Роденбах Жорж

Выше жизни

Жорж Роденбах

Выше жизни

Часть первая

Глава I

Большая площадь в Брюгге, обыкновенно пустынная. — так как ее пересекают только редкие прохожие, бедные, случайно попадающие сюда дети, немногие священники и монахини, — вдруг наполнилась неопределенными группами, точно черными островками на ее сером фоне. Образовывались отдельные кружки.

Па первый октябрьский понедельник, в четыре часа, было назначено состязание саrillionneur'ов. Место городского саrillionneur'а было свободно после смерти престарелого Ба-вона де-Воса, с честью занимавшего его в течение двадцати лет. По обычаю, нужно было позаботиться об этом, устроив в этот день публичное состязание, чтобы собравшийся народ, так сказать, сам решил и заранее приветствовал победителя. Вот почему был назначен понедельник, этот день недели, когда работы кончаются в полдень, точно он еще является продолжением воскресного отдыха. Таким образом, избрание, на самом деле, могло бы быть народным и единодушным. Разве не справедливо было, чтобы саrillionneur был избран именно таким путем? Игра колоколов, действительно, является народною музыкою. В других странах, в полных кипучей жизни столицах, только фейерверк создает настоящее народное празднество, обладает волшебным свойством возбуждать души. В этой мечтательной Фландрии, среди сырых и неподдающихся огненной силе туманов, его место занимают колокола. Это — фейерверк, к которому прислушиваются; огненные снопы, ракеты, вспышки пламени, тысячи искр звуков, также освежающих воздух, для полных ясновидения глаз, руководимых слухов.

Народ все еще прибывал. Из всех соседних улиц, rue aux Laines, rue Flamande, приходили толпы, присоединявшиеся беспрестанно к образовавшимся раньше группам. Солнце уже заходило в эти короткие дни начала осени. Как раз на площадь спустился от него янтарный луч, еще более нежный оттого, что он был близок к концу. Мрачное здание крытого рынка, его суровый четырехугольник, его таинственные стены, точно созданные из одежд ночи, казались покрытыми медною окисью.

Что же касается башни, очень высокой и поднимавшейся над крышами, то она могла еще пользоваться полным светом заходящего как раз против нее солнца. На черном базисе она казалась совсем розовой, точно румяной. Свет переливался, играл, проходил по ней. Он обрисовывал столбики, готическую арку окон, ажурные башенки, все неровности камня; затем он разливал по ней нежные полосы, светлые ткани, точно знамена. От света массивная башня казалась точно движущейся, как бы текущей… Обыкновенно она нагромождала свои темные камни, в которых были скрыты мрак, кровь, подонки и пыль веков. Теперь же заход солнца отражался в ней, как в воде, а находящийся посредине, круглый, весь из золота циферблат казался как бы вторым солнцем, его отблеском!

Весь народ устремлял глаза на этот циферблат, в ожидании назначенного часа, тихо и почти молча. Толпа является суммою свойств, которые господствуют в отдельном человеке. В душе каждого представителя этой местности больше всего преобладает молчание. К тому же люди всегда охотно молчат, когда ждут чего-нибудь.

Однако жители города и предместий, богатые и бедные, стекались сюда, чтобы присутствовать на состязании. Окна были полны любопытных, равно как и все уступы в остроконечных домах на Большой площади. Последняя казалась пестрой, красиво движущейся. Золотой лев на доме Bouchoute сверкал в то время, как старинный фасад дома, к которому он был прикреплен, выставлял свои четыре этажа, свои освещенные солнцем кирпичи. Против него, на дворце губернатора, выделялись каменные львы, геральдические стражи старого фламандского стиля, восстановившего там чудную гармонию серых камней, цветных окон и тонких шпицев. На площадке готической лестницы сидели под малиновым балдахином губернатор провинции, городские власти в официальных костюмах с галунами, чтобы придать блеск этой церемонии, связанной с самыми старинными и дорогими воспоминаниями Фландрии.

Час состязания приближался.

Беспрерывно раздавались громкие удары самого большого колокола на башне. Это был колокол победы траура, славных событий и воскресных дней, отлитый в 1680 году, находящийся там, наверху, с этих самых пор; его удары, точно биение огромного красного сердца, отмечали внутри башни течение времени. В продолжение часа колокол точно обращался ко всем горизонтам, созывал. Затем удары внезапно стали медленнее, реже. Наступила полная тишина.

Стрелки на циферблате, постоянно ищущие одна другую и затем снова обращающиеся в бегство, казались теперь циркулем. Еще одна или две минуты и настанет четыре часа. Тогда среди безмолвия, созданного замолкшим колоколом, раздался нерешительный мотив, точно щебетание птиц, пробуждение гнезда, едва уловимые мелодические арпеджио.

Толпа слушала; некоторые подумали, что состязание уже началось; но это была только механическая игра колоколов, производимая медным цилиндром, поднимающим молотки и действующим по системе музыкальных ящиков. Кроме этого, колокола приводятся в движение также и клавишами, и вот именно этот вид игры все вскоре должны были услышать, когда начнется состязание музыкантов!

Пока колокола играли автоматически обычную прелюдию перед звоном каждого часа, точно воздушную вышивку, букет звуков, брошенных на прощание удаляющемуся времени… Не в этом ли и состоит основание самой игры колоколов доставить: немного радости, чтобы ослабить меланхолию времени, которое умирает в тот же миг?

По воздуху разнеслись четыре удара, продолжительных, сильных удара, на большом расстоянии друг от друга, непоправимых, как будто прибивших крест в воздушном пространстве… Четыре часа! Это был час, назначенный для состязания. В толпе стало замечаться движение. Что-то вроде нетерпения стало овладевать его…

Вдруг на балконе крытого рынка, недалеко от кронштейна, украшенного скульптурными изображениями ветвей и бараньих голов, где мечтает статуя Мадонны, на том самом балконе, откуда во всякую эпоху объявлялись законы, приказы, мирные трактаты и постановления общины, показался герольд, одетый в пурпур, точно предсказатель будущего, и объявивший через рупор состязание саrillonneur'ов в городе Брюгге открытым.

Толпа затихла, поглотила в себе весь свой ропот.

Только некоторые знали подробности: на состязание были записаны музыканты из городов Мехелена, Оуденарде, Херентальса и еще другие, которые, быть может, откажутся, не считая еще случайных, так как всем было предоставлено право записываться до последней минуты.

После объявления с высоты балкона большой колокол быстро ударил три раза, как три удара angelus. Это было начало испытаний первого конкурента.

Действительно, сейчас же игра колоколов как бы нерешительно потрясла воздух. Это не была прежняя механическая игра. Теперь ощущалась свободная и прихотливая игра, вмешательство человека, пробуждающего колокола, один за другим, приводящего их в движение, сдерживающего и ласкающего, ведущего их впереди себя, как стадо. Начало было вовсе недурным, но за ним последовал какой-то беспорядок, казалось, точно один колокол упал, а другие обратились в бегство или отреклись…

Второй отрывок был исполнен лучше, но выбор был неудачен: это было попурри из каких-то собранных вместе, как одежда арлекина, арий, музыка, имевшая характер какого-то акробатического упражнения наверху башни!

Народ ничего не понял и остался холоден. Когда игра кончилась, послышались жидкие аплодисменты, точно шум вальков на берегу реки.

После перерыва большой колокол снова прозвонил свои три удара. Заиграл второй конкурент. Казалось, что он гораздо лучше владеет инструментом, но он сейчас же заставил колокола передавать рев Марсельезы и библейские мелопеи английского гимна… И здесь успех был средний. Разочарованный народ начинал думать, что никогда нельзя будет заменить престарелого Бавона де-Воса, который столько лет играл на колоколах так, как это было нужно.

Следующее испытание было более тяжелым. У этого конкурента была странная идея — сыграть отрывки из опереток и кафе-шантанных мотивов, в быстром и отрывистом темпе. Колокола прыгали, кричали, смеялись, точно падали стремглав, имея вид немного пьяных и безумных. Можно было бы подумать, что они подняли свои бронзовые юбочки, переваливались в циничном канкане. Народ был сначала удивлен, затем рассержен тем, что музыкант заставлял делать и говорить эти добрые столетние колокола. У всех было ощущение кощунства. По направлению к башне поднялись шиканья, в порыве негодования…

Тогда два уже записанных конкурента испугались, и отказались. Состязание, положительно, было неудачно. Неужели нужно было отложить избрание нового carillonneur? Но до тех пор герольд должен был снова показаться и спросить, не угодно ли еще кому-нибудь принять участие в состязании.

После этого обращения к народу раздался крик, и в то же время кем-то был сделан жест в первых рядах собравшейся толпы… Через минуту древняя дверь проскрипела на своих петлях: человек вошел.

Толпа заволновалась, стала беспокоиться, что-то разглашать. Никто ничего не знал. Что должно произойти? Разве состязание окончилось? Разумеется, ни один из выслушанных конкурентов не будет избран. Может быть, неожиданно кто-нибудь еще записался? Каждый узнавал, поднимался, спрашивал соседей, смотрел по направлению к балкону и площадкам башни, где трудно было различить, были ли это человеческие силуэты или вороны.

Вскоре большой колокол прозвонил еще раз свои три удара, предварительный знак, традиционный залп, возвещающий нового музыканта!

После того как толпа ждала и отчаялась, она лучше прислушивалась, в особенности потому, что на этот раз колокола, играя нежно, требовали большого молчания. Начало было тихим, неясным; в нем не различались отдельные колокола, чередовавшиеся или смешивавшиеся, но слышался целый стройный бронзовый концерт, как бы очень далекий и очень старый. Мечтательная музыка! Она приходила не из башни, но гораздо дальше, из глубины неба и глубины времен. Этому музыканту пришла мысль сыграть древние рождественские песни, фламандские рождественские напевы, создавшиеся в народе и являющиеся его отражением. Это было серьезно, немного печально, как все то, что пережило века. Это было очень старо, и между тем понятно даже детям! Что-то очень отдаленное, очень неопределенное, точно происходящее на границе безмолвия, но воспринятое всяким, перешедшее в душу каждого… Глаза у многих затуманились, так что нельзя было понять, были ли это слезы или тонкие серые, капли звуков, входившие туда…

Весь народ был потрясен. Безмолвный и задумчивый, он чувствовал, как развертывается по воздуху туманная нить его мечтаний, и ему нравилась именно эта туманность.

Когда окончилась серия старых рождественских напевов, толпа оставалась одну минуту безмолвной, как будто она проводила в мыслях, в царство Вечности, добрых предков, какими были на этот раз колокола, пришедшие передать им историю прошлого и запутанные рассказы, которые каждый может окончить по-своему…

Затем раздался взрыв криков, отражавших общее волнение, выражений радости, которые неслись кверху, достигали этажей, громоздились, как черный плющ, на башню, доходили до нового саrillionneur'а.

Это был неожиданный конкурент, случайный, появившийся в последнюю минуту!.. Огорченный посредственностью состязания, он вдруг поднялся на башню, в стеклянную комнату, где он часто навещал своего друга престарелого Бавона де-Воса. Не он ли теперь должен был заменить его?

Что делать? Надо было заиграть другой отрывок. Рождественские напевы это были маленькие старушки, попадающиеся на дорогах истории, монахини, коленопреклоненные на краю воздуха. При помощи их народ, ожидавший там, внизу, возвращался к лучшим временам своей славы, к кладбищу своего прошлого… Он готов был теперь на героический поступок.

Музыкант вытер лоб, сел за клавиши, приводившие его в смущение, как церковный орган, — с педалями для больших колоколов, в то время как маленькие приводились в движение проволоками, поднимающимися от клавишей… точно нити для плетения музыки.

Колокола снова начали играть. Послышалась песнь о Фландрском Льве, старая народная песнь, известная всем н безыменная, как сама башня, как все, что заключает в себе целую расу. Столетние колокола словно молодели, повествуя о доблести и бессмертии Фландрии. Это был, действительно, призыв льва, пасть которого, как у льва священного писания, была полна пчел. Некогда каменный геральдический лев возвышался на башне. Казалось, что он вернется вместе с этим пением, столь же древним, как и он сам, и выйдет из башни, как из пещеры. На Большой площади, при заходящем солнце, зажигавшем свои последние огни, золотой лев на доме Воuchote казался сверкающим, живым: а напротив каменные львы у дома губернатора увеличили свою тень, падавшую на толпу… Фландрский лев. Это был крик славы гильдий и торжествующих корпораций. Его считали как бы навсегда спрятанным в сундуках, окованных железом, где сохранялись хартии и привилегии древних князей в одном из залов башни… И вот теперь старая песнь воскресла. Фландрский лев! Песнь, напоминающая своим ритмом движение народа, похожая по размеру на мелочи, одновременно воинственная и человечная, — точно лицо в забрале…

Толпа слушала, задыхаясь. Никто даже не знал, звонили ли это колокола, и каким чудом сорок девять колоколов в башне сливались в один, — исполняя песнь единодушного народа, в которой серебристые колокольчики, тяжелые колеблющиеся колокола казались теперь детьми, женщинами в плащах, героическими солдатами, возвращающимися в город, который считался мертвым. Толпа не ошибалась: как будто желая идти вперед, в этой процессии прошлого, воплощавшейся в пении, она запела в свою очередь благородный гимн. Это распространилось по всей Большой площади. Каждый присутствующий запел. Пение людей шло в воздухе навстречу пению колоколов; и душа Фландрии разливалась, как солнце, среди неба и моря.

Это эпическое опьянение на один момент возбудило молчаливую толпу, привыкшую к безмолвию, примирившуюся с спокойствием города, неподвижными каналами, серыми улицами и с давних пор полюбившую меланхолическое очарование отречения. Впрочем, древний героизм дремал в народе, искры скрывались в неподвижности камней. Внезапно кровь во всех жилах потекла быстрее. Как только замолкла музыка, сверкнул неожиданный, всеобщий, живой и безумный энтузиазм. Крики, возгласы, протянутые руки над головами, приветствия… Ах, чудесный музыкант! Это был герой, посланный Провидением, из рыцарских романов, пришедший последним, под непроницаемою бронею, и одержавший победу на турнире. Кто же был этот человек, неожиданно появившийся в последнюю минуту, когда состязание уже казалось безрезультатным, после плачевного опыта первых музыкантов? Только некоторые, близко стоявшие к башне, могли заметить, когда он скрылся за дверью… Никто не знал его и не мог выяснить его личность.

Но вот герольд, одетый в пурпур, снова появился на балконе и в свой звонкий рупор крикнул: «Жорис Борлют!» Это было имя победителя.

Жорис Борлют… Имя как бы упало, слетело вниз, с высоты башни на черные ряды присутствующих, затем поднялось, полетело, перелетало, передавалось от одного к другому, с одной волны на другую, как чайка в море.

Через несколько минут дверь здания крытого рынка широко раскрылась… За герольдом, одетым в пурпур, шел человек, имя которого было в эту минуту у всех на устах. Герольд раздвинул толпу, образовал дорогу, чтобы проводить музыканта-победителя до лестницы дворца, где восседавшие городские власти должны были передать ему назначение.

Все расступились, как перед кем-нибудь, кто выше их, как перед епископом, когда он во время процессии несет реликвию св. Крови.

Жорис Борлют! Имя продолжало летать по Большой площади, ударяясь о фасады, окна и даже шпицы, повторяемое до бесконечности, уже знакомое всем, точно оно было написано им самим на открытом воздухе…

Между тем победитель, дойдя до площадки готической лестницы, был любезно встречен губернатором, городскими властями, которые, подтверждая всеобщее признание, подписали перед ним его назначение на должность городского саrillionneur'а. Затем они передали ему, как награду за его победу и удостоверение его должности, ключ, с железными украшениями, тяжелыми стальными арабесками, ключ, величественный, как посох. Это был ключ от башни, куда отныне он один мог входить, когда захочет, как будто он жил там или был ее владетелем.

Победитель, получив этот живописный дар, вдруг ощутил меланхолию, следующую всегда за каждым праздником, — чувство одиночества и непонятное волнение. Ему показалось, что он взял в руки ключ от своей гробницы.

Глава II

Вечером, в день состязания, Борлют отправился, около девяти часов, к старому антикварию Ван-Гюлю, своему другу, как он имел обыкновение делать это каждый понедельник. Ван-Гюль занимал на rue des Carroyeurs Noirs старый дом с двумя шпицами, кирпичный фасад которого был украшен над дверью барельефом, изображающим корабль, с надутыми, как груди, парусами. Некогда здесь помещалась корпорация лодочников в Брюгге, и подлинная дата 1578 на одном из скульптурных украшений подтверждала ее благородную древность. Дверь, замки, окна, — все было восстановлено со знанием дела но старым образцам; кирпичи были положены гладко, с прибавлением новых, местами — с медною окисью времени, оставленною в неприкосновенности на камнях. Эту замечательную реставрацию произвел Борлют для своего друга в начале своей деятельности, едва только окончив академию, где он изучал архитектуру. Это был урок для общества, урок красоты для всех тех, которые, владея старинными зданиями, предоставляли им погибать непоправимо или разрушали их, перестраивая в банальные(современные дома.

Ван-Гюль гордился своим жилищем с отпечатком прошлого. Оно так хорошо подходило к его старинной мебели, его древним редкостям, так как он был скорее коллекционером, чем антикварием и торговцем; он продавал только тогда, если ему предлагали большую сумму, и если это подходило ему, человеку с фантазией, имевшему на это право, потому что он был богат. Он жил там с своими двумя дочерьми, оставшись очень рано вдовцом. Совершенно неожиданно и не сразу он сделался антикварием.

Сначала он ограничивался тем, что любил и собирал старинные местные вещи: фаянсовые чашки, выкрашенные в темно-синий цвет, употреблявшиеся как кружки для пива; стеклянные шкапчики, сохраняющие какую-нибудь Мадонну из раскрашенного дерева, одетую в шелк и брюжское кружево; драгоценности, ожерелья, птиц для стрельбы в цель, принадлежавших гильдиям пятнадцатого века; сундуки с выпуклою крышкою в стиле фламандского ренессанса, всевозможные обломки минувших веков, неизменившиеся или испорченные, все то, что могло свидетельствовать в настоящем о богатстве старого отечества. Но он покупал не столько для того, чтобы перепродавать и получать барыши, сколько из любви к Фландрии и к древней фламандской жизни.

Сходные души быстро узнают друг дружку в толпе и сближаются! Ни в какую эпоху, как бы исключительна она ни была, никогда не встречаются души, единственные в своем роде. Необходимо, чтобы идеал осуществлялся, чтобы каждая мысль формулировалась; вот почему судьба создает нескольких сходных между собою людей для того, чтобы не один, так другой достиг осуществления общей мечты… Всегда можно встретить несколько душ, в которых заронились одновременно те же семена, — для того, чтобы, по крайней мере, в одной из них расцвела неминуемая лилия!..

Старый антикварии был страстным поклонником своей Фландрии; таков был и Борлют, так как его архитектурное искусство привело его к изучению Брюгге и заставило понять этот исключительный город, который в своем целом казался поэмой из камней, точно покрытою рисунками ракою. Борлют привязался к нему, желая украшать, восстановлять всю чистоту его стиля; с самого начала он понял свое призвание и свою миссию… Естественно, что он, встретившись с Ван-Гюлем, сблизился с ним. Вскоре к ним присоединились и другие: Фаразэн, адвокат, который должен был сделаться защитником фламандского дела; Бартоломеус, художник, ревностный сторонник фламандского искусства. Таким образом, один и тот же идеал возбуждал их еженедельные сборища по понедельникам у старого антиквария. Они приходили туда беседовать о Фландрии, как будто в ней что-то изменилось или что-то предстояло ей. Это были воспоминания, восторги, проекты. Думать об одном и том же, как им казалось, значило — владеть тайной. Они чувствовали от этого радость и волнение. Точно они были заговорщики! Тщетное возбуждение бездействующих и одиноких людей, предававшихся в этой серой жизни иллюзии дела и великой роли! Они обольщали себя словами и миражами. Впрочем, их патриотизм, наивный в своей основе, отличался горячностью; они мечтали для Фландрии и для Брюгге, каждый по-своему, о новой красоте.

В этот вечер у Ван-Гюля царило радостное настроение по случаю победы Борлюта. Это был день искусства и славы, когда город казался возрожденным, каким он был некогда, с народом, собравшимся на общественной площади, у подножия башни, тень которой по своей обширности могла всю ее закрыть. Когда Борлют вошел к антикварию, его друзья пожали ему руки, заключили его в свои объятия в молчаливом волнении. Он вполне был достоин Фландрии! Все ведь поняли его внезапное вмешательство…

— Да, — сказал Борлют, — когда я услышал в игре колоколов современные арии и мотивы, я почувствовал глубокую печаль. Я дрожал при мысли, что выберут одного из этих музыкантов, который, таким образом, имел бы право официально дарить нас с высоты башни этой ужасной музыкой, осквернять ею наши каналы, церкви, лица. Тогда у меня неожиданно мелькнула мысль — записаться на состязание, чтобы вытеснить других. Я хорошо знал игру колоколов, так как иногда играл, когда навещал старого Бавона де-Воса. К тому же, когда знаешь устройство органа… Впрочем, я почти не знаю, как все это произошло. Я сходил с ума, вдохновлялся, был увлечен…

— Самое лучшее, — сказал Бартоломеус, что вы заиграли наши старинные рождественские напевы. Слезы выступили у меня на глазах; это было так хорошо, так хорошо и так далеко, так далеко… Так люди должны иногда снова прислушиваться к песням своей кормилицы.

Фаразэн заговорил:

— Весь народ был потрясен, так как, действительно, это был голос его прошлого. Ах! Этот славный фландрский народ, — сколько энергии еще скрыто в нем, — энергии, которая блеснет, как только он снова познает самого себя. Отечество возродится, когда все более и более восстановится его язык.

Фаразэн увлекся, стал развивать обширный план возрождения и автономии:

— Необходимо, чтобы во Фландрии говорили по-фламандски не только среди народа, но и в собраниях, в суде; чтобы все акты, официальные бумаги, приказы, названия улиц, монеты, марки, — чтобы все было по-фламандски, так как мы живем во Фландрии, а по-французски пусть говорят во Франции, владычество которой здесь кончилось.

Ван-Гюль слушал, не говоря ни слова, молчаливый, как всегда, но небольшое, непреодолимое пламя вспыхивало в его неподвижных глазах… Эти проекты переворота беспокоили его; он предпочел бы более скромный и более молчаливый патриотизм, скорее культ по отношению к Брюгге, точно к памяти умершего, чью могилу украшают немногие друзья.

Бартоломеус настаивал:

— Да, но как удалить всех победителей?..

— Никто не был победителем, — возразил Фаразэн. — Пусть восстановят здесь фламандский язык, и народ явится новым, неиспорченным, таким, каким он был в средние века. Сама Испания не могла повлиять на его дух. Она оставила после себя известный след только в его крови. Ее победа была насилием. Вот почему во Фландрии являлись дети с черными волосами и душистою кожею… Можно встретить их еще и теперь.

Фаразэн, говоря это, повернулся в сторону одной из дочерей антиквария… Все улыбнулись. Барбара, действительно, представляла собою один из иноземных типов, с ее очень черными волосами, с красным, как индийский перец, ротиком на матовом лице; но ее глаза принадлежали, напротив, родной расе, были оттенка воды в каналах.

Она слушала спор с интересом и небольшим волнением, наполняя светлым пивом глиняные кружки; в это время возле нее ее сестра Годелива, равнодушная на вид, задумчивая, под шумную беседу занималась плетением кружев.

Художник взглянул на них.

Конечно, — сказал он, — одна из них, это Фландрия, другая — Испания.

Но душа у них одна, — возразил Фаразэн. — . До Фландрии все сходны менаду собою/ Испания не могла захватить души… Что она оставила нам? Несколько названий улиц, как вот здесь, в Брюгге, rue des Espagnols; вывески некоторых кабачков, местами — дом, когда-то занятый испанскими властями, с остроконечною крыш, готическими окнами, с крыльцом, по которому часто спускалась смерть… Вот и все! Брюгге остался неприкосновенным, повторяю я. Это не то, что Антверпен, который не только был изнасилован своим победителем, но даже полюбил его Брюгге — это фламандская душа в ее цельности; Антверпен — фламандская душа, занятая испанцами; Брюгге — фламандская душа, оставленная в тени; Антверпен — фламандская душа, выставленная под чужое солнце. Антверпен с того времени и до сих пор был скорее испанским, чем фламандским городом. Его напыщенность, его гордый вид, его цвета, его роскошь происходят от Испании, дая е его погребальные колесницы, — закончил он, — золоченые, точно раки святых.

Все молчали в знак согласия, когда говорил Фаразэн. Он был, правда, отголоском их мыслей. В его речах было столько заразительно действующего лиризма, могучих жестов, схватывавших, казалось, каждый раз что-то вдруг созревшее в их душах…

Впрочем достаточно, — прибавил Бартоломеус, — сравнить таланты созданных ими художников: Брюгге выставил Мемлинга, который представляется ангелом; Антверпен — Рубенса, который является только посланником.

А также их башни, — добавил Борлют. Ничто не говорит более точно о народе, чем его башни. Он творит их по своему образцу и подобию. Колокольня церкви St. Sauveur в Брюгге носит суровый характер. Можно было бы подумать, что это — крепость Бога. Она создана только верою, поднимая одну над другой свои глыбы, как проявления веры… Колокольня в Антверпене, напротив, кажется легкою, ажурною, кокетливою, тоже немного испанскою, с ее каменкою мантильею, которою она закрывается от горизонта..!

Бартоломеус прервал его, чтобы сделать справедливое замечание:

— Что бы ни осталось от Испании, даже в Антверпене, хоть она испортила его наполовину, везде во Фландрии, от моря до Шельды, надо приветствовать приход Испании, хотя он и дался ценою инквизиции, аутодафэ, пыток, пролитой крови и слез. Испания сохранила во Фландрии католицизм. Она спасла ее от реформации, так как без нее Фландрия сделалась бы протестантской, как Зеландия, провинция Утрехта, и все Нидерланды; и тогда Фландрия не была бы более Фландрией!..

— Пускай, — сказал Фаразэн, — но все монастыри, существующие теперь, представляют для нас другую опасность. У нас здесь столько религиозных общин, как нигде: капуцины, босоногие кармелиты, доминиканцы, семинаристы, не считая уже белого духовенства; а сколько женских общин: бегинки, кармелитки, редемитористки, сестры милосердия, сестры бедных, дамская английская община… Нот чем и объясняется отчасти, что в составе народонаселения города женщин на десять тысяч больше, чем мужчин, чего нет ни в одном городе на свете. Целомудрие равносильно бесплодию, п эти десять тысяч монахинь создают десять тысяч бедняков, которые содержатся на счет бюро благотворительности. Не с помощью их Брюгге скинет свой упадок и сделается снова великим!

Борлют вмешался в разговор. Его голос был серьезен. Чувствовалось, что он относится с любовью и ревностью к тому, о чем хотел говорить.

Разве Брюгге теперь не велик? отвечал он своему другу. — Его красота — в безмолвии, его слава состоит в, том, что он принадлежит только немногим священникам и, беднякам, т. е. всем тем, кто чище душою, так, как они отреклись от всего. Его лучшее назначение состоит в том, чтобы сделаться чем-нибудь, переживающим себя.

Нет, — возразил Фаразэн, — лучше возвратить город к жизни; только жизнь имеет значение; надо всегда желать жить и любить жизнь!

Борлют отвечал с убежденностью апостола:

Разве нельзя также любить смерть, любить печаль? Красота печали выше красоты жизни. Такова красота Брюгге. Конец великой славы! Последняя застывшая улыбка! Все замкнулось в себе: воды неподвижны, дома заперты, колокола тихо звонят в тумане. В этом — тайна его очарования. Зачем желать, чтобы город стал таким, как все другие! Он — один в своем роде. В нем живут, как в царстве воспоминания…

Все замолкли. Было уже поздно; трогательные слова Борлюта заставили встрепенуться их души. Его голос казался колоколом, возвещавшим о непоправимом событии. И теперь в комнате отзвук его речей еще ощущался, как струйки на воде, как эхо звука, который все еще слышится и не хочет прерваться. Казалось, что город, после того как о нем вспомнили в беседе, перелил в их души все свое безмолвие. Даже Барбара и Годелива, поднявшись, чтобы в последний раз наполнить светлым пивом пустые кружки, не осмеливались производить шум, заглушая свои шаги.

Каждый задумчиво возвращался домой, довольный вечером, где их объединила одинаковая любовь к Брюгге. Они говорили о городе, как о религии.

Глава III

Через день, утром, Борлют направился к башне. Отныне он должен был играть на колоколах по воскресеньям, средам, субботам, а также и по праздникам, от одиннадцати до двенадцати.

Подходя все ближе к башне, он размышлял: подняться выше жизни! Разве он не может этого сделать теперь, разве он не сделает этого с сегодняшнего дня, поднимаясь на высоту? В глубине души он мечтал давно об этой отдельной от других жизни, об этом одиноком опьянении хранителя маяка, с того времени, как он навещал в башне престарелого Бавона де-Воса. Не поэтому ли он, в сущности, так поспешил принять участие в состязании carrilloneur'ов? Теперь он признался в этом самому себе: он сделал это не только из влечения к искусству, из любви к городу и с целью воспрепятствовать тому, чтобы его красота безмолвия и запустения была осквернена преступною музыкою… Он предвкусил также в одно мгновение удовольствие от обладания, так сказать, вершиною башни, — от возможности подниматься туда, когда он захочет, господствовать над жизнью и людьми, жить как бы в преддверии бесконечности.

Выше жизни! Он повторял про себя эту таинственную фразу, воздушную фразу, которая, казалось, также поднималась, выпрямлялась, — благодаря чередованию слогов, была как бы символом ступенек темной лестницы, увеличивающейся и прорезающей воздух… Выше жизни! На равном расстоянии от Бога и земли… Жить уже в вечности, оставаясь человеком, чтобы волноваться, чувствовать и радоваться всеми силами, всем телом, воспоминаниями, любовью, желанием, гордостью, мечтами.

Жизнь — сколько в ней грустных, неприятных и нечистых проявлений; выше жизни означало полет, треножник, магический алтарь в воздухе, где все зло испарялось и исчезало буы, как в слишком чистой атмосфере…

Таким образом, он поселится на краю неба, как пастырь колоколов; он будет жить, как птица, так далеко от города и людей, на одном уровне с облаками…

Когда он прошел двор крытого рынка, он очутился перед дверью во внутренность здания. Ключ, который ему дали, заставил замок издать железный крик, как будто ему нанесли удар мечом и поранили его. Дверь отворилась; она заперлась сама собой; можно было бы подумать, что она привыкла к невидимому движению теней. Сейчас же все потемнело, замолкло, и Борлют начал подниматься.

Сначала его ноги дрожали; ступеньки исчезали у него под ногами, некоторые из них были неровные, подрезанные, как края у колодца. Сколько поколений прошло здесь, неутомимых, как течение воды, и какое шествие веков потребовалось, чтобы достигнуть этой ветхости! Каменная лестница поворачивала короткими, извилистыми, точно змеиные кольца пли ветви молодого винограда линиями. Он как бы брал приступом башню, как стену крепости. Время от времени появлялась амбразура, щель в здании, откуда падал багровый свет, — тонкий разрез, искажавший темноту. Разделясь на частицы, мрак меняет все: можно было подумать, что стена движется, колышет саваны; тень на плафоне казалась сидящим животным, которое сейчас бросится…

Спираль лестницы вдруг суживается, напоминая ручей, который высыхает… Можно ли будет подняться еще выше, или стены его раздавят? Мрак внезапно увеличился. Борлюту казалось, что он уже прошел более ста ступенек. Но еж не пришло в голову сосчитать их. Теперь его шаг стал тихим, равномерным, инстинктивно уменьшался, в соответствии с каменными ступенями. Но из-за этого углубления в полный мрак у него была какая-то неясность в ощущениях. Борлют не понимал, в какую сторону он шел, вперед или назад, поднимался или спускался. Тщетно, ничего не видя, он старался понять направление своих шагов. Ему скорее казалось, что он спускался, что он двигался но подземной лестнице в глубокую мину, очень далеко от света, среди неподвижного царства каменного угля, чтобы вскоре достигнуть воды…

Тогда Борлют остановился, немного смущенный этими фантасмагориями мрака. Казалось, что он продолжает подниматься. Несмотря на его неподвижные ноги, можно было бы подумать, что лестница колышется, несет его все дальше и что ступеньки теперь сами двигаются под его ногами.

Сначала — никакого шума, кроме его собственного эхо в башне… Только иногда раздается в пустоте шум, производимый летучей мышью, встревоженной неожиданными шагами, дрожащей в своих бархатных крыльях… Но затем все быстро опять затихло, насколько башня может быть тихой, прекращать этот неопределенный шум, это падение чего-то загадочного в песочные часы Вечности, куда пересыпается, песчинка за песчинкой, пыль веков.

В различных этажах Борлют находил пустынные, голые залы; можно было бы подумать, что это — житницы молчания.

Он все еще поднимался. Теперь на лестнице было уже светло: через отверстия, зубчатые площадки ажурной архитектуры проникал яркий и чистый свет, который падал на ступеньки, разбивался в виде пены, покрывал их неожиданным блеском.

Борлют ощутил радостное чувство примирения, исцеления, свободы после этой темницы и мрачного преддверия. Он снова овладел самим собою. Он перестал уподобляться ночи, охватившей его. Наконец, он себя видел. Он испытывал опьянение от сознания, что он существует, ходит. Сильный неожиданный ветер пробежал по его тему. Из-за быстрого притока света он почувствовал на своем лице точно лунное сияние. Теперь он поднимался скорее, точно на хорошем воздухе, где движение становится легче, дыхание быстрее. Ему хотелось бы побежать по каменной лестнице… Сильное желание подниматься охватило его… Часто говорят о притяжении пропасти. Существует также пропасть высоты, Борлют все еще поднимался; ему хотелось бы все подниматься, думая с грустью о том, что, разумеется, лестница кончится и что, в конце, на краю воздуха, он будет испытывать страстное желание продолжать свои путь, дальше, еще выше…

В эту минуту громкий гул раздался, распространился по узкой лестнице. Это был всегда стонущий ветер, поднимавшийся беспрестанно, спускавшийся по ступенькам. Печаль ветра, жалующегося одинаковым голосом в деревьях, парусах, башнях! Печаль ветра, заключающая в себе все остальные! В его резких воплях можно найти крики детей; в его жалобах — слезы женщин, в его ярости — хриплое рыдание мужчины, которое накапливается и выбивается наружу. Ветер, к которому прислушался Борлют, был еще подлинным напоминанием о земле, но уже неопределенным! Здесь был не более как мир жалоб, слабых голосов, обрывков слишком человеческих печалей, чувствовавших смущение… Ветер приходил снизу; он был таким печальным, так как прошел через город; собранные им огорчения, которые там, внизу, носили жгучий характер, достигнув вместе с ним высоты башни, начинали растворяться, переходить из печали в меланхолию и из слез — в капли дождя…

Борлют подумал, что в этом состоит символ новой жизни, которую он начинал, этой жизни точно на /маяке пли на вершине горы, смутно грезившейся ему и случайно достигнутой; что каждый раз, как он отныне будет подниматься на башню, его горести будут растворяться в его душе, как жалобы разносятся ветром.

Он все еще поднимался. Временами раскрывались двери, показывая ему огромные комнаты, точно дортуары, где на тяжелых балках спали колокола. Борлют приблизился к ним в безотчетном волнении; они не вполне отдыхали, подобно тому как никогда не отдыхают вполне девушки. Мечты наполняли их сон. Можно было бы подумать, что они двигались, вытягивались, вскрикивали, как сомнамбулы. Беспрестанный гул колоколов! Шум, остающийся в них, как шум моря в раковинах! Никогда они не пустеют совсем. Звук, выступающий как капли пота! Туман бронзовой музыки…

Дальше, выше. — везде показывались новые колокола, повешенные в прямую линию, точно коленопреклоненные, в одинаковых одеждах. — живущие в башне, как в монастыре. Были большие колокола, более нежные, старые, в поношенной одежде, новые, как бы послушники, заменившие кого-нибудь из старого поколения, — словом, все виды монастырского населения, изменяющего свой состав, несмотря на однообразие правил ордена. Обитель колоколов, которые, однако, большею частью были основателями! В 1743 году эти новые сорок девять колоколов заменили старые 1299 года, отлитые Жаком дю-Мери и помещенные в башне. Но Борлют предполагал, что многие основные колокола продолжали жить, смешавшись с новыми. Во всяком случае, та же самая бронза служила, вероятно, для их перелива, и, таким образом, следовательно, старый металл XIII века продолжал свой бесконечный концерт. Борлют начинал уже осваиваться. Он рассматривал вблизи эти добрые колокола, которые отныне будут ему подчиняться; он хотел узнать их. Один за другим он осматривал их, называл по имени, интересовался их историей. Иногда на металле была серебристая медная окись, словно следы морского прилива на каменной набережной, сложная татуировка, кровавые п серо-зеленые пятна, как пыль от резеды. Среди этих странных, химических явлений Борлют местами находил даты, прикрепленные, как драгоценности, или латинские надписи кругом всего колокола, имена крестных отца И матери, увековечивших свою память на новорожденном колоколе.

Борлют ходил, спешил, интересуясь всем, волнуясь в восхищаясь своими открытиями. Ветер на такой высоте усилился, сделался вдруг бешеным и шумным; но его звуки теперь представляли что-то самобытное, не походили на что-либо человеческое: это был голос силы и стихий, с которым может сравниться только голос моря.

Борлют понял, что приближается к зубчатой площадке башни, где лестница кончалась или останавливалась перед тем, как достигнуть вершины. Здесь, в углу этой площадки, находилась комната carrilloneura'а, воздушное жилище, стеклянный зал, откуда через шесть больших отверстий было видно все окружающее пространство. Подняться к ней — все равно, что взять ее приступом! Дул ветер, все более и более сильный и бешеный, вырвавшийся на свободу, как вода из шлюзов, распространившийся обширными полосами, предательскими порывами, напоминавший обрушивающиеся массы, падающие тяжести, затем вдруг затихавший, становившийся замкнутым, как стена. Борлют приближался, радостный от борьбы, как будто ветер, терзая его, срывая его одежды, желал избавить его от жизни и унести свободным и нагим в здоровый воздух вершины…

Наконец, он достиг небольшого воздушного жилища. Приют в гостинице по окончании путешествия! Тепло и безмолвие! Борлют узнал эту комнату; ничто не изменилось с того времени, как он посещал здесь иногда Бавона де-Воса, старого музыканта, не подозревая, что он заменит его когда-нибудь. Теперь все предметы обозначились с большею точностью, так как это помещение принадлежало уже ему, и он должен был проводить здесь, в свою очередь, в будущем много часов. Эта мысль несколько взволновала его…

Он будет здесь жить выше жизни! Действительно, он увидел через высокие окна необъятный пейзаж, город, расположенный там, внизу, в глубине, в пропасти. Он не решался взглянуть. Он боялся, что у него закружится голова. Необходимо было приучить свои глаза смотреть на мир из преддверия бесконечности, где, ему казалось, он очутился.

Гораздо ближе от себя он заметил клавиатуру колоколов, с пожелтевшею слонового костью, педалями, искусственными железными нитями, поднимающимися от клавишей к колоколам, — весь сложный механизм. Он отыскал напротив небольшие часы, производившие странное впечатление своим маленьким размером в огромной башне, обнаруживавшие шум своей скромной регулярной жизни, это биение пульса предметов, заставляющее завидовать себе человеческое сердце… Смешно было подумать, что маленькие часики шли одинаково с огромными часами на башне. Они жили здесь, вблизи, как мышь в клетке льва.

Стрелки маленького циферблата приближались к одиннадцати. Борлют сейчас же услышал гул, точно смятение потревоженного гнезда, шум в саду, по которому гуляет ветер перед началом грозы.

Это было продолжительное трепетание, прелюдия игры колоколов, звонящих механически перед каждым часом, приводимых в движение медным цилиндром, с просверленными в нем четырехугольными отверстиями, делавшими его ажурным, как кружево. Борлют, заинтересованный механизмом, поспешил в комнату, где сосредоточены в этом цилиндре все соединительные нити колоколов. Борлют смотрел, изучал. Ему казалось, что он видит анатомию башни. Все мускулы, чувствительные нервы были открыты. Обширное тело башни продолжалось вниз и вверх. Но здесь группировались главные органы, ее трепещущее сердце, являющееся также сердцем Фландрии, биение которого Борлют в этот момент считал среди вековых сооружений.

Музыка усилилась, ее звуки сливались в общий гул от чрезмерной близости. Она была все же радостной как заря. Звук пробежал по всем октавам, как луч света по лугам. Один маленький колокол заливался как жаворонок; другие отвечали, точно пробуждение всех птиц, трепет, всех листьев. Один басовой колокол походил на сильное рычание быков… Борлют слушал, смешиваясь с. этим обновлением деревенской природы, уже привыкнув к этой пастушеской музыке, как будто это была музыка его животных на его поле. Радость жизни! Вечность природы! Но едва только кончилась идиллия, как прозвонил, уничтожая все торжество колоколов, огромный серьезный колокол, возвещавший о смерти часа: одиннадцать громких, медленных ударов, на расстоянии один от другого, точно для того, чтобы показать, что люди чувствуют себя одинокими, когда умирают…

Одиннадцать часов! Наступило время, когда Борлют должен был начать свою деятельность. Он вернулся в комнату, где находилась клавиатура, и остался там. Но, как новичок и случайно взявший на себя эту обязанность, он не имел времени приготовить другие напевы. Он решился сыграть еще раз старинные рождественские песни, которые он играл на состязании. Он исполнил их с оттенками, волнуясь И ощущая как бы отрадную дрожь на конце пальцев, весь) отдаваясь игре, так как вокруг него не было слышно шума/ как в вечер состязания… Полная тишина! Он слушал, как его небольшие рождественские напевы разносились по воздуху, спускались, достигали колоколен, крыш, входили в дома. Встречали ли их там? Какая разница с тем днем, когда целая толпа схватывала их всей душой! Ему казалось невероятным, чтобы это могло случиться! Этого никогда более не будет. Заставит ли он кого-нибудь, по крайней мере, в этот момент поднять глаза к небу? Посылал ли он утешение какой-нибудь страдающей душе или меланхолию — слишком счастливому сердцу, тайну которого выдает его счастье!

Играть, таким образом, над толпой, это значило — создавать произведение искусства. Зачем желать знать, может ли оно волновать, восхищать, радовать, убаюкивать? Его творение должно удовлетворять его. Всегда оно распространяется, уходит от своего создателя, выполняет свою судьбу, о которой мы почти ничего не знаем. Наша собственная слава всегда является для нас чем-то посторонним и проходит так далеко от нас!

Так размышлял Борлют… Он нашел себе утешение. Он играл не для людей. Он выступил неожиданно на состязании единственно с целью создавать красоту, так как он один в эту минуту чувствовал себя способным подарить городу соответствующую музыку, обладающую прелестью старины и меланхолии, как сам город. Таким образом, в Брюгге царила полная гармония. И так как он содействовал этому, он, значит, создал красоту. Но он завоевал башню не только для того, чтобы создать красоту. Он сделал это также для себя самого, чтобы уединяться, употреблять время благородным образом, покидать людей и жить выше жизни.

Он получил свою немедленную награду.

Борлют считал себя счастливым, невольно вздрогнул, слушая последние громкие звуки колоколов, которые являлись его собственными мечтами, как бы шепчущими урнами, куда перенеслась вся его душа.

Глава IV

Мертвые города — храмы безмолвия. Они имеют также свои желоба со скульптурными украшениями: странные, неуравновешенные человеческие существа, полные сомнении, словно застывшие: они обрисовывают на серой массе, заимствующей от них весь свой характер, чуть заметное волнение неподвижной жизни. Души одних изломаны одиночеством; другие имеют озлобленный вид, так как их душевный пыл не нашел применения; здесь — маски скрытого сладострастия, там лица, на которые мистицизм кладет постоянно свой отпечаток… Такие человеческие существа одни только представляют интерес в монотонном населении этих городов.

Старый антикварий Ван-Гюль был одним из этих стран ных типов; он жил одиноко в древнем доме на rue des Corroyeurs Noirs со своими двумя дочерьми, Барбарой и Годеливой. Сначала он страстно отдался фламандскому делу, сгруппировал всех воинствующих патриотов, Бартоломеуса, Борлюта, Фаразэна, приходивших к нему каждый понедельник предаться гражданским надеждам. Незабвенные вечера, когда они составляли заговор во имя красоты Брюгге!

С некоторого времени Ван-Гюль охладел ко всему этому. Он еще принимал своих друзей, выслушивал, как прежде, их беседы, обсуждения широких планов, но не принимал участия. У него явилась другая мания: он начал коллекционировать часы. Это случилось с ним самым неожиданным образом.

Его занятие как антиквария предрасполагало его к тому. Всю свою жизнь он отыскивал редкие безделушки, старинную мебель, фламандские редкости; но, старея, уставая, к тому же — не имея средств, он забросил свои дела, продавал что-нибудь только случайно какому-нибудь богатому иностранцу-любителю, посетившему город.

Около этого времени он опасно заболел, долго пролежал в постели и не скоро выздоровел. Медленность времени, бесконечные дни, разделенные на столько минут, которые приходилось считать и, так сказать, ссыпать одну за другой! Он чувствовал себя одиноким, жертвою продолжительности н скуки времени. В особенности к концу осени, в сумерки, проникавшие в окно, располагавшиеся на мебели в бледных тонах, огорчавшие зеркала разлукою со светом…

Ван-Гюль иногда спрашивал:

— Который час?

— Пять часов.

И он думал о долгом промежутке времени, который нужно ему еще прожить до ночи, до хорошего сна, дающего забвение и сокращающего расстояния.

Пять часов! На самом деле, он неожиданно слышал, как часы били на башне, после заключительных звуков игры колоколов, серьезным голосом священнослужителя, заставляющего умолкнуть колокольчики мальчиков из Церковного хора. Тогда он считал часы на башне с временем, указанным на циферблате его маленьких часов стиля empire, стоявших на камине, с четырьмя колонками из белого мрамора, поддерживавшими небольшой фронтон, с украшениями из золоченой бронзы, в виде гибких лебединых шеек. От неподвижности и бездействия существования и мысли больной привык заниматься часами. Он интересовался ими, как живым существом, он смотрел на них, как на своего друга. Они учили его терпению. Они развлекали его игрою стрелок, шумом своих колес. Они извещали его о приближении лучших минут, часов, легкой трапезы. Увлекательный циферблат! Другие больные машинально считают глазами букеты на обоях, цветы на занавесках. Он же делал вычисления на часах. Он искал в них день своего выздоровления, который уже находился там среди других, — но еще очень неопределенный! Он следил за часами, поверял их, так как часто его часы шли вразрез с часами на башне.

Когда Ван-Гюль поправился, у него сохранилась эта забота о точном времени. Каждый раз, когда он выходил, он проверял по башенному циферблату свои карманные часы, которые он не заводил в течение всей своей болезни, и почти огорчался, если находил, что его часы немного спешат или отстают. Его пунктуальная жизнь, его обед, сон и вставание, всегда в определенное время, соразмерялись с этими мелочами.

— Однако, я опоздал на пять минут, — говорил он раздраженно.

Отныне он заботился, чтобы его карманные часы и стенные часы в его доме шли одинаково, — не только его маленькие часики с бронзовыми лебедиными шейками, но и часы в кухне, с нарисованными на циферблате красными тюльпанами, с которыми его старая служанка Фараильда справлялась для хозяйственных дел.

В одну из своих прогулок, когда он выздоравливал, однажды, в пятницу, в торговый день, он остановился среди лавок на Большой площади, заметив случайно одни фламандские часы, немного странные на вид, привлекшие его внимание. Они были наполовину спрятаны, почти скрыты в беспорядке старых вещей, расположенных на мостовой.

На этом рынке все продается: полотно, ткани, железные предметы, земледельческие орудия, игрушки, древние вещи. Пестрая смесь, точно после переселения веков! Товары свалены, рассыпаны в беспорядке на земле, все покрыто слоем пыли, точно происходит опись в доме отсутствующего, стоявшем долгое время запертым… Все старо, окислено, покрыто ржавчиной, побледнело и казалось бы безобразным, если бы не выглядывающее время от времени северное солнце, которое внезапно роняет полосы света, напоминающего золотистые оттенки на картинах Рембрандта. Среди этих руин, на этом кладбище предметов, Ван-Гюль отыскал неожиданно эти фламандские часы, сейчас же его заинтересовавшие. Они состояли из длинного дубового шкапа, со скульптурными украшениями на стенках, сильно потертыми от времени, и из чудесного металлического циферблата: на меди и олове были вырезаны рисунки, сделанные с фантазией и нежностью, — вначале всего — дата их происхождения: 1700 год, и вокруг странная космография, где смеялось солнце, плыла, как гондола, продолговатая луна, раскинулись звезды с небольшими овечьими головками, приближавшиеся к цифрам часов, точно желая их сорвать…

Эти старинные часы положили начало мании Ван-Гюля; за ними последовали различные другие часы…

Он покупал их на аукционах, у антиквариев и золотых дел мастеров. Совершенно неожиданно он начал собирать целую коллекцию, интерес к которой у него возрастал, захватывая его.

Только тот человек счастлив, у кого есть какая-нибудь господствующая страсть в жизни! Она занимает его время, пустоту его мысли, наполняет неожиданностями его скуку, дает направление его безделью, оживляет быстрым и беспрестанным течением монотонную воду существования. Ван-Гюль нашел средство сделать свою жизнь интересной, в большей степени, чем это ему удавалось с помощью прежних тайных сборищ, платонического заговора, этого тщетного увлечения идеей о возрождении Фландрии, мало определенной п столь далекой.

