ на два дня, зачѣмъ ему было брать четырнадцать рубашекъ, новую фрачную пару и прочее? Я перебрала и перерыла все; едва-ли что-нибудь ускользнуло отъ меня. Итакъ ясно, Молли, все у нихъ было обдумано заранѣе, все было приготовлено съ хладнокровнымъ коварствомъ, отъ одной мысли о которомъ кипитъ во мнѣ кровь. Но это еще не все: онъ написалъ нашему хозяину вексель во сто-двадцать фунтовъ, и не обращая вниманія на долги наши, даже не оставляя намъ ни шиллинга, мой любезный мистеръ Доддъ улетаетъ, думая только о любви и наслажденіи!

Половина мэк-кертіевскаго наслѣдства ужь израсходована на уплату боннскихъ долговъ и переѣздъ сюда; и этого было бы мало, еслибъ не добрый лордъ Джорджъ, потому-что онъ удивительно-хорошо знаетъ вексельныя дѣла; онъ знаетъ, когда промѣнъ выгоденъ, когда слѣдуетъ писать вексель на Лондонъ, на какого банкира нужно писать, такъ-что, но его словамъ, «умѣючи можно съ однимъ фунтомъ сдѣлать, на что другому мало пяти».

Оставаться въ Боннѣ было невозможно: весь городъ говорилъ о К. Дж.; всякій встрѣчный останавливалъ насъ и спрашивалъ съ траурнымъ видомъ: не получали ль мы извѣстій о мистерѣ Доддѣ?

Потому переѣхали мы въ Баденъ-Баденъ, городъ, который безъ преувеличенія можно назвать очаровательнымъ; относительно удовольствій, вѣроятно, нѣтъ ему равнаго во всей Европѣ. Но самая отличительная черта его — милая снисходительность, которая господствуетъ въ обществѣ. Каждый можетъ дѣлать, что ему угодно, одѣваться какъ угодно, бывать гдѣ угодно. Сначала я нѣсколько опасалась, что исторія съ К. Дж. разойдется по городу и повредитъ намъ въ обществѣ; но лордъ Джорджъ сказалъ: «вы не понимаете Бадена, мистриссъ Доддъ; если къ чему-нибудь особенно-снисходительны здѣсь, то именно къ этому. Здѣсь нѣтъ ни лицемѣрія, ни ханжества; никто не терпитъ пересудовъ; каждый знаетъ, что на землѣ живутъ люди, а люди не могутъ не имѣть слабостей. Англія единственная страна, гдѣ этого не хотятъ понимать. Здѣсь всѣ натуральны, искренни, чистосердечны». Это его слова и, увѣряю васъ, Молли, они совершенно-справедливы. Поступокъ К. Дж. не только не заставилъ смотрѣть на насъ неблагопріятными глазами, напротивъ, я увѣрена, что именно онъ доставитъ намъ очень-много деликатнаго, истинно-свѣтскаго участія. Лордъ Джорджъ замѣчаетъ: «это обстоятельство тотчасъ же показало всѣмъ, что вы не принадлежите къ разряду натянутыхъ шарлатановъ, которые имѣютъ претензію смотрѣть на все косо; оно показало, что вы имѣете обычаи свѣта, инстинкты хорошаго общества; что вы пріѣхали сюда не затѣмъ, чтобъ судить или осуждать, а затѣмъ, чтобъ искать и доставлять удовольствія». Я держусь, Молли, именно его выраженій, потому-что, несмотря на всѣ свои шалости, онъ всегда понимаетъ вещи превосходно, держитъ себя прекрасно и, надобно прибавить, отъ него никогда нельзя услышать ни малѣйшаго непріятнаго слова. Дѣйствительно, онъ отличается удивительнымъ тактомъ; онъ чудно доказалъ это въ первое время по нашемъ прибытіи сюда. «Надобно, чтобъ у насъ все было превосходно, сказалъ онъ, или мы услышимъ, что причиною отсутствія мистера Д. денежныя затрудненія». И сообразно такому замѣчанію, онъ купилъ для насъ пару сѣрыхъ лошадей и очень-миленькій фаэтонъ, принадлежавшій одному молодому венгерцу, недавно-проигравшемуся. Все это намъ досталось за половину настоящей цѣны и «тигръ» (такъ называютъ здѣсь маленькаго грума съ пуговицами) также перешелъ къ намъ.

Мы взяли лучшую квартиру въ Cour de Bade и надѣли на Патрика Бирна зеленую съ золотомъ ливрею, которая напоминаетъ мнѣ о бѣдной Даніелѣ О'Коннелѣ. Лордъ Дж. каждый день ѣздитъ со мною въ паркъ, и я слышу, какъ всѣ прохожіе говорятъ: «это лордъ Тайвертонъ и мистриссъ Доддъ», такъ-что, очевидно, мы всѣмъ извѣстны, какъ одно изъ первыхъ семействъ баденскаго общества. Лорда здѣсь всѣ знаютъ, и когда ѣдемъ, ежеминутно слышится: «Какъ поживаете, Тайвертопъ?» «Каково дѣлишки, Тайвертонъ?» «По-старому грѣшите, Тайвертонъ?» это меня очень забавляетъ. И не только знаетъ онъ всѣхъ, но знаетъ о каждомъ всѣ его приключенія. Вышла бы цѣлая книга — и какая книга! — еслибъ написать вамъ половину исторій, которыя разсказалъ онъ мнѣ вчера, когда мы ѣхали въ Лихтенталь. Но я вѣчно спутываюсь въ именахъ, и не понимаю, какъ онъ всѣхъ ихъ помнитъ.

Вечеромъ отправляемся мы въ «салоны», въ бальныхъ костюмахъ, разодѣтыя самымъ пышнымъ образомъ; и еслибъ видѣли вы, какъ всѣ бросаются намъ на встрѣчу, какъ мило обходятся съ нами первѣйшія лица въ здѣшнемъ обществѣ, вамъ показалось бы, что мы здѣсь всѣмъ родня. Такой знатности, богатства и красоты я никогда не видывала, а тонъ въ этихъ «салонахъ», по выраженію лорда Дж., совершенно-непринужденный. Мери Анна обыкновенно танцуетъ всю ночь, я танцую только кадрили, хотя лордъ Дж. неотступно проситъ меня полькировать съ нимъ. Джемсъ не отходитъ отъ рулетки: въ ней каждый выигрываетъ въ тридцать-шесть разъ болѣе того, что поставитъ, хотя можно проиграть всѣ деньги, потому-что удача зависитъ, какъ и во всемъ на свѣтѣ, отъ капризнаго счастія.

Я опасаюсь, что Джемсъ не понимаетъ игры, или забываетъ брать свои выигрыши, потому-что, присоединяясь къ намъ за ужиномъ, онъ бываетъ всегда унылъ и разстроенъ, пока не выпьетъ двухъ или трехъ стакановъ шампанскаго. Каролина, какъ и можно ожидать отъ нея, все сидитъ дома. Эта дѣвочка дѣлаетъ мнѣ много огорченій. Мы живемъ въ лучшемъ обществѣ, тратимъ деньги, можно сказать разоряемся, и вмѣсто того, чтобъ пользоваться этимъ, пока можно, она сидитъ въ своей комнатѣ и портитъ себѣ глаза надъ книгами, занимаясь тѣмъ, что нисколько ненужно для женщины. Я говорю ей: «на что тебѣ всѣ твои книги? Развѣ мужъ спроситъ у тебя, знаешь ли ты, что Александръ Македонскій побѣдилъ Ксеркса при Мараѳонѣ? Или, ты думаешь, кто-нибудь влюбится въ твою химію и разныя глупости? И кромѣ того, всѣмъ этимъ ты могла бы заниматься дома, въ Додсборо: почему знать, быть-можегъ, намъ прійдется воротиться туда и на-вѣкъ похоронить себя въ Ирландіи!» И я совершенно увѣрена, что ей хотѣлось бы того.

Да, Молли, истинно-огорчительно видѣть, когда дѣти не берутъ съ васъ примѣра! Это жесточайшее прискорбіе въ жизни! Заботишься, не щадишь себя, чтобъ воспитать ихъ въ прекрасныхъ правилахъ, вложить въ нихъ презрѣніе ко всему низкому, неблагородному, удалять отъ нихъ видъ бѣдности даже въ родственникахъ и вообще все неприличное, и потомъ видишь, что они не забываютъ своего низкаго происхожденія и думаютъ, что будутъ счастливѣе, если будутъ унижать себя!

Быть-можетъ, я обязана этимъ мэк-кертіевской крови; но я дышу тѣмъ легче, чѣмъ выше поднимаюсь, и точно то же могу сказать о Мери Аннѣ. Я вижу по лицу ея, съ кѣмъ она танцуетъ — съ графомъ или просто «джентльменомъ изъ Соединенныхъ Штатовъ». Даже взглядъ у ней совершенно перемѣняется. Если кавалеръ изъ хорошей фамиліи, ея глаза сіяютъ, голова поднята, щеки горятъ одушевленіемъ; съ кавалеромъ, котораго не считаетъ равнымъ себѣ, она кажется полусонною, не соблюдаетъ каданса и, вѣроятно, почти не отвѣчаетъ на его вопросы.

Изъ всего этого я вывожу, Молли: ничто въ мірѣ такъ не облагороживаетъ человѣка, какъ жизнь въ обществѣ, которое выше его. И ужь конечно, я не забываю своего достоинства, когда обращаюсь съ людьми, равными мнѣ. Мнѣ кажется, что Джемсъ менѣе Доддъ и болѣе Мэк-Керти, нежели его сестры. Онъ такъ натурально входитъ въ кругъ аристократовъ, зоветъ ихъ за-просто по именамъ, обращается съ ними такъ свободно, что рѣшительно восхищаетъ меня; они зовутъ его такъ же дружески, просто «Джемсъ», какъ онъ ихъ. Роптать безполезно; но я часто думаю, Молли, что еслибъ случилось мнѣ остаться вдовою, то я скоро увидѣла бы своихъ дѣтей на высокой ступени въ обществѣ.

Это напоминаетъ мнѣ о К. Дж., и вотъ вамъ его письма, слово въ, слово, безъ всякихъ замѣчаній съ моей стороны.

«Милая Джеми,

„Мы ждемъ здѣсь герцогиню, которая не прибыла еще, но должна пріѣхать ныньче — завтра. Васъ, конечно, огорчитъ извѣстіе, что я былъ нездоровъ и болѣе недѣли пролежалъ въ постели въ Эмсѣ“. — Огорчитъ! въ-самомъ-дѣлѣ?- „Со мною была горячка“ — любовная горячка, очень вѣрю. — „Теперь я сталъ гораздо-лучше“. — Никогда въ жизнь свою не былъ ты, старый лицемѣръ, такъ гадокъ! — „Я могу дѣлать небольшія прогулки верхомъ“.

„Расходы моей поѣздки, рѣшительно неизбѣжныя, очень-значительны, такъ-что я полагаюсь на ваши заботы о соблюденіи строжайшей экономіи во время моего отсутствія“.

Досада едва не задушила меня, Молли, отъ этой мудрости. Вообразите себѣ наглое безстыдство человѣка, говорящаго мнѣ, что въ то время, какъ онъ бросаетъ сотни фунтовъ на свои пороки, семейство его должно морить себя голодомъ, чтобъ дать ему средства для покрытія гнуснаго мотовства: „строжайшей экономіи во время моего отсутствія“ — о, еслибъ я была подлѣ тебя, когда ты это писалъ!

Потомъ слѣдуетъ разный вздоръ о мѣстоположеніи, о городѣ, въ которомъ они живутъ, и все описано такъ спокойно, какъ-бы дѣло шло о Броффѣ; все завершается словами: „Мистриссъ Г. Г. проситъ меня передать ея нѣжнѣйшее расположеніе“, — можетъ беречь его во всей цѣлости для К. Дж. — „вамъ и дочерямъ. Прощайте. Вашъ всею душою

„Кенни Джемсъ Доддъ“.

Каково письмецо? Ручаюсь, подобнаго не найдется въ «Полномъ Письмовникѣ!» Отецъ семейства — и какого семейства! — такъ развязно разсуждаетъ о позорнѣйшемъ паденіи, какъ-будто говоритъ о погодѣ или о цѣнѣ овецъ на прошлой ярмаркѣ. Вѣроятно, онъ льститъ себя надеждою, что его непринужденный тонъ лучше всего можетъ обмануть меня, что, говоря о своемъ поступкѣ легкомысленно, онъ и меня соблазнитъ видѣть его въ такомъ же свѣтѣ. Не-уже-ли жь онъ такъ мало знаетъ меня? Развѣ въ-теченіе послѣднихъ семнадцати лѣтъ удалось ему хоть однажды обмануть меня? Развѣ не открывала я за нимъ сотни гадкихъ проступковъ, о которыхъ и не думалъ онъ самъ? Скажу вамъ, милая Молли, что если заграничная жизнь приноситъ большую пользу нашему полу, то совершенно портитъ мужчинъ въ пожилыхъ лѣтахъ. Доживъ до пятидесяти или шестидесяти, въ Ирландіи они обращаютъ свои мысли къ вещамъ солиднымъ: посѣву, осушенію полей, къ тому, какъ бы достать денегъ въ-займы изъ Строительнаго Банка. За границею для нихъ нѣтъ такихъ занятій, потому они начинаютъ франтить, наряжаться въ лакированные сапоги, чернить бакенбарды и, подбивъ ватою здѣсь, подбивъ ватою въ другомъ мѣстѣ, воображаютъ, что стали такими же, какъ были за тридцать лѣтъ. Ахъ, милая Молли, ахъ, мой другъ! вѣдь нужно только имъ взойдти на лѣстницу, нагнуться поднять платокъ или застегнуть ботинокъ, чтобъ открыть свою ошибку, но они не хотятъ ея замѣчать и полькируютъ съ шестнадцатилѣтними дѣвушками!

Изъ всѣхъ такихъ старыхъ глупцовъ ни одного не видала я хуже К. Дж.! Его стыдъ тѣмъ непростительнѣе, что понятенъ ему самому, Онъ всегда самъ говоритъ: «это дѣлать не въ мои лѣта»; «на это я устарѣлъ»; я всегда прибавляю: «разумѣется; прекрасно это шло бы къ вамъ!» и тому подобное. Но что изъ того пользы, Молли? Суетность, тщеславіе совершенно ослѣпляютъ ихъ, и пока не сядутъ они вовсе безъ ногъ, все думаютъ, что могутъ танцевать галопъ!

Я могла бы много наговорить объ этомъ, но должна обратиться къ другому. Пожалуйста, повидайтесь, милая Молли, съ Томасомъ Порселемъ и скажите ему, въ какомъ положеніи мы остались, безъ копеііки денегъ и не зная, откуда достать хоть шиллингъ. Скажите ему, что я писала Уатерсу о разводѣ, на который дѣйствительно рѣшилась бы, но дѣла К. Дж. въ такомъ положеніи, что онъ можетъ дать мнѣ развѣ сущую бездѣлицу. Скажите, что я объявлю о К. Дж. въ газетахъ, и что «я не пощажу никого и ничего». Только такими угрозами можно испугать Тома Порселя.

Уговорите его прислать мнѣ денегъ съ первою же почтою, и опишите ему нашу крайность и нищету какъ-можно-трогательнѣе.

Вотъ еще новая пріятность, Молли. Сейчасъ Джемсъ приходитъ ко мнѣ сказать, что министерство въ Англіи перемѣнилось, и что новые министры всѣ мѣста раздаютъ ирландцамъ; а этотъ старый ротозѣй, К. Дж., и не подумалъ на этотъ разъ быть въ Лондонѣ, и не подумалъ похлопотать о должности для себя! Важнаго мѣста занять не умѣлъ бы онъ, а какое-нибудь могъ бы получить. Теперь, конечно, не станутъ посылать за нимъ, какъ за Робертомъ Пилемъ. Однако, пока не узнаемъ, дадутъ ему что-нибудь или нѣтъ, лучше держать его поведеніе въ глубокой тайнѣ, потому-что, какъ замѣчаетъ Джемсъ, «они обращаютъ больше вниманіе на репутацію» — и очень пристало имъ хлопотать о репутаціяхъ, Молли, если исторіи, которыя разсказываетъ лордъ Дж., справедливы.

Спросите у Порселя, нѣтъ ли въ виду мѣстъ по способностямъ К. Дж., а способности его простираются, по правдѣ сказать, отъ Дома умалишенныхъ до Конкурснаго Суда. Для Джемса я не желаю должности въ Ирландіи; но онъ говоритъ, что взялъ бы какое-то мѣсто въ Гамбіи — не удавалось ли вамъ слышать, гдѣ это, молли?

Теперь, конечно, мы ужь не можемъ жить вмѣстѣ съ К. Дж.; потому будетъ очень-удобно, если онъ получитъ должность, которая обязала бы его жить въ Ирландіи — хоть бы даже въ тюрьмѣ. Васъ удивитъ моя заботливость о человѣкѣ, ведущемъ себя подобно К. Дж.; мнѣ самой она удивительна. Я должна была бы думать: дадутъ ли ему должность, или нѣтъ, все я не избавлена отъ него окончательно; мнѣ кажется, только вдова можетъ быть спокойна и счастлива.

Какъ непріятно, что я должна писать о вещахъ, столь непріятныхъ, когда всѣ наслажденія жизни окружаютъ меня. Подъ моими окнами оркестръ играетъ польку «Желѣзная дорога», толпа слушательницъ, его окружающая — герцогини, графини, одѣтыя великолѣпно, улыбающіяся такъ мило и любезно. Ежеминутно отворяется дверь и намъ приносятъ приглашеніе на вечера, пикники, обѣды, или, быть-можетъ, букетъ великолѣпныхъ цвѣтовъ, присланный Мери Аннѣ отъ какого-нибудь герцога съ чуднымъ именемъ. Въ комнатѣ стоитъ купецъ съ необыкновенно-искусительными галантерейными вещами вѣнской работы; другой купецъ — съ кружевомъ и искусственными цвѣтами; все это отдается задаромъ, или почти задаромъ: счастливъ, у кого есть деньги! И мы были бы счастливы, еслибъ К. Дж. держалъ себя приличнѣе.

Ныньче вечеромъ въ «салонахъ» большой балъ, и Мери Анна пришла ко мнѣ совѣтоваться на-счетъ туалета; потому-что здѣсь одно необходимое условіе: два раза нельзя быть въ одномъ костюмѣ. Не понимаю, что другія дѣлаютъ съ старыми платьями; но у меня и у Мери Анны набралось ихъ такая куча, что можно было бы открыть модный магазинъ. Башмаки, перчатки также невозможно надѣвать въ другой разъ, хотя Мери Анна иногда рѣшается ѣздить запросто въ прежнихъ башмакахъ. Кстати скажу, что эта дѣвушка будетъ истинный кладъ для мужа: она удивительная экономка: ни старая вуаль, ни лоскутокъ тюля, ни одинъ цвѣтокъ не пропадетъ у ней понапрасну. Каролина ходитъ какъ нищая; у нея рѣшительно нѣтъ вкуса; она не хочетъ надѣть даже брошки! Я твержу ей: «ты, моя милая, дочь Додда; въ тебѣ нѣтъ ни капли мэк-кертіевской крови». И дѣйствительно, она во всемъ походитъ на отца: у ней такое же сухое, грубое презрѣніе ко всему изящному и свѣтскому; та же любовь ко всему низкому и пошлому. Но я счастлива, имѣя Мери Анну и Джемса! Нѣтъ такого положенія, въ которомъ не могли бы они поддержать себя; и я твердо убѣждена, они должны современемъ занять мѣсто въ самомъ высшемъ аристократическомъ кругу. Эта надежда — лучшій и кратчайшій отвѣтъ, какой могу дать на вашъ вопросъ: «дѣйствительно ли нужно жить за границею»? Спрашивать объ этомъ, какъ сказалъ лордъ Джорджъ, когда я сообщила ему ваши слова, значитъ спрашивать: «нужно ли быть образованнымъ человѣкомъ? нужно ли носить одежду? нужно ли готовить кушанье?» Вы скажете, что все это можно получить и въ Ирландіи; я также положительно скажу вамъ: нѣтъ, нельзя. Вы удивитесь; но я повторю: нельзя.

Лавочка ветошника также похожа на великолѣпный модный магазинъ, какъ ирландское общество — на благовоспитанное общество, на высшій кругъ. Въ Ирландіи, Молли, нѣтъ ни хорошихъ манеръ, ни свѣтскости. Всѣ вы до крайности фамильярны, или, какъ вы называете, дружны между собою; а между-тѣмъ у васъ, послѣ тридцатилѣтняго знакомства, не рѣшаются говорить то, что здѣсь мужчина говоритъ дамѣ, которую видитъ въ первый разъ. Вотъ ваша свѣтскость!

А ваше платье? Я краснѣю какъ малина, вспоминая о дублинской шляпкѣ съ цѣлою оранжереею цвѣтовъ; но, правда, грязныя улицы и отвратительный климатъ извиняютъ васъ, что вы, боясь утонуть по шею, всѣ наряды навьючиваете на голову!

О кушаньяхъ я не буду говорить. Есть люди, которые могутъ брать въ ротъ ирландскую стряпню, и желаю имъ всякаго удовольствія. Но, быть-можетъ, Ирландія просвѣтится, когда всѣ помѣстья будутъ проданы за долги, и люди, несвязанные землями, будутъ болѣе путешествовать.

Джемсъ принесъ списокъ новыхъ назначеній на должности. К. Дж. нѣтъ въ немъ. Теперь, быть-можетъ, онъ самъ раскаявается, что постыдныя удовольствія отвлекли его отъ заботы о собственныхъ выгодахъ.

Вы говорите, что любите длинныя письма и, надѣюсь, останетесь довольны тѣмъ, которое дописываю теперь, потому-что я сидѣла за нимъ четыре дня; впрочемъ, половину этого времени я проплакала о варварскомъ поступкѣ К. Дж. со мною. О! пусть минуютъ васъ подобныя испытанія — вотъ искреннѣйшее желаніе вашего преданнаго друга

Джемимы Доддъ.

P. S. Мери Анна свидѣтельствуетъ вамъ свою любовь и уваженіе; Кери также проситъ не забывать ея. Она проситъ васъ переслать сюда ея старую черную кошку, какъ-будто это какая-нибудь невидаль въ чужихъ краяхъ. Но у Кери такой характеръ: каждый додсборовскій гусь кажется ей лебедемъ.

ПИСЬМО IV

Джемсъ Доддъ къ Роберту Дулэну, Е. В., въ Trinity College, въ Дублинѣ.

Баденъ-Баденъ.

Милый Бобъ,

Выписываю для тебя изъ вчерашняго нумера Galigùanrs Messenger слѣдующую статейку: «Сильные толки были возбуждены въ кругу фешёнэбльныхъ посѣтителей Бадена слухами о бѣгствѣ прелестной „мистриссъ Г*** Г****** съ богатымъ ирландскимъ джентльменомъ, который хотя ужь давно пересталъ принадлежать къ людямъ первой молодости, очевидно, еще владѣетъ средствами плѣнять сердца. Читатели замѣтятъ скромность, съ которою мы стараемся, по-возможности, „ъне компрометировать именъ и ограничиваемся простымъ намекомъ на происшествіе, которое, безъ всякаго сомнѣнія, опечалитъ обширный кругъ родственниковъ и знакомыхъ упомянутыхъ нами лицъ“.

Вѣроятно, всѣ твои коническія сѣченія и сферическіе треугольники не помогутъ тебѣ разрѣшить эту загадку; потому, избавляя тебя отъ безполезныхъ трудовъ., скажу, что мнимый похититель, столь деликатно означаемый въ газетѣ, не иной кто, какъ Кенни Доддъ собственною особою. Да, Бобъ, на первый взглядъ вышло то самое, что говоритъ старинная пѣсенка:

Всѣ амуровой стрѣлы

Неизбѣжность знаютъ;

Ахъ, отъ ней и сѣдины

Насъ не защищаютъ!..

— Какъ же можно было надѣяться, что Dodd-père въ глазахъ свѣта устоитъ противъ нѣжнаго уязвленія? Но, чтобъ дѣло было для тебя noвозможности понятно, припомни, пожалуйста, восхитительную спутницу, о которой писалъ я тебѣ, именно нѣкую мистриссъ Горъ Гэмптонъ Она Дидона новой Энеиды. Впрочемъ, не думай, чтобъ на-самомъ-дѣлѣ въ газетной статейкѣ была хоть капля правды. Приключеніе можетъ быть объяснено аргументами, менѣе-интересными и романтическими. Мистриссъ Горъ Гэмптонъ просила, чтобъ батюшка проводилъ ее въ одинъ маленькій нѣмецкій городокъ; и не желая возбуждать неизбѣжнаго гнѣва матушки, вздумала сняться съ лагеря ночью, безъ обычныхъ сигналовъ. Такимъ-образомъ ставка нашего старика найдена была опустѣвшею и на перекличкѣ не оказалось Додда-отца.

Тайвертонъ, который былъ посвященъ во всѣ тайны предпріятія, объяснялъ мнѣ все; я съ удовольствіемъ передалъ объясненіе сестрамъ; но старанія наши убѣдить матушку были совершенно безплодны.

Разумѣется, первые три или четыре дня послѣ такого казуса были неочень-пріятны.

Необходимо было оставить мѣсто нашего пребыванія и поселиться гдѣ-нибудь въ другомъ городѣ. Баденъ представлялъ самое удобное прибѣжище, если не для утаенія нашихъ непріятностей, то для утѣшенія нашихъ огорченій. Я совершенно убѣжденъ, что еслибъ нашъ старикъ вернулся на другой день и добился бы хотя слабаго вниманія къ своимъ оправданіямъ, то онъ могъ бы удовлетворительно объяснить, зачѣмъ онъ уѣзжалъ, гдѣ былъ и все тому подобное; но вотъ здѣсь-то и затрудненіе, милый Бобъ! Хотя неоспоримо, что его совѣсть чиста, но ты не повѣришь, милый Бобъ, какъ велико было бы сочувствіе къ нему всего здѣшняго общества, еслибъ онъ смѣло явился сюда и сказалъ: „Ну да; я виноватъ“. Я самъ не хотѣлъ вѣрить, когда Тайвертонъ сказалъ мнѣ это, но теперь убѣдился своими глазами. Здѣшнее общество не съ охотою принимаетъ людей, которыхъ репутація осталась невредима, какъ нѣкоторыя богадѣльни принимаютъ только изувѣченныхъ.

Изъ этого ты видишь, что нашъ старикъ могъ бы безопасно явиться сюда. А между-тѣмъ, его отсутствіе влечетъ за собою нѣкоторыя неудобства; и если онъ долго не пріѣдетъ, я сильно опасаюсь, что нашъ кредитъ истощится чрезмѣрною нашею любовью къ подписямъ.

Самъ я былъ страшно несчастливъ въ игрѣ и порядочно задолжалъ; но Тайвертонъ совѣтуетъ не унывать, и говоритъ, что ужь если человѣку прійдется слишкомъ-плохо, то еще остается вѣрное средство исправить дѣла: взять богатую жену. Признаюсь, лекарство не по вкусу мнѣ; но развѣ есть вкусныя лекарства? Если будетъ необходимо — я готовъ. Здѣсь есть три или четыре особы съ хорошимъ приданымъ, о которыхъ больше поговорю въ слѣдующемъ письмѣ. Это я писалъ болѣе для того, чтобъ сказать тебѣ, гдѣ мы, нежели съ цѣлью повѣствовать о дѣяніяхъ твоего преданнаго друга

Джемса Додда.

ПИСЬМО V

Кенни Доддъ къ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Эйзенахъ. Отель Rue Garland.

Милый Томъ,

По надписи въ заголовкѣ письма вы видите, что я живу еще въ Эйзенахѣ; по обстоятельства мои совершенно измѣнились сравнительно съ прежнимъ. Я ужь не «милордъ», не жилецъ большой квартиры въ бельэтажѣ; мнѣ ужь не льститъ красавица, не прислуживаетъ съ глубокимъ почтеніемъ вся трактирная челядь. Теперь я одинокъ; смиренно занимаю маленькую, дрянную комнатку; считаю себѣ счастіемъ позволеніе садиться за общій столъ. Ищу для своей прогулки пустынныхъ улицъ; выбираю самый дешевый «канастеръ» для своей трубки; однимъ словомъ: провожу время въ грустныхъ размышленіяхъ о прошедшемъ, настоящемъ и будущемъ.

Не знаю, достанетъ ли у васъ терпѣнія прочитать мое громадное посланіе; предчувствую, что вы поручите кому-нибудь составить изъ него «краткій экстрактъ» и просмотрите только мѣста, которыя будутъ отмѣчены, какъ существенныя. Но все-равно; для меня утѣшеніе погружать свои печали хотя въ чернильницу, и я ночью возвращаюсь къ ней съ чувствомъ отрады.

Однако, на случаи, если вы не станете дочитывать всего письма, поспѣшу сказать вамъ, что живу здѣсь въ-долгъ; что у меня не остается пяти шиллинговъ; что сапожникъ подстерегаетъ меня на Жидовской Улицѣ, а прачка — у воротъ. Табачный торговецъ также сталъ моимъ врагомъ, и я теперь окруженъ мелкими преслѣдователями, которые свели бы съ ума человѣка менѣе-терпѣливаго. Впрочемъ, не за все могу роптать на судьбу; я наслаждаюсь тѣмъ важнымъ благомъ, что не понимаю ни слова понѣмецки, и потому способенъ сохранять спокойствіе душевное, слушая, по всему вѣроятію, возмутительнѣйшую брань, какая только можетъ изливаться на неплатящее долговъ человѣчество.

Гардеробъ мой истощился до совершенной необременительности. Свое пальто я выпилъ подъ фирмою кирш-вассера; кромѣ тѣхъ брюкъ, которыя на мнѣ, всѣ остальныя превращены въ сигары; шляпа ушла на ночнику сапоговъ; бритвы заложилъ за бумагу, перо и чернила, потому ношу теперь бороду, которая составила бы счастье музыканта или живописца. Содержатель гостинницы, гдѣ живу, не видѣлъ отъ меня ни одного шиллинга въ послѣднія двѣ недѣли; и теперь, въ первый разъ съ той поры, какъ переѣхалъ черезъ границу, долженъ я сказать, что въ чужихъ краяхъ можно жить очень-дешево. Да, милый Томъ, секретъ очень-простъ: «голодай, холодай, да и за то не плати» — и соблюдешь за границею большую экономію въ расходахъ. Если же не нравится тебѣ такая жизнь, сиди дома. Впрочемъ, все это пустыя размышленія; лучше перейдти къ разсказу о томъ, что со мною было, начиная съ блестящаго времени, которымъ окончилось мое прежнее письмо.

Все, бывшее со мною, походитъ на сонъ; иногда не могу увѣрить себя, что оно было на-яву — такъ странны. приключенія, которымъ я подвергся; такъ не похожи на всѣ прежніе случаи моей жизни; такъ несообразны съ моею натурою, привычками, темпераментомъ похожденія, въ которыя былъ я запутанъ!

Впрочемъ, теперь мнѣ кажется, что мнѣніе, будто-бы человѣкъ бываетъ способенъ къ одному, неспособенъ къ другому — чистый вздоръ. Въ натурѣ нашей, милый Томъ, есть наклонность приспособляться ко всему; и куда бы, въ какія бы обстоятельства ни былъ заброшенъ человѣкъ, характеръ его, подобно желудку, пріучается переваривать все; впрочемъ, не спорю, иногда слѣдствіемъ бываютъ спазмы.

Когда писалъ я вамъ въ предъидущій разъ, я велъ какую-то буколическую жизнь, былъ Дэфнисомъ. Если не ошибаюсь, послѣднимъ извѣстіемъ было, что мы отправляемся на прогулку въ рощу. Ахъ, Томъ, это было чудное время! Я не замѣчалъ, какъ летѣло оно; и лучшимъ доказательствомъ можетъ служить то, что я совершенно позабылъ о герцогинѣ, видѣться съ которой мы пріѣхали; я даже не спрашивалъ о ней. Только ужь на шестую недѣлю нашихъ идиллическихъ прогулокъ вдругъ блеснула у меня мысль: «вѣдь сюда должна была пріѣхать герцогиня; вѣдь мы здѣсь ждемъ герцогиню: гдѣ жь она?» Какъ засмѣялась мистриссъ Г. Г., когда я предложилъ ей этотъ вопросъ! Она отъ хохота не могла минутъ десять сказать ни слова.

— Но вѣдь я говорю правду, вскричалъ я:- вѣдь мы дѣйствительно пріѣхали сюда видѣться съ герцогинею!

— Разумѣется, вы совершенно-правы, милый мистеръ Доддъ, сказала она, утирая глаза, на которыхъ отъ хохота показались слезы:- но вы жили, вѣроятно, въ какомъ-то экстазѣ; иначе вы помнили бы, что герцогиня уѣхала въ Англію, куда просила ее поспѣшить королева Викторія, и что сюда не можетъ она быть раньше половины сентября.

— А ныньче какой у насъ мѣсяцъ? робко спросилъ я.

— Разумѣется, іюль! отвѣчала она, опять засмѣявшись.

— Іюнь, іюль, августъ, сентябрь, сказалъ я, считая но пальцамъ: стало-быть, цѣлые четыре мѣсяца!

— Что же такое четыре мѣсяца? спросила она.

— Въ сентябрѣ будетъ четыре мѣсяца, какъ я покинулъ мистриссъ Д. и дѣтей! сказалъ я.

Она закрыла лицо платкомъ и мнѣ послышалось, что она рыдаетъ; я вовсе не хотѣлъ сказать жосткаго или холоднаго слова и началъ увѣрять ее въ этомъ. Я говорилъ ей, что еще въ первый разъ, послѣ разлуки съ домашними, я вспомнилъ теперь о нихъ; что невозможно человѣку не вспомнить о семействѣ; что я считаю себя, что я надѣюсь и она считаетъ меня… не припомню хорошенько, милый Томъ, какъ я тогда выразился; конечно, легко предположить, что я могъ выразиться: «смотрю на себя, какъ на человѣка, вамъ преданнаго» или какъ-нибудь въ этомъ родѣ.

— Правда ли это? спросила она, не открывая лица, но протягивая мнѣ другую руку.

— Правда! повторилъ я. — Если бъ неправда, могъ ли бъ я пріѣхать сюда? могъ ли бъ… Я во-время остановилъ свой неосторожный языкъ, съ котораго едва ужь не сорвалось опять «мистриссъ Д.», но я измѣнилъ фразу: — могъ ли бъ я быть у вашихъ ногъ? и говоря это, я бросился въ позицію, требуемую смысломъ словъ, какъ вдругъ съ трескомъ распахнулась дверь и высокаго роста мужчина, съ ужаснѣйшими по неизмѣримости усами, всунулъ голову къ намъ въ комнату.

— О, небо! вскричала мистриссъ Г. Г.- я погибла! погибла! — и убѣжала, такъ, что я не успѣлъ моргнуть глазомъ, а посѣтитель, заперевъ дверь за собою на ключъ, подвигался ко мнѣ съ такимъ угрожающимъ и кровожаднымъ видомъ, что я схватилъ кочергу и сталъ въ оборонительное положеніе.

— Мистеръ Кенни Доддъ, если не ошибаюсь? сказалъ онъ торжественнымъ голосомъ.

— Точно такъ! сказалъ я.

— А не лордъ Гэрви Брукъ, по-крайней-мѣрѣ на этотъ разъ? язвительно прибавилъ онъ.

— Нѣтъ, сказалъ я. — А кто вы?

— Я лордъ Гэрви Брукъ, милостивый государь! проревѣлъ онъ.

Кажется, я ничего не сказалъ въ отвѣтъ — нѣтъ, нѣтъ, не произнесъ ни слова; но, вѣроятно, сдѣлалъ какое-нибудь выразительное движеніе радости, или вырвался у меня крикъ восторга, потому-что онъ живо возразилъ:

— Да, милостивый государь! вы дѣйствительно можете благодарить судьбу, потому-что, еслибъ на мѣстѣ моемъ стоялъ мой оскорбленный, несчастный, опозоренный другъ, вы теперь лежали бы, плавая въ крови!

— Могу ли имѣть смѣлость спросить объ имени оскорбленнаго, несчастнаго и опозореннаго джентльмена, который такъ одолжилъ бы меня?

— Это — супругъ вашей несчастной жертвы, милостивый государь! воскликнулъ онъ съ такой энергіей въ голосѣ, что я потрясъ кочергою, показывая свою готовность къ оборонѣ. — Да, милостивый государь! мистеръ Горъ Гэмптонъ здѣсь, въ городѣ, и только счастью обязаны вы, что онъ не здѣсь, въ гостиницѣ, не здѣсь, въ комнатѣ!

И онъ придалъ своему голосу такое ужасающее трепетаніе, какъ-бы мысли, пробуждаемыя его словами, способны были оледенить кровь въ жилахъ.

— А я вамъ скажу вотъ что, милордъ, возразилъ я, становясь отъ него за столомъ, въ предупрежденіе внезапной атаки: — весь вашъ гнѣвъ и возвышенное негодованіе пропадаютъ попусту. Жертвы тутъ никакой нѣтъ, обольстителя нѣтъ, и, на сколько дѣло касается меня, вашъ другъ нимало не оскорбленъ и не опозоренъ. Обстоятельства, по которымъ я сопровождалъ эту даму въ Эйзенахъ, легко могутъ быть объяснены, и притомъ побужденіями, заслуживающими оцѣнки вовсе не такой, какую, повидимому, расположены вы дать имъ.

— Если вы думаете, что говорите съ ребенкомъ, вы, милостивый государь, нѣсколько ошибаетесь, перервалъ онъ. — Я человѣкъ, жившій въ свѣтѣ, и вы сбережете много времени, если благоволите не опускать изъ памяти этого простаго факта.

— Можете быть человѣкомъ, жившимъ въ свѣтѣ, и всѣмъ, чѣмъ вамъ угодно, милордъ, отвѣчалъ я:- но я желалъ бы сказать вамъ, что я человѣкѣ, уважаемый въ обществѣ, отецъ взрослыхъ дѣтей. Ваши громы совершенно не къ мѣсту, милордъ; дѣло вовсе не таково, какъ вы предполагаете. Я поѣхалъ чисто изъ дружбы…

— Такъ, такъ, прекрасно! Вы, милостивый государь, изволите шутить? или ваши слова — дерзкая наглость? Человѣкъ увозитъ замужнюю женщину, скрывается подъ чужимъ именемъ, прячется съ нею въ самомъ далекомъ, глухомъ городкѣ, наконецъ пойманъ… въ такой позѣ, какъ я поймалъ васъ — слушать извиненія такого человѣка, значитъ отдавать ему на поруганіе свой умъ. Мы слѣдили васъ, милостивый государь, отъ Рейна до этой деревушки. Мы приготовлены, когда наступитъ время, представить кучу уликъ противъ васъ. Нѣтъ сомнѣнія, ужь много лѣтъ не слыхано было такого скандальнаго случая. Будьте же увѣрены, какъ ни искусно стали бы вы запираться, это принесло бы вамъ мало пользы; и если вы постараетесь убѣдиться въ столь осязательной истинѣ, это будетъ важнымъ шагомъ къ скорѣйшему окончанію непріятнаго дѣла, насъ занимающаго.

— Хорошо, милордъ; предположимъ, для уясненія вопроса, нисколько не соглашаясь считать признаніемъ такое предположеніе, предположимъ, что я смотрю на все вашими глазами: въ чемъ же должно состоять окончаніе, о которомъ вы говорите?

— Отъ ирландскаго джентльмена [36] трудно бы ждать такого вопроса, сказалъ онъ съ усмѣшкою.

— А, понимаю! сказалъ я: — господинъ лордъ говоритъ о дуэли. Онъ поклонился, я продолжалъ: — очень-хорошо; я совершенно готовъ, когда и гдѣ вамъ угодно. И если вашъ другъ не положитъ препятствій моему намѣренію, я сочту большою честью размѣняться потомъ пулями и съ вами, милордъ. Правда, у меня нѣтъ секунданта; я надѣюсь, мой трактирщикъ будетъ на столько обязателенъ, а вы, конечно, не откажете мнѣ въ пистолетѣ.

— Что касается вашего деликатнаго вниманія ко мнѣ, сэръ, могу только сказать, что принимаю его, хотя въ то же время долженъ выразить сомнѣніе относительно возможности его исполненія: ваша дуэль не просто размѣнъ выстрѣлами для соблюденія формы: пока Гэмптонъ живъ, онъ васъ не отпуститъ съ мѣста живымъ!

— Итакъ лучшее, чти могу сдѣлать, застрѣлить его, сказалъ я; и потому ли, что смыслъ словъ моихъ былъ жестокъ, или потому, что въ голосѣ была кровожадность, мой собесѣдникъ нѣсколько покоробился въ лицѣ.

— Чѣмъ скорѣе мы окончимъ дѣло, тѣмъ лучше, сэръ, сказалъ онъ надменно.

— И я такого же мнѣнія, милордъ.

— Съ кѣмъ же могу я условиться, какъ не съ вашимъ секундантомъ?

— Я попрошу трактирщика; а если онъ откажется, уговорю знакомаго цирюльника, что на площади.

— Я долженъ сказать, сэръ, что въ первый разъ въ жизни буду имѣть такихъ компаньйоновъ. Нѣтъ ли у васъ поблизости какого-нибудь знакомаго соотечественника?

— Если бъ лордъ Тайвертонъ былъ здѣсь…

— Онъ не можетъ быть вашимъ секундантомъ: онъ близкій родственникъ моего друга.

Я старался кого-нибудь припомнить, по близко не было никого, и я принужденъ былъ сознаться въ томъ. Онъ довольно-долго думалъ, и наконецъ сказалъ:

— Такое обстоятельство требуетъ зрѣлаго обсужденія, сэръ. Когда печальный результатъ сдѣлался извѣстенъ въ обществѣ, необходимо, чтобъ не могли упрекнуть ни въ чемъ меня и моего друга, какъ джентльменовъ. Ваши друзья будутъ имѣть право спросить, кто былъ вашимъ секундантомъ.

— Печальнымъ результатомъ милордъ деликатно благоволитъ называть мою смерть?

Онъ слегка вздохнулъ, поправилъ галстухъ и пригладилъ усы, заглянувъ въ зеркало, висѣвшее надъ каминомъ.

— Еслибъ случилось, какъ, вы, милордъ, благоволите предполагать, сказалъ я:- нѣтъ большой важности въ томъ, кто былъ моимъ свидѣтелемъ, и, прибавилъ я, потирая бороду:- цирюльникъ былъ бы недурнымъ секундантомъ. Но я не разъ бывалъ въ дѣлахъ подобнаго рода и почему-то выходилъ изъ каждаго живъ и здоровъ, а этого не могъ сказать мой соперникъ.

— Завтра, сэръ, вы будете стоять на барьерѣ передъ человѣкомъ, который сбиваетъ наполеондоръ въ двадцати шагахъ.

Едва было не слетѣло у меня съ языка, что я былъ бы радъ, если бъ онъ отъискалъ у меня наполеондоръ для пробы своего выстрѣла; но я во время успѣлъ спохватиться и замѣтилъ только:

— Стало-быть онъ хорошій стрѣлокъ.

— Лучшій въ полку, сэръ; но дѣло не въ томъ: затрудненіе теперь въ секундантѣ для васъ. Здѣсь, вѣроятно, есть какой-нибудь отставной офицеръ; если вамъ угодно будетъ поискать, я зайду къ вамъ вечеромъ и мы согласимся въ условіяхъ.

Я обѣщалъ сдѣлать все, отъ меня зависящее, и проводилъ его изъ комнаты до самаго подъѣзда съ поклонами и всевозможною учтивостью, на которую, надобно сказать, онъ отвѣчалъ такою же любезностью, такъ-что мы разстались какъ-нельзя-лучше.

Я знаю, милый Томъ, вы найдете страннымъ, что, имѣя такое дѣло на рукахъ, я въ тотъ же мигъ, какъ онъ ушелъ, бросился взглянуть на мистриссъ Горъ Гэмптонъ; вамъ покажется странно, что я думалъ а ней, о не о себѣ, по это было такъ.

— Госпожа?.. вскричалъ трактирный слуга: — она уѣхала съ экстра-почтою полчаса назадъ.

— Уѣхала? куда же?

— По большой мюнхенской дорогѣ.

— Не оставила она письма… записки… мнѣ?

— Нѣтъ, сударь.

— Бѣдняжка забыла — такъ была убита! Она плакала, не правда ли?

— Нѣтъ, сударь; она была по обыкновенію; только, кажется, торопилась, потому-что чуть-чуть не забыла взять бутерброды съ ветчиной, которые велѣла себѣ сдѣлать.

— Бутерброды съ ветчиной! вскричалъ я, едва удержавшись на ногахъ. — Я буду застрѣленъ за женщину, а она имѣетъ спокойствіе заказывать бутерброды съ ветчиной! — Таково было размышленіе, поразившее мой умъ, и можетъ ли быть мысль болѣе горькая?

— Увѣренъ ли ты, спросилъ я: — что бутерброды были заказаны не для мадмуазель Виржини, или собачки?

— Не знаю, сударь; только госпожа говорила, чтобъ мы, пожалуйста, побольше положили горчицы.

Это была явная улика, милый Томъ: она любила горчицу — я часто это замѣчалъ. Судите же теперь, отъ какой ничтожной вещи можетъ зависѣть счастье человѣка: потому-что, признаюсь вамъ, пока былъ я твердо убѣжденъ въ томъ, что называлъ ея благосклонностью ко мнѣ, я готовъ былъ бы сто разъ драться за нее на смерть. Но когда подумалось мнѣ: «она дорожитъ тобою, Кенни Доддъ, столько же, какъ старымъ грошемъ; она въ эту минуту, можетъ-быть, смѣется надъ тобою, покушивая бутерброды съ ветчиною» — я вдругъ опустился, какъ утопающій, у котораго нѣтъ и соломенки, за которую бы схватиться. Говорите же теперь о несчастномъ, оскорбленномъ мужѣ: развѣ я самъ не подхожу подъ тотъ же разрядъ? Относительно измѣны, мы оба надѣлены поровну, и, хоть убейте меня, не вижу теперь, изъ-за чего намъ драться?

Намъ теперь остается только утѣшать другъ друга, думалъ я; и если онъ умный и добрый малый, вѣроятно, разсудитъ точно такъ же. Позову его и милорда обѣдать; велю трактирщику подать три-четыре бутылки чуднаго стараго штейнбергскаго, которому теперь триста лѣтъ; угощу ихъ истинно-саксонскою дичиною съ каперсами, всполоснемъ ее стаканомъ маркобрунскаго, и если черезъ два часа не будемъ братьями съ нимъ, не зовите меня Кенни Доддомъ!

Въ такомъ гостепріимномъ расположеніи духа былъ я, когда доложили о лордѣ Гэрви Брукѣ. Онъ отъискалъ стараго артиллерійскаго фельдфебеля, который за умѣренное вознагражденіе соглашался принять званіе моего секунданта, съ пріятнымъ обѣщаніемъ, что самъ и все его семейство, очень-многочисленное, почтитъ своимъ присутствіемъ также мои похороны.

Я прервалъ лорда замѣчаніемъ, что внезапный случай видоизмѣнилъ обстоятельства дѣла, и сказалъ объ отъѣздѣ мистриссъ Горъ Гэмптонъ.

— Я никакъ не могу думать, сэръ, возразилъ онъ: — чтобъ это хотя сколько-нибудь измѣняло ваши отношенія къ моему другу. Омыто ли его оскорбленіе? снято ли пятно съ его чести тѣмъ, что несчастная поняла наконецъ позоръ своего жалкаго положенія?

Я подумалъ о бутербродахъ, милый Томъ, но не сказалъ ничего.

— Не попрежнему ли остаетесь вы, сэръ, его смертельнѣйнимъ врагомъ на землѣ? вскричалъ онъ съ паѳосомъ.

— Выслушайте же меня терпѣливо, милордъ, сказалъ я. — Буду, сколько возможно, кратокъ, не желая утомлять ни васъ, ни себя. Для меня рѣшительно все-равно: драться съ вашимъ другомъ, или нѣтъ. Если вамъ нужны доказательства этого, сойдемте въ садъ, и я васъ удостовѣрю. Я не фанфаронъ, не головорѣзъ, однако, могу сказать, умѣю и стоять подъ пистолетомъ и держать пистолетъ; но тутъ намъ не изъ чего стрѣляться.

— О, если вы опять принимаетесь за оправданія, вскричалъ онъ: — я рѣшительно не могу быть вашимъ слушателемъ.

— Почему жь не можете? сказалъ я: — не-уже-ли для вашего друга пріятнѣе считать себя оскорбленнымъ и обезчещеннымъ, нежели узнать, что ему не было нанесено никакого безчестья?

— Зачѣмъ же вы убѣжали съ нею?

— Не могу вамъ этого сказать, отвѣчалъ я, потому-что моя голова была совершенно разстроена всѣмъ этимъ споромъ.

— И зачѣмъ назвались вы моимъ именемъ въ Эмсѣ?

— Не могу вамъ сказать этого.

— И какъ надобно разумѣть позу, въ которой засталъ я васъ, вошедши въ комнату?

— Не могу вамъ сказать и этого! вскричалъ я, доведенный до отчаянія нелѣпостью своего положенія. — Не спрашивайте меня ни о чемъ. Всѣ эти пять или шесть недѣль я былъ какъ-будто околдованный; не могу отдать отчета въ своихъ дѣйствіяхъ, какъ паціентъ больницы умалишенныхъ. Боюсь писать къ друзьямъ, чтобъ письма не уличили меня въ сумасшествіи — вотъ вамъ вся правда. Я молчалъ, пока могъ. Стыжусь теперь, признаваясь, но не въ-силу стало молчать. Не мучьте жь меня своими «зачѣмъ я сдѣлалъ то, почему я сдѣлалъ другое»: не могу отдать отчета ни въ чемъ.

— Гм! гм! удивительный случай! сказалъ онъ, — отбрасываясь въ креслахъ назадъ и пристально смотря мнѣ въ лицо. — Ваши лѣта, ваше положеніе въ обществѣ, вообще вся ваша наружность, мистеръ Доддъ, заставляютъ, принужденъ я признаться, заставляютъ…

Онъ запнулся, какъ-бы не находя соотвѣтственнаго слова, и я продолжалъ за него:

— Совершенно-справедливо; вы скорѣе готовы усомниться, нежели увѣриться въ подозрѣніи. Да, я вовсе не такой человѣкъ, какіе бываютъ дѣйствующими лицами въ подобныхъ случаяхъ.

— Касательно этого, прибавилъ онъ съ осторожностью: — я ничего не говорю. Я выражаю только личныя свои мнѣнія, впечатлѣніе, производимое вами на меня, какъ на посторонняго зрителя. Уголовный судъ на эти вещи смотритъ съ другой точки зрѣнія; Палата Лордовъ смотритъ на нихъ также съ другой точки зрѣнія.

Слова эти бросили меня въ холодный потъ съ ногъ до головы, милый Томъ. Уголовный Судъ! Палата Лордовъ! Не правда ли, прекрасная перспектива для ирландскаго джентльмена съ просроченными долгами? Выстрѣлъ, даже два, въ двѣнадцати или четырнадцати шагахъ — вещь никому неубыточная въ денежномъ отношеніи; отказывать въ немъ человѣку, который самъ напрашивается — неучтиво, необязательно. Но Палата Лордовъ и Уголовный Судъ!.. о, милый Томъ, это совершенно-другаго рода дѣло! Не стану говорить о позорѣ, которымъ покрываетъ подобный процесъ человѣка моихъ лѣтъ; ни о вопляхъ и гоненіяхъ, которые поднимутся во всѣхъ газетахъ, гоненіяхъ, которыя будутъ преслѣдовать бѣдняка до его домашняго очага, гдѣ ожидаетъ преступника жена, исполнительница смертнаго приговора; не стану упоминать о «Пуншѣ» и «Иллюстрированной Газетѣ», которымъ вы доставите пищу на цѣлый мѣсяцъ [37] — нѣтъ, я представляю тяжбу въ ея простѣйшей формѣ — финансовой. Пари на конскихъ скачкахъ, банкрутства желѣзныхъ дорогъ, разорительные расходы по выборамъ — ничто сравнительно съ нею. Выиграешь или проиграешь дѣло — все-равно, адвокаты разорятъ тебя въ-конецъ.

Хотя никогда въ жизни не предполагалъ я запутаться въ такое дѣло, но эти соображенія производили очень-часто на меня сильное впечатлѣніе при чтеніи газетъ, и я доходилъ всегда до заключенія, что въ подобномъ процесѣ выгоднѣе всего для обвиняемаго — не защищаться. Упоминаю все это, чтобъ вамъ было понятно, какъ смирился мой духъ, лишь только лордъ Гэрви намекнулъ о процесѣ.

— Я искренно желалъ бы, сказалъ онъ, подумавъ нѣсколько: — указать вамъ какой-нибудь способъ уладить эту непріятную исторію; но хотя, признаюсь вамъ, вы сдѣлали на меня очень-благопріятное впечатлѣніе, Доддъ (онъ назвалъ меня просто Доддъ, будто бы стариннаго друга, а не «мистеръ Доддъ»), мы не можемъ ожидать, чтобъ Гэмптонъ сошелся со мною въ такомъ понятіи о дѣлѣ. Важнѣе всего то, что объ этомъ случаѣ всѣ теперь знаютъ и толкуютъ — Гэмптоны такъ извѣстны въ фешёнэбльномъ мірѣ, за границей и въ Англіи; она такая красавица, имѣетъ столько поклонниковъ; онъ такой очаровательный молодой человѣкъ, что ваше бѣгство стало, можно сказать, скандаломъ на всю Европу. Смотря на дѣло по совѣсти, скажу, что, быть-можетъ, ваши объясненія справедливы; но какъ человѣкъ, принадлежащій свѣту, я принужденъ сказать, что Гэмптонъ долженъ убить васъ, или требовать развода. Я совершенно увѣренъ, что и въ томъ и въ другомъ случаѣ многіе осудятъ его. Всѣ общества раздѣлятся на двѣ партіи: одна за процесъ, другая за дуэль, слѣдовательно всѣхъ нельзя удовлетворить ничѣмъ. Потомъ явятся даже люди, которые скажутъ: «теперь, когда бѣдный Доддъ убитъ, безпристрастіе должно вступить въ свои права: вѣдь сомнительно, былъ ли онъ виноватъ».

— Чрезвычайно благодаренъ такимъ людямъ, милордъ, сказалъ я; но онъ, не обращая на то вниманія, продолжалъ:

— Еслибъ мщеніе было единственною цѣлью, процесъ былъ бы лучше всего: подобною тяжбою врагъ разоряется въ-конецъ. Вы, конечно, помните сэра Гэбрука Фостера, который бѣжалъ съ леди Модфордъ? Вѣдь у него были огромныя помѣстья и, говорятъ, ни шиллинга долгу; а теперь онъ, мнѣ сказывали очевидцы, теперь онъ прислужникомъ въ одномъ изъ мелкихъ игорныхъ домовъ. Тоже было съ Лэкингтономъ…

— Я не зналъ ни Фостера, ни Лэкнигтона, милордъ, сказалъ я съ нетерпѣніемъ, не желая слушать доказательствъ его теоріи.

— Лэкингтонъ былъ старше васъ, продолжалъ онъ: — когда бѣжалъ съ женою лондонскаго торговца… забылъ имя его, не припомните ли вы?…

— Я очень-мало знакомъ съ подобными дѣлами, милордъ, и для меня они представляютъ гораздо-менѣе интереса, нежели имѣютъ, повидимому, для васъ, милордъ, сказалъ я. — Могу ли осмѣлиться обратить ваше вниманіе на предметъ, насъ занимающій?

— Обращаю на него, сэръ, сказалъ онъ важнымъ тономъ: — всевозможное вниманіе. Я стараюсь, при помощи фактовъ, мною упоминаемыхъ, объяснить всю важность затрудненій, соединенныхъ съ процесомъ или дуэлью, и разрѣшить, какой образъ дѣйствій можетъ доставить моему другу Гэмптону сочувствіе и одобреніе отъ общества. Я довольно-хорошо знаю жизнь, и вся моя опытность говоритъ одно: не должно уступать первому впечатлѣнію, надобно строго испытывать его. Нѣсколько часовъ назадъ, видя васъ въ извѣстной позѣ, я готовъ былъ сказать Гэмптону: «застрѣли его, какъ собаку». Теперь, признаюсь вамъ, Доддъ, я далъ бы ему не такой совѣтъ; теперь я не оправдываю, но и не осуждаю васъ, Доддъ — вникните въ смыслъ этихъ словъ. Улики слишкомъ-сильно говорятъ противъ васъ, но я не имѣю рѣшимости быть противъ васъ.

— Безъ рюмки рѣчь — сухая матерія, милордъ, сказалъ я: — не освѣжить ли намъ бесѣду стаканомъ вина?

— Прекрасная мысль! сказалъ онъ, садясь и кладя свои перчатки въ шляпу, съ видомъ человѣка, располагающагося провести время непринужденно и пріятно.

Трактирщикъ принесъ бутылку своего дивнаго штейнбергскаго и еще бутылку эйзенахскаго, которую рекомендовалъ нашему вниманію. Оставшись одни, мы налили стаканы, чокнулись по нѣмецкому обычаю, выпили и продолжали разговоръ:

— Еслибъ кто сказалъ мнѣ вчера, что я буду сидѣть въ этой комнатѣ и вы будете моимъ собесѣдникомъ, я назвалъ бы такого человѣка въ глаза клеветникомъ и лжецомъ! Вчера мнѣ хотѣлось угостить васъ пулею на-вылетъ.

— Уже ли, милордъ?

— Да; и вы представлялись мнѣ величайшимъ негодяемъ въ мірѣ. Я считалъ васъ чудовищемъ гнуснѣйшаго разврата.

— Очень-пріятно, что вы измѣнили свое мнѣніе, милордъ.

— Да, оно измѣнилось, признаюсь въ томъ. Если что я хорошо знаю, то именно человѣческую натуру. Другими науками я занимался неочень-прилежно, но человѣческое сердце изучилъ глубоко. Я знаю всю вашу исторію въ этомъ дѣлѣ, какъ-будто самъ былъ очевиднымъ свидѣтелемъ всѣхъ его подробностей. У васъ не было тутъ и мысли обольщать мистриссъ Г. Г.

— Ни малѣйшей, милордъ, и во снѣ не приходило въ голову.

— Знаю, знаю. Она пріобрѣла надъ вами власть, очаровала васъ, взяла васъ въ плѣнъ, Доддъ. Съ горячею, увлекающеюся натурою ирландца, вы не могли сопротивляться, вы не сопротивлялись. Вы попали въ сѣть — не отрекайтесь. За то я васъ и люблю, клянусь вамъ жизнью, люблю. Не думайте, что я лицемѣръ, ханжа.

— И не думаю васъ подозрѣвать въ томъ.

— Нѣтъ, я нe ханжа, сказалъ онъ рѣшительнымъ голосомъ: — я человѣкъ, видѣвшій свѣтъ, принимающій жизнь такъ, какъ она есть, невоображающій человѣческую натуру ни на волосъ хуже или лучше того, какова она дѣйствительно. Гэмптонъ женится на шестнадцатилѣтней дѣвочкѣ; она красавица, богата. Но что изъ того? она покидаетъ его, и какая участь постигаетъ ея богатство и красоту? Она разорена, совершенно-разорена. У него тяжба и, разумѣется, страшные убытки. Какая въ этомъ польза? Вознаградятъ ли двадцать, сорокъ, даже сто тысячъ фунтовъ за потерю блестящаго положенія въ обществѣ, за потерю любви этого плѣнительнаго существа? Нѣтъ, сэръ, не вознаградятъ, вы это чувствуете. Не высказывайте же сомнѣній. Не вознаградятъ, вы это знаете.

— Я вовсе не о томъ думалъ, милордъ. Я думалъ просто о томъ, что вашъ другъ едва-ли получитъ черезъ процесъ деньги.

— Что вы хотите сказать, сэръ? Развѣ васъ не осудятъ заплатить огромный штрафъ мистеру Горъ Гэмптону?

— Осудятъ, но я не заплачу.

— Противъ нежеланія вашего есть законныя средства. Продадутъ ваше имущество до послѣдней нитки; возьмутъ брильянты вашей супруги, снимутъ съ васъ даже фракъ…

— Насчетъ брильянтовъ мистриссъ Д. и моего гардероба не хлопочите: сумма, за нихъ вырученная, не будетъ слишкомъ-значительна.

— Наложатъ запрещеніе на ваши земли.

— Немного съ нихъ возьмутъ: онѣ ужь давно заложены.

— Всѣ источники вашихъ доходовъ будутъ открыты.

— О, я былъ бы очень-благодаренъ за такое открытіе! Вотъ ужь два мѣсяца, какъ Порсель не даетъ вѣсти о себѣ, и я не знаю, откуда достать хоть шиллингъ.

— Впрочемъ, говоря по совѣсти, что такое вознагражденіе по судебному приговору? сказалъ онъ: — пустяки, совершенные пустяки!

— Да, совершенно-согласенъ: пустяки! отвѣчалъ я.

— А сколько непріятностей надобно пройдти, чтобъ назначили его! Сколько денегъ надобно давать адвокатамъ: тому триста фунтовъ, другому четыреста фунтовъ, и нѣтъ конца этимъ сотнямъ; надобно вызывать сорокъ-семь свидѣтелей изъ Германіи въ Лондонъ, платить каждому отъ двухъ до десяти гиней суточнаго вознагражденія, уплатить каждому дорожныя издержки — сколько это будетъ стоить! И что же выйдетъ? Разоришь бѣдняка осужденнаго, самъ не получишь никакой выгоды. Это чистая глупость. Повѣрьте мнѣ, Доддъ, подобныя тяжбы пріятны только адвокатамъ.

— Совершенно увѣренъ въ томъ, милордъ.

— Нельзя не быть увѣрену, сказалъ онъ съ достоинствомъ. — Я ужь говорилъ вамъ, что я не ханжа. Я не хвалюсь добродѣтелями, которыхъ нѣтъ во мнѣ. Мнѣ случилось однажды быть точно въ такомъ же положеніи, какъ вы теперь. Правда, я былъ тогда молодъ. Повѣренный мужа былъ, къ-счастью моему, человѣкъ, знавшій меня и мои семейныя обстоятельства. Онъ прямо сказалъ мнѣ:

— Брукъ, дѣло кончится процесомъ. Васъ приговорятъ къ десяти-тысячамъ фунтовъ; издержки ваши по процесу будутъ простираться еще до трехъ тысячъ: можете ли вы заплатить?

— Нѣтъ, сказалъ я: — я младшій сынъ; мнѣ опредѣлено только восемь тысячъ, которыми я долженъ жить, потому не могу.

— Сколько же вы можете заплатить? сказалъ онъ.

— Двѣ тысячи могу, смѣло сказалъ я.

— Скажите: три, сказалъ онъ:- скажите: три.

— Я сказалъ: пожалуй, три. И дѣло было кончено; безславіе отвращено; репутація спасена; мнѣ осталось десять тысячъ чистой экономіи. Все потому, что и я и мужъ, мы оба были люди, видѣвшіе свѣтъ. Въ-самомъ-дѣлѣ, будемъ судить хладнокровно. Заведись процесъ — мы оба разорились бы на адвокатовъ; теперь мы оба остались въ выигрышѣ. Правда, мужъ получаетъ меньше денегъ, но за-то не поднимается никакихъ сплетенъ. Жена избѣгаетъ стыда; отвѣтчикъ поплатился только четвертою долею того, что потерялъ бы въ процесѣ, и кромѣ того, избавленъ отъ грабительства адвокатовъ. Человѣкъ низкаго характера сказалъ бы: «какое мнѣ дѣло до репутаціи этой женщины? Я хочу защищать свое дѣло, хочу выиграть процесъ. Мнѣ нѣтъ надобности, что меня будутъ чернить адвокаты противника, будутъ позорить газеты, выставятъ меня въ каррикатурѣ на окнахъ магазиновъ». Онъ сказалъ бы: «Что мнѣ горевать о моей репутаціи? У меня нѣтъ ни сыновей, ни дочерей; отъ моего безславія некому страдать!» Я очень-хорошо знаю, что эти и многіе другіе резоны могли бы заставить человѣка съ низкою душою пожалѣть трехъ тысячъ фунтовъ и сказать: «Пусть будетъ, что будетъ. Начнемъ процесъ!» Но ни вы, Доддъ, ни я не такіе люди. Мы не можемъ смотрѣть на вещи такими глазами. Человѣкъ, знающій свѣтъ, отличается тѣмъ, что не только понимаетъ дѣло въ настоящемъ видѣ, но и понимаетъ его съ перваго взгляда. Онъ судитъ о всякомъ вопросѣ, инстинктивно зная напередъ, какъ объ этомъ подумаетъ свѣтъ, и говоритъ самъ себѣ: «конечно, есть въ этомъ дѣлѣ нѣкоторыя стороны, несовсѣмъ для меня пріятныя. Пожалуй, могъ бы я сказать, что и то не по моему вкусу, и другое мнѣ не нравится; но когда же бывали примѣры, чтобъ у человѣка заболѣлъ тотъ именно зубъ, боль котораго ему пріятна?» Я знаю, Доддъ, вы человѣкъ, довольно-видѣвшій жизнь; скажите же, случалось ли когда вашему сердцу радоваться, смотря на трактирный счетъ, или слыша въ передней вашей хорошо-знакомый голосъ неотвязнаго кредитора? Истинная философія состоитъ въ томъ, чтобъ уменьшать, повозможности, неизбѣжныя непріятности жизни. Согласны ли вы со мной?

— Въ общихъ мысляхъ совершенно согласенъ, милордъ; но вопросъ въ томъ: до какой степени настоящій случай можетъ быть считаемъ подходящимъ подъ вашу теорію. Предположимъ, напримѣръ, что я замѣтилъ бы: между вашимъ и моимъ положеніемъ нѣтъ ни малѣйшаго сходства; вы сознавались открыто въ своей виновности; я, столь же ясно, говорю, что не виноватъ.

— Итакъ, вы хотите умереть невиннымъ, Доддъ? сказалъ онъ, хладнокровно затягиваясь своею сигарою.

— Я хочу, милордъ, не покидать твердаго основанія, на которомъ стою. Еслибъ вамъ угодно было терпѣливо меня выслушать, я могъ бы совершенно-удовлетворительнымъ для васъ образомъ объяснить, какъ и почему я сюда пріѣхалъ; могъ бы вамъ представить прекрасныя причины всему, что можетъ казаться страннымъ или загадочнымъ…

— Какъ, напримѣръ, принятіе имени и титула, непринадлежавшихъ вамъ; притворная болѣзнь, чтобъ никто не увидѣлъ васъ; внезапный отъѣздъ изъ Эмса и отчаянно-быстрое бѣгство сюда, наконецъ краснорѣчивая поза, въ которой я васъ видѣлъ своими глазами. Конечно, человѣкъ изворотливаго и находчиваго ума способенъ пріискать нѣчто-похожее на объясненіе всему этому. Адвокаты такъ дѣлаютъ каждый день — иные съ слезами на глазахъ, другіе, прижимая руку къ сердцу, смотря по суммѣ, какую взяли за ораторство. Но я прошу васъ припомнить, что теперь мы не передъ судомъ Палаты Лордовъ. Мы здѣсь говоримъ по чести и по совѣсти, наединѣ; софистика и адвокатскія уловки ни къ-чему здѣсь не ведутъ; и я говорю вамъ откровенно, что на какую сторону ни поворачивайте дѣло, но совѣтъ, который далъ я вамъ — единственный возможный и удобный путь выйдти изъ вашего затруднительнаго положенія.

Вѣроятно вы, милый Томъ, найдете, что я слишкомъ-подробно передаю всѣ подробности этого любопытнаго разговора; но вспомните, что я стараюсь передать аргументы милорда такъ, чтобъ они произвели на васъ совершенно такое же впечатлѣніе, какое произвели на меня, уступившаго наконецъ ихъ вліянію. И какъ-бы странно ни показалось вамъ мое поведеніе въ этомъ тяжкомъ случаѣ, пожалуйста, ни на минуту не забывайте о доброй славѣ и счастіи того милаго существа, участь котораго была въ моихъ рукахъ и которое спасъ я дорогою цѣною.

Не желаю утомлять васъ длиннымъ разсказомъ о всѣхъ подробностяхъ переговоровъ, происходившихъ между лордомъ и мною. Отчетъ о нихъ составилъ бы цѣлую Синюю Книгу, и былъ бы столько же занимателенъ, какъ всѣ эти фоліанты; потому избавлю васъ отъ повѣствованія о постепенномъ ходѣ трактацій, и сообщу вамъ только статьи мирнаго договора:

Статья первая. Мистеръ Г. Г., по убѣжденію, и въ силу нижеопредѣленныхъ вознагражденій, обязывается думать о мистриссъ Г. Г. во всѣхъ отношеніяхъ такъ же, какъ до ея встрѣчи съ К. Дж. Д., питая къ ней тѣ же самыя, какъ и до вышеупомянутой встрѣчи, чувства почитанія, любви и благорасположенія и оказывая ей таковое же достодолжное уваженіе.

Статья вторая. К. Дж. Д., съ своей стороны, соглашается выдать векселей на двѣ тысячи фунтовъ стерлинговъ, съ приращеніемъ пятью процентами ежегодно до времени уплаты; опредѣленіе сроковъ платежа предоставляется усмотрѣнію К. Дж. Д., съ тѣмъ, однако, ограниченіемъ, что весь капиталъ будетъ вполнѣ уплаченъ до истеченія пяти лѣтъ отъ сего числа.

Статья третья. К. Дж. Д. обязуется честнымъ словомъ никогда не входить въ споръ или протестъ противъ дѣйствительности вышепоказаннаго долга, не прибѣгая ни къ какимъ законнымъ или незаконнымъ ухищреніямъ, какъ-то, напримѣръ, объясненіямъ о насильственномъ вынужденіи и проч., но принимаетъ вышеизложенныя условія со всею искренностью джентльмена.

Слѣдуютъ рукоприкладства и печати договаривающихся лицъ и свидѣтелей. Несмотря на всю краткость статей, пренія о нихъ заняли нѣсколько дней; на это время мистеръ Г. Г. удалялся въ сосѣднюю деревню, потому-что правила этикета не позволяли намъ жить въ одномъ городѣ, пока договорныя статьи не опредѣлятъ нашихъ взаимныхъ отношеній. Таковы были понятія лорда Гэрви Брука и можете заключить изъ этого, милый Томъ, до какой мелочности достигала пунктуальность всей негоціаціи. Лордъ каждый день обѣдалъ и ужиналъ со мной, завтракалъ въ Швейнштокѣ съ довѣрителемъ своимъ. Когда все между нами было окончательно улажено, мнѣ казалось, что теперь мы съ мистеромъ Г. Г. можемъ пообѣдать вмѣстѣ, какъ добрые пріятели; но лордъ Гэрви безусловно отвергъ мое предложеніе. «Нѣтъ, нѣтъ, послушайте, Доддъ, не будьте жестоки съ бѣднымъ Г. Г., это неблагородно». И хоть я не видѣлъ основательности въ его возраженіи, но лучше захотѣлъ уступить, нежели сдѣлать неделикатный или нелюбезный шагъ. Потому я не видѣлъ мистера Г. Г. во все продолженіе нашего сосѣдства.

Лордъ Гэрви уѣхалъ, два дня назадъ, въ Дрезденъ. Мы разстались отличнѣйшими друзьями, потому-что, надобно сказать, несмотря на все свое усердіе къ пользамъ мистера Г. Г., онъ велъ себя въ-отношеніи ко мнѣ прекрасно; по вопросу о векселяхъ, онъ даже сдѣлалъ мнѣ уступку: согласился назначить срокъ первой уплаты черезъ девять мѣсяцевъ, хотя увѣрялъ, что его другу было бы очень-пріятно вмѣсто «девяти» поставить «шесть». Я хотѣлъ ѣхать къ семейству въ тотъ же день, но, уплативъ счетъ содержателя гостинницы, увидѣлъ, что не остается у меня и пяти талеровъ — такъ дорого обошлись обѣды и ужины въ-теченіе недѣли переговоровъ. Потому я остался здѣсь, не имѣя денегъ на дорогу; послѣ того, отчасти по собственному желанію, отчасти также и по предосторожности трактирщика, у моего образа жизни постепенно были отняты всѣ маленькія удобства и пріятности; а теперь, наконецъ, дошелъ я до тѣсныхъ обстоятельствъ, о которыхъ упоминаю въ началѣ письма.

Трудно представить случай несчастнѣе того, которому я подвергся; и никто, я думаю, не покупалъ еще за двѣ тысячи фунтовъ такъ мало, какъ я. Какъ бы строго ни вздумали вы упрекать меня, будьте увѣрены, что я ужь упрекалъ себя еще гораздо-строже; что бъ ни вздумали вы говорить о моихъ лѣтахъ, будьте увѣрены, что все это ужь я говорилъ себѣ гораздо-язвительнѣйшимъ, гораздо-болѣе желчнымъ тономъ, и продолжаю говорить каждый день. Самыя жесткія ваши укоризны были бы мягки сравнительно съ моими монологами; и потому, пощадите меня отъ всякихъ оскорбленій, которыя были бы только излишнимъ и слабымъ повтореніемъ собственныхъ моихъ мыслей, и вмѣсто того обратите свой изобрѣтательный умъ на помощь мнѣ, на избавленіе меня отъ ужасно-затруднительнаго положенія.

Я самъ знаю, что если мы не откроемъ въ Додсбѣро каменноугольныхъ копей, или золотыхъ рудниковъ, нѣтъ возможности уплатить мои векселя. Но до уплаты по первому изъ нихъ еще девять мѣсяцовъ, и слѣдовательно объ этомъ дѣлѣ можно пока не думать. Въ настоящую минуту необходимо выслать мнѣ денегъ для выѣзда отсюда, для возвращенія къ мистриссъ Д.; потому скорѣе пришлите мнѣ денегъ и увѣдомьте, гдѣ мое семейство: попрежнему ли въ Боннѣ, или ужь переѣхало куда-нибудь.

Я также просилъ бы васъ написать къ мистриссъ Д.- въ какомъ тонѣ и духѣ, предоставляю вашей собственной проницательности. Я рѣшительно не знаю, какъ мнѣ показаться къ ней; это представляется мнѣ столь же ужаснымъ, какъ войдти въ клѣтку одной изъ ван-амбурговыхъ львицъ. Иногда мнѣ кажется, что лучше всего принять смиренный, сокрушенный видъ; иногда мнѣ кажется выгоднѣе смѣлый, отважный, громкій тонъ. Пусть моя судьба рѣшитъ, какъ мнѣ быть, потому-что самъ я никогда еще не терялъ голову до такой степени.

Когда будете писать ко мнѣ, пишите короче; не печальте меня національными извѣстіями о голодѣ, лихорадкѣ и разбояхъ. Теперь я способенъ имѣть состраданіе только къ самому себѣ, и о томъ, что дѣлается въ Броффѣ, хочу знать столько, сколько о китайскихъ дѣлахъ. Когда возвращусь къ семейству, можно будетъ подумать, куда намъ ѣхать; но теперь мои мысли несутся къ Додсборо. О, какъ хорошо было бъ, еслибъ мы не оставляли его, не отправлялись бы въ эту несчастную погоню за высшимъ обществомъ; еслибъ не погнались мы за нимъ, я не былъ бы принужденъ называть себя

вашимъ несчастнѣйшимъ другомъ! Кенни Доддъ.

P. S. У меня есть старинные золотые часы; но они такъ неуклюжи, что никто ихъ не покупаетъ. Я ужь простился съ своею черепаховою табакеркою, которая, по увѣренію бабушки, принадлежала Квинту Курцію. Единственная фамильная драгоцѣнность, оставшаяся у меня — бамбуковая трость.

Прогуливаюсь только по пустынной дорогѣ вдоль канавы, потому-что въ другихъ мѣстахъ слишкомъ надоѣдаютъ кредиторы. Вчера, кажется, бросился бы въ эту грязную канаву, еслибъ не спасли меня лягушки: ихъ кваканье отогнало меня назадъ. Развѣ только глухой могъ бы тутъ совершить самоубійство. Хоръ демоновъ въ «Робертѣ» — нѣжная пѣснь сравнительно съ ихъ концертомъ!

ПИСЬМО VI

Мистриссъ Доддъ мистеру Порселю, въ Броффѣ.

Баденъ-Баденъ.

Мистеръ Порсель,

Ваше письмо лежитъ передо мной, и еслибъ я не знала вашего почерка, то мнѣ трудно было бы вѣрить, что я прочитала въ немъ ваши мысли. Вамъ, человѣку, который не можетъ найдти невѣсты, очень пристало давать женщинѣ, подобной мнѣ, уроки, какъ обращаться съ мужемъ. Старый скряга, вздыхающій надъ лишнимъ кускомъ торфа, брошеннымъ въ печь, выдающій кухаркѣ картофель счетомъ — хорошій руководитель для почтенной матери семейства! Часто я догадывалась, какого рода совѣты даете вы мистеру Додду, но никогда не предполагала, чтобъ вы осмѣлились выступить открыто учителемъ мнѣ! До какой степени нужно было вамъ забыться, чтобъ даже подумать о такой дерзости!

Откуда набрались вы милыхъ вашихъ выраженій? Откуда заимствовано это «неизбѣжно-продлившееся отсутствіе» К. Дж., эти «жертвы, приносимыя дружбѣ», «благородный порывъ рыцарской души» и тому подобныя нелѣпости, которыми стараетесь вы прикрыть позорное поведеніе вашего друга? Понимаете ли вы вещи, о которыхъ говорите — понимаете ли хоть на каплю? Знаете ли вы, что идетъ ужь пятый день третьяго мѣсяца, какъ онъ скрылся, не оставивъ и не присылая намъ о себѣ ни одного слова, чтобъ хоть спросить, живы ли мы, не оставивъ намъ ни полушилинга денегъ, ни даже векселя, который могли бы мы протестовать, или… не знаю, какъ-то у васъ называется. Я не обманываю себя обольщеніями о томъ, для чего и зачѣмъ онъ ускакалъ; не хочу марать свое перо объясненіями объ этомъ предметѣ; но, кромѣ васъ, мистеръ Порсель, въ парикѣ и вашихъ черныхъ атласныхъ culottes, не знаю человѣка, котораго наружность такъ мало годилась бы для подобныхъ нѣжностей! Да, вы съ нимъ прекрасная парочка и, надѣюсь, вы скоро послѣдуете его примѣру. И вы имѣете наглость говорить мнѣ, что это «невинная свобода нравовъ, допускаемая заграничною жизнью!» Скажите пожалуйста, какъ отлично вы знаете заграничные нравы! А кажется, вы не видывали чужихъ краевъ, кромѣ какъ съ броффскихъ плетней. Невинной свободѣ нравовъ нечего меня учить: я вижу ее сама каждый разъ, когда выѣзжаю, когда обѣдаю за общимъ столомъ, когда танцую на балѣ. Да, милая невинность, особенно со стороны отца взрослыхъ дѣтей, старика, которому, по его собственнымъ словамъ, будетъ въ іюнѣ пятьдесятъ-семь лѣтъ, а на-самомъ-дѣлѣ, вѣрно, есть и полныхъ шестьдесятъ, потому-что я знаю прекрасныхъ молодыхъ людей, его товарищей по школѣ!

Вы увѣряете, что принимаете искреннее участіе въ К. Дж. — очень рада: оно будетъ ему очень-нужно, когда онъ возвратится; даю дамъ честное слово, онъ будетъ тогда его достоинъ. Да, надѣюсь показать ему разницу между любовными похожденіями и домашнею жизнью съ законною женою. Если онъ еще не зналъ этой разницы, такъ узнаетъ ее — будьте увѣрены! Ахъ, вѣдь вы думаете запугать меня состояніемъ его здоровья — не безпокойтесь, не испугаете, мистеръ Порсель. Долго еще будетъ онъ срамить насъ своимъ поведеніемъ. Я очень-хорошо знаю, что въ силахъ перенесть его комплекція; знаю, что такъ-называемые подагрическіе припадки его ни больше, ни меньше, какъ просто припадки его злостнаго и бѣшенаго темперамента. Не надѣйтесь же растревожить кого-нибудь изъ насъ на этотъ счетъ; пусть возвращается хоть на носилкахъ, этимъ не защитится.

Ваши «искреннія сожалѣнія о томъ, что мы поѣхали за границу», очень-мило выражены, и я должна быть вамъ признательна за нихъ. Не можете ли пожалѣть еще о чемъ-нибудь: напримѣръ, что съ нами не было холеры, или что Джемса не посадили въ тюрьму за поддѣлку векселей? По-вашему, намъ слѣдовало оставаться въ Броффѣ; и, судя во прелести вашего слога, я не сомнѣваюсь, что ваши бесѣды принесли бы намъ большую пользу.

Очень-краснорѣчиво разсуждаете вы также о расходахъ и прибавляете, что говорили напередъ, какъ убыточно жить въ чужихъ краяхъ. Да, сэръ, убыточно, если старики захотятъ присоединить къ роднымъ своимъ порокамъ заграничные; но позвольте мнѣ сказать, что, уѣзжая изъ Додсборо, я по-крайней-мѣрѣ (за другихъ не ручаюсь) не разсчитывала, что у мистера Додда будутъ свои особые расходы на новое семейство — нравится ли вамъ такой отвѣтъ, мистеръ Томъ Порсель?

Удивляюсь сама, какъ сдерживаю свое негодованіе и унижаюсь до разсужденія съ вами о предметахъ, которые непонятны старому холостяку, или вдовцу (что одно и то же). Не-уже-ли вы не понимаете, что вамъ трактовать о семейныхъ дѣлахъ то же самое, что глухому судить о музыкѣ?

Въ заключеніе вы приплетаете свою старую дружбу и такъ далѣе. Понимать подъ дружбою наглость, это — новость. Гдѣ вы почерпнули правило, что старинное знакомство даетъ право безстыдно оскорблять? Ваши вопросы о здоровьѣ моихъ дочерей могли бы обойдтись и безъ прибавки относительно вашихъ опасеній за послѣдствія «соприкосновеній съ нравами, неотличающимися строгостью». Мы съ Мери Анной отъ души похохотали надъ вашими страхами, потому прощаю вамъ эти неумѣстныя выраженія.

Джемсъ совершенно-здоровъ и говоритъ, что былъ бы еще здоровѣе, еслибъ вексель, о которомъ вы говорите, былъ полученъ.

Вы пишете, что мек-кертіевскій капиталъ принятъ и положенъ у банкира. Но какая пріятность мнѣ въ этомъ? Деньги нужны мнѣ здѣсь. Найдите, если можно, вѣрную оказію переслать ихъ сюда.

Теперь, кажется, я отвѣчала на всѣ главные пункты вашего письма и, надѣюсь, изложила вамъ свои мысли очень-ясно. Вы сбережете много времени и бумаги, узнавъ, что мои намѣренія относительно К. Дж. неизмѣнны; если бы сама королева Викторія просила за него, я осталась бы непоколебима. Совершенно-напрасно взывать къ «добротѣ моего сердца и женской кротости моей души»: всѣ ваши обращенія къ этой слабой сторонѣ моего характера служатъ только мнѣ предостереженіемъ, чтобъ не поддаваться ей; постараюсь пользоваться этимъ урокомъ, пока буду оставаться

Вашей покорнѣйшею слугою,

Джемима Доддъ.

ПИСЬМО VII

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галларъ, въ Додсборо.

Милая Молли,

Вмѣстѣ съ этимъ посылаю вамъ письмо къ Тому Порселю, которое пожалуйста передайте ему изъ рукъ въ руки. Если онъ станетъ читать его при васъ, то вы, вѣроятно, замѣтите, что я пишу ему не «поздравленія съ наступающимъ праздникомъ». Онъ говоритъ, что любитъ въ рѣчи ясность: надѣюсь, онъ будетъ мною доволенъ съ этой стороны.

Вы уже знаете о варварскомъ поступкѣ, совершенномъ К. Дж. Я извѣщала васъ, какъ онъ бросилъ меня и семейство, какимъ безславіемъ покрылъ онъ насъ въ глазахъ всей Европы, потому-что, замѣчу вамъ, Молли, здѣшніе слухи повторяются во всѣхъ европейскихъ аристократическихъ районахъ. Не было бы конца, еслибъ я стала вамъ описывать всѣ гадкіе и безчеловѣчные поступки К. Дж. И… какъ вамъ это покажется, милая Молли? господинъ Порсель не хочетъ ничего знать, а, напротивъ, читаетъ мнѣ длинное нравоученіе о моихъ супружескихъ обязанностяхъ и учитъ меня, какой пріемъ должна я сдѣлать К. Дж., когда онъ возвратится!

Мнѣ кажется, Молли, что, зная мой характеръ, господинъ наставникъ могъ бы не принимать на себя этого безпокойства. Видалъ ли онъ, видалъ ли кто, чтобъ я отступала передъ непріятностями, чтобъ какой бы то ни было случай заставалъ меня неприготовленную къ отпору? Развѣ я по натурѣ своей одно изъ тѣхъ боязливыхъ существъ, которыя смущаются битвами жизни? Напротивъ, не, наградила ли меня природа въ замѣчательной степени твердостью характера, нравственныя силы котораго возвышены глубокимъ знаніемъ жизни и полнымъ знакомствомъ со всею испорченностью человѣческаго сердца? Да, вопросъ въ томъ: робкое и ограниченное существо я, или женщина проницательная и твердая? Не-уже-ли, двадцать-шесть лѣтъ изучая характеръ К. Дж., изслѣдуя всѣ его дурныя стороны, могу я кому-нибудь позволить учить меня, какъ обращаться съ мужемъ? Я знаю К. Дж. какъ свою старую туфлю, и, право, цѣню его недороже старой туфли! У меня недостанетъ терпѣнія, да и ни у кого не достало бы терпѣнія, пересказывать, какъ восхитительно господинъ Порсель разсуждаетъ со мною о невинной свободѣ заграничныхъ нравовъ. Или онъ, старый грѣховодникъ, думаетъ, что черное становится за границею бѣлымъ, что дѣло, которое въ Броффѣ называется смертоубійствомъ, въ Брюсселѣ почитается невинною шуточкою? А если нѣтъ, о чемъ же онъ толкуетъ? Или онъ изъ тѣхъ франтовъ, которые доказываютъ, что въ слабостяхъ мужа всегда виновата сама жена? Чего добраго, такіе господа развелись нынѣ. Они говорятъ: въ домашнихъ отношеніяхъ необходима снисходительность. Нѣтъ, милая Молли, я не намѣрена потакать порокамъ мужа.

Порсель говоритъ, что К. Дж. скоро возвратится. Милости просимъ! Здѣсь онъ скоро пойметъ, чего заслуживаютъ его поступки.

«Не будьте мстительны», говоритъ мистеръ Порсель. Каковъ тонъ, прекрасенъ, неправда ли? Развѣ лордъ-канцлеръ мститъ, говоря преступнику: «слушай твойй приговоръ»? развѣ онъ поступаетъ «жестоко», говоря: «приготовляйся къ участи, которую заслужилъ»?

Простить его! Но какой примѣръ подала бы я дочерямъ, еслибъ извинила его поступокъ, еслибъ стала смотрѣть на его поведеніе, какъ на простительную слабость? Простить, когда высшее общество всей Европы смотритъ на насъ! «Какъ-то поступитъ мистриссъ Д.», говоритъ графъ NN. — «Что-то скажетъ ему мистриссъ Д.?» говоритъ герцогъ, Z.Z. Знаетъ ли еще она, что сдѣлалъ ея мужъ? спрашиваетъ князь Х.Х. Такіе толки слышатся круглый день, милая Молли, и потому лордъ Дж. справедливо замѣчаетъ: «онъ не столько нарушитель семейныхъ обязанностей, сколько великій преступникъ предъ всѣмъ обществомъ».

Я принуждена смотрѣть на дѣло съ этой точки зрѣнія, и болѣе думаю о благѣ общества, требующемъ примѣрнаго наказанія, нежели о моихъ семейныхъ чувствахъ.

Вотъ мои мысли, милая Молли, по самомъ внимательномъ и терпѣливомъ обсужденіи дѣла, и Томъ Порсель напрасно будетъ останавливать меня.

Еслибъ не этотъ несчастный случай, то я могла бы сказать, милая Молли, что мы никогда еще не жили такъ пріятно, какъ здѣсь. Каждый день, съ утра до ночи, и можно сказать, съ ночи до утра, у насъ развлеченія и удовольствія; и одна только мысль о возвращеніи К. Дж. охлаждаетъ пылъ нашего блаженства. Кто и какъ это устроиваетъ — не знаю, но великолѣпнѣйшіе балы и вечера даются здѣсь безплатно для всѣхъ желающихъ. Кто содержитъ «салоны», платитъ за освѣщеніе, прислугу, за десертъ — не знаю; вашей Джемимѣ Доддъ извѣстно только, что она ни разу не платила ни шиллинга. Лордъ Джорджъ говоритъ, что какой-то французъ, Бегассе, Бенассе, или что-то въ этомъ родѣ, до безумія любитъ давать балы, бываетъ счастливъ только тогда, когда видитъ «салоны» наполненными самымъ блестящимъ обществомъ, и не жалѣетъ для этого никакихъ расходовъ. Какой милый человѣкъ!

Сравните это, милая Молли, съ нашими ирландскими жалкими балами, и вы поймете, какъ очаровательна жизнь въ Баденъ-Баденѣ. Огромныя, великолѣпныя залы; повсюду люстры, въ каждой люстрѣ по двѣсти свѣчъ; паркетъ какъ зеркало; Мери Анна можетъ вамъ сказать, какъ онъ скользокъ; туалетъ дамъ истинно-ослѣпителенъ! Здѣсь не увидите ни на комъ мытаго кисейнаго платья съ лимерикскими кружевами, не увидите вашихъ газовыхъ юбокъ на каленкоровыхъ чехлахъ вмѣсто атласныхъ — нѣтъ, Молли; здѣсь все настоящее, самое лучшее: атласъ, брильянты, цвѣты, башмаки, перья — все это чудно богато, все прямо изъ магазиновъ. Здѣсь все надѣвается только одинъ разъ. Ахъ, какъ Мери Анна смѣется надъ дублинскими балами!

Еслибъ у меня голова не была занята мыслями о наглости Тома Порселя, можно было бы много написать о дочеряхъ и Джемсѣ. Мери Анною кавалеры здѣсь занимаются столько, какъ ни одною дѣвицею; точно такъ же занимались бы и Каролиною, еслибъ она захотѣла; но она держитъ себя холодпо, надменно, что вовсе не принято въ чужихъ краяхъ, гдѣ, по выраженію, лорда Джорджа, необходимо имѣть лисій хвостъ

Говоря о лордѣ Джорджѣ, прибавлю, что не могу замѣтить, за которою онъ ухаживаетъ: за Мери Анною или за Кери. Постоянно слѣжу за нимъ и ничего не могу рѣшить; но вѣрно то, что онъ ухаживаетъ за одною изъ нихъ, и для окончанія этого-то дѣла, нѣсколько дней назадъ, онъ вдругъ простился съ нами и ускакалъ въ Англію, говоря:

«Нѣтъ, въ перепискѣ мало проку; поѣду самъ, переговорю съ отцомъ лично».

Я не хотѣла спрашивать, о чемъ переговорить онъ ѣдетъ; но я видѣла, какъ мои дочери потупили глаза при этихъ словахъ, и этого было мнѣ довольно, чтобъ отгадать, съ которой стороны вѣтеръ.

Отъ души желаю, чтобъ предложеніе было сдѣлано до возвращенія К. Дж. Мнѣ хотѣлось бы доказать этимъ, какъ превосходно я устроиваю семейныя дѣла; потому-что, нечего и говорить, Молли, у К. Дж. никогда не было тѣни надежды отдать дочь за лорда; а если онъ возвратится до рѣшенія дѣла, то непремѣнно скажетъ, что содѣйствовалъ успѣху.

Джемсъ вполнѣ соотвѣтствуетъ желаніямъ безъ памяти любящей матери: шесть футовъ и два съ половиною дюйма росту — на полдюйма онъ выросъ заграницею; черные глаза, усы и бакенбарды, которымъ здѣсь нѣтъ подобныхъ; самый фешёнэбльный костюмъ, брильянтовыя запонки на рубашкѣ, опаловыя пуговицы на жилетѣ, черное бархатное пальто съ бирюзовыми пуговицами — вотъ его вечерній костюмъ. Весь залъ смотритъ на него, когда онъ идетъ, потому-что онъ, какъ-будто первое лицо въ обществѣ, идетъ всегда прямо, не уступая дороги никому въ мірѣ. Поэтому можете видѣть, милая Молли, какъ мало въ немъ сходства съ К. Дж. Я часто слышала это замѣчаніе, когда мы жили въ Боннѣ.

Я поручила Мери Аннѣ составить списокъ аристократическихъ знакомыхъ, бывшихъ здѣсь у насъ съ визитомъ; но теперь раздумала посылать его вамъ: вы не умѣли бы даже прочитать этихъ фамилій. Однакожь посылаю мѣсто, вырѣзанное изъ Galignani's Messenger, гдѣ вы увидите насъ поименованными въ числѣ «знатныхъ посѣтителей Баденъ-Бадена», слѣдующимъ образомъ: «Madame Maccarthy Dodd съ семействомъ и сопровождающими». Я думаю, что теперь К. Дж., возвратившись съ робостью въ душѣ, легче прежняго согласится принять это имя. Джемсъ говоритъ, что это легко: «стоитъ просто напечатать имя на визитныхъ карточкахъ, вызвать и убить перваго, кто осмѣлится тому улыбнуться — и дѣло кончепо». Можетъ-быть, такъ и устроится; но я сомнѣваюсь въ возможности исполненія при жизни К. Дж.

Въ послѣдній разъ я, кажется, нѣсколько-жестко писала Уагерсу; теперь я вижу, что наслѣдство принято во владѣніе. Напомните Порселю, что деньги нужны мнѣ здѣсь; скажите также П. Бельтону, что съ нынѣшняго года я прекращаю свой взносъ въ Больницу для Неимущихъ: я убѣдилась, что старая система леченія, которой тамъ слѣдуютъ, убійственна. По обилію медикамента и по средствамъ ирландскаго простонародья, мнѣ кажется лучшею для него системою гидропатія; въ бѣдной странѣ дешевизна — первое условіе.

Разъ навсегда позвольте сказать вамъ, милая Молли, что я не понимаю, къ-чему вы надоѣдаете намъ толками о состояніи нашего дома въ Додсборо, извѣстіями, что въ такомъ-то мѣстѣ проваливается потолокъ, въ другомъ мѣстѣ пошатнулась стѣна? Отъ души надѣюсь, что скоро онъ совершенно развалится, потому-что, какъ ужь я писала, не желаю возвратиться въ Додсборо. Часто я думаю, что недурно было бы К. Дж. ѣхать Домой и жить тамъ. Я увѣрена, что еслибъ онъ самъ собиралъ доходы, а не поручалъ этого Порселю, мы могли бы много выиграть. Вы пишете, что зима будетъ дурна для землевладѣльцевъ, что они опять могутъ подвергнуться опасностямъ отъ голодной сволочи; еслибъ съ К. Дж. и случилось что-нибудь, я готова мужественно перенесть все — я такъ привыкла къ непріятностямъ! Во всякомъ случаѣ опасности ирландской жизни показываютъ бойкость и мужество ирландцевъ. Этого могутъ не понимать, это могутъ осуждать только трусливые англичане. На вопросъ: «почему вы не покупаете помѣстій въ Ирландіи?» у нихъ всегда одинъ отвѣтъ: «страшно»; я много разъ слышала его своими ушами. Но ихъ невѣжество всему причиною; еслибъ они знали, какъ обращаться съ удалыми ирландцами, то увидѣли бы, что бояться ровно нечего. Я сама помню, когда мы жили въ Клаумепосѣ, разъ поутру Джиль, нашъ слуга, вошелъ въ комнату и доложилъ, что пришли изъ Лэгинча двое молодцовъ застрѣлить мистера Додда. «Они теперь сидятъ въ кухнѣ», прибавилъ онъ; «у нихъ записка отъ ихъ атамана, чтобъ кормить ихъ безплатно; отказать нельзя».

— Штука скверная, Джиль, сказалъ К. Дж. — сколько имъ обѣщано въ награду?

— Пять фунтовъ, если исполнятъ дѣло какъ должно, сказалъ Джиль.

— Не возьмутъ ли они трехъ, чтобъ не убивать меня? сказалъ К. Дж.

— Не знаю, сэръ; но если угодно, спрошу.

— Пожалуйста спроси, сказалъ К. Дж.

Джиль пошелъ и переговорилъ съ ними. Оба они были ребята умные, честные, и съ перваго слова согласились; получили деньги, попріятельски позавтракали на кухнѣ и потомъ К. Дж. пошелъ проводить ихъ, толкуя о всходахъ и урожаѣ; прощаясь, они дружески пожали руки другъ у друга. А между-тѣмъ англичане называютъ насъ варварами! Но знаки симпатіи, которыми осыпаютъ насъ за границею, достаточно вознаграждаютъ за эти клеветы

Вашу преданную навѣки

Джемиму Доддъ Мэк-Керти.

P. S. Слѣдующее письмо къ вамъ будетъ написано рукою одной изъ дочерей моихъ, потому-что, при возвращеніи К. Дж., чувства мои будутъ такъ взволнованы, что не буду въ состояніи держать пера.

Иногда я думаю, что должна буду при этомъ лечь въ постель и быть при смерти, потому-что — вы понимаете, милая Молли, упреки получаютъ особенную торжественность и силу, когда произносятся умирающими устами. Какія горькія истины можно высказать, Молли, когда предполагается, что слабость упрекающаго не допускаетъ возраженій! Но я ужь дѣлала это, раза два или три; К. Дж. привыкъ и ожесточился духомъ.

Лордъ Дж. говоритъ: «Пріймите его, какъ-бы ничего между вами не произошло; какъ-бы вы съ нимъ видѣлись наканунѣ. Будьте истинно-великосвѣтскою дамою». Еслибъ мой характеръ могъ допустить такое послабленіе, быть-можетъ, я послѣдовала бы его совѣту; но потворствовать пороку значитъ быть въ немъ соучастницею, а мои нравственныя правила не допускаютъ этого.

ПИСЬМО VIII

Джемсъ Доддъ Роберту Дулэну, Е. Б., въ Trinity College, въ Дублинъ.

Милый Бобъ,

Совершенная правда: я долженъ стыдиться своей неаккуратностію въ перепискѣ; я не отвѣчалъ тебѣ на три письма — это страшный проступокъ; но подумай хоть немного — и ты увидишь, что всѣ подобныя претензіи въ-сущности несправедливы: гдѣ ты найдешь двухъ пріятелей, которые по своимъ вкусамъ, привычкамъ и житейскимъ обстоятельствамъ были бы совершенно въ одинакомъ положеніи, такъ, чтобъ одному изъ нихъ было столько же удобства и времени заниматься перепискою, какъ другому? Подумай объ этомъ и увидишь, что ты, сидя въ своей тихой комнатѣ, можешь находить время для корреспонденціи гораздо-легче, нежели я среди шума, грома и столкновеній баденской жизни; и если твои мысли, подъ вліяніемъ спокойныхъ обстоятельствъ, текутъ плавно, то въ моихъ идеяхъ необходимо отражается жизнь, окрашенная всѣми разноцвѣтными оттѣнками счастья и неудачъ.

Не сердись же на мое молчаніе, будь снисходителенъ къ путаницѣ моего письма, потому-что передавать другому свои мысли въ порядкѣ можно только тогда, когда онѣ стройны въ головѣ; а возможно ли это въ Баденъ-Баденѣ? Вообрази себѣ излучистую долину, съ холмами, покрытыми лѣсомъ и поднимающимися то тамъ, то здѣсь до высоты горъ; среди ихъ стоитъ маленькая деревушка — иначе нельзя назвать Баденъ-Баденъ; но каждый домъ въ этой деревушкѣ чудо архитектуры, великолѣпный отель. Изъ города ведетъ тѣнистая аллея къ мостику черезъ рѣчку, и, перейдя его, ты стоишь передъ великолѣпнымъ зданіемъ: снаружи фрески, внутри позолота и мраморъ. Это — «салоны», храмъ капризной фортуны, которая владычествуетъ надъ зеленымъ столомъ и раздаетъ свои милости и удары направо и налѣво. Сюда стекаются представители всѣхъ націй міра, всѣхъ сословій каждой націи. Знатнѣйшіе аристократы съ двадцатью поколѣніями предковъ перемѣшаны въ толпѣ съ бездомными искателями приключеній, обнищавшими мотами, разорившимися кутилами. Всякій, кто можетъ звономъ своего луидора участвовать въ общей музыкѣ, принимается въ оркестръ. Женщины прекрасныя, изящныя, милыя, нѣжнѣйшіе цвѣтки, взлелѣянные подъ кровомъ родной семьи, стоятъ подлѣ сиренъ, которыхъ обольстительная красота служитъ средствомъ для привлеченія игроковъ. Это — вавилонское смѣшеніе языковъ и состояній. Испанскій грандъ, бѣглый галерный преступникъ, венгерскій магнатъ, лондонскій пройдоха, старый игрокъ съ сѣдыми усами, гологубый юноша — всѣ стоятъ рядомъ, всѣ смѣшаны и слиты силою игры; и, при всемъ различіи по роду, крови, сословію и состоянію, здѣсь они члены одного цеха, одного общества, связь котораго — игорный столъ. Вотъ съ графомъ шепчется заклейменный каторжникъ съ брестскихъ галеръ; черноволосый мужчина, опирающійся на спинку стула леди — бѣжавшій изъ тюрьмы воръ; лондонскій мошенникъ нюхаетъ изъ табакерки англійскаго лорда; «Каково идетъ игра?» кричитъ итальянскій маркизъ рыжебородому корсиканцу, который живетъ своимъ стилетомъ. «Это, кажется, виконтесса Бельфлёръ?» спрашиваетъ свѣжій юноша, только еще покинувшій оксфордскія аудиторіи, а износившійся пріятель отвѣчаетъ ему: «нѣтъ, это m-lle Вареннъ, парижская актриса». Но самая поразительная черта въ этомъ хаосѣ — безпорядочность, неудержимость, съ какою здѣсь всякій предается своей страсти — игрѣ, любви, мотовству; здѣсь не разсчитываютъ ничего, не обращаютъ вниманія ни на что. Надъ характеромъ жизни владычествуютъ здѣсь игорные столы, и какъ за ними мгновенно чередуются страшное богатство и крайняя нищета, такъ въ жизни смѣняются ежедневно наслажденія и отчаяніе. Игра, милый Томъ, во сто разъ пьянѣе шампанскаго, и однажды отвѣдавъ картъ, надолго прощайся съ трезвымъ разсудкомъ. Я говорю не объ увлекательности картъ, но, что еще въ тысячу разъ хуже, о томъ, что игрокъ и во всѣхъ дѣлахъ и обстоятельствахъ жизни привыкаетъ играть va-banque.

Весь міръ кажется тебѣ большимъ зеленымъ столомъ и повсюду ты думаешь только о рискѣ и милости фортуны. Продлится ли неудача? Продолжится ли удача? — вотъ единственныя твои мысли. Привыкаешь смотрѣть на себя какъ на существо безсильное, которымъ по прихоти играетъ судьба, будто игорною костью, которая летитъ по волѣ случая. Ты, милый Бобъ, вѣрно разѣваешь ротъ въ удивленіи отъ такихъ философскихъ размышленій: ты никогда не ожидалъ найдти во мнѣ мыслителя; да и я, признаюсь, не подозрѣвалъ въ себѣ такого таланта. Но скажу тебѣ секретъ своей психологіи: мнѣ страшно не повезло въ Rouge-et-Noir. Пока счастье благопріятствовало, что продолжалось недѣли три, я наслаждался Баденъ-Баденомъ съ несказанною ревностью. Философы говорятъ, будто-бы счастье ожесточаетъ сердце; не правда. По-крайней-мѣрѣ я по своему кратковременному опыту знаю, что никогда не чувствовалъ такой нѣжной привязанности ко всему и ко всѣмъ. Я жилъ въ мірѣ красоты, роскоши, блеска; всѣ были для меня любезны, всѣ были милы. Казалось, что не одна фортуна благопріятствуетъ мнѣ, что всѣ зрители желаютъ мнѣ добра и счастья. Шопотъ радостнаго одобренія слышался вокругъ меня при выигрышѣ; нѣжные, очаровательные взгляды устремлялись на меня, когда я загребалъ золото. Даже банкиръ пересыпалъ груды блестящихъ монетъ отъ себя ко мнѣ, казалось, съ удовольствіемъ. Ветераны игорнаго стола съ жадностью слѣдили глазами за моею игрою; восклицанія удивленія раздавались при каждомъ новомъ моемъ тріумфѣ. Не все ли равно, чѣмъ ни блестѣть: рѣчами ли въ парламентѣ, чуднымъ ли созданіемъ кисти, романомъ, пѣніемъ, ловкостью или силою: все-равно — упоительно быть предметомъ общаго восторга, фокусомъ всѣхъ взоровъ, первымъ среди тысячъ, упоительно почти до безумія! Часто я, очертя голову, бросался черезъ гибельную пропасть, просто потому, что въ толпѣ кто-нибудь говорилъ: «посмотримъ, какъ-то удастся это Додду». Я часто пускался въ смертельный, отчаянный рискъ подъ вліяніемъ такихъ поощреній, и, надобно сказать, съ блестящимъ успѣхомъ.

— Всегда ли вы такъ счастливы? спрашиваетъ какой-нибудь графъ или герцогъ, съ любезною улыбкою.

— И во всемъ? тихо прибавляетъ нѣжный голосъ, съ такимъ упоительно-нѣжнымъ взглядомъ, что я забываю взять свой выигрышъ, и онъ остается на столѣ, удвоиваясь въ слѣдующую партію.

И какъ восхитительно возвышаются всѣ твои понятія силою внезапнаго богатства!

Ты распоряжаешься купцами съ могуществомъ Юпитера. Ты властвуешь въ безграничныхъ областяхъ произвола. Что значитъ для тебя самый роскошный пиръ, самая дорогая вещь? Стоитъ только увеличить на двадцать наполеондоровъ слѣдующую ставку. Этотъ богатый рубиновый браслетъ ты пріобрѣтаешь въ одну сдачу. Однимъ словомъ, Бобъ, я чувствовалъ себя отыскавшимъ золотые рудники Эльдорадо безъ хлопотъ поиска! Мнѣ нужно для исполненія прихоти пятьдесятъ наполеондоровъ — я подходилъ къ зеленому столу получить ихъ съ такою же спокойною увѣренностью, какъ взять по векселю деньги изъ банка!

— Пойди сюда, Джемсъ; будь милъ, держи со мной на половину эту ставку. Я увѣренъ въ выигрышѣ, если ты мой партнёръ! шепчетъ молодой лордъ съ пятнадцатью тысячами фунтовъ дохода.

— На чьей сторонѣ Доддъ? спрашиваетъ старый пэръ съ кошелькомъ въ рукѣ.

— Ахъ, какъ хотѣлось бы мнѣ выиграть восемьдесятъ наполеондоровъ, чтобъ купить рыжую арабскую лошадь! говоритъ леди Мери своей сестрѣ.

— Нѣтъ, я лучше купила бы опаловую брошку, отвѣчаетъ сестра.

— О, если выиграю эту ставку, скачу въ свой полкъ купить капитанскій чинъ, восклицаетъ блѣдный субальтерн-офицеръ съ красными пятнами на щекахъ и блестящими, какъ уголь, глазами.

Вообрази же могущество человѣка, который можетъ исполнить имъ всѣ ихъ желанія; вообрази, милый Бобъ, какъ владычествуетъ надъ всѣми этотъ человѣкъ, и скажи, что упоительнѣе его роли? Да, я былъ въ эти три дивныя недѣли новымъ Петромъ Шлемилемъ, обладателемъ неистощимаго кошелька. Въ это чудное время я задавалъ обѣды, концерты, ужины, устраивалъ спектакли, владычествовалъ въ оперѣ, властвовалъ надъ шарлатанами и знаменитостями всѣхъ сортовъ и видовъ; какая женщина не получила тогда отъ меня браслета, брошки, фермуара? Я былъ обладателемъ алмазныхъ копей Голконды!

Конюшни отеля были наполнены всевозможныхъ родовъ животными, принадлежавшими мнѣ: ослами, лошадьми, мулами, собаками; былъ у меня даже медвѣдь; сараи были набиты моими экипажами всяческихъ формъ и видовъ; одинъ изъ нихъ, на трехъ колесахъ, необыкновенно-легко опрокидывавшійся, изобрѣтенный туземнымъ артистомъ, назывался въ честь мою: «le Dod». Каковъ блескъ, мой другъ, какова слава! Я могъ докатиться до потомства на его трехъ колесахъ! Моего покровительства искали съ такою ревностью, что одинъ изобрѣтательный инструментный мастеръ назвалъ моимъ именемъ новопридуманные хирургическіе. щипцы, и я загремѣлъ въ мірѣ медицины при вопляхъ паціентовъ.

Но медаль перевернулась. Въ несчастный день, въ пятницу, фортуна измѣнила мнѣ. Я пролежалъ въ кровати весь этотъ день, не спавъ предъидущую ночь, и ужь поздно вечеромъ пошелъ въ салоны: По обыкновенію, вокругъ меня образовалась цѣлая свита изъ лордовъ, баронетовъ, членовъ парламента, знатныхъ иностранцевъ, потому-что, милый Бобъ, пока звѣзда моя возвышалась по небосклону, пока совѣты мои были, чтобъ выразиться гомерически:

Сердцекрѣпящей, богатство дающею рѣчью,

каждое мое слово, даже въ тѣхъ вещахъ, о которыхъ я рѣшительно не имѣлъ понятія, выслушивалось съ почтительнымъ вниманіемъ, повторялось съ восторгомъ. Ты не повѣришь, но это правда. «Такъ сказалъ вчера Доддъ» — «Доддъ полагаетъ, что это хорошо» — «Доддъ не одобряетъ этого» и т. д. — вотъ фразы, раздававшіяся повсюду; и во всемъ, начиная отъ конскихъ скачекъ до вопросовъ о бюджетѣ Великобританскаго Королевства, мое мнѣніе высоко цѣнилось.

— Бенассе (такъ зовутъ содержателя игорныхъ столовъ) отлично воспользовался временемъ вашего отсутствія, Доддъ. У него нынѣ было великолѣпное утро; онъ обчистилъ старика-курфирста и отправилъ маркграфа Рагацкаго домой безъ гроша.

Этимъ встрѣтила меня въ дверяхъ компанія.

— Теперь-то увидишь настоящую игру, прошепталъ одинъ господинъ своему новоприбывшему пріятелю:- это молодой Доддъ; онъ порядкомъ пошутитъ съ банкометомъ.

Сопровождаемый подобными замѣчаніями, я приближался къ столу, гдѣ для меня торопливо очистили мѣсто, потому-что мое появленіе считалось добрымъ предвѣстіемъ.

Не буду разсказывать въ-подробности о мысляхъ, толпившихся въ головѣ моей. Впрочемъ, некогда мнѣ было и предаваться имъ: мнѣ подали снять; игра началась.

Какъ и всегда, мое счастье было неизмѣнно. Я бралъ ставку за ставкой, какъ-будто проиграть было мнѣ невозможно. И какія странныя мечты проносились передъ моимъ воображеніемъ! Темныя предчувствія бѣды, радостныя видѣнія, бѣшеные ииры, смертная нищета; мнѣ чудилось, что я Балтазаръ, что я Фаустъ — и вдругъ, въ ужасѣ, я едва не вскочилъ, едва не бѣжалъ отъ стола. О, еслибъ я сдѣлалъ такъ! О, еслибъ я послушался предостереженій моего добраго генія!

Наконецъ мечты такъ овладѣли мною, что я не видѣлъ, не слышалъ, что происходило вокругъ меня. Ты поймешь мое состояніе, когда я скажу, что пробудился только отъ громкаго, долгаго хохота, загремѣвшаго отовсюду. «Что это? Что такое?» вскрикнулъ я въ изумленіи. «Да развѣ вы не видите, сэръ, что вы сорвали банкъ и банкиры ждутъ новыхъ денегъ, чтобъ продолжать игру?»

Да, милый Бобъ, я выигралъ у нихъ все, до послѣдняго наполеондора; и я сидѣлъ, машинально загребая свою груду золота и опять пересыпая его на средину стола, среди одобрительныхъ криковъ и хохота толпы, какъ-бы продолжая воображаемую игру. И я хохоталъ, опомнившись.

Деньги наконецъ были принесены. Четверо здоровыхъ людей втащили два тяжелые, обитые желѣзомъ ящика. Я жадно смотрѣлъ, какъ ихъ отпирали, какъ высыпали блестящую массу: я считалъ уже все опять своимъ. Мнѣ кажется, что еслибъ кто предложилъ мнѣ застраховать этотъ будущій выигрышъ за десять наполеондоровъ, я съ презрѣніемъ отвергъ бы условіе — такъ невозможна казалась мнѣ измѣна счастья! И знаешь ли, Бобъ, что болѣе всего занимало меня въ эту минуту? Выраженіе, которымъ исказились лица зрителей при видѣ несметнаго богатства. Да, чудно было смотрѣть, какъ исчезла вся ихъ свѣтскость и сдержанность, какъ она смѣнилась своекорыстными страстями, завистью, ненавистью, жадностью; нѣжные, кроткіе глаза засверкали дикимъ огнемъ; сѣдые старики стали живы, суетливы; молодежь забыла о безпечности, невнимательности. Клянусь тебѣ, во взорахъ, меня окружавшихъ, было больше животной неукротимости, нежели въ глазахъ собакъ, когда охотникъ отнимаетъ у нихъ загрызенную лисицу!

Я обернулся опять къ столу. На моемъ мѣстѣ сидѣлъ изсохшій, бѣдно-одѣтый старикъ; онъ всталъ, чтобъ уступить мнѣ стулъ, и въ движеніяхъ его выражалась та смѣсь нежеланія и робости, которая такъ жалобно проситъ пощады. Его лицо ясно говорило: «я бѣденъ, ничтоженъ, не могу спорить; но, еслибъ можно, остался бы на этомъ мѣстѣ». «Пожалуй, останься», подумалъ я, и деликатно посадилъ его опять на стулъ.

«Счастливое мѣстечко досталось старику!» закричалъ кто-то въ толпѣ сзади меня.

«Доддъ уступилъ свое старое мѣсто!» сказалъ другой.

«Я предпочелъ бы этотъ стулъ кресламъ директора Остиндской Компаніи!» закричалъ третій.

Я только улыбался нелѣпому предразсудку: развѣ мое мѣсто, а не меня полюбила фортуна! Какъ бы въ досаду глупому ихъ легковѣрію, поставилъ я на карту огромную сумму — и проигралъ! Въ другой, въ третій разъ я поставилъ карту — и опять проигралъ! И по комнатѣ пробѣжалъ шопотъ, что счастье покинуло меня. Я перемѣнилъ свое счастливое мѣсто — и проигрывалъ карту за картой.

— Посторонись немножко, дай мнѣ взглянуть на него, прошепталъ сзади кто-то своему пріятелю: — мнѣ хочется взглянуть, каково держитъ онъ себя въ проигрышѣ.

— Отлично держитъ, отвѣчалъ другой.

— Удивительно! сказалъ третій: — въ немъ невидно ни досады, ни лихорадки. Отлично держитъ себя.

— Ну, а все-таки у него руки дрожатъ! Онъ судорожно смялъ вексель, ставя его.

— Да, его бросило въ потъ! Посмотрите, рука его влажна, наполеондоры прилипаютъ къ ней.

— Скоро отлипнутъ, скоро! сказалъ гладко-выстриженный господинъ, съ видомъ знатока.

И его замѣчаніе вызвало одобрительную улыбку у разговаривавшихъ.

— Я сосчиталъ его послѣднія пятнадцать картъ, сказалъ какой-то юноша дамѣ, которую держалъ подъ-руку:- и сколько, вы думаете, онъ проигралъ? Сорокъ восемь тысячъ франковъ!

— Для одного вечера довольно! сказалъ я ему, улыбаясь, и они оба покраснѣли оттого, что ихъ слова разслушаны. Я закрылъ бумажникъ, и ушелъ въ другую комнату, гдѣ играли въ вистъ и въ шахматы. Я взялъ стулъ и старался показать, что со вниманіемъ смотрю на ихъ игру, а сердце мое билось, какъ-бы хотѣло вырваться изъ груди. Не подумай, Бобъ, не подумай, что я трепеталъ отъ любви къ золоту. Клянусь тебѣ, что не деньги, не жажда богатства владычествовала мною въ эту минуту. Истинная страсть игрока — остаться побѣдителемъ, не быть побѣждену, бушевала во мнѣ. Я поставилъ бы на карту руку, честь, счастье, жизнь свою; я былъ какъ-бы въ поединкѣ съ судьбой, и не могъ оставить мѣста битвы, не сокрушивъ или не сокрушившись!

Какъ жалки, ничтожны, пошлы казались мнѣ осторожные, мелкіе разсчеты холодныхъ шахматовъ! Гдѣ тутъ слава, рѣшительность, побѣда въ мигъ? Я въ нетерпѣніи вошелъ въ залу, гдѣ танцовали. Дамы были блистательны, прекрасны. Много тутъ было существъ, много лицъ, которыми очаровались бы глаза даже разборчивѣе, моихъ. И съ какимъ восторгомъ всѣ онѣ приняли меня! Я былъ первою знаменитостью Баденъ-Бадена; я чувствовалъ, что каждая изъ этихъ улыбающихся мнѣ красавицъ будетъ счастлива моимъ вниманіемъ. Матушка и сестры подошли ко мнѣ, убѣждая меня ангажировать плѣнительную графиню Б., или представиться очаровательной маркизѣ И.; какая-то герцогиня горѣла нетерпѣніемъ познакомиться со мною; миссъ NN съ мильйонами приданаго просила Мери Анну подвести меня къ ней. Распорядитель бала уже спрашивалъ, мазурку или вальсъ прикажу я начинать. Всѣ были, скажу прямо, у ногъ моихъ, а я не хотѣлъ и смотрѣть на своихъ поклонницъ и рабовъ. Да, Бобъ, я не вѣрилъ никому и ничему. Эти локоны — фальшивы; этотъ румянецъ — изъ косметическаго магазина; эта скромная боязливость — кошечье притворство тигрицы; наивная веселость — кокетство; самая граціозность стана — дѣло модистки! Игра испортила, развратила мой умъ; во мнѣ не было здороваго чувства, бодрой мысли, благороднаго увлеченія. Я ушелъ отъ нихъ черезъ нѣсколько минутъ. Я не танцовалъ, не представлялся ни одной изъ нихъ; я бросилъ залу, какъ-будто ни одна не стоитъ, чтобъ и говорить съ нею.

Вышедъ на открытый воздухъ, я почувствовалъ отрадное освѣженіе. Ночь была такъ тиха, такъ озарена звѣздами; чуть слышно доносились до меня голоса, обаятельно слышался шелестъ шелковаго платья изъ аллей. Но только на секунду овладѣла мною эта поэтическая, дивная обстановка; мигъ — и я ужь не видѣлъ, не слышалъ ничего, кромѣ раздавшагося къ мозгу моемъ голоса прислужниковъ игорнаго стола: «Messieurs, faites votre jeu» — «Faites votre jeu, messieurs!» Столъ, свѣчи, блескъ и звонъ золота чудились мнѣ, и я побѣжалъ въ свою комнату взять денегъ и возобновить игру.

Не стану утомлять тебя подробностями, зная, что на каждомъ шагу встрѣчу твое осужденіе. Я безъ шума вошелъ въ игорную комнату, тихо, почти украдкою приблизился къ столу: мнѣ хотѣлось избѣжать всеобщаго вниманія хоть на минуту; потому я ставилъ маленькія суммы, и не былъ замѣченъ никѣмъ; счастье колебалось: то склонялось на мою сторону, то измѣняло мнѣ; фортуна, казалось, была въ нерѣшимости взять меня любимцемъ или отвергнуть. — «Это отъ моей же жалкой робости», подумалъ я: «когда я былъ смѣлъ и отваженъ, она благопріятствовала мнѣ. Такова она во всѣхъ дѣлахъ. Не рискуя, не выиграешь».

Передо мною, въ первомъ ряду, былъ свободный стулъ; молодой венгерецъ оставилъ его, потерявъ свой послѣдній луидоръ; я тотчасъ сѣлъ на его мѣсто. Бумага, на которой записывалъ онъ свою игру, еще лежала на столѣ; я взялъ ее и увидѣлъ, что онъ игралъ чрезвычайно-опрометчиво; никакое счастье не могло поддержать человѣка при такой неразсчетливой системѣ. Надобно ставить маленькія суммы, когда не везетъ, и повышать, безостановочно повышать игру, когда счастье на твоей сторонѣ — вотъ правила, вѣрно-ведущія къ выигрышу; но я забылъ ихъ, увлекшись игрою: я ставилъ не по разсчету, а по страсти. Таковъ нашъ ирландскій характеръ. Не извиняюсь этимъ; беру на себя всю тяжесть ошибки. Съ благоразуміемъ я могъ бы выиграть въ эту ночь огромныя суммы; но тутъ я всталъ изъ-за стола, проигравъ три тысячи фунтовъ. Съ прежними двумя это составило пять тысячъ фунтовъ въ одинъ вечеръ! Пять тысячъ фунтовъ! они на вѣкъ могли бы обезпечить мою карьеру. Я потерялъ ихъ безъ наслажденія, даже безъ славы, потому-что зрители уже критиковали мою игру, единогласно находя ее неразсчетливою, глупою, дурною! Въ квартирѣ у меня оставалось еще восемьсотъ фунтовъ — остатокъ моихъ прежнихъ выигрышей, и я провелъ остальную ночь, думая, что дѣлать мнѣ съ ними. Три, четыре недѣли назадъ, мнѣ и въ голову не пришло бы рисковать такой огромной суммой въ игрѣ; но теперь привычка выигрывать и проигрывать страшныя ставки, приливы и отливы богатства превозмогли всю мою разсудительность, и я рѣшился играть; я думалъ: «не играя, не могу отъиграться; играя, быть можетъ». И я началъ обдумывать планъ своей битвы. Я рѣшился идти завтра въ игорную комнату, какъ только она откроется, въ двѣнадцать часовъ: тогда бываютъ у столовъ лишь бѣдняки, складывающіеся компаніею, чтобъ поставить луидоръ. У меня нѣтъ знакомыхъ между ними; я могу играть, какъ лучше, не стѣсняясь обращенными на меня взорами пріятелей. Я буду хладнокровнѣе, спокойнѣе, могу углубиться въ соображеніе игры несвязанный, не развлеченный ничѣмъ.

Ровно въ двѣнадцать часовъ я вошелъ въ игорную залу. Одинъ изъ банкировъ говорилъ черезъ окно съ деревенскою дѣвушкою; другой, сидя у стола, читалъ газету. Оба они взглянули на меня съ изумленіемъ, но почтительно поклонились, не думая, однакожь, становиться на свои мѣста, потому-что не могли представить, чтобъ я такъ рано пришелъ играть. Нѣсколько людей, бѣдно-одѣтыхъ, смиренно сидѣли у столовъ, дожидаясь, когда банкирамъ угодно будетъ начать игру; но банкиры не хотѣли и замѣчать ихъ.

— Во сколько часовъ открывается игорная зала? спросилъ я, какъ-бы изъ любопытства.

— Въ девять, monsieur le comte, сказалъ одинъ изъ банкировъ, свертывая газету и вынимая ключи отъ кассы; но, кромѣ этихъ достойныхъ посѣтителей (и онъ взглянулъ на нихъ съ видомъ презрительнѣйшаго состраданія) — игроковъ не бываетъ до четырехъ или даже пяти часовъ вечера.

— Такъ буду жь я у васъ раннимъ гостемъ, сказалъ я, садясь къ столу:- вотъ, для почину, двадцать наполеондоровъ.

Банкиръ стасовалъ, я снялъ и началъ играть. Началъ, говорю я, потому-что былъ единственнымъ игрокомъ: робкіе бѣдняки съ почтеніемъ окружили меня и изумленными глазами смотрѣли на невиданнаго въ кругу ихъ мильйонера. Толпа ихъ состояла изъ поселянъ, мелкихъ лавочниковъ; какой-то дряхлый, изнуренный нуждою старикъ внимательнѣе всѣхъ слѣдилъ за каждою моею картою. Черезъ часъ я былъ въ выигрышѣ около двухсотъ фунтовъ, и продолжалъ ставить, по своему обыкновенію, по пяти или десяти наполеондоровъ.

— Соберите деньги и уйдите, шепнулъ мнѣ на ухо старикъ: — для одного раза вы довольно выиграли: въ часъ получили вы больше, нежели получалъ я за два года тяжелаго труда.

— А чѣмъ вы занимались? спросилъ я, не поворачивая къ нему головы.

— Собственно я былъ на каѳедрѣ римскаго права; но читалъ также лекціи исторіи и филологіи. Теперь я лишился мѣста. На минуту онъ умолкъ.

— Перестаньте же играть, началъ онъ снова:- вы опять все проиграете. Вы играете безъ разсчету. Игра идетъ «тройными полосами», а вы ставите по четыре раза.

— Herr Ephraim, я ужь остерегалъ васъ, вскричалъ банкиръ: — что если вы не перестанете мѣшать господамъ игрокамъ, то я васъ выведу черезъ полицію.

Старикъ задрожалъ съ ногъ до головы и торопливо началъ кланяться, прося извиненія и обѣщаясь вести себя смирно.

— Кажется, вашъ костюмъ не такъ выгодно свидѣтельствуетъ о вашемъ богатствѣ, продолжалъ банкиръ: — чтобъ давать хорошую рекомендацію вашимъ совѣтамъ.

— Правда ваша, господинъ банкиръ, сказалъ онъ, стараясь улыбнуться.

— Кромѣ-того, если вы разсчитываете, что графъ, по своей добротѣ, дастъ вамъ талеръ по окончаніи игры, то лучшее средство заслужить такую милость — вести себя скромно и почтительно.

Лицо старика вспыхнуло заревомъ и мгновенно поблѣднѣло. Онъ хотѣлъ что-то сказать, но, хотя губы его шевелились, не могъ произнести ни одного звука; онъ захрипѣлъ и упалъ къ стѣнѣ. Я бросился къ нему, посадилъ его на стулъ, закричалъ, чтобъ подали вина, и влилъ ему въ ротъ рюмку. Онъ очнулся. Напрасно я настаивалъ, чтобъ онъ выпилъ еще: старикъ, благодаря меня, порывался уйдти.

— Я провожу васъ Herr Ephraim, сказалъ я:- вы такъ ослабли. Гдѣ ваша квартира?

— Нѣтъ, нѣтъ, Herr Graf, отвѣчалъ онъ, давая мнѣ титулъ, слышанный отъ банкира. — Я могу идти одинъ; я теперь ничего; я лучше пойду одинъ.

— Оставьте его, сказалъ банкиръ:- онъ стыдится, что вы увидите, какъ онъ живетъ.

Въ-самомъ-дѣлѣ, старикъ стыдился, и я долженъ быль его оставить

— Теперь можемъ продолжать игру, сказалъ банкиръ, когда старикъ ушелъ.- Messieurs, faites votre jeu!

Я былъ не въ такомъ расположеніи, чтобъ играть; я не могъ позабыть о бѣднякѣ, о его оскорбленіяхъ и безпомощности. Но гордость не позволяла мнѣ обнаружить своихъ чувствъ, потому-что надобно тебѣ сказать, милый Бобъ, холодность, безстрастіе — правило для игрока; нарушить его значитъ нарушить приличіе, показать слабость. Но я сказалъ тебѣ, Бобъ: голова моя была занята не игрою. Слѣдствія скоро обнаружились; я терялъ карту за картой.

— Вы не въ ударѣ, monsieur le comte, сказалъ мнѣ банкиръ, загребая ставку, которая учетверилась, потому-что я и не замѣтилъ, какъ проигралъ ее три раза. — У меня такъ и срывается съ языка: отложите игру до другаго раза!

— Еслибъ вы сказали это за полчаса, съ горечью отвѣчалъ я: — вашъ совѣтъ стоило бы послушать. Идутъ послѣдніе десять луидоровъ изъ моихъ двадцати тысячъ франковъ! И они ушли, милый Бобъ, перешли въ тѣ же безсовѣстныя руки, которыя сгребли со стола все мое богатство!

Нѣсколько секундъ я просидѣлъ не двигаясь съ мѣста, не говоря ни слова; мнѣ нужно было оправиться отъ жестокаго удара, но я чувствовалъ, что оправлюсь, что прежняя твердость и сила возвращаются ко мнѣ. Потомъ я вышелъ на воздухъ, закурилъ сигару и пошелъ по тропинкѣ на гору въ густую сосновую рощу. Нѣсколько часовъ бродилъ я, самъ не зная по какимъ направленіямъ, и только почувствовавъ жажду, остановился у маленькаго ручья и увидѣлъ, что перешелъ гору и стою у выхода въ долину, орошаемую рѣчкою, по всѣмъ примѣтамъ превосходною для уженья. И дѣйствительно, неочень-далеко отъ меня стоялъ по колѣно въ водѣ человѣкъ и съ увлеченіемъ смотрѣлъ на движеніе поплавка своей удочки. Кто, кромѣ англичанина, могъ здѣсь предаваться этой національной нашей забавѣ? А если видишь до-сыта земляковъ своихъ по всѣмъ европейскимъ городамъ, то пріятно встрѣтить одного изъ нихъ тамъ, гдѣ вовсе не ожидаешь. Потому я подошелъ къ нему пожелать удачи, и подошелъ въ ту самую мянуту, какъ онъ вытащилъ большую, прекрасную рыбу.

— Вижу, сэръ, сказалъ я: — что рыба здѣсь не такъ напугана какъ у насъ. У насъ такая прелесть не скоро бы поддалась.

— Да, въ нашей додсбороской рѣкѣ не скоро поймаешь такую рыбу, отвѣчалъ онъ, улыбаясь и оборачиваясь ко мнѣ, чтобъ раскланяться. Я узналъ въ моемъ удильщикѣ капитана Морриса. Ты вѣрно помнишь: онъ стоялъ у насъ въ Броффѣ, года два назадъ, и, если помнишь, батюшка его какъ-то обидѣлъ. Тогда и мнѣ онъ не нравился; но теперь, ужь не знаю почему, быть-можетъ, отъ перемѣны декораціи, показался онъ мнѣ добрымъ малымъ. И надобно прибавить, что онъ отлично удитъ и говоритъ объ охотѣ какъ страстный охотникъ. Мнѣ было совѣстно, когда онъ сталъ спрашивать меня, много ли форелей попадалось мнѣ въ сосѣднихъ рѣчкахъ; только разговорившись съ нимъ, я признался, какую жизнь веду въ Баденѣ и до какого конца она меня довела.

— Счастье же для меня съ одной стороны, что я не имѣю средствъ пускаться въ игру, сказалъ онъ, улыбаясь:- и могу сидѣть только за шахматами, которые не терпятъ денежнаго интереса. Впрочемъ, важнѣе всего, что проигрываетъ человѣкъ въ карты, но время и не деньги, а то, что, даже выигрывая, человѣкъ становится неспособенъ къ труду, дающему вѣрный хлѣбъ. Медленный, тяжелый путь постоянной работы становится несносенъ тому, кто можетъ въ одну ставку выиграть сумму, какою вознаграждается годовой трудъ другаго. — Онъ разсказывалъ много такихъ примѣровъ съ его сослуживцами. И вѣроятно, тонъ его мыслей совпадалъ съ моимъ расположеніемъ, потому-что я слушалъ съ интересомъ и охотно согласился на предложеніе отвѣдать его улова въ маленькомъ домикѣ, тутъ же, недалеко; онъ нанялъ его на все лѣто и жилъ тамъ съ своею матерью, премилою старушкою, которая приняла меня очень-радушно.

Я у нихъ обѣдалъ и провелъ вечеръ; не помню, чтобъ когда-нибудь время проходило такъ пріятно; со мною хозяева были не просто любезны или деликатны — нѣтъ, я замѣчалъ въ нихъ, особенно каждый разъ, какъ говорилось о моихъ сестрахъ, истинное участіе, можно сказать, дружбу. Въ одномъ только не могъ я сойдтись съ Моррисомъ: въ понятіяхъ о Тайвертонѣ; въ Моррисѣ оказывалась тутъ бездна самыхъ жалкихъ и тривіальныхъ предубѣжденій. Онъ признавался, что незнакомъ съ лордомъ Джорджемъ, и потому я могъ приписывать ложнымъ слухамъ его невыгодное мнѣніе. Я знаю Джорджа, какъ самого себя. Онъ, что называется, «вольная птица»; строгихъ правилъ у него не спрашивай: онъ скажетъ, что это «лишній грузъ»; за-то подѣлится съ пріятелемъ послѣднею копейкою — человѣкъ благородный въ полномъ смыслѣ слова. Такихъ достоинствъ не цѣнятъ люди, подобные Моррису, считая ихъ безполезными. Это ошибка. Въ жизни такъ часто случается терпѣть бури невзгодъ, причемъ бываетъ отрадою на душѣ, когда есть пріятель, который можетъ ссудить зонтикомъ.

Мы проболтали до самой ночи; когда всталъ мѣсяцъ, Моррисъ пошелъ проводить меня до Бадена.

— Вотъ, сказалъ онъ, указывая на городокъ, озаренный огнями: — вотъ гибельное мѣсто, разрушившее столько надеждъ, убившее столько сердецъ! Я желалъ бы вамъ быть на сотни миль отъ него.

— Теперь оно не грозитъ ужь мнѣ большими опасностями, сказалъ я, улыбаясь. Я теперь такъ же чистъ и голъ, какъ старикъ-бѣдняжка Herr Ephraim, профессоръ, котораго я видѣлъ ныньче поутру.

— Эфраимъ Гаусъ? Неужели? вы ныньче видѣли его?

— Гаусъ или нѣтъ его фамилія — не знаю; это маленькаго роста, робкій старичокъ съ сѣдою бородою.

— Да, это одинъ изъ первыхъ людей въ Германіи, первый юристъ, одинъ изъ первыхъ оріенталистовъ Европы, почти всесторонній великій ученый! Скажите же мнѣ о немъ.

Я разсказалъ ему случай, бывшій поутру, и мы простились.

— Обѣщайте же мнѣ одно, сказалъ Моррисъ. пожимая мою руку: — нынѣшній вечеръ вы не пойдете туда. И онъ показалъ на блистатедьно-освѣщенное зданіе, гдѣ ужь начиналась игра.

— Если вы думаете объ игрѣ, вашу просьбу легко исполнить, отвѣчалъ я:- мнѣ не на что играть.

— Тѣмъ лучше, по-крайней-мѣрѣ въ настоящемъ. Мой совѣтъ, если только захотите послушать: возьмите удочку и отправляйтесь на недѣлю удить въ долины. Рыбы тамъ много, мѣста прекрасныя, главное, тихи, мирны; тамъ вы успокоитесь и освѣжитесь отъ вашего лихорадочнаго раздраженія.

Онъ такъ убѣдительно и успѣшно уговаривалъ, что я подалъ руку въ залогъ того, что исполню его совѣтъ. Онъ говорилъ, что самъ отправился бы со мною, но не можетъ оставить матери. Я объ этомъ и не жалѣлъ, потому-что, сказать по совѣсти, милый Бобъ, чувствовалъ, какая широкая пропасть раздѣляетъ наши понятія во многихъ случаяхъ; чувствовалъ даже (это еще непріятнѣе), что справедливость чаще на его, нежели на моей сторонѣ. Благоразуміе, умѣренность — все это прекрасно; но погружаться въ мудрость съ двадцати-одного года такъ же рано, какъ и украшаться морщинами. Такова, по-крайней-мѣрѣ, теорія Тайвертона; а онъ понимаетъ жизнь не хуже другихъ. Впрочемъ, и Моррисъ мнѣ нравится: онъ отличный малый, человѣкъ достойный всякаго уваженія; по онъ какъ-то тяжелъ. Не хочу однако выражаться о немъ дурно, особенно теперь, когда такъ много обязанъ его дружбѣ.

Пришедши домой, я до-того былъ проникнутъ своею рѣшимостью, что послалъ за хозяиномъ и попросилъ его обратить въ наличныя деньги все мое имущество, недвижимое и четвероногое. Послѣ краткаго, но жаркаго состязанія, плутъ согласился дать мнѣ двѣсти наполеондоровъ за то, чему и двѣ съ половиною тысячи наполеондоровъ была бы дешевая цѣна. Ну, все-равно, думалъ я: распрощаюсь съ Баденъ-Баденомъ, и если нога моя въ немъ будетъ когда, пусть буду…

— Ну-съ, вынимайте же денежки, Herr Миллеръ, вскричалъ я въ нетерпѣніи ускакать скорѣе. Вашъ городъ мнѣ страшно надоѣлъ, и надѣюсь никогда не видать его.

— Какъ, господинъ графъ уѣзжаетъ? сказалъ онъ, удивясь. — А ваши лэди, также уѣзжаютъ?

— Не знаю, и вамъ нѣтъ до того дѣла, возразилъ я. — Вынимайте деньги — и конецъ дѣлу.

Онъ началъ бормотать что-то о формальностяхъ продажи, о томъ, что «съ нимъ нѣтъ столько денегъ», и такъ далѣе, и кончилъ обѣщаніемъ прислать ихъ ко мнѣ въ комнату черезъ полчаса.

Согласно тому, побѣжалъ я собирать въ путь свои наряды. Матушка и сестра ужь уѣхали на балъ; потому я написалъ имъ нѣсколько строкъ, увѣдомляя, что на недѣлю отправляюсь удить и возвращусь въ пятницу. Только-что кончилъ я свою краткую депешу, какъ вошелъ трактирщикъ съ клочкомъ бумаги въ одной рукѣ и мѣшкомъ денегъ въ другой.

— Вотъ списокъ вашего имущества, Herr Graf, которое изволите передать въ мое владѣніе, приложивъ вашу руку.

Я тотчасъ же подписалъ.

— А вотъ счотецъ вашимъ издержкамъ въ моемъ заведеніи, сказалъ онъ, подавая убійственно плотно-исписанный листъ.

— Въ другое время, теперь мнѣ некогда разбирать его, отвѣчалъ я съ досадою.

— Когда изволите, Herr Graf, сказалъ онъ съ прежнею невозмутимостью. — Вы найдете, что все въ немъ вѣрно; затѣмъ причитается вамъ… и, развязавъ мѣшокъ, онъ высыпалъ нѣсколько золотыхъ и серебряныхъ монетъ; сосчитавъ ихъ, я открылъ, что всего было двадцать-семь наполеондоровъ и четырнадцать франковъ.

— Что это значитъ? закричалъ я, внѣ себя отъ бѣшенства.

— Столько вамъ причитается получить, Herr Graf. Если изволите взглянуть въ мой счо…

— Подайте же мнѣ назадъ мой списокъ, мою расписку! крикнулъ я, совершенно разсвирѣпѣвъ.

Онъ только улыбнулся и показалъ жестомъ, что бумага эта ужь лежитъ въ карманѣ его брюкъ. Я былъ въ такомъ изступленіи, что хотѣлъ ее отнять силою, бросился къ двери, заперъ, вынулъ ключъ; но, обернувшись къ трактирщику, увидѣлъ, что онъ раскрылъ окно и говоритъ съ прислугою своею, бывшею на дворѣ. Это возвратило меня къ здравому разсудку. Я пересчиталъ свои двадцать-семь наполеондоровъ, положилъ трактирный счотъ на каминъ, отперъ двери и велѣлъ негодяю убираться — рекомендація, которую исполнилъ онъ съ такою быстротою, что еслибъ я и вздумалъ содѣйствовать его шествію, то не успѣлъ бы.

Не стану ни мучить себя, ни утомлять тебя описаніемъ образа чувствъ, съ которымъ я остался послѣ этой сцены. О томъ, чтобъ ѣхать въ путешествіе съ такой суммою, или, лучше сказать, съ тѣмъ, что останется отъ нея по уплатѣ жалованья лакею, камердинеру и тому подобнымъ — нечего было и думать. Потому я разсудительно положилъ деньги въ карманъ, пошелъ въ игорныя залы, высыпалъ деньги на зеленый столъ, и — проигралъ ихъ! Этимъ кончается мѣсячный эпизодъ моего блестящаго существованія — дѣло ясно. Не столь ясно, какъ я провелъ слѣдующіе четыре дня до нынѣшняго числа включительно. Каждый день я шатался миль по двадцати-пяти, обѣдалъ въ деревенскихъ харчевняхъ и возвращался въ Баденъ поздно ночью.

Гдѣ я брожу, что я вижу — почти ничего не помню. Но моя карточная горячка понемногу проходитъ. Я лягу спать, не видя во снѣ зеленаго стола, и просыпаюсь не отъ внезапнаго проигрыша. Чувствую, что физическая усталость наконецъ побѣдитъ раздраженіе моихъ нервъ, я лечусь этимъ способомъ.

Возвращаясь домой, послѣ полуночи, прибавляю нѣсколько страницъ къ этому длинному письму, самъ не зная, достанетъ ли у меня твердости послать его тебѣ, потому-что несчастіе игрока не возбуждаетъ даже участія въ другѣ — вотъ одна изъ мучительнѣйшихъ сторонъ его.

Ты замѣтишь, что я совершенно не упоминалъ о своихъ домашнихъ. Дѣло въ томъ, что матушку и Мери Анну я почти не вижу. Каролина иногда заходитъ ко мнѣ поутру до моего отправленія куда-глаза-глядятъ; но она все только тоскуетъ о разныхъ семейныхъ обстоятельствахъ. Батюшка еще не возвращался и, странное дѣло! — не подаетъ о себѣ никакой вѣсти. И по правдѣ надобно сказать, такой разногласной, разстроенной семьи, какъ наша, не скоро найдешь. Всѣ мы идемъ каждый самъ-по-себѣ, и чуть-ли не каждый плохимъ путемъ!

Сказаніе сіе — если суждено ему дойдти до твоихъ рукъ — быть-можетъ, примиритъ тебя съ Ирландіей и утѣшитъ въ томъ, что тебѣ не суждено воспользоваться неотъемлемыми, какъ ты воображаешь, выгодами путешествія по чужимъ краямъ. Знаю, что въ настоящемъ расположеніи духа я свидѣтель пристрастный; знаю, что можно упрекнуть меня въ томъ, что я не воспользовался средствами образовать себя, какія представляетъ Европа; но позволь сказать тебѣ, Бобъ, что я и не былъ приготовленъ — пользоваться ими. Чугунъ нельзя и посеребрить. Не могу даже рѣшиться идти къ Моррису; живу здѣсь совершенно-одинокій.

Тайвертонъ пишетъ мнѣ, что возвратится черезъ нѣсколько дней. Онъ отправился поддерживать въ парламентѣ предложеніе о допущеніи жидовъ къ выборамъ, и пишетъ, что своего рѣчью пріобрѣлъ завидное расположеніе у ростовщиковъ. Онъ прислалъ ее мнѣ, но мнѣ не до чтенія.

Съ нетерпѣніемъ жду извѣстій о твоихъ успѣхахъ по ученой карьерѣ. Счастливъ ты, что есть въ тебѣ и расположеніе и энергія стремиться къ цѣлямъ благороднаго честолюбія, и удачи тебѣ въ этомъ — вѣдь и тутъ нужна удача — отъ всей души желаетъ твой преданный другъ

Джемсъ Доддъ.

ПИСЬМО IX

Каролина Доддъ къ миссъ Коксъ, въ институтъ миссъ Минсингъ, на Черной-Скалѣ, въ Ирландіи.

Moorg- Thal.

Милая миссъ Коксъ,

О, какимъ счастьемъ было бы для васъ жить на томъ мѣстѣ, откуда теперь я пишу вамъ! Я сижу у открытаго окна, подоконникомъ которому служитъ огромный камень, поросшій красноватымъ мхомъ, и въ тридцати футахъ подъ которымъ бѣжитъ свѣтлая рѣчка Моргъ. Двѣ гигантскія горы, одѣтыя до самой вершины сосновыми рощами, опоясываютъ широкую долину, усѣянную мызами и мельницами далеко внизъ по рѣкѣ; среди долины, на высокомъ обнаженномъ утесѣ, чернѣетъ герцогскій замокъ Эберштейнъ. Теплый день не жарокъ, потому-что легкій вѣтерокъ играетъ по водѣ, а высоко тихо плывутъ облака и набрасываютъ широкія массы переливающейся тѣни на темные лѣса.

Рѣка съ гармоническимъ рокотаньемъ падаетъ съ утеса; ея шуму вторятъ пѣсни поселянокъ, моющихъ у берега бѣлье. На противоположномъ берегу обѣдаютъ косцы подъ тѣнью развѣсистаго каштана, а вдалекѣ ѣдетъ черезъ рѣку возъ свѣжаго сѣна; лошади остановились пить, а шалуны-дѣти хохочутъ, сидя на возу. Смѣхъ ихъ долетаетъ ко мнѣ.

Гдѣ же я и какъ попала въ этотъ поэтическій пэйзажъ? Я въ гостяхъ у мистриссъ Моррисъ, матушки капитана Морриса; я въ ихъ домикѣ, который наняли они-на лѣто, въ двѣнадцати миляхъ отъ Бадена, въ долинѣ, называющейся Морг-таль. Если мѣстоположеніе домика чудно-живописно, въ самомъ домикѣ найдете вы всѣ удобства для жильцовъ. Мебель очень-проста, но сдѣлана изъ прекраснаго стараго орѣха; наша маленькая комната украшена конторкою съ богатой рѣзьбой, круглымъ столомъ, который стоитъ на фантастическомъ карликѣ съ четырьмя головами. Кромѣ-того, у насъ есть фортепьяно, маленькая прекрасная библіотека, мольберъ для акварелей, къ которому я по-временамъ подхожу, отрываясь отъ этого письма, набросить подмѣченный оттѣнокъ свѣта на деревья, качающіяся отъ лѣтняго вѣтра; этотъ пейзажъ и рисую для своей милой, своей дорогой миссъ Коксъ. Сельская жизнь въ Германіи чрезвычайно-живописна, можно сказать, поэтична. Разбросанные домики, костюмъ, самый разговоръ народа, его процессіи, и — особенно, его музыка, придаютъ такія идеальныя черты сельской жизни, что никогда я не воображала ее столь прекрасною. И, говорятъ, нигдѣ въ Европѣ не распространено такъ образованіе между простолюдинами, какъ здѣсь. Особенно ремесленники и мелкіе торговцы читаютъ очень-много и умъ ихъ прекрасно развитъ. Мы часто разговариваемъ объ этомъ съ мистриссъ Моррисъ, единственною моею собесѣдницею, потому-что капитанъ отправился въ Англію по какому-то важному дѣлу.

Ахъ, какъ полюбили бъ вы эту старушку! И только вы, дорогая моя миссъ Коксъ, умѣли бы вполнѣ оцѣнить всѣ прекрасныя черты ея души, которыхъ рѣдкость и драгоцѣнность, хотя немного, понимаю и я, несмотря на свою неопытность. Ей ужь больше семидесяти лѣтъ, а свѣжестью сердца, свѣтлостью ума она пристыдитъ меня, молодую дѣвушку.

Тихое, радостное спокойствіе души, пережившее всѣ жизненныя непріятности, сохранившееся до глубокой старости — самая привлекательная черта ея характера. Она страстно любитъ сына, который также преданъ ей всѣмъ сердцемъ. Такъ трогательна эта нѣжная, невозмутимая ничѣмъ привязанность мужчины, ужь перешедшаго пору первой молодости, къ старушкѣ-матери!