Теперь для него наступило непосредственное осуществление его мечты, личное и продолжительное удовольствие. Среди этого сумрачного Брюгге, где он вел жизнь вдовца, без всяких событий, все дни которой отличались одинаковым сероватым оттенком, как воздух города, какую неожиданную перемену должна была внести эта новая жизнь, полная напряженного внимания, постоянно стремящаяся к определенной цели! А удачное приобретение коллекционера! Неожиданная встреча, увеличившая его богатство! Ван-Гюль уже приобрел опытность. Он изучал, отыскивал, сравнивал. Он мог судить с первого взгляда, к какому времени относятся часы. Он производил диагностику возрасту, отличал подлинные часы от поддельных, понимал красоту стиля, знал некоторые надписи, иллюстрирующие их, как произведения искусства. Он вскоре стал владетелем целой серии разнообразных часов, собранных мало-помалу.

Он отправлялся в соседние города для добывания их. Он ходил на аукционы, где иногда, после похорон, можно было найти редкие, любопытные экземпляры, сохранявшиеся с незапамятных времен в древних родах. Его коллекция становилась значительной. V него были часы всех родов: в стиле етрirе, мраморные и бронзовые или из золоченой бронзы, часы времен Людовика XV и Людовика XVI, с отделанными стенками, из розового дерева, с инкрустацией, мозаикой, изображениями любовных сцен, делавшими эти украшения шаловливыми, как рисунки на веере; мифологические, идиллические, воинственные столовые часы, фарфоровые часы из дорогого и хрупкого материала, — севрской и саксонской работы, где время смеется среди цветок; мавританские, нормандские пли фламандские стенные часы, с шкапчиками из красного дерева или дуба, с боем, свистящим, как черный дрозд, скрипящим, как цепи колодца. Затем другие редкости: морские часы, где падающие капли воды обозначают секунды. Наконец, целая масса небольших часов на кронштейнах, великолепных карманных часов, столь же нежных и миниатюрных, как драгоценности.

Каждый раз, когда он делал новую покупку, он спешил поместить ее в большой комнате первого этажа, где находилась его коллекция; и новый пришелец сейчас иге примешивал свое тикание металлической пчелы к тиканью других подобных пчел в этой таинственной комнате, казавшейся ульем времени…

Ван-Гюль был счастлив. Он мечтал еще о других родах часов, которых у него не было.

Разве не в этом состоит тонкое наслаждение коллекционера, чтобы его желание шло до бесконечности, не останавливалось бы ни перед чем, не достигало никогда полного обладания, разочаровывающего людей уже в силу своей полноты? Ах, какую отраду доставляет возможность до бесконечности откладывать осуществление своего желания. Ван-Гюль проводил целые дни в своем музее часов. Когда он отлучался, его очень беспокоила мысль, что могут войти туда под каким-нибудь предлогом, тронуть гири, потянуть цепи, разбить одно из его самых редких приобретений.

К счастью, его дочь Годелива была хорошим сторожем. Ей одной разрешалось оставаться там стирать пыль, убирать комнату своими осторожными руками, пальцы которых были легки, как крыло, смахивающее пыль со всех предметов. К тому же, она была его любимою дочерью. Барбара, старшая дочь, со своим испанским цветом лица, с красным, как индийский перец, ротиком, становилась иногда своенравной и раздражительной. Из-за пустяка она выходила из себя, сердилась, кричала от гнева. Он узнавал в ней темперамент матери, которую совсем молодую убила нервная болезнь. Впрочем, он все же любил ее, так как за ее дурным расположением духа следовала нежность, короткие и неожиданные ласки, точно затишье после бурного ветра, внезапно успокоившегося, убаюкивающего и ласкающего цветы.

В противоположность ей Годелива, младшая дочь, окружала его ровною привязанностью, прелестною в своем однообразии. Это была спокойная уверенность в чем-нибудь, что неизменно и навсегда определенно. Она походила на него, как зеркало. Он видел себя в ней, так как она напоминала Фландрию. Это было его лицо, те же глаза цвета каналов, глаза северных жителей, в которых чувствуется вода; тот же немного длинный нос, тот же большой и гладкий лоб, точно «гена храма, где ничто не просвечивает изнутри, кроме небольшого света, являющегося отголоском тихих радостей ума. Но, прежде всего, это была его душа, та яге мистическая и нежная душа, охваченная внутреннею мечтою, скрытная и молчаливая, точно занятая разматыванием связок мыслей, запутанных туманом. Они часто проводили целые часы в одной комнате, не говоря ни слова, счастливые тем, что они вместе, счастливые тем, что кругом тишина. У них было ощущение, что они образуют одно существо.

Она, действительно, была его плотью. Можно было бы подумать, что она продолжала его, распространяя его вне его самого. Как только он желал чего-нибудь, она тотчас же это исполняла, как он это сделал бы сам. Он чувствовал, что она была опорою и орудием его воли. И, на самом деле, в буквальном смысле, он смотрел ее глазами.

Жизнь точно в унисон! Ежедневное чудо: оставаясь двумя людьми, — составлять как бы только одно существо! Старый антикварий дрожал при мысли, что Годелива когда-нибудь может выйти замуж, покинуть его! Поистине это был бы настоящий разрыв; что-нибудь из его существа ушло бы далеко от него. После этого он почувствовал бы себя точно искалеченным.

Он часто об этом думал, заранее испытывая ревность. Сначала он боялся, чтобы кто-нибудь из его экзальтированных патриотов, собиравшихся у него по понедельникам вечером, не полюбил Годеливы. Не было ли это неосторожностью с его стороны — принимать их? Не раскрывал ли он сам дверь своему несчастью? Жорис Борлют и Фаразэн были еще молоды. Но они казались закоренелыми холостяками, подобно Бартоломеусу, художнику, который для того, чтобы лучше уберечься от женитьбы, поселился в ограде монастыря, устроил там себе мастерскую в одной из покинутых обителей. Можно было бы подумать, что он вступил в брак с искусством… А другие, — разве они тоже не были обручены с городом, задавшись мыслью украсить его, как любимую женщину? В их душах не было места для новой страсти. По вечерам у него они слишком возбуждались подготовлением своего дела, обсуждением проектов и надежд, воскрешением старых знамен, чтобы обратить внимание на такую молчаливую девушку, какою была Годелива, сидевшая среди них. Шум от ее работы, подобно звукам молитвы, произносимой шепотом, не мог удовлетворить эти бурные сердца, мечтавшие услышать новое рычание Фландрского Льва.

Ван-Гюль был поэтому спокоен. Годелива находилась в безопасности. Она останется его дочерью. Что касается Барбары, с ее более пышною красотою, ее чудным и обещающим прекрасный плод ротиком, очень может быть, что она увлечет собою однажды кого-нибудь. Ах, если бы она могла выйти замуж! С какою радостью он дал бы свое согласие! Для него окончились бы его постоянные тревоги: раздражительное расположение духа, быстрые вспышки гнева из-за пустяков, сердитые слова, приступы слез, неприятности, во' время которых дом точно переносил кораблекрушение.

Ван-Гюль трепетал от этой надежды: жить только в обществе Годеливы! Всегда с ней одной, до самой смерти! Неизменно тихая жизнь, такая спокойная, такая мирная, в которой не было бы другого шума, среди безмолвия, как биение ее собственного уравновешенного сердца, точно она являлась в музее часов лишними часами, — небольшими человеческими часиками, отражавшими спокойное лицо Времени.

Глава V

Можно было бы подумать, что Борлют был влюблен в город.

Для всех видов любви у нас есть только одно сердце. Его культ произведений искусства или религии отличался такою же нежностью, как чувство мужчины к женщине. Он любил Брюгге за его красоту; и как любовник, он любил бы его еще сильнее, если бы он стал красивее. Его страсть не имела ничего общего с местным патриотизмом, сближающим всех жителей одного и того же города по привычкам, общим вкусам, родственным отношениям, узко понятому самолюбию. Он, напротив, жил почти одиноко, удалялся, мало сходился с жителями, посредственно рассуждающими. Даже на улицах он редко замечал проходящих. С тех пор, как он стал одиноким, он приходил в восторг от каналов, плачущих деревьев, низких мостиков, колоколов, звон которых разносился по воздуху, старых стен в древних кварталах. Предметы интересовали его вместо живых существ.

Город сделался для него личностью, почти человеком… Он полюбил его, желая украшать, придавать роскошь его красоте, этой таинственной красоте, происходящей от сильной грусти, — в особенности, так мало бросающейся в глаза! Другие города очень хвастливы: они создают дворцы, поднимающиеся террасами сады, геометрически правильные памятники. Здесь все скрыто и полно нюансов. Историческая архитектура, фасады домов, похожие па хранимые реликвии, — остроконечные крыши, трубы, украшенные гвоздями, карнизы, желоба, барельефы, бесконечные неожиданности, превращающие город как бы в живописный пейзаж из камня!

Это была смесь готического стиля и эпохи Возрождения, извилистый переход, внезапно смягчающий нежными н цветистыми линиями слишком суровую и обнаженную форму. Можно было бы подумать, что неожиданная весна появилась на стенах, что мечта их обновила, — и на них вдруг оказались лица и букеты…

Этот расцвет фасадов встречается и теперь, почерневший от работы веков, закоренелый, но уже несколько стертый.

Время продолжало здесь свою работу разрушения. Печальное разрушение заставляло бледнеть гирлянды, покрывало, точно проказою, фигуры. Заделанные окна казались ослепленными глазами. Развалившаяся остроконечная крыша, став бесформенною, точно двигалась на костылях по направлению к Вечности. Один барельеф уже разлагался, как труп. Необходимо было вмешаться, спешить, бальзамировать смерть, перевязывать скульптурные украшения, лечить больные окна, придти на помощь старым стенам. Борлют почувствовал в себе призвание, увлекся архитектурою. Не только, как ремеслом, не с целью строить, иметь успех, составить состояние… С самого поступления в академию, в самый лихорадочный период занятий, он думал только об одном: утилизировать все это для города, единственно для него, а не для себя! К чему предаваться честолюбивым мечтам о славе для себя, грезить о великом памятнике, создателем которого он мог оы быть, причем его имя было бы сохранено для будущих веков? Современная архитектура очень посредственна. Борлют часто думал об этом банкротстве, об этом упадке искусства, обольщающем себя архаизмами и повторениями.

И он приходил всегда к одному и тому же:

— В этом виноваты не отдельные индивидуумы. Виновата толпа! Ведь толпа строит памятники. Отдельный человек может выстроить частные дома, которые явятся тогда индивидуальною фантазиею, выражением его собственной мечты. Напротив, соборы, башни, дворцы были выстроены толпою. Они созданы по ее образу и подобию. Но для этого необходимо, чтобы толпа имела общую душу, иногда неожиданно дышащую в унисон. Это замечание относится к Парфенону, являющемуся художественным произведением целого народа, к церквам, также созданиям целого народа в области веры. Таким образом, памятник рождается из самой земли; народ, в сущности, создает, зарождает, воспроизводит в чреве земли, а архитекторы только принимают его из почвы. В настоящее время толпы, как таковой, уже не существует. В ней нет единства. Поэтому она не может более создать никакого памятника; разве только биржу, потому что здесь она объединилась в низменном стремлении к золоту; но какова может быть архитектура, пли всякое другое искусство, которое будет создавать что-либо против Идеала?

Рассуждая таким образом, Борлют пришел сейчас же к тому выводу, что не надо ничего желать и делать для себя самого. Сколько благородства в стремлении отдаться городу, и если не наделить его новым шедевром, то реставрировать превосходные здания прежних веков, которых здесь было так много! Необходимый труд; слишком долго уже ждали, оставляя гибнуть усталые камни, древние жилища, благородные дворцы, стремившиеся превратиться в руины, которые принимают для них спокойную форму гробницы.

Нежный труд, — так как с ним связана опасность двоякого рода: опасность не реставрировать, потерять, таким образом, драгоценные следы прошлого, являющиеся как бы гербом города, отказаться от попытки облагородить настоящее с помощью прошлого, и опасность слишком много реставрировать, обновлять, заменять камень камнем, до такой степени, что в жилище и памятнике останется мало следов векового существования и они обратятся в призраки, обманчивую копию, восковую маску, снятую с мумии, вместо ее подлинного лица, сохраненного веками.

Борлют прежде всего заботился о том, чтобы сохранить возможно больше.

Таким образом, он для начала реставрировал фасад дома Ван-Гюля, сохраняя медную окись времени на стенах, оставляя неподвижными испорченные скульптурные украшения, словно аллею камней. Другой архитектор обтесал бы их заново. Борлют не дотронулся до них. Они приняли таинственную прелесть неоконченных вещей. Он старался ничего не стирать, не сглаживать, и на всем доме оставался старый вид, бледные краски, ржавчина, старомодные замки, оригинальные черепицы.

Эта реставрация дома Ван-Гюля решила сразу его судьбу.

Все смотрели, восторгались чудом этого обновления, сохранявшего остатки старины, и каждый хотел спасти свой дом от смерти

Борлют вскоре реставрировал все древние фасады. Среди них были иные неподражаемые, разбросанные вдоль улиц. Некоторые сохранили до нашего времени древнее обыкновение устраивать деревянные остроконечные крыши, на rue Cour de Gand rue Courte de Equerree, подлинные модели которых мы видим украшающими набережную небольшого замерзшего порта, на картинах Пьера Порбюса, находящихся в музее. Другие сохранились от более близкого времени, но они не менее живописны, с такою же остроконечною крышею, которая покрывает головным убором этих старушек, с видом монахинь, точно коленопреклоненных на берегу каналов… Украшение, чеканная работа, гербы, барельефы, бесчисленные неожиданности скульптуры — и эти тоны фасадов, бывшие под влиянием времени и дождя, с розовым оттенком бледнеющего вечера, голубоватою дымкою, сероватым туманом, всею этою поразительною плесенью, разрушением кирпичей, кровянистыми или синеватыми жилками, как цвет лица.

Борлют реставрировал, сортировал, оттенял чудесные места, соединял развалины, зарубцовывал царапины.

Улицы приняли веселый вид от этого обновления прабабушек или старых монахинь. Борлют избавил их от близкой Смерти, сохранил, быть может, еще надолго… Его слава росла с каждым днем, в особенности с того времени, как городские власти, после его победы на состязании carrilouneur'ов и в благодарность за то, что он им уже сделал, назначили его городским архитектором Он обязан был, таким образом, следить за официальными работами, так как это стремление к реставрации, проводимое им, становилось общим, распространялось на общественные памятники.

После ратуши и Maison du Greffe, где разноцветная живопись, новая позолота точно одели в светлые ткани и драгоценности наготу камней, было решено приступить к реставрации дома Gruuthuuse. Борлют принялся за работу, соорудил над кирпичным фасадом ажурную баллюстраду, слуховые окна с крючками и решетками, остроконечные шпицы XV века с гербами владельца этого дома, который укрывал здесь английского короля, изгнанного сторонниками Алой Розы. Старый дворец возрождался, выходил из царства смерти, неожиданно казался полным жизни и как бы улыбающимся среди этого памятного квартала в Брюгге, где он должен был смягчить резкие порывы возвышающейся поблизости церкви Notre-Dame, которая, нагромождая одну глыбу над другой, брала как бы приступом воздух, поднимая свои «контрфорсы, площадки, закругления, точно подъемные мосты на небо. Это бесконечное скопление каменных сооружений, нагроможденных, запутанных, откуда вдруг вырывается башня, как крик.

Возле этого сурового здания дом Gruuthuuse, по окончании реставрации, должен был несколько смягчить свой древний вид, сделавшийся более украшенным и ласкающим взор. Все ждали с нетерпением завершения этой работы, так как теперь город сильно заинтересовался своим украшением. Он понял свой долг, понял, что ему необходимо бороться с разрушением, восстановлять свою красоту, клонившуюся уже к упадку. Понимание искусства вдруг низошло, как Святой Дух, просветило все сердца. Городские власти реставрировали памятники, частные лица свои жилища, духовенство — церкви. Это было точно предназначение судьбы, магический знак, которому все подчинялись бессознательно и безотчетно. Движение в Брюгге было единодушным. Каждый желал участвовать в создании красоты, работал для города, который, таким образом, превращался сам в произведение искусства.

Среди этого порыва, вскоре захватившего всех, только один Борлют, его инициатор, немного охладел. Это произошло с тех пор, как его избрали carrilloneur'ом. как он вошел на башню. Он интересовался менее прежнего предпринятыми реставрациями, исследованиями планов и архивов. Игра на колоколах интересовала его сильнее, чем рисунки или чертежи. К тому же он стал хуже работать. Когда он спускался с башни, ему нужно было брать себя в руки, чтобы избавиться от шума, ветра, гудевшего там, наверху, и остававшегося у него в ушах, как шум моря в раковинах. Сильное волнение не покидало его. Он плохо слушал, искал слова, удивлялся собственному голосу, спотыкался на мостовой. Прохожие пугали его. Он продолжал витать в облаках.

Даже когда он побеждал себя, что-то непонятное оставалось в нем, влиявшее на него, изменявшее его мысли и взгляды. То, чем он раньше интересовался, вдруг надоедало ему, вызывало равнодушие. В течение целых мгновений он не был более самим собою.

После его возвращений с башни у него было такое чувство, как будто он немного разучился жить!

Глава VI

Когда Борлют поднимался на башню, он не удовлетворялся тем, что проводил там необходимое время, назначенный час для игры колоколов. Охотно он оставался там дольше, чем от него требовалось, медленно блуждая. Он открыл, таким образом, новые большие колокола, которых он еще не осматривал со времени своих первых восхождений. Прежде всего, огромный колокол, висевший в верхней части башни, точно обширная урна, внушительной древности, отлитый в 1680 году Мельхиором де-Газом и помеченный его именем. В его внутренность можно было смотреть, как в пропасть; получалось такое ощущение, точно человек стоит у обрыва утеса, отвесно спускающегося над морем. Можно было подумать, что в нем могло утонуть целое стадо. Взор не проникал до глубины.

Борлют нашел другой колокол, тоже обширный, который, однако, не был вовсе древним и обнаженным.

Металл был весь в украшениях: барельефы покрывали бронзовую одежду, как зеленоватые кружева. Разумеется, форма плавки этого колокола должна была быть очень сложна, как пластинка офорта. На расстоянии Борлют различал неопределенные лица и сцены. Но колокол висел слишком высоко, чтобы он мог что-либо отчетливо различить. Заинтересовавшись, он взял лестницу, поднялся, очутился совсем близко. Бронза представляла безумную оргию, пьяную, сладострастную толпу сатиров и голых женщин, танцующих вокруг колокола, который своею круглою формою точно побуждал их танцевать сарабанду…

В перерывах парочки падали; они нагромождались, тело на тело, уста к устам, перемешивались в бешенстве желаний. Бронза выставляла напоказ детали… Виноградник греха, с пламенными прихотями, который переплетался, распространялся, снова падал к краям — и женская красота похищалась, как зрелые кисти!

Кое-где уединившиеся влюбленные, на повороте колокола к стороне от танцующих, неистовствовавших на отдалении, молча наслаждались своею любовью, как плодом. Казалось, они открыли друг другу свое обнаженное тело, не вполне созревшее для страсти… За исключением этих идиллических уголков, везде царила страсть, ревущая и циничная. Какая неожиданность — найти здесь этот колокол, точно сосуд сладострастия, среди всех остальных его братьев, молчаливых, без воспоминаний и дурных помыслов! Удивление Борлюта еще возросло, когда он нашел внутри следующую латинскую надпись: Anno 1629. Действительно, это был колокол, о котором ему говорили, колокол из Антверпена, принадлежавший прежде церкви Богоматери и подаренный затем городу Брюгге.

Таким образом, этот колокол носил имя Богородицы; он висел когда-то в церкви, звонил, призывая к святым служкам! Это было вполне в духе Антверпена и его школы искусства.

Животное наслаждение тела! Можно было бы подумать, что в области бронзы это — идеал Рубенса, идеал Жорданса, отмечающих эти низменные моменты народной жизни; порыв инстинкта, бешенства оргии, нору любви, которая про является во Фландрии в виде вспышек, редких, жгучих, как лучи солнца. Но это видение принадлежало скорее Антверпену, чем Фландрии. Борлют вспомнил целомудренное, мистическое воображение художников Брюгге…

Этот колокол был чем-то чуждым. Однако он привлекал сто внимание, внушал ему чувственные образы. В бронзе были видны упавшие на землю — женщины, в вызывающих позах, с изгибом тема, с экстазом, точно с чумным светом на лице… Одни предлагали свои уста в форме чаши, другие распускали свои волосы, как сети. Призывы, искушения, разврат, еще более возбуждающий, так как он принимал стыдливую окраску, объятия, как бы замеченные в темноте, заканчивающиеся и увеличивающиеся под влиянием воображения! Все, что было на колоколе, Борлют почувствовал вдруг у себя в душе, которая, в свою очередь, наполнилась сладострастными образами. Он начал вызывать в своей памяти женщин, которых он сам видел в такой обстановке: он вспомнил прежних возлюбленных, оттенки опьянения; затем, неизвестно почему, он в мыслях перешел к дочерям старого антиквария Ван-Гюля, но только к Барбаре! Можно было бы подумать, что Годелива, слишком целомудренная, являлась скорее одним из колоколов, находившихся в другой комнате башни, в черных одеждах, — точно у монахини, произнесшей свой обет. Барбара, напротив, казалась колоколом сладострастия; все грехи покрывали ее платье; и под ним он видел голое тело; он представлял себе эту нежную кожу, которая должна была быть у нее, так как она была тоже чужестранкой, в силу своего испанского происхождения…

Нечистое мечтание, внушенное ему колоколом! Неужели, в конце концов, он полюбит Барбару! Во всяком случае, он почувствовал, что сильно желал ее. Когда он вернулся в свою стеклянную комнату, он искал среди раскинутого города небольшую точку, где она жила, ходила, быть может, думала о нем. Он отыскал. Его взор блуждал по набережным, дошел до rue des Corroyeurs Noirs, такой маленькой, незаметной, узкой, как водоросли среди прихотливых волн крыш. Она была там, конечно. И, привлеченный ею. он спустился вниз.

Глава VII

Жорис Борлют начинал не вполне ясно понимать, что с ним творится. Каждый раз, когда он спускался с башни, трепет не покидал его в продолжение долгого времени, мысли были в беспорядке, воля колебалась… Он икал себя. Он чувствовал себя как бы во власти ветров. Его голова наполнялась облаками. Звуки колоколов оставались у него в ушах, сопровождали его своим звучным дождем, сглаживавшим все остальные жизненные звуки… В особенности в его сердечных делах увеличивалось смущение. Уже давно Борлют заметил, что ходил аккуратно по понедельникам вечером к старому антикварию не только для того, чтобы видеть Ван-Гюля, Бартоломеуса, Фаразэна и других приверженцев фламандского дела и чтобы увлекаться вместе с ними великими гражданскими надеждами. В этом удовольствии была замешана не только любовь к городу. Незаметно вкралась и другая любовь… Обе дочери Ван-Гюля присутствовали на этих вечерах, не похожие, одна на другую, но одинаково привлекательные. От их присутствия чувствовалась нежность, невидимо примешивавшаяся к суровым и воинственным темам разговора. Они вкладывали словно саше в изгибы знамен!.. Никто не заботился о них! К тому же Бартоломеус и другие казались закоренелыми холостяками. Впрочем, очарование делало свое дело.

Теперь Борлют пробовал воспроизвести в своем уме за рождение своего чувства. Но как трудно достигнуть источника! Страсть возникает, как река. Сначала это было незаметно. Он чувствовал себя более счастливым каждый понедельник в ожидании вечера. Находясь в гостях, он начинал говорить прежде всего для молодых девушек, стараясь быть красноречивым, чтобы понравится им, выражая те мысли, которые он им приписывал. Он искал одобрения на их лицах. Вскоре, когда он возвращался домой в темную ночь по пустынным улицам, ему стало казаться, что они провожают его, окружают его, прежде чем он успеет заснуть, и даже во сне. Иногда, проводив своих друзей до их жилищ, он снова возвращался один к дому Ван-Гюля в надежде увидеть в каком-нибудь еще освещенном окне черный силуэт наполовину раздетых Годеливы или Барбары. Ночное волнение! Полная трепета остановка теней! жаждущей отождествиться с другой тенью, с темным фасадом на противоположной стороне улицы, что бы увидеть, что-нибудь, заранее войти в почти брачную близость!.. Борлют блуждал, уходил, снова возвращался, в особенности в некоторые вечера, когда ему казалось, что он заметил ответ на свое волнение, общий с ним порыв… Он мечтал увидеть более всего на экране шторы тень Годеливы, казавшуюся теснее охваченной своими платьями.

Годелива была очень скрытна! Разумеется, она улыбалась немного, когда он обращался к ней, когда он говорил. Но эта улыбка была так неопределенна, что нельзя было даже понять происходила ли она от счастья или от печали, относилась ли она столько же к воспоминанию, сколько к тайной радости или, может быть, просто была неподвижно оставшуюся складкою, унаследованным выражением, отзвуком счастья, которое знал кто-нибудь из ее предков…

К тому яге она производила впечатление нежного создания прежних веков. Это был примитивный и неприкосновенный тип Фландрии. Возмужалая блондинка, точно Мадонна таких художников, как Ван-Эйк и Мемлинг. Волосы оттенка меда, распущенные по плечам, двигались, как тихие волны… Готический лоб поднимался в виде дуги, стены церкви, отшлифованной и обнаженной, а глаза казались двумя одноцветными окнами.

Жорис прежде всего почувствовал влечение к ней… Теперь, неизвестно почему, он начал мечтать о Барбаре. Ее трагическая красота захватывала его. У нее был странный цвет лица, точно вызванный внутренней грозой. И ее слишком красный ротик иногда заставлял его находить розовые губы Годеливы очень бледными… Впрочем, Годелива когда-то нравилась ему: конечно, она ему нравилась и теперь; это была хорошенькая девушка, вполне фламандка, в соответствии с его идеалом Брюгге и его исключительною народною гордостью. Барбара казалась чужестранкой, — но какое благоухание, сколько надежд на блаженство исходили от нее! Вот почему он охладел к Годеливе. Он не знал теперь, куда влечет его сердце. Это была вина башни. Это произошло с ним с тех пор, как он увидел колокол сладострастия. Мгновенно перед всеми этими рельефными грехами, точно вышитыми объятиями, этими грудями, как виноградные кисти, добыча Ада. он начал думать о Барбаре, смотрел под колокол, точно под ее платье. Сильное чувственное влечение охватило его… И это желание, зародившееся наверху, не покидало его и на земле. Когда он созерцал двух сестер, его охватывало первоначальное чувство; прелесть готического лба Годеливы вновь пленяла его, но тотчас же желание, возникшее на башне, возобновлялось, сильное и неукротимое. Безвыходное волнение! Казалось, что дом и башня влияли на него в противоположном смысле. В доме Ван-Гюля он любил только Годеливу, так хороню подходившую к старым вещам, являвшуюся как бы старинным портретом: и он думал о той тишине, которую она внесла бы в его жизнь, если бы он на ней женился, с этою вечною улыбкою тайны, точно становящеюся неподвижной, чтобы не пару шить ничем безмолвия! Напротив, в башне он любил только Барбару, мучаясь желаниями, чувствуя любопытство по отношению к ней и ее любви, конечно, из-за сладострастного колокола, мрачного алькова, куда он углублялся с ней. как будто уже овладев ею, отдаваясь всем грехам, изображенным на бронзе…

Борлюту хотелось знать, объяснить себе свое состояние.

Он не понимал ясно свою жизнь с тех пор. как поднялся на башню. В сущности, эти колебания делали его очень несчастным. Он хотел утешиться, успокоиться…

Ах! как люди несчастны, думал он. Как все дурно устроено! Как непостоянны элементы нашей судьбы! И как трудно угадать ее! Известна только одна деталь. цвет глаз Или волос. Так, например, он ожидал давно для себя этих глаз оттенка воды, которые были у обеих девушек, Барбары и Годеливы. Ему представлялась его судьба, идущая к нему навстречу с этими глазами. Но какое лицо, какой ротик, волосы, какое тело, в особенности какую душу надо подобрать к этим глазам? Мы так мало знаем об этом, что и мы можем заблудиться! Угаданный элемент, внушенный нам инстинктом или случайным предчувствием, является как бы ключом, бросаемым нам судьбой. И мы начинаем искать дом от этого ключа, который будет домом нашего счастия. К сожалению, ключ подходит только к одной двери. Начинаются поиски… Поиски ощупью! Осязание в темноте!

Движения, желание остановить удаляющийся горизонт! Затем мы входим случайно. Чаще всего мы обманываемся: это ос дом нашего счастья! Он только похож на него. Иногда ни Iлетен мысль, что можно было бы войти в еще худшее жилище. Но мы также думаем, что можно было бы, как это и случается иногда с некоторыми, проникнуть как раз в единственный привилегированный дом, обитель своего счастья и сознания, что он существовал где-нибудь, достаточно, чтобы почувствовать отвращение к тому, где мы живем…

Впрочем, большею частью люди покоряются.

В таком случае, — рассуждал Борлют, — если нам ничего неизвестно, выбирать бесполезно! К тому же судьба совершает все. Наша воля предается только иллюзии. Таким образом, когда он анализировал себя в последний раз, ему казалось, что, если бы он был свободен, он, правда, продолжал бы отдавать предпочтение Годеливе, но что его судьба побуждала его стремиться к Барбаре и что, в конце концов, он женится именно на ней…

Глава VIII

Ах. эта тщетность наших надежд!.. Наша жизнь идет сама собой Все. что мы комбинируем по мелочам, в последнюю минуту исчезает или изменяется…

Мы следуем по большой дороге в лесу событий, где всегда темно. В конце виднеется небольшой огонек, который мы считаем добрым пристанищем. И вдруг мы приходим к распутью, идем в сторону, по дороге, ведущей к другим освещенным окнам. Все происходит не так, как мы думаем. И почти всегда женщина управляет нами, смешивает наши пути, сообразуясь с линиями своей руки. Наше счастье или паше несчастье происходит или исчезает исключительно по ее капризу, состоянию ее нервов в какое-нибудь утро или вечер…

Судьба Жориса решилась в одну минуту. Он считал свое положение безвыходным. Один взгляд Барбары все изменил, решил бесповоротно. Однажды, в понедельник, вечером, в день их еженедельных собраний у старого антиквария, он пришел пораньше. Произошло ли это от рассеянности, от того, что он забыл настоящий час, или он ото сделал нарочно, чтобы, придя первым, быть одному, очутиться в тесной семейной обстановке? Он более, чем когда-либо, мечтал в этот день о Барбаре, был охвачен ею. Это было точно предупреждение, предчувствие чего-то рокового, что приближается… Когда он вошел в старый, хорошо ему знакомый зал, он нашел там Барбару, расставлявшую стаканы и чашки для чая. Она была одна и имела озабоченный вид. Сначала Жорис немного смутился, но обрадовался ее одиночеству. И как бы для того, чтобы убедиться в его продолжительности, он спросил: А ваш отец?

Ах! он очень занят сегодня… Он убирает свой музей часов, куда он не пускает прислугу. Он заперся там на целый день с Годеливой.

— А вы?

— Ах! я… я, как всегда, одна… Я им вовсе не нужна!.. Барбара глубоко вздохнула.

— Что с вами? — спросил Жорис, вдруг охваченный непонятным волнением, очень нежным состраданием, видя ее такой печальной, готовой почти заплакать.

Скрытная, как всегда, она ничего не отвечала.

— Скажите мне, что с вами? — снова спросил Жорис немного взволнованным голосом.

Тогда Барбара призналась с большой живостью: слова слетали с ее уст, как брызги, как каскады слишком сдержанного и гневного источника:

— Меня… меня тяготит моя жизнь! Я хотела бы изменить ее!

Затем она рассказала о своем однообразном существовании молодой девушки. Ее отец, как ей казалось, не любил ее. Он отдал все свое сердце младшей сестре, похожей на него. Беспрестанно они сговариваются о чем-то, из чего она исключена. Друг к другу они внимательны, нежны, ласковы… И всегда согласны… всегда вместе… Они проводят, например, целые дни вместе в музее часов, ее отец работает на своем станке, разбирая колеса, отдаваясь весь своей мании; Годелива возле него с подушкою для плетения кружев, и время от времени они улыбаются друг другу посреди работы. Она же она не создана для этих нежностей… Вот почему ни ее отец, ни ее сестра не любят ее. Она живет у них, как посторонняя.

Барбара снова собиралась заплакать.

— Ах! да, я хотела бы переменить жизнь! — повторила она.

Жорис заволновался, видя ее горе. Она была так красива, еще более красива от огорчения, когда ее глаза, в попытке заплакать, делались особенно глубоки.

Жорис чувствовал себя глубоко тронутым. Сильное желание, чтобы она была счастлива и обязана ему своим счастьем. вдруг охватило его. Ее ротик, по которому протекло несколько слез, казался влажным цветком, страдающим и отдающимся…

Вскоре Жорис не видел больше ничего, кроме этого соблазнительного и привлекательного ротика. Ему казалось, что ее губки давно были с ним неразлучны, как будто имели свою отдельную жизнь, точно заброшенный цветок, который можно сорвать в саду ее тела. Люди любят всегда за одну подробность, какой-нибудь оттенок. Это — точка опоры, которую они создают себе в беспорядке, бесконечности любви. Самые сильные страсти происходят от таких маленьких причин! За что мы любим? За цвет волос, интонацию голоса, крупицу красоты, вызывающую волнение, за выражение глаз, очертание рук, некоторый трепет ноздрей, которые дрожат, точно они всегда находятся у моря. Жорис полюбил Барбару за ее ротик, который в эту минуту дрожал под влиянием ее огорчения, был еще живее от накопившихся слез, имел вид цветка, орошенного слишком обильным дождем.

Барбара замолкла: она заметила волнение Жориса, его внутреннюю дрожь… Она взглянула на него решительно, устремив на него свои глаза, точно давала согласие.

В то же время ее ротик, точно вдруг созревший, превратившийся из цветка в плод, обещал свою красоту. Жорис, чувствуя, что он поддается неизбежному закону, подошел к ней.

— Вы хотели бы изменить жизнь? — сказал он после паузы… Его голос дрожал, немного прерываясь, как после бега, вполне соразмерно со своим пульсом, как бы биением своего сердца, звуки которого он отчетливо слышал.

Ах, да, сказала Барбара, не переставая смотреть на него.

— Ну, что же! Это не трудно, — продолжал Жорис. Барбара ничего не ответила; она опустила глаза, немного смущаясь, печальная, сознавая, что наступала важная минута, когда все решится. Оттого, что она вдруг побледнела, несмотря на свой всегда матовый цвета лица, губки казались еще более красными.

Весь ее вид давал согласие…

Тогда Жорис не выдержал, он чувствовал себя неспособным найти еще слова. Вдруг, подойдя к ней, он взял ее за руки, прижал их вдоль ее тела, и охваченный волнением, безумной смелостью, не зная почему, слишком очарованный ее ротиком, он прильнул к нему своими устами, слился с ними, пожирая их… Евхаристия любви! Пламенная облатка! В эту минуту он как бы овладел ею весь, с помощью ее губ, которые были олицетворением ее красоты!

Через несколько минут вошли вместе Ван-Гюль и Годелива, окончив, наконец, уборку, мелочное уничтожение ныли в музее, часов. Они не были вовсе удивлены, найдя Барбару с Жорисом. Он был свой человек! К тому же Ван-Гюль оставался рассеянным, занятым еще своими дневными работами, сделанными им изменениями, так как переставлять предметы для коллекционера, значит — почти возобновлять их. Он ничего не заметил, Годелива тоже; казалось, она всегда смотрела вдаль, думала о постороннем. Борлют пробовал заговорить о чем-нибудь. Машинальные фразы, ничего не значащие, совершенно бесцельные слова!.. Ах, эта попытка возвратиться к жизни, когда человек вдруг достиг глубины любви!..

Борлют сейчас же ощутил то впечатление странной беспорядочности, какое он испытывал, спускаясь с башни, он спотыкался теперь в словах, как там — о мостовую. Ему представлялось, что он возвратился из путешествия, чувств вовал себя плохо, с ощущением внутреннего одиночества и неопределенности. Разве полюбить — то же самое, что взойти на башню?.. Но любовь казалась башнею с светлыми лестницами! Ему представлялось, что он покинул жизнь, поднялся очень высоко, еще раз оказался выше жизни. Головокружительный подъем, лестница, по которой поднимаются вдвоем, чтобы отправиться на поиски своих душ, точно каких-нибудь неведомых колоколов… В продолжение целого вечера Борлют оставался рассеянным, равнодушным, меланхолическим оттого, что спустился на землю.

В следующие дни в его душе увлечение Барбарой продолжалось. Он понимал теперь, что произошло решительное, неизгладимое событие. Зачем он столько рассуждал, обдумывал, анализировал свои чувства? Тело быстро решает все! Непонятная сила бросила его к ротику молодой девушки… У него не было недостатка в предупреждениях со стороны Судьбы. Он всегда увлекался этим ротиком, свежим и пламенным, как будто он был одновременно цветком и огнем. Этот ротик благословил его. Это было непоправимо. Он не имел сил препятствовать этому. Это было дело одной минуты, но эта минута соединилась с Вечностью.

Борлют считал себя отныне несвободным. Если бы он отступил, это было бы кощунством, печальною профанациею этих божественных губок. Он называл уже мысленно Барбару своей невестой и женой. Он не хотел никаких уверток совести, чтобы избегнуть исполнения долга, хотя ни одним окончательным словом любви, никаким обещанием, клятвою — они не обменялись между собою в вечер их поцелуя. Все равно достаточно было одного поцелуя. Прикоснувшись к се красным губкам, Жорис запечатлел этим безмолвный и ненарушимый договор.

К тому же ни одной минуты он не думал о том, чтобы отказаться. Он твердо решился. Он пришел однажды к старому антикварию.

Я явился, дорогой друг, по важному делу…

Как вы это говорите? Что случилось? Борлют смутился… Он составил план разговора, но в эту минуту он все забыл.

Он взволновался, сделался сентиментальным.

Сколько времени мы с вами друзья!

Да, пять лет. — сказал Ван-Гюль, дата на моем старом доме — дата его реставрации и нашей дружбы.

Переход был удобен. Борлют воспользовался им.

Хотите ли вы, чтобы мы были еще лучшими друзьями, еще более близкими?

Старый антикварий смотрел широко раскрытыми глазами, не понимая его.

— Да, — снова сказал Борлют, у вас две дочери… Тогда, в одно мгновение, лицо Ван-Гюля переменилось;

небольшой огонек блеснул в его глазах.

Ах! нет… Не будем говорить об этом, — живо возразил он, охваченный сильным волнением.

Как? — настаивал Борлют.

Ничего не объясняя ему, антикварий продолжал, все более и более волнуясь:

Это бесполезно… прошу вас… к тому же, Годелива об этом больше не думает… Годелива не выйдет замуж… Она хочет остаться со мной… Подождите, по крайней мере, пока я умру…

И Ван-Гюль согнулся, полный отчаяния, бесконечного огорчения.

Ничего не слушая, теряя голову, как будто он был один, он начал охать и жаловаться вслух:

— Это должно было случиться… Неизбежно! Любовь заразительна. Впрочем, моя добрая Годелива хорошо скрывала, что любила вас. Я один знал об этом. Она доверилась только мне, когда еще сама хорошо не сознавала этого. Мы все говорим друг другу. Впрочем, она отказалась от своих надежд… Она забыла о своей любви ради меня, чтобы остаться со мною, чтобы не оставить меня одного на старости лет, чтобы я не умер, так как я не могу жить без нее. А теперь вы, в свою очередь, полюбили ее; вы говорите мне об этом. Она узнает, заметит это. Что станется со мной? Я буду одинок. Ах! нет, нет, оставьте мне Годеливу!

Старый антикварии умолял, сжимал руки, волнуясь при мысли об опасности, которая ему угрожала, без конца повторяя имя Годеливы, как скупой повторяет сумму богатства, которого он должен лишиться…

Борлют был удивлен этим открытием и этою отцовскою привязанностью, выражавшеюся в раздирательных криках страстной нежности. Ван-Гюль говорил так быстро и прерывисто, как течение воды засыхающего источника: он до такой степени поддался этому отчаянию, перестал отдавать себе отчет во всем, что Борлют не имел времени вставить какую-нибудь фразу, перевести разговор на верную почву.

Воспользовавшись минутою успокоения, он прервал быстро Ван-Гюля:

Но я люблю Барбару! Ее руки я пришел просить. Тогда Ван-Гюль, спасенный от опасности, от которой он думал, что погибнет, бросился, как безумный, к Жорису, обнял его, плакал и кричал одновременно, положив голову на плечо своему другу, точно от обилия слишком большого счастья, которое он не в силах был перенести. И он машинально, без конца, повторял те же слова голосом сомнамбулы.

Ах, да… да! Это не Годелива… это не Годелива… Он немного успокоился. Итак, дело шло о Барбаре. Какое счастье! Конечно, конечно, он согласен, он отдает ее с радостью.

Ах! Пусть она вас сделает счастливым! Вы этого вполне заслуживаете! Но как я мог предвидеть?

Ван-Гюль сделался задумчивым. Он снова обернулся к Борлюту.

Итак, вы ничего не знали? спросил он его, плохо сознавая то, что случилось. — Вы не догадывались, что Годелива вас любила в прошлом году? Она, бедненькая, так страдала! Она пожертвовала собой ради меня. Теперь все кончено… Но разве Барбара вас тоже любит? Говорила ли она вам?

Борлют ответил утвердительно.

Тогда старый антикварий смутился. Как все это могло случиться? Обе сестры, одна за другой, полюбили Борлюта…

В конце концов, это было понятно. Они видели мало молодых людей, ведя замкнутый, одинокий образ жизни. А Борлют был привлекателен, ему все удавалось, перед ним раскрывалась хорошая карьера, его имя становилось популярным. К счастью, все кончалось хорошо. Он увлекся только Барбарой и хотел жениться на ней. Ван-Гюль немного беспокоился только, как бы ее прихотливый, вспыльчивый характер, ее расстроенные нервы, которые вдруг запутывали все ее мысли, овладевали ее сердцем, не сделали несчастным этого благородного Борлюта, которого он уже любил, как родного сына… Но сомнение Ван-Гюля продолжалось недолго: «это пройдет, благодаря любви, исчезнет с годами», — подумал он, быстро придя в радостное настроение после своей тревоги, торжествуя при мысли, что у него останется Годелива, ставшая еще более дорогой, как бы оправившейся от недуга, под влиянием страха потерять ее, который охватил его одну минуту.

В особенности, — настаивал Ван-Гюль, — не говорите ничего Годеливе… тем более Барбаре. Пусть это умрет с, нами! Пусть будет так, как будто я вам ничего не сказал, точно ничего и не было…

Борлют не обратил внимания на поверенную ему тайну. Все молодые девушки испытывают иногда мимолетное влечение к тем, кого они встречают на своем пути, — попытки найти счастье, наброски из глины перед созданием большой статуи любви, занимающей всю жизнь и возвышающейся даже над могилой… К тому же, он был всецело предан Барбаре. Он чувствовал себя связанным с нею. После того как он прильнул к ее устам, создался вечный долг. Ее ротик казался ему теперь живою раною, точкою, где они соединились, где в течение одной минуты они составляли одно существо, отчего ее ротик остался как бы кровавым, страдающим от разрыва…

Он радовался, что все так произошло. Увлечение ею продолжалось. Действительно, она была красива и обаятельна! Сильный аромат молодого тела, его свежесть, точно сок плода, остались у него от этого поглощенного ротика. Он мечтал о том, чтобы снова прильнуть к нему, овладеть, наконец, всем ее телом…

Теперь он понимал себя. Только ее, ее одну он желал все время, когда непонятное очарование влекло его в дом Ван-Гюля, озаряло их собрания по понедельникам, в продолжение серой и однообразной недели, как бы полной ожидания лунного света. Он все понял с минуты объяснения. Никогда он не желал Годеливы. Он пережил наверно некоторое волнение, потому что она втайне любила его, — а любовь заразительна! Одно время он находился между двумя сестрами, как между двумя источниками. Они обе действовали на него. В тот момент он не владел собой. Когда же Годелива отреклась, он снова стал самим собою. И тогда его освобожденная воля избрала Барбару. Он любил ее! Он возбуждал себя излияниями сердца, наблюдениями, первыми пожатиями рук, с помощью которых люди как будто немного отдаются друг другу!

Свадьба была назначена в скором будущем.

Жорис часто приходил в дом антиквария. Барбара преобразилась под влиянием радости.

Наконец-то она изменит жизнь, будет счастлива! Иногда они выходили вдвоем. Жорис водил ее в музей смотреть большой триптих Мемлинга, где была нарисована святая Барбара, ее покровительница, держащая в руках башню. Разве в этом не было аллегории их отношений? Часто он думал об этом в начале их любви. Башня — это был он, так как он сам часто находился в башне и создавал ее музыку, как бы ее совесть. Все это Барбара должна была нести, заключить в свои тонкие пальцы, как святая Барбара триптиха поддерживает на своей ладони маленькую золотую колокольню, которая доверяется ей и может разбиться, если бы ей вздумалось повернуть руку.

Жорис восторгался картиной старого мастера. Он нежно смотрел на Барбару, говоря:

— Моя башня в твоей руке, а мое сердце в этой башне.

Барбара улыбалась. Жорис покалывал ей нарисованные по бокам портреты жертвователей: старого Гильома Мореля, бургомистра Брюгге, его жены перед Богом, Барбары де-Флендерберх, и их детей с неравными головками, — пять сыновей и одиннадцать дочерей, расставленных, расположенных как черепицы на крыше! Жилище счастья, созданное из лиц!

Поучительный образец древних семейств Фландрии.

Борлют задумался, мечтал о подобном потомстве, кото рое. быть может, будет у них и увеличит расу.

Таким образом, любовь вернула его к жизни. Любя Барбару, он меньше любил город, его запустение и тишину.

Отныне, даже когда он всходил на башню в обычные часы игры колоколов, он более не испытывал прежнего ощущения, как будто он поднимался далеко, все выше, покидал свет, отрекался от самого себя, находился выше жизни. Теперь за ним на вершину следовала жизнь, его жизнь… Он не стремился более к небу, к облакам… С зубчатой площадки башни он смотрел на город, интересовался прохожими, думал о Барбаре, представлял себе матовый цвет ее лица, ее увлекательный аромат, в особенности, ее очень красный ротик. Там, внизу, нагромождались красные крыши. Он сравнивал… Побледневшие черепицы казались розами в сумерки, пурпуром старых знамен.

Там были образцы очень яркого и очень поблекшего красного цвета, напоминавшего сгустившийся свет, ржавчину или рану, но все это казалось чем-то застывшим, устарелым, точно посмертным…

Это было как бы кладбище красного цвета, вдали, над серым городом. Тогда Жорис искал, как ему казалось, даже видел, в конце концов, единственно живой и торжествующий красный оттенок ротика Барбары, — пряный перец, заставляющий бледнеть все черепицы…

Глава IX

Однажды Борлют сообщил Бартоломеусу большую новость, добрую весть, наполнившую радостью душу художника. Одно из лиц городского управления передало ему, что городской совет, наконец, вотировал заказ его другу, важную работу, которой тот ждал годами, — т. е. украшение Ратуши, обширные фрески в зале заседаний. Для него это было осуществлением старой мечты, возможностью проявить способности декоратора, которые он чувствовал в себе, страдая от бездействия. Он мог бы. таким образом, расположить вдоль стен чудные наброски, назревшие в его уме.

Борлют отправился по направлению к ограде монастыря, где жил Бартоломеус. Под влиянием мечтательной фантазии художник поселился там, чтобы хорошо работать, в одиночестве и тишине.

Монастырь Брюгге мало-помалу приходил в упадок… Медленное угасание! Теперь там было только пятнадцать монахинь, точно беспрестанно редевшее стадо вокруг настоятельницы… Они занимали только некоторые из келий — с белыми и зелеными ставнями, фасадом оттенка дождя, — но нельзя было различить, какие были заняты, какие пусты, так как стекла одинаково отсвечивали, имели скромным вид, стремились только отражать вязы, растущие на площадке, и стоящую напротив часовню, — быть верными зеркалами обители. Вследствие этого странноприимный дом, за недостатком монахинь, отдавался внаймы светским людям, нескольким старикам; Бартоломеусу пришла мысль устроить там свою мастерскую. Это жилище было настоящим монастырем, со стенами, покрытыми известкой. Он не нуждался в большой комнате, так как, за неимением заказов на декоративные работы, до сих пор не полученные им, он покорно ограничил себя созданием картин на мольберте, небольшими полотнами, которые он медленно рисовал, соединял, беспрестанно усовершенствовал ради одного наслаждения творчества. Никакой заботы о продаже, никакого желания нравиться!.. У него были небольшие средства, на которые он мог жить просто, и он удовлетворялся этим. Здесь он работал плодотворно. Правильное освещение, одно из тех дрожащих освещений, которые можно встретить на севере, — когда солнце кажется серебряным через неопределенную серую дымку, — входило в окна. И какое уединение, какая безмолвная обстановка! Бартоломеус работал под звуки нескольких редких гимнов, распевавшихся хорошим монашеским хором. Он видел монахинь, когда они возвращались, одна за другой, в свои домики, напоминая овец, возвращающихся в овчарню. Он изучил и набросал некоторые из их движений, их тихие жесты, их прямую походку, колыхание белых головных уборов, в особенности, складки их черных одежд, словно трубы органа. Он мечтал стать художником монахинь, набросал несколько картин, вдохновившись ими, собирал без конца рисунки, наброски, всегда находясь у окна, внимательно приглядываясь. Затем это ему надоело, он нашел это искусство слишком материалистическим, слишком зависящим от формы и пластики жизни. Он стал искать в самом себе, направился в другую сторону.