Для меня жизнь у ней — счастье, какого я никогда еще не испытывала. Мирная тишина, ненарушаемая никакими столкновеніями, невыразимо-сладка. Если погода мѣшаетъ прогулкамъ, которыя въ ясные дни продолжаются у насъ по цѣлымъ часамъ, мы находимъ много занятій дома. Не говорю о хозяйствѣ, очень-интересномъ; окончивъ эти хлопоты, я рисую, пишу, играю на фортепьяно, читаю старушкѣ вслухъ, обыкновенно понѣмецки; и, что бъ я ни дѣлала, ея замѣчанія всегда бываютъ полезны мнѣ и справедливы, потому-что — это странно — даже о предметахъ, по ея словамъ чуждыхъ ей, она судитъ очень-вѣрно по какому-то инстинкту, внушаемому, конечно, знаніемъ жизни и любовью къ природѣ.

Но я заговорилась о ней, и вы, быть-можетъ, скажете, что я забываю о людяхъ, мнѣ болѣе-близкихъ, забываю о своихъ родныхъ. Наша любовь къ аристократизму все еще продолжается, милая миссъ Коксъ. Мы рѣшительно хотимъ быть свѣтскими людьми; и каковы бы ни были наши неудачи и промахи, мнѣ кажется, людямъ, стремящимся къ недоступному, нельзя избѣжать ихъ. Послѣ того, какъ папа уѣхалъ въ глубь Германіи, провожая мистриссъ Горъ Гэмптонъ, мама стала жить еще роскошнѣе прежняго. Нашъ образъ жизни очень-дорогъ, почти можно сказать, блистателенъ. У насъ лакеи, лошади, экипажи, однимъ словомъ, все, чѣмъ отличаются вельможи, кромѣ одного — манеръ, по которымъ скорѣе всего они узнаются. Мама до того разборчива въ знакомствѣ, что отпустила меня къ мистриссъ Моррисъ только подъ строгимъ условіемъ, чтобъ «ни она, ни Мери Анна не были принуждены компрометировать себя ея дружбою», чтобъ она «оставалась исключительно твоимъ другомъ, Кери»; и какъ я гордилась бы этимъ именемъ, если бъ она меня его удостоила!

Надобно признаться, что на «пятницахъ» у мама собирается все, что только ессь въ Баденѣ знатнаго и блестящаго. У насъ бываетъ какой-то старый герцогъ съ длинными сѣдыми усами, какая-то горбатая герцогиня и кривой маркизъ; генераламъ, маршаламъ, посланникамъ — нѣтъ счота; «ваша свѣтлость» и «ваше сіятельство» самыя употребительныя слова за нашимъ чайнымъ столомъ. Но я часто спрашивала себя: не расплачиваются ли насмѣшками эти знатные гости за самозванство хозяевъ? Не хохочутъ ли они надъ сотнями свѣтскихъ промаховъ, какіе замѣчаютъ въ «Доддахъ»? Я не имѣла бы права питать этихъ обидныхъ подозрѣній, еслибъ часто не долетали до меня слова, отъ которыхъ цѣлый часъ горѣли стыдомъ мои щеки. Но и съ ихъ стороны, хорошо ли платить за гостепріимство насмѣшками? Хорошо ли презирать приглашающихъ, принимая приглашенія?

Джемсъ рѣдко, почти никогда не присутствуетъ на вечерахъ мама, быть-можетъ потому, что чувствуетъ на нихъ то же самое, что и я. Онъ вошелъ въ компанію людей, которыхъ называютъ «удалыми»; но я думаю, что сердце его несовершенно испорчено, хотя, конечно, много потерпѣло отъ общества, здѣсь окружающаго насъ.

Вы спрашиваете меня о красотѣ Мери Анны; на это я могу отвѣчать съ удовольствіемъ и безъ всякихъ оговорокъ: она первая красавица изъ всѣхъ, видѣнныхъ мною дѣвицъ. Высокая, стройная, великолѣпно-одѣтая, она кажется княжною. Судья, склонный къ суровости, можетъ сказать, что въ выраженіи лица, особенно въ выраженіи губъ ея, нѣсколько замѣтна высокомѣрность; лучше было бъ, еслибъ и голову она держала не такъ высоко; но это, хоть-было бы недостаткомъ въ другихъ, ея красотѣ придаетъ особенный характеръ. Ея движенія необыкновенно-граціозны; ея любезность, иногда, быть-можетъ, немного-свободная, увлекательна. Она бѣгло говоритъ пофранцузски и понѣмецки, никогда не смѣшивается въ титулахъ тысячи своихъ знакомыхъ, изъ которыхъ каждый и каждая смертельно оскорбились бы забывчивостью въ этомъ отношеніи. Нечего и говорить, какое превосходство надъ вашимъ неблестящимъ другомъ придаютъ ей эти таланты. Да, милая миссъ Коксъ, французскій разговоръ для меня такое же трудное упражненіе, какъ и встарину, а относить глаголъ къ концу нѣмецкой фразы для меня такъ же тяжело, какъ пройдти безъ отдыха пятьдесятъ миль. Я прежняя глупенькая Каролина, и, что еще довершаетъ мою безнадежность, остаюсь такою, несмотря на все свое желаніе стать лучше и умнѣе!

Впрочемъ, я усовершенствовалась въ живописи; особенно колоритъ сталъ у меня лучше. Я наконецъ начинаю понимать прелесть гармоніи цвѣтовъ, и вижу, какъ сама природа всегда стремится къ правильности. Я надѣюсь, что эскизъ, который посылаю съ этимъ письмомъ, поправится вамъ; скала на первомъ планѣ — мое любимое мѣсто, откуда каждый день смотрю на закатъ солнца. Ахъ, еслибъ вы были подлѣ меня, были моей совѣтницею, наставницею, руководительницею!

По возвращеніи капитана Морриса я уѣду домой, потому-что мистрисъ М. не будетъ больше нуждаться въ моемъ обществѣ, хотя она ужь придумываетъ десятки плановъ для будущаго.

Прошу васъ, милая миссъ Коксъ, писать мнѣ, какъ прежде, въ Баденъ; посылаю мой искреннѣйшій поклонъ всѣмъ, помнящимъ меня. Нѣжно любящая васъ

Каролина Доддъ.

Часть четвертая

ПИСЬМО I

Миссъ Мери Анна Доддъ къ миссъ Дулэнъ, въ Боллидулэнъ.

Баденъ.

Милая, несравненная Кегти,

Да, наше имя ты видѣла въ Morning-Post! Да, «Додды Мэк-Керти», это мы! Не для чего было отлагать рѣшенье до возвращенія папа; обстоятельства, какъ я замѣтила матушкѣ, часто требуютъ рѣшительныхъ поступковъ. Они выдвигали насъ впередъ, и мы должны были идти впередъ. Такъ совершилось принятіе нами новаго титула.

Мы сдѣлали этотъ великій шагъ вечеромъ въ понедѣльникъ и разослали сто-тридцать-восемь пригласительныхъ билетовъ на вечеръ къ «мистриссъ Доддъ Мэк-Керти» въ пятницу. Я, конечно, предполагаю, что о новомъ нашемъ титулѣ было много толковъ и разсужденій; но смѣлая мѣра наша привела къ совершенному успѣху. Джемсъ въ этотъ день прислалъ изъ «салоновъ», гдѣ онъ велъ игру, три записки о постепенномъ ходѣ дѣла. Въ первой кратко говоритъ: «Сильное впечатлѣніе. — Чрезвычайно интересуются, какія были причины — догадки относительно ихъ различны, несогласны, неопредѣленны. Строгое молчаніе съ моей стороны». — Вторая была: «Акціи наши поднимаются; довѣріе возстановляется». Наконецъ, третья: «Побѣда. — Оппозиція сокрушена, уничтожена. — Титулъ обезпеченъ. Пошлите карточку герцогу далмацкому, сію секунду пріѣхавшему и остановившемуся въ гостинницѣ „Льва“.

Нервическія волненія мама впродолженіе этого роковаго дня были ужасны. Ея мужество поддерживалось только сознаніемъ высокой правоты дѣла и нѣсколькими каплями ликёру. Каждый крикъ на улицѣ, каждая группа двухъ-трехъ пѣшеходовъ, случайно остановившихся вблизи нашего отеля переговорить о чемъ-нибудь, мама принимала за начало какого-нибудь возстанія противъ насъ.

Но я почувствовала душу свою возвысившейся съ того мгновенія, какъ мы рѣшились на этотъ великій шагъ. Мое сердце говорило: „вознесись въ-уровень съ твоимъ новымъ положеніемъ“. И дѣйствительно, я чувствовала, что горизонтъ мой расширяется отъ тѣсныхъ границъ значенія Доддовъ до обширныхъ областей, озаренныхъ блескомъ Мэк-Керти! Ахъ, еслибъ ты знала, милая Китти, сколькихъ страданій и огорченій стоило намъ плебейское наше происхожденіе! Ненавистный звукъ односложной нашей фамиліи раздавался какъ трескъ бомбы среди хорошаго общества, и въ новомъ городѣ приходилось намъ по двѣ недѣли давать обѣды и вечера, чтобъ только заглушить ужасное впечатлѣніе, производимое фамиліею Доддъ!

А теперь это имя придаетъ звучность и энергію нашей фамиліи. Доддъ Мэк-Керти тоже самое, что Горманъ О'Муръ, Гроганъ О'Дойеръ и другія знатныя ирландскія фамилія.

Отъ живаго интереса, возбужденнаго этимъ рѣшительнымъ шагомъ, я должна была тотчасъ же обратиться къ заботамъ о большомъ вечерѣ, назначенномъ въ слѣдующую затѣмъ пятницу; было необходимо, чтобъ великолѣпіемъ и блескомъ затмилъ онъ все, что было прежде въ этомъ родѣ. Къ-счастью для насъ, Кери не было дома, точно также, какъ и папа. Она отправилась на недѣлю гостить къ скучной старушкѣ, живущей въ окрестностяхъ Бадена, и мы были избавлены отъ непріятнаго стѣсненія, производимаго даже молчаливымъ присутствіемъ людей, мысли и понятія которыхъ не сходятся никогда съ нашими. Я ужь писала тебѣ, милая Китти, что Каролина ведетъ себя безъ всякаго такта и тѣмъ совершенно лишила себя пріятности, какая дана ей отъ природы. Я часто ей говорила это, объясняла, доказывала все самымъ подробнымъ образомъ. „Вижу, говорила я, что ты не раздѣляешь вкусовъ лучшаго общества; не принуждаю тебя; но тебѣ остается открытою другая дорога — сантиментальность и романтичность. У тебя и волоса идутъ къ этой роли; твой станъ, твои манеры легко могутъ быть къ ней приспособлены; этимъ также можно если не возбудить общій восторгъ, то выиграть многое; богатые молодые люди, получившіе домашнее, а не свѣтское воспитаніе, легко покоряются такимъ дѣвицамъ“. Я даже прибѣгала къ доказательствамъ, заимствованнымъ изъ ея узкихъ понятій о жизни, объясняя, что эта система держать себя не требуетъ и большихъ расходовъ на туалетъ: локоны, бѣлый кисейный пеньюаръ поутру, простая соломенная шляпка для прогулокъ, вообще весь туалетъ самый простой, безъ всякихъ украшеній — и довольно. Но нѣтъ, милая Китти, всѣ мои убѣжденія были напрасны. Самолюбіе въ ней доходитъ до упрямства. Она холодно отвѣчала мнѣ, что все это было бы притворно и ненатурально. Буквально повторяю эти слова, чтобъ ты видѣла, много ли пользы она извлекла изъ жизни за границею. Здѣсь, милая Китти, никто не держитъ себя натурально, никто не имѣетъ даже претензіи держать себя натурально. Кто держалъ бы себя такъ, того бѣгали бы, какъ дикаго звѣря. Скажи мнѣ, въ чемъ состоитъ сущность благовоспитанности? — въ условныхъ манерахъ, выраженіяхъ, любезностяхъ, внимательности, лести — все это притворно, все разъигрывается, какъ на сценѣ, чтобъ доставить удовольствіе и понравиться. Покинемъ эту теорію — и вмѣсто общества явится передъ нами толпа, вмѣсто изящнаго салона — звѣринецъ. Каролина говоритъ, что она ирландка; подобно ей думаютъ и кохинхинянки. Я не вижу въ этомъ большой похвалы.

Еслибъ Каролина постаралась развить изъ себя типъ ирландской дѣвушки, какъ говорятъ французы créer le rôle, съ эксцентричностями въ одеждѣ, манерахъ, съ „ирландскими мелодіями“ Мура, это могло бы принесть пользу. Но Кари не захотѣла этого. Прости, мой другъ, это разсужденіе: тэма его скучна и ничтожна; но мнѣ хотѣлось убѣдить тебя, что какъ ни сильна во мнѣ сестринская любовь, но, однакожь, не помрачаетъ моего безпристрастнаго сужденія, и показать тебѣ, что возвысившаяся сила ума, если расширяетъ нашъ нравственный горизонтъ, то часто должна произносить тяжкіе для нашихъ чувствъ приговоры о людяхъ, намъ близкихъ.

Возвратимся, однакожь, къ нашей „пятницѣ“; на приготовленіяхъ къ ней остановилась я, если не ошибаюсь. Здѣсь я могу отвѣчать на твои вопросы. Ты спрашиваешь, кто мои поклонники? Вотъ просмотрѣнный и исправленный списокъ ихъ. Вопервыхъ, неаполитанскій князь Сіэрра д'Акунла Неро, о которомъ я ужь упоминала въ письмѣ изъ Брюсселя. Въ невѣдѣніи своемъ о Европѣ, я тогда воображала его очаровательнымъ, поэтическимъ; теперь, Китти, я нахожу его невыносимо-устарѣвшимъ. Ему лѣтъ семьдесятъ, но онъ такъ раскрашенъ и подбитъ ватою, что издали кажется сорока-пяти-лѣтнимъ. Онъ тянется за молодёжью во всѣхъ привычкахъ и даже порокахъ. Такъ, у него есть верховыя лошади, хоть онъ не смѣетъ и сѣсть на сѣдло; есть охотничьи собаки и припасы, хоть онъ не умѣетъ и выстрѣлить изъ ружья; наконецъ, въ извѣстные сроки парикмахеръ доставляетъ ему короче обыкновеннаго подстриженный парикъ, и такимъ-образомъ онъ подражаетъ стриженію волосъ. Когда онъ ѣдетъ на гулянье, вся аллея благоухаетъ „бергамотовою“ помадою, отъ вѣянія платка его поднимается антильскій ураганъ. Надобно ли прибавить, что его успѣхи у меня равняются нулю? Второе послѣ него мѣсто, по-крайней-мѣрѣ по старшинству, занимаетъ валахскій бояринъ Растушевишти, низенькій, мрачный человѣчекъ лѣтъ около пятидесяти, съ бѣлоснѣжными бородою и усами, съ угловатыми манерами и грубымъ голосомъ. Мнѣ кажется, онъ ухаживаетъ за мною только въ досаду неаполитанцу, потому-что ненавидитъ итальянцевъ и старается по-возможности вредить имъ. Право его на отличіе состоитъ въ томъ, что прапрадѣдъ его, когда-то ходившій съ турками осаждать Вѣну, былъ раненъ въ спину польскимъ королемъ, если не ошибаюсь, Забивескинъ — рыцарскій подвигъ, о которомъ онъ толкуетъ безпрестанно.

Chevalier de Courselles числится № 3-мъ, и, лѣтъ тридцать назадъ, могъ быть очень-милъ. Это Ловеласъ необыкновенно-старинной школы, и самъ трепещетъ странныхъ слѣдствій своей очаровательности. Его постоянная тэма то, что если женщины и гибнутъ отъ него, то не онъ въ этомъ виноватъ. Потомъ назову нѣмецкаго графа фои-Герренсгаузена. Это высокій, рыжебородый monstre съ совиными глазами; изъ кармана его нелѣпаго фрака всегда торчитъ чубукъ. Monstre при каждой встрѣчѣ цалуетъ мою руку и ухмыляется на меня, сидя за вистомъ; къ-счастью, онъ ужь не танцуетъ. Много есть и другихъ; почетное упоминовеніе объ одномъ или двухъ ты прочитаешь ниже.

Изъ нашихъ „отечественныхъ произведеній“ можно назвать маленькаго Сэквиля Кэвендиша, тощаго, блѣднаго, бѣлоброваго мальчика, „состоящаго при посольствѣ“. Я однажды удостоила полькировать съ нимъ. Есть еще ирландецъ Мило Блэкъ О'Дойеръ, нѣчто въ родѣ корреспондента какой-то газеты нынѣ, а въ-древности, при О'Коннелѣ, бывшій членомъ парламента. Онъ, впрочемъ, собственно поклонникъ мама; по-крайней-мѣрѣ постоянно ухаживаетъ за нею и увѣряетъ меня, закатывая глаза подъ-лобъ, что она „великолѣпная женщина“ и „дивно сохранилась“.

Ты, конечно, спросишь: „а баронъ фон-Вольфеншеферъ? гдѣ онъ, что съ нимъ?“ Ахъ, какъ ты скучна, милая Китти, съ твоими ѣдкими напоминаніями о старой, вѣрной привязанности! Прекрати ихъ пожалуйста. Впрочемъ, о баронѣ могу тебѣ сказать, что онъ, какъ говоритъ въ письмѣ, полученномъ мною вчера, не можетъ пріѣхать въ Баденъ: его отецъ не въ ладу съ баденскимъ мистерствомъ, и Вольфеншеферъ именно просилъ меня не упоминать здѣсь его имени. Онъ повторяетъ намъ свое приглашеніе провесть нѣсколько недѣль въ его замкѣ; быть-можетъ, это будетъ согласно съ нашими планами, потому-что сезонъ здѣсь кончается рано, и надобно же гдѣ-нибудь провесть конецъ осени, такое же скучное время передъ зимнимъ сезономъ, какъ часъ въ гостиной передъ обѣдомъ. Конечно, мы дождемся возвращенія папа, и тогда дадимъ отвѣтъ; вѣроятнѣе всего, что мы поѣдемъ въ его замокъ. Не стыдно ли тебѣ, Китти, напоминать мнѣ о дурачествахъ дѣтства? Не припомнишь ли еще чего-нибудь изъ шалостей моего младенчества? Ты знаешь не хуже, если не лучше меня, что привязанность, о которой ты намекаешь, никогда не могла имѣть серьёзнаго смысла. Докторъ Бельтонъ также не могъ принимать ее серьёзно, если только не совершенно лишенъ здраваго смысла и разсудительности, которую всегда я въ немъ предполагала. Не скажу, что, въ наивной веселости дѣтства, я не забавлялась его шутливымъ ухаживаньемъ за мною. Но ты столько же можешь упрекнуть меня въ непостоянствѣ и за то, что я перестала интересоваться игрою въ куклы, которыми нѣкогда восхищалась, какъ и за то, что я перестала играть роль въ этомъ смѣшномъ самообольщеніи.

Я вижу только одно, Кигти: молодой человѣкъ, о которомъ ты пишешь, имѣетъ мало самолюбія; даже и это въ твоихъ глазахъ вѣроятно, будетъ достоинствомъ, потому-что ты нашла въ немъ ужь столько совершенствъ, нисколько для меня неинтересныхъ. Но говорить объ этомъ предметѣ такъ непріятно, что я прошу тебя, не упоминать о немъ болѣе. Если ты принимаешь въ немъ такое живое участіе, какъ пишешь, то могу сказать тебѣ одно: ты можешь найдти средство вознаградить его за страданія безъ всякаго соучастія твоей преданной

Мери Анны.

ПИСЬМО II

Мери Анна Доддъ къ миссъ Дулэнъ, въ Боллидулэнъ.

Милая, несравненная Китти,

Прежнее письмо мое задержано здѣсь, и съ тою же окказіею пишу тебѣ новое. Я думала, что вздохи моего грустнаго сердца ужь несутся къ тебѣ, и вдругъ открываю, что мистеръ Кэвендишъ отправитъ курьера въ Лондонъ нераньше субботы. Такимъ-образомъ успѣю я, быть-можетъ, разсказать тебѣ о блестящемъ пикникѣ, который мы предполагаемъ назначить въ четвергъ въ Эберштейнскомъ Замкѣ. Здѣсь всѣ даютъ пикники; разумѣется, намъ неприлично отстать отъ другихъ. Джемсъ пугаетъ насъ огромностью издержекъ: это ему очень пристало, когда онъ ставитъ на карту по пятидесяти или шестидесяти наполеондоровъ! Надобно еще прибавить, что на пикникахъ каждый участвующій взноситъ нѣсколько денегъ и, слѣдовательно, вся тяжесть расходовъ не можетъ упасть на одно семейство. Мило Блэкъ О'Дойеръ проситъ, чтобъ мы всѣ хлопоты предоставили ему, и мнѣ кажется, что это и лучше всего, не говоря ужь о той выгодѣ, что онъ пошлетъ въ свою газету великолѣпное описаніе нашего праздника. Княгиня де Нангазаки пріѣхала съ визитомъ, потому до слѣдующаго раза кончаю письмо.

Возвращаюсь къ письму прибавить, что пикникъ назначенъ въ четверкъ, и число участвующихъ ограничено, по особенному желанію княгини, сорока персонами; списокъ ихъ будетъ составленъ ныньче вечеромъ. Наши мама поѣдутъ въ коляскахъ, дѣвицы и молодыя дамы верхами; мужчины — какъ будетъ удобнѣе. Пока рѣшено только. Я восхищена. Ахъ, еслибъ ты была съ нами, милая Китти!

Четверкъ, утро.

Ахъ, Китти, какой ужасный день! хуже лондонскаго декабря! Дождевыя тучи спускаются съ горы, вѣтеръ страшно рѣветъ. Теперь семь часовъ. Горничная разбудила и одѣла меня. Къ мама присланы двѣ записки на французскомъ языкѣ; она дожидается меня прочитать ихъ, и дать отвѣтъ. Спѣшу узнать, о чемъ эти записки.

Одна изъ записокъ отъ герцогини де Саргансъ, заключаетъ только два слова: Que faire? другая отъ княгини де Нангазаки, которая пишетъ, что «соображая, сколькихъ безпокойствъ стоилъ мама пикникъ», кажется, надобно ѣхать, какова ни будетъ погода. Княгиня говоритъ, что можно будетъ обѣдать въ герцогскомъ замкѣ, а не на открытомъ воздухѣ. Это предвѣщаетъ недоброе: слова княгини, кажется, выражаютъ, что праздникъ даемъ мы; но я не высказала этого подозрѣнія, чтобъ не подвергнуть мама и себя страшному стыду. Если бѣда неизбѣжна, истинная философія повелѣваетъ покориться.

Десять часовъ.

Какой одушевленный, можно сказать, бурный споръ имѣли мы сейчасъ! Всѣ собравшіяся власти вели преніе о предполагаемой прогулкѣ, если только должно назвать преніемъ громкіе крики, съ которыми каждый провозглашалъ свое мнѣніе и никто не слушалъ чужаго. Образовались, по различію половъ, двѣ партіи, «за» и «противъ»; мужчины всѣ единодушно желали остаться; дамы такъ же громогласно объявляли, что надобно ѣхать. Конечно, послѣдняя сторона одержала верхъ, и теперь по всему отелю производится объискъ и собирается контрибуція плащей, мантилій, мекиитошей. Полдюжины кавалеровъ, для которыхъ не нашлось мѣста въ экипажахъ, свирѣпствуютъ отъ произнесеннаго имъ приговора ѣхать верхомъ. Мнѣ кажется, что вѣрность многихъ воздыхателей, устоявшая до-сихъ-поръ противъ годовъ и времени, сокрушится ныньче вліяніемъ воды.

Признаюсь тебѣ, что видъ будущихъ несчастныхъ всадниковъ выражаетъ ожиданіе, неимѣющее ничего общаго съ удовольствіемъ. Они подвергаются закутыванью и приспособленію своему къ непромокаемости, какъ люди, обреченные на неизбѣжную судьбу и потерявшіе всякую мысль о предотвращеніи ея. Другіе кавалеры, получившіе мѣсто въ закрытыхъ экипажахъ, изумительно-любезны и разсыпаются въ предупредительности, неведущей къ жертвамъ.

Составъ списка спутниковъ, то-есть расположеніе, кому съ кѣмъ ѣхать — вотъ предстоящая намъ трудность. Фамильныя отношенія такъ перепутываются, возбуждаются такіе тонкіе вопросы о приличіи, что еслибъ разсматривать половину ихъ, надобно было бы толковать годъ. Но, по общему правилу, дамы не должны быть помѣщаемы въ однихъ экипажахъ съ мужьями, съ которыми не живутъ вмѣстѣ; а люди, находящіеся между собою въ смертельной враждѣ, не должны быть помѣщаемы vis-à-vis. Соединительныя правила еще затруднительнѣе раздѣлительныхъ, потому-что никто, кромѣ самихъ участвующихъ, не знаетъ искренны или притворны нѣжныя узы ихъ сердецъ.

Мило Блэкъ О'Дойеръ принялъ на себя часть этихъ распредѣленій, и, сколько вижу, съ обыкновеннымъ своимъ недостаткомъ деликатнаго такта надѣлалъ промаховъ. Впрочемъ, онъ ихъ не замѣчаетъ и, осыпаемый проклятіями, самодовольно расхаживаетъ въ увѣренности, что оказалъ великія услуги человѣчеству. Себя онъ опредѣлилъ въ свиту матушки, и потому я, отправляясь съ княгинею де Нангазаки и графомъ де Пекингъ, избавлена отъ него надолго.

Ясно теперь, Китти, что пикникъ дается нами, на собственный счетъ. Какъ это произошло — не знаю; вѣроятно, вслѣдствіе какого-нибудь недоразумѣнія. Джемсъ ни во что не вступается. Онъ еще лежитъ въ постели и на всѣ мои убѣжденія встать, отвѣчаетъ только, что поспѣетъ къ обѣду. Карзинами съ провизіею нагружены двѣ телеги, а тележка съ шампанскимъ во льду ужь отправлена впередъ. Три повара, настоящіе джентльмены, въ черныхъ фракахъ и бѣлыхъ галстухахъ, сопровождаютъ насъ. Всѣ приготовленія дѣлаются въ «лучшемъ и роскошнѣйшемъ видѣ» и, разумѣется, «не жалѣя денегъ».

Двѣнадцать часовъ.

Вотъ еще дилемма. Во всемъ городѣ одинъ только свободный омнибусъ; а изъ музыкантовъ никто не соглашается сѣсть на наружныя мѣста въ такую погоду. Что тутъ дѣлать? Блэкъ О'Дойеръ предлагаетъ размѣстить ихъ, по жеребью, съ нами вмѣстѣ въ экипажахъ. Но одинъ намекъ объ этомъ произвелъ возстаніе въ нашихъ конныхъ, возмущающихся мыслью, что ихъ третируютъ хуже, чѣмъ «скрипкониловъ». Полицейскій коммиссаръ сейчасъ прислалъ спросить, есть ли у насъ «позволеніе отъ начальства собираться большимъ обществомъ для необъявленныхъ полиціи цѣлей». Я упросила одного изъ нѣмецкихъ вельможъ устранить это затрудненіе.

Позволеніе дано. Кареты у подъѣзда; гости садятся по мѣстамъ; мы готовы, мы ѣдемъ.

Суббота утро.

Милая Китти,

Мистеръ Кэвендишъ прислалъ мнѣ сказать, что курьеръ отправляется черезъ полчаса, и у меня остается время только приписать тебѣ нѣсколько строкъ. Мрачно было утро нашего праздника, еще мрачнѣе былъ его вечеръ. Никогда надежда на веселье не обманывала такъ жестоко; никогда удовольствіе не оканчивалось такъ плачевно!

Слезы досады, гнѣва и стыда смываютъ строки, которыя пишу теперь. Не требуй, чтобъ я разсказывала тебѣ ходъ происшествій, когда въ памяти моей остается мѣсто только печальной катастрофѣ, которою все завершилось; но постараюсь кратко объяснить тебѣ этотъ грустный случай.

Поѣздъ нашъ въ Эберштейнъ подвигался очень-медленно, потому-что дорога шла въ гору и была страшно испорчена дождемъ. Процесія, по замѣчанію нѣкоторыхъ верховыхъ кавалеровъ нашихъ, походила на похоронную, извиваясь по зигзагамъ горы при погодѣ, невозбуждавшей веселыхъ мыслей. Я не знаю навѣрное, какъ ѣхали только спутники мои по экипажу, и должна сказать, что они всю дорогу были въ самомъ дурномъ расположеніи духа и разбирали планъ пикника если не очень деликатно (вѣдь устроивала его мама), то очень-искренно. Они смѣялись вообще надъ пикниками; называли ихъ удовольствіемъ вульгарнымъ, скучнымъ, почти всегда неудачнымъ. Обѣды на открытомъ воздухѣ неудобны и нелѣпы. Общество собирается чрезвычайно-неэлегантное, неизбранное; участниками оказываются люди, никому неизвѣстные. Гдѣ начались всѣ непріятныя для васъ знакомства? — на пикникахъ. Такъ были разобраны и осуждены всѣ стороны, всѣ подробности пикниковъ, и мнѣ оставалось только спрашивать про-себя: «зачѣмъ же они согласились участвовать въ такомъ непріятномъ, неизящномъ удовольствіи?» Эта тэма занимала моихъ спутниковъ во все продолженіе медленнаго пути, и можно представить, какъ пріятно провела я время.

Наконецъ мы доѣхали до замка; но тутъ ожидала насъ новая непріятность. Осмотрѣть замокъ и сады намъ позволили; но получить позволеніе обѣдать хоть въ какомъ-нибудь изъ принадлежащихъ къ нему зданій рѣшительно мы не могли; мы наконецъ просили позволить намъ расположиться въ прачешной, въ сараѣ, даже на сѣновалѣ — все было напрасно. Что дѣлать? Отрядъ нашъ былъ близокъ къ возмущенію; рѣзкія рѣчи раздавались изъ оконъ каретъ; отчаянные партизаны собственныхъ мнѣній вылѣзли изъ экипажей подъ защитою зонтиковъ, и требовали принятія ихъ проектовъ. Одни требовали, чтобъ раздѣлить кушанья по экипажамъ; выбраны были даже коммиссары для этой раздачи; другіе хотѣли овладѣть замкомъ насильно; третьи предлагали возвратиться въ Баденъ; наконецъ маленькая партія, постепепно-усилившаяся, совѣтовала, переѣхавъ черезъ горы, спуститься въ Моргскую Долину, на другой сторонѣ хребта, гдѣ есть маленькая гостинница или, лучше сказать, харчевня для рыбаковъ, въ которой мы найдемъ, если не комфортъ, то пріютъ и убѣжище. Наконецъ это мнѣніе одержало верхъ, и мы отправились въ «Рыбацкій Отдыхъ», согрѣваемые слабыми лучами воскресающей надежды.

Путешествіе подъ гору было почти такъ же медленно, какъ и путь въ гору; крутой спускъ требовалъ величайшей осторожности; лошади измучились, едва тащили ноги. Потому мы доѣхали до «Рыбацкаго Отдыха» ужь въ сумерки. Сквозь потусклыя отъ дождя стекла кареты могла я различить только, что это маленькій, одноэтажный домикъ, стоящій надъ рѣчкою. Горы, покрытыя мглою, окружали со всѣхъ сторонъ мѣсто, которое, при хорошей погодѣ, вѣроятно, могло казаться живописнымъ.

— Намъ сужденъ несчастный день, княгиня! сказалъ молодой французскій маркизъ, подходя къ нашей каретѣ. Эта жалкая Ginguette набита народомъ, и никто, кажется, не хочетъ уступать намъ своего мѣста.

— Что жь это за люди? Кто эти невѣжды? спросила она, въ величайшемъ изумленіи отъ ихъ дерзости.

— Если не ошибаюсь, молодые ремесленники, по нѣмецкому правилу странствующіе по разнымъ мѣстамъ, что называется Wander-Jahre.

Представители различныхъ націй, составлявшихъ нашу компанію, были отправлены въ гостинницу и возвратились безъ успѣха. «Бурши», какъ они называютъ себя, нетерпѣливо ждали въ это время собственнаго ужина и, казалось, хотѣли оправдать поговорку, что голодный нелюбезенъ. Въ мысляхъ нашихъ возникли проекты краткіе и вѣрные, и большая часть общества согласилась наконецъ на полюбовную сдѣлку. Не подѣлиться ли намъ съ ними своими обильными запасами? Не купить ли ихъ уступчивость? Наши «распорядители стола» увѣрили, что даже, накормивъ ихъ до-сыта, мы можемъ еще накормить своими припасами порядочную деревню.

Проектъ былъ принятъ, и двумъ сопровождавшимъ насъ нѣмцамъ дано порученіе, вызвавшее долгіе споры съ ихъ стороны передать его нашимъ противникамъ. Но послѣдніе дѣлали множество оговорокъ; вопервыхъ, они хотѣли удержать за собою кухню; вовторыхъ, требовали, чтобъ блюда, имъ назначаемыя, переданы были непочатыми; наконецъ, чтобъ никто изъ нашей прислуги не смѣлъ садиться за ихъ столъ. О, какъ убійственна, оскорбительна была такая гордость!

Если я утомляю гебя, Китти, этими подробностями, то единственно для того, чтобъ ты могла хоть нѣсколько понять, какъ тяжело было наше положеніе, какъ продолжательны ужасные переговоры! Цѣлыя три четверти часа прошло въ убійственныхъ трактаціяхъ до заключенія договора. Тогда начали вылѣзать изъ каретъ, развязывать кушанье, начали раскутываться живыя муміи, умиравшія отъ голода; послѣднее дѣло было многосложно и отняло еще около получала. Не стану подробно говорить о дѣлежѣ съ трактирными постояльцами, скажу только, что, принимая отъ насъ контрибуцію, признались, что мы поступили съ ними не только честно, но благородно и отлично. Въ-самомъ-дѣлѣ, мы отдали имъ не только простыя кушанья, но и множество деликатнѣйшихъ блюдъ; особенно-хорошъ былъ въ томъ числѣ пастетъ, представлявшій феодальную крѣпость, надъ которою восторженный поваръ сдѣлалъ развѣвающійся флагъ съ надписью: «Hoch lebe die Dodd», то-есть: «да здравствуетъ г-жа Доддъ» — выдумка, нѣсколько тривіальная, и отдача пастета путешественникамъ рѣшена была по моему приватному назначенію.

Наконецъ мы усѣлись за столъ; но тутъ ждала насъ новая непріятность. Блэкъ О'Дойеръ, набирая оркестръ, сдѣлалъ ужасную ошибку, забылъ взять музыкантовъ съ флейтами, кларнетами и рогами; и вотъ намъ грянули литавры, тромбоны и турецкіе барабаны; они гремѣли такъ, что могли бъ оглушить цѣлую армію; но тѣмъ и ограничивалась ихъ музыка. Этотъ нелѣпый промахъ заставилъ однакожь всѣхъ расхохотаться и, несмотря на всю досаду, мы смѣялась оть-души.

Мистеръ Кавендишъ извѣщаетъ меня, что курьеръ ждетъ, и этимъ я избавляюсь отъ непріятнаго разсказа о гибельной катастрофѣ. Вотъ тележка курьера подъѣхала къ нашему крыльцу, я скажу тебѣ, Китти, что костюмъ его чрезвычайно-живописенъ, нѣчто среднее между гусарскимъ и байроновскимъ.

Мистеръ Додли Виньертонъ, которому поручаю это письмо, и самъ великолѣпный мужчина; ты замѣтишь въ немъ сходство съ графомъ Д'Орсо. Но лучше сдѣлалъ бы онъ, еслибъ далъ мнѣ минуту окончить это письмо, прекративъ на-минуту свои комплименты моимъ волосамъ, моему почерку и т. д. Онъ предлагаетъ привезти мнѣ башмаки изъ Парижа; въ-самомъ-дѣлѣ нѣмецкіе очень-дурны.

Какой онъ чудакъ, Китти! Жаль, что ему нельзя посидѣть у меня еще нѣсколько минутъ: у него такой застѣнчивый, нѣжный и вмѣстѣ такой смѣлый видъ! Онъ говоритъ, что образъ его жизни дѣлаетъ человѣка отважнымъ и самоотверженнымъ, львомъ и агнцемъ. Ты вѣрно пригласишь его къ себѣ? Спѣшу кончить письмо и назвать себя

твоею навсегда

М. А. Д.

ПИСЬМО III

Джемсъ Доддъ къ Роберту Дулэну, Е. В., въ Trinity-College, въ Дублинѣ.

Гостинница «Лисицы» въ Лихтенталѣ.

Милый Кобъ,

Я обѣщалъ дать тебѣ немедленное увѣдомленіе о возвращеніи нашего старика, и вотъ пишу, извѣщая тебя, что это достолюбезное обстоятельство совершилось въ пятницу, сопровождаемое, однако, эпизодами, которые, если такъ выразиться, значительно укротили порывы нашего восторга при миломъ свиданьѣ. Мы, то-есть додд-мэк-кертіевская часть семейства, сочинили отличнѣйшій пикникъ, такой пикникъ, о которомъ долго стали бы говорить, какъ о замѣчательнѣйшемъ пирѣ нынѣшняго баденскаго сезона. Мы завербовали къ себѣ все знаменитѣйшее и по великосвѣтской и по кухонной части: въ цѣломъ городѣ не оставалось ни индюшки съ трюфлями, ни блестящей личности: всѣ должны были быть за нашимъ столомъ.

Мери Анна и матушка рѣшили задать этимъ окончательный шагъ для побѣжденія всѣхъ сомнѣній и недоразумѣній, для «упроченія своего положенія въ обществѣ», какъ выражаются французы.

Пикникъ въ большомъ свѣтѣ то же самое, что у насъ въ политикѣ выборы: тутъ каждый господинъ, прежде на тебя и несмотрѣвшій, становится твоимъ другомъ, нисколько тѣмъ не обязываясь отвѣчать на твой поклонъ впослѣдствіи. Натуральное слѣдствіе то, что къ тебѣ на пикникъ съѣзжаются люди, которыхъ иначе никакими судьбами не заманишь въ твою гостиную. Знатная госпожа, которая, на персидскомъ коврѣ, взглядомъ оттолкнетъ тебя съ твоею внимательностью на версту, обѣдая на открытомъ воздухѣ, позволитъ тебѣ разрѣзать для нея цыпленка, налить ей въ рюмку вина.

Представляю тебѣ отгадывать причины, заставившія насъ рѣшиться задать пикникъ, необходимый въ нашемъ общественномъ положеніи; скажу только, что вопросъ этотъ былъ зрѣло обсужденъ въ нашемъ совѣтѣ. Мы знали, что, разъ рѣшившись на такую мѣру, отступать ужь невозможно; знали также, что возвращеніе нашего старика отниметъ у насъ всякую возможность къ ея исполненію. Сейчасъ, или никогда — таково было положеніе дѣлъ. О, еслибъ никогда! Но продолжаю разсказъ. Всѣ предзнаменованія съ самаго начала были мрачны: дождь съ утра лилъ ручьями; мы отправились въ дурномъ расположеніи духа «пріятно провести время за городомъ»; это было въ родѣ того, какъ еслибъ человѣкъ, вывихнувшій ногу, намѣревался вальсировать. Въ замокъ Эберштейнъ, гдѣ мы думали расположиться на обѣдъ, насъ не пустили; «прежде пускали, сказалъ намъ въ утѣшеніе привратникъ:- но многіе туристы часто вели себя неприлично, потому и вышло приказаніе не пускать». Воротъ не отпиралъ онъ; что жь намъ было дѣлать? Поднялся горячій споръ. Явились между нами такіе, которые говорили «воротимся назадъ!» Но одержали побѣду тѣ, которые желали ѣхать далѣе.

И мы поѣхали далѣе. Достигли наконецъ новой цѣли нашего странствія — маленькаго трактира на проселочной дорогѣ; но, по прибытіи нашемъ, оказалось, что онъ биткомъ набитъ путешествующими ремесленниками. Городскіе уставы въ Германіи требуютъ, чтобъ каждый мастеровой странствовалъ годъ или два по разнымъ городамъ; тогда только ему позволяется открыть свое заведеніе на родинѣ. Никакія убѣжденія, никакія просьбы не склонили этихъ молодцовъ уступить трактиръ въ наше владѣніе, тѣмъ болѣе, что шелъ проливной дождь.

Надобно было войдти съ ними въ переговоры; они уступили намъ переднюю комнату и удалились на кухню, а мы купили эту уступку разными съѣстными пожертвованіями: птицею, ветчиною, пирожными и пастетомъ; все это добро было предоставлено имъ на съѣденіе. Раздѣлъ, производившійся повѣренными, выбранными отъ обѣихъ сторонъ, представлялъ интересное, хотя и продолжительное зрѣлище. Наконецъ, всѣ условія договора были исполнены, и мы сѣли за столъ. Тутъ представилась намъ новая неожиданность, впрочемъ, на этотъ разъ, забавная. Въ оркестрѣ, набранномъ наскоро, оказались одни литавры и тромбоны. Можешь вообразить, каковъ былъ успѣхъ попытки исполнить на этихъ инструментахъ увертюру изъ «Вильгельма Теля». Едва одни изъ насъ опомнились отъ смѣха, другіе отъ досады, какъ страшный шумъ за дверьми привлекъ наше вниманіе. Когда же дверь отворилась — о несказанный стыдъ! — впереди хлынувшей къ намъ толпы находился батюшка, съ огромною кастрюлею въ одной рукѣ, съ поварскимъ ножомъ въ другой!

Оказалось, что какая-то проклятая надпись на пастетѣ измѣнила намъ, обнаружила ему, что всей блестящей нашей компаніи задаетъ пиръ не кто иной, какъ мистриссъ Д., и что онъ съ товарищами питается подачкою со стола своей супруги! Взбѣшенный унизительностью своего положенія, раздраженный нашего расточительностью, онъ выбѣжалъ изъ кухни и внезапно предсталъ предъ нами какъ грозное привидѣніе. Его сопровождала огромная толпа любопытныхъ. Сцена произошла неописанная. Не жди отъ меня и разсказа о ней — перо мое слишкомъ-слабо. Постарайся ее вообразить, если можешь, и вотъ нѣкоторые матеріалы для твоей фантазіи. Представь себѣ три десятка дамъ, всѣхъ возрастовъ, отъ шестнадцати до шестидесяти лѣтъ, и всѣхъ европейскихъ породъ; столько же такихъ же кавалеровъ; они и онѣ дрожатъ, хохочутъ, въ ужасѣ, въ стыдѣ, въ восторгѣ отъ «дивной штуки»; столъ опрокинутъ, кушанье и посуда разлетѣлись по всѣмъ угламъ; суматоха страшная; и, среди всего и всѣхъ Dodd-père, въ патетическомъ духѣ, который изливается устами его въ отрывочныхъ восклицаніяхъ: «Spitzbuben!» — «Coquins!» — «Canaille!» — «Негодные!» — «Объѣдалы!» и тому подобное — фразы, очень-понятныя и безъ объяснительныхъ жестовъ. Въ одинъ мигъ никого не осталось изъ блестящихъ гостей; не думаю, чтобъ когда-нибудь свѣтское общество расходилось такъ поспѣшно и безэтикетно. Всѣ бѣжали, всѣ исчезли въ мгновеніе ока и на аренѣ остались члены семейства Доддовъ предъ лицомъ Додда-отца — группа, достойная кисти живописца. Если когда-нибудь вздумаешь расписывать свою залу фресками, рекомендую этотъ сюжетъ:

На первомъ планѣ и главная фигура картины Dodd-père, возсѣдающій, какъ Марій, на развалинахъ; въ лицѣ недоумѣніе, какой-то скептицизмъ; господствующее выраженіе фигуры — могущество, но могущество, ослабленное сомнѣніемъ.

На второмъ планѣ Мери Анна Доддъ, рыдающая, но граціозно — драпированная и въ живописной позѣ.

Въ дальнемъ углу — Dodd-mère, сидящая на полу; на ея тюрбанѣ фуражка; она поражена ужасомъ, глаза ея блуждаютъ, ротъ раскрытъ, какъ-будто она не въ своемъ умѣ. Доддъ-сынъ, едва-замѣтный въ полумракѣ лѣваго угла, приготовляетъ пуншъ.

Вотъ живая картина. Аксессуары: разбитая посуда, разбросанныя въ дивномъ разнообразіи и множествѣ произведенія парикмахеровъ, портныхъ и модистокъ: гребенки, наколки, локоны, парики, обрывки пелеринокъ, браслеты, запонки, галстухи и чья-то фальшивая икра. Еслибъ этими только сувенирами наградили насъ разбѣжавшіеся гости, бѣда была бъ еще не такъ велика: но осталась намъ отъ нихъ еще одна вещь, милый Бобъ — стыдъ и позоръ, невыносимый позоръ! О ужасъ! Что теперь будутъ о насъ думать?

Хуже всего въ этомъ несчастномъ приключеніи то, что произошло оно въ Баденѣ: что случилось въ Баденѣ, то припомнится человѣку вездѣ.

Таковы были горькія мысли, которыми терзался каждый изъ насъ, ломая голову надъ придумываніемъ хоть какого-нибудь спасенія изъ этой гибели. Старикъ нашъ очнулся первый. Онъ наконецъ повернулся къ столу, очистилъ небольшое мѣстечко для своихъ распоряженій, взялъ кусокъ пастета и началъ ѣсть съ апетитомъ человѣка, давно ужь неприкасавшагося къ подобнымъ прелестямъ.

— Могу ли предложить вамъ стаканъ шампанскаго, сэръ? сказалъ я, видя его усердіе.

— Очень-пріятно, отвѣчалъ онъ; но, пожалуйста, откупорьте новую бутылку. — Я откупорилъ бутылку, потомъ другую, въ которой принялъ и самъ участіе.

— На кухнѣ сидятъ у меня пріятели, отличные люди, сказалъ мой старикъ: — одинъ, портной изъ Аншпаха, другой, токарь изъ Липдау; оба въ дорогѣ такіе милые товарищи, какъ-нельзя-лучше. Отнеси имъ этотъ пастетъ, Джемсъ, да прикажи слугѣ передать имъ полдюжины бутылокъ этого краснаго вина. Заплати Якобу (такъ зовутъ портнаго) четыре флорина, которые занималъ я у него; а Германа, этого жидёнка въ пестрой фуражкѣ, попроси, чтобъ онъ оставилъ себѣ на память мой кисетъ. Скажи всей компаніи, что скоро я съ ними постараюсь увидѣться, когда покончу кое-какія семейныя дѣлишки. Будь съ ними вѣжливъ и любезенъ, Джемсъ: они сами были ко мнѣ очень-добры.

Я съ охотою отправился исполнить порученіе. Я былъ радъ чѣмъ-нибудь доставить своему старику удовольствіе, и отдохнулъ душой, замѣтивъ, какимъ спокойнымъ и тихимъ тономъ сталъ онъ говорить.

Путешествующіе мастера приняли меня съ самою почтительною вѣжливостью. Я увидѣлъ, что они дѣйствительно привязаны къ моему старику, который шелъ съ ними пѣшкомъ девять дней, пока вмѣстѣ добрели до Моргталя. Его прямой и живой характеръ очень имъ понравился. Я просидѣлъ съ ними до глубокой ночи: дѣйствительно я радъ былъ разогнать тоску хоть какою-нибудь бесѣдою. Остальные Додды ночевали въ той же гостинницѣ.

На разсвѣтѣ мы выѣхали изъ Моргталя; матушка и Мери Анна въ въ каретѣ, батюшка со мною въ открытой коляскѣ. Онъ говорилъ мало и, казалось, былъ глубоко погруженъ въ свои мысли. Одно выраженіе, вырвавшееся у меня, заставило меня бояться, не рѣшился ли онъ возвратиться въ Ирландію. Съ необыкновенною горечью сказалъ онъ: «если мы будемъ этакъ продолжать, намъ нельзя будетъ показаться ни въ одномъ европейскомъ городѣ. Брюссель мы оставили со стыдомъ; теперь со стыдомъ оставляемъ Баденъ: чѣмъ скорѣе это кончится, тѣмъ лучше».

Не доѣзжая около мили до Бадена, мы остановились въ селѣ Лихтенталь, гдѣ нашли спокойную и недорогую гостинницу. Оттуда, когда смерклось, я былъ посланъ въ нашъ отель, чтобъ расплатиться, взять наши вещи и сдѣлать всѣ приготовленія къ отъѣзду.

Признаюсь тебѣ, что такое порученіе было для меня несовсѣмъ пріятно. Я зналъ, что наша исторія уже успѣла распространиться по всему городу и, отъ лордовъ до лакеевъ, всѣ тамъ толкуютъ теперь о Доддахъ. Подобная слава небольшая находка, и мнѣ кажется, милый Бобъ, легче было бы протянуть руку подъ ножъ, нежели къ звонку нашего отеля.

Готовясь подвергнуться ожидаемымъ оскорбленіямъ, человѣкъ обыкновенно принимаетъ самый грозный, оборонительный видъ. Моя воинственность, вѣроятно, была необычайно-грозна, потому-что никто не осмѣлился подвергнуть ее испытанію. Хозяинъ отеля былъ раболѣпенъ, прислуга почтительна. Я не зналъ тогда, чему обязанъ такой необыкновенной и неожиданной любезностью; но она происходила ни болѣе, ни менѣе, какъ отъ радостнаго изумленія, что мы еще въ-состояніи расплатиться чистыми деньгами. Всѣ въ отелѣ считали ужь «семейство Доддовъ» окончательно-промотавшимся, и предавались различнымъ соображеніямъ относительно цѣнности нашихъ ящиковъ и чемодановъ.

Матушка, въ бѣдственномъ своемъ злосчастіи, отдала мнѣ даже свои деньги и векселя, чтобъ расплатиться по ея счетамъ — можешь изъ этого видѣть, какъ она была сокрушена духомъ. И дѣйствительно она такъ трепетала встрѣчи съ кѣмъ-нибудь изъ прежнихъ знакомыхъ, что, кажется, скорѣе поѣхала бы въ ссылку, нежели на недѣлю въ Баденъ. Счетъ нашъ былъ ужасенъ. Несмотря на всю внѣшнюю учтивость, хозяинъ воспользовался возможностью ограбить насъ. За шесть недѣль пришлось намъ заплатить до трехъ сотъ фунтовъ.

Окончивъ пріятныя дѣла съ нимъ, я увидѣлъ, что до отправленія почты мнѣ остается только время написать тебѣ это письмо. Въ слѣдующій разъ буду отвѣчать на всѣ твои вопросы о моихъ намѣреніяхъ относительно своей будущности, если только буду умѣть отвѣчать что-нибудь.

Хотя мнѣ совершенно-неизвѣстно, что мы предполагаемъ теперь дѣлать, но не пиши мнѣ, пока я не сообщу тебѣ своего новаго адреса; потому-что, конечно, мы должны уѣхать отсюда; покуда? — вотъ вопросъ. Какъ бы ни былъ онъ рѣшенъ и что бъ еще ни случилось съ нами, остаюсь твоимъ преданнымъ другомъ

Джемсъ Доддъ.

ПИСЬМО IV

Кенни Джемсъ Доддъ мистеру Порселю, въ Броффѣ.

Милый Томъ,

Я не расположенъ писать, да и не знаю, расположенъ ли я къ чему-нибудь. Я боленъ, мраченъ, печаленъ; мнѣ сталъ немилъ свѣтъ; у меня болятъ ноги; у меня разломило отъ мыслей голову; слѣдовательно мнѣ не до того, чтобъ описывать свою рыцарскую экспедицію, каждая миля, каждый шагъ которой ознаменованъ какимъ-нибудь злоключеніемъ. Я воротился къ семейству въ пятницу. Всю дорогу прошелъ я пѣшкомъ, расходуя по четыре съ-половиною пенса въ сутки, и пришелъ — къ чему-жь? къ пикнику на весь Баденъ, съ музыкою и рѣками шампанскаго. Пиръ такой дѣлала моя супруга на свой счетъ.

Я разогналъ это сходбище и увидѣлъ себя, какъ выражаются газеты, «полнымъ властелиномъ текущаго положенія дѣлъ»; а дѣла, признаюсь, были въ отличномъ положеніи!

Если изъ двухъ золъ, представляющихся человѣку на выборъ, меньшее: выказать свѣту свое семейство въ самомъ пошломъ и невыгодномъ видѣ, такъ, чтобъ всѣ закричали: «эти люди были шарлатаны, обманщики!» то, вѣроятно, другая, худшая, сторона медали не очень-привлекательна. Именно таковъ былъ мой случай. «Мало пріятности — сказалъ я себѣ — подвергнуть всѣмъ пересудамъ, всѣмъ сплетнямъ злыхъ языковъ несчастную семью; но разореніе еще хуже!» Вотъ въ чемъ состояла вся сущность моихъ разсужденій: «разореніе еще хуже!» Пикникъ стоитъ болѣе ста фунтовъ; счотъ содержателя отеля въ Баденѣ доходитъ до трехъ сотъ; нѣтъ почти ни одной лавки въ городѣ, гдѣ не было бы у насъ долговъ — вотъ вамъ наша экономія! То, что у меня достаетъ силы писать яснымъ, разборчивымъ почеркомъ эти итоги, кажется мнѣ блистательнѣйшимъ примѣромъ твердости духа. Не говорите мнѣ о геройскихъ подвигахъ во время землетрясеній, кораблекрушеній: я отдаю пальму первенства человѣку, который не теряетъ головы среди неоплатныхъ долговъ. Жить въ долгъ, не имѣя возможности заплатить; пить шампанское, когда не на что купить бутылку пива — вотъ отчего можетъ дрогнуть самое безтрепетное сердце; помоему, это все-равно, что плясать на обрывѣ утеса, увлекающаго васъ въ бездну своимъ паденіемъ.

Когда читаешь о несчастіи, постигшемъ человѣка въ опасномъ предпріятіи, на которое рѣшился онъ добровольно, въ головѣ рождается вопросъ: «зачѣмъ онъ пускался въ опасность? что его принуждало?» Вообразите, что этотъ вопросъ предложенъ семейству Доддовъ. Я боюсь, что мы затруднимся отвѣтомъ. Не сомнѣваюсь, что жена моя выдержитъ длинный допросъ прежде, чѣмъ дойдетъ до правды. Знаю всѣ обольстительныя мечты, которыя будетъ она развивать; знаю, какихъ прекрасныхъ вещей наговоритъ она о воспитаніи, изящныхъ манерахъ, новыхъ языкахъ и, быть можетъ — вѣдь у нея материнское сердце — о прекрасныхъ партіяхъ для дочерей; но «истина должна открыться»: мы поѣхали за границу, желая быть чѣмъ-то такимъ, чѣмъ не могли быть на родинѣ; мы перемѣнили сцену, чтобъ выступить въ первыхъ роляхъ. Не стану смѣяться надъ свѣтскостью и высшимъ тономъ: я знаю, что людямъ, которые такъ воспитаны, эти вещи кажутся и пріятны и легки; но мы воспитаны иначе, и переучиваться намъ поздно. Тянуться въ большой свѣтъ для насъ то же, что лѣзть на Монбланъ: сколько трудовъ, утомленія, опасностей, издержекъ, вреда здоровью, разоренья карману — и все изъ-за того только, чтобъ имѣть удовольствіе сказать: «въ августѣ я былъ на самомъ верху». — «Но въ чемъ же нашли вы награду за свои труды, Кенни Доддъ? какую получили пользу? стали ль вы умнѣе?» — «Нѣтъ». — «Стали ль вы счастливѣе?» — «Нѣтъ». — «Стали ль пріятнѣе для своихъ старыхъ друзей?» — «Нѣтъ». — «Стали ль богаче?» — «Нѣтъ, по совѣсти, нѣтъ! Могу сказать только, что мы взлѣзали и опять сошли внизъ». Вотъ вамъ и все! Это напоминаетъ мнѣ, какъ я видѣлъ однажды въ звѣринцѣ большую клѣтку съ множествомъ обезьянъ: ни одна изъ нихъ не хотѣла ѣсть изъ чашки, которая стояла у нея подъ-носомъ, а хватала ѣду у сосѣдокъ. Можете представить, много ли хорошаго изъ этого выходило.

Съ-тѣхъ-поръ, какъ воротился, я не сказалъ еще десяти словъ съ мистриссъ Д. Между нами вооруженное перемиріе; оба мы готовы къ битвѣ и только ждемъ атаки. Если я и соглашаюсь предать забвенію память о ея сумасбродствѣ, то единственно подъ условіемъ, чтобъ она и не заикалась о моей мнимой невѣрности. Однимъ словомъ: пикникъ и мистриссъ Г. Г. должны быть погребены въ одной могилѣ. Конечно, условія такой конвенціи не позволили мнѣ разузнать подробно о дѣяніяхъ моихъ домочадцевъ впродолженіе моего отсутствія. Если я даже спрашивалъ какихъ-нибудь бумагъ по этому предмету, мнѣ отвѣчали чистымъ отказомъ. Но не долго я наслаждался безмятежностью невѣдѣнія. На меня налетѣла такая туча счетовъ и расписокъ, какой никогда еще и не подвергался. Впрочемъ, Джемсъ, не знаю какими хитростями, успѣлъ получить отъ матери всѣ ея деньги и векселя и нѣсколько дней назадъ, расплатился. Послѣ этого я отправился за паспортомъ и попался въ новую бѣду; какъ попался, какая бѣда — не спрашивайте; довольно того, что ужь разъ я вамъ описывалъ подобное дѣло. Не знаю, сколько времени пришлось бы мнѣ сидѣть подъ замкомъ, еслибъ не капитанъ Моррисъ, который объяснилъ все дѣло и выручилъ меня. Обо всемъ этомъ непріятно и вспоминать, потому не требуйте отъ меня подробностей.

— Вы оставляете Баденъ? спросилъ Моррисъ: куда же вы думаете ѣхать?

— Рѣшительно не знаю, сказалъ я. — Теперь я жду писемъ изъ Ирландіи (преимущественно вашихъ, Томъ); слѣдовательно долженъ жить гдѣ-нибудь поблизости.

— Поѣзжайте же въ Раштадтъ, сказалъ онъ: тамъ вы осмотрите укрѣпленія; они теперь строятся, и когда окончатся, крѣпость будетъ одною изъ замѣчательнѣйшихъ въ Европѣ. Я могу дать вамъ письмо къ коменданту, который покажетъ и объяснитъ вамъ все интересное.

Раштадтъ всего двадцать миль отсюда, но сообщенія съ Баденомъ имѣетъ такъ мало, какъ-будто между этими городами двѣсти миль. Жить тамъ дешево, иностранцевъ бываетъ очень-мало, фешёнэбльностей нѣтъ никакихъ: однимъ словомъ, тамъ, можно сказать, найду я для своихъ примѣрное тюремное мѣсто жительства, что и нужно длятого, чтобъ ладить съ ними какъ слѣдуетъ.

Итакъ, мы завтра же отправляемся въ Раштадтъ, если въ промежуткѣ не случится чего-нибудь непредвидѣннаго.

Моррисъ велъ себя, какъ видите, очень-обязательно. Онъ доказалъ, судя по нѣкоторымъ замѣчаніямъ, вырвавшимся у Джемса, что принимаетъ горячее участіе и въ его дѣлахъ. Но онъ ужасно холоденъ; онъ изъ тѣхъ людей, которые дѣлаютъ хорошее дѣло не для васъ, а потому, что такъ должно. Не осуждаю этихъ превосходныхъ людей; не осуждаю твердыхъ ихъ правилъ, которыхъ недостаетъ во мнѣ. Но не правда ли, гораздо-пріятнѣе, когда услугу оказываютъ именно изъ расположенія къ вамъ, а не по холодному принципу?

Раштадтъ, гостинница Золотого Быка.

Мы выѣхали изъ Лихтенгаля ночью, украдкою, и остановились въ Раштадтѣ въ гостинницѣ «Золотаго Быка»; она очень-хороша и удобна. Мы съ Джемсомъ (мы теперь живемъ на двѣ половины: мистриссъ Д. и Мери Анна почти не видятся съ нами, а Кери все еще гоститъ у матушки капитана Морриса) отлично позавтракали: намъ подавали свѣжую форель, жареную куропатку, блюдо дичины съ каперсами, шеколадъ, бутылку славнаго бѣлаго вина и, какъ вы думаете милый Томъ, что взяли за завтракъ съ двоихъ? Меньше флорина, то-есть по десяти пенсовъ съ брата. Такъ можно жить. Поэтому считайте меня гражданиномъ Раштадта покрайней-мѣрѣ на мѣсяцъ.

Не знаю, впрочемъ, можно ли рекомендовать этотъ городъ паціэнту, страждущему головною болью, или ученому. Когда привыкну, это вѣроятно пройдетъ; но теперь я часто стою минуты двѣ, соображая, что хотѣлъ сказать, и наконецъ говорю: «нѣтъ, позабылъ». Дѣло въ томъ, что наша гостинница самое покойное мѣсто въ городѣ, а прямо подъ моею комнатою съ утра до ночи практикуются двѣнадцать барабанщиковъ. На площади, передъ окнами, учатся двѣ роты солдатъ. Недалеко плацъ, назначенный для артиллеріи, а въ саду нашемъ устроена школа верховой ѣзды; однимъ словомъ: шумъ очень-великъ и не даетъ покоя даже ночью. Я сплю какъ-будто въ литаврѣ. Въ-сравненіи съ Раштадтомъ, Люттихъ былъ тихъ, какъ могила. Джемса все это восхищаетъ. Никогда еще не видывалъ я его въ такомъ полномъ удовольствіи; онъ цѣлый день смотритъ на ученье; если не ошибаюсь, и Мери Анна также довольно-долго сидитъ за зеленою жалузи.

Но вотъ снова раздается барабанный бой, и я не могу продолжать. Взглянувъ въ окно, вижу, что косвенною причиною грома на этотъ разъ былъ я самъ: ко мнѣ идетъ съ визитомъ комендантъ крѣпости и барабанщики отдаютъ ему честь.

Четыре часа.

Наконецъ онъ ушелъ; я думалъ, что никогда не дождусь этого. У меня остается только время написать, что онъ назначилъ для осмотра крѣпости завтрашнее утро.

На почту письмо ужь опоздало, потому прибавлю еще нѣсколько строкъ. Мери Анна приходила сказать, что «голова ея матери разбита и не можетъ выносить здѣшняго шума». Я отвѣчаю: «точно такъ же и съ моею. Но я могу ли ѣхать дальше? у меня нѣтъ денегъ».

Мистриссъ Д. думаетъ, что «сойдетъ съ ума». Если опасеніе серьёзно, то въ Раштадтѣ можно сумасшествовать дешевле, нежели гдѣ-нибудь, въ Баденѣ, напримѣръ. Здѣсь мы расходуемъ въ недѣлю по два фунта на персону, а за столъ и квартиру берутъ не разбирая, кто въ своемъ умѣ, кто нѣтъ. Мысли мои жестоки, милый Томъ, но вамъ извѣстна система мистриссъ Д. Вы знаете, что не всѣ надежды, которыя она подаетъ, исполняетъ на дѣлѣ. Мери Анна настаиваетъ, чтобъ я увидѣлся съ ея матушкою; но пока еще не чувствую въ себѣ силы на это. Быть-можетъ, завтра, осмотрѣвъ крѣпость, буду воинственнѣе, а теперь подаютъ обѣдать и обольстительный запахъ влечетъ меня.

Вторникъ.

Измученъ до смерти, милый Томъ. Старый ветеранъ не избавилъ меня ни отъ одной галереи, ни отъ одного каземата, и я въ нынѣшнее несчастное утро исходилъ болѣе двадцати миль!.. Мало этого: я долженъ былъ разсматривать картечь, брать въ руки ядра, наводить мортиры, просовываться въ амбразуры, такъ-что у меня разломило спину отъ усталости. Онъ говорить, что показалъ мнѣ все — клянусь вамъ, правда! Хуже всего было ходить наклонившись по темнымъ корридорамъ, фута въ четыре вышины. Не могу писать отъ боли въ спинѣ. Вашъ

Кенни Дж. Доддъ.

Пишите мнѣ въ Раштадтъ, въ гостинницу «Золотаго Быка», потому-что я остаюсь здѣсь по-крайней-мѣрѣ на мѣсяцъ.

ПИСЬМО V

Мери Анна Доддъ къ миссъ Дулэнъ, въ Боллидулэнъ.

Раштадтъ, гостинница «Золотого Быка».

Милая, несравненная Китти,

Мнѣ остается только четверть часа, чтобъ торопливо, дрожащею отъ біенія сердца рукою, написать тебѣ нѣсколько строкъ. Да, мой другъ, роковая минута настала, настало страшное мгновенье, когда должна рѣшиться моя судьба. Вчера вечеромъ, когда я дѣлала чай для папа, прискакалъ къ нашему отелю лакей съ письмомъ къ «достопочтенному и достоуважаемому лорду Додду-Додсборо.» Разумѣется, такимъ титуломъ означался папа, потому онъ распечаталъ и прочиталъ письмо, которое было на англійскомъ языкѣ или по-крайней-мѣрѣ нарѣчіи, похожемъ на англійскій языкъ.

Не стану приводить тебѣ подлинныхъ его выраженій, чтобъ мимолетно-вѣтренная улыбка не пробѣжала въ этотъ серьёзный часъ по лицу, выражающему глубокое участіе въ судьбѣ твоей Мери Анны. Письмо было отъ Адольфа фон-Вольфеншефера, который предлагаетъ мнѣ свою руку, санъ и богатство. Я упала въ обморокъ, услышавъ это, и очнулась только благодаря усиліямъ папа отгадать странные звуки, выражаемые странною фразеологіею письма.

Лучше было бы ему писать не поанглійски, Китти. Ужасно-оскорбительно, что сюжетъ, столь важный по своей сущности, обезображенъ грамматическими нелѣпостями и, кромѣ-того, нашъ грубый языкъ неспособенъ къ деликатнымъ, полуяснымъ, полутемнымъ намекамъ о будущемъ блаженствѣ. Папа и даже Джемсъ нашли въ письмѣ недостатокъ тонкаго уваженія къ моей скромности, недостатокъ нѣжной симпатіи, которой бы я должна ждать въ подобную минуту. Они хохотали самымъ грубымъ образомъ надъ нѣсколькими орѳографическими ошибками, хотя предметъ письма могъ бы вызвать въ нихъ чувства совершенно-другаго рода.

— Вотъ такъ штука: свадебное предложеніе! а я думалъ, что это требованіе отъ полиціи! вскричалъ папа.

— Да, да, кричалъ Джемсъ, предложеніе тебѣ, Мери Анна. Слушай:

«Баронъ Адольфъ фонъ Вольфеншеферъ, не меньше, какъ съ впредьтекущевременность будущей испытыванной любовемъ, смирнѣйшее и пріятельнѣйшее предложеніе себя зимъ дѣлаетъ; со всѣми какъ поименовуемыми, такъ начисляющими принадъ лежностями, въ имѣньяхъ и майорствахъ, любезной и хорошенькой, очень хорошенькой дѣвѣ, первой дочери весьма почитающаго и достоуважающагося лорда Додда фонъ Додсъ-боровъ».

— Пожалуйста, перестань, Джемсъ, сказала я: — грубыя шутки здѣсь рѣшительно неумѣстны; сердце мое не должно служить для васъ забавою.

— Нѣтъ, это письмо — драгоцѣнность! кричалъ Джемсъ и продолжалъ.

«Такъ выше называющій Адольфъ фонъ Вольфеншеферъ, нѣжно-небесною, неземноживущею любовью восхищаясь во всѣхъ волновующихся вострепетаніяхъ безъотчаянноуповающейся приверженности»…

— Папа, я прошу и желаю, чтобъ со мною не шутили такъ грубо. Намѣренія барона довольно-ясны, и мы не имѣемъ обязанности поправлять слогъ его англійскихъ писемъ.

Я сказала это гордо, Китти, и мистеръ Джемсъ увидѣлъ себя принужденнымъ сохранять по-крайней-мѣрѣ наружное уваженіе къ моимъ чувствамъ.

— Ну, я не думалъ, что ты пріймешь это серьёзно, милая Мери Анна, сказалъ онъ. Еслибъ я думалъ…

— Почему же вы не думали, Джемсъ? Я увѣрена, что древній родъ барона, его санъ, его состояніе, его положеніе достаточно…

— Мы не знаемъ его рода и состоянія, прервалъ папа.

— Но вы могли бъ знать, сказала я. Здѣсь, въ концѣ письма, онъ приглашаетъ насъ провесть нѣсколько недѣль въ его фамильномъ замкѣ, въ Шварцвальдѣ.

— Да, онъ именно предлагаетъ, въ слѣдующихъ выраженіяхъ — дерзко закричалъ оцягь Джемсъ:

«Необыкновенно древеный замокъ, гдѣ многіе вѣки его благорожденные и высокопоставленные предки сидѣли» и гдѣ теперь его «лѣтопрестарѣлый, но староблагопроницательный урожденный отецъ сидитъ».

— Повтори, Джемсъ, сказалъ батюшка.

— Позвольте мнѣ взять это, сказала я и взяла письмо:- онъ самымъ любезнымъ и радушнымъ образомъ приглашаетъ насъ провести нѣсколько времени въ его замкѣ и увѣдомить его, когда наши планы позволятъ намъ осчастливить его посѣщеніемъ.

— Онъ говорилъ, что тамъ отличныя мѣста для охоты и множество какихъ-то тетеревовъ, которые называются Auerhahn.

— Помнится, онъ говорилъ также, что у него отличное штейнбергское, разлитое въ бочки ужь двѣсти лѣтъ.

Я желала бы, милая Китти, чтобъ они разсуждали о моей судьбѣ, не принимая въ соображеніе ни вина, ни куликовъ; но они были такъ увлечены этими удовольствіями, приходившимися имъ по характеру, что оба въ одинъ голосъ закричали: «Такъ писать ему: „согласны“, писать сейчасъ же!»

— Вы соглашаетесь на его предложеніе, папа? спросила я.

— Ахъ, канальство! объ этомъ-то я и позабылъ! сказалъ онъ. — объ этомъ надобно подумать; надобно спросить совѣта и у твоей матери. Отнеси ей письмо или, лучше, скажи, что я хочу переговорить съ нею.

Папа и мама, съ самаго возвращенія папа, еще не видѣлись, не говорили ни слова другъ съ другомъ; потому меня очень обрадовалъ этотъ случай къ возстановленію между ними согласія.

— Не уходи, Мери Анна, сказалъ Джемсъ, когда я хотѣла удалитьсе въ свою комнату, боясь его грубыхъ насмѣшекъ, если останусь наединѣ съ нимъ: — мнѣ нужно съ тобой поговорить. Онъ сказалъ это съ нѣжностью и участіемъ, такъ-что я осталась. Его лицо было серьёзно, чего я прежде почти никогда не видала; онъ говорилъ тономъ, совершенно для меня новымъ.

— Позволь мнѣ быть твоимъ другомъ, Мери Анна, сказалъ онъ, — а чтобъ быть твоимъ другомъ, позволь мнѣ говорить со всею прямотою и откровенностью. Если я скажу что-нибудь непріятное для твоихъ чувствъ, пойми такія слова въ настоящемъ ихъ смыслѣ, то-есть, что лучше я хочу сказать тебѣ непріятное, нежели видѣть, что ты дѣлаешь важнѣйшій шагъ въ цѣлой жизни, не обдумавъ его послѣдствій. Отвѣчай же мнѣ на два или на три вопроса, которые предложу я тебѣ, но отвѣчай по чистой правдѣ, безъ всякой утайки, все, какъ чувствуешь.

Я сѣла подлѣ него; онъ взялъ мою руку.

— Скажи же, Мери Анна, прежде всего: ты любишь этого барона фонъ-Вольфеншефера?

Могла ли я отвѣчать на такой вопросъ однимъ словомъ? Какъ рѣдко случается въ жизни, Китти, что личныя достоинства, общественное положеніе человѣка во всѣхъ отношеніяхъ соотвѣтствуютъ честолюбивымъ мечтамъ дѣвическаго сердца! Иной хорошъ собою, но бѣденъ; другой богатъ, но не знатнаго рода; тотъ уменъ, но его дарованія затемняются недостатками характера; другой холоденъ, скрытенъ, несообщителенъ, имѣетъ сто непріятныхъ качествъ, а между-тѣмъ все-таки долженъ назваться «прекрасною партіею».

Мнѣ кажется, что очень-немногія дѣвушки выходятъ за человѣка, за котораго хотѣли бы выйдти; я думаю, что такіе случаи принадлежатъ къ числу самыхъ рѣдкихъ въ мірѣ; обыкновенно бракъ — разсчетъ такого рода: выбираю мужа за одно качество, несмотря на другое, непріятное качество; примиряюсь съ однимъ качествомъ, потому-что нравится мнѣ другое. Таковы-то, мой другъ, соображенія, которыми руководствуется при выборѣ мужа свѣтская дѣвушка, знающая требованія свѣта и способная цѣнить всѣ условія, нужныя для хорошаго положенія въ обществѣ.

Это небольшое отступленіе показываетъ тебѣ, что происходило въ моемъ умѣ, пока Джемсъ ожидалъ отвѣта на свои слова.

— Слѣдовательно, сказалъ онъ наконецъ: — на вопросъ этотъ не такъ легко отвѣчать, какъ я думалъ. Перейдемъ же къ слѣдующему. Не отдано ли ужь кому-нибудь другому твое сердце?

Что могла я отвѣчать на это? Конечно, «нѣтъ, рѣшительно нѣтъ!» Но подобные разспросы такъ затруднительны, милая Катти, что я покраснѣла и смѣшалась. Замѣтя это, Джемсъ сказалъ:

— Бѣдняжка! какой тяжелый ударъ для него! Вѣдь я знаю, онъ любилъ тебя.

Я старалась выказать изумленіе, досаду, старалась показать, что не понимаю словъ его; но съ недогадливостью, какою отличаются только братья, онъ продолжалъ:

— Послѣднія слова его при нашемъ прощаньѣ были: «Не дай ей забыть меня!»

— Могу ли я спросить, сказала я гордо: о комъ ты говоришь?

Эти простыя, незаключающія въ себѣ ничего обиднаго слова ужасно раздражили его, милая Китти: онъ вскочилъ, топнулъ ногою, и началъ осыпать меня грубою бранью; онъ называлъ меня «бездушною кокеткою», «гадкою тварью» и другими столь же пріятными и столь же заслуженными именами.

Осыпаемая оскорбленіями, я спокойно подвинула къ себѣ пяльцы и стала вышивать начатую картину «Вѣрный пастушокъ», напѣвая про-себя романсъ.

— Не-уже-ли ты въ-самомъ-дѣлѣ бездушное существо, Мери Анна? спросилъ онъ.

— Милый братецъ, сказала я:- если не ошибаюсь, вамъ необыкновенно хотѣлось сдѣлаться гвардейскимъ гусарскимъ или уланскимъ офицеромъ? Но если вашихъ достоинствъ не хотятъ оцѣнить въ конной гвардіи, откажетесь ли вы отъ армейской пѣхоты?

— Какую связь это имѣетъ съ предметомъ нашего разговора? закричалъ онъ съ досадою.

— Самую тѣсную; но такъ-какъ вы не можете отъискать ея, то позвольте и мнѣ уклониться отъ этой обязанности.

— Такъ ты хочешь быть баронессою? сказалъ онъ грубо.

Я ему низко поклонилась; онъ бросился изъ комнаты и хлопнулъ дверью такъ, что она чуть не сорвалась съ петель. Черезъ минуту въ моихъ объятіяхъ была мама, растроганная, изнемогающая отъ волненія нѣжной радости.

— Я побѣдила, мой другъ, сказала она:- мы принимаемъ приглашеніе и отправляемся завтра же.

Здѣсь я должна остановиться, милая Китти, потому-что надобно готовиться къ отъѣзду. Какая судьба ждетъ меня — не знаю; не могу даже отгадывать, что готовитъ будущее для твоей вѣрной и преданной

Мери Анны Доддъ.

ПИСЬМО VI

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галларъ, въ Додсборо.

Замокъ Вольфенфельзъ.

Милая Молли,

Только по прибытіи нашемъ въ прекрасное жилище, мудреное имя котораго выставлено надъ моимъ письмомъ, я почувствовала себя успокоившеюся на столько, чтобъ продолжать корреспонденцію съ вами. Со дня, въ который возвратился К. Дж., жизнь моя была параллаксомъ болѣзни! Въ К. Дж. никогда не было и слѣда возвышенныхъ, или деликатныхъ чувствъ; но эта женщина, эта мистриссъ Г. Г.- не могу писать полнаго ея прозванія, хотя бы давали мнѣ за то двадцать фунтовъ — она сдѣлала его еще хуже, еще суетнѣе, надменнѣе. Еслибъ вы знали, какъ я должна съ нимъ мучиться, вразумляя его, доказывая ему, какъ онъ смѣшонъ, какъ всѣ хохочутъ надъ нимъ, вы пожалѣли бы меня. О благодарности за то, мой другъ, онъ и не думаетъ: за всѣ мои тяжелыя заботы о его исправленіи онъ платитъ такою же безчувственностью, какъ бы я смотрѣла сквозь пальцы на всѣ его постыдныя наклонности. Да, тяжелъ мой долгъ и надобно дивиться, какъ у меня достаетъ силы исполнять его.

— Не кончили еще, мистриссъ Д.? говоритъ онъ однажды: — не кажется еще вамъ, что можно было бы дать мнѣ немного отдыха?

— О, я желала бъ отдохнуть! сказала я: — это сводить меня въ гробъ! Но я должна исполнять свой долгъ, и пока еще владѣю языкомъ, буду исполнять его! Когда меня не будетъ на свѣтѣ, К. Дж., когда не будетъ меня, вы не будете имѣть права сказать: «что жь, она виновата, она мнѣ не говорила, она меня не останавливала». — Клянусь вамъ, Молли, все, что только можетъ сказать женщина мужчинѣ, было мною сказано ему, и правду я вчера говорила ему: «если я не изгнала изъ васъ надменности, то потому только, что этотъ порокъ неизгладимо вкоренился въ вашей гадкой натурѣ».

Оставивъ Баденъ, мы переѣхали въ городъ, который называется Раштадтомъ; это большая крѣпость, которую строятъ, говорятъ, чтобъ она защищала Рейнъ; но это смѣшно: отъ нея до рѣки столько же, какъ отъ нашего Додсборо до Кёллевой мельницы. Тамъ держалъ насъ К. Дж. три недѣли, вѣроятно, въ той надеждѣ, что меня убьетъ невыносимый шумъ. Подъ нашими окнами учили солдатъ, дрессировали лошадей, стрѣляли изъ пушекъ съ утра до ночи; сначала, по новости, это было занимательно; но потомъ стукъ и громъ надоѣли, измучили такъ, что у меня болѣла голова.

— Удивительно еще, сказала я ему однажды: — что вы не остановились въ казармахъ:- это было бы совершенно по вашему вкусу.

— Очень вѣроятно, мадамъ, сказалъ онъ, что я окончу жизнь по близости отъ казармъ; рядомъ съ ними долговая тюрьма.

— Я намекала на ваши рыцарскіе вкусы. Вы рождены завоевателемъ, сказала я.

— Завоевателемъ? Не знаю; но едва-ли какой герой былъ столько разъ подъ огнемъ самыхъ несносныхъ и ежеминутныхъ атакъ.

— Да, да, и она сжалилась надъ вашею беззащитностью, то-есть, Молли, я продолжала намекать о мистриссъ Г. Г.: — она избавила васъ наконецъ отъ своихъ нападеній.

— Послушайте же, мистриссъ Д., сказалъ онъ, стукнувъ кулакомъ но столу: — если еще скажете слово… если хоть заикнетесь объ этомъ, не зовите меня Кенни Доддомъ, когда не отправимся мы съ вами въ Додсборо. Въ дурной часъ мы его покинули, но не веселымъ часомъ будетъ и наше возвращеніе!

Когда онъ становится такъ грубъ, Молли, я не произношу ни слова. Не привыкать мнѣ быть страдалицею; потому оставалось только подождать молча минуты двѣ, и потомъ подвергнуться сильному истерическому припадку: это лучшее средство противъ К. Дж. и бѣситъ его до сумасшествія.

Я представила вамъ легкій образецъ того, какъ мы жили; такія пріятности разнообразились варіаціями о нашихъ издержкахъ, о мотовствѣ и шалостяхъ Джемса и тому подобномъ. Очень-милые, истинно-семейные разговоры! Да, Молли, стыжусь признаться, но мой характеръ начиналъ изнемогать подъ ихъ бременемъ. Я чувствовала, что даже дочь Мек-Керти не въ силахъ устоять противъ такого безчеловѣчнаго варварства. И не знаю почему, быть-можетъ, здѣсь такой климатъ, даже слезы не помогали мнѣ, какъ, бывало, прежде. Мнѣ кажется, что наконецъ самыя крѣпкія силы истощаются; но вѣдь мнѣ еще не столько лѣтъ, чтобъ рыданія ужъ не могли облегчать меня.

Таковы были дѣла, когда, съ недѣлю назадъ, прискакалъ посланный съ письмомъ къ К. Дж. Сидя въ своей комнатѣ у окна съ опущенною шторою, я увидѣла, что у нашего подъѣзда слѣзаетъ съ лошади человѣкъ и идетъ въ отель. Первая мысль, меня поразившая, была, что это агентъ мистриссъ Г. Г. «Поймаю же васъ, милый другъ», сказала я себѣ и, надѣвъ пеньюаръ, тихо подкралась къ дверямъ залы. Тамъ разсуждали К. Дж. съ Джемсомъ; я остановилась на минуту у дверей прислушаться. «Еслибъ я имѣлъ въ семействѣ голосъ (это говорилъ К. Дж.), еслибъ я имѣлъ въ семействѣ голосъ (говорилъ онъ), я отказалъ бы. Такія дѣла всегда кончаются дурно. Поступать такъ, какъ мы хотимъ, это все-равно, что покупать парусинныя брюки на цѣлый годъ. Лѣтомъ они очень-хороши, но въ холодную ненастную пору, а тѣмъ болѣе зимою, они только насмѣшатъ людей».

— Но партія кажется очень-лестною, сказалъ Джемсъ.

— А быть-можетъ и вздорная. Не вѣрю ныньче, милый мой, никому. Но, пожалуйста, ни полслова объ этомъ матери, пока я немножко пообдумаю дѣло.

— А почему же не говорить матери? сказала я, врываясь въ комнату:- или ужь я ничего не значу въ семействѣ?

— Фу ты, пропасть! сказалъ К. Дж. съ тяжелымъ вздохомъ.

— Развѣ я уже не имѣю голоса въ семействѣ? Не имѣю;- а?

— Имѣете, да еще какой! сказалъ онъ.

— Развѣ я не могу возвышать его? а, Кенни Доддъ, не могу?…

— Этого не скажетъ про васъ и злѣйшій клеветникъ, сказалъ онъ, покачивая головой.

— О чемъ же идетъ у васъ дѣло? сказала я, выхватывая письмо у него изъ рукъ. Но какъ я ни смотрѣла на него въ свои лорнетъ, разобрать не могла ничего, потому-что писано было оно нѣмецкимъ почеркомъ и не знаю на какомъ языкѣ.

— Прекрасно, мадамъ! съ усмѣшкою сказалъ К. Дж.: — надѣюсь, что содержаніе для васъ пріятно. — Я еще не успѣла отвѣчать ему, какъ насъ перебилъ Джемсъ: «это предложеніе Мери Аннѣ, матушка. Молодой баронъ, котораго мы встрѣчали въ Боннѣ, предлагаетъ ей свою руку и сердце, и приглашаетъ насъ всѣхъ въ свой Шварцвальденскій Замокъ, что и будетъ первымъ шагомъ къ дальнѣйшему».

— Неправда ли, это блюдо по вашему вкусу, мистриссъ Д.? съ новою усмѣшкою сказалъ К. Дж.: — знатный родъ, аристократическія связи, великолѣпное родство — какъ вамъ нравится?

— Не думаю, сказала я, чтобъ, вспомнивъ, какую партію сдѣлала я сама, кто-нибудь могъ упрекнуть меня такими предразсудками. Слова: «какую партію сдѣлала я» произнесла я такъ язвительно, что онъ побагровѣлъ.

— Какъ велико его состояніе, Джемсъ? спросила я.

— А кто жь его знаетъ! но, вѣроятно, огромно. Виды его Вольфенфельзскаго Замка вывѣшены здѣсь въ окнахъ всѣхъ магазиновъ гравюръ. Онъ величиною съ Виндзоръ, и паркъ кругомъ его тянется на нѣсколько миль.

— Бѣдное дитя мое! а всегда знала, что ты будешь счастлива! Не даромъ третьяго дня видѣла я во снѣ, что вывожу сальное пятно изъ своего желтаго атласнаго платья. Я терла и вытирала его изъ всей силы.

— Что это предзнаменуетъ, мадамъ? сказалъ К. Дж. съ обыкновенною насмѣшкою.

— Вы не можете догадаться? между-тѣмъ это очень-ясно: не могло ли, напримѣръ, это значить, что я старалась стереть пятно, которымъ замарала насъ низкая партія?

Не правда ли, Молли, щелчокъ былъ довольно-мѣтокъ? Да, онъ его почувствовалъ.

— Мистриссъ Д., сказалъ онъ важнымъ тономъ и какъ-будто послѣ глубокаго размышленія: — дѣло идетъ о судьбѣ нашей дочери на всю жизнь; и если обсуждать его, то будемъ обсуждать не вставляя шпилекъ.

— Кто же началъ? сказала я.

— Вы, мой другъ.

— Нѣтъ, не я начала; и я вовсе не «мой другъ» вамъ, мистеръ Доддъ. Не вздыхайте же такъ горько: ваша судьба далеко не такъ печальна, какъ вы думаете; но, подобно всѣмъ мужчинамъ, вы воображаете, что васъ обижаютъ, когда поставляютъ хоть малѣйшую преграду вашимъ низкимъ страстямъ. Вы думаете, что, не предаваясь имъ, нельзя и жить на свѣтѣ.

— Кончили вы? сказалъ онъ.

— Нѣтъ еще, сказала я, садясь прямо противъ него.

— Такъ когда кончите, пришлите позвать меня: я выйду, посижу на крыльцѣ, сказалъ онъ. Но я притворила дверь и стала у нея такъ, что ему нечего было дѣлать, какъ только сѣсть опять на свое мѣсто. «Такъ начнемъ-те же дѣло, какъ заведенъ порядокъ въ парламентѣ» — сказалъ онъ. — «Подаются голоса о дѣлѣ Мери Анны. Мое мнѣніе кратко: несходныя партіи рѣдко бываютъ счастливы. Еслибъ даже мы знали другъ друга хорошо, еслибъ состояніе и положеніе въ обществѣ жениха и невѣсты были равны, одно то, что они разныхъ націй, будетъ ужь источникомъ тысячи несогласій во вкусахъ, понятія…

— Довольно, довольно! сказала я: мы видимъ то же, хотя мужъ и жена одной націи.

— Бываетъ иногда, сказалъ онъ со вздохомъ.

— Вотъ что онъ говоритъ, матушка, сказалъ Джемсъ и прочиталъ письмо, которое, признаюсь, Молли, было антикомъ въ своемъ родѣ, потому-что, хоть было ужасно-чудно написано, но оказывалось англійскимъ; но-крайней-мѣрѣ видно было, что баронъ хотѣлъ писать поанглійски. Къ-счастію, смыслъ его былъ понятенъ. Такъ я и сказала К. Дж.: „одно, по-крайней-мѣрѣ, говоритъ въ пользу барона тутъ нѣтъ ни обмана, ни уловокъ. Онъ дѣлаетъ предложеніе какъ благородный человѣкъ“. А вѣдь мы живемъ въ такомъ вѣкѣ, милая Молли, что ужь и это- большое достоинство.

Иныя матери ничего не хотятъ замѣчать, но это можетъ завести иногда слишкомъ-далеко, особенно за границею; другія не хотятъ имѣть никакой снисходительности, но этимъ отталкиваютъ мужчинъ. Зачѣмъ и ставить сѣти, если кричать и отпугивать птицъ!

Мое мнѣніе, Молли, таково: лучше всего умѣренная сурвельянцъ, какъ говорятъ французы; такой надзоръ, который говоритъ молодымъ людямъ: „я смотрю за вами; я не противъ невинныхъ развлеченій и прочее, но не позволю дѣлать глупостей, любви не должно быть“. Иначе нельзя; часто случается, что хорошій женихъ пугается кокетствомъ, въ-сущности невиннымъ: „она заходитъ далеко“, думаетъ онъ, „эти взгляды, эти нѣжности, эти… мнѣ не нравятся“.

— Да любитъ ли она его? сказалъ К. Дж.: — любитъ ли его Мери Анна? Это главное.

— Разумѣется, любитъ, сказала я. — Если дѣвушка сохранила свое сердце, она всегда полюбитъ приличнаго жениха. Вѣдь онъ хорошій женихъ?

— По его же увѣренію, хорошій.

— И баронъ?

— Баронъ.

— И у него прекрасный замокъ съ огромнымъ паркомъ?

— Да, по его увѣренію.

— Итакъ я увѣрена, что ей нѣтъ никакихъ препятствій любить его.

— Во всякомъ случаѣ, надобно переговорить съ нею, сказалъ онъ, и послалъ Джемса позвать ее.

Джемсъ возвратился чрезъ минуту; но этого краткаго времени было для К. Дж. достаточно, чтобъ предаться порыву своего бѣшенаго характера по поводу моего дружескаго предостереженія, чтобъ онъ былъ деликатнѣе при сообщеніи Мери Аннѣ этого извѣстія.

— Развѣ не дочь она мнѣ? сказалъ онъ, топнувъ ногой, и я, на зло ему, промолчала, не сказала „да“, на его наглый вопросъ.

— Я васъ спрашиваю, дочь она мнѣ, или нѣтъ? закричалъ онъ снова.

Я не отвѣчала ему ни полслова.

— Хорошо, пусть она и не моя дочь, сказалъ онъ: — отцовская власть надъ нею все-таки принадлежитъ мнѣ.

— Да, вы можете выказать надъ нею все ваше варварство и тиранство.

— Послушайте же, мистриссъ Д., началъ онъ, но, къ-счастью, въ этотъ самый мигъ вошли Джемсъ и Мери Анна, и онъ остановился.

— Ахъ, милый папа! вскричала Мери Анна, падая къ его ногамъ и скрывая свое лицо на груди его. — Могу ли я разстаться съ вами и милою мама.

— Объ этомъ-то мы и поговоримъ, другъ мой, сказалъ онъ сухо, раскрывая табакерку и нюхая табакъ.

— Вашъ батюшка не можетъ владѣть собою отъ волненія, душа моя, сказала я.

— Покинуть счастливую семью мою! рыдая, сказала Мери Анна (бѣдная! сердце ея разрывалось): — о! и самая мысль о томъ мучительна.

— Разумѣется, сказалъ К. Дж. тѣмъ же самымъ сухимъ, холоднымъ голосомъ. — Но мы видимъ, что это дѣлается каждый день. Спроси у матери…

— Нѣтъ, не ссылайтесь на мой примѣръ, сказала я: — мой удѣлъ неободрителенъ.

— Ну, каковъ бы тамъ ни былъ вашъ удѣлъ, а все-таки вы рѣшились попробовать его, сказалъ онъ съ усмѣшкою.

Потомъ, обратившись къ Мери Аннѣ, продолжалъ:

— Я вижу, что Джемсъ разсказалъ тебѣ все; мнѣ остается только спросить о твоихъ чувствахъ…

— Ахъ, бѣдное мое сердце! сказала она, прижимая руку къ груди — могу ли я измѣнить привязанности…

— Тебя и не заставятъ измѣнять, сказалъ онъ. — Если твоя любовь искренна, то, хоть я и не считаю для тебя выгодной партіею Петра Бельтона…

— Ахъ, не о немъ говорю я, папа.

— Разумѣется, не о немъ… этого никогда не было… это невозможно, сказала я.

— Ну, тѣмъ лучше, сказалъ онъ. — Теперь будетъ рѣчь объ этомъ баронѣ фонъ… не могу припомнить его имени: — какъ ты думаешь, можешь ли ты съ нимъ быть счастлива? Знаешь ли его характеръ, его привычки на столько, чтобъ отвѣчать рѣшительно?

— Ахъ, онъ чрезвычайно любезенъ, милъ, блестящъ…

— Это все еще рѣшительно ничего не значитъ; самый отличный паркетный шаркунъ можетъ быть дурнымъ мужемъ.

— Позвольте мнѣ говорить съ Мери Анною, сказала я. — Только женское сердце понимаетъ эти вещи, Молли; мужчины разсуждаютъ о нихъ, какъ-будто судьею долженъ быть разсудокъ. И съ этими словами я увела ее въ свою комнату.

Нѣтъ надобности пересказывать вамъ все, что я говорила ей, что она отвѣчала мнѣ; скажу только, что никогда я не видала такой разсудительной дѣвушки. Она съ перваго раза поняла какъ-нельзя-лучше наше положеніе. Она видѣла, что невозможно ручаться, долго ли мы удержимъ К. Дж. въ Европѣ; что, быть-можетъ, завтра, послѣзавтра онъ вздумаетъ возвратиться въ Ирландію. Каково будетъ тогда наше положеніе? „Я не сомнѣваюсь, говоритъ она, что еслибъ мнѣ дали жить въ Европѣ, я могла бъ найдти себѣ нѣчто-лучшее. Зная теперь жизнь, я увѣрена въ себѣ; но если мы удалимся съ поля битвы до начала кампаніи, гдѣ мы пожнемъ лавры, мама?“ Это ея слова, и они прекрасно выражаютъ мысль.

Наконецъ мы согласились, что лучше всего принять приглашеніе барона посѣтить его замокъ: увидѣвъ его помѣстья и образъ жизни, можно будетъ рѣшить, принимать ли его сватовство.

Еслибъ я передала вамъ всѣ замѣчанія, высказанныя Мери Анною, вы увидѣли бы, что это за дѣвушка, какимъ удивительнымъ соображеніемъ она одарена. Даже тотъ пунктъ, который заставлялъ колебаться самого К. Дж., именно, различіе національностей и языка, она обсудила и рѣшила въ нѣсколькихъ словахъ. Она замѣтила, что это обстоятельство скорѣе выгодно, нежели невыгодно, „потому-что поставитъ преграду излишней интимности и фамильярности, которая можетъ назваться язвою супружеской жизни“.

„Люди, говорила она: — рѣдко бываютъ сходны по характеру, мама; а когда приходится имъ жить въ интимныхъ отношеніяхъ, они должны держать себя, какъ-бы характеры ихъ были сходны; поэтому они дѣлаются лицемѣрами, на сколько то позволяютъ каждому его дарованія. Но, выйдя за иностранца, женщина не бываетъ поставлена въ необходимость показывать видъ, что приняла его вкусы и привычки; она всегда можетъ слѣдовать собственнымъ, и каковы бы ни были они, приписывать ихъ своей иноземной національности“.

Да, Молли, она удивительная дѣвушка; во всемъ, что касается жизни и знанія людей, я не встрѣчала ей равныхъ. Каролина никогда не могла бы сдѣлать подобнаго замѣчанія; она не умѣла воспользоваться выгодами заграничной жизни; свѣтъ она знаетъ столько же, сколько знала въ Додсборо. Иногда я жалѣю, что мы не оставили ее дома, потому-что, какъ я замѣтила, въ комъ путешествіе не развиваетъ свѣтскости, въ томъ оно только усиливаетъ привязанность къ обычаямъ родины. А если родина, по-несчастію, Ирландія, то нѣтъ надобности прибавлять, какъ пагубно такое направленіе мыслей.

Мы въ этомъ согласны съ Мери Анною. У насъ выйдти за пэра можно только дочери банкира или танцовщицѣ; на мелкихъ помѣщиковъ наши аристократы не хотятъ и смотрѣть. Слѣдовательно, дѣвушка, желающая найдти жениха съ титуломъ графа или герцога, должна ѣхать за границу.

Мери Анна не одинъ разъ положительно объявляла, что лучше умереть, нежели сдѣлаться просто „мистриссъ NN“. Она говоритъ: „Вся жизнь пройдетъ въ тяжкой борьбѣ, если не будетъ защищена аристократическимъ именемъ“. Я лучшая свидѣтельница тому. Сколько лѣтъ отравляло мою жизнь ненавистное наше имя!

— Выходи же за него, милое дитя мое, сказала я:- выходи за него — и будь счастлива въ выборѣ. Для меня, среди всѣхъ моихъ непріятностей и страданій, будетъ отрадою знать, что по-крайней-мѣрѣ одна изъ моихъ дочерей поддерживаетъ честь материнской фамиліи! Что ни выйдетъ изъ этого брака, но ты будешь баронесса.

Она горячо пожала мою руку, Молли, но не сказала ничего. Я знала, что предполагаемый шагъ сопряженъ для нея съ жертвами, но остереглась спрашивать. Разузнавать и изслѣдовать раны сердца, по моему мнѣнію, чрезвычайно-опасно: это неизбѣжно ведетъ къ тому, что онѣ раскрываются и становятся неисцѣлимыми; потому я молчала о нихъ и продолжала говорить исключительно о баронѣ.

— Это убьетъ Дэвисовъ, сказала я: — онѣ будутъ задыхаться съ зависти.

— Да, это убьетъ ихъ и онѣ будутъ спорить, что слухи о моемъ замужствѣ ложны, пока не перепечатаютъ наши провиціалыіыя газеты изъ „Morning Post“ описаніе свадьбы. Тогда-то припомнятся имъ всѣ ихъ насмѣшливыя замѣчанія о путешествіяхъ по чужимъ краямъ! — Да, мой другъ Молли, въ Броффѣ нескоро найдется баронъ!

— Я думаю, что мистеръ Бельтонъ пойметъ наконецъ оскорбительную безразсудность своихъ притязаній, продолжала она: — онъ увидитъ различіе между замкомъ Вольфенфельзъ и квартирою въ сельской лечебницѣ!

Однимъ словомъ, другъ мой Молли, мы разсмотрѣли вопросъ со всѣхъ сторонъ и согласились, что хотя лучше было бъ, еслибъ Вольфеншеферъ былъ англійскій виконтъ съ огромными помѣстьями въ Beликобританіи, но и въ настоящемъ своемъ положеніи замужство это хорошо. „Я займу довольно-блестящее положеніе“, сказала Мери Анна: — „и постараюсь его возвысить“. Мы согласились, что для Кери очень-пріятно гостить у мистриссъ Моррисъ и не надобно пока ее лишать этого удовольствія; потому-что, какъ справедливо замѣтила Мери Анна, „Кери очень-проста и откровенна; если ее взять намъ съ собою, она разболтаетъ наше состояніе и погубитъ насъ“. Это правда, Молли: Кери рѣшительно не понимаетъ, какой осторожности, какихъ пожертвованій стоитъ намъ удерживаться въ настоящемъ положеніи. Она истинная Доддъ — этимъ все сказано.

Слѣдующій день прошелъ у насъ въ хлопотахъ. Надобно было увязывать вещи, купить новую ливрею для Патрика Бирна, нанять дорожную карету, чтобъ явиться въ приличномъ видѣ. Бетти также мы старались выучить, какъ ей держать себя среди многочисленной прислуги замка, чтобъ не компрометировать насъ своими ирландскими выходками. Мери Анна заставляла ее при себѣ ѣсть, раскланиваться и пр.; но не знаю, воспользуется ли она этими уроками.

Мы отправились изъ Раштадта съ великолѣпіемъ: въ каретѣ шестеркою, съ курьеромъ, который скакалъ впереди, приготовляя лошадей. Одинъ этотъ видъ, топотъ и храпѣнье лихихъ коней, звяканье колокольчиковъ и бубенчиковъ на сбруѣ — все это такъ меня растрогало — вы знаете, Молли, какъ я впечатлительна — такъ меня растрогало, что, подъ вліяніемъ своихъ настоящихъ ощущеній и мыслей о будущемъ, я первыя двѣ станціи проплакала.

— Если вы такъ волнуетесь, сказалъ К. Дж.:- то не лучше ли намъ воротиться?

Можно ли представить себѣ болѣе грубую неделикатность, Молли? Встрѣчался ли вамъ въ жизни человѣкъ, умѣющій такъ возбуждать къ себѣ отвращеніе? Ужь конечно послѣ его словъ я перестала плакать; я начала съ нимъ за нихъ такъ расплачиваться, что онъ радъ былъ помѣняться мѣстами съ Бетти, и всю остальную дорогу сидѣлъ на лакейскомъ мѣстѣ.

Впрочемъ, и Бетти была въ-сердцахъ за то, что Мери Анна не позволила ей натыкать на шляпку всѣхъ ея старыхъ цвѣтовъ, которые были безпощадно выброшены. Мери Анна говорила ей, что она съ своими цвѣтами была совершенная рождественская ёлка; недоставало только свѣчей и фонариковъ. И вотъ наша Бетти изволила ревѣть и ворчать до самаго обѣда, а потомъ уснула и начала невыносимо храпѣть. Въ довершеніе пріятностей, Патрикъ напился пьянъ такъ, что его надобно было привязать къ козламъ; на каждой станціи онъ потѣшался на своей привязи и вокругъ кареты собиралась толпа народа. Впрочемъ, путешествіе наше было очень-пріятно.

Мы ужинали въ городкѣ, называющемся Оффёнбургь, и оставались тамъ ужасно-долго. Видите ли, К. Дж. открылъ, что трактирщикъ умѣетъ говорить поанглійски и знаетъ толкъ въ сельскомъ хозяйствѣ: несмотря на все наше противорѣчіе, онъ посадилъ его съ нами ужинать, и они, куря свой отвратительный табакъ и пьянствуя, просидѣли далеко за-полночь, толкуя о хлѣбахъ, травахъ, льнѣ и тому подобныхъ предметахъ. Впрочемъ, это принесло свою пользу: развеселило К. Дж. на всю остальную дорогу. Да, Молли, натура К. Дж. не измѣнилась и, кажется, неисправима. Дѣлайте, что угодно, вывозите его куда угодно, знакомьте его со всѣми пріятностями аристократизма и свѣтскаго общества — сердце его все наполнено телятами и ягнятами; ему все попрежнему скотный дворъ нравится больше бальнаго салона.

Мы могли бы ночевать въ Фрейбургѣ, а благодаря бесѣдѣ К. Дж. пріѣхали туда только къ завтраку. Я, какъ видите, стараюсь отмѣчать вамъ всѣ имена городовъ. Возьмите въ школѣ небесный глобусъ, и прослѣдите наше путешествіе вокругъ свѣта: это очень-займетъ васъ.

Черезъ Чортову-Долину доѣхали мы до маленькаго озера, которое называется Titi-see; вы узнаете его на глобусѣ потому, что на берегу растутъ двѣ большія ивы; тутъ насъ дожидались лошади, высланныя барономъ, и черезъ полчаса мы достигли цѣли своего путешествія. Признаюсь, Молли, я чуть не заплакала, узнавъ, что мы въѣхали во владѣніе барона не замѣтивъ того. Я думала, что на границѣ есть какія-нибудь древнія ворота, между двухъ высокихъ башенъ, какъ въ Нокслоберъ-Кэстлѣ, или изящная каменная застава съ гауптвахтою, какъ въ Долли-Маунтѣ; но мы просто ѣхали по обыкновенной дорогѣ, съ засѣянными полями по обѣ стороны; не было ни заставы, ни ограды, ни даже просто плетня. Деревья попадались часто; но все это были простыя, гадкія сосны, ели, березы, между которыми лежали кучи валежнику, собраннаго на дрова. Проѣхавъ мили двѣ по этому интересному ландшафту, мы увидѣли передъ собою большую поляну, засѣянную свекловицею и изрѣзанную водосточными канавами. Въ срединѣ поляны стоялъ, какъ-будто большая, мрачная, грязная тюрьма, замокъ Вольфенфельзъ. Передаю вамъ первыя свои впечатлѣнія, не прикрашивая, потому-что, когда мы лучше познакомились съ замкомъ, они измѣнились.

Впрочемъ, пріемъ, какой намъ быль сдѣланъ, тотчасъ же разогналъ всѣ эти мысли. Старый баронъ, страдая подагрою, не выходилъ изъ комнаты и не могъ сойдти встрѣчать насъ: но громъ пушекъ, звуки музыки, радостныя восклицанія народа, котораго собралось нѣсколько сотъ человѣкъ — все это было величественно и очаровательно.

Молодой баронъ былъ гораздо-живѣе, бойче, нежели прежде, въ Боннѣ. Онъ былъ въ великолѣпномъ костюмѣ, который къ нему очень шелъ. Нашъ пріѣздъ привелъ его въ восторгъ; онъ расцаловалъ К. Дж. и Джемса въ обѣ щеки, такъ-что они совершенно-сконфузились отъ такого почетнаго пріема при всемъ народѣ.

— Ваше посѣщеніе, сказалъ онъ:- величайшая честь, какой удостоился замокъ Вольфенфельзъ съ-тѣхъ-поръ, какъ почтилъ своимъ посѣщеніемъ моего предка Конрада фон-Вольфеншефера, король… я позабыла его имя, Молли, но это было въ VI-мъ вѣкѣ.

— Ну, да видно, что у васъ имѣнье не заложено, сказалъ К. Дж. — а то не радовались бы вы такъ гостямъ.

— Мой предокъ былъ славный хозяинъ, сказалъ баронъ.

— Охъ, еслибъ вы знали, какіе хозяева, то-есть попросту сказать арендаторы, у насъ въ Ирландіи! сказалъ К. Дж.: — вѣчно жалуются на неурожай и не платятъ денегъ.

— Но, однако, мои предки никогда не выходили изъ долговъ…

То-есть милая Молли, онъ хотѣлъ сказать: „никогда не нарушали своего долга, своихъ обязанностей“; но К. Д. прибавилъ:

— Да, тяжело бываетъ платить ихъ!

— Мы согласны во всѣхъ понятіяхъ съ вашимъ батюшкою! сказалъ баронъ, обращаясь къ Мери Аннѣ:- мы уже составляемъ одно семейство.

И онъ повелъ насъ въ комнаты; но всей лѣстницѣ стояли въ два ряда лакеи. Мы съ Мери Анною улыбались недоразумѣніямъ К. Дж., пока вошли въ комнаты, намъ назначенныя. Въ каждой землѣ свои обыкновенія, Молли, но я должна сказать, что меблировка замка вовсе невеликолѣпна. Для меня и К. Дж. были маленькія, узенькія кровати съ пуховиками вмѣсто одѣяла, безъ пологовъ и съ огромными подушками; четыре дубовые стула, зеркало въ ладонь величины, и комодъ съ ящиками, которые не выдвигались (К. Дж. поправилъ это, снявъ верхнюю доску) — вотъ все, что было въ нашей комнатѣ, если не считать множества старыхъ мечей и копій, развѣшенныхъ по стѣнамъ, и родословнаго дерева надъ каминомъ — вещей, мало относящихся къ комфорту.

— А впрочемъ, онъ хозяйственный помѣщикъ, сказалъ К. Дж., глядя въ окно: — такой рѣпы я не видывалъ еще въ Германіи.

— Вѣроятно, у него хорошій управляющій, сказала я, боясь, чтобъ К. Дж. не сдѣлалъ глупости: не заговорилъ съ барономъ о хлѣбахъ и тому подобномъ.

— Отличнѣйшіе всходы! сказалъ К. Дж., будто бы разсуждая самъ съ собою.

— Послушайте, К. Дж., сказала я ему серьёзнымъ голосомъ: — дѣлайте свои замѣчанія о чемъ вамъ угодно; но помните гдѣ мы, помните, кто нашъ хозяинъ. Если будете спрашивать что-нибудь по хозяйству, выражайтесь всегда: „Какъ дѣлается это у вашего управляющаго?“ — „Какъ думаетъ объ этомъ вашъ управляющій?“ Помните, что здѣсь аристократы не грязнятъ своихъ рукъ сохою, какъ это мы видимъ въ другихъ странахъ; не занимаются венгрономіею, не получаютъ премій ни за коровъ, ни за рѣпу.

— Мистриссъ Д., сказалъ онъ, взглянувъ на меня какъ тигръ: — вы, кажется, хотите учить меня вѣжливости и хорошему обращенію?

— Считаю такое желаніе дѣломъ совершенно-напраснымъ, сказала я.

— Послушайте же, сказалъ онъ: — если замѣчу въ васъ хоть малѣйшее поползновеніе быть моею наставницею; если замѣчу, что вы хотите показывать меня свѣту не тѣмъ, что я на самомъ дѣлѣ, то я отпущу такую штуку, отъ которой вы сгорите со стыда.

— Развѣ можете вы сдѣлать что-нибудь хуже того, что дѣлаете? сказала я.

— Могу; могу отпустить такую штуку, какой вы и не воображаете.

И съ этими словами онъ вышелъ изъ комнаты, крѣпко хлопнувъ дверью, и не возвращался до самаго вечера.

Мы извинили отсутствіе его за обѣдомъ, сказавъ, что онъ очень-утомленъ, и просилъ, чтобъ его не будили, когда уснетъ. Къ-счастью, возвратясь, онъ прямо легъ спать, такъ-что отговорка наша оправдалась.

Это вамъ показываетъ, Молли, что даже среди блеска и величія, характеръ и низкія привычки К. Дж. постоянно безпокоятъ меня. Я знаю, что, слишкомъ-сильно-раздосадованный, онъ не щадитъ ничего, не остановится ни передъ какими разсчетами. Ему ничего не стоитъ пойдти къ барону и сказать, что у насъ нѣтъ за душою ни копейки; что на Додсборо долговъ втрое больше, нежели оно стоитъ; что не ныньче, завтра продадутъ у насъ все съ аукціона. Ему ничего не стоитъ выдать меня и Мери Анну; онъ готовъ разсказать въ людской семейные секреты.

Развѣ я не помню, какъ онъ, когда у насъ въ Броффѣ квартировалъ 55-ый полкъ, разсказывалъ на парадныхъ обѣдахъ, что не можетъ дать за дочерьми ни копейки приданаго, въ отвѣтъ каждому человѣку съ хорошими намѣреніями, говорившему, что, кажется, у его дочерей будетъ независимое состояніе. Я думаю, люди сами очень любятъ замѣчать у каждаго пустоту въ карманахъ, хоть бы онъ и не объявлялъ о томъ; слѣдовательно, можно было бы молчать самому про себя. Но что вы прикажете дѣлать съ К. Дж.? Онъ только и твердилъ: „Вовсе не стыдъ, если что-нибудь не по нашему состоянію“. — „Вовсе не стыдъ, если у насъ недостаетъ на какую-нибудь глупость денегъ“. А я скажу, милая Молли, что стыдъ, если это замѣчаютъ люди. Въ томъ-то и дѣло, Молли!

Я надѣялась, что путешествіе по чужимъ краямъ чему-нибудь его научитъ; что онъ увидитъ, какъ живутъ другіе, позаимствуется отъ нихъ манерами и привычками — нимало: онъ съ каждымъ днемъ становится хуже. Теперь онъ еще больше Доддъ, нежели былъ дома. Потому вся забота о поддержаніи чести семейства лежитъ исключительно на мнѣ и Мери Аннѣ. Я не жалуюсь, что это превышаетъ наши силы; но, какъ бы то ни было, все бремя лежитъ на нашихъ плечахъ. Если мы теперь въ замкѣ Вольфенфельзѣ, то единственно благодаря мнѣ. Когда мы встрѣтили барона въ Боннѣ, К. Дж. старался отвратить насъ отъ этого знакомства; старался осмѣять его передъ Джемсомъ и дочерьми; доходилъ до того, что говорилъ, будто онъ „птица невысокаго полета!“

Какую милую глупость мы сдѣлали бы, послушавшись его совѣта! Очень-легко говорить: „въ немъ того недостаетъ, въ немъ другаго недостаетъ“. За границею нельзя судить о людяхъ по наружности. Какой-нибудь дурно-одѣтый, смѣшной, повидимому жалкій старичокъ — маркизъ или графъ; самый изящный, прекрасно-одѣтый молодой человѣкъ — не болѣе, какъ лекарь. Нужны время и большая проницательность, чтобъ научиться различать людей; я этого достигла, и могу съ гордостью сказать, что теперь меня трудно обмануть.

Какъ ни длинно мое письмо, но было бы еще гораздо-длиннѣе, еслибъ у меня было болѣе времени писать, потому-что, хотя мы здѣсь и недавно, я успѣла многое замѣтить относительно того, какъ здѣшніе аристократы живутъ въ своихъ замкахъ. Но почта ходитъ отсюда только разъ въ недѣлю, а я не хочу пропустить случая передать вамъ первыя наши впечатлѣнія въ замкѣ барона, разсказать вамъ, каково идутъ наши дѣла въ настоящемъ и какія надежды мы имѣемъ въ будущемъ.

До-сихъ-поръ мы были окружены самымъ-внимательнымъ гостепріимствомъ; я предполагаю, что пока старый баронъ не поправится и не будетъ въ-состояніи видѣться съ нами, о сватовствѣ не будетъ рѣчи. Однакожъ, вы можете сказать о немъ по секрету патеру Джону и и мистриссъ Кленси; если хотите, можете также разсказать Дэвисамъ, Гому Келли и Маргаретѣ: я полагаюсь на ихъ скромность. Можете положительно сказать, что фамилія барона одна изъ первыхъ въ Европѣ по знатности и богатству. Его дѣдушка былъ побочнымъ братомъ, или бабушка была побочною сестрою — не помню хорошенько… Вильгельму-Завоевателю.

Всѣ подвалы замка наполнены, говорятъ, золотомъ въ слиткахъ, прямо въ томъ видѣ, какъ оно вырыто изъ его рудниковъ; живетъ онъ, можно сказать, нерасточительно, слѣдовательно каждый годъ прикладываетъ къ прежнему огромныя суммы. Я думаю, что, пока живъ старый баронъ, наши молодые должны будутъ примѣняться къ его требованіямъ и не пускаться въ роскошь; но когда онъ отойдетъ изъ сей юдоли, Мери Анна, вѣроятно, не будетъ жалѣть денегъ. Дожить до того счастливаго времени, видѣть милое свое дитя, наслаждающееся такимъ блаженствомъ и всѣми удовольствіями богатства — самое душевное желаніе вашей преданной

Джемимы Доддъ.

P. S. Если Мери Анна кончила свой „Видъ Вольфенфельза“, который начала рисовать акварелями, то я приложу его къ этому письму. Она окончила бы его вчера, но у ней недостало красной акварели для панталонъ рыбака: на картинахъ они всегда пишутся красные, и надобно было посылать за этою краскою въ городъ.

Когда будете писать, адресуйте мнѣ сюда и не замедлите отвѣтомъ

ПИСЬМО VII

Кенни Доддъ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Милый Томъ,

Я очень — рядъ, что старуха Галларъ показала вамъ краснорѣчивое письмо мистриссъ Д.: это избавляетъ меня отъ труда объяснять вамъ, гдѣ мы и какими судьбами попали въ Вольфенфельзъ. Мы пріѣхали сюда въ пятницу и съ-тѣхъ-поръ живемъ тихо, мирно, покойно; можно было бы сказать: скучно, еслибъ дѣло было въ Ирландіи; но такъ-какъ «декорація представляетъ Шварцвальдъ въ Германіи», то вѣроятно-должно выразиться: живемъ весело и поэтически. Сказать попросту, мѣстопребываніе наше — огромный домъ, или, но здѣшнему, замокъ, среди полей, засѣянныхъ маисомъ и рѣпою, съ перспективою густаго сосноваго лѣса. Пьемъ и ѣдимъ сытно и пьяно, хоть и грязновато. Спимъ въ чуланѣ, величиною въ шкатулку, покрываясь миньятюрными перинками вмѣсто одѣялъ. Куримъ какую-то доморощенную траву, нѣсколько-напоминающую дрянной табакъ. Расчитываемъ — говорю по-крайней-мѣрѣ за себя — сколько недѣль подобнаго существованія требуется для превращенія существа разумнаго въ прозябаемое. Не думайте, впрочемъ, что я сталъ слишкомъ требователенъ относительно развлеченій и удовольствій; не предполагайте, что я забылъ, какъ однообразно и скучно мы проводили время въ Додсборо: помню, очень помню все; по по-крайней-мѣрѣ ту скуку переносили мы по необходимости, а не по доброй волѣ. Впрочемъ, не могу продолжать этихъ пріятныхъ размышленій: подагрическій припадокъ усиливается.

Вторникъ, вечеръ.

Ужасно я провелъ эти сутки! Подагра мучитъ здѣсь не хуже, чѣмъ у насъ, въ Ирландіи, а лекарствъ нѣтъ никакихъ. Я посылалъ въ аптеку бельтоновъ рецептъ; они и не слыхивали объ ингредіентахъ, изъ которыхъ составляется мазь; посовѣтовали мнѣ прибѣгнуть къ діэтѣ и воздерживаться отъ волненій — хорошо время нашли для совѣтовъ — я ревѣлъ отъ боли, какъ быкъ. Прекрасная помощь! Вѣдь это все-равно, что человѣку нужна рубашка, а ему отвѣчаютъ, что въ августѣ созрѣетъ ленъ. А всему виной проклятая здѣшняя стряпня.

Наконецъ старая экономка сжалилась надъ моими страданіями и сдѣлала мнѣ отваръ изъ какихъ-то травъ, отъ котораго я чуть-было не отправился на тотъ свѣтъ. Теперь мнѣ стало лучше; лекарство такъ меня ослабило, что, совѣщаясь съ мистриссъ Д. о приданомъ, или, по ея выраженію, о trousseau, я уступилъ ей во всемъ.

Пока со мною продолжался припадокъ, событія быстро совершались, такъ-что подозрительный человѣкъ не усомнился бы сказать, что мнѣ дали легкаго яда съ цѣлью двинуть впередъ ходъ переговоровъ. Я по-крайней-мѣрѣ твердо убѣжденъ, что вторичный пріемъ цѣлебнаго отвара заставилъ бы меня согласиться отдать дочь за тунисскаго бея. Вы помните, милый Томъ, какъ лоррскій деканъ говорилъ о крейцнахскихъ минеральныхъ водахъ: «въ три недѣли онѣ меня такъ поправили, что надобно было лечиться не на шутку»; точно тоже дѣйствіе произвелъ на меня принятый декоктъ — мнѣ странно взглянуться въ зеркало.

А между-тѣмъ, какъ я сказалъ, все было улажено и рѣшено; свадьба назначена въ началѣ слѣдующей недѣли. Впрочемъ, вѣроятно, все къ-лучшему. Говорю это въ томъ смыслѣ, что женихъ дѣйствительно богатъ и знатенъ; но откровенно вамъ признаюсь, милый Томъ, что спокойнѣе былъ бы я, отдавая дочь за солиднаго человѣка изъ одной съ нею земли, хотя бы не было у него ни замка, ни баронскаго титула.

Заграничные люди ни въ чемъ непохожи напасъ. Выходить за иностранца, по-моему, почти то же самое, что выходить за чужеземнаго звѣря, какъ бываетъ въ сказкахъ. Быть-можетъ, это съ моей стороны смѣшной предразсудокъ; но не могу отъ него освободиться. Нехорошо и безчувственно, что не выказываю по случаю свадьбы такую же радость, какъ другіе; но что же дѣлать, милый Томъ? При всемъ желаніи не могу, не могу; это выше силъ моихъ. Да и женихъ не по сердцу мнѣ: мечтатель, фантазёръ; живетъ однимъ воображеніемъ; а я считаю такихъ людей непріятными въ обществѣ и несносными для ихъ женъ.

Мери Анна, кажется, ужь предчувствуетъ, что характеръ у него будетъ упрямый, неподатливый; но мать ее ободряетъ; намекаетъ деликатно, что другія женщины умѣли управиться съ мужьями, которые гораздо-хуже. Странный народъ, чудно смотрѣть на нихъ!

Что касается существеннаго, то-есть состоянія, у него денегъ, кажется, довольно, и даже слишкомъ-довольно; однакожь это не помѣшало ему очень вразумительно полюбопытствовать, сколько я намѣренъ дать за дочерью. Онъ приступилъ къ объясненію на этотъ счетъ съ самою похвальною прямотою, хотя, признаюсь, безъ особенно-тонкой деликатности. Джемсъ, впрочемъ, нѣсколько приготовилъ меня, объяснивъ, что этимъ удовольствіемъ, какъ и многими другими, я одолженъ мистриссъ Д. Открылось, что, съ намѣреніемъ внушить благопріятныя понятія о нашемъ богатствѣ, она вырѣзала изъ стараго «Спеціальнаго Атласа Ирландіи на 10 листахъ» карту всего графства, гдѣ лежитъ Додсборо, и выдала ее за планъ нашихъ помѣстій. Разумѣется, я ужь не могъ отпереться отъ такого положительнаго увѣренія и принужденъ былъ назначить за своею дочерью пять баронствъ и двадцать мѣстечекъ съ приличнымъ количествомъ селъ и деревень. Нѣсколько старыхъ контрактовъ, квитанція страховаго общества и судебный вызовъ моей же собственной персоны къ отвѣту за просрочку долговъ, играли при этой сдѣлкѣ роль моихъ документовъ на владѣніе цѣлыми областями; и хотя баронъ по цѣлымъ часамъ сидитъ надъ квитанціями съ англійскимъ словаремъ, но, благодаря безтолковому языку нашихъ дѣловыхъ бумагъ, ему не открыть настоящаго смысла.

Отецъ его все еще болѣнъ и не можетъ принять меня, но каждый день мнѣ обѣщаютъ свиданіе съ нимъ. Какую пользу мы съ нимъ оба извлечемъ изъ личныхъ переговоровъ, можно предугадывать изъ того обстоятельства, что мы не можемъ сказать другъ другу понятнаго слова. Изъ этого можете видѣть, милый Томъ, что я ни мало не очарованъ нашимъ предстоящимъ величіемъ; отрадно мнѣ прибавить, что и Джемсъ раздѣляетъ мои чувства. Онъ называетъ барона «прощалыгою» и мнѣ кажется, во всемъ лексиконѣ выразительнаго нашего языка не найдется такого легкаго слова. Послѣ этого, какое шарлатанство съ нашей стороны толковать о родительской любви, и какъ мы сами себя грубо обманываемъ! Воспитываемъ дѣвушку со всею заботливостью, любовью, окружаемъ ее всею роскошью, какую позволяютъ наши средства, всею привязанностью нашей души, а потомъ отдаемъ ее первому встрѣчному, у котораго, какъ намъ кажется, есть деньги!

Развѣ глупецъ рѣшится взять человѣка въ дворецкіе, зная его такъ мало, какъ мы знаемъ человѣка, котораго беремъ себѣ въ зятья. Имѣемъ ли мы хоть малѣйшее понятіе о его характерѣ, нравственныхъ правилахъ, привычкахъ? О всемъ этомъ мы старательно разузнаемъ, собираясь повѣрить человѣку ключъ отъ нашего погреба; а счастье нашей дочери ввѣряемъ незнакомцу, о которомъ только и знаемъ (если еще и то знаемъ), что у него есть деньги!

Мнѣ хотѣлось бы пересказать вамъ каждый свой шагъ въ этомъ дѣлѣ, потому не буду отсылать письма, пока можно будетъ сообщить въ немъ послѣднія извѣстія; между-тѣмъ позвольте напомнить вамъ, что вотъ ужь три мѣсяца, какъ я не получалъ изъ Ирландіи ни шиллинга. Сейчасъ объяснилъ мнѣ Джемсъ, что отъ меккертіевскаго наслѣдства не остается и пятидесяти фунтовъ, а мать предоставляла ему расходовать только до трехсотъ фунтовъ. Преніе объ этомъ, когда дѣло откроется, будетъ горячо. Теперь я предполагаю, чтобъ тотчасъ послѣ свадьбы Мери Анны возвратиться въ Ирландію; но, конечно, оставляю объявленіе объ этомъ до удобнаго случая, зная, какой найдетъ оно пріемъ. Кери не захочетъ искать себѣ въ женихи иностранца, да и я на то не соглашусь. Джемсъ только губитъ здѣсь лучшіе свои годы въ праздности и разсѣяніи; и если я ничего не выхлопочу ему отъ правительства, ему остается одно: переселиться въ Австралію или Новую Зеландію. А что касается мистриссъ Д., чѣмъ скорѣе возвратится она въ Додсборо, тѣмъ лучше для ея здоровья, кармана и нравственности.

Вы знаете, какъ люблю я распространяться въ письмахъ объ этомъ предметѣ, столь близкомъ моему сердцу, и ожидаете длинной трактаціи. Но краснорѣчивое перо мое остановлено приходомъ Мери Анны; она принесла мнѣ списокъ приданаго, заключающій триста-двадцать-одинъ нумеръ.

Я попробовалъ намекнуть, что матушка ея вступила въ брачное состояніе съ гораздо-скромнѣйшими сборами. Изъ того возникло интересное состязаніе, какія нынѣ часто бываютъ между нами, и, въ числѣ прочихъ разнообразныхъ замѣчаній, она въ отчетливомъ контрастѣ объяснила, что выходитъ за человѣка съ именемъ въ обществѣ совсѣмъ не то, что выходить за «человѣка, союзъ съ которымъ послужилъ навѣки униженіемъ для фамиліи невѣсты».

Мнѣ кажется, милый Томъ, что одна изъ важнѣйшихъ сторонъ прогресса, сдѣланнаго нашимъ просвѣщеннымъ вѣкомъ — обычай, ставшій теперь закономъ для всякаго, считающаго себя джентльменомъ: жить или тянуться жить на ту же самую ногу, какъ и люди съ хорошимъ состояніемъ. Нашъ братъ угощалъ, бывало, встарину пріятелей хересомъ и портвейномъ, и всѣ были довольны; а теперь нельзя обойдтись безъ шабли, шампанскаго, шамбертена, Шаго-марго. Таже система и во всемъ. Моя дочь хочетъ быть одѣта подъ вѣнецъ не хуже какой-нибудь леди Офеліи, у которой отецъ маркизъ, которой «на булавки» дано пятьдесятъ тысячъ фунговъ.

Со всего земнаго шара собирается дань къ свадьбѣ Мери Анны. Кашмиръ присылаетъ шаль, Ліонъ — шелковыя матеріи, Генуя — бархатъ, Гудсоновъ Заливъ — мѣха, Мехика — перья, Валансьенъ и Брюссель — кружева; Парижу предоставляется почетная обязанность создать изъ этихъ матеріаловъ художественное цѣлое.

Вы спросите: чѣмъ, какъ и когда уплачу я за все это? Отвѣчаю вамъ по чести и совѣсти: не знаю. Сколько могу понять изъ вашего послѣдняго отчета, вижу только, что мы съ каждымъ днемъ все больше запутываемся въ долги. Но цифры сбиваютъ меня съ толку, потому я желалъ бы, чтобъ вы изложили результатъ словеснымъ языкомъ и написали, когда и сколько пришлете намъ денегъ. Спѣшу отправить письмо на почту, чтобъ не пропустить ее; но завтра напишу вамъ еще нѣсколько строкъ, потому-что надобно сообщить вамъ что-то важное, а теперь некогда да и мысли мои сильно развлечены.

Вашъ преданнѣйшій

Кенни Дж. Доддъ.

ПИСЬМО VIII

Кенни Доддъ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Милый Томъ,

Не прошло пяти минутъ по отходѣ вчерашней почты, какъ я вспомнилъ, что хотѣлъ сообщить вамъ. День нашего торжества назначенъ въ пятницу, 26-го числа, и вы можете помѣстить въ «Типперарской Газетѣ» слѣдующую статейку, подъ обыкновеннымъ заглавіемъ: «Бракосочетаніе въ высшемъ обществѣ»:

«Баронъ Адольфъ Генрихъ Конрадъ Габсбургъ фон-Вольфеншеферъ, владѣтель гогендекенскій, кальбсбраутенгаузенскій и швейнкраутскій, сочетается бракомъ съ Мери Анною, урожденною Доддъ, старшею дочерью Кенни Джемса Дома, Е. В., додсборскаго, что въ графствѣ Типперэри…»

Чуть-было, въ забывчивости, не приписалъ: «къ общему прискорбію многочисленныхъ друзей», потому-что таково настроеніе моего духа. Но вы ужь прибавите обыкновенныя фразы и жениху и невѣстѣ о красотѣ, и т. п.; только пожалуйста, красоту не относите къ жениху, ему такого титула не усвоитъ и парламентскій приговоръ. Грустно мнѣ! Хотя бы ужь поскорѣе все кончилось.

Грустно, милый Томъ, покидать дочь на чужбинѣ. Нѣсколько безпокоитъ меня совѣсть и за то, что я обѣщалъ въ приданое воображаемыя помѣстья, лѣса, каменноугольныя копи. Знаю, что одна только жадность заставляетъ барона требовать ихъ, потому-что онъ самъ страшно-богатъ. Ныньче поутру мы съ Джемсомъ миль двѣнадцать проѣзжали лѣсами, принадлежащими замку; въ другую сторону отъ него миль на пятнадцать тянутся засѣянныя поля; но что скажетъ баронъ, узнавъ, что за молодою женою нѣтъ ничего? Разумѣется, мы тогда можемъ объяснить, что разорились вслѣдствіе политическихъ событій и, въ доказательство, разоблачить свою истинную нищету. Но все это нехорошо. Вотъ они, проклятыя слѣдствія фальшиваго положенія. Нужно сдѣлать одинъ шагъ по ложной дорогѣ и потомъ прійдется совершить по ней длинный путь. Вчера я увѣрялъ въ своемъ богатствѣ; ныньче, излагалъ знатность своего рода. И самъ не знаю, въ чемъ еще буду клясться завтра. Сейчасъ меня отрывала отъ письма мистриссъ Д., приходившая объяснить, что хотя невѣста накупитъ себѣ нарядовъ въ Парижѣ, куда молодые отправятся провести медовой мѣсяцъ, но есть много необходимыхъ вещей, которыя надобно теперь же выписать изъ Бадена; она хочетъ, чтобъ я попросилъ объ исполненіи этой коммиссіи Морриса, который не откажется сдѣлать намъ услугу. Для меня стыдно посылать ему списокъ нужныхъ покупокъ, который покажется безумнымъ человѣку, знавшему насъ въ Ирландіи: Но фальшивое положеніе, принятое нами, вовлекаетъ въ безчисленныя подобныя непріятности. Что дѣлать! прошу Морриса купить дорожную карету, потому-что мистриссъ Д., въ порывѣ великолѣпія, сказала барону: «возьмите одну изъ нашихъ каретъ; мы оставили ихъ въ Баденѣ пять или шесть». Драгоцѣнная моя супруга не можетъ вразумиться, что такія романическія изобрѣтенія — забава очень-убыточная. Для покрытія издержекъ, я посылаю Моррису трехмѣсячный вексель на васъ, въ четыреста фунтовъ: надѣюсь, что какой-нибудь банкиръ согласится принять вексель, а вы уплатите его въ надлежащій срокъ. Слѣдовательно тутъ нѣтъ еще ничего безчестнаго.

Если бъ у меня съ мистриссъ Д. отношенія были лучше, мы могли бы обсудить вопросъ объ этомъ бракѣ основательнѣе и «конфиденціальнѣе», какъ выражаются въ парламентѣ; но министерство наше такъ разногласно, что мы рѣдко держимъ совѣщанія, да и тѣ кончаются не добромъ. Все это плоды нашего свѣтскаго путешествія. Дома насъ связывали хозяйственныя дѣла: мы по-неволѣ жили въ единодушіи; а эта бродяжническая жизнь, въ которой все притворно, вымышленно и ненатурально, изгоняетъ всякое согласіе и довѣріе.

Теперь я разсказалъ вамъ все по правдѣ: не пользуйтесь же моею откровенностью, не давайте совѣтовъ, потому-что они для меня всего несноснѣе въ жизни. Развѣ только идіотъ не замѣчаетъ самъ своихъ промаховъ и ошибокъ; но знать и избѣгать — разныя вещи. Не-уже-ли вы думаете, я не вижу своей неразсчетливости, слабости, безпечности, раздражительности, и такъ далѣе? Знаю все это лучше, нежели кто-нибудь, знаю лучше вашего; мучусь этимъ, потому-что чувствую себя неисправимымъ. Исправиться — дожидайтесь! Знаете ли, когда человѣкъ перестаетъ танцовать? когда ноги отказываются ходить. Вотъ вамъ и вся житейская философія. Мы становимся, какъ говорится, разсудительнѣе, не по доброй волѣ, повѣрьте.

Вложу это письмо въ пакетъ, посылаемый Моррису; онъ перешлетъ черезъ посольство. Позвольте же еще разъ напомнить вамъ о нашей надобности въ деньгахъ и пршмите увѣреніе въ покорнѣйшей моей преданности.

Кенни Дж. Доддъ.

P. S. Адресуйте мнѣ «черезъ Фрейбургъ въ замокъ Вольфенфельзъ».

ПИСЬМО IX

Бетти Коппъ къ мистриссъ Сусаннъ О'ши, въ домъ цирюльника, въ Броффѣ.

Милая Шусанна,

Хотѣла писать вамъ на той недѣлѣ, а не могла потому: была въ разстройствѣ, какъ и слѣдуетъ: что одна дѣвка середи чужихъ, отъ своихъ мѣстъ далеко, и посовѣтовать некому. Пріѣхали суды ужь недѣли двѣ, съ визитомъ къ старику, который отецъ жениху миссъ Мери Анны. И здѣсь большой старый домъ, двѣ капли воды острогъ въ нашемъ городѣ; одна разница: темнѣй, да съ каждаго угла по крыльцу. И небель не новѣй: тамъ клокъ виситъ, тугъ клокъ виситъ, все оборвано; старый столъ да диванъ, кирпичами набитъ, да деревянныхъ стула съ четыре, на которые по лѣстницѣ взлѣзай, вотъ тебѣ и все. Ѣшь, пей тоже самое. Говядину въ супѣ сварятъ, а потомъ вынутъ, вмѣсто жареной подаютъ съ огурцами нарѣзанными съ масломъ — это тебѣ соусъ. Хороша ѣда! Потомъ еще телятина съ малиной вареною да съ грибами — потому, они всего въ ѣду суютъ, что у нихъ подъ руками есть. Ну пуще всего у нихъ, любимое — салатъ изъ картофели, тоже въ такомъ маслѣ, какъ огурцы. Теперича, тарелку его съѣмши, мистриссъ Шусанна, такъ себя тяжело чувствуешь, что, кажется домъ гори, съ мѣста не встанешь. Потому и порядокъ заведенъ: кончили обѣдъ, сидимъ кофій пьемъ, и два часа ужь прислуги отъ насъ не требуется никакой. И правду надо сказать, нигдѣ прислугѣ такого дурнаго житья нѣтъ, какъ у насъ въ Ирландіи; а только я слышу, что всѣ оттуда сами бѣгутъ, а то написала бы въ газеты объ этомъ, что васъ какъ свиней держатъ; картофель, да картофель круглый годъ — что, развѣ неправда? И жалованье вамъ дается такое, мизерное.

А надобно то сказать, Шусанна, что досыта наѣмшись человѣкъ мягче становится, и сердце сносливѣе. Это на себѣ испробовала. Теперича, какъ пообѣдаю хорошенько, больше могу спускать брани, чѣмъ бывало прежде: слушаю, да вздыхаю только. Одначе не объ этомъ хотѣла писать, а про свое расположеніе, и къ кому чувствую. Не сердчайте за то, мистриссъ Шусанна. Не позабыла вашей пользительной науки, какъ мужчинамъ вѣрить. То ваша правда, что они измѣнщики, и пальца имъ въ ротъ не клади. Одначе ко всему привыкаешь. На сколько тепереча такихъ штукъ наглядѣлась, какихъ у насъ на своихъ мѣстахъ и въ заводѣ не было. Ужь правда, поживешь на свѣтѣ, всего увидишь. Вотъ, хоть бы къ слову сказать, не больно бы вамъ понравилось, какъ Мери Анна съ молодымъ барономъ обходится. Прежде, бывало, съ дохтуромъ Бельтономъ одна не останется. А теперича ихъ встрѣчаемъ всегда, ходятъ по парку одни вмѣстѣ въ самыхъ-то безлюдныхъ мѣстахъ. Какъ пойду съ Ѳадеемъ, они ужь тамъ. Мало того, милая: нажаловалась еще наша барышня на меня барынѣ, та и начала мнѣ рацѣю читать, какъ не слѣдуетъ съ мужчиной по парку одной ходить.

— А развѣ ваша дочка не то же дѣлаетъ? говорю: или ужь все дурное только про однихъ насъ говорится?

— Что жь, говоритъ, развѣ замужъ выходить по твоему дурное?

— Иной разъ и дурное, говорю, да такъ на нее посмотрѣла: «понимай, молъ, какъ знаешь».

— Ахъ, ты негодная! говоритъ: я тебя въ ту субботу изъ службы своей прогоню.

— Да я, говорю, ныньче же сама отъ васъ отхожу.

Ежели бы, Шусанна, посмотрѣли вы на нее, какъ я сказала эти слова! Вѣдь она знаетъ, что ей безъ меня обойдтиться никакъ нельзя. Ровно ничего тебѣ но иностранному сама пиликнуть не умѣетъ; значитъ я у нея выхожу переводчица, ея словамъ, для всей другой прислуги. Вѣдь я, не въ похвальбу сказать, такъ на всякихъ языкахъ отмахиваю: нѣту никакой разности, что пофранцузскому я говорю, что понѣмецкому — все, какъ есть, одно выходитъ.

Только пришла въ свою горницу, а Мери Анна за мною.

— Какія вы глупости дѣлаете, Бетти; говоритъ, а сама кладетъ руку мнѣ на плечо.

— Что жь, говорю: — коли я глупа, такъ есть у насъ еще поглупѣе меня.

— Нѣтъ, я хочу сказать, не совѣстно ли ссориться съ мама? говоритъ:- мама была всегда такъ добра, такъ ласкова съ вами, такъ любила васъ.

Я съ-разу поняла, Шусанна, чѣмъ тутъ пахнетъ; оттого ни слова не говорю, а знай-себѣ укладываю свои животы.

— Я увѣрена, говоритъ она: — что вы не бросите ее на чужой сторонѣ.

— Не вѣкъ вмѣстѣ жить, говорю я.

— А ваше одинокое и безпомощное положеніе? говоритъ она.

— Есть люди, которые не бросятъ меня въ потерянномъ видѣ, говорю я; и сказала ей, что Ѳадей Гецлеръ «предлагалъ мнѣ свою руку и свое имя», какъ наши говорятъ о своемъ баронѣ.

— Не-уже-ли вы согласитесь идти за Ѳадея? говоритъ она: — вѣдь онъ простой пастухъ.

— Наше дѣвичье дѣло такое, говорю я: — хоть лядащій, да женихъ, мы и рады.

Она вся такъ и вспыхнула: поняла, про кого я говорю.

— Такая хорошенькая дѣвушка, какъ вы, Бетти, говоритъ она (значитъ, подольщается подъ меня):- должна быть разборчива; подождите только, увидите какую прекрасную партію вы себѣ здѣсь найдете. Не торопитесь, говоритъ, посмотрите, какое впечатлѣніе вы произведете въ этомъ чудномъ розовомъ платьѣ — и дала мнѣ, Шусанна, новое шолковое барынино платье, можно сказать, съ иголочки, съ пятью оборками и съ кружевами на лифѣ. Эту матерію называютъ глазѣй — и точно, можно оказать, заглядѣнье.

— Очень-жаль, говорю, что я теперь отошла отъ васъ, и потому должна отказаться отъ платья.

— Пустяки, Бетти, говоритъ она: я все это улажу.

— Да меня разобидѣли здѣсь, говорю.

— Ничего, ничего, это можно поправить, говоритъ она, и улыбается.

Ну, извѣстно, и я улыбнулась: вѣдь у меня комплекція такая мягкая; и ежели кто со мною хорошъ, я все готова сдѣлать въ угоду ему — ужь такая моя слабость. «Я не злопамятна, миссъ Мери Анна», говорю.

— Нѣтъ Бетти, нѣтъ, не злопамятна, говоритъ, и потрепала меня по щекѣ.

Ну, что тутъ? взяла я, положила платье въ ящикъ, пошла къ барынѣ и, какъ умѣла, извинилась. А надо вамъ о Ѳадеѣ сказать: ну, по правдѣ скажу, онъ не изъ такихъ, какихъ у насъ въ Ирландіи называютъ красавцами, а по здѣшнему и онъ хоть куда! Высокій, только въ плечахъ сутулость есть, и волосы рыжіе. Однако мнѣ нравится.

Барыня описала мистриссъ Галларъ все, какъ свадьба Мери Анны будетъ, стало, нечего вамъ разсказывать. Изъ лица женихъ нашъ небольно завидѣнъ, и такой у него нехорошій взглядъ, плутоватый. Прислуга, видно, много кое-чего о немъ знаетъ, только не говоритъ; а вывѣдать изъ нихъ трудно по разговорамъ, потому: чужой языкъ.

Ей, видно, свадьба не больно сладка: два раза я видала, плачетъ надъ какими-то старыми письмами, и какъ меня увидитъ, спрячетъ ихъ, а сама показываетъ веселый видъ.

— Не знаю, Бетти, говоритъ: едва-ли когда буду еще въ Додсборо.

— Кто знаетъ? говорю:- а жаль было бы: вѣдь тамъ есть люди, которые васъ любятъ.

— Не знаю, говоритъ; не знаю, думаетъ ли тамъ обо мнѣ хоть кто-нибудь.

— Будто не знаете? говорю.

— Кто же? говоритъ:- скажи хоть одного.

— Какъ кто? — говорю:- а миссъ Дэвисъ, а миссъ Келли, а миссъ Китти Дулэнъ, а старуха Молли, а всѣхъ больше дохтуръ Бель…

— Не говори о немъ, говоритъ, и покраснѣла: я и именъ ихъ слушать не хочу; никого изъ нихъ ужь не увижу.

Тѣмъ и кончу; значитъ я все написала о чемъ написать хотѣла; и вы мнѣ, Шусанна, тоже самое напишите. А хорошо, ежелибъ вы мнѣ переслали сѣрое платье, что на голубомъ чехлѣ, и шляпку мою, которую носила и эту зиму и ту зиму; ежели будете пересылать, такъ можно сказать сосѣдямъ, что я себѣ выписала новыя платья къ свадьбѣ. И пожалуйста, напишите, какъ подѣйствуетъ на Сема Гели. Скажите ему, что я остаюсь въ надеждѣ: онъ не запьетъ съ горя и не будетъ себя разстроивать.

Пишите ко мнѣ попрежнему, какъ остаюсь еще вашею пріятельницею незамужнею

Бетти Коббъ.

ПИСЬМО X

Кенни Доддъ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Швейцарія. Констанцъ.

Милый Томъ,

Пока не разъигралась во мнѣ досада и не заставила еще забыть о всемъ остальномъ, искренно поблагодарю васъ за присылку радостнаго для меня билета во сто фунтовъ: еслибъ не эти деньги, мы были бы въ ужаснѣйшемъ затрудненіи. Изъ выставленнаго въ заголовкѣ адреса вы видите, что я въ Швейцаріи. Постараюсь объяснить, какъ мы очутились въ Констанцѣ, если только не изорву, въ досадѣ на себя, и этого письма, не докончивъ его, какъ ужь случилось съ двумя, которыя начиналъ я.

Не стану припоминать вамъ положенія дѣлъ, которое разсказывалъ вамъ въ предъидущемъ письмѣ. Вы помните наши приготовленія къ семейному торжеству, до котораго оставалось тогда нѣсколько дней; помните, что, между прочимъ, я писалъ къ Моррису, прося его купить въ Баденѣ нѣкоторыя вещи и, если можно будетъ, хорошую дорожную карету съ ящиками и баулами.

Дѣлая такое порученіе, было необходимо упомянуть, по какому случаю нужны намъ вещи: умолчать совершенно, было бы неделикатно, потому я кратко намекнулъ ему о замужествѣ Мери Анны, о знатности жениха, барона фон-Вольфеншефера. Сколько помню, я говорилъ объ этомъ какъ нельзя кратче, безъ всякихъ подробностей; да и мѣста не оставалось: весь листъ былъ наполненъ порученіями и списками покупокъ. Я писалъ въ понедѣльникъ, а вечеромъ въ среду гулялъ съ Джемсомъ по парку, толкуя о предстоящей свадьбѣ, назначенной въ пятницу, какъ прискакалъ почтальйонъ съ письмомъ. На адресѣ было выставлено: «чрезвычайно-нужное, нетерпящее отлагательства», и потому почтмейстеръ былъ добръ, что послалъ его ко мнѣ съ нарочнымъ. Письмо было отъ Морриса и набросано поспѣшною рукою. Вотъ оно буквально:

«Милостивѣйшій государь,

„Заклинаю васъ, остановитесь свадьбою. Васъ безсовѣстно обманываютъ. Спѣшу къ вамъ въ слѣдъ за этою запискою и, по пріѣздѣ, и изобличу неслыханную, безчестнѣйшую хитрость.

„Вашъ вѣчно-преданный

«Э. Моррисъ».

«Почтовая станція, Titi See.

„2 часа пополудни, среда“.

Легко вообразить, но трудно описать чувства, съ которыми я и Джемсъ читали и перечитывали эти строки. Записка переходила отъ меня къ нему, отъ него ко мнѣ разъ десять, если не больше, и мы все еще не могли собраться съ мыслями.

— Что это значитъ? Понимаешь ты, Джемсъ? сказалъ я.

— Нѣтъ; а вы?

— Не понимаю. Одно только: не женатъ ли ужь этотъ негодяй?

— Именно тоже представилось и мнѣ. Моррисъ пишетъ: „безчестнѣйшая хитрость“. Что жь другое можно тутъ предполагать?

— Моррисъ человѣкъ основательный: онъ не будетъ говорить, не зная положительно.

— Да, это совершенная правда, вскричалъ Джемсъ: — онъ такъ остороженъ, что не выскажетъ важнаго обвиненія, не имѣя вѣрныхъ доказательствъ. Не возможно сомнѣваться, что они есть у него.

— Но двоеженство въ Германіи уголовное преступленіе; за это здѣсь посылаютъ въ каторгу, сказалъ я: — вѣроятно ли, что баронъ отважился на такой рискъ?

— Не говорите! возразилъ Джемсъ:- вѣдь онъ разсчитывалъ, что у англичанки огромное приданое, что она знатнаго рода.

Признаться ли, милый Томъ? это замѣчаніе ошеломило меня. Джемсъ произнесъ его спокойно, а меня оно поразило, будто громомъ. Какъ онъ вообразилъ, что она аристократка? спрашивалъ я себя. Какъ онъ вообразилъ, что она богачка? Кто распустилъ эти обманы? И если Моррисъ называетъ это дѣло „безчестною хитростью“, то могу ли я утверждать, что въ плутовствѣ виновата исключительно одна сторона? Могу ли я прійдти въ судъ съ чистыми руками и сказать: „мистриссъ Доддъ не обманывала, Кенни Доддъ не обманывалъ“. Гдѣ неизмѣримыя поля и пастбища, зеленѣющія лѣса и желтѣющія нивы, которыми награждалъ я съ такою щедростью? Откуда взялись четырнадцать поколѣній знатныхъ предковъ, о которыхъ мы безпрестанно твердили цѣлыя три недѣли? Но дѣло не въ томъ, подумалъ я наконецъ: если у этого молодчика есть другая жена, я ему переломаю всѣ ребра. Вѣроятно, это заключеніе высказалъ я вслухъ, потому-что Джемсъ отозвался на него еще энергичнѣе: „и сверну ему рожу затылкомъ напередъ!“

Упоминаю объ этомъ подробно, чтобъ показать, какъ согласны мы были въ своихъ мысляхъ и пришли къ одному безспорному предположенію. Послѣ того начали мы разсуждать, что намъ теперь дѣлать. Джемсъ требовалъ немедленнаго наказанія; я доказывалъ, что надобно дождаться Морриса.

— Но завтра назначена свадьба! вскричалъ Джемсъ.

— Знаю, сказалъ я; но Моррисъ пріѣдетъ нынѣ же. Во всякомъ случаѣ, свадьбы до его пріѣзда не будетъ.

— Я, кричалъ Джемсъ, нагрянулъ бы на него сію же минуту; сказалъ бы ему, что увѣдомленіе получено мною отъ человѣка неизмѣнной правдивости, и пусть онъ опровергаетъ его, если можетъ.

— Что же опровергать? Развѣ ты не видишь, мой милый, что, собственно говоря, у насъ нѣтъ никакой улики, даже никакого основанія.