Известие, сообщенное Борлютом, еще раз поколебало его идеал, всю его жизнь. — Ну, ты доволен? — спросил его друг, видя, что он весьма равнодушен.

— Несколько лет тому назад я был бы счастлив, — отвечал художник. — Теперь я занят другими планами.

— Но у тебя, по твоим же словам, была способность, в особенности к фрескам. Ты считал декоративное искусство высшим проявлением художества.

— Может быть, но есть еще более интересное искусство! Бартоломеус направился тогда к углу старой приемной монастыря, с светлыми стенами, служившей ему мастерской; он переорал полотна, картины в рамах, которые все были перевернуты, выбрал одну из них, задумался, затем взял ее и поставил на мольберт.

Вот! — сказал он. — Несколько предметов в особом освещении — это изображение окна в октябрьские сумерки.

Борлют смотрел, постепенно увлекаясь, приходя в восторг. Это была не живопись, а что-то другое, что-то лучшее! Можно было забыть о всех обычных приемах, которые, к тому же, все сливались: тут был рашкуль, с светлыми оттенками краски, умелое соединение пастели, рисунков карандашом, тушью, таинственных штрихов… В картине чувствовался вечер. Это были точно тень и молчание, выставленные под стеклом.

Бартоломеус прервал его:

Я хотел показать, что предметы чувствительны, страдают от приближения ночи, замирают с последним лучом. Но этот луч тоже полон жизни; он также страдает; он борется с темнотой. Если вы хотите — это жизнь предметов. Во Франции это назвали бы nature morte. Но я подразумеваю не то. По-фламандски это выражается еще лучше: молчаливая жизнь.

Художник показал другое произведение. Это была не очень большая фигура божественной женщины, одетой в костюм без определенной эпохи, окруженной нежными колонками, целым расцветом капителей.

— Это, — сказал Бартоломеус, — архитектура. Она точно измеряет небо… Она имеет в виду башню, на которую должна туда подняться и о которой она мечтает.

— Право, это чудесно, — сказал Борлют, серьезный и возбужденный. — Но как мало людей поймет тебя, твое искусство!

— Однако я хочу выполнить в этом смысле мою декоративную работу для города, сказал Бартоломеус. — Пусть не понимают! Главное состоит в том, чтобы творить красоту. Я работаю прежде всего и в особенности для самого себя. Необходимо, чтобы я одобрил свой труд, чтобы он нравился мне самому. Что такое значит нравиться другим, если не нравишься самому себе'? Это то же самое, что судьба позорного человека, выдающего себя за добродетельного. Разве его вследствие этого меньше будет мучить совесть? Самое главное для внутреннего удовлетворения — быть озаренным благодатью настроения. Существует и художественная благодать. Искусство является ведь тоже чем-то вроде религии! Надо любить его для него самого, для наслаждения и утешения, которое оно дает, потому что оно является самым благородным средством забыть жизнь и победить смерть!

Борлют слушал, как говорил художник, волнуясь при звуках его твердого и тихого голоса, точно он говорил по ту сторону времени. Его черная борода походила на редкий кустарник: худой и бледный, он, казалось, обладал пламенным, лихорадочным профилем поклоняющегося монаха. Все вокруг, вся его мастерская, — бывшая приемная монастыря, — имела вид кельи. Никакой роскоши: на стенах — только несколько кусков старых риз, кончиков епитрахилей, — бледных тонов, — для того, чтобы внушить себе представление о столетних соборах, отмененных процессиях; затем копии с картин фламандских примитивных художников, робких п ясновидящих, которые были его любимыми учителями; запрестольные образа, триптихи Ван-Эйка и Мемлинга, изображавших только Благовещение, поклонение волхвов, Богородицу, Младенца Иисуса, ангелов с радужными крыльями; святых, играющих на органе, как на гуслях. От этих древних литургических шелковых тканей и мистических образов вокруг Бартоломеуса создавалось настроение кельи и искусства, как религии.

— К тому же, — закончил Бартоломеус, — я всегда понимал художника, как своего рода священника, служителя идеала, который также дает обет нестяжания и целомудрия…

— Он прибавил с улыбкой: — Не потому ли я остался холостым?

— Ты хорошо сделал, заявил Борлют, который вдруг принял озабоченный вид.

— Как! Ты одобряешь мой образ действий, а сам только что женился?!

— И да, и нет.

— Значит, ты не нашел счастья?

— Никогда нельзя найти такого счастья, на которое надеешься.

— Значит, ты воображал Барбару ангелом, а она оказалась женщиной… Все они более или менее прихотливы, легко увлекаются. Барбара, в особенности, должна быть такою. Не правда ли, это — испанка, унаследовавшая кровь победителей, католический и неукротимый дух господства инквизиции, заставлявшей находить наслаждение в чужих страданиях? Ты этого не подозревал? Однако это было очевидно, потому что даже со своим кротким отцом она не могла ужиться. Как же ты смотришь на вещи? Ты неясно представляешь себе жизнь! Одно время я хотел предупредить тебя, но ты уже любил ее… — Да, я любил ее; я люблю се и теперь, — сказал Борлют, — я люблю ее странным образом, как только можно любить таких женщин. Это чувство очень трудно анализировать, так как оно изменчиво. Она сама так часто меняется! Порывы, нежное забвение, ласка отдающегося существа, слова, точно цветы, радостные уста… Затем… из-за пустяков, неверно понятого слова, опоздания, доброжелательного замечания, раздражительного движения, — начинается целый разгром! Все искажается, лицо и мысли, нервы напрягаются, заставляют ее произносить глупые, жестокие, быть может, бессознательные слова…

Борлют остановился, вдруг смутившись, удивляясь своей чрезмерной откровенности. Утром у него была новая сцена с Варварой, более жгучая, чем раньше, наполнившая его душу заботами о будущем. Это произошло так скоро после их свадьбы! Но, может быть, он преувеличивал? Он говорил под влиянием только что вынесенного впечатления. В общем, тревоги были редки, точно несколько дождливых дней в течение их трехмесячной совместной жизни. Это было, конечно, неизбежно, — закон самой природы! Борлют успокаивался, снова увлекался Барбарой, ее смуглой красотой, ее дорогим ротиком. Он слишком много нажаловался на нее. Это была вина Бартоломеуеа, вызвавшего его на это. К тому же, художник казался слегка нерасположенным к Барбаре. Может быть, она отвергла его когда-то? Кто знает, быть может, он был однажды побежден и очарован ею? Чувство обиды заставляло его заблуждаться. Борлют сердился теперь на себя за то, что тот анализировал Барбару, принимал участие в осуждении. Он сердился на него за то, что признался ему и вдался в излишние откровенности. Он сердился и на самого себя.

Возвращаясь домой, в свое жилище на берегу Дойвера, проходя по набережной мимо тихих вод, Борлют чувствовал, как в нем растет сожаление, что-то вроде угрызений совести от разглашенных им неприятностей, — при виде благородных лебедей, точно покрытых снегом, которые, находясь в плену у каналов, во власти дождя, тоски колоколов, в тени от остроконечных зданий, сохраняют неприкосновенность безмолвия и жалуются, почти человеческим голосом, только в минуту своей смерти…

Глава X

Ван-Гюль после замужества Барбары перестал быть антикварием. Он избавился от своей старинной мебели, древних безделушек, оставляя из них только самые драгоценные для себя самого и своего дома. Он радовался тому, что у него есть достаточно средств, чтобы избавить себя от беспокойных посещений любителей, приезжих иностранцев, входивших в нему, рассматривавших его вещи к дотрагивавшихся до некоторых предметов кончиками пальцев с тем удовольствием и с тем наслаждением, которое испытывают только руки коллекционеров, одаренных тонким осязанием. Эти посетители чаше всего уходили, ничего не купив. Что касается его, то он состарился и желал покоя, принимая все же у себя, по старой привычке, по понедельникам вечером, Борлюта, Бартоломеуса и других, так как он не интересовался больше фламандским делом, которое он считал выродившимся и ставшим добычею политиков.

Затем, втайне, он прежде всего решился на это отречение с целью вполне отдаться преследовавшей его мысли, составлению своей коллекции, которая все увеличивалась, усложнялась. Ван-Гюль теперь заботился не только о приобретении прекрасных или редких часов. Он начал любить их иначе, чем обыкновенную nature mortе. Конечно, их внешний вид, устройство механизма, их значение в искусстве, все это также занимало его. Но если он собирал их в таком количестве, то это происходило и по другой причине, — с целью удовлетворить его странной заботе о точности времени. Он не удовлетворялся тем, чтобы они были интересны. Он приходил в отчаяние от разницы времени, которую они показывали. В особенности, — в минуту боя! Одни очень старинные часы были испорчены, ошибались в том счете времени, который они производили так давно. Другие часы отставали, — например, маленькие часики Етрire с почти детским голоском, точно еще не вполне взрослые часы!.. В общем, стенные и башенные часы никогда не сходились. Они точно бегали друг за другом, звали, теряли, искали друг друга на различных перекрестках времени.

Ван-Гюль был очень недоволен тем, что не находил в них согласия. Если живешь вместе, не лучше ли походить друг на друга? Ему хотелось, чтобы они все шли одинаково, т. е. думали одно и то же; думали, как они показывали, не сбиваясь с пути, один и тот же час, по данному сигналу. Но это слияние было бы чудом, которое казалось ему до этих пор невозможным.

Это было то же, что желать, чтобы все морские камни, собранные с различных сторон горизонта и обмывавшиеся столькими неравными морскими приливами, были одинаковы. Однако он пробовал! Он научился у одного часовщика, имел теперь понятие о колесах, пружинах, зубцах, драгоценных камнях, тонкой системе зубчатых колес, цепочках, циферблате, о всех нервных мускулах, целой анатомии этого стального н золотого существа, ровный пульс которого отмечает жизнь времени. Он купил необходимые инструменты, пилочки, тонкие шпицы, мелкие приспособления, чтобы переводить, полировать, устраивать, поправлять, излечивать нежные, впечатлительные организмы. С помощью наблюдения, терпения и тщательного ухода, задерживая одни часы, подвигая другие, помогая каждым по мере их слабости, может быть, когда-нибудь он пришел бы к тому, что было его настойчивой мечтой, его навязчивой мыслью, ставшей теперь более точной н ясно выраженной: наконец, увидеть их в полном согласии, услышать их, хотя бы один раз бьющими в одно и то же время, в одну и ту же, минуту, с часами на башне. Достичь этого идеала — единства Часа!

Мания Ван-Гюля оставалась неизменной. Он вовсе не отчаивался. Он проводил долгие дни в своем музее часов, стараясь ставить одинаково циферблаты, все еще мечтая о тождественном времени, отдаваясь с удовольствием своим интересным опытам с часами. Стоя у своего станка с увеличительным стеклом в глазу, он узнавал, как функционируют пружины, изучал небольшие недомогания колес, — бацилл, находившихся в крошечных пылинках… Все это увлекало его, как открытия в лабораториях.

Отрада, доставляемая навязчивой идеей! Удовлетворение жизни, поглощенной каким-нибудь идеалом! Нежные сети, куда нисходит Бесконечность, как солнце в кусок зеркала, находящийся в руках ребенка…

Покой и тишина жилища, занятого одной только мечтой! Ван-Гюль чувствовал себя счастливым, в особенности после отъезда Барбары, раздражительность и ссоры которой волновали и наполняли резкими криками это одиночество, где раздавалось только правильное биение часов.

Было слышно и биение сердца Годеливы, но оно было такое тихое! И так подходило, думал Ван-Гюль, к его сердцу! Быть может, она незаметно внушила ему мечту об единстве его часов. Разве это не было осуществимо по отношению к механическим колесам и пассивной жизни предметов, раз он достиг с Годеливой более сложного и таинственного слияния двух существ?

Даже их занятия казались сходными. В то время как он разбирал таинственные нити времени, все внутреннее устройство часов, Годелива, оставаясь все более и более дома, придумывала сочетания белых нитей, не менее тонких и запутанных, на своей подушке для кружев.

Она тоже старалась объединить их, привести бесчисленные нити в одно строгое целое и создать из них кружевное покрывало, которое она, ставши теперь очень набожной, обещала Мадонне, находившейся под стеклом, на углу улицы, где они жили… Эта работа должна была занять много времени, но у нее был досуг в ее однообразном существовании, немного уже приближавшемся к участи старой девушки. Она создавала постепенно цветы, розетки, эмблемы, — отдельные части обещанного покрывала. Разве это не походило на собирание последовательных рисунков перед достижением цельности покрывала?

Сходство! Тождество! Жизнь вдвоем, когда один является другим, одновременно и поочередно! Один говорил о том, о чем другой думал. Один смотрел глазами другого… Они без слов понимали друг друга. Живя постоянно вдвоем, они стали походить на зеркала, расположенные друг против друга, причем каждое из них отражает предметы, уже отраженные в другом. Ван-Гюль любил Годеливу и ревновал ее. Прежде он страдал при мысли, что какой-нибудь мужчина мог бы полюбить и целовать ее. Но он обожал ее, в особенности как доказательство своего существования. Ему казалось, что без нее он был бы мертв.

Глава XI

Выше жизни, Борлют снова ощутил это чувство, поднимаясь на башню в час игры. Он только что перенес новые сцены с Барбарой, из-за пустяков, внезапной вспышки, нечаянного потрясения всех ее нервов, во время которых ее личико искажалось. Только ее слишком красные губы отчетливо выделялись на бледном от гнева лице. С них слетали жестокие, нелепые, торопливые слова, падавшие, словно камни. Каждый раз Борлют оставался пораженным, в недоумении, при виде этой распущенности нервов, которая, как ему казалось, каждую минуту могла еще ухудшиться… И после этих ссор он оставался печальным, усталым даже физически, как будто он боролся против стихии, против ветра во мраке.

Теперь, когда он поднимался на башню, в день, назначенный для игры, ему казалось, что он постепенно удаляется от своих неприятностей, покидает жизнь.

Утренние события делались такими далекими! Пространство сообщает событиям то же отдаление, что и время. Каждая ступенька темной лестницы создавала расстояние года. С каждым шагом он освобождался понемногу от своего горя, неподвижного, как его жилище, уменьшавшегося с ним вместе по мере отдаления, становившегося неясным в массе города…

Выше жизни Да, на самом деле! Что значило теперь его жилище, такое маленькое на берегу Дивера, почти незаметное среди деревьев, тускло отражавшееся в канале, который нельзя было более рассмотреть. Барбара являлась тоже короткою тенью, там, в жизни… Все это было мелко и суетно! Мало-помалу он освобождался от своих воспоминаний, от целого человеческого груза, усложнявшего его восхождение. Чистый воздух вскоре проник через амбразуры, щели, открытые террасы, по которым ветер проносится, как вода под аркою моста. Борлют почувствовал себя освеженным, обновленным этим широким порывом ветра, приходившего от небесных берегов. Ему казалось, что ветер очищал его душу от мертвых листьев. Ему открылись новые пути, ведущие далеко. Он нашел в своем внутреннем мире новые лужайки. В конце концов, он постиг самого себя.

Забвение всего, с целью овладеть собою! Он испытывал ощущение первого человека в первый день его жизни, когда еще ничто не произошло с ним. Сладость метаморфозы! Он обязан был ею высокой башне, достигнутой вершине, где зубчатая площадка казалась алтарем Бесконечности.

С такой вышины нельзя было более различать жизнь, понять ее! Да! каждый раз у него кружилась голова, являлось желание потерять равновесие, броситься, — но не по направленно к земле, к пропасти, к спиралям колоколен и крыш, показывавшихся там, внизу, в глубине. Нет, он чувствовал притяжение пропасти высоты.

Постепенно возраставшее заблуждение!

Все смешивалось в его глазах, в голове, из-за бешеного ветра, безграничного пространства, слишком близких облаков, продолжавших свои скитания в его душе. Наслаждение, доставляемое пребыванием на высоте, покупается дорогой ценой!

Борлют смутно сознал это тотчас же. Уже замечание Бартоломеуса в тот день, когда он напрасно открылся ему относительно Барбары, предупредило его и внушило ему беспокойство: «Ты, значит, неясно представляешь себе жизнь?»

Теперь слова художника пришли ему на ум, охватили его, как призыв, как угрызение совести. Нет, он неясно представлял себе, что с ним, вот почему он был всегда грустен и несчастен. Нет, он неясно представлял себе жизнь! Он ни о чем не догадывался, не подозревая никого, смотрел, не видя, не имея возможности решить, взвесить свои слова, распознать тех, с кем он встречался. Борлют подумал, что это — вина башни. Каждый раз, когда он спускался с нее, возвращался в город, он оставался грустным, с отуманенным зрением и умом.

Ему казалось, что он взглянул на жизнь с точки зрения Вечности. Он продолжал так смотреть на нее. Все его горести происходили от этого. Другой человек догадался бы, проник в мрачный характер Барбары, в болезненное состояние, приступы нервов, которым она была подвержена. Другой бы устроился, нашел средство настоять на своем, взять верный тон, утешить словом властным или тихим взглядом. Другой, более опытный и наблюдательный, сумел бы ориентироваться в этом лабиринте нервов.

Он же оставался опечаленным, пораженным, неловким, к тому же — умевшим только страдать тайно, плакать о самом себе, отдаваться воле ветров. По крайней мере, у него было прибежище в башне, куда среди его великих огорчений он не переставал ходить. Это было близкое прибежище, скорое забвение, — и он спешил отнести наверх свое окровавленное сердце, обмыть его там в живительном воздухе, как в море.

Таким образом, башня была одновременно болезнью и исцелением. Она делала его неспособным к жизни и исцеляла его от любви к ней.

Сегодня еще раз Борлют почувствовал себя сейчас же успокоенным, выздоровевшим от только что испытанных огорчений. Тншина действовала, как бальзам; ближайшие облака редели, точно превращались в корпию…

Достигнув вершины, он увидел город у своих ног, отдыхавший, очень спокойный. Ах, какой урок тишины! Ему стало стыдно перед ним за свое взволнованное существование. Он отрекся от своей несчастной любви во имя любви к городу. Последний снова захватил его, овладел им целиком, как в первые дни фламандской пропаганды. Как красив был Брюгге при взгляде на него с высоты, с его колокольнями, остроконечными крышами, уступы которых казались тоже ступеньками, чтобы подняться к мечте, перенестись к чудному прошлому!

Среди крыш — каналы, обрамленные зеленью, тихие улицы, где проходит только несколько женщин в плащах, медленно раскачивающихся, как молчаливые колокола. Летаргический сон! Сладость отречения! Царица в изгнании и вдова Истории, желавшая только вылепить свою собственную гробницу! Борлют содействовал этому. Думая об этом, он снова испытал радость и гордость; он искал, делал выкладки, окидывая взором бесчисленные здания в городе, древние дома, редкие фасады, которым он, так сказать, возвратил их прежний вид. Без него город стал бы развалиной или был бы заменен новым городом.

Он спас его своими реставрациями. Возрожденный таким образом, он не исчезнет, быть может, переживет века. Он сам сделал это чудо, в возможности которого многие сомневались, даже Барбара, которая, как его жена, могла бы гордиться им, а между тем постоянно огорчала его таким жестоким и презрительным обращением.

Он был великим художником в области своего искусства: он осуществил безымянное, не доставившее ему славы, но все же чудное дело, если только его поймут. Он набальзамировал этот город. Став мертвым, город мог бы разложиться, разрушиться. Он сделал из него мумию, окруженную, как повязками, его неподвижными водами, его плавно поднимающимся дымом; украсил его позолотою, фасадами, разно цветною живописью, — точно золото и мази на ногтях и зубах, между тем как лилия Мемлинга была положена поперек его тела, как древний лотос на девах Египта…

Благодаря ему, Брюгге сделался таким торжествующим. полным красоты, — так как его смерть была украшена. В таком виде он приобрел вечность не менее, чем самые мумии, — погребальное бессмертие, в котором нет ничего печального, так как смерть там превратилась в произведение искусства.

Борлют приходил в восторг; он парил в своей одинокой мечте. Что такое значили неудачи в любви, женские капризы, огорчения, сопровождавшие его еще так недавно, когда он поднимался на башню?

Все это не имеет значения, — говорил он сам себе…

Он подумал, что не следует обращать внимания на все ничтожное и временное, когда предстоит такая задача, как у него, которую надо было еще довершить, чтобы о ней сохранило намять потомство.

Горделивое чувство опьянило его. Он увидел себя великим властителем города, как будто башня была его настоящим подножием.

В эту минуту наступил час, назначенный для игры колоколов. Борлют сел за клавиши, нажал педали. Сейчас же башня огласилась звуками. Она воспевала радость, гордость овладевшего собой Борлюта. На простой свирели из тростника первобытный пастух, первый музыкант, рассказывал о своем счастье в любви, своем горе от измены, своем опьянении жизнью, своих печалях, своей боязни мрака, которая несколько смягчилась, когда он перебирай пальцами, доставляя себе этим хоть немного света… На каменной флейте высокой башни Борлют изливал свою душу. Ужасное признание! Все тайны его души разглашались. Можно было судить по тем мелодиям, которые он играл, была ли светла или мрачна его душа.

На этот раз это были весенние песни, целое пробуждение леса, дрожание листьев после дождя, звуки рога и охота на заре. Колокола скакали, бежали один за другим, скоплялись, рассыпались, как чуткая и разнообразная свора… Борлют, оживившись, господствовал над их шумом; его руки дрожали, словно в порывах ветра пахло добычей. Он мечтал о добыче, будущей победе; он чувствовал себя сильным и торжествующим, и в то время, как он ударял пальцами по клавишам, у него был вид укротителя, который разжимает зубы побежденного животного.

Борлют почувствовал себя снова успокоенным, мужественным, таким далеким от своего горя и от самого себя, уже настолько изменившимся! Ему казалось, что он путешествовал, уехал после печали или несчастья, которое сглаживалось, стиралось в его душе. Временами оживали воспоминания, мысль, что надо возвратиться г, дом, где он страдал… Ах, если бы путешествие могло продолжаться вечно, вместе с забвением! Борлют в такие дни даже после игры оставался долго в башне. Так и в этот день он замедлил с возвращением, взобрался на площадку, мечтал в стеклянной комнате, из которой видны были вдали сельские пейзажи, прогуливался по залам, дортуарам колоколов. Добрые, верные коло кола, послушные его призыву! Он ласкал их, называл каждый по имени. Это были его друзья, его верные утешители. Конечно, им люди доверяли печали, разочарования, худшие, чем у него. Они всегда были добрыми, хорошими советчиками, знающими жизнь. Ах, как хорошо было оставаться среди них! Борлют почти забыл о настоящем; он стал современником колоколов, и ему начинало казаться, что горе, от которого он страдал, случилось с ним очень давно, быть может, несколько веков тому назад…

Но никогда нельзя избавиться совсем от самого себя! После иллюзий, навеваемых мечтою и вымыслом, снова проявляется действительность, и достаточно малейшего случая, чтобы восстановить ее целиком. Это напоминает раздирающее сердце, пробуждение, еще большую печаль, когда, — после сна, во время которого мы видели живым умершего накануне человека, — мы снова находим на заре неподвижный труп, украшенное ложе, священную зелень, стоящую в воде, и зажженные свечи!

Борлют отрекся от всех воспоминаний, казался торжествующим, свободным, спокойным, как колокола, и, так сказать, освященным веками, как они, когда, рассматривая и слушая их, он очутился перед колоколом Сладострастия, полным греха, который вначале возбуждал его, внушал ему страстные мысли, взволновал в нем любопытство и любовь к Барбаре. Этот колокол искусил его, отдал его во власть этой страсти, которая теперь кончалась так дурно. Внезапно он почувствовал как бы возврат к жизни, призыв человечества, проникший по ту сторону жизни, где он скрывался, получал новый облик и вкушал уже Вечность. Теперь слишком человеческий колокол нарушал очарование забвения. Он снова становился самим собою. Ему казалось, что он находится в присутствии Барбары. Она занимала в его жизни такое же место, как этот колокол в башне. Эта бронзовая одежда, твердая, но возбуждающая, казалась ее платьем. Сильная чувственность, телесное опьянение, поднимались от него, окружали его двусмысленными жестами, ненасытными поцелуями. На металле колокола можно было видеть бесконечное, число отдающихся женщин. Подобно этому, Барбара заключала в себе для него всех женщин. Она совмещала в себе одной их многочисленные позы, изображенные на этих сладострастных барельефах. Постоянное возбуждение его желаний! Стоя перед колоколом Сладострастия, Борлют понял, что напрасно мечтал о свободе. Жизнь сопровождала его до вершины башни. Барбара находилась здесь, уже получив прощение. Он почувствовал, что по-прежнему желает ее. Все это происходило по вине непристойного колокола. С самого начала он был сообщником Барбары! Когда Борлют увидел колокол в первый раз, он сейчас же подумал о Барбаре. Он нагнулся и стал смотреть на колокол, как будто это была женская одежда. Он начал представлять себе обнаженное тело.

Теперь колокол Сладострастия снова начал овладевать им. Точно сама Барбара, в бронзовой одежде, поднялась на башню, прильнув к нему, искушала его, уже забывая сама хотя и без раскаяния о недавних сценах и нанесенных ею ранах.

Все равно! Она приносила с собой воспоминания о лучших вечерах, с помощью образов, которые находились на ее одежде: она напоминала замирающую от наслаждения чету, какою они когда-то были, воссозданную бронзою… Борлют почувствовал, что он еще в ее власти. Напрасно он думал, что уже стал выше жизни. Напрасно он считал себя освобожденным и одиноким! Барбара преследовала его, подсматривала в эту минуту, искушала его, побеждала еще раз. Барбара находилась в башне, скрытая в колоколе. Борлют не мог поэтому забыть ее, забыть жизнь.

Мрачный, охваченный беспокойством, он снова спустился по ступенькам темной лестницы, где эхо его шагов создавало иллюзию других шагов, близких и более легких, как будто колокол сопровождал его, как будто Барбара пришла за ним и уводила его в грустную действительность.

Глава XII

Собрания по понедельникам вечером у антиквария продолжались как бы по старой, уже машинальной привычке. Годы охладили первоначальный энтузиазм. Где осталось время пламенных речей, мятежных планов? Они мечтали почти об автономии Фландрии, с местным графом, хартиями и привилегиями, как это было некогда. В случае необходимости они объявили бы себя сепаратистами. Вот почему они имели вид заговорщиков, собирались точно накануне вооруженного столкновения, потрясая воздух своими речами, точно шпагами. Первый приступ состоял бы в том, чтобы ввести фламандский язык везде во Фландрии: в собраниях, суде, школах, в бумагах, нотариальных актах, общественных и гражданских документах, т. е. сделать из него официальный язык, вместо французского, наконец, осужденного, изгнанного из города, как в эпоху этих знаменитых Matines de Bruges, когда были задушены все произносившие с иностранным акцентом трудный пароль: Schild en vriend. Ван-Гюль был инициатором этого возврата к языку предков, как средства национализации. Он способствовал устройству конгрессов и подаче обширной петиции. Он был все же первым апостолом дела, к которому сейчас же присоединились такие, люди, как Борлют, Фаразэн, Бартоломеус. Теперь увлечение слабело. Ни одна надежда не осуществилась, исключая того, что касалось языка. И теперь, если они добились крупицы успеха в этом отношении, они убеждались, что ничего значительного не произошло для Брюгге и что это было не более, как перемена гробницы у умершего. Все находили, что были обмануты такой прекрасной, призрачной мечтой! Очень часто в старых северных городах можно видеть за окнами несколько лиц, собравшихся вокруг скудного огонька около кипящего чайника… Так и они собирались по понедельникам вечером, словно окружая свой проект, ставший небольшим, едва мигающим огоньком.

Каждый заботился о своей собственной жизни. Антикварий, постарев и разочаровавшись, не мечтал более об отечестве, сосредоточившись на себе самом, увлекаясь своим музеем часов, вполне удовлетворявшим его. Бартоломеус отдался своему мистическому культу искусства, напоминая немного монахинь, среди которых он рисовал, — в особенности теперь, когда он был всецело охвачен обширной декоративной работой, этими фресками, которые должны были покрыть всю залу в Ратуше и могли принести ему славу.

Только Борлют и Фаразэн интересовались прежним идеалом. Но Борлют понимал этот идеал, прежде всего, в области Красоты. Он продолжал украшать город, спасать древние камни, редкие фасады, богатые остатки. Реставрация Gruuthuse, которая, как он надеялся, должна была сделаться шедевром, подвигалась вперед. Это должно было быть сокровищем из камня, единственною в своем роде драгоценностью.

Что касается Фаразэна, он преследовал мечту о возрождении Брюгге, но в области жизни и деятельности! Однажды, в понедельник вечером, он сообщил новый план.

До его прихода разговор у старого антиквария медленно шел, переходил из уст в уста, падал по дороге в большие отверстия безмолвия, где раздавался только шум от кружевных коклюшек Годеливы, присутствовавшей тут не, чтобы наполнять светлым пивом каменные кружки. Фаразэн пришел, взволнованный и разговорчивый:

Да, мы основываем лигу! Чудный проект! Он принесет возрождение и богатство Брюгге. II мы нашли название, выражающее все, и звонкое, как звуки трубы: «Брюгге — морской порт!»

Тогда Фаразэн развил свой план. Как это раньше никто не подумал об этом? Брюгге был могущественным городом, когда соединялся с морем. Цвин обмелел; море отдалилось. Тогда настало разрушение и смерть. Но никто не обращал внимания на то, что и теперь еще море отстоит только на четыре мили. Современные инженеры творят чудеса. Для них будет игрушкой возобновить это соединение. Они создадут канал для навигации, обширные бассейны, тем более, что и в XV веке море не доходило до Брюгге, а только до Дамме, затем до Шлюза. Всегда существовали каналы. Пусть только снова восстановят один из них, — и город опять станет портом, а следовательно, живым, многолюдным и богатым.

Другие слушали с равнодушным видом, немного недоверчиво.

Старый Ван-Гюль, точно очнувшись от мечты, сказал:

— Морской порт? Все города теперь страдают этой манией.

— Пускай, — отвечал Фаразэн, — но Брюгге, по крайней мере, находится вблизи моря и был уже портом.

Борлют вмешался в разговор, в его голосе чувствовалось небольшое нетерпение. Он спросил:

— Вы думаете, что можно снова восстановить порт и вообще восстановить что-либо? В истории, как в искусстве, архаизм — нелепость!

Фаразэн не дал себя смутить:

— Уже составлены планы. Обещаны финансовые комбинации. Правительство также вмешается. Мы будем иметь успех.

— Я сомневаюсь, — сказал Борлют. — Но в ожидании этого вы погубите, уничтожите город для ваших тщетных приготовлений, — все, что остается от старых кварталов, драгоценных фасадов. Ах, если бы Брюгге понимал свое призвание!

Тогда Борлют обрисовал это призвание, каким он его представлял себе. Но разве сам город не понимал этого? Мертвые воды отреклись от надежд; башни роняют достаточно тени; жители в достаточной мере молчаливы и замкнуты…

Надо было только продолжать в этом духе, реставрировать дворцы и дома, уединять колокольни, украшать церкви, усложнять мистицизм, увеличивать музеи.

— Вот истина, — прервал Бартоломеус, переходивший всегда от своей холодности к быстрому порыву. Это напоминало каждый раз фонтан зимою, который оттаивает и вдруг трепещет, выливается долгим порывом.

— Да! Борлют прав, — сказал он. Здесь искусство разлито в воздухе. Оно царит на старых домах. Надо увеличивать его, воссоздавать общества риториков, устраивать зрелища, собирать картины. Следовало бы сделать так, чтобы только здесь можно было любоваться нашими фламандскими примитивными художниками. Они становятся вполне понятными только в Брюгге. Представьте себе город, собирающий свое золото, напрягающий все свое усилие для приобретения всех картин Ван-Эйка и Мемлинга, какие есть в нашей стране. Вот употребление для денег, Фаразэн, если вы их соберете! Это было бы красивее, чем вырыть каналы и бассейны, тревожить землю и камни. Это значит, что у нас было бы это божественное Поклонение Агнцу, где ангелы показываются в облаках, где в траве, на первом плане, видны цветы, точно небывалый сад из драгоценных камней; у нас был бы также этот Адам и, в особенности, эта Ева, которую старый мастер каким-то чудом нарисовал нагой и беременной, поистине — матерью человеческого рода. Каким богатством это было бы для Брюгге, — единственным в мире! Вот что сделало бы его красивым и разукрашенным, возбудило бы любопытство по всей вселенной. Посмотрите только, сколько иностранцев привлекает небольшой музей в больнице и рака св. Урсулы!

Фаразэн, раздосадованный холодным приемом и встреченными его проект возражениями, ничего более не отвечал.

Другие впали в общее молчание, чувствуя согласие между собою, мечтая для Брюгге об одной и той же судьбе: благочестивые души уединяются иногда в стенах монастыря; здесь был бы светский приют для артистических душ, — с проповедью колоколов н чествованием останков великого прошлого…

После этого вечера у антиквария и высказанного Фаразэном проекта о Брюгге — морском порте, Борлюту захотелось изучить, узнать поподробнее, как Брюгге был покинут морем. «Внезапная измена! Точно прекратившаяся сильная любовь! И город остался навсегда печальным, как вдовец…

Он просматривал архивы, древние карты, карту Марка Жерара и других, указывающую древний канал соединения; но недоставало предшествующих карт, где было бы видно северное море, доходящее до города, т. е. до Дамма, омываемого морским приливом. Море позднее доходило только до Шлюза; затем начались постепенные обмеления, отстранение моря, так что Шлюз, в свою очередь, очутился окруженным землею, точно отвергнутым. Очень быстро, менее, чем в одно столетие, это отступление морского прилива сделалось полным. Вся часть, называемая Ценном, бывшая прежде морским рукавом, врезавшимся во Фландрию, постепенно засорилась» Можно было видеть там русло, обширный коридор из песка, ведущий от того места, где прежде кончалось море.

Однажды Борлют отправился посмотреть это мертвое устье. Все оставалось неприкосновенным, сохраняло прежнюю форму, как засыпанные могилы на деревенских кладбищах сохраняют форму трупа… Даже дюны располагались по сторонам и, перестав смотреть на море, тянулись параллельными линиями, как уцелевшие высокие берега у иссякнувшего источника. Ширина старого русла огромна и докалывает, что именно по этому морскому рукаву двигались тысяча семьсот кораблей из флота Филиппа Августа. Отовсюду тонкие парусные суда, шхуны, лодочки, с разрисованными кормами, входили с морским приливом, принося в город английскую шерсть, венгерские меха, французские вина, шелк и благоухания востока.

Прежде это место было цветущим и знаменитым по всей вселенной. Борлют вспомнил, что сам Данте говорит о нем в своем Аду.

(Так фламандцы между Кадзаном и Брюгге, боясь морских волн, приближающихся к ним, создают плотину, чтобы избавиться от приступа моря.)

Это место находится в XV песне, где поэт описывает пески седьмого кольца, которые окружены ручьем из слез.

Борлют подумал, что каналы в этих городах после измены моря походили тоже на ручьи из слез, не только в Брюгге, но и в Дамме и в Шлюзе, через который он проходил утром, чтобы достигнуть цели своего пути, бедном, мертвом городке, где он заметил в бассейне единственную лодку, создававшую иллюзию чего-то вроде порта. Что касается песков у Данте, он также находил их в больших дюнах. Суровый пейзаж! Борлют был один перед лицом неба и воды. Ни одни шаги, кроме его собственных, не обозначались на обширном пространстве этой белой пустыни, в которую превратился теперь древний передовой порт Брюгге.

Местность была бесконечно печальная, в особенности, от этих дюн, как бы цепи неподвижных холмов, состоящих из очень нежного песка, точно профильтрованного в песочных часах веков. Одни были покрыты тонкою одеждою травы, зеленою, непрочною и беспрестанно колеблющеюся точно от страха косы. Впрочем, Борлюту понравился их меланхолический вид. Его глаза, как у всех северных жителей, любили отражать неподвижные предметы. К тому же, он увидел в них свое подобие: большую, утихнувшую тревогу, страдание сердца, принявшее строгие, однообразные очертания.

Он воспользовался советом этого великого безмолвия, ощутил сильную тщету жизни, самого себя и своих огорчений перед этими горбатыми дюнами, вытянувшимися, точно огромные могилы, — могилы городов, убитых изменою моря. Последнее вблизи показывалось во всей своей необъятности; трагическое море, непостоянное в цветах, как п в настроениях…

Часто Борлют думал о нем, смутно различая с высоты башни Брюгге, когда мечтал там, после игры колоколов. Его нельзя было хорошо рассмотреть от тумана, беспрестанно распространявшегося по воздуху, этой дрожащей серой дымки, от которой избавляются только одни колокольни. Однако при заходе солнца его можно было отгадать вдали, когда что-то начинало двигаться, переливаться на горизонте…

Теперь Борлют видел его вблизи, видел до самого его конца — можно было бы подумать: настолько линия горизонта казалась бесконечно далекой! Море было безлюдным. Ни одного корабля! Оно сердилось, создавая целые мелопеи суровым, твердым, однообразным голосом. Чувствовалось, что все цвета находились внизу, но — стерлись. На берегу первые волны производили такой же шум, как женщины, бьющие светлые ткани, которые только что были омыты водой, — точно целый запас саванов для будущих бурь.

Борлют долго ходил среди этого одиночества, казавшегося концом континента. Не было более человеческих следов. Время от времени стонали чайки, как шкив корабля.

Он почувствовал себя более бодрым, возродившимся от путешествия, освобожденным от самого себя и своей неудачной жизни, выросшим при мыслях о Бесконечности. За то время, как он там находился, морской прилив усилился, заливал песчаный берег, размягчая его, покрывая целым градом слез жадное сердце песка. Волнение шло из открытого моря, нагоняло небольшую пену, казалось, должно было пойти дальше, увеличиваясь само собой, — но вдруг останавливалось на определенной границе, никогда не переходимой, на полосе земли, окаймленной кучею раковин, точно оградою из мелких стеклышек. Дальше находился густой песок, казавшийся пережившим века… Ни один морской прилив не доходил до него. И этот прилив остановился как раз вовремя. Ни одна волна не освежала гробницу древнего морского рукава, иссякнувшего и умершего бесповоротно. Коридор из светлого песка оставался пустым и голым.

Однако город Шлюз был здесь, очень близко; была видна колокольня, окруженная деревьями, казавшимися более высокими от захода солнца.

Все равно! Отныне море остановилось и не шло дальше. Море непостоянно. Оно любит города, затем покидает их, увлекается другими, на противоположной стороне горизонта… Оно таково! Надо с этим мириться и покоряться этому.

Разве можно бежать за морем? Неужели хотят его приручить, вернуть пли исправить, как слишком капризную возлюбленную?

Борлют почувствовал на месте лучше прежнего мрачный факт разрушения Брюгге. Ах, каким глупым показался ему теперь проект морского порта, здесь — перед Цвином, при виде того, каково было его прошлое, Цвином при восстановлении старой драмы моря. Мог ли Фаразэн искусственным путем исправить чудесные прихоти стихии, ее подводную волю, ее беспорядочную страсть?

Что касается Борлюта, его убеждение созрело: в этот день он постиг Историю, пережил Историю!

Глава XIII

Однажды, в понедельник, после обычного собрания у старого антикварна, Фаразэн проводил Борлюта по направлению к его дому. Они запоздали, блуждали без цели, увлекаясь разговором, прогулкою вдоль каналов. В воздухе распространялся легкий туман, покрывавший нежною дымкою уснувший город. Луна временами показывалась: серебристый полумрак! Какое волшебство — увидать вдруг луну, смотрящую на свое отражение в воде!

Борлют и Фаразэн, старые друзья, чувствовали близость своих сердец в этом одиночестве мрака. Они вспомнили общее прошлое, отдаленные воспоминания, их первую гражданскую веру, медленное ослабление которой они отметили в этот вечер у Ван-Гюля. Собрание сегодня отличалось меланхолическим характером.

Говорили мало. Разговор не клеился. Между отдельными фразами каждый раз воцарялось молчание, как между ударами колоколов. Если колокола навевают печаль, то это происходит не столько от их грустного звука, сколько от сопровождающего их безмолвия, одной из тех длинных пауз, когда звук умирает, исчезает в Вечности…

К тому же, чудная пора фламандского дела казалась оконченной. Антикварий, который был его душою, постоянно взволнованной и радостной, положительно старился. Он казался безучастным к внешней жизни, увлекся семейными и скрытыми радостями. Что касается Бартоломеуса, он присоединился к ним только из ненависти, так как фламандское движение, принимая вид заговора, могло выразить его собственное неудовольствие, как человека, силы которого оставались без применения. Теперь он получил заказ на фрески в Ратуше и успокоился, удовлетворяясь радостью творчества и мистическим культом искусства.

Даже Фаразэн, порывистый и экзальтированный, не говорил особенно много, присутствуя на собрании у антиквария скорее по привычке.

Я хожу туда, чтобы видеть Годеливу, — объявил он Борлюту, возвращаясь оттуда с ним.

Борлют ничего не ответил.

— Да, она очень мила!

И он начал описывать ее, говорить о ее светлых волосах, ее задумчивой улыбке, красивых движениях ее рук, словно игравших с коклюшками, когда она плела кружева; он изобразил ее такою, какою она была в действительности, сияющей, среди этой ночной темноты Брюгге, в которой они блуждали.

Борлют слушал, немного удивленный, скорее приведенный в замешательство. Он начал понимать. Почему он ничего не отгадал во время этих собраний по понедельникам, когда многие взгляды, интонация голоса, оттенки прощания и пожатия руки могли бы внушить ему подозрение о том, что он сейчас узнал. Положительно, он был мало наблюдателен! У него не было тонкой чувствительности. Он ничего не угадывал из того, что должно было произойти. Он узнавал обо всех событиях только тогда, когда они совершались на его глазах.

Таким образом, готическая красота Годеливы сделала свое дело молча, — как чарует красивый пейзаж. Таково было впечатление, тихое и глубокое, производимое ею. На нее можно было смотреть, как смотрят на горизонт. По правде говоря, было странно, что эта прелесть подействовала на Фаразэна, с его общительной и лирической натурой, желанием играть роль, любовью к шуму и господству.

Разве правда, что любовь рождается от контрастов? Но, прежде всего, любил ли Фаразэн Годеливу или испытывал только тайную тревогу, мимолетное возбуждение оттого, что слишком долго смотрел на нее в этот вечер, — сентиментальный порыв, который не должен был иметь последствий?

Однако Фаразэн продолжал описывать ее бесчисленные прелести; в заключение он сказал:

— Это была бы чудная жена!

— Мне кажется, она не выйдет замуж, — ответил Борлют.

— Почему?

— Прежде всего потому, что ее отец был бы очень опечален этим.

— Я знаю, — ответил Фаразэн. — Он обожает ее, так сказать, скрывает. Бедный старик!

— Да! Никто не может подойти к ней. Она не выходит никогда без него. У себя в доме он всегда с него. Каждый из них является точно тенью другого.

— Ну, что же! заметил Фаразэн. — Она должна мечтать о лучшей участи.

Тогда он вдруг* стал откровенным, признался Борлюту. что Го дел ива очень нравится ему и что он мечтает жениться па ней. Уже давно он искал случая открыться ей. Но что значат признания, выраженные взглядами, переменою в лице, продолжительным пожатием руки? Слабые признаки! В особенности ввиду того, что у Годеливы был всегда такой вид, как будто она чем-то отвлечена, смотрит вдаль рассеянными глазами, которые необходимо возвращать, действительности, приводить к разговору.

Он пробовал теперь также, чтобы яснее выразить свое чувство, застать ее одну во время вечерних собраний, по понедельникам, приходя раньше назначенного часа или оставаясь дольше всех. Но никогда антикварий не оставлял ее, бережно охраняя свое богатство.

Фаразэн предложил Борлюту сделаться его посредником. Было бы приятно для них обоих соединиться родственными узами, да и полезно с точки зрения их влияния и руководства делом. Борлют мог бы, например, пригласить Годеливу в одно из ближайших воскресений пообедать у него. Он пригласил бы и его в этот день. После обеда их можно было бы оставить вдвоем на минутку, как бы случайно.

Обед был назначен согласно их дружескому заговору. Старый антикварий, правда, проклинал их, но так как он был немного нездоров и слаб в эти снежные и суровые зимние месяцы, он должен был отказаться на этот раз сопровождать Годеливу. Обед не был вовсе мрачным. Стол имел веселый вид от блеска серебра и хрусталя. Каждый, казалось, избавился от своей внутренней боли. Царил праздничный дух. Фаразэн говорил много, хорошо, сильно, красноречиво, с приливом и отливом мыслей, хорошо комбинированных, чтобы донестись, как ласкающие волны, до слуха Годеливы. Он говорил о жизни, борьбе человека, любви, являющейся отрадною остановкою, необходимым местом отдыха, прибежищем улыбки и нежных забот. Барбара тоже принимала участие, немного недоверчиво отзываясь о счастье, значении страстной любви. Фаразэн настаивал, защищал, говорил пламенно и цветисто, выказал все то немного бессвязное и легкое красноречие, которое он при каждом случае извлекал из себя; пустые фразы, как разноцветные шарики, которые он перебрасывал без усталости и истощения…

Годелива оставалась непроницаемой.

Когда подали кофе, Барбара под каким-то предлогом вышла. Жорис последовал за ней через несколько минут.

Когда они вернулись в столовую, через час, большая комната наполнилась уже сумерками.

Дни так коротки зимою на севере! Годелива и Фаразэн все еще сидели на тех же местах. Никто из них не пошевелился. Барбара поняла сейчас же, что никакое сближение не было возможным. Их речи не соединились ни на минуту. Они беседовали, сидя на разных концах стола, как два берега реки, которую нельзя перейти. Вечер приближался преждевременно, от слишком густых занавесок на окнах. Тени спускались в комнату, проникали в их души. Конец дня и конец любви!..

Никто не подумал о том, чтобы зажечь лампы, как будто этот полумрак был более уместным в этом случае, так как им можно было объяснить недомолвки разговора, который следовал за печальным событием и не мог быть возобновлен.

Вскоре Фаразэн встал, простился с немного сконфуженным видом, утратив твердую уверенность, беспрестанно заявлявшую о себе.

Как только он ушел, Барбара бросилась к Годеливе с вопросом:

— Ты отказала?

— Что?

— Не представляйся! Ты отказала. Я была в этом уверена!

Годелива, по-видимому, не была взволнована. Она ответила своим очень нежным голосом:

— Я не хочу выходить замуж.

Затем она прибавила с маленьким оттенком упрека точно окутывая небольшою тенью, отражением облака свой светлый голос:

— К тому же, вы лучше предупредили бы меня, спросили раньше.

Барбара тотчас же стала высказывать свое неудовольствие.

Годелива не сразу ответила. Только через минуту она сказала:

— Я предпочитаю оставаться с нашим отцом!

В ее голосе почувствовалось ударение на этом слове. Барбара, с ее подозрительным настроением, увидела в этом иронию или вызов. Сейчас же она вышла из себя.

— Ты глупа! Наш отец. Ты, конечно, хочешь намекнуть на то, что только одна любишь его? Да, это твоя манера, твоя глупость!

Разговор принимал ожесточенный характер. Годелива не произносила ни слова. Жорис пробовал вмешаться, вставить успокоительные слова. Барбара набросилась на него.

— Ты скажешь теперь, что я виновата? Это ты пригласил их!

Барбара, раздражаясь, встала, снова села, прошлась по комнате. Она говорила сама с собой, высказывала жалобы, сетования, сожаления о неудаче прекрасного проекта, упрекала и раздражалась на Жориса, Годеливу, которые замолчали, точно согласились между собою. Она обернулась к Жорису.

— Но ты, говори же! Убеди ее! Скажи ей, что она неблагоразумна!

Немного погодя, Барбара вышла, хлопнув дверью, совершенно обезумев от гнева, оставляя в комнате дуновение бури, ветер от своей юбки, рассекавшей воздух…

Сумерки сгущались. Жорис и Годелива оставались в комнате, тихие и разбитые. Они сидели друг против друга, не говоря ни слова. Они едва видели друг друга. Они были друг для друга утешительным явлением, немою тенью, кажущейся уже. воспоминанием, тем, что сохраняется в зеркалах и в памяти. После вспышки Барбары они оба ощутили сладость безмолвия, тишину, которая точно собирается с силами и не хочет, чтобы ее стесняли. Они почувствовали, что ни звука не должно быть произнесено. Души понимают одна другую в безмолвии.

Корне угадал решительное желание, таинственные причины, которых, не должно касаться и против которых слова бессильны. Только на одно мгновение, по желанию Барбары, нерешительно он осмелился дать совет Годеливе, попросить за своего отвергнутого друга.

— Может быть, было бы лучше, если бы вы вышли замуж…

Но Годелива остановила его умоляющим жестом с переменившимся лицом:

— Ах! не говорите этого вы… в особенности — вы!..

Этот возглас открыл ее тайну. Это напомнило молнию, освещающую глубину долин.

Который проник в тайники ее души. Он понял то, что он немного подозревал, почти забыл с того времени, как антикварий опрометчиво доверил ему любовь Годеливы.