Вы не повѣрите, Томъ, надобно было снова прочитать Джемсу записку, чтобъ убѣдить его, что двоеженство — только наше предположеніе, а не доказанный фактъ.

Возвращаясь въ замокъ, мы все толковали объ этомъ дѣлѣ, разбирали его со всѣхъ сторонъ, единодушно соглашаясь, что невозможно сообщать нашимъ дамамъ полученнаго извѣстія.

— Мы будемъ его стеречь, сказалъ Джемсъ: — будемъ наблюдать за нимъ и дожидаться Морриса.

Признаюсь вамъ, я былъ такъ пораженъ, что едва могъ дойдти до дому; о томъ, чтобъ явиться къ ужину — нечего было и думать. Какъ тяжело мнѣ было оставаться подъ кровомъ дома, противъ владѣльца котораго кипѣли въ моей душѣ самыя черныя подозрѣнія! Могъ ли я сѣсть за одинъ столъ съ человѣкомъ, котораго хотѣлъ опозорить? Довольно было мнѣ мученія и отъ той мысли, что жена моя и дочь оставлены въ его обществѣ. Джемсъ сидѣлъ за столомъ мрачнѣе и грознѣе, нежели тѣнь Банко на пиршествѣ Макбета. Я вышелъ на террасу и ходилъ по ней вплоть до полуночи, всматриваясь, не покажется ли экипажъ, вслушиваясь, не раздастся ли стукъ колесъ по фрейбургской дорогѣ.

„Ночь или Блюхеръ спасутъ насъ“, сказалъ Веллингтонъ при Ватерлоо. У него было двѣ надежды; у меня только одна: „Моррисъ, или погибель!“ И я начиналъ проклинать молчаливыхъ, скрытныхъ, осторожныхъ людей, которые кричатъ: „стой!“ не прибавляя: въ чемъ же остановка. Что кажется бездною одному, другому кажется ничтожною ямочкой. Почему онъ знаетъ, что мои понятія о плутовствѣ одинаковы съ его понятіями. Сколько есть вещей, которыя въ Англіи называются обманомъ, а въ Ирландіи, просто, остроумною продѣлкою. Національные предразсудки различны въ разныхъ странахъ. Примѣръ недалеко: англичане вводятъ налогъ на доходы, а мы его проклинаемъ. Кромѣ-того, Моррисъ слишкомъ-суровъ; его скандализируетъ всякій вздоръ. Быть можетъ, онъ открылъ неправильность въ родословной предковъ барона, узналъ, что не было Конрада Вольфеншефера, жившаго въ девятисотомъ году. Да что мнѣ за дѣло? Развѣ тогда были Додды? или, быть-можетъ, онъ испугался политическихъ мнѣній барона? Но какое до того дѣло разсудительному человѣку? Изъ этого очерка вы можете видѣть, милый Томъ, какое расположеніе преобладало въ моемъ простодушномъ сердцѣ. Я не увлекался слѣпой ненавистью. Я ходилъ и ходилъ по террасѣ, какъ привидѣніе въ „Гамлетѣ“. Одиннадцать часовъ. Двѣнадцать часовъ — не видно, неслышно Морриса! „Что, если онъ не пріѣдетъ?“ думалъ я: „какой предлогъ найду я, чтобъ отложить свадьбу?“ — не открывалось къ тому ни малѣйшей возможности. Я подписалъ безчисленное множество актовъ и документовъ. Оставалось только совершить церковный обрядъ, дать свое родительское благословеніе. Я ломалъ голову, отъискивая какую-нибудь благовидную, или хотя вразумительную причину для отсрочки. Одно средство спасенія представлялось мнѣ: я могъ внезапно и опасно занемочь: въ мои лѣта подагрическій припадокъ всегда правдоподобенъ. Дочь, конечно, не станетъ вѣнчаться, когда отецъ у дверей гроба. Доктора, къ счастью, нигдѣ не было поблизости, стало-быть притвориться можно, не подвергаясь леченью. Правда, со времени своей притворной болѣзни въ Эмсѣ, я не могъ прельщаться этою идеею, но что же дѣлать? другаго средства мнѣ не оставалось.

Потому я пошелъ къ замку, чтобъ лечь опасно-больнымъ, какъ вдругъ послышалось громкое нѣмецкое хлопанье кнутомъ. Я стремглавъ бросился къ воротамъ и подбѣжалъ въ ту самую минуту, какъ четверка лошадей, храпя и задыхаясь, примчала дорожную коляску. Моррисъ выпрыгнулъ и, схвативъ мою руку, съ необыкновеннымъ въ его голосѣ участіемъ сказалъ:

— Не поздно? не поздно еще?

— Нѣтъ, отвѣчалъ я: — ваша записка предостерегла меня.

Между-тѣмъ вышелъ изъ экипажа другой джентльменъ, незнакомый мнѣ.

— Прежде всего, сказалъ Моррисъ. — позвольте представить вамъ моего друга, графа Адельберга, который, что для васъ будетъ пріятно, говоритъ поанглійски.

Мы поклонились и пожали руки.

— По необыкновенно-счастливому случаю, продолжалъ Моррисъ:- графъ сидѣлъ у меня, когда принесли ваше письмо. Взглянувъ на почтовый штемпель, онъ сказалъ: „а, у васъ есть корреспондентъ въ моемъ уголкѣ: кто жь это?“ Желая разузнать отъ графа о женихѣ, я сказалъ ему, что вы пишете; онъ съ изумленіемъ вскрикнулъ: „ужели? Дѣйствительно ли это правда?“

Но, милый Порсель, я не могу пересказывать сцены, которая поразила меня тогда, о которой почти невыносимо и вспоминать. Не буду возобновлять въ себѣ мученія и униженія, какія испыталъ я въ ту минуту. Скажу все въ двухъ словахъ. Графъ Адельбергъ — владѣлецъ Вольтентельзскаго Замка; Вольтеншетеры — его управители. Мнимый баронъ — пройдоха, который отправился въ Боннъ искать счастья, а не учиться. Обыкновенная нѣмецкая идея, что каждый англичанинъ — мильйонеръ и даетъ за дочерью горы золота, пробудила въ немъ мысль выдавать себя за богатаго аристократа и, посредствомъ этого, найдти невѣсту съ хорошимъ приданымъ, обольщающуюся иностранными титулами. Много представлялось ему затрудненій при исполненіи такой мысли, но онъ умѣлъ преодолѣть, или избѣжать ихъ. Такъ, напримѣръ, онъ не поѣхалъ за нами въ Баденъ, гдѣ обманъ не могъ скрыться; точно-такъ же спряталъ отъ насъ своего отца, мужиковатость котораго изобличила бы самозванство. Изъ служителей замка, хитрыхъ онъ завлекъ въ свои сообщники, недогадливыхъ умѣлъ провесть. Однимъ словомъ: была придумана и удачно исполнена хитрая затѣя обмануть людей, которые, по своей недальновидности и пошлымъ претензіямъ, могли бы поддаться гораздо-менѣе ловкому обману.

Я выходилъ изъ себя, выслушавъ это объясненіе. Они раза два или три должны были силою удерживать меня, чтобъ я не бросился въ домъ и не кинулся, въ бѣшенствѣ, на негодяя. Моррисъ урезонивалъ меня болѣе часа. И графъ доказывалъ, что мы теперь всѣми силами должны стараться объ одномъ: чтобъ исторія наша не разгласилась, не разнеслась повсюду. Онъ съ необыкновенною деликатностью объяснялъ нашъ промахъ незнаніемъ Германіи, и изъявлялъ свое сожалѣніе о нашей непріятности съ удивительнымъ тактомъ истинно-свѣтскаго человѣка. Всѣ слабые упреки совѣсти за участіе въ обманѣ съ нашей стороны совершенно заглушены были во мнѣ чувствомъ обиды, и я рѣшительно позабылъ тогда воображаемыя земли и графства, которыми такъ щедро надѣлялъ невѣсту.

Первымъ нашимъ вопросомъ было: что теперь дѣлать? Графъ съ большою любезностью и гостепріимствомъ говорилъ, что мы должны остаться въ замкѣ по-крайней-мѣрѣ на нѣсколько дней; онъ убѣждалъ меня, что это единственное средство уничтожить всякіе слухи и толки, могущіе возникнуть о нашемъ приключеніи. Онъ доказывалъ свое мнѣніе множествомъ основательныхъ и деликатныхъ соображеній; но Моррисъ совершенно согласился со мною, что лучше всего намъ уѣхать; что намъ въ замкѣ невозможно оставаться ни на одинъ день.

Вслѣдъ затѣмъ надобно было сообщить пріятную новость мистриссъ Д. Быть-можетъ, вы, милый Томъ, несмотря на старую нашу дружбу, назовете меня человѣкомъ съ дурнымъ сердцемъ, но все-таки скажу вамъ чистую правду: для меня было бы достаточною отрадою за все униженіе, за весь позоръ мой, еслибъ мнѣ позволили лично изложить сущность дѣла мистриссъ Д., прославить ея геніальное умѣнье отдавать дочерей замужъ и поздравить ее съ великолѣпными успѣхами. Я сердечно убѣжденъ, что, при тогдашнемъ расположеніи духа, говоря на такую прекрасную тэму, я довелъ бы ее до бѣшенства, отчаянія, стыда. Но Моррисъ объявилъ рѣшительное свое несогласіе. Онъ принялъ исключительно на себя обязанность объясниться, даже взялъ съ меня торжественное обѣщаніе не вмѣшиваться въ переговоры; этого мало: онъ уговаривалъ меня бросить планы мщенія молодому плуту, который такъ жестоко оскорбилъ насъ.

Не имѣю терпѣнія повторять его доказательства. Сущность ихъ состояла въ томъ, что настоятельнѣйшая необходимость требовала потушить дѣло и удалиться оттуда, гдѣ оно загорѣлось. Мнѣ кажется, что никогда не прощу я себѣ за то, что уступилъ въ этомъ Моррису. Много у меня долговъ, уплата которыхъ не безпокоитъ мою совѣсть; но не уплатить хлыстомъ долга своего этому молодцу, сознавать, что далъ слово не производить этой уплаты — это чувство невыразимо-унизительно. Я объяснялъ это Моррису; доказывалъ, что, принимая его систему, готовлю себѣ надолго тайныя душевныя мученія; предлагалъ даже удовольствоваться десятиминутнымъ сеансомъ съ Вольфеншеферомъ наединѣ при посредничествѣ кнута: содержаніе бесѣды осталось бы извѣстно только мнѣ и ему. Но Моррисъ не хотѣлъ о томъ и слышать. И если приключеніе наше разгласится въ обществѣ, то, признаюсь, этотъ пунктъ будетъ самымъ прискорбнѣйшимъ для меня.

Не умѣю сказать вамъ, какъ я далъ уговорить себя, какъ рѣшился дать обѣщаніе, столь противное моей натурѣ и правиламъ моей родины. Единственное возможное объясненіе — вліяніе заграничнаго климата. Что же выигралъ я своею слабостью? одно утѣшеніе: не могу покойно спать съ того времени, потерялъ аппетитъ, чувствую мученіе въ душѣ; всѣ эти обстоятельства, хотя и непріятныя, убѣждаютъ меня, что, при благопріятныхъ обстоятельствахъ, К. Дж. могъ бы быть прежнимъ К. Дж., и что хотя заграничная жизнь ослабила, но еще не совершенно погубила мой природный темпераментъ.

Однимъ словомъ: планъ нашъ былъ таковъ: я останусь съ графомъ въ его комнатѣ, а Моррисъ отправится объясняться къ мистриссъ Д.; послѣ того мы уѣдемъ въ каретѣ графа въ Констанцъ, гдѣ проживемъ недѣлю или двѣ, пока рѣшимъ, куда ѣхать далѣе и дадимъ время Каролинѣ, которая все еще гоститъ у старухи мистриссъ Моррисъ, возвратиться къ семейству.

Я сказалъ М., что не могу уѣхать далеко, дожидаясь денегъ (отъ васъ, милый Томъ) и М. сказалъ (славный человѣкъ!), что если двѣсти или триста фунтовъ будутъ для меня нелишними, то они готовы къ моимъ услугамъ. Конечно, Томъ, я отвѣчалъ, что не имѣю нималѣйшей нужды въ деньгахъ. Въ первый разъ въ жизни я отказался занять; но деликатность рѣшительно требовала того. Моррисъ покраснѣлъ, когда я отказался, и пробормоталъ какое-то извиненіе, что, быть-можетъ, оскорбилъ меня; и дѣйствительно, не могу сказать, чтобъ я не былъ сконфуженъ его предложеніемъ.

Хотя весь разговоръ этотъ происходилъ у воротъ, но едва мы съ графомъ Адельбергомъ вошли въ комнаты, какъ я увидѣлъ, что прибытіе графа уже извѣстно всему дому. Толпы служителей вышли встрѣчать его; но въ числѣ ихъ не было ни управителя, ни его сына.

— Пришлите Вольфеншеферовъ въ библіотеку, сказалъ графъ одному изъ лакеевъ и потомъ повелъ меня въ свою маленькую любимую комнату, ключъ отъ которой всегда бралъ съ собою. Онъ взялъ съ меня слово сидѣть тутъ до его возвращенія, и оставилъ наединѣ углубляться въ думы, неслишкомъ-пріятныя. Моррисъ ушелъ отправлять свою дипломатическую обязанность.

Я былъ погруженъ въ размышленіе о различныхъ впечатлѣніяхъ, которыя произведетъ на каждаго изъ насъ эта катастрофа, какъ въ комнату ко мнѣ вошелъ Моррисъ, необыкновенно-взволнованный, что вовсе не въ его характерѣ.

— Ну, что вы сказали ей? Какъ она приняла извѣстіе? спросилъ я.

— Удивительно! Мистриссъ Доддъ, кажется, мало вѣритъ моимъ словамъ, отвѣчалъ онъ, запинаясь:- то есть, не придаетъ имъ такого положительнаго значенія, внутренно не довѣряетъ справедливости открытія.

— Но вѣдь вы объяснили ей, что мы безчестно обмануты, нагло оскорблены?

— Я старался объяснить, сказалъ онъ, недоумѣвая:- старался самымъ деликатнѣйшимъ образомъ растолковать ей, какими низкими хитростями васъ обманывали; сказалъ, что, открывъ плутовство, я прискакалъ сюда изъ Бадена — къ счастью, еще во-время, чтобъ разоблачить его; но она почти не хотѣла и слушать меня: не обращая никакого вниманія на мои доказательства, она гнѣвалась на мою привычку мѣшаться въ чужія дѣла, на то, что я, не будучи никѣмъ прошенъ, занимаюсь тѣмъ, что до меня вовсе не касается; однимъ словомъ: она рѣшительно не хотѣла вѣрить мнѣ, приписывала участіе, принимаемое мною въ вашемъ семействѣ, низкимъ побужденіямъ, и сдѣлала нѣсколько невыгодныхъ замѣчаній о моемъ характерѣ.

— А дочь была тутъ?

— Миссъ Доддъ удалилась въ свою комнату вскорѣ послѣ того, какъ я началъ говорить; но мистриссъ Доддъ послала за нею, когда я уходилъ.

Я не могъ болѣе вытерпѣть и, не разспрашивая далѣе, бросился въ комнату жены. Одинъ взглядъ убѣдилъ меня, что убѣжденіе наконецъ овладѣло ею; жена лежала въ креслахъ, будто-бы съ нею обморокъ, а Мери Анна и Бетти растирали ей виски и давали нюхать разные спирты.

Мнѣ было довольно времени наблюдать за Мери Анною въ продолженіе этихъ процедуръ; я увидѣлъ, къ величайшему изумленію, что она такъ спокойна, такъ холодна, какъ нельзя болѣе. Проницательнѣйшій глазъ не могъ бы подмѣтить на ея лицѣ ни малѣйшаго слѣда тоски или разстройства. Потому, видя, что мать ея совершенно постигла истину, я не могъ угадать, слышала ли что-нибудь Мери Анна, или не знаетъ еще ничего. Но мнѣ вздумалось, что можно вывѣдать это съ помощью уловки, и я сказалъ:

— Если твою мать можно теперь снести по лѣстницѣ и посадить въ экипажъ, мы сейчасъ это сдѣлаемъ, Мери Анна. Намъ надобно ѣхать отсюда, какъ можно скорѣе.

— Разумѣется, папа, отвѣчала она очень-спокойнымъ тономъ.

— Послѣ того, что случилось, каждая минута, проводимая нами здѣсь — униженіе.

— Совершенная правда, папа, сказала она хладнокровно.

Ахъ, милый Томъ, эти женщины — непостижимая загадка. Ни физіологи, ни романисты, не знаютъ ихъ ни на-волосъ. Главнѣйшія тэмы у этихъ умныхъ людей — нѣжная впечатлительность, слабонервность и тому подобное. Но, повѣрьте моему слову: силою характера, невѣроятною переносливостью женщины превосходятъ насъ. Онѣ выдерживаютъ жесточайшіе удары съ истиннымъ геройствомъ и могутъ выносить разочарованіе въ гордыхъ надеждахъ, самое униженіе, съ непонятною для насъ энергіею.

Мнѣ оставалось, не утѣшать Мери Анну, не соболѣзновать ей, а только подражать, но мѣрѣ силъ, ея величественному спокойствію.

— Какъ ты думаешь, сказалъ я: можно будетъ намъ успѣть уѣхать на разсвѣтѣ?

— Очень-можно, отвѣчала она:- Августина укладываетъ наши вещи; а когда мама будетъ лучше, и я пойду помогать ей.

— Она знаетъ все? сказалъ я, показывая на жену.

— Все.

— И наконецъ убѣдилась?

Наклоненіе головы замѣнило отвѣтъ.

Такое хладнокровіе рѣшительно поразило меня. Я только могъ съ изумленіемъ смотрѣть на дочь, не сводя глазъ, и думать: „неужели же она знаетъ все?“ Не обращая никакого вниманія на мое удивленіе, она продолжала ухаживать за матерью, отъ времени до времени отдавая шопотомъ приказанія Бетти Коббъ.

— Папа, не распорядитесь ли вы укладкою вещей? сказала она.

Это заставило меня опомниться, и я поспѣшилъ исполнить совѣтъ.

Патрикъ, по всегдашнему своему обыкновенію въ случаѣ важныхъ событій, быль пьянъ и, вслѣдствіе того, завязалъ дѣятельное состязаніе съ вольфенфельзскою прислугою. Джемса я не могъ нигдѣ отъискать; наконецъ узналъ, что онъ одинъ ускакалъ верхомъ, съ полчаса назадъ, по дорогѣ въ лѣсъ, куда, какъ открылось, за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ направился молодой баронъ. Я испугался бы результатовъ погони, еслибъ меня не увѣрили, что Джемсу не догнать бѣглеца.

Моррисъ сказалъ мнѣ, что старый управляющій замка уже прогнанъ, такъ-что я по-крайней-мѣрѣ утѣшенъ былъ скорымъ наказаніемъ ему. Графъ продолжалъ оказывать намъ всевозможную внимательность и всячески старался своею деликатностью смягчить наше униженіе. При помощи Морриса, я увязалъ всѣ вещи и передъ разсвѣтомъ стояла ужь у подъѣзда карета, готовая къ отъѣзду. Торопливость укладки произвела „ужасныя пожертвованія“ красотою элегантнаго приданаго: шляпки, чепцы, платья были безъ жалости втискиваемы въ ящики и саки. Я не щадилъ ничего.

Въ продолженіе сборовъ, мистриссъ Д. почла необходимымъ прикрыть невыгодность своей роли нѣсколькими истерическими припадками. Совершенная потеря голоса наконецъ прекратила ихъ. Тогда водворилась блаженная тишина и позволила намъ закусить передъ отъѣздомъ. Завтракъ былъ роскошенъ, и графъ сказалъ Моррису, что еслибъ его присутствіе не было для насъ стѣснительно, то онъ почелъ бы себѣ большою честью позволеніе засвидѣтельствовать свое уваженіе дамамъ. Когда я упомянулъ о томъ Мери Аннѣ, она необыкновенно озадачила меня, сказавъ: „Ахъ, мы будемъ очень-рады; его внимательность обязываетъ насъ къ тому“. Каково, милый Томъ? Прибавьте, что и супруга моя, вопіявшая всю ночь, вышла къ завтраку съ улыбками и любезностями, опираясь на руку Мери Анны, которая, сказать мимоходомъ, одѣлась самымъ очаровательнымъ образомъ и, казалось, была совершенно готова къ новой побѣдѣ. Ахъ, женщины, женщины! Разгадайте ихъ, если можете, милый Томъ. Умственныя способности бѣднаго К. Дж. оказываются тутъ совершенно-несостоятельными.

Вы, конечно, не потребуете отъ меня разсказа о завтракѣ. Возможно ли представить себѣ положеніе постыднѣе нашего? а между-тѣмъ, клянусь вамъ, кромѣ меня и Морриса никто, кажется, и не думалъ о томъ. Мистриссъ Д. кушала, пила, улыбалась, дѣлала глазки графу съ истиннымъ удовольствіемъ; Мери Анна болтала, хохотала съ графомъ, нисколько не конфузясь; онъ былъ, очевидно, пораженъ ея красотою и она съ наслажденіемъ принимала его любезности. Я старался держать себя такъ же развязно, какъ и другіе, но — увы! давился каждымъ кускомъ, плачевно запинался на каждой шуткѣ. Бѣшенство, стыдъ кипѣли во мнѣ; бойкое хладнокровіе жены и дочери усиливало мой позоръ. Я былъ бы довольнѣе, еслибъ онѣ рыдали и не скрывали своихъ страданій. Я почти увѣренъ, что Моррисъ думалъ то же; онъ смотрѣлъ на нихъ изумленными глазами. Еслибъ не онъ, то не знаю, чѣмъ кончилось бы это утро, потому-что мои дамы, казалось, рѣшились новою побѣдою загладить мысль о пораженіи, и смотрѣли на графа Адельберга какъ на „завидную добычу безъ всякой фальши“. Это заставило меня прибѣгнуть къ совѣтамъ и помощи Морриса, и — полная честь ему — онъ устроилъ нашъ отъѣздъ живо и умно.

Въ каретѣ графа не было мѣста нашей прислугѣ; ее вмѣстѣ съ багажемъ надобно было отправить вслѣдъ за нами; тутъ же надобно было посадить и Джемса. Все это было мною поручено Моррису.

Мы отправились въ восемь часовъ, хотя завтракъ кончился около шести. Лошади были готовы, но графъ упросилъ дамъ идти на главную башню замка, чтобъ посмотрѣть оттуда на восхожденіе солнца: видъ съ башни, по его увѣренію, восхитителенъ.

Наконецъ мы усѣлись въ карету; графъ, прощаясь, обнялъ и поцаловалъ меня, поцаловалъ руку мистриссъ Д., руку Мери Анны, съ такою любезностью, что обѣ мои дамы расчувствовались и принялись за платки въ первый разъ со времени достопамятной катастрофы. Но лицо Морриса напомянуло имъ о прискорбной существенности; мы пожали ему руку и поскакали въ галопъ.

— Гдѣ моя шуба? не забыта ли моя муфта? Я не вижу своей гороховой шали. Мери Анна, куда пропало одѣяло? Я увѣрена, что вы оставили половину вещей. Да и какъ не оставить при безумной поспѣшности нашего отъѣзда! — Вотъ отрывки путевыхъ думъ мистриссъ Д.

Да, милый Томъ, среди позорнаго безславія, она печалилась только о томъ, что мы скоро уѣхали изъ проклятаго замка! Я твердо былъ намѣренъ ни слова не говорить о нашей непріятности, похоронить это дѣло въ архивѣ множества подобныхъ воспоминаній, но, при изъявленіи такихъ чувствъ съ ея стороны, не выдержалъ. Женщины ли онѣ? Люди ли онѣ? эти вопросы требовали отвѣта. Напрасно я старался подавить въ себѣ искушеніе; наконецъ, чувствуя, что не могу смолчать, рѣшился по-крайней-мѣрѣ удерживать свои выраженія въ границахъ умѣренности и тихимъ, кроткимъ голосомъ сказалъ:

— Мистриссъ Доддъ, позвольте предложить вамъ вопросъ, дѣлаемый не изъ пустаго любопытства или досады, а единственно съ цѣлью удостовѣриться въ физіологическомъ фактѣ: не-правда-ли, что женщина тоже принадлежитъ къ роду человѣческому?

Нѣтъ, милый Томъ, не спасла меня кротость тона! Мистриссъ Д. накинулась на меня, какъ тигрица. Научная сторона вопроса была отвергнута съ презрѣніемъ, и мнѣ грозно кликнули: „нѣтъ, этимъ вы не отдѣлаетесь!“ — „Отдѣлаетесь!“ я разинулъ ротъ, слыша такой терминъ, показывавшій, что виновникомъ всего бѣдствія объявляютъ меня! Такое предположеніе неправдоподобно, нелѣпо, но оказалось основательно. Послушайте только, какія обвиненія посыпались на меня! Еслибъ я принялъ надлежащія мѣры разузнать, кто такой женихъ; еслибъ я хорошенько разспросилъ о немъ; еслибъ я имѣлъ хотя малѣйшую частицу проницательности; еслибъ я не былъ истиннымъ пустоголовымъ ирландцемъ — конечно, я предохранилъ бы свою жену отъ обмана и стыда! Довольно ли этого, милый Томъ? Нѣтъ: мистриссъ Д. торжественно объявила, что она и Мери Анна подозрѣвали, предчувствовали, что баронъ обманщикъ и самозванецъ, и что хотя своими пошлыми, грубыми манерами онъ восхитилъ меня (!), но онѣ видѣли, что онъ мужикъ, непринадлежавшій никогда къ хорошему обществу. Я вовлекъ свое семейство въ это несчастное происшествіе; я заводчикъ всей исторіи; я принялъ это приглашеніе; я затѣялъ эту свадьбу! Моя глупая жадность, мое нелѣпое желаніе вылѣзть въ знать — причины всей бѣды! Ложное мое обѣщаніе дать за дочерью огромное приданое окончательно изобличаетъ мою глупую хитрость, погубившую всѣхъ! Я былъ осыпанъ столькими обвиненіями, что, кажется, самый безпристрастный судъ присяжныхъ объявилъ бы меня уличеннымъ преступникомъ.

Часто я замѣчалъ, что, будучи по совѣсти совершенно убѣжденъ въ моей невинности, мистриссъ Д. старается поколебать мое собственное убѣжденіе въ моей правотѣ, и наконецъ успѣваетъ доводить меня до того, что я считаю себя невиннымъ преступникомъ. Ошибочна или нѣтъ бываетъ тогда моя горесть, но, увѣряю васъ, милый Томъ, самый отчаянный злодѣй не позавидуетъ въ этихъ случаяхъ моему положенію.

Я сидѣлъ мрачный, безмолвный подъ внезапно-постигавшими меня ударами; и хотя Мери Анна говорила мало, но ея краткія: „согласитесь, папа“, — „вы сами помните, папа“, — „вы сами это скажете, папа“, достаточно пополняли оркестръ. Я не говорилъ ничего, но все думалъ и думалъ. Мысли мои были таковы: подобнаго случая въ Ирландіи съ нами не было бы. Зачѣмъ же намъ продолжать подвергаться новымъ промахамъ въ этомъ родѣ? Зачѣмъ жить въ землѣ, гдѣ не умѣемъ даже отличить знатнаго жениха отъ мошенника?

Такъ мы доѣхали до Донаушингена, гдѣ остановились обѣдать и гдѣ нагнала насъ прислуга, для которой оставили мы въ замкѣ свой экипажъ. Почтальйонъ передалъ мнѣ записку отъ Морриса, въ которой говорилось, что Джемсъ пріѣдетъ къ намъ завтра прямо въ Констанцъ. Вся компанія, пріѣхавшая въ каретѣ: Бетти, Августина, Патрикъ, другой лакей и еще пятый, незнакомый человѣкъ — всѣ были мертвецки-пьяны, такъ-что ужь впослѣдствіи могли объяснить намъ появленіе незнакомца. Впрочемъ, было не до разспросовъ. Поздно ночью мы доѣхали до Констанца, гдѣ и остаемся до будущихъ распоряженій.

Но, разсказавъ подробно наше приключеніе, скажу вамъ о таинственномъ спутникѣ Патрика и Бетти. Наша служанка также воспламенилась въ замкѣ брачными намѣреніями, и, не страшась, что предметъ ея страсти принимаетъ ложный титулъ, называясь пастухомъ Ѳаддеемъ, отдала ему свою руку. Тотчасъ, послѣ нашего отъѣзда, они повѣнчались и во всю дорогу продолжали свадебный пиръ. Если бъ дура Бетти Коббъ вышла за новозеландца или каффра, вѣроятно, ея мужъ былъ бы красивѣе избраннаго ея сердцемъ шварцвальдскаго калибана. Теперь вопросъ: что намъ съ нимъ дѣлать? — потому-что ни мистриссъ Д. не хочетъ разстаться съ Бетги, ни Бетти съ владыкою своей души. Приходится таскать съ собою по Европѣ этого урода, ростомъ въ сажень; надобно кормить и одѣвать это новое заграничное пріобрѣтеніе. Интереснѣе всего то, что онъ гордится своимъ званіемъ и не хочетъ мѣнять пастушескаго жезла на лакейскую ливрею. Ѣстъ онъ по-крайней-мѣрѣ за троихъ и значительно содѣйствуетъ трактирщикамъ въ опустошеніи нашихъ кармановъ.

На какомъ основаніи внезапно привязались мистриссъ Д. къ супругѣ этого прожорливаго звѣря — не знаю; до-сихъ-поръ она вѣчно бранила ее, проклинала день, когда взяла ее съ собою, а теперь, когда содержать ее съ мужемъ стало намъ дѣйствительно-убыточно, мистриссъ Д. не хочетъ и слышать о разлукѣ съ нею. Это опять женская странность, для меня непонятная.

Но заключу существеннымъ: денегъ, денегъ, денегъ! милый Томъ; пришлите мнѣ ихъ скорѣе и больше! Возьмите ихъ откуда хотите, но пришлите мнѣ денегъ — вотъ единственная просьба вашего

Преданнѣйшаго

Кенни Дж. Додда.

PS. Джемса еще нѣтъ до-сихъ-поръ.

Констанцъ вовсе не швейцарскій, а баденскій городъ, какъ я узналъ сейчасъ отъ полицейскаго, который приходилъ спросить: кто мы и по какимъ дѣламъ пріѣхали. Отвѣчать на это не такъ легко, какъ онъ воображаетъ.

Часть пятая и послѣдняя

ПИСЬМО I

Мери Анна Доддъ къ миссъ Делэнъ, въ Боллиделэнъ.

Констанцъ.

Милая, несравненная Китти,

О, съ какою любовью бросаюсь я въ объятія твои, мой другъ! Какъ умоляю тебя дать мнѣ убѣжище въ твоемъ нѣжномъ сердцѣ! Все кончено, мой милый другъ, все миновалось! Ты изумляешься, ты блѣднѣешь, ты дрожишь; но успокойся, Китти, и выслушай меня. Я безсильна, я беззащитна передъ упреками дружбы! Ты обвиняешь меня, ты готова произнести мой приговоръ… о, остановись, мой другъ! Я виновата, признаюсь въ томъ; я преступница! Ты говоришь: «все кончено! Такъ Мери Анна смѣялась, играла его чувствами! измѣнила ему въ послѣднюю минуту!» Да, ты обвинишь меня въ этомъ! Трепещу и сознаюсь въ своей винѣ; но я не такъ виновна, какъ ты можешь думать. Выслушай мои оправданія; будь снисходительна, будь сострадательна.

Сознаюсь во всемъ, не отрицаю ничего. Не могу даже сказать, что чувства мои измѣнились по долгомъ, основательномъ размышленіи. Не могу сказать, что боролась съ моими сомнѣніями, уступила имъ, только обезсиленная борьбою — нѣтъ, мой другъ, не могу хитрить съ тобою. Признаюсь тебѣ, что въ то самое утро, какъ письмо твое было получено мною, въ ту минуту, какъ мои горячія слезы текли, падая на страницы, исписанныя твоею рукою, какъ я цаловала строки, дышавшія твоею любовью, въ эту минуту мгновенно озарился мой горизонтъ; пространство населилось образами и лицами; предостерегающіе голоса раздались вокругъ меня и надо мною, и прочитавъ твои слова: «итакъ, если все твое сердце нераздѣльно принадлежитъ ему…» — я затрепетала, Китти, глаза мои наполнились слезами, грудь моя взволновалась рыданіями и я, въ смертельной тоскѣ воскликнула: «о, спасите меня отъ клятвопреступленія, спасите меня отъ меня самой!»

Да, твое письмо разрушило все. Это была сцена, какою заключается второй актъ Лучіи ди Ламмермуръ. Мама, баронъ, Джемсъ — всѣ были готовы къ совершенію брака; и, какъ Лучія, одѣтая ужь въ подвѣнечное платье, съ розами въ волосахъ, въ очаровательномъ уборѣ изъ брюссельскаго кружева на головѣ, я предстала имъ блѣдная, трепещущая! Роковой вопросъ твой звучалъ въ ушахъ моихъ, какъ грозный голосъ неумолимаго, правдиваго судьи: «все ли твое сердце нераздѣльно принадлежитъ ему?» — «нѣтъ, нѣтъ!» вскричала я громко, «не принадлежитъ, не будетъ принадлежать!» Не помню, въ какой дикой рапсодіи высказались мои волненія; не помню, какимъ бурнымъ водопадомъ излилось мое сердце. Я говорила въ томъ восторженномъ энтузіазмѣ, какимъ возносилась древняя пиѳія. Я не знаю ничего; слышала только потомъ, что сцена была невыразимо-ужасна. Баронъ, бросившись на своего арабскаго коня, ускакалъ въ лѣса; Джемсъ, въ изступленіи, увлекаемый какимъ-то мщеніемъ — кому, за что, не зналъ онъ самъ — поскакалъ за нимъ; мама упала въ обморокъ, испуская ужасные вопли; самъ папа, который такъ флегматиченъ, кричалъ въ ужасѣ и рвалъ на себѣ волосы.

Сцена перемѣняется. Мы скачемъ по констанцской дорогѣ. Замокъ съ густыми своими лѣсами исчезаетъ за нами; дикія горы Шварцвальда встаютъ вокругъ насъ. Мрачныя сосны киваютъ намъ своими величественными глазами; хоръ лѣсныхъ птицъ провожаетъ насъ тоскливою пѣснью; скалы, обрывы, кипящіе каскады мелькаютъ передъ нами; мы скачемъ, скачемъ; но еще быстрѣй несется вмѣстѣ съ нами тоска, вѣрная наша спутница.

Мы прибыли въ Констанцъ въ полночь. Я бросилась въ постель, и рыдала, пока задремала въ изнеможеніи. Сладки, сладки были эти слезы: онѣ лились кристальною струей изъ переполненнаго бассейна — да, переполнено было грустью сердце твоей бѣдной Мери Анны!

Не отъ раскаянія о проступкѣ я плакала — нѣтъ; я отдавала половину сердца, обѣщая все сердце свое нераздѣльно. Не потому, что чувствую себя виновною въ обманѣ — умоляю тебя о снисхожденіи, о поводѣ, Китти — нѣтъ: я прошу состраданія, пробудившись къ ужасному сознанію, что не могу быть любима такъ, какъ могу любить; къ отчаянной мысли, что не внушаю страсти, которая одна вознаграждаетъ за муки любви. Ахъ, Китти! любовь — страданіе., ужаснѣйшее всѣхъ страданій, О, желаю тебѣ никогда не чувствовать этой терзающей страсти съ ея мучительнымъ блаженствомъ.

Не упрекай меня, Китти: мое сердце уже упрекало меня горько, ужасно! Сколько разъ я спрашивала себя: «кто же ты, осмѣливающаяся отвергать санъ, знатность, богатство, блескъ, славное имя? Если всего этого и преданной любви тебѣ мало, чего же ты ищешь?» О, сколько разъ я вонрошала себя, и единственнымъ отвѣтомъ былъ тяжелый вздохъ сердца, скорбный голосъ душевнаго страданія! Да, мой другъ, кто знаетъ меня, не обвинитъ въ суетности, желаніи обманчиваго внѣшняго блеска. Ты знаешь лучше всѣхъ, что не таково сердце мое, не таковы его слабыя струны.

Въ избыткѣ скромныхъ думъ, я могу цѣнить себя ниже, чѣмъ требуетъ самое безпристрастное сужденіе; и если счастіе въ низкой долѣ, я, не колеблясь, готова избрать ее. Суди объ искренности словъ моихъ изъ того, что я только теперь разобрала свой гардеробъ, остававшійся въ ящикахъ. Ахъ, Китти, еслибъ ты его могла видѣть! Папа былъ благородно-щедръ, онъ позволилъ мнѣ шить и покупать все, что только я вздумаю. Разумѣется, это пробудило во мнѣ не расточительность, а осмотрительную скромность желаній, и я ограничилась единственно необходимымъ, absolument nécessaire. Назову тебѣ изъ своихъ вещей только двѣ кашмировыя шали, три восхитительные écharpes брюссельскаго кружева, двѣнадцать утреннихъ визитныхъ и осьмнадцать вечернихъ бальныхъ платьевъ; подвѣнечное платье валансьенскаго кружева, отдѣланное жемчугомъ и брильянтами; спереди на корсажѣ также брильянтовая лилія, съ жемчужинами, представляющими капли росы — мысль очень-милая и вмѣстѣ простая, совершенно-приличная характеру подвѣнечнаго платья: невинность въ скромной долѣ. Платье для визитовъ на другой день, напротивъ, чудо великолѣпія! А еслибъ ты видѣла, какія у меня шляпки… Ахъ, какъ я люблю эти миньятюрныя шляпки! Какъ мило умѣютъ носить ихъ француженки! Какъ граціозенъ и гармониченъ весь туалетъ дамы, или дѣвицы, умѣющей одѣваться!

Ты понимаешь, мой другъ, что шагъ, мною сдѣланный, поставилъ меня въ деликатное положеніе относительно моего семейства. Мелочныя, язвительныя замѣчанія, которымъ я подвергаюсь, растерзали бы твое сердце. Джемсъ, напримѣръ, однажды прямо сказалъ, что я поступила какъ Джо Юдсонъ, который, будучи назначенъ служить въ Индіи, взялъ впередъ за годъ жалованье, потомъ сказалъ, что не хочетъ ѣхать изъ Лондона. «Мери Аннѣ хотѣлось только нашить себѣ нарядовъ», заключилъ онъ. Ахъ, Китти, мужчины такъ грубы, такъ пошлы, такъ неблагородны въ своихъ понятіяхъ! Они думаютъ, что мы дорожимъ именно нарядами — и больше ничѣмъ; они не понимаетъ, что наряды для насъ только средство къ достиженію цѣли — покоренія сердецъ. Мама, скажу къ ея чести, очень-добра со мною; естественно ей жалѣть о разстройствѣ аристократическаго родства; но, съ истинно-материнскою любовью, она забыла о собственномъ прискорбіи, думая только обо мнѣ, о моихъ страданіяхъ. Я также доставила ей утѣшеніе, и неожиданное, и очень-важное. Папа, по соображеніямъ, которыхъ не стоитъ объяснять, на этихъ дняхъ серьёзно вздумалъ возвратиться въ Ирландію. Мама удостовѣрилась въ томъ, случайно прочитавъ письмо мистера Порселя къ папа. Вообрази, мой другъ, ея отчаяніе! Прости, милая Китти, если мои слова оскорбятъ нѣжную впечатлительность твоего сердца, но я должна сказать тебѣ, что Ирландія, ирландское общество несносны. И къ чему послужили бы въ такомъ случаѣ всѣ мои наряды? Не-уже-ли они дѣланы для броффскихъ вечеринокъ? Я, несмотря на всѣ огорченія, меня разстроившія, соединилась съ мама для сопротивленія этому ужасному намѣренію; и нѣтъ сомнѣнія, что общими силами мы одержимъ побѣду. Я, много, много должна еще сказать тебѣ, и потому буду писать завтра, а пока прости.

Твоя навѣки

Мери Анна Доддѣ.

ПИСЬМО II

Мери Анна Доддъ къ миссъ Дулэнъ, въ Болдидулэнъ.

Констанцское Озеро.

Милая, несравненная моя Китти,

Вѣрная своему слову, сажусь продолжать разсказъ о моихъ тайнахъ, первая часть котораго лежитъ ужь передъ тобою. Я остановилась на главѣ «Désagréables» потому позволь мнѣ кончить эту тэму, прежде нежели перейду къ пэйзажамъ, болѣе-привлекательнымъ.

Бетти Коббъ недавно вздумала отдать свою руку и сердце, и, признаюсь, я не думала, чтобъ такого мужа было можно отъискать гдѣ-нибудь, кромѣ Уатерклуфа — кажется, такъ называется милая деревня въ землѣ каффровъ, близь которой наши войска столько разъ попадались въ засаду. Это — пастухъ, безобразный, грубый, дикій великанъ; Бетти влюблена въ него до безумія. Ни обѣщаніе удвоить жалованье, ни подарки, ни ласки и просьбы не могли поколебать ея привязанности къ чудовищному предмету ея страсти. Мама вообразила, что не можетъ жить безъ Бетти; потому мы должны возить съ собою ея уродливаго великана, который срамитъ своимъ нелѣпымъ костюмомъ запятки нашего экипажа — это чрезвычайно-непріятно! Но довольно говорить объ этомъ; опишу тебѣ мѣстность, въ которой мы теперь живемъ.

Констанцское озеро! это слово звучитъ очаровательно: оно возбуждаетъ мысли о восхитительныхъ пейзажахъ. Когда мы подъѣзжали къ нему, я, исполненная самыми живописными ожиданіями, съ любопытствомъ выглядывала изъ кареты при каждомъ новомъ поворотѣ извилистой горной дороги; но скоро смерклось, и я ничего не видала. Рано на другой день я встала и, взявъ съ собою Августину, отправилась любоваться видами. Мы вышли на набережную; передъ нами разстилалось широкое пространство воды грязноватаго цвѣта, опоясанное низкими, едва-замѣтными берегами. Ни ледниковъ, ни снѣговыхъ горъ, ни даже холмовъ не было вокругъ этой большой лужи. Какое разочарованіе! Я могла срисовать только старика-лодочника съ длинною сѣдою бородой. Таможенный офицеръ (мы вышли на набережную у таможни) очень-красивый собою мужчина, съ черными усами, былъ въ восторгѣ отъ моего эскиза. Я не придавала рисунку особенной цѣны, потому и согласилась на просьбы Августины вырвать его изъ альбома и подарить офицеру. Ты не можешь себѣ вообразить, Китти, съ какою любезностью принялъ онъ мой подарокъ. Онъ сказалъ мнѣ, что таможенная шлюбка всегда будетъ готова къ моимъ услугамъ, когда мнѣ вздумается сдѣлать прогулку по озеру. Потомъ онъ проводилъ меня до гостинницы.

Я не сказала мама ничего объ этомъ знакомствѣ; потому-что, войдя въ комнату, услышала, что пріѣхалъ Джемсъ вмѣстѣ съ какимъ-то другимъ господиномъ; оба они послѣ дороги такъ были утомлены, что легли спать и не велѣли себя безпокоить. Конечно, Китти, мнѣ было чрезвычайно-интересно узнать, кто этотъ господинъ; но всѣ мои разспросы не привели ни къ чему положительному; я узнала только, что онъ молодъ, хорошъ собою, высокаго роста, бѣгло говоритъ понѣмецки и пофранцузски, такъ-что слуга не зналъ, англичанинъ онъ, или нѣтъ. Такимъ-образомъ я принуждена была мучиться нетерпѣніемъ до самаго завтрака.

Для моихъ нервъ, разстроенныхъ послѣдними событіями, это было очень-раздражительно. Я дѣлала тысячи различныхъ предложеній; я строила воздушные замки, о которыхъ не могу разсказывать даже тебѣ, мой другъ. Наконецъ, не въ силахъ будучи удерживать мучительное любопытство, я рѣшилась разбудить Джемса и спросить, кто его спутникъ. Я перешла черезъ корридоръ, отъискала его комнату — слуга сказалъ, что братъ спитъ въ 13-мъ нумерѣ — тихо отворила дверь и вошла. Шторы были спущены; въ комнатѣ было очень-темно. Въ одномъ углу стояла кровать, съ которой слышалось тяжелое дыханіе спящаго. Тихо, пошла я туда. Глаза мои, привыкшіе къ темнотѣ, начали различать предметы; я увидѣла разбросанное по стульямъ платье, сѣрый шелковый шлафрокъ на свѣтлорозовой подкладкѣ; подлѣ него лежала шапочка, такого же цвѣта, съ огромною серебряною кистью; я видѣла и шлафрокъ и шапочку эту на Джемсѣ. Но тутъ же лежало много другихъ вещей, очень-дорогихъ и красивыхъ, которыхъ я не замѣчала прежде у Джемса. Я знала страсть брата къ мотовству; но множество великолѣпныхъ перстней, булавокъ, пуговокъ, запонокъ, цѣпочекъ изумило меня. Замѣчу кстати, Китти, что нынѣшніе молодые люди гораздо-болѣе нашего привязаны къ брильянтамъ и дорогимъ вещамъ. Особенно привлекла мое вниманіе опаловая брошка, представляющая попугая въ пальмовыхъ листьяхъ; эмалевый рисунокъ былъ удивительно-хорошъ и оправленъ чудными каменьями.

Случай былъ соблазнителенъ: такая брошка слишкомъ-хороша для мужчины; я вздумала воспользоваться своею находкою и только-что прикрѣпила ее къ корсажу, какъ ручка двери повернулась и — представь себѣ, Китти, мой ужасъ! — послышался въ передней голосъ Джемса! Итакъ я была не въ его комнатѣ и на постели спалъ не онъ! Спрятаться — была первая моя мысль, и я стала за гардробъ въ ту самую минуту, какъ дверь отворилась. Если я проживу сто лѣтъ, не забуду этого страшнаго положенія. Одно только опасеніе, что малѣйшій шорохъ меня выдастъ, спасло меня отъ обморока; но мнѣ казалось, что услышатъ біеніе моего сердца — такъ оно трепетало въ груди моей!

Джемсъ вошелъ, не боясь, какъ видно, испугать спящаго, и, натолкнувшись по дорогѣ на два стула, подошелъ къ кровати, сѣлъ на нее и закричалъ: «Джорджъ!.. Тайвертонъ! Ахъ ты, старый хрычъ, хочешь, видно, проспать цѣлыя сутки?»

Ахъ, Китти, вообрази, какъ я испугалась, услышавъ, что я въ комнатѣ лорда Джорджа! Едва могла я — и не знаю, какъ могла — удержаться отъ крика.

Долго будилъ Джемсъ лорда, пока тотъ наконецъ проснулся и, зѣвая, сказалъ:

— А, это ты, Джемми! Очень-радъ, что ты меня разбудилъ. Я видѣлъ страшный сонъ. Вообрази, мнѣ представлялось, будто-бы я все еще въ Палатѣ Лордовъ слушаю свое проклятое дѣло; будто бы Скречли мнѣ отвѣчаетъ и обѣщается доказать лордамъ, что я виновенъ въ дурномъ обращеніи, въ жестокости. Голосъ стараго злодѣя еще раздается въ моихъ ушахъ, осыпая меня упреками.

— Да было, въ-самомъ-дѣлѣ, что-нибудь такое? сказалъ Джемсъ, закуривая сигару.

— Дѣйствительно, онъ отзывался обо мнѣ очень-невыгодно. У этихъ крючкотворцевъ, ты знаешь, свой особенный языкъ, и, защищая хорошенькую женщину, вышедшую замужъ семнадцати лѣтъ, они будутъ безпощадно терзать твои слабости. Впрочемъ, это бы еще не бѣда. Плохо то, когда докажутъ такъ-называемое «жестокое обращеніе», а горничная твоей жены, особенно француженка, всегда найдетъ противъ тебя улику.

— Не-уже-ли? сказалъ Джемсъ.

— Разумѣется. Каждое слово, непріятное для госпожи, кажется француженкѣ «жестокостью». Вообще, я тебѣ скажу, Джемми, съ женитьбою сопряжено множество непріятностей. Дай мнѣ огня.

Нѣсколько времени они курили молча. Мое положеніе стало несноснѣйшею пыткою: не говоря о страшной опасности, я имѣла несчастіе невольно подслушать ихъ секреты.

— Такъ чѣмъ же рѣшилось твое дѣло? спросилъ Джемсъ.

— Отложили рѣшеніе. Требуютъ дальнѣйшихъ доказательствъ, объясненій и тому подобныхъ глупостей… Скверныя сигары, рѣшительно не курятся!

— Это лучшія гаванскія.

— Значитъ, мнѣ попалась дурная. Не въ первый разъ я дѣлаю неудачный выборъ, Джемми, и онъ захохоталъ своему замѣчанію. — Пожалуйста, Джемми, не говори никому о моемъ проклятомъ дѣлѣ. Ну, докурилась наконецъ! и онъ бросилъ сигару. — Пора, кажется, вставать. Подними жалузи, Джемми.

Представь же себѣ, милая Китти, ужасъ моего положенія: Джемсъ ужь поднялся съ кровати и шелъ къ окну; еще мигъ — и свѣтъ ударитъ въ комнату, откроетъ меня! Мои чувства были чувства утопающаго, который, въ-добавокъ, не смѣетъ и кричать. Джемсъ ищетъ рукою шнуръ жалузи. Еще секунда — и будетъ поздно! Съ энергіею отчаянія бросилась я изъ-за гардроба, толкнувъ его такъ сильно, что онъ съ громомъ упалъ на Джемса. Съ быстротою молніи выбѣжала я изъ гибельнаго нумера, пробѣжала по корридору, бросилась въ свою комнату и упала безъ чувствъ, поспѣшно запираясь въ ней. Шумъ шаговъ и громкій говоръ въ корридорѣ заставили меня очнуться. Изъ отрывочныхъ словъ, долетавшихъ до меня, поняла я, что разсуждаютъ о странномъ случаѣ въ комнатѣ Тайвертона. Ахъ, милая Китти, съ какимъ восторгомъ убѣдилась я, что ускользнула неузнанная!

Общій голосъ приписывалъ паденіе гардроба неосторожности самого Джемса; говорили, что онъ, вѣроятно, толкнулъ его. Вмѣстѣ-съ-тѣмъ я узнала, что Джемсъ ушибенъ, хотя неочень-больно.

Много прошло времени прежде; нежели я собралась съ мыслями и могла подумать объ открытіи, мною сдѣланномъ. Не могу сказать, чтобъ я не была до нѣкоторой степени поражена, узнавъ, что лордъ Джорджъ женатъ. Его внимательность ко мнѣ не была пустою любезностью. Дѣвушка, понимающая жизнь, не ошибается въ этихъ случаяхъ; а еслибъ и усумнилась въ смыслѣ любезностей, всегда умѣетъ вызвать объясненіе.

Я испытывала чувства его раза три и убѣдилась въ его «безграничной преданности». Какъ же убійственно было для меня узнать, что онъ женатъ! Единственнымъ утѣшеніемъ было, что у нихъ съ женою идетъ дѣло о разводѣ. Бѣдняжка! Всѣ его выраженія, смыслъ которыхъ прежде былъ для меня страненъ, объясняются этимъ несчастнымъ обстоятельствомъ! Охотно теперь простила я ему нерѣшительность, колебанія, которыя прежде такъ часто смущали меня. Не будучи еще свободенъ, онъ не могъ открывать вполнѣ своихъ чувствъ, и теперь я поняла благородство борьбы, которая кипѣла въ его сердцѣ. Ахъ, Китти! какъ справедливо говоритъ поэтъ:

Кто не страдалъ и не боролся,

Тотъ не любилъ…

Сонный потокъ тривіальной привязанности лѣниво влечетъ свои мелкія струи по тинистому руслу и однообразнымъ берегамъ обыкновенной жизни; но кипучему каскаду страстной любви только утесы задерживающихъ его скалъ придаютъ бурную стремительность, сокрушающую всѣ преграды, презирающую всѣ бездны опасныхъ пучинъ! Я увѣрена, что такова страсть лорда Дж.; и теперь, когда эта пошлая Палата Лордовъ отказала ему въ просьбѣ о разводѣ, я знаю, что только рука нѣжной привязанности удержитъ его отъ отчаянныхъ порывовъ, спасетъ отъ погибели его дивное сердце!

Будь же откровенна со мною, милая Китти, признайся, что тебя шокируютъ такія идеи, что твоя ирландская pruderie краснѣетъ отъ мысли о любви къ женатому человѣку, пугается его страсти. Да, отъ меня не скроешься, мой другъ; вижу, какъ твои милыя губки надулись, какъ ты стараешься придать своимъ нѣжнымъ чертамъ мрачное выраженіе судейской суровости; но выслушай мою защиту. Обращаясь къ самому лорду Дж., я должна сказать, что это восхитительнѣйшій молодой человѣкъ; всякій, сколько-нибудь знающій его, убѣжденъ, что женщина, которая не чувствуетъ себя счастливою въ его обществѣ — демонъ. О благородствѣ характера его, о необыкновенномъ его тактѣ можетъ тебѣ свидѣтельствовать слѣдующій случай. Въ замѣшательствѣ послѣ бѣгства изъ его комнаты, я совершенно забыла о брошкѣ, которую прицѣпила къ платью, и вышла къ завтраку, не снявъ ее. Вообрази, Китти, мой стыдъ и ужасъ, когда Джемсъ закричалъ черезъ столъ: «Какую славную вещичку ты надѣла, Мери Анна: я мало видывалъ такихъ отличныхъ». Я вспыхнула, какъ огонь, потомъ поблѣднѣла; я чувствовала, что упаду въ обморокъ; но въ ту же минуту лордъ Дж. громко сказалъ: «Дѣйствительно, булавка очень-изящна; у меня была почти такая же, только съ изумрудами, а не съ рубинами; и мнѣ кажется, мистриссъ Доддъ, что ваша лучше».

Человѣкъ, умѣющій избавить васъ отъ такого ужаснаго положенія, достоинъ всякаго довѣрія, и я поблагодарила его взглядомъ; а онъ тотчасъ же далъ разговору другой оборотъ, предложивъ ѣхать на озеро ловить рыбу, и мы, кончивъ завтракъ, отправились садиться въ лодку.

Его необыкновенная любезность никогда не выказывалась такимъ блестящимъ образомъ; но я была весь день молчалива и задумчива. Затруднительность моего положенія была невыносима; и только тогда, какъ онъ подалъ мнѣ руку на возвратномъ пути въ отель, я нѣсколько ободрилась.

— Отчего вы такъ серьёзны? сказалъ онъ: — я не требую признаній; но и я ввѣрю вамъ мой секретъ, если вы довѣрите мнѣ одну изъ вашихъ тайнъ.

Я не отвѣчала ему, Китти, и шла молча, съ опущеннымъ вуалемъ.

Пишу все это моему несравненному другу откровеннѣе, нежели стала бы припоминать наединѣ сама съ собою; разсказываю все моей Китти; съ ея вѣрнымъ сердцемъ дѣлюсь своими радостями и печалями, своего надеждою и страхомъ. Но оставляю воображенію милой Китти дорисовать картину моей любви, волненій моего сердца. Ахъ, милая, добрая, несравненная Китти! не пойми ложно, не пойми превратно чувствъ твоей навѣки

Мери Анны.

Я хотѣла сказать тебѣ наши будущіе планы; но еще ничего не рѣшено опредѣлительно. Папа вчера получилъ большой пакетъ отъ мистера Порселя, по всей вѣроятности, съ дѣловыми бумагами, и съ-тѣхъ-поръ все сидитъ, читаетъ ихъ. Мы боимся, что онъ рѣшится ѣхать въ Ирландію; и каждый разъ, какъ онъ входитъ въ комнату, трепещемъ этого объявленія. Мама приготовляется къ защитѣ.

Кери все еще живетъ у Моррисовъ. Какъ она не умретъ съ тоски въ ихъ обществѣ — не понимаю. Жить безъ всякихъ развлеченіи, не видя даже порядочныхъ людей, для меня было бы невыносимо. Она совершенно лишена чувства благородной гордости. Я предполагаю, что развязкою этой скучной исторіи будетъ предложеніе руки отставнаго капитана; но пока у нихъ, кажется, все ограничивается дружбою, уваженіемъ и тому подобнымъ.

ПИСЬМО III

Кенни Дж. Доддъ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Констанцъ.

Я получилъ бумаги въ-цѣлости. Убѣжденъ, что счетъ совершенно-вѣренъ. Желалъ бы только болѣе-благопріятнаго итога. Повторяю, намъ нужны деньги; присланныхъ вами едва станетъ до начала слѣдующаго мѣсяца; потому, пожалуйста, поторопитесь прислать еще.

Констанцъ мнѣ нравится. Городокъ тихій, покойный — скучный, если хотите; но мы надѣлали ужь столько шума, что пора посидѣть въ тюрьмѣ. Время проходить у насъ однообразно. Джемсъ и лордъ Дж., который опять пріѣхалъ къ намъ, каждый день тотчасъ послѣ завтрака отправляются на озеро удить рыбу и пріѣзжаютъ домой только къ ужину. Мери Анна читаетъ, пишетъ, шьетъ, поетъ. Мистриссъ Д. проводитъ время, бранясь и мирясь съ Бетти; эти занятія, перемежаемыя обыкновенными слезливостями и ханжествомъ, не оставляютъ ей ни минуты скучать. Я, когда не сплю, стараюсь пріучиться говорить понѣмецки — цѣль вздорная, скажете вы; я извиняюсь тѣмъ, что и не подвигаюсь къ ней ни на шагъ.

Да, вѣдь я не говорилъ еще вамъ о возвращеніи Джемса. Онъ тридцать часовъ гнался за негодяемъ «барономъ», и остановился только тогда, какъ лошадь подъ нимъ упала. Мѣстная полиція значительно способствовала избавленію преслѣдуемаго, задерживая повсюду Джемса по всевозможнымъ поводамъ и безъ всякихъ поводовъ. Бѣдняжка прискакалъ въ Фрейбургъ, измучившись до смерти и безъ копейки въ карманѣ; но, по-счастью, встрѣтилъ тамъ лорда Джорджа, который и доставилъ его къ намъ.

Лордъ Дж., какъ я подозрѣваю, въ послѣднее время терпѣлъ неудачи; но въ чемъ онѣ состояли — не могу догадаться. Дѣла его плохи, и онъ ѣздитъ безъ слуги. Правда, духомъ онъ попрежнему веселъ и бодръ; но такіе молодцы, какъ онъ, никогда не покажутъ унылаго вида. Дружба его съ Джемсомъ не очень-то мнѣ нравится; но я молчу, зная, что за такой намекъ всѣ на меня вооружатся. И нельзя не сознаться, онъ очень-пріятный малый: всѣ его любятъ; но именно этого-то я и боюсь. Еслибъ эти «вольныя птицы» были вялы, скучны, непріятны, отъ нихъ было бы мало опасности. Человѣкъ говоритъ на всѣхъ европейскихъ языкахъ, чудесно одѣвается, удивительно ѣздитъ верхомъ, восхитительно правитъ, отлично стрѣляетъ изъ пистолета, превосходно играетъ на бильярдѣ, повсюду, куда ни явится, бываетъ душою общества, мастерски толкуетъ о политикѣ — такой человѣкъ вездѣ отлично будетъ принятъ; а потомъ окажется плутомъ или обманщикомъ. Что дѣлать, Томъ Порсель, я самъ люблю такихъ удальцовъ; знаю, что не слѣдуетъ, а люблю; они меня развлекаютъ.

Лордъ Дж., впрочемъ, во всемъ держитъ сторону мистриссъ Д. Говоря какъ-то со мною о политикѣ, онъ сказывалъ, что всегда подавалъ голосъ за министерство, какое бы оно ни было; тому же правилу слѣдуетъ онъ, вѣроятно, и въ частной жизни. Вчера вечеромъ разсуждали мы о будущихъ планахъ, и онъ сильно настаивалъ, чтобъ на зиму ѣхать намъ въ Италію. Хотя и непріятно было мнѣ оспоривать предложеніе чисто съ финансовой стороны, но я выразилъ опасеніе, что эта поѣздка будетъ стоить очень-дорого. Онъ остановилъ меня. «До-сихъ-поръ, сказалъ онъ: — вы еще не испытали дешевизны заграничной жизни (это было совершенно-справедливо) и знаете ли почему? по самой простой причинѣ: вы жили всегда въ городахъ, куда туристы съѣзжаются толпами, жили на большихъ дорогахъ; надобно заѣхать подальше; надобно посѣтить мѣста, неиспорченныя наплывомъ путешественниковъ: эти далекіе уголки завидны и въ нравственномъ и въ экономическомъ отношеніяхъ». Мери Аннѣ съ матерью началъ онъ объяснять прелести итальянской жизни и итальянской природы самыми яркими красками, увлекательно описывалъ оливы, звѣзды, ночи, мороженое, теноровъ, волканы, музыку, горы, макароны. На меня напалъ съ бюджетной стороны. Нѣтъ нигдѣ въ мірѣ такой дешевизны. Мраморные палаццо тамъ стоятъ пустыми и отдаются за безцѣнокъ. Все родится тамъ само-собою, и потому достается за-даромъ. Фрукты продаются возами; вино по два пенса бутылка; климатъ такой, что не нужно и одѣваться, развѣ только изъ благопристойности, стало-быть и на туалетъ расходовъ мало. Все это очень-пріятно, и если вѣрить хотя половинѣ того, что онъ говоритъ, поѣздка въ Италію очень-выгодна. Мистриссъ Д. прибавила свой аргументъ слѣдующаго содержанія: «Мы накупили къ свадьбѣ множество нарядовъ; куда они годятся въ Ирландіи? Блестѣть парижскими модами и заграничными уборами въ нашемъ провинціальномъ обществѣ то же самое, что подавать картофель на серебряномъ блюдѣ. Вещи нами пріобрѣтены, заключила она: — надобно же ими пользоваться». У меня быть знакомый пьяница, который всегда оправдывался такъ: «вино куплено; не пропадать же ему». Она твердо основывалась на этомъ аргументѣ и много говорила о «нашей обязанности пріискать дочерямъ партію, чего невозможно сдѣлать въ Ирландіи». Конечно, я не пускался въ споръ. Еслибъ я подалъ ей мысль, что обращаю вниманіе на ея слова, у насъ поднялась бы нескончаемая исторія; потому я сказалъ, что подумаю и тогда рѣшусь. Скажите же мнѣ, сколько денегъ вы можете переслать намъ въ-теченіе зимы? Всѣ расходы по помѣстью вы, разумѣется, обрѣжете до послѣдней возможности. Постарайтесь также, если можно, перезаложить нѣсколько участковъ. Теперь, говорятъ, коммерческія дѣла остановились и много капиталовъ праздныхъ. Быть-можетъ, и найдете какого-нибудь простака. Жаль, что нынѣ ихъ стало меньше прежняго!

На вопросы ваши, относительно Джемса, не могу ничего сказать. Викерсъ не отвѣчалъ на два послѣднія письма, и совершенно не знаю, куда мнѣ присунуть своего молодца. Думаю, однакожь, писать къ лорду Моддельтону, близкому родственнику лорда Джорджа; попрошу у него мѣсто по дипломатической части. Лордъ Дж. говоритъ, что это ныньче единственная карьера, нетребующая никакихъ способностей. «Сдѣлайте его attaché при какомъ-нибудь посольствѣ, и современемъ онъ будетъ посланникомъ», говоритъ лордъ Дж. Въ-самомъ-дѣлѣ, Джемсъ мужчина видный, красивый; а тамъ, говорятъ, это именно и требуется. Если изъ просьбы моей къ Моддельтону ничего не выйдетъ, серьёзно думаю послать Джемса въ Австралію. Конечно, объ этомъ нельзя говорить мистриссъ Д.; по ея понятіямъ, сыну суждено быть камергеромъ, или, по-крайней-мѣрѣ, конногвардейцемъ.

Я вамъ писалъ объ уранг-утангѣ, за котораго вышла Бетти Коббъ, и котораго мы должны таскать за собою, кормить и поить, что очень-убыточно, да и небезопасно, потому-что онъ свирѣпъ до крайности. Я придумывалъ, какъ бы отъ него избавиться, и остановился на той мысли, что прекрасно было бы переслать его къ вамъ, въ Ирландію: онъ тамъ скоро сочинилъ бы какое-нибудь уголовное преступленіе, и тогда его безъ хлопотъ можно отправить въ ссылку. Поговорите объ этомъ съ адвокатомъ Коргисомъ; я знаю, онъ оказывалъ подобныя услуги.

Кери здорова. Я вчера получилъ отъ нея письмо. Когда самъ буду писать ей, перешлю вашъ поклонъ. Буду дожидаться здѣсь, въ Констанцѣ, вашего отвѣта. Пишите же скорѣе

Вашему преданнѣйшему

Кенни Дж. Додду.

ПИСЬМО IV

Джемсъ Доддъ Роберту Дулэнъ, Е. В., въ Trinity-College, въ Дублинъ.

Брегенцъ.

Милый Бобъ,

Не хотѣлъ писать тебѣ отсюда, потому-что наша здѣшняя жизнь представляетъ мало эффектнаго; но получилъ нынѣ поутру письмо съ добрыми вѣстями и не могу не сообщить ихъ тебѣ. Дѣло состоитъ въ томъ, что товарищъ министра иностранныхъ дѣлъ извѣщаетъ моего старика о назначеніи меня чѣмъ-то куда-то, вслѣдствіе чего требуютъ меня въ Лондонъ для какого-то испытанія. Увѣдомленіе мое не слишкомъ-отчетливо; но таковъ дипломатическій слогъ, надобно же привыкать къ нему. Загвоздка тутъ въ испытаніи; лордъ Дж. увѣрялъ; что никакихъ испытаній не бываетъ, потому-то я и прельстился было дипломатическою службою. Тайвертонъ, впрочемъ, говоритъ, что все можно «подмазать»; кого тутъ надобно «подмазать»: министра, или кого-нибудь изъ низшихъ чиновниковъ, еще не знаю; но, разумѣется, безъ этого ни одно дѣло въ Англіи не обходится — развѣ мало такихъ дѣльцовъ, какъ я, получаютъ мѣста?

Я обязанъ этимъ опредѣленіемъ Тайвертону: онъ писалъ пропасть писемъ и хлопоталъ такъ горячо, какъ о своемъ собственномъ дѣлѣ. По секрету онъ мнѣ говоритъ, что кандидатовъ были цѣлыя сотни, и дивится моей удачѣ. Изъ всего, однако, вижу, что на первый разъ мнѣ не дадутъ жалованья, и слѣдовательно моему старику надобно будетъ немного израсходоваться, потому-что attaché долженъ жить прилично, держать лошадей, и вообще, какъ говорится, «задавать тонъ». По-моему, военная служба лучше; но въ ней та невыгода, что армію посылаютъ, какъ въ ссылку, то въ Индію, то на Мысъ Доброй Надежды; дипломатъ выигрываетъ по-крайней-мѣрѣ то, что живетъ всегда въ какой-нибудь столицѣ.

Не знаю, куда меня назначатъ; недурно, еслибъ въ Неаполь; но можно жить и въ Вѣнѣ. Всѣ радуются моему счастью, кромѣ старика, который производитъ на насъ непріятный эффектъ, разсчитывая, сколько ему будетъ стоить моя дипломатическая жизнь, и жалѣя, что мундиръ съ золотымъ шитьемъ очень-дорогъ. Онъ, кажется, раскаявается, что не сдѣлалъ изъ меня медика или юриста. Матушка еще больше раздражаетъ его насмѣшками надъ тривіальностью его вкусовъ.

Какъ только состоится мое назначеніе въ посольство, употреблю всѣ силы, чтобъ уговорить нашего старика возвратиться въ Ирландію. Вопервыхъ, только соблюдая въ своемъ Додсборо строжайшую экономію, они могутъ давать мнѣ денегъ, сколько нужно для дипломатической жизни; вовторыхъ, если они будутъ странствовать около тѣхъ мѣстъ, гдѣ я буду состоять при посольствѣ, они будутъ меня страшно компрометировать своими манерами и промахами въ свѣтской жизни.

Письмо мое къ тебѣ будетъ по-необходимости коротко: завтра я отправляюсь въ Лондонъ, засвидѣтельствовать мое глубочайшее почтеніе и искреннѣйшую готовность къ услугамъ министерству иностранныхъ дѣлъ. Я, пожалуй, не прочь быль бы остаться и здѣсь еще недѣли на двѣ, потому-что лучшее время для уженья только-что начинается, и вчера мы, вдвоемъ, поймали одиннадцать большихъ и штукъ до тридцати мелкихъ форелей. Мѣстоположеніе Брегенца также прекрасно: съ одной стороны швейцарскія Альпы, съ другой — тирольскія горы. Городъ стоитъ на самомъ берегу озера, довольно-оригиналенъ и очень-живописенъ. Жители патріархальны, какъ только можно вообразить, и одѣваются преуродливо. Въ послѣднемъ Мери Анна не соглашается со мною, и нарисовала съ разныхъ стариковъ, парней и бабъ множество этюдовъ, которые, впрочемъ, тоже не красивѣе своихъ оригиналовъ.

Спѣшу прибавить «новѣйшее извѣстіе»: сейчасъ приходилъ въ мою комнату нашъ старикъ объявить, что у него нѣтъ въ наличности денегъ для моей поѣздки въ Лондонъ. Превосходно будетъ, если вся моя карьера разстроится ради какой-нибудь сотни фунтовъ. Кажется, старикъ нашъ прожилъ за границею втрое болѣе, нежели разсчитывалъ, и дѣла наши въ такомъ завидномъ положеніи, какъ у рѣдкаго банкрота.

Что жь, если общій корабль сядетъ на мель, я не буду много горевать: я готовь пуститься одинъ въ маленькой лодочкѣ. Когда ты получишь это письмо, великобританское правительство будетъ ужь имѣть новаго слугу, который однако и въ почетѣ, и безъ почета одинаково останется твоимъ вѣрнѣйшимъ другомъ.

Джемсъ Доддъ.

P. S. Сестра моя Кери писала, что будетъ здѣсь ныньче или завтра, чтобъ видѣться со мною до моего отъѣзда. По всему однако видно, что напрасно она торопится. Скверная будетъ штука, если старикъ въ-самомъ-дѣлѣ не найдетъ мнѣ денегъ на дорогу. Одна мысль объ этомъ бѣситъ меня.

ПИСЬМО V

Каролина Доддъ къ миссъ Коксъ, класной дамѣ въ институтѣ миссъ Минсингъ, на Черной Скалѣ, въ Ирландіи.

Брегенцъ.

Милая миссъ Коксъ,

Вѣроятно, мое письмо еще не было получено вами, когда вы отправили свое; я писала обо всемъ, что васъ интересуетъ и, какъ умѣла, отвѣчала на ваши заботливые вопросы. Думаю, однако, что теперь мое прежнее письмо ужь дошло до васъ и не хочу снова разсказывать, какъ я проводила время, опасаясь утомить повтореніемъ мелочныхъ подробностей даже вашу дружбу.

Все это время прожила я, попрежнему, у доброй мистриссъ Моррисъ, и только третьягодня возвратилась къ роднымъ, чтобъ увидѣться съ братомъ Джемсомъ до отъѣзда его въ Лондонъ, куда онъ ѣдетъ получить мѣсто но службѣ. Мама испугала меня, написавъ, что его пошлютъ въ Индію или въ Китай; но здѣсь онъ меня успокоилъ, сказавъ, что будетъ служить по дипломатической части и будетъ причисленъ къ одному изъ европейскихъ посольствъ.

Джемсъ очень-милъ и добръ; правда, онъ не умѣлъ сохранить себя отъ опасностей, соединенныхъ съ нашимъ путешествіемъ; но остался попрежнему искрененъ въ своихъ привязанностяхъ и благороденъ въ душѣ. Капитанъ Моррисъ, который очень-хорошо знаетъ жизнь, увѣренъ, что Джемсъ будетъ прекраснымъ человѣкомъ, и боится только одного: тѣсной дружбы его съ лордомъ Джорджемъ Тайвертономъ. Этого лорда капитанъ не любитъ и не хвалитъ. Правда, трудно вообразить людей, между которыми было бы менѣе общаго. Моррисъ непоколебимъ въ своихъ строгихъ понятіяхъ о чести; а Тайвертонъ, кажется, вовсе не таковъ, хотя и у него характеръ, быть-можетъ, въ-сущности добрый и услужливый. Онъ имѣетъ большое вліяніе на Джемса. Впрочемъ, это неудивительно, если Тайвертову удалось пріобрѣсть вліяніе и на всѣхъ другихъ членовъ нашего семейства; даже папа, при всей своей проницательности и разсудительности, расположенъ принимать его мнѣнія. Это тѣмъ замѣтнѣе для меня, что и долго не была въ своемъ семействѣ, а послѣ разлуки всякая перемѣна бываетъ очень-замѣтна. Мы живемъ за границею попрежнему, и тратимъ очень-много денегъ, конечно, отъ нашей неопытности и желанія блестѣть.

Но для того, чтобъ насладиться всѣми истинными удовольствіями путешествія по Европѣ, вовсе не нужно тратить тысячи фунтовъ. Моррисы, напримѣръ, имѣютъ гораздо-менѣе состоянія, нежели мы, а между-тѣмъ объѣхали всю Европу, и жить имъ нигдѣ не было разорительно. Вы пишете, милая миссъ Коксь, о своемъ намѣреніи переѣхать жить за границу, какъ скоро пріобрѣтете возможность позволить себѣ отдохнуть отъ постоянныхъ вашихъ трудовъ. Я воспользовалась вашимъ позволеніемъ и переговорила объ этомъ съ мистриссъ Моррисъ. Она сказала, что за границею въ лучшихъ климатахъ есть прекрасные города, гдѣ жизнь необыкновенно-дешева и дала мнѣ списокъ мѣстъ, гдѣ можно съ большимъ комфортомъ жить, расходуя меньше той суммы, какою будете располагать вы. Одни изъ этихъ городовъ въ Бельгіи, другіе въ Германіи, третьи въ Италіи. Вообразите, напримѣръ, что на Мозелѣ, въ самой живописной мѣстности, можно нанять прекрасный домикъ за двѣнадцать фунтовъ въ годъ и имѣть все остальное по такой же дешевой цѣнѣ. Вообразите себѣ, напримѣръ, столицу какого-нибудь маленькаго нѣмецкаго герцогства, гдѣ первый министръ получаетъ триста, а проживаетъ двѣсти фунтовъ въ годъ, гдѣ входъ въ театръ стоитъ четыре пенса и гдѣ дамы по вечерамъ сидятъ въ общественномъ саду съ работою въ рукахъ.

Я знаю, что есть такія же дешевыя мѣста въ Ирландіи, въ Шотландіи, быть-можетъ въ герцогствѣ Уэльскомъ, но тамъ общество будетъ чуждаться человѣка, живущаго такъ скромно. Здѣсь, напротивъ, ограниченность состоянія не помѣшаетъ вамъ бывать въ лучшемъ кругу.

Скажу вамъ нѣсколько словъ о Брегенцѣ, гдѣ мы теперь живемъ. Онъ лежитъ при маленькомъ заливѣ Брегенцскаго Озера, окруженъ высокими горами. Видъ на Брегенцъ съ озера живописенъ. Часть города построена на довольно-высокомъ холмѣ; улица, туда ведущая, такъ крута, что по ней можно подниматься только пѣшкомъ. На вершинѣ холма старинныя ворота, украшенныя странною и грубо-высѣченною статуею. Она представляетъ женщину, ѣдущую на конѣ по волнамъ. Легенда говоритъ, что, нѣсколько вѣковъ назадъ, дѣвушка изъ Брегенца жила въ Швейцаріи. Однажды ночью она подслушала, что швейцарцы хотятъ внезапно напасть на Брегенцъ; тотчасъ же она убѣжала тайкомъ, переплыла на лошади черезъ Рейнъ и успѣла достичь родины во-время, чтобъ предупредить городъ объ угрожающей ему опасности. Въ воспоминаніе объ этомъ подвигѣ поставлена ей статуя, прибавляетъ преданіе. Но сохранилось о героинѣ воспоминаніе, еще болѣе-поэтическое. Ночной сторожъ, каждую ночь, въ двѣнадцать часовъ провозглашаетъ имя этой дѣвушки, триста лѣтъ назадъ пробудившей въ полночь сонный городъ, спасенный тѣмъ отъ погибели. Не ручаюсь вамъ за историческую справедливость преданія; но сколько добродушной поэзіи въ этой неизмѣнной памяти объ оказанной когда-то услугѣ!

Я люблю, тихую, добродушную, патріархальную Германію и грустно мнѣ будетъ разставаться съ ною.

Когда и куда мы отправимся отсюда — не могу вамъ сказать навѣрное. Мама и Мери Аннѣ очень хотѣлось бы ѣхать въ Римъ и Неаполь; мнѣ самой было бы чрезвычайно-пріятно видѣть Италію; но опасаюсь, что поѣздка туда будетъ стоить слишкомъ-дорого, по-крайней-мѣрѣ при нашихъ вкусахъ и образѣ жизни.

Но нигдѣ не забудетъ милой своей наставницы, никогда не перестанетъ со всего откровенностью дружбы и благодарности повѣрять ей всѣ свои мысли и чувства, нѣжно ее любящая

Каролина Доддъ.

ПИСЬМО VI

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галларъ, въ Додсборо.

Брегенцъ.

Милая Молли,

Особенному счастью я обязана тѣмъ, что наконецъ-таки получила письмо ваше, адресованное въ Фрейбургъ; потому-что въ Германіи четыре Фрейбурга, и письмо ваше постепенно перебывало во всѣхъ четырехъ, пока дошло до меня.

Напрасно вы уговариваете меня возвратиться. Чѣмъ болѣе живу я въ чужихъ краяхъ, тѣмъ болѣе привязываюсь къ здѣшней жизни. Ни въ Англіи, ни въ Ирландіи не умѣютъ пріятно проводить время, не умѣютъ веселиться. Въ маленькомъ городкѣ, изъ котораго теперь пишу вамъ, больше развлеченій, нежели въ Дублинѣ. Какъ же вы хотите, чтобъ я разсталась съ чужими краями?

Всѣ мы, слава Богу, здоровы; кромѣ того, что К. Дж., по обыкновенію, хандритъ и ворчитъ, все у насъ хорошо; и самъ К. Дж. могъ бы радоваться, еслибъ не врожденная угрюмость и неуживчивость его характера. Джемсу обѣщано прекрасное мѣсто по дипломатической части. Получивъ извѣстіе объ этомъ, я такъ встревожилась, что едва не упала въ обморокъ. Мнѣ вообразилось, что моего бѣднаго Джемса зашлютъ куда-нибудь въ Азію, на островъ Малагу или въ Гименейскія Горы; но лордъ Джорджъ сказалъ, что его опредѣлятъ къ одному изъ важнѣйшихъ европейскихъ дворовъ; и въ-самомъ-дѣлѣ, онъ можетъ тамъ принести большую пользу англійскимъ дѣламъ своею привлекательною наружностью. Мой Джемсъ рѣшительно картинка, заглядѣнье и какъ двѣ капли воды похожъ на бѣднаго Тома Мек-Керти, который былъ убитъ своими земляками въ «морозный годъ». Я убѣждена, что Джемсъ найдетъ себѣ знатную и богатую невѣсту. Расходы но случаю поѣздки Джемса въ Лондонъ задержали насъ здѣсь. К. Дж. говоритъ, что у него довольно выходитъ денегъ и на Джемса, что намъ не остается средствъ выѣхать отсюда. Но, отправивъ Джемса, мы вытребуемъ, чтобъ на зиму ѣхать въ Италію. Лордъ Дж. говоритъ совершенно-справедливо: «быть за границею и не съѣздить въ Италію то же самое, что встать изъ-за стола, не дождавшись индюшки съ трюфлями». — «Не-уже-ли, говоритъ онъ: вы удовольствуетесь ростбифомъ, который очень-питателенъ для желудка, но вовсе не соблазнителенъ для изящнаго вкуса, не даетъ пищи воображенію». Какъ это сравненіе вѣрно, Молли! Дѣйствительно, сердце человѣческое требуетъ высшихъ наслажденій.

Васъ удивитъ, что лордъ Дж. опять съ нами; и меня удивило его возвращеніе. Не знаю его намѣреній; но то вѣрно, что его привлекаетъ къ намъ Мери Анна; впрочемъ, она такъ хорошо понимаетъ жизнь, что и не боюсь за нее. Я совершенно-справедливо сказала вчера К. Дж.: «Браните чужіе края, какъ вамъ угодно, К. Дж.; осуждайте здѣсь и кухню и нравственность, и легкія вина и женщинъ; но вы согласитесь, что въ чужихъ краяхъ одно по-крайней-мѣрѣ хорошо: здѣсь не влюбляются». Да, милая Молли, здѣсь неслыхано, чтобъ дѣвушка выходила замужъ по любви.

Кстати о бракахъ. Бетти (нынѣ ужь не Коббъ, а Thaüdey) пріискала себѣ прекраснаго мужа. Это чудовище ѣстъ и пьетъ неимовѣрно-много. Я боюсь и подумать о томъ, какъ разсердится К. Дж., узнавъ, сколько стоитъ намъ его содержаніе. Потому я велѣла трактирщику ставить въ счетъ только половину того, что онъ съѣстъ и выпьетъ, а другую половину издержекъ на столъ его уплачиваю изъ собственныхъ денегъ. Бетти съ утра до ночи плачетъ, потому-что онъ бьетъ ее; но если кто-нибудь другой скажетъ противъ него хоть слово, Бетти выходитъ изъ себя и готова наговорить ужаснѣйшихъ дерзостей.

Впрочемъ, все это, быть-можетъ, къ-лучшему, потому-что нѣсколько развлекаетъ меня. Я здѣсь умираю отъ скуки. Меня утѣшаетъ только то, что Мери Анна говоритъ: восхищаться чѣмъ бы то ни было, показывать, что намъ весело, гдѣ бы то ни было — признакъ самаго дурнаго тона. Скучать ныньче въ модѣ. Быть-можетъ, поэтому и лордъ Дж. уговариваетъ насъ ѣхать на нѣсколько недѣль къ озеру Комо, я готова, потому-что скучнѣе, нежели здѣсь, не будетъ на Комо; кромѣ-того, Комо это въ Италіи, гдѣ мы непремѣнно хотимъ быть.

Оканчиваю здѣсь письмо, потому-что почтмейстеръ прекращаетъ пріемъ писемъ, какъ только захочется ему обѣдать, а нынѣшній день, какъ мнѣ сказали, онъ уйдетъ обѣдать рано; но на слѣдующей недѣлѣ приготовлю вамъ подробное письмо обо всемъ.

Искренно любящая васъ

Джемима Доддъ.

P. S. Комо очень-пріятно, какъ мнѣ объяснила Мери Анна: туда съѣзжается вся европейская аристократія, и мы тамъ пріобрѣтемъ на зиму множество свѣтскихъ знакомствъ.

ПИСЬМО VII

Кенни Дж. Доддъ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Брегенцъ.

Милый Томъ,

Нынѣшній день не почтовый, но я пользуюсь нѣсколькими минутами домашняго перемирія, чтобъ отвѣчать на ваши вопросы, неочень-умѣстные. Говорю вамъ прямо, подружески: вы столько же понимаете жизнь, сколько понимаетъ кротъ астрономію.

При поѣздкѣ за границу мы имѣли цѣль; благоразумна она или нѣтъ — это все-равно; но ея достиженіе обусловливается только широкимъ, роскошнымъ образомъ жизни, который ставятъ въ-уровень съ лучшимъ обществомъ, даетъ право на аристократическія знакомства.

Вѣроятно, вы не будете противъ этого спорить. Скажите жь теперь, къ чему безпрестанные ваши толки объ экономіи, разсчетливости и прочихъ пустякахъ?

Вы возразите, что мы не умѣли достигнуть своей цѣли; отвѣчаю: только потому, что не могли съ блескомъ поддерживать начатаго съ блескомъ. Мы потеряли битву потому, что у насъ недостало боевыхъ снарядовъ. Теперь скажите мнѣ: виноватъ ли поставщикъ, если армія терпитъ нужду? Такъ думаю не я одинъ. Лордъ Джорджъ, которому я какъ-то показалъ ваше письмо, былъ скандализированъ его содержаніемъ. Не хочу оскорблять васъ, Томъ, но онъ выразился такъ: «Счастье для вашего друга Порселя, что онъ управляетъ не моимъ имѣніемъ». — «Еслибъ Ирландія подвергалась землетрясеніямъ, сказалъ онъ: — еслибъ поля покрывались тамъ потоками лавы, я понималъ бы объясненія вашего управляющаго; но при недостаткѣ такихъ фактовъ, они для меня совершенно-загадочны».

Кромѣ-того, замѣчу, что въ жалобахъ вашихъ утомительное однообразіе. Хоть для курьёза, напишите что-нибудь повеселѣй и пощадите меня отъ ирландскихъ дождей, долговъ, гнилого картофеля и пр. Вы скажете, что напрасно я хочу забыть о своихъ дѣлахъ; не безпокойтесь, нельзя забыть о шпанскихъ мушкахъ, когда онѣ прилѣплены къ спинѣ.

Джемсъ вчера отправился въ Лондонъ. Собрать его въ дорогу стоило мнѣ порядочныхъ денегъ; мэккертіевское наслѣдство теперь прожито, и нужно все ваше финансовое искусство для снабженія меня къ новому походу достаточнымъ количествомъ провіанта.

Да, Томъ, мы отправляемся въ Италію. Я долго спорилъ, но меня, сбили на всѣхъ пунктахъ: артистическомъ, нравственномъ и экономическомъ. Главнымъ состязателемъ былъ лордъ Дж., «ѣхать за границу и не быть въ Италіи, говоритъ онъ, то же самое, что одѣться на балъ, дойдти до дверей бальной залы и вернуться назадъ». Впрочемъ, онъ устроилъ нашу поѣздку прекрасно и экономически. По случаю нанялъ онъ для насъ виллу на озерѣ Комо, за самую ничтожную цѣну. Потомъ нашелъ намъ веттурино, возвращающагося безъ сѣдоковъ, и потому взявшаго самую сходную плату. Лордъ Дж. говоритъ: «Конечно, ѣхать съ веттурино несовсѣмъ-элегантно; но мы выигрываемъ этимъ пятьдесятъ наполеондоровъ». Мистриссъ Д. ни за что не согласилась бы, еслибъ подозрѣвала это; потому онъ сказалъ ей, что всѣ аристократы ѣздятъ такимъ образомъ, и что намъ, по-счастью, попался тотъ самый веттурино, который возилъ въ Римъ принца Альберта.

Онъ долженъ запречь въ нашу карету четырехъ лошадей, и трехъ въ свой экипажъ, на которомъ ѣдетъ прислуга. Платить дорожныя пошлины по мостамъ и проч. должны мы; ремонтъ также нашъ; кромѣ-того, за каждый день мы платимъ ему пять наполеондоровъ, и должны дать, по пріѣздѣ, Buona mano, или подарокъ, если останемся довольны.

Мы хотѣли ѣхать завтра, но мистриссъ Д. отлагаетъ до субботы, потому-что «пятница тяжелый день»; что жь, я самъ тому вѣрю: вѣдь я женился въ пятницу; впрочемъ, я оставилъ въ секретѣ это соображеніе. Кстати о свадьбахъ. Скажу на вашъ вопросъ, что Тайвертонъ любитъ Джемса, но жениться на одной изъ его сестеръ и не думаетъ. Это все фантазіи мистриссъ Д. Впрочемъ, я радъ ея заблужденію, потому-что мысль объ аристократическихъ связяхъ мирительно дѣйствуетъ на ея сердце. Лордъ-женихъ для нея то же, что креазотная пилюля для раздраженнаго зуба. Вы спрашиваете: если Тайвертонъ не женихъ, зачѣмъ же мы допускаемъ его такъ сближаться съ нами? Какъ вы смѣшны! Да просто мы его любимъ потому, что онъ отличный малый, отлично-знающій свѣтъ и пріятный собесѣдникъ.

Вы говорите, что «я, повидимому, сталъ не такъ строго судить о людяхъ», и приписываете это вліянію заграничной жизни. Признаюсь, что вы не ошибаетесь: я мирюсь съ чужими краями. Дѣйствительно, снисходительность, съ какою смотрятъ здѣсь на человѣческія слабости, очень-пріятна.

Конецъ осени мы думаемъ провесть близь Комо, а на зиму поѣдемъ на югъ. До половины января проживемъ во Флоренціи, потомъ до начала весны въ Римѣ, оттуда проѣдемъ въ Неаполь и возвратимся въ Римъ къ пасхѣ, чтобъ видѣть церемоніи. Послѣ того можно будетъ подумать о сѣверныхъ краяхъ. Переѣзды и, слѣдовательно, расходы, порядочные. Но лордъ Дж… говорить; «предоставьте эту часть мнѣ, я принимаю на себя всѣ дорожныя хлопоты». Если путешествіемъ онъ будетъ распоряжаться такъ же хорошо, какъ моими векселями, мы останемся довольны. Онъ имѣетъ необыкновенный талантъ все превращать въ деньги. Теперь вы не можете пожаловаться, чтобъ наши обстоятельства и планы были вамъ мало извѣстны. Прощайте жь, пока.

Шплюгенъ. Гостинница. Понедѣльникъ.

Я думалъ, что письмо давно ужь отправлено къ вамъ, но, открывъ нынѣ письменный ящикъ, нашелъ его тамъ. Да, съ каждымъ днемъ я становлюсь разсѣяннѣе. Вотъ мы, какъ видите, на самой вершинѣ альпійскаго хребта, въ маленькой гостинницѣ, куда прибыли вчера и увидѣли повсюду глубокій, блестящій снѣгъ. Путь нашъ до-сихъ-поръ былъ скученъ и утомителенъ. Пришлось порядкомъ и поголодать. Теперь отдыхаемъ.

Тайвертонъ уже три раза горячо спорилъ съ веттурино, который говоритъ, что на колесахъ ѣхать далѣе нельзя, потому-что выпалъ глубокій снѣгъ; а по условію, говоритъ онъ, не обязывался онъ везти насъ на-саняхъ; потому, заключаетъ онъ, мы должны здѣсь ждать, пока дорога очистится. Между-тѣмъ снѣгъ падаетъ сильнѣе-и-сильнѣе. Тайвертонъ настаиваетъ, чтобъ веттурино везъ насъ. Судьею здѣсь содержатель гостиницы, у котораго мы должны будемъ нанять сани, если веттурино не обязанъ везти насъ. Потому можно предвидѣть, каковъ будетъ приговоръ.

А вотъ явился и Тайвертонъ объявить мнѣ приговоръ. Мы должны отпустить веттурино, уплативъ ему всѣ дорожныя издержки до Милана, Buona mano, или подарокъ, который слѣдовало дать ему только тогда, если будемъ имъ довольны, и, сверхъ-того, еще «приличное вознагражденіе за то, что задерживали его». Послѣ того, мы можемъ жить въ гостинницѣ, пока дорога исправится, и тогда можемъ пріискать себѣ лошадей.

Четверкъ. Шплюгенскаяи гостинница.

Вотъ ужъ седьмой день мы прозябаемъ и мерзнемъ въ гнусной гостинницѣ, куда жаль было бы загнать и порядочную собаку. Сколько еще недѣль пришлось бы намъ оставаться тутъ — неизвѣстно, еслибъ не открылъ пути къ освобожденію непредвидѣнный случай. Оказалось, что ныньче ночью два семейства проѣхали черезъ Шплюгенъ безъ всякой задержки, только перемѣнивъ лошадей. Вы не повѣрите, милый Томъ, чти намъ сказали на вопросъ: «почему намъ нельзя было сдѣлать такъ же?» — намъ сказали, что мы могли выѣхать когда намъ было угодно; что мы оставались здѣсь только по собственному капризу, желая ѣхать не иначе, какъ на колесахъ, что невозможно. Какъ вамъ это нравится? Я вспыхнулъ, по шумъ въ ушахъ напомнилъ мнѣ, что я могу надѣлать убытковъ обществу застраховала жизни, если не удержу своего волненія. Распустивъ галстухъ и смочивъ голову холодною водой, теперь чувствую себя лучше. Кери — милая дѣвушка — ухаживала за мною, и развеселила меня анекдотомъ объ одномъ джентльменѣ, который нанялъ веттурино отъ Генуи до Рима, съ условіемъ доѣхать въ девять дней. Веттурино спѣшилъ, думая получить Buona mano, если доставитъ своего пассажира ранѣе срока; и дѣйствительно, привезъ его въ Римъ на восьмой день, измучивъ лошадей. Что же сказалъ ему джентльменъ, когда веттурино попросилъ разсчета? — «Мой другъ, ты долженъ былъ везти меня девять дней; потому я у тебя вычитаю, сколько слѣдуетъ за полугоры сутки.

Однакожь мой припадокъ оставилъ слѣды: подагру въ лѣвой ногѣ; но теперь она затихаетъ и мы можемъ скоро отправиться.

Тайвертонъ нанялъ у трактирщика двѣнадцать маленькихъ саней; на каждыя сани здѣсь сажаютъ только по одному человѣку. Завтра выѣзжаемъ и къ вечеру будемъ въ Кьявеннѣ.

Адресуйте намъ въ „виллу на озерѣ Комо“. Надѣюсь вскорѣ по пріѣздѣ получить отъ васъ письмо съ деньгами, о которыхъ повторяю мою убѣдительную просьбу. Adieu. Вашъ преданный

Кенни Дж. Доддъ.

ПИСЬМО VIII

Мери Анна Доддъ къ миссъ Дулэнъ, въ Боллидулэнѣ

Шплюгенскія Альпы.

Милая Китти,

Пишу эти строки въ домикѣ, выстроенномъ на Шплюгенскомъ Хребтѣ для пріюта застигнутымъ бурею. Мы теперь на высотѣ семи тысячъ футовъ; вокругъ насъ лежитъ снѣгъ въ пятьдесятъ футовъ. Вчера мы, не слушая предостереженіи проводниковъ, отправились изъ шплюгенской гостинницы. Папа говорилъ, что если его не повезутъ, онъ пойдетъ пѣшкомъ, и спорить съ нимъ было невозможно. При отъѣздѣ кавалькада наша была очень живописна: впереди ѣхали длинныя, низкія сани, нагруженныя камнями, для проложенія дороги и развѣдыванія, нѣтъ ли подъ снѣгомъ проваловъ; за ними слѣдовали трои саней съ багажомъ; потомъ сани мама, съ опытнымъ проводникомъ Бернгардомъ, братъ котораго провожалъ Наполеона; за мама ѣхала Кери, за Кери я. Папа ѣхалъ позади всѣхъ; слуги и служанки были посажены вмѣстѣ съ багажомъ. Арьергардъ составляли нѣсколько другихъ саней съ людьми, которые должны были, въ случаѣ надобности, расчищать дорогу заступами и лопатами. Поѣздъ оканчивали сани съ веревками, баграми и другими снарядами, предвозвѣщавшими бѣдствія и опасности. Мы были одѣты ужасными чудовищами; кромѣ мѣховыхъ сапоговъ, шапокъ и рукавицъ, у насъ на лицахъ были чехлы, въ родѣ вуалей, для защиты отъ снѣжной пыли. Все это придавало такой безобразный видъ, что я была рада необходимости каждому изъ насъ ѣхать на особенныхъ саняхъ.

Нѣсколько миль мы проѣхали очень-хорошо; снѣгъ былъ твердъ, лошади могли иногда ѣхать небольшою рысью, и тогда бубенчики ихъ звенѣли очень-пріятно. Дорога шла зигзагами вверхъ по крутой горѣ, кавалькада стягивалась и растягивалась живописнѣйшимъ образомъ. Голоса звонко раздавались въ тишинѣ утра; блестящія снѣговыя поляны и холмы и, внизу, деревня Шплюгенъ — все это вмѣстѣ составляло прекрасный пейзажъ. Я замечталась. Мой проводникъ, красивый горецъ, видя мои блестящіе глаза, вообразилъ, что я испугалась, началъ успоконвать меня, увѣрять, что нѣтъ никакой опасности, а еслибъ и была, то онъ скорѣе… Продолжать ли мнѣ? не покажется даже моей милой Китти ребяческою суетностью наслажденіе, которое доставляетъ впечатлительному сердцу нѣжная преданность, кто бы ни былъ человѣкъ, подвергающійся вліянію нашей красоты?

Мы потеряли изъ виду деревню; мы достигли дикихъ, но величественныхъ мѣстностей, гдѣ повсюду глазамъ нашимъ представлялось взволнованное снѣжное море. Мы ѣхали по дѣвственному снѣгу и путь нашъ направлялся только по высокимъ вехамъ. Замѣтно было, что мы подвигались впередъ не безъ опасностей, потому-что мы часто останавливались; люди, воруженные заступами и лопатами, безпрестанно то уходили впередъ, то возвращались. Наконецъ мы привыкли къ этимъ остановкамъ и нѣсколько успокоились; но наши проводники были, казалось, взволнованы; они собирались кружками, горячо разсуждали; они всматривались въ небо; видно было, что они встревожены перемѣною погоды. Папа успѣлъ перерѣзать нѣкоторыя изъ веревокъ, прикрѣплявшихъ его къ санямъ, и, послѣ многихъ усилій, высвободилъ голову изъ-подъ трехъ попонъ, которыми былъ обвязанъ.

— Близко вершина? закричалъ онъ поанглійски: — много намъ еще подниматься въ въ гору?

Разумѣется, его вопросовъ никто не понималъ; но, замѣтивъ, что онъ выпутался, трое изъ проводниковъ бросились на него, и, послѣ непродолжительной борьбы, въ которой онъ столкнулъ двоихъ въ снѣгъ, ему опять завязали голову шерстяными саванами. Я сначала боялась, что онъ задохнется, но успокоилась, видя, что попоны продолжаютъ шевелиться. Этотъ случай былъ мнѣ единственнымъ развлеченіемъ до поздняго вечера, когда вдругъ зашумѣлъ вокругъ насъ рѣзкій вѣтеръ и мой проводникъ сказалъ, что мы теперь на какомъ-то мѣстѣ съ длиннымъ именемъ, а лучше было бъ, еслибъ мы успѣли доѣхать до другаго мѣста, имя котораго еще длиннѣе.

Я спросила его: почему же? Но мой вопросъ замеръ въ складкахъ капюшона и я должна была ограничиться собственными соображеніями, какъ вдругъ мы остановились и проводники начали съ крикомъ спорить, воротиться намъ, или ѣхать дальше. Я была такъ завязана, что, конечно, не могла разслышать словъ, но жесты были ясны. Одинъ изъ проводниковъ, горячо-доказывавшій, что надобно ѣхать впередъ, особенно привлекъ мое вниманіе; хотя онъ былъ, можно сказать, навьюченъ огромнымъ плащомъ, но движенія его отличались благородствомъ; въ его осанкѣ было что-то повелительное. Онъ переспорилъ всѣхъ и мы двинулись впередъ. Я слѣдила за интереснымъ незнакомцемъ, пока могла, но онъ ушелъ въ сторону; я не могла поворотить голову, какъ вдругъ — вообрази мое изумленіе, мой испугъ, Китти — какъ вдругъ онъ тихо сказалъ, склонившись надъ моимъ ухомъ: «не бойтесь, моя Мери: я храню васъ». Это былъ лордъ Джоржъ! Онъ занялъ на моихъ саняхъ мѣсто проводника. Какое мужество, какая преданность! Я думала, что онъ съ комфортомъ ѣдетъ, привязанный къ санямъ, подобно мнѣ, а онъ для меня боролся съ опасностями, холодомъ и бурнымъ вѣтромъ!

Съ той минуты, милая Китти, я не замѣчала опасностей, окружающихъ меня. Я видѣла только его, сидящаго рядомъ со мною такъ близко ко мнѣ и такъ далеко, потому-что нѣсколько мѣховыхъ шубъ образовали между нами стѣну. Ахъ, Китти! онъ назвалъ меня: «моя Мери»! Онъ искалъ моей руки, но не могъ найдти ее между шубами; онъ могъ только нѣжно пожать мой локоть. Я не боялась, я не замѣчала свиста бури, грохота обваловъ: онъ былъ подлѣ меня, онъ хранилъ меня: какая опасность была мнѣ страшна? Мы выѣхали на верхнюю площадь горы; вдали торчали нѣсколько пиковъ, не защищая насъ; тутъ вихрь рванулъ съ ужаснѣйшею свирѣпостью, неся на насъ цѣлыя облака снѣжной пыли; повсюду лежали огромные сугробы; переднія сани съ каменьями увязли въ снѣгу; лошади остановились въ изнеможеніи. Вдругъ лошадь саней мама упала; судорожно поднимаясь, она изорвала одну изъ веревочныхъ постромокъ, замѣнявшихъ оглобли, потомъ бросилась, таща сани за остальную постромку; сани потеряли равновѣсіе и опрокинулись. Мама страшно вскрикнула; я поблѣднѣла; но въ ту же минуту лордъ Дж. сказалъ, наклонясь къ моему уху: «ничего, ничего; она упала въ мягкій снѣгъ; она не ушиблась»; въ смятеніи, лошадь Кери рванулась впередъ, но въ ту же минуту провалилась по грудь; проводникъ успѣлъ схватить Кери. Теперь дошла очередь до меня; лордъ Дж. неустрашимо бросился впередъ, хватая мою лошадь за узду; но она вырвалась у него бѣшенымъ прыжкомъ, порвала веревки и дико ускакала, оставивъ мои сани глубоко-завязшими между двухъ снѣговыхъ стѣнъ. Папа соскочилъ, чтобъ помочь намъ; но платье и попоны его были такъ тяжелы, что онъ упалъ на спину и лежалъ, громко крича, не будучи въ силахъ встать.

Буря, казалось, выжидала этой минуты, чтобъ разразиться со всею свирѣпостью; вихрь крутилъ и низвергалъ на насъ огромныя массы снѣга, который ложился глубокимъ слоемъ, занося лошадей по самую спину; люди тонули въ немъ по грудь. Кругомъ насъ раздавался грохотъ низвергающихся лавинъ; воздухъ потемнѣлъ, какъ-будто наставала ночь. Слова не могутъ дать ни малѣйшаго понятія объ этой сценѣ смятенія, ужаса, отчаянія. Крики и проклятія проводниковъ, вопли смертельной тоски сливались съ ревомъ и свистомъ бури, съ грохотомъ обваловъ. Возы съ багажомъ совершенно провалились; Бетти, погружавшаяся вмѣстѣ съ ними, была спасена неимовѣрными усиліями проводниковъ. Патрикъ, получивъ въ спину ударъ отъ лошади, подумалъ, что его толкнулъ одинъ изъ проводниковъ, бросился на мнимаго противника и завязалъ съ нимъ драку. Ѳаддей, мужъ Бетти, куда-то пропалъ. Въ довершеніе всего, папа, думая подкрѣпиться водкой, въ смущеніи, выпилъ почти цѣлую бутылку притиранья, которымъ умывается мама, и кричалъ, что онъ отравился. Мама я не видѣла; но толпа, суетившаяся около ея саней, доказывала, что ей дурно.

Не могу передать тебѣ всѣхъ сценъ, быстро-смѣнявшихъ одна другую; опасности и забавные случаи — все тутъ было. Наши усилія поправить свое положеніе кончались нелѣпыми катастрофами; на каждомъ шагу мы падали или погружались по самыя плечи въ мягкій, глубокій снѣгъ. Лошади ужь и не пытались вставать; онѣ лежали, заносимыя снѣгомъ, какъ бы имъ опротивѣла борьба за свое спасенье. Къ-счастью, въ числѣ уцѣлѣвшаго багажа была наша карета, стоявшая, со снятыми колесами, на саняхъ. Мама, Кери и я были въ нее посажены; къ санямъ, на которыхъ она стояла, припрягли всѣхъ лошадей; проводники также схватились за постромки и неимовѣрными усиліями сани съ каретою были сдвинуты; папа и Бетти были наскоро привязаны къ другимъ санямъ и мы медленно потащились впередъ.

Когда мама усѣлась въ карету и нѣсколько отдохнула отъ ужаса, съ нею сдѣлался нервическій припадокъ; по, къ-счастью, лордъ Дж. нашелъ ту бутылку, которой напрасно искалъ папа, и нервы мама успокоились. Онъ, бѣдняжка, никакъ не соглашался сѣсть съ нами въ карету, и все шелъ пѣшкомъ; какъ у него достало силы вынесть этотъ ужасный путь — незнаю; дивное самоотверженіе одушевляло его. Какъ медленно мы ѣхали, можно судить изъ того, что передъ нами расчищали дорогу заступами и лопатами; ежеминутно надобно было вытаскивать лошадей и людей, связывать рвавшіяся веревки, ставить на полозья сани папа, которыя безпрестанно опрокидывались. Въ три часа мы проѣхали не болѣе мили. Наконецъ, около полуночи, добрались мы до каменнаго зданія, стоявшаго среди снѣжной поляны. Оно было занесено снѣгомъ; окна укрѣплены желѣзными рѣшетками; на кровлѣ лежали тяжелые камни, чтобъ не сорвало ее вѣтромъ. Намъ сказали, что это домъ, выстроенный для спасенія застигнутыхъ бурею, и что мы должны въ немъ дождаться, пока погода утихнетъ.

— Тутъ ужь есть люди, сказала Каролина, когда мы приблизились къ дому: — видите, тамъ огонь?

Въ-самомъ-дѣлѣ, подъѣхавъ еще ближе, мы увидѣли у дверей толпу проводниковъ; за домомъ стояло нѣсколько экипажей и саней.

Проводники начали перекликаться, и мы узнали, что домъ занятъ путешественниками, которые выѣхали изъ Шплюгена сутками ранѣе насъ, и бѣдствовали на дорогѣ еще ужаснѣе, нежели мы.

Наша встрѣча съ папа въ кухнѣ (такъ я назову комнату въ нижнемъ этажѣ этого мрачнаго дома) была трогательна, потому-что папа выпилъ много водки, желая поправить свой желудокъ послѣ отравы, и теперь ему воображалось, что мы въ Додсборо; папа обнималъ всѣхъ и поздравлялъ съ возвращеніемъ домой. Мама ужаснулась, думая, что онъ лишился разсудка, и съ нею началась истерика. Десятка два проводниковъ и прислуги тутъ же пили «schnaps», ѣли, курили, кричали, шутили, не обращая вниманія на наши страданія. Наконецъ намъ удалось отвести папа въ другую комнату и уложить въ постель, съ хорошимъ матрасомъ; тамъ былъ и каминъ, въ которомъ развели мы пріятный огонь, Мама успокоилась. Лордъ Дж. сдѣлалъ ей чай въ чугунномъ горшкѣ и, вмѣсто чашки, съ рѣдкою находчивостью употребилъ въ дѣло свою бритвенницу. Мы всѣ отогрѣлись и развеселились.

Путешественники, занявшіе комнаты въ верхнемъ этажѣ, повидимому, имѣли съ собой довольно запасовъ, потому-что мимо насъ безпрестанно проносилъ лакей ихъ блюда, ароматическій запахъ которыхъ удивительно возбуждалъ нашъ аппетитъ. Лордъ Дж. увѣрялъ даже, что ему послышалось, будто-бы у нихъ хлопнула пробка шампанскаго. Мы хотѣли разузнать, кто эти путешественники; но проводники могли сказать намъ только, что путешественниковъ двое, джентльменъ и леди, и что они ѣхали въ собственной каретѣ англійскаго фасона.

— Надобно прибѣгнуть къ сильнымъ мѣрамъ, сказалъ наконецъ лордъ Дж. Я войду ошибкою въ ихъ комнату и познакомлюсь съ ними.

Мы старались уговорить его не дѣлать этого; но, Китти, у него твердая воля и ничто не въ-состояніи поколебать его рѣшимости. Онъ ушелъ; хлопнула тяжелая дверь, потомъ хлопнула другая дверь; нѣсколько секундъ продолжалась пауза; наконецъ мнѣ и Кери послышался веселый смѣхъ, затѣмъ опять настала тишина. Впрочемъ, быть-можетъ, намъ и слышенъ былъ бы какой-нибудь разговоръ, еслибъ мама въ это время не почивала: ея тяжелое дыханіе не давало ничего разслушать. Черезъ нѣсколько минутъ Кери послѣдовала примѣру мама; я одна осталась сидѣть у огня, и въ эти-то минуты одинокаго ожиданія дѣлюсь моими мыслями съ милымъ своимъ другомъ, несравненною Китти.

Уже около трехъ часовъ ночи. На небѣ не видно ни мѣсяца, ни звѣздъ; повсюду мракъ. Вѣтеръ завываетъ и, кажется, готовъ поколебать стѣны крѣпкаго нашего убѣжища. По-временамъ слышится громъ низвергающихся лавинъ. На нѣсколько миль кругомъ насъ снѣжная пустыня. А ты, Китти, спокойно почиваешь теперь или, быть-можетъ, ты нѣжно думаешь о своей Мери Аннѣ, которая раскрываетъ теперь тебѣ тайны своей души. Ахъ, не осуждай меня за ту странную смѣсь чувствъ и мыслей, которую ты найдешь въ этомъ письмѣ: такова человѣческая жизнь. Бѣдное мое сердце наполнено и страхомъ и надеждою, и высокими замыслами и робкими опасеніями. Ахъ, еслибъ ты была со мною! У тебя нашла бы я совѣтъ, ободреніе, помощь.

Лордъ Дж. не возвращается. Чѣмъ объяснить это? Все смолкло въ угрюмомъ зданіи. Сердце мое стѣсняется опасеніями, замираетъ отъ боязни чего-то, мнѣ самой неизвѣстнаго. Почтовый курьеръ проѣзжаетъ мимо этого зданія въ пять часовъ и, быть можетъ, я окончу свое письмо подъ вліяніемъ грустной тоски, которая теперь овладѣла мною.

Вообрази, мой другъ, какое mal-à-propos. Кто наши сосѣды — какъ ты думаешь? Мистеръ и мистриссъ Гор-Гэмптонъ, подобно намъ, отправляющіеся въ Италію! Что можетъ быть непріятнѣе, оскорбительнѣе такой встрѣчи? Ты помнишь нашу прежнюю короткость, можно сказать, дружбу; помнишь, какимъ несчастнымъ обстоятельствомъ она была прекращена. Лордъ Джорджъ, возвратившійся наконецъ въ нашу комнату, сказалъ мнѣ, что мистеръ и мистриссъ Гор-Гэмптонъ въ одномъ домѣ съ нами! Но, вмѣсто-того, чтобъ раздѣлять мое неудовольствіе, онъ, кажется, находитъ такое столкновеніе очень-милымъ и забавнымъ. Конечно, онъ не знаетъ характера мама, не знаетъ, на что она можетъ рѣшиться. Не знаю, чѣмъ это можетъ кончиться. Кажется, намъ прійдется пробыть здѣсь наступающій день; и вотъ, подъ одною кровлею, на вершинѣ шплюгенскихъ Альповъ, бьются сердца, исполненныя ревностью, ненавистью, мщеніемъ, презрѣніемъ!

Я, со слезами на глазахъ, спросила лорда Джорджа: что намъ дѣлать? Но онъ, повидимому, не понимаетъ затруднительности нашего положенія, потому-что отвѣчалъ: «Дѣлать тутъ ровно нечего». Потомъ, на повторенные мои вопросы, онъ отвѣчалъ: «О, Гор-Гэмптоны люди лучшаго тона: отъ нихъ нельзя ожидать никакой непріятности. Будьте увѣрены, они съумѣютъ держать себя совершенно-прилично». Я не понимаю его словъ, Китти. Стеченіе обстоятельствъ, или, пофранцузскому выраженію, situation, очень-странно. Благовоспитанность, хорошій тонъ, соблюденіе приличій тогда только могутъ распутать непріятныя отношенія, когда обѣ враждебныя стороны проникнуты этими прекрасными понятіями; но что произойдетъ, когда одинъ изъ враговъ неукротимъ и лишенъ всякой тонкости, всякой деликатности?

Но какъ ни желала бы я сообщить тебѣ результатъ нашей встрѣчи, я должна запечатать письмо. Лордъ Джорджъ беретъ его съ собою и сейчасъ отправляется въ Toll-haus, лежащій въ трехъ миляхъ отсюда. Двое изъ нашихъ проводниковъ отказываются идти далѣе, и мы принуждены прибѣгнуть къ мѣстному начальству. Лордъ Джорджъ отправляется искать правосудія. Милый лордъ Джорджъ! онъ не щадитъ себя для насъ и говоритъ, что готовъ на смерть «за одно привѣтливое слово, за одинъ благосклонный взглядъ» твоей

Мери Анны.

P. S. Съ курьеромъ, который провозитъ почту, вѣроятно, случилось какое-нибудь несчастіе. Онъ проѣзжаетъ здѣсь ночью; теперь ужь свѣтаетъ, а его еще нѣтъ. Мы въ ужасномъ безпокойствѣ; мы не знаемъ, что съ нами будетъ.

ПИСЬМО IX

Мистриссъ Доддъ къ Мистриссъ Мери Галларъ, въ Броффѣ.

Колико, въ Италіи.

Милая Молли,

Послѣ утомительнаго и безпокойнаго путешествія, которое разстроило бы нервы носорога, мы наконецъ отдыхаемъ въ Италіи. Двои сутки мы провели среди снѣговыхъ горъ, при пятнадцати градусахъ мороза выше замерзательнаго нуля, который означается на бодрометрѣ, такъ-что, можно сказать, лишались всякой бодрости и всякой надежды на спасеніе; и во всемъ этомъ была виновата непредусмотрительность К. Дж. Вообразите себѣ разсказы путешественниковъ объ ужасахъ Шпицбергена и вы получите нѣкоторое понятіе о нашемъ положеніи. Это удовольствіе стоило намъ осьмнадцати фунтовъ. — Ужели? спросите вы. — Да; К. Дж. и не думаетъ исправляться. Я надѣялась, что урокъ, недавно имъ полученный въ Германіи, когда о его похожденіяхъ было напечатано во всѣхъ газетахъ, принесетъ ему пользу — ни мало! Я вамъ разскажу случай, вполнѣ-обнаруживающій его прекрасныя качества. Послѣ мучительнаго переѣзда по альпамъ, достигли мы такъ-называемаго «Дома для убѣжища застигнутыхъ бурею». Изнуренная опасностями пути, я бросилась на постель и заснула. Поутру, когда я встала, Мери Анна сказала мнѣ, что въ «Домѣ убѣжища» вмѣстѣ съ нами нашли пріютъ какіе-то англійскіе путешественники, взявшіе съ собою на дорогу хорошій запасъ провизіи. Дѣйствительно, лакей поставилъ на столѣ кофе и завтракъ; отворилась дверь и путешественники, мужчина и дама, вошли. Я не вѣрила своимъ глазамъ; но она преспокойно сѣла за столъ, не обращая на меня вниманія, нимало не смутившись. Я наблюдала за нею, не сводя испытующаго взгляда съ ея наглаго лица. Я все еще не могла опомниться, думала, что мои глаза меня обманываютъ, боролась съ недоумѣніемъ, какъ вошелъ въ комнату К. Дж. «Я объискалъ всѣ углы, милая Джемима, допрашивалъ всѣхъ: нигдѣ, ни у кого нельзя купить куска. Но говорятъ, что у англичанъ, которые»… онъ не могъ договорить фразы, потому-что въ эту минуту взглянулъ на завтракающихъ.

— Что за чудо, мистриссъ Д.? сказалъ онъ: — вѣдь это наша добрая мистриссъ Горъ-Гэмптонъ; это она, она!..

— Я увѣрена, что для васъ встрѣча съ нею неожиданна, отвѣчала я, взглянувъ на него съ горькою укоризною.

— Еще бы! сказалъ онъ, стараясь улыбнуться: — я думаю, что и не воображалъ этого страннаго столкновенія. Но во всякомъ случаѣ, очень-радъ ему: теперь мы по-крайней-мѣрѣ не умремъ съ голоду.

Вы поймете, Молли, что я скорѣе перенесла бы всѣ мученія безводныхъ пустынь, нежели дотронулась бы до куска, принадлежащаго ей. Но не успѣла я сказать слова, какъ ужь мой К. Дж. идетъ къ столу, раскланиваясь, улыбаясь, ухмыляясь и, вѣроятно, воображая себя очаровательнымъ. Она и не подняла на него взгляда отъ чашки съ чаемъ, которую пила, но спутникъ ея вставилъ въ глазъ стеклышко и безстыдно глядѣлъ прямо въ лицо К. Дж.

— Если не ошибаюсь, сказалъ К. Дж.: — имѣю честь и удовольствіе видѣть…

— Ошибаетесь, почтеннѣйшій, жестоко ошибаетесь: съ-роду васъ не видывалъ.

— Я имѣлъ удовольствіе говорить, что узнаю не васъ, сэръ, а миледи, мистриссъ Горъ-Гэмптонъ.

Она при этихъ словахъ приподняла голову и посмотрѣла на К. Дж. такъ спокойно, будто-бы онъ восковая кукла, какія выставляются въ окнахъ у парикмахеровъ.

— Узнаёте меня, madame, говоритъ онъ нѣжнымъ голосомъ: — или я долженъ напомнить вамъ свое имя?

— Я опасаюсь, что оно мнѣ ничего не напомнитъ, отвѣчаетъ она съ самою оскорбительною улыбкою сожалѣнія.

— Но вѣдь вы — мистриссъ Горъ-Гэмптонъ? спрашиваетъ онъ, дрожа отъ любви и отъ изумленія.

— Пожалуйста, Аугустъ, избавь меня отъ него, говоритъ она, прихлебывая свой чай.

— Не-уже-ли вы не понимаете, милостивый государь… не-уже-ли вы не видите… что вы ошиблись… что вы въ заблужденіи?

— Говорю, что видятъ глаза мои, милостивый государь, отвѣчалъ К. Дж.:- передо мою сидитъ дама, которая со мною… наединѣ со мною проѣхала двѣсти семьдесятъ миль; она жила со мною въ гостинницѣ на одной квартирѣ, обѣдала за однимъ столомъ и, скажу болѣе, она…

Но терпѣніе мое истощилось, милая Молли. Человѣческое сердце не можетъ выносить такихъ оскорбленій. Онъ хвалился при мнѣ своею низкою интригою и она не противорѣчила его словамъ. У меня вырвался крикъ, раздавшійся на весь домъ; я упала въ сильнѣйшемъ истерическомъ припадкѣ, какой только могла вынесть моя натура. Я изорвала въ клочки свой чепецъ, растрепала на себѣ волоса и, если правду мнѣ говорили, мои конвульсіи были ужасны. Я успокоилась только черезъ четыре часа. Но могу сказать, что страдала не я одна: К. Дж. изгибался, какъ нитка: съ нимъ были спазмы. Между-тѣмъ, она и ея спутникъ удалились, не сказавъ ни слова никому изъ насъ.

Ахъ, Молли, каково было выносить это? — не говорю ужь о той непріятности, что, при своемъ слабомъ сложеніи, должна я была кушать черный хлѣбъ съ лукомъ: другаго ничего не нашлось. Вотъ каковы были наши удовольствія на пути черезъ Альпы въ прекрасную Италію! Утѣшаюсь однако тѣмъ, что дала потомъ К. Дж. понять всю низость его поведенія.

Мы спустились къ подошвѣ горъ въ полночь; тутъ ждала насъ новая пріятность. Я вамъ говорила, что когда нашу карету ставили на сани, съ нея сняли колеса. Что же съ ними сдѣлали эти безумные проводники, какъ вы думаете? — отправили ихъ впередъ на другихъ саняхъ! И вотъ мы въ своей каретѣ очутились на грязной дорогѣ безъ колесъ, съ однѣми осями. У кого достало бы тутъ терпѣнія? Еще больше меня раздражило, что К. Дж., преспокойно усѣвшись на камень, хохоталъ до слезъ, глядя на насъ.

— Прекрасно! отлично! говорилъ онъ, съ лицомъ, обезображеннымъ отъ смѣха. — Теперь не жалѣю, что заѣхалъ сюда! Этотъ смѣхъ вознаграждаетъ меня за всю дорогу! Вотъ первое утѣшеніе, какое получаю отъ путешествія! Очень-радъ, очень-радъ!

Но у меня ужь не остается на листѣ мѣста, чтобъ передать вамъ отвѣтъ мой ему на эти слова; потому отлагаю его до слѣдующаго письма и остаюсь

вашею преданнѣйшею слугою

несчастная Джемима Доддъ.

ПИСЬМО X

Джемсъ Доддъ къ лорду Джорджу Тайвертону, въ Брегенцъ.

Общеевропейскій Отель, въ Гомбургѣ.

Милый Тайвертонъ,

Ты часто говаривалъ, что я проложу себѣ хорошую дорогу въ свѣтѣ — и твои предсказанія начинаютъ оправдываться. Когда мы съ гобою разставались, я твердо намѣревался идти по слѣдамъ Меттерниха и Пальмерстона. Жизнь представлялась мнѣ рядомъ блестящихъ дипломатическихъ успѣховъ; я ужь воображалъ, какъ Лондонъ подноситъ мнѣ дипломъ на титло своего гражданина [38], какъ меня приглашаютъ на обѣдъ къ королевѣ, какъ меня возводятъ въ перы. А теперь — что ты скажешь на это? — теперь мнѣ не до почестей и я бы не согласился быть министромъ иностранныхъ дѣлъ, еслибъ мнѣ предложили это мѣсто.

Чтобъ ты не вообразилъ меня сумасшедшимъ, объясню тебѣ причину переворота въ моихъ мысляхъ. Я скакалъ изъ Швейцаріи въ Англію съ посланническими мечтами, почти не обращая вниманія ни на дорогу, ни на спутниковъ, сидѣвшихъ рядомъ со мной въ дилижансѣ. Но когда мы доѣхали до Франкфурта, въ глаза мнѣ бросились объявленія, которыми были покрыты всѣ стѣны гостинницы: «Гамбургскія минеральныя воды. Послѣдняя и самая блестящая недѣля сезона» [39]. Затѣмъ слѣдовало великолѣпное описаніе гамбургскихъ удовольствій, длинный списокъ знатныхъ посѣтителей, скандалёзные намеки, анекдоты о лицахъ, сорвавшихъ банкъ и покупающихъ теперь замки и помѣстья на выигранныя сотни тысячъ. Я хотѣлъ посмѣяться этимъ пуфамъ… но, что дѣлать? — противъ воли мечталъ всю ночь объ игрѣ, воображалъ, что привожу въ отчаяніе банкира и т. д. Въ довершеніе всего, лакей поутру вошелъ ко мнѣ съ докладомъ, что коляска, которую вчера велѣлъ я приготовить, чтобъ ѣхать въ Гомбургъ, готова [40]. Я старался доказать ему, что вовсе не требовалъ коляски; но онъ твердо стоялъ на-своемъ, и видя, что судьба влечетъ меня въ Гомбургъ, чтобъ дать мнѣ мильйоны, я всталъ съ постели, одѣлся и сѣлъ въ коляску.

Видъ Гомбурга, представляющій очень-мало живописнаго, нѣсколько охладилъ меня; самое мѣстоположеніе этого городка говоритъ, что туда съѣзжаются только затѣмъ, чтобъ играть. «Ничего, подумалъ я: я ужь не новичокъ за зеленымъ столомъ. Закину удочку, попробую счастія: будетъ удача — хорошо; не будетъ — поищемъ рыбы въ другихъ водахъ». Старикъ наградилъ меня на дорогу, какъ ты знаешь, неочень-богато: у меня было всего сто-тридцать фунтовъ; потому я долженъ былъ соблюдать разсчетливость и могъ рискнуть развѣ какимъ-нибудь десяткомъ наполеондоровъ. Силою необыкновеннаго терпѣнія и вниманія удалось мнѣ въ то же утро составить изъ нихъ шестьдесятъ. Долго жить въ Гомбургѣ мнѣ было некогда, потому я сѣлъ играть и вечеромъ. На свои фонды въ три часа пріобрѣлъ я тридцать-двѣ тысячи франковъ. На слѣдующее утро, выигралъ еще столько же съ небольшою прибавкою, а вечеромъ — двадцать тысячъ, и видя, что фортуна начинаетъ шалить, пошелъ ужинать.

Я былъ совершенно-чужой въ Гомбургѣ, ни одного знакомаго лица не встрѣтилъ я тамъ, потому велѣлъ подать себѣ ужинъ въ отдѣльную комнату и, будучи въ духѣ, принялся пить тосты за собственное здоровье. Потомъ, почувствовавъ наклонность къ пѣнію, началъ удовлетворять ей съ такою ревностью, что возбудилъ общее вниманіе, и наконецъ лакей, съ учтивымъ поклономъ, попросилъ меня укротить мои музыкальные восторги, потому-что дама, занимающая сосѣднюю комнату, страдаетъ головною болью.

— Пожалуй, готовъ замолчать, если могу этимъ оказать ей услугу, сказалъ я, проникнутый веселымъ и добрымъ расположеніемъ духа, и, единственно для-того, чтобъ спросить что-нибудь, прибавилъ: — А что эта дама — молода?

— Молода и чрезвычайно-хороша собою, сэръ.

— Хороша?

— Необыкновенно-хороша; можно сказать, неземной красоты, сэръ.

— А какъ ея фамилія?

— Графиня де Сент-Оберъ, вдова знаменитаго графа де Сент-Обера, котораго имя, конечно, извѣстно господину лорду по газетамъ.

Но оно не было извѣстно по газетамъ господину лорду, который потому и продолжалъ разспросы. Изъ нихъ оказалось, что графъ, но несчастной неосторожности, застрѣлился на другой день послѣ свадьбы, и лакей чрезвычайно расчувствовался, описывая скорбь молодой супруги, такъ-что два раза сморкался и утиралъ глаза.

— Но теперь она ужь утѣшилась? спросилъ я.

— Не умѣю ничего сказать на это господину лорду, отвѣчалъ онъ, пожимая плечами: — она не выѣзжаетъ въ свѣтъ и, кажется, жизнь потеряла для нея прелесть. Единственное развлеченіе графини — уединенная прогулка въ паркѣ.

— Часто она прогуливается?

— Каждый день, въ опредѣленный насъ, ѣдетъ она въ паркъ за милю отсюда, въ уединенное мѣсто. Тамъ ждетъ ее верховая лошадь, и она ѣздитъ одна, иногда до поздняго вечера.

Это меня заинтересовало. Ты знаешь, я имѣю слабость къ хорошенькимъ наѣздницамъ. Оканчивая бутылку шампанскаго, я размечтался о прекрасной вдовѣ; потомъ легъ спать, намѣреваясь видѣть ее во снѣ; но, къ величайшему негодованію своему, проспалъ до утра, какъ тюлень.

Однако первою моею заботою поутру было послать черезъ лакея извиненіе въ томъ, что я имѣлъ несчастье побезпокоить графиню вчера вечеромъ, хотя льщу себя надеждою, что не былъ причиною усиленія боли.

Лакей принесъ мнѣ отвѣтъ, что «графиня благодаритъ меня за деликатную внимательность и чувствуетъ себя совершенно-хорошо».

— И даже можетъ ѣхать на прогулку, по обыкновенію?

— Точно такъ, сэръ.

— Почему ты это знаешь?

— Она приказала заложить карету, сэръ.

— Послушай, мой милый: не найдешь ли ты для меня экипажа, или, что еще лучше, хорошей верховой лошади?

— У Лагранжа есть пара отличныхъ верховыхъ лошадей, сэръ; князь Джучателли оставилъ ихъ вмѣстѣ съ грумомъ въ уплату тридцати тысячъ франковъ долга.

Черезъ четверть часа я ужь былъ у Лагранжа и осматривалъ лошадей: онѣ были превосходны. Тотчасъ же, я купилъ ихъ за шесть тысячъ франковъ и выбралъ собственно для себя «Боба», отличнаго гнѣдаго жеребца. Замѣть въ скобкахъ, милый Тайвертонъ, что, по прежнему маршруту, въ это самое утро долженъ былъ я представляться въ Лондонѣ тузамъ министерства иностранныхъ дѣлъ.

— Желаю всякаго удовольствія вамъ, господа! сказалъ я, усаживаясь въ сѣдлѣ: — а я здѣсь болѣе на своемъ мѣстѣ, нежели на казенномъ стулѣ, за вашими скучными столами.

Сопровождаемый грумомъ, я направился въ паркъ; скоро насъ опередилъ экипажъ графини, съ опущенными сторами. Паркъ пересѣченъ аллеями, и мнѣ было легко, держась боковыхъ дорожекъ, незамѣтно слѣдить за каретою. Черезъ полчаса ѣзды экипажъ остановился и графиня вышла.

Даже ты соглашаешься, что я знатокъ въ дѣлѣ амазонскаго костюма. Въ настоящемъ случаѣ шляпа, платье, перчатки, хлыстъ — все выдерживало строжайшую критику. Едва я успѣлъ осмотрѣть костюмъ графини и поймать на-лету взглядъ ея черныхъ глазъ, какъ она была ужь въ сѣдлѣ и черезъ минуту исчезла между деревьевъ. Она держалась восхитительно. До того времени я не имѣлъ понятія объ истинной наѣздницѣ

«Жалѣлъ, я думаю, бѣдный графъ, что застрѣлился!» подумалъ я, очарованный ловкостью амазонки, отъ которой не могъ оторвать мыслей, проѣзжая аллеи парка; вдругъ на перекресткѣ она промелькнула предо мною. Она скакала одна; грума не было за нею. «Онъ потерялъ свою госпожу; быть-можетъ, лошадь ее понесла, быть-можетъ, она въ опасности», подумалъ я и поскакалъ за нею; черезъ четверть часа я настигъ графиню; она неслась быстрымъ, по правильнымъ галопомъ; вдругъ остановилась: у нея упалъ хлыстъ; она указала мнѣ на него рукою. Я стремглавъ соскочилъ съ лошади, поднялъ его; она, краснѣя, извинялась въ своемъ повелительномъ жестѣ: она думала, что за нею скачетъ ея грумъ, отсутствіе котораго не было ею замѣчено. Не могу дать тебѣ понятія о восхитительности ея голоса, ея акцента; никогда я не слыхивалъ ничего столь очаровательнаго. О, чего не отдалъ бы я въ ту минуту за твой французскій прононсъ, милый Тайвертонъ! Тысячу франковъ заплатилъ бы я за одинъ изъ тѣхъ комплиментовъ, которые такъ эффектно ты говоришь опернымъ сиренамъ. Но языкъ плохо слушался меня на чуждомъ нарѣчіи; я однако высказалъ все, что только могъ придумать, недостаточность фразъ дополняя выраженіемъ глазъ, и довольно успѣшно, судя по тому, что она покраснѣла, благосклонно улыбаясь. Одну пользу принесла моя неопытность во французскомъ языкѣ: я не понималъ, позволяетъ она мнѣ сопровождать ее, или нѣтъ; потому смѣло и неотступно слѣдовалъ за нею въ прогулкѣ и даже рѣшился проводить ее до города.

Прельстивъ меня верховою ѣздою, она довершила очарованіе своимъ разговоромъ. Когда прошло первое смущеніе неожиданной встрѣчи, ея слова зазвучали съ такого невинною безискусственностью, что я положительно былъ плѣненъ. Она — осуществленный идеалъ свѣтской француженки, этого прелестнѣйшаго въ мірѣ существа, по твоимъ собственнымъ словамъ. Какъ мнѣ хотѣлось продлить нашу прогулку! Не знаю, замѣтила ли она, что, нарочно выбравъ окольную дорогу на возвратномъ пути, я достигъ счастья быть съ нею нѣсколько лишнихъ минутъ; но если замѣтила, то была такъ мила, что простила эту невинную хитрость, не обнаруживъ, что догадалась о ней. Недолго былъ я подлѣ нея, но она приковала меня къ себѣ на-вѣки. Ты смѣешься надъ влюбленными; но я скажу тебѣ, что моя графиня гораздо-лучше сицилійской княгини, которою ты восхищался въ Эмсѣ; она также брюнетка; но какимъ восхитительнымъ румянцемъ оживлено ея смуглое личико! Кромѣ-того, замѣть, моей графинѣ не больше двадцати двухъ лѣтъ. А еслибъ не исторія вдовства, ей нельзя было бы дать и девятнадцати.

Какое блаженство! и этимъ блаженствомъ я обязанъ себѣ одному: никто не помогалъ мнѣ; не было у меня ни общихъ съ нею друзей, ни рекомендательныхъ писемъ. «Я самъ нашелъ и побѣдилъ ее!» эта мысль можетъ внушать нѣкоторую гордость.

Ты, быть-можетъ, подумаешь, что я слишкомъ-самоувѣренъ, что минутный успѣхъ я называю побѣдою. Если такъ, ты ошибаешься, мой милый. Она ужь призналась, что твой покорнѣйшій слуга произвелъ въ ея чувствахъ переворотъ, который за двѣ недѣли она назвала бы невозможнымъ. Ирландская смѣлость одерживаетъ и въ любви такія же невѣроятныя побѣды, какъ на нолѣ битвы. Она сама говорила мнѣ, что не ожидала такой быстроты. Она, конечно думала, что я, покоряясь пошлой рутинѣ, цѣлый мѣсяцъ буду вести осаду букетами и другими приготовительными средствами — нѣтъ; я прямо сказалъ ей, что она — восхитительнѣйшее существо въ мірѣ; что было бы преступленіемъ оставлять ее въ одиночествѣ; что только ирландецъ способенъ любить ее достойнымъ образомъ, то-есть всею душою; что она должна выйдти за ирландца, который умѣетъ быть только героемъ и любовникомъ. Недѣлю она хохотала надъ этими словами; теперь, вотъ ужь три дня, не называетъ меня «monsieur le Sauvage», какъ прежде, а спрашиваетъ моего совѣта во всемъ; не дѣлаетъ шага безъ моего одобренія. Съ тобою, Тайвертонъ, всегда былъ я откровененъ, потому признаюсь, что употребилъ съ нею стратегему: безъ стратегемъ нельзя побѣдить ни въ битвѣ, ни въ любви. Такъ, напримѣръ, я сказалъ ей, что у отца моего огромныя богатства; что мать моя изъ княжеской фамиліи — что подтвердитъ и сама матушка, какъ ты знаешь; о себѣ я намекнулъ только, что предпочту дипломатическимъ почестямъ скромное семейное счастье, насколько оно возможно съ четырьмя тысячами фунтовъ дохода и очаровательною женою.

Я сказалъ: «четыре тысячи фунтовъ», потому-что больше ненужно. У насъ съ нею часто споры по поводу моихъ расходовъ. Я бросаю деньги горстями; я отбиваю у богатѣйшихъ иностранцевъ все, что только есть блестящаго въ магазинахъ; мои комнаты наполнены картинами, японскими вазами, хрусталемъ — все для-того только, чтобъ придать себѣ славу богача. И еслибъ ты слышалъ, какъ она бранитъ меня за мотовство, какъ умоляетъ меня вспомнить, что le prince (такъ называетъ она батюшку) можетъ быть недоволенъ моею расточительностью!

Я едва удерживаюсь отъ хохота при этомъ; и еслибъ не зналъ, что буду примѣрнымъ мужемъ и сдѣлаю ее вполнѣ счастливою, то стыдился бы, что такъ ее обманываю. Но цѣль у меня благородная и потому я спокоенъ совѣстью.

Я упомянулъ тебѣ о нашей свадьбѣ: она рѣшена. Препятствіе только одно: она дала обѣщаніе не вступать во второй бракъ и хочетъ просить разрѣшенія у своего дяди, кардинала (страшнаго богача, прибавлю мимоходомъ; она его наслѣдница; и ты увидишь, какія лошади, какое вино, какія сигары будутъ у меня, когда онъ покинетъ бренный міръ, чего надобно ждать въ скоромъ времени). А пока, ты долженъ мнѣ помочь кое въ чемъ, именно: подобно всѣмъ иностранкамъ, моя графиня знаетъ какъ-нельзя-лучше нашу аристократію; она постоянно меня спрашиваетъ, знакомъ ли я съ маркизомъ такимъ-то, съ герцогинею такою-то, и мнѣ чрезвычайно-затруднительно пріискивать причины, почему я незнакомъ ни съ однимъ титулованнымъ лицомъ. Пожалуйста, пришли мнѣ рекомендательныя письма къ троимъ или четверымъ изъ нашихъ аристократовъ, живущихъ теперь въ Гамбургѣ. Списокъ ихъ посылаю тебѣ, и ты вѣрно найдешь въ немъ нѣсколько добрыхъ пріятелей, которые не откажутся хоть на улицѣ раскланиваться съ твоимъ другомъ. А большаго я и не требую.

Ожидаю отъ тебя еще другаго одолженіи: сдѣлай милость, передай извѣстіе обо мнѣ моему старику. Самъ я совѣщусь писать ему, съ одной стороны, потому, что недавнее происшествіе (о которомъ напишу послѣ) сдѣлало его подозрительнымъ; съ другой, онъ будетъ сердиться за то, что я не доѣхалъ до Англіи, хотя, клянусь тебѣ, я бросилъ бы должность на другой же день по опредѣленіи, еслибъ и получилъ ее. Вѣдь меня сдѣлали бы, много-много, секретаремъ посольства въ Гагѣ, Туринѣ, или другомъ подобномъ городѣ, гдѣ можно умереть со скуки. А твой Джемсъ Доддъ мѣтитъ выше.

Тебѣ интересно знать наши планы. Сколько могу предвидѣть, мы женимся уже по пріѣздѣ въ Италію, не раньше. Кардиналъ, вѣроятно, пришлетъ намъ разрѣшеніе въ Миланъ; тогда съ ея стороны не будетъ затрудненій. Эта узкость понятій и неразрывная съ нею боязливость въ обращеніи — одно, что мнѣ въ ней ненравится. Она читала мнѣ однажды длинныя нравоученія за то, что я поцаловалъ у ней ручку! Она даже грозилась, что будетъ со мною видѣться не иначе, какъ при m-lle Pauline, своей горничной! Я чуть не обмеръ отъ страха. Впрочемъ, если такая скромность смѣшна въ невѣстѣ, то пріятна въ женѣ.

Тебѣ конечно угодно знать, какъ велико ея состояніе? Я самъ не знаю объ этомъ ничего опредѣленнаго. Образъ ея жизни великолѣпенъ: а то показываетъ большія средства — вотъ и все, что могу предполагать. Впрочемъ, я спокоенъ: цѣлый бельэтажъ въ лучшей гостинницѣ, четыре верховыя лошади, двѣ кареты, толпа лакеевъ, горничныхъ, и т. д. достаточно ручаются за полноту кошелька.

Моихъ средствъ надолго недостанетъ, потому я долженъ повозможности торопить дѣло. Теперь тебѣ извѣстно все, милый Тайвертонъ; не оставь же меня твоими благими и мудрыми совѣтами. Вообще, обсуди все хорошенько и напиши, что ты думаешь.

Она чрезвычайно безпокоится о томъ, согласятся ли мои родные на нашу свадьбу — это очень скверно. Я старался внушить ей, что я совершенно независимъ отъ нихъ въ финансовомъ отношеніи (что и справедливо, если понимать въ томъ смыслѣ, что на наслѣдство не могу много разсчитывать), но вѣроятно понадобится, чтобъ ее успокоить, нѣчто въ родѣ формальнаго согласія и благословенія. Переговоры объ этомъ поручаю тебѣ, ты не откажешь мнѣ въ своихъ услугахъ.

Сейчасъ доставили мнѣ изъ Парижа, шкатулку съ ожерельемъ и другими, бездѣлушками, которыя выписалъ я въ подарокъ ей. Она восхищена ими, но не можетъ скрыть ужаса, пробуждаемаго въ ней моимъ мотовствомъ. Впрочемъ, двадцатью тысячами франковъ, которыя заплатилъ за эти вещи, я дешево купилъ вырвавшееся у ней восклицаніе: «мои жалкія сто тысячъ дохода будутъ ничтожны для человѣка, который такъ бросаетъ десятки тысячъ». Итакъ, милый Джорджъ, у насъ будетъ четыре тысячи фунтовъ дохода — несовсѣмъ-дурно!

Ѣдемъ съ нею прогуливаться верхомъ, потому кончаю письмо. Отвѣчай мнѣ поскорѣе, какъ слѣдуетъ доброму пріятелю, и позаботься, сколько можешь, о благоустройствѣ дѣлъ твоего преданнѣйшаго

Джемса Додда,

Адресуй мнѣ въ Луцернъ, потому-что она хочетъ, чтобъ мы уѣхали изъ Гомбурга: сплетни и разные пересуды уже начались, потому оставаться здѣсь дѣйствительно непріятно.

ПИСЬМО XI

Миссъ Мери Анна Доддъ къ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Villa Della Fonlana, Lago di Сото.

Милый мистеръ Порсель,

Бѣдный папа такъ страдаетъ со времени нашего пріѣзда въ Италію, что не можетъ отвѣчать самъ на ваши письма и принуждёнъ сдѣлать меня своимъ секретаремъ. По непріятному случаю съ нашею каретою, мы были принуждены оставаться въ деревушкѣ Колино, самое имя которой показываетъ, что она лежитъ въ мѣстности, неблагопріятствующей здоровью. Тутъ подагра, припадки которой чувствовалъ онъ уже съ недѣлю, усилилась такъ, что заставила его лечь въ постель. Медика нельзя было найдти ближе, какъ въ Миланѣ, за сорокъ миль, и вы можете судить, какъ мы безпокоились, дожидаясь его. Наконецъ онъ пріѣхалъ, пустилъ кровь папа въ понедѣльникъ, два раза повторялъ кровопусканіе во вторникъ, и хочетъ опять прибѣгнуть съ этому благодѣтельному средству нынѣ, если только силы паціента позволятъ употребить его. Конечно, вслѣдствіе всего этого, папа чувствуетъ большую слабость; но по-крайней-мѣрѣ онъ теперь можетъ продиктовать мнѣ нѣсколько строкъ въ отвѣтъ на ваши письма. Что касается уплаты мистеру Краузеру, папа говоритъ, что не можетъ въ настоящее время платить ему и едва когда-нибудь удовлетворить его требованія. Въ какой формѣ передать ему отвѣть папа — совершенно зависитъ отъ васъ. Гаррисъ также долженъ подождать, пока ему заплатятъ. Не соглашайтесь на просьбы Гели уменьшить арендную плату; напротивъ, прогоните его съ фермы, если онъ будетъ неисправенъ. Деньги въ «Больницу для бѣдныхъ» взнесите, потому-что, по словамъ папа, она помогаетъ искорененію нищихъ въ Ирландіи. Вексель, посланный вами, полученъ; но онъ слишкомъ ничтоженъ, и папа васъ проситъ о присылкѣ, болѣе-значительныхъ суммъ. Онъ говоритъ, что это будетъ полезно его здоровью.

Могу прибавить, что мама и я готовы подвергнуться всякимъ лишеніямъ, даже отказать себѣ въ необходимомъ, лишь бы только принести пользу здоровью папа. Мама согласна на все, кромѣ возвращенія въ Ирландію. Мы ограничиваемъ себя во всемъ: не держимъ экипажа; столъ нашъ состоитъ изъ двухъ блюдъ; мы донашиваемъ старыя платья; совершенно отказались отъ общества. Если можете придумать еще какую-нибудь экономію, мама будетъ вамъ очень-благодарна: не упоминайте только о Додсборо, что повредить спокойному тону нашей переписки.

Присылайте письма на имя мама, потому-что папа теперь не можетъ заниматься дѣлами, и докторъ говоритъ, что онъ еще нескоро совершенно оправится. О Джемсѣ мы не знаемъ ничего съ-тѣхъ-поръ, какъ отпустили его; но съ нетерпѣніемъ ждемъ его письма или приказа о опредѣленіи его. Кери проситъ васъ не забывать, что она всегда была вашею любимицею и посылаетъ вамъ искреннѣйшее свое почтеніе, съ которымъ и я также имѣю честь остаться

Вашею покорнѣйшею слугою

Мери Анна Доддъ.

P. S. Неизвѣстно, когда папа выздоровѣетъ; потому мама думаетъ, что лучше всего будетъ высылать векселя на ея имя.

ПИСЬМО XII

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галлеръ, въ Додсборо.

Милая Молли,

Ваши письма адресуйте на виллу съ фонтанами у озера Комо; она такъ называется потому, что въ саду стоитъ мраморная лахань, надъ которой представлены, также изъ мрамора, три танцующія дѣвушки. Съ трехъ сторонъ вилла наша окружена озеромъ, а съ четвертой отрѣзана отъ земли высокою неприступною горою, черезъ которую нѣтъ и дороги, такъ-что доѣхать до насъ можно только водою. Съѣстные припасы привозятъ къ намъ въ лодкахъ; пока погода стоитъ хорошая, мы не терпимъ особенной нужды въ пищѣ. Но я не знаю, что будетъ съ нами, когда поднимутся осеннія бури. Туземцы ихъ не боятся, потому-что питаются оливками и большими дынями особеннаго рода, которыя называются у нихъ арбузами; но мы до этихъ арбузовъ не смѣемъ и дотрагиваться послѣ того, какъ ихъ попробовалъ К. Дж. Это случилось на дорогѣ, въ маленькой деревушкѣ, которая называется Колика. Онъ скушалъ ломоть арбуза; ему понравилось; онъ скушалъ другой, потомъ третій, и не отсталъ, пока не съѣлъ весь огромный арбузъ. Потомъ сказалъ мнѣ:

— Джемима, какъ называется эта деревня? Не та ли это, о которой сказано въ «Путеводителѣ», что плоды, въ ней растущіе, смертельно вредны иностранцамъ?

— Я не знаю, поищу однако въ книгѣ. Не успѣла я договорить этихъ словъ, какъ онъ страшно закричалъ:

— Пропалъ я! Смерть моя! смерть моя! умираю!

Всю ночь онъ промучился. Лордъ Джорджъ поскакалъ на разсвѣтѣ за докторомъ въ Миланъ и привезъ его къ вечеру. Токарь сказалъ, что черезъ полчаса всякая помощь была бы напрасна. Онъ выпустилъ изъ К. Дж. съ полведра крови, если не больше; потому-что, по новой лекарской системѣ, всѣ наши страданія происходятъ отъ крови. К. Дж. успокоился, благодаря ему, но очень ослабѣлъ, и теперь смиренъ какъ младенецъ. Его узнать нельзя, Молли; даже голосъ измѣнился. Кери не отходить отъ его постели. Иногда онъ даже забывается отъ слабости. Такъ, вчера, онъ принялъ лорда Джорджа за Джемса и началъ предостерегать сына отъ лорда:

«Остерегайся его, милый дружокъ мой Джемсъ: еслибъ равные не выгнали его изъ своего общества, онъ не сталъ бы таскаться за нами. Повѣрь мнѣ, милый, онъ ненадежный человѣкъ и какъ бы я радъ былъ отвязаться отъ него…»

Лордъ Джорджъ показалъ видъ, что не понимаетъ и хотѣлъ замять разговоръ, заговоривъ что-то о парламентѣ; но К. Дж. продолжалъ: «Вотъ мой милый, вѣдь кажется и по дѣлу о разводѣ Палата Лордовъ нашла, что онъ виноватъ».

«Онъ бредитъ», сказалъ лордъ и далъ намъ знакъ уйдти изъ комнаты, оставивъ съ нимъ одну Кери. Въ-самомъ-дѣлѣ, бѣдный К. Дж. говорилъ совершено-непонятно. Каролина умѣетъ за нимъ ухаживать. Хорошо, по-крайней-мѣрѣ, что, при недостаткѣ другихъ достоинствъ, отличается она хотя этимъ.

Вы не можете вообразить себѣ, милая Молли, какая тоска жить здѣсь. Вотъ ужь три недѣли, у меня не высыхаютъ глаза отъ слезъ. Бетти Коббъ тоже плачетъ: у ней свое горе: гадкій уродъ, за котораго она вышла, бѣжалъ, обобравъ у ней всѣ деньги, серьги, даже, платья. Горничная Мери Анны говоритъ, что у него дома есть жена. Прекрасную партію составила Бетти!