Он считал эту любовь за одно из тех неопределенных волнений, какие бывают у всех молодых девушек, за порыв сердца, привязывающегося случайно, точно расправление крыльев на пороге гнезда!

Теперь он догадывался, что, может быть, у нее это — настоящая любовь. Не потому ли она была всегда печальна н отказывалась от новой попытки найти счастье? Не принадлежала ли она к тем девушкам, которые после единственного опыта навсегда забрасывают ключ от своего сердца?

Жорис продолжал молча смотреть на нее, не различая ее во мраке, углубившись в мечты, рисуя себе грустное очарование, свойственное несвершившимся вещам, невыполненным проектам, несбывшимся путешествиям, всему тому, что могло быть и чего никогда не будет…

Глава XIV

Дом Борлюта становился все более и более мрачным. Непонятное состояние нервов Барбары ухудшалось. Ее раздражительность теперь проявлялась часто и продолжительно. Всегда из-за пустяков, хозяйственных дрязг, разбитого предмета, противоречия, малейшего недоразумения она выходила из себя, впадала в неожиданный гнев, напоминавший порывы ветра, который оставляет после себя только мертвые листья. Но к тому же отныне кризис становился чем-то постоянным, изменив свою форму, переходил в прострацию, мрачные мысли, печальное лицо, по которому текли слезы, как дождь на могиле… Жорис, смягчаясь, хотя все еще огорченный, с израненным сердцем, пробовал тогда утешать нежными словами, точно бальзамом дружбы и примирения. Он отваживался прикоснуться рукою к ее руке, прижимался к лицу! Барбара резко отталкивала его; ее ротик, казавшийся фермуаром, вдруг открывался для произнесения бешеных слов, точно падение булыжников. Жорис более не знал, что ему делать, что отвечать, как прекращать эти сцены, из которых он выходил с чрезмерно утомленной душой. Сколько бы он ни хотел избегнуть их, они происходили сами собой. Можно было бы подумать, что Барбара имела свои периоды дурного настроения, свое равноденствие, правильно повторявшееся. Напрасно он намечал заранее план молчания и медленных уступок. Каждый раз он от этого не менее чувствовал себя опечаленным, неспособным разобраться в этом непонятном состоянии нервов.

Прежде он приписывал это дурному характеру, вспыльчивой и прихотливой натуре. Теперь он не мог воздержаться от предположения, что было что-то бессознательное в припадках Барбары. Он говорил себе: «Очевидно, это — очень больная женщина…»

И он думал о странных нервных болезнях, угнетавших во все времена человечество, о внутренней связи нервов, действующих на волю и душу. Этот бич стал еще тяжелее в этом столетии, из-за упадка расы и усилившейся наследственности. Что касается Барбары, то он вспомнил, что ему рассказывали о преждевременной смерти ее матери, тоже жертвы таинственной болезни.

— Все равно, — говорил Борлют, — больна ли она, или просто злая женщина, я от этого страдаю не менее! Я страдаю также по причине моего сомнения. Где начинается болезнь п где злой характер? Где кончается сознание или бессознательность? Если злость проявляется сама собой, человек все же выбирает свои слова. Таким образом, ненависть колеблется, чередуясь с милосердием. «Что бы там ни было, — говорил Борлют, — она заглушила мою жизнь».

Он грустил тогда о самом себе, оплакивал свою безвыходную судьбу, в которой не было даже прелести печали.

Иные семьи опечалены болезнью; но есть такие больные, которых любят сильнее, потому что они внушают жалость. Женщина хорошеет от бледности, делается похожей на ангела. Это хорошо н печально, как канун разлуки. Занавески на постели дрожат, как паруса…

Болезненные состояния, как у Барбары, предполагая, что она не была просто дурной женщиной, — выводят из терпения, создают вражду, отталкивают нежные заботы. отвергают всякий успокоительный напиток, уничтожают цветы, приносимые в виде утешения. Эти болезни вызывают вскоре охлаждение…

Жорис чувствовал, что его любовь кончается после стольких колебаний, мучительных перемен настроения, среди бешеных вспышек и возврата нежности. В его радости был свой прилив и отлив. Наконец, он освободил свое сердце от этих игр морского прилива. Теперь он считал себя успокоенным, возвратившимся в самому себе, равнодушным к ежедневным неприятностям, — уединившись в той последней комнате своей души, где каждый человек может, в конце концов, познать самого себя и принадлежать самому себе. Одно огорчало его: то, что у него не было детей и в его жилище оыло так же тихо, как и в его душе. Это происходило также от состояния здоровья Бароары. Между тем, прежде он мечтал, что будет иметь когда-нибудь многочисленную семью. Он вспоминал, что, когда они были обручены, он водил Барбару в Музей смотреть большой триптих Мемлинга, где представлена св. Барбара, ее покровительница, и он был растроган при виде изображенных на картине жертвователей, с их одиннадцатью детьми, с патриархальными, близко нарисованными одно от другого и похожими лицами. Он сам воображал себе такую семью, как у Гильома Мореля, бургомистра Брюгге, изображенного Мемлингом…

Теперь взамен чудной мечты была женщина, которую он не любил, и дом без детей.

Борлют, к тому же, не виделся ни с кем, мало с кем сходился, скучая от банальных разговоров и неинтересных посещений. Его старый дом на берегу Дойвера, с его почерневшим фасадом, высокими окнами с маленькими четырехугольными стеклами в деревянных рамах, зеленоватого цвета, оттенка канала, который был напротив, оставался сонным и запертым, с опущенными шторами, как дом отсутствующего. Звонили редко; это были или поставщики, пли клиенты. У Барбары не было подруг. Звонок производил быстрый звук, точно для того, чтобы сделать еще более чувствительною и обширною неизменную тишину. Затем коридор сейчас же превращался в дорогу безмолвия.

Борлют не ходил более на собрания но понедельникам у антиквария. Он лишился последнего развлечения. Они прекратились, так сказать, сами собой, так как каждый делал свои посещения все более редкими, точно желая отказаться от них. Бартоломеус совсем скрылся в своем уединении, чтобы сосредоточиться на своих фресках, все более и более напоминая тех монахинь, среди которых он работал. Что касается Фаразэна, то после его сердечного приключения с Годеливой ему трудно было проводить с нею целый вечер каждую неделю. К тому же он сердился на нее за ее отказ, прервал сношения даже с Борлютом, обвиняя его и его жену в том, что они скорее настроили девушку против него. Тут были замешаны сплетни, пересуды, злостные выдумки, искажавшие суть дела.

Борлют почувствовал себя одиноким.

Покинутый всеми, он снова ощутил непобедимую и еще более пламенную любовь к городу. В сущности, он всегда жил только для этой мечты и в этой мечте. Украсить город, сделать его самым красивым из всех городов! Даже когда он поднимался на башню, отдаваясь трудной игре колоколов, он делал это тоже для украшения города, с целью увенчать его этим венцом из железных цветов. Все его работы по реставрации и восстановлению старины имели ту же цель, чтобы в каждой улице была своя достопримечательность, свой герб из камня, свой фасад, разукрашенный, как риза, свои скульптурные украшения, напоминавшие виноградную лозу. Он спасал от смерти все эти сокровища прошлого, освобождал их от штукатурки, известки, кирпичей, от пагубного савана невежества. Он воскресил их. Это походило на то, как будто он подарил им жизнь, создал их во второй раз.

Великая попытка! Проницательный гений! В стране начинали отдавать себе отчет в этом. По несчастной иронии жизни, по мере того, как его семейный очаг становился все мрачнее, его положение улучшалось. Появлялись все новые работы, заказы. Он отыскал и восстановил сотни домов XV и XVI веков. К тому же он заканчивал свою реставрацию Gruuthuse, которую он считал своим шедевром. Старый дворец, когда он взялся за него, находился в жалком состоянии. Грустный упадок благородной архитектуры, на фасаде которой были еще заметны гербы Жана д'Аа, прежнего владельца дома, полученные им в 1340 году! Английский король жил тут после войны Алой Розы. Теперь старый дворец дошел до самого худшего состояния. Он служил ломбардом. Лохмотья бедных среди этих стен, которые сами казались лохмотьями веков! Бедность в бедности, как слезы в дожде! Борлют смотрел на дворец, как на нищего. Как сделать, чтобы нищий вдруг сбросил свои лохмотья и появился, одетый в чудные ткани, редкие драгоценности, с роскошью государя, возвращающегося в свой город? Как избавиться от вековой грязи?

Борлют совершил чудо. Он гальванизировал развалины. Он возвратил зрение слепым окнам, исправил наклонившиеся остроконечные крыши, поднял падающие башенки. Он оживил барельефы, испорченные дождем и временем, со стертыми лицами, точно затерянными воспоминаниями, которые вдруг оживают в нашей памяти, получают определенную форму. Везде царило возрождение: ажурная балюстрада продолжалась, не встречая преград; украшения в виде цветов приняли весенний вид; готические своды снова протягивали свои арки. Реставрация Борлюта была кончена. Что станется теперь со старым восстановленным дворцом? Но разве нет взаимного притяжения в предметах? Существуют таинственные аналогии… Единство ритма управляет Вселенной. Между судьбами есть гармония. Когда дом выстроен, является достойный его хозяин, который должен был прийти. Таким образом, когда Gruuthuse был нищим, усталым от долгих путей истории, присевшим на берегу каналов в Брюгге, он знал только бедняков, которые сами напоминали его. Из него и сделали ссудную кассу.

Напротив, с тех пор, как дворец, точно по мановению волшебника, стал вновь самим собою, его судьба изменилась. В это время умерла одна старая вдова, завещавшая чудесную коллекцию Бюжских кружев, с тем, чтобы они сохранялись там и были выставлены для осмотра публики. Дворец, ставший теперь точно каменным кружевом, должен был превратиться в музей кружев. Таинственное притяжение! Все согласуется между собою. Люди заслуживают сами того, что с ними случается. И события совершаются в зависимости от того, как сложилась душа…

В залах дворца были разложены чудесные, нежные ткани, вышитые иголкою или крючком. Иные должны были занять целую жизнь. Некоторые представляют настоящую картину: такова охота, где можно различить охотника, собаку, перепелов; таково изображение Страстей Господних, помеченное 1529 годом, дело рук сестры архиепископа Брюгге, вышившей на нем ткань Вероники, петуха св. Петра, солнце, луну. Далее предметы исключительной редкости: пелена первого причастия Карла Пятого, подаренная им церкви города Ауденардена и перенесенная сюда, — с его гербом в одном углу, венцом Священной Империи, помещенным на пасхальном Агнце, точно угнетенным и подавленным этим бременем, беспощадным даже для того, что божественно.

Везде были расположены эти чудесные кружева, длинными рядами, в симметрических четырехугольниках. Бесконечная фантазия: цветы, пальмы, беспорядок линий, столь же таинственных, как линии руки. Не напоминают ли эти ткани церковные стекла? Не кажутся ли они географией нитей, ручейками, водною гладью, замерзшей водой, тихим течением, то исчезающим, высохшим, иссякнувшим, то разливающимся в виде извилистого орнамента маленьких волн, догоняющих и снова покидающих одна другую?..

Характерною чертою брюжских кружев являются те промежуточные линии, которые соединяют розетки, разбросанные узоры. Другие кружева — как бы филигранные. Кружева Брюгге являются более прочною, чеканною работою, хотя все же такою нежною! Светлый сад! Маргаритки н папоротники из инея, точно выросшие на замерзшем окне и способные погибнуть от одного дуновения…

В чудесной коллекции были еще кружева, которые, относятся к 1200 году. Разве не логично, что они находятся здесь? Могла ли эта прекрасная идея коллекционировать кружева зародиться где-либо, кроме Брюгге, города монахинь — постоянных кружевниц — памятников точно из каменных кружев, где она привела к нежному, как слова ангела, названию, дававшему понятие о целом городе: «Музей кружев»?

Когда открыли реставрированный дворец, он вызвал общий восторг, еще увеличивший репутацию Борлюта.

Решительно он был добрым гением города, открывшим ему глаза, показавшим тайные богатства, которых он не знал.

Его отблагодарили общественными почестями. Ему были устроены празднества, серенады.

Другая честь выпала ему на долю около этого времени и тронула его еще больше. Древняя гильдия стрелков св. Себастьяна избрала его единогласно своим президентом. Это было самое древнее общество в городе; с 1425 года оно получало от магистрата ежегодное пособие в сто ливров. Оно, в тому же, участвовало в Крестовых походах; вот почему теперь в процессиях и празднествах, где оно фигурирует, всегда можно было видеть маленьких негров, турок, всадников в тюрбанах вокруг векового знамени. Общество занимало все одно и то же помещение, старый дворец, с ажурною башенкою, изящною, как фигурка девушки, в конце rue des Carmes, где оно основалось в шестнадцатом веке. Все там оставалось неприкосновенным: книга завещаний на похороны, в которой расписывался каждый новый член, указывая сумму, жертвуемую им на свою заупокойную мессу и другие и мельчайшие расходы после его смерти; драгоценности, подаренные графом Глостером и другими правителями, знаменитые кубки, птица и скипетр из чеканного серебра, составляющие знаки отличия короля стрелков или президента. В главном зале были развешены портреты всех тех, которые занимали одну из этих должностей, и нарисованы здесь держащими в руках столетнее серебро, которое можно видеть и теперь в футлярах. Эти портреты увековечили самые величайшие имена Фландрии, так как президентом выбирался человек из среды первых по рождению или заслугам. Брейдель, суровый член городской общины, был президентом гильдии св. Себастьяна; равно как и Ян Адорн, рыцарь эпохи Крестовых походов, жертвователь Иерусалимской церкви, где находится его каменное изображение над могилой, в которой он покоится. По причине столь великих воспоминаний это место является одною из почетных должностей, считающихся всего более завидными. Оно было неожиданно предложено Борлюту, так как его имя позволяло это, — он принадлежал к древней фламандской фамилии (один из его предков был героем битвы при Гавре) — и в особенности потому, что его знаменитые работы и реставрация Gruuthuse делали его видным кандидатом. Когда его избрали, он получил утверждение в должности по всем правилам: на устроенном банкете, как надо было, фигурировало традиционное кушанье из петушиных гребешков, в виде намека на стрельбу из лука в тех птиц, которых сшибают с мачты.

Борлют был счастлив, он снова пережил прошлое, был на одну минуту как бы современником счастливой эры. Он восстановил ее обстановку. Теперь он постигал ее дух. Старая фламандская душа жила в Гильдии, в поблекших складках знамени, в устах старых портретов, которые как будто безмолвно поддерживали его, становясь, таким образом, ревнителями дела. Борлют познал радость осуществления. Он хорошо сделал, что полюбил город, воссоздал его прошлое, хотел, чтобы он жил в Красоте, сделал из него произведение искусства, свое произведение. Эта любовь к городу не обманула его, по крайней мере, он почувствовал ее взаимность в эту торжественную минуту…

Что же представляли из себя теперь все его мелкие житейские неудачи, его мрачная семейная обстановка, вспыльчивая Барбара с ее криками и ссорами, — точно ежедневным пеплом его очага? Выше жизни Он поднялся в царство своей мечты, как он поднимался на башню. Его мечта тоже казалась башней, с высоты которой он видел город и любил его все сильнее и сильнее, любуясь им, замолкшим и таким прекрасным!

Глава XV

Однажды зимою Борлют овладел своим идеалом, достиг полной гармонии, видя, как город, наконец, превратился в произведение искусства, приобрел оттенок старой картины в музее. Снег и золото! Снежные хлопья покрыли город за ночь. Когда Борлют поднимался на башню, выглянуло солнце, лучи которого упали на белый снег. Город казался преобразившимся, таким чистым! Даже лебеди на берегу каналов чувствовали себя посрамленными. Сверхъестественная белизна, прозрачная, как одна только белизна лилий!..

Все было бело. Борлют всегда любил белый цвет, так сказать, опьянялся его прелестью. Когда он был еще ребенком, его пальцы любили перебирать ткани. Свежие скатерти по воскресным дням, полотна, сохнувшие на лугах вокруг города; одежды священников во время процессии вызывали у него дрожь, как ласка чего-то божественного.

Сегодня Брюгге представлялся его взору в исключительной белизне. Старые крыши, точно красные цветники, стали белыми и покатыми садами. Па окна мороз наложил кружевные узоры. Колокольни, казалось, были окутаны горностаевыми мантиями.

Заупокойная служба но умершей девушке! Белый траур, бисерный венок из инея, нежный снеговой покров! Казалось, что город стал меньше. Можно было думать, что прежде он был обширнее. Это происходило от его воздушной длинной одежды. В ней он и умер. Что может быть грустнее первой причастницы, умирающей в тот же самый день в своем новом платье? Маленькая невеста смерти… Таким же казался и Брюгге.

Борлют смотрел на город, суровый и полный чистоты. Когда ему надо было, в обычный час, пробудить колокола, он задрожал, едва осмелился это сделать. Какой гимн был бы достаточно целомудрен, какой напев монахини достаточно нежен, чтобы прославить такую чудную смерть? Он придумывал тихую музыку, нежные арпеджио, мелодию, только наполовину выраженную, медленное облетание аккордов, падение белоснежных перьев, точно горсти снега на гроб, уже спущенный в могилу.

Все было гармонично: колокола звучали как бы по ту сторону жизни, между тем как город, казалось, уже вошел в царство Вечности.

Глава XVI

Барбара была суеверна. Ее испанский цвет лица, ее тело и ее слишком красный ротик, вся ее внешность соответствовала ее душе. Она внутренне пылала чисто испанскою верою, страстною и таинственною религией, полною опасений, страха смерти. Сотни суеверных тревог терзали ее жизнь, как кольца власяницы. В пятницу на каждой неделе и каждое тринадцатое число она волновалась, ожидая несчастья. Разбитое зеркало являлось предзнаменованием смерти. Правда, что несколько раз ее предчувствия и сны подтверждались. Может быть, из-за ее странной нервной болезни она предугадывала то, что должно было случиться. Ее нервы находились в общении с невидимым миром. Они соединили свои нити с приближающимся трауром, будущим колокольным звоном, родственными сердцами — вплоть до самого сердца Бога. Мозговая телепатия, идущая из души, как звездная телепатия, идет от звезды к звезде!

Однажды она совершила прогулку вместе со своим отцом, сидевшим всегда дома и вдруг пожелавшим выйти с ней, почувствовав прилив нежности и любви, точно угрызения совести в последнюю минуту, сожаление о том, что он был слишком долго холоден со своею дочерью. Они прошли много, блуждали без цели, тихим шагом, точно соразмеряя свои шаги с биением колоколов, которые вечером беспрестанно звонили с высоты разбросанных по городу колоколен. Погребальный звон для заупокойных служб следующего дня! На двери St Sauveur и на стенах Notre Dame Барбара заметила в таком количестве, как никогда, огромные объявления для публики о похоронах, вывешиваемые, по обычаю, чтобы возвестить о службе, как о зрелище. На них выделялись имена умерших, напечатанные большими буквами. Они встретили также гроб, который несли на руках столяры, доставляя его открытым и пустым в дом, где кто-нибудь умер. Решительно, смерть была в воздухе; окружала их!..

Недоставало еще более верного предуведомления. Проходя позади больницы, они увидели вдруг на маленьком мосту толпу народа. Мужчины кричали, женщины, бледные от испуга, поднимали руки к небу. Они узнали, что только что заметили утопленника, тело, которое плыло, обрюзглое и распухшее, по зеленоватому каналу. В этом месте вода темнеет, перестает что-либо отражать; можно было бы подумать, что она спускается. Не приплыл ли утопленник из этой пропасти безмолвия? Видел ли он глубину канала?

Кажется, что здесь смерть становится еще более ужасной. Этот конец хуже смерти. Как сильно нужно испытать всю бесконечность отчаяния, чтобы броситься в эту воду?

Барбара увела поскорее отца, чтобы не видеть ужасного зрелища утопленника, которого должны были вытащить из канала; они быстро удалились, замолкли, охваченные мрачными образами. Конечно, антикварий подумал о своей смерти. Барбара поняла это, но не имела сил отвлечь его, найти, что сказать против того, что было уже неминуемым.

Через несколько времени, ночью, она внезапно проснулась. Послышался звонок у двери, — прерывающиеся, громкие, звуки… Барбара сейчас яге подумала: «это несчастье звонится к нам!» Действительно, пришли сказать, что со старым антикварием сделалось плохо: он лег и почти заснул, но с ним сделался припадок, и страшный крик раздался по дому. Теперь он лежал без движения.

Ничего определенного не было известно. Доктора еще не пришли.

Слова, поспешно брошенные служанкою, пробуждение дома, страшный беспорядок, опасения и рыдания; затем необходимость пройти по сонному городу в эту тихую ночь, которая, казалось, так не соответствовала возможности смерти…

Когда Барбара пришла с Жорисом, Ван-Гюль не узнал их. Глаза его были закрыты; голова, откинувшись, пряталась а подушках, прижимая их, как будто она была отягчена всею кровью, прилившею к мозгу. Маленькие лиловые жилки были заметны на коже, — эти кровяные вены, похожие на те, которые кладет октябрь на листья виноградника. Порывистое дыхание разносилось в тишине. Годелива стояла у постели, наклонившись к больному, более бледная, чем простыни; казалось, она желала передать ему свое дыхание, подарить всю свою жизнь. Пришли доктора, так как впопыхах побежали за несколькими. Они посмотрели, ощупали больного, указали некоторые паллиативы, говоря, что теперь преждевременно что-нибудь решать, что они вернутся на другой день, и удалились, серьезные и равнодушные.

Длинная ночь, бесконечная ночь, грустное бодрствование, становившееся еще грустнее при наступлении дня… Огорчение лампы, когда она слабо светит при яркой заре!..

Болезнь была очевидна. Ван-Гюль был поражен ударом, который предвещали некоторые приливы крови, сонливость.

По возвращении докторов положение было признано серьезным, а шансы на спасение — минимальными.

Годелива все время была у постели, подавая лекарства, борясь и надеясь — против очевидности! Она была сильна своею любовью в отцу, тою нежною любовью, на которую он отвечал столькими заботами и ласками, исключительным расположением, нежность которого была понятна только им одним, так как они постоянно были вместе. Теперь она звала его, называла себя уменьшительными именами, которые они себе давали, этими названиями без всякого смысла: это были названия животных или цветов, односложные слова, эпитеты, сокращения, — условные выражения, пароли всех любящих существ, как бы для того, чтобы обозначить, что они являются друг для друга не тем же самым, как для остальных людей…

Она целовала его в то же время в лицо, руки, проводя по ним своими губками, воображая, что ей удастся отстранить болезнь и заставить ее исчезнуть, если ее ротик прикоснется повсюду.

Барбара, напротив, ходила по комнате, встревоженная, взволнованная, с приступами сильных рыданий, после которых она падала в изнеможении на кресло; казалось, она смотрела очень далеко, по ту сторону жизни…

Что касается Жориса, он не переставал бегать по городу. Ночью ему пришлось ходить за докторами, затем — будить аптекаря, чтобы тот приготовил лекарства. Утром он должен был отправиться к приходскому священнику, чтобы просить его соборовать и причастить Ван-Гюля.

Это была печальная минута, для старого дома, когда вошел священник, одетый в стихарь и епитрахиль, державший в руке дароносицу, в сопровождении мальчика из церковного хора, звонившего в маленький колокольчик. Слуги вошли тоже в комнату своего хозяина; старая Фараильда, более двадцати лет служившая у него, плакала навзрыд, причем слезы капали, точно жемчуг, на ее четки. Все встали на колени. Годелива устроила маленький алтарь на комоде, покрытом вместо скатерти еще неоконченным кружевным покрывалом, которое она плела для Мадонны их улицы, не подозревая, что она как бы приближала, с помощью ежедневно прибавлявшихся нитей, агонию своего отца. На это покрывало поставили дароносицу. Началось чтение молитв, произносившихся шепотом, вполголоса; латинские слова почти не нарушали безмолвия. Когда священник помазал святым елеем лоб и виски, лицо умирающего сморщилось. Не был ли это остаток чувствительности? Барбара, стоявшая очень близко, с нервами, настолько напряженными, что они могли надорваться, отразила на своем лице все перемены, — впечатлительная, как зеркало, живущая отблесками!..

Между тем священник взял дароносицу с комода. Он подошел к постели, держа в руках облатку. Все наклонились. Колокольчик у маленького мальчика снова прозвонил громко, но все же приятно. Нежный звон, кропильница звука, несколько освежившая комнату, полную молитв…

Губы Ван-Гюля пошевелились, глотая облатку. Тем, кто был поближе к нему, показалось, что, прежде чем снова закрыть их, он издал шепотом неопределенный звук. Барбара испугалась и все же вдруг стала надеяться. Она утверждала, что отец хотел заговорить и что она слышала его крик; хотя немного неясный и наполовину подавленный. Он сказал: «они прозвонили!..»

Бессознательные слова, неясные образы бреда! Может быть, он почувствовал, погружаясь в глубь волн, то, что происходило на поверхности жизни… Слова, услышанные Барбарой, тогда нашли бы себе объяснение. Из церемонии соборования он, конечно, не сознал ничего, кроме звона колокольчика, производимого мальчиком из церковного хора, благодаря сохранившейся чувствительности слуха, передавшей его мозгу это ощущение, с помощью последних, еще {«атрофированных нитей нервов. „Они прозвонили!“ Может быть, он услышал звон, инстинктивную вибрацию барабанной перепонки, последнее эхо жизни» На пороге смерти он услышал звон колокольчика…

Но почему тогда это множественное число? Барбаре, слишком нервной и отражавшей приближение смерти, конечно, послышалась фраза, создавшаяся только в ее уме!

Весь день больной хрипел среди царившей в доме тишины. В полном религиозном безмолвии, точно церковном молчании, создающемся болезнью, было слышно неровное и резкое тикание, доносившееся из музея часов. Маятники двигались взад и вперед, колеса как будто мололи время… это был продолжительный, немного издерганный и неправильный шум. Годелива умилялась, слушая их. Ее отец так любил их! Подобно ей, это были самые верные, самые дорогие его друзья. Что станется с ними без него? Барбара, напротив, раздражалась: их шум действовал ей на нервы. Она просила Жориса заставить их умолкнуть, остановить эти огромные маятники, приводившие в колебание ее сердце, эти колеса, бесконечно разрывавшие что-то в ее душе.

Дом стал совсем немым. Можно было бы подумать, что он умер раньше своего хозяина.

Последнему к вечеру стало хуже. Его дыхание прерывало безмолвие более редкими и глубокими ударами. Маленькие лиловые вены расширились. Все лицо покраснело, пот беспрестанно выходил большими каплями на лбу, точно образуя венец из слез. Тело тряслось временами от сильных схваток. Еще крепкий старик боролся со смертью; он протянул ноги, скрючил их на краю постели, чтобы лучше защищаться.

Вдруг всем показалось, что борьба кончилась. Наступило успокоение, улучшение: маленькие вены побледнели, лицо приняло радостное выражение, начало улыбаться, точно озаренное сверхъестественным светом, как будто неведомая заря коснулась его лба; присутствующие, полные удивления, видели, как больной движется, можно было бы сказать: оживает.

На этот раз, вполне раздельно, с выражением блаженства, высшей радости на лице, он произнес два раза: «Они прозвонили… Они прозвонили!»

Затем, немного поднявшись, он протянул руки, опершись на них так, как опираются на брюжских каналах лебеди, стремящиеся из воды перед смертью… Старик умер — как лебеди улетают — совсем — белый!

Через минуту Барбара упала, выпрямившись и побледнев, в нервном припадке. Жорис должен был снести ее, положить на постель, где она долго оставалась без сознания. Когда он вернулся в комнату покойника, он взглянул на своего ста-рого друга, человека с благородным сердцем, первого апостола фламандского дела. Он лежал, имея вид праведника… В нем уже оставалось так мало человеческого! Это было мраморное подобие его, бюст, снятый с него, каким он был при жизни, но преображенный искусством, красотою более непорочного вещества. Годелива быстро совершила его нос ледний туалет, едва прикасаясь, как бы для того, чтобы не причинить ему боли. Она молилась на коленях, молча обливаясь слезами, у его постели.

Когда она увидела Жориса, то сказала:

— Барбара была права. Вы слышали его последние слова. Он еще раз повторил: «они прозвонили!..»

— Да, он думал о своих часах, — это была мечта ело жизни. Ему показалось, что они, наконец, прозвонили вместе. Годелива начала снова молиться и плакать, чувствуя угрызения совести при мысли о том, что говорила перед умершим, хотя бы о нем…

Было очень жарко в этот летний вечер, в этой комнате, где заражали воздух агония и лекарства. Надо было ее проветрить! Жорис открыл окно, выходившее в сад и окрестности, сероватые дворы, зеленые лужайки и деревья. Борлют смотрел, ничего не замечая, мрачный от созерцания смерти, казавшейся ему примером, уроком, точно обнародованным в преддверии Вечности!

«Они прозвонили!» Борлют сейчас же понял. Старик, умирая, достиг своей мечты! Значит, он не напрасно надеялся и желал. Сильно желая чего-нибудь, люди достигают этого. Человеческие попытки не напрасны! Нужно только стремление, так как оно достигает желанной цели, когда приходит к концу. Значит, оно удовлетворяет самого себя и поглощается собой.

Таким образом, старый антикварий желал, чтобы все его часы однажды прозвонили в унисон.

Он, действительно, услышал их бой, всех вместе в один и тот же час. — час его смерти… Смерть ведь является завершением мечты каждого! Люди, по ту сторону, достигают того, чего желали в продолжение своей жизни. Наконец, они становятся самими собою, осуществляют свою мечту!

Борлют отдался мечтаниям, думал о самом себе. Он тоже до сих пор жил мечтою, страстною любовью к красоте Брюгге, этим единственным чувством, единственным идеалом, которые уже утешали его в ежедневных неприятностях его несчастного семейного очага. Надо было придерживаться этой мечты, с огромным и исключительным желанием. «Ведь мечта, — думал он, — собственно не мечта, а предчувствие реальности, так как ее достигают в минуту смерти!..»

Между тем, праведник безмолвно покоился; через открытое окно не входило никакого шума… В немой комнате слышно было только, как несколько мух летали, точно хлопья черного снега, издавая звуки своими двумя крыльями. Было что-то торжественное в ропоте маленьких мух, казалось, посланных туда только для того, чтобы сделать молчание более ощутимым, так как оно сознается и измеряется только шумом и оказывается тем обширнее, чем слабее шум. И действительно, молчание показалось более полным, а умерший — более мертвым. Так мало живущие на свете насекомые помогали понимать Вечность…

Долго еще Жорис машинально слушал жужжание мух, из которых одна иногда долетала до постели, опускалась на лицо умершего, который не внушал ей более страха.

Часть вторая

Глава I

Годелива после смерти антиквария переехала жить к своей сестре, в дом Жориса. Она не могла оставаться одна — из-за воспоминаний о покойнике.

— Чего ты боишься? — спрашивали ее.

— Ничего — и всего! Всегда кажется, что умершие умерли не совсем и что они вернутся.

Годелива путалась своей тени, своих собственных шагов, малейшего непривычного шума. Ее образ, отражавшийся в зеркале, шел впереди нее, как призрак. В особенности она боялась по вечерам, становилась точно ребенком, смотрела у себя под кроватью, дотрагивалась до молчаливых складок на занавесках. Ей казалось, что она каждую минуту наткнется на труп.

Ах, этот страх, следующий за смертью! И забота о самом умершем, боязнь, что ему дурно закрыли глаза! И тонкий, неуловимый запах, упорно остающийся в комнате: от пота агонии или сгоревшей свечи…

Годелива должна была покинуть старый дом на rue des Corroyeurs Noirs, но, как ей казалось, только на время, пока утихнут воспоминания, картины и отголоски похорон. Теперь протекали целые месяцы, и временный переезд казался окончательным.

Жорис тоже находился под сильным впечатлением всех этих сцен смерти. Это случается всегда, когда люди принимают в них участие, или когда дело идет о ком-нибудь из близких. Каждый относит их к себе. Человек представляет себя неподвижным и бледным последнею бледностью… И это происходит внезапно, среди течения жизни, тщеславия, огорчений, работ, созерцания только одной действительности. Начинается сравнение того, что есть, с тем, что будет. Жорис, собственно говоря, часто думал о смерти. Он нередко, находясь перед зеркалом, почти закрывал глаза и смотрел на себя, причем, благодаря отдалению и бледности, производимой зеркалом, его лицо становилось уже вытянувшимся и бескровным, каким оно должно было стать после, смерти! Однако смерть Ван-Тюля потрясла его особенно сильно. Это был для него как бы пример, торжественный урок- на краю могилы. Он вспоминал в течение целой недели последние видения антиквария, которые должны были украсить его агонию, вспоминал улыбку экстаза на его лице. Он долго слышал его последний крик: «Они прозвонили!» Он, значит, достиг своей мечты с помощью своего желания. Надо стать достойным осуществления своей мечты!

Жорис оставался мечтательным, перебирая свою жизнь, думая о прошлом…

Он тоже жил в царстве мечты. Если человек достигает осуществления своей мечты с помощью отречения от жизни, он мог бы, в свою очередь, достигнуть этого. Он ведь отказался от личной жизни… Он вполне отдался городу, отрешился от самого себя, перенесся в его душу. Конечно, ему будет дано, как Ван-Гюлю, созерцать свой идеал в минуту смерти!

Но минута коротка! И осуществление мечты в отношении его так неясно! Другие люди, художники, писатели, должны увидеть себя, как в это мгновение, бессмертными, увенчанными лаврами, которые способны освежить их чело, покрытое огненным потом. Он, вследствие объективного характера его творчества, мог бы. немного вроде антиквария, воскликнуть перед смертью: «Город красив… город красив!» — не наслаждаясь удовлетворением личной гордости, победою над смертью, сознанием того, что его имя перешло уже в потомство. И ради этого бесплодного стремления он отказался от жизни.

Жорис долгое время оставался взволнованным, нерешительным, размышляя о своей судьбе и о себе самом. Он шел до сих пор по большому, однообразному пути, не останавливаясь, не смотря по сторонам. Он жил, охваченный единственною целью, редким идеалом — но неожиданно стал сомневаться в нем.

Смерть Ван-Гюля была для него остановкою, во время которой он проверил себя. Быть может, он дурно ориентировался? Нет ли лучшего пути к счастью, немедленному счастью? Не обманывался ли он, отрекаясь от жизни, чтобы видеть на одно мгновение свою мечту осуществленной? Таким образом, урок смерти обращался против него самого.

Жорис дрожал при мысли, что он ошибся; он с грустью думал:

— Столько лет уже потеряно для счастья! Это была вина башни.

Он захотел подняться выше жизни! Подняться в царство мечты!

Со смертью Ван-Гюля, он познал неизбежность, но также и тщету осуществления долгой мечты! Может быть, жизнь стоит лучшего. Существуют более реальные удовольствия, о которых он никогда не думал п которые удовлетворяют других людей. Ван-Поль, подобно ему, не знал и отвергал их, преследуя цель, которая сосредоточивалась в нем самом. Фламандское дело, первым апостолом которого он был, казалось красивою ложью. Оно находилось в опасности. Жорис предвидел, что он, в свою очередь, будет напрасно стараться его спасти. Что касается его культа Брюгге, он был бесполезен, как культ могилы.

Жить!.. Надо было жить! Жизнь так коротка! Конечно, это башня разочаровала его в жизни и научила любить Смерть. Теперь, когда он входил туда, он чувствовал, что с каждою ступенькою он терял лишнюю возможность испытать радость. Отныне он поднимался на башню с сомнением. Ему казалось, что он напрасно уходит от жизни, куда что-то влекло его, удерживая его тихим голосом, таинственными обещаниями. Среди узкой лестницы, ее мрака и этой сырости гробницы ему казалось, что он на одно мгновение переставал существовать, предвкушал смерть. В такие минуты он не оставался долго наверху башни, после обязательной игры на колоколах. Когда он спускался, он выносил такое впечатление, как будто он уже несколько ощутил смерть.

Глава II

Годелива, переселившись в дом Жориса, внесла с собою если не украшение, то успокоение. Барбара больше сдерживала себя, обуздывала свою раздражительность, беспрестанно натянутое настроение, постоянные вспышки против мужа, — немного отвлеченная в другую сторону присутствием своей сестры. Влияние нежности! Годелива неожиданно явилась туда, как безмолвие, воцаряющееся в лесу, — как чаша Тульского короля, упавшая в море. Она казалась такой радостной со своим готическим лицом, своим ровным и чистым, как стена в храме, лбом, своими красивыми волосами, цвета меда. Ее голос напоминал цвет этих волос и не омрачался никогда нетерпением; ее характер был ровным и спокойным, покорным всему, отличался покорностью каналов, в которых, отражаясь, стоят неподвижными небеса и жилища. Годелива тоже была отражением тишины!

Старый дом на берегу Дивера, позади своей декорации из беспокойных деревьев, немного затих, замер, точно во время перемирия или воскресного отдыха. Очарование Годеливы делало свое дело. Оно, казалось, переходило от одного к другому, приносило утешение, излечивало, примиряло, как сестра милосердия среди двух больных.

Подозревала ли она немую драму семьи, которую она могла осветить, привести к спасительному миру? Или она просто была сама собой, распространяя вокруг себя эту светлую доброту?

Во всяком случае, в семье Жориса снова занялась заря. Он в особенности радовался неожиданному спокойствию. Все, казалось, изменилось. Ему представлялось, что он находится где-то далеко. Точно он возвратился из неудачного путешествия в свой дом весною. В нем зарождалась снова снисходительность, любовь к жизни и людям. Он выходил чаще, не направлялся, как прежде, в сторону мрачных набережных, духовных кварталов. Он не избегал более прохожих, стал скорее общительным, интересуясь уличными сценами. Он не узнавал самого себя. Неужели его глаза сделались другими? Прежде они были полны отражений поблекших предметов. Целая жизнь увяла в его глазах… И во всем этом была виновата Барбара, эта злая и жестокая Барбара, которая обманула его, дурно с ним обходилась, разочаровала его во всем. Женщина всегда является стеклом, через которое люди смотрят на жизнь!

Теперь показалась новая женщина. Волнение еще молодого мужчины, в дом которого вошла женщина!

Борлют чувствовал себя как бы в более светлом доме, в более теплом воздухе. Большие глаза Годеливы казались двумя новыми окнами, широко раскрытыми. В его всегда мрачной обстановке было не так грустно. Раздавались голоса, звонкие, как голоса в развалинах. За столом, во время менее коротких теперь трапез, шел разговор. Жорис высказывал свои планы, стремления; Годелива интересовалась, втягивала в разговор и Барбару. Иногда она вспоминала об отце, по поводу какой-нибудь подробности, любимого кушанья, победы фламандского дела. Общее воспоминание, в котором участвовали все трое! И общее сожаление, общая любовь к старому антикварию заставили их чувствовать себя более близкими. Точно они брались за руки и окружали его могилу.

По мере того, как протекали месяцы, Борлют все более и более удивлялся этой нежности в Годеливе. Никогда ничто не раздражало ее, — даже выходки Барбары, обрушивавшиеся иногда на нее. Неизменное настроение, ангельская кротость! Ее голос выходил и уходил, выпрямлялся и утихал; можно было бы подумать, что это — большое белое крыло, всегда одинаковое, с теми же непорочными словами, тем же арпеджио перьев. Из него исходило успокоение, чистота небесного ветерка, что-то умиротворяющее, дающее облегчение. Борлют понимал теперь нежное чувство старого Ван-Гюля к Годеливе, его затворническое и ревнивое существование возле нее; он жил как бы в общении с ангелом, — у него было свое преддверие рая!

Борлют теперь жил в обществе двух сестер; он сравнивал их: Барбару, католичку, вспыльчивую по натуре; Годеливу, склонную к мистицизму и нежную; одна была остатком испанского владычества в народе: она была испанкою по тому удовольствию, с которым она заставляла других страдать по своему телу, напоминавшему костер, и своим губам, похожим на рану; у нее было пристрастие к пыткам, инквизиции и крови; другая представляла собою продукт местной почвы, основной тип, казалась фламандскою Евою с светлыми волосами, — как на картинах художников Ван-Эйка и Мемлинга. Между тем, они мало отличались одна от другой, несмотря на все это; века и наследственность смягчили влияние чужой крови. Их черты были общие, если вспомнить лицо их отца. У обеих был его немного орлиный нос, его высокий, гладкий и спокойный лоб, его глаза оттенка каналов, как у всех жителей севера, в странах, где много воды. Каждая напоминала его по-своему, и, таким образом, они были похожи между собою.

Самое большее, если их черты имели различное освещение! Это были одинаковые цветы, поставленные, в тени и на солнце, распустившиеся днем или ночью.

В этом состояла разница; и судьба Борлюта была решена!

Живя около обеих и видя, как они были похожи, Жорис все более чувствовал досаду и сожаление. Как неудачно было, что он избрал из двух женщин, очень похожих, эту раздражительную Барбару, нервную и жестокую, уничтожившую в нем всякую радость жизни! Но разве люди всегда не любят именно то, что доставляет им страдания? В этом тайна Судьбы; она не хочет, чтобы люди были счастливы, потому что несчастье есть ее правило, и люди, достигнув радости, заставили бы разочароваться в жизни других людей. Наша воля догадывается о сетях, нам расставленных; она хотела бы спасти нас; указать другой выбор. Но судьба сильнее, и мы спешим навстречу несчастью!

Жорис еще лучше понимал непоправимое несчастье своей жизни, теперь, когда он убедился, живя в обществе Горделивы, в ее ангельской кротости. Подумать, что он мог бы жить, окруженный добротой, спокойствием, нежною прелестью, тихим голосом, всегда покорной душой! Он прошел мимо счастья! Самое печальное было то, что он сомневался, колебался одно время в выборе. Жорис вспоминал теперь свою нерешительность, свое чувство, долгое время лишенное уверенности. Когда он приходил в старый дом антиквария, он только чувствовал, по какому-то инстинкту, что это был дом его будущего, но более он ничего не знал. Он волновался, искал; его непредусмотрительная любовь колебалась между двумя лицами. Здесь, в особенности, была виновата башня. Он вспоминал частые посещения колокола Сладострастия, который, неизвестно почему, внушал ему желание Барбары, представление об ее теле, гибком и нежном, как тела падающих женщин на бронзовых барельефах. На вершине башни он жаждал Барбары. Когда же он спускался и жизнь, он любил Годеливу. Она тоже любила его. Почему она не сказала ему об этом, вместо более смелой Барбары, заставившей его решиться, покорившей его быстрым, неизгладимым поцелуем? Решительно, судьба устроила все это! Жорис понял, что он сам так мало выбирал. По как избрать предмет своей любви? Обстоятельства захватывают нас, действуют сами, связывают нити, которые видны только тогда, когда сердца уже соединены.

От чего зависит счастье или несчастье целой жизни? Жорис понимал теперь, что выбор для него был решителен. Избрав Барбару, он обвенчался с несчастьем; избрав Годеливу, он обручился бы с счастьем!..

И все это зависело от одной минуты, единственного слова, мелкой детали… Если бы Годелива подала ему знак, произнесла одно слово, заставила угадать скрытую в ней любовь, все пошло бы иначе. Изменились бы три жизни! И его существование протекало бы, как счастливая вода, в ложе из цветов… Но Годелива ничего не сказала; он сам ни о чем не догадывался. Это Ван-Гюль открыл ему тайну, в большом волнении, когда тот сказал ему о свадьбе, и он подумал, что дело идет о Годеливе, встревожился, огорчился при мысли, что потеряет ее.

Жорис теперь думал о любви Годеливы: он спрашивал себя.

— Как она меня любила?

Разумеется, это не было одним нз мимолетных увлечений, легкою дымкою, предрассветным туманом в сердце молодой девушки, который быстро рассеивается. Увлечение у нее должно было остаться! Жорис вспомнил, действительно, другую сцену, случившуюся позднее, когда он, по просьбе Фаразэна и в угоду Барбаре, советовал ей выйти замуж; она сейчас же опечалилась, ее лицо изменилось, и она сказала с мольбой: «не говорите этого вы, в особенности вы!» Она больше ничего не сказала; он замолчал, угадывая погребенную в ее душе тайну, которую он не хотел узнать.

Теперь у него явилось желание осветить эту тайну. Может быть, из-за этой единственной любви она отреклась от надежд на счастье. Существуют сердца, не созданные для возобновления минувшего! Не достигнув брака с ним, она, быть может, отказалась от всякого замужества. И все это — без гнева и раздражения против определенного лица или своей жизни, со всею безропотностью и кротостью, скрыв в себе чистую любовь, как фату маленькой новобрачной, скончавшейся утром в день свадьбы…

Жорис сокрушался, думая о прошлом, когда он находился вблизи счастья, не угадав и не получив его: он страдал, думая о себе самом, о Годеливе, о несчастной человеческой участи… Волнуясь, беспокоясь, неизвестно почему, он спрашивал себя, как бы вполголоса:

— Излечилась ли она теперь окончательно?

Она казалась такой тихой, смотря вдаль, имея такой вид, как будто она скорее парила по воздуху, чем двигалась по земле. Никакого волнения не было ни в ее голосе, ни в ее однообразных словах, производивших впечатление текстов на картинах первобытных художников. На ее устах можно было искать, как там, — свитков с написанными словами. Ее голос плавно звучал среди безмолвия.

Впрочем, Жорис замечал ее старание смягчать Барбару, успокоить, избегать ссор, скромно соглашаться при малейшей тревоге. Для этого необходимо было нежное и заботливое внимание. Барбара, всегда мрачная, обидчивая и недоверчивая, мало поддавалась. Годелива увеличивала свое рвение доброй сестры. Иногда, благодаря ей, происходили перерывы, мирные и дружные беседы. Она была среди них, как канал между двумя каменными набережными. Эти набережные находятся одна против другой, все же разделенные, и никогда не соединятся, но вода смешивает их отражения, точно соединяет…

Жизнь Борлюта стала лучше, благодаря ей. Он провел несколько спокойных месяцев. Однажды, впрочем, произошла новая бурная сцена с Барбарой, и Годелива на этот раз не могла успокоить ее. Сцена началась, как всегда, из-за безделицы; Жорис потерял какой-то ключ; стали искать, Барбара расстроилась, упрекала его в небрежности, вспоминала прежние неприятности, воображаемые вины, перешла быстро к резким словам. Жорис, менее благоразумный на этот раз или чувствуя поддержку в присутствии Годеливы, принялся упрекать Барбару в недостатке уважения, постоянном дурном расположении духа. Сейчас же произошел целый погром. Барбара покраснела, стала кричать, произнося массу оскорбительных слов, падавших, как камни, обрушиваясь на Жориса, раня его до глубины сердца. Не помня себя, Барбара все же искусно направляла свои удары. Она отыскивала чувствительные места, выбирала самые колкие обиды и намеки. Испанская жестокость проявлялась в ней.

Жорис от ее гнева чувствовал себя как бы в огне, в большом светлом пламени, которое поднимается и не знает преграды. Но это не исключало других деталей инквизиционной пытки: старого упрека, влитого, точно расплавленный свинец, в его уши, затем взгляда неожиданной ненависти, точно вкалывавшего ему в глаза красную иголку. Это продолжалось долго. Барбара двигалась взад и вперед по комнате, точно огонь.

Затем ее дикий гнев улегся, уступил, точно догорел сам собою, не имея пищи. Жорис быстро замолк, понимая, что не надо делать более тяжелой эту сцену, которая от этого дошла бы до самого худшего, коснулась бы драмы и смерти… Годелива, не говоря ни слова, полная ужаса, смотрела, чувствуя себя разбитой от этой вспышки, которую она никогда не могла представить себе. Между тем, Барбара, доведенная до крайности своим гневом и расстроенными нервами, вышла, хлопнув дверью, как всегда, наполняя лестницу, коридор своими последними возгласами, своим неровным шагом, терявшимся в безмолвии.

Жорис, разбитый, смущенный, подошел к окну, выходившему в сад, прижал к стеклу свой лоб. чтобы освежиться от этого прикосновения, избавиться от своего горя.

Годелива смотрела на него. Через минуту, когда он обернулся, она увидела, что его глаза были полны слез. Печально видеть плачущего мужчину! Полная сострадания, более, чем родная сестра, ощутив материнскую нежность под влиянием жалости, она подошла к нему, молча взяла его за руки, не находя слов, не желая касаться этой нежной и глубокой раны, так как достаточно было утешения, скрытого во взгляде.

Жорис. чтобы объяснить эту жестокую сцену, сказал, точно извиняясь:

— Она больна!

— Да, — сказала Годелива, — но вы несчастны?

— Очень несчастен…

Жорис заплакал. Рыдание, которого он не мог удержать, вырвалось у него: точно все его сердце разрывалось, поднималось, хотело задушить его. Стоны животного или ребенка, который не может больше терпеть, крик, перестающий быть человеческим и превращающийся в предсмертный вопль!

Годелива чувствовала, как оживают в ней старые воспоминания, — все, что она считала умершим и похороненным в ее сердце. Забытый пепел снова затрепетал, и, думая о том, что могло бы быть, она прошептала:

— Если бы Богу было угодно!

И видя, как плачет Жорис, она тоже заплакала.

Немое утешение! В безмолвии души, наконец, достигают одна другой, прислушиваются, говорят между собою. Они поверяют то, что уста никогда не скажут. Это равносильно тому, как будто они находятся в Вечности. И обещания, которыми они обмениваются в эти минуты, никогда не изменят…

Годелива и Жорис чувствовали, что их души соприкасаются. Общение, более прочное, чем любовь* соединило их! Отныне между ними была тайна, обмен, более священный, чем обмен поцелуев: это был обмен вместе пролитых слез!

Глава III

— Если бы Богу было угодно!

Жорис с этих пор был под влиянием слов Годеливы, которые охватывали его, были разлиты в воздухе, которым он дышал, наполняли его сон видениями. Жалоба безутешного сожаления! Ропот источника, считавшегося высохшим! Возглас признания, внезапно родившийся и прозвучавший среди его несчастия, как голос на кладбище!.. Молодая девушка неожиданно выдала тайну своей жизни. Ее любовь, казавшаяся неглубокой и легкой, оставалась неизменной. Она появлялась здесь и там, как вода каналов в городе.

Жорис припомнил последовательные доказательства: рассказ старого антиквария, позднее — полупризнание Годеливы, когда он сам уговаривал ее выйти замуж, наконец, теперь вырвавшуюся фразу, решительную, почти инстинктивную, казавшуюся искреннею, как безыскусственный жест.

— Если бы Богу было угодно!

Неужели она не излечилась! Значит, ей не суждено было излечиться. Есть женщины, любящие до самой смерти. Жорис понимал теперь ее тихую нежность, ее сочувственное отношение к его дому, ее стремление все улаживать, ее умиротворяющей взгляд, ее успокаивающий голос. Она являлась в его раздраженном доме частью безмолвия!.. Она хотела внести к ним счастье. Может быть, она поселилась у них только с этою целью, из-за неизменной привязанности к нему, чтобы быть для него защитою и утешающею сестрою, сестрою милосердия, перевязывающей его раны каждый раз, когда он истекал кровью. Представить себе, что она могла бы быть его женой! Он не переставал думать о потерянной возможности, чудном существовании, которым он был бы наделен. Он сам повторял печальный вздох Годеливы: «Если бы Богу было угодно!»

Отныне, когда он поднимался на башню, у него не было более ощущения, что он приближается к смерти. Фраза, бывшая для него просветом, сопровождала его. Она как бы шла впереди него, поднимаясь по темным ступеням. Она опережала его, без остановки, взбегала наверх, затем спускалась ему навстречу, подхваченная ветром и задыхаясь от бега. Жорис не был более одиноким. Он поднимался с любимою фразою, напоминавшею ему голос Годеливы. И он отвечал на этот голос. Он говорил вслух, рассказывал о своих надеждах, забывая о дурном прошлом, беседуя с ней в течение целых часов. Теперь башня более не пугала его, он не сердился более на нее за то, что она разлучила его с жизнью.

Напротив, он приносил туда с собою жизнь. Голос Годеливы, — это была точно сама Годелива! Они следовала за ним в стеклянную комнату. Она была там, около него, невидимая, но неизменно присутствующая, и что-то нашептывала. Они обменивались друг с другом тем, что говорится только на вершинах башен и гор, точно в преддверии Вечности, где может услышать только Бог.

Жорис для нее играл на колоколах. Он иллюстрировал их историю в звуках. Его мелодия напоминала встречу несчастья и радости: сначала рыдание басов, журчание серьезных звуков, — точно черная вода, текущая из неиссякаемых урн, шумный поток, рассказывающий о несчастье и бесконечном отчаянии, затем — светлый полет нежных колокольчиков, настойчивое и увеличивающееся усилие, серебристое трепетание прилетевшей голубки, вызывающей спасение и радугу… Вся жизнь его распространялась с башни в звуках.

Он сам не всегда отдавал себе отчет в своей игре, в том, что в колоколах изливалась его душа. На этот раз, однако, он понял и признался самому себе, что воспоминание о Годеливе было голубкой после потопа, маленьким колокольчиком, смягчавшим несчастие. Из-за фразы, не покидавшей его и поднимавшейся с ним, он ощущал мало-помалу ее очарование. Он не спешил спускаться в жизнь, так как жизнь следовала за ним. Голос Годеливы оставался с ним наверху. Теперь их было двое. Жорис оставался там долгие часы, отвечал на ее голос, представлял себе лучшее будущее. Он не знал, — какое именно. В настоящую минуту он был только взволнован нежной фразой, произнесенной для него. Но мало-помалу мечты определялись. Среди колоколов маленький хрупкий и светлый колокольчик пел сильнее, приближался, проникал ему в душу. В то же время журчание серьезных звуков, черная вода огромных колоколов, — все утихало, иссякало! Слышна была только огромная радость, в которой трепетал колокольчик, казавшийся голубкой и отражавший в себе фразу Годеливы и всю ее душу. Да, душа Годеливы окружала его, приходила и охватывала его.

Жорис чувствовал, что новый свет озарил ого. Освещение, подобное заре снова начинающейся любви! Возврат к жизни, после потопа, казавшегося непоправимым! Сладость второй любви!

Последняя была так чиста и главное, разумна! Жорис думал о Годеливе, как он думал бы о сестре, уехавшей ребенком, — которую считали умершей и которую снова находят, чтобы отнестись к ней с новою, неожиданною привязанностью.

Он представлял ее себе бодрствующей, приносящей утешение, так мало похожей на женщину, скорее на ангела-хранителя! Вторая любовь в возмужалый возраст, в особенности для тех, кто страдал, так отличается от первой… Она кажется как бы приютом, нежною откровенностью и обменом душ. Тело сначала имеет мало значения. В отношении Годеливы Жорис не позволял себе ни одной ласки, которая не дышала бы уважением. Она была так чиста; скрытна в своих целомудренных одеждах, охвачена мистицизмом, даже благочестием, проникнута искренней и глубокой верой. Какая разница с прежнею страстью к Барбаре! В башне он мог их сравнивать между собою, так как здесь, под влиянием колокола сладострастия, он был охвачен бурным порывом желаний. Возгоралась чувственность, охватывая его лицо лихорадкою; он думал об этой любви, как люди должны думать о преступлении. В непристойном колоколе он искал ее тело, воображал ее страстное волнение. Теперь, напротив, когда он почувствовал сильную нежность к Годеливе, он боялся колокола сладострастия; он не поднимался более на высшую площадку, где висел колокол, рядом с тем, который звонит часы; он избегал его; он ненавидел его, как сосуд греха, как сатанинский образ, опозоривший и унизивший его чистое видение. И Годелива, казавшаяся ему только душой, как будто сосредоточилась в колокольчике, светлая песнь которого, в этот момент, парила, господствовала над всеми колоколами, как более ясная и полная красоты мелодия, являвшаяся еще лишний раз картиною его собственной жизни.

Глава IV

С минуты полупризнания Годеливы, ее грустного вздоха Борлют чувствовал себя охваченным невыразимым волнением. Среди сильного потрясения его жизни кто-то жалел о нем, кто-то немного любил его!..

Что значили теперь жестокость Барбары, неприятности, сцены, беспокойные дни, одинокие ночи! Годелива находилась здесь, внимательная, любящая, может быть, уже влюбленная… Да! Она вполне выдала себя этой фразой, которая отныне жила в нем, врастала в него, как буквы в дерево! Годелива прежде любила его, любила еще и теперь! Борлютом при этой мысли овладевал трепет волнения и ожидания, а также сожаления! Они оба позволили счастью пройти мимо них и не остановили его. Как могли они быть так слепы? Какой мираж отвлек их глаза? Внезапно они увидали все ясно, — увидали друг друга, как при свете дня! Но было слишком поздно. Счастье состоит в том, чтобы образовывать одно существо, оставаясь двумя!.. Отныне эта мечта была невозможна.

Однако Жорис увлекался, восторгался новой весной своей жизни, наполнившей его сердце радостью, С тех пор, как Годелива проговорилась, он ощущал в своем сердце что-то неожиданное и прекрасное, что-то мелодичное, точно музыка, — свет, который не исходит от солнца, но все же озаряет. Чудесная весна любви! Да! Он начинал снова любить, так как чувствовал свое сердце и глаза обновленными. Жизнь еще вчера казалась такой старой, поблекшей, изношенной под влиянием тщетных порывов и долгих веков! Теперь она казалась точно новорожденной, вышедшей также из потопа с девственным лицом, окруженным молодой зеленью!

Новая любовь создает новую вселенную.

Для Борлюта чувство удивления осложнялось ощущением выздоравливающего человека. Можно вообразить себе больного, долгое время находившегося во власти кризисов и приступов боли, измученного полумраком, тяжелым воздухом, диетою, лекарствами, лихорадочными вздрагиваниями ночника, в то время когда он думает только о смерти; затем вдруг наступает выздоровление, обновление, и женщина, ухаживавшая за ним во время болезни, становится его возлюбленной.

Жорис перешел тоже непосредственно от смерти к любви. Он любил.

То, что прежде было только волнением, возбуждением от присутствия молодой женщины в его доме, сделалось вдруг неотвязчивым чувством любви, опьянением вполне разделенной страсти.

Жизнь под одною кровлею с ней создавала ему иллюзию. Они жили вместе, целый день и ночь, в одном доме, как соединившаяся чета. Правда, что их смущало присутствие Барбары; но их души переговаривались между собою, в этом духовном союзе, имевшем целью только принести утешение и дать возможность грустить вместе. Их глаза тоже встречались, словно соприкасались. Ах, эта обоюдная ласка глаз, напоминающая ласку уст и уже заключающая в себе страсть!

Что-то чувственное рождалось в них.

Живя вместе, они становились все ближе и ближе друг к другу. Годелива, такая целомудренная, не считала опасным показываться не вполне одетой, в простом домашнем платье. Но в этом утреннем туалете ее тело просвечивало. Жорис лучше видел ее через редкие складки, более послушную ткань. Между ними было меньше таинственного. Иногда ее волосы, плохо причесанные по утрам, внушали мысль о том беспорядке волос, который создается любовными свиданиями. Мало-помалу Годелива становилась для него как бы женщиной, которая принадлежала ему и которая не имеет секретов. Это — результат совместной жизни, когда с каждым днем понемногу люди все более выдают себя.

Жорис понял эту быструю эволюцию; сначала, когда он узнал, что все еще любим Годеливой, он почувствовал бесконечную благодарность за ее нежность, ее доброе отношение к нему; затем он ощутил горькое сожаление об утраченном счастье, еще усилившееся желанием исправить обоюдную ошибку. Их воля всегда стремилась к любви. Судьба только помешала им. Пусть они исполнят свою волю и пусть любят друг друга, если они любят! Они должны были быть супругами — и не были. Они могли еще стать ими.

И не был ли как бы раскаянием судьбы этот случаи, соединивший чету под одной кровлей, казалось, подчинившей ее своему закону?

Они уступили; беглые взгляды, стремление задержать подольше руку любимого человека, при встрече на одном и том же предмете, постоянное желание искать друг друга, покинуть и снова найти! Легкое прикосновение, осязание, боязнь друг друга, страх за себя, и в особенности, страх свидетеля, этой трагической Барбары, не подозревавшей еще ничего. Минута вечности, короткие волнения, преждевременные радости, как бы вспышка света, — драгоценности, и которых переливаются небеса… Она наслаждались долгое время своею тайною любовью. Им казалось даже лучше, что она была тайной, становилась более напряженной от постоянных препятствий. Это были только брошенные мимоходом слова, схваченные на лету, полупоцелуи, пожатия рук между двумя дверьми, — робкое начало, лучшее, что есть в вечном увлечении! О возможной развязке они еще не думали: было гак приятно надеяться, ничего не достигая, жить, ожидая благоприятного времени, точно пожинать засеянное поле, колос за колосом.

Их счастье было дорого им; это было точно спрятанное счастье, сбереженное по частям и ставшее уже богатством.

Жорис чувствовал себя удовлетворенным. Он больше ничего не желал, ни к чему не стремился.

Его работы были запущены. Он забросил окончание тех, которые были начаты. В его рабочем кабинете были разбросаны бумаги, циркули. Его планы, чертежи оставались неоконченными на бумаге, как постройки, поднявшиеся до половины в воздухе. Он больше не работал, не принимал новых заказов. Его реставрации не интересовали его более. Все эти старые дома, эти вековые фасады, которые он должен был обновлять, наскучили ему. Это были как бы ворчливые прабабушки, с их трещинами, точно морщины старух, древними готическими окнами, печальными, как глаза, видевшие смерть. Он не хотел более жить в прошлом. Имея дело со старыми предметами, люди делают свое сердце также старым. Он хотел быть молодым, наслаждаться настоящим. Личико Годеливы одно только занимало его.

Он удалялся с навязчивым представлением об этом личике, блуждал по городу, поднимался на башню, смешивался с прохожими, ничего не делая и чувствуя себя счастливым. Ему не было грустно, он не стремился более к одиночеству, хотел иметь друзей, присутствовать на праздниках.

Иногда он ходил в Общество св. Себастьяна. Это была его обязанность, как президента, которой он долго пренебрегал. Он посещал стрелков, хвалил их за ловкость, когда они, вооруженные большими луками, стреляли в цель или в чучела птиц иа большой мачте, очень мало заметные на расстоянии, так что надо было их сбивать меткой стрелой. Ему нравилось это древнее и живописное помещение, с каменной башенкой, красноватой, как цвет лица, эти оживленные игры, откровенные речи, обильные возлияния, при которых фламандское пиво течет и пенится. Это был уголок народной жизни, нетронутый и красивый, живописное отражение прошлого, случайно сохранившееся. Борлют просто и ласково сближался с этими людьми. Он приобрел этим путем популярность. Вокруг него вскоре образовалась преданная толпа, любившая и обожавшая его.

В эти свободные дни Жорис отправился снова повидать Бартоломеуса, которого он одно время покинул. Не имея сил работать, занятый мыслями о Годеливе и своей любовью, он проводил у художника целые вечера, беседовал об искусстве, курил, мечтал. Давно он не видал своего друга! Бартоломеус уединился, заперся от мира, чтобы лучше отдаться своей работе, осуществить в одиночестве и полном безмолвии эти длинные фрески, из которых он хотел создать произведение всей своей жизни, завершение своей великой мечты о славе. Как идет твоя работа? — спросил Жорис.

— Она подвигается. Пока еще этюды, наброски для некоторых частностей… Но в общих чертах я кончил.

— Покажи мне.

Борлют хотел подняться, подойти к стене, где были расположены полотна, но повернутые обратной стороной, таинственные, с деревянным крестом на ранах, точно осенявшим их. Бартоломеус, испугавшись, быстро бросился защищать их, весь дрожа. Он не любил, чтобы смотрели его работу, неоконченные полотна.

— Оставь! Все это еще не окончено, едва намечено. Но я знаю, что хочу сделать. Я мечтал бы, раз дело идет об украшении Ратуши, т. е. общественного дома, воссоздать в воображении самый город со всем, что составляет его душу. Достаточно взять несколько его свойств, несколько символов. Брюгге — великий Серый Город. Вот, что нужно изобразить. Серый цвет составляется из белого и черного. Серый оттенок Брюгге также! Надо выбрать черные и белые краски, образующие его. С одной стороны — для белого цвета — лебеди и монахини: прежде всего, лебеди, которые должны образовать одно панно, целую группу, вытянувшуюся вдоль канала; среди них один лебедь грустит, поднимается на крыльях из воды, хочет улететь, как умирающий встать с постели: он, действительно, умирает и поет, чтобы явиться символом города, становящегося произведением искусства, так как он переживает агонию; затем, тоже для белого цвета, монахини, составляющие второе панно, монахини, тоже кажущиеся лебедями: они немного нарушают безмолвие, когда идут, как те рассекают воду, плавая по ней; и я нарисую их такими, как они проходят там перед моим окном, пересекая обитель после церковных служб. С другой стороны — для черного цвета — колокола и плащи, напоминающие два других одинаковых панно; колокола, оттенка ночи, которые двигаются в воздухе, встречаются, приветствуя друг друга, точно бедные старухи, дрожащие под изношенными бронзовыми одеждами; затем плащи, менее похожие на одежду женщин, чем на колокола, большие колокола из сукна, раскачивающиеся на улицах, нижние колокола, ритм которых одинаков с ритмом колоколов, находящихся наверху. Таким образом, в заключение: белый оттенок лебедей и монахинь; черный оттенок колоколов и плащей; если смешать белый и черный, получится серый, — Серый Город!

Бартоломеус. высказывал это с горячностью, смотря вдаль; в его глазах блестел луч, как бы отблеск невидимого солнца, с которым он находился в общении. Его прекрасная монашеская голова, с бледным лицом, тонкой черной бородой, напоминала художников итальянских монастырей, потерявших свои мечты белизне стен. Бартоломеус, подобно им, набросал свои мечты, находясь тоже в монастыре, живя целомудренным, одиноким, в этой обители монахинь, среди нения псалмов, келий из свежего кирпича, райского освещения, при котором даже тень облаков роняла серебристый свет. Его талант казался необыкновенно сложным. Это про исходило от близости к Вечности. Естественно, что он отыскивал мистические аналогии, вечное соотношение вещей.

Борлют с любопытством и восторгом слушал, как тот рассказывал содержание своих фресок. Затем, думая о том, сколько глубокого и таинственно прекрасного заключалось в них, а также непонятного для тех, кто заказал эти фрески, он не мог удержаться, чтобы не вставить: — Это чудесно! Но что они скажут?

— Ах, конечно, они будут удивлены! Они уже давали мне советы. Они хотели бы скорее видеть эпизоды из фламандской истории. Разумеется, историческую живопись! Непременно, Маtines brugeoises, Брейделя и Конника, членов общин, — все то, что сделалось карнавалом, драмою с загримированными героями, собранием аксессуаров, ветошью веков, которыми живут наши плохие художники, наши дурные музыканты, создающие большие полотна и кантаты. Надо предоставить делу то. что свойственно делу. Так, например, можно было бы создать только вульгарное произведение, из того великого эпизода битвы Золотых Шпор, когда гильдии и корпорации, — взяв в руки горcть земли, — ели эту землю, за которую должны были умереть…

Это воспоминание заставило Жориса и Бартоломеуса заговорить о фламандском деле, которому они оба были когда-то страстно преданы, при жизни Ван-Гюля. Они сознались друг другу, что порыв кончился, а стремления были бесплодны.

Художник отклонил свои мысли от города и других людей, чтобы отдаться всецело своему творчеству, которое одно теперь занимало его.

И он говорил о своем искусстве, как говорят о любви.

Он рассказал, как пришла ему эта мысль, неожиданно, точно встреча или захватившая его страсть: он говорил о своем сближении с идеей, безмолвных беседах, в которых она или открывала себя или отказывалась это сделать: иногда она становилась экспансивной, иногда холодной, словно недовольной… Победит ли он ее? Теперь она показывается ему, вся нагая на полотне. Ласки нежных кистей, медленные или лихорадочные! Нет более отдыха! Даже ночью он мечтает о ней, он видит ее более красивой, обожаемой в течение веков…

Слушая его речи, Жорис делал сопоставления: точно так же он любил Годеливу, ощущал ее очарование, молча беседовал с нею, видел ее даже во сне. Нежели правда, что любовь к искусству одинаково опьяняет, как любовь к женщине? Жорис думал о более прочном, более верном, может быть, более благоприятном счастье художника. Он чувствовал беспокойство, начало угрызений совести. Он тоже, прежде, любил свое искусство, стремился создать великое и прочное произведение, мечтал о реставрации и воскрешении Брюгге. Теперь он собирался пожертвовать своею любовью к городу — увлечению Годеливой.

В первый раз он усомнился, овладел собою, поколебался перед началом сердечной истории.

Возвращаясь к себе, он долгое время чувствовал смущение, колеблясь, не смея взглянуть на древние фасады, неподвижные воды, замкнутые монастыри, все то, что навевало отречение от жизни, говорило о культе смерти. Он повторял тихо самому себе: «Жить! Надо жить!» И по мере того, как он приближался к своему дому, перед ним вырисовывалось личико Годеливы, освещая его, торжествуя, увеличиваясь в его мечтах, как луна в каналах.

Глава V

Нервная болезнь Барбары усиливалась. Она похудела, ее цвет лица стал бледным. Из-за малейшего противоречия, разбитого предмета, ухода прислуги, сделанного замечания она сейчас же раздражалась, выходила из себя. Над домом беспрестанно как бы висела гроза, все жили в ожидании удара грома. Жорис и Годелива должны были непременно, постоянно, следить за собой, безгранично и послушно терпеть ее дурное настроение, как хлебный колос — порыв ветра. Годеливе это было нетрудно; совсем ребенком она привыкла применяться к несговорчивому характеру своей сестры; ее врожденная нежность оставалась неизменной, цельной и невозмутимой, всегда похожей на самое себя, точно покой замерзшей воды, которую бурный ветер так же мало приводит в движение, как нежный ветерок. Жорис менее ее примирился с такими капризами, как бы порывами ветра, противоречивыми случайностями. Никогда не иметь спокойной уверенности! К тому же нервное возбуждение заразительно. Он сам иногда чувствовал себя доведенным до крайности и замыкался в своей мужской гордости. Но это продолжалось недолго. Барбара, привыкшая к тому, что никто ей не противоречил, вскоре становилась точно безумной, бранилась, устремлялась на него. Однажды, не помня себя, опьяненная гневом, она произнесла ужасную угрозу, хриплым голосом, который было страшно слышать: «Я убью тебя»!

Жорис почувствовал жалость, дал пройти кризису, ощущая в глубине души бесконечное сострадание к этому бедному существу, конечно, не владевшему собой; к тому же, он сам находился так далеко, углубился в себя, в свою душу, в эту последнюю комнату, куда никто не входит. Там он находил Годеливу, молча улыбавшуюся в ответ на его любовь. Какое ему было дело до всего остального? Барбара, после таких сильных приступов, оставалась разбитой, — была точно комком тела и нервов, парусом, сброшенным с мачты. Она лежала долгое время неподвижно, усталая, страдающая из-за ужасной боли во всех членах: какие-то нити как будто вытягивались вдоль ее ног, спутывались на коленях, проводили свой моток к ее горлу, точно душили ее.

Она жаловалась Годеливе:

— Мне больно, мне больно!

И ее голос становился нежным, маленьким, тихим голоском больного ребенка, зовущего на помощь. Она свертывалась, точно хотела спрятаться, согреться.

— Мне так холодно!

Годелива, жалея ее, ухаживала за ней, укрывала ее шалями, гладила ее, и прикосновение ее рук благотворно влияло на Барбару, точно невидимая успокоительная жидкость. Тогда Барбара начинала себе отдавать во всем отчет, казалась смущенной своими выходками. Я не думаю, что говорю… Годелива отправлялась сейчас же к Жорису, чтобы утешить, успокоить его, вернуть его к ней, с целью попробовать исправить их отношения, привести к миру, если не к прощению. Но он отказывался с грустью.

— Она слишком сильно заставила меня страдать. Сознательно или нет, но она истерзала мое сердце!

Годелива старалась подействовать на сестру, отважилась нежно бранить ее:

— Ты причиняешь зло и себе и другим.

Но Барбара, не совсем успокоившись, снова раздражалась, начинала свои жалобы и гневные выходки, набрасывалась на Годеливу. Она высказывала порицание своей сестре, приписывала ей вины и проступки, находя обидное намерение или интонацию во всех ее словах.

— Я хотела бы умереть!

И она раскрывала вдруг окна, как будто с целью броситься в пропасть, быстро выходила, едва надев на голову шляпу, накидку на плечи, блуждала по набережной, быстрыми шагами, вдоль каналов, окрестных озер, точно желая броситься в воду и избирая место. Жорис, предупрежденный, отправлялся за ней, бледнея, точно готовясь упасть в обморок; сердце билось в его груди, как удары часов, от грусти, от страха скандала, а также от все более и более увеличивавшегося сострадания к этой бедной Барбаре, которую, как ему казалось, он более не любил, но все же не мог себе представить мертвою, обрызганною кровью от падения или увенчанною болотными травами Офелии.

Вопреки всему, он часто вспоминал начало их любви, представлял ее себе под белым свадебным вуалем, думая о прежнем, очень красивом ротике…

Барбара чувствовала упадок нервов, бесконечную меланхолию, усиливавшую сострадание к ней. Наступало ослабление, период изнеможения после периода экзальтации. Она имела вид человека, вышедшего из-под руин. Можно было бы подумать, что она долго блуждала под дождем. Что-то поблекшее исходило от нее. При виде нее являлась мысль о кораблекрушении; казалось, что она видела смерть.

Она точно сожалела, что избавилась от смерти, находилась в доме.

— Я вас стесняю, — говорила она иногда Жорису, — мы несчастны. Лучше бы, если бы я умерла.

Жорис вздрагивал; она, впрочем, ничего не подозревала о его любви к Годеливе, оставшейся скрытой и замкнутой в глубине его души. Но разве инстинкт иногда не угадывает?.Жорис отгонял эту мысль, внушавшую ему страх и напоминавшую ему о том, о чем он не хотел думать.

Напротив, если Барбара была больна, надо было ухаживать за. ней, лечить ее. Он пригласил доктора, предварительно переговорив с ним. Болезнь была ясна: малокровие и нервное расстройство, упадок древней крови, болезнь века, свирепствующая даже в таких отдаленных городах. У Барбары она была наследственною. Как избавиться от нее? С годами может наступить улучшение… В ожидании этого необходим некоторый курс водяного лечения, горный воздух, который умиротворяет и успокаивает. Кстати, Барбара была очень дружна со своими кузинами, жившими на водах, в небольшом немецком городке, где она бывала раньше. Она не отказывалась поехать туда. Но она хотела отправиться одна, желая как бы на время порвать с своею жизнью, уничтожить все связи, соединяющие ее со своими домашними, утратить всякое воспоминание о своем доме, где она провела такие мрачные дни, отправиться путешествовать, словно начать новую жизнь… Не было ли это раздражение, в особенности, против близких людей, одною из форм ее болезненного состояния? Она не захотела ехать с ними, отправилась одна, через несколько дней. Напрасно Жорис предлагал сопровождать ее. Годелива, со своей стороны, в особенности настаивала на том, чтобы ехать ей вместе с сестрой, намекала, находила серьезные причины, обещала молчать, быть нежной и ни в чем не препятствовать!

Годелива боялась, ужасалась остаться одной с Жорисом. Барбара, уезжая, поселила среди них опасность. Когда она была дома, Годелива чувствовала себя в безопасности. Разумеется, она могла уничтожить в своем сердце любовь к Жорису, так как она всегда любила его и даже показала ему это. Она думала без стыда о тех маленьких счастливых минутах, которые они дарили друг другу, или, так сказать, срывали тайком, как только находились вдвоем, как бы случайно: о быстрых объятиях, продолжительном пожатии руки, едва прильнувших устах, об этой любви, еще почти не получившей чувственной окраски, заключавшейся скорее в слиянии душ.

Годелива соглашалась на эти невинные поцелуи, которые казалось, ничем не отличались от поцелуев сестры и в которых она могла признаться, — если бы не внутреннее волнение, с ними связанное, точно божественное потрясение всего ее существа, как будто облатка с лицом Жориса нисходила в нее.

Разве это не было добрым делом, долгом семейного милосердия и человеческого сострадания — желать дать Жорису успокоение с помощью своей нежности, смягчить своими молодыми устами его сухую и душную жизнь? Нет! У нее не было основания краснеть за свою любовь, о которой она осмеливалась беседовать с Богом. Но теперь, когда уехала Барбара, она стала смутно подозревать, что все изменится: окончится безопасность, невинная близость, простительные вольности, незапятнанная любовь, которая могла продолжаться до конца их жизни. Они должны были остаться одни, следовательно, быть свободными и подвергаться дурному искушению.

Вечером, за столом, ужиная вдвоем, они испытывали смущение. Годелива покраснела, занимая место, она поняла, что отныне всегда будет краснеть в присутствий Жориеа. Последний улыбался, радовался, удивленный и взволнованный. Неужели случайность захотела, но крайней мере, на время изменить их судьбу? В их доме они были вдвоем, вполне вдвоем, вокруг лампы как двое счастливых супругов. Это могло бы случиться, и случилось на один миг!..

Вечер, проведенный в близости, почти супружеской! Жорис стал откровенным, излил всю свою душу. Годелива слушала, соглашалась… Она села за свое кружево, играла коклюшками, часто рассеянная, но успокоенная игрой нитей, которыми она долгое время занимала свои руки, боясь, чтобы Жорис не завладел ими…

Глава VI

Любовь расцвела в их сердцах, как весна! Достаточно было одного солнечного дня, чтобы покраснели все персики, покрылись листьями старые стены. Их предрассудки, опасения, сомнения мгновенно исчезли под этим расцветом, этим поднимающимся весенним ароматом. Они поняли, что не следует более упорствовать. Наступило наконец ожидаемое время, неизбежное событие! Это было естественное проявление природы, их воли, торжествующей после стольких испытаний и ожиданий! Они были давно обрученной четой, разлученной временем и морем, снова соединяющейся после того, как они заслужили это. Не надо было благословлять за это случай. Более таинственные причины все устроили: постоянно усиливавшаяся нервность Барбары, разрыв их семейной жизни, этот одинокий отъезд, оставивший их вдвоем, во власти друг друга. В действительности, закон их жизни снова вступал в свои права, или она начинала течь по своему руслу, после того как на одну минуту она исчезла в камнях и под землею. Все то время когда они не могли видеть в ней друг друга, она точно потерялась. Теперь они снова находили свои лица отраженными в течении своей жизни.

Казалось, что все остальное было так коротко, так несущественно, так мало реально и уже скрылось!.. Не прошло еще двух дней, как уехала Барбара, и они очутились вдвоем, им уже стало казаться, что они всегда жили вместе. Примерная супружеская жизнь! Чета, трепещущая до конца своих дней, как в минуту первого экстаза! Взаимное понимание, неомраченное никогда никакими раздорами! Жорис все еще очаровывался прелестью Годеливы, ее ангельским настроением, всегда ровным, как будто ее душа была под стеклом и до нее не доходили и не могли оказать на нее воздействия ни расстроенные нервы, ни слова, ни ветер, ни какая-нибудь житейская пыль…

Ах! какую уверенность дает близость такого человека в цоме, любовь которого является неугасимою лампадою!

Жорис сравнивал, вспоминал еще иногда безумный огонь, каким являлась Барбара, казавшаяся ему всегда обжогом или полумраком… Как тяжело было ему сознавать что он обманулся, послушался дурных советов колокола, был так мало предусмотрителен, когда спускался с башни!

Он теперь думал о том, каким чудным существованием была бы его жизнь, в случае, если бы он избрал Годеливу! И это могло бы быть, это было бы, если бы Барбара, вмешавшись, не уничтожила и не разрушила мгновенно всего их будущего одним неизгладимым поцелуем.

Но теперь ошибка исправлялась сама собой. Обстоятельства являлись сообщниками. Сам Бог, казалось, искушал их.

Настал час, чтобы изменить их судьбу.

В продолжение целого дня они наслаждались отрадною иллюзнею, что ничего не случилось из того, что произошло. За столом, когда они были в двоем, у них ни разу не было ощущения пустого места, и никогда отсутствующая Барбара не становилась между ними.

Только вечером, при приближении времени сна, Жорис начал приходить в смущение, волноваться; он молчал, предоставлял себе Годеливу в ее комнате, среди белых тканей. Он воображал ее себе, вспоминая тот вид, который она имела когда-то, едва причесанная, в домашнем утреннем платье, когда она еще не подозревала, что все это могло действовать на него возбуждающим образом и подготовлять будущие видения. Жорис представлял ее себе розовой на подушке, окруженной светлым потоком ее волос, точно орнаменты вокруг ее головы. Он так хотел увидеть ее спящей!

Вечер тянулся. Никто не осмеливался подать знак к разлуке. Казалось даже почти ненормальным покинуть друг друга. Они проводили целый день вдвоем, только вдвоем, как восторженная чета, идеальные возлюбленные, напоминающие друг друга, думающие одно и то же, не говоря друг другу об этом, настолько единодушные, что они даже молчат вдвоем, чтобы дать своим душам вступить в общение. Это продолжалось давно, всегда, с той далекой поры, когда их души были обручены. В этот вечер Жорис был более чем когда-либо взволнован, более нежен. Он проводил Годеливу в коридор, по лестнице, когда она уходила в свою комнату. На пороге он хотел проститься, взял ее за руку, прильнув своим лицом к ее личику. Он представлял себе их прошлое. Годелива сейчас же полюбила его, а он в сущности любил только ее. Это была вина Судьбы. Но Судьба теперь уступает, отдает их друг другу. Будут ли они теперь бороться сами с собой?..

Годелива, такая чистая, не была все же наивной. Она отгадала, поняла нежную мольбу Жориса, вся дрожа от его слов, ласк, волнения, пламенного, ставшего снова юношеским лица. В то же время она испугалась той великой тайны, которой она не знала, и спросила изменившимся голосом:

— Чего недостает нашему счастью? Жорис заглушил ее слова поцелуем. Годелива прошептала еще раз:

— Было бы так хорошо, если бы все оставалось по-прежнему.

Жорис сказал ей:

Кто узнает об этом?

— Бог! — быстро ответила Годелива.

В тот же момент она отстранилась, испугавшись, вдруг овладев собою. Бог! Это слово прозвучало среди ее смущения, в начале ее уступки, как одинокий удар колокола, еще более трагический оттого, что он был один. Ее лицо приняло торжественное выражение, изменилось, точно осветило мрак. В ее глазах вспыхнула уверенность, как заря. Она взглянула на Жориса, прямо в лицо, с радостным выражением. Она взяла его за руку, без всякой чувственности, точно прикасаясь к цветам. Она произнесла голосом, читавшим молитвы вслух:

— Да, мы должны принадлежать друг другу! Но не так. Мы прежде пойдем в церковь. Я могу признаться в своей любви самому Богу, чтобы Он благословил нас. Хочешь, Господь обвенчает нас? Завтра вечером, в приходской церкви… После этого я не буду принадлежать себе… я буду твоей… твоей женой.

На следующий день, около шести часов, Годелива отправилась в собор St. Saveuor Жорис выбрал эту Церковь, находя ее более красивой и желая, чтобы их любовь была окружена красотою. Она вошла через боковую дверь, и ждала, как было условлено, в одной из часовен придела. Не понимая почему, она боялась. Кто мог бы отгадать? Кто мог заподозрить их в чем-нибудь, увидев их вместе? Разве она не была сестрой его жены, с которой он имел право выйти, войти в церковь, немного помолиться? Однако она смотрела с небольшою тревогою на редких прихожан, рассеянных по церкви. Это были женщины из народа, смирённые служанки Бога, почти скрытые в своих широких плащах, капюшон которых расширяется кверху, как чаша со святой водой. Они все более сливались с наступающими сумерками. Только окна еще немного были видны. Розетки на них имели вид колес. Они напоминали сильных, гордых, неподвижных павлинов. Полная тишина. Только раздавался треск нескольких свечей, скрип дерева в исповедальнях или сидениях, неопределенное дыхание уснувших предметов. Пламенная живопись на стенах и колоннах бледнела. Невидимый покров спускался на все предметы. Царил слабый аромат ладана, покрытый плесенью славы, пылью веков. Лица на старых картинах словно умирали. Приходила мысль об останках, сохраняющихся в раках.

Годелива ждала, немного волнуясь и ощущая грусть. Она встала на колени, осенила себя крестом, стала искать в своем молитвеннике службу, совершаемую при венчании. Когда она нашла ее, она снова перекрестилась и начала читать вступительную молитву, устремив глаза на страницу, произнося слова медленным движением уст, чтобы избавиться от всякого отвлечения, которое было бы кощунством. Несмотря на это, она плохо следила за текстом, беспокоясь и дрожа, поднимаясь каждую минуту, смотря позади себя до самой глубины церкви, при малейшем шуме шагов, раздававшемся по каменным плитам.

Сложив руки, устремив глаза на алтарь, она горячо молилась золотому Пасхальному Агнцу, отмеченному крестом, который был изображен на жертвеннике: «Боже, скажи, что я не оскорбляю Тебя и что Ты меня прощаешь! Я так много страдала! Ты не запрещаешь любить! Я люблю его. я всегда любила его, я давно обручена с ним. Я избрала его перед Тобою, Боже! Я избрала его моим единственным супругом навсегда. Если он не муж мой перед людьми, он будет моим перед Тобою. Боже мой! Скажи, что Ты меня прощаешь! Скажи, что Ты благословляешь меня. Скажи, что Ты, Боже, соединяешь нас, обручаешь, взяв с нас клятву…»

Вдруг она обернулась: раздавался шум шагов; кто-то приближался в наступавшем мраке, и это должен был быть Жорис. Она увидала его своими духовными очами. Она задрожала и почувствовала, что страшно побледнела. Кровь отлила от ее лица, прилила к сердцу, как красный и теплый поток. Она почувствовала в груди теплоту, точно ласковое прикосновение счастья, как будто внезапно распустившаяся роза вносила туда весну.

Человеческая тень увеличивалась, остановилась позади нее и прошептала: «Годелива», очень нежно, над ее плечом.

— Жорис, это ты? — сказала она, еще немного взволнованная, плохо доверяя своему счастью.

Затем она. указала ему стул, который приготовила возле себя. И, не смотря на него, молча она открыла молитвенник и снова начала читать обряд венчания. Жорис смотрел на нее. охваченный этим ангельским мистицизмом, волновавшим его, преображавшим будущую вину. Она призналась Богу без угрызений совести, с радостью и уверенностью, как будто она видела Его из глубины Его таинственного рая, дающим свое согласие и благословляющим их. Все это не было для нее только внешним подобием, созданным, чтобы обольщать или оправдать себя. Ей казалось, что она совершала настоящее венчание. Может быть, она была права с точки зрения Вечности… Жорис чувствовал большую радость. Он был растроган, что она постаралась хорошо одеться, приколоть скрытые драгоценности, целый роскошный убор, незаметный под ее длинным плащом, который, однако, она должна была скинуть по возвращении.

После долгой молитвы он увидел, что она снимает перчатки. Заинтересованный, он смотрел на нее. Что она будет делать? Она вынула из своего кармана коробочку, взяла оттуда два массивных золотых кольца… Набожно она надела одно на палец, затем, взяв за руку Жориса, она надела ему другое кольцо… И, продолжая держать его руку в своей, в этом целомудренном пожатии, как будто священник покрыл их своею одеждою, она спросила его голосом, полным доверчивой нежности:

— Ты будешь всегда любить меня?

Их кольца прикоснулись, поцеловались, как кольца мистической цепи, которую Бог только что благословил, соединив их неразрывною, законною любовью!

Годелива начала снова молиться; она не защищала больше их любовь перед Небом; теперь она была охвачена экстазом и беседовала с Богом о своем счастье.

Посреди движений и волнений, вызванных этим обменом колец, она не позаботилась о своих перчатках, которые она сняла. Уходя, она стала искать их. Они упали на пол. Жорис нагнулся, поднял их; тогда он заметил, что их стулья стояли на одной из тех надгробных плит, которыми во многих местах выложена церковь St. Saveuor; в этой часовне был целый ряд могильных плит из камня, некоторые — с почерневшими изображениями знатного господина или дамы, представленных среди неподвижных складок савана, окруженных кистями винограда и евангельскими атрибутами.

Годелива тоже заметила это. Надгробный камень был у них под ногами; можно было прочесть на нем даты очень далекой кончины, разобрать стертые буквы имени, в свою очередь, исчезавшего на камне, разлагавшегося, возвращавшегося в небытие… Погребальная эмблема! Как она не заметила этого, выбирая место? Их любовь родилась среди смерти…

Впрочем, неприятное впечатление сгладилось. Их счастие было из рода тех, которые не омрачаются даже смертью, как счастье влюбленных, которые вечером, летом, на деревенских ярмарках, удаляются от танцев и идут, отдаваясь своей любви, поцелуям и объятиям, к стенам кладбища.

Соединение Любви и Смерти! Страсть Жориса и Годеливы от этого была еще сильнее.

И в этот вечер, когда они принадлежали друг другу, им казалось, что они умерли немного один в другом!

Глава VII

Какое мгновенное забвенье дарит нам любовь! Влюбленные чувствуют себя точно на острове, волшебном острове, где ничто не напоминает более о старом континенте. Они довольствуются только собой! Они возвращаются к примитивной жизни. Нет более честолюбия, искусства, выгод: царит только одна торжественная праздность, во время которой душа, свободная от всего постороннего, прислушивается, наконец, к своему внутреннему голосу.

Годелива чувствовала себя очень счастливой. В ней не пробуждались еще угрызения совести. У нее было ощущение, как будто любовь окружала ее, точно благодать, и избыток ее внутренней радости напоминал ей время ее первого причастия, когда каждое утро она продолжала чувствовать в себе присутствие Бога. Теперь она точно получила причастие любви.

Жорис тоже почувствовал свежесть и прелость выздоровления. Его прежнее существование, мрачные дни, раздражительность Барбары, злость при мысли о минувшем счастье, все исчезло, стало уже неясным. Точно все это произошло с другим или в другой жизни! Он удивлялся, что прежде так страстно относился к целям, казавшимся ему теперь тщетными. Что такое была эта любовь к городу, как не искусственная и холодная страсть, которою он обманывал себя в своем одиночестве? Это была любовь подземелья. И как опасно любить смерть, когда есть жизнь, совсем простая и такая чудесная! Любовь — единственное благо. Жорис долгое время не знал ее. Он создал себе другой смысл в жизни и парил в течение долгих лет в мечтах, т. е. во лжи. Он понял теперь, что эта мечта о красоте Брюгге призрачна и обманчива. Даже если бы он осуществил ее, она не принесла бы ему никакого реального счастья и оставила бы в нем ощущение потерянных лет, загубленной жизни. Надо пользоваться временем, создавать себе безотлагательные радости, смешивать свое телесное существо с солнцем, ветром, цветами, а не стремиться постоянно к недосягаемой Высоте!

Жорис жил, ничего не делая, наслаждаясь счастьем. Его любовь удовлетворяла его. Годелива одна занимала его дни. Фасады оставались наполовину реставрированными, в ожидании его доброй воли, чтобы избавиться от лесов, сбросить эти занавески и пелены и воспрянуть исцелившимися от болезненной старости. Его проекты были заброшены, как и реставрация старого здания Академии, планы которой он начал составлять, думая восстановить ее при помощи больших суровых линий, что принесло бы ему еще новую славу.

Слава? Ах. призрачный обман! Как можно для ее посмертных обещании не давать себе жить?

Жорис отдался течению дней. Они проходили, быстрые и восторженные. Разве у влюбленных, в начале их любви, все время не занято? У них есть деятельная внутренняя жизнь. Они создают себе сложные, тонкие и нежные отношения. Они хотят все знать друг про друга, поверять друг другу все, что чувствуют, каждую минуту, цветок каждой мысли, распустившийся в их душе, тень малейшего облака, проносящегося там… Каждый из них одновременно живет в двух душах.

Им нужно так много сказать друг другу! Всю их историю, историю их дней и ночей, доходя до самого детства, все, что они видели, чувствовали, делали, мечтали, оплакивали, любили, — их сны и их кошмары, все без исключения, подробно, с оттенками, так как они ревнуют к самому отдаленному прошлому и к самым мелким тайнам. Божественная нагота любви! Душа также открывает один за другим свои покровы и показывается вся!

Жорис встречал со стороны Годеливы одну нежность за другой. Очаровательное существо, всегда согласное, сговорчивое, сочувствующее и одаренное таким тонким и ясным умом!

Жорис спрашивал Годеливу:

— Итак, ты первая полюбила меня?

— Да, сейчас же, как только ты пришел в дом моего отца.

— Почему ты не сказала?

— Почему ты не заметил?

Они оба понимали, что такова была их судьба, — не принадлежать сейчас же друг другу. Жорис подумал о башне, о колоколе Сладострастия, искусившем его страстью к Барбаре, о всем этом таинственном заговоре башни, откуда он всегда спускался, не понимая, что с ним происходит, спотыкаясь и плохо различая людей.

Он сказал, как бы про себя, с меланхолией: Я так часто ничего не вижу в жизни!

Затем он спросил Годеливу:

— Почему ты меня полюбила?

— Потому, что у тебя был грустный вид!

Она рассказала ему тогда одну историю из своего детства, короткое и наивное увлечение в пансионе, которое захватило ее душу, также при помощи сострадания. Она училась у урсулинок. Священник преподавал им Закон Божий. Он не был ни молодым, ни красивым со своим широким носом, своими щеками, покрытыми жесткими и черными волосами. По его глаза утопали в грусти: казалось, что он носит в себе свое сердце, точно большую гробницу. Ученицы находили его безобразным и смеялись над ним. Она, видя, как он был всем антипатичен, приняла в нем участие, молилась за него и, чтобы утешить его. вела себя примерно на его уроках.

Он был ее духовником; она часто ходила исповедоваться. Он отпускал ей грехи, нежными словами, ласково обращаясь к ней: «мой дорогой друг, моя дорогая маленькая сестра. Те дни, когда она его не видала, казались ей пустыми и длинными. Когда он входил в класс или церковь, она чувствовала, что краснела, затем сильно бледнела. Вечером, в дортуаре, зимою она думала о нем, писала на замерзших стеклах его имя, которое словно вырастало там среди кружев.

Разве это не была уже любовь?

В то же время настала пора годичного покаяния, ужасных проповедей о грехе и аде. Ей казалось, что Бог заботился о ее спасении, посылал проповедника, рисовавшего адский огонь. Она чувствовала в себе смертельный грех, поддаваясь искушению любви к священнику.

Жорис слушал любопытную историю, наивную как легенда. Он представлял себе Годеливу ребенком, с ее косою медового цвета на спине, с видом маленькой жертвы, страдающей за свою нежность и стремление утешать, которое могло привести ее к неведомой развязке.

— Я ужаснулась, — продолжала она, — и на следующий день преклонила колена у исповедальни того, кого я еще любила, так как я его любила, несмотря на проклятие проповедника, покаяние, — несмотря на запрещение Бога! Даже в эту торжественную минуту, когда мне надо было обвинить себя.

— Мой отец, у меня на душе большой грех, и я не смею сказать вам.

— Почему? — отвечал он. — Мне вы можете все доверить.

— Нет! в особенности вам я не посмею этого сделать.

— Скажите! это необходимо, — проговорил он. — Вы не захотите огорчить Бога, огорчить меня?

„Тогда я не могла дольше молчать. В его голосе было столько меланхолии, которая была как бы отголоском прежних огорчений! Покраснев, я быстро призналась ему:

— Мой отец, я слишком сильно люблю.

— Но Бог не запретил любить. Кого вы любите? И почему вы знаете, что любите слишком сильно?

Я замолчала. Я не смела сказать.

Он очень искусно настаивал, ворчал, в особенности говорил с грустью, и только одна его грусть повлияла на меня, заставила меня решиться. Внезапно, точно тяжесть, которую я не е силах была нести, свалилась с моего сердца, — я прошептала ему чуть слышным и быстрым голосом:

— Это вас. я слишком сильно люблю!

Священник не улыбнулся, оставался одну минуту молчаливым; когда я, полная тревоги, взглянула на него, я увидела на его суровом лице расстроенное выражение. Его глаза смотрели вдаль, очень далеко, конечно, в его прошлое, когда он знал любовь, призрак которой напомнила ему моя наивная детская любовь. Люди хотят забыть… Голос приходящего ребенка снова напоминает о прошлом.

Он быстро отпустил меня, приказав реже ходить к исповеди.

В заключение Годелива сказала:

— Ты видишь! Тебе не к кому меня ревновать. Это моя единственная любовь до тебя. Тебя я тоже полюбила, потому что ты был грустен. Но ты красив и ты будешь велик!

Жорис улыбался, растроганный нежной историей и этим призванием утешительницы, так рано сказавшимся у Годеливы. Для него она сделала больше, чем утешила его; она уничтожила у него всякую печаль, всякое горькое воспоминание и разочарование. Она возвратила ему любовь к жизни. Он почти не сожалел более об ошибке их двух сердец, которые так долго искали друг друга и страдали от своего одиночества. Они нашли друг друга, и будущее улыбалось им. Все прошлое исчезло. В сильном опьянении они забывали, что отсутствие Барбары будет кратковременным, что она должна вернуться, стать между ними, омрачить их, как тень, падающая от башни. Им казалось, что их счастье будет продолжаться вечно! Они жили как бы в Вечности, Вечности, где их было только двое!

Это приводило их к неосторожности, в этом провинциальном городе, где за всеми подсматривают; они совершали уединенные и долгие прогулки, которые вскоре стали комментироваться в дурную сторону.

Они же не подозревали ничего…

Вечером они любили отправляться к озеру Любви, прелестному озеру, мечтающему в зеленом предместий, прилегающему к монастырской обители. Не было ли это то озеро Любви, воде которого народное верование приписывает власть делать людей безумными от любви и заставлять их любить до смерти? Впрочем, ни одна волшебница не вливала туда свой напиток. Никакой заразы безумия не распространялось от этих тихих берегов… Когда“ Жорис и Годелива приходили туда, при наступлении ночи, едва легкий ветерок колыхал тополя на берегу, заставляя их издавать тихие жалобы. Сюда долетали только отзвуки молитв, отголоски колокольного звона, отраженного шпицами и крышами.

Почему же эта вода пробуждает безумную любовь? Почему заставляет она любить вечно? В особенности, она, в которой отражаются только изменчивые очертания всегда движущихся северных облаков… Жорис вздрагивал от слишком большой радости. Годелива улыбалась нежным звездам, воде, ненюфарам, покрывавшим се поверхность, которые она хотела сорвать.

Они шли, почти обнявшись, взволнованные от окружающей ночной тишины, не думая о том, чтобы кто-нибудь из прохожих мог заметить их, догадаться, открыть их преступную любовь. Они не думали более о Барбаре, как будто были вполне свободны и могли располагать своей судьбой.

Быть может, волшебство озера Любви уже делало свое дело, доводя их до бесполезной неосторожности и безумной любви, которая смеется над всем миром?