Не знаю, сколько времени прійдется намъ жить въ этомъ несносномъ мѣстѣ. Докторъ думаетъ, что выздоровленіе К. Дж. можетъ продлиться на нѣсколько недѣль. Мы даже опасаемся, что голова у него навѣкъ останется въ затмѣніи. Такъ, напримѣръ, вчера мы думали, что онъ дремлетъ; но онъ открылъ одинъ глазъ и попросилъ Кери приподнять стору, чтобъ видно было въ окно. Долго смотрѣлъ онъ на озеро, подходящее къ самому дому, и сталъ улыбаться. «Что онъ думаетъ?» сказала я шопотомъ; но онъ услышалъ и сказалъ: «Вотъ что я думалъ, Джемима: я думалъ, что это озеро хорошее убѣжище отъ тюрьмы». Тутъ я увидѣла, что его забвеніе прошло и прежній разсудокъ возвратился къ нему.

Вотъ, милая Молли, вѣрный разсказъ о нашей бѣдственной жизни. Пожалѣйте о вашей Джемимѣ. Кери идетъ на полчаса гулять по террасѣ. К. Дж., не заботясь ни о комъ изъ насъ, посылаетъ ее каждый вечеръ гулять, и я должна занять ея мѣсто на это время. Тоскуя и скучая, остаюсь

ваша навсегда

Джемима Доддъ.

ПИСЬМО XIII

Миссъ Мери Анна Доддъ къ миссъ Дулэнъ, въ Боллидулэнъ.

Villa della Fontana. Сото.

Забыть тебя… нѣтъ, моя несравненная Китти! Какъ могла ты написать такія жестокія слова? Забыть тебя, значитъ забыть о свѣтлыхъ дняхъ дѣтства, о драгоцѣнныхъ воспоминаніяхъ юности, о первыхъ волненіяхъ сердца, раскрывающагося невѣдомымъ дотолѣ ощущеніямъ, о томъ времени, когда мечты становятся дѣйствительностью. Причиною моего молчанія была тяжелая, можно сказать, опасная болѣзнь папа, возбуждавшая въ насъ даже опасенія за его жизнь. Только въ послѣднее время могла я отдохнуть душою и предаться наслажденію безпечности. Теперь онъ каждый день на два или на три часа встаетъ съ постели, можетъ кушать легкія блюда, даже принимать участіе въ разговорѣ; мы еще должны беречь его слабое здоровье, но съ каждымъ днемъ онъ замѣтно чувствуетъ себя лучше; онъ уже начинаетъ смѣяться, становится похожъ на себя.

Теперь ты видишь, почему я могла забыть о перепискѣ съ тобою, милая Китти. Я была такъ занята одной мыслью — о здоровьѣ папа, что даже не помню, писала ль тебѣ изъ Италіи и говорила ль о нашей восхитительной виллѣ. Она построена на мысѣ острова Комо, и принадлежитъ князю Бельджіано, владѣнія котораго такъ огромны, что онъ платитъ правительству однихъ налоговъ съ земли до мильйона франковъ, какъ слышала я отъ лорда Джорджа, которому, по дружбѣ, онъ согласился отдать въ наймы эту виллу, одну изъ прекраснѣйшихъ на всемъ озерѣ. Вообрази, Китти, великолѣпный мраморный фасадъ, съ дорическимъ портикомъ, отражающійся въ водѣ, которая омываетъ ступени крыльца. За виллою снѣговая гора; вилла осѣнена померанцевыми, лимонными, оливковыми деревьями, дикими кактусами, виноградными лозами, величественными кедрами; воздухъ наполненъ благоуханіемъ. Не только природа окружаетъ насъ картиною дивнаго своего богатства, чудной красоты; не только горы и холмы, лѣса и вода соединяются въ гармонически-прелестныхъ очертаніяхъ: самая атмосфера наполняетъ здѣсь грудь мою какимъ-то страстнымъ восторгомъ, котораго не знаютъ жители Сѣвера. Самый языкъ звучитъ магическою мелодіею: пѣсня гондольера, фонарь рыбака, скользящій ночью но темной синевѣ озера — все говоритъ здѣсь: Италія! Италія! дивная, несравненная страна! страна страстной, мелодической пѣсни, земля поэзіи, земля любви!

Ахъ, милая Китти, какъ восхитительны прелестныя ночи на террасѣ, гдѣ, слѣдя взоромъ за падающими звѣздами, прислушиваясь къ нѣжнымъ звукамъ далекой мелодіи, мы сидимъ, тихо нашептывая другъ другу свои чувства! Какъ тогда бьется сердце въ тактъ съ плескомъ озера о скалы прибрежья! Какъ восхищенъ духъ упоительною сценою итальянской ночи! Лордъ Джорджъ восхитителенъ; въ Италіи все существо его обновилось, оживилось. О! вы не знаете въ туманной-Англіи, что такое молодость, что такое жизнь. За Альпами, тамъ, на холодномъ Сѣверѣ, онъ былъ похожъ на этихъ людей, у которыхъ разсчитаны всѣ движенія. Но какія сокровища скрывались въ этой бурной груди подъ корою условныхъ фразъ и чувствъ! Какъ страстенъ, какъ откровененъ здѣсь онъ! Онъ разсказалъ мнѣ всю свою жизнь. Молодость его прошла въ Оксфордѣ, среди оргій и блестящихъ ученыхъ тріумфовъ; потомъ онъ былъ гусаромъ, сталъ членомъ парламента и покрылъ себя безсмертною славою на политическомъ поприщѣ. Но для меня было странно, Китти, что даже въ эти минуты безграничной откровенности онъ не касался воспоминаніемъ несчастныхъ узъ, убившихъ его жизнь; однажды, мнѣ казалось, онъ былъ близокъ къ тяжелому признанію; оно трепетало на его устахъ; но онъ только вздохнулъ, тяжело вздохнулъ и сказалъ: «Остается разсказать еще эпизодъ моей жизни самый печальный, самый ужасный эпизодъ ея… но я не въ силахъ говорить о немъ теперь». Мое сердце сильно билось; но онъ былъ погруженъ въ свою печаль. Наконецъ онъ прервалъ долгое молчаніе, пламенно прижалъ мою руку къ своимъ губамъ и вскричалъ: «А когда пріидетъ время говорить о томъ, прійдетъ мнѣ съ нимъ вмѣстѣ часъ повергнуть къ ногамъ вашимъ имя и богатство моё, назвать васъ нѣжнѣйшимъ изъ всѣхъ именъ, именемъ…» Вообрази же, Китти, что въ эту самую минуту, когда рѣшительное признаніе было почти высказано, въ этотъ самый мигъ сестра моя, незнающая деликатности въ подобныхъ случаяхъ, подошла къ намъ, спрашивая у меня, гдѣ лимоны, нужные для лимонада папа! Я никогда не прощу ей этого безчувственнаго поступка. Оправданіе, которое она потомъ придумала, еще болѣе увеличиваетъ вину ея. Вообрази, когда мы пришли въ мою комнату, она сказала:

— Я была увѣрена, что тебѣ будетъ очень-пріятенъ случай избавиться отъ этого скучнаго лорда Тайвертона.

О, Китти, еслибъ ты видѣла, еслибъ ты слышала того, о комъ она такъ выражалась! Но я только сказала ей:

— Такое замѣчаніе свидѣтельствуетъ о необыкновенной вашей проницательности; вы, Кери, первая открыли, что лордъ Тайвертонъ скучный человѣкъ.

— Я хотѣла только сказать, что его вѣчные толки о себѣ салонъ наконецъ должны наскучить, и что занимательнѣйшій человѣкъ въ мірѣ будетъ болѣе интересенъ, если иногда будетъ говорить о чемъ-нибудь, кромѣ себя…

— Какъ, напримѣръ, капитанъ Моррисъ, рѣзко сказала я.

— Пожалуй, сказала она, улыбаясь: — капитанъ Моррисъ даже совершенно не говоритъ о себѣ. Съ этими словами она вышла изъ комнаты.

Замѣчаніе Кери объясняется тѣмъ, что она завидуетъ высокому положенію, какое занимаетъ въ свѣтѣ лордъ Джорджъ. Она понимаетъ, какъ жалокъ ея капитанъ передъ нимъ; а чувство это неочень-пріятно. Впрочемъ, она должна знать, что я готова сдѣлать все, зависящее отъ меня, чтобъ уменьшить бездну, раздѣляющую этихъ двухъ людей; но видитъ также, что уничтожить ее выше моихъ силъ; но ужь это не моя вина.

Ты отдаешь справедливость моему сердцу, Китти, выражая свою увѣренность въ томъ, что я желаю всякаго счастія доктору Бельтону; я желаю ему успѣховъ на новомъ поприщѣ дѣятельности. Но мое знаніе свѣта и жизни увѣряетъ меня, что лучше было бъ ему остаться въ той скромной сферѣ, которая такъ соотвѣтствуетъ его талантамъ. Ты говоришь мнѣ, что въ Дублинѣ онъ имѣлъ счастіе на одномъ обѣдѣ познакомиться съ графомъ Дервудомъ, нашимъ посланникомъ въ Испаніи, который былъ такъ пораженъ его дарованіями, знаніями и скромностью, что предложилъ ему быть медикомъ при посольствѣ, и что докторъ Б. принялъ это предложеніе. Конечно, оно очень-лестно; но разсказъ твой совершенно-невѣроятенъ. Позволь тебѣ сказать, что, по всей вѣроятности Б. обязанъ своимъ счастіемъ единственно вліянію лорда Тайвертона графъ Дервудъ его дядя. Если даже допустить, что графъ и ничтожный деревенскій докторъ встрѣтились за обѣдомъ (что вовсе неправдоподобно), то вѣроятно ли, чтобъ завязался между ними разговоръ? А если даже и сказалъ ему графъ что-нибудь, то развѣ два-три бѣглыя слова о холерѣ, или что-нибудь подобное, и заговорилъ съ другими собесѣдниками, не дожидаясь его отвѣта. Согласись, что тутъ некогда и не въ чемъ было Б. обнаружить свои достоинства. Я прямо спрашивала объ этомъ лорда Дж.; сначала онъ не хотѣлъ признаться, но потомъ, улыбаясь, сказалъ: «Что жь, вѣдь съ моей стороны было очень-ловкою продѣлкою удалить доктора въ Испанію; вѣдь онъ былъ встарину вашимъ обожателемъ — не правда ли?»

Ты видишь, какъ просто произошло это, повидимому, странное возвышеніе доктора Б. мы начинаемъ сильно безпокоиться о Джемсѣ. Онъ уѣхалъ уже съ мѣсяцъ, а мы не получали отъ него еще ни строки. Письмо твоего брата къ нему лежитъ, ожидая его или адреса его. Итакъ, и Робертъ ничего не знаетъ о его судьбѣ?

Прости же, моя милая Китти. Ты видишь, сколько у меня безпокойствъ и волненій; но я попрежнему остаюсь

искренно-любящая тебя

Мери Анна Доддъ.

P. S. Сейчасъ принесли къ лорду Тайвертону письмо, адресъ котораго писанъ почеркомъ Джемса. Оно было адресовано въ Брегенцъ, потому странствовало долго изъ почтамта въ почтамтъ, пока нашло насъ. Горю нетерпѣніемъ узнать, что онъ пишетъ. Прости.

ПИСЬМО XIV

Кенни Джемсъ Доддъ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Озеро Комо.

Милый Томъ,

Начинаю письмо нынѣ, а допишу его развѣ черезъ нѣсколько дней, потому-что еще очень-слабъ физически и душевно, и могу писать только по нѣскольку строкъ. Мери Анна извѣщала васъ о моей болѣзни, слѣдовательно оставимъ въ сторонѣ этотъ непріятный предметъ. Не ожидайте также отъ меня описанія Италіи, потому-что до-сихъ-поръ я не выходилъ еще изъ комнаты, слѣдовательно знаю Италію почти такъ же плохо, какъ всѣ наши безчисленные туристы, поучающіе публику своими разсказами. Скажу только, что видъ изъ моего окна прекрасенъ и что итальянцы живутъ не одними макаронами, какъ у насъ обыкновенно думаютъ — нѣтъ, они ѣдятъ мясо, хлѣбъ, овощи, какъ и всѣ остальные люди.

Девять часовъ вечера.

Принимаюсь за продолженіе письма, потому-что Кери позволила мнѣ пять минутъ побесѣдовать съ вами. Ахъ, какая милая, добрая дѣвушка моя Кери! Какъ она заботится о больномъ отцѣ! Дай Богъ ей счастія въ жизни. Безъ нея мнѣ пришлось бы плохо на чужой сторонѣ. Даже наше путешествіе не испортило ее; о другихъ этого нельзя сказать; осталась добра, проста, попрежнему. Дай Богъ ей счастія!

Воскресенье. Вечеръ.

Нынѣ поутру я чувствовалъ себя въ-состояніи просмотрѣть свои счеты, которые сильно нуждаются въ ревизіи; потому послалъ за Мери Анною: счеты подавались ей. Провизія здѣсь очень-дешева; другихъ расходовъ у насъ не было, сколько я знаю. Вообразите же мое изумленіе, когда открылось, что у насъ выходило слишкомъ по пяти фунтовъ въ день.

— Понимаешь ты, Мери Анна, какъ это произошло? сказалъ я

— Нѣтъ, папа.

— Ну, понимаетъ ли твоя мать?

— Нѣтъ, папа.

— Понимаетъ ли хоть лордъ Джорджъ?

— Нѣтъ, папа; но онъ говоритъ, что навѣрное Джіакомо объяснитъ все, потому-что Джіакомо образецъ честности.

— Кто жь такой вашъ Джіакомо? сказалъ я.

— Онъ maestro di casa, или дворецкій, папа. Онъ завѣдуетъ прислугою, держитъ ключи, вообще распоряжается хозяйствомъ.

— Откуда жь вы его взяли?

— Онъ служилъ у князя Бельджіано, который рекомендовалъ его лорду Джорджу, какъ вѣрнѣйшаго и лучшаго слугу. Въ аттестатѣ, данномъ отъ князя при отъѣздѣ за границу, сказано, что его можно считать скорѣе другомъ, нежели слугою.

— Очень-пріятно пріобрѣсть такого друга. Говоритъ ли онъ поанглійски?

— Превосходно, папа; кромѣ-того, пофранцузски, порусски, поиспански, понѣмецки.

— Пришли жь его ко мнѣ, и мы потолкуемъ, сказалъ я.

— Ныньче ему некогда, папа: онъ занятъ приготовленіемъ бала, который дается ныньче въ городѣ.

А такъ-какъ ныньче почтовый день, то результаты моего объясненія съ Джіакомо отлагаются до слѣдующаго письма.

Отъ Джемса я не получалъ еще ни строки и начинаю сильно безпокоиться о немъ.

Вашъ преданнѣйшій

Кенни Дж. Доддъ.

ПИСЬМО XV

Кенни Дж. Доддъ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Пино.

Милый Томъ,

Письмо мое, вѣроятно, будетъ длинно, потому-что намъ приказано выѣхать отсюда, и не зная, когда и гдѣ мы остановимся, я долженъ теперь же написать вамъ обо ясенъ подробно и обстоятельно.

Предъидущее мое письмо кончалось, сколько помню, ожиданіемъ объясненія съ синьйоромъ Джіакомо Лампорекко. Этотъ милый джентльменъ былъ такъ утомленъ своими подвигами на балѣ, что отдыхалъ два дня и явился ко мнѣ только на третій.

— Вы Джіакомо? спросилъ я его. Надобно вамъ замѣтить, что я увидѣлъ передъ собою здороваго, плотнаго, красиваго мужчину лѣтъ сорока, одѣтаго очень-щеголевато, въ джентльменскомъ костюмѣ, съ блестящею цѣпочкою изъ мозаическаго золота на широкой груди, съ опаловыми запонками на рубашкѣ, съ золотыми пуговицами на жилетѣ, съ великолѣпнымъ вензелевымъ перстнемъ на пальцѣ, прилично чему и въ лицѣ у него было сановитое выраженіе, которому немало содѣйствовала борода, достойная великаго визиря, и басистый голосъ, на полтона гуще лаблашева.

— Джіакомо Лампорекко, отвѣчалъ онъ своимъ внушающимъ уваженіе голосомъ.

— Очень-радъ, сказалъ я ласково, стараясь быть какъ можно любезнѣе съ такою почтенною особою. — Мнѣ нужно получить отъ васъ нѣкоторыя свѣдѣнія относительно моихъ расходовъ.

— А! счеты по хозяйству! сказалъ онъ, слегка нахмуривая брови съ довольно-яснымъ выраженіемъ презрѣнія.

— Да, Джіакомо; расходы кажутся мнѣ слишкомъ-велики; ужасно, невѣроятно-велики!

— Господинъ милордъ въ Лондонѣ израсходовалъ бы вдвое-больше, сказалъ онъ, кланяясь.

— Вопросъ не въ томъ; мы живемъ въ Ломбардіи, въ землѣ, гдѣ всякая провизія необыкновенно-дешева. Какимъ же образомъ мы здѣсь израсходовали столько, сколько не прожили бъ и въ Парижѣ?

Тутъ онъ съ быстротой, о которой не могу вамъ дать и понятія, началъ болтать о цѣнѣ хлѣба, мяса, птицы, рыбы, доказывая, что все это стоитъ очень-дешево; что столъ господина милорда былъ очень-скуденъ; что морская рыба изъ Венеціи подавалась не болѣе двухъ разъ въ недѣлю; что рѣдко выпивалось по двѣ бутылки шампанскаго; что бордо было очень-плохо, а бургонское eure хуже; однимъ словомъ, что, по его мнѣнію, господинъ милордъ пріѣхалъ съ экономическою цѣлью, какъ иногда дѣлаютъ знатные милорды, и что это намѣреніе исполнялось очень-удовлетворительно.

Каждая фраза его была пропитана ядовитою наглостью, а между-тѣмъ при всякомъ словѣ онъ кланялся, раболѣпно улыбался, подобострастно изгибался, такъ-что я былъ озадаченъ контрастомъ между смысломъ и тономъ его рѣчи. А онъ продолжалъ съ непостижимой скоростью перечислять имена всѣхъ «знаменитыхъ милордовъ», illustrissimi inglesi, которыхъ обманывалъ и обкрадывалъ въ-теченіе двѣнадцати лѣтъ. Остановить его на какомъ-нибудь фактѣ разницы между цѣною провизіи и огромностью израсходованной суммы было рѣшительно-невозможно, хотя онъ ясно давалъ понять, что всякое разъисканіе объ этомъ покажетъ въ господинѣ милордѣ гнуснаго, низкаго скрягу, который въ-сущности даже и не милордъ, а просто нищій самозванецъ.

Я выходилъ изъ терпѣнія отъ такой наглости; но итальянскій докторъ выпустилъ изъ меня столько крови, что я даже не могъ и думать расправиться физическими средствами съ дерзкимъ бездѣльникомъ, и потому увидѣлъ себя въ необходимости ограничиться замѣчаніемъ своему собесѣднику, что такъ-какъ мы съ нимъ наединѣ, то я назову его воромъ и разбойникомъ.

Едва произнесъ я эти слова, какъ онъ выхватилъ изъ-подъ жилета длинный сверкающій ножъ и бросился на меня. Я схватился за палку джемсовой удочки, которая стояла, къ-счастію, подлѣ меня, и поднявъ это слабое оружіе, остановилъ его, а самъ, въ ужасѣ, закричалъ: «бьютъ! рѣжутъ!» Въ одну секунду Гайвертонъ, мои дочери, вся прислуга прибѣжали въ комнату; вбѣжали даже поселяне, привезшіе намъ провизію. Я, задыхаясь отъ гнѣва и испуга, долго не могъ сказать ни слова, а между-тѣмъ синьйоръ Джіакомо шепталъ что-то на ухо лорду Джорджу и, очевидно, склонилъ его на свою сторону.

Тайвертонъ поспѣшилъ выслать всѣхъ изъ комнаты, говоря дочерямъ, чтобъ онѣ успокоились, и потомъ, затворивъ дверь, усѣлся подлѣ меня.

— Ничего, не бойтесь, пустяки, сказалъ онъ мнѣ ободрительнымъ тономъ:- дѣло обошлось неважною царапиною, которая заживетъ черезъ два дня.

— Что такое вы говорите? сказалъ я.

— Пустяки, впередъ вы будете осторожнѣе, сказалъ онъ, улыбаясь. — впрочемъ, вы ударили по опасному мѣсту, и ваше орудіе несовсѣмъ-удобно для деликатныхъ операціи.

— Вы хотите свести меня съ ума, лордъ? Я васъ не могу понять; объясните, о чемъ вы говорите.

— Не безпокойтесь, дѣло неочень-важно; я умѣю ладить съ этими молодцами: сунуть ему двадцать-пять наполеондоровъ — и онъ будетъ доволенъ.

— Вы раздражаете, оскорбляете меня! Пожалуйста, оставьте меня одного.

— Ну, не сердитесь же хоть на меня, Доддъ, сказалъ онъ своимъ ласковымъ голосомъ: — и знаю, это случилось нечаянно, вы не имѣли намѣренія…

— Что случилось нечаянно? какого намѣренія не имѣлъ я? вскричалъ я въ бѣшенствѣ.

Онъ въ отвѣтъ размахнулся палкою удочки и захохоталъ.

— Вы хотите сказать, что я ударилъ этого негодяя? закричалъ я.

— Ничего, большой бѣды не вышло.

— Вы говорите, что я ударилъ его? отвѣчайте же.

— Мнѣ было бъ очень-пріятно думать, что вы его не ударили. Другъ друга они колотятъ безъ церемоніи; но не любятъ, чтобъ ихъ били англичане. Да успокоитесь же: къ завтрему все будетъ устроено. Докторъ дастъ свидѣтельство о раздраженномъ состояніи нервъ, мозга и тому подобное. Мы докажемъ, что вы не можете отвѣчать за свои поступки.

— Вы удостовѣритесь въ основательности нашей теоріи, если будете продолжать бѣсить меня, сказалъ я, въ ярости стиснувъ зубы.

— Дѣло такимъ образомъ уладится; конечно, оно будетъ стоить денегъ; безъ этого не обойдется; но, по-крайней-мѣрѣ, мы постараемся избавить васъ отъ ареста.

— Пошлите ко мнѣ Кери! Пошлите ко мнѣ дочь! сказалъ я, чувствуя, что изнемогаю.

— Но лучше ли намъ окончательно согласиться?…

— Пошлите ко мнѣ Кери, лордъ, и оставьте меня въ покоѣ, сказалъ я выразительнымъ голосомъ. Онъ ушелъ изъ комнаты и черезъ минуту вошла Кери.

— Успокойтесь, успокойтесь, милый папа, сказала она: — еслибъ онъ не былъ дурной человѣкъ, то не сталъ бы жаловаться.

— И ты въ заговорѣ противъ меня? И ты принимаешь сторону враговъ?

— Нѣтъ, сказала она, обнимая меня:- я знаю, что еслибъ этотъ обманщикъ не оскорбилъ васъ, не угрожалъ вашей безопасности, вы никогда бы не сдѣлали этого, папа.

Мнѣ стыдно признаться, милый Томъ, но болѣзнь и кровопусканіи такъ ослабили мой духъ, что я заплакалъ отъ мысли о невозможности опровергнуть выдумку бездѣльника. Даже моя милая Кери вѣрила ей!

— Мнѣ надобно уснуть, мой другъ, я слишкомъ-утомленъ.

— Усните, папа, это лучше всего, сказала она, тихо опуская занавѣсы оконъ и садясь у моей постели.

Я притворился, что сплю, хотя не могъ задремать ни на минуту. Я все думалъ о томъ, что уличенъ передъ всѣми, даже передъ моей Кери, въ проступкѣ, котораго не дѣлалъ. Черезъ нѣсколько времени послышался шопотъ: «его надобно разбудятъ»;- «какъ ему сказать объ этомъ?» Я отозвался: — «Что такое?»

— Пусть передастъ ему Кери, сказала мистриссъ Д., поспѣшно, удаляясь изъ комнаты. Кери опятъ сѣла у моей постели и нѣжно начала спрашивать, какъ я себя чувствую; но я просилъ ее скорѣе сказать, въ чемъ дѣло.

— Ничего, папа, ничего; простая формальность — не больше. Гадкій Джіакомо, несмотря на всѣ старанія лорда Джорджа уговорить его, подалъ на васъ жалобу въ судъ.

— Ну, что же далѣе?

— Судья принялъ его жалобу и далъ предписаніе…

— Арестовать меня?

— Не безпокойтесь, милый папа: это одна формальность; полицейскій служитель самъ говоритъ…

— Такъ онъ здѣсь? въ нашемъ домѣ?

— Не тревожтесь, милый папа: увѣряю васъ, все устроится прекрасно. Полицейскій служитель хочетъ только видѣть васъ, чтобъ удостовѣриться въ невозможности взять васъ…

— Въ тюрьму, гдѣ сидятъ воры?

— Папа, я не буду безпокоить васъ своими словами, если вы такъ гнѣваетесь. Впрочемъ, вы ужь знаете все; и если только вы позволите полицейскому служителю войдти на минуту въ вашу комнату, отъ васъ больше ничего не потребуютъ.

— Готовъ принять его, сказалъ я унылымъ тономъ, и Кори пошла сказать объ этомъ.

Черезъ пять минутъ полицейскій служитель вошелъ, въ-сопровожденіи четырехъ вооруженныхъ солдатъ, которые построились во фронтъ и съ трескомъ опустили свои карабины «къ ногѣ». Предводитель ихъ посмотрѣлъ на мою фигуру съ очевиднымъ изумленіемъ: онъ вѣроятно ожидалъ найдти въ преступникѣ гиганта съ атлетическими формами, а не жалкое существо, едва-владѣющее ослабѣвшими членами. Видъ комнаты также не соотвѣтствовалъ его предположеніямъ: напрасно искалъ онъ глазами арсенала съ смертоносными орудіями, или хоть какихъ-нибудь оборонительныхъ орудій.

— Это господинъ милордъ? сказалъ онъ наконецъ, обращаясь къ Кери. Она кивнула головой.

— Спроси у него, какъ зовутъ его самого, сказалъ я Кери: мнѣ любопытно это.

— Меня зовутъ — отвѣчалъ онъ звучнымъ голосомъ — меня зовутъ Александро Лампорекко. Съ этими словами онъ скомандовалъ своей свитѣ: «на лѣво-кругомъ, маршъ» и они вышли воинскимъ порядкомъ. За дверью сказалъ онъ имъ шопотомъ нѣсколько словъ и въ корридорѣ, передъ моею комнатою, неумолкаемо раздавались съ той минуты мѣрные шаги часоваго.

— Это также формальность, Кери — не правда ли? сказалъ я. Я былъ въ бѣшенствѣ, хотѣлъ вскочить, броситься въ корридоръ… и не знаю, чего бъ я тамъ не надѣлалъ; но слабость моя была такъ велика, что, едва приподнявшись, я упалъ на кровать и зарыдалъ какъ ребенокъ; потомъ овладѣла мною совершенная апатія. Напрасно старались они разогнать во мнѣ уныніе, пробудить любопытство, или хотя безпокойство: я оставался совершенно-безчувственнымъ.

На девятый день, когда я завтракалъ, Кери, подавая мнѣ телячью котлетку, сказала, улыбаясь:

— Папа, не думаете ли вы, что хорошо было бы для васъ подышать чистымъ воздухомъ? Погода нынѣ прекрасная.

— Да вѣдь я арестантъ; вѣдь меня считаютъ убійцею и приговорили къ вѣчному заключенію въ этой комнатѣ.

— Папа, не гнѣвайтесь такъ; вы знаете, у иностранцевъ всегда поднимается шумъ изъ пустяковъ; они преувеличиваютъ до смѣшнаго каждую бездѣлицу. Что дѣлать? надобно сообразоваться съ ихъ обычаями.

— Къ чему все это ведетъ, Кери?

— Просто къ тому только, что вы, милый папа, одѣнетесь и поѣдете въ городъ. Ваше дѣло будетъ производиться въ судѣ, если вамъ угодно будетъ явиться. Я убѣждена, что оно кончится въ пять минутъ, и съ нетерпѣніемъ желаю, чтобъ оно рѣшилось скорѣе.

Не стану повторять убѣжденіи, которыя внушала ей доброта и любовь къ бѣдному отцу. Развязка была та, что я выбрился, одѣлся и поѣхалъ по тихому озеру въ сосѣдній городокъ.

Кери поѣхала со мною, зная, какъ говорила она, что это будетъ мнѣ пріятно. И она не ошибалась, моя милая. Сцена, окружавшая насъ, была дивно-прекрасна: горы, зеркальное озеро, свѣтлое, голубое небо, роскошная растительность береговъ… я не могу описать этого, какъ Байронъ или Шелли; но природа дѣйствуетъ и на ничтожнаго человѣка такъ же, какъ на великихъ поэтовъ. Я былъ въ тихомъ, сладкомъ забвеніи о всѣхъ житейскихъ дрязгахъ, когда мы подъѣхали къ городу и вошли въ судъ, гдѣ ждалъ насъ мой адвокатъ, синьйоръ Мастуччіо. Какъ производился судъ — не буду вамъ расказывать; довольно того, что меня присудили заплатить раненому (ктожъ его ранилъ? вѣрно не я) семь-сотъ цванциггеровъ вознагражденія, уплатить его расходы на леченіе и прочее. «Но гдѣ же такъ производятся дѣла? сказалъ я своему адвокату, выслушавъ приговоръ:- президентъ суда самъ училъ моего обвинителя, Джіакомо, что ему говорить»

— Да, Винченціо Лампорекко ловкій человѣкъ.

— Что вы говорите? Онъ другъ Джіакомо?

— Онъ его отецъ.

— А полицейскій, который арестовалъ меня?

— Братъ Джіакомо. Одинъ изъ ассессоровъ суда, Луиджи Лампорекко, двоюродный братъ ему.

— Я надѣюсь по-крайней-мѣрѣ, что вы, синьйоръ Мастуччіо, не подвергнетесь мщенію этой могущественной фамиліи за то, что защищали меня?

— Не безпокойтесь, моя мать изъ-рода Лампорекко.

Можете легко понять, милый Томъ, что послѣ этого мое прощаніе съ судьями было неочень-любезно. Потому вечеромъ въ тотъ же день я получилъ приказаніе выѣхать изъ Ломбардо-венеціанскихъ владѣній въ-теченіе двадцати-четырехъ часовъ.

Куда мы теперь отправимся? Назначенъ фамильный совѣтъ, на которомъ я предложу ѣхать въ Парму. Англійскіе туристы не имѣютъ привычки портить своимъ присутствіемъ этотъ маленькій городокъ, находя, что онъ скученъ, не представляетъ никакихъ развлеченій, ничего интереснаго. Тѣмъ лучше.

Лордъ Джорджъ получилъ какое-то письмо. Прочитавъ его, отправился къ мистриссъ Д., пригласивъ съ собою Мери Анну. Они о чемъ-то жарко и долго толковали. Но ни Кери, ни мнѣ великая тайна не сообщена: мы, вѣроятно; недостойны знать ее.

Безпокоюсь о Джемсѣ, который до-сихъ-поръ не пишетъ. Что съ нимъ сдѣлалось? Кери утѣшаетъ меня, объясняя молчаніе его разсѣянностью; но, какъ видно, и сама безпокоится о братѣ.

Сейчасъ возвратился изъ семейнаго совѣта и не очень доволенъ тѣмъ, что вздумалъ предложить Парму. Мистриссъ Д. и Мери Анна съ восторгомъ одобрили мой выборъ, говоря, что невозможно найдти лучшаго города. Кто-нибудь изъ насъ, или они или я, сильно ошибся. Желаю, чтобъ раскаиваться пришлось не мнѣ.

Вашъ преданнѣйшій

Кенни Дж. Доддъ.

ПИСЬМО XVI

Джемсъ Доддъ къ лорду Джорджу Тайвертону.

Мантуа. Гостинница Cour de Vienne.

Милый Джорджъ,

У меня въ распоряженіи для письма къ тебѣ только пять минутъ. Лошади стоятъ у подъѣзда. Многое разскажется тебѣ при свиданьи, потому-что мы проѣхали по Тиролю, по Штиріи, прожили десять дней въ Венеціи, посмотрѣли на Верону и т. д.

Теперь спѣшимъ въ Миланъ, гдѣ ожидаю найдти тебя съ приглашеніемъ отъ матушки синьйорѣ Жозефинѣ. Я сказалъ Жозефинѣ, что приглашеніе давно ждетъ насъ, и, пожалуйста, устрой, чтобъ я не оказался лжецомъ.

Разрѣшеніе вступить во второй бракъ еще не получено Жозефиною — это ужасно мучитъ меня; но до истеченія мѣсяца она надѣется имѣть его. До того времени она желаетъ жить въ совершенномъ уединеніи; слѣдовательно вилла ваша очень удобна для насъ.

Разумѣется, матушка и сестры должны принять ее съ распростертыми объятіями. Мери Аннѣ ненужно и толковать объ этомъ. Постарайся также уговорить и батюшку разстаться съ халатомъ. Пріучи, по возможности, и прислугу держать себя приличнѣе, какъ бываетъ въ порядочныхъ домахъ.

Полагаюсь на тебя во всемъ, твой преданнѣйшій

Джемсъ Доддъ.

P. S. Послѣдній свой билетъ въ пятьсотъ фунтовъ я размѣнялъ въ Венеціи, потому нельзя затягивать дѣла.

ПИСЬМО XVII

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галларъ, въ Додсборо.

Парма. Гостинница Cour de Parme.

Милая Молли,

Когда я писала вамъ въ прошлый разъ, мы жили, хотя скромно, на озерѣ Комо, и остались бы на Комо всю осень, еслибъ К. Дж., по обыкновенію, нисколько не заботясь объ удобствахъ семейства, не завелъ драки, за которую намъ велѣли выѣхать въ-теченіе двадцати-четырехъ часовъ. Для насъ было это большою непріятностью, потому-что въ то самое утро лордъ Джорджъ получилъ письмо отъ Джемса. Я правду говорила, Молли, что Джемсу ненужно ни учености, ни трудолюбія, нужны только деньги, чтобъ устроить свою карьеру блестящимъ образомъ. Судите, основательны ли были эти надежды, съ которыми К. Дж. неугодно было соглашаться: Джемсъ поѣхалъ на минеральныя воды въ Гамбургъ, если не ошибаюсь, и тамъ познакомился съ очаровательною девятнадцатилѣтнею вдовою, утопающею въ богатствѣ и происходящею отъ самой знатной фамиліи во всей Франціи.

Какъ онъ сблизился съ нею — не знаю; не знаю также, откуда онъ взялъ денегъ для покупки себѣ великолѣпныхъ лошадей и кареты, тысячи восхитительныхъ подарковъ своей невѣстѣ. Теперь они путешествуютъ вмѣстѣ: она въ своемъ, онъ въ своемъ экипажѣ, такъ-что видятся только, когда останавливаются въ большихъ городахъ, но и тутъ соблюдаютъ такую скромность, какъ-бы совершенно посторонніе другъ другу. Для вступленія же въ бракъ они ждутъ только какого-то разрѣшенія отъ дяди невѣсты, кардинала. Пока оно получится, невѣста хочетъ жить въ совершенномъ уединеніи; по этой причинѣ, а также, чтобъ дать намъ случай оказать ей должное вниманіе, Джемсъ написалъ, чтобъ мы пригласили ее на нашу виллу.

По-несчастію, въ тотъ самый день, какъ получено его письмо, К. Дж. приказали ѣхать съ Комо. Что намъ было дѣлать при такихъ обстоятельствахъ? К. Дж. навѣрное не захотѣлъ бы приглашать графиню, боясь издержекъ; потому мы не сказали ему ничего, согласились, въ угожденіе ему, ѣхать въ Парму, скучный городъ, гдѣ нѣтъ хорошаго общества, но дешево жить, надѣясь, что тамъ онъ будетъ доволенъ и, слѣдовательно, обходителенъ; потомъ лордъ Дж. отправился въ Миланъ встрѣчать жениха и невѣсту, а мы поѣхали въ Парму. По дорогѣ К. Дж., по обыкновенію, компрометировалъ насъ своимъ грубымъ обращеніемъ на почтовыхъ станціяхъ. Разскажу только одинъ случай. На послѣдней станціи, куда мы пріѣхали ночью, сказали, что лошадей нѣтъ, хотя К. Дж. видѣлъ ихъ въ конюшнѣ болѣе десятка. Онъ съ Патрикомъ Бирномъ силою разогналъ трусливыхъ конюховъ, вывелъ четверку, запрегъ въ экипажъ, посадилъ Патрика форейторомъ, самъ сѣлъ на козлы и мы уѣхали, сопровождаемые криками и проклятіями побѣжденныхъ итальянцевъ. Мы скакали въ совершенной темнотѣ, по неизвѣстной дорогѣ, и скоро замѣтили, что несемся подъ гору. Едва К. Дж. успѣлъ крикнуть Патрику: «тише!» какъ подъ колесами у насъ зашумѣла вода… «Мы попали въ рѣку!» закричалъ К. Дж., и въ тотъ же мигъ наша карета опрокинулась на бокъ, въ воду. Я лишилась чувствъ, и когда опомнилась, лежала ужь въ избушкѣ, на постилкѣ изъ каштановыхъ листьевъ.

— Все. кончилось благополучно, мама, сказала Кери:- ручей былъ неглубокъ; намъ скоро помогли поселяне изъ сосѣдней деревни и лордъ Джорджъ, котораго мы обогнали на дорогѣ.

Мы поѣхали далѣе въ экипажѣ лорда Джорджа, а К. Дж. остался хлопотать съ нашею каретою. Въ Пармѣ мы выбрали лучшую гостинницу. Лордъ Джорджъ сказалъ нѣсколько словъ хозяину — и намъ отвели великолѣпныя комнаты, отъ которыхъ Мери Анна осталась въ восторгѣ. Кери говорила, что надобно послать за ея отцомъ, не понимая, что насъ компрометировалъ малѣйшій намекъ о непріятномъ приключеніи, жертвою котораго онъ остался; потому я не могла согласиться говорить кому бы то ни было въ гостинницѣ о К. Дж. Онъ черезъ нѣсколько часовъ пришелъ пѣшкомъ, но достаточно вознаградилъ себя за труды прекраснымъ ужиномъ, который былъ намъ поданъ. Порядкомъ покушавъ и выпивъ нѣсколько стакановъ, онъ развеселился, и даже велѣлъ подать шампанскаго. Мы увидѣли, что надобно подождать, пока онъ сдѣлается еще добрѣе, и тогда передать ему извѣстіе о приглашеніи. Мери Анна даже сѣла за фортепьяно и пропѣла для него романсъ.

— Благодарю тебя, моя милая; но романсъ твой не по моему простому вкусу. Спой мнѣ какую-нибудь ирландскую пѣсенку.

— Нѣтъ, папа, увольте меня отъ этой обязанности, сказала она и ушла изъ комнаты.

Послѣ этого, конечно, было неумѣстно начинать съ нимъ деликатный разговоръ, потому-что онъ остался недоволенъ поступкомъ дочери. На другой день, за завтракомъ, онъ былъ въ лучшемъ расположеніи духа, и мы воспользовались этимъ, чтобъ сообщить ему новость объ успѣхахъ сына. Но онъ, слушая насъ, твердилъ одно: «Такъ онъ не былъ въ Лондонѣ!» Потомъ объяснили мы ему, что послали приглашеніе графинѣ и ждемъ ея пріѣзда съ часу-на-часъ. Онъ тяжело вздохнулъ и выпилъ рюмку ликеру.

Но мы, не обращая на это вниманіе, все говорили о графинѣ. Ожидая пріѣзда ея съ каждою минутою, мы не обѣдали до семи часовъ, говоря К. Дж., что еще только пять. Наконецъ онъ сказалъ:

— Милая Мери Анна, прикажи Патрику, чтобъ онъ принесъ мнѣ туфли, у меня устали ноги.

— Папа, это невозможно: мы ждемъ графиню. Онъ замолчалъ со вздохомъ; потомъ опять сказалъ:

— Нельзя ли мнѣ хоть закурить сигару?

— Здѣсь, папа? Какъ это можно! Табачный запахъ самымъ непріятнымъ образомъ поразитъ графиню.

«Вотъ они! вотъ они!» закричала Мери Анна, черезъ минуту, и съ громомъ подъѣхала къ отелю тяжелая дорожная карета.

— Я уйду, на всякій случай, чтобъ не было хуже, сказалъ К. Дж., и, схвативъ со стола свѣчу, бросился изъ комнаты.

Едва я успѣла оправить чепецъ, какъ на лѣстницѣ послышались шаги. Самъ хозяинъ гостинницы вошелъ доложить о пріѣздѣ графини, и она явилась, опираясь на руку Джемса, но, едва увидѣвъ меня, стремительно подбѣжала и поцаловала мою руку. Никогда въ жизни я такъ не конфузилась, и едва не упала въ обморокъ отъ такой почтительности. Потомъ она бросилась въ объятія Мери Анны, и онѣ цаловались минутъ пять. Но Кери съ непростительною холодностью только подала ей руку.

Мери Анна поспѣшила снять съ нея шаль и шляпку, и въ это время я замѣтила, что она безпокойно глазами ищетъ чего-то или кого-то. — Что это? шепнула я Мери Аннѣ. — «Она спрашиваетъ, гдѣ князь, то-есть папа». — Я въ душѣ поблагодарила Джемса, что онъ рекомендовалъ насъ ей подъ знатнымъ титуломъ и снова шепнула Мери Аннѣ: — «Скажи ей, что князь неочень здоровъ и теперь въ постели». Но она такъ занялась съ нами, что не имѣла времени разспрашивать о немъ, и мы, въ восторгѣ другъ отъ друга, сѣли пить чай. Тутъ я могла разглядѣть ее пристальнѣе и, увѣряю васъ, Молли, должна признаться, что никогда не видывала такой красавицы. Она смугла, какъ испанка; волосы ея совершенно-черны; черные глаза сверкаютъ огнемъ, на щекахъ нѣжный румянецъ. Она, казалось, отгадала, съ какимъ чувствомъ я смотрю на нее, потому-что нагнулась и съ жаромъ поцаловала нѣсколько разъ мою руку.

Я очень жалѣла, что не могу съ нею говорить и не понимаю словъ ея; но Мери Анна была въ восторгѣ отъ ея ума и любезности; даже Кери, всегда холодная и недовѣрчивая, была очарована.

Послѣ чая, Джемсъ, подсѣвъ ко мнѣ, разсказалъ все попорядку. «Если нашъ старикъ будетъ держать себя недѣли двѣ, какъ слѣдуетъ, мнѣ достаточно этого времени; красавица, которую вы видите у себя, и четыре тысячи фунтовъ дохода будутъ моею неотъемлемою собственностью», сказалъ онъ. Онъ доказалъ мнѣ необходимость жить, пока она у насъ, на широкую ногу. «Она останется здѣсь только до четырнадцатаго числа, когда кардиналъ, дядя ея, пріѣдетъ въ Пизу, гдѣ будетъ она должна съ нимъ видѣться; слѣдовательно, намъ нужно поддержать себя передъ нею всего только какія-нибудь три недѣли, и, какъ видите, расходы не будутъ превышать какихъ-нибудь трехъ или четырехъ сотъ фунтовъ. А мой кошелекъ, прибавилъ онъ:- совершенно истощился; я долженъ былъ продать свою тележку и лошадёнокъ въ Миланѣ, чтобъ доѣхать сюда не нуждаясь». Потомъ онъ сказалъ мнѣ, что ея верховыя лошади будутъ приведены завтра или послѣ завтра, и что надобно достать нѣсколько такихъ же лошадей для него и сестеръ.

Я обѣщала уговорить на это мистера Д. Сначала онъ ворчалъ и не поддавался; но едва на слѣдующее утро увидѣлъ графиню, какъ самъ растаялъ и восхитился. Она какъ-будто ободряла его нѣжные взгляды — таковы, милая Молли, всѣ француженки. Я даже замѣтила, что онъ изъ-подъ газеты посматривалъ на ея ножку, которая, надобно признаться, миньятюрна и обольстительна.

— Надѣюсь, теперь вы довольны, мистеръ Д., сказала я, проходя мимо его стула.

— Да, сказалъ онъ: — акціи на лондонской биржѣ поднимаются теперь, какъ пишутъ.

— Я говорю не о биржѣ, а о томъ миломъ предметѣ, который вы разсматриваете съ такимъ вниманіемъ.

Онъ покраснѣлъ, но не отвѣчалъ ничего.

Вотъ вамъ наши новости. Она теперь живетъ съ нами ужь четыре дня, и эти дни показались мнѣ часами, хотя безъ нея Парма была бы для меня самымъ скучнымъ городомъ.

Каждое утро графиня, Мери Анна, Джемсъ и Тайвертонъ ѣздятъ верхомъ; возвратившись, одѣваются къ обѣду. Мери Анна всегда бываетъ въ бальномъ костюмѣ, подражая графинѣ; я также одѣваюсь соотвѣтственно ихъ туалету. По вечерамъ занимаемся музыкою, играемъ въ карты, ѣздимъ въ оперу и день проходитъ чрезвычайно-пріятно. Я, къ-сожалѣнію, не могу говорить съ графинею, но Мери Анна неразлучна съ нею. Кери, по обыкновенію, холодна, однакожь и она соглашается, что графиня очень-мила.

Моя молодежь возвратилась съ прогулки. Я должна одѣваться къ обѣду. Прощайте же, милая Молли, и порадуйтесь счастью вашей

Джемимы Доддъ.

P. S. Мери Анна извиняется передъ Китти Дулэнъ, что не успѣла написать ей, но воспользуется первою свободною минутою, чтобъ подѣлиться съ нею своими впечатлѣніями. Пока можете сказать Китти о необыкновенномъ счастьѣ Джемса; вѣдь Китти, кажется, сама посматривала на него, не понимая, что вовсе ему не партія.

ПИСЬМО XVIII

Миссъ Мери Анна Доддъ къ миссъ Дулэнъ, въ Боллидулэнъ.

Парма.

Милая Китти,

Рѣдко я должна извиняться предъ тобою за краткость моихъ писемъ; но теперь именно такой случай. У меня почти не остается свободной минуты. Письмо мама къ мистриссъ Галларъ объяснитъ и тебѣ, какое счастіе дается судьбою Джемсу и, можно прибавить, всѣмъ, близкимъ къ нему. Красота, молодость, умъ, достоинства души, знатность — все соединено въ его избранницѣ. Она по матери испанка, изъ рода Лас-Каланьясъ, занимающаго первое мѣсто между испанскими грандами. Ея отецъ графъ Сент-Амандъ, побѣдившій прусскую армію при Маренго — ты видишь, что я живу теперь въ мірѣ славныхъ историческихъ воспоминаній. Она постоянно была въ высшемъ обществѣ, и чрезъ нея я буду введена въ кругъ его. Всѣ ея понятія вращаются въ этой сферѣ, такъ-что, напримѣръ, папа напоминаетъ ей Талейрана, а матушка, говоритъ она, необыкновенно походитъ на княгиню Эстергази.

Съ бѣднымъ Джемсомъ она обращается такъ, что еслибъ я не знала истинныхъ ея чувствъ, не знала, что она любитъ его до безумія, то могла бы думать, что она играетъ имъ. Она смѣется надъ его любимыми претензіями, напримѣръ, говоритъ, что онъ дурно ѣздитъ верхомъ. Благодаря ей, онъ безпрестанно рискуетъ сломать себѣ шею. Но странныя противорѣчія въ ея характерѣ неисчислимы. Такъ она, гордая, величественная до суровости при другихъ, становится самою рѣзвою шалуньею, оставаясь со много наединѣ въ своей комнатѣ. Я говорила ей, что Джемсъ еще безумнѣе полюбилъ бы, увидѣвъ эту сторону ея характера. Она въ отвѣтъ на это хохочетъ, говоря: «увидитъ, увидитъ современемъ». Впрочемъ, и со много стала она вполнѣ откровенна только недѣли чрезъ двѣ но пріѣздѣ. «Если вамъ еще не хочется спать», сказала она однажды, «я попрошу васъ къ себѣ, то-есть въ мою комнату, въ гости».

Переодѣвшись, я поспѣшила къ ней, и едва вѣрила своимъ глазамъ, увидѣвъ ее въ великолѣпномъ восточномъ костюмѣ, съ пунсовымъ тюрбаномъ на головѣ; подлѣ нея лежалъ кинжалъ въ богатой оправѣ; она курила папироску.

«Запирайте же за собою дверь, и закуривайте папироску, сказала она. Напрасно я увѣряла ее, что не курю. Она смѣялась. — „Уже-ли вы только вчера выѣхали изъ чопорной Англіи? Гдѣ и съ кѣмъ вы жили? Можно ли не курить?“ Она принудила меня попробовать, но у меня на первый разъ закружилась голова. Понемногу, однако, я привыкла къ этому удовольствію. Потомъ она стала объяснять мнѣ свои понятія о положеніи женщины въ образованномъ обществѣ. Тебѣ показались бы они странны, потому-что ты не приготовлена смотрѣть на свѣтъ такъ, какъ я. Но я теперь вполнѣ раздѣляю ихъ. Тѣмъ неменѣе остаюсь, милая Китти, какъ и прежде, навѣки твоею

Мери Анна Доддъ.

P. S. Я знаю, ты потребуешь отъ меня нѣсколькихъ словъ обо мнѣ самой и моихъ видахъ на будущее. Но что сказать тебѣ? Будущее мое еще скрывается въ туманѣ. Онъ молчитъ. Я вижу, что его сердце изнываетъ тоскою, горитъ нетерпѣніемъ. Но онъ таитъ въ глубинѣ души свои страданія. Когда все это разрѣшится? Когда онъ будетъ свободенъ — кто знаетъ? Но тогда твоя Мери Анна будетъ счастлива.

ПИСЬМО XIX

Кенни Дж. Доддъ къ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Парма.

Милый Томъ,

Лучъ солнца, освѣтившій на нѣсколько дней вашихъ друзей, оказался предшественникомъ мрачнаго урагана, и всѣ наши веселья кончились печалью и раздорами. Письмо мистриссъ Д. къ старухѣ Галларъ объяснило вамъ, какимъ образомъ Джемсъ возвратился, не доѣхавъ до Лондона. Вы ужъ слышали о милой молодой вдовѣ, знатной фамиліи, съ огромнымъ богатствомъ; а если еще не слышали, то, но чистой совѣсти скажу, завидую вамъ, потому-что въ послѣднее время судьба моя была — съ утра до ночи слушать толки о ней. Во всякомъ случаѣ, теперь вамъ извѣстно, что фамилія Доддовъ готовилась украсить свое родословное древо вѣтвью, столь знаменитой, что даже Мек-Керти могли гордиться такою прививкою. Племянница какого-то кардинала, имѣющая четыре тысячи фунтовъ дохода, благоволила изъявить согласіе на вступленіе въ бракъ съ мистеромъ Джемсомъ Доддомъ, и мы возносились до облаковъ такимъ благополучіемъ. Она изволила поселиться у насъ и была такъ милостива, что даже меня наградила титуломъ князя.

Нечего разсказывать, какъ тянулись мы изъ послѣднихъ силъ, чтобъ блеснуть передъ нею великолѣпіемъ, свѣтскостью и богатствомъ. Обѣды, вечера, лошади, кареты, опера, букеты — все явилось у насъ, чтобъ молодая и прелестная графння видѣла, что мы достойны вступить съ нею въ родство, и что промахи въ бонтонѣ у насъ достаточно вознаграждаются искусствомъ поваровъ и полнотою кошелька, словомъ, чтобъ овладѣть четырьмя тысячами фунтовъ, мы показывали, что имѣемъ сами вчетверо болѣе.

Со дня на день ожидалъ я желаннаго разрѣшенія отъ дяди ея на бракъ; со дня на день отлагалось судьбою исполненіе моей надежды. Прошло пять недѣль, о разрѣшеніи не было и слуха. Кардиналъ былъ занятъ множествомъ различныхъ дѣлъ необыкновенной важности; ему не оставалось ни минуты вникнуть въ дѣло племянницы; а время шло и шло, унося сотни фунтовъ (отчасти наличными деньгами, а болѣе векселями).

Впрочемъ, только мы двое съ Кери обнаруживали нетерпѣніе и недовольство медленностью кардинала; другимъ было очень-пріятно жить на роскошную ногу, и нѣжныя чувства ихъ совершенно удовлетворялись нарядами и обѣдами. Наконецъ я спросилъ себя: «Долго ли жь это будетъ продолжаться? Что будетъ съ моимъ кошелькомъ и даже съ моимъ запасомъ вексельной бумаги, если такъ пройдетъ еще мѣсяцъ?» Отвѣта не могъ я придумать самъ, потому послалъ за мистриссъ Д., чтобъ дать ей случаи выказать свою геніальность разрѣшеніемъ мудреной задачи.

Совѣщаніе наше происходило въ такъ-называемой моей комнатѣ, иначе сказать въ темномъ чуланчикѣ подъ лѣстницею, гдѣ каждую ночь собирается мышиный парламентъ. Мистриссъ Д. была такъ разстроена обстановкою моего помѣщенія, что предложила перенесть нашъ конгрессъ въ ея комнату, что и было исполнено.

Я столько разъ писалъ о нашихъ семейныхъ разладицахъ, что безполезно утомлять васъ новыми подробностями въ томъ же родѣ. Довольно сказать, что мистриссъ Д. выдержала свой характеръ. Она очень-краснорѣчиво изображала блескъ и выгоды предполагаемаго брака; убѣдительно и презрительно доказывала ничтожность пожертвованій, которыми достигается эта великая цѣль; ядовито разоблачала тривіальное скряжничество, овладѣвающее мною; завершила свою диссертацію стереотипнымъ контрастомъ между мною, Доддомъ, и фамиліею Мек-Керти — всегдашній финалъ ея дивертиссментовъ.

— Итакъ вступленіе окончено, сказалъ я: — приступимъ же къ дѣлу: когда будетъ свадьба?

— Спросите кардинала: когда онъ намѣренъ прислать свое согласіе?

— Итакъ «рѣшеніе отлагается на неопредѣленное время», какъ выражаются въ парламентѣ, сказалъ я:- но когда согласіе будетъ ею получено, что тогда? Тотчасъ же свадьба?

— Да; но предварительно вы должны выдѣлить жениху приличную часть изъ вашихъ помѣстій.

— А какъ велика можетъ быть эта часть, если всѣ помѣстья, за уплатою долговъ, не стоятъ пяти сотъ фунтовъ?

— Пяти сотъ фунтовъ и ненужно, сказала она съ досадою: — вы должны понимать мои слова въ настоящемъ ихъ смыслѣ.

— Позвольте же просить васъ раскрыть моему слабому разумѣнію этотъ истинный смыслъ.

— Я хочу сказать, мистеръ Доддъ, что, женясь на богатой невѣстѣ, Джемсъ и самъ не долженъ быть нищимъ: онъ долженъ также имѣть состояніе.

— Это было бы прекрасно; но если состоянія нѣтъ?

— Если этого состоянія нѣтъ, если отецъ промотался на удовлетвореніе… однакожь я не хочу выказывать своихъ горестныхъ воспоминаній.

— И не высказывайте; потому-что иначе и я высказалъ бы свои.

Она увидѣла себя въ необходимости прибѣгнуть къ рыданіямъ и даже небольшой истерикѣ вслѣдствіе столь грубаго оскорбленія; успокоившись чрезъ нѣсколько времени, удостоила однако меня снисходительнымъ объясненіемъ, что она считаетъ нужнымъ наградить Джемса вовсе не дѣйствительными землями, а просто бумагами и планами, которые бы замѣняли ихъ недостатокъ, что мы ужь дѣлали съ такимъ блестящимъ успѣхомъ при сватовствѣ Мери Анны.

— Нѣтъ, сказалъ я: — не ожидайте отъ меня такого надувательства. Тогда вы меня такъ запутали безъ моего вѣдома, что я радъ былъ хоть какъ-нибудь отвязаться отъ васъ. Теперь вы меня не поддѣнете на эту удочку. Пусть Джемсъ умретъ холостякомъ, а я не соглашусь быть подлымъ плутомъ.

Еслибъ я сказалъ ей, что хочу идти въ канатные плясуны, это не поразило бъ ея такимъ изумленіемъ.

— Что такое съ вами сдѣлалось? произнесла она насмѣшливо: — откуда вы прониклись такими нѣжными деликатностями въ правилахъ чести? Не думаете ли исправиться, собираясь умирать?

— Хотя и невѣжливо противоречить дамамъ, однако я принужденъ сказать, мистриссъ Д., что, къ-сожалѣнію, еще не собираюсь умирать; но я не могу быть мошенникомъ; быть-можетъ, еслибъ я имѣлъ счастіе родиться Мек-Керти, я думалъ бы иначе; но теперь…

Она поблѣднѣла отъ досады и, задыхаясь, не могла выговорить ни слова; тогда я, видя, что принудилъ къ молчанію непріятельскую артиллерію, открылъ батальный огонь и пошелъ на проломъ, то-есть далъ полную волю своимъ чувствамъ и высказалъ все, что думаю о нашемъ путешествіи, нашихъ смѣшныхъ, разорительныхъ и постыдныхъ приключеніяхъ, и такъ далѣе; она почла нужнымъ предаться истерикѣ. Я позвалъ къ ней Мери Анну, ушелъ въ свою комнату и, утомленный битвою, а также и успокоенный торжествомъ и чистотою своей совѣсти, сладко и крѣпко заснулъ. Не знаю, сколько времени я проспалъ бы, еслибъ не разбудилъ меня поутру стукъ въ дверь. Я отперъ. Вошла Кери съ разстроеннымъ лицомъ.

— Что такое? Что случилось, мой другъ? спросилъ я.

— У насъ всѣ встревожены, папа, сказала она, схвативъ мою руку своими ручками: — графиня уѣхала.

— Уѣхала?.. какъ?.. куда?

— Уѣхала, ныньче поутру, очень-рано на разсвѣтѣ, кажется, въ Геную, но мы не знаемъ этого хорошенько, потому-что прислуга подкуплена и молчитъ…

— Зачѣмъ же, по какому случаю она уѣхала?

— Кажется, папа, что она подслушала какой-то разговоръ, вѣроятно, секретный, между вами и мама. Но какъ она поняла его? Вѣдь она не говорила съ нами поанглійски. Она по секрету послала свою горничную за лошадьми и уѣхала, пока мы всѣ спали. Но она оставила Мери Аннѣ записку, въ которой, извиняя свой безцеремонный отъѣздъ, говоритъ, что вамъ и мама будетъ понятна его причина и насмѣшливо замѣчаетъ, что «семейные разговоры надобно вести спокойнымъ голосомъ, чтобъ не разглашались домашнія тайны». Потомъ она холодно проситъ передать ея поклонъ Джемсу, котораго называетъ «votre estimable frère», и оканчиваетъ увѣреніемъ въ «глубокомъ уваженіи и искренней своей преданности» Мери Аннѣ.

— Это удивительно! вскричалъ я, болѣзненно сознавая въ душѣ, что удивительнаго тутъ ничего нѣтъ, и дѣло объясняется очень-понятно для меня. — Принеси мнѣ эту записку!

— Она увезена Джемсомъ.

— Какъ, и Джемсъ уѣхалъ?

— Да, папа, онъ ускакалъ догонять ее, впрочемъ, самъ не зная хорошенько, по какой дорогѣ она уѣхала. Бѣдняжка! онъ совершенно потерялся!

— А твоя матушка?

Кери печально наклонила голову.

Ахъ, Томъ, этого жеста было достаточно для меня, чтобъ угадать, какія сцены ожидаютъ меня. Я погрузился въ печальныя размышленія, среди которыхъ застало меня извѣстіе, что мистриссъ Д. желаетъ со много видѣться; оно разразилось надо мною, какъ смертный приговоръ. Мнѣ представлялось, что я ужь изобличенный преступникъ, которому объявляютъ рѣшеніе уголовнаго суда: «Кенни Доддъ! ты злодѣй и губитель. Своимъ гнуснымъ тупоуміемъ, своимъ необузданнымъ характеромъ, своимъ безразсудствомъ ты разрушилъ счастіе своего сына, растерзалъ его сердце и лишилъ его четырехъ тысячъ дохода. Но твои злодѣянія не ограничиваются этимъ. Ты также…» На этомъ пунктѣ растворилась дверь и медленно вошла мистриссъ Д., сопровождаемая Мери Анною. Но, рѣшившись вступить въ единоборство безъ свидѣтелей, я велѣлъ дочерямъ оставить насъ. Чтобъ не нарушать тайны, не буду разсказывать и вамъ подробности битвы; скажу только, что она была упорна и продолжительна. Меня обвиняли, я обвинялъ; атака слѣдовала за атакою, побѣда колебалась.

— Прекрасно, madame! сказалъ я наконецъ:- думайте, какъ хотите. Ясно одно: заграничная жизнь для насъ неудачна. Итакъ возвратимся домой, гдѣ мы умѣемъ жить не хуже другихъ.

— Если вамъ угодно, извольте ѣхать, но я не намѣрена.

— Не намѣрены? Это ваше послѣднее слово?

— Да.

— Въ такомъ случаѣ нечего мнѣ и терять драгоцѣннаго времени на пустыя разсужденія. Иду собираться въ дорогу.

— Счастливаго пути, мистеръ Доддъ, сказала она, величественно уходя изъ комнаты и уступая мнѣ поле битвы, если не побѣду. Не знаю, кто изъ насъ болѣе правъ, кто болѣе виноватъ; но я рѣшился ѣхать домой и отправляюсь немедленно отсюда въ Геную, въ Генуѣ сяду на пароходъ, который привезетъ меня прямо въ Англію. Сосѣдямъ вы можете сказать, что я возвращаюсь только на нѣсколько недѣль, по хозяйственнымъ дѣламъ. А болѣе близкимъ людямъ скажите, по секрету, что я вызванъ правительствомъ для важныхъ совѣщаній и для занятія очень-значительнаго мѣста.

Въ Генуѣ будутъ мнѣ нужны деньги, потому пришлите туда, сколько можете собрать.

Вашъ преданнѣйшій

Кенни Дж. Доддъ.

P. S. Напрасно льстилъ я себя надеждою, что въ Пармѣ жить дешево: при разсчетѣ оказалось противное. Правда и то, что мы жили до сумасбродства роскошно.

ПИСЬМО XX

Мери Анна Доддъ къ миссъ Дулэнъ, въ Боллидулэнѣ.

Парма. Отель Cour de Parme.

Милая Китти,

Въ послѣднее время у насъ было столько непредвидѣнныхъ непріятностей, что я даже совершенно не помню, когда писала тебѣ въ послѣдній разъ, и какъ объясняла разрывъ нашъ съ графинею де Сент-Амандъ. Во всякомъ случаѣ, мнѣ кажется, что ее нельзя винить, хотя мы и были очень огорчены ея отѣздомъ. Для женщины, рожденной въ высшемъ кругу, имѣющей аристократическія привычки, самая мысль вступить въ родство съ людьми сомнительнаго богатства должна казаться ужасною. Я даже не знаю, любила ль она когда-нибудь Джемса. Она считала приличнымъ для себя выйдти за него, полагая, что онъ знатенъ и богатъ — вотъ все. Она-ли виновата, что обманулась? И кто поступилъ бы иначе на ея мѣстѣ? Она права. Я понимаю ея поступокъ и правила. Но мы ужасно разстроены духомъ, благодаря неловкости папа. Джемсъ ѣздилъ отъискивать свою невѣсту, былъ въ Римѣ, Болоньѣ, Анконѣ, но нигдѣ не могъ найдти слѣдовъ ея.

Папа даже рѣшился-было разстаться съ мама, потому-что она хотѣла остаться въ Италіи, онъ — возвратиться домой черезъ Геную, моремъ, «чтобъ на сухой землѣ не терпѣть новыхъ кораблекрушеній» и не встрѣтиться на возвратномъ пути съ новыми непріятностями. Я хотѣла остаться съ мама; Кери папа бралъ съ собою. Все ужь было готово къ его отъѣзду, какъ я получила письмо отъ милаго лорда Джорджа, который звалъ насъ въ Геную, гдѣ скоро начнутся великолѣпные праздники. Тогда мы вмѣстѣ съ мама, сказали папа, что охотно ѣдемъ съ нимъ въ Геную; онъ обрадовался этой уступкѣ, или, какъ ему казалось, раскаянію, и примиреніе наше пока довольно-прочно. Этимъ кончаются извѣстія, касающіяся меня.

Но сообщу тебѣ другую новость, сильно-оскорбившую мама. Послѣ отъѣзда графини, папа нѣсколько времени былъ боленъ подагрою. Мама въ это время получила письмо отъ капитана Морриса и сочла нужнымъ распечатать его, зная, что папа не въ-состояніи вести корреспонденціи. Моррисъ дѣлалъ предложеніе Кери. Я это предвидѣла. Возможно ли было намъ согласиться принять въ свое семейство человѣка, который былъ бы опаснѣйшимъ врагомъ нашимъ? Нѣтъ сомнѣнія, что онъ принялъ бы сторону папа, который могъ пріобрѣсть энергію подъ его вліяніемъ. Потому я вполнѣ одобряю поступокъ мама, которая отказала ему на-отрѣзъ, не говоря ничего папа, чтобъ не безпокоить его. Притомъ же Кери слишкомъ еще молода и даже легкомысленна. И какихъ выгодъ можетъ ожидать наше семейство, вступая въ родство съ какими-нибудь Моррисами? Однимъ словомъ, для насъ было большимъ счастіемъ, что письмо Морриса попало въ наши руки. Это единственное утѣшеніе, которое имѣла въ послѣднее время твоя на-вѣки

Мери Анна Доддъ.

ПИСЬМО XXI

Мистриссъ Доддъ къ мистриссъ Мери Галларъ, въ Додсборо.

Генуя. Отель Feder.

Милая Молли,

Послѣ отъѣзда графини де-Сент-Амандъ, причины котораго было бы слишкомъ долго разсказывать, мы вздумали переселиться въ Геную. Но болѣзнь К. Дж. — слѣдствіе его вспыльчивости, задержала насъ въ Пармѣ около мѣсяца, такъ-что мы едва успѣли прибыть въ Геную поздно вечеромъ, наканунѣ начала большихъ праздниковъ, которые привлекли въ этотъ городъ множество иностранцевъ.

Въ отели, куда мы подъѣхали, всѣ комнаты были заняты, да и во всемъ городѣ уже нельзя было отъискать квартиры ни за какую цѣну. Одно англійское семейство при насъ, ненашедъ помѣщенія, уѣхало въ Кьявари, потому-что даже суда въ гавани были наполнены народомъ. К. Дж. началъ пересматривать списокъ остановившихся въ отелѣ, надѣясь найдти въ числѣ ихъ пріятеля, у котораго можно было бы выпросить пріютъ; но изъ множества англійскихъ именъ не оказалось ни одного знакомаго; а лордъ Дж., хотя и зналъ всѣхъ аристократовъ, но всѣ они были родственники или близкіе друзья людей, съ которыми онъ «былъ въ разладѣ». Мы стояли такимъ образомъ на подъѣздѣ, разсуждая, что намъ дѣлать, какъ мимо насъ быстро прошелъ вверхъ по лѣстницѣ джентльменъ, лица котораго мы не успѣли разглядѣть. Содержатель отеля самъ провожалъ его, потому было видно, что джентльменъ этотъ человѣкъ важный. К. Дж. спросилъ о немъ лакеевъ; едва они успѣли отвѣчать, что «этотъ синьйоръ занимаетъ № 4, большую квартиру въ бель-этажѣ, а больше ничего они не знаютъ», какъ содержатель отеля подошелъ къ намъ съ улыбкою и поклонами, объявляя, что синьйоръ, занимающій № 4, считаетъ себѣ истиннымъ удовольствіемъ предоставить въ наше распоряженіе половину своихъ комнатъ, и надѣется, что мы не найдемъ неудобнымъ принять это предложеніе.

— Кто жь онъ? кто жь онъ? закричали мы въ одинъ голосъ; но хозяинъ гостинницы такъ изуродовалъ англійское имя, что мы не могли его разобрать и, отложивъ разгадку до того времени, какъ увидимъ его въ «спискѣ жительствующихъ», отправились, сопровождаемые хозяиномъ, въ уступленныя намъ комнаты. Онѣ были меблированы великолѣпно: зеркала, японскія вазы, картины, рѣзная мебель придавали имъ видъ истинно-княжескаго палаццо. Въ большой гостиной горѣлъ огонь въ мраморномъ каминѣ, а столъ былъ покрытъ англійскими газетами и журналами; это показывало, что неизвѣстный вельможа оставлялъ намъ комнаты въ томъ видѣ, какъ занималъ ихъ самъ.

— Поищемъ же нашего незнакомца, сказалъ лордъ Джорджъ, пробѣгая глазами списокъ сеньйоровъ, жительствующихъ въ этомъ отелѣ: «а, вотъ онъ: „№ 4. Большой апартаментъ. Жительствуетъ, сэръ Моррисъ Пепрайнъ, баронетъ“. — Это однофамилецъ того Пепрайна, которому принадлежатъ каменоломни аспидныхъ плитъ близь Голигеда, въ княжествѣ Уэльскомъ, прибавилъ лордъ Джорджъ:- знаете?»

— Нѣтъ, сказали мы всѣ.

— Какъ же! это мѣсто извѣстное. Его нарочно ѣздятъ смотрѣть. Какъ называется оно?… да, Пилдммолли-Кестель, такъ, по-крайней-мѣрѣ насколько доступно человѣческому языку это имя. Но дурно имя или хорошо, а самыя каменоломни приносятъ пятнадцать тысячъ фунтовъ годоваго дохода, слѣдовательно можно примириться съ ихъ названіемъ.

— Не родня онъ вамъ, лордъ? спросилъ К. Дж.

— Не припомню; быть можетъ; но мы никогда не считали нужнымъ принимать Пепрайновъ за родныхъ.

— Во всякомъ случаѣ, онъ очень-милый и деликатный человѣкъ; надобно выпить за его здоровье, сказалъ К. Дж., видя, что лакей несетъ намъ ужинъ. Мы сѣли за столъ въ самомъ пріятномъ расположеніи духа, и скоро забыли о незнакомцѣ, потому-что было много у насъ другихъ предметовъ разговора, особенно, главное торжество великолѣпныхъ праздниковъ, карусель съ турниромъ, назначенный завтра. Мы теперь только и думали, какъ бы достать хорошее мѣсто на этомъ дивномъ зрѣлищѣ.

Оставшись въ моей комнатѣ наединѣ съ Мери Анной, мы долго разсуждали о незнакомцѣ, котораго она считала родственникомъ лорда Дж., объясняя, что только этому обстоятельству мы обязаны его внимательностью. «По его презрительнымъ отвѣтамъ я вижу, говорила она, что лордъ Дж. не хочетъ признавать родства съ нимъ. Его гордость неизмѣрима. Это, быть-можетъ, худое предзнаменованіе для меня, прибавила она, улыбаясь, но мы посмотримъ». Съ этимъ она пожелала мнѣ спокойной ночи.

На другой день поутру мы сидѣли за завтракомъ, толкуя о предстоящихъ веселостяхъ, какъ вдругъ К. Дж., читавшій газеты, закричалъ. «Вотъ канальство! (его любимое выраженіе). Вотъ такъ штука! Извольте-ка слушать, какая новость: „По бездѣтной кончинѣ сэра Вальтера Ричарда Пепрайна, имя и обширныя помѣстья этого древняго рода переходятъ къ сыну сестры покойнаго баронета, капитану Джорджу Моррису, который становится богатѣйшимъ землевладѣльцемъ графства и будетъ имѣть большое вліяніе. Конечно, намъ неизвѣстны его будущія намѣренія; но вообще надѣятся, что новый владѣтель возвратится изъ чужихъ краевъ, гдѣ нынѣ находится, и поселится въ родовомъ замкѣ“. Курьеръ княжества Уэльскаго. — Поздравляю, господа и госпожи, съ объясненіемъ вчерашней услуги, съ раскрытіемъ тайны. Но возникаетъ новая загадка: почему онъ не заговорилъ съ вами на подъѣздѣ? Не-уже-ли онъ тогда не узналъ насъ?

Ахъ, Молли! я думала, что упаду въ обморокъ отъ этихъ словъ. Я смертельно боялась, что К. Дж. взглянетъ на меня и замѣтитъ мое смущеніе. Въ-самомъ-дѣлѣ, вообразить страшно, что я надѣлала! Я отказала жениху съ пятнадцатью тысячами фунтовъ дохода, съ баронетскимъ титуломъ, жениху той дочери, которая такъ мало имѣетъ видовъ на замужство! потому-что, если у Мери Анны сотни поклонниковъ, то у Кери это былъ первый и, быть-можетъ, послѣдній! Она была бы миледи, была бы внесена въ „Книгу перовъ и баронетовъ!“ Я, кажется, не выдержала бъ и призналась, если бъ Мери Анна не взяла меня за руку и не отвела прочь.

Какъ мы ни заняты были хлопотами, чтобъ достать хорошее мѣсто на турнирѣ, но мысль о Моррисѣ не покидала моей головы. Я знаю, что К. Дж. будетъ меня мучить до конца жизни, если узнаетъ, что я отказала Моррису. Я придумывала двадцать средствъ поправить свою ошибку: хотѣла писать ему, или заставить писать Мери Анну, или послать къ нему Джемса. Потомъ придумывала, что можно сказать, будто Кери смертельно занемогла отъ любви къ нему, и что мы соглашаемся на предложеніе для спасенія нашей дочери; но Мери Анна высказала слѣдующія глубокія замѣчанія: „повѣрьте, мама, онъ не уйдетъ отъ насъ. Еслибъ онъ былъ молодой человѣкъ — дѣло надобно бы считать погибшимъ; но Моррису тридцать-пять или тридцать-шесть лѣтъ: въ эти годы чувства не измѣняются. Нѣсколько мѣсяцевъ онъ будетъ стараться забыть ее, но вы увидите, что наконецъ онъ возвратится къ намъ; а если не возвратится, мы посмотримъ, какъ на него дѣйствовать: пробужденіемъ ревности или возбужденіемъ состраданія“. Она много говорила въ этомъ смыслѣ и совершенно убѣдила меня въ благоразуміи своихъ соображеніи. Потому мы согласились, что надобно выжидать и наблюдать, конечно, скрывая все отъ К. Дж.