Глава VIII

Жорису захотелось свести Годеливу на башню. Это склонность всех влюбленных — показать те места, где они живут. Надо, чтобы они все знали друг о друге. Присутствие дорогого существа освятит обстановку. Годелива, конечно, с радостью согласилась не столько ради удовольствия побыть в таинственной башне, или услыхать вблизи игру колоколов, видеть Жориса за клавишами, застать расцвет этих печальных цветов звука, от которых она до сих пор знала только лепестки, обсыпавшиеся на нее и на город… Ей хотелось, в особенности, побыть там, чтобы еще ближе войти в жизнь Жориса, увидеть ту стеклянную комнату, о которой он часто говорил, которую он называл самой дорогой для него в жизни, комнату, где он так много думал, сожалел, надеялся и, конечно, страдал… В этом замкнутом пространстве должна была быть некоторая часть его души, которую она еще не знала. Однако она очень беспокоилась:

— Что, если кто-нибудь увидит меня?

Жорис убеждал ее, что очень легко войти, не бывши никем замеченной; к тому же, ничего не было бы странного в том, что ей пришла фантазия посетить башню, проводить его туда…

Они поднимались вместе. Годелива сейчас же взволновалась от этого мрака, от свежести подземелья. Ей казалось, что они идут умирать вдвоем. Из-за витой лестницы она прижалась к стенам, и у нее кружилась голова. Жорис дал ей в руку веревку от лестницы, — грубый крепкий канат, служащий перилами, — который указывал ей путь. Она тянула его, как якорь, в надежде вскоре очутиться наверху, где был свет.

Восхождение было продолжительно. Они миновали широкие площадки, где раскрываются пустые залы, точно житницы молчания. Затем надо было снова двигаться вперед во мрак. Годелива не смела посмотреть, боясь упасть, быть задетой летучими мышами, крылья которых, как ей казалось, раскрывались и закрывались вокруг нее. Ей представлялось, что это — кошмар, в котором краски сливаются, формы и звуки соответствуют друг другу и изменяются. Жорис говорил с ней, пробовал успокоить ее, шутил, чтобы придать ей бодрости. Годелива отвечала и двигалась, точно сомнамбула. Она боялась, в особенности, потому что не видела более Жориса, сливавшегося с тенью, не сознавала, что с ней происходит, точно потерялась во мраке.

Раздавались только их два голоса, искавшие наугад друг друга.

Годелива видела, как они миновали, точно при свете ночной грозы, таинственные двери, срубы, трагические, как виселицы, расположенные рядами колокола, в особенности, колокол Победы, одинокий в своем большом дортуаре, в бронзовой одежде, почти до пола, как бы в черной рясе осужденного на вечные мучения монаха…

Они все еще поднимались, точно пленники ступенек и башни. Это была как бы площадка на высоте, высоко стоящая тюрьма. Годелива никогда так не боялась, чувствуя поистине панический страх, физический ужас, который она не могла побороть. Когда настанет освобождение? Вскоре с высоты показался свет; голос Жориса, шедшего впереди, раздался среди большого света. Тогда она почувствовала над своей головой как бы зарю. В то же время подул сильный ветер и сдул с ее лица мрак.

Они дошли до площадки, проникли в стеклянную комнату, окна которой открывались на весь пейзаж города, огромные зеленеющие деревни Фландрии, северное море, переливающееся на горизонте. В углу находилась клавиатура из пожелтевшей слоновой кости, которая как бы ждала…

Годелива сейчас же поразилась, пришла в восторг.

— Ты здесь играешь?

— Да, сейчас ты услышишь мою игру.

— Я теперь рада, что пришла сюда, — продолжала она. — Но эта бесконечная лестница ужасна! А здесь так хорошо, так красиво!

Она захотела посмотреть горизонт. Жорис привлек ее к себе и поцеловал.

Я так рад, что ты здесь. Впрочем, — прибавил он, — ты уже отчасти приходила сюда. Помнишь твою фразу в начале нашей любви: «Если бы Богу было угодно!» Маленькую фразу, решившую все? На другой день я должен был играть. Когда я поднимался, мне казалось, что маленькая фраза тоже поднимается, идет впереди меня по ступенькам, бежит, снова возвращается. С тех пор я не был здесь одиноким. Маленькая фраза, явившаяся твоим голосом, жила здесь возле меня.

— Дорогой мои! — сказала Годелива. Она обняла его и прибавила: — и здесь ты страдал?

— Столько страдал, если бы ты знала! — отвечал Жорис. — Моя жизнь была точно темным восхождением, которое мы только что совершили, но которое всегда вело к свету. Башня спасла меня.

Он рассказал тогда, как он утешал себя и увлекался, повторяя себе: «выше жизни!», как будто он вырывался на свободу, покидал свои горести, поистине овладевал ими, чувствуя себя на такой высоте, что они переставали быть видимыми, а следовательно, и существовать.

— Посмотри, как все мелко там внизу!

И он указал Годеливе на разбросанную жизнь, отдаленный город, пестрые, как ковер, поля. Он указал ей озеро Любви, дорогое место их вечерних прогулок, казавшееся таким маленьким, таким прямолинейным. Это озеро было точно зеркалом бедняка, скромным алтарем, со всеми ненюфарами, как бы приношениями… Как? Это было оно? Значит, любовь занимает так мало места?!

Он указал ей также, почти против них, их старый дом на Дойвер, почерневший и раскрашенный среди занавесей из деревьев на набережной. Он казался маленьким, со своею укороченною тенью, похудевшим и измученным, точно железная драгоценность. Впрочем, некоторые детали выделялись. Они сочли окна, неожиданно волнуясь, глядя друг на друга с пламенным взором, устами, готовыми для поцелуя. Их взгляды одновременно остановились на незабвенной комнате. Благодаря этому постоянному общению влюбленных, они оба, в одно и то же время, подумали об одном и том же. Мгновенно все воспоминания поднялись к ним снизу. Стекла брачной комнаты засветились, прозрачные и возбуждающие. Это было пламенное представление их первой ночи, их первых поцелуев.

Они обнялись. Годеливе казалось, что город отстранялся, уменьшался, переставал существовать, в то время как они оба, обнявшись, поднимались еще выше, покинули уже башню, растворялись под ласками ветра и облаков, достигали неба…

Между тем час игры наступил. Жорис сел за клавиши. Годелива слушала, сначала разочарованная. В игре ничего не было, кроме резкого и отрывистого концерта, казавшегося таким нежным на улицах города, только благодаря расстоянию. Ведь отдаление создаст тоску! Колокола наверху пронзительно звучали, как деревенский хор певцов, поющих наудачу.

Однако Жорис играл как можно лучше, возбуждался в честь Годеливы. Зазвучали басы в древних фламандских песнях: лучше, чем сопрано колокольчиков, напоминавших ангельские звуки только на отдалении, большие колокола исполняли благородные мелодии, подобные шуму органа и леса и увлекшие Годеливу. Она отдалась этому звучному пению, которое /Корне создавал для нее и в котором как бы изливалась его душа.

Вся башня воспевала любовь!

Некоторые редкие прохожие на площадях, несколько праздных жителей в своих домах одни только обратили внимание на эту помолодевшую музыку, на эти цветы звуков, падавшие как бы освеженными на крыши и улицы. Какая неожиданная весна расцвела там, на высоте? Что такое произошло со старыми колоколами, что они пели так громко, точно лихорадочный румянец покрывал их черную бронзу?

Когда Жорис кончил, он повел Годеливу к маленькой лестнице, поднимающейся на самую высокую площадку, — еще несколько ступенек… Годелива увидела тогда дортуары колоколов, все расположенные там колокола с их надписями, датами, гербами, вылитыми на металле. Здесь была видна различная медная окись веков: тоны офорта, странная оксидировка, ржавчина, как бы светотень Рембрандта. Урны еще двигались, точно дрожали от пения. Один огромный колокол в особенности привлек внимание Годеливы; он был выше ее и висел на массивных перекладинах. Он был весь покрыт рельефными украшениями… Годелива хотела подойти к нему. Жорис быстро остановил ее, увел прочь.

— Нет, не ходи туда!..

Его голос задрожал от внезапного волнения. Это был страшный колокол, колокол Сладострастия, со столькими опрокинутыми телами, сосуд, полный греха, дароносица ада. Годелива не должна была узнать о нем. Ее глаза были слишком чисты, чтобы увидеть этот неподвижный разврат. К тому же колокол Сладострастия был колоколом Барбары. Этот колокол искусил его, сблизил с Барбарой, был причиною всего его несчастья. Годеливе не следовало подходить к нему.

Жорис увел ее, проводил к другому колоколу, к тому, который звонит часы, так как скрип проволок, приводящих в движение молотки, предупредил его… Через минуту огромный молоток поднялся, затем ударил по звучному металлу. Можно было бы подумать, что удар посоха поразил безмолвие. Час пробил.

Жорис и Годелива слушали, став серьезными. Прошел целый час, невозвратный час, который они никогда не могли уже забыть или пережить снова, самый чудный час в их жизни, самый возвышенный час их любви, поднявшейся так же высоко, как башня.

Быстро возвращаясь по ступенькам лестницы, уже охваченные страхом за будущее, они сознавали, что спускаются с высоты своей любви…

Глава IX

Барбара вернулась через месяц. Ее здоровье, тем более — ее настроение, вовсе не улучшилось. Приготовления к отъезду, расстройство нервов во время путешествия, — все это, как всегда, снова раздражало ее. Она казалась еще более нервной, возбужденной. Ее лицо стало бледным. Жорис подумал об ее слишком красном ротике, теперь поблекшем. Будущее представлялось ему мрачным от угроз и тревог.

Но любовь Годеливы восполняла все. На нее также подействовало возвращение сестры, и она сказала об этом Жорису.

— Что из этого, если ты со мной? — ответил он.

Их полное счастье принадлежало к тем, которые ничем не омрачаются. Они оставались еще возбужденными, обменивались своею любовью, которая соединяла их, подобно тому как между небом и водою образует связь отражение луны. Они были взаимно озарены ею. Те, кто любит, не догадываются об этом, но ходят как бы в сиянии. Печаль — это закон природы: это мрачная одежда, которую носит все человечество! Как только какая-нибудь чета ощущает радость, это настолько неестественно и выходит из правил, настолько дерзко, что она кажется облеченною в свет, в лучезарную одежду рая, откуда она вышла и куда возвращается. Таким образом, счастье бросается в глаза.

Невозможно было, чтобы Барбара не заметила вовсе перемены, совершившейся в Жорисе и Годеливе. Если они одновременно счастливы, значит, их счастье взаимно. Она заметила некоторые признаки большой близости между ними. Прежде они никогда не говорили на ты, теперь Жорис сказал ей ты несколько раз и неловко поправился. В то же время Барбара получила анонимные письма, — позорный прием, но очень распространенный в провинциальном городе, где злословие, зависть, дурные поступки растут так же быстро, как трава на улицах. Ее поздравляли с. возвращением; над ней смеялись* что она оставила свою сестру вдвоем со своим мужем; ей называли место и время их вечерних прогулок, удостоверяя, что они носили чувствительный и подозрительный характер; ее уверяли, что однажды они вместе вошли в башню.

Ничто не ускользает в этом незанятом и суровом городе, где дурное любопытство доходит до изобретения того, что называют espion, т. е. двойного зеркала прикрепленного к внешней стороне окна, чтобы можно было даже изнутри домов следить за тем, что делается на улицах, наблюдать за приходом и уходом, узнавать этим путем о прогулках, встречах, жестах которые кажутся невидимыми, выразительных взглядах… Барбара, начиная подозревать, была совершенно подавлена, не вполне доверяла, несмотря на полученные ею улики.

Она была оскорблена в своей гордости. Уже давно она ничего не чувствовала к Жорису, охладела к нему и ко всем его ласкам. По ее самолюбие возмущалось в особенности от сознании, что она была заменена и обманута своей собственной сестрой. Она отказывалась этому верить. Нерешительность! Убедиться, затем оттолкнуть эту мысль! Найти предположение сначала очевидным, потом неправдоподобным! Два полюса! Колебания, как у барки между противоположными краями волны. Самое худшее, это — бесконечные сомнения!

Барбара размышляла ощупью, сопоставляла шансы, изучала факты, анализируя двух соучастников. Разумеется, Годелива отличалась слащавою нежностью, а эта манера часто совмещается со скрытым обманом! Барбара почувствовала злобу, ненависть по отношению к сестре, которая, во всяком случае, перешла за дозволенную близость, что вызывало ее собственное подозрение и те догадки, о которых писалось в анонимных письмах.

Годелива ни о чем не догадывалась, удивлялась нетерпеливым выходкам Барбары, которая теперь одинаково сердилась и на нее. До этих пор она ее щадила, и это помогало ей успокаивать ее, вмешиваться с успехом. Теперь она сама, как Жорис, была жертвою ее прихотливого настроения, врывавшегося, точно буря, в дом. Но они не замечали ее, едва волновались, глядя вдаль, и их души сейчас же соединялись, когда начинались сцены. Они быстро замолкали, ничего не отвечали, и их души молча обменивались нежными словами.

Они редко оставались вдвоем, Барбара следила за ними, — по им было достаточно минуты, чтобы обнять пли поцеловать друг друга, позади двери, на площадке лестницы. Это было точно краденое счастье! Они срывали мимоходом один у другого радость, как плоды. Этого было достаточно, чтобы скрасить целый день. Их великое счастье заключалось в одной минуте, — как целый сад может сосредоточиться в одном букете. Чудная минута, как бы наполнявшая благоуханием одиночество их комнаты! Как сильна любовь, возбуждаемая ожиданием. Может быть, любовь, как счастье, усиливается препятствиями.

Разлученные, Жорис и Годелива сильнее жаждали друг друга. Несколько раз они согласовали свои прогулки, встречались вне дома. Барбара следила за сестрой, но на большом расстоянии, и быстро теряла ее в лабиринте брюжских улиц, кривых и извилистых.

Жорис и Годелива страдали от того, что не могли беседовать, живя вместе. Барбара теперь была всегда с ними, ложилась только, когда они расходились, не оставляла их вдвоем.

Они чувствовали, что им столько нужно было сказать друг другу!

— Будем переписываться? предложила однажды Годелива.

Она всегда ощущала потребность писать, открыться на бумаге, признаться самой себе в своих чувствах. Еще ребенком она обращалась с письмами к Христу, когда была маленькой пансионеркой и ощущала любовь к Богочеловеку, статуя Которого находилась в часовне, с чудным лицом, окаймленным волосами, и поднятыми тонкими руками, указывавшими на груди Святое Сердце, воспаленное любовью. Она писала Ему вечером, в классе и при первой же еженедельной прогулке учениц, бросала письмо тайком в почтовый ящик, поставив вместо адреса на конверте: «Господину Иисусу»… Она была убеждена, что это принесет ей счастье, даст то, о чем она просила, и, может быть, дойдет до неба.

Теперь она стала излагать в письмах к Жорису все то, что не могла ему сказать, то, что беспрестанно при совместной жизни поднималось у нее в душе и что надо было подавлять. Вечером, вернувшись в свою комнату, она часто писала до поздней ночи. Ей казалось, что она тогда находилась одна с ним. Она снова обрела его. Она говорила с ним на бумаге. Она отвечала только на то, о чем он шептал ей за плечом, в темноте. Самый акт письма напоминает любовь. Он представляет собою сближение и обмен. Неизвестно, выходят ли слова из чернил на бумагу или они рождаются из самой бумаги, в которой они дремали, — так что чернила только пробудили их…

Все, что она писала в своих бесчисленных письмах, было только тем, что она читала в своей душе. Но кто начертил все это в ее душе? Не любовь ли к Жорису? Или, быть может, любовь только осветила то, что там таилось?

Когда она заполнила длинные листы, ей предстояло на другой день принять меры предосторожности, чтобы, оставшись с Жорисом на минутку вдвоем, передать ему их. Жорис отвечал. Годелива писала еще, почти ежедневно.

Как-то вечером Барбара, мучаясь бессонницею, встала, прошлась по комнатам, заметила — так поздно ночью! — свет в двери Годеливы. Она вошла и застала ее пишущей, очень смущенной ее быстрым появлением

Барбара следующие дни оставалась в недоумении. Люди пишут только отсутствующим. Годелива не могла писать Жорису, так как видела его и говорила с, ним. Те, кто не любит или кто перестает любить, не понимает влюбленных. Радость — сплетать между собою невидимые нити, чтобы чувствовать себя связанными какою-нибудь стороною своей души! Счастье, доставляемое общением на бумаге, которая как бы преображается, показывая любимое лицо отражающимся в ее белизне, как в облатке!

Барбара, охваченная колебанием, удвоила нетерпение, подозревая истину, которая то показывалась, то скрывалась пересекала все пути, доходила до перекрестка и затуманивала будущее.

Глава X

Годелива, с тех пор как вернулась ее сестра, начинала чувствовать себя менее счастливой. Не только потому, что присутствие Барбары мешало их близости, постоянному экстазу, непрерывному забвению… Прежде, благодаря дару иллюзий у влюбленных, они могли считать себя одинокими во вселенной, забыть о действительности, создать себе жизнь по своей мечте. Теперь действительность давала себя чувствовать. Они должны были скрывать, как преступление, свою любовь, которую им хотелось разделить с морем и воздухом. Сердце бедного человеческого существа является очень неглубокою чашею, которая переполняется от малейшего счастья.

Долгое время они оправдывались в своих собственных глазах, обвиняя во всем судьбу, которая заблуждалась и, наконец, исправилась сообразно с их желаниями. Годелива не чувствовала никаких угрызений совести, так как Барбара раньше отняла у нее любовь Жориса. Она была его первою и вечною невестою. По вине Барбары чета, благословленная Богом, на долгое время была разлучена. Чем же они были виноваты, если снова нашли друг друга, исправили злую ошибку судьбы?

Годелива долго обманывала себя этими призрачными рассуждениями, личною и слишком утонченною казуистикой души. Однако после возвращения Барбары она начала чувствовать себя немного виноватой. Как поверить в законность любви, в которой не имеешь смелости сознаться другим? Не надо позволять словам обольщать себя. Одни слова вызывают другие; они уничтожают друг друга. Да, она первая полюбила Жориса. Их воля обручила их, пока еще не вмешалась Судьба и не разлучила их. Это было справедливо на словах. Но можно также сказать, что она теперь ввела в дом супругов адюльтер; и адюльтер, преступность которого была усилена оттенком кровосмешения, так как она любила мужа своей сестры, почти своего брата…

Несчастная участь жизни и сердец! Годелива также страдала от того, что все же чувствовала некоторое вероломство, злоупотребление доверием, запретную любовь, не имеющую имени. Ее искренность стыдилась ежедневной лжи. Разве такая сильная любовь, как у них, поднявшаяся так же высоко, как башня, могла примириться с мраком, который точно поглощал ее всю?

В своих ночных письмах она поверяла Жорису свою печаль, вызванную таким существованием, полным лжи, хитрости, улыбающейся неискренности, быстрых жестов, намеренных слов и вечного наблюдения за собой! Какой ужасный и безумный гнев овладел бы Барбарой, с ее буйным и неукротимым характером, если бы она узнала их тайну! Годеливе казалось, что они любили на вулкане; они любили как бы во время грозы.

Годелива писала об этом Жорису; она говорила ему об этом и в те короткие беседы, которыми они обменивались иногда, когда Барбара или одевалась или занималась хозяйством, оставляя их на минутку вдвоем.

— Уедем вместе, — говорил Жорис.

Годелива грустно отвечала:

— Зачем? Мы никогда не можем обвенчаться.

Как католичка, она знала, что Церковь не согласится благословить другого союза. Христианский брак нерасторжим. И как могли бы они жить с благочестивою и мистической душою в таком положении. То состояние, которое они выносили теперь, было совсем другое. Бог сам благословил ее союз с Жорисом в церкви, когда они обменялись кольцами. Она поистине стала его женой перед Богом. К этому не примешивалось ничего позорного. Это происходило между Богом и ими. Надо было оставаться при этом. Их любовь не должна была быть открыта, — они никогда не могли бы в ней сознаться. Даже, если бы Жорис добился развода, гражданская власть препятствовала бы им, ссылаясь на родство и мнимое кровосмешение. Люди, конечно, возмутились бы. Им надо было бы уехать, поселиться далеко, значит, еще больше прятаться и как бы отрешиться от самих себя.

Годелива была несчастна.

Она считала в особенности опасным, даже безумным, думать об отъезде с Жорисом из-за города, в разлуке с которым он бы слишком сильно страдал. Здесь была естественная сфера его жизни и мечтаний. Он не мог бы жить вне Брюгге! Годелива, разумеется, чувствовала себя любимой. Но она знала, что он любит что-то сильнее, чем ее. Любовь к городу у Жориса была выше его любви к женщине. Между этими двумя чувствами была разница, как между домом и башней.

Годелива угадывала, что Жорис, удалившись от города, чувствовал бы неизлечимую тоску по нем. Сожаление о городе преследовало бы его. Тень от древних колоколен омрачала бы все его пути. Брюгге был его созданием, произведением искусства и славы, которое он должен был осуществить, Было бы невозможно надеяться — оторвать его от города.

Но разве обстоятельства не управляют нашими словами и решениями? Годелива придумывала увертки, рассуждала сама с собой и с Жорисом о возможных последствиях их любви. Вдруг в это время она испытала трагическое опасение, которое чуть было не ускорило и не изменило всего… Это была вечная тревога, может быть, наказание, соединяющееся с запретными союзами: опасение, что грех примет человеческий облик! Годелива была потрясена. Жорис тоже не менее ее был огорчен. Это становилось иронией, излишнею жестокостью его судьбы: он так желал прежде иметь детей, в начале их брака с Барбарой, когда он водил ее в музой к картине Мемлинга, изобразившего ее покровительницу, показывал ей коленопреклоненных жертвователей среди их многочисленной семьи с неравными головами, нагроможденными, как приношения молящихся. Он в особенности мечтал иметь сыновей, которые продолжали бы его род во Фландрии, — вековое родословное дерево. Но его семейный очаг оставался пустым, без намека на будущее. Ему казалось теперь, что если бы вместо Барбары он женился на Годеливе, то достиг бы истинного счастья, т. е… кроме нежной любви, испытал бы радость, доставляемую потомством, и горделивое сознание своего бессмертия.

Годелива думала об этом предположении, как о смерти. Прежде всего, она не выдержала бы до конца. Печаль, стыд, ужас убили бы ее. Она вспоминала угрожающее предзнаменование, предсказание, когда она встретилась с Жорисом вечером, в церкви St. Saveour, в тот день, когда она стала его женой… Они не обратили внимания на то, что их стулья стояли на надгробных изображениях, что их ноги стирали еще более имена, уже стертые шествием веков. Только когда Годелива уронила свои перчатки, их руки, украшенные новыми кольцами, их слепые руки, стремившиеся навстречу несчастью, поднимая их, коснулись погребальной плиты, точно дотронулись до смерти.

Теперь предсказание совершилось. Годелива сомневалась еще: может быть, она была просто нездорова, ошибалась, и ее грех не оплодотворялся в ней; она надеялась, каялась, молилась, бегала в продолжение целых часов по церквам, ждала только от Неба окончания своей тревоги. Возможно было, что она ошибалась. Но, когда она поднимала глаза к алтарю, она всегда видела там Мадонну, держащую на руках младенца. Это было внушение, точно неминуемая аллегория, в которой она видела самое себя, несущею грех, ставший плотью. Она кончила тем, что вскоре придала суеверный смысл Мадоннам. Она говорила себе: «если первая Мадонна, которую я увижу сегодня, будет со сложенными на груди руками, это будет хорошим ответом и доказательством, что весь мой страх напрасен. Если же, напротив, Мадонна будет держать на руках Младенца, это будет конец моей надежды и верное подтверждение моего собственного материнства».

Годелива отправилась взглянуть на Мадонну, на углу rue des Corroyeurs Noirs, в ее стеклянном шкапчпке, на ту Мадонну, «для которой она когда-то сплела длинное кружевное покрывало: увы! у нее на руках был Младенец; то же самое было и со статуей Мадонны, находящейся на подставке из зелени и бараньих голов, на фасаде крытого рынка; то же самое и с Мадонной Микеланджело, находящейся в церкви Богоматери. Только несколько Мадонн вознаграждали ее за дурное предзнаменование, протягивали пустые руки, но под ними тогда виднелась надпись, полная упреков: „я непорочна!“ Волнистый свиток, как огненный меч архангела на пороге закрытого рая!..

Годелива бегала, сознавая свою потерянную чистоту, огорченная и испуганная статуями упрека и статуями с дурным предсказанием! Что было суждено ей судьбой? В течение целых дней она просила советов у Мадонн, Мадонн на перекрестках, церквах, крышах; предоставляя свою жизнь случайностям…

Она усилила молитвы, ставила очистительные свечи, дала обет принять участие в следующей процессии кающихся грешников в Вэрнэ, начала девятидневные молитвы, исповедовалась, так как Бог не замечает тех, которые омрачены своим слишком черным грехом. В это время проходили восьмидневные службы Св. Крови, майская процессия, во время которой с большим торжеством проносят по городу, среди белого хора причастниц, разбросанных роз, золотых хоругвей, монахов из всех орденов, единственную каплю Крови Христа, принесенную из Крестовых походов. Годелива всю эту неделю изнуряла себя постом, страданиями, покаяниями молитвами. В воскресенье, среди залитых солнцем улиц, когда показалась небольшая рака, как груда драгоценных камней, Годелива сильно задрожала, полная могучей надежды. Святая Кровь миновала. Она почувствовала в своем организме внезапную перемену…

С этой поры все изменилось между нею и Жорисом. Бог простил ее. Разве она не принадлежала также и Богу? Она уступила из сострадания желаниям Жориса, чтобы сделать его сердце не таким грустным. Не надо было больше огорчать сердце Бога. Он оказался таким великодушным. Он спас ее — спас их обоих от несчастья, которое могло бы стать разрушением трех жизней, собранием развалин вокруг колыбели. Она должна была со своей стороны не огорчать более Бога, не впадать в грех. Она обещала это своему духовнику, который так умно водворил порядок в ее душе, давая ей советы и новый путь жизни. Жорис продолжал искать ее рук. ее уст, в случайных встречах на лестнице и в коридорах. Годелива отстранялась, отталкивала его строгим, но нежным жестом. Он упорно продолжал ей писать, еще более охваченный страстью от сознания, что он был так далек от нее, несмотря на то, что находился близ нее, в патетическом тоне от всех вынесенных вместе страдании, от ощущения, что какая-то часть их существа умерла, а быть может, никогда не существовала… Но она не отвечала; иногда она передавала ему коротенькое холодное письмо, ободряя его душу, называя себя его старшей и его умершей сестрой, говоря о будущем с возможною надеждою, что когда-нибудь они соединятся, если будет угодно Богу, но уже не на греховной почве, а среди радости н в дозволенном союзе.

Глава XI

Была поздняя осень, — осень мертвых листьев, мертвых камней, среди умирающего города. Наступила великая печальная неделя в Брюгге, неделя усопших, в продолжение которой город окутывается туманом и звуками колоколов, охватывается более безутешной меланхолией…

Эти дни не были только посвящены воспоминаниям об умерших. Невольно приходили на память и субъективные трауры, умершие мечтания, окончившиеся надежды, — все то, что жило в нашей душе и умерло. Жорис страдал от своей грустной любви, которая начинала иметь такой вид, точно ее и не было. Годелива с каждым днем все более и более отдалялась от него.

Подготовленная ужасною тревогою, находясь иод влиянием своего духовника, указаниям которого она в точности следовала, она быстро сделала так, чтобы больше не впадать в грех, казавшийся также погибельным.

Ах, борьба Жориса с Богом была коротка! Впрочем, он сохранил желание Годеливы и сожаление о ней, о ее поцелуе, столь непохожем на поцелуи Барбары. Когда он целовал ее, ему казалось, что она отдается вся и не требует ничего, жертвуя собой, чтобы он был менее грустен! В ней он находил забвение и отраду. В ее объятиях он чувствовал себя как бы в тихом заливе. Это был конец моря и всякого прилива. Теперь она овладела собой, отказывала в своих поцелуях, объятиях, с еще большим основанием в какой-либо встрече вне дома, на которую нельзя было больше надеяться.

Иногда она еще писала ему, но в таком спокойном тоне! Жорес угадывал, что она была побеждена страхом и верою, отстранилась от него без особенного потрясения, взвешивая свою нежность. Она говорила ему: «Возвысимся над своим чувством! Наша любовь от целомудренности станет выше и будет поддерживаться ожиданием». Она говорила ему о святой Терезе, об их собственном мистическом браке. Под влиянием ее коротких и вполне чистых писем он чувствовал ее более далекой, принужденный любить ее, как любят в разлуке. Но разве разлука не является подобием смерти?

Годелива наполовину умерла для него. Он оплакивал ее в продолжение недели усопших, когда, поднимаясь на башню, он чувствовал более, чем когда-либо, в этом сером воздухе северного ноября, что весь город был во власти смерти. С высоты город казался пустым, точно он был в летаргическом сне. Неподвижные каналы распространялись по городу; листва, поредевшая после ветра, сгибавшего ивы, качалась, как над могилой. Несмотря на расстояние, можно было еще различить на фасадах церквей, вокруг дверей, похоронные объявления, сообщавшие о поминальных службах, мессах на тридцатый или годовой день, извещения о смерти!

Тысячи траурных образов поднимались от города на вершину башни, где Борлют наблюдал и предавался грусти. Его душа, к тому же, сливалась с ними. В его душе тоже наступило серое, мрачное время поминок. Жорис чувствовал себя одиноким. Маленькая фраза Годеливы, которая прежде сопровождала его на башню, весело поднималась по ступенькам, долго оставалась с ним, — умерла. Маленькая ласковая фраза, казавшаяся голосом Годеливы, иногда переходившая в колокол, сливавшаяся с его звуком…

В то время игра колоколов отличалась радостью, и Жорис, слушая ее, слушал самого себя. Он не слышал даже звуков других колоколов, стремившихся к небесам Брюгге. Теперь же, — может быть, от более звучной осенней атмосферы, или оттого, что он стал более чувствительным под влиянием горя, или от поминальной недели, с ее несмолкаемым напевом приходских колоколов. — Борлют слышал только другие колокола. Он удивился даже, почему никогда раньше не замечал их на высоте. Колокола прежде играли ясно: вся башня, так сказать, дрожала под его пальцами, и пение, исходившее от него, возвращалось к нему.

В эти дни церковные колокола овладевали им. Игра колоколов на башне с ее мелодией, Напоминавшей о прошедших днях, но заглушенной, подавленной другими звуками, по-прежнему давала ему бодрые советы: «Жить! надо жить!» — но огромные колокола церквей возвещали о смерти, распространяли погребальные шествия в воздухе. Это был звон в St. Sauveur, прерывистый, как движения погребальной колесницы по неровной мостовой; огромный колокол в Notre-Dame развертывал по городу катафалк звуков: колокольчики женского монастыря казались светлым трауром па похоронах молодой девушки,' колокол в St. Walburge как бы шествовал в крепе вдовы. Другие колокола, более, далекие, выходили из часовен, бесчисленных монастырей; можно было бы подумать, что это был полет страдающих душ, кружившихся* по ветру, искавших свои забытые жилища, бравших приступом башню, прикасавшихся к ее золотому циферблату, как к сосуду.

Борлют сам был окружен смертью. Колокола соответствовали его настроению. Их игра тоже имела погребальный характер. Башня пела о конце любви, оплакивала Годеливу. Это были медленные и нежные полеты звуков, точно башня была белою церковью, и ее колокола призывали к молитве об отпущении грехов.

Затем пение усилилось. Борлюту стало стыдно за свою личную печаль; он призвал клавиши к широким мыслям, — и огромные колокола вмешались, громко возвещали Requiem Брюгге, быстро покрыли мелкие звуки других колоколов, поглотили все безвестные смертные случаи — в этой смерти города, более достойной господствовать над горизонтами!

Глава XII

Жорис вначале еще надеялся вернуть себе Годеливу, несмотря на ее страх перед Богом. Однажды он ощутил неминуемый конец своей надежды: в минуту расставания перед сном, в то время как Барбара шла впереди, Годелива быстро сунула ему в руку конверт. Взволнованный и обрадованный, он побежал в свою комнату, надеясь прочесть новое письмо, после столь долгого, печального для него молчания, письмо, полное нежности и возобновления любви. Но в конверте не было никакого письма: оно содержало в себе только кольцо, одно из тех двух золотых колец, которыми они обменялись вечером, в церкви, находясь в экстазе от сознания взаимной любви! «Ах! это так жестоко и совсем напрасно», подумал Борлют, как бы подавленный, скорее лишенный мужества, чем огорченный. Он спрятал кольцо в ящик, рассеянно, думая все еще об этом последнем испытании, смысл которого на этот раз был очевиден. Это был конец, последнее звено разорванной цепи, которая более не соединяла их. Еще раз Жорис узнал в этом влияние духовника, совет покончить со всем, устранить малейший повод к греху, в особенности маленькую предательскую драгоценность, являвшуюся символом их союза.

Между тем' Барбара, вступив на путь подозрений, не переставала быть настороже. В продолжение целых недель, месяцев она жила наблюдением, устремляя все нервы в сторону достоверности. Она заметила, что Годелива писала реже. Каждый вечер она следила за светом у нее под дверью. Когда Годелива выходила, она шла за ней. Что касается Жориса, она пользовалась его отлучками, чтобы искать в его одежде, его столах. Она почти убедилась; но ей недоставало доказательства, которое было бы вполне очевидным, неоспоримым свидетельством, устанавливающим вину их обоих.

Жорис, всегда небрежный, думая о другом, с рассеянным выражением лица человека, спустившегося с башни, нечаянно бросил кольцо Годеливы в тот ящик, где лежало и его кольцо. Барбара среди своих поисков однажды перед вечером нашла эти две драгоценности, в углу, среди ненужных бумаг. Сначала она не обратила на них внимания. Только увидев надпись внутри колец, она поразилась, начала читать; на них были имена обоих: Жорис, Годелива — и число.

Число в особенности было уликою, так как оно совпадало — Барбара быстро сообразила это со временем ее отъезда для лечения, благоприятной для них порой, когда они оставались одни. Не было больше, никакого сомнения. У Барбары было теперь доказательство, немой и священный свидетель. Удостоверившись до очевидности, она вдруг пришла в ярость, точно сошла с ума, — нервы ее были разбиты, приведены в беспорядок, точно стрелы в колчане.

Немного погодя пришел Жорис; наступило время ужина; он вошел в столовую, где уже ждала Годелива. Барбара подстерегала их с высоты лестницы, задыхаясь, не помня себя, довольная тем, что узнала, точно освободилась от стольких подозрений, признаков, указаний, неуловимую связку которых она носила в себе в продолжении целых месяцев. Теперь все заключалось в этих двух кольцах, сосредоточивалось в них, и она так енльно держала их, сжимая лихорадочно, точно могла их смять, как цветы.

Когда соучастники были оба налицо, она вбежала.

Ее приход напомнил удар грома.

— Бесчестные!

Эти слова были произнесены совершенно изменившимся голосом, точно она задыхалась, пробежав долгое время.

Мгновенно Годелива почувствовала близость несчастья. Жорис смотрел с тревогою, желая узнать, как далеко зашли ее подозрения.

Барбара произнесла с ударением: О! вы оба бесчестны!

Она набросилась на Жориса:

— Я знаю все!

И она показала ему кольца, совсем маленькие, бедненькие, точно просившие прощения за свое предательство, звеневшие в ее сжатой, дрожащей ладони.

В эту минуту она засмеялась леденящим смехом безумной женщины.

Затем она обратилась в Годелпве:

— Это ты! уходи! уходи! Я прогоняю тебя!

Она хотела ударить, избить ее. Жорис вступился.

Тогда прорвался сильный гнев, бешенство поднявшегося моря, не владеющего собой, падение камней и обломков, целая пена, которою Жорис и Годелива чувствовали себя пораненными, запятнанными до глубины души.

В то время, как она укоряла их в бесчестности, вдруг она бросила в них два золотых кольца, как бомбы.

— Вот они, ваши кольца!

Ее лицо казалось разбитым. Можно было бы сказать, что это было оттаивающее лицо…

И она повторяла без конца, объятая отчаянием:

— Это бесчестно! Это бесчестно!

Жорис и Годелива молчали, не смея произнести ни слова, чтобы успокоить ее, улучшить положение вещей.

Еще более раздражаясь от их молчания, взбешенная тем, что не попала в них кольцами, Барбара дошла до безумной ярости, схватила на сундуке вазу из старого фаянса, бешено бросила ее в голову Жориса. Он уклонился от удара, но голубая ваза разбилась о зеркало, которое сразу треснуло в одном месте.

Между тем фаянс, падая на мраморный камин, совсем рассыпался в куски, произвел резкий и продолжительный шум, раздраживший еще сильнее Барбару. В эту минуту она увидала себя в зеркале, увидала фигуру, точно разрезанную надвое от трещины, проходившей с одного конца на другой.

Ей показалось, что ее голова раскалывалась, и она, совершенно не владея собой, схватывала другие предметы, бросала их в виновных, которые стояли перед ней, пораженные и бледные, желая остановить ее, спрятаться и не имея возможности уйти, так как она загораживала дверь, полная ярости, с пеною у рта, взбешенная, безумная от своего горя, своей гордости, поражения зеркала, которое она чувствовала точно у себя на лице — расширившемся и еще более ужасном, потому что не было крови! — от шума, произведенного всем тем, что она бросала в стены и окна, разбивая хрусталь, вазы, лампы, заставляя их пролетать по комнате и разбиваться вдребезги, охваченная какою-то жаждою разрушения, каким-то неистовым желанием — уничтожать все, что окружало ее, так как в ее сердце также были только одни развалины!

И когда это великое истребление было закончено, она, чувствуя стыд и изнеможение, испустила долгий крик и выбежала, рыдая, в коридор.

Жорис и Годелива остались одни.

Они не произнесли ни слова. У Жориса было ощущение, что жизнь обрушивалась на него. Он чувствовал вокруг себя пустоту, точно он находился в глубоком пространстве, где все было разбито его падением. Ему казалось, что он упал с вершины башни, с высоты их любви, поднявшейся так же высоко, как башня. Ощущение чего-то непоправимого наполнило грустью его душу. Он представлял себя стоящим по ту сторону жизни, и драма, которую он только что пережил, казалась ему очень далекой, очень старой, как будто это случилось в прошлом с умершим человеком, похожим на него. Эта старая любовная история, конечно, дурно кончилась… Это была вина женщины, испугавшейся и слишком быстро отрекшейся: он сам также не настаивал достаточно. Они навлекли на себя наказание тем, что сами отреклись.

Теперь это был как бы сон, точно ничего и не было.

Вдруг, среди беспорядочных мыслей, Жорис был приведен к действительности Годеливою, которая стоя притягивала ему руку, точно желала проститься с ним.

Жорис спросил ее:

— Что вы думаете делать?

— Вы понимаете, — отвечала Годелива печальным голосом, — я не могу дольше оставаться здесь.

— Да, — сказал Жорис, — мы уедем.

И в немом отчаянии, чувствуя себя одиноким, он хотел прижаться к ней, привлечь ее к себе, вернуть ее к себе в ту минуту, когда вся жизнь ускользала от него, когда он должен был подумать снова о будущем. Годелива отстранилась, еще более пугаясь того, что могло случиться, чем того, что произошло. Отойдя на другой конец комнаты, она сказала невнятным голосом, точно мечтая, как бы уже на краю разлуки:

— Вам, Жорис, надо остаться. Здесь ваша жизнь, ваше дело и ваша слава!

Затем она произнесла твердым голосом:

— А я поступлю завтра в монастырь Dixmude… Жорис почувствовал, что это — непоколебимое решение, поспешное осуществление плана, который она, быть может, обдумывала некоторое время. Открытие Барбары и ужасная сцена менее разделяли их, чем их противоположные стремления. Таким образом, события здесь не играли никакой роли. Они всегда только согласуются с нашей душой, обнаруживают то, что таится внутри нас. Бог и здесь все начал. Он и победил.

Годелива имела силы расстаться.

— Прощайте, Жорис, — сказала она, — в последний раз; я буду молиться Богу за нас.

Ее голос дрогнул на последних словах, казавшихся побледневшими, слабыми, заплаканными, как будто внутренние слезы душили их…

Она дошла до двери, ее ноги запутались в осколках целой руины, которая трещала под ее ногами. В эту минуту она снова увидела, как бы при свете молнии, их встречу в церкви St. Saveuor, свадебный вечер, кольца, которыми они обменялись на погребальной плите. Действительно, их любовь должна была дурно кончиться, так как зародилась на могиле. Теперь дурное предзнаменование подтверждалось.

Она решилась и вышла, не оборачиваясь в его сторону.

Корне, убитый горем, остался один, чувствуя себя настолько одиноким, что ему казалось, что он очнулся среди могил. И он подумал о двух женщинах, как о двух умерших, вдовцом которых он стал.

Часть третья

Глава I

Выше жизни! Жорис привязался к этому возгласу, произносил его громко, точно написал его перед собою на открытом воздухе. Он повторял его себе, как приказание, как призыв на помощь, благодаря которому он мог бы спасти себя. Всегда это было его девизом, лозунгом, заключением его горестей, выбивающимся из их среды, как вода из скал.

Разумеется, после трагической сцены и отъезда Годеливы он чувствовал себя покинутым.

Все последующие дни ему казалось, что дом словно вымер. Его омрачало безмолвие. Всякий приход и уход, шум шагов и голоса прекратились. Теперь это напоминало дом с покойником, где люди молчат и боятся двигаться. Комната, где произошла заключительная ссора, осталась нетронутой: пол, весь покрытый обломками: зеркало, с широкою, как рана, трещиной, продолжавшей углубляться, покрывать шрамами смертельного удара эту зеркальную бледность. Никто не входил туда; она оставалась закрытой, с заставленной и запертой на ключ дверью. Действительно, это была комната покойника, проходя мимо которой, люди дрожат и не смеют войти.

Барбара, к тому же, не покидала своих комнат, заставляла туда подавать обед, запираясь там, одинокая и озлобленная, чувствуя большой упадок сил. Открытие доказательства, наконец, найденного, сильный гнев, дикие выходки, бегство Годеливы, ушедшей на другой день, на заре, не повидавшись с нею, — все это потрясло и расстроило ее нервы, как снасти во время бури.

Теперь бесконечная усталость сменила острое возбуждение. Она более не раздражалась и не выходила из себя. Она пряталась по углам, пугливая, как больное животное, с похолодевшею кровью. Она блуждала по лестнице, коридорам, с покрасневшим и омоченным слезами лицом. Иногда, когда она случайно встречала Жориса, ее бешенство возвращалось на минуту, выражалось в каком-нибудь бранном, грубом слове, брошенном в него, как камень. Но у нее не было больше сил; она бросала только один камень, как будто наступал вечер и она уставала от своей мести… Жорис, в свою очередь, также скрывался, избегал ее, чувствуя к ней только одно равнодушие. Сознательно или от болезни, она все же заставила его слишком много страдать. Он не мог даже отныне воздержаться от ненависти, так как она, не имея возможности сделать его счастливым, разбила ему дорогуш и последнюю любовь, которая была для него утешением и обновлением. Как утешиться в том, что он снова стал одинок? Как забыть Годеливу, ушедшую из его жизни? Ведь она его любила, и она ушла! Это было непоправимо. Сначала он начал наводить справки о ней. Никто не знал места ее уединения. Может быть, она не поступила в монастырь Dixmude, как говорила, но устроилась в каком-нибудь другом городе, куда она вскоре позовет и его. Вероятно ли, чтобы такая любовь, какая была у них, окончилась так быстро и без всякой причины? Да, это правда; между ними стоял Бог. Начиная с тревоги, вызванной возможностью материнства, указаний духовника, открывшегося греха, угрозы адскою мукою, Годелива вдруг отстранилась и отдалилась от него. Но, конечно, разлука давала ей себя чувствовать. Невозможно, чтобы воспоминания о поцелуе не преследовали ее. А воспоминание быстро превращается в желание…

Жорис ждал, сожалел, надеялся получить известие, дождаться когда-нибудь возобновления их любви. Но все уже было кончено. Он узнал от одной подруги Годеливы, которой она, наконец, написала, что она поступила в монастырь.

Выше жизни! Жорис собрался с силами, ощутил внутренний подъем, ища поддержку в этом возгласе. Он был два раза побежден, взят в плен любовью. Все его несчастья происходили от этого. Прежде Барбара, затем Годелива! Каждая по-своему заставляла его страдать и, мучая его, уменьшала его силу, его порыв в борьбе с жизнью, его превосходство над другими людьми, его творчество и художественный талант.

Страшное могущество! Небесная власть любви! Мужчина находится под влиянием женщины, как море — под властью луны. Жорис страдал оттого, что не мог совладать с собой, отдался во власть существа, которое прихотливо беспрестанно меняется, улыбается, затем снова покрывается облаками и затмением. Жизнь в нерешительности! Почему не освободиться и не совладать, наконец, с собою? Кто знает? Это страдание из-за женщины, может быть, является печатью героизма, искуплением всех чувствительных, благородных, сильных и прекрасных существ; выкупом за великие мечтания и великую власть, — как будто необходимо было, после стольких побед над искусством и людьми, это напоминание о несчастной человеческой участи, выразившееся в том, чтобы победитель, в свою очередь, был побежден женщиной!

Жорис не хотел быть побежденным. Он боролся с унынием, сильным сожалением о Годеливе. В конце концов, она изменила ему, быстро оставила его, без всякой вины с его стороны, в пылу страсти, с известным оттенком бегства, так пак она покидала его в критическую минуту, после поражения и среди развалин, с глазу на глаз с врагом, потому что Барбара казалась ему гневной, почти вооруженной для борьбы с ним.

Ах! одна стоила другой. Излишек слабости заставил его столько же страдать, сколько излишек бурного характера. Ни одна из двух не была достойна того, чтобы стеснять его и мешать его будущему. Он отдался искусству, возрожденным надеждам, благородным стремлениям. Любовь к женщине обманчива и тщетна!

Он почувствовал снова любовь к городу. Эта любовь, по крайней мере, не обманывала и не приносила страданий. Она могла продолжаться до самой смерти! Жорис вспомнил в это время кончину Ван-Гюля и старческий возглас, полный экстаза, раскрывший осуществление, в минуту смерти, неизменной мечты всей его жизни: «Они прозвонили!» Чтобы быть достойным своего идеала, надо всецело отдаться ему!

Он же изменил своей любви к Брюгге. Может быть, он имел средство удвоить свое рвение, вычеркнуть этот перерыв? Он горячо принялся за дело. Это было лучше, чем оплакивать женские капризы и умершую любовь. Надо было продолжать свою собственную судьбу, свое призвание, свою миссию. Он снова принялся за свои работы — восстановление фасадов.

Благодаря ему, снова начали исправлять, перестраивать воскрешать старые дворцы, древние жилища — все то, что облагораживает город, дарит улицу мечтою, придает новым постройкам древний облик. Жорис снова увлекся своей задачей, так как красота города является произведением искусства, для осуществления которого нужны гармония, чувство меры, понимание линий и красок. Брюгге должен был сделаться именно таким; и он сам в виде награды мог бы в минуту смерти радоваться его долговечности и, предвкушая бессмертие в потомстве, мог бы воскликнуть, как Ван-Гюль: «Брюгге красив! Брюгге красив!»

Но не только с точки зрения произведения искусства красота города имеет значение. Обстановка, с ее различными оттенками, меланхолическая или героическая, создает жителей по своему подобию. Жорис однажды беседовал об этом с Бартоломеусом, когда пошел посмотреть его работы, большие, еще неоконченные фрески, симфонию серого оттенка, в которую тот старался включить красоту Брюгге.

Взволнованный, он развивал свою идею:

— Эстетика городов очень важна. Если каждый пейзаж является душевным состоянием, как говорят, это еще более справедливо по отношению к пейзажу города. Аналогичное явление замечается у многих беременных женщин, которые окружают себя гармоническими предметами, нежными статуями, живописными садами, хрупкими безделушками, чтобы будущий ребенок под влиянием этого был красив. Подобно этому, нельзя себе представить, чтобы талант происходил откуда-либо, кроме живописного города. Гете родился во Франкфурте, величественном городе, где древний Майн протекает среди древних дворцов, среди стен, где билось старое сердце Германии. Гофман описывает Нгорен-берг; его душа летает над остроконечными крышами, как гном на историческом циферблате старых немецких стенных часов. Во Франции Руан, с богатою и сложною архитектурою, со своим собором, как бы оазисом из камня, произвел Корнеля, затем Флобера, двух истинно талантливых людей, протягивающих друг другу руки через пространство нескольких веков.

Прекрасные города, без сомнения, создают прекрасные души!

Таким образом, Борлют снова стал прежним человеком, возвысился до широких и благородных мыслей.

Выше жизни! Отныне он поднимался на башню, как будто поднимался в царство своей мечты, быстрым шагом, освобожденный от тщетных забот о любви, мелких семенных неприятностей, которые слишком долго отягощали его восхождение к высоким целям. Он вступил в героический период. Циферблат на башне светил ему, как щит, с помощью которого он боролся с мраком. Колокола воспевали гордые гимны; эта музыка не казалась больше слезами того, кто поднялся на высоту и оплакивал город; ее звуки не напоминали и горстей земли, падающих на могилу умершего прошлого. Это был концерт освобождения, мужественное и свободное пение человека, чувствующего себя освобожденным, смотрящим на будущее, господствующего над своей судьбой, как над городом.

Глава II

Около этого времени Жорис был весь охвачен делом. Прежде он держался в стороне от общественной жизни, которая не интересовала его. Это была местная, посредственная политика, придерживающаяся общих мест, с искусственным, идущим от старины, распределением жителей на два непримиримых лагеря, оспаривающих друг у друга влияние и должности. Даже новейшие проявления социализма не увлекали его, так как это было только возобновлением напрасной ссоры католиков и либералов, мнимым объединением прежних партий, изменивших только свое название. С эпохи средних веков во Фландрии существовала эта борьба между религиозным и светским духом, конфликт из-за перевеса догмата или свободы; их антагонизм олицетворялся в самом воздухе колокольнею и башнею, религиозною и гражданскою башнею, — тою, где сохранялась Тайна в освященной облатке; и тою, где хранились хартии и привилегии в железном кованом сундуке, — они были соперницами, поднявшимися на одинаковую высоту, бросавшими одинаковую тень на город, наполовину принадлежащий каждой из них. И они должны были стоять вечно, до самой смерти солнца, непреодолимые, как те две идеи, которые они осуществляли, с их нагроможденными до бесконечности кирпичами, подобно отдельным индивидуумам в составе народа!

Борлют жил в стороне, относясь ко всему этому равнодушно и немного презрительно. Но что, если Дело вдруг превратится в союзника Мечты? О, радость! Иметь возможность, наконец, действовать, бороться, увлекаться, познать опьянение апостольства и господства над людьми. И все это во имя идеала; не для того, чтобы возвыситься самому или своему мелкому тщеславию, но чтобы возвеличить Искусство и Красоту, ввести в мимолетное время элемент Вечности. Его Мечте угрожала опасность, великой мечте его жизни, этой мечте о таинственной красоте для Брюгге, которая должна была образоваться из тихих звуков, неподвижного колокольного звона, домов с закрытыми окнами. Город, прекрасный от своего мертвого вида! Между тем его хотели насильно вернуть к жизни…

Дело шло об этом старом проекте Брюгге, как морского порта, казавшемся вначале химерическим, когда Фаразэн первый, на собрании по понедельникам вечером у старого антиквария, высказал этот план. Мало-помалу эта идея развивалась, увеличивалась, благодаря упорному старанию, ежедневной пропаганде. Фаразэн сделал себе из нее орудие успеха, верное средство достичь популярности. В суде он стал пользоваться успехом, так как этот проект ввел его в среду политиков, деловых людей. Он придал ему к тому же характер человека с гражданскими добродетелями. С его прекрасным, звучным красноречием, говоря всегда на суровом языке предков, он напоминал при каждом случае о Брюгге, как коммерческом и торговом городе, который он хотел восстановить при создании нового канала, новых бассейнов, заполненных судами, между тем как брюжские сундуки должны были наполниться золотом. Этот мираж не мог не понравиться, хотя народонаселение отличалось сонливостью, противилось каждому усилию; оно слушало эту картину будущего, как ребенок слушает сказку, едва развлекаясь ею, готовый задремать.

Борлют не видался с Фаразэном давно, с того неприятного дня, когда его друг обедал у него с Годеливой и встретил отказ со стороны молодой девушки. После этого Фаразэн казался очень раздраженным, питал ненависть к Борлюту, как будто тот способствовал его неудаче. С тех пор, когда они встречались, Фаразэн избегал его, отворачивался. Жорис узнал впоследствии, что он теперь питал к нему непримиримую вражду. Их неприязнь ожесточалась от этого плана морского порта, который Борлют принял к сердцу, презирая его, как кощунство, сознавая, что, если проект будет принят и создастся новый порт, это будет гибелью красоты города: будут сломаны ворота, драгоценные дома, древние кварталы, будут проведены улицы, железные дороги, — словом, одержит верх все безобразие торговли и современных дел.

Неужели Брюгге отречется от самого себя?

Наступила пора сопротивления. Борлют пользовался большим влиянием в обществе стрелков св. Себастиана с тех пор, как его избрали президентом. Он чаще прежнего ходил туда, встречался с членами, постоянными посетителями, целым классом мелких буржуа, легко поддающихся влиянию, — спокойная жизнь которых не допускала рискованных предприятий. Он растолковал им, в чем состоит вопрос; какою химерою была надежда на восстановление окончившегося благосостояния, насколько было преступно для призрачной цели разрушать подлинную красоту Брюгге, слава которой начинала распространяться по всему свету.

К тому же был еще личный аргумент, укрепивший их во враждебном отношении к этому проекту Брюгге — морского порта: их древнему помещению также угрожала опасность. Судя по сделанным уже планам, новые бассейны, заканчивавшие соединительный канал, были бы вырыты именно в этой местности, на месте, где возвышаются столь живописные, покрытые садами, древние валы, две мельницы, придающие этому утолку голландский вид, здание Гильдии, увенчанное каменного башенкою XVI века. Таким образом, должна была бы исчезнуть знаменитая башня, тонкая и розовая, как тело девушки, как покровительница, которая хранила их в течение долгих веков и которая должна теперь упасть, убитая заступами. Варварство, похожее на поступок солдат, убивающих Урсулу и ее подруг на реке в Больнице. Столетние кирпичи, все ободранные, истекали бы кровью от ран, на которые было тяжело смотреть!

Борлют пробовал протестовать также составлением газетных статей. Он заручился одним местным листком, предпринял там последовательную и горячую кампанию, но и здесь результат был ничтожен. Пресса не имеет влияния на общественное мнение, еще менее — на власти.

В деле морского порта, как и в других делах, все совершалось в тени, сводилось к тайным совещаниям, заседаниям чиновников, тактике комиссий. Инженеры сговаривались с финансовыми и политическими деятелями. Фаразэн был душой этих комбинаций. Он держал в своих руках все их нити. Основалась лига, как центр пропаганды. На этот раз позаботились об устранении всякой партийности. Президентом был член городского совета. Фаразэн был избран секретарем. Организовалась обширная петиция. Жители, беспечные, к тому же боязливые, все подписывались. Затем делегаты были приняты различными министрами, которые соглашались, обещали вмешательство правительства, часть необходимых миллионов.

В деле принял участие весь грозный политический механизм, со скрытыми пружинами, бесконечными ремнями, непреодолимыми колесами.

Борлют чувствовал, что этот механизм уничтожит красоту Брюгге, и под предлогом — только слегка коснуться ее, придавит ее своими железными зубами.

Борлют волновался, удвоил свои старания. Он сам удивлялся немного своему воинственному рвению. Как пришел он к этим приемам борьбы, этим резким словам, этим постоянным воззваниям, как призыву к оружию, — он, который был человеком молчания, прошлого и мечты? Но разве в этом случае он не защищал свою Мечту? Его Мечта, на этот раз, слилась с Делом, страстным и бурным Делом, направленным не против единичного врага, но против Толпы.

Толпа выказывала себя тесно сплоченной, от невежества или беспечности. Он был одинок. Но разве не в этом состоит борьба выдающихся людей, которые идут одни против всех? Им надо одержать победу над единодушием, которое сначала отрицает их. Красота Брюгге (в создании которой он участвовал) была тоже произведением искусства, которое нужно было объяснить. Но как? Каким способом победить Толпу? Можно ли переходить от одного к другому, открыть одними руками все глаза, которые слепы?

Отдельные, единичные победы.

Однажды Борлют надеялся встретиться с самой Толпой. После того, как он обличал в газете эту систему темных интриг и кампаний, которая велась втихомолку, лига «Брюгге — морской порт» ответила на это, призывая всех, назначая общее собрание, где будут сообщены сведения о положении вопроса, принятых планах, необходимом займе, обещанной поддержке.

Афиши на фламандском языке были расклеены под необычайным названием, шокировавшим, как богохульство, среди религиозной тишины улиц: «Митинг-монстр», с предметом обсуждения и именами должностных лиц лиги. Но последние знали хорошо, что они не подвергаются никакому риску, ввиду апатии жителей, которые, как они думали, ни о чем не беспокоятся, не захотят вмешиваться в совершенно неизвестное для них дело и собрание.

Фаразэн предвидел, что Борлют все же воспользуется случаем. Он даже сам возымел эту мысль об общем собрании, как о ловушке, куда попадется его враг. Борлют, действительно, не колебался. Мужество взволновало его, радость борьбы, лицом к лицу с Толпой, в открытом поле, после стольких тайных нападений позади кустарников и склонов гор…. Наивный и мечтательный, он подумал, что население Брюгге массами прийдет туда, и он будет иметь возможность убедить его, заставить преклониться перед вызванною из прошлого красотою города. Все предшествующие дни Борлют был в сильном волнении. Он призывал своих самых верных друзей из общины стрелков св. Себастьяна, самых ярых противников этого предприятия, которое угрожало их древнему зданию.

Он рассчитывал, что все члены поддержат его, будут протестовать с ним против вандалов, разрушат проект, под шум смеха и свистков. Разве смех не может оказать такой же услуги, как негодование? Вот почему Борлют достал у Бартоломеуса карикатуру. Это было сделано под большим секретом, так как дело морского порта находилось под покровительством городского совета и города. Художник зависел от них, потому что они заказали ему фрески для готического зала в Ратуше, которые не были еще ни приняты, ни уплачены. Однако он дрожал от негодования, при мысли, что город изменится, наполнится шумом, развалинами, новыми постройками ради презренных денежных соображений. Он согласился набросать для Борлюта сатирический рисунок с простыми очертаниями, в народном духе, наивный и сильно действующий, как жалоба: он изобразил людей с их домами на спинах, двигающихся, бегущих за морем, едва заметным на горизонте и уходящим При их приближении, в то время, как дома рассыпались на мелкие камни, и город становился только строительным материалом…

Раскрашенный рисунок был отпечатан, как афиша, и расклеен на стенах, возле афиш о митинге лиги. Это был противопоставленный взглядам противников ответ, борьба на одной и той же почве, на которой никто не хочет заключить мира…

Борлют волновался, переживал что-то героическое. Как он презирал теперь все ничтожные случаи, которым он придавал столько значения: вспышки Барбары, сожаления о Годеливе, все то, что было низменно, временно, мелко и напрасно! У него не было более времени прислушиваться к самому себе, страдать от нюансов, заниматься своей душой.

Он жил как бы вне себя, охваченный Делом, точно огромным ветром, направляющим его. Мучительное сознание, что он одинок и принадлежит только самому себе, окончилось! Он принадлежал уже другим. Он становился Толпой…

Утром, в ожидаемый день, который совпал с днем игры, он поднялся на башню, забылся под звуки колоколов, которые походили на воинственную песнь, возмущение древних потревоженных колоколов, перезвон маленьких колокольчиков, которым угрожают.; это был целый союз бронзы против всех людей, желавших восстановить порт, наполнить воздух мачтами, о которые разбивались бы их звуки.

Затем раздался гимн надежды; музыкальная тема, навеянная меланхолией Брюгге, парила над городом, окутывала крыши своею серою мелодией, вполне гармонировавшей с небом, водою и камнями.

Наконец, наступил вечер. Борлют рассчитывал на огромное число стрелков св. Себастьяна. Пришли только двое. Когда он вошел в помещение митинга, он быстро увидел, что мало людей побеспокоилось прийти. Простого народа не было. Несколько мелких коммерсантов, которых призвали и которые зависели от администрации. Напротив, лига морского порта присутствовала в числе тридцати членов, представители которых сидели вокруг стола, покрытого зеленым сукном и освещенного небольшими лампами. Зала производила леденящее впечатление с своими деревянными скамейками, оштукатуренными стенами, безмолвием ожидания, плохо освещенными сумерками, в которых редкие присутствующие показывали свои неподвижные лица, расположенные, как на картине. Царило тягостное чувство. Точно это был холод катакомб, где слова замолкают от страха, бледнеют, замирают по дороге. Был слышен только шум складываемых бумаг, документов и докладов, в которых делал справки Фаразэн, сидевшей за столом в составе бюро.

Борлют также приготовился к борьбе, но представлял ее себе совершенно иною. Что это было за собрание с видом похорон, на которое отдельные тени входили, садились, не двигаясь, имея вид привидений, снова начинающих умирать? Так это, значит, и был «митинг-монстр», о котором возвещалось с таким шумом!..

Аудитория оставалась почти пустой. Однако назначенный час давно уже прошел. Очень редко кто-нибудь приходил, стеснялся, робел, шел на цыпочках, тихо садился на край пустой скамейки.

Редкие приливы! Группа присутствующих, все еще небольшая, казалась молчаливою массою, уже смущающеюся. Никто не осмеливался, не хотел говорить, но все курили, и клубы дыма вырисовывались на фоне серого сумрака. Их короткие трубки заканчивались металлическим украшением, с целью удержать огонь, который был невидим. И еще больше мрака примешивалось к большому молчанию. Они методически выпускали дым. Можно было бы подумать, что эта дымка происходила от них самих, являлась туманом их мозга, не заключавшего в себе никакой мысли.

Разве это был тот народ, которого ждал Борлют, с которым он хотел сражаться, мечтая убедить и победить? Вместо того, чтобы бороться с Толпой, ему прийдется сражаться с призраками, нападением и церемониалом которыми будет руководить один Фаразэн, его враг, чей иронический взгляд он чувствовал уже на себе.

Для такого натиска он сочинял свою речь, скорее лирическую, чем техническую, написанную для впечатлительной аудитории, которую надо взволновать, чтобы увлечь за собою… Среди подобной атмосферы его речь прошла бы незамеченной, как луч солнца в тумане. Как он не предвидел, что и не могло быть иначе? Еще раз он слишком поздно понял, что был так мало наблюдателен! Теперь ему хотелось уйти, отказаться. Он не осмелился это сделать, так как Фаразэн с эстрады недоверчиво смотрел в его сторону.

Заседание было открыто. Председатель произнес вступительное слово, затем Фаразэн прочел длинный доклад. Мимоходом он коснулся дурных граждан, которые противились делу общественного состояния и выгоды; затем он привел многочисленные документы, объяснения, планы, цифры, из которых выяснилось, что заем будет скоро вотирован и что, таким образом, в очень близком будущем можно будет приступить к работам и осуществить это великое дело «морского порта»!

Фаразэн сел, самодовольный и улыбающийся. Несколько членов лиги, заинтересованные финансовыми комбинациями дела, захлопали. Публика оставалась без движения; лица всех продолжали напоминать лица с портретов. Можно было бы подумать, что они смотрят так в течение веков. Машинально они выпускали из своих ртов, так мало беспокойных, медленный дым в неподвижный воздух. Который распространял по воздуху точно серые нити. Неизвестно было, о чем они думали, и вообще, — думали ли они о чем-нибудь. Дым ткал свое покрывало, все более и более густое, между ними и ораторами.

После доклада Фаразэна председатель, казалось, хотел закрыть заседание, тем не менее он обеспокоился узнать, не пожелает ли кто-нибудь возразить. Тогда Борлют поднялся и попросил слова. Разумеется, он не создавал себе вовсе иллюзии насчет тщетности своего вмешательства при подобной обстановке, среди этого парада, который на отдалении представлялся ему битвою. Но из-за Фаразэна, смотревшего на него, и ввиду того, что он, так пли иначе, пришел на это собрание, он захотел идти до конца.

Он вынул текст своей речи, написанной заранее, и начал читать, немного дрожа, но твердый в своем убеждении, которое казалось сильным и глубоким. Прежде всего, он усомнился в результатах предприятия. Недостаточно вырыть соединительный канал, как это хотят сделать, связать Брюгге искусственно с северным морем. Предположив, что канал функционирует хорошо на этом расстоянии четырех миль и может представлять беспрепятственный проход большим кораблям, город является морским портом не потому только, что он связан с морем. Иметь бассейны, это, конечно, важно; но надо, сверх того, прежде всего иметь торговые дома, рынки, конторы, вокзалы, банки; надо быть молодым, деятельным, богатым, увлекающимся, смелым народом. Чтобы торговать, надо иметь коммерсантов.

Всего этого не сумеет сделать Брюгге. В таком случае порт является призраком и напрасною роскошью.

Борлют прибавил, горячась:

— Цель, которую здесь преследуют, химерична. Разумеется, когда-то Брюгге был большим портом! Но разве можно воскресить порты? Можно ли приручить море или заставить его вернуться к тому, что оно покинуло? Разве можно восстановить дороги, стершиеся на волнах?

Излагая все это, Борлют сам чувствовал диссонанс, который он вносил своею речью в эту мрачную аудиторию. Он предполагал борьбу, противодействие, собрание настоящей толпы, волнующейся, нервной, которую опьяняет искреннее слово, как фонтан вина. Теперь он понял, что все его слова сейчас же разлетались, бледнели в этом дыме от курения, в этом тумане, который можно было принять за распространившийся и ставший чувствительным в воздухе, туман мозга присутствующих, противопоставлявших ему свое равнодушие, свое непобедимое сероватое единство. Итак, Борлют не затронул их сердец, не вступил в общение с ними. Далее материально он оставался разделенным с ними, так как дым возрастал, и он едва различал их, на отдалении, неопределенными, как все те, которых мы видим в мечтах или в глубине нашей памяти.

Он сейчас же спросил себя: «Зачем все это?» Впрочем, он решился идти до конца, чтобы не отступать перед Фаразэном, который торжествовал и смотрел на него иронически, даже с ненавистью. Разве не. случается в жизни, что мы действуем исключительно ради одного врага, чтобы противостать ему, привести его в смущение, покорить его еще более красивым поступком или более трудной победою? Без него, может быть, мы бы отступили… Иметь врага, значит, — чувствовать возбуждение, силу. Можно надеяться победить в его лице Вселенную и свою злую судьбу.

Итак, Борлют говорил только для Фаразэна. После того, как он доказал несостоятельность проекта, он представил, в виде противоположности, сколько славы — в участи мертвого города, музея искусства, во всем том, что было лучшею судьбою Брюгге. Его слава, с этой стороны, создавалась. Художники, археологи, владетельные князья начинали стекаться отовсюду. Сколько справедливого презрения и сколько смеха вызвало бы у всех известие, что город упал с высоты своих грез и что он отрекся от мечты — стать городом идеала, т. е. чем-то исключительным, чтобы отдаться этому заурядному и посредственному тщеславию — сделаться портом. Он коснулся, на называя автора проекта, Бартоломеуса, более полезного употребления миллионов, при помощи которых следовало бы купить и собрать все картины первобытных фламандских худоижников, которые можно было бы тогда видеть только в Брюгге. И он кончил с пафосом:

— Брюгге, таким образом, сделался бы целью паломничества для избранного человечества. Сюда стекались бы несколько раз в году, отовсюду, со всех концов вселенной, как на священную могилу, гробницу искусства; и он был бы царем смерти, а при этих торговых проектах он исказится, будет только как бы расстригою печали!

Борлют кончил. Фаразэн, чтобы уничтожить эффект этого заключения в речи, обрезал ее восклицанием:

— Рассуждения художника!

Художник! Вот слово, которое было необходимо в эту минуту, лицемерная похвала, венец насмешки! Художник, эпитет решительной иронии, которой достаточно в этой провинциальной жизни, чтобы высказать порицание человеку…

Фаразэн хорошо знал это и нанес верный удар. На лице члена городского совета, председательствовавшего на собрании, и других сторонников дела появилась довольная улыбка. Что же касается присутствующих, утопавших в дыме, усталых от длинных речей, молчаливо сидевших на поставленных рядами скамейках, они очень мало поняли в этих статистических данных или в этих периодах, нетерпеливо стремились возвратиться в свои замкнутые жилища, но все же ожидали чего-то.

Никто ничего более не сказал. После минуты глубокого молчания, во время которого только было слышно трепетание закоптелых, скудных ламп, заседание было закрыто.

Борлют вышел, присоединившись к маленькой группе, которая расходилась молча… Среди стен коридора это была черная масса, что-то неопределенное, машинальное, безмолвное движение, которое быстро прекратилось.

Борлют пошел наудачу, в сопровождении двух стрелков св. Себастиана, оставшихся ему верными. Эти тоже хранили молчание. Он быстро покинул их, затем углубился в темный город, один испытывая наслаждение от своего одиночества.

Он убегал как от кошмара, от встречи с призраком, который был его врагом. Ему вскоре показалось, что всего этого совсем и не было! Затем сознание действительности снова охватило его.

Он вспомнил вечер, свою напрасную речь, бледные силуэты, насмешливые лица Фаразэна и вождей лиги. Они одни, казалось, жили среди этих бесцветных образов. Можно было бы подумать, что они заседали, составляли трибунал. У Борлюта было такое ощущение, как будто он только что слышал, как красоту Брюгге приговорили к смерти! Все было обдумано заранее. Все эти публичные прения и разностороннее исследование вопроса были только маскою. Приговор был уже приготовлен. Ничто не могло помешать; и они получат свой морской порт! Борлют не мог бы тут ничего поделать, он ничего не достиг, никого не мог убедить. Это было столь же невозможно, как убедить теперь туман, окутывающий весь город ночью, паривший над водой, разрушавший мосты. Ах! Толпа! Бороться с Толпой! Все, что он воображал себе и что волновало его! Испарение в виде дыма того огня, который он всего более разжигал! Его речь, столь пламенная, на которую он надеялся, также окончилась, как дым, смешавшийся с другими струями дыма!..

Глава III

Началась настоящая война между Борлютом и должностными лицами города, которые, принадлежали, большею частью, к деловым людям и спекуляторам, принимали участие в предприятии морского порта. Борлют обвинял их. С тех пор он сделался для них подозрительным человеком, почти изменником. Вскоре его стали называть дурным гражданином и врагом общества. Газеты его противников не жалели ни для него, ни для его друзей оскорблений и нападок. Начались небольшие, трусливые и тайные придирки.

Общество стрелков св. Себастиана, председателем которого он был, получало ежегодно субсидию, с целью покупать несколько серебряных вещей, раздаваемых в виде призов на состязаниях стрелков в цель. Назначение суммы было отменено из желания уколоть Борлюта, а также потому, что Гильдия, казалось, разделяла с ним оппозицию этому проекту.

Но в особенности, против Бартоломеуса, художника, была начата целая кампания. Все знали, что он был очень дружен с Борлютом. Кроме этого, подозревали, что это он был автором карикатуры на Брюгге — морской порт, этого сатирического рисунка, на котором жители были изображены бегущими, с их домами на спинах, вслед за морем. Он только что кончил свои картины, большие фрески, заказанные ему для готической залы Ратуши. Таким образом, представлялся, может быть, случай, удобный для возмездия.

Художник работал в течение нескольких лет и не хотел показать никому, даже Борлюту, четыре панно, составлявшие одно целое произведение. Он исполнил их, с точки зрения места их назначения, в гармонии со стилем памятника, цветов стен и резных украшений, изгибом плафона, скудным светом, проникающим через окна в этот пышный зал. Их надо было видеть только в их окончательном помещении.

Бартоломеус разместил их и, несмотря на свои обычные сомнения, свое вечное недовольство собой, он был удовлетворен, почти поражен, от того отдаления, которое вдруг приняли его картины, заключенные в рамы, точно углубившись в царство мечты и утратив связь с какой-либо эпохой.

Борлют увидел их, нашел их чудесными, взволновался, пришел в восторг.

Это была не столько живопись, сколько видение, — как будто столетние стены стали ажурными, и была, наконец, видна мечта камней.

В общем, Бартоломеус нашел новый способ для стенной живописи, в которой предметы показывались через туман так, как они должны представляться воображению сомнамбул, как они сохраняются в памяти. Человеческие размеры исчезали. Все становилось одной ступенью выше. Камни старых набережных увядали, как цветник. Колокола двигались, подобно сгорбленным старушкам. Лица теперь имели только жесты вечности, красоту бесцельных движений.

Борлют, в качестве городского архитектора, присутствовал при их размещении; он созвал затем комиссию искусств, которая должна была принять их. Он сам участвовал в ней, с головой и некоторыми членами городового совета.

Те были разочарованы, ужасно ошеломлены.

Они спрашивали объяснения у Бартоломеуса, находившегося тут же.

— Какой сюжет ваших картин? — спросил городской голова.

Художник отвел их на середину зала, откуда было самое лучшее освещение, и после колебания, точно закусив удила, как бы забывая о том, что они были здесь, он стал объяснять:

— Вот, все это составляет одно целое. Симфония о сером городе, которым является Брюгге; следовательно, симфония белого и черного оттенка. С одной стороны, лебеди и монахини; с другой колокола и плащи, и все это соединяется окружающим пейзажем, который продолжается и придает всему единство.

Члены комиссии смотрели друг на друга, недовольные, суровые, предполагая какую-то иронию со стороны художника, не удостаивавшего их каких-либо объяснений и замыкавшегося в неясные формулы, в облака своей гордости. К тому же, они быстро пришли к заключению, что живопись подходит к этой тарабарщине. Неужели они обезобразят, сделают смешною готическую залу этими непонятными рисунками?

Надо было подумать. Произведение может и не быть принятым. Ведь за него не было заплачено.

Судьи ходили взад и вперед, перешли на другую сторону, стали перед панно, изображавшим монахинь.

Один член совета заметил с усмешкой:

— Монастырь в действительности совсем не таков. Бартоломеус нашел бесполезным спорить с ним. Другой заметил:

— Нет перспективы…

— У Мемлинга тоже ее нет, — отвечал Борлют, который не мог сдерживать себя и стал восторгаться в ту же минуту прекрасным фоном, на котором Бартоломеус изобразил пути, поднимающиеся, словно дым к небесам, — как у примитивных фламандцев.

Собственно говоря, комиссия не могла ничего понять, к тому же она была враждебно настроена, возбуждена городским головою, тем самым, который незадолго перед тем председательствовал на митинге и из-за карикатуры, приписываемой художнику, искал случая отомстить ему, и мимоходом — Борлюту.

Последний принял вызов храбро. Перед умалчиванием и глупою критикою комиссии он высказал свой восторг:

— Эти картины — шедевры. Позднее это поймут. Судьба каждого нового искусства, — сперва сбивать с толку, даже не нравиться! Брюгге владеет теперь еще одним сокровищем и великим художником, имя которого будет жить в будущем.

Городской голова и члены совета протестовали против урока, который хотели им преподать У них было свое мнение, столь же законное, — может быть, — более справедливое.

— Г. Бартоломеус — ваш друг! Мы же, мы свободны в своих суждениях, — заметил один гневным тоном.

Совещание перешло в спор. Городской голова, более осторожный и хитрый, прервал его, заявляя, что он и его коллеги доложат обо всем совету, и все разошлись.

Через несколько дней художник получил официальное письмо, извещавшее его, что город, — согласно заключению комиссии, может принять декоративные картины для Ратуши только под условием некоторых изменений и переделок, которые будут ему указаны впоследствии в обстоятельной записке.

Это был трусливый, хотя и давно предвиденный удар. Бартоломеус сейчас же ответил, что он не притронется более к своему произведению, долгое время созревавшему и уже вполне оконченному; что заказ был сделан без всяких условий и что поэтому он считает его отмену невозможной

Всего хуже было то, что уплаты не было еще произведено. Борлют, возмущенный этим, разоблачил в газете всю эту гнусную и невежественную махинацию. Он грозил администрации процессом со стороны художника, который, разумеется, выиграл бы его. Что касается Бартоломеуса, то он в особенности беспокоился за судьбу своих картин. Он охотно отказался бы от платы. Но ему хотелось, чтоб они оставались в готической зале Ратуши, слились с судьбой знаменитого памятника, сделавшись как бы его телом, как образы — с создавшим их мозгом. Разве он не изобразил мечту Брюгге, и разве эта мечта не должна была отныне увековечиваться в Общественном Доме?

Он думал в особенности о славе, о будущем. Будут ли приходить — смотреть его произведение в течение будущих веков, как приходят в Больницу, пересекая светлые коридоры и зеленые сады, чтобы созерцать произведения Мемлинга? Ах! это горделивое сознание, что его творчество не умрет, победит смерть и небытие, станет хлебом и вином искусства, будет достойным Избранного Меньшинства в будущем! Так мечтал Бартоломеус, жрец Искусства-Религии.

Борлют напечатал однажды в это время захватывающую характеристику своего друга, столь бескорыстного и благородного, который мог бы стать честью и украшением, троном и скипетром, живым маяком города.

Но эти дифирамбы и угрозы только испортили дело. Заступничество Борлюта было менее действительным, чем вредным, из-за вражды, которую он возбудил, становясь на сторону оппозиции в деле морского порта. Уже почти было решено удалить картины: официальным путем. В эту минуту городской совет вмешался, немного взволнованный вызванным шумом, не осмеливаясь брать на себя ответственность в этом вопросе. Были завязаны переговоры с художником, сделаны попытки примирения.

Усталые от борьбы, обе стороны согласились на третейский суд комиссии, всецело состоявшей из художников, причем каждая заинтересованная сторона должна была выбрать половину членов. Было решено, что на пост президента комиссии будет избран, с целью обеспечить полное беспристрастие решения, один знаменитый французский художник, который часто выставлял свои картины во Фландрии.

Вот что произошло далее: когда эти художники собрались перед фресками Бартоломеуса, ими овладел единодушный порыв, у них вырвался крик удивления и восторга, вызванный этим произведением, полным единства, — символизм которого был в общем ясен, так как оно свидетельствовало о поразительном знании, уверенности в своем искусстве, понимании смысла линий и согласовании тонов. Они почувствовали, что перед ними — выдающийся мастер, делающий честь фламандскому искусству и городу Брюгге.

Доклад был составлен в этом смысле и передан городскому совету.

Борлют радовался, шумно торжествовал. Кампания была успешна. Очевидность была достигнута. Он осыпал насмешками тех, кто не видел ясно, раскрывал их невежество, равно как и ничтожество их душ. Борлют испытывал сильное удовольствие от этой борьбы. Он наслаждался Делом. Он жил как бы в огне и дыме.

Эта борьба за Бартоломеуса была только победоносною стычкою, после той борьбы, которая происходила в вечер митинга и кончилась неудачей, казалась поражением от руки невидимого врага в ночное и дождливое время. Борьба будет продолжаться, борьба против морского порта, борьба во имя идеала и искусства, во имя красоты города. Эта красота Брюгге, еще неоконченная, была его произведением, его каменными фресками, которые он должен был защищать, как Бартоломеус — свое творчество, от тех же самых врагов.

Дело! Дело! Опьянение одиночества и победы! Может быть, и здесь он восторжествует. Но сколько препятствий и нападений! Борлют отдавал себе отчет в этом и думал, не без меланхолии, что великие люди достигают значения только вопреки желанию века.

Глава IV

Борлют с жаром отдался героической лихорадке Дела! Он был быстро приговорен к молчанию, неподвижной жизни, мрачным размышлениям побежденного.

Не привыкнув заранее размышлять и взвешивать, он не сообразил, что зависел, в общем, от города и должностных лиц, против которых он вел борьбу, сначала — чтобы противодействовать морскому порту, затем — чтобы защищать своего друга Бартоломеуса.

Его заставили поплатиться за эту двойную смелость. Через несколько времени он получил извещение от городского совета, что из-за его враждебного отношения к той власти, от которой он зависел, он лишается своего места городского архитектора.

Это был ужасный удар для Борлюта. Горе без возможности жаловаться и без выхода! Ах! опьяняющее удовольствие, связанное с Делом, было так коротко! Они постарались быстро уничтожить его. Теперь он был убит! И самою подлою местью! Его поразили с самой чувствительной стороны его жизни. Он должен был предвидеть, удержать себя. Но разве он мог допустить, чтобы убили его мечту? Он отдался тогда Делу только потому, что на этот раз оно согласовалось с Мечтой. Более, чем он сам, была побеждена его мечта, мечта о красоте Брюгге. Он был ее верным стражем, неутомимым работником. Сколько неоконченных работ! И сколько еще предвиделось других, которые сразу стали не нужны, были принесены в жертву, потеряны. Как раз в это время он представил на рассмотрение план реставрации Академии, которая была бы достойным товарищем Gruuthuse. Много фасадов ожидали своей очереди, чтобы он нашел время, подошел со своими кропотливыми руками, осмотрел их, освободил от лепного ангела, водосточной трубы, детской головки… Никто не имел — и никто не будет иметь — его осторожного искусства и умения реставрировать, не обновляя, только подпирать, разъединять отдельные части, обнажать не изменившиеся детали, находить под всеми позднейшими наростами, точно паразитами, первоначальную оболочку камней.

Отныне все его творчество уничтожалось. На его место, конечно, назначат какого-нибудь каменщика!..

Он огорчился именно от этого, а не из-за потери денег, так как у него были средства, не из-за утраты почетного места. Он всегда смотрел на жизнь с высоты и жалел, впав в немилость, только о будущем разрушении своего творчества, неизменном вторжении дурного вкуса, ложном архаизме, старающемся уничтожить эту гармонию серого и красноватого оттенка, которую он создал во всем городе.

Это творчество красоты Брюгге, — его творчество, для которого он исключительно жил, подчиняя ему все свое время, мысли, привязанности, желание уехать и убежать, когда жизнь в его доме становилась слишком невыносимой, это творчество, которое он надеялся привести в гармонию, закончить и увенчать последними, еще не созданными им скульптурными гирляндами, решили отнять у него. Он ничего не мог поделать! Но это было печально, как похищение молодой девушки, увезенной в ту минуту, когда ее хотели нарядить в самое красивое платье.

Барбара, со своей стороны, очень рассердилась на смещение Жориса; она делала ему жестокие упреки, обвиняла его еще раз в легкомыслии, обычной слепоте. Новый и беспрестанный повод к обвинению! Она утверждала даже, что это был позор, и что она страдала от него. Она должна, будто бы, выносить насмешки, оскорбительные намеки на этот счет. Взволновавшись по этому случаю, она перенесла снова период высшей экзальтации. Она не переставала сердиться, набрасывалась на Жориса, устраивала сцены из-за всего. Она осыпала его оскорблениями, бесконечными упреками. Она вспоминала в то же время всю историю его с Годеливой, их низкую измену. Состояние ее здоровья все ухудшалось; у нее были нервные припадки, она падала во весь рост, с. мертвым лицом, искривленным ртом, вдруг замыкавшимся и походившим на рубец, в то время как ее ноги двигались, а руки бились в воздухе. Казалось, точно ее хотят распять на каком-нибудь горизонтальном кресте, и она не дается…

Мрачные крики, сдавленные призывы заканчивали припадок, заполняли дом, растворялись, наконец, в приступе слез и жалоб. Она призывала смерть, изливая в воплях свое отвращение к жизни.

Возобновилось самое худшее: она вдруг бежала к окну, быстро раскрывала его, грозила выброситься, потом поспешно выходила, блуждала по набережным вдоль каналов, смотрела в воду с высоких мостиков, точно привлеченная своим собственным отражением, как бы излечившимся и таким спокойным, показывавшим ей то, чем она могла бы быть и чем она будет…

Жорис отгадывал этот соблазн самоубийства, бросался за ней. Он дрожал теперь прежде всего от боязни скандала, из-за древнего фламандского имени, которое он носил, наследственность которого тяготела над ним, — сознавая, что оно пострадало бы, по его вине, от пролитой крови; затем из страха угрызений совести, которые сделались бы резкими и постоянными, если б Барбара убила себя. У него было одно из тех сердец, которые живут прошлым. Разумеется, он много вынес от нее. Но он все же знал, что, если б он потерял ее, он вернулся бы в мыслях, чтобы сожалеть о ней, к самому отдаленному прошлому к той поре, когда он любил ее, любил ее слишком красный ротик…

Ни одной минуты он не хотел останавливаться на мысли, что для него это было бы освобождением. Каждый раз он с ужасом отгонял эту мысль, точно он задумывал преступление, точно он сам хотел толкнуть Барбару в окно или в воду.

К тому же, что он стал бы делать теперь, если б вдруг стал свободен? Он был бы еще более одиноким. Это было хорошо во время любви Годеливы, но она тоже покинула его.

«Если б Богу было угодно!» Маленькая фраза снова послышалась ему, пролетела через границы его памяти, парила там, грустила. Где была Годелива в это время? Что она делала? О чем она думала? Почему она покинула его/ Теперь, когда город отверг его, он мог бы уехать с ней, бросить все, начать сызнова жизнь!

Он переносил раздражительность Барбары, свою мрачную или полную шума семейную обстановку, все свое тревожное и печальное существование только из любви к своему творчеству, потому что он сжился с ним, не мог бы жить вне его, чувствовал бы везде влечение к башне, не имея сил расстаться с Брюгге. Теперь сам Брюгге покидал его.

Увы! В то время, когда они были бы свободны, могли бы уехать, Годеливы не было возле него. «Если бы Богу было угодно!» Жорис ощущал, что он снова начинает сожалеть о Годеливе. Он снова искал в башне маленькую элегическую фразу, которая когда-то поднималась с ним, шла впереди него по лестнице, спускалась снова ему навстречу, точно задыхаясь от бега по ступенькам и от своей любви.

К счастию, его не лишили еще обязанностей carillionneur 'а, не потому, чтобы у них оставалось расположение к нему или благодарность за его услуги, но потому, что публичное состязание и избрание всем народом, более чем утверждение властями, сделали из этой обязанности его неотъемлемую собственность.

У Борлюта, таким образом, сохранился его приют. Он перестал подниматься туда как в царство своей мечты, в башню своей гордости. Башня стала снова для него прибежищем, забвением самого себя, восхождением, путешествием в область прошлого и воспоминаний. Через стеклянные окна он не имел более смелости смотреть на город, находившийся во власти других. Он уединился, отдался своим личным воспоминаниям, пережил снова часы присутствия Годеливы… Здесь она сидела; она смеялась, она дотрагивалась до клавишей. Там он обнял ее, — это была высокая минута… аромат белого тела, казалось, еще был слышен на этом месте.

Ах, Годелива! Она была единственною светлою точкою в его мрачной жизни, светлым колокольчиком, в который он заставил ее воплотиться в то время, и который господствовал над черным потоком других колоколов. Снова теперь, когда его дни окончательно омрачились, только один светлый колокольчик парил над всем, распространял хоть небольшую радость над великими водами его Печали. Он хорошо знал его; он знал, какой клавиш надо ударить, чтобы он зазвонил.

Тогда словно душа Годеливы возвращалась к нему! Сожаления о ней охватили Жориса, вместе с желанием — увидеть ее еще раз, может быть, убедить ее. Он не знал, как он снова стал думать о ней, представлять ее себе, произносить ее имя, неизвестно почему, — это нежное имя, корнем которого является слово God, т. е. Бог.

Еще так недавно ему казалось, что он почти забыл ее.

Теперь увлечение ею возобновилось, доходило до мечтаний о ней по ночам. Существуют таинственные возвращения, обновление чувств, точно годовщины сердца. Может быть, здесь говорил и инстинкт! Что, если Годелива была несчастна, не привыкла к монастырю и хотела покинуть Общину? Тогда она должна была вернуться, и, следовательно, он думал о ней только потому, что она находилась уже на пути к нему.

Глава V

Жорис не забыл старого обета Годеливы отправиться на богомолье в Вэрнэ, чтобы принять участие в процессии кающихся грешников, если Бог избавит ее от ужасной возможности материнства. Раз ее молитва была услышана, то она, наверное, отправится туда! Жорис не мог удержаться, захотел поехать, найти ее, столь далекую и умершую для него под покрывалом и одеждою монахини. Все равно! Увидеть ее, быть замеченным ею! Все прошлое могло возродиться, их взоры могли встретиться, их жизни — снова соединиться, снова получить крылья для совместного полета, который никогда не кончится.

Ежегодно, в последнее воскресенье июля месяца, выходит духовная процессия, не изменившаяся с самого ее учреждения, с 1650 года, когда ей положили начало капуцины. В их церкви один солдат, родом из Лотарингии, но имени Маннэрт, который служил в Вэрнском гарнизоне, украл священную облатку, вместе с одним из своих товарищей. Он сжег сейчас же Св. Дары, в надежде, с помощью их пепла, получить власть открывать всякого рода замки и стать неприкосновенным во время битвы. Но он не мог защитить себя от ударов Бога. Он был задержан и сожжен заживо со своим сообщником в наказание за их кощунство, осложнявшееся таинственными приемами, в которых судьи увидели дела сатаны и магии.

В виде искупления капуцины основали эту процессию покаяния п возложили ее организацию на Братскую Общину, которая с того времени никогда не переставала совершать ее каждый год.

Ничто не изменилось в течение веков. Тот же церемониал, тот же состав сцен и групп, те же отверстия для глаз в головных покрывалах, через которые смотрел длинный ряд поколений, тот же текст, целая стихотворная поэма на суровом и грубоватом фламандском языке, произносимая на улице и находящаяся у всех на устах, из века в век. Борлют никогда не видел необыкновенную процессию, в которой проявляется и продолжается в полной неприкосновенности древняя Фландрия.

Он приехал накануне в маленький мертвый город, совсем на западе. Он прибыл туда, прежде всего, ради Годеливы, как будто хотел поставить на карту свою жизнь, еще раз рискнуть всем своим будущим. Впрочем, обстановка завладела его вниманием, отвлекла на время от его личной жизни.

Все соединилось в меланхолической гармонии: даже гостиница, где он остановился, носила название «Благородная Роза», величественное и печальное название прежних гостиниц. Через открытое окно перед ним открывался многовековой пейзаж: это был остов, без колокольни, подпираемой и высоко поднимавшейся церкви St. Vaiburge, и восьмиугольная башня, заканчивающаяся небольшою башенкою для часов. Между двумя памятниками поднималось бесчисленное количество ворон, скученных, приближавшихся одна к другой, почти сливаясь. Они не переставали летать от башни к церкви и от церкви к башне, присаживаясь на минуту и снова улетая. Их масса двигалась, как листья по ветру. Это был беспрестанный прилив и отлив, черная волна в золотистом закате, которая без конца снова образовывалась, наматывала свой свиток, принимала известную форму среди мрака. В этом приходе и уходе было что-то неумолимое и роковое. Можно было бы подумать, что это был полет недостойных мыслей, окружавших церковь и башню, желавших туда войти и никогда не получавших туда доступа.

Жорис мечтал, представлял себя и то, что из него могло выйти в этой аллегории…

Он сам в брюжской башне впустил к себе черную стаю дурных желаний, страстей. Он носил в себе всех этих мрачных птиц, летавших здесь, около башен, ощущал развертывание их крыльев, точно громкие упреки совести, постоянный прилив колебаний. Какой урок получал он теперь от церкви и башни, где вороны каркали только снаружи!

Жорис вышел, блуждал по городу, дошел до St. Valburge, через маленькую площадку, что-то вроде рощицы, состоявшей из нескольких старых деревьев, молчаливой и меланхолической, как ограда монастыря. Полная тишина. Местность была серая, она отличалась вечно осенней сыростью, как будто тут всегда был ноябрь месяц. Листья на ветвях, казалось, едва держались, были готовы упасть, совсем бледные от тени, падавшей на них с высокой церкви. Последняя как бы выставляла напоказ свою древность; были видны запертые двери, заделанные проходы, лепная работа, запечатанная варварскими замками, не открывавшимися в течение веков, ведущими к какому-нибудь подземелью, каким-нибудь подземным темницам.

Зеленоватые стекла виднелись в высоких готических окнах. Можно было бы подумать, что это — бассейны, которые ничто более не двигает, не заставляет трепетать. Запах плесени наполнял воздух. Большие пятна, розовые и зеленые, ядовитая татуировка, целая живопись, составленная из упадка и дождя, покрывали внешние стены церкви. Может быть, прежде существовало кладбище в этой траве. Значит, это были брызги разложения, которые уже увековечивались; химия смерти, перешедшая в камни… Тоска жизни была разлита в воздухе.

Борлют вошел в церковь, уже почти утонувшую в сумраке. Тот же запах плесени держался здесь. Мадонны с черными лицами сливались с мраком на алтарях. Можно было бы подумать, что они существовали на самом деле и были бальзамированы в очень далекие времена, что этим и объяснялся запах мумий, ощущавшийся в церкви.

Несколько свечей, заставляя мрак истекать кровью, горели местами в часовнях, решетки которых закрывали вход; там были сложены блестящие украшения, статуи и другие принадлежности процессии.

Вдруг в одном углу Борлют увидел кресты, которые должны были употребляться кающимися грешниками на другой день. Их было несколько сот; они были приклонены к стенам, собраны, сгруппированы, сообразно размеру и весу. Одни были из шероховатого дерева, как бы обтесанные топором и разрисованные грубою краскою; другие были поменьше, черные и гладкие. Самые большие кресты имели высоту и вес целого дерева. Борлют напрасно пробовал поднять их. Однако на другой день из всех концов явятся богомольцы, которые сочтут их менее тяжелыми, чем свои грехи, и найдут в себе силы пронести их по улицам, с босыми ногами и в поту… Таким образом, каждый изберет себе крест соразмерно со своим грехом…

Жорис подумал о Годеливе. Он представлял ее себе изнемогающей под этою ношею, намеренно слишком тяжелою, так сказать, двойною, потому что она захочет нести и грех, грех любви, принадлежащей им обоим.

Который из этих крестов выберет она?

Жорис дрожал, волновался при виде всех этих крестов, расположенных в темноте, стоявших или положенных на полу. Для них это было бодрствование перед драматической процессией, вечерняя остановка. Можно было бы подумать, что кладбище отправилось в путь и остановилось здесь! Казалось, что все эти одинаковые кресты кладбища, покинув мертвых, которые еще вчера жили, пришли к живым, которые умрут завтра. Только в этот вечер они были свободны от толпы и отдыхали.

Охваченный сильным приливом мрачных мыслей, Борлют поспешно ушел, стремясь найти шум, прохожих, другие образы. Он дошел до площади, украшенной несколькими зданиями тонкой архитектуры, казавшейся потому уголком Брюгге, правда, в уменьшенном, более скромном виде, хотя все же живописном, с этими фасадами древнего кастелянства и ратуши, с ажурною галереею, тонкими колонками. Напротив находилась древняя колокольня церкви, производившая еще более сильное впечатление тем, что не была окончена. Ах, красота недостроенных башен, которые продолжаются в мечтах и которые каждый оканчивает в своей душе!

К несчастию, посредине расположилась ярмарка, бараки, разрисованные полотна, балаганы с цветными стеклами, за которыми раздаются оглушительные звуки органа и медных инструментов. Нелепая аномалия, одобренная властями, примешивавшая ярмарку к процессии, фарсы фокусника к священной драме Страстей Господних! Разве не лучше было бы, если б кающиеся грешники появились в пустынных улицах при полной тишине?.. Борлют еще раз возмутился дурным вкусом современного поколения, не умеющего ничему придать гармонии. Он дал себе зарок смотреть, как будет дефилировать процессия, не здесь, а в какой-нибудь глухой отдаленной улице, где немного травы, растущей по мостовой, облегчило бы путь босым ногам Годеливы.

В воскресенье, в четыре часа, процессия двинулась в путь. Колокола медленно звонили на колокольнях приходских церквей. Шум поднимался от города, точно где-нибудь открыли шлюз.

Борлют ждал на отдаленном перекрестке. Там было немного народа, разбросанного и серьезно настроенного.

Что касается его, то он очень волновался; нервная тревога мешала ему стоять на месте, временами обхватывала его душу; сердце его замирало, точно таинственное животное, попавшее к нему в плен.

Наступало то, что должно было наступить. Все приходит так быстро, кроме счастья! Он должен был снова увидеть Годеливу, но, конечно, сильно изменившуюся, столь непохожую на прежний образ, под головным убором, скрывавшим ее волосы.

Предполагая, что он мог бы узнать ее, и что она увидела бы его, — как вернуть ее к себе, оторвать от желания каяться, освободить от Креста, раскрывающего тоже свои объятия?

Жорис больше не надеялся, сознавая, что приехал сюда только для того, чтобы убедиться в неисправимом.

Золотой возглас разнесся по воздуху; небольшой ропот поднялся в толпе. Процессия приближалась.

Герольды в средневековых костюмах, куртках и шапках дули в резкие трубы. Сейчас же показались ангелы, как милостивое видение, в розовых и голубых одеждах, с развернутыми крыльями. Затем девочки, в скромных прическах, несли надписи, различные атрибуты. Сцены из Ветхого Завета сменяли одна другую: жертвоприношение Авраама, Моисей в пустыне, восемь пророков, Давид и три его наказания: воина, чума, голод, за которыми следовало его Раскаяние.

Кающиеся грешники, исполнявшие эти роли, относились к ним сознательно и с горячностью. Это не были наемные актеры, но члены Общины, люди, отличавшиеся верою и рвением, согласившиеся, ради прощения своих грехов и восхваления Церкви, стать участниками вековой процессии. Костюмы были дикие и пестро разукрашенные. Длинные искусственные бороды обрамляли их лица, обезображенные грубою краскою.

Главное отличие этой процессии в Вэрнэ состоит в том, что действующие лица не только проходят, но и говорят. Здесь мы имеем дело не только с костюмированной процессией, живыми картинами, молчаливой мистерией. Это — подлинная священная драма, которая разыгрывается, менее театральная, чем истинная, — целая реальная пантомима, бурная и искренняя декламация. Пророки проходят и действительно возвещают будущее. Ангелы отличаются настоящими бестелесными голосами, призывающими или поющими, до такой степени нерешительными, волнообразными, как свитки… Иллюзия была полная!

Когда приблизились пастухи и волхвы, они, действительно, шествовали к яслям; убежденные, они говорили громко, вопрошали, завязывали беседы, спорили, сообразно уцелевшему с незапамятных времен тексту, составленному каким-то духовным лицом и произносимому ими наизусть.