Циркъ съ своимъ турниромъ и другими представленіями скоро разогналъ мою унылость, потому-что лордъ Дж. безпрестанно приносилъ новыя извѣстія то о какомъ-нибудь гигантѣ, то о прелестныхъ наѣздницахъ, и намъ не оставалось ни минуты подумать о другихъ дѣлахъ.

Достать мѣсто было необыкновенно-трудно. Не говоря о креслахъ, партеръ былъ наполненъ герцогами, графами, баронами; ложи продавались по двадцати-пяти наполеондоровъ, да и за эту цѣну почти невозможно было найдти ни одной. Съ утра до ночи лордъ Джорджъ хлопоталъ, обращался къ нашему посольству, разсылалъ повсюду записки, дѣлалъ визиты, какъ бы дѣло шло о жизни и смерти.

Вы не можете себѣ вообразить, милая Молли, какъ интересуются въ чужихъ краяхъ артистами. Во всѣ эти дни только и было толковъ, что о нихъ. „Сколько получилъ теперъ за шесть спектаклей? Хорошо ли поетъ Карлотта? Каково танцуетъ Франческа? Здорова ли Нина? Будетъ ли она, какъ прежде, порхать легкимъ мотылькомъ, или потеряла свою воздушность?“ Лордъ Джорджъ и Джемсъ по цѣлымъ днямъ разсуждали объ этомъ и познакомили насъ съ малѣйшими подробностями о каждомъ и каждой изъ нихъ, начиная отъ мужчины, который таскаетъ на спинѣ быка, до малютки съ крыльями, которымъ будутъ играть въ воланъ его отецъ и дядя. Особенно всѣхъ сводила съ ума какая-то Софія Беттраме; извѣстія о ней сообщались по телеграфу. Она въ Ліонѣ. Она доѣхала до Виши. Она уже на Мои-Сени. Она обѣдала съ графомъ Квадрильяно. „La Sofia“ — „La Betlrame“ — эти слова раздавались по двадцати разъ въ минуту изъ каждыхъ устъ. Гдѣ она остановится? въ гостинницѣ Croce di Matta, или въ Leone d'oro, или въ Cour de Naples? Человѣкъ, видѣвшій, какъ привели ея лошадей, былъ львомъ общества цѣлые два дня; какой-то старикъ, говорившій съ ея лакеемъ, получилъ вдругъ три приглашенія на обѣдъ. Жарко спорили, за сто тысячъ франковъ или талеровъ она ангажирована. Потомъ начались пари о ея лѣтахъ, цвѣтѣ ея глазъ, ростѣ и такъ далѣе, до того, что матери семейства было даже щекотливо слушать иные разговоры; Джемсъ не уступалъ въ этомъ лорду Джорджу.

Наконецъ разнесся слухъ, что Софія чѣмъ-то оскорбилась, раскапризничалась и не хочетъ ѣхать въ Геную. Еслибъ вы видѣли, Молли, какая печаль водворилась въ цѣломъ городѣ при этомъ извѣстіи! Еслибъ открылась чума — уныніе былобъ не такъ велико.

Вы не повѣрите, какъ всѣ огорчены и раздражены. Старики съ сѣдыми усами, невозмутимые банкиры, холодные негоціанты, безчувственные нотаріусы, не говорю ужь о людяхъ лучшаго тона, ходили, повѣся носы, будто приговоренные къ смертной казни. Всѣ, встрѣчаясь, пожимали руки съ печальными восклицаніями и расходились съ глубокими вздохами.

Потому въ настоящую минуту, послѣ всѣхъ ужасныхъ расходовъ и приготовленій, никто не знаетъ, что будетъ съ турниромъ. Носятся самыя странныя догадки о причинахъ неудовольствія Софіи, придумываются самыя невѣроятныя предположенія. Что въ нихъ правда, что нѣтъ — не знаю. Но они ужасны.

Вторникъ. Вечеръ.

Телеграфъ сообщилъ, что она пріѣдетъ. Джемсъ поскакалъ доставать печатный экземпляръ объявленія.

Джемсъ возвратился съ извѣстіемъ, что она уже въ Нови. Если она пріѣдетъ нынѣ вечеромъ, городъ будетъ иллюминованъ. Не правда ли, это ужасно, Молли? Можетъ ли женщина, сохранившая свою репутацію, наслаждаться такою славою?

Подъ окнами у насъ толпа народа и всѣ въ восторгѣ кричатъ, какъ бѣшеные; лордъ Джорджъ предполагаетъ изъ этого, что она пріѣхала. Джемсъ воротился съ улицы съ измятою шляпою, въ изорванномъ пальто. Волненіе въ городѣ превосходитъ всякое описаніе.

Да, она пріѣхала. Толпы идутъ къ отелю Croce di Malta пѣть ей серенаду.

Среда. Два часа ночи.

Рука моя дрожитъ; сердце мое, то замирая отъ стыда, перестаетъ биться, то трепещетъ гнѣвомъ, вырываясь изъ груди. О, какой несчастный случай, милая Молли!

Мы успѣли достать мѣсто въ циркѣ; съ опасностью жизни пробились сквозь толпу и наконецъ достигли нашей ложи, второй отъ сцены. Съ часъ представленіе продолжалось утомительно, не возбуждая ничьего вниманія. Наѣздники, въ красныхъ курткахъ, галопирующіе стоя на бѣлыхъ лошадяхъ; перевертывающіеся на воздухѣ клоуны; трехлѣтній мальчикъ, пляшущій на лошадиной спинѣ; силачъ, бросающій чугунные шары; другой, стоящій внизъ головою на бутылкахъ — все это было старо и скучно, все это было только прелюдіею; но загремѣли трубы, возвѣщая появленіе синьйора Аннибала, великаго новаго Геркулеса. Онъ галопомъ въѣхалъ на сцену, обтянутый въ трико тѣлеснаго цвѣта, такъ-что казался совершенно нагимъ — ни вскрикнула, увидѣвъ это неприличіе; но вообще онъ, можно сказать, показался мнѣ красавцемъ. Сдѣлавъ два круга по цирку, онъ поскакалъ опять за кулисы и въ тотъ же мигъ явился опять, держа на ладони протянутой руки лежащую женщину, распущенные волосы которой падали почти до полу. Это была Софія. Можете вообразить, какимъ энтузіазмомъ встрѣтили ее зрители. Она лежала на его ладони, какъ оцѣпенѣлая, а онъ скакалъ во весь галопъ, опираясь только пальцами одной ноги о сѣдло, и вытянувъ другую горизонтально. Я краснѣла, слыша, какъ мужчины, восхищаясь, обсуживаютъ стройность ея формъ — вѣдь и она была обтянута въ тѣлесное трико, Молли! и вотъ Геркулесъ остановился дать минуту отдыха лошади почти прямо подъ нашею ложею. К. Дж. и наши кавалеры, лордъ Джорджъ и Джемсъ, конечно высунулись черезъ барьеръ ложи, наведя на нее бинокли, чтобъ полюбоваться до-сыта, но въ тотъ же мигъ Джемсъ отчаянно вскричалъ: „Она! это она!“ Мы съ Мери Анною вскочили и взглянули. У меня помутилось въ глазахъ, милая Молли, потому-что она смотрѣла прямо на насъ, и кто жь была она? — та женщина, на которой хотѣлъ жениться Джемсъ! Да, она томно лежала на рукѣ гиганта и, прехладнокровно улыбаясь, смотрѣла на насъ! Я вскрикнула, Молли, такъ, что раздалось по всему цирку, и упала на руки Мери Анны.

Если я перенесу этотъ позоръ, милая Молли, то природа дала убійственно-крѣпкую силу характера вашей изнемогающей подъ бременемъ стыда

Джемимѣ Доддъ.

ПИСЬМО XXII

Каролина Доддъ къ миссъ Коксъ, въ институтъ Минсингъ, въ Ирландіи.

Сестри, Генуэзскій Заливъ.

Милая миссъ Коксъ,

Мнѣ чрезвычайно хотѣлось быть въ Генуѣ; я надѣялась видѣть въ этомъ славномъ городѣ тысячи интересныхъ предметовъ; но мы были въ Генуѣ и покинули ее, не видѣвъ ничего, кромѣ жалкихъ фиглярствъ цирка; да и тутъ получили непріятность, которая заставила насъ удалиться изъ Генуи. Мнѣ было это очень-грустно. Мелькомъ взглянувъ на нѣкоторыя улицы, я была восхищена дивною архитектурою зданій и мечтала познакомиться съ гордою Генуею среднихъ вѣковъ, царицею морей. Народонаселеніе было также интересно по своему разнообразію. Лигуріецъ, далматъ, суліотъ, армянинъ, турокъ, египтянинъ, мавръ смѣшиваются въ живописномъ безпорядкѣ съ европейцами. Мнѣ не удалось полюбоваться этими зрѣлищами, потому-что и въ Генуѣ, какъ вездѣ, мы стали предметомъ общихъ насмѣшекъ и должны были поспѣшно бѣжать.

Сплетни, къ которымъ подаютъ поводъ наши неудачи, не огорчали бы меня, еслибъ я не видѣла, что мы имѣли несчастіе потерять уваженіе почтенныхъ людей, мнѣніемъ которыхъ нельзя не дорожить.

Я часто писала вамъ о мистриссъ Моррисъ, которая была такъ добра ко мнѣ. Тогда Моррисы были небогаты; теперь они получили большое наслѣдство. Они въ Генуѣ жили въ одномъ отелѣ съ нами — и не сдѣлали намъ визита. Я знаю, что богатство не измѣнило ихъ. Потому прекращеніе ихъ знакомства съ нами должно приписать нашей винѣ.

Моя бесѣда съ вами прерывается отъѣздомъ. Мери Анна пришла ко мнѣ сказать, что мы немедленно отправляемся въ Спецію, откуда проѣдемъ во Флоренцію. Итакъ, простите до Флоренціи, милая миссъ Коксъ. Ваша

Каролина Доддъ.

P. S. Моррисы пріѣхали сюда вчера вечеромъ, и ныньче поутру уѣхали, опять не видясь съ нами. Между-тѣмъ они, вписывая свое имя въ книгу посѣтителей, должны были замѣтить и наше имя. Мери Анна и мама были очень недовольны мною, когда я упомянула объ этомъ въ разговорѣ. Но мнѣ хотѣлось бы знать, какъ объясняютъ они холодность Моррисовъ.

ПИСЬМО XXIII

Мери Анна Доддъ къ миссъ Дулэнъ, въ Боллидулэнѣ.

Лукка. Отель Паньини.

Милая Китти,

Вообрази наше счастіе: мы уговорили папа ѣхать во Флоренцію оттуда поѣдемъ въ Римъ, потомъ въ Неаполь, а потомъ? — далѣе, далѣе! Папа, вѣроятно, получилъ пріятныя извѣстія отъ Порселя, потому-что въ хорошемъ расположеніи духа: шутитъ и весело подсмѣивается надъ нашими непріятностями и неудачами.

Изъ нихъ послѣдняя — свадьба Джемса разстроилась. Не хочу распространяться объ этомъ; скажу только, что мнимая графиня была вовсе не тѣмъ, чѣмъ казалась, и братъ очень счастливъ, ускользнувъ отъ ея сѣтей. Впрочемъ, онъ сильно страдалъ и его огорченіе увеличивалось безжалостными насмѣшками папа.

Изъ Генуи мы ѣхали по морскому берегу и останавливались въ Спеціи на два дня, купаться въ морѣ — удовольствіе, которымъ здѣсь пользуются чрезвычайно-наивно, можно сказать патріархально. Дамы и мужчины вмѣстѣ шутятъ, хохочутъ, кокетничаютъ въ водѣ такъ же непринужденно, какъ въ гостиной. Новость положенія придаетъ всему этому необыкновенную занимательность. Но это, вѣроятно, оскорбляетъ твои ирландскіе предразсудки, потому я молчу.

Лукка такъ понравилась папа, что онъ готовъ былъ бы здѣсь прожить очень-долго; но лордъ Джорджъ отстранилъ эту опасность, намекнувъ трактирщику, что папа очень богатъ. Потому счетъ возросъ до громадныхъ пропорціи; папа разсердился, и завтра мы ѣдемъ во Флоренцію, которая, по увѣренію лорда Дж., восхитительна. Нигдѣ, говоритъ онъ, общество не достигло той свободы нравовъ, какъ во Флоренціи; тамъ не существуютъ узкіе предразсудки, которыми отравляются удовольствія въ Англіи. Горю нетерпѣніемъ видѣть «прекрасную Флоренцію», какъ ее называютъ сами итальянцы. Твоя, неизмѣнно тебя любящая

Мери Анна Доддъ.

ПИСЬМО XXIV

Кенни Доддъ къ мистеру Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Флоренція.

Милый Томъ,

Около мѣсяца ужь не писалъ я вамъ, да и теперь едва могъ выбрать нѣсколько свободныхъ минутъ. Изъ заголовка видите вы, что мы во Флоренціи. Какъ и зачѣмъ сюда мы попали — не умѣю вамъ сказать. Изъ Генуи хотѣлъ я везти своихъ домочадцевъ прямо въ Додсборо и не понимаю, что помѣшало исполненію этого плана. Вообще, я очень-слабъ головою послѣ моей болѣзни.

Вы знаете, какъ невѣста Джемса оказалась канатною плясуньей. Счастье наше было, что у ней ужь есть два мужа, иначе Джемсу не миновать бы ея рукъ. Теперь онъ отдѣлался долгами, платить которые прійдется мнѣ; чѣмъ? — вопросъ неудоборазрѣшимый. Съ позоромъ бѣжали мы изъ Генуи, и прежде, нежели я могъ опомниться отъ стыда, очутились во Флоренціи, въ великолѣпномъ отелѣ. Здѣсь ожидало насъ новое развлеченіе. Милая супруга моя отъискала нѣкоего падре Джіакомо, который наградилъ ее множествомъ книжекъ; она ихъ раздавала по дорогѣ, и когда мы достигли Флоренціи, достигла этого города и вѣсть о подвигахъ мистриссъ Д. Она подверглась бы величайшимъ непріятностямъ, еслибъ опять не выручилъ насъ Моррисъ, который хорошъ съ нашимъ посланникомъ. Онъ хлопоталъ за насъ, какъ за родныхъ; но когда я началъ благодарить его и просилъ возобновить знакомство съ нами, онъ, по какой-то непонятной для меня причинѣ, отклонилъ это предложеніе, такъ-что отчасти обидѣлъ меня своею странною холодностью.

Впрочемъ, пишу вамъ не затѣмъ, чтобъ разсказывать жалкія приключенія мистриссъ Д. и ея покорнѣйшаго супруга, а съ единственною цѣлью напомнить вамъ, что намъ очень, очень нужны деньги, присылкою которыхъ вы чрезвычайно-обяжете вашего стараго пріятеля

Кенни Дж. Додда.

ПИСЬМО XXV

Джемсъ Доддъ Роберту Дулэну, Е. В., въ Trinity College, въ Дублинъ.

Флоренція.

Милый Бобъ,

Еслибъ ты зналъ, какъ трудно найдти часъ свободнаго времени въ шумной Флоренціи, ты не сердился бы на мое долгое молчаніе. Съ утра до утра мы веселимся, кутимъ, волочимся. Какъ очаровательна флорентинская жизнь, ты поймешь, если я скажу тебѣ, что даже нашъ старикъ увлекся, пустился въ развлеченія и даже не морщится отъ нашихъ расходовъ. Они очень-велики, но что жь дѣлать? Жить хорошо и беречь деньги — вещи несовмѣстныя.

Между-тѣмъ знай, мой другъ, я влюбленъ! Она мила неописанно, невообразимо. Ты знаешь, я не могу противиться нѣжному, томному взгляду — у ней именно такой взглядъ.

Она сидѣла въ ложѣ № 19, надъ оркестромъ; мнѣ сначала было видно только ослѣпительно-прекрасное плечо ея, но вотъ она обернулась — какой дивный профиль. Такъ прошло нѣсколько спектаклей. Я употреблялъ всѣ усилія, чтобъ попасть въ сосѣднюю ложу, но она принадлежала прусскому посланнику; я подкупилъ одного изъ музыкантовъ и усѣлся съ гобоемъ на его мѣсто въ оркестрѣ, но оттуда былъ видѣнъ только барьеръ ложи. Я сталъ волочиться за танцовщицею, чтобъ видѣть ее изъ-за кулисъ — достигъ своей цѣли; но моя красавица помѣнялась мѣстомъ съ другою дамою и сидѣла спиною къ сценѣ! Однимъ словомъ, судьба меня преслѣдовала, но я упорно боролся — и восторжествовалъ! Я сѣлъ опять въ кресла; я видѣлъ иногда ея профиль. Однажды даже — о восторгъ! она взглянула на меня въ лорнетъ! Она замѣтила меня! Я не вѣрилъ своему счастію. Такъ продолжалось три спектакля. Въ третій вечеръ она смотрѣла на меня долго и пристально, и въ антрактѣ мнѣ подали записку: «Если вы зайдете въ ложу № 19, вы тамъ найдете стараго друга, который будетъ очень-радъ васъ видѣть». Я стремглавъ бросился къ завѣтной ложѣ: «Кому принадлежитъ № 19?» спросилъ я капельдинера. — «Madame de Goranton», отвѣчалъ онъ съ французскимъ выговоромъ; я не могъ догадываться, кто эта madame de Goranlon; вообрази жь мое удивленіе и радость, когда, отворивъ дверь ложи, я былъ встрѣченъ дружескимъ пожатіемъ руки и знакомымъ хохотомъ мистриссъ Горъ-Гэмптонъ!

— Вы, кажется, располагались обожать издалека, мистеръ Доддъ? сказала она, улыбаясь. — Аделина, позволь тебѣ представить моего друга, мистера Додда. Холодный, ледяной поклонъ былъ отвѣтомъ на эти слова; потомъ Аделина развернула свой вѣеръ и, прикрывшись имъ, шепнула что-то почтенному джентльмену, сидѣвшему подлѣ нея; онъ улыбнулся и сказалъ; «Parfaitement, ma foi».

Я началъ говорить съ мистриссъ Горъ-Гэмптонъ; она сказала, что очень-рада видѣть меня, несмотря на нѣкоторыя неудовольствія съ нашимъ семействомъ; спрашивала, здорова ли мама, попрежнему ли очаровательны Мери Анна и Кери; говоря о нихъ, она старалась вовлечь въ разговоръ свою подругу; но Аделина отвѣчала только взглядомъ или легкимъ наклоненіемъ головы на ея слова. Она была со мною не просто застѣнчива или холодна — нѣтъ, милый Бобъ, въ ея манерѣ выражалось совершенное презрѣніе; а между-тѣмъ, ея красота такъ очаровала меня, что я готовъ былъ на колѣняхъ умолять ее объ одномъ благосклонномъ взглядѣ. Конечно, она замѣчала это. Мистриссъ Горъ-Гэмптонъ также замѣчала и пригласила меня къ себѣ ужинать. Ей хотѣлось, чтобъ и Аделина высказала хоть одно ободрительное слово; но Аделина была непреклонна; и когда я сказалъ, что принимаю приглашеніе, капризно замѣтила, что у нея болитъ голова, и что она думаетъ лечь въ постель тотчасъ но пріѣздѣ домой. Передаю тебѣ, милый Бобъ, эти мелочныя подробности, чтобъ ты могъ судить, какъ сильно я влюбился, если меня не оттолкнули такіе явные знаки холодности

Я поѣхалъ ужинать къ мистриссъ Горъ-Гэмптонъ. Аделина сдержала свое слово и удалилась почивать. Съ нами ужинали нѣсколько знатныхъ иностранцевъ, но хозяйка оказывала мнѣ явное предпочтеніе. Оно не утѣшало меня, и въ три часа утра съ досадою возвратился я домой, проигравъ (скажу мимоходомъ) шестьдесятъ наполеондоровъ въ ланскне. Съ нетерпѣніемъ ждалъ я возвращенія лорда Джорджа, который ѣздилъ въ Маремму стрѣлять бекасовъ. Я хотѣлъ сдѣлать его своимъ повѣреннымъ, узнать отъ него, кто прелестная Аделина, о которой мистриссъ Горъ-Гэмптонъ не сказала ни одного слова, сколько-нибудь опредѣлительнаго, вообще только превознося похвалами ея умъ, сердце и красоту. Но, вообрази мое отчаяніе! послѣ этого вечера ложа № 19-й опустѣла, а вечеромъ, въ разсѣяніи, не припомнилъ я, по какимъ улицамъ ѣхали мы на квартиру мистриссъ Г. Г. и Аделины. Предметъ моей страсти исчезъ отъ меня. Я впалъ въ меланхолическое расположеніе духа, былъ недоволенъ всѣми и всѣмъ.

Но одинъ человѣкъ во Флоренціи особенно былъ для меня несносенъ, это — Моррисъ. Я чувствовалъ потребность выместить на немъ свою досаду. Однажды мнѣ попался нашъ лакей, отправленный къ нему съ письмомъ отъ моего старика. Разспросивъ лакея, узналъ я, что батюшка съ Моррисомъ ужь три дня о чемъ-то толкуютъ; я тотчасъ же заключилъ, что предметомъ ихъ бесѣдъ служу я, и, въ порывѣ досады, поскакалъ къ Моррису. Мнѣ отвѣчали, что онъ не принимаетъ. Я спросилъ перо и бумаги и написалъ ему самую оскорбительную записку. Мнѣ отвѣчали, что «отвѣтъ будетъ въ скоромъ времени» и я долженъ былъ удалиться, внѣ себя отъ бѣшенства.

Я чувствовалъ, что нанесъ ему смертельную обиду и долженъ пріискать себѣ секунданта. Тайвертонъ еще не пріѣзжалъ съ охоты; я пошелъ по кофейнымъ и не встрѣтилъ ни одного человѣка, на котораго могъ бы положиться въ дѣлѣ, касающемся чести. Въ раздумьѣ, шелъ я по улицѣ, какъ вдругъ мимо пронеслась карета, изъ окна которой глядѣло на меня чье-то лицо, какъ-будто знакомое. Карета остановилась — и ты можешь вообразить мое изумленіе, когда я увидѣлъ передъ собою доктора Бельтона. Онъ, какъ ты знаешь, уѣхалъ въ Мадридъ, медикомъ при нашемъ посланникѣ; счастье тамъ ему послужило: посланникъ сдѣлалъ его своимъ секретаремъ, и теперь посылалъ его въ Берлинъ и Лондонъ съ какими-то важными депешами, относительно которыхъ надобно было объясниться съ министромъ иностранныхъ дѣлъ.

Перемѣна въ общественномъ его положеніи была незначительна по сравненіи съ тѣмъ, какъ измѣнился онъ самъ. Деревенскій докторъ, застѣнчивый и неловкій, прикрывающій чувство собственнаго превосходства молчаливостью, сдѣлался вполнѣ свѣтскимъ человѣкомъ. Даже наружность его подверглась измѣненію: онъ держался прямѣе, казался выше и красивѣе. Вотъ первое впечатлѣніе! Но, поговоривъ съ нимъ, я нашелъ въ немъ того же добродушнаго, благороднаго человѣка, какимъ былъ онъ всегда, нимало-невозгордившагося своимъ возвышеніемъ.

Одно только показалось мнѣ странно: онъ не обнаруживалъ никакого желанія увидѣться съ нашимъ семействомъ, которое встарину такъ хорошо принимало его. А когда я предложилъ ему отправиться къ намъ, онъ, нѣсколько смѣшавшись, отвѣчалъ, что не можетъ ѣхать, потому-что очень утомленъ. Я зналъ, что когда-то у нихъ съ Мери-Анною была взаимная страстишка, и предположилъ, что, вѣроятно, произошелъ какой-нибудь разладъ, дѣлавшій свиданіе тяжелымъ для него, потому, не настаивая на своемъ предложеніи, перемѣнилъ разговоръ и согласился идти въ гостинницу обѣдать съ нимъ.

Тутъ я откровенно объяснилъ ему свои обстоятельства, особенно столкновеніе съ Моррисомъ. Онъ очевидно смотрѣлъ на это дѣло не съ моей точки зрѣнія, но согласился остаться на сутки во Флоренціи и принять на себя переговоры съ моимъ противникомъ. Устроивъ такимъ-образомъ вопросъ о дуэли, я отправился въ Каррару, за тосканскую границу, гдѣ не помѣшаютъ нашему дѣлу.

Вотъ тебѣ подробный разсказъ, который, быть-можетъ, будетъ доконченъ ужь не моею рукою. Теперь живу съ столицѣ скульптуры, нетерпѣливо ожидая Бельтона.

Говорятъ, что умирающій припоминаетъ всю свою жизнь, произнося ей приговоръ. Подобное теперь испытываю я. Стыдъ, печаль и раскаяніе — вотъ мои чувства. Я позорно осужденъ собственною совѣстью. Въ чемъ мои достоинства? Они ограничиваются привычкою играть въ карты. Но сомнительно, хорошо ли это для жизни, почетно ли для характера.

Я слишкомъ расположенъ теперь къ откровенности и могу насказать много признаній, которыми не очень буду доволенъ впослѣдствіи. Потому не хочу писать больше и остаюсь твоимъ

искреннѣйшимъ другомъ

Джемсъ Доддъ.

ПИСЬМО XXVI

Мери Анна Доддъ къ миссъ Дулэнъ, въ Боллидулэнѣ.

Флоренція, Casa Dodd.

Милая Китти,

Семнадцать мелкоисписанныхъ страницъ, на которыхъ изливались передъ тобою чувства моего сердца, брошены въ огонь. За что, почему постигла ихъ такая судьба? Потому, другъ мой, что чувства, волненія, надежды, ихъ породившія — все исчезло, и мое бѣдное, растерзанное, убитое сердце имѣетъ столько же общаго съ прежнимъ страстнымъ сердцемъ, какъ пепелъ, лежащій теперь передо мною, съ тѣми листами, отъ которыхъ остался единственнымъ слѣдомъ. Пожалѣй меня, милая Китти. Какой свѣтлый, полный блеска и торжествъ міръ открывался мнѣ! Мы вошли въ самое аристократическое общество; нашъ корабль смѣло и величественно плылъ по лазуревому морю — теперь, Китти, онъ разбился, погибъ!

Не ожидай отъ меня подробнаго разсказа о несчастіяхъ: это выше моихъ силъ. Моя рука дрожитъ отъ рыданій, и эти строки будутъ носить отпечатокъ состоянія моей души.

Онъ обманулъ, Китти! обманулъ сердце, имъ побѣжденное, страсть, имъ внушенную! Да, самымъ чернымъ коварствомъ онъ заплатилъ за мою безграничную привязанность. Мое сердце замираетъ, когда я спрашиваю: «Ужели онъ не любилъ меня? ужели такова была эта страсть, которая казалась мнѣ вѣчною?» О, съ какою грустью прощалась я съ нимъ, когда онъ уѣхалъ изъ Флоренціи на нѣсколько дней! И какъ онъ умѣлъ казаться печальнымъ! Но, войдя на другой день въ комнату Джемса, я нашла на столѣ его записку:

«Милый Джемсъ,

„Дичь здѣсь напугана, да и той мало; за-то можно охотиться на кабановъ и попадается пропасть зайцевъ.

„Скажи, пріѣхала ль во Флоренцію моя жена? Если пріѣхала, пожалуйста, повидайся съ нею, и напиши, каково она поживаетъ.

«Твой

Джорджъ Тайвертонъ.»

Я упала на стулъ и залилась слезами. Теперь снова глаза мои наполняются ими. Я не могу писать.

Я нѣсколько успокоилась; но блѣдныя щеки, впалые глаза — все говоритъ о моихъ страданіяхъ. Нѣтъ, не хочу болѣе говорить о немъ; не хочу говорить и о себѣ — это слишкомъ-грустно.

Въ пятницу… что было въ пятницу? я забываю числа, смѣшиваю дни, въ пятницу Джемсъ хотѣлъ драться на дуэли съ Моррисомъ. Не знаю, въ чемъ состояла обида, и кто изъ нихъ былъ оскорбленъ; знаю только, что Джемсъ искалъ секунданта, и въ эту минуту случайно ѣхалъ мимо него, въ дорожной каретѣ — кто, ты думаешь? Нашъ старый другъ и сосѣдъ, докторъ Бельтонъ. Онъ ѣхалъ съ депешами въ Лондонъ; но по телеграфу ему было приказано дождаться во Флоренціи новыхъ депешъ. Онъ согласился быть секундантомъ брата, который тотчасъ же поскакалъ за границу.

Мы не знаемъ причинъ ссоры; но каковы бъ ни были онѣ, благоразуміе доктора Бельтона и неизмѣнное благородство сэра Морриса Пенрайна успѣли отстранить всѣ поводы къ дуэли. Нынѣ утромъ Моррисъ и Бельтонъ пріѣхали къ паркъ и долго съ нимъ говорили о чемъ-то. Я не могла разслушать ихъ бесѣды, но подъ конецъ они весело смѣялись и хохотъ папа громко раздавался по комнатамъ.

Я одѣлась и вышла въ гостиную. На мнѣ было темносинее платье муаре (оно очень къ лицу мнѣ) съ гремя воланами на юбкѣ и тремя оборками изъ валансьенскаго кружева на рукавахъ. Я была очень-интересна, и съ удовольствіемъ смотрѣла на себя въ зеркало, противъ котораго сидѣла, ожидая ихъ появленія. Признаться ли, Китти? Мнѣ хотѣлось поразить Бельтона перемѣною, какой обязана я своему путешествію. Мнѣ хотѣлось насладиться его изумленіемъ, его замѣшательствомъ. Я думала о томъ, какую систему принять съ нимъ: быть внимательною или гордою, дѣйствовать на него воспоминаніями прошедшаго или блескомъ настоящаго? Я почти стыдилась своихъ приготовленій къ борьбѣ съ такимъ слабымъ противникомъ; но послышался голосъ папа: «Прошу васъ въ гостиную; я сейчасъ пріиду къ вамъ» — и вошелъ докторъ Бельтонъ.

Я ожидала, если не покорности, то по-крайней-мѣрѣ удивленія и смущенія. Но, повѣришь ли? онъ остался такъ спокоенъ, какъ бы увидѣлъ не меня, а Кери! Едва могла я подавить въ себѣ горькое чувство гнѣва. Въ его манерахъ невыразимая самоувѣренность; онъ сталъ свѣтскимъ человѣкомъ! Онъ говорилъ о высшемъ обществѣ, какъ о своемъ кружкѣ; онъ даже не намекнулъ о нашихъ прежнихъ отношеніяхъ.

Я сказала ему, что ненавижу Ирландію. Онъ холодно замѣтилъ, что послѣ этого, конечно, лучше жить въ чужихъ краяхъ. Онъ даже сдѣлалъ намекъ о неудачномъ подражаніи высшему обществу. Я начала съ энтузіазмомъ говорить объ искусствѣ, картинахъ и статуяхъ. Онъ съ холодною дерзостью отвѣчалъ, что не изучалъ искусствъ такъ глубоко, чтобъ быть краснорѣчивымъ судьею въ этомъ дѣлѣ. Однимъ словомъ, Китти, никогда еще не видѣла я такой дерзости, самоувѣренности, холодности. Такъ измѣнился въ нѣсколько мѣсяцовъ скромный докторъ Бельтонъ! Я была очень-рада, что скоро вошелъ папа; но, къ досадѣ моей, началъ онъ говорить Бельтону комплименты о «перемѣнѣ къ лучшему, въ немъ происшедшей», и даже спрашивалъ у меня подтвержденія своимъ словамъ. Разумѣется, я отвѣчала очень-недвусмысленной насмѣшливой улыбкой. Однако докторъ Бельтонъ имѣлъ дерзость принять приглашеніе къ обѣду; сначала онъ отказался, но, по настоянію папа, согласился, очень холодно и равнодушно. Я желала бы только, чтобъ лордъ Дж. былъ съ нами: тогда я показала бы этому Бельтону, какъ привѣтлива умѣю быть съ людьми, достойными моего вниманія.

Суббота. Утро.

Вообще говоря, Китти, нашъ вчерашній обѣдъ прошелъ довольно-весело, гораздо-лучше нежели я ожидала. Сэръ Моррисъ Пенрайнъ также былъ у насъ и, не смотря на непріятныя отношенія, въ которыя мама поставила себя съ нимъ, держалъ себя очень-сносно, можно сказать, любезно. Вѣроятно, папа объяснился съ нимъ удовлетворительнымъ образомъ, потому-что онъ возобновилъ свою внимательность къ сестрѣ.

Тебѣ конечно интересно знать, какъ показался мнѣ мистеръ Бельтонъ при тѣснѣйшемъ знакомствѣ. Я должна признаться, что ему удалось разсѣять неблагопріятное впечатлѣніе, оставленное во мнѣ его утреннимъ визитомъ. Онъ дѣйствительно воспользовался своимъ положеніемъ въ обществѣ, и его можно назвать свѣтскимъ человѣкомъ. Вообще, онъ очень-пріятный молодой человѣкъ. Они кажется, завели большую дружбу съ Моррисомъ.

Джемсъ возвратился во время ужина и, нѣсколько смѣшавшись сначала при видѣ Морриса, скоро оправился и былъ съ нимъ очень-любезенъ. Моррисъ, несмотря на свою угрюмость, дѣйствительно хорошій человѣкъ, и я не вижу причинъ отказывать ему, если онъ вздумаетъ возобновить свое предложеніе Кери. Я разслышала, между-прочимъ, что онъ шепнулъ Бельтону: «если вы хотите сдѣлать предложеніе. я увѣренъ, что леди Луиза будетъ согласна». Уже ли Бельтонъ смѣетъ мечтать о какой-то леди Луизѣ? Это дерзко, это несносно!

Надобно тебѣ сказать еще, что передъ самымъ ихъ отъѣздомъ произошло очень непріятное объясненіе. Моррись звалъ Бельтона къ себѣ назавтра. Онъ вынулъ свою записную книжку, чтобъ удостовѣриться, можетъ ли располагать временемъ, и, взглянувъ, сказалъ:

— Да, кстати. Этого нельзя упускать изъ виду. Не можете ли вы отъискать господина, съ которымъ поручено мнѣ видѣться. Здѣсь находится теперь родственникъ лорда Дервута, моего посланника. Этотъ изобрѣтательный господинъ давно живетъ плутовскими продѣлками; но теперь вздумалъ расширить кругъ своихъ изобрѣтеній за предѣлы простаго плутовства, и сочинилъ фальшивый вексель на имя своего родственника. Графъ уплатилъ по векселю, но далъ мнѣ непріятное порученіе сообщить племяннику, что его преступленіе извѣстно дядѣ, который не намѣренъ избавлять его отъ уголовнаго наказанія во второй разъ. Скажите же мнѣ, не знаете ли вы, гдѣ найдти лорда Джорджа Тайвертона.

Ахъ, Китти! я и безъ прибавленія имени съ каждымъ словомъ яснѣе убѣждалась о комъ идетъ дѣло. Я едва не умерла отъ стыда и ужаса.

Мама приняла это не такъ: она ужасно разгнѣвалась, осыпала лорда Дервуда самыми жесткими именами и не пощадила его агента; къ-счастію, гнѣвъ ея былъ такъ великъ, что никто не разобралъ ея словъ. Съ нею сдѣлалась истерика, и я должна была идти ухаживать за нею въ ея комнату, потому не слышала, чѣмъ кончился разговоръ. Но я слышала ужь довольно, чтобъ возненавидѣть жизнь и людей!

Потомъ пришелъ ко мнѣ Джемсъ и разсказалъ множество ужасныхъ вещей о лордѣ Джорджѣ; онъ узналъ ихъ отъ Морриса. Я боялась, что нѣжное мое сердце не вынесетъ всѣхъ этихъ ударовъ. Джемсъ говоритъ, что его ссора съ женою — хитрая выдумка, для-того, чтобъ она могла возбуждать состраданіе и вымаливать деньги у богатыхъ людей, а онъ потомъ, грозя ея жертвамъ дуэлью и уголовнымъ судомъ, получалъ съ нихъ еще болѣе; что самъ Джемсъ былъ назначенъ сдѣлаться ихъ жертвою… ужасно, ужасно, Китти!

Не могу писать: слезы, какъ дождь, падаютъ на бумагу. Пожалѣй о твоей несчастной

Мери Аннъ Доддъ.

ПИСЬМО XXVII

Кенни Доддъ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффъ, въ Ирландіи.

Флоренція.

Милый Томъ,

Вся эта недѣля прошла у меня въ хлопотахъ и только нынѣ могу я отдохнуть. Впрочемъ, другъ мой, если много было мнѣ непріятностей, то было кое-что и пріятное, но неожиданнаго открылось мнѣ столько, что я боюсь запутаться въ своемъ разсказѣ, несмотря на всѣ свои усилія изложить все попорядку.

Итакъ, вопервыхъ, о Моррисѣ, или сэръ Моррисѣ Пенрайнѣ, какъ нынѣ онъ титулуется. Я ужь писалъ вамъ, съ какимъ горячимъ участіемъ хлопоталъ онъ по дѣлу мистриссъ Д., и какъ странно мнѣ казалось послѣ того, что онъ не хочетъ возобновлять нашего знакомства. Еслибъ я былъ моложе, я просто обидѣлся бы и разошелся съ нимъ навсегда; но въ наши лѣта, милый Томъ, человѣкъ дѣлается осмотрительнѣе, лучше научается цѣнить благородство и искреннее участіе, которое встрѣчается такъ рѣдко. Потому я, подумавъ, рѣшился разспросить его, чѣмъ могли мы его оттолкнуть отъ себя?

Я поѣхалъ прямо къ нему въ квартиру и попросилъ прямо объяснить, чѣмъ онъ недоволенъ. Онъ молча посмотрѣлъ на меня и сказалъ что-то о недавнихъ обстоятельствахъ, о моей забывчивости и тому подобное; я ничего тутъ не понималъ. Видя это, онъ, казалось, разсердился и выдвинулъ свои письменный ящикъ, съ жаромъ говоря:

— Я постараюсь помочь вашей памяти; взглянувъ на письмо, вы… Но вдругъ онъ остановился, ударилъ себя рукою по лбу и быстро сказалъ: «извините меня, если я предложу вамъ вопросъ. Въ Генуѣ вы были нездоровы — правда ли?»

— Совершенная правда.

— Вы получили отъ меня письмо въ то время?

— Никакого письма я не получалъ.

— Не получали?

— Нѣтъ.

— О, въ такомъ случаѣ… онъ не договорилъ и быстрыми шагами началъ ходить по комнатѣ, какъ-бы еще болѣе разсердившись.

— Мистеръ Доддъ, сказалъ онъ черезъ нѣсколько минутъ, схвативъ горячо мою руку. — прошу у васъ извиненія за мое предположеніе, которое заставило меня быть холоднымъ относительно васъ, и, быть можетъ, совершенно отдалило бы насъ другъ отъ друга, еслибъ не ваша благородная прямота, которая теперь объясняетъ для меня все. Я думалъ, что вы получили мое письмо. Теперь вижу, что ошибался и выражаю искреннее сожалѣніе о томъ, что дѣйствовалъ подъ вліяніемъ этого ошибочнаго предположенія.

Я, въ свою очередь, вышелъ изъ терпѣнія отъ этихъ туманныхъ объясненій, ничего необъясняющихъ, и готовился просить его говорить прямѣе, но онъ предупредилъ мое желаніе:

— Повѣрьте мнѣ, всѣ прискорбныя послѣдствія моей ошибки обращались исключительно на меня. Вамъ не о чемъ жалѣть. Въ письмѣ, недошедшемъ до васъ, я просилъ у васъ руки вашей младшей дочери, миссъ Кери. Теперь могу ли возобновить это предложеніе?

Онъ продолжалъ говорить съ жаромъ, но очень-разсудительно; говорилъ, что онъ много старше Кери, но тѣмъ не менѣе надѣется сдѣлать ее счастливою, и вообще разсуждалъ обо всемъ очень-основательно. Не нужно прибавлять, что мое удовольствіе равнялось моему изумленію. Однако я объяснилъ ему разстроенное положеніе своихъ дѣлъ. Онъ отвѣчалъ, что это для него все-равно, потому-что теперь у него есть независимое состояніе:

— Мистеръ Доддъ, заключилъ онъ: — согласитесь на мою просьбу, по-крайней-мѣрѣ не отказывайте мнѣ — и я буду счастливѣйшимъ человѣкомъ.

Я конечно отвѣчалъ, что съ своей стороны очень-радъ, что никогда не надѣялся для Кери такой блестящей партіи, но что надобно переговорить съ нею, и что если она не хотѣла выйдти за него прежде, когда онъ не былъ богатъ, то мой совѣтъ ей будетъ не измѣнять своихъ чувствъ по разсчсту.

Онъ ушелъ отъ меня на минуту, вѣроятно, чтобъ извѣстить свою матушку о новомъ положеніи дѣла, и потомъ возвратился вмѣстѣ съ нею. Старушка была такъ же довольна, какъ и сынъ ея, и говорила, что выборъ невѣсты совершенно соотвѣтствуетъ ея желанію. Она говорила о Кери съ такою любовью, что я расчувствовался и захныкалъ.

Счастливъ я былъ въ тотъ день, хотя, по разнымъ причинамъ, и долженъ былъ скрывать свою радость отъ домашнихъ. Моррисъ просилъ у меня позволенія сдѣлать намъ визитъ на другой день, чтобъ засвидѣтельствовать свое уваженіе мистриссъ Д. Кажется, тутъ нечему было возбуждать опасеній. Я надѣялся тишины — и ошибся, милый Томъ. Умная голова моего почтеннѣйшаго сынка, мистера Джемса, вообразила, что Моррисъ оскорбляетъ его. Въ экстазѣ отъ этого мудраго соображенія, онъ скачетъ къ Моррису, чтобъ отплатить ему обидою за обиду, къ-счастію, не видится съ нимъ, однако же сочиняетъ ему самую наглую записку.

Не знаю, какъ поступилъ бы Моррисъ, еслибъ не считалъ уже себя близкимъ къ нашему семейству; но теперь, благодаря посредничеству добраго доктора Бельтона (о счастіи котораго вы конечно знаете, и который везъ депеши черезъ Флоренцію) и еще болѣе — благоразумію самого Морриса, дѣло окончилось мирно.

Скажу кстати: вы не повѣрите, милый Томъ, какъ горько мнѣ было сравнивать Джемса съ Бельтономъ, который былъ ему товарищемъ по школѣ, не имѣлъ ни связей, ни состоянія, и такъ много выигралъ личными достоинствами! А мой Джемсъ… Что изъ него выйдетъ? а пока еще не вышло ничего хорошаго.

Эти размышленія былибъ нескончаемы, еслибъ я не получилъ сейчасъ записки отъ Бельтона, что онъ проситъ меня немедленно пожаловать къ себѣ по весьма-важному дѣлу, и для того присылаетъ за мною свою карету. Итакъ, до слѣдующей почты. Вашъ

Кенни Дж. Доддъ.

ПИСЬМО XXVIII

Миссъ Каролина Доддъ къ миссъ Коксъ, въ институтѣ миссъ Мииссингъ, въ Черной Скалѣ, въ Ирландіи.

Флоренція.

Милая миссъ Коксъ,

Неблагодарностью съ моей стороны было бы не поспѣшить вамъ разсказать о моемъ счастіи. Думала ль я, недѣлю назадъ, что Флоренція дастъ мнѣ блаженство! Сэръ Моррисъ Пенрайнъ, который, по какому-то недоразумѣнію, почти прекратилъ знакомство съ нами, снова сблизился съ папа, содѣйствуя освобожденію матушки отъ разныхъ непріятностей. Не знаю, какъ произошло, что онъ сталъ попрежнему друженъ съ нами; вѣроятно, недоразумѣнія разъяснились. Знаю только, что, простившись однажды очень-холодно, на слѣдующее утро онъ явился чрезвычайно-внимательнымъ ко мнѣ.

Онъ тихимъ и взволнованнымъ голосомъ попросилъ у меня позволенія поговорить со мною нѣсколько минутъ наединѣ. Онъ усиливался быть спокойнымъ, но не могъ скрыть своего волненія; это придавало особенное значеніе его словамъ. Не буду пересказывать нашего краткаго разговора; онъ кончился тѣмъ, что мы — невѣста и женихъ; свадьба наша будетъ черезъ двѣ или три недѣли; потомъ мы на яхтѣ сэра Морриса поѣдемъ на нѣсколько дней въ Неаполь и мимо береговъ Испаніи возвратимся домой. Какъ счастлива я буду на своей милой родинѣ! Тамъ, въ замкѣ сэра Морриса, будете и вы у меня въ гостяхъ, милая миссъ Коксъ! До скораго свиданія, когда тысячу разъ обниметъ васъ ваша

Каролина Доддъ.

ПИСЬМО XXIX

Кенни Дж. Доддъ Томасу Порселю, Е. В., въ Броффѣ.

Флоренція.

Наконецъ-то, милый Томъ, дѣла наши распутались, побѣда одержана мною на всѣхъ пунктахъ и я безпрекословно владычествую въ семействѣ Доддовъ. Излагать подробностей не стану; довольно того, что вы можете объявить въ газетахъ: «Новѣйшія извѣстія. Телеграфическою депешею мы увѣдомлены, что, несмотря на всѣ интриги пробивной партіи, К. Дж. держитъ твердою рукою бразды правленія и, по его распоряженію, Додды возвращаются въ Ирландію».

Итакъ, милый Томъ, великій результатъ, къ которому такъ долго я стремился, наконецъ достигнутъ! Облегчивъ сердце этими радостными словами, могу спокойнѣе возвратиться къ разсказу о нашихъ дѣлахъ.

Я въ прошломъ письмѣ остановился на томъ, что Бельтонъ прислалъ за мною. Пріѣхавъ, я засталъ его въ разговорѣ съ прилично-одѣтымъ джентльменомъ, котораго онъ мнѣ отрекомендовалъ какъ «мистера Корля Дэвиса»; когда я вошелъ, мистеръ Дэвисъ разсказывалъ забавный анекдотъ изъ своихъ итальянскихъ приключеній, но тотчасъ же оставилъ свою исторію, говоря, что теперь надобно заняться дѣлами.

Бельтонъ объяснилъ мнѣ, что мистеръ Корль — агентъ нѣсколькихъ лондонскихъ банкировъ, взыскивающій въ Италіи деньги по векселямъ этихъ конторъ и разныхъ лицъ. Я все еще не понималъ, какія же дѣла могутъ быть у меня съ нимъ. Я зналъ, что вы занимаетесь уплатою моихъ грѣховъ, потому сказалъ мистеру Дэвису, что онъ, вѣроятно, смѣшалъ меня съ какимъ-нибудь другимъ Доддомъ.

— Въ такомъ случаѣ вексель, находящійся въ моихъ рукахъ, фальшивый, потому-что онъ подписанъ вашимъ именемъ. И онъ вынулъ изъ толстаго бумажника вексель въ пятьсотъ фунтовъ, данный мною мистеру Аугусту Гор-Гэмптону съ обязательствомъ уплатить его до истеченія девяти мѣсяцевъ.

До истеченія срока оставалось пятьдесятъ-два часа. Иначе сказать, крокодилъ уже выставлялъ изъ яйца свою чудовищную голову.

— Если подпись не ваша, то поддѣлана удивительно-хорошо, прибавилъ онъ, разсматривая ее въ микроскопъ.

— Ваша ли эта подпись? спросилъ Бельтонъ.

— Моя, отвѣчалъ я съ геройствомъ Муція Сцеволы.

— Въ такомъ случаѣ, сказалъ Дэвисъ, улыбаясь, дѣло не представляетъ никакихъ затрудненій.

— Не знаю, такъ ли, сэръ, мнѣ оно представляется затруднительнымъ.

— Не безпокойтесь, мистеръ Доддъ, уступчиво сказалъ онъ:- Мы не жиды; мы готовы сдѣлать въ угоду вамъ все, что только возможно; единственно съ этою цѣлью я сюда и пріѣхалъ. «Не протестуйте векселя, если только можно кончить дѣло полюбовно», сказалъ мнѣ мистеръ Гор-Гэмптонъ: «переговорите лично съ мистеромъ Доддомъ, спросите, какъ ему удобнѣе совершить уплату; можете взять наличными только половину суммы, а на другую половину написать новый вексель на три мѣсяца, лишь бы только не вводить мистера Д. въ затрудненіе». Вотъ его подлинныя слова; трудно найдти человѣка благороднѣе Гор-Гэмптона.

Мистеръ Дэвисъ говорилъ это отъ глубины сердца; въ каждомъ словѣ его слышалось: «Гор-Гэмптонъ мой другъ, и я не допускаю сомнѣнія въ его благородствѣ».

— Могу ли я спросить, по какому случаю выданъ этотъ вексель? сказалъ Бельтонъ, внимательно разсмотрѣвъ его и сличивъ почеркъ подписей, съ какою-то другою бумагою, бывшею у него въ рукахъ.

Мнѣ было чрезвычайно-совѣстно отвѣчать на вопросъ Бельтона. Тяжело старику моихъ лѣтъ сознаваться въ дурачествахъ молодому человѣку. Онъ замѣтилъ это и, быстро обратясь къ Дэвису, сказалъ: «я очень-радъ, что вижусь съ вами въ настоящую минуту — васъ убѣдитъ въ томъ эта бумага».

Мнѣ было не до того, чтобъ наблюдать за другими, но я былъ пораженъ страшнымъ впечатлѣніемъ, какое произвела на Дэвиса бумага, показанная ему Бельтономъ. Онъ поблѣднѣлъ, улыбка его исчезла, въ глазахъ выразилось безпокойство.

— Видите, милостивый государь, я очень откровененъ съ вами, сказалъ Бельтонъ, сложивъ бумагу. — Я могу представить доказательства всему, въ чемъ обвиняетъ это письмо. Графъ Дервудъ передалъ эти бумаги мнѣ, предоставивъ право дѣлать изъ нихъ какое угодно употребленіе. Мистеръ Доддъ, продолжалъ онъ обращаясь ко мнѣ:- если я не могу спрашивать васъ о происхожденіи вашего векселя, то могу по-крайней-мѣрѣ самъ сказать вамъ, что лица, его засвидѣтельствовавшія, составляютъ одну шайку мошенниковъ.

— Вы можете отвѣчать за ваши выраженія, сказалъ Дэвисъ, чертя карандашомъ по бумагѣ, какъ бы записывая слова Бельтона; но рука его такъ дрожала, что онъ не могъ написать ни одной буквы.

— Ваши замѣчанія излишни, милостивый государь, возразилъ Бельтонъ: — повторяю: это шайка мошенниковъ, плутующихъ въ игрѣ, обирающихъ посредствомъ угрозъ, даже составляющихъ фальшивые документы.

Дэвисъ бросился къ двери, но Бельтонъ предупредилъ его, и онъ молча опустился на стулъ.

— Итакъ, мистеръ Дэвисъ, вы видите, что совершенно отъ меня зависитъ, какъ поступить съ этими мошенниками.

При этихъ словахъ вошелъ лакей и подалъ визитную карточку; взглянувъ на нее, Бельтонъ сказалъ:

— Проси пожаловать сюда, и черезъ минуту явился лордъ Джорджъ Тайвертонъ. Онъ замѣтилъ меня, дойдя до середины комнаты и тутъ въ первый разъ я увидѣлъ слѣды замѣшательства на лицѣ его.

— Мнѣ сказали, что у васъ нѣтъ никого, сказалъ онъ съ досадою и дѣлая движеніе, чтобъ идти назадъ.

— Въ дѣлѣ, по которому вы пожаловали, милордъ, никто изъ присутствующихъ намъ не помѣшаетъ.

— Значитъ, попались? спросилъ Тайвертонъ Дэвиса; тотъ отвѣчалъ едва-замѣтнымъ наклоненіемъ головы. Съ глухимъ проклятіемъ Тайвертонъ бросился въ кресла, надвинувъ шляпу на глаза.

Я былъ озадаченъ и разстроенъ этого странною сценою. Говорите, что хотите, а чрезвычайно прискорбно, когда человѣкъ, съ которымъ вы были близки, вдругъ оказывается негодяемъ. При этихъ случаяхъ, самъ чувствуешь себя пристыженнымъ и униженнымъ. Я даже не могъ слѣдить за сценою жаркаго спора между Бельтономъ и Дэвисомъ; Тайвертонъ во все время не произнесъ ни слова. Я понялъ только, что подъ-конецъ Дэвисъ былъ уничтоженъ; онъ началъ говорить покорнымъ и умоляющимъ голосомъ.

— Признаетъ ли мистеръ Доддъ, что онъ долженъ уплатить по векселю? сказалъ онъ.

— Я не спрашиваю его объ этомъ; но позволяю вамъ спросить.

— Молчи, Дэвисъ, вѣдь ты знаешь, что это была штука, сказалъ Тайвертонъ, ужь спокойно курившій сигару: — нечего тутъ и хлопотать. Наше дѣло проиграно, мой милый.

— Совершенная правда, милордъ, сказалъ Бельтонъ:- чѣмъ скорѣе Дэвисъ уступитъ, подобно вамъ, тѣмъ лучше.

Онъ началъ шопотомъ говорить съ Дэвисомъ. Я разслушалъ только два-три слова, изъ которыхъ догадался, что Дэвисъ просилъ полюбовной сдѣлки, а Бельтонъ не соглашался на нее, и что требованія Дэвиса отъ пятисотъ фунтовъ постепенно понизились до ста, и наконецъ до пятидесяти.

— Ни пяти фунтовъ, ни пяти шиллинговъ, милостивый государь! рѣшительно сказалъ Бельтонъ. Я почту себя глупцомъ, если вы получите хоть пенни. Вѣдь вы знаете, что для васъ большая милость даже то, если вы ускользнете безнаказаннымъ.

Дэвисъ еще продолжалъ просить денегъ, не столько въ надеждѣ получить, сколько по самолюбію отъявленнаго плута.

Споръ этотъ мало меня занималъ. Все мое вниманіе было сосредоточено на Тайвертонѣ, который закуривалъ ужъ третью сигару и усиленно затягивался, какъ-бы въ сильномъ волненіи, ни разу не посмотрѣвъ на меня. Пауза въ разговорѣ отвлекла мое вниманіе, я увидѣлъ, что Дэвисъ передаетъ Бельтону разныя бумаги (которыя моему опытному взгляду показались векселями), а Бельтонъ внимательно пересматриваетъ ихъ.

— Теперь, милордъ, я къ вашимъ услугамъ; но предполагаю, что нашъ разговоръ можетъ происходить и безъ свидѣтелей, сказалъ Бельтонъ, положивъ бумаги въ карманъ.

— Почему жь не остаться тутъ Дэвису? лѣниво потягиваясь, отвѣчалъ Тайвергонъ: — его запуганный видъ будетъ благотворно дѣйствовать и на меня.

Не дожидясь дальнѣйшаго хода бесѣды, я взялъ шляпу и, пожавъ руку Бельтону, котораго попросилъ къ себѣ обѣдать, поспѣшно ушелъ. Но онъ успѣлъ мнѣ шепнуть:

— Дѣло ваше кончено; больше объ этомъ не безпокойтесь.

Занятый разными очень-назидательными раздумьями, дошелъ я до своей квартиры, гдѣ узналъ, что мистриссъ Моррисъ вмѣстѣ съ самимъ Моррисомъ были у насъ, и что визитъ прошелъ очень-удовлетворительно. Мистриссъ Д. впродолженіе часа только четыре раза упомянула о блескѣ Мек-Керти. Это утѣшительно! Кто знаетъ? быть-можетъ современемъ о Мек-Керти и вовсе не будетъ рѣчи!

Моррисы обѣдаютъ съ нами. Но вотъ вошла ко мнѣ Мери Анна и говоритъ, что должна сказать что-то важное. Посмотримъ, въ чемъ дѣло.

Тайна раскрылась. Теперь объяснилось, какъ не дошло до меня письмо Морриса: мистриссъ Д. задержала его, когда я лежалъ больной въ Генуѣ. Мери Анна, подъ величайшимъ секретомъ, призналась мнѣ, что сама была соучастницею въ этомъ удачномъ подвигѣ. Она прибавила, что признаніе вынуждено у нея не столько надеждою загладить свой поступокъ, непростительный по ея собственнымъ словамъ, сколько благодарностью къ деликатной осторожности Морриса, который, какъ она замѣтила, догадывается о причинахъ пропажи, но не хочетъ ни малѣйшимъ намекомъ разстроивать своихъ новыхъ родныхъ.

Откровенно скажу, милый Томъ, что вижу въ этомъ признаніи черту благороднаго характера; увѣряюсь, что всѣ глупости, вліянію которыхъ она подвергалась, не совершенно еще испортили ее: она еще можетъ исправиться. Хвалю и Морриса. Такимъ образомъ я, какъ видите, доволенъ наконецъ всѣми, и не я виноватъ, если не былъ доволенъ прежде.

Все наконецъ уладилось прекрасно. Я предполагаю, что, начитавшись напрасныхъ надеждъ въ моихъ письмахъ, вы будете ожидать со слѣдующею почтою опять какой-нибудь разладицы. Но нѣтъ; на этотъ разъ можете быть покойны. Въ субботу свадьба Кери. Она не разстроится — не бойтесь: я не обѣщалъ за Кери воздушныхъ замковъ.

Моррисъ нравится намъ съ часу на часъ все болѣе. Даже мистриссъ Д. утверждаетъ, что «отбросивъ свою сухость, онъ будетъ очень-милъ и любезенъ». По-моему, онъ всегда останется такимъ, каковъ есть, да и прекрасно. Но теперь намъ не время пускаться въ споры.

Квартира наша наполнена модистками, ювелирами и т. д. Мистриссъ Д. блаженствуетъ среди ихъ. Джемсъ въ восторгѣ отъ Морриса, который ввѣрилъ его попеченію конную часть; но жарче всѣхъ восхищается Мери Анна. Ни слѣда ревности, ни тѣни зависти не помрачаетъ ея любви къ сестрѣ: все сердце свое она отдала счастію сестры. Мнѣ кажется, что Бельтонъ цѣнитъ въ ней эту хорошую черту.

Но пора кончить письмо. Въ субботу свадьба и въ тотъ же день Моррисы отправляются въ Римъ, а Додды въ Ирландію. Итакъ, до скораго свиданія, милый мой другъ

Вашъ преданнѣйшій

Кенни Дж. Доддъ.

P. S. Скажите мистриссъ Галларъ, чтобъ она позаботилась отопить комнаты; прикажите Неллигену поправить кровлю. Теперь насъ ужь ничѣмъ не выманишь изъ Додсборо, слѣдовательно надобно позаботиться о своемъ родномъ гнѣздѣ.

ПИСЬМО МИСТЕРА ДОДДА КТЬ ИЗДАТЕЛЮ

Додсборо, близь Броффа, въ Ирландіи.

Милостивѣйшій государь,

По вашему желанію, я собралъ всю нашу заграничную корреспонденцію. Вы ужь имѣли дѣла съ типографіями; не хотите ли пустить въ свѣтъ и наши письма? Мнѣ кажется, что изъ сотни нашихъ соотечественниковъ, пускающихся путешествовать по Европѣ, девяносто-девять дѣлаютъ такіе же нелѣпые промахи, какимъ подвергались мы. Потому полагаю, что наши злоключенія могутъ служить предостереженіемъ для нашихъ послѣдователей. Во всякомъ случаѣ, предоставляю нашу корреспонденцію въ полное ваше распоряженіе; но если вздумаете выпустить насъ на свѣтъ, не пишите мнѣ объ этомъ ничего, потому-что мистриссъ Д. читаетъ всѣ адресуемыя мнѣ письма, и если узнаетъ, что вы ее печатаете — не сдобровать ни вамъ, ни мнѣ!

Вамъ пріятно будетъ услышать, что, во вторникъ на прошедшей недѣли, мы благополучно возвратились домой, гдѣ нашли все попрежнему. Мнѣ удалось достать мѣстишко для Джемса, и его заграничная свѣтскость дѣлаетъ его первымъ львомъ въ нашемъ графствѣ. Порсель говоритъ, что Додсборо назначено къ продажѣ съ аукціона, и разсудивъ хорошенько, я вижу, что это самое лучшее для насъ: по-крайней-мѣрѣ очистимся отъ долговъ.

Устроивъ свои дѣла, думаю съѣздить въ Соединенные Штаты, поглядѣть на американцевъ, которые мнѣ очень нравятся. Если это намѣреніе исполнится, буду писать вамъ.

А пока имѣю честь остаться

Вашимъ покорнѣйшимъ слугою

Кенни Дж. Доддъ.

P. S. Нѣтъ ли у васъ хорошихъ знакомыхъ въ Соединенныхъ Штатахъ? Если есть, пожалуйста снабдите меня рекомендательными письмами.

1854

иллюстрации

Примечания

1

У англичанъ есть привычка, когда за-просто, фамильярнымъ тономъ говорятъ о людяхъ близкихъ, обозначать ихъ имя только первою буквою. Такъ мистеръ Доддъ въ этихъ письмахъ къ пріятелю постоянно называетъ свою жену мистриссъ Д.; полное имя: «мистриссъ Доддъ», онъ писалъ бы тогда, еслибъ велъ корреспонденцію не съ короткимъ пріятелемъ, когда, впослѣдствіи, вмѣсто «лордъ Тайвертонъ» начинаетъ онъ писать: «лордъ Т.», это знакъ, что лордъ сталъ его близкимъ другомъ. Жена мистера Додда въ письмахъ къ пріятельницѣ также пишетъ имя мужа не «Кенни Джемсъ», а просто «К. Дж.» Мы сохраняемъ эту особенность.

2

Предводителей вигской партіи, къ которымъ, очевидно, принадлежитъ лордъ Поммистонъ, постоянно упрекаютъ въ томъ, что они всѣ важныя мѣста раздаютъ исключительно членамъ своихъ семействъ; такой упрекъ былъ дѣлаемъ и Росселю, когда ему было поручено составить министерство.

3

Ученыхъ сословій, learned profession, въ Англіи три: медики, адвокаты и духовенство.

4

Brigadier — капралъ или сержантъ; мистриссъ Доддъ принимаетъ его за офицера потому, что на мундирѣ у него много галуновъ.

5

То-есть Кенни Джемсу; мистриссъ Доддъ называетъ мужа не по фамиліи, а просто по имени.

6

Уменьшительное отъ Caroline.

7

То-есть «Члену Парламента»; многіе титулы англичане пишутъ всегда сокращенно, въ томъ числѣ и М. Р. то-есть Member of Parliament — членъ парламента.

8

Е. В. «его высокоблагородіе» — такъ мы переводимъ Esq. (Esquire) — титулъ, который дается лицамъ, непринадлежащимъ къ Nobility, высшему или «титулованному» дворянству.

9

Бобъ уменьшительное отъ Робертъ.

10

2 шил. 3 пенс. ярдъ — около 60 коп. сер. аршинъ; матеріи на оба платья стоила 23 р. сер.

11

Одинъ изъ источниковъ англійскаго законодательства — рѣшенія, произносимыя судебными мѣстами по частнымъ дѣламъ. Когда представляется случай, подобный разрѣшеннымъ прежде, его разрѣшаютъ на основаніи прежнихъ приговоровъ. Это называется рѣшеніемъ по примѣру прежнихъ приговоровъ — precedents.

12

«Манчестерскою 'Школою» называются сподвижники Кобдена, настоятельнѣйшимъ образомъ требующіе сокращенія государственныхъ расходовъ. Они доказываютъ, напримѣръ, что для истиннаго благосостоянія націи вовсе не нужно содержать такой огромный флотъ, какой имѣетъ Англіи, требуютъ уменьшенія всѣхъ большихъ окладовъ жалованья и т. д.

13

Насмѣшка надъ французскими адвокатами, которые дѣйствительно иногда впадаютъ въ забавную мелочность, всевозможными предосторожностями стараясь скрыть отъ противниковъ свои планы, свою «систему защиты» и доказательства. Впрочемъ, и англійскіе адвокаты стараются соблюдать величайшую тайну въ этомъ отношеніи.

14

Извѣстно, что въ Англіи, когда хотятъ, ввести какой-нибудь новый законъ, прежде всего стараются распространить въ публикѣ убѣжденіе о его необходимости; для этого собираютъ многочисленные митинги, раздаютъ даромъ небольшія брошюры, наконецъ составляютъ просьбы, которые повсюду разсыпаются для подписыванія и представляются потомъ, парламенту съ тысячами и сотнями тысячъ подписей. Это называется agitation, агитація.

15

Marie Jean (французскія имена) — Марія Иванъ. Мистриссъ Доддъ прочла ихъ поанглійски Mary Jane — Мери Анна. Обычай прибавлять къ мужскому (главному) имени мальчика одно или два женскихъ очень въ большой модѣ у французовъ; но мужское имя въ имени мужчины есть всегда; прочитавъ поанглійски, мистриссъ Доддъ увидѣла, что оба имени женскія, слѣдовательно мнимая Мери Дженъ — женщина; еще вѣроятнѣе, что она и вовсе не знала французскаго обычая.

16

Вопросъ о каффрской войнѣ чрезвычайно занималъ парламентъ два или три года назадъ: дѣйствіе романа, какъ видимъ, происходитъ въ 1852–1853 годахъ. Оппозиціонные ораторы обвиняли министерство въ томъ, что война ведется дурно, слабо, что она стоила огромныхъ суммъ, и въ томъ, что колонисты Мыса Доброй Надежды, ожесточенные притѣсненіями англійскаго правительства, не хотятъ помогать регулярному войску, отчего и затягивается война.

17

Кандидатъ, избранный въ депутаты, даетъ — или другіе даютъ въ честь его — обѣдъ своимъ избирателямъ. Существенная принадлежность этого обѣда — рѣчь, которую говоритъ новоизбранный законодатель и въ которой онъ представляетъ программу своей будущей дѣятельности въ парламентѣ; само-собою разумѣется, что въ ней онъ даетъ множество превосходнѣйшихъ обѣщаній, и что никогда почти не исполняетъ ихъ. Это и всѣ другія подробности касательно выборовъ разсказаны въ романѣ Баррена «Тяжба», переводъ котораго «Отеч. Записки» представили своимъ читателямъ въ 1853 году.

18

«Аболиціонисты», ставящіе главною задачею своей парламентской дѣятельности уничтоженіе невольничества негровъ, предлагаютъ, чтобъ сахаръ, получаемый съ плантацій, воздѣлываемыхъ вольнонаемными работниками, былъ обложенъ меньшею пошлиною, нежели сахаръ съ плантацій, на которыхъ работаютъ невольники. Этимъ они хотятъ подорвать послѣднія плантаціи.

19

Honourable и right honourable gentleman — эпитеты, которыми, по правиламъ парламентской вѣжливости, всегда сопровождаются имена членовъ парламента.

20

Jonathan — прозвище, которое даютъ сѣвероамериканцамъ.

21

Paddy — уменьшительное отъ Patrick, прозваніе ирландца, какъ Jonathan прозваніе американца, John Bull — прозваніе англичанина. Ирландцы славятся болтливостью.

22

Въ Англіи въ большомъ употребленіи недѣльные сроки и разсчеты: такъ жалованье конторщикамъ, сидѣльцамъ, рабочимъ и т. д. платится по недѣлямъ; разсчетъ бываетъ по субботамъ. И лошадей отдаютъ въ наймы понедѣльно.

23

По французскимъ (и бельгійскимъ) законамъ, неявившійся къ суду считается признающимъ себя за уличеннаго и виновнаго. Онъ объявляется «ослушникомъ» (contumax); рѣшеніе о виновности произносится не присяжными, какъ обыкновенно, а судьями, и обыкновенно налагаются на него самыя строгія наказанія и самые большіе штрафы изъ опредѣленныхъ въ законѣ.

24

Бэконъ былъ, какъ извѣстно, осужденъ за взяточничество.

25

Murray's Hand-books или Guides, считаются самыми полными и лучшими. Ихъ составлено множество, для всѣхъ странъ, посѣщаемыхъ туристами. Фраза, что англійскаго туриста невозможно вообразить безъ морреева «Путеводителя» въ рукахъ, стала общимъ мѣстомъ.

26

Беринги вмѣстѣ съ Ротшильдами — богатѣйшіе изъ англійскихъ банкировъ.

27

Въ Англіи купцы подаютъ годичные счеты передъ Рождествомъ.

28

Люттихъ знаменитъ оружейными фабриками, заводами для выдѣлки пилъ и наковаленъ, игольными фабриками, жестяными заводами и всевозможными кузнечными и слесарными производствами.

29

Patrik's day — національный гимнъ Ирландіи, подобно тому, какъ God save the King — національный гимнъ Великобританіи.

30

Года два назадъ, между Англіей и Соединенными Штатами были сильныя непріятности изъ-за права участвовать въ ловлѣ трески на ньюфаундлэндскихъ меляхъ.

31

Вѣсъ наѣздника строго опредѣляется условіями скачки; жокей, имѣющій менѣе вѣсу, нежели должно, кладетъ за поясъ и въ сапоги такъ-называемый «добавочный вѣсъ»; жокей, который не исполнитъ этого, признается проигравшимъ, хотя бы выигралъ. Вѣсъ бельгійца уменьшился отъ чрезмѣрной испарины и изнуренія силъ; Джемсъ не могъ ужь потерять много черезъ испарину: съ этою цѣлью онъ производилъ въ себѣ сильный потъ поутру,

32

Britschkà — наше «бричка» — названіе, взятое для дорожныхъ каретъ одного изъ новѣйшихъ фасоновъ; въ Берлинѣ есть даже Droschke, дрожки — родъ нашихъ линеекъ.

33

Courier; въ знатныхъ англійскихъ домахъ безчисленное множество прислуги, и для каждаго служителя свое особенное названіе. Courier тотъ лакей, который употребляется исключительно для посылокъ. Онъ не исполняетъ никакой другой обязанности въ домѣ. Въ дорогѣ courier распоряжается, чтобъ скорѣе запрягали лошадей, приготовляли комнаты въ гостинницѣ и т. п.

34

По отмѣненіи хлѣбныхъ законовъ, облагавшихъ привозный хлѣбъ высокою пошлиною, цѣны хлѣба въ Англіи, поддерживавшіяся этими пошлинами, упали; землевладѣльцы до-сихъ-поръ сильно жалуются на разстройство дѣлъ, причиною котораго этотъ упадокъ цѣнъ.

35

Negus — родъ лимонада съ виномъ и мушкатными орѣхами.

36

Ирландцы славятся задорностью, вспыльчивостью, расположеніемъ вызывать на дуэль по самому ничтожному поводу.

37

Punch — юмористическій журналъ, который самымъ ѣдкимъ образомъ осмѣиваетъ все нелѣпое; въ Англіи пользуется онъ огромною популярностью. Какъ злы и остроумны бываютъ его статьи, можно судить потому, что сотрудники его лучшіе англійскіе юмористы, напримѣръ, Тэккерей. «Иллюстрированная Газета» помѣщаетъ, между-прочимъ, рисунки замѣчательныхъ сценъ въ Парламентѣ, судебныхъ мѣстахъ и прилагаетъ портреты лицъ, обратившихъ на себя общественное вниманіе въ какомъ бы то ни было отношеніи.

38

Чрезвычайно-почетный знакъ сочувствія и благодарности англійской націи какому-нибудь государственному человѣку — поднесеніе городскими обществами титла гражданина. Этой почести удостаивались, напримѣръ, герцогъ Веллингтонъ, Робертъ Пиль, лордъ Брумъ.

39

Содержатели игорныхъ заведеній, открывающихся въ Гомбургѣ, Баденъ-Баденѣ и пр. на время сезона, наполняютъ всѣ французскія, нѣмецкія, англійскія газеты объявленіями о веселостяхъ и блескѣ этихъ городовъ; стѣны гостинницъ въ главныхъ европейскихъ городахъ также бываютъ покрыты ихъ афишами.

40

Слуги въ гостинницахъ также бываютъ подкуплены, и всѣми хитростями стараются завлекать на воды, гдѣ ведется игра.

Content

СЕМЕЙСТВО ДОДДОВЪ ЗА ГРАНИЦЕЮ
РОМАНЪ ЧАРЛЬЗА ЛИВЕРА

Часть первая

ПИСЬМО I

ПИСЬМО II

ПИСЬМО III

ПИСЬМО IV

ПИСЬМО V

ПИСЬМО VI

ПИСЬМО VII

ПИСЬМО VIII

ПИСЬМО IX

ПИСЬМО X

ПИСЬМО XI

ПИСЬМО XII

Часть вторая

ПИСЬМО I

ПИСЬМО II

ПИСЬМО III

ПИСЬМО IV

ПИСЬМО V

ПИСЬМО VI

ПИСЬМО VII

ПИСЬМО VIII

Часть третья

ПИСЬМО I

ПИСЬМО II

ПИСЬМО III

ПИСЬМО IV

ПИСЬМО V

ПИСЬМО VI

ПИСЬМО VII

ПИСЬМО VIII

ПИСЬМО IX

Часть четвертая

ПИСЬМО I

ПИСЬМО II

ПИСЬМО III

ПИСЬМО IV

ПИСЬМО V

ПИСЬМО VI

ПИСЬМО VII

ПИСЬМО VIII

ПИСЬМО IX

ПИСЬМО X

Часть пятая и послѣдняя

ПИСЬМО I

ПИСЬМО II

ПИСЬМО III

ПИСЬМО IV

ПИСЬМО V

ПИСЬМО VI

ПИСЬМО VII

ПИСЬМО VIII

ПИСЬМО IX

ПИСЬМО X

ПИСЬМО XI

ПИСЬМО XII

ПИСЬМО XIII

ПИСЬМО XIV

ПИСЬМО XV

ПИСЬМО XVI

ПИСЬМО XVII

ПИСЬМО XVIII

ПИСЬМО XIX

ПИСЬМО XX

ПИСЬМО XXI

ПИСЬМО XXII

ПИСЬМО XXIII

ПИСЬМО XXIV

ПИСЬМО XXV

ПИСЬМО XXVI

ПИСЬМО XXVII

ПИСЬМО XXVIII

ПИСЬМО XXIX

ПИСЬМО МИСТЕРА ДОДДА КТЬ ИЗДАТЕЛЮ

иллюстрации

Примечания