Воздух наполнился их голосами и возгласами, всею этою суровою мелопеею, состоявшею из фламандских александрийских стихов, еще более носивших гортанный характер от того, что их произносил народ. В сцене «Иисус среди Учителей» декламация стала звучной и правдивой. Двенадцать учителей, стариков с седыми бородами, мрачными лицами, волновались, жестикулировали, кричали. Характер каждого определялся, отличался от других. Третий учитель казался беспокойным, но также — склонным к примирении. Он говорил напыщенно:

Молитва Иуды не может быть услышана, пока не придет тот, кто должен прийти.

Второй говорил с гордостью:

И кто увидит когда-либо то, чего я не вижу? Кто, кроме меня, ищет истины?

Разносились другие возгласы. Стихи развертывались, сталкивались. Голоса смешивались. Это был ропот патетического спора, вскоре переходившего в диспут. Все говорили с неровными движениями, увлекаясь. Вдруг заговорил Христос, нежный отрок, одетый в холщовую тунику, со светлыми волосами, как хлеба во Фландрии:

Бог дает вам возможность слышать, а вы остаетесь глухи. Чему учат Давид и Исайя? Хвала Богу исцеляет сердца, истекающие кровью!

Еще долго был слышен молодой голос. Учителя отвечали, отрицали, выставляли аргументы, объявляли свое знание дарованным свыше и непогрешимым. Христос продолжал. Он уже прошел, но юный голос еще чередовался с густыми басами учителей, смешиваясь с ними, как слабый приток.

В перерывах среди групп действующих лиц показались на руках у несущих или на колесницах скульптурные и деревянные изображения, неискусно разрисованные, представлявшие ясли и какой-нибудь эпизод из жизни Иисуса Христа! Варварские произведения! Они были вымазаны слишком яркими красками, причем красный цвет походил на кровь. Можно было бы подумать, что сама толпа создала эти образы с наивной, но чудесной верой, как будто они были вырезаны из древа Креста.

Жорис слушал, смотрел на странную процессию, которая создавала такое необыкновенное удаление в глубь веков, уничтожала всякое воспоминание о настоящем и об его современной подлинности, делала Жориса современником великих столетий веры.

Он пришел в волнение, не владел собой, отдаваясь во власть голосов и движений. В особенности, — когда показалась группа Входа Господня в Иерусалим, как бы целая торжественная и прозрачная теория, — появились девушки Вифании в газовых покрывалах, размахивавшие по воздуху ветвями, восклицавшие: «Осанна!» Зеленые ветви падали дождем, придавая всему весенний вид. Все было и бело, и зелено. Можно было бы подумать, что приближается сад. Апостолы шли двумя рядами, выражая благодарность толпе, громким голосом возвещая о Христе. Последний показался среди детей и девушек верхом на легендарном осле. Чистый образ, точно окруженный ореолом! Где нашли этого человека, с лицом ясновидящего, который для себя самого, как и для других, конечно, казался Христом. Его лицо напоминало дискос! Неужели это был человек из народа, отличавшийся такою тонкою, осмысленною и исхудалою красотою?

Можно было подумать, что внутри его, как в ночнике, находился свет. Он держал поднятыми два пальца, как бы благословляя всех, и в течение всей процессии, продолжавшейся часами, он не изменил своего жеста. Он дал обет, как говорил вокруг Жориса народ, хорошо знавший его. Это был благочестивый человек, известный всем в городе, лицо которого, вследствие его святости, всегда было озарено этим сверхъестественным светом.

Другие моменты Страстей Господних: тайная вечеря, Гефсиманский сад, были представлены скульптурными изображениями из дерева, которые неслись на известном расстоянии и сопровождались бесконечными пилигримами, ангелами, священнослужителями: все они говорили, пророчествовали, играли в трубы, возвещали дальнейшие перемены

Проходили женщины с голыми руками, открытою грудью, как куртизанки, держа в руках огромные драгоценности. Надпись в руках одного пилигрима гласила: «Женщины, несущие драгоценности Марии Магдалины».

На Жориса произвела впечатление эта поразительная идея, идея сожаления, получившая народную окраску.

К тому же все атрибуты, игравшие там роль, вызывали воспоминания, заключали в себе сокращенное изображение пли аллегорию, свидетельствовали о фламандском свойстве понимать внутреннюю жизнь вещей.

Перенесение Креста, являвшееся главною сценою в процессии, подготовлялось эмблемами, его возвещавшими: ангелы и пилигримы следовали одни за другими, неся фонарь, сосуд Пилата, ткань Вероники, губку, водяные часы, разорванную завесу храма, молоток, три гвоздя, терновый венец. Это были заранее приготовленные принадлежности Страстей, орудия пытки, образные признаки, еще более трагичные от своей наготы, точно они обозначали арабеску судьбы, то, что ее определяет и остается после нее.

Вскоре послышался резкий шум. Трубы громко звучали, смешиваясь с нетерпеливыми и гневными голосами. Римские солдаты в красных плащах гарцевали. Точно молния, блеснуло копье Лонгина. Далее шли евреи с пиками и другим оружием, затем показались палачи с лестницами, факелами. Шумное шествие все увеличивалось. Были слышны разъяренные крики. Целая толпа заговорила. Текст становился все более гневным, полным споров и диких звукоподражаний. Это была оглушительная смесь голосов инструментов. Христос проходил, изнемогая под тяжестью своего креста. Он упал. Крики увеличились. Злость, почти реальная, охватила актеров. Некоторые бросились, били Христа, заставляли его поднимать крест, с помощью Симона Киринейского продолжать путь на Голгофу. Богочеловек изнемогал, обливаясь настоящим потом агонии.

Тот, кто представлял теперь Христа, несущего крест, не был тем человеком, который исполнял роль Христа, входившего в Иерусалим, но напоминал его, хотя был немного худее н не такой молодой. Вдвойне трогательно было видеть Христа, в сущности, с тем же лицом, но так быстро изменившимся и так сильно постаревшим. Он слабел, падал в третий раз. Снова началась суматоха, не знавшая границ. Безумный гнев охватил римских солдат и евреев. Они произносили ругательства. В это время усилился шум инструментов. Можно было бы подумать, что сама буря дула в трубы! К ним присоединились деревянные трещотки, скрипевшие, точно они раздавливали кости. Пастушьи рожки издавали резкие звуки. Из рупоров слышались мрачные призывы. Казалось, что из труб тек уксус, чтобы смочить губку.

В эту минуту показались палачи, грубо обращавшиеся с Христом.

На тротуарах плакали женщины из народа. Жорис был тоже взволнован возрастающею яростью, правдивостью зрелища. Он почти забыл о Годеливе, забыл о том, что пришел сюда ради нее, чтобы хотя на минуту увидеть ее в этой процессии кающихся, которые, следуя за Христом, несли тоиге свои кресты. Вот показались они. призраки печали и смирения, видения с одними блестящими глазами!.. Это казалось трагичным: длинное шествие теней! На этот раз все происходило при полной тишине. Не было ни шума, ни крика! Безмолвие, еще более мрачное от своего черного оттенка… Существует светлое безмолвие рабочей комнаты монахинь; оно отличается нежностью. Здесь было черное безмолвие, которое ужасает, проникает, как вода, полно казней, как ночь. Сначала! ничего нельзя было различить, кроме цепи крестов, точно раскрытые объятия крестов с кладбища. У каждого был свой умерший…

Проходили сотни кающихся с босыми ногами по твердой мостовой, напоминая только этим люден под своею грубою одеждою, делавшею их неизвестными и похожими друг на друга. Впрочем, их глаза блестели, горели в отверстиях головного покрывала. Это были блуждающие огни на этом болоте грехов. Только некоторые лица были открыты у тех кающихся, которые принадлежали к какому-нибудь духовному ордену, так как невозможно было надеть грубую одежду и головное покрывало сверх монашеского клобука или светлого головного убора монахини, которые никогда не снимаются. Кроме этого, их покаяние, которое все видели, могло только быть от этого более назидательным и искупительным.

Жорис искал, спрашивал, с живостью рассматривал эту неопределенную массу, почти однообразную от траура и крестов. Его глаза перелетали, останавливались на лицах, которые были открыты. Ему не хватало его глаз. Ему показалось тогда, что его глаза размножались, увеличивались, становились бесчисленными глазами толпы, чтобы все видеть сразу и найти Годеливу. Неужели между ними не существовало более тока, который бы заставил их узнать друг друга, взаимно почувствовать на расстоянии свою близость, привлечь к себе?

Вдруг Жорис вздрогнул. Да, Годелива была здесь. Но как она изменилась, побледнела, не похожа на себя. Она шла в последних рядах, немного позади, так как один из кающихся нуждался в пустом пространстве вокруг его показного паломничества, неся огромный крест, под которым он изнемогал, таща его, как крылья мельницы.

Годелива шла за ним, так же изнемогая, как и он, под менее тяжелым крестом, который для нее все же был слишком тяжел. Не происходило ли это от двойного греха, от того веса, какой имел бы ее грех, если б она дошла до конца?

Жорис, увидев ее, подумал об обете, о мотиве этого обета. Годелива шла, босая, решительная, хотя покорная, точно она хотела идти так до могилы, крест которой она уже несла. В самом деле, как она изменилась! Происходило ли это от монашеской одежды, прямой прически, сглаживавшей все волосы, которых не было более видно? У Жориса на глазах выступили слезы при мысли о чудных белокурых волосах. Или это объяснялось меланхолическим характером жизни, куда она бросилась на другой день после несчастья, может быть, без всякого призвания?

Жорис надеялся, приблизился, протянул голову; еще немного, и он протянул бы руки, смело пробился бы через ряды, желая вернуть ее себе из этой процессии призраков, оторвать ее силою от креста, на котором она сама себя распинала.

Годелива увидела его. Мгновенно она отвернулась. Можно было подумать, что она увидела демона. Ее лицо исказилось, она закрыла глаза. Ее ресницы оставались закрытыми, как у умершей. Она уже прошла мимо. Ее бледное лицо сверкнуло на одно мгновение, как луна на море. Затем человеческая волна набежала, стерла ее; показались другие. Жорис продолжал искать ее среди толпы. У него оставалась надежда. Она узнала его. Теперь она думает, может быть, вспоминает, выдерживает снова искушение, чувствуя на своем теле прежние объятия, поцелуи, незабвенную любовь. Все могло снова начаться. Он уехал бы с ней, все равно куда, на край света.

Он звал ее громко: «Годелива! Годелива!» точно хотел вырвать ее из власти Бога, покрыть своею собственною любовью. — и ее имя становилось священным словом, формулой, полной могущественной силы…

Весь дрожа, он бросился, желая найти ее еще раз на другом конце города, так как процессия шла по длинному пути, продолжала в течение двух часов эту подвижную, мимическую драму с тем нее текстом, повторением тех же сцен. Он догнал шествие. Все повторилось: появление пророков. Авраама, сцена яслей, разрисованные фигуры, которые от движений несших их казались живыми, спор Учителей, Вход в Иерусалим, перенесение Креста. Смутное видение, кошмар возгласов и благоуханий! Жорис не различал более ничего. Он ждал Годеливу.

Она показалась, более утомленная и бледная, все еще с закрытыми глазами, боясь снова увидеть его, не желая этого. Теперь она держала свой крест прямо перед собою и над собою, точно она делала из креста защиту своему телу.

В этот момент ангел, идущий впереди знамени Общины, произнес голосом Страшного Суда длинную мелопею:

Люди, не оставайтесь закоснелыми в ваших грехах, так как — увы! — время бежит, время вашей жизни! Люди, довольно, молитесь и спасайте ваши души.

Это было точно возвещение, раздававшееся но ту сторону жизни; пение, разносившееся с границы Вечности, предупреждение приближающейся смерти. Жорис услышал это, почувствовал, как его несчастная любовь тускнела в нем, умирала…

В это время он увидел точно райское видение, заставившее его устыдиться. Это была религиозная процессия, которую он видел в первый раз. Белый тюль колыхался, как феерический вид зари после грозы и ночных покровов. Девушки, конгреганистки, мальчики из церковного хора в красных одеждах, левиты, духовенство в золотых далматинах, горевших на солнце, как цветные стекла… В воздухе дождем сыпались розы, гирлянды песней, в которых смешивались сопрано, густое пение драконов, разбиравшихся в книгах антифонов. Наконец, показался балдахин среди факелов, кадильниц, двигавших свои серебряные урны среди звона цепочек. Все присутствующие упали на колени, соединенные, примиренные голубоватыми нитями ладана.

Жорис более не владел собою. Он тоже стал на колени, молился, поклонялся, потерялся в толпе, познал на одно мгновение всю древнюю веру Фландрии, позабыл Годеливу.

Только вечером, когда он очутился снова в той комнате, которую он занимал в гостинице, приготовляясь к отъезду, он почувствовал себя, в конце концов, одиноким и печальным до самой смерти. Он снова вспомнил о процессии кающихся. У него никогда не будет ткани Вероники. Его судьба непоправима. Он не достиг сердца Годеливы. У него не будет более никакого утешения. Его жизнь разбита. Он снова вернется к своему мрачному семейному очагу. Ему придется всегда жить там среди сожаления о Годеливе и ужаса, внушаемого Барбарой…

В это время через открытое окно он снова увидел бесчисленную массу ворон, постоянно перелетавших от церкви к башне и от башни к церкви, колеблющуюся стаю, прилив и отлив крыльев, черную волну, которая крутится, поворачивается в воздухе и снова начинает свое движение. Не было ли это подобием его будущего? Прилив и отлив мрачных мыслей среди двух радостей, которых он навсегда лишился.

Глава VI

В башне Борлют снова нашел себе прибежище, царство мечты и забвения. Каждый раз, как он поднимался, он снова ощущал, что все горести покидали его, и сам он отрешался от самого себя и от жизни. Очарование не переставало овладевать им. Как только он шел по извилистой лестнице, он сейчас же успокаивался. В готическом мраке он не различал более своих личных горестей. Ветер открытого пространства дул, спускался ему навстречу, охватывал его, освежал ему лицо, побуждал его к новой жизни, в которой все прошлое исчезало, как кошмар.

Каждый день он теперь уединялся в башню, проводил там долгие часы, даже если обязанность carillionneur 'а не заставляла его бывать там. Отныне башня стала его настоящим жилищем, местом его добровольного изгнания.

Какое счастье, что он не лишился также обязанности carillionneur 'а! Он умер бы, если б он жил всегда среди людей. Он так мало походил на них!.. Он слишком привык смотреть на вещи с высоты, как должны смотреть на них из царства Вечности. Как он мог желать воцарить Красоту? Его город его изгнал до некоторой степени за то, что он осмелился навязывать ему свой идеал и не думать, как он. Теперь он был одинок.

Но он вкусил в одиночестве что-то вроде опьянения, мрачное наслаждение. Разве башня тоже не была одинока, выше всех жилищ? Башня была выше их, ушла на высоту, чтобы завоевать воздух. Поднимаясь на нее, Борлют поднимался сам так же высоко; он сам становился башней, окружал ею себя, как вооружением, подходившим к его росту. Одинокие радости гордого чувства, которое парит и смотрит вдаль!..

Приходила осень, время туманов во Фландрии. Борлют радовался этому. В башне еще больше было уединения, новые завесы сгущались вокруг него, скрывая от него жизнь, которую он начинал ненавидеть. Только вдали одна вечная Природа, со своим однообразным видом полей, деревьев и горизонта, — еще привлекала его, вступала в общение с ним. Что же касается города, раскинутого у подножья башни, он не хотел более видеть его. Он слишком много страдал там. К тому же он более не узнавал его, изменившегося от построек в ложном вкусе, от современных нововведений и греха тщеславия, развивавшегося в нем.

Брюгге был во власти других. Он покинул его, как Годелива!

К счастью, осенний туман расстилался теперь над всеми его оконченными чувствами. Борлют углубился в двоякого рода одиночество. К каменной тюрьме прибавилась тюрьма из тумана.

Он был теперь пленником горизонта. Все соединялось с самоотречением в нежном и покорном слиянии. Стада овец, часто встречавшиеся в деревне, казались только небольшою скученною дымкою на одной точке, которая быстро разойдется. Даже солнце слабело, принимало оттенок олова, исчезало в прозрачном тюле. Город, окутанный туманною дымкою, отдалялся, уменьшался, изменял свой цвет, переставал существовать. Он сосредоточивался только в некотором дыме, поднимавшемся из невидимых труб, терявшихся в тумане, как покорные притоки. Борлют разделял всеобщее отдаление. Осенние туманы и дым охватывали его, в то время как он рассматривал с высоты башни молчаливые превращения. Все стиралось, заволакивалось, исчезало в его душе.

Едва только в бледных равнинах выделялись мельницы, как черные кресты, точно заклиная туман, который удалялся, отступал, чувствовал страх. Борлют часто переводил свои взоры от одной мельницы к другой, считал эти кресты. Они напоминали ему кресты из процессии кающихся. Разве это не были те яге кресты, только разбросанные? Они покрывали всю страну, вели до Вэрнэ, который можно было отгадать там, па западе, возле моря, вечно переливающегося на краю горизонта…

Борлют искал Вэрнэ, искал также прежнее; личико Годеливы снова показывалось, разрезая туман…

Впрочем, осень приходила к концу. Сами мельницы бледнели, сливались в тумане. Память о черных крестах исчезала вместе с другими воспоминаниями.

Борлют в это время проводил дни одиноко и уединенно, без сожаления н без надежды, оставаясь один в течение целых часов в стеклянной комнате башни. Сходство между одиночеством души и временем года! Он играл только грустные напевы. Это были тихие, бледные нити, оттенка самого тумана, бесцветные звуки, как будто колокола состояли из ваты и облетали, как медленное падение хлопьев шерсти, превращение в пух подушки нежного ребенка, который не родился!

Глава VII

То, что предвидел Борлют, случилось. Только его направление заключало в себе единство, порядок. Он начал осуществлять чудо эстетики города. Как только он был смещен, началось кощунственное обращение с искусством. Тот, кого назначили на его место, оказался неизвестным, невежественным архитектором, который стал послушным орудием прихоти городских властей.

Борлют понял, что все его мечты были разбиты. Красота Брюгге, как он понимал ее, полной внутреннего единства и гармонии, кончилась. С каждым днем увеличивались диссонансы, профанации, анахронизмы, проявления вандализма.

Город отрекался от своего прошлого.

Мода реставраций распространялась, но не в том смысле, как их начал Борлют. Пренебрежительное отношение, готовность допускать гибель древних фасадов, сменились не меньшим злом: стремлением обновлять, переделывать, изменять, украшать их. В сущности, они перестраивали их заново. Это были новые здания, пародия на прошлое, факсимиле древней архитектуры, какие можно видеть в архаических восстановлениях из бетона и декоративных полотен на выставках. В городе царило пристрастие к точности и чистоте. Всем захотелось очень красных и новых кирпичей, рам из светлого дуба, бросающихся в глаза скульптурных украшений. Не было необходимости в этих неопределенных лицах: головках ангела, монаха, демона, едва выделяющихся, немного углубившихся в стены в течение веков; не было также нужды в этой черной пыли, суровой медной окиси или плесени камней, напоминавшей рисунки в старых рукописях. Жители захотели иметь жилища, «действительно, переделанные заново». Дикая мания, подобная мании стирать, перерисовывать, покрывать снова лаком старые картины!

В то же время любопытные памятники исчезали, так как их собственники желали из них извлечь как можно больше выгоды; живописные кварталы изменялись. Внешность города так быстро меняется! Многое было разрушено, перестроено; засыпаны были некоторые каналы, устроены трамваи. Ах, этот ужас шума, свистков, дыма, треска, нарушающих вдруг благородство молчания!

Единодушная профанация! Дикий утилитаризм современной эпохи! Конечно, и здесь они создадут прямые улицы, краткие сообщения. В особенности, если проект морского порта удастся, положение вещей будет еще хуже. По предложенному плану, они уничтожат Остэндскне ворота, декоративную постройку и башню, красивый фермуар драгоценных камней, украшавших пояс древних городских валов. Они принесут их в жертву прямому пути к новым бассейнам.

В 1862 и 1863 годах уже уничтожили таким образом башню Св. Екатерины, затем башню Вотепс, уцелевшие из девяти башен, когда-то стоявших настороже, возвещавших на пороге о Царстве искусства. Теперь всему был конец. И Борлют говорил сам себе:

— Город прошлого, город, который я создавал, находится в агонии. Его прекрасные стены падут. Все то, что было им, я один сохраняю и ношу в своей душе. От него вскоре останется здесь только я!

Борлют оплакивал город и самого себя. Другие страдания угнетали его. Барбара не переставала раздражаться, иногда сердиться. Он редко видел ее, только за едой. Она начала жить совсем отдельно. Она переселилась во второй этаж, который заняла, желая быть одной и свободной. Временами у нее проявлялись капризы: она уходила, бегала без конца и возвращалась только ночью. В другое время она запиралась у себя, отдавалась продолжительным прострациям, кончавшимся приступами слез и сильных рыданий.

Жорис ничего не мог поделать, чувствуя себя столь далеким от нее! К тому же она совсем отстранилась от него.

После открытия измены она больше ни разу не принадлежала ему. Она ощущала словно страх, физическое отвращение к нему. Ей казалось, что отныне это она, отдавшись ему, совершила бы адюльтер; как будто Жорис скорее принадлежал Годеливе, чем ей! Всякое телесное общение у них прекратилось.

Жорис покорился этому существованию, напоминавшему участь вдовца, этому возобновлению холостой, безысходной жизни. Как он не препятствовал этому? Он перебирал причины: долгое время, несмотря на кризисы, ссоры, сцены, он не мог не чувствовать себя привязанным к Барбаре, ее обольстительному телу, ее слишком красному ротику, позднее, после стольких ссор, обид, утомивших и отстранивших его от нее, он мог бы покинуть ее, но никогда Барбара, католичка и неукротимая женщина, не согласилась бы на развод (к тому же он не нашел бы никакой законной причины); еще позднее, когда он полюбил Годеливу, снова был случай прекратить все, разрушить свой домашний очаг, чтобы создать себе новый где-нибудь далеко; но в это время его удерживал город, создание красоты Брюгге, задуманная им поэма камней, сожаление о которой, столь же упорное, как угрызения совести, везде преследовали бы его; наконец, ощутив с этой стороны неблагодарность и получив свободу, готовый уехать, все равно куда, он не мог снова вернуть Годеливу, уже отдавшуюся во власть Бога и Вечности.

Таким образом, все беспрестанно ставило ему препятствия. Никогда он не был господином событий и своей волны. Теперь ему казалось излишним покинуть Барбару. Куда отправился бы он, если не в большее уединение? Он чувствовал себя не в силах что-либо начать снова. Он устал. Его судьба бесповоротно обманула его.

Здесь, по крайней мере, ему оставалась башня, предлагавшая свое неизменное прибежище. Более чем когда-либо он посещал эту мрачную лестницу, стеклянную комнату, безмолвия, дортуары колоколов, добрых, навсегда успокоившихся колоколов, верных друзей и утешителей.

Только один колокол Сладострастия снова волновал его. Он почти забыл о нем. Но колокол привлекал его. Он обрушился на него за его долгое воздержание. Искушение снова увиденных грудей, затвердевших на металле, точно под влиянием вечного желания! Все безумие тела снова охватывало его. Он искал в бронзе определенную оргию, ее детали. Он словно принимал в ней участие. Он переживал неподвижный разврат. Он вспоминал о прежнем волнении, когда пагубный колокол возбуждал его чувственную любовь к Барбаре. Как он мечтал об ее теле, еще неизвестном, смотря под колокол, точно он смотрел под ее платье! Колокол, полный страстей, казавшийся платьем Барбары! Он разбил свою жизнь об него, об это холодное платье Барбары, твердое, как бронза, имевшее только вид страсти, застывший призрак удовольствий, которых нельзя достигнуть. Ах, колдовство колокола Сладострастия! По крайней мере, во второй раз Жорис отнесся к нему с недоверием. Он испугался его, когда любил Годеливу.

Он запретил ей даже подойти к нему в тот день, когда она поднялась с ним на башню…

Теперь, когда он лишился любви, он принадлежал всем женщинам колокола. Они отдавались ему. Он жил в вихре уст и грудей. Его лицо наклонялось, чтобы лучше видеть, приближалось к бронзе, которая, от своего холода, придавала ему ощущение обжога; точно он целовал пламенные тела. Он познал все грехи.

В эту пору, когда он спускался с башни, он долго, до позднего времени, блуждал по городу. Желание тела возбуждало его, сцены, изображенные на колоколе, сопровождали его, осуществлялись в увеличенных и живых образах. Он долгое время блуждал по двусмысленным улицам в сторону предместий. Он искал неожиданной встречи, освещенного окна, которое какая-нибудь женщина, страдая от любви, может быть, открыла бы для него, — всего того, что мы проделываем в двадцать лет, когда впервые пробуждается страсть! Он провожал женщин в плащах, надеялся на неизвестные объятия, минутное наслаждение, помогающее все забыть…

Глава VIII

Уединяясь, беспрестанно ища прибежища в башне, Борлют пристрастился к смерти.

С высоты башни город казался более мертвым, т. е. более красивым. Прохожих не было заметно. Шум исчезал на пути. Большая площадь удлинялась, серая и пустынная. Каналы казались неподвижными, их воды никуда не стремились; они точно были вдовами всех кораблей, уже бесполезными, как бы посмертными.

Вдоль набережных дома были заперты. Можно было бы подумать, что в каждом из них был умерший.

Единодушное погребальное впечатление! Борлют приходил в восторг. Таким именно он хотел видеть Брюгге. Прежде, он отдавался с жаром реставрации, увековечиванию древних камней, только с отрадным сознанием, что он украшает его гробницу.

Даже самая обязанность carillionneur 'а привлекала его и была им достигнута с целью лучше прославить смерть города и возвещать о ней горизонтам. Даже теперь, когда Борлют играл, проводя руками по клавишам, ему казалось, что он рвет цветы, срывает их, делая напряжение, с твердых ветвей, все же упорствуя, дополняя свою жатву, опустошая цветник колоколов и тем самым набирая целые корзины, букеты звуков, гирлянды из железа, над городом, лежащим в гробу.

Разве не так все должно было быть? Красота Брюгге состояла в том, чтобы стать мертвым городом. С высоты башни Борлюту он представлялся совсем мертвым. Он не хотел более спускаться. Он любил его еще сильнее, бесконечно. Отныне это было для него безумною страстью, последним наслаждением. Поднимаясь беспрестанно выше жизни, он начал находить отраду в смерти. Опасность подняться слишком высоко! Трудный для дыхания воздух на вершинах! Наказание за презрение к жизни! По этой причине, конечно, и по верному предупреждению инстинкта, он подумал, когда ему вручили ключ от башни, в день его торжества, что он взял в руку ключ от своей гробницы.

Отныне, когда он возвращался из башни, у него было ощущение, что он вышел из царства смерти. Какая тоска — снова начать жизнь! Неприглядность человеческих лиц! Враждебный характер встреч! Глупость и выставленные напоказ пороки!

Борлют все более и более блуждал без дела. Он не знал, куда пойти, так как ему нечего было делать, и он не имел сил решиться на что-нибудь, почувствовать желание. Он грустил от вновь начатой жизни, точно воскресший Лазарь, еще обернутый в саван. Его шаги запутывались. Он спотыкался на мостовой, точно он ходил по неровной поверхности кладбища. Спускаясь с башни, он, действительно, продолжил ходить, окруженный смертью.

Глава IX

Неожиданно город украсился флагами. Из столицы пришли телеграммы, возвещавшие о том, что палата, наконец, приняла проект морского порта. Не было более надежд, возможных отсрочек. Необходимые миллионы были вотированы. Разрушительная работа могла начаться.

Сейчас же на улицах стало заметно оживление, все приняло праздничный, воскресный вид, радость распространилась среди толпы, бессознательно счастливой оттого, что царство Красоты кончилось.

Надо было радоваться всенародно, отблагодарить власти внушительною демонстрацией). Объявление, подписанное бургомистром н членами городского совета, было сейчас же наклеено, приглашая к вечеру все городские общества к устройству обширного шествия с музыкою и факелами, а все население к украшению домов флагами и фонариками.

Сборище было назначено на большой площади в восемь часов.

Борлюта известили, что он должен будет играть в тот же час. Колокол Победы, висевший в нижнем этаже башни, должен был звонить все время, не переставая оглашать воздух своими героическими звуками. Игра колоколов должна была тоже продолжаться все время, точно концерт, сопровождающий шествие.

Борлют сначала почувствовал негодование и отчаяние: решительно он был побежден; его усилия, его долгая борьба не привели ни к чему: в парламенте, где царит только узкая политика, никто не говорил во имя искусства, избирательные интересы одержали верх, и все погибло. Брюгге, в конце концов, отрекся от своей славы мертвого города. Теперь от Борлюта, удрученного всем этим, требовали, чтобы он радовался, присоединился к веселью ослепленного народа. Борлют думал отказаться, скорее выйти в отставку, чем подняться на башню, сидеть за клавишами в течение целых часов и заставить весело щебетать благородные колокола, в то время как он вместе с ними будет носить траур в глубине души.

Но он опасался упреков Барбары, предчувствуя будущие неприятности, когда у него не будет уже прибежища в башне, дортуарах колоколов, где он мог усыплять свои страдания.

К определенному часу он поднялся на башню. В первый раз он поднимался туда вечером. Сторож крытого рынка дал ему фонарь, и он начал подниматься. Ощущение было еще более странным, чем днем. При дневном свете он так привык подниматься, что делал это почти машинально, увлекаемый, точно тихим ветром, извилистою лестницею. Теперь ночной мрак вместе с мраком башни делал его еще сильнее. Не чувствовалось в конце просвета, показывавшегося через амбразуру или трещины в стене. Борлют спотыкался, прибегал к помощи веревки, которая заменяет перила, висит, немного двигаясь, привязанная к столбу, как змея, обвивающаяся вокруг ствола дерева. Огонь из фонаря освещал стены. Можно было бы подумать, что местами виднелись пятна крови. Летучие мыши скрывались, привыкнув всегда жить в темноте и представляя себе этот свет молнией, вошедшей в башню и в их глаза. Царила неопределенность, свойственная полумраку. Борлют видел, что впереди идет его тень, затем сейчас же следует за ним, переменяет место, поднимается на стены, уничтожается на вогнутом потолке. Его тень казалась безумной. Продолжал ли он сам сознательно свое восхождение? Действительность напомнила ему о себе. В то время, как он приближался к площадке, по лестнице пронесся, точно журчание воды, прорвавшей шлюз, говор толпы, собравшейся на площади. Борлют вспомнил такой же говор, слышанный им в день публичного состязания, когда он одержал победу. В тот день он заставил толпу преклониться перед его душой. Он заставил ее понять искусство, меланхолию, прошлое, героизм.

Он преобразил ее! Он соединился с нею. Теперь она хотела жить в нем, передать ему, в свою очередь, свою душу, т. е. невежество, тривиальность, жестокость.

Большая площадь была уже полна народа. Шествие устанавливалось, хотело двинуться. Смесь музыки, цветов, факелов, знамен… Певческие общества, кружки любителей спорта, политические ассоциации, лига морского порта, — все общества расположились одно за другим, с украшениями, кокардами или нарукавниками, какою-нибудь общею эмблемою, чтобы можно было отличить каждую группу. Самые странные выдумки процветали. Члены Общества св. Христофора одели светящиеся шапочки, из которых каждая представляла собою букву, с целью образовать хронограмму праздника. Члены гимнастических обществ надели свои безобразные, точно купальные костюмы, блузы, несли палки, смешное оружие, которое они держали прямо, идя шагом. Общество велосипедистов следовало за ними, украсив велосипеды венецианскими фонариками, причем некоторые были превращены в лодки, олицетворяя будущие корабли и процветание порта. Вся вульгарность, посредственное воображение толпы проявлялись в этом случае!

Борлют пришел в отчаяние, глядя с высоты башни. Где остался мертвый город? Ярмарка бесчестила кладбище. Что думали об этом благородные лебеди? Борлют вообразил себе, что из них уже не осталось ни одного на неподвижной воде каналов. Они, конечно, удалилась в предместья, чтобы не знать, что здесь происходит, спасти еще немного безмолвия, плакать в сердцах ненюфаров.

Вдруг Борлют, нагнувшись в последний раз, чтобы видеть, вполне испытать свое отчаяние, был поражен еще более неуместною аномалиею, ощутил более личное страдание. Он различил стрелков св. Себастьяна, представленных большим числом своих членов, позоривших свое столетнее знамя, свои медали и знаки отличия, надеваемые королем стрелков, все свое прошлое, длившееся пять веков, ради этих смешных сатурналий. Между тем гильдия долгое время боролась против морского порта! К тому же Борлют был ее президентом; было бы приличнее не отрекаться от этого публично и не выказывать ему невнимания.

Древняя гильдия, в свою очередь, отрекалась, отрицала свое прошлое и город, присоединялась к низменному идеалу.

Борлют испытал от этого последний удар. Отныне он был совсем одинок.

Он не хотел ничего более видеть и слышать из этих вульгарных вещей, происходивших на земле.

Он бросился к своему делу, опустил руки на клавиши, как в волны моря. Он заиграл. Колокол Победы уже звонил. Он открывал путь; он оглашал воздух. Целая цепь звуков игры колоколов следовала за ним, отдаваясь, разносясь по ветру и к звездам.

Борлют играл с бешеной энергией, чтобы ничего не замечать из уличных сцен; он привлек к своей игре все колокола, от самых больших, которые обыкновенно вмешиваются только для того, чтобы оттенить мелодию, подобно мельницам, оттеняющим равнину, до самых маленьких, нежных, детских, звуки которых, напоминая щебетание воробьев, создали облако шума, резкий концерт, заглушивший все остальное. Огромный оркестр, заключительный унисон! Башня дрожала, трещала, точно все колокола, слишком ясно пробудившиеся от векового сна, решились бежать далеко, покинуть свои перекладины, однообразные дортуары, и уже спускались по лестнице в башне; Борлют начинал выходить из себя! Он стучал руками по клавишам, ногами по педалям, висел на железных проволоках, поднимающих молотки, довел колокола до пароксизма: он переживал борьбу своего шума с шумом, доносившимся снизу.

Чувствуя усталость, он остановился на несколько минут между двумя отрывками. Крики снова послышались, напоминая ропот воды, жестокое безумие трубных звуков. Шествие продолжало свой шумный путь, выставляя напоказ свои блестки, свои глупости, извиваясь точно пестрая змея, отдаваясь своему погребальному веселью арлекина, в темном лабиринте улиц.

Это продолжалось несколько часов. Борлют не переставал играть, уступая им, презирая сам иронию судьбы, заставившей его играть на колоколах, разносить по городу радостные мелодии в ту минуту, как его мечта умирала в нем. Он вспомнил актеров, которые иногда принуждены увеселять публику в тот день, когда у них умер ребенок!

Вернувшись очень поздно к себе, домой, Борлют застал целую драму. Никто не ложился. Служанки, еще волнуясь и дрожа, блуждали, как безумные. В передней валялись камни, обломки, куски стекла. Они рассказали ему, что после шествия некоторые группы продолжали ходить по городу. Слышно было, как они приближались, распевая фламандские песни, возбужденные и уже немного пьяные. Кто-то в толпе, проходя перед домом, начал кричать, пронзительно свистеть, произносить тысячи ругательств и проклятий. Раздались громкие голоса: «Долой Борлюта!» Их было много, они были хорошо дисциплинированы; понятно, что они это обдумали заранее, покорились данному им приказанию. Одновременно с криками вдруг раздался резкий шум. звон разбиваемых оконных стекол, падавших на иол и разбивавшихся вдребезги. Волна камней налетела в ту же минуту, пронеслась через рамы, в комнаты, разбивая предметы, зеркала, наполняя дом обломками.

Борлют смотрел, подавленный этой картиной. Можно было бы подумать, что тут произошла война. Дом казался грудой развалин.

Он сейчас же заподозрил в этом месть Фаразэна, который со времени отказа Годеливы, и в особенности с минуты его оппозиции проекту морского порта, защитником которого он был, не переставал выказывать ему сильную и озлобленную ненависть. На этот раз было легко вооружить против него какую-нибудь народную группу, изобразив его врагом народа, дурным гражданином, по чьей вине едва не окончился неудачный проект, славная победа которого праздновалась в этот день.

Барбара показалась, взбешенная, наверху лестницы. Жо-рис, чтобы избежать сцены в присутствии прислуги, вошел в одну из комнат нижнего этажа. Везде были рассыпаны камни, куски стекла. Бросали даже сор. Барбара вошла в комнату. Ее очень красные губы казались раною, как будто ей попали камнем в лицо и оно истекало кровью. Ее волосы были растрепаны по спине, как сильная волна.

— Видишь, что делают с нами. Это — твоя вина. Ты вел себя, как сумасшедший.

Жорис понял ее состояние, расстройство нервов, ужасный, сильный гнев, который угрожал ему. Он мог удержаться, пытался скрыться, уйти в дверь. Она, еще оолее взбешенная его молчанием, происходившим только от равнодушия и непоправимого презрения, бросилась к нему, схватила его за руки, крикнула ему в лицо:

— С меня довольно! Я убью тебя!

Жорис уже раз слышал это ужасное слово. Выведенный из терпения, он вырвался из ее рук, оттолкнул ее, грубо обращаясь с нею. Тогда она точно обезумела, подняла настоящий вой. Посыпались оскорбления, точно дождь камней. Можно было бы сказать, что она хочет теперь, на самом деле, побить его словами, после того как толпа заочно побивала его камнями.

Жорис удалился в свою комнату. Везде был тот же вид разрушения. Через каждое окно что-нибудь было брошено. Он подумал о подобном же зрелище, уже знакомом ему, вспомнил комнату, где произошла ссора, когда Барбара открыла измену Годеливы, разбила тоже зеркало и мебель, — ту комнату, куда больше никто не входил, и которая осталась в том нее виде, точно комната умершего… Все комнаты были теперь похожи на ту. Может быть, зло было заразительно. Несчастье одной комнаты породило несчастье других. Теперь все они были комнатами умерших. Они все умерли. Весь дом казался мертвым. Борлюту тоже захотелось умереть.

Ему казалось, что он получил предупреждение вещей. Он сейчас же почувствовал, что решился, без всякого отступления.

Сама смерть делала ему знак, пришла к нему в дом. Камни попались ему навстречу, — смертельные камни… В конце концов, толпа приговорила его к смерти. Он мужественно согласился на это. В особенности, — без всякого промедления! Он был готов и мог отдаться смерти на другой день, на заре. Он не хотел более видеть при свете солнца свой дом, профанированный и как бы разрушенный, все эти разбитые зеркала, передававшие из комнаты в комнату дурное предзнаменование; не хотел снова видеться с Барбарой, которая превысила меру своего голоса и раздражения, накидываясь на него на этот раз с самыми оскорбительными обидами и угрозами.

В эту минуту он услышал, как она, над его головой, в верхнем этаже, складывала вещи, опорожняла шкапы, снова принималась за свои мнимые приготовления к отъезду, как это случалось всегда, после каждой сцены.

Жорис слушал шум через потолок, ходил по своей комнате и, не владея собою, начал разговаривать вслух:

— Я уеду первый, туда, откуда не возвращаются! Я устал до изнеможения. Я больше не могу! Завтра снова наступит ужасный день: новые сцены с Барбарой пли ее исчезновение неизвестно куда, точно в состоянии невменяемости; везде полный беспорядок, камни, недостойные оскорбления; неприятности, полицейские и судебные формальности; кругом — лишь смех города, когда все узнают. Нет! Я не чувствую в себе сил пережить еще такой день, ни за что! Я умру раньше этого.

Жорис рассуждал, снова сделался очень спокойным… Он даже удивлялся своему решению, такому определенному и быстрому. Конечно, он давно носил его в своей душе* В течение всех этих последних двух недель он слишком освоился со смертью, поднимаясь на башню. Это было словно внушение, предчувствие, уже как бы тень на нем — от цели, к которой он приближался! Теперь он должен был достичь ее. Каким спокойным внезапно почувствовал он себя, как только решился! Люди переживают заранее ту участь, которую они избрали. Они становятся уже тем, чем будут.

Жорис сроднился с отрадою смерти. Он вспомнил свою жизнь. Он вспомнил о далеких вещах, эпизодах детства, о ласках матери, некоторых подробностях, которые проносятся в нашем уме, точно молния, в минуту смерти, завершают наши дни. Он подумал также о Годеливе, единственной, немного розовой заре его жизни; пережил нежное начало их любви, их тайный брак в церкви.

Церковь! Вдруг он вспомнил о Боге. Бог появился ему, ставший как бы его собеседником, свидетелем, почти его судьей. /Борис защищался. Он верил в Бога. Но в возвышенного Бога, не в Бога простых люден, запрещающего им убивать себя, потому что они делали бы это безрассудно, но в Бога, как Вечный Разум, Который понял бы все. Он молился, смирил свой дух, вспомнил забытые молитвы, немного рассеявшуюся мозаику, которую он снова соединил в одно целое.

Он опять подумал о Годеливе. Настало время уничтожить ее письма, последнее воспоминание, сохранившиеся реликвии, точно саше утешений, сохраненное до этих пор. Он перечел их, вспомнил прошлое, ощутил отголоски прежних поцелуев, призрачный запах засушенных цветов, следы слез, — всю эту печаль, заключавшуюся в старых письмах, чернила которых побледнели и, кажется, сами возвращаются к небытию. Затем он разорвал их, сжег.

Теперь ничто более не соединяло его с жизнью…

Раз нужно было умереть, это не должно было вызвать никакого скандала. Прежде всего, — невидимая смерть, которая казались бы исчезновением! Если бы можно было сделать, чтобы его труп не был найден! Разве башня не являлась самым удобным для этого местом? Он теперь вполне ясно понял, почему, когда ему отдали ключ от нее, в день состязания, у него было ощущение, что он взял в руку ключ от своей гробницы. Его душа уже знала. Его душа вздрогнула из-за предзнаменования, создавшего непоправимое. С «этой минуты, конечно, его судьба была решена! Башня с самого начала становилась гробницей, где он мог действовать несколько дней своей жизни, перед великим отдыхом.

Итак, прежде всего умереть там; затем подыскать подходящее средство. Не надо крови ни огнестрельного оружия, ни ножа! Веревка сделает свое дело тихо и вернее. Жорис нашел одну, спокойно осмотрел ее, попробовал ее прочность, положил в карман, чтобы избежать на другой день, на заре, колебаний или новой борьбы с самим собою.

Твердо решившись, он ждал появления дня, терпеливо и уверенно, уже немного отомщенный, довольный тем, что завещал угрызения совести Барбаре, городу; в особенности счастливый тем, что умрет в башне, которая вследствие этого будет распространять в будущем, в знак упрека, более мрачную тень, — точно тень гробницы, — на серую площадь.

Глава X

Заря занималась, колебалась, охватила небо, зеленоватое и печальное. Как только стало светло, Борлют вышел из дома, боясь, чтоб его не услышали и не удержали, твердый в своем решении. Башня сейчас же показалась перед ним, неумолимая башня, которая виднеется в конце всех улиц. Башня ждала, звала его. Борлют не искал никакого обхода. Он пошел даже самым прямым путем. Он миновал набережную, мост. Брюгге еще спал. Все было пусто, заперто, безмолвно, дрожало от дождливой ночи. Меланхолия пустынного города на заре! Можно было подумать об эпидемии, от которой все жители бежали. Приходила мысль о смерти.

Борлют шел вперед. Он ничем более не интересовался, даже городом, который он любил так сильно. Он прошел через него, уже равнодушный к нему, как к стране, которую мы покидаем навсегда. Он ни на что не взглянул, ни на фасады, ни на башни, ни на отражения в воде, ни на древние выцветшие крыши.

Не странно ли, что так быстро можно пресытиться всем? Как жизнь кажется ничтожна, когда приближается смерть!

Дойдя до башни, он вошел в нее вместе с зарей, багровый, как она. Лестница вздрогнула. Свет спускался перед человеком, который шел наверх. Это была как бы встреча, последняя борьба тени с светом. Борлют поднимался. С каждой новой ступенькой он, казалось, немного расставался с жизнью, начинал уже умирать. Он не думал более ни о чем: ни о Барбаре, ни о городе, ни о самом себе. Он помнил только о своем «деле».

Между тем восхождение показалось ему длинным. Ледяной холод царил в башне. Запах плесени от стен чувствовался еще сильнее. Ему казалось, что это было кладбище. Был слышен шум от полета летучих мышей, натыкавшихся в темноте на потолок. Вокруг Борлюта быстро скользили животные, блуждающие только ночью, возвращающиеся в какую-нибудь темную дыру. Целая тайная и кишащая жизнь распространялась, летала, окружала Борлюта, как будто он уже ощущал смерть.

Страх пробежал у него по коже, ясно ощутимый, как прикосновение. Его тело вздрогнуло; между тем его мысль оставалась решительной и спокойной. Инстинкт пробуждался, протестовал, скорее лавировал, не подвергая сомнению ни событий, ни окончательных поводов. Его искусство состоит в том, чтобы обсуждать только материальный факт, который можно совершить или не совершить, но исключительно — из физических мотивов. Обычная хитрость! Инстинкт, который заставляет колебаться безнадежно отчаявшегося человека на берегу канала из отвращения к слишком холодной воде и который в этом случае внушал ужас к сырым переходам на пути к пиршеству смерти.

Борлют вздрогнул. Он ощутил минуту физической слабости, нот агонии Гефсиманского сада. Охваченный сильной тревогой, он остановился. Но лестница быстро поворачивала, не жалея его, не предоставляя никакой отсрочки, и сейчас же увлекла его в свои короткие спирали. Борлют продолжал идти, не изменяя своему решению, но колеблясь в своем теле. Еще немного, — и он споткнулся. Несмотря на большую привычку к ступеням, на которые он входил почти машинально, как будто шел по ровному месту, он должен был прибегнуть к помощи веревки, заменяющей перила и привязанной к столбу лестницы, как змея, обвившаяся вокруг дерева. Злой искуситель! Веревка, действительно, снова искушала его, предполагая, что он колеблется. Разве не ее он избрал орудием своей смерти? Теперь, ухватившись за веревку, он как бы снова отдался своей идее, покинутой им на одно мгновение и быстро опять воспринятой. Его руки ослабели, отстранились… Они отталкивали ужасное прикосновение… Но лестница быстро поворачивалась; мрак становился все гуще. Надо было все же прибегнуть к веревке. Она снова показывалась, настаивала…

Борлют, овладев собою, стал подниматься к завершению всей своей жизни. Теперь не веревка помогала ему, он сам тащил ее, казалось, нес на высоту.

Он вошел в стеклянную комнату, бросил рассеянный взгляд на клавиши, неподвижные, словно умершие, на маленькие часы, висевшие на стене, производившие свой шум скромной правильной жизни, согласно с обширным циферблатом. Разве он сам не был в этой башне тоже лишь маленьким биением человеческой жизни? Он едва взглянул. Его глаза уже смотрели вдаль.

У него промелькнула внезапная мысль, указавшая, наконец, на подробности «дела», которые он не хотел предвидеть, обдумывая свои последние минуты. Он вспомнил о колоколах, больших колоколах, которые ему захотелось снова увидеть, назвать по имени в их дортуарах, приласкать прощальным движением руки, — колоколах, которые были его настоящими друзьями, источниками утешения, верными гробницами его печали.

Что, если один из них теперь сделается гробницей его тела? Да! Он изберет один из огромных колоколов; внутри, в самой глубине, у них есть кольцо, куда прикрепляется язык колокола. Там он привяжет свою короткую веревку; таким образом он исчезнет целиком в мрачной пропасти, где никто не откроет его долгое время, может быть, никогда. Отрадное чувство — окончить жизнь в глубине одного из этих колоколов, которые он так любил!

Какой же он изберет? Большие колокола находились в последнем этаже, на площадке, куда ведет маленькая конечная лестница, всего из тринадцати ступеней. В ту минуту, когда он хотел подняться, он подумал о фатальном числе. Но на этот раз он не колебался, взошел решительно по этому числу, которое содержит в себе смерть. Он спешил. Показались большие колокола; они царили над всем, вечно беспокойные. Бесконечный трепет заключался в них. Борлют увидел снова колокол Сладострастия. Он посмотрел на него, как на Испытание Совести. Этот колокол был грехом колоколов и грехом его жизни. Послушав его, он погубил себя. Он уступил искушению тела, сетям женщины. Он полюбил тело вместо того, чтобы любить только город. Так как он изменил своему идеалу, ему не суждено было увидеть его осуществления в минуту своей смерти. Он вспомнил о полной экстаза кончине Ван-Гюля. «Они прозвонили!» Он же не увидит красоты Брюгге осуществленной, так как не стремился всегда к ней одной. Это была вина пагубного колокола, который всегда искушал его. Даже в эту минуту он призывал его. Он хотел искусить еще раз, склонить его еще в худшему: веревка кажется возлюбленной, она обещает страстную смерть; пусть он умрет в его бронзовой одежде, смешавшись с древней оргией…

Борлют ужаснулся, отвернулся.

Главный колокол, звонивший часы, предлагал себя, немного на отдалении, обширный, мрачный, как немая пропасть, которая, поглотила бы его всего. Он почувствовал, что это была конечная цель, ускорил приготовление, спокойный, думая о Боге, заботливый и быстрый в своих движениях, палач самого себя.

И он вошел в колокол, как пламя в гасильник…

В этот день, на другой день, во все последующие дни колокола звонили, автоматически играли гимны и часы; но воздуху разлетался целый концерт, наполнял меланхолическим чувством благородные души, древние остроконечные крыши, белые шейки лебедей, — и никто среди неблагодарного города не чувствовал, что отныне Живая Душа таилась в колоколах.

1897

Content

Роденбах Жорж Выше жизни

Жорж Роденбах Выше жизни

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Часть третья

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X